Эдвард Слингерленд

Навеселе. Как люди хотели устроить пьянку, а построили цивилизацию

Переводчик Наталья Колпакова

Редактор Ольга Нижельская

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта И. Серёгина

Ассистент редакции М. Короченская

Корректоры О. Петрова, Л. Татнинова

Компьютерная верстка А. Фоминов

Арт-директор Ю. Буга

Адаптация обложки Ю. Буга

В оформлении обложки использована картина Тициана «Вакханалия», 1524 г. (Музей Прадо, Мадрид)

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Edward Slingerland, 2021

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

* * *

Это страстное желание употреблять определенного рода жидкости, которые природа окутала покровами, это необычайное влечение к ним, которому подвержены все человеческие расы, во всех климатических зонах… более чем заслуживает внимания философского ума.

ЖАН АНТЕЛЬМ БРИЙЯ-САВАРЕН

Введение

Люди обожают мастурбировать. Им также по душе напиваться и лопать пирожные с кремом – обычно не одновременно, хотя это дело вкуса.

Наука давно твердит нам, что у всех этих, таких непохожих, наслаждений имеется нечто общее – это ошибки эволюции, коварные уловки, к которым прибегает человек, чтобы быстро получить удовольствие. Эволюция награждает нас каплей удовольствия за то, что мы способствуем реализации ее планов, будь то забота о собственном теле или передача генов потомству. Однако умные приматы обманывали эту систему издавна: изобретали порнографию, противозачаточные средства и фастфуд, а также находили в природе или сами создавали вещества, заливающие мозг дофамином, совершенно не считаясь с изначальными целями эволюции. Мы неисправимые искатели удовольствий, готовые словить свой маленький кайф, едва подвернется случай. Получить заряд эндорфина, проглотив пироженку, опрокинув рюмку «Егермейстера» и самоудовлетворившись под видео для взрослых, – это значит урвать незаслуженную награду. Эволюция, должно быть, в ярости!

Среди эволюционных ошибок есть особая категория – «пережитки эволюции», обременяющие нас поведением, которое было когда-то адаптивным, но больше таковым не является. Наша тяга к пирожным с кремом – классический пример эволюционного пережитка. Мы жаждем «пустых калорий», поскольку эволюция запрограммировала нас любить сахар и жир. Эта стратегия была разумной для наших предков, охотников-собирателей, которым постоянно грозили недоедание и голодная смерть. Однако она совершенно неуместна в современных условиях, где большинство людей имеют беспрепятственный доступ к дешевым сладостям, углеводам и мясным продуктам, нередко соединяющимся в одном блюде – настоящей бомбе для нашей сердечно-сосудистой системы. Кроме того, эволюцию можно обмануть с помощью так называемых захватов[1]. Захват происходит, когда мы обнаруживаем недозволенный способ включения системы удовольствия, изначально предназначенной для вознаграждения за другое, более способствующее выживанию, поведение. Мастурбация – эталонный захват. Оргазмы призваны наградить нас за секс с целью размножения и тем самым способствовать передаче наших генов следующему поколению. Однако мы можем хитростью выманить у своего тела точно такую же награду множеством диких способов, бесконечно далеких от продолжения рода.

Ученые спорят, чем является наше пагубное пристрастие к спиртному – эволюционным захватом или пережитком. Сторонники теории захвата утверждают, что спиртные напитки доставляют нам удовольствие, поскольку их действующая составляющая, этанол, провоцирует выделение у нас в мозге химических веществ, связанных с механизмом вознаграждения. Это ошибка, заложенная в самой гипотезе. На самом деле эти вещества задумывались эволюцией как награда за подлинно адаптивное поведение, скажем, за то, что вы съели питательный продукт или столкнули ненавистного врага в смоляную яму. Однако мозг можно обмануть, и этанол – один из самых простых способов сделать это.

Адепты теории эволюционных пережитков отмечают, что стремление слегка поддать, возможно, обеспечивало нашим предкам некоторые преимущества в плане приспособления, но утверждают, что в любых современных условиях эта тяга является в высшей степени дезадаптивной.

К какой бы категории ни относились эволюционные ошибки, к пережиткам или к захватам, они сохраняются, поскольку естественный отбор до сих пор не счел нужным от них избавиться. Обычно это объясняется тем, что цена этих ошибок, в чем бы она ни заключалась, относительно невысока или они лишь недавно стали доставлять неприятности. Эволюция готова закрывать глаза на мастурбацию, пока желание получать оргазм заставляет нас передавать достаточное количество генов потомству. Нездоровая пища – современная проблема, известная почти исключительно в развитом мире. Эволюция также могла себе позволить игнорировать и спиртное, по крайней мере вплоть до недавнего времени. Дело в том, что в природе алкоголь, как и сахар, встречается в незначительных количествах. Нужно сильно постараться, чтобы захмелеть от забродивших естественным образом фруктов. Лишь с появлением сельского хозяйства и целенаправленной ферментации в больших объемах – около 9000 лет назад, что для эволюции всего лишь мгновение, – глубокое опьянение стало доступным для многих, и люди, предрасположенные к алкоголизму, очутились на скользкой дорожке, ведущей к массовому пьянству, многодневным запоям и разрушенной печени.

Любая трактовка употребления алкоголя или другого одурманивающего вещества как ошибки эволюции имеет принципиально важную, хотя часто и не декларируемую напрямую, особенность. А именно склонность напиваться или торчать рассматривается – подобно мастурбации или злоупотреблению фастфудом – как безусловный порок. Порок – это привычка, доставляющая кратковременное удовольствие, но в конечном счете вредная для самого человека и для окружающих. В лучшем случае пустая трата времени. Даже самый страстный поклонник мастурбации вынужден будет признать, что при прочих равных имеются и более продуктивные способы скоротать воскресный вечерок. Предаваясь подобным занятиям, мы, может, и чувствуем себя отлично, но ничего хорошего нам – и никому другому – они не приносят.

Однако не все пороки созданы по единому шаблону. Если дело доходит до фильма о свингерах, эволюции следовало бы бить тревогу не из-за него, а из-за рюмки «Егермейстера». В конце концов, нет особой беды в том, чтобы потратить немного рабочего времени на мастурбацию. Но, напротив, спиртное может быть по-настоящему опасно. Алкогольная интоксикация – это ненормальное состояние психики, отличающееся сниженным самоконтролем и определенной степенью эйфории либо депрессии, вызываемой временным нарушением деятельности значительной части головного мозга. Сам термин «интоксикация» указывает на попадание внутрь токсина – вещества, настолько вредного для человеческого организма, что у нас имеется сложный многоуровневый физиологический механизм для его скорейшего расщепления и выведения из наших органов. Даже если не мы сами, то наше тело, безусловно, считает алкоголь серьезной угрозой.

Большинство спиртных напитков калорийны, но обладают низкой питательной ценностью и изготавливаются из зерна или фруктов – традиционно дефицитных продуктов, но чаще применяемых для других целей. Употребление алкоголя плохо сказывается на мыслительных способностях и двигательных навыках, разрушает печень, убивает клетки головного мозга и заставляет нас плясать, флиртовать, драться и совершать еще более одиозные поступки. В маленьких дозах он может нас развеселить и упростить общение, но, если продолжить пить, мы быстро скатимся к невнятной речи, ожесточенным ссорам, слезливым изъявлениям любви, распусканию рук и даже пению под караоке. Хорошенько упоровшись, можно словить экстатическое переживание самозабвения и социальной общности, но часты и другие результаты: рвота, травмы, потеря памяти, опрометчиво набитые татухи и серьезный имущественный ущерб. Я уж не говорю о похмелье.

С эволюционной точки зрения употребление определенных наркотических веществ имеет смысл. Кофе, никотин и другие стимуляторы – это, по сути, допинг, благодаря которому мы можем идти к своим естественным эволюционным целям более упругим шагом, не жертвуя при этом ни своими физическими возможностями, ни способностью адекватно воспринимать реальность{1}. Наша склонность к токсическим психотропным веществам, прежде всего алкоголю, – вот что поразительно. Едва попав в кровоток, токсические вещества начинают вредить нам, замедляя рефлексы, притупляя восприятие и мешая сосредоточиться. Дело в том, что они прежде всего поражают префронтальную кору головного мозга, наш центр когнитивного контроля и целенаправленного поведения. Таким образом, интоксикация в том смысле, в котором данное понятие используется в этой книге, включает не только серьезные с юридической точки зрения состояния опьянения, но и легкий приятный шум в голове после первой пары глотков вина. Какой бы безобидной ни казалась легкая социально приемлемая нетрезвость, даже она подрывает способность, которая, пожалуй, и делает нас людьми, – способность осмысленно управлять своим поведением, не отвлекаться от стоящей перед нами задачи и сохранять четкое самосознание.

Именно префронтальной коре головного мозга человек как биологический вид обязан своим успехом, поэтому употребление любого количества спиртного или другого токсичного вещества представляется полнейшей глупостью. Префронтальная кора достигает полного развития значительно позже 20 лет, это физиологически дорогостоящая часть мозга, созревающая последней. Поэтому странно, что обычный способ отпраздновать совершеннолетие – это одурманить ее химическим воздействием. Потенциальные издержки ослабления наших когнитивных способностей колоссальны, выигрыш как будто отсутствует. Почему же людям, несмотря ни на что, нравится себя отравлять? Почему трудоемкое превращение питательного зерна и вкусных фруктов в горькие нейротоксины малой концентрации или собирание одурманивающих растений в своем биоме – повсеместная практика, независимо от культуры и географии?

Нас поразительно мало занимает тот факт, что на протяжении тысячелетий одной из главных точек приложения человеческой изобретательности и целенаправленных усилий был вопрос о том, как бы напиться. Даже малочисленные человеческие сообщества, которым постоянно грозит голод, готовы выделять существенную часть ценного зерна или плодов на производство алкоголя. Племена, населявшие территорию Мексики до колонизации, преодолевали огромные расстояния, чтобы изготавливать спиртной напиток из плодов кактуса в краткие периоды созревания, – и это была единственная известная им форма организованной сельскохозяйственной деятельности. Переселенцы, изведя весь свой запас алкоголя, в отчаянии сбраживали обувную кожу, траву, местных насекомых – все что угодно. Кочевники Центральной Азии, почти не имевшие возможности раздобыть крахмал или сахар, дошли до изготовления спиртного из забродившего кобыльего молока. Представители современных обществ тратят устрашающе большую долю семейного бюджета на алкоголь и другие токсические вещества. Даже в государствах, где действует сухой закон, огромное число людей расплачиваются мучительной смертью за попытки захмелеть, употребляя чистящие средства или парфюмерию.

Редкие культуры, не производящие алкоголь, в обязательном порядке заменяют его другими одурманивающими веществами, скажем кавой[2], пропитанным галлюциногеном табаком или марихуаной. Если в биоме, где обитает традиционное общество, имеется хотя бы что-нибудь с психотропными свойствами, можно не сомневаться – местные жители используют этот источник кайфа тысячелетиями. Как правило, такое зелье имеет ужасный вкус и чудовищные побочные эффекты. Например, аяуаска, галлюциногенный отвар из растущей в Амазонии лианы, невыносимо горька на вкус и неизбежно вызывает жестокую диарею и рвоту. В некоторых племенах Южной Америки даже лижут ядовитых жаб. Повсюду в мире, где бы ни жили люди, они делают отвратительные вещи, платят немыслимую цену и тратят несуразно много ресурсов и усилий с одной-единственной целью – словить кайф{2}. Стремление к дурману настолько значимо для человеческого существования, что предложение археолога Патрика Макговерна переименовать наш вид в Homo imbibens («человек пьющий») лишь отчасти может показаться шуткой{3}.

Желание изменить состояние сознания имеет древние корни, которые можно проследить вплоть до истоков цивилизации{4}. На раскопках в восточной Турции найдены остатки, как удалось установить, пивоваренных чанов с изображениями сцен веселья и танцев – этим предметам около 12 000 лет. Следовательно, люди собирались вместе, сбраживали зерно или виноград, музицировали и в конце концов напивались вдрызг еще до того, как создали сельское хозяйство. Археологи даже высказывают предположения, что различные виды спиртного были не просто побочным продуктом изобретения земледелия, а, напротив, стимулом этого открытия: первые земледельцы жаждали пива, а не хлеба{5}. Неслучайно древнейшие, связанные с человеком археологические находки по всему миру обязательно включают огромное количество специальных, сложной формы сосудов, предназначавшихся исключительно для производства и потребления пива и вина.

В шумерских мифах само происхождение человеческой цивилизации тесно переплетается с возлияниями (и продолжительным сексом). В эпосе о Гильгамеше (около 2000 г. до н. э.) – вероятно, древнейшем дошедшем до нас литературном памятнике – дикаря Энкиду, бродившего со зверями, приручает и делает человеком храмовая блудница. Прежде чем предложить ему целую неделю умопомрачительного секса, она насыщает его с помощью двух важнейших основ цивилизации – хлеба и вина. Ему особенно приходится по вкусу пиво: выпив семь кувшинов, Энкиду «становится общительным и поет в веселье»{6}. Древние арии, переселившиеся где-то между 1600 и 1200 гг. до н. э. из степей Центральной Азии на Индийский субконтинент, основали свою религиозную систему на идее таинственного опьяняющего напитка – сомы. В научной среде не утихают ожесточенные споры о том, что же представляла собой сома. Согласно теории, преобладающей в настоящее время, это была жидкость из галлюциногенного мухомора{7}. Очевидно, что это средство обладало невероятной силой. Вот что говорит бог Индра в гимне из «Ригведы» (созданном примерно в 1200 г. до н. э.), когда сома ударяет ему в голову и его мысли начинают нестись, лишая его рассудка, но и наполняя мощью, способной сокрушить Вселенную:

Пять племен для меня не более, чем соринка в глазу.

Или не пил я сому?

Обе половины мира не равны одному моему крылу.

Или не пил я сому?

В величии своем я попираю небо и великую землю.

Или не пил я сому?

Да, я помещу землю здесь или же тут.

Или не пил я сому?

Я громко сотрясу землю в этом месте или же в другом.

Или не пил я сому?

Одно мое крыло в небесах, другое свисает вниз.

Или не пил я сому?

Я велик, велик! Лечу к облакам.

Или не пил я сому?{8}

Почему один из главнейших ведических богов мыслился не просто набравшимся сверх всякой меры, но буквально черпающим свою силу из сока чудесного гриба? Это тем более поразительно, что реальный наркотик, о котором идет речь, скорее сделает вас недвижимым и беспомощным, сузит зрачки и отключит координацию движений, и вы вряд ли будете способны «громко сотрясти землю». Разве не разумнее было бы изобразить Индру отдающим должное основательной трапезе и питательному молоку перед тем, как тронуться в путь, чтобы завоевать Вселенную или сокрушить врагов?

Научный подход к оценке поведения человека обладает огромным преимуществом – он позволяет выявлять глубокие тайны человеческого существования, которые иначе остались бы незаметными, хотя и находятся у всех на виду. Если начать глубоко и системно мыслить о древности, повсеместности и мощи нашей страсти к опьянению, привычное представление о ней как о своего рода эволюционной случайности станет сложно принимать всерьез. Цена опьянения огромна, и, казалось бы, генетическая эволюция должна была бы действовать таким образом, чтобы как можно быстрее удалять случайно возникшую тягу к алкоголю из нашей системы мотивации. Если так вышло, что этанол взламывает наши неврологические замки на пути к удовольствию, эволюция должна была бы «вызвать слесаря», чтобы решить эту проблему. Если бы наша тяга к выпивке была «эволюционным похмельем», эволюции следовало бы давным-давно прибегнуть к аспирину. Она этого не сделала, и объяснение причин этого представляет не только научный интерес. Не понимая эволюционной динамики потребления психоактивных веществ, невозможно ясно или эффективно рассматривать вопрос о том, какую роль они могут или должны играть в нашей сегодняшней жизни.

Об истории алкоголя и других одурманивающих веществ написано множество развлекательных книг, однако среди них пока нет ни одной, которая давала бы исчерпывающий и убедительный ответ на фундаментальный вопрос: почему мы в принципе хотим напиваться?{9} Сама популярность спиртного, его неизменное присутствие и значимость на всем протяжении человеческой истории заслуживают объяснения. На последующих страницах я постараюсь его дать. Через плотную завесу городских легенд и исторических преданий, которыми обросло наше понимание алкогольного опьянения, я доберусь до данных археологии, истории, когнитивной нейробиологии, психофармакологии, социальной психологии, прозы, поэзии и генетики, чтобы выстроить неопровержимое, научно обоснованное объяснение нашего желания напиться. Моя главная мысль такова: алкогольное или наркотическое опьянение, любое другое измененное состояние сознания должны были на протяжении эволюции помогать людям выживать и процветать, а культурам – сохраняться и распространяться. Представление об опьянении как об ошибке не может быть верным. Мы напиваемся по очень веским с точки зрения эволюции причинам{10}. Из этого следует, что бóльшая часть того, что мы считали знаниями об опьянении, ошибочна, непоследовательна, неполна или грешит всеми этими недостатками одновременно.

Давайте начнем с моего первого аргумента. Эволюция не тупа и действует намного быстрее, чем кажется большинству из нас. Скотоводы генетически приспособлены к употреблению молока во взрослой жизни, тибетцы – к жизни на больших высотах. Живущие на лодках народы Юго-Восточной Азии за несколько поколений адаптировались к нырянию и задержке дыхания{11}. Если бы алкоголь или наркотики лишь взламывали центры удовольствия в мозге или способствовали приспособлению много тысячелетий назад, но сейчас превратились всего лишь в пороки, эволюция очень быстро выяснила бы это и решительно положила бы конец бессмыслице. Дело в том, что, в отличие от порнографии или фастфуда, алкоголь и другие психотропные вещества чрезвычайно дорого обходятся нам как в физиологическом, так и в социальном отношении. Наши гены несут минимальные издержки, когда позволяют нам потратить немного времени на мастурбацию или набрать пару килограммов, поедая пирожные. Риск спьяну въехать на автомобиле в столб, скончаться от разрушения печени, лишиться средств к существованию или семьи из-за алкоголизма намного серьезнее, и эти опасности непосредственно угрожают благополучию наших генов. Целая культура также может себе позволить предаваться безобидным грехам, особенно таким, которые делают людей более смирными и покорными. Маркс никогда не называл порнографию опиумом для народа – хотя и мог бы, имей он возможность хотя бы раз заглянуть в интернет. Реальный опиум, однако, грозит культурам ужасными разрушениями, как и любой другой химический дурман.

Факт остается фактом: наша страсть к алкогольным и наркотическим веществам, возникшая якобы случайно, не была искоренена генетической или культурной эволюцией, даже при наличии просто идеальных «решений» этой проблемы, как я продемонстрирую далее. Этот факт означает, что случайностью дело не исчерпывается. Издержки потакания этому греху должны компенсироваться конкретными, очевидными выгодами. В этой книге утверждается, что тяга к опьяняющим веществам – далеко не ошибка эволюции и что опьянение решает ряд специфических для человека проблем: стимулирует творческие способности, снимает стресс, формирует доверие и чудесным образом побуждает приматов с узким племенным мышлением кооперироваться с чужаками. Желание напиться, а также личные и социальные блага, которые обеспечивает опьянение, сыграли принципиальную роль в возникновении первых крупных обществ. Без опьянения у нас не было бы цивилизации.

Отсюда следует второй аргумент. То, что выпивка способствует социальным связям, не тянет на откровение вселенской значимости. Однако без понимания специфических проблем совместной деятельности, с которыми люди сталкиваются в условиях цивилизации, невозможно объяснить, почему на протяжении всей истории во всем мире алкоголь и подобные ему вещества являются практически универсальным решением. Почему мы объединяемся за распитием токсичного, разрушающего наши органы и отупляющего ум химического вещества, а не за партией в нарды? Не ответив на этот вопрос, мы не сможем рационально взвесить аргументы за и против идеи заменить посиделки в пабе после работы прохождением квестов или вылазками на лазерный пейнтбол. Многие из нас специально выпивают один или два стакана вина, чтобы расслабиться после трудного рабочего дня. Нельзя ли заменить вино вечерней поездкой на велосипеде? Или пятнадцатиминутной медитацией? Ни на один из этих вопросов невозможно ответить, не понимая опьянения с точки зрения биохимии, генетики и нейробиологии.

Древняя мудрость гласит, что поэтическое вдохновение обретается на дне бутылки. Почему это должна быть бутылка спиртного, а не чашка чая? Какое действие оказывает на нас употребление алкоголя, как он может способствовать креативности и какая доза обеспечивает наибольший эффект? (Подсказка: креативность достигается задолго до того, как вы увидите дно бутылки.) Насколько хорош алкоголь в качестве музы по сравнению с псилоцибином или самой обычной прогулкой в парке? Употребление опьяняющих веществ порождает бесчисленные загадки, требующие объяснения, и на данный момент исчерпывающего объяснения не существует. Одни люди могут пить (и пьют) спиртное как воду, других развозит и тошнит после нескольких глотков некрепкого пива. Большинство успешно встраивает спиртное в свою жизнь, но у некоторых развивается опасная зависимость и нетрудоспособность. Какие гены отвечают за эти реакции и как объясняется их распределение в мире? Если учесть все обстоятельства, то выглядят разумными те культурные нормы, которые запрещают потребление одурманивающих веществ. Почему же подобные нормы вводятся не повсеместно, а на практике их и вовсе, как правило, обходят? Какое значение это имеет для современности, в частности, в таких вопросах, как роль алкоголя в профессиональной жизни и возраст, с которого разрешено потреблять спиртное? Обычно мы замалчиваем подобные вопросы, поскольку абсолютно незнакомы с необходимыми научными результатами, а это должно вызывать обеспокоенность. В своих суждениях мы опираемся в лучшем случае на разрозненные факты или обрывки научных знаний, без учета более общей эволюционной точки зрения.

Я рассматриваю и другие способы одурманивания, но сосредоточиваюсь главным образом на алкоголе, чему есть веские причины. Алкоголь – некоронованный король среди одурманивающих средств. Его можно встретить практически всюду, где есть люди. Если поручить разработчикам создать вещество, которое бы максимально повышало творческие способности как отдельного человека, так и группы людей, то они придумают что-то очень похожее на алкоголь. Это простое химическое соединение. Его легко получить практически из любого углевода. Его удобно употреблять. Оно хорошо хранится. Его можно точно дозировать. Оно оказывает сложное, но предсказуемое и умеренное влияние на мышление. Оно быстро выводится из организма. Его употребление легко поддается влиянию социальных норм. Его можно включить в «систему доставки». Оно прекрасно сочетается с едой. Возможно, сома или экстаз, вызванный танцевальным угаром, и имеют свои преимущества и функции, но они не отвечают всем вышеперечисленным требованиям, а кроме того, обладают еще и значительно более серьезными побочными эффектами. Трудно добиться подписания договора, закинувшись грибами, а если протанцевать всю ночь без пищи и сна, то будет очень трудно явиться утром на работу. Значительно легче выдержать похмелье после пары коктейлей. Поэтому, оказавшись в условиях новой для себя культуры, алкоголь обычно вытесняет другие психотропные вещества, постепенно превращаясь в «самый популярный наркотик в мире»{12}.

Опасность химического отравления очевидна. Алкоголь разрушил много жизней и продолжает губить людей и общества во всем мире. Мало того, что наша культура в целом осуждает удовольствие ради удовольствия, – утверждая, что от алкоголя может быть польза, вы рискуете навлечь на себя гнев людей, которые с полным на то основанием боятся огромных издержек от употребления спиртных напитков. Однако если понять эволюционные причины нашего желания напиться, то можно будет с опорой на факты обсуждать вопросы, в отношении которых мы до сих пор в своем невежестве с точки зрения науки и антропологии действовали вслепую.

Наш анализ не только станет источником ясных и практических рекомендаций для повседневной жизни, но и поднимет более сложные или неоднозначные стратегические вопросы, в частности: имеются ли какие-то плюсы в употреблении алкоголя на рабочем месте или в университете. В эпоху, когда мы все больше обеспокоены тем, что способствуем неподобающему поведению, велик соблазн ответить: никаких, но это не единственно возможный вариант. Нам также следует переосмыслить историческую пользу опьянения как для индивида, так и для группы в свете беспрецедентных угроз со стороны психотропных веществ в современном мире. Относительно недавние явления – распространение технологии дистилляции и социальная разобщенность – полностью изменили ситуацию, нарушив баланс спиртных напитков на тончайшей грани между порядком и хаосом и породив невиданные прежде угрозы, которые мы не вполне осознаем.

Для того чтобы психотропные вещества могли просуществовать так долго и остаться настолько важными в социальной жизни человека, их преимущества должны были на протяжении истории человечества перевешивать самые очевидные отрицательные последствия их употребления. Мы можем должным образом осмыслить выводы из этого анализа выгод и издержек для современного мира, невероятно сложного и меняющегося с беспрецедентной скоростью, только если максимально широко подойдем к вопросу в историческом, психологическом и эволюционном отношении. Совершенно очевидно, что пирожные вредны, а от мастурбации вы не ослепнете, хотя общественной пользы от нее мало.

Вопрос о необходимости алкоголя менее однозначен. Объяснение стремления человека одурманить себя само по себе, по выражению французского кулинара начала XIX в. Брийя-Саварена, «заслуживает внимания философского ума». Ответ на вопрос о том, почему мы напиваемся, решением каких проблем или задач является спиртное, представляет, однако, далеко не только философский или научный интерес. Понимание функциональной стороны нашей тяги к опьянению поможет нам лучше понять истинную роль алкоголя и других психоактивных веществ в нашей сегодняшней жизни. С учетом потенциальных издержек ошибки ставки слишком высоки, чтобы можно было и дальше блуждать вслепую, ориентируясь лишь на народную мудрость, слабо понимаемые меры социальной политики или пуританское предубеждение. История способна рассказать нам, когда и чем мы опьянялись, но лишь соединив историю с наукой, мы наконец начнем постигать не только то, почему мы вообще стремимся напиваться, но и какую пользу можем в действительности получить, время от времени прибегая к спиртному.

Глава 1

Почему мы напиваемся?

Людям нравится выпивать. Антрополог Майкл Дитлер замечает: «Алкоголь – абсолютный лидер среди психоактивных веществ в мире, его потребляют повсеместно и в огромном количестве. На сегодняшний день число его активных потребителей во всех странах оценивается более чем в 2,4 млрд человек (это около трети населения Земли)»{13}. Такое положение дел не ново: люди напиваются уже очень давно{14}. Сцены возлияний и празднеств преобладают в древней археологической летописи точно так же, как и в соцсетях XXI столетия. Например, на каменном рельефе, который находится в юго-западной Франции и которому 20 000 лет, женщина, вероятно богиня плодородия, подносит ко рту рог. Можно было бы подумать, что она использует рог как музыкальный инструмент – дует в него, чтобы заставить звучать, если бы не одна деталь: рог обращен ко рту широким концом. Она что-то пьет, и трудно себе представить, что это простая вода{15}.

Древнейшее непосредственное свидетельство целенаправленного производства спиртных напитков, относящееся примерно к 7000 г. до н. э., было обнаружено в долине реки Хуанхэ в Китае. Глиняные черепки, найденные при раскопках деревни периода раннего неолита, имели химические следы присутствия подобия вина – вероятно, не слишком вкусного по современным стандартам, – изготовленного из дикого винограда и других плодов, риса и меда{16}. На территории современной Грузии имеются свидетельства одомашнивания винограда в период около 7000–6000 гг. до н. э. Судя по фрагментам керамики из того же региона с изображениями человеческих фигур, радостно вскидывающих руки над головой, виноград разводился ради изготовления напитков, а не употребления в пищу{17}. Химические признаки наличия виноградного вина, запечатанного сосновой смолой (этот способ до сих пор применяется в Греции и других странах виноделия[3]), были обнаружены на керамике с территории современного Ирана, датируемой периодом от 5500 до 5000 г. до н. э. К 4000 г. до н. э. изготовление вина стало одним из важнейших коллективных производств. Огромная пещерная стоянка в Армении, очевидно, служила древней крупной винокурней, где имелись давильни для винограда, бродильные чаны, кувшины для хранения вина и сосуды для питья{18}.

Люди эпохи неолита проявляли изобретательность и в отношении сырья для своей выпивки. На Оркнейских островах, на севере Британии, археологи обнаружили громадные керамические сосуды периода неолита. Оказалось, в них когда-то находилось спиртное, изготовленное из овса и ячменя с добавлением различных вкусовых добавок и слабых галлюциногенов{19}. Неукротимое желание человечества производить алкоголь впечатляет как в смысле изобретательности, так и древности. Жители Тасмании выбирали дерево из числа гладкокорых, вырезали в стволе дыру у его основания и ждали, когда скопившийся сок сбродит в спиртной напиток. Люди племени коори, жившие испокон веков на территории нынешнего штата Виктория (юго-восток Австралии), сбраживали смесь цветов, меда и древесной смолы, получая крепкое спиртное{20}.

Рис. 1.1. «Венера с рогом из Ласселя» (Музей Аквитании; VCG Wilson / Corbis via Getty Images)

Хотя алкоголь всегда был предпочитаемым наркотиком в большинстве мировых культур, существование древнего галлюциногенного пива свидетельствует, что люди, как правило, были крайне неразборчивы в вопросе о том, чем отравляться, дополняя спиртное другими одурманивающими веществами или находя ему замену там, где его не было{21}. Галлюциногены, обычно получаемые из лиан, грибов или кактусов, – фавориты, иногда приобретавшие особый статус, ставящий их выше алкоголя. Ведические племена Древней Индии, например, знали алкоголь, но относились к нему с некоторым подозрением, считая опьянение, которое он дает, сомнительным в нравственном отношении. Первое место в культуре и религии занимала мада – особое психологическое состояние, вызываемое галлюциногеном сомой. Слово «мада» имеет тот же корень, что и английское madness – «безумие», но в санскрите означает скорее духовный подъем или блаженство, желанное состояние религиозного экстаза.

В пещерах на северо-востоке Мексики были найдены кругляши пейота и содержащие мескалин бобы. Метод радиоуглеродного анализа позволил установить дату их происхождения – приблизительно 3700 г. до н. э.{22} Колоссальные каменные рельефы с изображениями псилоцибиновых грибов, включающими человеческие лица или животных, а также керамика с нарисованными животными, участвующими в шаманских обрядах, например ягуарами, увенчанными мескалиновыми кактусами, имеют древние датировки, вплоть до 3000 г. до н. э. Из этого следует, что галлюциногены издавна играли важную роль в религиозных ритуалах по всей Центральной и Южной Америке{23}. В Новом Свете встречается более ста разновидностей галлюциногенов, и все они тысячелетиями активно использовались людьми. Пожалуй, самый удивительный галлюциноген – кожные выделения некоторых ядовитых жаб, обитающих в Центральной Америке. Чтобы его употребить, нужно высушить шкуру и выкурить или добавить в жидкую смесь{24}. Если же вы сильно спешите, можно просто прижать жабу к земле и лизнуть ее.

В Тихоокеанском регионе культуры, никогда не использовавшие алкоголь, – вероятно, потому что он давал бы негативные эффекты в сочетании с токсинами, поступающими в организм при употреблении в пищу здешних морепродуктов, – в конце концов сделали своим излюбленным психотропным веществом каву{25}. Кава изготавливается из корня широко одомашненного растения, возможно первого, которое люди научились разводить на островах Вануату. Это растение так давно выращивается человеком, что утратило способность воспроизводиться самостоятельно{26}. Кава оказывает как наркотическое, так и гипнотическое действие и является мощным миорелаксантом. По традиции каву жуют и сплевывают в миску, которую передают по кругу согласно строгому ритуалу. Она вызывает чувство довольства и способствует общительности, создавая более расслабленное и мягкое состояние опьянения, чем алкоголь.

Если уж мы заговорили об ощущении расслабленности, нельзя обойти молчанием каннабис, аборигенное растение Центральной Азии. Оказывается, люди в Евразии курят траву и отключаются уже на протяжении самое меньшее 8000 лет, а каннабис стал массово продаваться и использоваться в качестве ритуального и рекреационного наркотика к 2000 г. до н. э.{27} Чтобы понять, как давно мы полюбили траву, достаточно взглянуть на одно из погребений в Центральной Евразии, датируемых I тыс. до н. э.: именно там было обнаружено мужское тело, обернутое в пелену из дюжины стеблей каннабиса{28}. В V в. до н. э. греческий историк Геродот писал, что наводящие ужас воины-скифы – конные кочевники из Центральной Азии, – чтобы расслабиться, возводят навесы на деревянной раме, устанавливают посередине огромную бронзовую жаровню, швыряют на нее щедрую пригоршню каннабиса и доходят до сильного наркотического опьянения. Существование этой практики подтверждено недавней археологической находкой, и считается, что центральноазиатская традиция забивать косяки насчитывает пять или шесть тысячелетий{29}. Чувак[4] гордился бы ими.

За пределами Евразии люди, не имевшие марихуаны, обходились другими курительными и жевательными веществами. На протяжении тысячелетий аборигены Австралии изготавливали смесь наркотиков, стимуляторов и древесной золы под названием питури и употребляли ее как жевательный табак, держа кусок за щекой. Действующими ингредиентами питури являются различные виды местного табака и здешний наркотический кустарник (его также часто называют питури). Важно, что в Северной Америке, одном из немногих мест на планете, где аборигенное население не производило и не употребляло алкоголь, существовала очень развитая система выращивания табака и региональной торговли табаком: археологи находят курительные трубки, изготовленные в период от 3000 до 1000 г. до н. э.{30} Хотя мы считаем табак психотропным веществом, его сорта, выращиваемые коренными американцами, оказывают намного более мощное и одурманивающее действие, чем все, что вы можете сегодня купить в табачной лавке по соседству. Смешанный с галлюциногенными ингредиентами, как это обычно делалось, этот табак хорошо ударяет в голову{31}. Опиум – еще один наркотик, которым человечество пользуется с тех пор, когда наши далекие предки впервые узнали, что он способен сотворить с их мозгами. Судя по останкам, обнаруженным в Британии и Европе, люди потребляли опийный мак уже 30 000 лет назад{32}, и, как свидетельствуют археологические находки, почитание богинь опийного мака в Средиземноморье зародилось не позднее II тыс. до н. э.{33}

Итак, люди во всем мире одурманивают себя – напиваются, накуриваются или ловят психоделический кайф – с незапамятных времен. Немало книг развлекательного характера посвящено пристрастию нашего биологического вида к психотропным веществам, а также самым разнообразным способам добиваться измененного состояния сознания{34}. Гуру альтернативной медицины Эндрю Вайл отмечает: «Повсеместность употребления снадобий настолько поразительна, что это не может не отражать базового человеческого стремления»{35}. В обзоре впечатляющего многообразия одурманивающих средств, используемых во всем мире, археолог Эндрю Шерратт также утверждает, что «целенаправленный поиск психоактивного опыта, вероятно, является по меньшей мере столь же древним, что и анатомически (и поведенчески) современные люди, – одним из отличительных признаков Homo sapiens sapiens»{36}.

Однако в этих исторических и антропологических исследованиях нашего пристрастия к выпивке обычно остается неизученной самая главная загадка: почему люди хотят напиваться{37}. Казалось бы, с практической точки зрения напиться или накуриться – ужасная глупость. На индивида алкоголь действует как нейротоксин, ослабляющий мыслительную и двигательную функцию и разрушающий организм. На уровне общества связь между опьянением и общественным беспорядком не является открытием современных футбольных болельщиков-хулиганов или студентов. Дикая, опасная вследствие своего хаоса вакханалия – это понятие происходит от имени древнегреческого божества, именуемого также Дионисом или Вакхом, – характерная особенность жизни в Древней Греции. Судя по описаниям и изображениям алкогольных ритуалов и возлияний на территориях от Древнего Египта до Китая, беспорядки, драки, плохое самочувствие, неуместная потеря сознания, обильная рвота и беззаконный секс уже давно являются типичными последствиями употребления алкоголя.

Различные галлюциногены, используемые людьми по всему миру, еще более опасны и разрушительны. Они не только полностью отрывают вас от реальности, но и вследствие своего химического состава легко могут вас убить. Плоды маленького кустарника, растущего в пустыне Сонора, Sophora secundiflora, настолько токсичны, что достаточно одного боба, чтобы почти мгновенно убить ребенка. Казалось бы, люди должны были очень быстро научиться обходить его стороной. Но нет. Дело в том, что так называемые бобы мескаля также могут дать вам сильнейший кайф. Хотя эти бобы не имеют никакой пищевой ценности, следы их присутствия прослеживаются в археологических остатках, датируемых несколькими тысячелетиями до нашей эры. Совершенно очевидно, что жившие в пустыне племена использовали их ради психотропных свойств. Половина боба – обычная доза для взрослого, но употребить ее нужно правильно, или вам не поздоровится. Если съесть больше, это вызовет «тошноту, рвоту, головную боль, потение, слюноотделение, понос, судороги и паралич мышц дыхательной системы; смерть наступает вследствие асфиксии»{38}. Без сомнения, произошло немало несчастных случаев, прежде чем люди выяснили эти детали.

Но зачем так рисковать? Почему люди просто не говорят «нет» всему этому – пугающе опасным галлюциногенным бобам, одурманивающим наркотикам или вызывающему дезориентацию токсичному алкоголю? С учетом издержек и потенциального вреда психотропных веществ мы довольствуемся поразительно слабыми объяснениями – слушаем все эти бабушкины сказки о том, что спиртное будто бы помогает пищеварению, разгоняет кровь. Сторонник запрета алкоголя в начале XIX столетия с полным на то основанием высмеивал совершенно ничем не подкрепляемые умопостроения, к которым прибегают люди в оправдание тому, что прикладываются к бутылке:

Крепкое спиртное в том или ином виде – это средство от всех болезней, исцеление от всех скорбей. Оно призвано украсить свадебное торжество, побороть подавленность людей на похоронах. Оно должно оживить дружеский сход и осветить трудовые будни. Успех заслуживает возлияния, а разочарование требует его. Занятые пьют оттого, что заняты, праздные – оттого, что им больше нечем заняться. Сельский труженик должен пить, поскольку труд его тяжел; ремесленник – по той причине, что его работа малоподвижна и скучна. Когда жарко, человек пьет, чтобы охладиться, когда холодно – чтобы согреться{39}.

Мы способны на большее, чем подобные рассуждения. Давайте прежде всего рассмотрим общепринятые научные объяснения тяги человека к выпивке. На первый взгляд они кажутся более убедительными, чем оправдания, высмеиваемые сторонниками сухого закона, но в конечном счете оказываются столь же неудовлетворительными.

Мозговой захват: Плодовые мушки, помешанные на сексе

Люди обожают оргазм. С научной точки зрения это неудивительно. Оргазм доставляет нам удовольствие, поскольку с его помощью эволюция сообщает нам: «Отличная работа! Продолжай в том же духе». Эволюция одобряет занятие сексом, потому что в условиях, в которых мы развивались, оргазм служит признаком нашего движения к главной цели – передаче своих генов следующему поколению.

Это, безусловно, не идеальная система. С самого начала ее обманывают самые разные виды живых существ, от мастурбирующих нечеловекообразных обезьян до собак, делающих садку на наши ноги. Хуже всех, однако, ведут себя люди. Так, Homo sapiens изготавливает порнографию примерно столько же времени, сколько вообще что-либо изготавливает. Создается впечатление, что любая новая технология – резьба по камню, живопись, литография, кинематограф, интернет – сначала используется главным образом для порнографии. Полные сладострастия фигуры, обнаруживаемые на раскопках доисторических поселений, подобные приведенному выше изображению Венеры, ученые обычно считают образами богинь плодородия или богини-матери. Может, они и правы. С тем же основанием их можно отнести к древним предшественницам фотомоделей журнала Playboy, служившим тому же предназначению для своих создателей. Как бы то ни было, человек – непревзойденный обманщик эволюции во многих областях, в том числе этой, связанной как с древней эротикой, так и с современными секс-куклами.

Эволюция, впрочем, относится к этому мошенничеству с немалым равнодушием. Она не стремится к лучшему, довольствуясь просто хорошим. Пока надежных способов контроля рождаемости не существовало, фундаментальная связь оргазма с хорошо проделанной работой по передаче генов потомству традиционно была достаточно действенной. Однако развитие современных технологий серьезно ее подорвало. Презервативы и противозачаточные таблетки фактически оторвали половой акт от результата, который он был призван обеспечить. Печатные издания, глянцевые журналы, видеокассеты, DVD и наконец интернет снабжают сексуальными изображениями в немыслимом прежде количестве и разнообразии любого человека, находящегося в уединении в собственном доме. Совместными усилиями эти способы обхода нашей системы вознаграждения, возможно, способны отчасти нарушить планы эволюции.

Пожалуй, типичное истолкование нашей страсти к одурманиванию самих себя состоит в том, что она предполагает точно такой же захват стимулов, когда-то являвшихся адаптивными. Теории захвата рассматривают алкоголь и другие психотропные вещества так же, как и порнографию: они активизируют системы вознаграждения в нашем мозге, изначально созданные эволюцией как средство поощрения адаптивного поведения, например секса. В этом не было ничего плохого на протяжении большей части нашей эволюционной истории, когда одурманивающие вещества было трудно раздобыть в сколь-нибудь значимом количестве, а сами они были относительно слабыми. Эволюция могла себе позволить игнорировать тот факт, что приматы и другие млекопитающие временами слегка кайфуют от перебродившего фрукта, найденного где-то под пологом джунглей, точно так же, как закрывала глаза на капельку мастурбации и секса не с целью размножения. Однако она не могла предусмотреть, что один из этих приматов благодаря большому головному мозгу, орудиям и способности накапливать культурные инновации вдруг – с эволюционной точки зрения мгновенно – научится делать пиво, вино, а затем и слишком крепкие напитки из дистиллированного спирта. Теории захвата утверждают, что эти яды сумели проскользнуть через наши эволюционные защитные механизмы, поскольку эволюция не поспевает за скоростью человеческих инноваций.

Типичный представитель этого взгляда – основатель эволюционной медицины Рэндольф Несси. Он пишет следующее:

Чистые психоактивные препараты и непосредственные способы введения их в организм – эволюционно новые явления нашей среды обитания. Эти вещества патогенны по своей сути, поскольку обходят адаптивные системы обработки информации и действуют напрямую на древние механизмы в головном мозге, управляющие эмоциями и поведением. Препараты, вызывающие положительные эмоции, подают ложный сигнал об эволюционной полезности. Этот сигнал захватывает стимулирующие механизмы «симпатии» и «желания», что может приводить к постоянному приему наркотических средств, уже не приносящему удовольствия… Наркотики, вызывающие привыкание, создают в мозге сигнал, ложно указывающий на громадное преимущество с точки зрения эволюционной годности{40}.

Эволюционный психолог Стивен Пинкер также считает современное потребление опьяняющих веществ результатом соединения двух особенностей человеческого ума: любви к химическим вознаграждениям и способности решать проблемы. Вещество, которому удалось, пусть и случайно, вскрыть замок удовольствия у нас в мозге, оказывается объектом нашей целеустремленности и инновационности, даже если поиск этого вещества имеет в чисто адаптивном смысле нейтральные или отрицательные последствия{41}. Как мы отмечали, наше сексуальное влечение – также отличный пример действия подобных механизмов. Эволюция дает нам мощную систему стимулов в виде сексуального удовольствия и оргазма, после чего умывает руки и, удовлетворенная, удаляется в наивном убеждении, будто гарантировала, что отныне мы будем стремиться исключительно к гетеросексуальному вагинальному соитию, передавая таким образом свои гены следующему поколению. Она явно не имеет понятия, на что способны люди. В качестве примера дезадаптации, вызванной захватом систем вознаграждения, Пинкер приводит тот факт, что «люди смотрят порнографию, тогда как могли бы искать сексуального партнера». Разумеется, это лишь одна из нитей в многоцветном гобелене нерепродуктивных сексуальных уловок, к которым мы склонны, подсказывающая, однако, почему эволюции следовало бы со всей серьезностью относиться к отклонениям от ее замыслов.

Это соображение подтверждается исследованием плодовых мушек, подвергнутых сексуальной депривации. Плодовые мушки (Drosophila) – крохотные и очевидно совершенно непохожие на нас существа – поразительно удачная замена людей во многих отношениях, в том числе в наблюдениях за тем, как их организм перерабатывает алкоголь{42}. Плодовые мушки любят спиртное, они напиваются, и это стимулирует их системы вознаграждения так же, как это происходит у нас. Они могут стать алкоголиками: мушки начинают предпочитать пищу с большим содержанием алкоголя нормальным продуктам и со временем это желание усиливается. Если лишить их спиртного, а затем вернуть доступ к нему, они уходят в запой{43}. Все это, очевидно, дезадаптивные формы поведения, по крайней мере при уровнях потребления алкоголя в лаборатории, где проспиртованная пища часто доводится до крепости сильно ударяющего в голову австралийского шираза (около 15–16 %). Напившимся шираза плодовым мушкам трудно лететь прямо, а значит, и обнаруживать пищу и партнеров для спаривания. Кроме того, исследование лишенных секса плодовых мушек обнаружило, что, в сущности, оставшись без половой жизни, они обращаются к бутылке{44}. Потребление алкоголя искусственно вызывает тот же сигнал вознаграждения, что и успешное спаривание, из чего следует, что у пьяных плодовых мушек падает стремление к ухаживанию, ведь они получают удовольствие иным путем. Возможно, самих мушек это не беспокоит, но для их генов это плохо{45}.

Эволюционные пережитки: Пьяные обезьяны, жидкое кимчи и грязная вода

Теории захвата отчасти пересекаются с теориями пережитков, описанными во введении, и согласно им наше стремление к токсическим веществам считается эволюционной проблемой Нового времени. Однако теории пережитков видят в некоторых особенностях психологии человека не сугубо случайные захваты наших систем вознаграждения, а рассматривают их как изначально полезные с точки зрения адаптации, но со временем теряющие это свойство. Классическим примером является фастфуд. Эволюция запрограммировала нас получать маленькие порции вознаграждения за потребление высокопитательных продуктов, особенно содержащих жир или сахар. Слепая и относительно неповоротливая, она проморгала появление супермаркетов, переполненных дешевыми переработанными продуктами, сладостями, картофельными чипсами и мясными полуфабрикатами.

Что касается объяснения нашей тяги к алкоголю, пожалуй, самой заметной теорией эволюционного пережитка является гипотеза «пьяной обезьяны», выдвинутая биологом Робертом Дадли{46}. В непролазных тропических лесах, где началась эволюция человека, алкоголь вырабатывается в спелых фруктах дрожжевыми клетками в их извечной битве с бактериями, которые хуже переносят алкоголь и конкурируют с дрожжевыми грибами за питательные вещества, содержащиеся в фруктах. Таким образом, алкоголь обязан самим своим появлением безжалостной войне между грибами и бактериями. Дадли утверждает, что случайный признак молекулы, которую мы называем молекулой спирта (если точно, этанола), – причина появления у приматов страсти к алкоголю. Этанол чрезвычайно летуч, это маленькая легкая молекула, способная переноситься на большие расстояния по воздуху. Соответственно, он идеально подходит для того, чтобы служить приглашением к обеду для обонятельных рецепторов великого множества биологических видов. Безусловно, к ним относятся плодовые мушки, тяга которых к спиртному, вероятно, связана с тем, что его запах приводит мушек к фруктам.

Дадли заявляет, что то же самое произошло и с древними людьми, а также с нашими предками и родичами – приматами. Ориентируясь по запаху спирта, они находили и опознавали редкостное угощение, спелый плод, и стали ассоциировать малые дозы алкоголя с высококачественным питанием. Возможно, самые чуткие к вкусу или фармакологическим эффектам алкоголя особи находили его чаще, что обеспечивало им больше калорий, чем получали их сородичи-трезвенники. Это адаптивное преимущество способствовало развитию у нас склонности к алкоголю, а также способности его перерабатывать. Таким образом, Дадли утверждает, что алкоголь дарит нам приятное чувство, поскольку в условиях, где протекала наша эволюция, это давало большой выигрыш в плане калорий и питательных веществ. Современные горожане только вследствие эволюционного пережитка получают удовольствие от спиртного, приносящего нам теперь лишь болезни печени, ожирение и преждевременную смерть. В этой связи Дадли пишет: «То, что когда-то было безопасным и эффективным в джунглях, где фрукты содержали лишь малое количество алкоголя, может быть опасным, когда мы отправляемся за пропитанием в супермаркет, где покупаем пиво, вино и напитки из дистиллированного спирта»{47}.

Другие теории эволюционного пережитка утверждают, что ферментация зерна и плодов сыграла полезную роль, поскольку перевела содержащиеся в них калории в лучше хранящуюся и транспортабельную форму и позволила сохранить ресурсы, которые в противном случае были бы утрачены в условиях, когда еще не было холодильников{48}. Согласно этой точке зрения, алкоголь традиционно являлся доставляющей больше веселья версией кимчи или маринадов. Это, безусловно, важное преимущество брожения. Даже сегодня предприниматели из северной Танзании изготавливают методом брожения банановые и ананасовые вина, чтобы сохранить фрукты, которые иначе сгнили бы вскоре после сбора урожая, а также, конечно, чтобы получить вкусный спиртной напиток{49}. Еще одно преимущество брожения, по крайней мере если речь идет о превращении зерна в пиво, британский нутрициолог Б. С. Платт назвал «биологическим облагораживанием»{50}, подметив, что сбраживание кукурузы в пиво почти удваивает содержание в ней основных микроэлементов и витаминов. Эта трансформация питательности, обеспечиваемая воздействием дрожжевых грибков на ферментированное зерно, могла быть особенно важной в досовременных аграрных обществах. Археолог Адельхайд Отто утверждает, что по крайней мере в Месопотамии питательная ценность пива сыграла важнейшую роль в улучшении некогда «угнетающе скверного рациона» людей, который без пива почти полностью состоял из крахмалистых продуктов с дополнениями малого количества ценных свежих овощей, фруктов или мяса{51}. Считается, что еще в Англии довикторианской эпохи пиво обеспечивало существенную часть калорий в типичном рационе{52}.

Это указывает на еще одно преимущество алкоголя для людей досовременной эпохи – его высокую и доступную калорийность. Грамм чистого алкоголя содержит семь калорий, для сравнения: в грамме жира девять калорий, а в грамме белка – четыре. Отметим тревожный факт: скромная доза в 200 мл красного вина содержит столько же калорий (около 130), сколько брауни размером 5×5 см или небольшая порция мороженого. По оценкам ученых, в некоторых древних и даже современных культурах на пиво могло (и может) приходиться до трети и даже больше потребляемых калорий{53}. Любому человеку, соблюдающему диету, известен удручающий факт: спиртные напитки настолько калорийны, что в лозунге знаменитого крепкого портера «Гиннесс» «Выпил кружку – считай, поел»[5] есть доля правды. Как и в случае многих других составляющих нашей биологии, то, что является проблемой для современных выпивох, могло приносить огромную пользу нашим вечно голодным, недополучающим питательные вещества предкам.

Другая группа теорий эволюционного пережитка обращает внимание не на летучесть спирта и способность сохранять калории или обогащать рацион витаминами, а на его антимикробные свойства. Как мы отмечали, алкоголь предназначен для уничтожения бактерий – дрожжевые грибки производят его как оружие борьбы с бактериями, чтобы занять главное место в разложении плодов и зерна. Поэтому чистый спирт – превосходное дезинфицирующее средство. Даже в своих менее концентрированных вариантах, которые обычно потребляются людьми, он отчасти сохраняет антимикробные и антипаразитарные свойства. Так что совсем нелишне выпивать, когда ешь суши: запивая сырую рыбу саке, можно надеяться убить вредные микроорганизмы, которые ей сопутствуют.

Даже плодовые мушки пользуются этим преимуществом спиртного. Как было сказано, они могут быть заядлыми выпивохами, а благодаря рациону на основе фруктов очень неплохо переносят алкоголь, как и дрожжевые грибки. Плодовые мушки проворачивают очень умный эволюционный фокус, когда чувствуют присутствие ос-паразитов. Эти осы – ужасные хищники, безо всякой жалости откладывающие яйца внутрь яиц плодовых мушек. В обычных условиях из них выводятся маленькие личинки осы, которые затем поедают личинок плодовой мушки и, полностью сожрав их изнутри, выходят наружу искать новых жертв. Там, где существует эта угроза, самки плодовой мушки ищут фрукт с высоким содержанием спирта, чтобы отложить в него яйца. Спирт не полезен их собственным личинкам, он замедляет их развитие, но маленькие плодовые мушки намного лучше переносят его, чем чувствительные личинки осы, обычно гибнущие от спирта. Потеря одной части потомства из-за спирта – небольшая плата за выживание другой. Таким образом, относительная переносимость алкоголя плодовыми мушками, изначально возникшая из-за того, что основным источником питания для них являются фрукты, превращается в действенное оружие против ненавистного противника{54}.

Наконец, процесс сбраживания спиртных напитков обеззараживает воду, из которой они изготавливаются. На протяжении большей части человеческой истории, особенно после появления сельского хозяйства и городской скученности населения, источники питьевой воды в поселениях часто были чрезвычайно небезопасными. Возможно, алкогольное брожение играло определенную роль в превращении загрязненной воды в пригодную для потребления жидкость. В некоторых сообществах Южной Америки, живущих в маловодных регионах, чича, кукурузное пиво, остается важным источником жидкости{55}. Медицинские свойства также упоминаются в качестве объяснения нашей любви к опьяняющим веществам, изготовленным из растений, многие из которых, помимо того что заставляют нас видеть разноцветные фигуры, богов или говорящих животных, являются довольно сильными антипаразитарными средствами{56}.

Сильнее пирожных и порнографии: За рамками теорий пережитка и захвата

В своих попытках серьезно проанализировать причины нашей страсти к опьянению лишь немногие из нас, людей, выходят за рамки мышления, ограниченного «пирожным и порно». В конце концов, эти теории правдоподобны. В частности, теории эволюционного пережитка интуитивно убедительны, поскольку в них явно содержится зерно истины: алкоголь действительно исполняет все эти полезные функции. Его запах может сигнализировать о вознаграждении в виде высокопитательного плода. Он имеет пищевую ценность, дезинфицирует и, безусловно, приятен на вкус.

В конечном счете, однако, все они оставляют чувство неудовлетворенности – подобно тому, что мы испытываем после пол-литра тепловатого безалкогольного пива жарким летним вечером. Теории захвата разбиваются, как о прочную кирпичную стену, об очевидную и непомерную цену потребления алкоголя и других опьяняющих веществ. Теории эволюционного пережитка, например теория «пьяной обезьяны», были прохладно встречены приматологами и специалистами по экологии человека, отмечающими, что дикие приматы, похоже, избегают перезрелых фруктов, в которых вырабатывается этанол, а исследования с участием людей свидетельствуют, что мы отдаем выраженное предпочтение просто спелым (не содержащим этанола) фруктам перед перезревшими{57}. (Ко мне это точно относится.) Другие теории захвата страдают от досадного факта: заявляемые функции алкоголя или других наркотиков в среде обитания наших древних предков могли бы с тем же успехом выполняться каким-то другим средством, не парализующим значительную часть нашего головного мозга и не заставляющим мучиться поутру от раскалывающейся головы.

Например, для биологического «облагораживания» зерна, скажем пшеницы, проса или овса, достаточно было бы сбродить его в кашу, что до сих пор является обычной практикой в небольших аграрных хозяйствах по всему миру. Ферментированные каши также решают проблему хранения. Например, в Ирландии традиционно делают из овса кашу, она бродит несколько недель, постепенно превращаясь в похожую на хлеб массу, которую затем можно нарезать ломтями и обжаривать, когда потребуется. Это очень вкусно, особенно в сочетании с беконом. Превращение зерна в кашу – более эффективный с точки зрения питательности способ использования, чем его превращение в пиво. Разумеется, от овсяной каши у вас не зашумит приятно в голове, но при этом возникает вопрос: почему мы вообще подвержены такого рода мозговым захватам? Если бы главной причиной было сохранение пищи, почему эволюция не отобрала особей, обожающих кашу, а не пиво? Они были бы точно здоровее и продуктивнее своих пьющих пиво сородичей, а культура, опирающаяся исключительно на кашу, не знала бы безрассудных поступков, несчастных случаев, нестройного пения и распускания рук. Однако судя по тому, что мы знаем, успокаивающие пищеварение каши на завтрак традиционно служили в Ирландии средством улучшения состояния человека на следующее утро после попойки, а не заменой веществ, вызвавших плохое самочувствие.

Рассмотрим гипотезу грязной воды. Если вам плохо от воды, где кишат бактерии, просто вскипятите ее. Разумеется, микробная теория возникновения заболеваний появилась недавно, и до сих пор в мире есть люди, не слышавшие о ней. Однако, как свидетельствуют найденные человеком решения большинства задач адаптации, нам вообще ничего не нужно знать об истинной причине проблемы, чтобы справиться с ней методом проб и ошибок. Некоторые проделывают это постоянно. Общества справляются с этим еще лучше, поскольку могут «запоминать» самые удачные, случайно обретенные решения проблем и передавать их следующим поколениям. Это приносит пользу носителям данной культуры и/или способствует распространению самой этой группы{58}.

Рассмотрим следующий сценарий: многочисленные группы конкурируют за ресурсы на территории, богатой реками и озерами, но обремененной большим количеством обитающих в воде патогенов. Нам незачем беспокоиться о группах, не изготавливающих спиртные напитки, поскольку они давно вымерли – что закономерно (для стороннего наблюдателя), это случилось примерно тогда, когда вода стала портиться. Выжившие группы открыли для себя алкоголь и привыкли пить только пиво, эффективно очищающее воду посредством брожения. Однако одна из групп обнаруживает, что если пить воду, в которой варилась рыба к ужину, то наутро чувствуешь себя немного бодрее и меньше маешься от поноса, спазмов в желудке и других симптомов, прекрасно знакомых любому, кто пил воду, которую пить не следовало. Некоторые начинают пить только волшебную «рыбную воду», сторонясь пива и сырой воды. Они становятся активнее, здоровее и успешнее остальных, и постепенно вся группа проникается верой, что только вода, благословленная Рыбным божеством, пригодна для человека, а все остальные напитки – табу. Племя Рыбного бога начинает побеждать своих пьющих пиво соседей. Приверженцы пива также не страдают от болезней, связанных с грязной водой, но из-за похмелья и дурноты после полуночных попоек чуть медленнее выдвигаются с утра к местам рыбной ловли. Люди рыбной воды постепенно начинают истреблять или ассимилировать людей пива, или же поклонники пива соображают, что к чему, и решают присоединиться к культу Рыбного бога и отвергнуть все остальные напитки. За несколько поколений после открытия рыбной воды потребление спиртного полностью прекращается.

Пожалуй, самое убедительное культурно-историческое свидетельство против идеи, что необходимость обеззараживания воды стала причиной изобретения алкоголя, предлагает Китай. Люди в рамках китайской культуры беспрестанно пьют чай (по крайней мере, несколько тысяч лет) и давным-давно выработали мощные традиционные запреты на употребление сырой воды. Конечно, идейно это оформлено совершенно иначе: согласно представлениям китайской медицины, употребление холодной воды повреждает желудочную ки, энергию. Если вам нужно выпить воды, это должна быть «открытая вода» (кайсюи), вскипяченная и употребляемая теплой или хотя бы комнатной температуры. Эта теория сосредоточивается на температуре и ее влиянии на ки, а не на опасности водных патогенов, но смысл у нее тот же: не пей воду, пока ее не вскипятили и все дурное в ней не погибло. Судя по всему, китайцы и представители культур, находящихся под влиянием Китая, – в совокупности это очень существенная часть людей, когда-либо живших на планете, – нашли очень простое и эффективное решение проблемы патогенов, приучившись пить только чай или кипяченую воду.

Тем не менее они употребляют спиртные напитки – и в огромном количестве. С древней династии Шан (1600–1046 гг. до н. э.) и до наших дней алкоголь занимает в этой стране такое же значимое, если не большее, место в ритуальных и социальных собраниях, как и в других уголках мира. Это не имеет смысла, если бы главной задачей спиртного было уничтожение патогенов в воде или в желудке. Как только китайцы открыли чай и выработали культурный запрет на питье сырой воды, употребление алкоголя должно было сократиться и затем исчезнуть, поскольку его основную функцию теперь выполнял бы намного менее опасный, дорогостоящий и вредный для организма напиток. Увы, сохранение байцзю («белого спирта» или «белого дьявола») – убийственно крепкого спирта, полученного из сорго, – напоминает нам, что этого не произошло. Важно также отметить, что гипотеза грязной воды в действительности не согласуется с другими культурными нормами, которые мы видим по всему миру. Группы людей, знакомые с пивом или вином, обычно продолжают пить сырую воду или смешивают ее со своими спиртными напитками{59}. Все это бессмысленно, если главная адаптивная функция алкоголя – уберечь нас от расстройства желудка.

Ввиду очевидных издержек потребления спиртного динамика культурной эволюции заставляет предположить, что должны были быть найдены и применены альтернативные решения проблем грязной воды, недостатка питательных веществ или сохранения пищи, результатом чего стало бы полное исчезновение алкоголя. Однако, мягко говоря, этого не случилось.

Настоящая загадка эволюции: Враг, лишающий разума

Все современные теории, на чем бы они ни основывались, на мозговом захвате или эволюционном пережитке, сходятся в том, что наша страсть к интоксикации – это ошибка и в современных человеческих обществах опьяняющие вещества не имеют или почти не имеют функционального значения. Вам нужно найти места, где сконцентрированы калории в рамках вашей среды обитания? Идите в супермаркет. Нужно сохранить пищу? Положите ее в холодильник. У вас появились глисты? Большинство докторов пропишет вам антигельминтный препарат, а не пачку сигарет. Грязная вода? Просто вскипятите ее. Однако факт остается фактом: людям по-прежнему нравится выпивать и ловить кайф, вопреки, казалось бы, сильному давлению естественного отбора в противоположном направлении. Культурные группы с тем же упорством цепляются за алкоголь и другие опьяняющие средства.

Эволюционные подходы хороши тем, что они помогают не только объяснить некоторые загадочные особенности человеческого поведения, но для начала вообще осознать существование этих загадок. Взять, к примеру, религию. По образованию я религиовед, и моя наука традиционно считала само собой разумеющимся – базовой, отправной точкой – тот факт, что люди во всем мире и во все времена верили в невидимых сверхъестественных существ, жертвовали им колоссальные богатства и шли на огромные издержки, чтобы им услужить. Если подумать, нельзя не поразиться бесконечно длинному списку болезненных, дорогостоящих или до чрезвычайности неудобных действий, придуманных мировыми религиями для своих адептов. Отсекать крайнюю плоть, отказываться от вкусных и питательных моллюсков и свинины, соблюдать пост, опускаться на колени, причинять себе физические и нравственные страдания, повторять мантры, просиживать многие часы на скучных службах – в неудобном костюме, в свой единственный выходной; протыкать щеки металлическими спицами и крюками, прерывать по пять раз на дню свои дела, чтобы отбить поклон в определенном направлении, – все это с биологической точки зрения бессмысленно. Если взглянуть на эти действия через «дарвиновские очки», их нелепость бросается в глаза.

Группы людей столь же расточительны в почитании святынь, что и индивиды. В Древнем Китае бóльшую долю валового продукта просто закапывали в землю вместе с усопшими. Посетители гробницы первого императора из династии Цинь поражаются детализации каждого терракотового воина, полностью сохранившимся колесницам, ошеломляющему зрелищу самой настоящей армии, выстроенной для защиты покойного императора. Редко возникает, если вообще возникает, вопрос: зачем кому бы то ни было в принципе понадобилось выбрасывать такую прорву ресурсов на подобное начинание? Осознайте, что все это было создано ценой огромных затрат и затем просто погребено вместе с пугающим количеством принесенных в жертву людей и коней. И Китай не исключение. Вспомните египетские или ацтекские пирамиды, древнегреческие храмы, христианские соборы. Готов поспорить, что самые большие, дорогостоящие и роскошные сооружения в любой досовременной культуре имеют религиозное назначение.

С точки зрения эволюции это попросту глупо. Если считать, как считаем мы, ученые, что сверхъестественных существ, которым все это предназначено, не существует, то религиозное поведение представляется невероятно расточительным и контрадаптивным. Поскольку никакого сверхъестественного наказания не предвидится, человек, который избегает боли и опасности, связанных с прокалыванием щек металлическими крюками, тратит время на решение прагматических задач, а не на то, чтобы молиться несуществующему божеству, и потребляет белки и калории из любого источника, будет более успешен, здоров и, следовательно, оставит больше потомков, чем набожный. Поскольку несуществующие духи предков не способны наказать живущих, культуры, направляющие труд своих членов на ремонт городских стен, строительство оросительных каналов или подготовку армий, вместо того чтобы возводить бесполезные монументы или закапывать в землю имитации целой армии, – эти культуры должны побеждать религиозные общества в конкурентной борьбе. Однако в исторической летописи мы видим вовсе не это. Культуры, сумевшие выжить и поглотить другие культуры, в основном тратят ресурсы и жертвуют людьми в нелепых масштабах. Мы, ученые, вынуждены прийти к выводу, что здесь действуют какие-то другие адаптивные силы, скажем потребность в групповой идентичности или социальном единстве{60}.

Употребление одурманивающих веществ должно ставить нас в тупик в той же мере, что и существование религии, и оно в той же мере заслуживает адекватного научного изучения. Тем не менее, как и в случае с религиозными верованиями и ритуалами, именно повсеместное опьянение мешает человеку осознать, что само это явление – загадка. Только если взглянуть на употребление одурманивающих веществ через призму эволюционного мышления, становится очевидным поистине странный характер стремления человека пить. В свете социальных издержек, связанных с алкоголем и другими интоксикантами, – а это домашнее насилие, пьяные драки, растраченные впустую ресурсы, похмельные и не способные ни к чему работники или военные – почему производство и потребление спиртного и подобных средств остается в центре общественной жизни человека? Джордж Вашингтон одержал знаменитую победу над существенно превосходящими силами гессенских наемников, поскольку те ни на что не годились после пьяного кутежа. Тем не менее он упорно повторял, что польза употребления крепких спиртных напитков для военных частей общепризнана и бесспорна, и призывал Конгресс организовать государственные винокуренные заводы для бесперебойного снабжения рождающейся армии США ромом{61}. Несмотря на эту необъяснимую приверженность жидкой отраве, и Соединенные Штаты, и их армия вполне себе процветают.

Столь же удивительна и центральная роль, которую играют производство и потребление одурманивающих веществ в культурной жизни человечества с древности и до наших дней. По всему миру везде, где есть люди, наблюдается растрата несуразно огромного количества времени, богатства и усилий с единственной целью – набраться. По оценкам ученых, в Древнем Шумере производство пива, основы всей культовой и повседневной жизни, поглощало почти половину всего урожая зерна{62}. Существенная часть общественного труда в империи инков затрачивалась на производство и распределение чичи – спиртного напитка из кукурузы{63}. Даже мертвых в древних культурах одолевало желание словить кайф. Трудно найти народность, в которой усопших не сопровождали бы в загробный мир огромные количества спиртного, марихуаны или других психотропных веществ. Китайские гробницы эпохи династии Шан были набиты безупречными, всех форм и размеров, сосудами с вином, как керамическими, так и бронзовыми{64}. Это равносильно тому, как если бы мы сегодня погребли бы несколько новехоньких мерседесов-внедорожников, предварительно залив в их баки винтажное бургундское. Элитарии Древнего Египта, первые в мире винные снобы, находили последнее пристанище в гробницах, уставленных сосудами с тщательно записанными сведениями об их содержимом: урожай, качество, имя производителя{65}. Опьяняющие вещества были настолько важны в жизни человека, что экономическая и политическая власть нередко основывалась на способности их изготавливать или поставлять. Монополия инкских императоров на производство чичи и символизировала, и укрепляла их политическое господство. Уже в первые годы существования колониальной Австралии власть неразрывно была связана с контролем производства и распределения рома. Поэтому первым зданием в Новом Южном Уэльсе стало «надежное хранилище для спиртного», защищавшее от посягательств ценную импортируемую жидкость, являвшуюся также основной валютой этой территории{66}.

На протяжении всей истории человечества процесс сбраживания и цивилизации были неразрывно связаны друг с другом. Наши древнейшие мифы часто ставят знак равенства между употреблением спиртного и становлением человека. Как мы уже знаем, шумерский миф называет радость, вызванную пивом, главной причиной превращения звероподобного Энеиду в человека. В древнеегипетской мифологии верховный бог Ра, разозленный каким-то проступком людей, приказал безжалостной львиноголовой богине Хатхор полностью уничтожить человечество. Когда она с радостью начала бойню, Ра сжалился над людьми и решил ее отозвать, но Хатхор не послушалась. Ра удалось ее остановить, лишь хитростью заставив выпить озеро пива, окрашенного красным так, чтобы оно было похоже на человеческую кровь. Она опьянела и заснула. «Таким образом, – замечает Марк Форсайт, – пиво спасло человечество»[6]{67}.

Распространение культур также можно отследить, если идти за запахом спиртного. По поводу становления американского фронтира Марк Твен произнес знаменитую фразу, назвав виски «истинным первопроходцем цивилизации», опережающим железные дороги, газеты и миссионерские службы{68}. Самыми технологически совершенными и ценными изделиями, найденными в раннеевропейских поселениях в Новом Свете, оказались медные перегонные кубы, ввозимые за огромные деньги и стоившие дороже золота того же веса{69}. Как утверждал писатель Майкл Поллан, Джонни Эпплсид[7], согласно современной американской мифологии, стремившийся накормить голодных поселенцев питательными, богатыми витаминами яблоками, являлся в действительности «американским Дионисом», подарившим фронтиру алкоголь, которого отчаянно недоставало. Яблоки Джонни, которых так жаждали американские фермеры, предназначались не для еды, а для изготовления сидра и крепкого алкогольного напитка эпплджек{70}.

Одурманивающие вещества и по сей день сохраняют центральное место в культуре. Например, главным достоянием традиционного домохозяйства в южноамериканских Андах по-прежнему остаются всевозможные сосуды для приготовления чичи из кукурузы. Этот процесс длится много дней, в результате чего местные жители получают скоропортящийся напиток{71}. (К вопросу о теории сохранения продуктов…){72} Значительная часть рабочего дня андской женщины посвящена исключительно бесперебойному восполнению запаса чичи. То же самое относится к африканскому просяному пиву, изготовление которого определяет гендерные роли и управляет ритмами сельскохозяйственной и домашней жизни{73}. Что касается традиционного потребления кавы в Океании, выращивание клубня, который используют для изготовления этого опьяняющего напитка, занимает огромные участки плодородной земли и огромную часть сельскохозяйственного труда, а его потребление служит главным элементом социальных и ритуальных мероприятий{74}. Что касается рыночных экономик, современные домохозяйства во всем мире, по сообщениям официальных инстанций, тратят на спиртное и сигареты по меньшей мере треть своих расходов на питание; в некоторых странах (Ирландия, Чешская Республика) эта доля возрастает до половины и более{75}. С учетом существования черных рынков и склонности людей давать заниженные данные о потреблении этих товаров реальные расходы, скорее всего, еще выше. Это должно нас ошеломить. Слишком большие деньги выбрасываются из-за ошибки эволюции!

Более того, как и все ошибки, эта разорительна не только с точки зрения денег, но также и с точки зрения личных и общественных отношений. В Океании потребление кавы причиняет массовый ущерб здоровью, начиная от запоев и дерматитов и заканчивая серьезными болезнями печени. Алкоголь еще более вреден. По оценкам Канадского исследовательского института, в 2014 г. экономические потери от потребления спиртного, включая ущерб здоровью, расходы на охрану правопорядка и влияние на экономическую производительность, составили $14,6 млрд – порядочная сумма для страны такой величины, как Канада. В ней учтены 14 800 смертей, 87 900 госпитализаций и 139 000 потерянных лет продуктивной жизни{76}. По оценке Американских центров контроля и профилактики заболеваний, с 2006 по 2010 г. злоупотребление спиртным приводило к 8000 смертей ежегодно, потере потенциальных 2,5 млн лет жизни и $249 млрд экономического ущерба. В 2018 г. имела широкий резонанс статья, опубликованная в британском медицинском журнале The Lancet. В ней делался вывод, что употребление алкоголя относится к самым серьезным факторам риска для здоровья человека во всем мире и на него приходится почти 10 % мировых смертей в возрастной группе от 15 до 49 лет. «Широко распространенное представление о пользе алкоголя для здоровья требует пересмотра, – писали в заключении авторы статьи, – тем более что усовершенствованные методы исследований и анализа неизменно демонстрируют, как велика роль спиртного в мировой смертности и инвалидности. Наши результаты показывают, что самый безопасный уровень потребления – нулевой»{77}.

С учетом опасностей, связанных с потреблением одурманивающих веществ, нам следует разделить душевную боль и вывод шекспировского Кассио, которого уволил за пьянство разгневанный Отелло после того, как его обманом подпоил подлый Яго:

О ты, невидимый дух вина, если у тебя нет собственного имени, – мы назовем тебя дьяволом!

‹…›

О боже, зачем люди пускают в свои уста врага, который похищает их разум? Почему мы среди наслаждений, удовольствий, разгула и рукоплесканий превращаемся в животных?[8]{78}

Почему мы добровольно отравляем свой разум? То, что мы продолжаем так деятельно и увлеченно превращать самих себя в животных, несмотря на ужасные последствия, – загадка, еще более таинственная, если учесть нашу природу. Другие развратители нашего мозга, порнография и фастфуд, имеют полную свободу действий, поскольку у людей пока нет сформированных механизмов защиты от них. Опьянение – другое дело. В отличие от остальных биологических видов, люди обладают как генетическими, так и культурными заслонами против этого врага, похищающего разум. Этот момент имеет смысл рассмотреть подробнее.

Генетическая загадка: Мы обезьяны, запрограммированные стремиться к кайфу

Многие животные могут опьянеть случайно. Для многих из них – от плодовых мушек до птиц и от обезьян до летучих мышей – алкоголь привлекателен, но и очень вреден{79}. Например, по семейному преданию, ручной лемур, которым незаконно владели мои родственники, жившие в итальянской Болонье, пристрастился к медицинскому спирту – в доме акушерки его было много. Однажды несчастное создание залезло в мешок с пропитанными спиртом ватными тампонами, ужасно опьянело и разбилось насмерть, упав с балкона верхнего этажа. Немало подобных историй и о хмельных птицах, которые ломают шею, врезавшись в окно, или просто могут задремать на газонах, где шныряют кошки. Но самые драматичные, пожалуй, это рассказы о пьяных слонах, которые беснуются и бегут, не разбирая дороги, топчут и разрушают все на своем пути.

Бывает, и людей постигает участь лемура из Болоньи. Число пьяных Homo sapiens, разбившихся насмерть, безусловно, не равно нулю. Важно, однако, понимать, что мы, в отличие от других животных, вовсе не обречены по чистой случайности совершать налеты на проспиртованные тампоны. Концентрированные дозы алкоголя существуют благодаря нам{80}. Тем не менее, насколько мне известно, болонских акушерок не одолевает соблазн упиться медицинским спиртом. Они, как и все их близкие, постоянно находятся в окружении фактически неограниченного количества спиртного, самого разнообразного и в той или иной мере вкусного. Если учесть его доступность, можно лишь удивляться, как мало одурманенных людей гибнет, падая с балконов болонских домов. Притом что тамошние вина вкусны и достаточно крепки, я уж не говорю о превосходной граппе, во дворах домов по всей провинции Болонья вы вовсе не увидите громоздящихся трупов тех, кто упал и разбился. Насколько мне известно, несчастный лемур – единственный погибший вследствие пьяного падения болонец, во всяком случае в том жилом массиве. Представьте себе мир, населенный миллиардами лемуров или слонов с противостоящими большими пальцами (как на руках у человека), огромным головным мозгом, технологиями и неисчерпаемым запасом крепких спиртных напитков: в нем царил бы хаос и шла непрерывная бойня невообразимых масштабов. Разве мы живем в таком мире?

Отчасти это объясняется тем, что линия человекообразных обезьян, которую мы представляем, оказалась генетически приспособленной к переработке спиртного и быстрому его выведению из организма. Алкогольдегидрогеназы (ADH) – ферменты, вырабатываемые многими животными, особенно питающимися преимущественно фруктами, – это класс энзимов, участвующих в обработке молекулы этанола. Малая группа приматов, включающая людей, обладает сверхмощной разновидностью ADH – ADH4. Для животных, у которых вырабатывается этот энзим, он служит первой линией защиты от алкоголя, быстро расщепляя этанол на химические составляющие, которые легко усваиваются или выводятся из организма. Согласно одной теории, эта разновидность энзима стала решающим эволюционным преимуществом африканского предка современных человекообразных обезьян (горилл, шимпанзе и людей). Эта древняя обезьяна, возможно в ответ на конкуренцию со стороны нечеловекообразных обезьян, перешла от жизни на деревьях к поиску пропитания на земле. Благодаря ADH4 она смогла использовать новый ценный источник пищи – опавшие перезрелые плоды{81}. Это ставит под сомнение любую, слишком все упрощающую версию теории захвата как объяснение употребления одурманивающих средств.

Эволюционный антрополог Эд Хаген и его коллеги{82} доказали, что и в отношении рекреационных наркотиков растительного происхождения, таких как каннабис или галлюциногены, теория захвата по меньшей мере звучит не так убедительно, поскольку люди биологически адаптированы к их употреблению. Рассмотрим, например, каннабис. Тетрагидроканнабинол (ТГК), ингредиент каннабиса, дающий кайф, представляет собой горький нейротоксин, выделяемый растениями для того, чтобы их не съели. Все растительные наркотики, включая кофеин, никотин и кокаин, являются горькими по этой же причине. Жгучий вкус – сигнал травоядным: держись от меня подальше, если ты меня съешь, у тебя начнется жжение в желудке или поедет крыша, а может случиться и то и другое. Большинство травоядных это считывают и обходят подобные растения стороной. Однако некоторые, самые упрямые или те, кого особенно тянет к коке, вырабатывают контрмеры. У них развивается способность продуцировать энзимы, обезвреживающие токсины. Важно, что люди, оказывается, унаследовали от древних млекопитающих эти механизмы защиты от растительных токсинов, из чего следует, что наркотики, получаемые из растительного сырья, в частности алкоголь, – не эволюционно новое наше проклятие, а давний знакомый{83}.

Иначе говоря, мы – животные, созданные искать кайфа. Этот факт снижает достоверность теорий захвата, поскольку из него следует, что алкоголь и другие опьяняющие вещества – давний элемент адаптивной среды, в которой мы эволюционировали, а не внезапная угроза, возникшая в последнее время. Это, однако, не отметает теории эволюционного пережитка. Пусть мы биологически приспособлены перерабатывать относительно низкие концентрации спирта, присутствующие в гнилых фруктах, или нейтрализовать токсины, содержащиеся в листьях коки, мы все равно оказываемся беззащитными, когда вследствие развития сельского хозяйства, появления крупных обществ, технологий и торговли в нашем распоряжении оказываются крепкие пиво, вино и дистиллированный спирт или такие искушения, как очищенный кокаин и сорта марихуаны с повышенным содержанием ТГК. Древние скифы, эти наводящие ужас воины, превратились бы в пускающих слюни идиотов, имей они доступ к «Гавайской дымке» или «Бубба куш», которые я могу купить в магазине каннабиса возле собственного дома. Теории пережитка допускают, что у нас может быть древняя адаптация к токсическим веществам, такая же, как у некоторых других биологических видов, но предполагают, что изменения, которые случились с Homo sapiens за последние 9000 лет и которые стремительно перенесли нас из малой группы охотников-собирателей в урбанистические центры глобализованного мира, произошли слишком быстро, чтобы генетическая эволюция за ними поспела.

Это смелое допущение. Принято считать, что генетическая эволюция работает очень медленно, вырабатывая адаптации лишь в масштабах сотен тысяч или миллионов лет. Поскольку люди живут в крупных обществах всего лишь 8000–10 000 лет, из этого вроде бы следует, что мы остались генетически неизменными с тех пор, как бродили охотниками-собирателями по равнинам Африки эпохи плейстоцена. Согласно другому всеобщему убеждению, с появлением крупномасштабных обществ и изобретением сельского хозяйства люди избавились от необходимости ежедневной борьбы за выживание, следовательно, освободились от давления генетической эволюции.

Оба этих убеждения ошибочны. Например, представители скотоводческих культур в какой-то момент на протяжении последних 8000 лет генетически приспособились к употреблению молока во взрослом возрасте. На Тибетском нагорье, находящемся на высоте в среднем 4500 м над уровнем моря, условия для жизни чрезвычайно суровы. Однако приблизительно в период 12 000–8000 лет назад у его обитателей стали формироваться генетические адаптации, защищающие от вредного воздействия низкого уровня кислорода. Аналогично рыбаки Юго-Восточной Азии, которые добывают пищу, ныряя в океан, за последние пару тысяч лет приобрели способность надолго задерживать дыхание{84}. Таким образом, с появления сельского хозяйства прошло достаточно времени, чтобы у нас выработался адаптивный механизм против злоупотребления алкоголем. Если бы теории, рассматривающие употребление людьми одурманивающих веществ как эволюционный пережиток, были верны, генетическая эволюция уже что-то бы предприняла, лишь бы избавить нас от желания напиваться. Логично было бы также предположить, что любая человеческая популяция, выработавшая защиту против этого «врага в устах», стала бы очень успешной и ее гены быстро распространились бы в любой регион мира, где доступны мощные психотропные вещества.

Разумеется, генетическая эволюция иногда бывает на удивление бестолковой, о чем свидетельствует существование таких способов ее обойти, как мастурбация и фастфуд. Кроме того, от многих проблем генетическая эволюция попросту не в силах нас избавить. Рассмотрим человеческий позвоночник. Его строение для прямоходящего двуногого организма ужасно, поэтому очень многие люди испытывают проблемы с поясницей. Но дело в том, что эволюция не могла себе позволить такую роскошь, как проектировать нас с нуля. Она обречена была выжимать максимум возможного из того, чем располагала, – телесной схемы, сконструированной для того, чтобы лазать по деревьям и жить в кронах. Постепенно природа модифицировала эту схему, пока организм не обрел способность к прямохождению{85}. Естественный отбор не умеет заглядывать за угол и обозревать пространства за пределами адаптивных долин, он часто буксует в колеях эволюционных путей, изначально выбранных по причинам, давно утратившим актуальность. Теоретически, таким образом, возможно, что наша страсть к спиртному – аналог больной поясницы, прискорбный пример ситуации, когда генетическая эволюция настолько ограничена прежними решениями, что фактически беспомощна что-либо изменить. Эволюционные биологи называют это явление «зависимость от пути». Важно и то, что отбор не может работать с несуществующей мутацией. Однако биологическое лечение от нашей страсти к дурману возможно, но на рулетке генетических мутаций пока не выпал соответствующий сектор. Тогда бы речь шла только о проблеме доступности.

Что касается по крайней мере нашей тяги к алкоголю, то «эффект колеи», как и проблему доступности, можно уверенно отбросить. Дело в том, что идеальное решение этой предполагаемой ошибки эволюции – лекарство от этого паразита человеческого разума – уже существует в генофонде человечества, причем очень давно.

Мы упоминали энзим ADH, создающий в организме первую линию защиты от таких ядов, как спирт. ADH отщепляет от молекулы этанола (С_2Н_6О) два атома водорода, отсюда название – алкогольдегидрогеназа. Остается молекула ацетальдегида (С_2Н_4О), также весьма токсичного вещества и, безусловно, совершенно нежелательного для организма. Здесь вступает в дело второй энзим печени, альдегиддегидрогеназа (ALDH). В ходе процесса окисления (добавления атома кислорода, отнятого у оказавшейся поблизости молекулы воды) он превращает ацетальдегид в уксусную кислоту, значительно менее опасное химическое соединение, которое затем легко превратить в воду и углекислый газ и вывести из организма (рис. 1.2).

Рис. 1.2. Преобразование этанола в ацетальдегид, а затем в уксусную кислоту энзимами ADH и ALDH

Ситуация становится скверной, когда второй этап запаздывает. Если ADH благополучно преобразует спирт в ацетальдегид, а ALDH не спешит приниматься за дело, ацетальдегид начинает накапливаться в организме. Это плохо. Организм сигнализирует о своем недовольстве и панике покраснением лица, сыпью, тошнотой, учащенным сердцебиением и затрудненным дыханием. Вот что он нам сообщает: чем бы ты ни занимался, немедленно прекрати. Худший сценарий реализуется, если ADH прекрасно отработал, создав огромное количество ацетальдегида, а ALDH совершенно не справился со своей задачей, поскольку допустил накопление токсичного вещества и его начало носить по всему организму, как незадачливого персонажа Чарли Чаплина на конвейере. Как это ни удивительно, гены, кодирующие эти два энзима, не имеют непосредственной связи друг с другом, а причудливое сочетание – сверхэффективный ADH и невероятно ленивый ALDH – все же наблюдается в некоторых человеческих популяциях. Наиболее характерно оно для народов Восточной Азии, поэтому состояние, возникающее у носителей этой генетической комбинации, иногда называют синдромом азиатского румянца. Похоже, оно также присуще жителям некоторых регионов Ближнего Востока и Европы.

Организм не глуп. Симптомы, вызываемые избытком ацетальдегида, настолько неприятны, что люди, испытывающие их, прислушиваются к сигналам и быстро учатся не вливать в себя много спиртного. В действительности реакция покраснения лица делает употребление спиртного таким отталкивающим, что лекарство, вызывающее ее у генотипических индивидов, используется для лечения алкоголизма{86}. Носители гена, кодирующего энзимы этой разновидности, а также и функционально антагонистических мутаций, присутствующих в группах неазиатского населения, фактически избавлены от страсти к спиртному. Они могут выпивать умеренно, получая все преимущества такого разумного потребления алкоголя – уничтожение микробов, получение минералов и витаминов, а также калорий, если их недостаточно. Однако, поскольку при большом объеме выпитого резкое появление неприятных симптомов гарантировано, эти люди знают: они защищены от крайностей пьянства и алкоголизма, пока не перегружают свои неэффективные ALDH-энзимы большим количеством спирта. Они могут, образно говоря, съесть свой торт, получить от этого удовольствие и не упасть в него лицом. Превосходное решение проблемы захвата или эволюционного пережитка! Это равносильно тому, как если бы у нас имелся ген, делающий порнографию непривлекательной при сохранении тяги к сексу с целью продолжения рода или придающий пирожному вкус угля, а брокколи – нежнейшей амброзии. Какой сильный был бы ход со стороны генетики!

Это чудодейственное средство от проблемы с алкоголем присутствует в человеческом генофонде давно, появившись в Восточной Азии 7000–10 000 лет назад. Что любопытно, распределение этого признака словно бы следует за возникновением и распространением сельского хозяйства, основанного на рисоводстве. Возможно, это свидетельство реакции на внезапную доступность рисового вина{87}, но некоторые теории утверждают, что его изначальной адаптивной задачей была защита от грибкового отравления{88}. Охотники-собиратели ели дикорастущие овощи и фрукты, мясо диких животных и почти не заботились о хранении продуктов. Однако если вы начинаете выращивать рис, то имеете много зерна, которое, если запасать его на будущее в условиях влажности, быстро поражается грибком. Высокая концентрация ацетальдегида в организме, хотя и доставляет неприятные ощущения, очень эффективно уничтожает грибковые инфекции. Таким образом, появление реакции покраснения могло искупаться тем, что умеренно пьющие люди, хотя и страдали от таких болезней, могли безопасно употреблять в пищу запасенный впрок рис. Другие ученые отмечают, что неэффективная разновидность ALDH, возможно, защищает от туберкулеза и могла пройти отбор вследствие возросшего риска развития этого заболевания после того, как возникновение сельского хозяйства позволило людям жить большими группами с высокой плотностью населения{89}. Что бы ни было целью – фунгицид или лекарство от туберкулеза, если бы повышенный ацетальдегид мог защищать еще и от алкоголизма, это стало бы приятным побочным эффектом.

И каким прекрасным побочным эффектом! Если бы потребление алкоголя было всего лишь контрпродуктивной случайностью в нашей эволюционной истории, то гены «азиатского румянца» должны были бы со скоростью лесного пожара распространиться повсюду, где избыточное винопитие представляло потенциальную проблему. Иными словами, практически по всему цивилизованному миру. С учетом того, насколько стремительно другие недавние генетические адаптации, например переносимость лактозы или способность полноценно жить на больших высотах, захватывали регионы, где они полезны, каждый человек, способный прочесть эту книгу, краснел бы после одной-двух рюмок{90}.

Но этого явно не произошло. Гены, вызывающие такую реакцию, остаются ограничены относительно небольшой областью Восточной Азии и даже там не универсальны. Разновидность, независимо сформировавшаяся на Ближнем Востоке и в Европе, также имеет незначительное присутствие в популяции. Если генетическая эволюция решает серьезную проблему, то не стесняется поделиться решением. Тот факт, что на чудодейственное «лекарство» от нашей тяги к опьянению нашлось относительно мало желающих, – серьезное возражение против любой теории эволюционной ошибки.

Необъяснимая загадка: Почему повсюду в мире провалились запреты

В 921 г. исламский ученый Ахмад ибн Фадлан отправился по приказу багдадского халифа с дипломатической и религиозной миссией к волжским булгарам. Этот народ, недавно принявший ислам, жил на берегах Волги на территории современной России. Очевидно, халиф чувствовал, что понимание булгарами новой веры не мешало бы несколько скорректировать.

В пути послы встретили группу викингов, поразивших ибн Фадлана ростом и физическими данными, но и ужаснувших отвратительными привычками, оргиастическими погребальными церемониями и пьянством без меры. «Они напиваются медовухой до бесчувствия днем и ночью, – пишет он. – Часто случается, что кто-то из них так и умирает с чашей в руках»{91}.

Для викингов алкоголь был весьма важен. Имя их верховного бога – Один – означает «находящийся в экстазе» или «упившийся», и о нем говорилось, что он питается исключительно вином. Марк Форсайт отмечает это обстоятельство особым образом. У многих культур имелось божество, связанное со спиртным или опьянением. Это позволяло отвести алкоголю определенную роль в обществе. Но у викингов верховный бог и бог алкоголя совпадали. «Дело в том, что спиртному и опьянению не нужно было искать себе место внутри общества викингов, они и составляли само общество викингов. Алкоголь был властью, алкоголь был семьей, алкоголь был мудростью, алкоголь был поэзией, алкоголь был военной службой и алкоголь был судьбой»{92}.

Подобная культурная стратегия имела и обратную сторону. Рядом со средневековыми викингами участники современных студенческих братств показались бы бабушками, гоняющими чаи. Как отмечает Айан Гейтли, запойное пьянство играло настолько важную роль в культуре викингов, что «ошеломляющее число их героев и королей умерли от несчастных случаев, вызванных спиртным»{93}: они тонули в громадных чанах с элем, их умерщвляли бунтовщики, когда те валялись в пьяной отключке. Вечно пьяные вооруженные до зубов воины представляли угрозу для всех окружающих. Величайшая хвала в адрес легендарного героя викингов/англосаксов Беовульфа звучала так: «Он никогда не убивал своих друзей, когда был пьян». Как отмечает Форсайт: «Это было, очевидно, достижением – чем-то настолько из ряда вон выходящим, что об этом говорилось в поэме»{94}. Вдобавок к роковым и кровавым последствиям обществу викингов приходилось сталкиваться с колоссальными материальными затратами на производство спиртного и дальнейшим ущербом от него для здоровья, таким как рак и разрушение печени.

Громадный ущерб от алкоголя, связанный с затратами на его производство, потерей здоровья, социальными беспорядками, всерьез занимал умы всевозможных лидеров антиалкогольных кампаний, появлявшихся на протяжении человеческой истории. В Китае литература сторонников запрета спиртного восходит по меньшей мере ко II тыс. до н. э. В стихотворении из «Канона стихов»[9], озаглавленном «Когда гости только рассаживаются за столом», звучат сетования, знакомые каждому, кто устраивал вечеринку, которая слишком затянулась:

Званые гости к циновкам подходят сперва,

Справа и слева по чину расселись едва…

Пьяный бывает такой – нехороший на вид;

Трезвый, напротив, – он пьяного часто стыдит[10].

Далее автор обращается к последним правителям династии Шан, заслужившим дурную славу беспробудным пьянством: «Пусть небеса не позволят вам предаваться вину / И следовать путем, противным добродетели»{95}. По мнению специалистов по традиционной китайской историографии, именно злоупотребление спиртным и чрезмерное увлечение женщинами привели к падению династии. Возможно, именно их поведение заставило представителя династии царства Западное Чжоу (1046–771 гг. до н. э.), пришедшей на смену Шан, произнести речь «Против винопития», в которой он сетовал на алкоголизм предшественников, сексуальную невоздержанность и пренебрежение религиозными ритуалами. Вместо аромата благовоний и достойных подношений предкам в последние годы царства Шан небес достигали исключительно «людские жалобы и отвратительный спиртной дух пьяных чиновников»{96}. Небеса были недовольны и призвали народ Чжоу сокрушить династию Шан.

С тех самых пор Китай был озабочен проблемой алкоголя{97}. В своих мифах китайцы приписывали запретительные меры первым царям-мудрецам. Утверждалось, что легендарный Юй, предполагаемый основатель династии Ся (традиционная датировка 2205–1766 гг. до н. э.), попробовал вина, насладился его вкусом, после чего изгнал женщину, приготовившую для него напиток, – и правильно сделал. Вино необходимо запретить, заявил он, поскольку, согласно легенде, оно «однажды уничтожит царство человека»{98}. В Китае были предприняты, вероятно, самые первые попытки установления сухого закона как государственной политики. В речи «Против винопития» сделан следующий шаг после изгнания виноделов: в ней утверждается, что любой, кого застанут за употреблением вина, будет казнен. Происхождение этого документа неясно, но у нас имеются свидетельства подобных заявлений в виде надписей на бронзовых изделиях, однозначно датируемых началом периода Чжоу{99}, а последующие правители Китая непрерывным потоком издавали политические эдикты против спиртного{100}.

В Древней Греции понимание общественной полезности умеренного употребления вина сочеталось с презрением к пьяницам и серьезными предостережениями об опасностях, которые таит в себе злоупотребление алкоголем. Один из драматургов того времени вкладывает совет о достоинствах умеренности и трезвости в уста самого бога вина Диониса:

Всего лишь три чаши я предлагаю разумным людям: одну для здоровья, вторую для любви и удовольствия и третью для сна; когда же они выпиты, мудрые гости расходятся по домам. Четвертая чаша уже не моя, она принадлежит гордыне; пятая – громким крикам; шестая – кутежу; седьмая – помрачению сознания; восьмая – воинственным призывам; девятая – желчности; десятая же – безумию и людям, крушащим все вокруг{101}.

Позднее на Западе христиане разных конфессий вели долгую войну с пьянством, иногда подводя под него общее понятие «чревоугодие», один из семи смертных грехов. Сегодня мы воспринимаем чревоугодие как переедание, что, безусловно, включает неспособность ограничиться одной-двумя свиными отбивными. Однако излишние возлияния не только охватывались традиционно обличительными речами против порока, но и часто были их главной темой. «Список возможных последствий чревоугодия, – отмечает одна исследовательница руководств по покаянию XV в., – включал болтливость, неуместную веселость, утрату здравомыслия, азартные игры, нечестивые мысли и дурные слова». «Непохожи эти грехи на последствия переедания», – с иронией пишет она{102}. Более близкий нам по времени борец со злоупотреблением алкоголя Уильям Бут, основатель Армии спасения, заявлял: «Проблемы с выпивкой – корень всех зол. Девять десятых нашей нищеты, запустения, прегрешений и преступлений проистекают из этого ядовитого корня. Многие из наших общественных зол, омрачающих землю, словно целый лес гибельного анчара, отступили бы и исчезли, если бы не поливались без конца крепкими напитками»{103}. Хотя сегодня мы, к счастью, представления не имеем об опасностях анчара, дерева, произрастающего в Юго-Восточной Азии, которое считается настолько ядовитым, что один лишь его запах может убить, суть ясна – пить вредно.

Издержки опьянения очевидны, и неудивительно, что многие политики считают полную трезвость залогом успеха развития страны. Например, чешский мыслитель начала XX столетия, лидер борьбы за независимость и первый президент Чехословакии Томаш Масарик видел в отказе от спиртного ключевое условие освобождения чешского народа. Обращаясь к своим соотечественникам, печально известным своим сильным пристрастием к спиртному, он заявлял: «Нация, пьющая больше, безусловно проиграет той, которая более воздержанна. Будущее каждой нации, особенно малой, зависит от того… бросит ли она пить»{104}.

Любой, кто бывал в этой части света, подтвердит, что чехи не бросили пить. Более того, они сохранили за собой рекорд: в расчете на душу населения продолжают пить пива больше, чем любой другой народ, и постоянно попадают в списки мировых лидеров по показателю совокупного потребления алкоголя на человека{105}. Тем не менее Чешская Республика, несмотря на краткий период подчинения столь же пьющему СССР, до сих пор не исчезла с карты мира. Запрет спиртного не укоренился и в Китае. Те самые гробницы периода Чжоу, где находятся бронзовые треноги с надписями, грозящими смертью каждому за питье алкоголя, под завязку забиты искусно сделанными дорогими сосудами для вина, и ни одна попытка ограничить потребление спиртного не была успешной. И китайская нация прошла с тех пор довольно длинный путь. Проспиртованные викинги, презрительно описанные трезвенником ибн Фадланом как грязные пьяницы, также являлись невероятно успешной культурной группой. Они господствовали над огромными территориями Европы, наводя страх на местное население, открыли и колонизировали Исландию и Гренландию и в конце концов стали прародителями существенной части жителей современной Северной Европы. Непохоже, чтобы терпимое отношение к употреблению спиртного как-то препятствовало успеху культурных групп.

Это еще более странно, чем тот факт, что ген «азиатского румянца» не смог распространиться по всему миру. Как ясно понимал Томаш Масарик, нация, вечерами напролет вливающая в себя жидкие нейротоксины, изготовленные ценой огромных затрат и в ущерб производству полноценных продуктов питания, должна находиться в крайне невыгодном положении по сравнению с теми культурными группами, которые полностью отказались от одурманивающих веществ.

Такие группы существуют, причем уже довольно давно. Пожалуй, самым ярким примером является исламский мир, породивший ибн Фадлана. Причем на заре ислама спиртное не было запрещено, но, согласно одному из хадисов, преданий, запрет появился вследствие одного ужина, за которым сотрапезники Мухаммеда слишком опьянели и не смогли должным образом произнести свои молитвы. Как бы то ни было, к концу эпохи пророка, в 632 г., в исламском законе утвердился полный запрет спиртного. Нельзя отрицать, что в эволюционном состязании культур ислам чрезвычайно успешен. Зародившись среди скотоводческих племен Аравийского полуострова, он стал одной из главных мировых религий, господствуя на огромных территориях Евразийского континента, а также Южной и Юго-Восточной Азии. Тем не менее ислам по-прежнему вынужден сосуществовать с такими терпимыми к спиртному учениями, как христианство и конфуцианство (не говоря уже о викингах), хотя, согласно теориям захвата и эволюционного пережитка, мусульмане должны были бы обладать решающим преимуществом в эволюционной борьбе культур.

Еще более серьезный удар по любой теории, считающей употребление психотропных веществ дезадаптивным, наносит тот факт, что в реальности ситуация в исламском мире намного сложнее, чем описывается в теологии. Начать с того, что, согласно распространенному толкованию, запрет хамра, или опьяняющих веществ, распространяется только на спиртные напитки или даже лишь на спирт, полученный методом брожения из винограда или фиников, и не затрагивает все остальные одурманивающие субстанции. Наиболее заметным среди этих альтернатив является каннабис, обычно в виде гашиша. Особой любовью он пользовался у последователей отчасти еретического направления суфизма, но и широкие слои мусульман относились к гашишу терпимо{106}. Более того, несмотря на теологический запрет, между исламскими культурами традиционно наблюдались существенные различия в строгости соблюдения сухого закона. В большинстве исламских культур потребление алкоголя дозволялось в домашнем уединении, особенно среди элиты, а в некоторых местах в определенные периоды он играл важную роль и в общественной жизни. Один из историков писал: «На протяжении всей истории мусульманские правители и их придворные пили спиртное, часто в огромных количествах и иногда на глазах у всех; примеры нарушения рядовыми мусульманами установленного религией запрета на спиртное слишком многочисленны, чтобы их перечислять… Запрещение исламом алкоголя было постепенным, тяжело идущим процессом, и табу оказывалось довольно относительным, хотя имело вроде бы абсолютный характер: всегда предлагались способы обойти закон и оставался шанс получить отпущение этого греха»{107}. Кстати, исламский мир подарил нам и слово «алкоголь» (от арабского al-kohl), и первые описания процесса дистилляции спирта, а также величайшие примеры поэзии о вине. Прославленный Хафиз Ширази, творивший в XIV столетии, даже заявлял, что пить вино – это и означает быть человеком: «Вино течет в моих венах как кровь. / Учись быть беспутным, быть мягкосердечным – Это намного лучше, / Чем быть зверем, не желающим пить вино и не способным стать человеком»{108}. Если бы запрет алкоголя действовал тогда, как в наши дни – самые популярные мобильные приложения, следовало бы ожидать, что его применяли бы более последовательно.

Другая культура трезвости, заслуживающая упоминания, – это Церковь Иисуса Христа Святых последних дней, представители которой более известны как мормоны. Подобно Мухаммеду, основатель мормонизма Джозеф Смит слегка запоздал со своими запретительными мерами. «Книга мормона» придерживается общехристианского понимания вина как священной субстанции и описывает опьянение, по крайней мере легкое, как истинную радость, одобренную Господом. Мормоны на ранних этапах развития своей церкви свободно употребляли вино во время религиозных собраний и даже сочетали разгоряченные спиртным пиры и танцы непосредственно в храме. Лишь после полученного Джозефом Смитом в 1833 г. откровения – «Слова мудрости» – мормонам было объявлено, что Бог не хочет, чтобы они пили спиртное и напитки с кофеином или курили табак. Потребление алкоголя затем постепенно запретили; полная трезвость стала официальной доктриной только в 1951 г.{109} Справедливости ради стоит сказать, что современная мормонская церковь с впечатляющим пылом соблюдает этот запрет.

Таким образом, представляется, что мормоны – это группа, серьезно относящаяся к исключению обманывающих мозг химических веществ из нашей жизни, что должно было бы дать ей огромное преимущество по сравнению с другими группами. Действительно, мормонская вера весьма успешна. Хотя в последние годы темпы роста числа последователей церкви несколько замедлились, они продолжают опережать общемировой прирост населения, чего нельзя сказать о большинстве религий.

Однако страстный и всеобъемлющий характер борьбы мормонов с психотропными веществами может послужить нам подсказкой об ее истинном назначении. Характерное для «святых последних дней» сочетание запрета кока-колы и кофе с сухим законом не имеет смысла, если главная цель таких ограничений – устранить издержки опьянения. В отличие от спиртного и других наркотических веществ кофеин, казалось бы, приносит только пользу как отдельным верующим, так и всей группе. Согласно легенде, традиция употребления чая появилась у воздержанных в иных отношениях буддийских монахов, потому что чай помогал им выдерживать длительные медитации, и неизвестно, сколько участников движения «Анонимные Алкоголики» смогли бы высидеть их собрания без кофе и никотина. Пожалуй, круговерть современной жизни внезапно остановилась бы без сигарет, кофе и чая.

По утверждению исследователя истории американской религии Роберта Фуллера, запрет психоактивных веществ у мормонов не столько направлен на решение конкретной проблемы со спиртным, сколько является «способом подчеркнуть отличие от других существующих религиозных групп»{110}. Аналогичные аргументы выдвигались относительно исламского отказа от алкоголя, изначально, возможно, помогавшего отделить раннемусульманский мир от пьющих вино культур Средиземноморья и Ближнего Востока, которые его окружали{111}. Запрет вина – очень решительное культурное заявление, служащее мощным маркером принадлежности к группе и дорогостоящей демонстрацией приверженности ей. В случае мормонов возможность отличить себя от остальных через трезвость сочеталась с другими оригинальными обычаями, такими как обязательное двухлетнее миссионерство для всех верующих мужского пола и разрешение крестить давно умерших предков. Вероятно, именно этот комплекс культурно-эволюционных инноваций, а не запрет спиртного как таковой обусловил относительный успех мормонской веры.

В общем, если бы опьянение оказывало в целом негативное воздействие на культурные группы, тогда нормы, препятствующие употреблению опьяняющих веществ, должны были бы стать всеобщими, тем более что культурная эволюция происходит намного быстрее генетической. Однако если запрет алкоголя и подчиняет себе мир, то явно довольно неспешно. Как объяснить провал попыток ввести сухой закон в Древнем Китае и Соединенных Штатах или тот факт, что, скажем, Франция не исчезла с лица земли? Группы, официально запретившие химические одурманивающие вещества, часто допускают их употребление в частной жизни или закрывают глаза, если элита публично предается излишеству. Многие, более серьезно подходящие к запрету опьяняющих средств, например пятидесятники или суфии, заменяют радость опьянения той или иной формой экстаза, обретаемого без помощи химии, скажем говорением на неведомых наречиях или экстатическим танцем. Все это наводит на мысль, что опьянение выполняет жизненно важную функцию в обществе. Вот почему должно возникать сопротивление попыткам уничтожить употребление спиртного в декретном порядке, а в тех редких случаях, когда его по-настоящему исключают, необходимо заполнять создавшийся вакуум.

Разносолы для предков

Древнейшие доступные нам письменные источники – так называемые гадательные кости эпохи Шан – позволяют заглянуть в ритуально-религиозную жизнь Древнего Китая. Цзю (酒, «вино») – этим общим термином обозначается эль[11] из проса, но также, возможно, напитки из дикого винограда и других фруктов – играло в ней очень важную роль, поскольку в священных ритуальных жертвоприношениях ему отводилось особое место. Как отмечает религиовед Пу Мучжоу, хотя во время подношения богам и предкам различные продукты питания сжигались, вино было настолько значимым, что служило синонимом самой церемонии, а иероглиф, обозначающий этот ритуал (奠, диан), напоминает сосуд для вина, помещенный на подставку{112}. Стихотворение из «Книги песен», возможно древнейшего дошедшего до нас китайского литературного памятника, описывает бытовавший в древнем Чжоу ритуал в честь изобильного урожая:

Мы готовим вино и сладкий мед

Как подношение духам – предкам земли и злаков

Вместе с другими священными дарами,

Чтобы благословение сошло на всех{113}.

В центре церемонии – «вино и сладкий мед», которые, видимо, особенно по вкусу духам-предкам. Делались и другие подношения, предположительно всевозможные кушанья, но это трудно установить с точностью: сообщается лишь о спиртном напитке, а затем вскользь упоминается прочее. Это типично для Древнего Китая, где ритуальные празднества и подношения духам вращались исключительно вокруг употребления и жертвования спиртных напитков{114}.

Китайская культура в этом отношении не исключение. На протяжении всей истории и во всем мире алкоголь и другие одурманивающие вещества – кава, каннабис, чудодейственные грибы, табак с галлюциногеном – являются главным подношением предкам и богам, а также центральным элементом как повседневных, так и официальных коллективных ритуалов. Самые впечатляющие изделия, обнаруживаемые в захоронениях элиты железного века в Европе, – это громадные сосуды для питья{115}, а в Египте предки требовали от своих потомков жертвоприношений вином. Во время седер Песах[12] один бокал вина оставляют для пророка Элияу; считается, что он будет разочарован, если явится и увидит на столе перед своим местом лишь сухую мацу. По замечанию Гриффита Эдвардса, автора книги «Алкоголь: самый любимый наркотик в мире» (Alcohol: The World's Favorite Drug), тосты на социальных мероприятиях всегда произносятся под спиртные напитки и, судя по всему, своей действенностью обязаны их одурманивающей сущности. «"За твое здоровье!" – самый расхожий и распространенный пример ритуала винопития с налетом магии»{116}. Далее он замечает, что «обязательность спиртного для этого ритуала – древняя и повсеместная», и цитирует викторианского журналиста и писателя Эдварда Спенсера Мотта: «Разве мы можем выразить свою искреннюю радость и благодарность за то, что нами правит наша великая и добросердечная королева, поднимая за нее тост обычной содовой? Этому не бывать!»

Просто поразительно, что мы принимаем это как должное. Банкеты и религиозные ритуалы, вращающиеся вокруг кимчи или йогурта, принесли бы нам ту же самую пользу, которую мы ждем от алкоголя, только не причинив вреда. Разве духи не были бы счастливы получить вкусные и питательные разносолы вместо ядовито-горького спиртного? Между тем ни одна культура на планете не предлагает их предкам, и мир пока не стал свидетелем подъема сверхцивилизации, основанной на трезвости и кимчи. Это убедительно свидетельствует об одном: в алкоголе есть нечто особенное, а опьянение выполняет более важную функцию, чем мы привыкли считать.

Что это за функция? Мы не сможем ответить на этот вопрос, пока не поймем проблем, решением которых занимаются одурманивающие вещества. Человек – единственное животное, которое методично и целенаправленно напивается. Мы очень необычны и в других отношениях. Как мы узнаем из следующей главы, те из нас, кто живет в цивилизациях, основанных на сельском хозяйстве, еще более странные существа. Чтобы раскрыть эволюционную тайну нашей страсти к опьянению, нужно постичь уникальные сложности, с которыми вынуждены справляться люди – эти эгоистичные приматы, ведущие себя (так, во всяком случае, представляется) как альтруистичные социальные насекомые.

Глава 2

Как впустить в свою жизнь диониса

Если допустить к участию в реалити-шоу «Последний герой» шимпанзе, он наверняка сокрушит всех конкурентов. Не только буквально – у взрослого шимпанзе огромные зубы и достаточно сил, чтобы разорвать человека надвое, – но и в отношении навыков выживания. Шимпанзе – изобретательные, непреклонные и весьма умные мастера решать проблемы. Если бы нужно было поставить свои деньги на вероятного победителя из неоднородной в биологическом смысле группы одиночек, десантированных в незнакомые им дикие места, я поставил бы на шимпанзе. Человек не вошел бы даже в пятерку финалистов. У людей-одиночек, оказавшихся в незнакомой среде, поразительно низкая выживаемость{117}. В то же время, если бы в «Последнем герое» участвовал шимпанзе, его изгнали бы с острова одним из первых, самое позднее после «слияния», когда два конкурирующих племени объединяются в одно.

Дело в том, что у людей есть колоссальное преимущество. Мы почти всегда находимся в крупномасштабном подобии «слияния», при котором выживание – вопрос не столько физической силы или твоей личной сообразительности, сколько социальных навыков. Разумеется, не помешает быть сильным или уметь ловко разводить огонь и охотиться, но среди людей, в конце концов оказывающихся звездами «Последнего героя», преобладают организаторы коалиций, мастера создавать союзы и разумные манипуляторы{118}. Уже очень давно главным адаптивным вызовом для людей являются другие люди, а не окружающая среда. Важно знать, как найти воду в пустыне, но намного важнее уметь делиться этой водой с соплеменниками, договариваться о распределении труда при переноске воды к стойбищу и понимать, кто попытается украсть твою воду, когда ты отвернешься.

Вот главный ключ к тайне нашей склонности к выпивке. Человек – единственный биологический вид, представители которого напиваются сознательно и регулярно. В животном мире такое поведение – редкость, что неудивительно, если вспомнить о его негативных последствиях. Поразительно, что люди все равно продолжают упорно этим заниматься. И непохоже, чтобы наше стремление к опьянению возникло вследствие эволюционной случайности, – слишком уж оно устойчиво вопреки давлению в обратном направлении и наличию как генетических, так и культурных «решений» этой проблемы. Теории захвата и эволюционного пережитка не дают адекватного объяснения этому феномену. Однако по-прежнему остается открытым вопрос: какую пользу нам приносит опьянение?

Для того чтобы на него ответить, нужно сначала понять, какие специфические трудности сопутствуют принадлежности к человеческому роду. Биологические виды возникают и выживают, адаптируясь к конкретной экологической нише. Отчасти этим понятием обозначается место вида в данной экосистеме: является ли он хищником или дичью, травоядным или плотоядным. В более широком понимании оно подразумевает комплекс методов, которые представители какого-либо вида используют, чтобы занять свое место в этой нише, обеспечить себя пищей и укрытием, избежать хищников, а также взаимодействовать с сородичами и другими видами. Постепенные изменения, которые накапливаются в популяциях, пока происходит приспособление к очередной нише, – один из процессов возникновения нового вида. Условия ниши диктуют направление специализации, и адаптация может принять причудливый характер{119}.

Давайте взглянем на мексиканскую тетру, маленькую пресноводную рыбку, популярную у аквариумистов. Этот вид разделился на два совершенно непохожих друг на друга подвида, поскольку определенная часть популяции стала жить исключительно в подземных пещерах, покинув реки на поверхности земли. Пещерные тетры постепенно приспособились к отсутствию света в своей среде обитания, став белесыми, а главное, лишившись глаз. Пигмент полезен в пронизанных солнцем водах, где он помогает рыбе сливаться со своим визуальным окружением. Так же и наличие глаз и нервных механизмов, обеспечивающих функцию зрения, целиком и полностью окупается на поверхности земли, где они принципиально необходимы для поиска добычи и обнаружения хищников. В темном мире пещеры пигментация и зрение бесполезны, и адаптивное давление благоприятствовало особям, расставшимся с этими физиологически дорогостоящими, но уже бесполезными признаками. Слепая бледно окрашенная пещерная тетра выглядит диковато, но прекрасно приспособлена к своей новой, лишенной света экологической нише, где эффективно преследует добычу с помощью обоняния и осязания. Теперь, однако, обратной дороги нет. Если пещерная тетра окажется в ярко освещенном и многоцветном мире поверхностной реки, то мгновенно станет чьим-то обедом. Она адаптировалась к условиям пещеры и должна в ней оставаться.

Среди приматов примерно в такой же ситуации, что и пещерные тетры, находятся люди. Homo sapiens добились впечатляющего успеха, приспособившись к необычной экологической нише с чрезвычайно специфическими условиями: она резко отличается от той, в которой обитали наши предки-приматы и сегодня живут наши ближайшие сородичи – приматы. Как пещерная тетра больше не может выжить в ярко освещенном пугающем мире реки на поверхности, так и люди стали настолько зависимыми от культуры, что уже не способны без нее существовать{120}.

Например, одна из самых древних и базовых технологий, к которой мы адаптировались как биологический вид, – огонь. По наблюдению приматолога Ричарда Рэнгама, огонь полезен во многих отношениях, не в последнюю очередь тем, что позволяет термически обрабатывать овощи и мясо{121}. Приготовленную пищу проще есть, она легче усваивается, вследствие чего первые люди, или протолюди, овладевшие огнем, перестали нуждаться в массивных челюстях, огромных зубах и сложной пищеварительной системе, которые необходимы, например, шимпанзе, чтобы справляться с грубыми волокнистыми фруктами и сырым мясом. Это позволило древним людям перенаправить физиологические ресурсы на совершенствование других составляющих своей анатомии, в частности прожорливого в энергетическом отношении мозга. Подобно безглазым пещерным тетрам, мы вследствие этой утраты стали более эффективными в новых условиях – когда у нас есть приготовленная, следовательно, лучше усваиваемая пища, – но и зависимыми от огня. Адаптировавшись к экологической нише, включающей использование огня, наша эволюционная линия гоминид подорвала свою способность выжить, питаясь лишь сырой пищей. (Современные сыроеды об этом, видимо, еще не знают.)

Итак, «пещера», к которой мы, люди, приспособились, обеспечивает нас огнем и другими базовыми технологиями, созданными культурой. Она также включает речь и ценнейшую культурную информацию, что объясняет многочисленные адаптации человека, связанные с овладением речью и способностью учиться у других. По сравнению с условиями, к которым была изначально приспособлена наша линия приматов, наша «пещера» очень плотно населена и полна незнакомцев, особей, не являющихся нашими родичами, с которыми как-то нужно взаимодействовать. Жизнь в таких условиях сильно нагружает мышление, требуя умения не только осваивать существующие культурные технологии и нормы, но и создавать новые.

Таким образом, чтобы жить в этой нише, нужны как индивидуальная, так и коллективная креативность, тесное взаимодействие, терпимость к чужакам и толпе и определенная степень открытости и доверия, совершенно не имеющая аналогов у наших ближайших родичей – приматов. Скажем, по сравнению с ярыми индивидуалистами шимпанзе, ведущими неустанную конкурентную борьбу, мы просто ласковые щенки, вечно виляющие хвостами. Мы до нелепости смиренны, отчаянно нуждаемся в привязанности и социальном контакте, и нас чрезвычайно легко эксплуатировать. Поразительно, отмечает антрополог и приматолог Сара Блаффер Хрди, что сотни людей способны набиться, плечо к плечу, в крохотный самолет, послушно пристегнуть себя ремнями, съесть каждый свою упаковку черствых крекеров, смотреть фильмы, листать журналы и вежливо беседовать с соседями, а затем преспокойно покинуть салон по окончании полета. Если затолкать в самолет такое же число шимпанзе, то в конце маршрута мы получим длинный коридор, залитый кровью и заваленный фрагментами тел{122}. Люди непобедимы, когда объединяются в группы, именно потому, что мы слабы по отдельности, страстно жаждем взаимных уз и выживание каждого из нас всецело зависит от группы.

Я сравнил людей с безглазыми пещерными тетрами и щенками, но в данном случае более уместна другая аналогия – с социальными насекомыми, например муравьями или пчелами{123}. По сравнению с другими приматами мы необычайно социальны и склонны к кооперации. Мы не только смирно сидим в самолетах, но и совместно трудимся, чтобы построить дом, специализируемся, приобретая разные навыки, и жизнью каждого из нас управляет его конкретная роль в группе.

Это невероятно сложная задача для примата, если учесть нашу новейшую историю эволюции. Для муравьев жизнь в колонии совершенно естественна. У них общие гены, и самопожертвование ради общего блага в действительности никакая не жертва. Если я муравей, то общее благо – попросту мое благо. Люди же – это человекообразные обезьяны, эволюционно приспособленные лишь к ограниченной кооперации с близкими родственниками, да еще, пожалуй, товарищами по группе, крайне настороженными к любой угрозе манипуляции, обмана и эксплуатации со стороны других особей. Тем не менее мы маршируем в колоннах, послушно сидим вместе на уроках, подчиняемся социальным нормам и иногда жертвуем своей жизнью ради общего блага с такой готовностью, что могли бы послужить примером для муравьев. Трудно впихнуть кубик – примата – в круглое отверстие поведения социального насекомого. Однако, как мы скоро убедимся, этому помогает опьянение.

Экологическая ниша человека

Куры не так глупы, как вы, возможно, считаете. Потомки банкивской джунглевой курицы, аборигенного вида Юго-Восточной Азии, поразительно мало пострадали в когнитивном отношении вследствие одомашнивания. Типичная курица с сельского подворья в общем так же сообразительна, как и ее дикие родичи, способна оперировать простыми числами и логическими взаимосвязями, видеть причину и следствие, воспринимать чужую точку зрения и сопереживать{124}.

Однако все эти впечатляющие когнитивные способности и проявления являются врожденными. Курицы не глупы, но косны и предсказуемы: тем, на что они способны в возрасте двух недель, фактически исчерпываются их умения в дальнейшей жизни. Это неудивительно, поскольку куры относятся к группе птиц, которых биологи называют выводковыми. Они вылупляются полностью сформированными, оперившимися и способными ходить, а их маленькая голова уже полна всем, что нужно знать об относительно узкой экологической нише, к которой они приспособлены. Это означает, что они с первых же минут могут вести полноценную жизнь, и это имеет очевидные выгоды.

Другие птицы, так называемые гнездовые, появляются на свет практически беспомощными. Они вылупляются голыми и слепыми, неспособными самостоятельно передвигаться и кормиться, а полет для них – далекая перспектива. Они абсолютно не имеют возможности выжить без деятельной заботы родителей, зачастую весьма продолжительной. Например, птенцам новокаледонского ворона, прежде чем они смогут жить самостоятельно, требуется целых два года опеки, и многие из них еще долго – до четырех лет – держатся рядом с родителями, выклянчивая пищу и перенимая навыки. Если вспомнить, что обычно вороны не доживают до 20 лет, детство составляет довольно длинный период их жизни{125}.

На первый взгляд стратегия кур выглядит намного эффективнее. Зачем биологическому виду обременять себя беспомощными птенцами и докучливым молодняком, таскающим молоко из холодильника и разбрасывающим повсюду свои грязные носки? Преимущества для особи, вылупившейся из яйца готовой к жизни в этом мире, очевидны, и трудно понять, как или зачем сложилась гнездовая стратегия и почему все изначально гнездовые виды не эволюционировали в выводковые.

Однако у слишком раннего созревания есть оборотная сторона, в чем часто убеждаются, к своему огромному разочарованию, бывшие школьные короли и королевы на встречах выпускников. Многие зануды-ботаники, недоростки, поглощенные дурацкими настольными играми, становятся прекрасно образованными, объездившими весь мир, очень успешными взрослыми. Аналогично слабые, голые, только что вылупившиеся воронята, которых, образно говоря, грозные одноклассники запирали в шкафчиках и лишали денег на обед, постепенно превращаются в весьма изобретательных животных с невероятно гибким поведением.

Вороны относятся к группе врановых, включающей также воронов и соек. Врановые способны изготавливать орудия путем последовательного многоэтапного процесса (например, тщательно выгнутые нужным образом крючки или листья, обкусанные до придания им необходимой формы), носить эти орудия с собой во время вылазок за пищей (что свидетельствует о способности к прогнозированию и планированию) и с их помощью доставать насекомых из труднодоступных мест{126}. У них удивительная память, которая проявляется в способности прятать – делать схроны – излишек пищи на обширной территории. Пожалуй, самым удивительным является их впечатляющий социальный интеллект. Нередко птица семейства врановых, заметив, что за ней наблюдает другой сородич в тот момент, когда она прячет пищу, дожидается, когда потенциальный вор отвлечется, и перепрятывает свою добычу. Часто врановые, если за ними подсматривают, делают ложные схроны, припрятывая мелкие камешки, похожие на орехи, или пускают шпиона по ложному следу, уводя от места, где действительно находится их запас провианта. (Кур они по очевидным причинам игнорируют.) Представитель семейства врановых очень неплохо смотрелся бы в «Последнем герое» после слияния племен.

Главное, врановые отличаются гибкостью и креативностью, они изменяют свое сложное поведение в ответ на изменение условий. В лабораторных экспериментах врановые, не имея обычных материалов для изготовления орудий, способны смастерить крючок из незнакомых материалов, скажем металлической проволоки. Поставленные в условия, при которых такой скоропортящийся корм, как сверчки, разлагался быстрее, чем в дикой природе, эти птицы моментально научились припрятывать вместо них более лежкий арахис. Как человекообразные и нечеловекообразные обезьяны, врановые могут выводить общие правила из конкретных обучающих заданий и применять эти правила к аналогичным, но новым ситуациям. Например, если вознаградить птицу кормом после того, как она выбрала синий квадратик в ответ на синий стимул, она быстро усваивает общий принцип «соответствуй стимулу» и далее следует ему, если изменить цвет или даже использовать геометрические фигуры{127}.

Врановые также способны решать совершенно незнакомые задачи, требующие интуиции и воображения. К примеру, в одном лабораторном эксперименте{128} во́ронам показали кусок мяса на конце лески, свисающей с жерди. Добыть мясо можно было единственным способом: подтянуть леску клювом, положить на жердь и прижать лапой, а затем аккуратно повторить весь процесс еще от шести до восьми раз. Поразительно, что один дикий ворон, участвовавший в эксперименте, после тщательной оценки ситуации решил эту задачу с первой попытки. Другим во́ронам, чтобы справиться, понадобилось совсем немного попыток.

Если предложить пищу, свисающую на леске с жерди, цыпленку, бедняга умрет с голоду. Выводковые виды, такие как куры или голуби, не способны, как правило, выйти за рамки относительно узкого спектра поведения. В лаборатории они могут заучить некоторые задания наизусть, но ни за что не выведут стоящий за ними общий принцип. Поэтому незнакомые задачи приводят их в полное замешательство. Голубь, обученный брать синий квадрат при виде синего квадрата, понятия не имеет, что делать, если изменить цвет или заменить цвет формой. Он не способен сформулировать абстрактное понятие «совпадение». Выводковая птица переживает рассвет в юности, когда бесстрашно носится по детской площадке, чувствуя себя слишком крутой и успешной, чтобы «корпеть над учебниками». Казалось бы, не самая лучшая долгосрочная стратегия, но все зависит от контекста. Обе стратегии – раннее взросление или позднее – существуют в мире, поскольку у каждой есть свои преимущества, и нельзя сказать, какая из них лучше, не зная условий, в которых она будет реализована.

Как отмечает специалист по психологии развития Элисон Гопник и ее коллеги, общий интеллект, поведенческая гибкость, способность решать новые задачи и умение учиться у других примерно коррелируют с продолжительным периодом беспомощной незрелости{129}. Эта взаимосвязь наблюдается у самых разных животных, в том числе у птиц и млекопитающих, наводя на мысль, что в ней проявился фундаментальный эволюционный компромисс между узкой компетенцией и творческой гибкостью. Иными словами, виды в целом делают ставку на стратегию позднего созревания «ботана» либо на стратегию скороспелой «королевы школы» и затем направляются в экологические ниши, где избранная ими стратегия будет наиболее выигрышной. Или же, оказавшись в условиях, требующих той или иной стратегии, специализируются на ней.

Нас не должно удивлять, что люди в этом отношении, как и во многих других, являются исключением. Мы «сверхботаны», чудики, любимчики училки-природы. Как прекрасно известно любой матери или бабушке, мы – с огромным отрывом – самые беспомощные из гнездовых млекопитающих. Наше потомство совершенно ни на что не способно, и сверстники шимпанзе или мартышки стерли бы его в порошок в буквальном и переносном смысле. Любому взрослому, вынужденному в нетерпении дожидаться у двери, пока четырехлетка бьется со шнурками, можно простить желание, чтобы человеческие детеныши больше походили на цыплят. Главная беда даже не в совершенно непослушных пальцах или неспособности запомнить порядок действий. Маленькие люди рассеянны – они наполовину справляются с задачей завязать шнурки, как вдруг забывают, чем должны заниматься, переключаясь на вытаскивание козявки из носа или развязывание ботинка, с которым только что справились. Вы на мгновение отворачиваетесь посмотреть, сколько времени, и видите: мало того что ребенок не обут, он еще и вздумал (та-дам!) без всякой разумной причины снять штаны.

Возможно, беспомощность нашего потомства объясняет еще одну необычную особенность людей. Мы один из немногих видов, самки которого живут много лет после менопаузы – фактически полного прекращения участия в размножении. Это очень странно для живого организма, если только сей факт не позволяет максимизировать совокупный репродуктивный успех: отказавшись от собственного воспроизводства, человеческая особь направляет свое время и ресурсы на помощь с внуками и правнуками. Такая особенность, в свою очередь, имеет смысл лишь в том случае, если заботы о малышах настолько тяжелы, что бабушки необходимы для выживания детей и внуков. Именно это мы и наблюдаем у людей{130}. Нужен целый колхоз, чтобы вырастить наше уникально слабое, не способное к концентрации и обременительное потомство.

Люди усвоили этот исключительный вариант позднего взросления, поскольку мы как биологический вид заняли столь же экстремальную экологическую нишу. Главные требования, предъявляемые нам нашей перенаселенной пещерой, к которой мы приспособились, можно описать с помощью «трех К»: мы должны быть креативными культурными коллективистами. Требование «трех К» делает нас, словно беспомощных слепых птенцов гнездовой вороны, уязвимыми по сравнению с более жизнеспособными и проще организованными животными, например акулами. Никто бы не подумал устраивать поединок четырехлетнего человека и четырехлетней акулы. Однако факт остается фактом: наши слабые хнычущие младенцы, вырастая, становятся фактическими повелителями вселенной, которые помещают акул в аквариумы, поедают их плавники в супе, а теперь, к сожалению, и ставят их на грань вымирания во многих регионах мира.

Однако переход человека от крайней уязвимости к безграничной силе – это путь с большими препятствиями. Понять их характер совершенно необходимо, если мы хотим разобраться в потенциальной пользе опьянения для адаптации. Мы напиваемся, поскольку мы очень странный биологический вид, неуклюжие аутсайдеры животного мира, и нуждаемся в любой доступной помощи. Давайте подробнее изучим «три К» и ответим на вопрос о том, почему длительное детство, или определенный химический состав, возвращающий к детству, чрезвычайно полезно для такого вида, как наш.

Креативное животное

Эдип был поразительно невезуч. Главного героя трагедии Софокла «Царь Эдип» ребенком обрекли на смерть, изгнав из родного Коринфа из-за предсказания оракула, что ему предначертано судьбой убить отца и жениться на матери. Он чудом выживает. Однако блуждая в поисках нового пристанища, вступает поневоле в драку с агрессивным стариком на перекрестке дорог и убивает его самого и его спутников, чем, сам того не подозревая, исполняет первую часть пророчества. Дальше больше. При попытке войти в Фивы он встречается с ужасным Сфинксом, терроризирующим город и угрожающим убить фиванцев и самого Эдипа, если тот не отгадает загадку: «Что ходит утром на четырех ногах, днем на двух, а вечером на трех?»

Ответ, разумеется, – человек, который ползает во младенчестве, затем ходит прямо и в старости нуждается в трости. Впоследствии, став царем Фив (а также, следует отметить, женившись на матери), Эдип переживает еще один кризис – губительную чуму. Некоторые, как прорицатель Тиресий, обращаются к богам за советом в поисках верного способа обойти дурные предзнаменования, замеченные в полете птиц или других явлениях. Эдип порицает их, вспоминая о своей встрече со Сфинксом:

Скажи на милость, где явил ты Фивам

Искусства достоверность твоего?

Когда с кадмейцев хищная певица

Живую дань сбирала – почему

Ты не сказал им слова избавленья?

А ведь решить ту мудрую загадку

Способен был не первый встречный ум –

Тут было место ведовской науке!

И что же? Птицы вещие молчали,

Молчал и бога глас в груди твоей;

И я пришел, несведущий Эдип.

Не птица мне разгадку подсказала –

Своим я разумом ее нашел![13]{131}

Сфинкса победила не магия и не вмешательство высших сил, а сила творческого ума человека.

По замечанию историка культуры Йохана Хёйзинги, ребус, который необходимо разгадать под страхом смерти, – типичная тема сакрального мифа в культурах всего мира: «В мифологических или ритуальных текстах она почти всегда выступает как "головоломная", то есть предстает как задание, выполняя которое можно поплатиться жизнью, ибо жизнь – это ставка в игре»[14]{132}. Повсеместность загадок с высокой ставкой в мифологии выражает в символической форме одно из главных препятствий, с которыми мы сталкиваемся в ходе адаптации к своей экологической нише: чтобы выжить, люди должны быть креативными.

Нас как вид отличает уникальная степень зависимости от идей и изобретений, из которых развиваются технологии в нашей культуре, от каяков и гарпунов до рыбных садков и многоквартирных домов{133}. Мы шьем одежду, изготавливаем инструменты из множества частей, строим жилища, обрабатываем и приготавливаем пищу. Большинство других видов просто получают от природы то, что им нужно для существования: львы – мощные челюсти, газели – быстрые ноги. Насекомые строят муравейники и ульи, а бобры – плотины. Они также действуют автоматически. Их сооружения могут поразительно напоминать творения человека, но в действительности являются лишь продолжением их генома, таким же как птичье крыло или зубы акулы. Даже ворон, стягивая из куска проволоки крючок, более или менее следует сценарию – до червяка не достать, нужен крючок, – хотя он способен легко изготовить этот инструмент из любого доступного материала. Люди в полном смысле слова изобретают новые вещи – культурная инновация не просто считывается с нашей ДНК. Столкнувшись с такой проблемой, как невозможность добраться до червяка, подлинно человекоподобный ворон не стал бы возиться с крючками, а изобрел червяковые фермы, чтобы можно было просто вытянуть клюв и взять все, что душа пожелает. Люди преобразуют мир своими технологиями, и без них нам не выжить. Полнейшая зависимость человека от творческих озарений – вот истинный урок встречи Эдипа со Сфинксом.

Хёйзинга скончался в 1945 г. В своих размышлениях о загадке Сфинкса он не имел возможности воспользоваться достижениями современной когнитивной науки, но хорошо понимал, в чем состоит психологическая проблема. «Ответ на головоломный вопрос нельзя найти путем размышления или логического рассуждения, – утверждал он. – Он приходит буквально как внезапное решение – как ослабление пут, в которых удерживает вас вопрошающий»{134}. Никакая сколь угодно длинная цепочка логических рассуждений или грубый напор не позволят нам разгадать загадку: вам нужно отпустить ум на свободу, чтобы пришло озарение. Процесс, целью которого служит озарение, психологи называют латеральным мышлением[15]. Одна из задач, требующих латерального мышления, – тест на отдаленные ассоциации (Remote Associates Test, RAT). Вам называют три, казалось бы, несвязанных слова, скажем лиса, человек и писк, и предлагают подобрать четвертое, которое их объединяет. (Ответ см. в примечаниях{135}.) Для прохождения теста на необычное использование предметов (Unusual Uses Test, UUT) также нужно мыслить нестандартно. Испытуемому дают обычный предмет, например скрепку, и предлагают в течение определенного времени придумать как можно больше нетрадиционных способов его использования (зубочистка, серьга, рыболовный крючок).

Решать задачи на латеральное мышление очень весело, как и отгадывать загадки, и это может стать отличной игрой на вечеринке. Однако, как и в мифе об Эдипе, за нашей способностью их решать скрывается нечто чрезвычайно серьезное. Люди подобны взрослым врановым с бесполезными клювами и без крыльев. Ворона использует орудия в отдельных случаях, когда нужно схватить что-то труднодоступное или вытащить глубоко запрятанный кусочек пищи. Люди же даже в самых технологически отсталых обществах совершенно беспомощны без орудий и творческих озарений, которые их порождают. Нам нужна креативность, чтобы существовать.

Долгий период взросления у человека, наше затяжное детство являются, возможно, реакцией на эту необходимость. Если не можете справиться с тестом на необычное использование предметов, просто привлеките к делу маленького ребенка. Задачки на латеральное мышление – подлинная стихия четырехлеток, которые отвлекаются, заглядевшись на бегущего по полу муравья, вместо того чтобы обуваться, или вдруг ни с того, ни с сего решают снять с себя штаны. Дети очень слабы в логистике и планировании, но их маленький ум, где царит полнейший хаос, исследует все закоулки пространства возможностей со скоростью и непредсказуемостью, повергающими взрослых в прах. Посмотрите на любого маленького ребенка в любой момент дня. Скорее всего, он занимается чем-то вроде UUT: превращает картонную упаковку в космический корабль или скачет верхом на палке, как на лошади.

Одна из самых важных идей Элисон Гопник заключается в том, что эта гибкость мышления и креативность – конструктивная особенность юного существа. Она с коллегами изучила множество свидетельств того, что при освоении новых учебных задач молодняк большинства биологических видов часто превосходит старшее поколение{136}. Это, безусловно, относится и к людям. В ходе одного из таких экспериментов испытуемым демонстрировали «световой детектор» – устройство размером с обувную коробку, в котором загоралась лампочка и начинала играть музыка в присутствии определенных объектов свечения. Участникам исследования предлагалось ставить на устройство предметы разной формы, чтобы выяснить, какие из них обладают этим таинственным качеством. Взрослые по умолчанию предполагали, что свет – вероятно, свойство единичного объекта, и в ситуации разделения, то есть когда лампочка загоралась от одного предмета, они показывали почти такие же хорошие результаты, как и дети. При менее очевидном условии объединения объектов коробка освещалась только в случае, если на нее клали сразу несколько определенных предметов. В этих попытках человек должен был заметить, вопреки ожиданиям, что свечение не является свойством лишь одного предмета. При этом условии четырехлетние дети намного опережали взрослых. Около 90 % из них правильно идентифицировали свечение в условиях объединения, тогда как среди взрослых верно определяли объекты лишь 30 %, причем с возрастом эти результаты постепенно ухудшались (рис. 2.1).

Рис. 2.1. Доля испытуемых с разбивкой по возрастам, которые поняли, что именно приводит к свечению в условиях объединения предметов, когда источник свечения состоит из двух объектов{137}

Чем объясняется эта разница в результатах, а также их изменения с возрастом? Обратите внимание на снижение результативности на этом графике и сравните его с другим трендом, на сей раз из области нейробиологии развития, демонстрирующим относительную плотность серого и белого вещества в лобной доле головного мозга человека (рис. 2.2).

Рис. 2.2. Успешное выполнение задач в неочевидных условиях объединения предметов, с разбивкой по возрастам (вверху), в сравнении с увеличением плотности белого вещества (внизу слева) и уменьшением плотности серого вещества (внизу справа) в лобных долях в процессе развития (пунктирные линии соответствуют испытуемым мужского пола, сплошные – женского){138}

Нам могло казаться, что мозг созревает путем накопления нейронов в конкретной области, но зрелость в действительности происходит на фоне так называемого синаптического прунинга, то есть постепенного уничтожения ненужных нейронных связей. Область мозга становится зрелой, когда превращается в экономную, хорошо организованную с функциональной точки зрения систему. Наглядным показателем синаптического прунинга в головном мозге является относительная плотность серого и белого вещества в данной области. Серое вещество, богатая нейронами часть мозга, выполняющая основную массу вычислений, сокращается по мере созревания. По мере уменьшения плотности серого вещества плотность белого – миелинизированных аксонов, передающих информацию, результат вычислений, выполненных серым веществом, – возрастает, что приводит к большей эффективности и быстродействию, но меньшей гибкости мышления. Для наглядности представьте незрелую с большим количеством серого вещества область мозга как неосвоенное чистое поле, где можно бродить в любых направлениях, не встречая препятствий, но без особых результатов. Для того чтобы добраться вон до того чудесного куста ежевики и собрать ягоды, нужно проложить путь через дикую растительность и ручьи. Постепенное замещение серого вещества белым отражает процесс освоения этого поля. По мере прокладки дорог и возведения мостов становится проще и быстрее перемещаться по нему, но теперь я чаще всего двигаюсь только по этим определившимся путям. Свежевымощенная дорога к ежевичнику сильно упрощает сбор ежевики, но, мчась по новой дороге, я не замечу вкусную лесную землянику, на которую наткнулся бы, блуждая в кустах, если бы дороги не было. Это компромисс между гибкостью и эффективностью, между открытием нового и достижением целей.

По мере развития мозга плотность серого вещества уменьшается, а белого – увеличивается, отражая все большую зрелость и функциональную эффективность. Нас сейчас интересует префронтальная кора – часть лобных долей коры головного мозга, которая управляет и абстрактным мышлением, и тем, что психологи называют «когнитивным контролем», способностью удерживать внимание на задаче, не реагировать на отвлекающие факторы, противиться искушениям и управлять эмоциями. Как видно из рис. 2.2, требуется много времени, чтобы лобные доли, включая префронтальную кору, завершили процесс синаптического прунинга. Префронтальная кора формируется последней из всех зон мозга, достигая своего взрослого состояния лишь после 20 лет. Поэтому подростковые годы очень опасны. Система мотивации у подростков такая же, как у взрослых, их одолевают гормоны, и они имеют доступ к таким опасным технологиям, как автомобили, а вот рациональный самоконтроль у них ограничен.

Взаимозависимость параметров на рис. 2.2 имеет большое значение. По мере взросления в лобных долях коры головного мозга человека уменьшается часть серого вещества и увеличивается процент белого, и это отражает соответствующее ухудшение результатов в выполнении задач на творческое латеральное мышление. По мере созревания лобных долей наше мышление становится менее гибким. Префронтальная кора, хотя и играет ключевую роль в умении не отвлекаться от задачи и откладывать вознаграждение, является злейшим врагом креативности. Она позволяет нам сохранять полную сосредоточенность на задаче, но делает невосприимчивыми к неочевидным вариантам ее решения. И креативность, и овладение новыми ассоциациями требует снижения когнитивного контроля, чтобы разум мог свободно блуждать{139}. Исследование мозга джазовых пианистов с помощью МРТ показало, что переход от игры гамм к игре по нотам и затем к свободной импровизации характеризуется ослаблением контроля префронтальной коры{140}. Другие корреляции свидетельствуют о том же. Например, взрослые с непоправимо поврежденной префронтальной корой лучше выполняют задания на нестандартное мышление, чем сохранившие полный контроль. Благодаря чудесам современных технологий, по крайней мере одно исследование дало непосредственное каузальное подтверждение негативного влияния префронтальной коры, когда необходимо нестандартно мыслить. Экспериментаторы давали участникам исследования творческое задание, измеряли результаты, а затем временно отключали их префронтальную кору с помощью мощных транскраниальных магнитных импульсов{141}. (Не пытайтесь повторить это дома.) После этого результаты участников улучшались. Из всех этих данных следует, что маленькие дети так креативны, поскольку у них плохо развита префронтальная кора. Ничто не сковывает их мысли, этот факт имеет как положительные, так и отрицательные стороны. Необходимость 20 минут завязывать шнурки – плата за нестандартное мышление.

Из этого не следует, что взрослые с их экономной эффективной префронтальной корой совершенно ни на что не годятся, когда дело касается креативности и инноваций. Подобно джазовым пианистам, отдающимся потоку импровизации, взрослые способны иногда ослабить бдительность своей префронтальной коры и отдаться игре. В этом отношении полностью выросшие люди остаются похожими на детей, по крайней мере потенциально. Хёйзинга, историк культуры, которого очень интересовали подобные загадки, произнес ставшие знаменитыми слова, что отличительной особенностью людей является наше желание играть. В этом отношении мы напоминаем одомашненных собак.

Одна из причин того, что собаки кажутся нам очень милыми, заключается в том, что в отличие от их предков-волков им свойственна неотения – сохранение ювенильных признаков у взрослых. Иными словами, даже взрослые собаки выглядят и ведут себя как щенки волка, сохраняя щенячью округлость, доверчивость и огромное желание играть. Как отмечает исследователь игр Стюарт Браун, взрослые люди благодаря внешним проявлениям, а также склонности и любви к играм являются, в сущности, «лабрадорами мира приматов»{142}. Мы выглядим и ведем себя скорее как детеныши шимпанзе, чем как взрослые шимпанзе. Виды, демонстрирующие неотению (подобно собакам), обычно отличаются большей гибкостью, но меньшей эффективностью и самодостаточностью; те же, которые демонстрируют признаки зрелости (как волки), безжалостно эффективны, но ригидны. Подобно тому как продолжительный период детства часто свидетельствует о гибкости мышления, у самых разных биологических видов наблюдается положительная корреляция между размером головного мозга и склонностью к игре{143}. Следовательно, дети людей, как и щенки собак, вдвойне незрелы – представляют собой юную версию особи биологического вида, который сам сохраняет юношеские качества.

Даже став взрослыми, мы продолжаем любить игры – возможно, не так, как хотелось бы нашим детям, но несравненно больше, чем взрослые волки или шимпанзе. Это помогает нам решать творческие задачи. По замечанию Брауна, многие важные изобретения – паровые двигатели, самолеты, часы, огнестрельное оружие – сначала были игрушками{144}. Мы играем и дурачимся, чтобы порадовать своих детей и самих себя, и это помогает нам сохранять детскую креативность. Судя по всему, полезно даже представлять себя детьми. Как обнаружилось в одном исследовании, старшекурсники лучше выполняют творческое задание, если сначала предложить им подумать о том, как они в возрасте семи лет отреагировали бы на отмену школьных занятий. Мысль о неожиданной возможности построить крепость или бесцельно покидать камешки у ручья высвобождает нашу способность к латеральному мышлению{145}. Игра принципиально важна и в обучении, что подводит нас ко второму «К» – культуре.

Культурное животное

Личная креативность человека, сама по себе впечатляющая, невероятно усиливается и качественно расширяется благодаря нашей способности накапливать и использовать как фундамент открытия, совершенные в прошлом, посредством наследуемой традиции или культурных инноваций, сохраняемых и передаваемых следующим поколениям. Это очевидно в современных высокотехнологичных культурах. За айфоном, который я повсюду таскаю в своем кармане, стоят сотни лет опытно-конструкторских разработок, от базовых принципов работы до материалов, из которых он изготовлен. Принципиально то, что ни один человек не способен создать даже простейшие компоненты айфона или любой другой сложной технологии с помощью чистого озарения или творчества. Все инновации неизбежно постепенны и поэтапны и опираются на накопленные идеи людей прошлого. Человек – в полной мере культурное животное, и наша способность делиться плодами личной креативности и передавать их следующим поколениям является главным фактором нашего господства в экосистеме{146}.

Более того, культуры как целостность способны находить решения проблем, принципиально выходящих за рамки возможностей любого отдельного человека. Как утверждает основатель теории культурной эволюции Майкл Мутукришна и его коллеги, мы должны рассматривать свой мозг не только как отдельный орган, находящийся в нашей голове, но и как часть обширной сети, узел гигантского «коллективного мозга»{147}. Творческие прорывы часто происходят в этой сети в результате более масштабного и мощного процесса, чем мог бы осуществить любой человек. «Инновация, крупная и малая, – пишут они, – совершается эпическими гениями не в большей мере, чем ваше мышление воспроизводится конкретным нейроном. Точно так же, как мысли являются результатом действия нейронов, запускаемого в нейронных сетях, инновации возникают как последствия психологии нашего биологического вида, проявляющейся в наших обществах и социальных сетях. Наши общества и социальные сети действуют как коллективный мозг»{148}.

В качестве относительно низкотехнологичного примера, как решается коллективным мозгом задача, недоступная мозгу индивида, рассмотрим употребление в пищу маниока (или кассавы). Как объясняет антрополог Джозеф Хенрих{149}, этот корнеплод – важная, базовая культура, впервые одомашненная на американских континентах, но его нельзя просто приготовить и съесть, как картофель. Большинство видов содержит горькое вещество, защиту против насекомых и травоядных, вызывающее отравление цианидом, если съесть это растение. Поэтому народности, традиционно выживающие благодаря маниоку, разработали сложные многоэтапные процессы обработки этого корня, включающие скобление, натирание, замачивание и кипячение, и научились терпеливо ждать еще немало дней после этого процесса, прежде чем маниок можно будет приготовить и съесть. Современный химический анализ показывает, что этот процесс резко снижает токсичность маниока. Мы лишь недавно узнали, почему необработанный маниок ядовит и как обработка и промывка делают его безопасным, но древние культуры решили проблему овладения питательным потенциалом маниока много тысячелетий назад, долго действуя вслепую, методом проб и ошибок, дополняя этот процесс культурной памятью. Группы, совершившие правильное действие сначала случайно, например оставив маниок мокнуть на несколько дней, потому что забыли о нем, чувствовали себя лучше тех, кто не сделал этой счастливой ошибки. Другие начинали повторять действия более успешных. Постепенно накопление полезных ошибок или случайных действий дало возможность сформировать технологию, позволившую есть маниок без риска.

Важно понимать, что никакой отдельный человек не смог бы этого проделать. Вследствие большого временнóго промежутка между употреблением маниока в пищу и проявлением отрицательных последствий, а также сложности задачи выстраивания необходимых этапов детоксикации маниока в нужном порядке маловероятно, если вообще возможно, что кто-то научился бы освобождать маниок от яда в одиночку. Более того, в подобных случаях люди, выигравшие от найденного вслепую решения, обычно не имеют представления, как или почему оно работает, а то и вообще не знают, что необходимо делать. Как отмечает Хенрих, процесс детоксикации маниока неочевиден с точки зрения причинно-следственных связей для любого индивида. Если вы думаете, что должны вымачивать маниок два дня, поскольку мама сказала, что предки рассердятся, если вы этого не сделаете, значит, вы неправильно понимаете причину этого действия, но это неважно – значение имеет лишь факт, что вы делаете корнеплод съедобным.

Хенрих также обращает внимание на своеобразный исторический эксперимент, демонстрирующий, насколько опасно действовать, не имея традиционной культурной памяти. В начале XVII в. португальцы, заметив, что маниок легко выращивать и он очень урожаен даже на плохих почвах, ввезли его из Южной Америки в Африку. Он быстро распространился, став важной сельскохозяйственной культурой, оставаясь ею и по сей день. Однако португальцы не потрудились заодно импортировать исконное культурное знание жителей Южной Америки о том, как правильно освобождать маниок от яда. Трудно заново изобрести колесо – об этом убедительно свидетельствует тот факт, что многие современные африканцы спустя сотни лет после знакомства с маниоком по-прежнему испытывают проблемы со здоровьем из-за отравления малыми дозами цианида{150}. Как заключает Хенрих, «культурная эволюция часто намного умнее нас».

Антропологическое исследование островных народов Тихоокеанского региона показало, что численность населения и уровень контактов с другими островами имеют положительную корреляцию с количеством орудий, которыми располагает данная культура, а также со сложностью их конструкции. В современных городских обществах увеличившаяся плотность населения ведет к росту числа инноваций, если судить по таким показателям, как количество новых патентов или интенсивность НИОКР на душу населения{151}. Культурное накопление не только позволяет постепенно наращивать технологии и знания, но и создает позитивную обратную связь: имеющиеся культурные ресурсы становятся сырьем для новых изобретений, совершаемых индивидами. С появлением сельского хозяйства и масштабных цивилизаций этот полезный замкнутый круг завертелся с особой скоростью. Культурный обмен внутри гигантских империй объединил бесчисленные местные племена и экосистемы, и все они обменивались сырьем, знаниями и технологиями. Этот процесс культурной эволюции дал нам автомобили, самолеты, скоростные лифты и интернет.

Если человек зависит от культуры, то в животном мире это совсем не так. Большинство видов взаимодействуют с внешней средой посредством «асоциального обучения», в ходе которого особь сама оценивает проблему и вырабатывает ее решение. Наши ближайшие биологические родичи, шимпанзе, пользуются почти исключительно асоциальным обучением. Люди же в какой-то момент перешли своего рода эволюционный Рубикон{152}. Растущие преимущества накопленной культуры стали преобразовывать наш мозг, делая его более зависимым от «социального обучения» – процесса, в ходе которого индивиды, столкнувшись с проблемой, используют решения, предлагаемые культурой. Для того чтобы получить пользу от этой информации, индивидам необходимы открытость и доверие, готовность положиться на других, а не делать все в одиночку.

Мутукришна и его коллеги несколько раз повторили компьютерное моделирование реального мира, изменяя исходные условия по множеству биологических и экосистемных параметров, включающих объем головного мозга, численность группы, продолжительность периода детства, характер брачных отношений, разнообразие среды обитания и т. д., и пронаблюдали, какие стратегии обучения становились господствующими. Как показывает рис. 2.3, в большинстве случаев естественный отбор благоприятствует видам, использующим асоциальное обучение, хотя в некоторых моделях наблюдается определенная степень социального. Лишь при некоторых условиях, когда численность группы увеличивается, мозг становится большим, детство удлиняется, а совокупное культурное знание расширяется и дает адаптивные преимущества, мы наблюдаем пик моделей, в которых формируются индивиды, опирающиеся почти исключительно на социальное обучение.

Рис. 2.3. Социальное обучение как господствующая стратегия в разных моделях (в среднем){153}

Обратите внимание на огромную пропасть между асоциальным и социальным обучением, которую людям пришлось преодолеть, а также на тесный угол адаптивного пространства, в который мы были втиснуты. Как только социальное обучение становится достаточно ценным, отбор неумолимо уводит вид, которому оно доступно, от асоциального обучения и этот вид оказывается в полной зависимости от культуры.

Мощь накопленной в ходе эволюции культуры преобразовала нас так же радикально, как изменились ослепшие пещерные тетры. Как только мы поставили всё на культурное обучение, для нас уже не было пути назад, к асоциальному, индивидуальному обучению. Людей-новаторов или первопроходцев принято изображать оторванными от общества убежденными индивидуалистами, которые решают предлагаемые природой головоломки исключительно силой воли и разума. Этот идеальный образ одинокого гения подошел бы изобретательному шимпанзе или ворону, но бессмыслен применительно к людям. Шимпанзе – сильные, независимые и сообразительные существа; люди слабы, зависят от других и сами по себе, в одиночку, не способны создать ракету. Подобно пещерным тетрам, мы всесторонне адаптированы к жизни в темной укромной пещере социального обучения, но оказались бы слепыми и беспомощными, если бы нас забросили в мир, где нет культуры.

Вследствие зависимости от культуры наш разум должен быть открытым для других, чтобы мы могли у них учиться. В этом отношении длинное детство также является очевидной адаптацией к нашей экологической нише. Младенцы и дети – самые мощные обучающиеся машины на планете. По замечанию Элисон Гопник: «Эволюционный императив для малышей – узнать как можно больше за возможно меньшее время»{154}. Из этого следует, что их недоразвитая префронтальная кора является, в ее формулировке, характеристикой их функционального дизайна, а не недостатком. Младенцы и маленькие дети легко отвлекаются, но в то же время они восприимчивы к гораздо большему разнообразию происходящего вокруг, обращая внимание на случайные детали, которые ускользнули бы от сосредоточенных, целеустремленных взрослых{155}. Более того, вечная игра и возня детей с предметами имеет побочный эффект – позволяет им приобретать различные навыки и овладевать причинно-следственной структурой окружающего мира{156}. Причинность, которую они должны постичь, является не только физической, но и социальной. Например, любимой игрой моей дочери в раннем детстве было чаепитие. Она усаживала меня в круг разномастных игрушечных зверей, причем мне приходилось красоваться в короне (не самый удачный мой образ). Она была хозяйкой – наливала всем нам (воображаемый) чай, подавала нам (воображаемое) угощение и вела (бессмысленную) вежливую беседу. Она и ее одноклассницы, предоставленные сами себе, также «разыгрывали» всевозможные социальные сценарии – учителя и ученики, врачи и пациенты, родители и дети.

Все эти игры служат не только забавой, хотя дети устроены так, что получают от них удовольствие. Это серьезный и жизненно необходимый процесс изучения причинной структуры социального мира вокруг них. Стремление играть и открытость, позволяющая впитывать информацию от окружающих людей, нужны для того, чтобы дети могли усвоить накопленную культуру, без которой не выживут. В голове не укладывается, сколько информации человеческие детеныши должны переварить: родной язык (или языки) и знание о том, с кем на каком языке разговаривать; умение одеваться, есть, готовить пищу, охотиться, строить, плавать на лодке, выслеживать дичь; местные социальные структуры и нормы, запреты, ритуалы, мифы.

Любой, кто пытался выучить иностранный язык после 13 лет или около того, подтвердит, что эта способность атрофируется, когда мы становимся взрослыми. После созревания нам становится трудно освоить не только языки. Взрослым тяжело привыкнуть к незнакомым социальным практикам и нормам, более того, обычно они этому противятся. Если предложить уроженцам Айовы блюда китайской кухни, большинство попросит вилку вместо палочек для еды и будет рассчитывать, что степень сладости блюд должна соответствовать их обычному питанию. Я вырос вне британского культурного кода, и мармайт всегда казался мне отвратительным. Так же плохо дается взрослым обретение новых навыков. Я научился играть в теннис уже взрослым, и даже после нескольких лет, что я брал уроки и играл, мне трудно сделать правильный удар справа. Моя дочь уже ребенком владела ракеткой свободно, без усилий, и скоро на корте меня разгромит.

Опять-таки, как и в случае упадка креативности, во всем виновата префронтальная кора. Накоплено множество данных о том, что если сложные профессиональные навыки уже приобретены, а в этом случае они управляются имплицитными автоматическими системами, то при вмешательстве префронтальной коры и исполнительного контроля процессы только портятся. Лучший способ сорвать подачу профессиональному теннисисту – заставить его задуматься, как он это делает. Предложив группе людей, ведущих расслабленный дружеский разговор, поразмышлять о социальной динамике их взаимодействий, вы гарантированно погубите вечеринку. Из-за развитой префронтальной коры мы относительно невосприимчивы к новым знаниям и умениям. По этой же причине у человека так медленно созревает префронтальная кора и так долго длится детство: нам нужно научиться у окружающих огромному множеству вещей и мы должны как можно дольше оставаться гибкими и восприимчивыми.

Эволюция сделала нас необыкновенно открытыми к тому, чтобы учиться у других, и зависимыми от этого обучения. Нам также необходимо научиться играть с другими, как и подобает лабрадорам в мире приматов. По сравнению с другими приматами мы действительно похожи на собак-простофиль: до нелепости терпимые к чужакам, восприимчивые к новому опыту, всегда готовые поиграть. Эта открытость к другим, необходимая нам для успеха, делает нас также и уязвимыми. Мы нуждаемся в других настолько, что никакой другой примат не может в этом с нами сравниться. Это подводит нас к третьей «К» – нашей выраженной коллективной природе.

Коллективное животное

Жизнь возникает из кооперации. В биологическом мире мы наблюдаем головокружительное разнообразие взаимосвязанных кооперирующихся единиц – от генов до клеток, затем организмов и социальных групп. Хромосомы в вашем теле можно рассматривать как «общество генов»{157}, собрание отдельных сегментов ДНК, которые зависят друг от друга и живут общей судьбой. Клетки, созданные этими хромосомами, «соглашаются», образно говоря, специализированно развиваться в разные ткани и органы, и все это ради того, чтобы сообща помочь организму, которому они доверили свою судьбу, передать хотя бы половину своего набора генов следующему поколению{158}.

На уровне отдельного организма мы видим: эти кооперирующиеся единицы могут существовать независимо друг от друга, борясь с миром и другими организмами, или отдавать предпочтение объединению с другими кооперирующимися единицами. В последнем случае степень кооперации может быть настолько высокой, что группы сотрудничающих индивидов напоминают сверхорганизмы, воспроизводящие в масштабе социума те же самые соглашения о кооперации, которые обусловили существование каждого организма{159}. Например, у социальных насекомых, скажем у пчел и муравьев, отдельные особи быстро специализируются в отдельные функциональные касты – рабочих, солдат или цариц, способных к воспроизводству. Рабочий муравей, не задумываясь, самоотверженно трудится, добывая пищу для других особей, а солдат с готовностью и без колебаний жертвует собой, чтобы нейтрализовать захватчиков. Главное, чтобы выжила царица, – это гарантия того, что гены группы перейдут следующему поколению.

Приматы более эгоистичны. Обычно они не идут на самостерилизацию или добровольное, без сожалений, самоубийство. Как мы уже отметили, люди – социальные насекомые мира приматов – составляют исключение. Мы в такой степени зависим друг от друга и кооперируемся друг с другом ради достижения целей, далеко выходящих за рамки возможностей любого индивида, что несколько напоминаем в этом отношении пчел или муравьев с их впечатляющими ульями и муравейниками, со сложным разделением труда. Однако биологически мы приматы, и нас преследует эволюционная проблема: на глубинном уровне мы все же остаемся эгоистичными обезьянами, готовыми нанести соплеменнику удар в спину. Пчелиной матке никогда не приходится беспокоиться о недостаточном послушании ее подданных. В человеческом обществе правителей то и дело отравляют и казнят или же просто смещают путем голосования, когда поднимает свою индивидуалистическую голову свойственный нам комплекс личных устремлений, наша обезьянья ДНК.

Противоречие между потребностью в широкомасштабной кооперации и нашим эгоизмом, унаследованным от приматов, со всей очевидностью проявляется в специфических дилеммах, присущих социальной кооперации. Каждый раз, когда общественное благо начинает конфликтовать с личными интересами, возникает опасность того, что экономисты называют отступничеством[16], – ситуации, когда эгоистичный индивид пользуется общественным благом, не вкладываясь в него. Это противоречие имеет множество названий, в том числе «трагедия общин» и «проблема безбилетника»{160}. Сокращается популяция рыб? Для всех было бы лучше согласиться меньше рыбачить, но как добиться выполнения соглашения в открытом море? Никто не хочет быть простофилей, который сидит дома, пока конкуренты выходят на промысел и выгребают из моря остатки голубого тунца. Поэтому голубому тунцу грозит вымирание. Вам приходилось пользоваться общей кухней на работе, чтобы разогреть или приготовить обед? Если нет четкого расписания уборки и возможности заставить всех его соблюдать, подобные места часто превращаются в отвратительные клоаки, которыми невозможно пользоваться, напротив, с местами, находящимися в личном пользовании, такого не происходит. Дело в том, что никто не заинтересован в наведении и поддержании чистоты, если остальные не вносят свой вклад: если я сдамся и отмою раковину от застарелого жира и грязи или разгружу, наконец, посудомойку, то позволю другим задаром пользоваться плодами своих трудов.

Подобные проблемы кооперации пронизывают человеческое общество на всех уровнях взаимодействия. Они подрывают общемировые попытки справиться с изменением климата, приводят к расколу политических партий и экономических объединений{161} и нередко вынуждают индивидов делать трудный выбор. Подобный выбор лежит в основе знаменитого мысленного эксперимента «дилемма заключенного», яркой иллюстрации одного из вариантов «проблемы безбилетника». Представьте, что вас арестовали и обвинили в преступлении. Прокурор сообщает, что другой подозреваемый в том же преступлении, совершенно вам неизвестный, также задержан. Вам предлагают сделку. Если свалите все на другого, отделаетесь легким испугом, одним месяцем за решеткой, а другой обвиняемый отсидит полный срок, все три года. Откажетесь давать показания – будете обвинены в препятствовании правосудию и сядете на полгода. Вы знаете, что если в итоге вы оба обвините друг друга, то вас сочтут соучастниками преступления и приговорят к двум годам. Никакой возможности переговорить друг с другом в тюрьме у вас нет.

Эту дилемму полезно рассмотреть как матрицу выигрышей (табл. 2.1).

Самым выгодным для обоих было бы не давать показаний и тем самым сократить срок. Однако нет никаких гарантий, что другой заключенный станет кооперироваться. С учетом риска, что вы, если промолчите, будете обвинены другим, единственная рациональная стратегия – отступничество, то есть оговор другого. Для обоих индивидов данный результат не является наилучшим, но это единственная безопасная стратегия. Всецело рациональные эгоистичные личности не могут выиграть в дилемме заключенного.

Таблица 2.1. Матрица выигрышей в дилемме заключенного

К счастью, люди нерациональны или, по крайней мере, не обязательно рациональны{162}. Большинство авторов теорий кооперации сходятся на том, что мы часто способны сотрудничать в условиях дилеммы заключенного, поскольку эмоционально преданы друг другу. Если мы связаны с другим человеком или группой на уровне эмоций – любовью, верностью или дружбой, то можем довериться другим, прорваться сквозь дилемму и, таким образом, достичь оптимального результата для каждого. В ситуации, когда окружной прокурор искушает оговорить приятеля, настоящие члены банды оказываются способны держать рот на замке и отделаться сокращенными сроками. Дело здесь не только в страхе возмездия (настучат и на стукача), но, что более важно, в верности группе и душевном стыде, который сопутствовал бы предательству. Никто не любит стукачей, и никому не хочется быть стукачом.

Принципиальный момент: это все работает по одной-единственной причине – мы не имеем полного сознательного контроля над своими эмоциями. Например, в моих сугубо эгоистических интересах стоило бы под благовидным предлогом избавиться от необходимости встать в воскресенье спозаранку и помочь подруге перевезти диван, но если я это сделаю, то буду чувствовать себя виноватым, поэтому я вытаскиваю себя из постели, плюю на похмелье и иду за своим фургоном. Проблема со здоровьем, забуксовавшая карьера или просто накопившаяся усталость от постоянного пребывания с детьми – и ситуативно отношения могут стать невыгодными для одного из партнеров или для обоих, но иррациональная любовь служит клеем, удерживающим любящие пары вместе и в горе, и в радости. Социальные эмоции, если они искренни, позволяют нам преодолевать сиюминутный эгоизм расчетливого ума, но лишь потому, что мы не можем их сознательно контролировать. Если бы могли, то наш сознательный рациональный ум просто подавил бы их, будь это в наших интересах, и они утратили бы действенность. Любовь или гордость, которые я могут включать и выключать, когда это удобно, – не настоящие любовь или гордость.

Опять-таки именно префронтальная кора, отвечающая за абстрактное мышление, практические соображения и контроль разума, – наш враг. Двое заключенных, каждый из которых находится под властью своей префронтальной коры, всегда готовы на два года застрять за решеткой. Единственная возможность отделаться сокращенным сроком – пересилить префронтальную кору иррациональной эмоцией, такой как гордость или стыд. Парочка капитанов Кирков получила бы обоюдный выигрыш в дилемме заключенного, парочка мистеров Споков – сгнила бы в тюрьме[17].

Понять, как эмоции помогают нам справляться с дилеммами кооперации и почему наша относительная неспособность сознательно ими управлять в решающий момент принципиальна для их социальной функции, поможет еще один сюжет из древнегреческой мифологии. (В этой главе мы много учимся на греческих мифах.) Одним из многих испытаний, выпавших Одиссею в его дальних странствиях, было пройти на корабле мимо острова сирен. Все разумные моряки старались держаться как можно дальше от этих опасных созданий, соблазнительной песней заманивавших морские суда на скалы и затем пожиравших беспомощных жертв кораблекрушения. Однако Одиссей не из тех, кто избегает приключений. Истинный гедонист, он жаждет услышать пение сирен – говорят, оно невообразимо прекрасно. Он также отлично знает об опасностях. Со свойственным ему хитроумием он находит решение – трюк, который не позволит его будущему «я» совершить «отступничество», нарваться на неприятности. Он велит своим спутникам заткнуть уши воском, чтобы они даже не услышали сладких голосов коварных певуний, а его самого крепко привязать к мачте. Это позволяет Одиссею слушать пение сирен, не имея физической возможности ринуться навстречу своей погибели, что он отчаянно рвется сделать, пока слышит волшебные звуки.

Веревки, привязывающие Одиссея к мачте, – буквальное воплощение того, что можно назвать предварительным принятием обязательств. По словам экономиста из Корнеллского университета Роберта Фрэнка, социальные эмоции – это «страсти в рамках разума»{163}. Любовь, гордость, стыд и праведный гнев лишь кажутся иррациональными. На самом деле на мгновение оказываться во власти неуправляемых эмоций, когда этого требует ситуация, в наших долгосрочных интересах. Подобно веревкам, связавшим Одиссея, эмоции способны выступать в качестве инструментов приверженности только потому, что мы не можем просто взять и освободиться от них. Влюбляясь или принося искреннюю клятву верности группе, мы фактически привязываем себя к мачте, сковываем себя эмоциональной приверженностью, которая не позволит нам предать других при неизбежном возникновении такого искушения. Это поразительно эффективная стратегия, объясняющая, почему так много влюбленных пар сохраняют взаимную привязанность, студенты помогают друг другу перевозить диваны, а угодившие за решетку члены банд непоколебимо отказываются стучать прокурору на сотоварищей.

Необходимость доверия в отношениях между людьми очевидна не только когда речь идет о дилемме заключенного. Она очевидна и в других отношениях, неделового характера, которыми управляют преданность и взаимозависимость, классическими примерами являются отношения родителя и ребенка, больного и сиделки{164}. Мы реже осознаем, что даже взаимодействия, внешне кажущиеся сугубо деловыми, могут иметь место лишь на более глубоком фундаменте подразумеваемого доверия. Когда я плачу четыре доллара за хот-дог владельцу уличного лотка, обмен денег на сосиску опирается на комплекс допущений, таких многочисленных, что составить их полный список невозможно. Хот-дог приготовлен как следует. Он не был сознательно загрязнен. Купюры, которые я за него даю, не поддельные. Хот-дог содержит (хотя бы по большей части) говядину или свинину, а не собачатину. Ничто из этого не прописывается в явном виде, но тем не менее уверенно принимается за данность. Еще и поэтому всплывающие иногда факты нарушения одной из этих составляющих базового доверия кажутся настолько вопиющими: «Собачье мясо в хот-доге соседского торговца!», «Отец семейства из нашего квартала расплатился в парке игрушечными деньгами!». Сенсационные заголовки таблоидов лишь подчеркивают всю глубину нашей веры в эти базовые допущения и то, насколько редко они нарушаются.

Что касается доверия и коллективных уз, то, как и в случае креативности и обучения традициям, дети значительно опережают взрослых. Дети приходят в мир с острой, почти отчаянной потребностью сблизиться с членами своей культурной группы и доверять им. Это очевидно каждому, к кому в переполненной зоне ожидания аэропорта подходили разговорчивые четырехлетки, чтобы многословной скороговоркой познакомить с биографией своих кукол. На самом деле именно вследствие готовности детей доверять другим, включая совершенно посторонних людей, и взаимодействовать с ними злоупотребление этим доверием настолько трагично и чудовищно. Точно так же отсутствие доверия у ребенка – признак того, что в его окружении происходит что-то ужасное.

В деле доверия, как и креативности с обучением, важна игра. Повсеместно в мире животных игра позволяет отрабатывать важные взрослые навыки, такие как охота или драка, и дает молодым особям возможность выработать структуры социальной иерархии. Принципиально важно, однако, и то, что игра позволяет упражняться в доверии. Согласно наблюдениям специалиста по поведению животных Марка Бекоффа, игра обычно включает сознательную уязвимость – вспомните, как играющая собака подставляет живот или шею, – а также сигналы, что особи можно доверять. Игриво прогибаясь, собаки, приветствующие друг друга на публике перед тем, как затеять шутливую потасовку, подают именно такой сигнал: если ты тоже прогнешь спину, это будет означать, что мы договорились войти в мир игры, где наши укусы будут неглубокими, рычание не всерьез и мы будем по очереди доминировать{165}. Хотя исследователи долгое время считали, что главная функция игры – отработка навыков и тренировка, функция социализации и создания доверия представляется более основополагающей. Стюарт Браун пишет: «Кошки, лишенные возможности устраивать шутливые драки, могут прекрасно охотиться. Чего они не могут – чему никогда не научаются – это успешно социализироваться. Кошки и другие социальные млекопитающие, например крысы, если по-настоящему лишить их возможности играть, становятся неспособными однозначно отличить друга от врага, неверно трактуют социальные сигналы и либо ведут себя чрезмерно агрессивно, либо уклоняются от нормальных социальных моделей взаимодействия»{166}.

Как и в случае других ребяческих признаков, взрослые люди остаются настолько игривыми и доверчивыми, что больше напоминают лабрадоров, чем взрослых волков или шимпанзе. Если взрослый волк или шимпанзе показывает зубы, лучше спасайтесь. Люди, даже взрослые, чаще гоняются за мячиками, чем добиваются доминирования. Мы с поразительной готовностью играем с друзьями, знакомыми и даже с незнакомцами, разве что подшучивание или игра слов постепенно приходят на смену веселой потасовке. Когда я подкалываю продавца хот-догов по поводу его приверженности «Метс»[18], о чем свидетельствует его бейсболка, мы становимся очень похожи на двух резвящихся в парке собак. Мои вербальные укусы лишь прикидываются настоящими, они не призваны действительно ранить, и такое поддразнивание создает преходящую, но важную в многолюдном мегаполисе доверительность. Напротив, если вы, образно говоря, заденете любимую бейсбольную команду какого-нибудь шимпанзе, то, скорее всего, останетесь без руки. Люди сохраняют во взрослом возрасте сложные и изощренные когнитивные механизмы, необходимые для игры, и продолжают получать удовольствие от игр с другими. В этом факте отражается колоссальная важность доверия во всех людских делах.

Как вернуть себе ум ребенка

Итак, продолжительную незрелость и сохранение детских черт во взрослом возрасте можно считать реакцией человека на требования, предъявляемые «тремя К». На протяжении детства и юности мы переживаем долгий период развития, во время которого наш ум хаотически перескакивает с одной мысли на другую. Мы открыты для новой информации, которую активно поглощаем, и одновременно доверяем другим людям и сами заслуживаем доверия, хотя по мере взросления все в меньшей степени. Однако и став взрослыми, мы, чтобы быть успешными в невероятно странной экологической нише, которую сами для себя создали, должны оставаться гениями креативности, способными усваивать и передавать культуру, а также выстраивать доверительные отношения друг с другом и решать дилеммы кооперации, требующие взаимной приверженности. Мы как биологический вид являемся лабрадорами мира приматов, сохраняющими признаки ребенка и во взрослые годы.

Тем не менее, как свидетельствуют бесчисленные мифы и детские истории, ребячливая игривость – наше уникальное отличие от других приматов – постепенно утрачивается. Мы обмениваемся шутками с продавцом хот-догов, но наскоро, потому что опаздываем на работу. У взрослого человека стремление, как в детстве, бесцельно бродить, рассматривать козявки и играть оказывается подчинено производственной рутине. Встать, одеться, добраться до работы, отработать, поесть, поспать, повторить. Это царство префронтальной коры, центра исполнительного контроля, и неслучайно созреванию этой области мозга сопутствует растущая способность удерживать внимание на задаче, откладывать удовольствие и подчинять эмоции и мечты абстрактному мышлению и достижению практических целей.

Иначе и быть не может. Честно говоря, дети, какими бы забавными и милыми они ни были, – совершенно бесполезные существа. Если бы от них что-то зависело, нам бы пришел конец. Моя 13-летняя дочь забывает выключить духовку, не может без напоминания выгулять собаку или хотя бы развесить влажное полотенце для просушки, а не бросать его на пол. Тем не менее она сверхэффективна и в высшей степени сосредоточена по сравнению с самой собой в пятилетнем возрасте. Префронтальная кора – физиологически дорогостоящая система, и мы выработали ее у себя не просто так. Способность удерживать внимание на задаче, подавлять эмоции и откладывать удовольствие – принципиально важные признаки человека. Мы не можем вечно оставаться детьми.

Поэтому не следует придавать слишком большое значение способности четырехлетнего ребенка обскакать взрослого в контринтуитивном варианте теста со световым детектором. Рассуждая об очевидном преимуществе детей в плане креативности, Элисон Гопник проводит аналогию с корпоративным миром:

Между детьми и взрослыми существует своего рода эволюционное разделение труда. Дети – это отдел НИОКР человеческого племени: витающие в облаках участники мозговых штурмов. Взрослые – это производство и маркетинг. Дети совершают открытия, мы воплощаем их в жизнь. Они выдумывают миллион новых идей, по большей части бесполезных, а мы выбираем из них три или четыре удачных и превращаем в реальность{167}.

Недостаток этой аналогии в том, что в действительности четырехлеткам принадлежит слишком мало патентов. Очень трудно привести пример, когда бы взрослые изобретатели заимствовали идеи непосредственно у своих детей{168}. Иногда взрослые могут воспользоваться или вдохновиться идеей, подсказанной детьми, которые вертятся поблизости, но лишь благодаря способности распознать полезную инновацию, воспользоваться техническими новинками и креативными прорывами или превратить озарения в продукты. По большей части залогом культурной инновации является виртуальная юность – детское состояние ума функционального в остальных отношениях взрослого.

Таким образом, чтобы взрослые люди, являясь человекообразными обезьянами, могли успешно функционировать как коллективные насекомые, им необходима способность проявлять детские черты, несмотря на наличие полностью развитой префронтальной коры. Цель состоит в том, чтобы временно восстановить у себя состояние ума ребенка, а не снова стать ребенком в буквальном смысле. Мы должны проявлять креативность и доверчивость, в то же время не разучившись завязывать шнурки и без опозданий выходя из дома. Примечательно, что популярным мотивом в культурах всего мира и на протяжении всей истории является мысль о некоей связи духовного или нравственного совершенства с обретением детского ума. Евангелие от Матфея утверждает: «Истинно говорю вам, пока не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное»[19]. В древнекитайском даосском тексте «Дао дэ цзин», или «Лао-цзы»[20], настоящий мудрец сравнивается с младенцем или маленьким ребенком, полностью открытым и восприимчивым к миру{169}.

Для того чтобы удовлетворить эту потребность, люди создали различные технологии временного, но мощного пробуждения детской креативности и восприимчивости у полностью функциональных во всех отношениях взрослых. Для достижения этого эффекта существуют всевозможные духовные практики, например медитация и молитва. Однако более быстрым, простым и гораздо более популярным способом является применение химических веществ, которые могут временно обратить вспять развитие и когнитивное созревание.

Пьяный ум

Как доказывает описанный ранее в этой главе эксперимент по изучению креативности, если мы хотим воссоздать детскую гибкость мышления, то можем воспользоваться транскраниальной магнитной стимуляцией и попросту подавить префронтальную кору. Однако подобные устройства появились лишь недавно, являются дорогостоящими и громоздкими, да и в целом не этим хозяева обычно развлекают гостей на вечеринке. Нам нужно решение, совершенно не требующее высоких технологий. Нечто, фактически отключающее префронтальную кору и делающее нас счастливыми и расслабленными, но не более чем на несколько часов. Что-то такое, что мог бы изготовить где угодно и практически из чего угодно любой человек, причем за разумно малые деньги. Дополнительные плюсы – если это вкусно, хорошо сочетается с едой и влечет за собой танцы и другие проявления общительности и единения.

Очевидно, что алкоголь идеально удовлетворяет всем этим требованиям. Поскольку его естественным образом можно получить из гнилых фруктов, психоактивные свойства алкоголя присущи разнообразнейшим биологическим видам. Помимо того что его легко обнаруживать, производить и потреблять, еще один фактор сделал алкоголь неоспоримым лидером, царем психотропных веществ, а именно широта и неоднородность влияний на тело и ум человека. По замечанию Стивена Брауна, алкоголь повторяет действие многих других наркотиков, представляя собой нечто вроде «таблетки в бутылке: стимулирующего/угнетающего и изменяющего настроение препарата, не оставляющего незатронутой практически ни одной нервной цепи или системы головного мозга». В этом отношении он уникален среди веществ, изменяющих сознание. «Кокаин и ЛСД действуют словно фармакологические скальпели, – отмечает Браун, – изменяя деятельность лишь одного или очень немногих контуров мозга. Алкоголь больше похож на фармакологическую ручную гранату. Он поражает практически все вокруг»{170}.

Отчасти это объясняется легкостью распространения алкоголя по нашей системе «тело – мозг». Этанол, активный ингредиент спиртных напитков, растворим и в воде, и в жире. Вследствие растворимости в воде он легко разносится водой по организму и быстро попадает в кровоток, а благодаря жирорастворимости легко проникает через жиросодержащие клеточные мембраны{171}. Хотя спиртное принято считать депрессантом, реальная картина намного сложнее, как того и следовало ожидать при подрыве фармакологической гранаты{172}.

Начать с того, что алкогольное опьянение является двухфазным. Восходящая фаза, с увеличением содержания спирта в крови, характеризуется стимуляцией и легкой эйфорией, поскольку алкоголь усиливает выделение дофамина и серотонина. Именно тогда алкоголь повторяет действие чистых стимуляторов, таких как кокаин или экстази. В этой фазе алкоголь также запускает выработку эндорфинов. В этом отношении его можно рассматривать как смягченный вариант морфина, дающий обезболивающий эффект, повышающий настроение в целом и снижающий тревогу{173}.

В нисходящей фазе, когда содержание спирта в крови достигает максимума и затем начинает уменьшаться, алкоголь действует как депрессант. Спиртное затрудняет работу мозга, нанося угнетающий двойной удар. Оно подхлестывает или даже чрезмерно усиливает активность ГАМК-рецепторов, задача которых – угнетать нервную деятельность, и в то же время подавляет активность глутаматных рецепторов, обычно возбуждающих нервную деятельность. Поэтому, что касается деятельности мозга, алкоголь одновременно бьет по тормозам и снимает ногу с акселератора. Резкое торможение нервной деятельности обусловливает седативный эффект, особенно при высоком содержании спирта в крови{174}.

Наиболее сильное угнетающее действие алкоголь, как выяснилось, оказывает на три области мозга: префронтальную кору, гиппокамп и мозжечок{175}. Гиппокамп участвует в функции памяти, а мозжечок – в базовых двигательных навыках. То, что алкоголь воздействует на обе эти области, объясняет, почему пьяные могут споткнуться и разбить вазу, придя домой после вечернего разгула, а наутро удивляться при виде осколков.

Нас, однако, больше всего интересует дерегулирование работы префронтальной коры и связанных с ней областей. Одним из важнейших союзников префронтальной коры в деле когнитивного контроля является передняя поясная кора (ППК) головного мозга. ППК выступает своего рода наблюдателем на игровой площадке, отслеживая ваши действия в мире и выявляя ошибки и другие негативные сигналы, которые свидетельствуют: чем бы вы сейчас ни занимались, это нужно прекратить{176}. Если вы выходите утром из дома на работу и начинаете поскальзываться на льду, именно ППК замечает это и сигнализирует префронтальной коре, что она должна взять под контроль вашу двигательную систему, обычно работающую на автопилоте. Под управлением префронтальной коры вы шагаете нелепо и скованно, поскольку двигательные системы лучше всего функционируют, будучи предоставлены сами себе. Вы дольше добираетесь до работы, но хотя бы не падаете лицом на лед.

В лаборатории совместные действия ППК и префронтальной коры можно наблюдать в том числе в экспериментальной парадигме, именуемой Висконсинским тестом сортировки карточек. В этом задании испытуемым дается набор карточек с изображением всевозможных фигур и символов в разном количестве и в разном цвете. Они должны выбрать карточку, соответствующую образцу, предложенному экспериментатором. Правильно выполнив задание, участники получают положительный отзыв, однако никаких дальнейших инструкций не следует. Существует более изощренный вариант задания на поиск соответствия цвета или формы, разработанный для врановых и голубей, и поначалу он вызывает сильное раздражение: вы слышите подтверждение, что добились успеха, но не имеете представления о том, по каким правилам этот успех определяется. Тем не менее испытуемые очень быстро осваиваются, поскольку принцип соответствия не случаен. От вас может требоваться найти соответствие по количеству предметов, цвету или типу, но в любом случае люди удивительно быстро обнаруживают это правило. Как только они уясняют правило, которое интуитивно определили (скажем, ищи соответствие по форме и игнорируй количество и цвет), и начинают инстинктивно отвечать правильно, коварный экспериментатор без предупреждения меняет условие: ни с того ни с сего цвет становится важным, а форма несущественной и карточки, которые раньше соответствовали образцу, теперь отвергаются. Это лабораторный эквивалент обледеневшего тротуара, который неожиданно дает совсем противоположные ожидаемым ощущения. У неврологически типичных субъектов ошибки, появившиеся из-за изменения правила, сигнализируют их ППК о каком-то неблагополучии. Тогда ППК велит префронтальной коре отказаться от прошлого поведения (поиск соответствия по форме), замедлить отклики и ждать, когда определится новое правило. Как только новое правило обнаружено, ППК счастлива, префронтальная кора может расслабиться, а игрок – вновь перейти на автопилот, благополучно подбирая цвет к цвету.

Этот сдвиг происходит не мгновенно. Какое-то время после изменения правила люди упорствуют и продолжают следовать уже неверной стратегии, невзирая на негативную обратную связь. Продолжительность времени, необходимого человеку, чтобы переключиться, – надежный показатель уровня когнитивного контроля и здоровья префронтальной коры. Людям с поврежденной или недостаточно функциональной префронтальной корой нужно много времени, чтобы изменить поведение после смены условий{177}. Иными словами, они продолжают идти обычным шагом, несмотря на новые условия – скользкий лед.

Существенно, что пьяные выполняют это задание так, как будто у них повреждена префронтальная кора. Они упрямо продолжают следовать прежним курсом, несмотря на негативную обратную связь. И это неудивительно, так как многие знают, как засидевшийся в баре выпивоха с тупым упорством снова и снова пытается засунуть ключ в замок соседской двери{178}. Алкоголь оказывает на наш организм целый букет воздействий, усиливающих друг друга. Так, снижение способности воспринимать негативную обратную связь усугубляется множеством других «взрывов», вызванных им в мозге. Угнетается обработка сигналов страха и других отрицательных эмоций амигдалой, и пьяный становится относительно невосприимчивым к любым отрицательным стимулам, которым все-таки удается до него достучаться{179}. Внимание снижается, ограничиваясь текущим моментом, наступает так называемые алкогольная близорукость{180}, человека невозможно переубедить, какими бы ни были рассуждения или внешние обстоятельства. Он не может предвидеть последствия своих действий{181}. Рабочая память и скорость когнитивной обработки снижаются. Нарушается способность подавлять импульсы, что является одной из главных задач префронтальной коры{182}. Наконец, человек, испытывающий прилив серотонина и дофамина в восходящей фазе опьянения, так великолепно себя чувствует, что даже если оглушенному тандему – префронтальной коре и ППК – удается довести до него сигнал тревоги, ему теперь просто все равно, даже если он делает что-то не то{183}. В этот момент разъяренный завсегдатай баров отшвыривает негодные ключи и разбивает окно, чтобы попасть в «свой» дом, к смятению спящих соседей.

Никакое другое психотропное вещество не оказывает такого широкого спектра воздействий, как алкоголь, но самые популярные из этих веществ влияют на сознание человека схожим образом. Активный компонент каннабиса, тетрагидроканнабинол, воздействует на специфические для него рецепторы в мозге («каннабиоидные» рецепторы) таким образом, что, подобно спиртному, сильно повышает уровень дофамина, мешает формированию воспоминаний и ухудшает двигательные функции. Кава также стимулирует выработку дофамина и снижает тревогу, но практически не затрагивает большинство высших когнитивных функций. Классические галлюциногены, такие как ЛСД и псилоцибин, влияют на серотониновые и, возможно, дофаминовые рецепторы, здорово улучшая наше настроение, но в то же время нанося сильный удар по так называемой сети пассивного режима работы мозга (СПРРМ)[21]. Как представляется, СПРРМ обеспечивает фундаментальное чувство своего «я». Подрыв ее работы галлюциногенами приводит к полнейшей текучести когнитивного процесса, к размытию границы между «я» и другими и к прекращению фильтрации сенсорной информации, что характерно как для психики спящего, так и для мышления маленьких детей{184}.

Следует также отметить, что когнитивные эффекты, аналогичные последствиям отравления алкоголем, могут быть достигнуты и различными методами, не предполагающими употребления химических веществ. Например, запредельные физические нагрузки иногда вызывают «кайф бегуна», стимулируя выработку дофамина и снижая контроль префронтальной коры, поскольку подвергнутое чрезмерным нагрузкам тело перенаправляет ресурсы от энергетически прожорливой коры головного мозга к более нуждающимся в данный момент системам двигательного аппарата и кровообращения. Как утверждает нейробиолог Арне Дитрих, этим сочетанием, по всей видимости, объясняется утрата чувства собственного «я» и сильная эйфория в моменты «пиковых переживаний» у спортсменов{185}. Эти хитрости используются в разных религиях для всевозможных ритуалов. Суфийский танец, групповое пение и произнесение молитв, длительная медитация в болезненных позах (со скрещенными ногами, в молитвенном коленопреклонении), умерщвление плоти (самобичевание, прокалывание кожи) или экстремальные дыхательные упражнения – все эти приемы могут дать аналогичный кайф, подхлестнув выработку дофамина и эндорфинов, в то же время отняв энергию у префронтальной коры.

Но вот в чем загвоздка. Эти предельные переживания требуют колоссальных затрат времени и усилий, и неудивительно, что люди прибегают к одурманивающим веществам. Среди них же алкоголь царствует безраздельно. Каннабис нужно курить или глотать, его сложно дозировать, а его воздействие на тело и ум непредсказуемо{186}. От косяка одни становятся общительными и энергичными, другие уходят в себя, погружаются в паранойю или сонливость. Псилоцибиновые грибы могут вызвать серьезное расстройство пищеварительной системы, сильнейшую дезориентацию и галлюцинации и требуют полного выпадения из реальности на продолжительный период. Поэтому ни в одной культуре не поощряется привычка пожевать волшебных грибочков перед обедом или в гостях. Впрочем, по сравнению с невероятно токсичными пустынными семенами или огромными ядовитыми жабами псилоцибин – пожалуй, самый скромный и безопасный из природных галлюциногенов, который мало чем может похвастаться.

Напротив, алкоголь – во многих отношениях идеальный наркотик. Его легко дозировать, он оказывает примерно одинаковое воздействие на мышление разных людей. Самое главное – его последствия проявляются и исчезают предсказуемо и относительно преходящи. Мы еще только берем «по второй» из рук бармена, а наша печень уже лихорадочно трудится, расщепляя этанол из первого стакана на менее токсичные вещества, чтобы его можно было вывести из организма. С учетом недостатков большинства химических психотропных веществ и огромных затрат времени, сил и страданий на нехимические способы расширения сознания неудивительно, что большинство из нас почти всегда предпочитают пару кружек пива, а не протаскивание острых предметов через щеки. Если мы хотим улучшить настроение и на время отключить префронтальную кору, вкусный жидкий нейротоксин представляется самым быстрым и приятным средством.

Пространство для диониса

Префронтальная кора – часть мозга, получившая развитие на самых последних этапах эволюции. Можно также сказать, что именно префронтальная кора делает нас людьми. Трудно представить, какой была бы наша жизнь без способности контролировать импульсы и сосредоточиваться на долгосрочных целях, без абстрактного мышления, без умения следить за своими действиями и исправлять ошибки.

Мы узнали, однако, что префронтальная кора становится нашим врагом, если необходимо соответствовать требованиям «трех К» – специфическим условиям в экологической нише человека. Опьянение – противоядие против когнитивного контроля, способ на время обуздать этого противника креативности, культурной открытости и социальных уз.

Для того чтобы четко сформулировать относительные выгоды и издержки от присутствия этого трезвомыслящего кайфолома в передней части нашего головного мозга, давайте снова обратимся к древнегреческой мифологии. Два бога греческого пантеона, Аполлон и Дионис, олицетворяют собой две крайности – самоконтроль и импульсивность{187}. Аполлон, как повелитель света, символизирует рациональность, порядок и самоконтроль. Образ Аполлона в искусстве отличается сдержанностью и изяществом, тщательно выверенной соразмерностью. Поклонение Аполлону проходило в посвященных ему храмах в виде величественных, формализованных ритуалов и подношений. Дионис – бог виноделия, возлияний, плодородия, буйства и страстей. Дионисийская тема в искусстве поощряет избыточность, экстаз, измененные состояния сознания. Широко известно участие в его культе менад – необузданных женщин, тайно собиравшихся ночами в лесах на вакханалии. Эти празднества, подпитанные спиртным и наркотиками, были похожи на современные рейвы, но отличались куда более темным уклоном, большей степенью обнаженности участников и временами каннибализмом.

Дионис обращается к более древним областям нашего мозга, отвечающим за секс, эмоции, движение, осязание. Сфера Аполлона – префронтальная кора. Именно благодаря ей взрослые люди в нормальном состоянии ведут себя скорее как суровые волки, чем как игривые лабрадоры. Под ее управлением мы становимся очень эффективными в решении особых задач и обретаем способность без устали трудиться над ними, презрев скуку, усталость и отвлекающие факторы. Это источник всего того, чего так отчаянно не хватает четырехлетке, без конца завязывающему и развязывающему шнурки, по крайней мере с точки зрения взрослого, который стремится вовремя отвести его в детский сад и успеть на работу. Кофеин и никотин – друзья волка, помогающие ему сосредоточиться, забыть об утомлении, заострить внимание. Эти вещества – друзья и естественные союзники префронтальной коры. Это инструменты Аполлона.

Однако, если мы хотим дать волю своей дионисийской натуре, нам нужно что-то, что замедлит или ослабит действие префронтальной коры, сделает нас более игривыми, креативными, эмоциональными, доверчивыми. Мы должны расслабиться; одно из имен Диониса на латыни – Liber, Свободный. Нам нужно что-то, что позволит нам пользоваться всеми чудесными свойствами детского ума, оставаясь взрослыми, разбавить аполлонический порядок и дисциплину толикой дионисийского хаоса или расслабона.

Именно поэтому Дионис – еще и бог виноделия. Алкоголь, идеально сочетающийся с приятной музыкой, танцами и другими формами игры, идеально подходит для того, чтобы на несколько часов парализовать префронтальную кору. После одного-двух стаканов ваше внимание сужается, ограничиваясь лишь непосредственным окружением. Ум блуждает, получив свободу следовать в любом направлении, куда бы ни увлекла его беседа. Вы счастливы и не беспокоитесь о последствиях. Двигательные навыки вам отказывают. В то же время если вы говорите на неродном языке, то можете вдруг обрести больше уверенности и беглости. Иными словами, вы снова ребенок, со всеми плюсами и минусами незрелой префронтальной коры. Это изящное и удобное решение задачи временного обретения восприимчивого, гибкого, как у ребенка, состояния ума человеком с телом, возможностями и ресурсами взрослого.

Позволяя ребячливому Дионису взять над нами власть, по крайней мере на короткое время, мы реагируем на вызовы, присущие человеческому бытию. Опьянение помогает справляться с требованиями нашей экологической ниши, облегчая проявление креативности и сосуществование в тесном соседстве друг с другом, поддерживая наш дух в коллективных начинаниях, позволяя быть более открытыми, чтобы контактировать с другими и учиться у них. Даже Платон, почти одержимый почитатель Аполлона, признавал необходимость своего рода умственного и духовного обновления, даруемого алкоголем: «Души пьющих становятся огненно-красными, как раскаленное железо, следовательно, смягчаются и омолаживаются, вследствие чего каждому, имеющему возможность и умение формировать и образовывать их, столь же легко иметь с ними дело, что и с юными»{188}. Кроме того, когда мы напиваемся, нам проще соответствовать социальным требованиям к обладателю человеческой сущности, поскольку мы одновременно становимся более доверчивыми и в большей степени заслуживаем доверия.

Поэтому употребление алкоголя, несмотря на сопутствующие издержки и последующие проблемы, не просто не было устранено генетической эволюцией или культурным законом. Время от времени нам необходимо опьянеть в прямом или переносном смысле. Аполлон должен подчиниться Дионису, волк – уступить место лабрадору, взрослый – ребенку. Олдос Хаксли в своем эпохальном труде о химических психотропных веществах «Двери восприятия» (1954) замечает: «Мы, и как вид, и как индивиды, вероятно, не способны обойтись без систематического рационального мышления. Однако в той же мере мы, если желаем сохранить рассудок, не можем обойтись и без непосредственного восприятия – и чем более бессистемным оно будет, тем лучше, – внутреннего и внешнего миров, в которые мы пришли, родившись»{189}.

Иными словами, быть человеком – значит поддерживать хрупкое равновесие между Аполлоном и Дионисом. Мы должны уметь как завязывать шнурки, так и время от времени отвлекаться на что-то красивое, интересное или новое. Вследствие специфических проблем с адаптацией, с которыми сталкивается наш биологический вид, нам нужна возможность впрыскивать в жизнь контролируемые дозы хаоса{190}. Аполлон, трезвомыслящий взрослый, не может постоянно стоять у штурвала. Дионису, словно незадачливому малышу, трудно сладить с ботинками, зато иногда ему удаются новаторские решения, которые Аполлон ни за что бы не заметил. Способы одурманивания, главнейшим из которых является алкоголь, традиционно служили для нас одной из возможностей оставить место для Диониса. Именно он, прихлебывающий вино, пляшущий, исступленный Дионис, освободил нас от эгоистичной обезьяньей самости достаточно надолго, чтобы, спотыкающихся и хохочущих, втащить в цивилизацию.

Глава 3

Опьянение, экстаз и истоки цивилизации

Примерно в VIII тыс. до н. э. в Плодородном полумесяце – полукруглой области Ближнего Востока, протянувшейся примерно от современного Египта через Сирию до Ирака и Ирана, – некие сообразительные охотники-собиратели начали припасать семена необычайно урожайных или вкусных диких злаковых и бобовых и сажать их на участках расчищенной земли. В следующем сезоне они возвращались и делали это снова; возможно, они периодически приходили прополоть или полить посадки. Постепенно этот процесс отбора семян создал древнейшие разновидности всем известных урожайных культур – растений, способных прокормить и оправдать труды оседлого населения, которое расчищало землю, сажало семена, ухаживало за растениями и затем ожидало поблизости, когда можно будет собрать урожай. Так возникло земледелие. Позже аналогичные процессы, независимо друг от друга, привели к сельскохозяйственным революциям в других уголках мира, в том числе к окультуриванию пшеницы, проса и риса в долинах Хуанхэ и Янцзы в Китае и маиса (кукурузы) на американском континенте.

Когда древние земледельцы стали систематически получать урожай, у них нередко оставались излишки. Их можно было сохранить для употребления в межсезонье или в качестве страховки, если следующий урожай окажется плохим. В какой-то момент люди заметили, что, если растереть зерна в воде (скажем, сделав тесто, из которого не был выпечен хлеб), эта масса превращается в нечто совершенно другое. Новый продукт имел довольно приятный запах. Вкус у него был странный, но к нему можно было привыкнуть и даже полюбить его. И что лучше всего, от него здорово улучшалось настроение. Предание гласит, что в какой-то момент после освоения земледелия люди начали пользоваться благами пивоварения, причем схожие процессы по всему миру привели к появлению виноградных, просяных, рисовых и кукурузных спиртных напитков. Наконец, появилась вкусная жидкость, которой можно было запивать хлеб и сыр. Согласно этому традиционному представлению о появлении производства алкоголя оно стало случайным, незапланированным следствием освоения сельского хозяйства.

Однако примерно в 1950-х гг. эту модель стали подвергать сомнению сторонники различных теорий, которым можно дать общее название – «пиво раньше хлеба»{191}. Они подчеркивали, что многолюдные празднества, возникавшие вокруг употребления алкоголя, на которые часто собирались жители отдаленных территорий, чтобы целыми днями петь и плясать, совершать ритуалы, пить и приносить жертвы, возникли задолго до оседлого земледелия. В Гёбекли-Тепе, археологическом памятнике на территории современной Турции, к которому мы еще вернемся, охотники-собиратели регулярно сходились в X – VIII тыс. до н. э., чтобы угощаться мясом газелей, строить концентрические сооружения и воздвигать колоссальные Т-образные опоры из известняка, скорее всего обильно спрыскивая все это пивом. И это несмотря на то обстоятельство, что с практической точки зрения неразумно напиваться, занимаясь монументальным строительством. Каменные опоры, установленные в Гёбекли-Тепе, весили от 10 до 20 т, и их нужно было доставлять почти за полкилометра от места, где их добывали, что требовало труда, по расчетам, 500 человек. Очевидно, что спьяну или в похмелье высекать, перетаскивать и устанавливать такие глыбы было еще труднее, не говоря уже о размозженных с перепоя стопах и пальцах.

Тем не менее повсюду в Древнем мире существуют аналогичные свидетельства, что первые массовые собрания людей, в центре которых были пир, ритуал и выпивка, имели место задолго до того, как кому-то пришла мысль выращивать и собирать урожай. Археологи, работающие в Плодородном полумесяце, обратили внимание, что в древнейших известных поселениях используемые орудия и выращиваемые сорта зерновых больше подходили для приготовления пива, чем хлеба. Недавним открытием стало обнаружение признаков изготовления хлеба и/или пива на стоянке на северо-востоке Иордании возрастом 14 400 лет, по меньшей мере за 4000 лет до возникновения земледелия{192}. Поскольку хлеб стал основным продуктом питания спустя еще несколько тысяч лет, самой вероятной причиной, заставившей этих охотников-собирателей возиться с землей, было желание приготовить основной жидкий продукт для общих празднеств и экстатических религиозных ритуалов{193}. Следует также отметить, что древнейший в мире сохранившийся рецепт – это рецепт пива (он приводится в древнешумерском мифе), а самые старые изображения групповых празднеств включают очевидные картины употребления алкоголя{194}. Человеческое искусство получения спиртного путем брожения является настолько древним, что некоторые штаммы дрожжей, использующихся для приготовления вина и саке, были, судя по некоторым признакам, одомашнены 12 000 лет назад или даже раньше{195}.

Мы видим ту же схему – когда производство алкоголя предшествует земледелию – в других уголках мира. Дикий предок кукурузы, теосинте, выращивался в Центральной и Южной Америке почти 9000 лет назад, задолго до того, как земледельцам удалось получить привычную нам кукурузу. Из зерен теосинте получается ужасная мука, но превосходное спиртное; они служат основой чичи, похожего на пиво спиртного напитка, который до сих пор пьют повсеместно в Центральной и Южной Америке. Имеются свидетельства, что чича использовалась в ритуальных празднествах уже в IX в. до н. э. и контроль ее производства и распределения был важнейшим элементом государственной обрядовости и власти в империи инков, начиная с III в. до н. э.{196} Скорее всего, то же самое относится и к наркотикам, занявшим место алкоголя там, где его не было. Поддерживая идею о том, что пиво предшествовало хлебу, некоторые ученые приводят данные, что в ряде регионов Австралии желание выращивать компоненты одурманивающего питури являлось движущим фактором возникновения земледелия{197}. Возможно также, что выращивание табака в Северной и Южной Америке, особенно на территориях за пределами его естественного ареала, вдохновило людей заняться и другими растениями, таким образом положив начало земледелию{198}.

Все эти факты наводят на мысль, что желание опьянения или кайфа стало толчком к возникновению сельского хозяйства, а не наоборот. Разумеется, земледелие – основа цивилизации. Это означает, что наша страсть к жидким или курительным нейротоксинам, самому удобному способу отключения префронтальной коры, могла стать катализатором перехода к оседлой жизни. Более того, психотропные вещества не только подтолкнули нас к цивилизации, но и, как мы узнаем из этой главы, помогли нам стать цивилизованными людьми. Заставляя человека хотя бы временно становиться более креативным, культурным и коллективным – жить как социальное насекомое, несмотря на обезьянью натуру, – они послужили импульсом к формированию подлинно многолюдных групп, одомашнивания все большего числа растений и животных, накопления новых технологий и, таким образом, построения неуклонно разрастающихся цивилизаций, что позволило нам стать господствующей мегафауной на планете. Иными словами, именно Дионис с его мехами, полными вина, и обольстительными звуками флейт стал основателем цивилизации; Аполлон явился на все готовое.

Одной из множества способностей, которые греки приписывали Дионису, был дар трансформации. Он мог обернуться животным, именно он даровал злосчастному царю Мидасу власть превращать в золото все, чего он ни коснется. Будучи богом опьянения, он был способен сделать нормальных людей безумными. Еще больше впечатляет его умение превратить целеустремленных, подозрительных, агрессивных и отчаянно независимых приматов в расслабленных, креативных и доверчивых социальных животных. Давайте узнаем, как повсюду в мире на протяжении истории люди обращались к Дионису за помощью, сталкиваясь с препятствиями, связанными с тем, что человек – это творческая, культурная, исполненная духом коллективизма обезьяна.

Визит музы: Опьянение и креативность

С берегов Ганга донеслась до нас весть

О боге торжествующего веселья,

Когда от реки Инд явился всепобедительный юный Вакх

со священным вином,

Чтобы пробудить людей ото сна.

ФРИДРИХ ГЁЛЬДЕРЛИН, ПРИЗВАНИЕ ПОЭТА{199}

В мировых культурах на протяжении всей истории алкоголь часто уподобляли музе. Как отмечает Да-ань Пань, «в традиционной китайской культуре… вино играет парадоксальную роль дурмана и стимула для воображения художника, вводя пьющего человека в оптимальное для творчества состояние… Быть опьяненным – значит быть вдохновленным»{200}. У древнекитайских поэтов нередко встречаются целые циклы стихотворений под рубрикой «Написано в состоянии опьянения», в том числе данное произведение Чжан Юэ (667–730):

Когда я пьян, мое упоение безгранично –

Даже более, чем до того, как стану пьяным.

Мои движения, мои эмоции – все превращается в танец,

И каждое слово, сходящее с моих губ, превращается в стихотворение!{201}

Эти строки заставляют вспомнить древнегреческую мудрость:

Если ты наполнишь свои кубки водой,

То никогда не напишешь ничего путного.

Но вино – Парнасский конь,

Возносящий певца к небесам{202}.

Имя Квасира, англосаксонского божества стихотворцев и творческого вдохновения, происходит от слова, означающего «крепкий эль». В скандинавской мифологии говорится, что Квасира убили, а из его крови, смешав ее со спиртным, сделали «мед вдохновения». «Всякий, испивший этого волшебного зелья, – замечает Айан Гейтли, – мог слагать стихи и произносить мудрые речи»{203}. В Персии же, несмотря на формальный религиозный запрет спиртного, шедевры поэзии были порождены силой дарующего откровение вина, которую и прославляли.

Как подмечает специалист по английской литературе Марти Рот, хотя современные писатели, от Юджина О'Нила до Хемингуэя, явно отрицали значение спиртного для своего искусства, «это заявление, сделанное запойным пьяницей, служит скорее частью системы алиби алкоголика, чем констатацией факта»{204}. Как бы то ни было, невозможно игнорировать тот факт, что необычайно много писателей, поэтов, художников и музыкантов активно прибегают к жидкому источнику вдохновения, идя на физические, а иногда также финансовые и личные издержки ради освобождения ума. «У меня от этого сохнет печень, говоришь?.. И почки маринуются, – заявляет вымышленный писатель-алкоголик в фильме Билли Уайлдера „Потеряный уик-энд“. – Верно. Но знаешь, что это дает моему уму? Сбрасывает балласт, чтобы воздушный шар мог устремиться ввысь»{205}. Другие химические одурманивающие вещества также могут использоваться в этом качестве. На тихоокеанском острове Вануату, где традиционно пьют каву, а не спиртное, сочинители песен, желая создать новое произведение, удаляются в лес общаться с предками, пить каву и ждать вдохновения{206}. Каннабис также тысячелетиями служит музой, питая воображение суфийских мистиков, поэтов-битников и джазовых музыкантов{207}. Разумеется, знаменитая поэма «Кубла-хан, или Видение во сне» Кольриджа – результат мощного опиумного прихода.

Преимуществом алкоголя, кавы и каннабиса является то, что их относительно легко встроить в нормальную творческую и социальную жизнь. Психоделики, такие как псилоцибин или мескалин, вызывают более резкий разрыв с повседневной реальностью. Поэтому традиционно их использование ограничивается ритуалами, которые проводятся время от времени, или рамками особого общественного класса – шаманов. Словом «шаман» в религиоведении принято обозначать того, кто служит посредником между мирами людей и духов, кто получает от духов различные силы, обычно включающие способность исцелять болезни, предсказывать будущее, общаться с животными и управлять ими{208}. Некоторые древнейшие захоронения, найденные во многих уголках мира, содержат, как принято считать, останки шаманов, судя по наличию ритуальных предметов, изображений животных и – это, пожалуй, самая упоминаемая отличительная характеристика – психотропных веществ, в частности психоделиков.

Шаманские религии являются настолько древними, что, по мнению некоторых ученых, обнаруживаются даже у других, вымерших, родов гоминид. Так называемое цветочное погребение в пещере на севере Ирака, имеющее возраст около 60 000 лет, содержит останки мужчины-неандертальца (Homo neanderthalensis), о котором в ранних описаниях захоронения говорилось, что он, возможно, был шаманом, поскольку, судя по найденным следам пыльцы, его уложили для вечного сна на постель из цветов, среди которых было множество лекарственных и наркотических растений{209}. Как бы мы ни оценивали вероятность того, что неандертальцы ловили кайф и отдавались во власть духов, погребения древних людей свидетельствуют, что вызванные психотропными веществами шаманские трансы и видения имеют древнее происхождение. Керамические сосуды чавинской культуры, существовавшей в перуанских Андах (1200–600 гг. до н. э.), с изображением ягуара под (мескалиновым) кактусом Сан-Педро принято связывать с шаманскими практиками. Наркотик из кактуса вызывает у шамана видения и позволяет ему путешествовать по иному миру. Андское пещерное погребение, датируемое примерно 1000 г. н. э., оказалось гробницей шамана, поскольку в нем имеется обширный арсенал ритуальных предметов, снуф-столы и снуфер, а также сумка с остатками кокаина, химических веществ, связанных с аяуаской и, возможно, псилоцибином. Все эти вещества не местные, следовательно, психотропы были частью стабильной широкомасштабной торговли.

С точки зрения исторической функции шаманы могут рассматриваться как источник радикально новых творческих озарений. Из духовных путешествий, вызванных химическими веществами, они приносят новые объяснения причин болезни соплеменника, истоков конфликта двух группировок, мер противодействия наступившей засухе или исчезновению местной дичи. Сами шаманы обычно говорят, что эти озарения им послали духи, но мы можем считать их посланиями из глубин бессознательного, получившими возможность всплыть на поверхность при отключении префронтальной коры. Современная когнитивная наука дает нам понять, что эта древняя повсеместно существующая связь одурманивания и творческого озарения неслучайна.

Психологи давно знают, что специфической креативности, сопутствующей латеральному мышлению, препятствует выраженная сосредоточенность на достижении цели или заинтересованность в вознаграждении, имеющие мало общего с поставленной задачей. Слишком усердствуя над тестом отдаленных ассоциаций, вы пройдете его хуже, чем если бы просто расслабились и позволили своему уму выдать ключевое слово, объединяющее три слова-стимула{210}. Получив задание сделать оригинальный коллаж с помощью цветной бумаги и клея, вы создадите более скучное и консервативное произведение, полагая, что его будут оценивать посторонние люди{211}. Людям с ограниченной способностью к умственному контролю трудно сосредоточиваться, зато они лучше решают задачи, требующие креативности и гибкости{212}. И профессиональные писатели, и физики говорят, что самые оригинальные идеи – дающие восхитительное чувство озарения – приходят к ним, когда «ум блуждает», то есть свободно перемещается в состоянии оторванности от стоящей задачи или непосредственных целей{213}.

Как мы уже знаем, проблемой в данном случае является префронтальная кора, пристанище Аполлона. Мы заметили, что взрослые с поврежденной префронтальной корой или временно отключенной транскраниальной магнитной стимуляцией успешнее выполняют творческие задания. Столь же полезно в целом пассивное или расслабленное состояние ума, характеризующееся высоким уровнем альфа-активности мозга, что отражает разрегулирование таких областей мозга, как префронтальная кора с ее целенаправленностью и иерархическим контролем. В одном исследовании экспериментаторы с помощью биологической обратной связи увеличили альфа-активность у группы испытуемых{214}. Подключенным к ЭЭГ-мониторам участникам демонстрировали экран, на котором зеленым столбиком был отмечен уровень альфа-активности, и давали задание поднять его как можно выше. В помощь испытуемым давались подсказки, знакомые каждому, кто когда-либо пробовал медитировать: расслабьтесь, дышите глубоко и ровно, пусть все мысли и чувства свободно приходят и уходят, почувствуйте, как вы отпускаете свое тело. Вскоре после этого участники, которым удалось поднять свой уровень альфа-активности, показали лучшие, чем у остальных, результаты в задании на нестандартное мышление.

Люди – это творческие приматы, и думать не как все им жизненно необходимо. Мы нуждаемся в непрерывном потоке новых идей и постоянной реорганизации имеющегося знания. В этом смысле дети с их недоразвитой префронтальной корой не знают себе равных. Однако, как мы выяснили, сама причина их креативности делает ее практически бесполезной, по крайней мере с прагматической точки зрения целеустремленных взрослых. Причудливо искаженные миры «Лего», где лего-человечки с головами кукол Барби ездят на постапокалиптических транспортных средствах, собранных из специальных кубиков и деталей, или необычные сборища фигурок супергероев и плюшевых зверей, изображающих традиционное английское чаепитие, – отражение поразительного нестандартного мышления. Однако обществу срочно нужны новые вакцины и более энергоемкие литий-ионные батареи. Если ваша цель – максимальный уровень практически реализуемой культурной инновации, то идеальной фигурой для вас является индивид с телом взрослого, но (на краткий период) умом ребенка. Индивид со сниженным мыслительным контролем, повышенной открытостью к новому и умом, склонным блуждать в непредсказуемых направлениях. Иными словами, пьяный, кайфующий или галлюцинирующий взрослый. Общества стали ассоциировать одурманенное состояние с креативностью, поскольку интоксикация химическими веществами превратилась теперь в жизненно важный и повсеместно применяемый способ перейти взрослому в ментальное детство относительно контролируемым образом.

Химические щенки: Как превратить волков в лабрадоров

Лев Толстой с бескомпромиссной трезвостью смотрел в лицо реальности. Как и следовало ожидать, он крайне негативно относился к употреблению психотропных веществ. В статье «Для чего люди одурманиваются?», написанной в 1890 г., он заявил: «Не во вкусе, не в удовольствии, не в развлечении, не в весельи лежит причина всемирного распространения гашиша, опиума, вина, табаку, а только в потребности скрыть от себя указания совести». Как отрезал!

Герои романов Толстого, безусловно, пьют, чтобы заглушить дурные мысли, вызванные преступлениями против нравственности или распутным образом жизни. В то же время в мировых религиях нетрудно найти оправдания спиртного как источника искренней радости и душевного спокойствия. В древнешумерском гимне, посвященном богине пива, провозглашается:

Пусть сердце бродильного чана станет нашим сердцем!

Что радует твое сердце, радует и наши сердца.

Наша печень счастлива, сердце ликует.

Ты полила возлиянием кирпич судьбы…

Будем пить пиво в блаженном настроении,

Будем пить мед с душевным подъемом,

С радостью в сердце и со счастливой печенью{215}.

Радость, которую вызывает алкоголь, часто связывают с бегством от реальности, что так тревожила Толстого, но обычно человек бежит не от своей осознанности, а от тягот повседневной жизни. В Книге притчей Соломоновых мы читаем: «Дайте сикеру погибающему и вина огорченному душею; пусть он выпьет и забудет бедность свою и не вспомнит больше о своем страдании»[22]{216}. Безусловно, поэты находили на дне стакана не только вдохновение, но и эмоциональный комфорт. «Не должно нам допускать, чтобы бодрый настрой уступил место скорби, – пишет греческий поэт Алкей. – Нет лучше средства, чем смешать вдоволь вина и выпить»{217}. Китайский поэт Тао Юаньмин провозглашает:

Мириады бедствий идут одно за одним,

Разве жизнь человека не изнурительный путь?

Какой мерой поверить (cheng 稱) чувства в душе моей?

Чаркой густого вина дайте себя усладить{218}.

Пожалуй, в контексте этого стихотворения лучше всего переводить глагол cheng как «удовлетворить»[23], но его корневое значение – «взвешивать на весах», «настраивать, гармонизировать систему». Как и в цитате из Книги притчей Соломоновых, мы ясно видим, что спиртное используется как средство улучшения настроения.

Если даже такие относительно благополучные представители элитарных кругов, как Тао Юаньмин и Алкей, испытывали потребность утопить в вине свои печали или ненадолго забыться в отрицающей реальность радости, насколько же остро нуждалось в этом забвении большинство обитателей мировых цивилизаций, горбатившихся в полях, мастерских, на дорогах и строительных площадках, ежедневно борясь за выживание, не имея вдоволь пищи и отдыха. Для них бегство от реальности на два-три часа было не столько удовольствием, сколько, пожалуй, необходимостью.

Ослабление стресса или тревоги – самая популярная социальная функция алкоголя, с точки зрения антропологов, в принципе задающихся вопросом о причинах употребления опьяняющих веществ{219}. Вероятно, самым видным сторонником этого взгляда являлся Дональд Хортон. В исследовании традиций пития 56 малочисленных народов, опубликованном в 1943 г., Хортон заявил, что «главная функция спиртных напитков во всех обществах – это ослабление тревоги»{220}. Он предложил так называемую гидравлическую модель потребления спиртного, утверждая, что уровень этого потребления растет параллельно с недоеданием или войной, вызывающими беспокойство, пока не возникнут новые тревоги, вызванные злоупотреблением алкоголем. В конце концов, любое общество балансирует между этими двумя крайностями.

Своеобразная теория Хортона не выдержала проверку временем, однако способность алкоголя повышать настроение и облегчать тревогу и стресс остается основой как бытовых, так и научных объяснений его употребления{221}. Изменилось лишь понимание того, что улучшение настроения и избавление от тревоги на индивидуальном уровне, по всей видимости, имеют более общую социальную функцию, упрощая людям взаимодействие в условиях скученности и иерархичности масштабных обществ. Более новые антропологические теории считают алкоголь средством, обеспечивающим общественную солидарность и позволяющим отчаянно независимым охотникам-собирателям освободиться от тех особенностей своей обезьяньей натуры, которые мешают им жить как социальным насекомым{222}.

Для того чтобы представить, насколько важной социальной проблемой является снятие напряжения, можно взглянуть на крыс. В исследовании, посвященном взаимосвязи стресса и добровольного употребления алкоголя у крыс, три группы здоровых животных, никогда прежде не пробовавших спиртное, в разной степени подверглись стрессу{223}. Контрольная группа была помещена в нормальные условия, то есть в достаточно просторную лабораторную клетку, и не испытывала ежедневного воздействия стрессовых факторов. Одна тестовая группа испытывала острый стресс, ежедневно проводя по шесть часов в крохотной клетке, где от тесноты крысы почти не могли двигаться, но остальное время суток находилась в нормальной клетке. Третья группа подвергалась хроническому стрессу, проведя всю неделю, что длилось исследование, в не столь переполненной, но все-таки некомфортно тесной клетке. Всем крысам предоставили доступ к пище и двум источникам жидкости: в одной бутылке была лишь водопроводная вода, в другой – водопроводная вода с щедрым добавлением этанола.

По сравнению с контрольной группой животные из групп острого и хронического стресса в ходе исследования похудели, это свидетельствовало о том, что условия стали для них настоящим испытанием. Обе группы реагировали на стресс, «прикладываясь к бутылке»: всего через день жизни в тесноте они стали потреблять существенно больше спиртного, чем контрольная группа. Это интересно, но едва ли неожиданно. Более красноречивы различия в поведении групп, испытывающих острый и хронический стресс. В группе острого стресса потребление алкоголя оставалось довольно стабильным и к концу недели примерно соответствовало потреблению в контрольной группе, в которой со всей очевидностью сформировался умеренный интерес к новому напитку. Напротив, крысы, подвергавшиеся хроническому стрессу, «пьянствовали» истово, и потребление алкоголя в их группе достигло такого уровня, что Фрэнсис Скотт Фицджеральд почувствовал бы себя посрамленным (рис. 3.1).

Авторы исследования пришли к выводу, что к временному воздействию стрессовых факторов легко адаптироваться без помощи химических веществ, но долговременный стресс толкает к постоянному употреблению жидкого утешителя в количествах, которые приходится со временем увеличивать.

Пожалуй, авторы этого исследования весьма жестоко обошлись с крысами. Однако переход нашего биологического вида от малых групп охотников-собирателей – от образа жизни, который мы вели на протяжении почти всей эволюционной истории и разделяли с нашими ближайшими родичами и предками, – к жизни в оседлых земледельческих обществах сопровождался аналогичным сильнейшим потрясением.

Рис. 3.1. Потребление алкоголя за один день и за семь дней крысами из контрольной группы и групп, испытывавших острый и хронический стресс{224}

Грег Уэдли и Брайан Хэйден, сегодняшние видные сторонники гипотезы «пиво раньше хлеба», утверждают, что неолитическая революция, то есть переход к земледелию, значительно усилила как скученность, так и неравенство. Группы охотников-собирателей, по всей видимости, включали от 20 до 40 человек, бродивших по огромной территории в поисках дичи и съедобных растений. Люди, пережившие революцию образа жизни, впервые случившуюся в Плодородном полумесяце, когда мобильные охотники-собиратели начали селиться на земле в составе намного более многолюдных оседлых сообществ, должны были чувствовать себя как крысы, запертые в слишком маленькой клетке с довольно-таки дрянной едой. Этот процесс, безусловно, сопровождался заметным ухудшением качества и разнообразия пищи – переходом от широкого разнообразия дичи, растений и фруктов к рациону на основе дающего чувство сытости, но безвкусного хлеба и других крахмалистых продуктов. Попутно наблюдался неуклонный стремительный рост плотности населения и неравенства. Уже 12 000 лет назад, отмечают Уэдли и Хэйден, в деревнях Плодородного полумесяца жили от 200 до 300 человек и наблюдались признаки существования частной собственности, неравного распределения богатства и социальной стратификации. С тех пор ситуация очень быстро и сильно стала ухудшаться.

Практические исследования доказали, что в отношении реакции на стресс алкоголь влияет на человека так же, как и на крыс, как и следовало ожидать после нашего знакомства с физиологическим воздействием спиртного в главе 2. В ходе одного классического исследования{225} добровольцев-мужчин из Университета Индианы подвергли воздействию, пожалуй, еще более сильных стрессовых факторов, чем условия переполненной клетки. Их заставили смотреть, как на цифровых часах ведется обратный отсчет от 360 до 0, по окончании которого они должны были получить болезненный удар электрического тока или без подготовки произнести на камеру речь на тему «Что мне нравится и не нравится в моем внешнем виде». Затем группа судей должна была оценивать эту речь с точки зрения открытости выступающего и уровня невротизма. (Очевидно, до 1980-х гг. получить согласие людей на участие в экспериментах было намного проще, чем сейчас.) Уровень стресса участников постоянно оценивался по таким косвенным показателям, как частота сердцебиения и электрическая проводимость кожи (увеличивающаяся со стрессом), а также ими самими с помощью «круговой шкалы тревоги». Это устройство, напоминающее диск телефона, испытуемые должны были поворачивать в соответствии со своим психологическим состоянием, выбирая значения от 1 («совершенно спокоен») до 10 («крайне напряжен»). Кроме того, до и после эксперимента у них измеряли кровяное давление и содержание алкоголя в крови и просили оценить свое настроение.

Для того чтобы учесть «влияние ожиданий» или обусловленных культурой представлений о том, как скажется на них алкоголь, экспериментаторы использовали плацебо-сбалансированное исследование. Каждый испытуемый выпил напиток, который напоминал водку с тоником со вкусом лимонного сока, но каждая группа получила свою информацию о том, что они пьют. Первой группе сказали, что это водка с тоником, как оно и было; второй группе было сказано то же самое, но ее члены пили один тоник, без водки. (Оказалось, что при характерной для коктейля крепости напитка, как в исследовании, спиртосодержащая и безалкогольная версии неотличимы на вкус.) Третьей группе сообщили, что они пьют простой тоник, но в стакане был коктейль с водкой. Наконец, четвертой группе дали безалкогольный коктейль и честно об этом сообщили. У испытуемых, получивших спиртное (группы 1 и 3), уровень алкоголя в крови составил около 0,9 промилле (‰), чуть выше уровня, до которого разрешено управление транспортным средством. В ходе эксперимента электропроводимость кожи и сердцебиение у них усилились меньше, а воспринимаемый уровень стресса и тревоги оказался ниже. После эксперимента они, по собственным словам, чувствовали себя бодрее, чем участники контрольных групп. Примечательно то, что влияние алкоголя целиком и полностью объяснялось фармакологическими свойствами этанола: испытуемые из группы 2 не продемонстрировали ни физиологических, ни психологических эффектов плацебо.

Это исследование, проведенное в 1980-х гг., с тех пор подкреплялось массивом литературы, доказывающей наличие «амортизирующего воздействия алкоголя на стрессовую реакцию»{226}. Легкое опьянение смягчает наш физиологический и психологический отклик на великое множество стрессовых факторов, как физических (громкие звуки, удары электрического тока), так и социальных (публичное выступление, разговор с незнакомцем). Этот успокаивающий эффект обусловлен сложным и многообразным воздействием спиртного на организм человека, включающим как стимулирующую (прилив энергии, легкая эйфория), так и угнетающую (расслабление, снятие мышечного напряжения, когнитивная близорукость) функцию{227}.

Вернемся к крысам. Стресс, вызванный скученностью, – не единственное, что заставило их пить. Они «прикладывались к бутылке» и из-за разрушения системы социальных взаимодействий. Подчиненные особи, постоянно вынужденные жить вместе с более доминантными и территориальными самцами, пили значительно больше спиртного, чем их сородичи из контрольной группы, имевшие возможность спокойно жить отдельно, а также начинали пить больше после того, как их обижали доминантные самцы{228}. Уэдли и Хэйден сухо замечают: «Злоупотребление спиртным у людей, вероятно, вызывается аналогичными ситуациями». Вполне возможно, как говорилось в главе 1, «биологическое облагораживание» бедного витаминами и микроэлементами зерна путем брожения принесло пользу древним земледельцам, пытавшимся выжить на однообразном рационе, но намного важнее были психологические эффекты спиртного, «веселое сердце и счастливая печень», даруемые богиней пива, которая облегчает тяготы жизни, «проливая возлияние на кирпич судьбы».

Прекрасную иллюстрацию этой социальной функции алкоголя можно найти в фильме «Пир Бабетты» (1987). Его действие происходит в маленькой обособленной общине суровых пиетистов в глухом углу датского побережья. Они ведут экономную, аскетическую и совершенно трезвую жизнь, полностью отказавшись от алкоголя и других одурманивающих веществ. Главная радость для них – регулярные религиозные церемонии, вызывающие чувство сродни экстазу (во всяком случае, с точки зрения датчан). Ими руководит харизматичный лидер общины. Когда он умирает, сплачивающая роль этих богослужений слабеет, и община начинает распадаться. Вновь вспыхивают застарелые распри, припоминаются былые прегрешения, и церковные собрания начинают больше напоминать сборище недовольных шимпанзе, чем управляемую гармонию пчел. В конце концов мир в общине восстанавливает разгульное ночное пиршество, организованное чужачкой Бабеттой, французской поварихой, вынужденной когда-то бежать из революционного Парижа. Пир Бабетты предлагает гостям невиданное разнообразие сложных и редкостных блюд, но невозможно не заметить, что движет и смазывает этот механизм непрерывно льющийся поток завозного первоклассного спиртного. В ходе застолья напряжение спадает, звучат шутки и восстанавливаются былые дружеские узы. Трудно себе представить лучшее художественное изображение снятия стресса и устранения межличностного конфликта, которыми сопровождается постепенное повышение содержания спирта в крови участников. Люди могут достичь состояния коллективного разума самыми разными способами, но возлияние, бесспорно, самый быстрый из них.

Поэтому неслучайно погоня за снижением стоимости обслуживания на авиарейсах, превратившая полноценный бесплатный обед времен моего детства в скупую раздачу тощих пакетиков с крекерами в сегодняшнем экономклассе, не коснулась лишь одного – возможности взять спиртное. Люди нашли способы не отрывать друг другу пальцы и уши, когда оказываются в тесноте или вынуждены работать, подчиняясь другим, и один из важнейших среди них – употребить правильное количество слабого психотропного средства. Сегодня мы предпочитаем откладывать снятие стресса химическими средствами на конец рабочей недели, расслабляясь с помощью одной или двух рюмок спиртного дома или в баре. Наши предки, напротив, обычно сбрасывали напряжение пивом, довольно слабым по современным меркам, и распределяли это самолечение по всему рабочему дню. В любом случае, если сторонники теории «пиво раньше хлеба» правы, спиртное не только стимулировало создание цивилизации, став для древних сельских тружеников причиной осесть на земле и выращивать зерно, чтобы его сбраживать, но и явилось бесценным средством контроля психологического стресса, сопутствовавшего этому радикальному изменению образа жизни{229}.

Сотрудничество на химической основе:

IN VINO VERITAS

В предыдущей главе мы говорили о том, что почти все дела человеческие вращаются вокруг отношений, основанных на доверии, а эмоциональная привязанность позволяет нам справляться с дилеммами кооперации, которые иначе были бы неразрешимы. Коллективно живущему примату крайне необходимо научиться доверять другим. Однако мы пока не упоминали, что отношения взаимной привязанности при очевидных преимуществах страдают от своеобразного отклонения в коммуникациях – притворства. Если я смогу сделать вид, будто предан вам (ярко и убедительно изображу, как привязываю себя к мачте, наподобие Одиссея, но оставлю узлы незатянутыми), то воспользуюсь всеми выгодами привязанности, не неся никаких издержек. В рамках дилеммы заключенного – задачи на кооперацию, которую мы рассматриваем в этой главе, – я отделываюсь одним месяцем за решеткой, а вы гниете в тюрьме три года. Вы помогаете мне перевезти мой диван, но, когда вам нужна встречная услуга, у меня волшебным образом приключается боль в пояснице или спущенная шина.

Поэтому, чтобы пользоваться преимуществами подлинного коллективизма, люди должны научиться доверять, но не безоглядно. Эта необходимость стала движущей силой эволюции различных способностей для того, чтобы оценить искренность и надежность других, в том числе умения понимать микромимику, тон голоса и язык тела{230}. Исследования показывают, что мы анализируем и оцениваем, насколько другие заслуживают доверия, практически в момент встречи с ними. Участники одного исследования выносили суждение о том, внушает ли доверие лицо человека, в пределах 100 миллисекунд, и эти суждения не изменялись даже после получения дополнительной информации или по прошествии времени{231}. Наша склонность мгновенно расценивать людей как возможных союзников или наоборот появляется на довольно ранней стадии развития: дети старше трех лет быстро и охотно классифицируют лица как «злые» или «добрые»{232}. Эти интуитивные оценки характерны для всех культур и играют удивительно важную роль даже в официальных ситуациях, например в ходе судебных слушаний или политических выборов, когда, казалось бы, люди должны оцениваться по более объективным и рациональным критериям.

Интуитивное восприятие важно и при обсуждении проблем кооперации в играх на создание общественного блага, примером которых служит дилемма заключенного. В одном эксперименте{233} незнакомцам, разбитым на пары, было предложено общаться в течение 30 минут, а затем сыграть в дилемму заключенного как игру с одним периодом, где предлагался реальный стимул к обману. Кооперирующиеся пары смогли быстро сблизиться и впоследствии решили дилемму, получив наилучший общий результат. Что интересно, предатели также сумели распознать своих «собратьев» – партнеров, склонных к отступничеству, – и уклонились от кооперации, было очень мало случаев несовпадения, когда предателю удалось получить выигрыш за счет коллективиста. Этот результат был многократно успешно повторен, и похоже, что точные прогнозы поведения делаются на основе неявных признаков, обнаруживаемых в мимике, телодвижениях и тоне речи{234}.

Когда необходимо решить, доверять ли кому-то или не стоит, мы предпочитаем полагаться на такие сигналы, как проявление эмоций и тонкий язык тела, поскольку они относительно независимы от сознательного контроля. Мы знаем, по крайней мере неосознанно, что должны следить за префронтальной корой, центром холодного расчета и эгоистичного интереса, поэтому интуитивно предпочитаем оценивать надежность другого по сигналам, выходящим за рамки ее контроля. Эмоции воздействуют непосредственно на живую, бессознательную часть нашего мышления. Они появляются ни с того ни с сего, и их очень трудно контролировать, как прекрасно известно каждому, кто пытался подавить искреннюю улыбку или скрыть страх.

Понимание внешнего выражения эмоций как честных, слабо поддающихся имитации сигналов в современной научной литературе восходит еще к Чарльзу Дарвину, хотя эта коммуникативная функция эмоций была отлично известна мыслителям Древнего Китая и Древней Греции{235}. Люди способны быстро и точно распознавать и классифицировать эмоции, наблюдаемые у других{236}, а эффективно пресечь эмоциональную «утечку» через мимику или тон речи очень трудно{237}. Мы мастерски отличаем искренние улыбки и естественный смех от натужных. Дело в том, что эти два вида демонстрации эмоций используют разные мышечные и голосовые системы{238}, и те, что работают при искренних эмоциях, намного меньше контролируются сознанием. Участвуя в играх на общественное благо в реальной жизни, люди более склонны доверять – идти на больший риск и, следовательно, больше выигрывать – при взаимодействии с партнерами, которые искренне улыбаются, а не изображают улыбки{239}. Люди охотнее прощают партнера-отступника и возвращают ему свое доверие, если он краснеет, поскольку румянец стыда – это классическая непроизвольная реакция{240}.

В ходе одного неоднозначного, но изящного исследования{241} психолог Линн тен Бринк и ее коллеги закодировали взятые из реальной жизни видеоклипы, в которых индивиды эмоционально просили общественность предоставить информацию для розыска пропавшего родственника. В половине случаев говорящие лгали и, на основании неопровержимых вещественных доказательств, были впоследствии обвинены в убийстве разыскиваемых близких. Хотя участники исследования не знали, кого из людей на видео в дальнейшем поймали на имитации глубокого отчаяния, они сумели их распознать, сосредоточившись на группах лицевых мышц, которые трудно сознательно контролировать. У убийц меньше работали истинные «мышцы скорби» (corrugator supercilii, depressor anguli oris[24]) и больше – мышцы, участвующие в фальшивой улыбке (большая скуловая) и сознательных попытках изобразить горе (мышцы лба).

Таким образом, надежность связывается у нас в уме с впечатлением искренности и спонтанности эмоциональных проявлений{242}. Это здравый подход. Мы не доверяем людям, которые выглядят бесчувственными или неискренними. Возвращаясь к аналогии с Одиссеем и сиренами, можно сказать, что такие люди не привязали себя к мачте или привязали слабо. Мы предпочитаем капитана Кирка мистеру Споку, что подтверждается недавней экспериментальной работой, свидетельствующей, что люди лучше сотрудничают в играх на общественное благо, если вынуждены быстро принимать решение или получают инструкцию доверять своей интуиции{243}. Если предложить им поразмыслить или заставить помедлить с принятием решения, в дело вторгается рациональный ум и заставляет их хитрить в ущерб общему благу. Неслучайно религиозные и этические системы всего мира на протяжении всей истории связывают спонтанность и искренность с твердостью нравственных устоев и притягательностью для окружающих{244}.

Таким образом, наша способность одолеть неискренность имеет принципиальное значение для общественной жизни людей, и мы очень хорошо выявляем потенциальных партнеров по мимолетному впечатлению. Похоже, люди справились с главной опасностью для своей общественной жизни – опасностью лицемерного злоупотребления привязанностью – с помощью хитроумного эволюционного трюка: мы научились обращать внимание на бессознательные эмоциональные сигналы. Используйте их для оценки потенциальных партнеров и просто избегайте тех, кто кажется вам нечестным.

К сожалению, эволюция никогда не отдыхает. По мере того как львы становятся все быстрее и легче догоняют газелей, выживают только быстрейшие газели и скорость газелей постепенно увеличивается. Теперь только самым быстрым львам удается поймать добычу, что создает новое давление на львов в направлении развития скоростных качеств, и так далее. Подобную эволюционную гонку вооружений можно наблюдать в биологическом мире повсеместно{245} – эта гонка обычно приводит к развитию экстремальных признаков.

Одним из таких признаков является способность человека обнаруживать нечестность. Мы сразу чувствуем как само собой разумеющееся: этот продавец хот-догов не внушает доверия, а наш ребенок врет, будто погулял с собакой. Но шимпанзе ошеломила бы наша способность постижения чужого ума – им это показалось бы настоящей магией. Судя по всему, шимпанзе способны обмениваться простейшими сигналами умонастроения{246}, но наша способность передавать друг другу колоссальные объемы информации о своих мыслях, эмоциях и особенностях личности легким движением бровей, голосом или поджатием губ совершенно не имеет аналогов в животном мире. По всем статьям это экстремальный признак, созданный эволюционной гонкой вооружений.

Видя сверхбыстрых антилоп, несущихся по североамериканской равнине, мы догадываемся о присутствии почти столь же сверхбыстрых хищников, ставших стимулом для обретения этой скорости, в случае американских антилоп это в действительности «призраки» хищников, поскольку львы и гепарды вымерли в этом регионе тысячи лет назад{247}. Аналогично стимулом для развития у нас, казалось бы, сверхъестественной способности замечать ложь послужила соответствующая способность обманывать. Люди – первостатейные лжецы, которые совершенствовались в этом искусстве тысячелетиями. Успех особенно быстрых современных антилоп обусловлен, хотя бы отчасти, способностью произвольного управления мышечными системами, обычно неподвластными контролю сознания. Например, актер и режиссер Вуди Аллен относится к немногочисленной группе людей, способных управлять мышцами лба, благодаря чему его лицо может принять фирменное выражение «я знаю, вы думаете, что я сделал что-то плохое, или считаете меня тупицей, но меня просто неправильно поняли, честное слово». Умение придать это выражение своему лицу по собственному желанию, особенно если остальным оно удается лишь спонтанно, может быть очень полезным{248}. Харизматичные политики, например Билл Клинтон, похоже, способны временно, но искренне уверовать в то, что их собеседник в данную минуту, скажем мелкий бизнесмен, обеспокоенный тарифами, – единственный человек во всем мире, до которого им есть дело, хотя часть их ума в тот же самый момент сосредоточена на крупном спонсоре, сидящем в конце зала. Согласно некоторым данным, психопаты – крайний случай социального отступничества – способны подавлять естественную «утечку» эмоциональных проявлений{249}, что дополняет их опасную способность лгать без зазрения совести.

Если рассматривать ситуацию со стороны львов, то самыми большими мастерами в распознавании обманщиков можно считать гадалок. Когда они берут вас за руку, смотрят вам в глаза и задают поначалу расплывчатые, а потом все более конкретные вопросы, то из мимолетных выражений вашего лица и едва заметных реакций они извлекают факты: в частности, что вы недавно потеряли близкого человека или отчаянно несчастны на работе. Обычным людям это кажется волшебством, но его здесь не больше, чем в умении обычного человека понимать, что на уме у собрата, а такое умение представляется магией для шимпанзе. Писатель-фантаст Артур Кларк однажды сказал, что любая достаточно развитая технология неотличима от магии в глазах непосвященных. То же самое относится к экстремальным признакам, слишком развитым безудержной эволюционной гонкой вооружений.

В контексте нашего разговора об алкоголе принципиально важно то, что культуры не являются сторонними наблюдателями в этом состязании обманщиков и мастеров распознавания обмана. Культура выигрывает, если человек в ней может решать дилемму заключенного и преодолевать другие препятствия на пути к кооперации, поэтому она кровно заинтересована, чтобы распознаватели лжи получили преимущество, и всячески этому способствует. Культура нацелена на брешь в броне лжеца, а именно на то, что притворство или ложь требуют когнитивного контроля. Можно легко и непринужденно выглядеть честным или искренним, говоря правду или выражая подлинные эмоции; чтобы придумать и высказать ложь, сыграть эмоции, нужны усилия и внимание. Чтобы усложнить лжецу его задачу, следует использовать эту слабость, ослабив его когнитивный контроль. Было бы идеально применять этот прием в каждой значимой ситуации, когда можно ожидать неискренности, причем делать это ненавязчиво. И никаких транскраниальных магнитов! Еще лучше, если удастся найти для этого приятный способ, который вдобавок делает людей счастливыми и более сосредоточенными на тех, кто их окружает.

Вы уже поняли, к чему я веду. Я уделил так много внимания эволюционной динамике привязанности и выявления обмана, поскольку лицемер, мнимый друг, представляет экзистенциальную угрозу в любом сообществе. Поэтому помощь в раскрытии притворщиков и, следовательно, укрепление взаимного доверия – важнейшая функция опьяняющих средств в человеческой цивилизации{250}. Есть очень веские основания думать, что в столь несхожих обществах, как древнегреческое, древнекитайское, средневековое европейское или доисторическое на островах Тихого океана, никакое собрание потенциально враждебных индивидов никогда не происходило без ошеломляющего количества интоксикантов.

Недавно открытый древнекитайский текст на бамбуковых полосках, датируемый IV – III вв. до н. э., содержит красочное высказывание: «Гармония звезд создается питьем вина»{251}. В Древнем Китае любое политическое соглашение достигалось лишь после того, как участники переговоров добровольно ослабляли свой мозг выверенными дозами жидкого нейротоксина – они выпивали их через тщательно установленные промежутки времени. Римский историк Тацит отмечал, что у варварских германских племен любое политическое или военное решение должно было проходить через горнило пьяного общественного мнения:

Именно на празднествах они обычно договариваются о примирении врагов, заключении брачных союзов, выборе вождей, наконец, даже о мире и войне, поскольку считают, что в такие моменты ум, как никогда, открыт для простого решения задачи или предрасположен к благородным устремлениям. Народ, не знающий ни врожденного, ни приобретенного коварства, они раскрывают свои потаенные мысли в праздничной атмосфере свободы. Когда же чувства каждого открыты и очевидны, дискуссия на следующий день возобновляется… Они совещаются, когда не имеют возможности лицемерить, и принимают решение, когда ошибка невозможна{252}.

Хотя Тацит несколько высокомерно изображает использование алкоголя в качестве сыворотки правды как примитивную варварскую традицию, сами древние римляне и греки очень активно обращались именно к этим функциям опьяняющих напитков. Мысль о том, что опьянение открывает «истинную» сущность, хотя и является весьма древней и повсеместной, лучше всего, пожалуй, выражена в латинской поговорке In vino veritas – «Истина в вине». Ощущаемая связь между честностью и опьянением восходит к Древней Греции, где сочетание «вино и правда» было общеизвестным и не вызывало сомнений. «Неуместная трезвость считалась крайне подозрительной, – замечает Айан Гейтли. – Некоторые навыки, например ораторские, можно было проявлять, лишь выпив. Трезвые люди были равнодушны – они раздумывали, прежде чем высказаться, и тщательно подбирали слова, следовательно… не питали истинного интереса к предмету»{253}. В платоновском «Пире» говорится, что «истина раскрывается вином и детьми» – очень показательный намек на то самое ослабление префронтальной коры, которое объединяет детей и пьяных.

Поскольку слова пьяного идут непосредственно из сердца, им придавался, как правило, больший вес, чем высказываниям от имени пронырливого, управляемого и расчетливого «я». В Древней Греции клятвы, данные под влиянием вина, считались священными, надежными и нерушимыми. Так же викинги воспринимали обеты, данные после обильных возлияний из священной «клятвенной чаши». В Англии при Елизавете и Стюартах к публичным заявлениям относились с подозрением, если они не сопровождались тостами со спиртным{254}.

Моя любимая иллюстрация роли алкоголя как стимулятора правдивости и веры носит вымышленный характер и происходит из телесериала «Игра престолов». В знаменитой серии «Красная свадьба» два враждующих клана, казалось бы, преодолевают свои противоречия и соглашаются объединиться против общего врага. Как это свойственно людям, их соглашение о сотрудничестве празднуется и подкрепляется пиршеством, где спиртное льется рекой, и участники отчаянно напиваются. В разгар веселья слуга хочет подлить еще вина лорду Болтону, откровенно коварному персонажу, но тот прикрывает свой стакан ладонью. Когда пьяный сосед по столу недоуменно спрашивает, почему он не пьет, Болтон лаконично отвечает: «Это притупляет чувства». «В этом весь смысл!» – радостно восклицает собеседник. Действительно, в этом смысл. Как известно любому поклоннику «Игры престолов», лорд Болтон – классический предатель, сохраняющий ясный ум, чтобы иметь возможность руководить хладнокровным убийством всех своих пьяных «друзей». Урок этой истории очевиден: не доверяй тому, кто не присоединяется к тосту.

Алкоголь – самый популярный способ развязать язык, но показательно, что в регионах, где спиртного нет, той же задаче служат другие психотропные вещества. Первые европейцы – исследователи Тихоокеанского региона рассказывали, что их приветствовали – а заодно оценивали, насколько они опасны, – празднествами, главную роль на которых играла кава{255}. До сих пор ни один деревенский совет на Фиджи не станет ничего обсуждать, пока все присутствующие хорошенько не упьются кавой. Так же вожди соперничающих племен индейцев Северной Америки улаживали споры и разрешали конфликты за калуметом – «трубкой мира», которую впоследствии прославили голливудские вестерны. Но кинематографические реконструкции лукаво умалчивали о сильнейшем психотропном эффекте этих галлюциногенных курительных смесей. «Согласно традиции, если калумет предлагался и принимался, процесс курения делал любое соглашение священным и непреложным, – отмечает специалист по истории американской религии Роберт Фуллер. – Считалось, что нарушителю этого соглашения ни за что не уйти от справедливого наказания»{256}.

Тот факт, что при вычеркивании из уравнения алкоголя его место занимают другие одурманивающие вещества, служащие той же цели, убедительно свидетельствует против любых теорий захвата или эволюционного пережитка. Не обладая возможностями современной нейробиологии или социальной психологии, культуры всех времен и народов все равно понимали, что трезвый, рациональный, расчетливый ум индивида – препятствие для социального доверия. Вот почему опьянение, зачастую весьма глубокое, служит обязательным условием важных социальных событий, деловых переговоров и религиозных ритуалов. Древнекитайское стихотворение из «Книги песен» гласит:

Густая, густая повсюду роса –

Без солнца не высохнут росы кругом…

Мы длим свою радость, мы пьем в эту ночь –

Никто не уйдет, не упившись вином[25]{257}.

Празднующие иудейский праздник Пурим в честь победы Мордехая над Аманом, желавшим истребить весь еврейский народ, должны так напиться, чтобы перестать различать фразы «проклят Аман» и «благословен Мордехай».

Подобно тому как мы рукопожатием демонстрируем, что не держим в руках оружия, коллективное опьянение позволяет нам разоружиться в когнитивном отношении в присутствии других. К десятому тосту водки из сорго на китайском пире, последнему кругу чаши с вином на греческом симпосии или к концу Пурима присутствующие фактически выкладывают на стол свою префронтальную кору, демонстрируя свою когнитивную безоружность. Эту социальную функцию подразумевал Генри Киссинджер, когда, как гласит традиция, сказал китайскому лидеру Дэн Сяопину: «Думаю, если мы выпьем достаточно маотай, то сможем решить любую проблему»{258}. Таким образом, опьянение сыграло жизненно важную роль – помогло людям справиться с дилеммами кооперации, пронизывающими социальную жизнь, особенно в крупномасштабных обществах. Для того чтобы группы людей могли преодолеть подозрительность и сомнения, наше коварное сознание необходимо хотя бы на время парализовать, и добрая порция химического дурмана – самый быстрый и эффективный способ достижения этой цели.

Социальные узы и рвота

Социализация опирается на доверие. Поэтому неудивительно, что жидкие сыворотки правды всегда служили ярким символом социального сотрудничества и гармонии. В Древней Месопотамии пивной чан характерной формы олицетворял социальные взаимодействия в целом{259}. Ритуальные собрания в Древнем Китае, независимо от своего назначения – обретение гармонии между людьми или между живыми и их предками, – вращались вокруг спиртного, а главными ритуальными атрибутами служили бронзовые сосуды для питья, имевшие причудливую форму. Радостное восклицание «Духи пьяны!» в древней оде означает благосклонность предков и установление гармонии между живыми и мертвыми. Во всем мире на протяжении всей истории пиры и попойки сводили незнакомцев, объединяли феодальные кланы, улаживали разногласия и способствовали созданию новых социальных уз. Например, слово bridal – «свадебный» – в современном английском языке происходит от староанглийского bryd ealu – «свадебный эль», которым обменивались жених и невеста, скрепляя свой союз, а главное, возникшую связь между их семьями{260}.

Антрополог Дуайт Хит, один из первых исследователей социальной функции алкоголя, отмечает, что спиртное всегда играло жизненно важную связующую роль в ситуациях, в которых индивиды иначе оставались бы изолированными и вынужденно пребывали бы в одиночестве: моряки в порту, лесорубы, только что вышедшие из леса, ковбои, собравшиеся в салуне{261}. Международная рабочая организация начала XX в. «Индустриальные рабочие мира» (Industrial Workers of the World, IWW) должна была решить серьезную проблему общественного значения: помочь этнически неоднородным, испытывающим взаимные подозрения рабочим из разных отраслей и с разным жизненным опытом преодолеть узкие эгоистические интересы и предстать единым фронтом в коллективной борьбе с владельцами капитала, отстаивая лучшие условия труда. Огромную роль в решении этой задачи играли обильные возлияния в сочетании с музыкой и пением, что отражено в прозвище, под которым члены организации наиболее известны сегодня, – Wobblies, «шатающиеся». Скорее всего, оно отражало их привычку, спотыкаясь, бродить из салуна в салун{262}. Пьяные, горланящие песни «шатающиеся» с их девизом «Если травмирован один, значит, травмированы все» сумели объединить до 150 000 рабочих из самых разных отраслей и добиться важных уступок от работодателей.

Во многих культурах грандиозные попойки также служат задачам войны. В средневековых кельтских, англосаксонских и германских племенах принято было периодически напиваться до рвоты – это помогало привязать воинов к господину и друг к другу, обмен спиртным являлся выразительным символом верности и преданности{263}. Как мы отмечали, Джордж Вашингтон, хотя и разгромил гессенскую армию, воспользовавшись опьянением ее солдат, считал спиртное настолько важным компонентом военного боевого братства, что призвал Конгресс создать государственные винокуренные заводы, чтобы Армия США никогда не знала недостатка в пойле. Король Пруссии Фридрих Великий в 1777 г. выступил с обличительной речью против новой и, на его взгляд, опасной привычки пить кофе вместо пива:

Отвратительно наблюдать, как растет потребление кофе моими подданными и суммы, утекающие вследствие этого из страны. Все пьют кофе; этому следует воспрепятствовать. Мой народ должен пить пиво. Его Величество был взращен на пиве, как и его предки, и офицеры. Многие битвы были проведены и выиграны солдатами, воспитанными на пиве, и Король не верит, что пьющие кофе солдаты способны выдержать тяготы в случае очередной войны{264}.

Другие химические одурманивающие средства также использовались для создания особенно крепких социальных уз, необходимых для воинов. Один из первых испанских миссионеров в Новом Свете заметил, что некоторые туземные племена употребляют пейот, прежде чем выступить на войну. «Он побуждает их сражаться, не думая о страхе, жажде или голоде, – сообщал он. – Они говорят, что он защищает от всех опасностей»{265}. Боевая ярость легендарных берсерков из скандинавских саг, скорее всего, обеспечивалась психоделиками{266}, а наводящие ужас убийцы-ассасины Древней Персии обязаны своим названием (перс. hashashiyan, араб. hashīshiyyīn) психотропному веществу, из которого они черпали боевой дух, – гашишу.

Согласно всеобщему представлению, употребление спиртного больше связано с мужчинами, чем с женщинами. В культурах, где пьют оба пола, мужчины обычно это делают гораздо активнее. Почти наверняка в этом играют определенную роль физиологические факторы{267}. Мужчины в среднем имеют более крупное тело, следовательно, им нужно больше алкоголя, чем женщинам, чтобы получить тот же психологический эффект. Еще важнее, однако, что в традиционных патриархальных обществах именно мужчины являлись главными фигурами публичной и политической жизни, им главным образом и приходилось решать дилеммы кооперации с потенциально враждебными чужаками{268}. Вот что пишет антрополог Джастин Дженнингс о современных аборигенных племенах, живущих в Андах: «Мужчины в большей степени связаны здесь с употреблением алкоголя, чем женщины… Хотя пьют оба пола, отношения мужчины с другими мужчинами упрочиваются процессом пития. Умение пить свидетельствует о человеке как мужчине, и посредством алкоголя „скрепляются дружба и согласие, признается родство“»{269}. В классическом антропологическом труде Дуайта Хита{270} о племени камба, изолированно живущем в боливийской Амазонии, описывается, что мужчины камба используют запои, часто напиваясь до бессознательного состояния, для укрепления своего социального единства и преодоления межличностных конфликтов. Блюющие вместе – навеки вместе.

Поэтому чужаков обычно встречают огромным количеством выпивки. Выдержать целую ночь обильных возлияний – пожалуй, самый быстрый способ влиться в новую социальную среду. Антрополог Уильям Мэдсен, занимаясь исследованиями в сельской Мексике, фотографировал местную религиозную церемонию, и, когда это заметили, вокруг него собралась разъяренная толпа. Его приперли к стенке остриями своих мачете мужчины, упившиеся пульке, традиционного пива из сока агавы, и отпустили только тогда, когда старейшина соседней деревни, где он остановился, заявил: «Освободите нашего друга. Он не чужак. Он пил наше пульке». Мачете тут же исчезли, и все уселись вместе пить пульке{271}. Совместная выпивка расширяет круг сопричастности и доверия. Примечательно, что, пожалуй, древнейший известный нам юридический документ, свод законов Хаммурапи, обязует владельцев таверн под страхом смерти доносить о заговорах, вынашиваемых за несколькими кружками пива{272}. Способность алкоголя создавать глубокие узы – именно то, что нужно для укрепления духа бунтовщиков или революционеров.

Следовательно, отказ вместе выпить или принять предложенную чашу – серьезное проявление неприятия и враждебности. Он даже может повлечь за собой божественную кару. Дженнингс приводит миф начала XVII в. о перуанском божестве, решившем испытать прочность общества людей, появившись на одном из их пиров в образе нищего голодного странника. Лишь один человек заметил его и приветствовал, предложив ему спиртное. Когда бог, наконец, явил себя и выместил свой гнев на эгоистичных пирующих, то пощадил лишь этого человека{273}. Также отказ принять предлагаемое питье часто рассматривается как смертельное оскорбление. Например, в Германии в начале современной эпохи «отказ выпить стакан, предложенный в знак дружбы, был оскорблением, который мог заставить мужчин из любого слоя немецкого общества выхватить мечи, что иногда заканчивалось смертью»{274}. Столь же ужасные последствия мог повлечь за собой отказ выпить стакан, предложенный в салуне на американском фронтире.

С алкоголем ассоциировались доверие и узы такой прочности и искренности, что нарушение клятвы, скрепленной вином или пивом, расценивалось как необычайно серьезное преступление. Археолог Петр Михаловски приводит чрезвычайно неприятный пример из Древнего Шумера, описанный в письме, автор которого жалуется на царя, продолжающего поддерживать отношения с человеком по имени Акин-Амар:

«Разве Акин-Амар не мой враг и разве он не враг Его Величества? Почему же он до сих пор пользуется расположением Его Величества? Однажды этот человек остался при Его Величестве, когда отпил из чаши и поднял ее (в приветствии). Его Величество счел его верным себе, одарил одеждами и пожаловал [церемониальный] головной убор. Однако тот отрекся от своего слова и испражнился в чашу, из которой пил; он враг Его Величества!» Действительно, впечатляющая картинка. Невозможно представить худшего оскорбления, чем символическое аннулирование поглощения напитка путем испражнения. Это метафорическое уничтожение всей символической системы, созданной сложными церемониями приветствия и ритуальным обменом дарами{275}.

Безусловно, есть лишь один способ обратить вспять тост. Акин-Амар мог бы испачкать свой причудливый головной убор, чтобы передать аналогичное послание, но в полной мере доводит его до адресата удар по узам, созданным совместным питием.

Во многих обществах, если не в большинстве, алкогольное опьянение не только создает узы между потенциально враждебными людьми, но и рассматривается как коллективный обряд посвящения, проверка характера индивида. Умение пить – признак того, что на человека в целом можно положиться, или даже его добродетельности. Одно из моих любимых высказываний о Конфуции, которое следует после длинного описания его разборчивости в еде и питье, – «лишь в отношении вина не знал он меры»{276}. Тот факт, что Конфуций мог пить сколько душа пожелает, но никогда не становился буйным, свидетельствует о его святости. Сократа также восхваляли за способность владеть собой, участвуя, как следовало каждому порядочному афинянину, в бесконечно долгих пирушках. «Он выпивал любое количество, которое ему предлагали, – писал Платон, – и все равно никогда не становился пьяным»{277}. Для греков симпосий, вечер возлияний под руководством симпосиарха, задававшего темп винопития, являлся способом «испытать людей – пробирным камнем для души, недорогим и безопасным в сравнении с проверкой людей в ситуациях, где нравственное фиаско могло бы повлечь за собой серьезный ущерб»{278}.

Китаистка Сара Мэттис отмечает, что и в Древнем Китае, и в Древней Греции требование к взрослым (по крайней мере, взрослым мужчинам) вместе выпивать сочеталось с убеждением, что это позволит им продемонстрировать самообладание и достоинство в сложных условиях. В Древнем Китае, «если человек не напивался, это часто рассматривалось как оскорбление, но в то же время человеку не следовало распоясываться, поскольку это помешало бы сохранять почтительность в отношениях». Что касается греческого симпосия:

При главенстве трезвого симпосиарха – следящего за репутацией участников – граждане получают возможность испытать себя желанием погрузиться в наслаждение именно тогда, когда их самоконтроль достигает самой низшей точки. Питье вина и нахождение в ситуации, когда обычно царит бесстыдство, позволяет гражданам выработать сопротивляемость к неумеренности и тем усовершенствовать свой характер. Кроме того, поскольку… симпосии – это общественные мероприятия, на них можно наблюдать и испытывать добродетель гражданина{279}.

Если участие в общественных пьянках подрывает способность лгать, усиливает ощущение единения с другими и служит испытанием истинного характера человека, то понятно, почему на тех, кто не пьет, смотрят с подозрением. «Водопийца» служило в Древней Греции оскорблением. С давних пор отказ участвовать в ритуальных тостах, проходивших красной нитью через традиционный китайский пир, являлся проявлением почти немыслимой грубости, в результате чего вас немедленно бы изгнали из цивилизованного общества. Эта связь между выпивкой и товариществом остается мощной и сегодня в культурах всего мира. Антрополог Джеральд Марс в своем исследовании социальной динамики в группе портовых грузчиков Ньюфаундленда пишет: «В начале изучения я спросил группу грузчиков, почему один из них, женатый молодой человек, сильный и трудолюбивый, а они ценят все эти качества в товарищах по работе, тем не менее не был для них своим, и мне ответили: все дело в том, что он „одиночка“. Я стал допытываться, в чем это проявляется, и мне сказали: „Он не пьет – вот что значит одиночка“»{280}.

Мы видим аналогичную схему в культурах, в которых в роли алкоголя выступает другое психотропное вещество. На островах Фиджи Джон Шейвер и Ричард Сосис заметили, что мужчины, которые пьют больше всего кавы, имеют больший престиж в обществе, а любители часто выпить лучше взаимодействуют с остальными во время коллективных садоводческих работ. Мужчины, имеющие каникани, неприятную болезнь кожи вследствие злоупотребления кавой, пользуются уважением и считаются настоящими «людьми своей деревни»: им доверяют оберегать деревенские ценности и они полностью соответствуют ожиданиям общества. Антропологи предполагают, что социальные и репродуктивные преимущества этих мужчин, полученные благодаря основанному на каве престижу, перевешивают более очевидные физиологические издержки, хотя и значительные{281}. Напротив, мужчины, которые ограничивают себя в питье или вообще не посещают церемонии питья кавы, вызывают подозрения и не допускаются к участию во многих общественных мероприятиях.

Социальные функции опьянения хорошо описаны в рассуждениях классициста Робина Осборна о древнегреческом симпосии:

Опьянение не просто терпелось в других ради удовольствий, которые оно дарило. Опьянение одновременно раскрывало истинного индивида и связывало группу. Опьяневшие осознавали, как они распоряжаются миром и какое место в нем занимают; те, кому предстояло вместе сражаться и умирать, проникались доверием друг к другу, позволяя вину раскрыть, что они за люди и каковы их ценности{282}.

В этом контексте следует понимать и замечание Ральфа Уолдо Эмерсона о роли непритязательного яблока в раннеамериканском обществе: «Человек был бы более одиноким, имел бы меньше друзей и меньше поддержки, если бы земля давала только полезные маис и картофель [и] отказывала в этом декоративном и социальном фрукте»{283}. Цветение яблонь дарило красоту, а также фруктовый сидр и яблочную водку эпплджек. Таким образом, кроме очевидной полезности благопристойных маиса и картофеля, Эмерсон различает менее заметную функцию красоты и опьянения, такую же важную для социальных обезьян, как хлеб и картофель.

Жидкий экстаз и коллективный ум

Трезвость уменьшает, дискриминирует и говорит «нет»; опьянение расширяет, объединяет и говорит «да». Это в действительности величайший возбудитель ДА-функции человека. Оно переносит своего приверженца с холодной окраины сущего в его сияющую сердцевину. На мгновение оно делает его и истину единым.

УИЛЬЯМ ДЖЕЙМС{284}

Слово «экстаз» происходит от греческого ek-stasis, что буквально означает «находиться за пределами себя». Глубокое опьянение, особенно в сочетании с музыкой и танцем, не только позволяет потенциально враждебным людям больше доверять и симпатизировать друг другу, но и служит инструментом, фактически уничтожающим различия между «я» и другими. Таким образом, отдаваясь забытью, которое приходит с опьянением, мы подаем культурный сигнал своей полной идентификации с группой или растворения в ней. По поводу употребления чичи традиционными культурами в Андах Гай Дьюк пишет:

В Андах публичное опьянение занимало центральное место в религиозной и социальной жизни… Опьянение считалось способом достижения более глубокой связи с духовным миром, ни один ритуал не проходил без поощрения участников к пьянству… Целью было напиться как можно сильнее и публично продемонстрировать свое опьянение как признак погружения в церемонию… Ритуальное публичное опьянение считалось не просто желательным, во многих случаях оно было обязательным{285}.

Рассмотрев выборку из 488 малочисленных сообществ, для которых существуют соответствующие антропологические описания, Эрика Бургиньон обнаружила, что 89 % имеют ритуальные практики, призванные вызвать состояние диссоциации или экстатического транса обычно с помощью танца, пения и одурманивания химическими веществами{286}.

Повсеместное значение первых двух факторов, танца и пения, как источников экстатического единства давно признано в антропологической литературе{287}. «Когда танцор забывается в танце, – пишет Альфред Рэдклифф-Браун в классическом труде о культуре Андаманских островов, – он достигает состояния воспарения… в то же время чувствуя свою полную и экстатическую гармонию со всеми своими соплеменниками»{288}. Обычно в центре внимания находятся психологические и физиологические эффекты, создаваемые ритмом, синхронностью и повторяемостью. Крестный отец современной антропологии религии Эмиль Дюркгейм считал музыку, ритуал и танец ключевыми культурными технологиями, позволяющими создать «коллективный подъем», связывающий воедино традиционные культуры. Влиятельный теоретик Рой Раппапорт также утверждал, что «обрядовое порождение communitas[26] часто создается в значительной степени устанавливаемыми ритуалом темпами, повторяемостью и в более общем плане ритмичностью»{289}.

Более новые работы в области когнитивной науки о ритуалах следуют этой традиции: ученые сосредоточиваются на компонентах обрядовости, в частности на физической синхронности. Например, одно исследование показало, что если незнакомцы танцуют синхронно друг с другом, в отличие от ситуаций, когда их танец частично или полностью не синхронен, у них повышается болевой порог (это надежный показатель активации выработки эндорфина) и появляется, по их сообщениям, чувство социальной близости. Другие эксперименты подтвердили, что, когда испытуемый постукивает пальцами по поверхности вместе со своим визави и делает это синхронно, у испытуемого растет чувство симпатии, взаимное доверие, готовность помочь и чувство сходства с партнером{290}, причем это ощущение просоциальности может распространяться весьма широко, охватывая не только партнера по синхронным действиям, но и других людей, не участвующих в этой деятельности{291}.

Все это важные открытия. Однако теоретики религии и исследователи ритуала с точки зрения когнитивных наук поразительно редко признают, что участники многих (если не большинства) традиционных обрядов, танцующие, поющие и двигающиеся синхронно, еще и пьяны в стельку. Например, ритуальная жизнь древнейших культур инков и майя вращалась вокруг публичных мероприятий, которые посредством танца и музыки объединяли общество и прославляли богов. Они также предполагали настолько сильное алкогольное опьянение, что это потрясало первых миссионеров{292}.

В Древнем Египте Праздник опьянения был главным торжеством, посвященным спасению человечества, когда жестокую богиню Хатхор удалось обманом заставить выпить окрашенное в красный цвет пиво вместо человеческой крови. После ряда подготовительных церемоний праздник заключался главным образом в том, что все упивались до положения риз в Зале опьянения, затем участвовали в освященных ритуалом сексуальных оргиях и, наконец, засыпали. Марк Форсайт так описал результат свои исследований: «Это было питие, преследовавшее единственную цель – священное опьянение, и, чтобы достичь совершенного опьянения, нужно было стать абсолютно пьяным»{293}. Утром в зал потихоньку затаскивали гигантское изображение богини, и все присутствующие, еще не протрезвевшие, внезапно разбуженные оглушительным грохотом барабанов и тамбуринов, видели грозно нависающую над ними великую богиню. Вряд ли это было приятно, но должно было вызывать священный трепет. Цель, замечает Форсайт, заключалась в том, чтобы, полностью уничтожив обыденное, трезвое «я», создать момент «идеального единения» с богиней и, следовательно, со всей общиной.

Алкоголь настолько эффективно децентрирует «я», что вызванный одурманивающими веществами экстаз уходит в такую же древность, что и сам человеческий ритуал. Сосуды с древнейшим известным нам спиртным напитком – «неолитическим грогом», приготовленным из медовухи, рисового пива и фруктового вина, – найденные в гробнице Цзяху (7000–6000 гг. до н. э.) в долине Хуанхэ, были «аккуратно установлены у ртов покойных, возможно, чтобы им легко было пить в загробной жизни». Без сомнения, содержимое сосудов употребляли также участники и свидетели погребальных ритуалов{294}. Самыми впечатляющими археологическими находками, относящимися к бронзовому веку в Китае, являются огромные, сложной формы ритуальные сосуды, предназначенные для подачи и употребления спиртного. В гробницах конца неолита и начала бронзового века обнаруживается множество приспособлений для питья, музыкальных инструментов и остатков пищи, из чего следует, что с самого начала документированной истории Китая мертвых провожали в последний путь дикой вакханалией, достигавшей кульминации, когда присутствующие, пьяные в стельку, швыряли свои кубки в могилу{295}.

Судя по одному из древнейших свидетельств существования винопроизводства на Западе – из пещерного комплекса в Армении, датированного примерно 4000 г. до н. э., – первые урожаи одомашненного винограда перерабатывались в обширных хозяйствах, объединявших винодельню и могильник. Давильни, бродильные чаны и чаши для питья были найдены рядом с большим кладбищем, и кубки можно было обнаружить и в могилах, и среди них{296}. Косвенным свидетельством древней связи между одурманиванием посредством химических веществ, ритуалом и экстазом служит удивительный черепок, относящийся к раннему неолиту (IX тыс. до н. э.), найденный на территории современной Турции, недалеко от Гёбекли-Тепе. На нем изображены два счастливых человека, танцующих в компании черепахи. Присутствие пляшущего животного ученые считают символом «измененных состояний сознания» (рис. 3.2).

Рис. 3.2. Глиняный черепок из Невалы-Чори, IX тыс. до н. э. (фото: Dick Osseman, публикуется с разрешения, https://pbase.com/dosseman)

Если учесть факты, полученные из других археологических находок этого региона, такой экстатический танец, вероятно, можно объяснить огромным количеством выпитого пива.

И, говоря о вызванных пивом галлюцинациях, нельзя не упомянуть, что всевозможные психоделики растительного происхождения также часто использовались в качестве катализаторов экстатического группового переживания. Когда группы из числа малых народов Амазонии, разные и потенциально враждебные, сходятся вместе для торговли и поиска брачных партнеров, то традиционно прибегают к яхе (аяуаске), напитку, содержащему один или несколько галлюциногенов, чтобы вызвать многодневный коллективный транс, сопровождаемый пением и танцами. «Главная задача всего этого действа, – пишет Роберт Фуллер, – продемонстрировать божественный источник правил, регулирующих социальные отношения»{297}. Коллективный смысл утверждается через совместный приход.

Недавнее исследование всемирной этнографической летописи, посвященное музыке, обнаружило прочную связь между музыкальными исполнениями и алкоголем{298}, это свидетельствует о том, что создаваемая музыкой синхронность движения и гармония в группе обычно подкреплялись обильными возлияниями. Это исследование использовало централизованную базу данных этнографических отчетов со всего мира, созданную и поддерживаемую в рамках проекта «Ареальная картотека человеческих отношений» (Human Relations Area File, HRAF). В этой базе данных этнографические сведения помечаются определенными ключевыми словами, например «брак» или «каннибализм». Изучая эту базу данных, одна из моих ассистенток-исследовательниц Эмили Питек обнаружила, что к 100 из 140 культур (71 %), применительно к которым упоминаются «экстатические религиозные практики», относятся еще и ключевые слова «спиртные напитки», «распитие спиртного (социальное)», «опьянение (преобладающее)», «рекреационные и нетерапевтические наркотики» и/или «наркотики-галлюциногены»{299}.

В некоторых культурах экстатический групповой опыт вызывается чистыми стимуляторами. Например, людям племени фанг из Габона местный стимулятор эбока позволяет без устали плясать всю ночь, ввергая человека в состояние «эйфорической бессонницы»{300}. Необходимо также отметить, что экстатические практики некоторых культур совершенно не используют психотропные вещества. Например, пятидесятники на своих службах подолгу и с большой отдачей поют и танцуют, что может вызывать приступы бессвязной речи и другие внешние признаки одержимости святым духом. Как было сказано в главе 2, существует ряд способов отключения префронтальной коры. Например, интенсивная физическая активность может воздействовать так же, как одна или две рюмки виски.

Однако, как было всегда известно плохим танцорам и неуверенным в себе певцам, дать себе волю и прочувствовать музыку намного легче с помощью нескольких бокалов «эликсира храбрости». Поэтому удивительно, как мало внимания антропологическая и научная литература о ритуале и групповом экстазе уделяет роли веществ, изменяющих сознание. Возможно, эта неспособность оценить значение одурманивания химическими веществами отражает пуританский дискомфорт в отношениях с удовольствием, таящийся в глубине социального дискурса. В контексте современной науки важным фактором, безусловно, является практическое соображение: трудно получить согласие официальных инстанций на то, чтобы напоить или одурманить участников исследования. (Разумеется, само это препятствие отражает пуританское отношение рецензионных советов к этому вопросу.) Как бы то ни было, основная масса современных научных трудов о «коллективном возбуждении» или «коллективном разуме» грешит катастрофической неполнотой, демонстрируя поразительное отсутствие интереса к характеру и функции питья, употребляемого между пением и танцами. Тем не менее факт остается фактом: культуры всего мира осознали, что наивысший синергетический эффект возникает, когда психологические эффекты ритма и повторений сочетаются с сильнодействующими наркотиками.

Британский антрополог Робин Данбар – исключение из этого правила. Он и его коллеги считают физиологическое воздействие, в частности алкоголя, принципиально важным компонентом социальных ритуалов. В частности, они называют выделение эндорфина под влиянием спиртного, особенно если распитие сочетается с музыкой, танцем и ритуальными действиями, важнейшим фактором кооперации людей в масштабах, недоступных нашим родичам-обезьянам, в том числе человекообразным. Эндорфины и другие опиоиды естественным образом выделяются в организме большинства млекопитающих при сексуальном контакте, беременности, родах и грудном вскармливании и играют очень важную роль в сохранении устойчивости супружеской пары и прочности уз между матерью и младенцем. Люди, однако, выяснили, что можно выпить вкусную жидкость и расширить область воздействия этого «нейрохимического клея»{301}. Можно предполагать, что повышение уровня серотонина – еще одно следствие употребления алкоголя и других психотропных веществ – также упрочивает эти связи. Повышенный серотонин не только улучшает настроение индивида, но и, как было доказано, сокращает проявления эгоизма в экспериментах с дилеммой заключенного, тогда как истощение серотонина из-за приема блокаторов, в частности триптофана, оказывает противоположное воздействие{302}. Пожалуй, идеальное воплощение эта синергия нашла в современной рейв-культуре, в рамках которой мощный выброс серотонина, вызванный приемом экстази, сочетается с захватывающим повторяющимся битом и синхронностью движений в группе{303}.

Другие психотропные вещества, в частности психоделики, дестабилизируют у человека чувство его собственного «я» еще сильнее, чем спиртное, полностью размывая границу между человеком и остальными. В итоге люди чувствуют более тесную связь друг с другом, групповая идентичность только усиливается{304}. Есть и оборотная сторона: эти вещества надолго вышибают человека из реальности. Поэтому употребление психоделиков в общем и целом ограничивается особым социальным классом, скажем шаманами, либо важными, но относительно нечастыми церемониями. Например, периодическое ритуальное применение пейота в Западной Сьерра-Мадре имеет древние традиции, а его социальная функция со всей очевидностью заключается в том, чтобы совершенно лишить человека его собственного «я», чтобы в конце концов он мог влиться в гармоничную общность. В описании данного региона середины XVI столетия рассказывается об одном из массовых ритуалов употребления пейота: «Они собираются где-то в пустыне, поют всю ночь и весь день. На следующий день снова сходятся вместе. Плачут, очень сильно плачут. Говорят, [это] промывает им глаза; так они очищают свои глаза»{305}. Под кайфом, вызванным мескалином, психоактивным компонентом пейота, вымывается не что иное, как те самые эгоистические побуждения и мелкие обиды, которые не позволяют человекообразным обезьянам с сильно развитой префронтальной корой подчиниться интересам группы.

Такие церемонии до сих пор проводятся в высокогорных пустынях региона. В кульминации одной церемонии, описанной антропологом Питером Фурстом, все присутствующие должны публично признаться во всех сексуальных прегрешениях, совершенных с момента последней исповеди. Это показательно: ревность и конфликты в паре на сексуальной почве – пожалуй, самая мощная из сил, раскалывающих или фрагментирующих группу. Пока каждый называет своих былых любовников в присутствии супругов или нынешних партнеров, «не дозволяется никакого проявления ревности, горя, негодования или гнева; более того, не разрешается даже испытывать эти чувства "в глубине души"». Участники церемонии выходят из нее «очищенными» от прегрешений, ритуально освобожденными от скверны, как это подразумевается при католическом причастии{306}. Это весьма эффективный способ предупредить конфликт прежде, чем он разразится.

Психоделики, употребляемые в такого рода ритуальном контексте, служат настолько мощным средством уничтожения индивидуальных защит и объединения с группой, что церемонии приема пейота распространились и на другие группы американских аборигенов, нуждающиеся в том, чтобы противостоять утрате культурной идентичности. По замечанию Роберта Фуллера, до 1890 г. церемония употребления пейота севернее Рио-Гранде была редкостью. После 1890 г. традиционные племенные культуры, лишенные самобытности и вытесненные в резервации и вследствие этого испытывающие все большее давление, прибегли к разновидности этого ритуала, так называемому Танцу духов, как способу создания новой групповой идентичности{307}. Этот «американизированный» пейотизм остается живой религиозной традицией на юго-западе, отстоявшей у пуританского федерального правительства свое право на ритуальное употребление психотропов.

«Экстаз!» – писал Гордон Уоссон, дилетант-пропагандист употребления грибов, наиболее известный своей теорией, что древневедическая сома изготавливалась из Amanita muscaria, или мухомора. «В обиходе экстазом называют радость. Однако экстаз – это не веселье. Он хватает саму вашу душу и сотрясает, пока ее не охватит трепет. В конце концов, кому захочется по собственной воле испытывать концентрированный священный ужас? Это пошлое надругательство над словом по незнанию; мы должны восстановить его полный и устрашающий смысл»{308}.

Подлинный экстаз внушает человеку ужас, поскольку сокрушает границы его «я». Для обезьяны это пугающий и дезориентирующий опыт, а для пчелы или муравья – обычная повседневность. Экстаз, вызываемый психотропными веществами, приводит не столько к физическому или умственному удовольствию, сколько к трансформации, совершенно необходимой для достижения целостности группы. Например, если рассматривать алкоголь как средство нейтрализации вредных барьеров для сотрудничества (лжи, подозрений, лицемерия), то необходимо признать и его положительную роль в создании объединяющих уз, похожих на узы в супружеской паре, между членами группы, когда стимулируется выработка эндорфинов и серотонина. Вызванные химическими веществами экстатические состояния – одновременно и скальпель, обезоруживающий «я», и клей, связывающий подозрительных эгоистичных обезьян в коллективный, обусловленный культурой разум.

Политическая власть и социальная солидарность

Мы уже неоднократно обращались к, возможно, древнейшей в мире колоссальной ритуальной площадке – Гёбекли-Тепе, ее каменным оградам и таинственным монументальным опорным столбам (рис. 3.3).

Рис. 3.3. Изображения из Гёбекли-Тепе (Klaus Schmidt/DAI; Irmgard Wagner/DAI)

Гёбекли-Тепе возвели более 11 000 лет назад охотники-собиратели, это бесспорный факт, поскольку памятник предшествует появлению оседлого земледелия. Поэтому его открытие два десятилетия назад добавило важный фрагмент знаний, опровергающих традиционное представление о том, что некоторые ключевые атрибуты цивилизации – монументальная архитектура, развитая религия на основе ритуала и изготовление спиртных напитков – могли возникнуть только после того, как люди обрели стабильность и доступ к ресурсам благодаря сельскохозяйственной революции. Сторонники теории «пиво раньше хлеба» считают этот археологический памятник с каменными ваннами, способными вместить до 180 л жидкости, разрозненными остатками сосудов для питья и признаками массовых пиршеств с поеданием мяса диких животных иллюстрацией того, что собираться большими группами впервые заставили древних людей именно опьянение и ритуал, тогда как земледелие появилось позже. Показательно, что в Гёбекли-Тепе нет зернохранилищ или других сооружений для хранения запасов пищи. «Производство велось не для последующего хранения, – отмечает археолог Оливер Дитрих и его коллеги, – а для немедленного потребления»{309}. Иными словами, люди толпами собирались в этом месте для недолгих эпического размаха пиров, которые сопровождались баснословными ритуалами{310}, и движущей силой всего этого действа, скорее всего, являлось огромное количество спиртного{311}.

Спиртное имело несколько функций. Притяжение выпивки и еды заставляло охотников-собирателей, обычно разбросанных по большой территории, сходиться издалека, образуя рабочую силу, способную передвигать, высекать и устанавливать колоссальные каменные столбы весом в 16 т. Монументальная архитектура, в свою очередь, должна была придавать организаторам огромный авторитет и власть, а проводимые между этими столбами ритуалы с опьяняющими веществами дарили чувство религиозного и идеологического единства. Периодические празднества со спиртным в главной роли, участники которых затем разбредались в разные стороны до следующей церемонии, служили своего рода клеем, удерживавшим воедино культуру, создавшую Гёбекли-Тепе и другие памятники, в так называемом золотом треугольнике, где зародились земледелие и цивилизация.

Мы видим аналогичную связь между крупномасштабным централизованным производством алкоголя и зарождением политического и идеологического единства в других уголках мира, где независимо друг от друга возникли великие цивилизации. Как мы узнали, правители культур Эрлитоу и Шан в долине Хуанхэ в Китае основывали свою власть на ритуалах с использованием различных видов пива и фруктового вина, а стандартизация и масштабное производство чичи было важнейшим инструментом консолидации империи инков в Андах на Южно-Американском континенте. Как пишет Гай Дьюк:

Акха мама, название закваски для сбраживания чичи, служило также названием для Куско, столицы инков… Такая символическая альтернатива свидетельствует о важности чичи для инков на множестве уровней. С одной стороны, оно указывает на центральное место, отводимое чиче инками в самом процессе правления: без Куско не было бы инков, а без чичи не было бы Куско. С другой стороны, поскольку считалось, что чича появилась, или зародилась, в Куско, империя инков узурпировала чичу и ее социальную силу как средство обоснования легитимности собственной власти над всеми Андами: кто владеет чичей, владеет Андами{312}.

Политическая функция алкоголя является одновременно практической и символической. Тот, кто контролировал производство пива в Гёбекли-Тепе, управлял и трудовой силой, которая для этого привлекалась, и, без сомнения, получал практический выигрыш от идеологической системы, созданной, укреплявшейся и распространявшейся последующими пьяными религиозными празднествами. Обещанием дать пищу и чичу императоры инков также привлекали огромное количество работников, необходимых для ухода за кукурузными полями и строительства монументальных сооружений. Таким же образом древнекитайские правители опирались на коллективный труд, за который вознаграждали спиртным, о чем свидетельствует это древнее стихотворение из «Книги песен» (Шицзин):

Есть на юге прекрасная рыба,

Эту рыбу ловят мережей…

Есть вино у достойного мужа

Для веселья гостей пригожих[27]{313}.

До сих пор во всем мире наградой за участие в крупных общественных проектах, осуществляемых за счет неоплачиваемого труда, например в строительстве зданий и ремонте каналов или ирригационных систем, служат масштабные пиршества или праздники с обильными возлияниями на средства центральных властей или местных патронов{314}. Пол Даути отмечает, что традиция «праздничного труда» в современном Перу, когда группы добровольцев трудятся под огромное количество спиртного и музыку, остается единственной возможностью выполнить крупные проекты в отсутствии развитой системы официальной заработной платы. В промышленно развитых странах – с профсоюзами, пятидневкой, восьмичасовым рабочим днем, установленным уровнем оплаты труда, обязательным медицинским обслуживанием – употребление спиртного на работе не поощряется. В доисторических обществах добиться выполнения работы можно лишь одним способом – обеспечив возможность пить во время работы.

Обычно лишь местная элита имеет возможность предоставить множеству людей спиртное, а также едой и развлечениями, которые часто сопровождают употребление алкоголя. Таким образом, пьяные празднества служат еще и выражением, символом и способом укрепления социального статуса. Особенно поскольку алкоголь, в отличие от более повседневных продуктов питания, скажем хлеба или риса, является, в сущности, предметом роскоши. Для того чтобы путем брожения превратить зерновые и фрукты в пиво и вино, нужна концентрация богатства, поскольку ферментированные напитки преумножают содержание калорий и витаминов, в то же время сжимая объемные, неконцентрированные биологические ресурсы в компактные, удобные для транспортировки и длительного хранения{315}. Даже сегодня тому, кто выкатит бочку пива на вечеринке студенческого братства, полагается определенный престиж и власть. Это всего лишь слабое, далекое эхо власти, которой пользовались устроители празднеств в Гёбекли-Тепе больше 11 000 лет назад и первые правители культуры Эрлитоу и династии Шан в Китае конца неолита и начала бронзового века, руководившие масштабными ритуалами, где вино лилось рекой.

Следует отметить, что в некоторых регионах Европы периода железного века в могилы женщин, а не мужчин, из числа элиты помещали большие и ценные сосуды для подачи к столу медовухи и вина. Например, в роскошной гробнице знатной женщины, погребенной в Виксе во Франции около 500 г. до н. э., находились экипаж, золотые украшения и другие предметы роскоши, в том числе разнообразные сосуды для подношения вина, завезенные из Греции. Однако самой впечатляющей находкой оказался колоссальный кратер, или бронзовая чаша для вина, больше 1,5 м высотой, вмещающий 1350 л жидкости, судя по всему, изготовленный в греческом Коринфе около 600 г. до н. э. и доставленный в Викс по частям. Такой массивный и ценный предмет, экзотическая редкость, привезенная издалека ценой огромных затрат, должна была служить впечатляющим символом власти и, вероятно, играла важную роль в официальных ритуальных церемониях. Майкл Энрайт предполагает, что подобные погребения отражают религиозную систему, где именно женщины контролировали доступ к алкоголю, – возможно, в качестве жриц, обязанностью которых было объединять местных мужчин в крепко спаянные боевые подразделения{316}.

В традиционных обществах церемониальное употребление алкоголя предполагает также сложный протокол и пышное зрелище, призванные подчеркнуть социальный статус и иерархию{317}. Повсюду, от Древнего Шумера до Древнего Китая, церемониальные возлияния были сильно ритуализованы и находились под жестким контролем правителей и профессионалов из сферы религии, причем акцент делался на подчеркивании статуса и положения. В большинстве африканских обществ доступом к спиртному традиционно управляет элита, в ограниченном круге которой оно зачастую и употребляется. Исключения делаются для отдельных публичных ритуалов, во время которых спиртным делятся с простолюдинами, однако так, чтобы подчеркнуть особый статус и престиж правителей{318}. Например, знать обычно пьет первой, причем отборное пиво или вино, после чего приступает к раздаче спиртного народным массам, которой руководят представители элиты. Даже в более равноправных обществах производство опьяняющих веществ, например пальмового вина, придает высокий статус человеку, который его делает или покупает. Спиртным активно делятся на коллективных празднествах, но способы этого подношения позволяют хозяину продемонстрировать свои узы с теми, кому он подносит вино, и уважение к ним, а характер ритуала возвеличивает хозяина и усиливает социальные различия в местном сообществе{319}. Другие опьяняющие напитки, например кава, употребляются так же. Например, в ходе традиционной церемонии питья кавы на островах Фиджи мужчины (только мужчинам дозволено участвовать в ней) рассаживаются в круг в строгом соответствии со своим статусом и пьют, соблюдая определенную очередность и держа свою чашу так, чтобы она «смотрела» на вождя, сидящего в самой верхней точке – на «вершине» – ритуального пространства{320}. Встроив употребление одурманивающих веществ в ритуальный контекст, культуры не только объединяют людей, но и ясно показывают место каждого в мироустройстве.

Культурный групповой отбор

Во многих работах антропологов об алкоголе внимание акцентируется на символической и политической власти, обеспечиваемой контролем над его производством и распределением, а также чрезвычайно ритуализованных способах его употребления. Безусловно, важно понимать, что спиртное – не просто психоактивное вещество, но и носитель культурного смысла. Однако очевидно, что источник культурного смысла, связанного с опьянением, находится в его физиологическом воздействии. Нельзя не заметить подозрительного отсутствия культур, основанных на кимчи или йогурте. Погребенный вместе со жрицей в Виксе бронзовый сосуд вместимостью 1350 л предназначался для спиртного, а не для овсянки; бродильные чаны и емкости в Гёбекли-Тепе были созданы не для приготовления хлеба на закваске. Охваченная экстазом знать эпохи Шан швыряла в гробницы умерших родственников винные чаши, а не миски с просом. Одурманивающие вещества приобрели колоссальное символическое значение, поскольку они нас опьяняют. Именно эффективность алкоголя как психотропного средства сделала его катализатором возникновения мощных цивилизаций. В свете этого неудивительно, что культуры всего мира быстро стали наделять алкоголь – великий фактор содействия цивилизации – символическим значением. Опьянение предшествовало цивилизации!

Эта важнейшая функция спиртного и других опьяняющих веществ медленно завоевывает признание в кругах антропологов{321}. Сторонники гипотезы «пиво раньше хлеба» справедливо подчеркивают, что возросшее внутреннее единство и масштаб культур, использующих психотропные средства, должны были дать им существенное преимущество в конкуренции с другими группами, позволив эффективнее кооперироваться в работе, производстве пищи и военных действиях{322}. Таким образом, неумолимое давление культурного группового отбора должно было стимулировать и распространять использование одурманивающих средств, что мы и наблюдаем в исторической летописи, и это совершенно не согласуется ни с одной теорией захвата или эволюционного пережитка как объяснения употребления психотропных веществ.

Исторически мы напивались по очень веской причине. Неслучайно в безжалостной конкуренции культурных групп, породившей цивилизации, вышли победителями те, кто любил выпить, покурить и закинуться. По всем вышеописанным причинам психотропные вещества, и прежде всего алкоголь, оказываются химическим инструментом, позволившим людям преодолеть пределы своей обезьяньей натуры и достичь уровня кооперации, как у коллективных насекомых. Как мы убедились, традиционные представления о функциональной пользе алкоголя подтверждаются современной наукой. Стимулируя креативность, снижая стресс, способствуя социальному контакту, упрочивая доверие и привязанность, формируя групповую идентичность и подчеркивая социальные роли и иерархию, опьяняющие вещества стали принципиальным фактором перехода людей от охоты и собирательства к «муравьиной» жизни в земледельческих деревнях, поселениях и городах. Этот процесс постепенно наращивал масштабы человеческой кооперации, в конечном счете создав современную цивилизацию, какой мы ее знаем.

Можно, однако, возразить, что все это представляет сугубо исторический интерес. Действительно, возможно, мы перестали использовать опьяняющие вещества в этих целях. Например, теперь в нашем распоряжении имеются другие способы снять стресс и улучшить настроение. В этом отношении телевидение и интернет или антидепрессанты могут действовать ничуть не хуже пары кружек пива, а возможно, и лучше. Современные банковские системы и суровая власть закона делают нас менее зависимыми от личных договоренностей и внушающего доверие внешнего вида другого человека. Крупные общественные проекты теперь можно осуществлять на деньги налогоплательщиков силами обученных трезвых профессионалов, получающих заработную плату и социальные блага. Возможно даже, что в глобализированном мире консолидация и монополизация власти национальными элитами – пережиток, с которым мы хотели бы распрощаться.

Все это веские замечания. Новые технологии, менее вредные лекарства узконаправленного действия и современные институции способны дать нам многие функциональные преимущества, которые прежде обеспечивались психотропными веществами, но без отвратительной токсичной составляющей. На мой взгляд, однако, мы не до конца переросли потребность в химическом экстазе. Алкоголь и другие опьяняющие вещества играют и будут играть определенную роль в современном мире. Более того, в некоторых отношениях сейчас мы нуждаемся в них как никогда. Можно с уверенностью утверждать, что одурманивание себя с помощью химических веществ еще не исчерпало своей функциональной роли и мы продолжим напиваться, чему есть множество причин.

Глава 4

Опьянение в современном мире

Если оставаться в рамках теорий захвата или эволюционного пережитка для объяснения нашей страсти к опьянению, будет трудно доказать, что хорошо бы нам продолжать напиваться или ловить кайф. Впрочем, когда это кого-то останавливало? Поскольку удовольствие ради удовольствия не принято считать обоснованием и публично его отстаивать, защитники употребления алкоголя, например, обычно сосредоточиваются на его предполагаемой пользе для здоровья. Вино снижает уровень холестерина! Оно полезно для сердца!

На самом деле научная литература о пользе спиртного для здоровья неоднозначна. Это отражается в современной официальной политике, которая мечется между огульным осуждением алкоголя и советами употреблять его в умеренных количествах. Например, в 1991 г. федеральные власти США в официальном руководстве по здоровому питанию заявили, что алкоголь не рекомендуется употреблять ни в каких количествах. К 1996 г. ситуация изменилась, и в Министерстве здравоохранения и социальных служб США впервые официально признали, что умеренное потребление спиртного может приносить определенную пользу здоровью.

Многие слышали о так называемом французском парадоксе, распиаренном винодельческой промышленностью. Несмотря на то что традиционная французская кухня с изобилием сливочного масла, молока и фуа-гра – сущее бедствие для сердечно-сосудистой системы человека, французы поразительно редко болеют болезнями сердца. Утверждалось, что по крайней мере отчасти это объясняется следующим: вино, в особенности красное, которое они пьют в существенных количествах, компенсирует высокое содержание насыщенных жиров в их рационе. Хотя детали французского парадокса являются предметом споров, исследователи действительно предполагают, что умеренное потребление спиртного снижает риск развития ишемической болезни сердца{323}, по всей видимости повышая уровень «хорошего» холестерина (липопротеинов высокой плотности). Имеются также некоторые данные о благотворном долгосрочном влиянии умеренного употребления алкоголя на мыслительную деятельность, в том числе улучшение таких функций, как память и семантическая беглость, а также снижение риска возникновения депрессии{324}.

Приятную картину – врачи прописывают больным два стакана вина за обедом – разбило опубликованное в 2018 г. в престижном медицинском журнале The Lancet исследование, которое я упоминал во введении. Признавая, что алкоголь в малых дозах может приносить определенную, едва заметную пользу здоровью, автор публикации отмечал, что эта польза несопоставима с огромными издержками – несчастными случаями, повреждением печени и другими причинами преждевременной смерти. В исследовании делался вывод, что самый безопасный уровень потребления алкоголя – нулевой. В июле 2020 г. появилось сообщение, что следующее переиздание «Рекомендаций по питанию для жителей США», подготовленное федеральными властями, совершит решительный разворот в сторону трезвости: людям будет предложено ограничить себя одной дозой спиртного в день, причем доза будет отмерена весьма скупо: около 0,35 л пива, 150 мл вина или 45 мл крепкого алкоголя{325}. Эта рекомендация согласуется с общемировой тенденцией сокращения рекомендуемых властями объемов потребления спиртного.

Принятие подобных советов обычно вызывает рукоплескания сторонников запрета алкоголя, а также гнев и зубовный скрежет поклонников зеленого змия. К первому лагерю относятся неопрогибиционисты, например журналистка Ольга Хазан, утверждающая, что алкоголь следует рассматривать с тех же позиций, что и другие (по большей части запрещенные) наркотики. «За исключением вкуса и вызываемых ощущений, о влиянии выпивки на здоровье нельзя сказать практически ничего хорошего, – заявляет она. – Алкоголь – единственный наркотик, почти повсеместно употребляемый на коллективных сборищах, который регулярно убивает людей»{326}. Некоторые защитники алкоголя оспаривают статистику, использованную в исследовании журнала The Lancet, или утверждают, что власти недооценивают важность здоровья сердечно-сосудистой системы и благотворное влияние спиртного на пищеварение.

В рамках данного исследования важно понять следующее: вся эта кутерьма убедительно свидетельствует, что неспособность осознать функциональную, социальную пользу алкоголя серьезно искажает общественные дебаты по данной теме. Незачем цепляться за мелочи наподобие уровня холестерина. Самое важное – что и неопрогибиционисты, и учреждения системы здравоохранения, выступая за полный отказ от спиртного, не понимают, что очевидные физиологические и психологические издержки его употребления необходимо сравнивать с его уважаемой ролью усилителя креативности, довольства и общественной солидарности. Если признать функциональную полезность опьянения – его роль в приспособлении человека к экстремальным условиям своей экологической ниши, то утверждение, что мы должны бороться за мир без капли спиртного, не выдерживает критики.

Из главы 2 мы узнали, как алкоголь и другие психотропные вещества инициировали появление и поддерживали развитие цивилизации как таковой. Глава 5 будет посвящена опасностям спиртного и совершаемых под его влиянием поступков как для индивида, так и для общества, особенно в мире, тонущем в крепких спиртных напитках и лишенном традиционных инструментов социального контроля. Сейчас, однако, я хотел бы доказать, что алкоголь и другие опьяняющие вещества еще не исчерпали своей полезности. Трудно быть креативной, культурной и общественной обезьяной, и эти трудности не исчезли только потому, что у нас появились TED-конференции, Zoom и (по крайней мере, в Канаде) всеобщее здравоохранение. Быть человеком по-прежнему сложно. Из этого следует, что, несмотря на все сопутствующие проблемы, нам по-прежнему нужно, чтобы Дионис играл определенную роль в нашей жизни.

Вискарни, салуны и пик Балмера

Как мы узнали, современная когнитивная наука и психология считают, что связь между опьянением и креативностью – не выдумка. Люди со сниженным когнитивным контролем, в том числе дети, лучше выполняют задания на латеральное мышление, например тест на отдаленные ассоциации, в котором нужно подобрать четвертое слово (например, «яма»), объединяющее три предложенных слова, которые сами по себе представляют бессмысленный набор понятий («персик», «рука», «смола»). У людей, каким-то образом временно ослабивших свой сознательный самоконтроль, например отключив префронтальную кору воздействием транскраниального магнита, также улучшаются результаты в подобных заданиях. С учетом взаимосвязи между сниженным когнитивным контролем и нестандартным мышлением можно ожидать, что при дозах от малых до средних опьянение должно повысить нашу креативность.

Это и происходит. Первое исследование, в ходе которого было непосредственно измерено влияние спиртного на творческое мышление, – «Как откупорить музу: алкогольное опьянение способствует креативному решению задач» – опубликовал в 2012 г. Эндрю Джарош с коллегами{327}. Участников исследования пригласили в лабораторию, взвесили, угостили рогаликами, чтобы в желудке не было пусто, после чего предложили выполнить задание на способность к запоминанию, широко используемое для численной оценки исполнительной функции. Таким образом, был установлен «трезвый» эталон способности сознательного контроля. Затем последовал алкоголь – коктейли из водки с клюквенным соком через десятиминутные промежутки, во время которых испытуемых отвлекали показом мультипликационного фильма «Рататуй» (!). Дозировка алкоголя определялась исходя из веса каждого, с таким расчетом, чтобы в итоге содержание алкоголя в крови всех участников составило от 0,7 до 0,8‰. Это тот уровень, когда человек уже хорошо принял, но пока не совсем пьян, и тот самый предел, после которого большинство властей запрещают управление транспортным средством. Постепенно пьянея, испытуемые выполняли задания на отвлечение внимания. Когда опьянение достигло максимума, им дали второе задание на сознательный контроль, измерили содержание алкоголя в крови и предложили ряд задач на отдаленные ассоциации. Испытуемые также должны были указать, как они их решали – в ходе пошагового процесса логического мышления или их просто озаряло. Трезвые члены контрольной группы пропустили этап рогаликов и коктейлей, но тоже смотрели мультфильм и решали те же задачи.

Поскольку и пьяные, и трезвые участники исследования выполняли задание на запоминание до того, как начались возлияния, пьяных испытуемых можно было сравнить с трезвыми, имеющими тот же уровень исполнительной функции. Как и следовало ожидать, опьянев, участники тестовой группы хуже справились со вторым заданием на исполнительную функцию, чем контрольная группа, – спиртное сделало свое дело, временно отключив префронтальную кору. Однако пьяные разгромили трезвых в задачах на отдаленные ассоциации, решив больше заданий за меньшее время. Они также чаще отвечали, что прошли тест благодаря вдохновению, – ответы приходили на ум сами собой.

Это лишь одно исследование, и участников в нем было относительно немного. Тем не менее наряду с обширным сводом работ, связывающих пониженный когнитивный контроль с усилением нестандартного мышления, оно подкрепляет издревле существующие в различных культурах взгляды на алкоголь и креативность. Мы можем добавить сюда еще одно исследование алкоголя – «Сгинувшие в кетчупе»{328} (алкоголь как минимум повышает креативность названий научных исследований), обнаружившее убедительное косвенное подтверждение роли спиртного как музы. Майкл Сэйетт и его коллеги угостили участников испытания коктейлем (либо алкогольным, либо безалкогольным), после чего предложили пройти задание. Нужно было читать фрагменты из «Войны и мира» и нажимать кнопку с надписью «ВО» каждый раз, когда ловишь себя на том, что «витаешь в облаках», то есть твой ум блуждает. Кроме того, каждые несколько минут экспериментаторы проверяли испытуемых, не блуждает ли их ум: раздавался громкий звуковой сигнал и на экране появлялся вопрос: «Где вы витаете?» Слегка выпившие испытуемые отвлекались чаще, а также реже замечали, что их ум начал блуждать. Как мы уже отмечали, имеется множество свидетельств, что блуждание ума и креативность идут всегда вместе, следовательно, стимулирование первого должно увеличивать второе. Ум, освободившийся от стоящей перед ним задачи и свободно блуждающий, даже не осознавая этого, – это ум, готовый к творческим озарениям.

Рис. 4.1. Комикс xkcd о пике Балмера (xkcd.com)

Несколько лет назад, выступая в компании Google, я рассказал о результатах этого исследования, и восхищенные хозяева тут же отвели меня в свою впечатляющую вискарню. Это помещение, куда программисты удаляются за глотком вдохновения, если их творческое воображение упирается в стену. Тогда же меня познакомили с идеей пика Балмера (рис. 4.1). Это чрезвычайно высокий, но очень узкий всплеск на графике зависимости уровня способностей к программированию как функции от содержания алкоголя в крови программиста. Автором открытия считается (возможно, апокрифически) бывший гендиректор Microsoft Стив Балмер.

Согласно легендам, программисты, будучи людьми с техническим складом ума, ставят себе капельницы со спиртным, чтобы стабильно поддерживать оптимальное содержание алкоголя в крови. Хотя Рэндалл Манро, автор комикса xkcd, шутит, что нецелесообразно запирать команду программистов в комнате, заставленной бутылками виски, именно этим Google регулярно и занимается. Это подводит нас ко второму аргументу о влиянии спиртного на креативность: вызываемый алкоголем всплеск творческих способностей индивида усиливается и поддерживается, если пить в коллективе. Главное в гугловской вискарне то, что это общественное пространство, заполненное неформальными группами, а не место, куда ты приходишь нализаться в одиночку. Программисты, с которыми я общался, рассказали, что посещают вискарню главным образом командами. Это возможность оторваться от экрана и дать волю уму, столкнувшемуся, казалось бы, с неразрешимыми проблемами, чтобы в него могло прийти свежее решение. Места, одновременно обеспечивающие общение и легкий доступ к спиртному, могут быть мощными инкубаторами коллективной креативности.

Вискарня с креслами-мешками и настольным футболом – одно из таких мест, как фактически любой традиционный салон, праздничный стол, паб или бар. Пространство типичного современного питейного заведения, где сидячие места сгруппированы так, чтобы людям было удобно есть и пить компаниями разной численности, идеально приспособлено для того, чтобы служить катализатором групповой креативности. Ослабляя наш когнитивный контроль и повышая настроение и уровень энергии, алкоголь не только открывает ум для творческих озарений, но и снижает барьеры, мешающие поделиться ими с окружающими. «Дурацкие» идеи после второй рюмки спиртного кажутся менее дурацкими, общество старших коллег после третьей меньше сковывает. Кроме того, алкоголь повышает готовность к риску в целом. В главе 5 мы поговорим о том, что это может иметь серьезные негативные последствия в случае секса и управления тяжелой техникой, но в мире идей принятие риска – обычное дело. Как бы то ни было, повседневная жизнь дает достаточно свидетельств, что совместное употребление алкоголя, освобождая ум человека, облегчая поток идей между людьми и снижая самоконтроль и подавление себя, выступает ключевой движущей силой культурной инновации.

Айан Гейтли отмечает, что в Древней Персии никакое важное решение не принималось без обсуждения за спиртным, однако к его практической реализации приступали лишь после того, как на следующий день анализировали уже на трезвую голову. Напротив, никакое «трезвое» решение не претворялось в жизнь, пока его не рассматривали в группе за возлияниями{329}. Всегда и везде, от Древнего Китая и Древней Греции до современной Кремниевой долины, коллективное мышление и групповое употребление алкоголя шли рука об руку. Гейтли также утверждал, что печально известная «торговля водой»[28] – и обязанность японских служащих (почти все они мужчины) напиваться после работы – являлась главной движущей силой промышленной инновации в Японии в 1970–1980-х гг. Одной из ее функций было подавление норм социальной иерархии, чтобы новаторские идеи могли передаваться от нижестоящих сотрудников к вышестоящим. «Алкоголь был смазкой, обеспечившей плавную работу японской деловой машины, – писал Гейтли. – Если в рабочее время геронтократия требовала и получала уважение за свои седины, то после работы, за стенами фирмы и за выпивкой, старики давали молодняку возможность высказаться»{330}. Антрополог Филип Лаландер описывает аналогичную традицию в среде молодых шведских чиновников в 1990-х гг., которым периодические обильные возлияния после работы позволили отбрасывать нормы поведения на рабочем месте, высмеивать социальную иерархию и высказывать смелые идеи или подавляемые желания – это было безопасно, поскольку происходило в окружении одинаково незащищенных собутыльников, утопивших свою префронтальную кору в водке{331}.

Люди говорят очень много глупостей, когда пьют. Однако новые или новаторские идеи зачастую всплывают на поверхность этого потока, хаотически меняющего свое направление вместе с болтовней группы, где все расслаблены и счастливы, защитные барьеры сняты и ум открыт для озарений. Одна из самых значительных политических идеологий современности, коммунизм, была создана Фридрихом Энгельсом и Карлом Марксом за «десять пропитанных пивом дней»{332} в Париже в 1844 г. Неудивительно, что парижские салоны, где не было недостатка в алкоголе, стали очагами интеллектуальной и художественной инновации. В Америке до сухого закона аналогичную роль играл салун. Джек Лондон писал: «Всякий раз, когда мужчины сходились обменяться мыслями, посмеяться, похвастать и покуражиться, расслабиться, забыть об унылых тяготах утомительных ночей и дней, они сходились за спиртным. Салун был местом собрания. Мужчины собирались в нем, как древние люди вокруг костра»{333}. Не следует также забывать, что слово «симпозиум», в наше время обозначающее высокоученое собрание для обмена научными идеями и интеллектуальными инновациями, изначально относилось к средоточию общественной жизни Древней Греции, пиру-попойке.

Трудно найти систематические данные о связи алкоголя и культурной инновации, но недавно вышедшая работа экономиста Майкла Эндрюса «Разговор у барной стойки: неформальные социальные взаимодействия, запрет алкоголя и изобретательство» представляет собой примечательную попытку восполнить этот пробел. Сначала Эндрюс анализирует литературу по экономике «коллективного изобретательства»{334}, описывающую, как неформальные, случайные социальные взаимодействия способствуют новаторству и развитию. Имеется вполне очевидная причина того, что источниками новых идей чаще всего становятся города с их высокой плотностью населения, особенно имеющие множество предприятий различных отраслей и научных учреждений{335}. Эндрюс цитирует наблюдение, сделанное в 1890 г. прославленным экономистом Альфредом Маршаллом, отметившим, что, если люди и компании соединяются в плотных городских центрах:

…тайны торговли перестают быть тайнами; они словно бы носятся в воздухе, и люди усваивают многие из них неосознанно. Хорошая работа получает заслуженное признание, достоинства изобретений и улучшений в оборудовании, процессах и организации бизнеса в целом сразу же становятся предметом обсуждения: если у одного появляется новая идея, другие подхватывают ее и соединяют с собственными – так она становится источником дальнейших новых идей{336}.

«Как, однако, случается, что идеи начинают носиться в воздухе? – спрашивает Эндрюс в своей статье. – Производитель станков и изобретатель XIX столетия Ричард Робертс предполагает, что идеи передаются не по воздуху, а через кран пивной бочки: „Никакую сделку невозможно надолго сохранить в тайне; кварта эля в этом смысле творит чудеса“»{337}. Эндрюс отмечает, что появляется все больше материалов о том, насколько важны бары как места сборов креативных личностей, а также примеров, связанных с изобретениями или новыми технологиями, которые появились в салунах, кафе (где подают спиртное) или барах{338}.

Не удовлетворившись фактами из жизни, Эндрюс решил тщательно проверить идею совместного распития спиртных напитков как движущей силы инновации с помощью показательного эксперимента – американского сухого закона. Хотя теперь запрет употребления спиртного воспринимается в целом как единичное событие – мера, принятая федеральными властями США в 1920 г., – движение прогибиционистов имело в США более продолжительную историю: в отдельных округах запреты на производство и потребление алкоголя вводились уже в 1800-х гг. Следует отметить, что до введения сухого закона употребление спиртного в действительности никогда не прекращалось благодаря запасам выпивки, домашнему самогоноварению и активному черному рынку. Принятый закон, однако, очень эффективно покончил с социальным потреблением спиртного, уничтожив салуны и вынудив людей пить в одиночку у себя дома или приватно, малым кругом.

Округа США вводили запрет не одновременно, что позволило Эндрюсу оценить его воздействие на примечательный косвенный показатель инновации, частоту регистрации новых патентов, – эти данные он мог получить с разбивкой по округам. Используя введение запрета на спиртное на уровне штата как отправную точку, он сравнил округа, долгое время стабильно остававшиеся «сухими», с употреблявшими, но вдруг вынужденными закрыть свои салуны и другие общественные питейные заведения. Он обнаружил, что запрет спиртного сократил количество новых патентов на 15 % в год в ранее пьющих округах по сравнению с ранее воздерживающимися. Однако после трех лет сухого закона разрыв постепенно исчез. Эндрюс предполагает, что этот итоговый рост инноваций мог быть вызван постепенным появлением подпольных баров и других нелегальных, распространившихся в качестве замены салунам заведений для совместного распития спиртных напитков.

Я профессор, а не изобретатель, художник или бизнесмен, но могу с уверенностью заявить, что подогретое алкоголем общение играет важнейшую роль и в научной инновации. Когда я доучивался в вузе в конце 1990-х гг., семинары часто заканчивались тем, что все мы, студенты и преподаватели, перебирались в университетский бар, где начавшиеся в учебной аудитории дебаты продолжались за пивом и закусками и часто после пары пинт принимали неожиданное, весьма творческое направление. Как-то раз я стал свидетелем убедительной демонстрации роли современного салона (или салуна) как движителя инновации. Через несколько лет после моего поступления в Университет Британской Колумбии, который, как ни странно, не имел неформальных питейных заведений, там, наконец, открылся большой комфортный бар. Он был очень удобно расположен возле автобусного круга – идеальное место, чтобы собраться в конце дня, прежде чем разъехаться по домам, и наша маленькая компания решила организовать в нем еженедельные пятничные посиделки. Группа у нас была интеллектуально неоднородная, определенной повестки дня наши собрания также не имели, кроме как выпить несколько бокалов или рюмок спиртного и поболтать. Однако в следующие два года идеи и партнерские узы, возникшие в этой болтовне, привели к таким результатам, как организация нового университетского центра, получение федерального гранта в размере $3 млн, публикация журнальной статьи, удостоившейся премии, множество важных исследований и проект по созданию огромной базы данных. Новый Starbucks или заведение с безалкогольными коктейлями попросту не могли бы стать катализаторами подобных обсуждений, для этого нужен паб. Вот почему в колледжах Оксфорда вечера дискуссий и дебатов принято начинать с латинского изречения nunc est bidendum («время пить»){339}.

В главе 5 мы обсудим оборотную сторону обусловленной алкоголем коммуникабельности. В последние годы давно назревший разговор о негативных, подчас криминальных и трагических результатах смешения работы и выпивки вышел на передний план в общественном сознании. Это, безусловно, хорошо. После широкого и вдумчивого рассмотрения всех за и против мы, возможно, придем к выводу, что старшекурсникам не следует сидеть в пабах в одной компании со своими профессорами, а профессиональные мероприятия должны проходить без капли спиртного. Однако любая такая дискуссия должна учитывать не только очевидные издержки сочетания работы и алкоголя, но и менее очевидные плюсы, которых мы лишимся. Благодаря некоторому ослаблению префронтальной коры студенты более свободно высказываются, завязывают контакты друг с другом и наблюдают, как их наставники с ходу решают сложные задачи, на время частично освободившись от оков академической иерархии. Коллеги перебрасываются идеями, которые в ином случае так и не всплыли бы в сфере осознанного, и бесстрашно выходят из своих интеллектуальных зон безопасности, нарушая границы научных дисциплин, сокрушить которые подчас необходимо.

Эта книга была написана в разгар пандемии Covid-19. На осмысление всех негативных последствий этого кризиса для инноваций потребуются годы. Очевидные и значимые факторы, скажем стресс, вызванный необходимостью ухаживать за больными близкими или домашним обучением детей, безусловно, снизили производительность труда и уменьшили широту восприятия. Пожалуй, менее очевидно, что массовый резкий переход от личных встреч к конференциям в Zoom и Google Hangouts изменил общение и мышление людей. Разговоры обо всем и сразу за парой кружек пива, неспешно растягивающиеся на час или два, были заменены более короткими видеоконференциями, посвященными определенному списку вопросов. В этой искусственной среде людям трудно прервать друг друга так, чтобы это воспринималось естественно, или обеспечить плавность смены темы или говорящего. В этом отношении кризис, вызванный Covid-19, вероятно, представляет собой такой же, как американский сухой закон, натурный эксперимент, демонстрирующий, что личное общение, часто в сопровождении спиртного, стимулирует как индивидуальную, так и коллективную креативность.

Истина – это синий цвет: Современные шаманы и микродозирование

Алкоголь неслучайно фигурирует в нашем повествовании как главный герой: это, безусловно, самое распространенное, популярное, удобное в использовании, мягкое и универсальное психотропное средство, известное человечеству. Однако в преддверии будущего имеет смысл хотя бы часть нашего анализа посвятить исключительно галлюциногенам или психоделикам. В своем традиционном применении они с большим трудом встраиваются в повседневную жизнь. Крайний отрыв от реальности, который они вызывают, не только ограничивает их социальную полезность, но и заставляет сомневаться в ценности сопутствующих озарений. Однако современные изменения способов употребления могут сделать их как более удобными, так и более полезными.

Признаюсь, я баловался психоделиками в молодости, обычно это происходило в определенных местах, отличающихся нереальной природной красотой: возле моего дома в районе залива Сан-Франциско, в частности на западном склоне горы Тамалпаис и на пляже Лимантур в национальном приморском заповеднике Пойнт-Рейес. Часто я брал с собой ноутбук, чтобы записывать мысли и инсайты. В ходе одного, особенно впечатляющего, опыта меня охватило убеждение: ответ на все вопросы в жизни, ключ к пониманию всей реальности есть осознание того, что истина – это синий цвет. На двадцати с лишним страницах компьютерного текста я тщательно и целеустремленно это доказывал, добавляя диаграммы и математические вычисления. Помню, как я рассуждал: после публикации этого трактата руководители моей аспирантской программы вынуждены будут не только немедленно присвоить мне докторскую степень, но и сделать штатным профессором.

Как и следовало ожидать, исходя из главной идеи этого труда, на следующее утро он показался мне менее эпохальным. Много лет спустя мне встретился текст, в котором великий психолог-первопроходец Уильям Джеймс описал свой трип, вызванный закисью азота. Пока вещество действовало, он также был уверен, что открыл тайну Вселенной, но, прочтя свои записи на следующее утро, обнаружил лишь это:

Хигамус, хогамус,

Женщина моногамна,

Хагамус, хигамус,

Мужчина полигамен{340}.

И не поспоришь! Лимерик Джеймса не дотягивает до откровения, срывающего завесу повседневности и обнажающего контуры подлинной реальности. Мое неожиданное откровение «истина – это синий цвет» тоже в конечном счете не снискало мне мгновенной славы и профессионального успеха и до сих пор остается неопубликованным.

Кое-что, однако, я все же вынес из этих трипов – новые важные открытия о своей личной жизни, о прошлом и о том, к какому будущему я иду. Обычно эти согласующиеся друг с другом озарения выкристаллизовывались медленно, в самом конце прихода или даже на следующий день, словно осколки стекла, укладывающиеся в некую мозаику. Джеймс тоже переоценил долгосрочную ценность психоделических трипов и отметил: «Возможно, они определяют отношение к происходящему, хотя и не могут предоставить формулы, и открывают зону поиска, пусть и не дают к ней карты. Как бы то ни было, они не позволяют нам преждевременно завершить размышления о реальности»{341}. Олдос Хаксли, рассуждая о необычном цветочном орнаменте, наблюдаемом во время мескалинового трипа, проникся убеждением, что уловил отсвет «увиденного Адамом в то утро, когда был сотворен, – чуда ничем не скрытого существования, миг за мигом».

Быть выбитым из колеи обыденного восприятия, несколько часов видеть внешний и внутренний миры не такими, какими они представляются одержимому выживанием животному или находящемуся во власти слов и понятий человеку, но воспринимаемыми непосредственно и безусловно Умом в целом, – это бесконечно ценный опыт для каждого, особенно для интеллектуала{342}.

Именно ощущение, что тебя полностью «выбивает из колеи обыденного восприятия», что ты открыт новым вселенным мысли, – особое свойство мощных психоделиков. Мы отмечали, что шаманы тысячелетиями пользовались ими, чтобы приносить ответы и озарения из царства духов. В современном контексте это царство можно рассматривать как невероятно разнообразный, фрагментированный, красочный, нелинейный ландшафт человеческого ума, радикально освобожденного от когнитивного контроля. Психоделики – это мощные средства уничтожения схем или порождения энтропии, серьезно подрывающие упорядоченный в обычных условиях поток нервных импульсов от префронтальной коры. Устранение «наблюдателя за игровой площадкой» делает возможным сумбурный и разношерстый взаимообмен между областями мозга, которые обычно взаимодействуют через тщательно контролируемые каналы{343}. Результатом чаще всего становится пространственная дезориентация, сильно спутанное восприятие и ощущение всеобщей абсурдности. Однако вследствие сильнейшей встряски мозг иногда полностью перестраивается.

Пытаясь объяснить феномен Кремниевой долины, где родились идеи и изобретения, радикально изменившие современный мир, ученые мужи обычно ссылаются на наличие Стэнфордского университета или приятного климата, привлекающего ярких людей со всего мира. Гораздо реже упоминаемым, но, пожалуй, не менее значимым фактором служит близость эпицентра американской психоделической культуры Сан-Франциско. Писатели Джон Маркофф и Майкл Поллан собрали данные о том, что психоделики, в первую очередь ЛСД фармацевтического назначения от таинственной и колоритной личности по имени Эл Хаббард, играли ключевую роль в подъеме Кремниевой долины в самом начале{344}. Ampex, новаторский, но сейчас почти забытый производитель запоминающих устройств из Кремниевой долины, был прозван «первой в мире психоделической корпорацией» из-за еженедельных семинаров и ретритов с ЛСД в главной роли, которые компания устраивала в 1960-х гг. ЛСД способствовал творческому инженерному процессу, благодаря которому появились микросхемы, и основатель Apple Стив Джобс отнес свои эксперименты с ЛСД к числу важнейших переживаний в своей жизни{345}. Синергия между основанной на наркотиках сан-францисской культурой хиппи и инновациями Кремниевой долины была повторена в других уголках мира от Берлина до Пекина, где густо замешанные на психотропных веществах андеграундные или богемные культуры тесно переплелись с новыми отраслями промышленности, нуждающимися больше в творческих идеях, а не в мускулах работяг{346}.

Современная тенденция в употреблении галлюциногенов, возникшая, как и следовало ожидать, в Кремниевой долине, упрощает интеграцию психоделиков в повседневную жизнь за счет практики «микродозирования»{347}. Микродозирование предполагает принятие частых, но малых доз – порядка одной десятой обычной дозы – очищенного ЛСД или псилоцибина для поддержания легкого, но стабильного прихода. Журналистка Эмма Хоган зафиксировала широкое распространение микродозирования среди представителей интеллигентных профессий в районе залива Сан-Франциско{348}. Один из интервьюеров, Натан, благодарен микродозам ЛСД за повышение продуктивности, появление творческой жилки и усиление влияния на деловых встречах с инвесторами. «Я считаю это в некоторой степени лекарством. Своим секретным витамином, – пояснил он. – Это как шпинат для Моряка Попая». Хоган приводит замечание Тима Ферриса, инвестора-мецената и писателя: «Практически все без исключения миллиардеры, которых я знаю, регулярно употребляют галлюциногены»{349}.

Эти неофициальные данные о том, что микродозирование подхлестывает креативность, подкрепляются предварительными результатами исследований. В одном недавнем онлайновом опросе{350} проводилось сравнение ответов респондентов, сообщивших, что они принимают микродозы психотропных веществ, и людей, никогда этим не занимавшихся, в тесте на необычное использование предметов. Объяснения любителей микродоз оказались существенно более оригинальными, неожиданными, изобретательными. Натурное исследование в Голландии{351} обнаружило, что принятие микродозы психоделических грибов улучшает два показателя креативности. Авторы обоих исследований признали и сопутствующие ограничения: первое опиралось на корреляцию и собственные сообщения добровольцев, отвечавших онлайн, во втором отсутствовала контрольная группа, которая бы не получила микродозы психотропного вещества или получила плацебо. Однако оба эти исследования представляют собой шаг к накоплению научных данных. Благодаря рандомизированным плацебо-контролируемым лабораторным исследованиям мы многое узнаем, а в настоящее время они проводятся или планируются все в большем объеме.

Современная наука дала нам возможность очищать активные вещества традиционных психоделиков и точно их дозировать. Если со временем эти наркотики за счет научного подхода станут более пригодными для повседневного использования, они получат существенные преимущества по сравнению с алкоголем. Несмотря на устрашающие сообщения 1960-х гг. о вызванном ЛСД умопомешательстве и кайфующих подростках, прыгающих с крыш, психоделики во многих отношениях намного безопаснее алкоголя или каннабиса. Они не вызывают зависимости, избирательно воздействуют на определенные области мозга, а не приводят к хаосу во всей системе «тело – мозг» и не имеют ни одного известного побочного эффекта. На брифинге{352} в 2009 г. британский советник по вопросам контроля наркотических средств доктор Дэвид Натт охарактеризовал ЛСД (наряду с каннабисом и экстази) как менее опасное вещество, чем алкоголь и табак, хотя впоследствии был вынужден подать в отставку, поскольку его заявление вызвало ожесточенные споры.

Люди – креативный и культурный вид, и им нужны все мыслимые инновации. Перетряхивание нейронной сети в мозге человека под влиянием психоделиков важно для творческой группы. Майкл Поллан так высказался на этот счет: «Энтропия в мозге чем-то похожа на вариацию в эволюции: она обеспечивает разнообразие исходников, с которыми затем может работать отбор, решая задачи и привнося в мир нечто новое»{353}. Популярный рассказ Поллана о психоделиках был написан отчасти под влиянием Джорджио Саморини, который также утверждал, что одурманивающие вещества сыграли важнейшую роль, особенно во времена стремительных перемен. Они стали «фактором разрушения схем», повышающим креативность и ведущим к поведенческому разнообразию в популяциях многих животных, включая людей{354}.

Тимоти Лири, ЛСД-гуру 1960-х гг., в свойственной ему колоритной манере провозгласил:

«Включиться» – значит вступить в контакт с древними энергиями и мудростью, встроенными в вашу нервную систему. Они доставляют невыразимое удовольствие и открывают нечто новое. «Настроиться» – означает коммуницировать и постигать эти новые перспективы в гармоничном танце с внешним миром. «Выпасть» – отделить себя от племенной игры… В каждом поколении на протяжении истории человечества мыслящие мужчины [sic] включались и выпадали из племенной игры, тем самым побуждая общество в целом двигаться вперед{355}.

«Племенная игра» – превосходное обозначение императивов нашей узкосфокусированной на цели и эгоистичной обезьяньей натуры. Таким образом, пресловутый девиз Тимоти Лири «Включайся, настраивайся, выпадай!» можно считать призывом меньше походить на шимпанзе и сильнее опираться на нашу способность быть креативными, культурными общественными приматами. Если отбросить сексистско-эзотерические «древние энергии и мудрости» нью-эйджизма, невозможно лучше описать роль, которую мощные разрушители умственных схем традиционно играли в ускорении культурной эволюции. Они должны играть аналогичную роль и в сегодняшнем мире, особенно с учетом повышения эффективности и упрощения применения технологий благодаря современной науке.

Почему Skype не покончил с командировками

В 1889 г. Жюль Верн предсказал, что с появлением «фонотелефота» – по сути, специализированного устройства для видеоконференций, которое, по его мнению, должно было стать обыденностью к 2889 г. (!), – деловые поездки станут не нужны{356}. Нам не пришлось ждать тысячу лет. Технология видеоконференций стала реальностью в 1968 г., когда компания AT&T создала Picturephone. Появление Skype и других похожих технологий в середине 2000-х гг. принесло «фонотелефоты» в каждый дом, имеющий доступ к приемлемой интернет-связи. Каждое очередное достижение в области телекоммуникаций сопровождается очередным валом прогнозов об исчезновении деловых поездок. Однако факт остается фактом: по крайней мере до всемирной пандемии Covid-19, разразившейся в 2020 г., сектор бизнес-путешествий неуклонно рос. Если учесть затраты, хлопоты и негативные последствия для здоровья этих разъездов, особенно при большой разнице между часовыми поясами, это поистине странно. Зачем лететь из Нью-Йорка в Шанхай ради встречи с потенциальным бизнес-партнером, если можно ограничиться телефонным звонком или Zoom?

На мой взгляд, загадка деловых поездок имеет сущностную связь с нашим тайным желанием напиться. Ни одно, ни другое не имеет практического смысла, если не учитывать проблемы сотрудничества, решением которых они являются. В случае простой транзакции через большое расстояние и с низкими ставками, например покупки книги или свитера онлайн, я охотно положусь на механизмы принуждения к выполнению сделки, которые имеются у eBay или Amazon, если другая сторона нашего договора окажется ненадежной. Напротив, если я затеваю с некоей шанхайской компанией долгосрочное и сложное предприятие, в котором последствия ошибок, поиска легких путей, предательства или банального мошенничества тысячекратно серьезнее, то мне надо знать, что люди, с которыми я имею дело, всецело заслуживают доверия. Разумеется, мы подпишем контракт. Однако даже самое четкое, исчерпывающее соглашение – это крупноячеистая сеть, допускающая много степеней свободы. В любом более сложном случае, чем разовая покупка пуговиц или молний, я должен полностью понимать, с кем имею дело.

Один из самых эффективных механизмов, придуманных людьми для оценки надежности нового потенциального партнера, – долгий банкет, где спиртное льется рекой. Как мы убедились, нигде, от Древнего Китая до Древней Греции и Океании, никакие переговоры не проводились и никакой договор не подписывался, пока не были поглощены огромные количества опьяняющих веществ. Поразительно, однако, что и в современном мире, располагая множеством технологий удаленной коммуникации, мы зачастую решаемся поставить свою подпись над пунктирной линией лишь после старой доброй совместной пьянки.

Это не глупое желание. Как мы уже знаем, человек с ослабленной префронтальной корой заслуживает большего доверия. Мы говорили о том, что при угнетенной функции префронтальной коры труднее лгать. Возможно, вас это удивит, но в отношении выявления лжи наблюдается противоположная картина{357}. В действительности нам сложнее понять, можно ли верить утверждению, если мы полностью сосредоточены на этой задаче. Мы легче обнаруживаем ложь, когда отвлекаемся на что-то другое, например пытаемся привлечь внимание бармена или смакуем аперитив, и впоследствии отвечаем на вопрос: был ли честным человек, с которым мы разговаривали? Наше бессознательное эффективнее, чем трезвое «я», выявляет ложь и лучше себя показывает, когда наше сознание временно отключено. Древняя догадка, что алкоголь раскрывает «истинную личность», не просто банальность. Снижение когнитивного контроля приводит к расторможенности – состоянию, при котором освобождаются преобладающие склонности, в ином случае задавленные префронтальной корой. Например, в отсутствии сильных внешних стимулов выпившие люди становятся агрессивными, только если склонны к агрессии в целом{358}. Вы можете казаться приятным человеком в телефонном разговоре, но, прежде чем утвердиться в этом мнении, очень полезно оценить вас при личном общении после второго бокала шабли.

Польза совместного распития спиртных напитков не ограничивается деловой сферой. Неформальный союз европейских разведывательных ведомств с целью обмена информацией, возникший в конце 1970-х гг. и до сих пор прочный, получил неофициальное название Maximator. Это местная марка крепкого пива, которое подавали в баре в пригороде Мюнхена, где после нескольких кружек и родилось это начинание{359}. Трудно себе представить, чтобы шпионы из Дании, Германии и Нидерландов преодолели взаимные подозрения и доверили друг другу секретную информацию за кофе и выпечкой. По всей видимости, агенты выпивали на деньги своих правительств, поскольку власти и институции европейских стран считают алкоголь неотъемлемой частью нормальной человеческой коммуникации.

Для того чтобы положить начало международному научному сотрудничеству в Университете Британской Колумбии, о котором я рассказывал выше, пришлось преодолеть больше препятствий. В отношении алкоголя канадцы почти не уступают американцам в пуританстве, и федеральные законы Канады запрещают тратить средства грантов на спиртное. На мой взгляд, это является серьезной помехой для научного прогресса{360}. Когда нам с коллегами было поручено наладить партнерство в разных странах и научных областях, мы увидели лишь один выход – вложить собственные деньги в особый фонд для закупки алкоголя. Как человек, потративший последние лет десять на руководство подобными крупными международными проектами, могу с достаточной определенностью сказать, что почти невозможно заставить сотрудничать исследовательские группы, являющиеся потенциальными конкурентами, без личного общения, хорошей еды и разумного количества жидкого нейротоксина.

Признание полезности личного общения на базе спиртного должно послужить основой и для нынешних жарких споров о деловых поездках и их влиянии на выбросы парниковых газов. Некоторые борцы за климат недавно стали активно выступать за прекращение конференций с личным присутствием, (справедливо) утверждая, что это колоссальный источник парниковых газов и (менее убедительно) что личное взаимодействие можно попросту заменить виртуальным. Действительно, в эпоху, когда мгновенная и относительно повсеместная интернет-связь делает телеконференции приемлемым вариантом взаимодействия ученых и других специалистов, полеты за тысячи миль с целью посидеть в зале на лекции или пообщаться за столом могут казаться неоправданной тратой ресурсов. Если бы конференции исчерпывались обменом абстрактной информацией, это и правда можно было бы сделать более эффективными способами. Однако в обсуждениях этой проблемы не хватает признания всех причин, заставляющих людей посещать конференции.

В самом деле, важно рассказать о передовых исследованиях в официальных докладах, хотя сегодня основная информация из подобных презентаций распространяется присутствующими напрямую через «Твиттер». Однако не менее важно человеческое общение. И обеспечить его не означает бездумную трату денег налогоплательщиков или невосполнимую потерю для планеты. Уникальный интеллектуальный выигрыш от личных встреч ученых или специалистов на конференциях – это формирование сети профессиональных контактов, брейнсторминг и оттачивание идей за едой, в перерывах на кофе, а главное, на неформальных сборищах, когда день подходит к концу и в дело вступают опьяняющие вещества. Инновации – кровь современной экономики и сердце научного прогресса. Телеконференция рациональна, дешева и экологична, не говоря уже о том, что она спасает жизни во время пандемии, в разгар которой я это пишу, но даже расширенный сеанс в Zoom не позволяет участникам захмелеть и набросать на салфетке схему нового исследования.

Виртуальные «счастливые часы» стали популярны как попытка воспроизвести энергию и динамику отношений в реальности. Однако физически изолированные индивиды, смешивающие каждый сам себе мартини на разных континентах, в разных временных поясах, вынуждены терпеть сбои трансляции, плохой звук и даже при наилучшем интернет-соединении крохотное, но губительное запаздывание, из-за которого трудно найти подходящий момент, чтобы прервать собеседника или сменить тему. Даже самая хорошая видеоконференция обеспечивает лишь слабое подобие внутреннего оживления и особой «химии» отношений при личном общении в пабе или кафе, с опьяняющими веществами в качестве катализатора. Общие впечатления от музыки, веселой болтовни, не требующей усилий для ее синхронизации, от повышенной выработки эндорфинов и ослабления запретов невозможно заменить никакой из существующих технологий. Культура, создавшая Гёбекли-Тепе, ни за что не получила бы развития, если бы пробуждающие священный трепет церемонии, проводившиеся там, предназначались исключительно для интернет-трансляции. Это необходимо учитывать, размышляя о том, что было утрачено и что приобретено в мире, где взаимодействия между людьми все в большей мере происходят только через компьютерные экраны.

Редакционная статья{361}, опубликованная в первые месяцы 2020 г., когда пандемия заставила власти сворачивать многочисленные сегменты общественной жизни, отметила, что экономика после коронавируса будет серьезно сжиматься и станет менее продуктивной. «В мире, где офис открыт, но закрыт бар, – говорилось в ней, – качественные различия в мироощущении будут по меньшей мере столь же существенны, что и падение производства». Безусловно, все так и есть, но важно отметить, что отсутствие пабов непосредственно сказалось на ощущении качества жизни и на реальной производительности. Например, рискну предположить, что при прочих равных количество инноваций или новых патентов в любой области знания за один-два года после отмены ежегодных очных конференций упадет по сравнению с исходным уровнем, но затем снова вырастет, если возможность лично пообщаться и выпить восстановится. Если пабы и кафе – это плавильные тигли инноваций, то мы станем свидетелями того, как их замена стерильными телеконференциями вызовет такой же застой в коллективном творчестве, как и тот, что последовал за введением сухого закона в США в начале XX в.{362}

Люди, которые работали из дома и взаимодействовали с коллегами исключительно через видеочат, электронную почту и текст, не только чувствовали себя более отчужденными и оторванными, но и, скорее всего, реже переживали творческие озарения, поскольку не имели стимулов к хаотическим, непредсказуемым и, следовательно, потенциально новаторским обсуждениям. Возможно, видеовстречи более эффективны, но эффективность – главная ценность Аполлона – это враг прорывной инновации. Паб не только содействует хорошему самочувствию; если им правильно пользоваться, он помогает нам в долгосрочной перспективе лучше работать.

Те стороны нашей обезьяньей или волчьей натуры, которые удерживают наше внимание на задаче и отчуждают нас друг от друга, – целенаправленность, самоконтроль, эгоистичность – можно успешно отбросить, если собрать людей физически вместе, окружить их отвлекающими факторами, действующими на все органы чувств, и дать возможность постепенно дерегулировать свою префронтальную кору с помощью психотропных средств. Было бы чудесно, если бы в Zoom удалось создать функцию, позволяющую синхронизировать освещение и музыку в вашем доме и в кабинете партнера по бизнесу или исследованию, одновременно притягивая вас друг к другу транскраниальным магнитом. Однако пока мы ждем, когда группа разработчиков Zoom осуществит такое обновление, старый добрый алкоголь, употребляемый при личном общении в непринужденной обстановке, остается наиболее простой и действенной технологией в нашей культуре.

Корпоративы: Все за и против

Учет древней социальной функции опьянения облегчит нам и понимание других составляющих профессиональной жизни. Вспомните, например, споры вокруг корпоративов. Из-за таких последствий, как аморальное или даже преступное поведение пьяных сотрудников на корпоративных сборищах, многие компании сделали или собираются сделать подобные мероприятия абсолютно безалкогольными. Пивные бочки, бесплатное вино и коктейль-бар заменяются газированной водой и смузи со спирулиной. Танцы и болтовня с целью сближения сотрудников на персональном уровне также приносятся в жертву строго организованным (и трезвым) упражнениям из разряда тимбилдинга наподобие квестов или лазертага.

Баланс выигрышей и затрат, на основе которого делается подобный выбор, учитывает отнюдь не пренебрежимо малые финансовые, личные, а потенциальные правовые издержки ситуации, когда сотрудникам не просто разрешают напиваться, но активно в этом содействуют. А что же на другой чаше весов? Просто немного веселья? При подобной логике – удовольствие против конкретных, измеримых потерь – удовольствие обречено проиграть.

Если же вооружиться нашим эволюционным анализом опьянения, то более взвешенная оценка потребует сравнить бесспорные и понятные издержки от употребления алкоголя с менее очевидными выигрышами. Поэтому сверхуспешные компании, скажем Google, по-прежнему отдают спиртному организационную роль в своей корпоративной жизни. Как мы уже знаем, алкоголь способствует креативности как индивидуума, так и группы. Он помогает преодолеть недоверие и делает более свободным обмен идеями. Верно и то, что праздники на фирме укрепляют всеобщий дух и групповые узы, по крайней мере обладают этим потенциалом. Сюжет довольно смешного фильма «Новогодний корпоратив» (Office Christmas Party, 2016) строится на нежелании крупного инвестора вкладываться в технологическую компанию, поскольку в ней царит разобщенность, и вечеринка задумывается как решение этой проблемы. (Спойлер: сработало.) Живой северный олень, крепкое спиртное в кулере и кокаин в снеговой пушке – пожалуй, перебор, но все это демонстрирует нам: если поверить, что от опьянения может быть польза, баланс можно сместить в сторону веселья и реальные издержки решения об отмене вечеринки в офисе станут очевидными.

В одном из первых авторитетных обзоров полезности умеренного потребления алкоголя клинический психолог Синтия Баум-Бейкер сделала вывод, совпадающий с тем, что мы узнали из предыдущих глав: главными выигрышами являются снижение уровня стресса, объективного и ощущаемого, а также улучшение настроения{363}. Этот вывод поддерживается сообщениями напившихся в лаборатории испытуемых о том, насколько прибавилось у них ощущение счастья, эйфории и приподнятости и насколько ослабло напряжение, угнетенность и самокопание{364}. В ходе исследований взрослые респонденты и студенты колледжей говорят, что часто используют спиртное, чтобы справиться с социальной тревожностью или как «простейший способ почувствовать единство и сопричастность»{365}. Эти данные согласуются с классической работой в области антропологии, описывающей употребление алкоголя во всем мире с целью снижения стресса в социальных ситуациях{366}.

Улучшение настроения и ослабление напряженности играют на руку человеку, допивающему второй бокал бесплатного вина. Однако укрепляет ли это группу? При 0,8‰ алкоголя в крови люди становятся более оживленными и разговорчивыми, но действительно ли они взаимодействуют друг с другом или просто упиваются звуками собственного голоса? В лабораториях непосредственное влияние алкогольного опьянения на социальные узы исследовалось очень мало{367}, но предварительные данные поддерживают мысль о том, что влияние спиртного на настроение и тревогу выгодно не только индивидам, но и группе в целом. Например, в ходе исследования, проведенного в 2012 г. психологом Майклом Сэйеттом с коллегами, сотни испытуемых – незнакомых друг с другом, иногда выпивавших в компании – были разбиты на тройки, в которых сначала полчаса общались на свободные темы за выпивкой, а затем выполняли различные задания{368}. Условной целью исследования были эти задания, но фактически ученых интересовали предшествующие беседы, записанные на видео и проанализированные. Участникам основной группы давали несколько коктейлей из водки с клюквенным соком, а плацебо-группе – безалкогольные коктейли в стаканах, смоченных каплей водки, чтобы люди были уверены, что пьют спиртное. Третья группа получила просто клюквенный сок.

Кодировщики, ничего не знавшие ни о гипотезе, ни об условиях эксперимента, получили задание оценить выражения лиц участников и схемы группового общения во время неформальных бесед. Считалось, что групповая связь возникла, если на лицах всех трех членов группы одновременно была «улыбка Дюшена» – искренняя улыбка (как на рис. 4.2), которую можно отличить от той, что создается усилием воли. Последовательные и равномерно распределенные в течение беседы смены говорящего также считались признаком позитивной групповой динамики.

Рис. 4.2. Участники эксперимента одновременно улыбаются искренней улыбкой Дюшена{369}

В конце эксперимента участников также попросили оценить степень единства их группы и ответить, насколько они согласны или не согласны с такими, например, утверждениями: «мне понравилась эта группа» или «членам этой группы интересно то, что я говорю». Согласно предшествующей работе, ответы на этот опросник, названный «Шкала воспринимаемого группового подкрепления»{370}, коррелируют с невербальными сообщениями, свидетельствующими о социальных узах.

Результаты были очевидны. «Употребление алкоголя, – заключили авторы, – стимулировало индивидуальные и групповые проявления, связанные с положительным влиянием, сократило индивидуальные проявления отрицательного воздействия и повысило воспринимаемое единство». Последующий анализ социальной динамики, зафиксированной на видео, выявил, что опьянение усилило «заразительность» улыбок и положительного аффекта: искренние улыбки, появляющиеся у членов «пьющих» групп, чаще подхватывались остальными членами тройки, а не игнорировались. Заразительность была особенно выражена в тройках с преобладанием мужчин – в плацебо и контрольных условиях улыбку в такой тройке обычно никто не подхватывал{371}. Принципиальный момент: это положительное влияние на групповые узы было обусловлено фармакологическим воздействием алкоголя – группа плацебо напоминала контрольную, и обе существенно отличались от выпивавшей по всем показателям. В одном недавнем обзоре, посвященном влиянию спиртного на социальное единство и близость, делается такой вывод: «Алкоголь способствует самораскрытию, снижает социальную тревожность и стабильно усиливает экстравертированность, в том числе по параметру чувства коллективности. Кроме того, исследователи установили, что алкоголь может усиливать ощущение счастья и общительность, склонность помогать другим, щедрость и чувство социальных уз и ослаблять негативные эмоциональные реакции на стрессовые факторы в социальных ситуациях»{372}.

Все это свидетельствует о том, что замена алкогольных коктейлей безалкогольными на ежегодном корпоративе серьезно повредит самой цели проведения подобных мероприятий. Хотя три студента, улыбающихся друг другу за лабораторным столом, не такое выразительное или захватывающее свидетельство, как актер Тодд Джозеф Миллер, скатывающийся по усыпанному кокаином склону в костюме Санты, это исследование дает нам реальные эмпирические данные о том, что «пьяные» корпоративы, помимо более очевидных издержек, играют и положительную социальную роль. Принципиальный момент: как показывает это исследование, таково действие самого этанола, а не просто обстановки или обусловленных культурой ожиданий.

Да здравствует паб на углу!

Итак, мы отметили функцию алкоголя как стимулятора креативности группы или когнитивного нейтрализатора потенциально враждебных людей в политической, деловой и научной среде. Разумеется, он играет столь же многогранную роль и при всевозможных малозначительных, повседневных неформальных встречах. В древнекитайском тексте есть фраза, которую часто цитируют: «Собрание по любому счастливому случаю невозможно без вина»{373}. Очевидно и то, что симпосий, центральное место в котором отводилось вину, служил моделью социального взаимодействия в Древней Греции. Пиршественный зал служил общинным центром в средневековых англосаксонских культурах и сохраняет эту роль по сей день в виде пивной или паба{374}. В каждом городке колониальной Америки имелась таверна, обычно являвшаяся одним из первых построенных зданий и находившаяся прямо возле церкви и/или молитвенного дома{375}. Повсюду, от салона во Франции до кабака в России начала современной эпохи{376} и салуна на американском фронтире, легкая оторванность от реальности, вызванная алкоголем, и непринужденное общение были неразделимы{377}.

Британские читатели, скорее всего, согласятся, что социальное питие достигло вершины своей культурной эволюции в форме паба или «пивной на углу»[29]. В работе группы антропологов и социологов «Паб и люди» (The Pub and the People), опубликованной в 1943 г., приводится красочное и поразительное, достойное пера Борхеса описание всевозможных действий посетителей пивных, подсмотренных примерно в 300 пабах Болтона (зашифрованного под названием «Рабочий город»), центра текстильной промышленности на севере Великобритании.

Чем занимаются люди в пабах:

• сидят и/или стоят;

• пьют;

• разговаривают о ставках, спорте, работе, людях, выпивке, погоде, политике, грязи;

• курят;

• сплевывают.

Многие играют в игры:

• карты;

• домино;

• метание дротиков;

• метание колец.

Многие делают ставки:

• получают выигрыши;

• выплачивают проигрыши.

Люди поют и слушают пение, играют на пианино и слушают чужую игру.

Вот что часто бывает связано с пабами:

• свадьбы и похороны;

• скандалы и драки;

• спортивные состязания, рыбалка и пикники;

• профсоюзы;

• тайные общества: Oddfellows, Buffs[30];

• религиозные процессии;

• секс;

• устройство на работу;

• преступность и проституция;

• выставки собак;

• запуски голубей.

Люди продают и покупают:

• шнурки для ботинок, горячие пироги, кровяную колбасу, кремы и мази…

Все это не происходит в один вечер или в одних и тех же пабах. Однако типичным вечером в типичном пабе будет иметь место многое из этого списка{378}.

Как замечает Гриффит Эдвардс, это исследование «представило паб как заведение, которое следует понимать с точки зрения множественности функций и символизма, а не считать его местом, где продается и употребляется алкоголь». Паб, во многом так же, как и французское кафе, – это гостеприимный кров, куда приходят семьи и старики, компании выпивающих друзей, одинокие писатели и парочки для свиданий. Благодаря тому, что все происходящее – разговоры, еда, метание дротиков, запуск голубей – мягко, но настойчиво смазывается спиртным, паб является узлом повседневных, неформальных, спонтанных социальных взаимодействий. Здесь можно ввязаться в перебранку или драку, но можно и вступить в тайное общество или прикупить симпатичные шнурки. Главное, следите, чтобы не угодить под плевок.

Исследование роли паба в современной британской культуре возглавил антрополог Робин Данбар, один из самых активных современных ученых, изучающих вклад алкоголя в человеческое общество. Один из выводов его группы, основанных на данных опроса о посещении пабов в Британии, заключается в том, что люди, живущие рядом с пабом и регулярно его посещающие:

…имеют больше близких друзей, чувствуют себя счастливее, больше удовлетворены своей жизнью, глубже укоренены в своей местной общине и больше доверяют окружающим. Те же, кто никогда не пьет, имеют существенно худшие показатели по всем этим критериям, а завсегдатаи местной пивной чувствуют себя лучше людей, регулярно выпивающих, но не имеющих паба по соседству, который можно было бы регулярно посещать. Более детальный анализ заставляет предположить, что все зависит именно от частоты посещений паба: представляется, что люди, чаще наведывающиеся в один и тот же паб, теснее связаны со своим местным сообществом и больше ему доверяют, вследствие чего имеют больше друзей{379}.

В результате другого британского исследования, проведенного на выборке из 2000 взрослых{380} и посвященного привычкам совместного употребления пищи, было обнаружено, что существенное влияние на ощущение близости с сотрапезниками, о котором сообщали респонденты, оказывают четыре фактора: количество ужинающих (оптимальным представляется присутствие четырех, или около того, человек, включая респондента), наличие смеха, наличие воспоминаний и употребление спиртного.

Как говорилось в главе 3, Данбар объясняет этот объединяющий эффект эндорфинами, которые вырабатываются под воздействием спиртного и смеха. Здесь можно усмотреть своего рода положительную обратную связь: спиртное не только само стимулирует выработку эндорфина, но и снижает барьеры для таких проявлений, как смех, пение и танцы, а также, возможно, более рискованных поступков, подталкивает к действиям, еще сильнее повышающим уровень эндорфина. Это идеальный стимулятор социального взаимодействия. Размышляя об уникальной социальной природе алкоголя по сравнению с такими наркотиками, как каннабис или психоделики, Данбар и Кимберли Хокингс делают вывод: «Алкоголь стоит особняком, поскольку используется в социальном контексте, а не с целью получения квазирелигиозного опыта или сугубо гедонистического удовольствия… [Он] раскрывает социальные поры, обусловливая более естественные социальные взаимодействия, успокаивает нервы и создает чувство общности»{381}.

Упомянутое «раскрытие социальных пор» имеет много полезных эффектов домино, кроме расслабления индивида и объединения группы. Если места, где можно социализироваться на основе употребления алкоголя, исчезают или отмирают, общество лишается не только центров коллективного единения и дружеских бесед, но и каналов откровенного общения и коммуникации. В июне 2018 г. надвигающееся закрытие популярного, но в то же время печально знаменитого ресторана и питейного места Gay Hussar в лондонском Сохо, где собирались политики, журналисты и профсоюзные лидеры, побудило журналиста Эдриана Вулриджа написать статью, оплакивающую общий отказ этих британских кругов от традиций «жидких ланчей»{382}. Он превосходно выразил, как и что именно утрачивается по мере устранения алкоголя из общественной жизни:

Самая прискорбная причина – это появление класса профессиональных политиков. Выпивка создавала связь между политикой и обществом. Лейбористская партия набирала членов парламента и активистов в рабочих клубах, одной из главных целей существования которых было обеспечение рабочих дешевой выпивкой. Министры привычно отпускали телохранителей, когда начинали опустошать барные шкафы в своих министерствах вместе со своими служащими и советниками. Сегодня и лейбористы, и тори набирают членов парламента из аналитических центров, а министры никогда не расстаются с телохранителями. Закат традиции политических возлияний уничтожил еще одну связь между политической элитой и народом, которому она вроде бы должна служить.

Далее мы вернемся к позорной роли, которую играет «пьяный» нетворкинг в укреплении давней традиции мужских клубов и изгнания посторонних. Важно, однако, отметить, что исчезновение неофициальных площадок, где люди могут встречаться, собираться и пить, представляет собой утрату общности, искренности и крепких отношений, что может иметь по-настоящему серьезные отрицательные последствия, как политические, так и социальные.

В важном обзоре практических материалов, посвященных психологической пользе умеренного употребления алкоголя, исследователи зависимостей Стэнтон Пил и Арчи Бродски делают следующий вывод:

В большей мере, чем трезвенники или пьяницы, умеренно потребляющие спиртное люди, как было установлено, ощущают психологический, физический и социальный комфорт, имеют приподнятое настроение, сниженный уровень стресса (при некоторых условиях), меньше страдают от психопатологий, особенно депрессии, более общительны и социализированы, а также имеют более высокий доход и реже бывают затронуты безработицей или нетрудоспособностью. У лиц преклонного возраста часто наблюдается связанная с умеренным употреблением спиртного бо́льшая вовлеченность в окружающую действительность, а также более высокие когнитивные способности после многолетнего умеренного потребления алкоголя{383}.

Иными словами, идите в паб и возьмите пинту-другую пива. Даже с учетом всех факторов – разрушения печени, лишних калорий и прочего – место для совместного распития спиртных напитков полезно для вас, что не имеет ничего общего ни с каким французским парадоксом или узко понимаемой пользой для здоровья. Умеренное потребление спиртного в кругу знакомых объединяет людей, поддерживает их связь со своей общиной, упрощает обмен информацией и выстраивание нетворкинга. Нам, социальным обезьянам, было бы очень трудно без этого обходиться – как персонально, так и в рамках группы.

Красота в глазах стакан держащего, или секс, дружба и близость

У писателя Адама Роджерса есть превосходный текст о том, как мягко, но настоятельно дает о себе знать начало алкогольного опьянения: «…теплое, разливающееся по телу покалывание, легчайшее ощущение, что твой ум продолжает смотреть на что-то, хотя взгляд уже двинулся дальше. Ты чувствуешь себя увереннее, счастливее. Был напряжен, теперь расслаблен. Друзья начинают казаться привлекательнее. Идея выпить еще по одной видится все более удачной»{384}. Как уже было сказано, алкоголь стимулирует и упрощает любые социальные взаимодействия. Теперь имеет смысл рассмотреть его положительную роль в более личных аспектах социальной жизни – сексе и близости.

Пожалуй, самой оригинальной из всевозможных теорий употребления алкоголя, столетиями вынашиваемых в кругах антропологов, является теория некоего Генри Харта, который в статье за 1930 г.{385} предположил: алкогольное опьянение служит заменой сексуального удовольствия вследствие того, что снижает либидо. Говорите за себя, господин Харт! Соединение спиртного и секса настолько же древнее, как и само спиртное. Во введении мы отмечали, что сочетание пива с сексом повлекло за собой укрощение дикого человека Энкиду в древнешумерском мифе. Цилиндрические печати из Месопотамии, самые старые из которых датируются началом III тыс. до н. э., часто изображают половые акты, сопровождающиеся питьем пива. По наблюдению Петра Михаловски, подобно заявлению библейской «Песни песней», что любовь слаще вина, древнешумерская поэзия воспевает наслаждение от секса с богиней, называя его «сладким, как пиво». В древнегреческой пьесе «Вакханки» пастух, объясняя назначение дионисийских ритуалов, упирает на то, что они способствуют бесчисленным удовольствиям, главное из которых – любовь:

Не знаю, так ли, только я слыхал,

Что это он [Дионис], на утешенье горю,

Дал людям виноград, – а без вина

Какая уж любовь, какая радость![31]{386}

В «Пире» Платона Сократ рекомендует пить вино желающим заниматься любовью. «Вино увлажняет душу, погружает горести в сон и пробуждает добрые чувства», говорит он, однако пить вино следует умеренно, чтобы «прийти в игривое расположение духа»{387}.

Связь между алкоголем и любовью, вином и кокетством остается очень прочной и сегодня. Существует огромный массив исследований эксплицитных и имплицитных отношений к спиртному и сексу, и согласно массовому, распространенному в различных культурах представлению, алкоголь вследствие своего растормаживающего действия способствует сексуальному поведению и заостряет сексуальный опыт{388}. Безусловно, определенную роль в этом играют ожидания: соединение спиртного и секса в рекламе и СМИ создает в умах людей действенную связь, отличную от возможного влияния на психику этанола как такового. Однако появление плацебо-контролируемой схемы исследования позволило ученым отделить ожидания от фармакологического воздействия и доказать, что это воздействие также является очень мощным. Более того, в некоторых экспериментах самые сильные эффекты наблюдались, когда участникам внушали ошибочную мысль, что они не пьют алкоголь{389}.

Древняя и широко распространенная идея о том, что алкоголь – это афродизиак, основывается на нескольких его основных психотропных эффектах. Стимулирующее действие алкоголя направлено не только на настроение в целом: всплеск дофамина под воздействием спиртного непосредственно усиливает сексуальное желание и в самцах, и в самках, от плодовых мушек до людей{390}. Как ни парадоксально, его угнетающее действие одновременно, и прискорбно сильно, ослабляет физические сексуальные возможности, уменьшая генитальное возбуждение и увеличивая время до наступления оргазма как у мужчин, так и у женщин. (Если вам интересно, как исследователи измеряют физическое возбуждение, загуглите «пенильная плетизмография» или «вагинальная фотоплетизмография».) Таким образом, за знаменитой фразой Шекспира о том, что выпивка «вызывает желание, но отнимает силу»{391}, стоят убедительные эмпирические данные.

Представление, что опьянение делает других более привлекательными в глазах человека, также весьма старо. Эту мысль можно проследить вплоть до Аристотеля, заметившего, что «человека напившегося можно подвигнуть даже целовать тех, кого в силу внешнего облика или возраста никто не стал бы целовать на трезвую голову»{392}. Эта точка зрения подтверждается и данными экспериментов. И в лаборатории, и в нормальной обстановке, например в пабах или на студенческих вечеринках, гетеросексуальные испытуемые в состоянии умеренного опьянения (около 0,8‰ алкоголя в крови) оценивали представителей противоположного пола как более привлекательных, чем трезвые члены контрольной группы, причем этот эффект наблюдался и у мужчин, и у женщин{393}. Участники исследований, получившие спиртное, а не плацебо, считали фотографии сексуального содержания более привлекательными и дольше их рассматривали{394}. Что интересно, этот эффект был более выраженным у женщин, что может свидетельствовать о более сильных запретах, обусловленных культурными нормами, справиться с которыми помогает алкоголь{395}. Музыкант и сатирик Кинки Фридман делает такой вывод: «Красота в глазах стакан держащего»{396}.

Не так широко известен тот факт, что вызванная спиртным склонность воспринимать других как более привлекательных, а также быть менее сдержанным в отношении секса усиливается следующим обстоятельством, легкое опьянение и самого человека делает симпатичнее. Выпив, вы физически кажетесь притягательнее для других людей. Фотографии людей в состоянии умеренного опьянения оценивались испытуемыми как более привлекательные, чем фото тех же самых людей, сделанные в момент, когда они были трезвыми{397}. Взгляните на рис. 4.3. Это фотографии из потрясающего проекта бразильского фотографа Маркоса Альберти. Вот его пояснения:

Первую фотографию мы делали сразу после того, как наши гости вошли в студию, чтобы ухватить стресс и усталость после целого дня работы и борьбы с пробками в час пик по дороге сюда. Лишь после этого можно было начинать веселье и мой проект. После каждого бокала вина – простой, без наворотов, снепшот, лицо на фоне стены, и так три раза. Люди из самых разных профессиональных кругов – мира музыки, изобразительного искусства, моды, танца, архитектуры, рекламы – собирались в течение пары вечеров, и к концу третьего бокала сияли улыбки и рассказывались истории.

Рис. 4.3. Герои фотосъемки после одного, двух и трех бокалов вина (courtesy of Marcos Alberti, The Wine Project: www.masmorrastudio.com/wine-project){398}

Эти фотографии иллюстрируют одну составляющую феномена повышения привлекательности под воздействием спиртного. Напряженная трудящаяся личность заменяется несравненно более расслабленным, уверенным в себе, раскованным и счастливым существом.

Затем этот эффект усиливается тем, что вы интуитивно чувствуете себя привлекательнее, когда выпьете, помимо приятных изменений, которые могли произойти с вашим внешним видом. Объясняется это явлением, которое иногда называют «эффектом самонадувания». Пьяные оценивают себя как более привлекательных, чем это делают сторонние наблюдатели, и чем больше выпивают, тем более неотразимыми себя чувствуют{399}. Это объясняется как изменением настроения, так и когнитивным нарушением. Дофамин просто заставляет нас чувствовать себя хорошо – дарит общительность, уверенность и дружелюбие. Вместе с тем вызванная спиртным когнитивная близорукость снижает нашу осознанность{400}. Этот двойной удар повышает вероятность того, что вы, скажем, переоцените себя в личностном тесте, если речь пойдет о тех качествах, которыми в обычном состоянии вы считаете себя обделенным. Если вы переживаете, что не так умны или остроумны, как ваши сверстники, пара рюмок сделает вас прирожденным комиком, по крайней мере в собственных глазах{401}. Превосходное сатирическое обобщение на этот счет принадлежит древнегреческому философу Филострату: «Река [вина] делает мужчин и богатыми, и влиятельными в собраниях, и полезными друзьям, и красивыми, и… высокими; ведь если мужчина упился пьяным, то он соберет все эти качества и мысленно присвоит»{402}.

Как мы увидим в следующей главе, обострившееся сексуальное желание, искаженное социальное восприятие и когнитивная близорукость легко могут слиться в ядовитый коктейль, толкающий человека на самые серьезные проступки, от пагубных решений в сексе до домогательства и насилия. Это особенно часто происходит в случаях, когда повышение содержания алкоголя в крови нагнетается относительно новым (с точки зрения эволюции) дистиллированным спиртом, не регулируется обществом и/или происходит в организме молодых людей, чья неразвитая префронтальная кора и без одурманивания дает о себе знать. Хочу лишь сказать, что алкоголь при умеренном употреблении зрелыми, совершеннолетними людьми – это ценный инструмент, позволяющий обмануть мозг и способствующий близости.

Для того чтобы потенциальные романтические партнеры, испытывающие эмоциональное напряжение, преодолели первоначальную неловкость и беспокойство, трудно представить лучшее решение, чем один или два бокала вина в сочетании с едой. Выпивка в конце рабочего дня или в начале выходных, которую исследователи зависимостей Кристиан Мюллер и Гунтер Шуманн сухо именуют «"плановым" и зависящим от времени… переходом от профессиональной микросреды к частной»{403}, помогает одиноким людям познакомиться с потенциальными партнерами и устойчивым парам перескочить из целенаправленного, «волчьего», способа существования в расслабленную, «лабрадорскую», близость. Поэтому шампанское или вино ассоциируется с романтическими событиями, скажем свадьбой и Днем святого Валентина. По какой-то причине ко мне еще в детстве, а оно проходило в Южном Джерси, прицепился образ из слащавой телевизионной рекламы, предлагающей романтический отдых в горах Поконо в Пенсильвании, с неизбежными громадными джакузи в форме сердца, шампанским в ведерке со льдом и двумя бокалами. Банальное, но точное изображение эффективной культурной технологии.

Возвращаясь к рис. 4.3, стоит также отметить, что герои фотопроекта Альберти приезжали в его студию не на свидание вслепую. Они все были друзьями и коллегами. Это подчеркивает тот факт, что приподнятое настроение и когнитивная близорукость могут быть инструментами усиления любой близости, не только между действующими или потенциальными сексуальными партнерами. У моего любимого китайского поэта Тао Юаньмина есть строчка о встрече с дорогим другом после долгой разлуки: «Не говоря ни слова, наши сердца опьянели, и не от того, что разделили чашу вина». Майкл Ин пишет: «По мнению Тао, дружба опьяняет и настоящие друзья понимают друг друга без слов. Дружба, как [вино], отменяет личностные и временны́е ограничения. Она побуждает нас забыть себя, растворяясь в другом, и обостряет осознание этой иной, более общественной личности»{404}. Хотя сам Тао приписывает свое опьянение дружбе, а не вину, важно понимать, что сказанное в данном случае – это явно поэтический прием, привлекающий наше внимание к веществу, ставшему помощником в этом единении сердец.

Во всем мире участники исследований, отвечая на вопрос о причинах употребления ими спиртного, ставят в начало своего списка «улучшение социального взаимодействия»{405}. Благодаря сочетанию всплеска дофамина и когнитивной близорукости алкоголь ослабляет барьеры и социальную тревожность. Это усиливает не только разговорчивость, но и склонность говорить о сокровенном или интимном{406}. На фото 1 герои фотосессий Альберти жалуются на дорожное движение или рассказывают, как прошел рабочий день; на фото 4 они уже делятся тайными надеждами и устремлениями, сокрушаются о распавшихся отношениях или заигрывают друг с другом.

Судя по результатам некоторых исследований, использование алкоголя как инструмента может быть особенно полезно интровертам или социофобам, которые применяют спиртное стратегически для достижения «самопроизвольного ограниченного во времени изменения своей личности»{407} и превращают себя в экстравертов на достаточный период, чтобы пережить коктейльную вечеринку или званый обед{408}. (Возможно, читатели-интроверты узнают эту специфическую хитрость.) Алкоголь еще и способствует распознаванию положительных эмоций, выраженных в мимике, и усиливает эмпатию, причем этот эффект более заметен у людей сдержанных или малоэмпатичных{409}. Масштабные эпидемиологические исследования свидетельствуют, что умеренное потребление алкоголя, в отличие как от полной трезвости, так и от пьянства, связано с более крепкой дружбой и большей поддержкой в семье{410}. Таким образом, социальная смазка, создаваемая спиртным, играет решающую роль, помогая эгоистичным приматам не только решать дилеммы сотрудничества и эффективно осуществлять инновации, но и строить и поддерживать близкие отношения друг с другом.

Коллективная приподнятость: Шоты с текилой и Burning Man

До сих пор мы рассматривали социальные последствия содержания алкоголя в крови около 0,8‰ – как после пары стаканов пива или бокалов вина, неторопливо выпитых с какой-нибудь закуской. Однако что происходит, когда появляется бутылка текилы? С превышением уровня 0,8–1,0‰ социальный ландшафт становится неустойчивым, но есть данные, что в некоторых случаях общественно полезным может быть и этот перебор, во всяком случае, если он случается изредка и в подходящее время.

Например, немного найдется организаций, менее ориентированных на результат, чем спецподразделения ВМС США. Поэтому стоит отметить, что командиры «морских котиков» считают полезным в редких случаях включать в тренировочный процесс большие количества алкоголя для укрепления командного духа своих подчиненных. Как пишут в своей книге «Похищая огонь» (Stealing Fire)[32] Джейми Уил и Стивен Котлер, создатель отряда «морских котиков» Ричард Марсинко снимает напряжение, накопившееся в ходе изнурительных тренировок в учебном лагере, «проверенным временем методом единения – пьянкой». Авторы отмечают: «Перед отбытием к месту дислокации он вел свою команду в местный бар в Вирджиния-Бич надраться напоследок. Если между бойцами еще оставались какие-то подавляемые трения, то после нескольких рюмок они неизбежно проявлялись. Хотя наутро люди маялись головной болью, теперь они были искренни друг с другом и готовы функционировать как единое целое»{411}. Убежденность, что полезно время от времени «надраться», перекликается с данными исследования студентов колледжа: те из них, кто иногда напивается в стельку, имеют более крепкие социальные узы, если судить по большей близости и откровенности с друзьями и возлюбленными, чем студенты, либо пьющие умеренно, либо постоянно перебирающие. По замечанию авторов: «Похоже, данные результаты хорошо описываются наблюдением Дизраэли – „даже в избытке есть своя умеренность“»{412}.

Пожалуй, самая масштабная пьянка, которую только можно себе представить, – это ежегодный фестиваль Burning Man, проходящий в течение целой недели в пустыне Блэк-Рок в западной Неваде. Для современного человека Burning Man – наверное, наибольшее приближение к дионисийским оргиям, волнующее и клокочущее смешение жары и пыли, искусства и секса, музыки и танца, причудливых транспортных средств и немыслимых нарядов, общественной активности и экспериментов с совместным проживанием, и все это питается ошеломляющими количествами алкоголя, психоделиков и стимуляторов и обостряется отчаянным недосыпом. По замечанию социолога Фреда Тернера, поездка на Burning Man стала чем-то вроде ритуала посвящения для работников высокотехнологических компаний Кремниевой долины. В 1999 г. основатели Google Ларри Пейдж и Сергей Брин разместили логотип Burning Man на домашней странице Google, желая сообщить миру, что едут на фестиваль (как и многие их сотрудники), и говорят даже, что генерального директора Эрика Шмидта наняли потому, что он тоже «зажигал»[33]. Коллективное переживание ярчайших впечатлений и физического дискомфорта на Burning Man считают в Кремниевой долине способом достижения внутренней целостности и культуры. По словам Тернера:

Ларри Харви [один из организаторов первого фестиваля Burning Man в Сан-Франциско] объяснял, что мир за пределами Блэк-Рок-Сити «основывается на разделении людей для того, чтобы что-то им продать». По его словам, участникам Burning Man предстоит столкнуться с «непосредственностью» искусства, а через нее и с экстатическим переживанием общности. Он был убежден, что в этом отношении Burning Man подарит своим участникам чувство «приподнятости», которое, как давным-давно утверждал Дюркгейм, лежит в основе религиозного чувства. Собранные в пустыне, участники фестиваля могут испытать электризующее ощущение личного и коллективного перерождения{413}.

Некоторые компании даже попытались создать уменьшенные версии Burning Man на своих выездных семинарах в стремлении к тому же чувству «группового потока». «Гендиректор одной маленькой [технологичной] компании, – сообщает Эмма Хоган, – рассказывает, как однажды на выездном мероприятии все сотрудники его компании употребили волшебные грибы. Это позволило им „свалить барьеры, обычно имеющиеся в офисе“, и сблизиться „сердцем к сердцу“, помогло создать „культуру“ компании»{414}.

Разумеется, потребность в экстатическом опыте и групповых узах выходит далеко за пределы делового мира. Замечание Ларри Харви о предназначении современного общества для «разделения людей, чтобы им что-то продавать», перекликается с едким утверждением писательницы Барбары Эренрайх, что миссионеры, которых направляли в Южную Африку, сознательно сосредоточивались на борьбе с традиционными танцами с тем, чтобы «ослабить братственные отношения между членами общины». Целью миссионеров было, по ее саркастическому наблюдению, «впустить свежее, бодрящее дыхание здоровой индивидуалистической конкуренции»{415}. Как мы отмечали, многие ученые, занимающиеся ритуалом и религией, подчеркивают роль «техник экстаза» (Мирча Элиаде) в объединении индивидов или описывают групповой танец как «биотехнологию формирования группы» (Робин Данбар). Как указывает Эренрайх, танцующая группа – одна из древнейших сцен, главным участником которой является человек, в доисторическом искусстве всего мира, что удивительно, если учесть тот факт, что экстатический танец – просто бессмысленная трата энергии по сравнению с такими практическими и жизненно важными занятиями, как охота, собирательство, приготовление пищи или изготовление одежды{416}. Для того чтобы так долго оставаться универсальной и фундаментальной человеческой практикой, он должен окупаться с точки зрения эволюции.

Отчасти подобная эволюционная выгода связана с психическим здоровьем, имеющейся у нас потребностью «отдохнуть от себя», о которой мы поговорим в следующем разделе. Очевидно, однако, что важная функция «танцев на улице» – это создание групповой идентичности, столь же важной, как вода и пища, для нашего сверхсоциального и уязвимого биологического вида. Как отметил психолог Джонатан Хайдт и его коллеги, синхронность и ритмичность групповых движений укрепляют чувство принадлежности к «коллективному разуму», в котором мы, странные приматы, стали отчаянно нуждаться. Жажда экстатического опыта возникла и сохранилась, поскольку была для людей адаптивной: танцевавшие вместе работали и сражались тоже вместе, учились доверять другим и не обманывать чужое доверие{417}. Действительно, в промышленно развитых странах современные институции и требования закона по большей части заменили религиозный ритуал и экстатические узы как культурные технологии обеспечения кооперации. Однако это относительно недавнее изменение не способно мгновенно вычеркнуть настолько глубокое, фундаментальное стремление из нашей системы мотивации. Люди голосуют и платят налоги, но по-прежнему хотят танцевать.

Нужно ли нам быть пьяными, чтобы танцевать? Классические труды по антропологии ритуала и религии обычно не придают должного значения химическому одурманиванию. Например, Эмиль Дюргкейм в своем знаменитом описании коллективной приподнятости открывает список действий, ведущих к экстатическому переживанию, с «криков, песен, музыки, хаотических движений и танцев». Лишь в конце он все же добавляет «поиск средств, повышающих уровень жизненной энергии и т. д.»{418}. Это на удивление робкая и туманная отсылка, предположительно к алкоголю и другим интоксикантам. В своем эпохальном (и колоссальном) труде «Роль ритуала и религии в создании человечества» (Ritual and Religion in the Making of Humanity) Рой Раппапорт лишь несколько раз вскользь упоминает «употребление наркотиков», обычно в конце длинного списка других, по-видимому, более важных признаков ритуала, таких как «замедленный… темп, унисон, плотность символических, знаковых и индексальных представлений, загрузка органов чувств, странности происходящего… или боль»{419}. Примечательное нежелание антропологов и историков религии обратить внимание на употребление опьяняющих веществ мешает оценить его важность для группового экстаза. В этом отношении было бы полезно изучить современные сборища с целью разделить относительную меру влияния различных методов, тем более исследователям трудно получить разрешение на то, чтобы напоить испытуемых допьяна в лаборатории или хорошенько загрузить их ЛСД.

Если взглянуть на составленные Дюркгеймом или Раппапортом списки способов достижения экстатического единства, возникает впечатление, что они очень неплохо описывают не только Burning Man, но и любое другое групповое мероприятие, периодически происходящее в любом уголке мира, в том числе музыкальные фестивали, современные шаманские собрания и рейвы. Хотя применение психотропных веществ считается обязательной частью мероприятий, вопрос о том, в какой степени наркотики как таковые объясняют возникновение приподнятости, по Дюркгейму, и групповых уз, остается открытым. Недавнее исследование многодневных массовых мероприятий в США и Великобритании, а именно фестивалей и концертов под открытым небом, на которых соединяются музыка, танец, синхронность и много наркотиков, является первым шагом к обнаружению этих факторов. Исследователи объехали эти мероприятия и опросили свыше 1200 зрителей, задавая вопросы о характере и качестве их опыта, а также об употреблении психотропных веществ в последнее время. Оказалось, что употребление наркотиков, особенно психоделиков и бензодиазепинов, в частности валиума, коррелирует со следующими факторами: на таких мероприятиях царит хорошее настроение, люди активно взаимодействуют друг с другом, во многом меняют свое восприятие{420}. Танцевать и слушать музыку – дело, конечно, хорошее, но именно наркотики ускорили трансформацию восприятия и сближение между участниками. Таким образом, это исследование предварительно доказывает, что психотропные вещества играют важнейшую и слишком часто замалчиваемую роль в удовлетворении базовой потребности человека в экстазе.

В вышеупомянутых международных исследованиях употребления алкоголя социальная активизация оказалась самым часто упоминаемым мотивом для того, чтобы выпить. Однако на втором месте вплотную шел стимул, который исследователи весьма неопределенно обозначили как «самоподкрепление (внутренние положительные эмоции)», иными словами, получение удовольствия{421}. В свете этого давайте завершим анализ роли опьянения в современной жизни рассмотрением двух фундаментальных благ, обычно маргинализируемых в пуританском научном и общественном дискурсе: экстаза и удовольствия.

Экстаз: Отдых от самого себя

Разумный человек обычно пьет.

ЛОРД БАЙРОН{422}

Бóльшая часть этой книги посвящена значению умеренной степени опьянения для индивида и общества. Однако, по замечанию писателя Стюарта Уолтона, «умеренность в действительности не является идеалом, которому отводится много места в сфере опьянения. По сути, опьянение само по себе есть возможность временного бегства от умеренности, заложницей которой неизбежно является вся остальная жизнь». Это перекликается с переживаниями великого защитника дионисийского начала от аполлонического контроля Фридриха Ницше{423}, отмечавшего, что дионисийские оргейя – всенощные буйства, подогреваемые возлияниями и плясками, от которых происходит наше современное слово «оргия», – были призваны дать выход из «ужаса существования индивидуума» в «благословенный экстаз» «мистического единства»:

Под чарами Диониса не только вновь смыкается союз человека с человеком: сама отчужденная, враждебная или порабощенная природа снова празднует примирение со своим блудным сыном, человеком… Теперь раб – свободный человек, теперь разбиты все неподвижные и враждебные границы, установленные между людьми нуждой, произволом и дерзкой модой. Теперь, при благой вести о гармонии миров, каждый чувствует себя не только соединенным, примиренным, сплоченным со своим ближним, но и единым с ним, словно разорвано покрывало Майи и только клочья его еще развеваются перед таинственным Первоединым[34]{424}.

Для служителя Диониса с его жизнеутверждающим настроем сладострастие – «невинно и свободно для свободных сердец, сад счастья на земле, праздничное изобилие и дар будущего от избытка его», «великое сердечное подкрепление, вино из всех вин, благоговейно сбереженное»{425}.

Другой красноречивый поборник пьяного экстатического единения со Вселенной – китайский поэт Лю Лин (221–300 гг. до н. э.). Лю имел дурную славу пропойцы, который плевать хотел на умеренность в любых видах. Говорят, во время одного из запоев он предстал обнаженным в выходящих на улицу окнах своей комнаты, навлекая на себя упреки прохожих, и будто бы кричал им: «Я небо и землю почитаю для себя за крышу и стены, а дом да комнаты – за исподнее свое. Пристало ли господам заглядывать ко мне в подштанники?»[35],{426} Он разработал эту тему в своем знаменитом стихотворении «Во славу силы вина»:

Жил когда-то великий муж.

Для него небо и земля вмещались в один день,

Бесчисленные эпохи пролетали как мгновение.

Солнце и Луна служили ему дверью и окном…

Счастье его было беспредельно.

В иное время он бывал пьян,

А в другое трезвел.

Он вслушивался так прилежно, что не мог различить звук грома,

Всматривался так пристально, что не мог разглядеть громаду горы Тай.

Не замечал он ни стужи, ни зноя, терзающих его кожу,

Не чувствовал ни тени интереса или желания.

Он смотрел себе под ноги на изобилие бесчисленных вещей,

Подобное ряске, колышущейся на реках Дзянь и Хан{427}.

По наблюдению Майкла Ина, у древнекитайских поэтов и писателей вино, употребляемое в подобном избытке, является «священным напитком, дарующим бессмертие и святость тому, кто пьет его», уничтожая оковы индивидуального «я» и делая возможным единение со Вселенной в целом{428}.

Нам незачем разделять эти утонченные метафизические устремления, чтобы понять секрет притягательности экстатического опьянения. Потребность в экстазе, как и желание играть, является для человека базовой, и представляется, что есть она и у других биологических видов. Многие животные играют, и имеются наблюдения за большим числом животных, буквально помешанных на наркотиках, – от дельфинов, кайфующих от токсина рыбы-фугу, до лемуров, одурманивающихся ядовитыми сороконожками{429}. Психотропные вещества используются в животном мире повсеместно, что привело психолога Рональда Сигела к утверждению: опьянение – четвертый мотиватор после пищи, секса и сна{430}.

Однако люди нуждаются в экстазе больше любых других животных. Мы подвержены болезни, которую, насколько нам известно, не разделяем ни с одним другим видом, – самосознанию. Размышляя о сизифовом характере человеческого существования, Альбер Камю однажды заметил: «Если бы в животном мире я был кошкой, эта жизнь имела бы смысл или, скорее, эта проблема не возникла бы, поскольку я принадлежал бы этому миру. Я был бы самим этим миром, которому сейчас противопоставлен всей своей осознанностью»{431}. Одна из главных функций алкоголя и других одурманивающих веществ – хотя бы временно уничтожить то, что социальный психолог Марк Лири назвал «проклятием самости», нашего целеустремленного, подверженного тревожности внутреннего комментатора, вечно препятствующего способности просто быть и радоваться миру. «Если бы в человеческую самость была встроена кнопка отключения звука или выключатель, – пишет Лири, – "я" не становилось бы препятствием для счастья, как это часто бывает»{432}. Человеческая самость не предусматривает кнопки отключения звука, именно поэтому мы и тянемся за бутылкой или косяком. «Сегодня мы намного больше тратим на выпивку и курение, чем на образование», – замечает Олдос Хаксли, поскольку «настоятельная потребность бежать от самости и своего окружения постоянно присутствует практически в каждом»{433}. Эта потребность находит выход в духовных практиках, таких как молитва, медитация или йога, а также в нашем стремлении напиваться и получать кайф.

В книге «Танцуя на улицах» (Dancing in the Streets) Барбара Эренрайх утверждает, что коллективные экстатические ритуалы традиционно играли роль регулярного впрыскивания доз жизненно важного дионисийского элемента в повседневную жизнь людей. От древнегреческих дионисийских празднеств до карнавалов средневековой Европы и собраний «возрожденцев» в ранней американской истории они создавали пороговое пространство, в котором люди могли достичь определенного уровня экстаза, не сравнимого с ежедневной рутиной, далеко выходящего за пределы обыденной социальности паба или симпосия. Как мы убедились, подобные пространства до сих пор существуют в виде таких фестивалей, как Burning Man, или современных карнавалов наподобие новоорлеанского Марди Гра. В менее формальном виде они также сохранились как рейвы во всех их разновидностях, например, таких как современный австралийский doof[36], который проводится под открытым небом в дикой местности и включает длительные безумные танцы, вводящую в транс музыку и щедрые дозы алкоголя, ЛСД и экстази.

Психоделики, зачастую основной наркотик на подобных сборищах, способны вызвать очень мощное состояние блаженства и восторга. Чаще всего описания чужих трипов так же скучны и невыразительны, как и рассказы людей о своих снах (или двадцатистраничный трактат на тему «Истина – это синий цвет»). Имеется, однако, несколько рассказов от первого лица, авторам которых удалось отчасти передать – насколько это по силам такому слабому посреднику, как слова в нашей речи, – магию психоделического опыта. Александр Шульгин, первопроходец в области исследования синтетических психотропных наркотиков, следующим образом описывает пережитое после приема 120 мг чистого экстази:

Мне хотелось вернуться, но я знал, что возврата нет. Затем страх стал меня покидать, и я смог двинуться вперед крохотными шажочками, словно впервые после того, как родился заново. Поленница дров прекрасна, большей радости и красоты я бы не выдержал. Я боюсь обернуться и увидеть перед собой горы – из опасения, что это меня сокрушит. Однако я смотрю, и вид ошеломляет меня. Каждому необходимо испытать подобное глубочайшее состояние. Я чувствую полное умиротворение. Всю свою жизнь я шел к этому моменту и чувствую, что теперь дома. Все сложилось{434}.

В отличие от моего злосчастного эссе о синем цвете, с треском провалившего миссию совершить революцию в интеллектуальном ландшафте современной западной философии, озарения, почерпнутые из вызванного химическими веществами экстатического состояния, могут оказывать постоянное влияние на повседневную жизнь. Например, имеются убедительные данные о долгосрочных благоприятных последствиях психоделического опыта для психического здоровья. Начиная со знаменитого эксперимента в Страстную неделю, когда группе убежденных пуритан, студентов школы богословия, «сотрясли мозги» дозой в 30 г чистого псилоцибина и затем наблюдали за ними в течение 25 лет, растущий массив данных свидетельствует, что даже единичный интенсивный опыт вызванного веществами экстаза может быть полезным в долгосрочной перспективе, поскольку снижает депрессию и повышает открытость к новому, настроение, эстетическое восприятие мира, сострадание и склонность к альтруистическим поступкам{435}. В одном исследовании сообщалось, что 67 % испытуемых, принявших дозу очищенного псилоцибина, считали это самым важным опытом своей жизни или одним из пяти важнейших переживаний, зачастую наравне с рождением первенца или смертью родителя{436}.

Подобные исследования, а также почтенные шаманские практики вдохновили на современное использование таких традиционных психоделиков, как аяуаска, псилоцибин и мескалин, в лечении зависимостей, обсессивно-компульсивного расстройства, тяжелой депрессии и страха смерти{437}. Этот возродившийся интерес к традиционным методам целительства может отчасти производить раздражающее впечатление – как модное поветрие или упрощенчество. У нас и без того в избытке искателей индивидуального духовного опыта, которые, заявляясь в Амазонию, донимают местных жителей и уговаривают шамана продать им немного аяуаски. Теперь же появились и компании, предлагающие «психоделический туризм»{438}. Массовые, и в особенности лонгитюдные, данные об эффективности такого лечения еще собираются, но как минимум одно исследование применения аяуаски в борьбе с зависимостью обнаружило важные положительные эффекты. В нем, однако, подчеркивается, что полная эффективность достигается, если употребление подобных средств включено в традиционную ритуальную и символическую схему{439}. Это имеет смысл в свете эмпирических данных из научной литературы, а также прикладного знания опытных пользователей, указывающего на то, что концептуальное обрамление («установка») и непосредственное окружение («антураж») очень важны для формирования содержания и эмоциональной валентности психоделического трипа.

В 1960-х гг. антрополог Дуглас Шэрон исследовал перуанские ритуальные практики употребления мескалина под руководством местного курандеро, или целителя, рассказавшего ему о возможностях психоделиков словами, которые сейчас покажутся нам знакомыми:

Подсознание – это высшая составляющая (человека)… что-то вроде мешка, где индивидуум хранит все свои воспоминания, все оценки… Нужно стараться… заставить индивидуума «выпрыгнуть» из своего сознания. Это главная задача курандеризма. При помощи магических растений и заклинаний, поиска истоков проблем подсознание индивидуума раскрывается как цветок и освобождается от этих блоков. Оно начинает говорить само. Это практический подход… который был известен древним [в Перу]{440}.

Заставить больного «выпрыгнуть» из своего сознательного разума – так можно описать результат отключения префронтальной коры. Подобно крысам в экспериментах с перенаселенными клетками, люди в условиях цивилизации живут вплотную друг к другу, постоянно находятся бок о бок с незнакомцами, что фундаментально противоречит нашей обезьяньей натуре. Мы откладываем удовольствие, идем на сложные неоптимальные компромиссы, целый день посвящаем неинтересной работе и терпим скуку мероприятий. Мы особенно нуждаемся в том, чтобы наше подсознание «раскрывалось как цветок» хотя бы время от времени.

Что-то утрачено в мире, где никогда не предоставляется возможности для хотя бы временного растворения самости. Традиционные практики целительства на основе психоделиков служили одним из инструментов для достижения этой цели. Как утверждает Эренрайх, другим инструментом были периодические праздники и карнавалы. В своей книге она выражает беспокойство из-за того, что под пагубным влиянием Аполлона эти возможности как индивидуальной, так и групповой экстатической радости выдавливаются из нашей жизни во имя эффективности, здоровья или нравственности. Мрачный волк прекрасно справился с задачей приструнить лабрадора. Этому мнению вторят люди, обратившие внимание на то, что в религиозной жизни в последние пару столетий наблюдалось постепенное замещение коллективного единения пассивным, изоляционистским индивидуализмом. Вот как Стюарт Уолтон описывает эпоху поствоздержания:

Посиживать вечерком, размышляя о Библии, стругая деревяшку или прядя шерсть для вязания, – это стало более предпочтительным по сравнению с совместным распитием спиртного. Таким образом, кампании против опьянения привели к атомизации индивидов, что усилило многие способы проведения массового досуга в двадцатом столетии, побуждая людей собираться лишь затем, чтобы в навязанной пассивности глазеть на какое-то развлекательное зрелище, будь то кинотеатр, концертный зал, футбольный стадион или виртуальная реальность, тогда как опьянение объединяло их в собраниях, проникнутых взаимодействием и динамикой{441}.

Если раньше мы периодически собирались вместе на массовых экстатических празднествах или хотя бы регулярно сходились в пабах для расслабленного общения и неформальной игры, нормы современной жизни прискорбно часто направляют наше ограниченное свободное время на одинокие домашние занятия вроде просмотра телевидения и видеоигр. Появление интернета лишь усугубило эту ситуацию, поскольку зависимость от социальных сетей и безостановочный поток электронных писем и текстовых сообщений заставляют нас пролеживать бока на диване, прилипнув к экранам наших гаджетов.

На мой взгляд, притягательность дикости и святости, буря экстатического возбуждения и энергии лучше всего переданы в поэме «Кубла-хан, или Видение во сне» Кольриджа:

И крик пронесся б, как гроза:

Сюда, скорей сюда, глядите,

О, как горят его глаза!

Пред песнопевцем взор склоните,

И этой грезы слыша звон,

Сомкнемся тесным хороводом,

Затем что он воскормлен медом

И млеком рая напоен![37]{442}

Истинный экстаз имеет весьма мало общего с закоулками пригородов и гостиными, залитыми ровным светом телевизионных экранов или мерцанием небольших смартфонов. Здесь нет места священному трепету или вкушению «млека рая». Об этом остается лишь сожалеть, и не только потому, что «млеко рая» могло бы повысить содержание «хорошего» холестерина в организме или очистить нашу воду. Мы креативные обезьяны, а также культурные и коллективные. Есть также все основания добавить к «трем К» четвертую букву – С: люди – еще и сознающие обезьяны. Обладающее самосознанием существо, отрезанное от единообразного животного потока опыта проклятием своей самости, нуждается в отдыхе. Это подводит нас к последней теме данной главы – защите удовольствия как самоценности.

Это всего лишь рок-н-ролл: Слово в защиту гедонизма

С начала современной эпохи на протяжении большей части XX столетия алкоголь демонизировался как «ядовитый корень» всех зол{443} и отчасти вернул себе признание в качестве утилитарного средства благодаря исследованиям, показавшим, что умеренное потребление – порядка одной-двух доз спиртного в день – может снижать риск развития сердечных заболеваний, диабета и инсульта. Как мы отмечали, однако, на практикующих врачей эти работы особого впечатления не произвели и они всячески противились тому, чтобы рекомендовать понемногу выпивать, как рекомендуют, скажем, регулярно тренироваться. Мощный удар утверждению спиртного как средства укрепления здоровья нанесла опубликованная в 2018 г. в журнале The Lancet статья, о которой мы неоднократно упоминали, – ужасный документ, однозначно заключивший, что единственный безопасный уровень потребления алкоголя – нулевой.

Как отмечалось ранее, реакция на исследование из The Lancet простиралась от предсказуемого «мы же говорили» со стороны убежденных трезвенников до попыток оспорить методологию и отстоять определенную пользу спиртного для здоровья. Альтернативная задача, поставленная в этой главе, – выявить (и привлечь к ним внимание) важные для индивида и общества функции, которые продолжает исполнять алкоголь. А их ценность необходимо сопоставить с более очевидными рисками для здоровья. Однако другие сторонники винопития не заинтересованы в обсуждении затрат и выигрышей и в вычислении соотношения между ними. Их реакцию можно выразить установкой «это всего лишь рок-н-ролл (но мне это нравится)»[38]. Может, алкоголь вреден для организма и приносит ущерб обществу, но мне он нравится, мне от него хорошо. Кроме того, обычно добавляют его сторонники, нам многое вредно, но мы продолжаем это делать, поскольку это весело.

Будучи философом-гедонистом, я целиком и полностью согласен с защитниками рок-н-ролла. Действительно, в нынешнюю эпоху, когда почти действует сухой закон и от разговоров о риске уже тошнит, нам отчаянно нужна ясная позиция по отношению к простой радости – ощущению, что тебе хорошо. Защищая значимость употребления опьяняющих веществ, не стоит упускать из вида один из величайших их вкладов в человеческую жизнь – гедонистическое удовольствие в чистом виде. Стюарт Уолтон в своем блестящем и невозможно смешном культурологическом исследовании опьянения под названием «Не в себе: культурная история интоксикации» (Out of It){444} справедливо замечает: «Рыхлый осадок апологетической, застенчивой, хихикающей эвфемистичности лежит, как на дне бутылки, в основании любого рассмотрения алкоголя как психотропного вещества. Он возник в XIX столетии, и даже революционная либерализация 1960-х гг. не смогла его устранить». Стоит привести более обширный фрагмент его обличительной речи против привкуса викторианского лицемерия, неизбежно ощущаемого в любом разговоре о спиртном:

Истеричную передовицу в желтой прессе, требующую заставить производителей спиртных напитков оплачивать медицинские расходы больных циррозом печени, можно воспринимать как музыкальное сопровождение новых репрессий. Однако как реагировать на следующее замечание, с которого начинается монументальный труд по истории виноделия одного из самых его утонченных историографов Хью Джонсона: «Не тонкий букет вина и не длительное послевкусие фиалки и малины в первую очередь привлекли внимание наших предков. Боюсь, все дело было в воздействии». Совершенно верно, но к чему это осуждающее бормотание? Чего можно «бояться» в признании того факта, что вино ведет свою родословную от алкоголя, который привлекал наших предков, поскольку первый опыт опьянения не имел аналогов в вещественном мире? И что в первую очередь привлечет завтрашнего ценителя, как не тот факт, что этот будущий ценитель считает употребление вина приятным способом одурманить себя сегодня? Неужели мы не можем говорить это вслух, как взрослые, жизнь которых и без того уже полна чувственного опыта?

Не можем, заключает он. «Сегодня во многих отношениях проще откровенничать о своих сексуальных привычках, чем о предпочитаемых одурманивающих веществах… из-за чего все мы стыдливо теряем дар речи при упоминании этой темы»{445}. Пора нам снова обрести этот дар. Социально приемлемо в сугубо эстетических терминах рассуждать об интересе к первоклассному вину, пиву с микропивоварни или дизайнерскому каннабису, однако нам по-прежнему неудобно говорить о своей потребности в телесном удовольствии как самоцели, а не побочном следствии более респектабельного, абстрактного знаточества. Нужно покончить с этим пережитком.

Люди мастурбируют, любят кайфовать. Нам нужно научиться говорить о кайфе с тем же пониманием и столь же раскованно, что и о мастурбации. Антрополог Дуайт Хит сетует: «Есть принципиальный момент, интересующий меня в связи с большей частью написанного о спиртных напитках, особенно учеными, специалистами из области здравоохранения и другими исследователями: почему почти никто не признает, что огромное большинство выпивающих людей делают это, потому что для них это радостно и приятно»{446}. В своей художественной истории винопития Марти Рот объясняет это странное упущение, которое мы также наблюдали в антропологии и когнитивных исследованиях ритуала, сдвигом в отношении к спиртному, который можно датировать серединой XIX в. Просто однажды нормальная часть полноценной жизни – «вдохновляющая и освобождающая» субстанция, алкоголь, – стала восприниматься исключительно через медицинскую призму зависимости и негативных последствий для здоровья общества. Он цитирует очерк испанского философа Хосе Ортеги-и-Гассета о вакхических сценах в живописи Тициана и Веласкеса:

Когда-то задолго до того, как вино стало административной проблемой, Вакх был богом, а вино почиталось как нечто священное… Однако наше решение – это проявление идиотизма нашей эпохи, ее административной гипертрофии, ее болезненно осторожной поглощенности повседневными пустяками и завтрашними проблемами, полного отсутствия в ней героического духа. Кто ныне обладает достаточно проницательным взглядом, чтобы увидеть за алкоголизмом – горой печатных работ, набитых статистикой, – безыскусный образ вьющихся усиков виноградной лозы и обширных виноградников, пронизанных золотыми стрелами солнца{447}.

Есть очевидная ирония в том, что эта книга, защищающая власть Диониса, по большей части делает это методами Аполлона, скучного бога «административной гипертрофии». Огромную часть нашего обсуждения мы посвятили практической пользе и способам применения алкоголя и других психотропных веществ. Важно не забывать более глубокий смысл простых, но впечатляющих образов, таких как сцена «Вакханалии» (между 1523 и 1526 гг.) Тициана, украсившая обложку этой книги. Так, Стюарт Уолтон сетует по поводу буксующих дебатов вокруг таких вопросов, как польза вина для здоровья:

При этом неизменно игнорируется, что опьянение не нуждается в иных оправданиях, кроме самого себя. Мы переоцениваем разрушительные последствия, которые употребление спиртного в совокупности может иметь для нашей жизни, в той же мере, в какой можем находить приятно успокаивающей, но не более того информацию о том, что спирт выводит из организма холестерин низкой плотности. Какие бы еще физиологические процессы ни протекали, когда мы выпиваем, симптомы интоксикации, испытываемые нашим мозгом, и удовольствие, удовлетворение и облегчение, вызванные этими процессами, – вот причины, ради которых мы в принципе шарили в ящике стола в поисках штопора{448}.

Впрочем, болезненная осторожность и аллергия на удовольствия – бедствия, свойственные не только современной эпохе. Аполлон сопровождал нас всегда. Опасность утраты верности Дионису из-за чрезмерного аполлонического функционализма прекрасно продемонстрирована в анализе фрагмента греческого текста начала новой эры{449}, выполненном философом Яном Сайфом. В тексте описывается поведение добродетельного мужа, предпочитающего «предаваться благородным занятиям и изучению прекрасных/благородных предметов». В силу своей общественной природы добродетельный муж «также вступает в брак, зачинает детей, участвует в гражданской жизни, испытывает романтическую любовь (erōs) и напивается на общественных сборищах, но не ради того, чтобы напиться». Странное уточнение. Что бы это значило – напиваться, но «не ради того, чтобы напиться»? Сайф объясняет:

Применительно к этому фрагменту это указание на то, что данная деятельность выбирается не потому, что добродетельный муж находит ее притягательной саму по себе, но в силу обстоятельств или определенной гипотетической необходимости. В данном конкретном случае добродетельные люди участвуют в возлияниях не потому, что их привлекает опьянение, а по той причине, что выпивка сопутствует чему-то другому, что для них важно, а именно некоторым желательным социальным занятиям, предполагающим обильные возлияния. Тем не менее добродетельные люди предаются им не ради опьянения, а ради участия в общественной жизни, реализуя, таким образом, свою социальную природу{450}.

Можно лишь приветствовать такое отношение. По большей части эта книга посвящена именно этой задаче – раскрытию функциональной роли алкоголя в культурной жизни человека. Мы, представители странного, печального рода человекообразных обезьян, пытающиеся проложить свой путь в обществах таких масштабов, к которым генетически не приспособлены. Открытие жидкого нейротоксина, который усиливает креативность, связывает нас друг с другом посредством культуры и превращает нас в коллективистов, испытывающих взаимное доверие, стало решающим моментом нашей эволюции, и нам необходимо разобраться в том, как опьяняющие вещества воздействуют на нас сегодня. Однако не следует упускать из вида, что выпивка, косяк или временами грибной трип дарят утробную, анахроническую радость. Давайте выпьем «млеко рая», и пусть наши глаза засияют. Давайте перестанем бояться напиться, «чтобы напиться», поскольку это восстанавливает нашу связь с потоком существования, которая для других животных является само собой разумеющейся.

Время напиться

Сэр Дэвид Шпигельхалтер, профессор общественного понимания риска, занимающий кафедру имени Уинтона Кембриджского университета, оспорил выводы авторов статьи, опубликованной в The Lancet, отметив, что данные указывают на крайне малый вред здоровью умеренно пьющих людей. «С учетом удовольствия, предположительно связанного с умеренным потреблением спиртного, утверждение, что „безопасных“ уровней не существует, не представляется достаточным аргументом в пользу полного воздержания, – сказал он. – Не существует безопасного уровня вождения, но власти не дают людям рекомендаций отказываться от автомобилей. Если вдуматься, не существует и безопасного уровня жизни, но никто не советует от нее воздерживаться»{451}.

Отличный пример тонкого английского юмора! Можно, впрочем, сослаться и на то, что власти не рекомендуют запрещать людям садиться за руль, поскольку в вождении автомобилей имеются очевидные преимущества, которые можно сопоставить со столь же очевидными издержками. Жизнь неизбежна, на чем нерушимо стоят The Rolling Stones. Но алкоголь беззащитен против действий бюрократов, врачей и властей, формирующих официальную политику. В значительной мере так сложилось потому, что мы не смогли вскрыть эволюционные обоснования его роли как царя психотропных веществ и осознать пользу, которую он продолжает приносить человеку и обществу. К сожалению, удовольствие само по себе редко считается достаточным обоснованием для опьянения.

Психологи Кристиан Мюллер и Гюнтер Шуман привели два важных аргумента в своей обзорной статье об «инструментализации интоксикантов», или рациональном в стратегических целях использовании психотропных веществ для достижения конкретных желаемых результатов{452}. Во-первых, несмотря на обоснованные тревоги по поводу алкоголизма и наркозависимости, подавляющее большинство людей, употребляющих психоактивные вещества, во всем мире и во всех возрастных группах не имеют зависимости и риск возникновения у них зависимости очень мал{453}. Большинство людей используют одурманивающие вещества всего лишь как инструмент для получения желаемых краткосрочных психологических сдвигов, то есть примерно так же, как пьют кофе, чтобы проснуться и сосредоточиться, или смотрят вечером глупое телешоу, что сбросить напряжение после тяжелого трудового дня. Авторы далее утверждают, что в современных индустриальных обществах имеют место намного бóльшие плотность и многообразие социальных «микросред», к которым людям постоянно приходится адаптироваться, чем в традиционных аграрных или доаграрных обществах. Мы работаем из дома, сотрудничаем через интернет, пользуемся соцсетями за едой и в приемной, втискиваем тренировку или с трудом выделенное время на общение с детьми между телеконференцией и групповым брейнстормингом. Следовательно, психоактивные вещества – не только чистые стимуляторы, такие как кофе и никотин, но и одурманивающие, вроде алкоголя и каннабиса, – могут быть для нас сегодня еще более важными, чем были раньше. Опьяняющие вещества, возможно, завлекли древних охотников и собирателей в земледельческую жизнь, а затем стали важнейшим средством, позволившим к ней адаптироваться. Несмотря на другие средства, которые сегодня есть у нас, мы, потомки этих первых обезьян, ставших домашними, возможно, как никогда нуждаемся в этой химической поддержке.

Могу предположить, что одной из причин, почему нам сложно оценить пользу от применения психотропных веществ, является ложный, но глубоко укоренившийся дуализм ума и тела, влияющий на наши суждения. Нас нисколько не смущает, что люди меняют свое настроение просмотром телевизионной ерунды или пробежкой, но нам становится не по себе, если их обходные пути к собственному психическому состоянию включают штопор и охлажденную бутылку шардоне. Человек, медитирующий в течение часа и достигающий снижения стресса на х% и улучшения настроения на y%, воспринимается в гораздо более положительном свете, чем его собрат, посвятивший час достижению точно таких же результатов с помощью пары кружек пива. Эту разницу в отношении можно отчасти объяснить потенциальными отрицательными последствиями потребления алкоголя – риском возникновения зависимости, большим перебором по калориям, повреждением печени, – но только отчасти.

Предубеждение против химической интоксикации глубоко укоренено не только в нашем массовом сознании, но и в научном подходе к религии и ритуалу. Мы уже отмечали, что подавляющее большинство работ о единении в ритуале и коллективной приподнятости посвящено исключительно полезным танцам и пению, но они хранят удивительное, можно сказать пуританское, молчание о столь же важных возлиянии, курении и поглощении пищи. Мирча Элиаде в своем эпохальном сравнительном исследовании шаманизма вынес свой знаменитый приговор шаманскому опыту, вызванному наркотиками: «механический и порочный метод воспроизведения "экстаза"», «вульгарная замена "чистого" транса»{454}. Аналогично упоминания об одурманивании химическими веществами в поэзии и литературе часто затушевывают, заменяя просто метафорами. Марти Рот язвительно подмечает: «В комментариях к персидской поэзии опьянение испаряется, превращенное в аллегорию, становясь религиозным экстазом прежде, чем коснется губ»{455}.

В этом контексте защита Олдосом Хаксли вызванного веществами духовного опыта будет нам очень кстати и, возможно, посодействует лучшему пониманию этого вопроса:

Те, кого шокирует мысль, что таблетка может способствовать получению подлинного религиозного опыта, должны помнить: все стандартные способы умерщвления плоти – посты, добровольное лишение себя сна и самоистязание, – применяемые аскетами каждой религии ради приобретения заслуг, являются так же, как и изменяющие сознание наркотики, мощными средствами изменения биохимии организма в целом и нервной системы в частности{456}.

Бог [можно было бы настаивать] – это дух, и почитать его нужно в духе. Следовательно, опыт, обусловленный химическими веществами, не может быть переживанием божественного. Однако так или иначе любой наш опыт обусловлен химическими веществами, и если представить, что часть этих впечатлений являются чисто «духовными», чисто «интеллектуальными», чисто «эстетическими», то лишь потому, что мы ни разу не потрудились исследовать внутреннюю химическую среду в момент, когда они имеют место{457}.

Совершенно верно! Следует признать, что весь наш опыт обусловлен воздействием химических веществ, и, возможно, мы станем меньше кичиться, что посвятили вечер медитации или молитве, а не потягиванию вина в компании друзей или под сенью прекрасного сада. Лишь глубоко укоренившийся, вследствие этого обычно невидимый, дуализм ума и тела заставляет нас столь последовательно и необоснованно принижать роль химического опьянения в любом представлении о хорошей жизни.

Тао Юаньмин оставил огромное количество выразительных стихотворений о красоте природы, радостях сельской жизни и – что не было случайностью – силе вина. В его цикле стихотворений «Возвращение домой» встречаются эти строки:

Держа детей за руки, я вхожу в дом,

Где кувшин полон вина.

Я наливаю его в чашу;

От взгляда, брошенного на деревья во дворе, мое лицо теплеет{458}.

По замечанию литературоведа Чарльза Квона, вино предстает здесь, как и во всем творчестве Тао Юаньмина, как нечто неотъемлемое от представления о хорошей жизни:

Вино, которым наслаждаются дома, вознаграждая себя радостями семейной жизни и природы, временами в компании собратьев-крестьян, подается к столу вместе с самоотверженным трудом, честно заработанным отдыхом, домашними радостями и добрососедством. Поблескивающее в сумерках в лучах примитивного светильника и просветляющего [чувства естественности] вино выходит далеко за рамки своих материальных свойств; оно примешано к плодотворной жизни самопознания и самодостаточности, к духу сельской простоты жития в экзистенциальном умиротворении{459}.

Представляется интуитивно правильным, применительно как к Древнему Китаю, так и к современному миру, говорить, что вино выходит «далеко за рамки своих материальных свойств», чтобы стать частью плодотворного духовного образа жизни. Полезно, однако, на время отринуть наш внутренний дуализм и увидеть, что и теплая волна, затапливающая нервную систему поэта, когда первые молекулы этанола начинают воздействовать на нейротрансмиттеры в его мозге, и обусловленное культурой ожидание утешения, даруемого долгожданным глотком местного вина, и удовольствие от воссоединения с семьей, соседями и садом – все это попросту разные грани единой реальности. Давайте, как Тао Юаньмин, научимся наслаждаться всеми ими в равной мере.

С учетом названия этой главы уместно будет завершить ее цитатой из прославленной оды опьянению Шарля Бодлера «Опьяняйтесь»:

Всегда нужно быть пьяным. В этом все: это единственная задача. Чтобы не ощущать ужасный груз Времени, который давит нам на плечи и пригибает нас к земле, нужно опьяняться беспрестанно.

Чем? Вином, поэзией или истиной – чем угодно. Но опьяняйтесь!

И если порою, на ступеньках дворца, на траве у обочины, в мрачном одиночестве своей комнаты, вы почувствуете, пробудившись, что опьянение уже ослабло или исчезло, то спросите у ветра, у волны, у звезды, у птицы, у часов, у всего, что бежит, у всего, что стонет, у всего, что катится, у всего, что поет, у всего, что говорит, – спросите, который час; и ветер, и волна, и звезда, и птица, и часы ответят вам: «Время опьяняться! Для того чтобы не быть страждущим рабом Времени, опьяняйтесь; опьяняйтесь непрестанно! Вином, поэзией или истиной – чем угодно!»[39]{460}

Мы должны быть опьяненными, но чем? Какой грани вещественной реальности должны мы позволить унести нас прочь от самих себя? Трудно отрицать, что нам, людям, чтобы функционировать и процветать, необходима в жизни некоторая степень опьянения.

Вполне вероятно, однако, что бывают моменты, когда медитация, поэзия или добродетель будут для нас лучшим выбором, чем вино, пиво или виски. Любая попытка защитить химическое опьянение, физический прилив этанола, опрокидывающий барьер между мозгом и телом, должна также сопровождаться признанием хаотических и опасных аспектов вакхических крайностей. Поэтому давайте теперь исследуем опасения, как давние, так и современные, сопутствующие ситуации, когда мы позволяем выпитым, проглоченным или выкуренным химическим веществам нарушить работу нашей префронтальной коры. Под звуки своей флейты Дионис привел нас, танцующих, в цивилизацию. Он же может и превратить нас в животных, если мы не убережемся.

Глава 5

Темная сторона Диониса

Вино занимало центральное место в древнекитайской дипломатии и религии и являлось главной основой единства как между людьми в этом мире, так и между этим миром и следующим. В то же время алкоголь считался одной из хрестоматийных угроз для установленного порядка{461}. Последние правители любой павшей династии обычно изображались пьяницами и бабниками, пренебрегавшими государственными делами и благополучием народа, чтобы предаваться разврату со своими наложницами в наполненных хмельной брагой бассейнах. Современным подобием героев этих историй служат коррумпированные деятели Коммунистической партии Китая, о которых вдруг становится известно, что они имеют сразу несколько любовниц и ныряют в реки из первосортного бордо.

Такое же двойственное отношение к алкоголю мы видим везде, где люди пьют. Дионис был древнегреческим богом вина, но также хаоса и беспорядка. Его последователи достигали возвышенных состояний единения с богом, но, если бы вы случайно наткнулись на них в лесу, они могли бы наброситься на вас и разорвать на части. Во всей древней мировой литературе, от Китая до Египта и Месопотамии, а затем в Ветхом и Новом заветах мы видим предостережения против опасностей пития, особенно если предаваться излишествам. Первое, что сделал Ной, выйдя из ковчега после потопа с семьей и животными, – поставил алтарь и принес благодарственную жертву богу. Сразу же после того, как с религиозным долгом было покончено, он посадил виноградник, а затем вкусил его плодов (очевидно, это был быстрорастущий сорт). Третье его действие – он упился настолько, что заснул совершенно голым, и это повлекло за собой серьезные проблемы для его сыновей, неловкую попытку исправить ситуацию и проклятие, которое он сам произнес во гневе, когда наконец проснулся, и которое обрекло на гибель целую линию его потомков{462}.

Получить вино – первоочередная задача, но, если его выпить, это может повлечь за собой бедствие. Ацтекский император, обращаясь к народу в момент восшествия на трон, предостерегает против опасностей пульке: «Главное мое распоряжение – чтобы вы избегали опьянения, чтобы не пили пульке, поскольку он подобен белене, отнимающей у человека разум… Пульке и опьянение – причина всякого разлада и раздора, всех бунтов и вражды между городами и царствами; он подобен смерчу, который опрокидывает и нарушает все; он подобен адской буре, что несет все мыслимые бедствия»{463}.

Как отмечает Дуайт Хит, в культурах всего мира алкоголю сопутствует тревога и вызванное ею стремление регулировать или контролировать его употребление. Алкоголь не только повсеместно становится темой особых законов и правовых норм, но и вызывает сильные эмоции. «В каждой культуре – свое преобладающее отношение к алкоголю, положительное, отрицательное или двойственное, редко равнодушное, и чувства, которые он вызывает, обычно намного сильнее всех прочих»{464}. Хит начинает свою эпохальную монографию об алкоголе и культуре, изданную в 2000 г., следующим посвящением, превосходно передающим двойственный, как в истории Джекила и Хайда, характер влияния молекулы этанола на человеческий мозг:

EtOH, псевдонимы: Этанол, Алкоголь, С_2Н_5ОН

продукт питания, дополнение к пище и яд,

стимулятор аппетита и подспорье для пищеварения,

тонизирующее средство, лекарство и разрушительный наркотик,

эликсир, зелье, или «орудие дьявола»,

энерджайзер или снотворное,

священное таинство или мерзость,

афродизиак или выключатель половой функции,

эйфориант и депрессант,

подспорье для общения или способ уйти в себя,

стимулятор или релаксант,

вкусный нектар или отвратительная дрянь,

оправдывающее или отягчающее обстоятельство в суде,

божий дар или проклятие,

анальгетик и анестетик, растормаживающее или вырубающее средство,

и т. д., и т. д.{465}

Есть все основания считать опьянение двуликим божеством. Как мы отмечали, алкоголь, царь одурманивающих веществ, имеет двухфазный эффект: сначала действует как стимулятор, создавая позитивное, приподнятое состояние, но затем превращается в угнетающее средство. Осколки этой фармакологической гранаты, разлетающиеся по нашей нейросети, могут превратить нас в кого угодно – от счастливого экстраверта и души общества до злобного, агрессивного социопата. Мы довольно подробно разобрали положительные функции спиртного на уровне индивида и общества. Относительным молчанием был обойден тот факт, что среди факторов риска смерти употребление алкоголя играет одну из главных ролей. Согласно отчету Всемирной организации здравоохранения, в 2016 г. свыше 3 млн человек умерли в результате злоупотребления алкоголем{466}. По оценке Национального института здоровья США, алкоголь занимает третье место среди причин смерти после курения и недостаточной физической нагрузки{467}. Изучение роли алкоголя в сплочении подозрительных обезьян и превращении их в креативных, культурных и коллективных представителей цивилизации не может быть полным без учета темной стороны Диониса.

Загадка алкоголизма

Алкоголизм – древнее бедствие человечества и, пожалуй, самая пагубная оборотная сторона алкоголя, судя по масштабу вреда, причиняемого самим алкоголикам, окружающим людям и обществу в целом. Вот что мы узнаем из письма одного древнеегипетского учителя своему бывшему ученику:

Учитель пишет, что прослышал о том, что его бывший ученик пренебрегает штудиями и бродит из одного питейного дома в другой. От него так сильно пахнет пивом, что это отпугивает людей, он подобен сломанному веслу, не способному держаться верного курса; он подобен храму без бога, дому без хлеба. Учитель завершает письмо выражением надежды, что ученик поймет, что вино – это мерзость, и бросит пить{468}.

Похоже, этот ученик-египтянин был классической жертвой расстройств, связанных с употреблением алкоголя, – так называется алкоголизм в медицинской терминологии. Тоска и беспомощность его бывшего учителя знакомы всем, чьи друзья или возлюбленные вели и проиграли битву с этим заболеванием. Сегодня общемировые показатели алкоголизма составляют от 1,5 до 5 % населения и более, причем различия между странами весьма существенные (рис. 5.1).

Рис. 5.1. Доля населения, страдающего связанными с употреблением алкоголя расстройствами, 2017 г. Алкогольная зависимость определяется, согласно Международной классификации болезней, по наличию трех или более признаков зависимости в течение по меньшей мере одного месяца за предыдущий год. На рисунке представлены стандартизированные по возрасту показатели, что позволяет проводить сравнение по критериям пола, страны и времени (по данным Our World in Data; ourworldindata.org/alcohol-consumption)

В США 15,1 млн взрослых, согласно имеющимся данным, страдают от алкоголизма в той или иной степени, вследствие чего ежегодно умирает (именно от употребления алкоголя) 88 000 человек, а экономические потери составляют $249 млрд. До 10 % детей живут в семьях, где хотя бы один из родителей злоупотребляет алкоголем. Помимо очевидных издержек и страданий вследствие тяжелого алкоголизма, его менее серьезные, но более распространенные формы оказывают устойчивое отрицательное воздействие на наше благополучие. В одном из опросов среди совершеннолетних американцев почти 30 % респондентов (и 36 % мужчин) сообщили, что имели «легкую» форму расстройства, вызванного употреблением алкоголя, характеризующуюся, например, повторяющимися случаями, когда человек выпивает больше, чем планировал, или оказывается не способен прекратить пить, даже если хочет остановиться{469}. Еще более неочевидный вред состоит в том, что у пьющих людей может возникнуть зависимость от спиртного не как средства перехода в измененное состояние, но как необходимого условия поддержания всего лишь базового уровня довольства. По мнению некоторых исследователей зависимости, люди, регулярно употребляющие алкоголь, адаптируются к нему на неврологическом уровне настолько, что должны продолжать выпивать, чтобы просто чувствовать себя «нормально». Привычка к постоянному употреблению наркотиков может привести к ситуации, когда гомеостаз, то есть способность поддерживать психологическую стабильность настроения или аффекта, восстанавливается в патологическом или разрушительном для организма состоянии{470}.

С точки зрения эволюции наша подверженность алкогольной зависимости и злоупотреблению спиртным ставит в тупик. Алкоголь тысячелетиями был обычным элементом человеческих культур, и большинство людей способны соблюдать умеренность в его употреблении. Откуда же берется зависимость? Склонность к алкоголизму имеет выраженно наследственный характер, и, по оценкам некоторых ученых, генетический вклад в вероятность возникновения этого расстройства у человека может достигать 60 %{471}. Конкретные гены, отвечающие за алкоголизм, пока не выявлены, но вероятными кандидатами являются те, что кодируют рецепторы дофамина, особенно потому, что люди с алкогольной зависимостью часто оказываются подверженными и другим типам зависимостей. Похоже, что те, кто склонен к злоупотреблению спиртным, испытывают как усиленное действие начального, эйфорического, эффекта крепких напитков, так и пониженную чувствительность к неприятным последствиям этапа, когда содержание алкоголя в крови меняется по нисходящей{472}. Другое направление изучения алкоголизма, возглавляемое исследователем зависимостей Маркусом Хейлигом, сосредоточилось на генах, связанных с функцией нейротрансмиттера ГАМК в амигдале, центре эмоционального возбуждения и обработки чувства страха. У алкоголиков, как крыс, так и людей, наблюдается аномально низкая активность ГАМК в амигдале, из чего следует, что развитию алкоголизма может благоприятствовать генетически ослабленная способность переносить негативное возбуждение или стресс{473}.

Независимо от первопричины, факт остается фактом: до 15 % человеческой популяции может быть предрасположено к тяжелому алкоголизму, хотя не все из этих людей действительно станут алкоголиками. С учетом длительности сосуществования человечества и алкоголя это поистине странно. Алкоголизм чрезвычайно разрушителен и дезадаптивен. Почему же тогда обусловливающие его возникновение гены не были удалены из человеческого генофонда? Казалось бы, в любом уголке мира, где доступен алкоголь, должно существовать сильное давление естественного отбора, действующее против этих генов. Другой фрагмент этой головоломки – значительные межстрановые различия в показателях алкоголизма, представленных на рис. 5.1. Почему Италия находится внизу мирового антирейтинга, несмотря на массовое употребление вкуснейших спиртных напитков (как людьми, так и лемурами), а Россия наверху?

Ответ на вопрос о культурном многообразии может стать ключом к раскрытию тайны алкоголизма в целом. Что касается различий европейских культур, Италия – классический пример так называемой южной культуры пития{474}. В Южной Европе алкоголь – главным образом вино, но также и пиво – это часть повседневной жизни, настолько встроенная в национальную кухню, что никакой прием пищи без него немыслим. Дети с раннего возраста приучаются к умеренному, здоровому потреблению спиртного. Например, в Италии маленьким детям дают стакан вина, смешанного с большим количеством воды, и по мере того, как они растут, вино становится все менее разбавленным. Обычно люди не пьют нигде, кроме как за столом во время ланча или обеда, и напиваться допьяна считается неприличным. Дистиллированные спиртные напитки не то чтобы неизвестны, но обычно употребляются в очень малом количестве до или после основной трапезы в качестве аперитива или средства для улучшения пищеварения. Подушевое потребление алкоголя в целом в этих странах довольно высокое, но уровни алкоголизма и вызванных алкоголем расстройств низки.

Физически расположенная в Восточной Европе Россия – это классическая северная культура пития, как и, например, другие восточноевропейские государства, Германия, Нидерланды, скандинавские страны. Традиционно здесь не принято особенно пить дома или за едой. Алкоголь, как правило, строго запрещен детям, которых приучают считать его взрослой и отчасти табуированной субстанцией. Питье как самостоятельное занятие, отдельное от принятия пищи, более распространено. Дистиллированные спирты часто смешиваются с пивом и/или вином и могут даже полностью их вытеснять. В северных культурах люди пьют реже, но более склонны перебирать. Нет ничего необычного в том, чтобы быть пьяным на людях, и в некоторых случаях это считается делом чести или проявлением мужественности. Питье в одиночку, не за обеденным столом и вне социального контекста, также не является настолько стигматизированным, как на юге.

В главе 1 мы отметили, что теории мозгового захвата и эволюционного пережитка рассматривают употребление алкоголя как чистое зло, по крайней мере с тех пор, как мы, люди, стали заниматься земледелием, вести оседлый образ жизни, а также научились производить практически бесконечные объемы пива и вина. Следовательно, страсть к спиртному, особенно избыточная и чрезвычайно вредная форма этой тяги, отличающая алкоголиков, должна была оказаться под сильным давлением отрицательного отбора в последние несколько тысячелетий. Однако мы обратили внимание на странную неспособность генетических решений «проблемы» с алкоголем – скажем, комбинации генов, обусловливающей «азиатский румянец», – распространиться сколько-нибудь далеко за пределы ограниченных территорий Юго-Восточной Азии и Ближнего Востока. Из этого следует, что хотя бы в последние несколько тысяч лет польза от способности пить, иногда избыточно пить, исторически перевешивала издержки.

Очень может быть, однако, что этот баланс недавно был нарушен. За последние несколько столетий – мгновение на эволюционной шкале времени – в способах производства и потребления спиртного людьми произошли два крупных сдвига. Первым стало появление напитков из дистиллированного спирта. Вторым – перемены в образе жизни и экономике, сделавшие питье в одиночку или, по крайней мере, совершенно вне сферы общественного контроля и ритуала вполне возможным для значительной части населения. В отсутствии адекватных противовесов эти две серьезные перемены – дистилляция и изолированность – могли изменить пропорцию между пользой и издержками в потреблении алкоголя.

Однако этот новый риск сильно ослабляется факторами культуры. Культурные нормы всегда сглаживали опасности алкоголя и на всем протяжении истории общества, несмотря на вырабатываемые действенные меры по ограничению и регулированию потребления спиртного, имели больше возможностей пожинать блага винопития, сводя к минимуму негативные последствия. Поэтому, пожалуй, неслучайно, что самый низкий уровень алкоголизма в современной Европе наблюдается в Италии и Испании, а самый высокий – в Северной и Восточной Европе. (Иммигранты также привозят с собой свои культуры пития: например, распространенность алкоголизма среди американцев итальянского происхождения ниже, чем в среднем для населения США.){475} Южные культуры употребления алкоголя дают своим представителям, генетически предрасположенным к алкоголизму, эффективные средства защиты против новых проблем. Это объясняет, почему гены алкоголизма сохраняли жизнеспособность в течение последних тысячелетий. Северные же культуры отдают потенциальных алкоголиков в полную власть дистилляции и изолированности, и их гены алкоголизма становятся значительно более вредоносными, чем были исторически. Мы можем сделать для себя важные выводы относительно того, как приручить или одомашнить Диониса, тем более что некоторая беспомощность Севера к возлияниям достигает апогея в Соединенных Штатах, а американская культура, в свою очередь, с середины XX столетия задает культурные стандарты большей части мира.

Давайте обратимся к двойному проклятию – дистилляции и изолированности – и узнаем, как резко они увеличивают опасность, которую алкоголь всегда представлял для людей.

Проблема с крепким спиртным: Эволюционное несоответствие

Почти всю долгую историю нашего сосуществования с алкоголем он представал в виде пива или вина. Пиво и вино, в свою очередь, обычно имели крепость, или объемную долю этилового спирта в напитке, приблизительно 2–4 %. Современные методы брожения на основе сверхэффективных и особо спиртоустойчивых дрожжей способны давать более крепкие напитки: крепость современного пива составляет в среднем 4,5 %, а вина – 11,6 %{476}. Любой процесс естественного брожения неизбежно ограничивается спиртоустойчивостью дрожжей. В какой-то момент даже самые выносливые дрожжи будут убиты побочным продуктом собственной жизнедеятельности, что прекращает процесс брожения. Максимум, до которого людям удалось довести этот процесс, – 16 %. Это крепость сносящего голову австралийского шираза, изготавливаемого из ультраспелого (благодаря жаркому климату Австралии) винограда с высоким содержанием сахара и самых спиртоустойчивых дрожжей. Каждый, кто знаком с этой алкогольной бомбой, помнит, какой плотный аромат спиртного вырывается из только что откупоренной бутылки. В войне австралийских и новозеландских вин я, убежденный сторонник последних, предпочитаю более изысканные и утонченные вина, созданные прохладным климатом Новой Зеландии, но австралийцам следует отдать должное за решительность, с которой они довели виноградное вино до его абсолютного предела.

Не приходится удивляться, что сверхумные жаждущие алкоголя обезьяны в конце концов нашли решение проблемы с нежными дрожжами, выбрасывающими белый флаг при 16 %. Один из методов, позволяющих обойти естественные ограничения, налагаемые возможностями дрожжей, называется фракционным замораживанием. В основе этого метода лежит тот факт, что чистая вода замерзает при 0 ℃ (для американцев уточню, что это равно 32 ℉), а чистому этанолу нужно, чтобы было похолоднее, – 114 ℃ (–173,2 ℉). Смеси спирта и воды замерзают в интервале между этими двумя значениями, поэтому незамерзающие охлаждающие жидкости для двигателя первоначально содержали метанол (это близкий родственник этанола по химическому составу). Если взять пиво и выставить его на серьезный холод, то по мере остывания жидкости постепенно образуются крупинки льда. Вследствие характера смесей воды и этанола замерзающие фрагменты состоят не из чистой воды, а из комбинации этанола и воды, поэтому фракционное замораживание не позволяет полностью отделить этанол от воды, в которой он растворен. Однако поскольку в остающемся растворе спирта несколько больше, чем в удаляемых крупицах льда, повторив процесс несколько раз, можно получить более крепкий алкогольный напиток. Сорта пива Eisbock, производимые по этой технологии, могут достигать крепости 12 %. На американской границе плоды деревьев Джонни Яблочное Семечко часто превращали в эпплджек, крепкое спиртное из яблочного сидра, подвергнутого фракционному замораживанию. Объемное содержание спирта в таком напитке составляло обычно 20 %.

Разумеется, до некоторых пор этот процесс применялся только в тех регионах мира, где зимой было очень холодно. Например, чтобы получить эпплджек крепостью 20 %, нужно для начала взять весьма крепкий сидр и охладить его до –10 ℃. Более того, фракционное замораживание – неизбежно грубый процесс. Поскольку вода и этанол всегда остаются смешанными друг с другом, извлекаемые в процессе кусочки льда поглощают все большую долю этанола, что и ограничивает предельную крепость конечного продукта. Еще одна важная проблема состоит в том, что раствор, остающийся после удаления льда, насыщен не только этанолом, но и множеством других, более неприятных веществ, включая другие спирты и органические соединения, токсичные, отвратительные на вкус, или и то и другое одновременно. Лихие американские первопроходцы были готовы довольствоваться этим подчас ядовитым зельем, но имеются веские причины того, почему в винных картах современных ресторанов отсутствует крепкое спиртное, приготовленное методом фракционного замораживания.

Итак, в целом фракционное замораживание – это имеющий географические ограничения неэффективный и грубый процесс повышения крепости алкоголя. Настоящий «захватчик рынка», если кому-то надо быстро упиться, – это дистилляция. Процесс дистилляции одновременно изящен и прост, по крайней мере теоретически. Возьмите смесь воды и этанола и нагрейте ее, вместо того чтобы охлаждать. И вода, и этанол относительно летучи, следовательно, испаряются задолго до остальных компонентов пива или вина. (Поэтому дистиллирование воды – отличный способ очистить ее и сделать пригодной для питья: доведите грязную воду до кипения, и Н_2О покинет раствор в виде пара, который можно собрать, а микробы и ненужные молекулы органических веществ останутся.) Для жаждущих ударить по мозгам концентрированным алкоголем удобно то, что этанол еще более летуч, чем вода: кипит при температуре 78,3 ℃, а вода – при 100 ℃. Поэтому при нагревании пива или вина этанол выкипит первым. Если найти способ собрать пары спирта и охладить, снова превратив в жидкость, – вуаля, вы получите более или менее чистый спирт. Готовьте рюмки!

Проблема в том, что на практике дистилляцию чертовски трудно осуществить. Как отмечает Адам Роджерс, дистилляция «требует умения довести жидкость до кипения и гарантированно собрать образующийся пар, что, казалось бы, легко. Однако для этого нужно сначала получить многие другие навыки. Вы должны научиться контролировать огонь, обрабатывать металл, нагревать и охлаждать предметы, изготавливать воздухонепроницаемые, герметичные сосуды»{477}. Вы должны уметь поддерживать строго определенную температуру разных жидкостей и паров и знать, когда в процессе нагревания испаряется именно этанол, а не что-то другое, не нужное вам. Дистилляция не только весьма сложна технически, но и опасна. Взрывы домашних самогонных аппаратов и утечки обжигающих жидкостей в Америке времен сухого закона равнозначны современным авариям в метамфетаминовых лабораториях.

Однако мы очень целеустремленные и изобретательные обезьяны. Принципы дистилляции спирта, как и воды с целью ее очищения, были описаны Аристотелем, и есть предположения, что с перегонкой экспериментировали в древности в Китае, Индии, Египте, Месопотамии и Греции{478}. В эпоху Средневековья, судя по письменным источникам, перегонные кубы уже были в Персии и Китае при династии Тан (618–907 гг.). Персии мы обязаны словом «алкоголь» – оно происходит от обозначения дистиллированного этанола, al'kohl'l, «порошкообразная сурьма», то есть «эссенция вина»{479}. В Китае эпохи Тан появляются тексты с упоминаниями о сяодзю, или «сваренном/дистиллированном вине», а пиршественные чаши этого периода начинают уменьшаться в размерах, что, вероятно, свидетельствует о переходе элиты с пива и вина на крепкие спиртные напитки{480}. Дистиллированное спиртное, однако, не было широко распространено до сравнительно недавнего времени – около XIII в. в Китае и XVI – XVIII столетий в Европе.

Этот факт очень важен для нашего повествования. Алкоголь сыграл решающую роль в качестве катализатора человеческой цивилизации, креативности и кооперации, но большую часть своей истории в девять с лишним тысяч лет он существовал в виде относительно слабого пива и вина. Если вино представляет собой скачок в содержании алкоголя (11 %) по сравнению с перезрелыми ягодами винограда, упавшими с лозы (3 %), то бренди, полученное путем перегонки этого вина (от 40 до 60 %), – это квантовый переход. Древние греки были глубоко обеспокоены опасностью потребления неразбавленного вина – этой варварской традиции, неизбежно ведущей, по их мнению, к насилию и хаосу. Они были бы в полном ужасе от того беспредела, который потенциально заключен в бутылке бренди.

Дистиллированные спиртные напитки не только несоизмеримо крепче тех, что являются результатом естественного брожения, но и гораздо лучше хранятся и удобны в упаковке и транспортировке. Историк Дэниел Смэйл утверждает, что важнейшим показателем начала эпохи, которую мы считаем современностью, служит момент, когда одурманивающие вещества, прежде ограниченные определенными уголками мира, – кофеин в Африке, никотин в Северной и Южной Америке, опиум в Центральной Азии – «соединились в новой [всемирной] схеме»{481}. Яркой особенностью этой новой всемирной сети стала торговля ромом, джином и другими продуктами перегонки, которые остаются крепкими и пригодными для употребления десятилетиями и которые легко доставить в любой уголок мира. Таким образом, появление дистилляции радикально изменило масштаб и охват потребления алкоголя. Именно дистилляция позволила практически каждому человеку в любом месте индустриализованного мира зайти в магазин на углу и через несколько минут, обеднев лишь на несколько долларов, выйти с совершенно чудовищным количеством алкоголя в маленьком бумажном пакете. Две бутылки водки содержат столько же этанола, сколько целый воз бочонков пива досовременной эпохи. Доступность настолько концентрированных одурманивающих веществ совершенно беспрецедентна в нашей эволюционной истории и совершенно не идет на пользу потенциальным алкоголикам.

Кроме того, крепкий алкоголь серьезно искажает совместное питие, поскольку с ним вы напиваетесь очень сильно и очень быстро. То, что немцы называют Schwips, приятное общительное оживление, характеризует психическое состояние человека, начиная с первых нескольких глотков и до достижения содержания алкоголя в крови около 0,8‰ – предела, после которого большинство властей сочтут вас, согласно закону, пьяным. Люди, совместно распивающие пиво или вино, особенно под угощение, редко переходят этот рубеж. Это хорошо, поскольку после него ситуация быстро меняется к худшему. Когда содержание алкоголя в крови достигает 1,0‰, человек уже довольно пьян, а 3,0‰ – уровень опьянения, которым ограничивается большинство людей даже в самом диком загуле. Это момент, когда угнетающее действие алкоголя начинает подавлять все остальное: речь становится невнятной, появляются проблемы с ходьбой, тогда как пьющему в самом деле пора домой. Большинство людей отключаются, когда содержание алкоголя в крови достигает 4,0‰, и это хорошо, поскольку превышение этого порога способно вызвать такое тяжелое угнетение физиологических функций, что может прекратиться дыхательная и сердечная деятельность.

Очень трудно вырубиться, если пьешь пиво или вино, и практически невозможно себя убить. Однако когда добавляются дистиллированные напитки, становится возможным все. С джином или водкой опасная степень опьянения достигается пугающе быстро. В отличие от пива или вина, крепкий алкоголь так молниеносно и сильно бьет по нашей нервной системе, что его трудно гармонично встроить в социальные мероприятия или трапезы. Люди, стопками опрокидывающие водку, проносятся мимо идеального социального Schwips – 0,8‰ алкоголя в крови – на экспрессе, летящем от совершенно трезвого состояния к заплетающемуся языку и полной дезориентации. Для людей, склонных к алкоголизму, напитки из дистиллированного спирта становятся самым коротким и верным путем к зависимости.

Несмотря на предостережения древних об опасностях пьянства и расстройствах, подлинные эпидемии, связанные с алкоголем, произошли в истории человечества относительно недавно, поскольку их причиной стало крепкое спиртное. Например, в Британии в XVIII в. внезапная доступность большого количества дешевого спирта привела к «помешательству на джине», ставшему проклятием Лондона и вызвавшему сильнейший всплеск преступности, проституции, нищеты, насилия над детьми и преждевременных смертей{482}. Резкое сокращение ожидаемой продолжительности жизни произошло в России после падения Советского Союза, в 1991 г. Когда разразились рыночные реформы и государственная монополия на спиртные напитки была отменена, цена водки стала ничтожной по сравнению с другими товарами. С 1992 по 1994 г. ожидаемая продолжительность жизни в России упала на 3,3 года для женщин и немыслимые 6,1 года для мужчин, причем, по данным более позднего исследования, рост смертности был вызван огромным увеличением потребления водки{483}.

Несмотря на многочисленные функциональные преимущества алкоголя, дистилляция радикально увеличивает его опасность как для человека, так и для всего общества. Это примета Нового времени. Людям нелегко мыслить в масштабах эволюционной временной шкалы, и кажется, что 1500 г. до н. э. – далекая древность. Поэтому, чтобы вам было легче составить представление о том, насколько недавним открытием является дистилляция, взгляните на рис. 5.2, показывающий, в какой момент продолжительной истории адаптации нашего рода приматов к алкоголю она возникла.

Хотя XVI столетие может казаться древней историей, это было, по сути, вчера с точки зрения эволюции.

Дистилляция – это не только новая опасность сама по себе. Ей еще и сопутствует другое зло – возлияния вне социального контекста. Давайте рассмотрим не только непосредственный вред, заключенный в самой бутылке спиртного из магазина на углу, но и риск, обусловленный уже тем, что нам можно пойти с ней домой в одиночестве.

Рис. 5.2. Временна́я шкала, на которой отмечены: момент, когда наши предки – приматы впервые адаптировались к фруктам, содержащим алкоголь (10 млн лет назад); появление современного человека (200 000 лет назад); косвенные свидетельства производства пива и вина (12 000 лет назад); прямые свидетельства производства пива и вина (9000 лет назад) и повсеместная доступность дистиллированных спиртных напитков (500 лет назад)

Изолированность: Почему опасно пить в одиночку

Если вы когда-нибудь сетовали на то, как долго приходится дожидаться заслуженной выпивки в переполненном баре в вечер пятницы, скажите спасибо, что не живете в Древнем Китае. В древнекитайском тексте начало традиционного ритуального возлияния описывается следующим образом:

Хозяин и гость трижды приветствуют друг друга. Дойдя до ступеней, они троекратно уступают друг другу дорогу. Затем хозяин поднимается. Гость также поднимается. Хозяин встает под притолокой, обращается лицом на север и совершает двоекратное приветствие. Гость восходит от ступеней с западного направления, встает под притолокой, обращается лицом на север и отвечает на приветствие. Хозяин садится, берет с подноса чашу [для вина] и спускается омыть ее. Гость следует за хозяином. Хозяин снова садится и произносит любезные слова, а гость отвечает{484}.

Китаист Пу Мучжоу отмечает: «Церемония как таковая была призвана восславить дружбу участников посредством винопития, хотя реальное возлияние происходит в конце долгой процедуры». Даже после того, как предварительное действо – приветствия, изъявления вежливости и ритуальные омовения винных чаш – наконец завершается, древнекитайский выпивоха не волен пить, как ему захочется. Нельзя пить, пока не произнесен формальный тост, и кто имеет право или обязанность его произнести, также строго соблюдает ритуал.

Это значит, хозяин традиционного пира, манипулируя частотой тостов, может отлично регулировать степень опьянения своих гостей. Если беседа и доброе общение буксуют, тосты учащаются; если ситуация начинает выходить из-под контроля, наступает время сосредоточиться на блюде с овощами. В Древнем Китае ритуализированный пир с возлияниями служил символом правления, в целом благодаря тонкому контролю над потенциальным источником социального хаоса – алкоголем – при помощи заданного ритуалом порядка, ограничения его употребления и управления им{485}. Древнекитайский историк Сыма Цянь объясняет:

Откармливание свиней и приготовление вина [для пира] сами по себе не ведут к бедствию. Однако судебные иски предъявляются все чаще, и именно появление вина влечет за собой бедствие. Оттого былые правители создали ритуалы употребления вина по этому случаю. Ритуал подношения вина, с отбиванием сотни поклонов хозяином и гостями, позволяет людям пить весь день, но не пьянеть. Такую меру приняли былые правители, чтобы избежать бедствий, вызываемых вином. Вино и пир служат для того, чтобы дарить счастье, разделяемое всеми присутствующими; музыка предназначена для того, чтобы продемонстрировать благородство; ритуалы же используются для того, чтобы предотвратить излишества{486}.

Культурные стратегии «предотвращения излишеств» применительно к употреблению спиртного столь же широко распространены, как и само спиртное. Повсюду в Древнем мире, от Шумера и Египта до Греции, Рима и Китая, описания возлияний, созданные средствами письменности или пиктографии, всегда изображают потребление алкоголя одновременно социальным и социально регулируемым. Хозяин греческого симпосия, например, определял не только моменты и порядок тостов, но и пропорцию вина и воды в подаваемых к столу напитках, разбавляя алкоголь сильнее или слабее по мере необходимости.

Социальное регулирование такого рода характерно и для многих современных культур. Люди племени тохоно-оодхам, живущего в пустыне Сонора, пьют самодельный алкогольный напиток из перебродившего сока кактуса, но «ни одна семья не может пить собственную брагу, иначе ее дом сгорит дотла, [хотя] может пить в чужих домах». Это табу фактически превращает употребление спиртного в общественное действие, следовательно, подпадающее под всеобщий контроль{487}. В традиционных грузинских домах глава стола (тамада) управляет потреблением алкоголя во многом так же, как руководитель древнекитайского пира или хозяин древнегреческого симпосия, выдерживая разумные паузы между тостами, а также имеет право положить конец застолью, когда становится ясно, что всем уже хватит{488}. В Японии некоторые ритуалы синтоизма требуют, чтобы участники находились в состоянии опьянения, но за степенью опьянения внимательно следит вся группа, и индивидов, слишком увлеченно предающихся подобным возлияниям, вежливо препровождают домой{489}.

Эта стратегия эффективна, поскольку в большинстве обществ и на протяжении большей части истории человечества потребление одурманивающих веществ, особенно алкоголя, было, по сути, социальным актом. В современных обществах, как правило, никто не пьет в одиночку. Опьянение является коллективным и жестко регулируется как официальными, так и неофициальными ритуалами. Дуайт Хит делает следующий вывод в межкультурном исследовании, посвященном использованию алкоголя: «Одинокое питие, часто считающееся важнейшим признаком проблемы с выпивкой, практически неизвестно в большинстве обществ»{490}. Если даже употребление психотропных веществ в одиночку имеет место, то вызывает массовое осуждение или подозрительное отношение. Так, антрополог Пол Дауи пишет о метисах, проживающих на перуанском высокогорье: «Питие – общественное действие и элемент практически любого социального собрания. Привычка пить в одиночку считается отклонением от нормы, и таких людей полагают несчастными или в худшем случае недружелюбными или „холодными“ (seco)»{491}. В Океании «"пить каву в одиночестве" – идиома, обозначающая колдовство»: любой, кто пьет без компании, замышляет недоброе{492}. Даже в Соединенных Штатах, стране с самой, пожалуй, индивидуалистской и разобщенной культурой потребления алкоголя в мире, привычка пить в одиночестве считается позорной. Неслучайно хит 1985 г. «Я пью один» рассказывает о сорвавшемся с катушек алкоголике-одиночке, цепляющемся за крепкое спиртное, а его автором является Джордж Торогуд, певец, подаривший нам шлягер «Плохого до мозга костей».

В этом отношении показательно, что кава, идеально встроенная в общественную жизнь культур, для которых это растение – традиционный психотроп, сравнительно недавно превратилась в опасный наркотик, являющийся предметом серьезных злоупотреблений, когда стала экспортироваться в другие регионы. Например, австралийские аборигены, не имеющие традиции питья кавы, могут потреблять ее в количествах, почти в 50 раз бо́льших, чем культуры Тихоокеанского региона, где кава была изначально одомашнена. Это вызвало колоссальные личные и социальные проблемы. Исследователи объясняют такой перекос тем, что кава была вырвана из традиционного ритуального и социального контекста, что привело к исчезновению важных ограничений ее индивидуального потребления{493}.

Как именно ритуалы или церемонии возлияний регулируют употребление психотропных веществ, понятно. Пожалуй, менее очевидны механизмы, обеспечивающие даже совершенно неформальные сборища, да и просто публичное питие в любом виде встроенной системой социального мониторинга и контроля. Норвежский этнограф, изучавший группу людей в возрасте 20 лет и немного старше, отмечает, что даже на весьма шумных вечеринках, во время которых молодые норвежцы потребляют шокирующее количество алкоголя, наблюдается по крайней мере неявный «упор на здоровое питие, опирающееся на идеи коллективизма и групповую ответственность за то, сколько пьет каждый». Если кто-то в группе друзей начинает пить в одиночестве дома до начала вечеринки, это считается тревожным признаком и основанием для вмешательства{494}. Во время пьяных застолий считалось дурным тоном выбрасывать пустые бутылки – каждый выставлял свою тару перед собой, чтобы все могли сразу точно определить, сколько выпил человек. Было замечено, что участники дружеской попойки, стремительно опустошившие множество бутылок, начинали подсознательно контролировать себя, замедляя темп возлияний, чтобы держаться вровень с группой.

Это явление – иногда его называют «питье наравне друг с другом» – наблюдается в контекстах культур всего мира и может быть повторено в лабораторных условиях{495}. Однако, поскольку иногда люди могут «стараться перепить друг друга», то есть пить все больше, чтобы не отстать от собутыльников, оно может привести к большему, а не меньшему потреблению спиртного. Верно и то, что в патологических формах, например в ритуалах испытаний в студенческих братствах, это иногда приводит к ужасным последствиям. Впрочем, культуры, созданные исключительно одичавшими молодыми мужчинами, оторванными от своих семей и общин, редко встречаются вне университетских кампусов и страниц «Повелителя мух». Большинство культур устанавливают разумные границы потребления алкоголя, и – принципиальный момент – степень опьянения контролируется обществом, когда люди пьют в группах, пусть и неформальных.

Лабораторные исследования также свидетельствуют, что люди в условиях социального употребления спиртных напитков испытывают, по их же словам, «улучшение настроения, душевный подъем и дружелюбие», тогда как участники испытаний, вынужденные пить в одиночестве, сообщают об усугублении депрессии, уныния и отрицательных эмоций{496}. Представляется также, что питье в группе защищает от большего риска опасного поведения под влиянием алкоголя, об этом речь пойдет далее. Коллективное мнение группы, оказывается, способно компенсировать перекосы, вызванные индивидуальной когнитивной близорукостью из-за спиртного{497}. По замечанию одной команды исследователей, благодаря групповому мониторингу, происходящему во время социального распития спиртного, «пьющие могут быть относительно защищенными, пока остаются в группе»: «Они имеют возможность „подстраховывать друг друга“. Напротив, пьющий одиночка находится в относительно более непредсказуемой и рискованной ситуации»{498}. Повторимся, этот процесс может принять крайне нежелательное направление в братстве с нездоровыми традициями или в других культурах, основанных на дедовщине, но в общем способствует снижению и нормализации потребления алкоголя.

В нашем современном мире спиртное слишком часто употребляют в социальном вакууме{499}. Это особенно касается пригородов, где люди ездят на большие расстояния от дома до работы, в промежутке между этими точками находясь в своей личной коробочке на колесах. Типичный житель пригорода обычно не имеет места для социальных возлияний в пешей доступности, где можно было бы продолжить начатый днем разговор или развеяться в компании других завсегдатаев между работой и ужином. Спиртное все чаще употребляется только в собственном доме, вне социального контроля или присмотра. Бутылка крепкого пива или стакан водки с тоником, опрокинутые перед телевизором, даже в кругу семьи, – это резкий разрыв с традицией винопития, где центральное место отводится всеобщей трапезе и тостам, темп которых задан ритуалом. Такое употребление спиртного все больше напоминает непересыхающие трубки, подающие алкоголь крысам в переполненные клетки, – то, что мы наблюдали в экспериментах по изучению связи алкоголя и стресса. Индивидуальный доступ к крепкому спиртному по первому требованию неестественен для людей в той же мере, что и для крыс.

Дистилляция и изолированность: Двойное зло современности

Повсеместная доступность напитков из дистиллированного спирта и все более распространяющаяся привычка пить в одиночестве – относительно недавние явления, которые, вероятно, принципиально изменили баланс алкоголя на тончайшей грани между полезностью и вредом. Массовые злоупотребления алкоголем неизменно вызываются одним из этих зол современности или сразу обоими: крепкое спиртное наносит самый ощутимый ущерб, когда на фоне доступности спиртного нарушается общественный порядок или не соблюдаются правила ритуалов. Действие обеих сил наблюдается в водочной эпидемии в России после краха Советского Союза, а также в проблеме алкоголизма среди коренных американцев. Историк Ребекка Эрл много писала о расхожем образе «пьющего индейца» в испанских колониях в Америке. Этот стереотип преувеличивался и эксплуатировался миссионерами и колонизаторами для оправдания порабощения и ограбления коренного населения. Тем не менее, отмечает Эрл, алкоголь действительно стал серьезной проблемой для аборигенных общин в постколониальную эпоху, и главной причиной, по всей видимости, является вышеназванное двойное зло. Эта эпоха характеризовалась прекращением религиозных ритуалов – механизмов социального регулирования, прежде позволявших различным южноамериканским культурам безопасно включать в свою повседневную жизнь спиртные напитки, такие как чича и пульке. Она также ознаменовалась появлением дистиллированных спиртов, имеющих намного более сильный эффект, чем приготовленные методом брожения напитки индейцев{500}.

В связи с этим неудивительно, что для России, возглавляющей мировые рейтинги алкоголизма[40], по-прежнему характерен некоторый раскол общества в сочетании с почти исключительным господством дистиллированных спиртов. Взглянув на рис. 5.1, вы поймете, что американцы не сильно отстают в плане распространенности алкоголизма. Вероятно, это отчасти объясняется крайним индивидуализмом и пригородным стилем жизни с его сильной рассредоточенностью населения, характерными для США, во всяком случае по сравнению с европейскими странами. Америка – одно из немногих мест в индустриальном мире, где наличие местного паба или кафе – редкость, а магазины drive-through[41] дают возможность купить сигареты, огнестрельное оружие, вяленую говядину и столько спиртного, что можно было бы вырубить слона, не покидая комфортабельного салона минивэна. Такой образ жизни не имеет прецедентов в истории человечества, и эволюция едва ли нас к нему приспособила, будь то в культурном отношении или генетическом.

Как было сказано, алкоголизм имеет выраженный наследственный характер, что поднимает вопрос: почему гены предрасположенности к алкоголизму остались в генофонде человека? Один из возможных ответов заключается в том, что до появления дистилляции и ничем не контролируемого приватного употребления спиртного опасности алкоголизма перевешивались преимуществами пристрастия к алкоголю как для человека, так и для общества. Но с тех пор этот баланс был нарушен. В мире, тонущем в крепких спиртных напитках, где к бутылке все чаще прикладываются в одиночестве у себя дома, вред алкоголя действительно может перевесить пользу. Вполне возможно, что дистиллированный спирт – та новая угроза, справиться с которой генетическая эволюция попросту не успела.

В главе 1 я развенчал теории «эволюционного пережитка», согласно которым алкоголь, возможно, способствовал приспособлению к новым условиям существования в нашем далеком прошлом, но стал дезадаптивным, как только люди изобрели земледелие и смогли производить пиво и вино в больших количествах. Однако, указывая на новые опасности – дистилляцию и социальную разобщенность, я фактически прокладываю путь теории пережитка, но уже несколько другой. Она гласит, что адаптивное опьянение, вызываемое алкоголем, превратилось в серьезную проблему значительно позднее, в последние несколько столетий. Если это правда, можно предположить, что гены, обусловливающие синдром азиатского румянца и защищающие от алкоголизма, начнут распространяться за пределы своего нынешнего географического региона. В этой связи стоит упомянуть, что Восточная Азия имеет не только самую высокую концентрацию этих генов, но и фору в 300–400 лет перед остальным человечеством в широком распространении дистилляции.

Очевидно также, что быстрые и существенные изменения в нашей адаптивной среде должны потребовать вмешательства культурной эволюции. Проблемы, созданные дистилляцией и изолированностью, возможно, заставят нас серьезно перестроить традиционные методы взаимодействия с самым популярным наркотиком в мире. Моделью могли бы послужить южные культуры пития, которые, судя по всему, неплохо справляются с обеими угрозами. Мы познакомимся с полезными особенностями этих культур потребления спиртного в конце главы.

Прежде, однако, следует сосредоточиться на других серьезных, помимо откровенного алкоголизма, проблемах, возникающих при недостаточном контроле опьянения. Вопрос издержек алкоголя для человека и общества уже всплывал, когда я приводил аргументы против теорий мозгового захвата и эволюционного пережитка, но пока мы касались его вскользь. Для того чтобы определить свое отношение к адаптивной ценности алкоголя в современном мире, важно исследовать этот вопрос более детально, а также подробнее рассмотреть темную сторону некоторых адаптивных функций алкоголя, о которых шла речь в главах 3 и 4.

Пьяное вождение, драки в барах и венерические заболевания

При рассмотрении издержек употребления алкоголя часто звучат такие понятия, как «фактор смертности», «смерть вследствие злоупотребления алкоголем» и «ущерб, вызванный употреблением алкоголя». Эти довольно расплывчатые понятия из сферы политики в здравоохранении подразумевают результаты, далеко превосходящие разрушенную печень. Безусловно, спиртное губит организм, особенно если не знать меры, но к ущербу, вызванному употреблением алкоголя, «относится широкий спектр отрицательных последствий, таких как снижение производительности труда, насилие, травмы, неуспехи в учебе, незапланированные беременности, заболевания, передающиеся половым путем, болезни сердца и сосудов, рак и т. д.»{501}. Пожалуй, самое очевидное отрицательное последствие злоупотребления алкоголем с точки зрения поведения – это пьяное вождение{502}, но ВОЗ связывает спиртное с множеством различных причин смерти, в их числе повреждение печени, рак, членовредительство, несчастные случаи на производстве, отравления, утопление, падения, а также то, что относят к весьма широкой категории «другие непреднамеренные травмы» (табл. 5.1).

Таблица 5.1. Причины смерти, болезней и травм и доли злоупотребления алкоголя в них (2016 г.){503}

Примечание. В случае ишемического инсульта и сахарного диабета значения отрицательные, это означает, что в целом употребление алкоголя при этих болезнях оказывает благоприятный эффект.

Тяжелые последствия обильных возлияний для здоровья, а также горе и страдания, которые приносят людям пьяные водители, являются предметом широкой дискуссии, и нам незачем многословно о них рассуждать{504}. Одни только эти трагические издержки становятся серьезнейшим аргументом против алкоголя, когда мы рассматриваем его роль в человеческом обществе. Что касается многих других отрицательных последствий пьянства, имеет смысл сосредоточиться на двух самых прискорбных: агрессии и рискованном поведении в целом.

Доказано, что алкоголь – единственный наркотик, кроме таких чистых стимуляторов, как амфетамин, повышающий физическую агрессию и склонность к насилию{505}. Каннабис, кава, экстази и психоделики дают кайф, который сопровождается благожелательностью или уходом в себя. Стимулирующее действие алкоголя в сочетании с когнитивной близорукостью и утратой исполнительной функции может привести к агрессивному или насильственному поведению, особенно у людей с пониженным умственным контролем{506}. По замечанию одного писателя, культуры всегда относились с обоснованным подозрением к сочетанию алкоголя и толпы, особенно в ситуациях, когда вероятны сильные эмоции, например на спортивных соревнованиях. Специалист же по Древней Греции приводит надпись на стадионе в Дельфах, датируемую V в. до н. э., согласно которой зрителям запрещается приносить на арену вино, и добавляет, что аналогичные предупреждения до сих пор вывешиваются возле футбольных стадионов Гарвардского и Южного методистского университетов{507}. Как известно любому европейскому поклоннику футбола, добавление спиртного к комбинации огромных толп, сильных эмоций и жестокого соперничества команд – верный путь к массовому насилию и хулиганству.

Отключение когнитивного контроля под воздействием алкоголя не только снижает барьеры агрессии, но и увеличивает склонность к риску. В одном эксперименте{508} четыре группы испытуемых – контрольная, получившая плацебо, и три тестовые, степень опьянения участников которых росла благодаря имбирному элю с пряностями, – играли в серию игр, где оценивалась их способность интуитивно определять сравнительную ценность гарантированного скромного вознаграждения и соблазнительной, но рискованной и в конечном счете более затратной альтернативы. Получив небольшую сумму (шесть долларов) в начале каждого раунда, они многократно должны были выбирать одну из альтернатив, обозначенных литерами «С» и «А». Вариант С был надежным: его выбор неизменно приводил к получению маленького, но верного выигрыша в один цент. Сидеть за компьютером и снова и снова кликать «С» было довольно скучно, но это давало более предсказуемый и крупный выигрыш в реальных деньгах, которые испытуемые могли забрать по окончании эксперимента. Рискованный вариант, А, сильнее щекотал нервы, поскольку генерировал случайные поступления или потери сумм от 25 центов до целого доллара, но был так настроен, чтобы в целом являться более затратным. Выбирать вариант А было гораздо увлекательнее, но в конце эксперимента испытуемый становился беднее.

На рис. 5.3 показано, как менялось соотношение надежных и рискованных реакций между раундом 1, до приема спиртного, и раундом 2, когда испытуемые из тестовых групп достигали максимального содержания алкоголя в крови.

Рис. 5.3. Изменение соотношения между рискованной и безопасной реакцией с раунда 1 (до употребления спиртного) до раунда 2 (максимальное содержание алкоголя в крови) при четырех условиях, от плацебо (0,0‰) до 0,8‰ алкоголя в крови. Изменение вычислялось как разность между количеством случаев рискованного выбора в раундах 1 и 2{509}

Испытуемые из плацебо-группы и получившей малые дозы спиртного тестовой группы (содержание алкоголя в крови не достигало 0,2‰) быстро научились избегать рискованного варианта, сократив количество случаев, когда они его предпочитали, и в итоге выиграли больше, чем участники тестовых групп, содержание алкоголя в крови которых составило чуть больше 0,4 и 0,8‰. Неспособность сопротивляться соблазну и предпочесть возбуждающую, но затратную опцию резко увеличилась с ростом содержания алкоголя в крови. Нас не должно удивлять, что задание на оценку готовности к риску, использованное в этом эксперименте, является вариантом, применяемым при изучении пациентов с повреждением префронтальной коры, и та же схема – предпочтение сиюминутно привлекательных, но в конечном счете менее выгодных вариантов – наблюдается и среди них.

Относительная выраженность отрицательной обратной связи или долгосрочных последствий злоупотребления алкоголем может порождать многочисленные формы опасного поведения, от пьяного вождения до незащищенного секса. Это подводит нас к темной стороне алкоголя как афродизиака.

«Не бывает некрасивых женщин…» и сексуальное насилие

Один из самых сомнительных эпизодов в Книге Бытия (а применительно к Библии это кое-что значит!) – момент, когда дочери Лота напаивают его почти до беспамятства, чтобы соблазнить и забеременеть от него (Бытие 19:33). Это лишь первое в длинной череде литературных изображений алкоголя как «наркотика для изнасилования»{510}. В главе 4 рассматривалась роль спиртного как средства, способствующего близости, которое побуждает малознакомых людей открыться друг другу, а влюбленным парам помогает преодолеть неловкость или препятствующие интимности запреты. Сейчас необходимо сбалансировать это представление об алкоголе признанием того факта, что спиртное, особенно в избыточном количестве, способно опасно исказить и ухудшить поведение в любовных и сексуальных отношениях. «Использование алкоголя для снятия сексуальных барьеров или усиления романтического и полового чувства обычно не вызывает проблем, это удовольствие, – рассуждают авторы обзора о влиянии спиртного на сексуальное поведение. – Тем не менее следует отметить, что алкоголь служит фактором многочисленных нежелательных итогов сексуального взаимодействия, включая незапланированную беременность, сексуальную дисфункцию, сексуальное насилие и заболевания, передающиеся половым путем (в том числе ВИЧ/СПИД)»{511}.

Присловье «не бывает некрасивых женщин, бывает мало водки»[42] иногда используется как юмористическое описание свойства алкоголя, которое мы рассмотрели в главе 4, – он делает других привлекательнее в наших глазах. Однако это может привести к поведению, чреватому опасными последствиями. Непосредственное изучение влияния «пивных очков» на сексуальные ухаживания у людей в лабораторных условиях затрудняется моральной стороной вопроса, но, как вы помните, плодовые мушки являются достаточно хорошей моделью для людей в отношении воздействия спиртного на мышление и поведение. Исследования показали, что пьяные самцы дрозофилы занимаются сексуальным преследованием любых особей, оказывающихся рядом, в том числе других самцов дрозофилы (нетипичное поведение), демонстрируя одновременно повышенное сексуальное возбуждение и сниженную разборчивость{512}. Под влиянием одурманивающих веществ самки плодовой мушки также становятся менее привередливы и снижают требования к потенциальному партнеру{513}. Тот факт, что пьяные люди самим себе кажутся более привлекательными, – это явление можно назвать феноменом «пивной маски» – также имеет очевидную темную сторону. Исследования доказали, что пьяные гетеросексуальные мужчины чаще неверно интерпретируют поведение женщин, определяя его как сексуально завлекающее{514}. Существенный момент заключается в том, что в этой ошибке восприятия наблюдалась очевидная специфика: мужчины в одном исследовании продемонстрировали сниженную способность отличать обычное дружелюбие от сексуальной заинтересованности, но смогли правильно интерпретировать другие актуальные сигналы, например степень провокационности наряда женщины{515}.

Недавнее исследование также показало, что алкоголь подталкивает мужчин к сексуальной объективации женщин, побуждая их смотреть больше на тело женщины, чем на лицо, по сравнению с трезвой контрольной группой{516}. Авторы этого исследования, выбравшие в качестве эпиграфа строки из песни «Вини во всем алкоголь»[43], замечают: «Если наблюдатели занимают объективирующую позицию по отношению к женщинам, то начинают расчеловечивать женщин, что закладывает основу для множества потенциальных пагубных последствий, в том числе сексуального насилия и гендерной дискриминации на рабочем месте»{517}. По всей видимости, с этим обстоятельством связаны очень тревожные результаты других исследований, в ходе которых мужчинам показывали порнографические клипы на тему секса по согласию или изнасилования (все ролики были игровыми) и измеряли их физиологическое возбуждение. Трезвых испытуемых больше возбуждали сцены секса по взаимному согласию, а пьяных заводили видео обоих типов. Готовность мужчин совершать действия, представляющие собой изнасилование, как они сами их оценивали, также росла вместе с увеличением содержания алкоголя в крови. Таким образом, не приходится удивляться, что в преступлениях на половой почве очень часто оказывается замешан алкоголь. Исследования с участием осужденных за изнасилования свидетельствуют, что от 40 до 63 % этих преступлений, где бы они ни происходили, были совершены в состоянии опьянения{518}. Серьезное злоупотребление спиртным также играет главную и позорную роль в сексуальном насилии в студенческих кампусах, а в целом служит прогностическим фактором насилия в отношении партнера{519}.

Отсюда легко сделать вывод, что алкоголь, мужчины и женщины не должны пересекаться. С уверенностью можно сказать, что собрать большую группу молодых людей, у которых управляющие функции префронтальной коры и без того ослаблены, на домашней тусовке или на вечеринке студенческого братства с музыкой, танцами и огромным количеством крепкого спиртного, разливаемого в стаканчики из красного пластика, – верный способ накликать беду. Судя по анализу полицейских протоколов, до 72 % случаев сексуального насилия произошли в условиях, когда насильник, жертва или оба были пьяны, и алкоголь служит важным фактором сексуального посягательства в отношении знакомых{520}. Усиление сексуального влечения, опрокинутые барьеры, ослабление способности оценивать риск и тяжелая когнитивная близорукость – потенциально токсичный и опасный коктейль. Однако наш вывод из признания именно этой оборотной стороны Диониса неоднозначен. Описанные здесь негативные стороны спиртного – сродни демонической натуре мистера Хайда – сосуществуют с положительными, джекиловскими, функциями алкоголя, представленными в предыдущих главах, в частности как средства сплочения группы и создания доверия. Можно также утверждать, что связь между алкоголем и насилием в отношении женщин обусловлена патриархальными или мизогинными социальными нормами, а не этанолом как таковым. Алкоголь растормаживает, но сам по себе не порождает поведенческие тенденции, которые при этом проявляются. Как бы то ни было, в отношении алкоголя и секса нам не найти лучшего примера двуликой, как древнеримский Янус, природы спиртного, его статуса, в формулировке Хита, «эликсира, зелья или „орудия дьявола“».

Теперь обратимся к менее разрушительной, но все же вредоносной функции алкоголя как фактора социализации и посмотрим, как узы и связи могут вести к еще большему сплочению группировок и инсайдерских групп.

Посторонним и трезвенникам здесь не рады: Закрепление эксклюзивности мужских клубов

Ученые утверждают, что более или менее обязательные возлияния после трудового дня для японских наемных работников (почти исключительно мужчин) могли сыграть важную роль в размывании иерархической структуры, что позволило японским компаниям, которые иначе были бы обречены на старческий застой, совершать инновации в 1980-х и 1990-х гг. Один наблюдатель пишет об этом почти с художественной силой. Сцена, которая разыгрывается после работы, – полная противоположность холодного мира в офисе:

[Это] более интимный, сумеречный, блаженный мир полумрака, освещенного неоновыми огнями и искусственными улыбками более или менее привлекательных официанток, задача которых – мурлыкать приятные пустяки и следить, чтобы стаканы клиентов не пустели, нахваливая их исполнение популярных песен под караоке, хотя часто его следовало бы пропустить мимо ушей. Это мир весьма поэтически называют «торговлей водой» (мидзу сёбай), и говорят, что он создает неформальную теплоту, обеспечивающую успешность формальных деловых переговоров{521}.

К сожалению, эта радужная картинка оставляет за рамками оскорбительные замечания в адрес упомянутых «более или менее привлекательных официанток» и прикосновения, которые им приходится терпеть, а также тот факт, что вся эта система укрепляет угнетающие гендерные нормы, культуру сексуальных домогательств и чудовищно низкую долю женщин на рынке труда Японии.

Китайские деловые банкеты также могут быть для женщин тяжким испытанием. Писательница Ян Гэ проникновенно и с юмором поведала о своих злоключениях в проспиртованной профессиональной среде родного города Чэнду{522}. Полагая, что приглашена на рядовой ужин, она угодила на помпезный официальный банкет, где села на первое попавшееся место за столом, рядом с мужчиной-хозяином, и с ужасом поняла, что занимает место, традиционно отводящееся для «девушки». Под этим подразумевается «молодая женщина, посаженная развлекать важного мужчину средних лет, – объяснила она. – Занимающие эти места могут рассчитывать: на пассивное курение в абсурдно большом объеме, оценивающие взгляды со стороны мужчин и женщин, собравшихся за столом, бесконечные подливания байцзю [сорговой водки], а временами также похлопывание по плечу или поглаживание ладонью по спине». Ян описывает физиологические тяготы марафона возлияний, являющихся главным занятием на подобных застольях, и то, как это способствует укреплению традиционных гендерных ролей. Это оборачивается настоящей пыткой для молодых женщин, от которых ждут, что они станут флиртовать со своими старшими коллегами – мужчинами и занимать их. Ее вывод о сути китайского делового приема таков:

Главная цель банкета – напоить участников застолья. Лишь так можно сблизиться и подружиться, начать хватать друг друга за плечи и отпускать грязные шуточки. Если ситуация выходит из-под контроля, это может быть отвратительно: вспыхивают потасовки, к женщинам пристают из спортивного интереса. Однако если все идет как положено, ошибки прощаются; сотрапезники потеют, обжираются, надираются и поют вместе, и тогда – только тогда – дело будет сделано.

Это описание прекрасно передает как полезные функции алкоголя, описанные в главах 3 и 4, так и негативные стороны, которые волнуют нас сейчас. Серьезное ослабление префронтальной коры может как открыть путь к доверию, прощению и великодушию, так и распахнуть шлюзы враждебности и мизогинии.

Паб в Университете Британской Колумбии, где зародился наш большой исследовательский консорциум, представлял собой более гостеприимную среду, чем японский бар с «девочками» или типичный китайский банкет. Однако следует отметить, что на наших так называемых встречах в центре, проходивших в пятницу вечером, собирались почти исключительно мужчины. Мы имели возможность аккуратно разрегулировать контрольные функции нашей префронтальной коры и вместе генерировать креативные идеи после пары кружек пива, потому что наши жены согласились по пятницам забирать детей из детских садов и школ и не слишком раздражаться, если мы явимся к ужину с опозданием или в подпитии или если произойдет и то и другое. Коллеги-женщины приветствовались, мы искренне призывали их к участию, и иногда они к нам присоединялись, но обычно это были такие же сугубо мужские сборища, что и в японских заведениях «торговли водой». Это, в свою очередь, объясняется тем, что из-за несправедливых гендерных норм скорее мужчине, а не женщине, простят, если он не придет за ребенком вовремя в детский сад, поскольку завис в пабе. Наш выбор времени и места не диктовался сознательным желанием создать враждебную для женщин атмосферу, но, очень возможно, это получалось само собой.

На вопрос, как к этому относиться, с ходу не ответишь. Поскольку выгоды такого смазанного алкоголем мозгового штурма очевидны, было бы неверно утверждать, что лучше бы этих собраний не было. Тем не менее, если социализация такого рода имеет место в заведениях, где женщинам не рады, или хотя бы складывается такое впечатление, это влечет за собой очевидные опасности эксклюзивности и неравенства. Показательно, что исследование взаимосвязи сухого закона и количества патентов, описанное в главе 4, установило, что введение сухого закона сократило число патентных заявок, подаваемых мужчинами, но не женщинами. Автор исследования считает это дополнительным свидетельством того, что причиной такого спада стало прекращение совместного потребления спиртных напитков, ведь в салунах Америки 1930-х гг. собирались выпивать и обмениваться идеями преимущественно мужчины. Этот факт, однако, указывает и на одну из фундаментальных проблем, которая должна беспокоить нас в связи с социальной функцией паба или вискарни: в этих местах традиционно господствуют мужчины. До тех пор пока распределение обязанностей по уходу за детьми между мужчинами и женщинами, ситуация с которым в большинстве индустриальных обществ с 1950-х гг. улучшается, но до сих пор далека от соотношения 50/50, остается неравноправным, женщины обделены в плане возможности вливаться в подобные сети контактов и, следовательно, пользоваться их преимуществами. Вследствие гендерного перекоса более вероятно, что подобные события превратятся в источник возможностей для сексуального домогательства и насилия, что, в свою очередь, грозит еще больше укрепить это неравенство.

В предыдущей главе упоминалась заметка, в которой журналист сожалел о закрытии ресторана Gay Hussar, питейного заведения в лондонском Сохо, где активно общались друг с другом политики, писатели и общественные деятели. В этой статье превосходно показано, что именно утрачивается по мере постепенного ослабления значимости выпивки для общественной жизни. Однако ее начало – «политические обозреватели определенного возраста не могут не испытывать прилива ностальгии, когда слышат новость о неизбежном закрытии Gay Hussar» – поневоле наводит на мысль, что огромное большинство этих «политических обозревателей определенного возраста», если не все, являются белыми мужчинами. Хотя опьянение объединяет людей, не связанных родственными узами, это единство может быть глубоко клановым. Расторможенность делает человека искренним и разговорчивым. Однако людям с предвзятыми или сексистскими взглядами, которые обычно держат рот на замке, при этом тоже есть что сказать. Социализироваться под пристальным приглядом полностью функциональной префронтальной коры, пожалуй, скучновато, зато при этом не страдает способность индивида к абстрактному мышлению, что теоретически позволяет людям меньше опираться на внутренние предубеждения и больше – на объективные качества и общие задачи. В целом, несмотря на сетования автора статьи о существовании «класса профессиональных политиков», можно было бы сказать многое.

Социализация на базе спиртного также ставит в невыгодное положение непьющих, независимо от причины воздержания. Люди, напивающиеся вместе, проникаются взаимным доверием, чему есть множество веских причин, описанных в главах 3 и 4. Поэтому человека, который не пьет вместе со всеми, часто считают подозрительным. Один этнограф, занимавшийся «полевыми исследованиями» в различных ирландских пабах, изучая ирландскую питейную культуру, отмечает, что принятие обществом определяется питьем, причем очень обильным:

В какой-то момент в процессе работы над докторской диссертацией я решил, что благоразумнее будет воздерживаться от «выпивки», и, оказываясь в пабе, просил «газировку с лаймом». Мои полевые заметки резко улучшились, однако несколько ухудшились социальные связи. Основные информанты, привыкшие делиться со мной в пабах всем, что знали, просто озадачились, почему я перестал выпивать, и мои мотивы вызвали у них подозрение. Мне нравится мысль, что в интересах науки мне пришлось вернуться к пиву после трехмесячного воздержания, вслед за чем отношения, оказавшиеся под угрозой, быстро восстановились{523}.

Понятное дело, в окружении людей, которые мысленно разоружаются, отключая свою префронтальную кору, тот, кто потягивает газировку с лаймом, может оказаться за бортом. В примере из «Игры престолов», который был приведен ранее, лорд Болтон воздерживается от выпивки, поскольку поддерживает свою префронтальную кору в полной работоспособности, чтобы иметь возможность руководить предательским и жестоким умерщвлением хмельных гостей. Представим, однако, что он хотел остаться трезвым только для того, чтобы вести разборчивые записи для исследования и дописать диссертацию. Что он бывший алкоголик, мусульманин или мормон, ответственный водитель или родитель-одиночка, которому нужно будет проснуться рано утром с ясной головой, чтобы отвезти детей в школу.

Полезный текст Кары Солес, менеджера сообщества высокотехнологичной компании из Портленда, посвященный роли алкоголя в этой отрасли, описывает проблемы инклюзивности, возникающие, если корпоративная культура проникнута алкоголем. Этот фрагмент заслуживает, чтобы его подробно процитировали:

В технологической индустрии алкоголь – это валюта. Он используется, чтобы увеличивать посещаемость мероприятий, подкупать участников, вознаграждать сотрудников и представителей местного сообщества. Неформальные интервью проводятся в барах, чтобы оценить, приятны ли потенциальные сотрудники в социальной среде, смогут ли держаться, если сильно переберут вместе с клиентами. Сослуживцы собираются в пабах, чтобы укрепить единство и поделиться проблемами дня. Успех на работе вознаграждается совместным распитием виски, вечеринками с текилой, вскрытием офисных запасов спиртного. Мы пьем, чтобы сказать «спасибо», закрепить сделку, попрощаться, завести новых друзей, поразглагольствовать.

Вот только… не все из нас пьют.

Существует миф, что непьющие люди – большая редкость, поскольку только убежденные трезвенники избегают алкоголя, а это немногочисленное племя (ошибочное мнение). Этот миф игнорирует множество причин, по которым люди избегают алкоголя. Люди могут не пить, потому что беременны, и многих питейная культура подвергает опасности раскрыть факт беременности в ситуациях, которые могут повлечь за собой профессиональную дискриминацию. Все большее число технических специалистов являются несовершеннолетними вследствие помешательства нашей отрасли на молодости, а также безудержной эксплуатации стажеров. Люди могут проходить лечение препаратами, не совместимыми с алкоголем, и вопрос о том, почему они не пьют, грозит им опасностью раскрытия медицинской истории. Они могут восстанавливаться после избавления от алкогольной зависимости, пытаясь избегать спиртного в отрасли, в которой оно используется повсеместно, при этом алкоголизму никак не противодействуют и не оказывают адекватной поддержки завязавшим. Как насчет ответственных водителей или простых людей, которые хотят поехать домой за рулем собственной машины? Иллюзия, будто «все пьют», не оставляет места вопросу безопасности езды.

Люди могут не пить, потому что не чувствуют себя в безопасности, это закономерно в мире, где остальные становятся все более пьяными, домогательства являются обычным делом и алкоголь часто используется как подспорье в сексуальном насилии. Они могут не пить спиртное по религиозным причинам, и, спрашивая их, почему они не пьют, вы требуете от них раскрыть свою веру. Они могут быть истинными трезвенниками, теми, кто спиртного в рот не берет. Или же, возможно, им сегодня попросту не хочется спиртного{524}.

Мы уже отмечали, что креативные культуры, например из отрасли высоких технологий, сильно зависят от алкоголя и других психотропных веществ. Они полезны как средство стимулирования творческого мышления как на индивидуальном, так и на коллективном уровне и укрепления уз. Однако, замечает Солес, есть и издержки. Многие из опрошенных ею людей, занятых в сфере хай-тека, жаловались на ощущение, что центральное место алкоголя заставляет их менять свои привычки употребления спиртного неудобным для них образом, лишь бы не столкнуться с остракизмом и социальной разобщенностью. Групповые узы по определению мгновенно создают аутсайдеров.

Веселое пьяное единение – мощная сила, но, пожалуй, именно она лежит в основе неослабевающего влияния «старперских клубов» в современных учреждениях. Если сделки заключаются за выпивкой и сигарой на сборище поздним вечером, женщины и молодые мужчины, на чьих плечах лежит непропорционально тяжелое бремя заботы о детях и домашних дел, что затрудняет посещение этих собраний, оказываются вышвырнутыми из узкого круга. То же самое происходит в ситуациях, когда обмен научными знаниями и научное взаимодействие осуществляются за ночным бокалом в баре конференц-отеля, от которого женщины, скорее всего, бегут как от чумы. Культурообусловленное токсичное отношение больше ответственно за сексуальные домогательства спьяну, чем сам алкоголь, но это неважно для потенциальных жертв, которые попросту хотят держаться подальше от опасности. Вследствие этого везде, где употребление алкоголя встроено в профессиональную среду, люди, которые не могут пить, принимают решение не пить или опасаются пьяных коллег или начальников, оказываются изолированными. Это вопиющая несправедливость, закрепляющая существующие иерархии. Как обществу в целом, так и отдельным организациям необходимо сбалансировать противоречие между единством и инклюзией или лояльностью и справедливостью таким образом, чтобы это повлияло на взгляды сотрудников на алкоголь.

Исчезновение неформальных мест, где спиртное льется рекой, а люди собираются и общаются друг с другом, действительно является утратой для социума канала честной коммуникации. Возможно, следствием этого также являются более здоровая печень, снижение ожирения и социальный климат, более благоприятствующий женщинам, трезвенникам и недостаточно представленным меньшинствам. Простого решения этого противоречия не существует. Самая надежная стратегия – просто ввести сухой закон, и примерно такой подход в настоящее время принят, по крайней мере теоретически, в большинстве компаний и организаций. Однако у него есть издержки, поскольку приходится поступиться пользой для креативности и группового единства. Для того чтобы выстроить нужный баланс, необходимо ясно видеть обе стороны уравнения.

Утешиться или выбить клин клином? Как укрепить плохие отношения

Давнее полевое исследование антрополога Дуайта Хита об алкоголе и культуре было посвящено племени камба, изолированно живущему в верховьях притока Амазонки на востоке Боливии. С представителями этого народа Хит контактировал в течение нескольких десятилетий. Увиденное навело Хита на мысль о важности алкоголя в человеческом обществе, однако в то же время стало печальным предостережением: узы, созданные алкоголем, препятствуют более глубоким и здоровым социальным связям. Когда он познакомился с камба в 1950-х гг., они вели поразительно уединенный образ жизни, кое-как перебиваясь натуральным хозяйством в почти полной экономической изоляции, и даже семейные группы обитали в разрозненных хижинах. Они собирались вместе только по выходным и праздникам, чтобы устраивать немыслимые попойки: садились в круг и спокойно пили стопку за стопкой чудовищно крепкое (89 %) и весьма едкое на вкус пойло, которое изготавливалось из побочного продукта местного сахарного производства и обычно продавалось как печное топливо. Они пили эту жуткую бормотуху, пока не отключались, и тот, кто просыпался в момент все еще продолжающейся пирушки, просто снова присоединялся к остальным. Хит в то время видел в этом мощном перепое чрезвычайно драматичную попытку обрести определенное чувство группового единства в раздробленном, атомистическом обществе.

В конце 1960–1970-х гг. шоссейные и железные дороги соединили земли камба с более населенными районами; примерно в это же время земельные реформы начали дробить огромные плантации сахарного тростника, прежде господствовавшие в этом регионе. Вдохновленные этим революционно-освободительным движением, камба стали создавать местные крестьянские союзы, или синдикатос, сотрудничая друг с другом намного чаще и теснее, чем раньше. Хит обнаружил, что это новое чувство солидарности и верность общей цели привели к значительному сокращению запойного пьянства. Однако последующие изменения толкнули камба назад, к прежним привычкам. Из-за большей связи с внешним миром появились мигранты, начавшие подминать под себя экономическую деятельность, а также новые приемы земледелия и промышленного производства, например скотоводство и производство кокаина для наркоторговцев, которые уничтожили экологию тропического леса и отравили местные водоемы. Военный переворот привел к убийству или бегству крестьянских лидеров и ликвидации синдикатос. «Отсутствие чувства социальной взаимосвязи, отличавшее их до синдикатос, усугубилось ошеломляющими и губительными изменениями во всех аспектах их повседневного существования», – подмечал Хит. Оставшиеся камба «восстановили изначальные паттерны эпизодического тяжелого пьянства»{525}. Хотя возврат к запоям, возможно, смягчил психологическую боль и дезинтеграцию, к которой камба были вынуждены вернуться, он, вероятно, стал и барьером для восстановления более здорового и продуктивного чувства общности, которым они недолго обладали в период освободительного движения.

Алкоголь может играть аналогичную двойственную роль применительно к личным отношениям в индустриальных обществах. Судя по результатам опросов, супружеские пары, которые выпивают вместе и наравне, выше оценивают свою удовлетворенность браком и реже разводятся{526}. Исследования также показали, что совместная выпивка, в отличие от возлияний по отдельности, положительно сказывалась на взаимодействии в паре на следующий день{527}. Один из позитивных для пары эффектов умеренного употребления спиртного, который можно ожидать, – это снятие конфликтов или напряжения, что в сочетании с большей честностью, фокусом на текущем моменте и улучшением настроения упрощает осознание и проработку тяжелых эмоциональных переживаний или глубоко запрятанных тревог.

Есть и потенциальная проблема. Пары могут использовать алкоголь как костыль, а не как подспорье. Обеспокоенность по этому поводу подкрепляется исследованием Катерины Фэрбэрн и Марии Теста, обнаруживших, что влюбленные пары, достигшие содержания алкоголя в крови около 0,8‰, имеют более комфортный опыт и относятся друг к другу с бóльшим великодушием и эмпатией при выполнении задания на урегулирование конфликта. Это, однако, относится лишь к парам, которые низко оценивают качество своих отношений в трезвом состоянии. У пар, оценивших качество своих отношений высоко, наблюдались одинаково позитивные взаимодействия, были ли они трезвыми или пьяными. Полученный результат в сочетании с пересмотром имеющейся литературы по этой теме заставил авторов сделать вывод, что «неудовлетворенные пары, возможно, пьют больше, поскольку наблюдают большее упрочение отношений благодаря алкоголю или, иначе говоря, больше получают от спиртного»{528}. Эта динамика, возможно, подвергает недовольных супругов риску возникновения алкогольной зависимости. Авторы подчеркивают, что при лечении пар, имеющих признаваемые ими проблемы со спиртным, ряд последовательных вмешательств имеет своей целью повышение как качества отношений, так и близости, что представляется эффективным для снижения зависимости от спиртного{529}. Обусловленная химическим веществом временная связь может одновременно вызывать бесчувственность или эмоциональное онемение в супружеских парах, находящихся в плохих отношениях, и не позволять им проделать необходимую работу, чтобы сформировать более глубокие и неподдельные узы.

Упоение небесами: Есть ли средства, кроме алкоголя?

В свете этих серьезных причин для озабоченности в связи с употреблением алкоголя как на уровне индивида, так и общества полезно разобраться, есть ли у нас способы вообще обходиться без спиртного, переложив его функции на что-то другое. Мы должны помнить, что погружение в блаженное забытье, которое облегчает тяготы человеческой жизни и позволяет решить проблемы, имеющиеся у креативной, культурной и коллективной обезьяны в нашем лице, может по своей природе не быть химическим, во всяком случае, не означать употребления внутрь химических субстанций. В главе 2 мы отметили, что многие эффекты алкоголя и других психотропных веществ, в том числе улучшение настроения, утрата самоощущения, снижение когнитивного контроля, можно воспроизвести, не прибегая к интоксикантам.

В Новом Завете случайные прохожие дивятся христианам, на которых нисходит Святой Дух, отчего те начинают говорить на неведомых языках. Христиан воспринимают как пьяных. Но апостол Петр вразумляет прохожих: «Не пьяны эти люди, как вы полагаете: еще только девять часов утра!»{530} В какой-то момент апостол Павел упрекает ефесян, очевидно сильно пьющий народ, призывая «не напиваться вином, а заполняться духом»{531}. Аналогичную историю мы видим в древнекитайском даосском тексте «Шуанцзи», названном именем предполагаемого автора. «Если пьяный человек вывалится из экипажа, – замечает Шуанцзи, – то не убьется, даже если экипаж двигался бы очень быстро»:

Его кости и связки таковы же, что и у прочих людей, однако он не ранится так, как ранились бы они. Не понимает он, что едет, и точно так же не поймет, если свалится. Жизнь и смерть, тревога и ужас не могут проникнуть в его дыхание, вот почему он способен врезаться в предметы, ничего не опасаясь. Причина в том, что его дух остается незатронутым{532}.

Цель Шуанцзи как религиозного учителя – помочь людям избавиться от контроля сознания. Если бы в его распоряжении была современная нейробиология, он более точно локализовал бы врага – префронтальную кору. С его точки зрения, ослабление тисков разума позволяет человеку расслабиться, придя в состояние «действия без усилий», в котором можно отвечать на сигналы из физического и социального миров мгновенно и искренно, сохраняя свой дух «незатронутым»{533}. Шуанцзи усматривает в пьяном вусмерть человеке, которого везут с пира домой, некую версию обретения желанной целостности бытия. Пьяный, утратив чувство себя, охваченный сильнейшей когнитивной близорукостью, свободен от самоконтроля, следовательно, выходит невредимым из ситуаций, которые убили бы трезвого. Тем не менее, судя по общей направленности текста, опьянение этанолом – скорее метафора для более впечатляющего и устойчивого духовного состояния. Шуанцзи хочет, чтобы мы упивались небесами, а не спиртным. «Если человек способен остаться невредимым благодаря вину, – как завершает повествование, – насколько еще более сохранным он мог бы быть, если бы прибегал к помощи небес! Святой укрыт на небесах, и поэтому ничто не может причинить ему зла».

Мы обращали внимание на широкое распространение одурманивающих химических веществ в религиозных традициях всего мира и на протяжении всей истории. Теперь полезно будет вернуться к обсуждению нефармакологических методов, разработанных для достижения экстатических состояний. Очевидно, что совершенно «трезвые» ритуалы, включающие танец, особенно продолжительный и энергичный, идеально сочетаются с гипнотизирующей музыкой и депривацией органов чувств и/или сна, могут обеспечить многие психологически и социально полезные последствия, которые испытывают участники экстатических групповых ритуалов на основе винопития. Эти практики, разумеется, не следует рассматривать как «свободные от химии»: они являются таким же звеном в цепи физических причин и следствий, что и стакан содержащего этанол вина или таблетки ЛСД. Олдос Хаксли, поборник позиции «химические вещества всегда и везде», формулирует это так:

Монотонные песнопения курандеро, колдуна и шамана; непрерывное пение псалмов и чтение речитативом сутр и христианских и буддийских монахов, многочасовые вопли и завывания у возрожденцев – при всем многообразии теологических верований и эстетических установлений цель с точки зрения психохимии и физиологии остается неизменной. Повышать концентрацию СО_2 в легких и крови, тем самым снижая эффективности церебрального редукционного клапана, пока он не пропустит биологически бесполезный материал, поступающий от Всемирного Разума, – вот цель и задача магических заклинаний, мантр, литаний, молитв и сутр во все времена, хотя выкрикивающие, поющие и бормочущие об этом не догадываются{534}.

«Церебральный редукционный клапан», о котором пишет Хаксли, – это, конечно, префронтальная кора, центр когнитивного контроля и ориентации на рациональное. Хаксли утверждает, что, несмотря на многообразие теологических взглядов, лежащих в основе религиозных практик, их цель в физиологическом отношении одинакова: снизить активность префронтальной коры и вызвать всплеск эндорфинов и других гормонов «правильного настроя», что позволит маленькому «я» человека раскрыться для Всемирного Разума.

Если Хаксли прав, мы должны наблюдать, что нефармакологические религиозные практики оказывают такое же воздействие на систему «тело – мозг», что и алкоголь или другие психотропные вещества. Именно об этом свидетельствуют имеющиеся исследования на эту тему. Пожалуй, самое интересное из них посвящено изучению феномена говорения на неведомых наречиях, «глоссолалии», методом нейровизуализации{535}. Участниками эксперимента стали женщины из секты пятидесятников, утверждавшие, что в течение нескольких лет у них регулярно, ежедневно, происходят эпизоды, когда они говорят на незнакомых языках. В лаборатории их мозг просканировали в моменты, когда они демонстрировали глоссолалию или пели относительно спокойные госпелы в сопровождении музыки и плавных движений. По сравнению с состоянием при пении, у испытуемых наблюдалась «сниженная активность префронтальной коры в процессе глоссолалии». Иными словами, эти пятидесятницы, судя по всему, умели использовать вызванную молитвой глоссолалию, чтобы отключать свою префронтальную кору так же эффективно, как это делают несколько бокалов шардоне. Можно увидеть прямую линию преемственности между этими женщинами и ранними христианами, которых защищал Петр, – они были пьяны духом, а не вином.

Другое интересное исследование ритуала продемонстрировало, что «опыт шаманского типа» (иными словами, телесная диссоциация, туннельные переживания) может быть вызван у участников при помощи таких простейших приемов, как монотонный барабанный бой, особенно у индивидов, поддающихся в умеренной или сильной степени гипнозу{536}. В 1970-х гг. психиатр и духовный гуру Станислав Гроф разработал метод так называемого холотропного дыхания, в котором сильной гипервентиляцией создается кислородное голодание головного мозга, что вызывает впечатления, как от применения ЛСД{537}. В обзоре вызываемых нехимическим путем «гипнагогических состояний», или случаев промежуточных ощущений между явью и сном, психолог Дитер Вайтль с коллегами{538} перечислил разнообразные техники достижения таких состояний, включающие экстремальные температуры, голод и пост, сексуальную активность и оргазм, дыхательные упражнения, сенсорную депривацию или перегрузку, вызванный ритмом транс (битье в барабан и танец), релаксацию и медитацию, гипноз и биологическую обратную связь (БОС).

Все это покажется очень знакомым любому, кто изучал историю религий и сравнительное религиоведение. В суфийской традиции, например, так называемые кружащиеся дервиши с помощью изнуряющего танца и гипнотической музыки создают состояния религиозного экстаза{539}. Возрожденческое американское христианство конца XVIII – начала XIX в. отличалось многолюдными безалкогольными мероприятиями, на которых применялись экстатические практики и вызывалась коллективная приподнятость. Например, Кейн-Ридж Ревайвал, состоявшийся в Кентукки в августе 1801 г. и прозванный обозревателем культуры Гарольдом Блумом «первым Вудстоком», представлял собой действовавший в течение недели громадный лагерь, где собрались от 10 000 до 20 000 человек. Для многочисленных проповедников установили несколько сцен, подготовили музыку и организовали танцы, а также религиозные «упражнения», скажем «падение», «рывки», «лай» и «бег», – и все это без помощи химического дурмана{540}. Культура охотников – собирателей кунг, живущих на юге Африки, включает обладающие огромной объединяющей силой разговоры у костра и целительные трансы, вызываемые при помощи ритуального пения и депривации сна, опять-таки без алкоголя или других психотропных веществ{541}.

Таким образом, религиозные традиции по всему миру и на протяжении всей истории умели создавать практики, способные воспроизвести многие преимущества опьянения, только без использования токсинов. Учитывая различные издержки и вред, связанные с применением таких химических веществ, как алкоголь, можно задаться вопросом: почему они не были полностью вытеснены нетоксичными аналогами? Но мы уже отмечали в главе 2: причина, скорее всего, в том, что эти альтернативные методы физически весьма утомительны, зачастую трудны и/или болезненны и отнимают невероятно много времени. Если имеется социальная цель – скажем, почувствовать легкую эйфорию, открыть сердце друзьям и упрочить свои узы с ними – и набор методов ее достижения, то вам предстоит сделать рациональный выбор между двумя-тремя часами возлияний и целым днем ритуального действа, включающего сильнейшее физическое напряжение, физическую боль или и то и другое. Озарения в ходе пятичасового грибного трипа могут быть точно такими же, как и те, что выцарапаны из подсознания трехдневным уединением и молчанием. Более того, если приходится не спать всю ночь, протаскивая острые штыри через щеки, или с рассвета до заката танцевать либо медитировать, вместо того чтобы собирать урожай, это может иметь собственные немалые издержки как для человека, так и для всего сообщества.

Люди изобрели великое множество методов ослабления деятельности префронтальной коры, улучшения настроения и усиления креативности и открытости, и у каждого есть свои издержки и преимущества. Почему некоторые культуры предпочли способы, не предполагающие употребления одурманивающих веществ? Возможно, это всего лишь случайный результат непредсказуемой культурной вариации или же следствие определенного местного компромисса между относительными издержками и преимуществами различных методов.

Скажем, если издержки данного метода усугубляются или выясняется, что тех же результатов можно достичь менее затратным способом, следует ожидать, что этот способ будет постепенно вытеснен. Например, специалист по истории религии Китая Джил Рац замечает, что в одной конкретной школе китайского даосизма употребление психоделических растений, чтобы достичь состояний экстатического озарения и единства со священным началом, было постепенно заменено на управляемую медитацию и сложные дыхательные техники, которые смогли обеспечить те же духовные результаты без потенциально опасных побочных эффектов{542}. Аналогично, если дистилляция и разобщенность в недавнее время резко увеличили потенциальные опасности употребления спиртного, это может дать новое конкурентное преимущество культурным группам, которые их избегают. Вполне вероятно, что относительный успех ислама, мормонизма и отвергающих спиртное направлений христианства в последние столетия был хотя бы отчасти обусловлен этой динамикой.

Укрощение диониса

Пока мы ждем, когда трезвые проявления религиозности завоюют мир, а на смену всем барам и пабам придут центры холотропного дыхания, алкоголь и связанные с ним интоксиканты остаются нашим предпочтительным способом отключения префронтальной коры и стимулирования креативности, культурной открытости и духа коллективизма. Дионис, безусловно, опасен. Он может превратить человека в животное или наделить даром, который, словно прикосновение Мидаса, обернется проклятием. С учетом опасностей и издержек, связанных с тем, что мы по-прежнему оставляем одурманивающим веществам место в нашей жизни, благоразумие требует задуматься о способах уменьшения рисков. Этому посвящены целые книги{543}. Я бы хотел завершить эту главу некоторыми выводами, естественно следующими из нашего обсуждения.

Трезвые бары: как использовать эффект плацебо

Журналистка Руби Уоррингтон, с тревогой наблюдая за воздействием на здоровье регулярной выпивки на работе, организовала движение «заинтересованных в трезвости», устраивающее мероприятия и выездные встречи. То, что вылилось в более массовое движение, можно охарактеризовать следующим образом:

[Это] новое поколение своего рода крестоносцев, борцов за временное воздержание, отношение которых к пойлу представляет собой нечто среднее между позициями Кэрри Нэйшн и Кэрри Брэдшоу. Для них трезвость – это нечто меньшее (и большее), чем позиция, актуальная лишь для людей с медицинским диагнозом «алкоголизм». Теперь это может стать и чем-то крутым, что можно практиковать с пользой для здоровья, например стать веганом или записаться в группу йоги{544}.

Это движение создало «трезвые бары», такие как Getaway в Бруклине, где люди могут общаться в обстановке, напоминающей питейные заведения, за вкусными и необычными безалкогольными коктейлями. В трезвых барах можно, в частности, видеть способ ощутить приподнятость, вызываемую алкогольной интоксикацией, но без токсичной составляющей.

Мы уже упоминали об эффекте ожидания, сопутствующем употреблению алкоголя. Если вы пьете что-то, ожидая, что от этого опьянеете, то зачастую слегка пьянеете, даже если это всего лишь вода со вкусовыми добавками. Это явление связано со знаменитым эффектом плацебо в медицине: пациенты, которым дают сахарную пилюлю и говорят, что это сильнодействующее лекарство, часто испытывают существенные улучшения здоровья. Возвращаясь к феномену трезвых баров – достаточно думать об алкоголе, поскольку вас так настроили с помощью связанных со спиртным ключевых слов или демонстрации рекламы спиртного, чтобы чувствовать и вести себя как чуточку пьяный человек{545}. Поэтому завсегдатаи трезвого бара, хотя и знают, что им подают безалкогольные коктейли, все равно неосознанно реагируют на связанные со спиртным признаки. Таким образом, обстановка, напоминающая бар, где приглушен свет и играет музыка, и напитки, внешним видом и вкусом очень напоминающие алкогольные коктейли, могут обеспечить многие, если не большинство, социальные выигрыши опьянения без издержек. Группа исследователей, воспользовавшись эффектом ожидания, продемонстрировала студентам, балансирующим на грани алкоголизма, что они могут точно так же веселиться в обстановке, где им кажется, будто они напиваются, как и в местах, где им подают настоящие спиртные напитки. Это учит их социализироваться, не нуждаясь в алкоголе{546}.

Выраженность этого эффекта убедила некоторых комментаторов, что все последствия употребления алкоголя, психологические и поведенческие, обусловлены культурными ожиданиями. Это особенно характерно для таких областей, как культурная антропология, где господствующие теоретические модели рассматривают человеческий опыт как полностью, с начала и до конца, созданный социумом{547}. Но, как мы уже говорили, очевидно, что обусловленные культурой ожидания в отношении алкоголя в значительной степени зависят от реального фармакологического действия спиртного. Неслучайно с алкоголем связаны сходные культурные ожидания в разные моменты истории и в разных уголках мира. Опьянение концептуализировалось в Древнем Китае, Древнем Египте и Древней Греции практически одинаково, поскольку это следствие воздействия одних и тех же химических соединений на один и тот же тип системы «тело – мозг». С появлением сбалансированных схем использования плацебо также стало ясно, что эффекты ожидания не настолько сильны, как предполагали некоторые первопроходцы-исследователи в этой области. Способность разделять результаты мысленного представления, что вы пьете, когда вы не пьете, и понимание, что вы не пьете, когда вы пьете, доказывает, что многие психологические и поведенческие установки в действительности объясняются фармакологическим действием алкоголя{548}.

Это говорит об ограниченных возможностях трезвых баров полноценно поддержать общение людей, просто физически собрав их вместе в обстановке, способствующей расслаблению и беседе. Трезвые бары черпают свою силу из (и в конечном счете зависят от) «настоящих» баров, где подают алкогольные коктейли, действительно отключающие префронтальную кору. В мире, где нет ничего, кроме безалкогольных пива и коктейлей, культурная концепция алкоголя постепенно утратит действенность.

Осознанное употребление алкоголя

В своей полезной и забавной книге «Осознанное употребление алкоголя» (Mindful Drinking) Розамунда Дин высказывает важное наблюдение, что в значительной мере спиртное потребляется «бездумно», в том смысле что мы по привычке наливаем себе бокал вина в конце дня или берем очередной напиток, предложенный на приеме, и не задумываемся, хотим ли мы его. Если просто сделать паузу и принять осознанное решение, так ли хочется нам выпить, это станет большим шагом в направлении умеренного потребления. Она предлагает полезный набор принципов для тех, кто хочет лучше контролировать свои привычки в отношении спиртного. Этот «План», как именует его Дин, основывается на сознательном отслеживании того, сколько вы выпили, и привычке пить лишь в условиях, когда напиток можно смаковать и наслаждаться им.

Помимо общих принципов умеренности и осознанности, есть простые хитрости, которые помогут держать потребление спиртного на уровне скромных объемов. Одну из моих любимых придумали еще в Древней Греции, где, как отмечает специалист по классической культуре Джеймс Дэвидсон, винные кубки специально делались плоскодонными, чтобы пить из них, не проливая, было невозможно при недостаточном контроле моторики{549}. Это, в свою очередь, служило косвенным ограничителем потребления вина после того, как содержание алкоголя в крови превышало определенный уровень. Кроме того, точно так же, как подача кушаний на маленьких тарелках, сокращает переедание, уменьшение размеров пивных кружек и винных бокалов помогает людям регулировать свое потребление. Так же работает чередование спиртного и газировки или других безалкогольных напитков, когда пьешь дома или за его пределами. Что касается возлияний на рабочем месте или в профессиональном контексте, имеются очевидные разумные границы, которые можно поставить: никогда не давать полного доступа к бару, использовать талоны на выпивку и устанавливать пределы выпитого. В большинстве организаций подобные нормы уже существуют, хотя в некоторых случаях они были внедрены лишь после того, как распитие спиртных напитков в окружении сослуживцев совершенно вышло из-под контроля. Вы должны знать, что в вашей компании не все благополучно с алкоголем, задолго до того, как найдете сигареты, пивные кружки и использованные презервативы на лестничной клетке, а именно это и заставило одну технологическую компанию наконец изменить свои руководящие принципы{550}.

Остерегаться крепкого спиртного и не пить в одиночку

Мы обезьяны, созданные пить, но не чистую водку. Мы не слишком приспособлены и к тому, чтобы контролировать себя за распитием без помощи общества. Напитки из дистиллированного спирта настолько крепче и опаснее пива и вина, что их необходимо считать отдельным наркотиком и регулировать их употребление соответственно. До 25 лет их нужно избегать. После 25 лет, пожалуй, тоже, но в этом возрасте по крайней мере префронтальная кора полностью развита и имеется способность принимать взвешенные решения относительно собственной системы «тело – мозг». В любом случае запрет крепкого алкоголя в студенческих городках, введенный многими учебными заведениями, представляется очень разумной политикой. Также имеет смысл облагать крепкое спиртное значительно более высоким акцизом, чем пиво и вино, и ограничивать его продажи.

Роль симпосиарха, или распорядителя пира, была в Древней Греции очень важной и почетной. Этот человек должен был оценивать степень опьянения гостей, задавать темп возлияний и отправлять по домам тех, кому уже хватит. В современном мире подобную роль могут и должны играть бармены и официанты, особенно в отношении одиночек, выпивающих в пабах или барах. Определенная структурная реформа позволила бы этим современным симпосиархам более эффективно решать данную задачу. Например, в Соединенных Штатах официанты могли бы получать полноценную базовую зарплату, как в Европе и Азии. Это устранило бы противоречие между задачей социального мониторинга, требующей, чтобы они ограничивали скорость возлияний, останавливали слишком перебравших клиентов и отнимали ключи от машины у пьяных, и их зависимостью от чаевых, наказывающей официантов за то, что они не потакают любой прихоти посетителя. Студентом и аспирантом я подрабатывал в ресторанах, барах и ночных клубах Сан-Франциско. Заведения, в которых я трудился, платили мне как официанту лишь «альтернативную минимальную ставку» меньше двух долларов в час, и мое выживание целиком и полностью зависело от чаевых. Это создавало извращенную систему вознаграждения. Помню много вечеров, когда понимание, что какому-то столику или клиенту уже хватит, блокировалось страхом нарваться на неприятности, если я попробую их остановить. Алкоголь очень легко наращивает сумму счета, а это увеличивает чаевые. Могу предположить, что скромные инвестиции в повышение окладов барменов и официантов моментально снизили бы число смертей в результате пьяного вождения, драк в общественных местах и множество других бед.

Разумеется, даже прекрасно подготовленный и ответственный бармен не поможет тому, кто пьет дома. У многих хранится такой запас вина, пива и крепкого спиртного, что можно, словно крыса из исследования стресса, лакать спиртное практически в неограниченных количествах, кроме разве что постыдной необходимости сбавлять темп, чтобы откупорить вторую бутылку. Гипнотерапевт Джорджия Фостер ведет в Великобритании практику, помогая клиентам, в основном женщинам после 30 и 40 лет, упорядочить привычки потребления алкоголя. Она подчеркивает, насколько опасно пить дома, когда одинокая женщина или мать-домохозяйка устраивает себе «соло-вечеринку»: «Когда вы находитесь у себя и никто за вами не следит, никуда не нужно ехать, то один бокал вина легко превращается в два, затем в три, затем вы опустошаете бутылку и открываете следующую. Это очень скользкий путь»{551}.

Повторюсь, мы просто не приспособлены эволюцией к тому, чтобы надежно контролировать свое потребление спиртного вне традиционного контекста ритуала и социальных мер контроля. Возможный выход – просто принять решение пить только в общественных местах вместе с другими людьми под бдительным оком местного бармена. Если же спиртным сопровождается ваша семейная трапеза, – ограничивать количество выпивки на столе, как принято в южных культурах, например в Италии и Испании. Тем же, кто живет один, теперь доступно виртуальное совместное употребление спиртных напитков благодаря приложениям, обеспечивающим любого обладателя смартфона социальной обратной связью в процессе возлияний. Ряд первых исследований с использованием приложений, объединявших одиночек в социальную сеть, имеют многообещающие результаты, свидетельствуя, что это помогает людям разумно ограничить объем выпитого{552}.

Нормализация алкоголя: распространение южной модели

Мы отмечали, что с точки зрения европейской географии так называемые южные питейные культуры обеспечивают своим представителям определенную защиту от новых бедствий – дистилляции и изолированности. Напротив, патологические аспекты северных культур употребления спиртного, пожалуй, достигают своего максимума в Соединенных Штатах, где усиливаются специфическим американским вариантом пуританского черно-белого мышления в отношении удовольствия. В американской культуре употребление алкоголя – еще более одинокое занятие, чем в Северной Европе. Спиртное здесь реже пьется за трапезой и гораздо чаще демонизируется. Неслучайно Соединенные Штаты – единственная немусульманская промышленно развитая страна, пытавшаяся полностью запретить алкоголь. Как отмечает антрополог Джанет Хржан, даже сегодня в США наблюдается самый высокий уровень воздержания (по сообщениям самих респондентов) в неисламском мире, около 33 %. Это в разы больше, чем в таких классических северных культурах употребления алкоголя, как Швеция (9 %) и Норвегия (11 %). Невероятно сложное отношение американцев к выпивке наиболее выражено в консервативных в социальном и религиозном плане «красных» штатах. Хржан приводит случай из опыта своего проживания в сельской части Южной Каролины. Иногда она встречала в местном винном магазине людей, которых знала в лицо, но они игнорировали все ее попытки с ними поздороваться. После того, как это повторилось несколько раз, она спросила подругу, местную жительницу, как это понимать, и та рассмеялась: «Сразу видно, что ты не из наших мест! Разве ты не знаешь, что нельзя здороваться с баптистами в винном магазине?» Если вы баптист из Южной Каролины, то можете покупать и пить спиртное только при условии, что держите это в секрете и пьете за закрытыми дверями.

По мнению Хржан, эти нездоровые отношения с алкоголем превращают американцев в «нацию "все или ничего" в плане пития», то есть нацию, которая лихорадочно мечется между полной трезвостью и вседозволенностью вплоть до того, что отвечает на эксцессы насильственного или сексуального характера, весело подмигивая или не замечая их, вместо того чтобы решительно осудить{553}. В американских университетах крайне нездоровое, «северное», отношение к алкоголю накладывается на вольности студенческой жизни и усилия рекламы, воспевающей употребление спиртного как нечто крутое или доблестное. Это порождает «культурную триаду, почти идеальную для стимулирования злоупотребления спиртным среди молодежи»{554}.

Отношение жителей северных стран к спиртному часто приводит к проблемам алкоголизма. По замечанию Дуайта Хита, в обществах, где алкоголь недостаточно хорошо интегрирован в повседневную социальную жизнь, он может приобретать «таинственный флер неявного обещания наделить вас могуществом, сексуальностью, навыками общения и другими особыми качествами», что побуждает людей, особенно молодых, «пить слишком много, слишком быстро или по неправильным и неуместным причинам»{555}. Если говорить честно, идея «пить, чтобы напиться» всегда была элементом привлекательности опьянения. Вакханалия, изображенная на обложке этой книги, – это не тщательно регулируемый званый обед, и древнегреческие последователи Диониса не были замечены в привычке притормаживать, чередуя выпивку с тостами под газировку. Однако в здоровых культурах редко пьют ради самого опьянения и, как правило, дают себе волю только во время особых священных ритуалов, например на карнавалах. Вне этого контекста пьют умеренно, главным образом вино и пиво, а быть пьяным на людях позорно.

Один из способов привить южноевропейскую культуру потребления спиртного в любом месте, где бы вы ни жили, – это знакомить молодых людей с практикой умеренного пития в контексте домашней трапезы. Моей дочери, которой сейчас 14 лет, разрешается понюхать и отпить маленький глоток любого вина, которое я пью, и у нее уже сформировался довольно утонченный вкус, позволяющий безошибочно выявлять в шардоне абрикосовые или лимонные нотки. Моя задача не превратить ее в манерного сноба, а познакомить с мыслью, что вино может быть источником эстетического удовольствия. Это намного лучше, чем видеть в нем нечто запретное, что пьют только взрослые, чтобы опьянеть. Кроме того, мы разъяснили дочери весь вред спиртного для здоровья, и она понимает, что слишком молода, чтобы пить вино в любом количестве, и не потому, что вино является экзотическим табуированным эликсиром. Причина в том, что ее префронтальная кора еще не достигла своего полного размера, и швырять в нее гранаты сейчас было бы глупо с точки зрения развития. Не лишним является и то обстоятельство, что половина ее семьи итальянцы и она провела значительную часть детства в Италии, где познакомилась с южными привычками умеренного винопития. Надеюсь, это подготовило ее к тому, чтобы стать ответственным взрослым человеком, способным наслаждаться алкоголем в подходящем месте по достойной причине и держаться подальше от любых избыточно пьющих тусовок, с которыми она столкнется в колледже.

В этой связи представляется разумным снизить возраст разрешенного употребления вина и пива, может быть, оговорив особые условия для взрослой молодежи, употребляющей спиртное вместе с родителями. Подобно тому как молодой человек с ученическим водительским удостоверением имеет право ездить только в дневное время и при условии, что на пассажирском сидении находится ответственный взрослый, можно представить ситуацию, когда молодежи старшего подросткового возраста официально разрешено выпить немного вина в ресторане на семейном торжестве. Тем не менее, как уже было сказано, возраст разрешения употребления крепких спиртных напитков должен быть существенно выше установленного сейчас большинством законодательств.

Уравнять условия для пьющих и непьющих

Эту рекомендацию, пожалуй, сложнее всего выполнить. Если алкоголь продолжает играть принципиально важную функциональную роль как для общества, так и для индивида, трудно найти способ учесть интересы непьющих. Например, если финальная пьянка в дайв-баре, где текила льется рекой, действительно важна и незаменима для сплочения команды «морских котиков», то убежденный мормон в такую команду не вольется. Если обмен идеями в баре конференц-отеля способствует образованию партнерств и инновациям, было бы контрпродуктивно закрывать бары, даже если существующая ситуация ставит в проигрышное положение трезвенников или тех, кому там не по себе.

Кара Солес, менеджер сообщества высокотехнологичной компании, к ее цитатам мы обращались выше, завершает свои размышления о том, что культура пития, возможно, подрывает инклюзивность, конкретными предложениями по интеграции спиртного в контекст профессиональных собраний, но без маргинализации непьющих участников. Вот ее пять идей:

1. Предложить на выбор равное количество вариантов алкогольных и безалкогольных напитков одинакового качества.

2. На мероприятии выставить алкогольные напитки вместе с безалкогольными.

3. Одинаково рекламировать алкогольные и безалкогольные напитки до начала мероприятия.

4. Если имеется карта алкогольных коктейлей, включить в нее такое же количество безалкогольных.

5. Предлагать воду бесплатно, размещая ее на видном месте{556}.

Последняя рекомендация особенно важна и ценна – люди, не имеющие легкого и очевидного доступа к воде, почти гарантированно переберут спиртного в обстановке типичного приема или вечеринки. Соблюдение подобных простых правил может стать для организации большим шагом к тому, чтобы использовать преимущества стимулируемого спиртным общения, сведя к минимуму издержки для непьющих.

По всей видимости, важность такого курса будет неуклонно расти. Трезвенники вроде Солес все чаще встречаются среди молодых людей в индустриальных обществах. Например, недавнее исследование среди британских миллениалов показало, что трезвость постепенно превращается в мейнстрим: доля непьющих в группе от 16 до 24 лет увеличилась с 18 % в 2005 г. до 29 % в 2015 г. Похоже, что и запойное пьянство становится все менее социально приемлемым, а непьющие в социальном окружении, где остальные пьют, меньше стигматизируются{557}. В целом среди миллениалов и представителей поколения Z просматривается общемировая тенденция в сторону полного воздержания от спиртного или выделения безалкогольных периодов в течение года, например «трезвого января»{558}. Таким образом, можно ожидать, что вопрос создания равных условий для пьющих и непьющих будет все более настоятельным.

Как ужиться с дионисом

Нельзя забывать о том, как опасны неистовые менады, которые в состоянии сильного опьянения готовы разорвать в клочья любого, кто имел несчастье попасться им на пути. Для того чтобы поддерживать баланс, свидетельствующий о пользе спиртного, необходимо уменьшить потенциальные издержки и защититься от опасностей его употребления. Это особенно сложная задача в современном мире, где мы сталкиваемся с невиданным прежде двойным злом – дистилляцией и разобщенностью.

Возможно, странно, что последняя глава книги, призванной воздать должное функциональной значимости алкоголя, посвящена тому, как и почему выпивка может нам навредить. Однако понимать оборотные стороны и риски опьянения принципиально важно, чтобы полноценно отстаивать право на существование экстатической радости химического происхождения. А это право отстаивать необходимо. Многие процитированные книги о «новой трезвости», написанные в жанре самопомощи, как бы ни были полезны практические советы в них – что надо ограничить выпивку или полностью от нее отказаться, – изображают алкоголь безусловным злом, похитителем разума, навязанным нам жадными корпорациями с помощью коварных маркетинговых кампаний. Слишком большая часть современной литературы об алкоголизме или проблемах с выпивкой придерживается этой позиции. Она весьма аскетична: алкоголю, пожалуй, можно отвести крохотный уголок в образе жизни, во всех остальных отношениях здоровом и ответственном, но скорее поневоле, в качестве уступки нашей врожденной слабости к удовольствиям или редкого, постыдного вознаграждения за посещение определенного количества занятий йогой на рассвете.

Это исторически недальновидный и антинаучный подход. В конце дня нам следует пригласить в свою жизнь Диониса, хотя он и способен оставить после себя хаос. Это необходимо ввиду трудностей, с которыми сталкивается наш биологический вид, и функциональных преимуществ, которые Дионис продолжает обеспечивать нам, лишь частично цивилизовавшимся обезьянам, живущим в современных искусственных муравейниках. Нужно также признать, что удовольствие само по себе – хорошая штука, и никаких дополнительных оправданий не требует. Необходимо развенчать убеждение, что алкоголь и подобные ему опьяняющие вещества – это зловещие изобретения капиталистической современности, впариваемые нам подлыми рекламщиками и ведущие лишь к похмелью, потере дохода и валикам жира на боках. Выпивка может сделать нас толстыми, разрушить нашу печень, вызвать у нас рак, разорить и превратить в никчемных идиотов на следующий после попойки день. Она может быть даже смертельной, как для нас, так и для окружающих. Тем не менее она всегда была неразрывно переплетена с человеческой социальностью, чему есть веские эволюционные основания. Более того, ее важные функции трудно, а то и невозможно заменить другими веществами или практиками. Поэтому давайте примем Диониса с должной осмотрительностью, но и с почтением, которого он заслуживает.

Заключение

Иисус сталкивается с проблемой. Он приглашен на брачный пир в Кане Галилейской вместе с учениками и своей матерью, и у хозяев кончается вино. Люди в отчаянии. Мать толкает локтем в бок и многозначительно смотрит на него: «Ну же, Сын Божий, сделай что-нибудь!» Иисус колеблется, он пока не собирался раскрывать свою истинную природу, но случай-то особый. Вино закончилось. Поэтому он велит слугам заполнить огромные каменные сосуды водой. Затем Иисус превращает воду в вино, до того великолепное, что, когда оно попадает к распорядителю застолья, тот с гордостью заявляет, что решено было нарушить главное правило устройства празднеств – сначала подавать все самое лучшее. Ученики потрясены – они стали свидетелями первого чуда, совершенного Иисусом. Все остальные просто счастливы выпить еще, и свадебное пиршество благополучно продолжается{559}.

В дальнейшем Иисус совершил еще немало впечатляющих чудес, включая хождение по воде и воскрешение Лазаря, но следует отметить, что трюк с водой и вином стал первым. Алкоголь настолько глубоко встроен в человеческий социум, что заставил и Сына Божьего проявить себя как чудотворца. Что уж говорить о Евхаристии и крови Христовой. После необходимого и важного погружения в темную сторону Диониса в главе 5, пора вернуться к главной теме этой книги – радости и возможной пользе опьянения.

Как мы узнали, в большинстве культур алкоголь считается священным. В текстах, написанных в средневековом Китае, говорится, что воду для приготовления «божественным образом сброженного вина» можно брать исключительно до восхода солнца в определенный день месяца и делать это должен совершивший обряд очищения мальчик строго оговоренным образом и ничья больше рука не должна ее касаться{560}. Алкоголь как священная субстанция часто наделяется магической силой или способностью придавать эту силу тем, кто его вкусит. В древнейшем письменном памятнике Японии («Кодзики») император воспевает «царственный крепкий напиток», сваренный прибывшим из Кореи аристократом, который, как гласит легенда, познакомил Японию с разновидностью саке: «О, как я пьян! / Изгоняющий зло, / Дарующий смех напиток – / О, как я пьян!»{561} Благополучно набравшись, император, покидая дворец, ударяет посохом о камень, перегораживающий ему путь, и камень тут же подпрыгивает и убегает. В Мексике пульке, почитавшийся в доколониальные времена священным напитком, после христианизации был прозван «молоком Богоматери» (Девы Марии): им совершали подношения душам в День мертвых и поливали черепа, закопанные в четырех углах поля, чтобы защитить его от воров{562}. По всему Африканскому континенту сверхъестественная сила пива считается важнейшим элементом религиозных церемоний и жертвоприношений предкам. Люди племени кофяр в северной Нигерии верят, что «путь [человека] к божеству – с пивом в руке»{563}. По словам одного танзанийца, «если нет пива, нет и ритуала»{564}. Культуры нередко определяют себя через конкретные спиртные напитки вследствие их особого статуса. Вспомните французов и вино, баварцев и пиво, русских и водку. Антрополог Томас Уилсон отмечает: «Во многих обществах, может быть в большинстве, употребление алкоголя – важнейший способ выражения идентичности, элемент конструирования и распространения национальной культуры и других культур»{565}.

Эти священные, определяющие традицию напитки чрезвычайно отличаются друг от друга методом приготовления, цветом, вкусом и консистенцией. Их общее свойство – содержание этанола как действующего вещества. Почему именно этот нейротоксин удостоился такого поклонения? Потому что алкоголь в наибольшей степени из всех психотропных веществ, употребляемых людьми, представляет собой гибкую и эффективную технологию широкого спектра действия, помогающую нам жить в нашей странной, экстремальной экономической нише. У нас не было бы цивилизации – той, что мы знаем, – без опьянения в том или ином виде, и алкоголь с большим отрывом явился самым популярным решением, найденным различными культурами для этой задачи. Помимо социальных функций, опьянение – это еще и отчаянно необходимый целебный бальзам для единственного животного на планете, страдающего самосознанием. «Мы шимпанзе с мозгом величиной с планету, – сетует Тони, персонаж Рики Джервейса в чудесном сериале "Следом за жизнью"[44]. – Неудивительно, что мы напиваемся»{566}.

Открыто признав и задокументировав функциональную полезность алкоголя и других психотропных веществ, их способность утешать и дарить огромное удовольствие, мы внесем давно назревшие коррективы в современное общественное мнение по этому вопросу. Опьяняющие вещества – не просто захватчики мозга или зло, которое нужно искоренить или нехотя терпеть. Это принципиально важное оружие в нашей битве с устанавливающей пределы стороной деятельности префронтальной коры, этим средоточием Аполлонова контроля, а также с ограничениями нашей обезьяньей природы. Невозможно адекватно описать динамику социальной жизни человека, не понимая роли психотропных веществ в становлении цивилизации. Великий пропагандист Диониса Фридрих Ницше провозгласил в одном из характерных для него загадочных афоризмов: «Поведает ли кто-нибудь однажды полную историю наркотиков? Это практически история "культуры", нашей так называемой высокой культуры»{567}.

Большая часть этой книги была написана в разгар вызванного Covid-19 кризиса, убедительно подтвердившего, что алкоголь – неотъемлемая часть нашей жизни. Одни из самых серьезных дебатов в начале пандемии, когда власти вводили локдауны, велись о том, что считать «основными услугами». В Соединенных Штатах ответы на этот вопрос отличались немыслимым разнообразием. Одни штаты не распространили ограничения на курсы гольфа, другие – на оружейные магазины. Однако все они сошлись в одном вопросе, ни разу не вызывавшем разногласий, – винные магазины относятся к объектам жизнеобеспечения. (Власти единственного попытавшегося закрыть винные магазины штата, Пенсильвании, быстро передумали под давлением разъяренной общественности.){568} В Канаде и тех штатах Америки, где это законно, из локдауна были исключены в качестве основных служб еще и пункты выдачи рекреационного каннабиса. Следует также отметить, что некоторые страны, использовавшие Covid-19 как предлог для введения сухого закона, например Шри-Ланка, в результате спровоцировали появление колоссальных подпольных сетей домашнего самогоноварения, стряпавших малоаппетитные – но, безусловно, опьяняющие – составы из всего, от жуков до ананасов{569}. Люди хотят пить, и даже всемирная пандемия не заставит их перестать это делать.

Понять причины этого крайне важно. Но вопрос этот невозможно ни адекватно сформулировать, ни последовательно на него ответить, если не понимать те функции, которые выполнял алкоголь в человеческих цивилизациях. Как мы узнали, помимо своей непосредственной гедонистической ценности, алкоголь имеет также влияние на когнитивную деятельность и поведение, что с точки зрения культурной эволюции служит убедительным и изящным ответом на серьезную проблему, а именно – как заставить эгоистичного, подозрительного, узко ориентированного на цель примата расслабиться и начать контактировать с остальными. Если психотропные вещества просуществовали так долго и сохранили важнейшую роль в социальной жизни человека, следовательно, их польза для индивида в сочетании с социальными выигрышами на уровне группы должна была на протяжении человеческой истории перевешивать более очевидные издержки. Поэтому и генетические, и культурные «решения» «проблемы» употребления алкоголя не распространились так быстро, как того можно было бы ожидать: наша страсть к опьянению не была лишь ошибкой эволюции.

Значение спиртного в нашем современном мире, неимоверно сложном и меняющемся с беспрецедентной быстротой, можно адекватно оценить, только если рассматривать данный вопрос в широкой исторической, психологической и эволюционной перспективе. В результате мы можем прийти к выводу, что для определенных целей употребление алкоголя следует заменить чем-то более подходящим и безопасным. Безалкогольные альтернативы представляются особенно привлекательными в эпоху, когда нам грозят относительно новые опасности – дистилляция и разобщенность. Например, если наша цель – упрочить связи в группе или чувство принадлежности к команде, вполне возможно, что выезд компании на лазертаг или квест обеспечит те же результаты, что и проспиртованная вечеринка, но без единого негативного последствия. Собрав больше данных о микродозировании психоделиков, мы, возможно, обнаружим, что они пробуждают наши творческие способности ничуть не хуже алкоголя, только без риска привыкания или разрушения печени.

Другие аспекты являются более спорными и сложными, но и в них следует грамотно очертить ландшафт принятия решений. Может быть, офисные праздники должны быть безалкогольными или проводиться утром c ограничением в виде одного бокала шампанского. Может быть, хорошо и правильно, что средства канадских федеральных грантов, даже выделенные на нетворкинг, запрещено расходовать на спиртное. Каковы издержки и выигрыши от подобного ограничения или полного исключения алкоголя? Безусловно, умеренно выпить – менее сомнительное дело, чем по-настоящему напиться (так, чтобы содержание спирта в крови превысило 1,0‰), но всегда ли плохо излишество? Здесь мы вступаем на зыбкую почву. Излишек, очевидно, опасен и ведет к экспоненциальному росту издержек, но не всегда можно категорически утверждать, что он дезадаптивен. В некоторых случаях перебрать в правильно выбранный момент очень полезно, чтобы объединить группу определенного типа или помочь человеку пережить тяжелый этап в отношениях. Можно не сомневаться, что на протяжении нашей эволюционной истории способность разоружаться химическим способом, искренне ставить себя в уязвимое положение по отношению к другому человеку давала важнейший социальный выигрыш, перевешивавший очевидные издержки.

По крайней мере, если речь идет о науке, то пора двигаться дальше от теорий мозгового захвата и эволюционного пережитка, а что касается отношения к спиртному в культуре, не мешало бы преодолеть устаревшие обывательские представления и нравственный дискомфорт. Споры о надлежащей роли психотропных веществ в нашей жизни должны опираться на самые точные знания из области естественных наук, антропологии и истории, которые в настоящее время далеки от реальности. Заняв правильную позицию, мы сумеем увидеть, с какими компромиссами имеем дело при разработке политики и принятии собственных решений о том, какое место должны занимать опьяняющие вещества в нашей жизни. Тяга человека к алкоголю – не эволюционная ошибка. Мы напиваемся, поскольку у нас есть на это веские основания. Невозможно решить, пить или не пить, – ни на индивидуальном, ни на общественном уровне – если не понимать роли опьянения в создании, развитии и сохранении человеческой общности, да и цивилизации в целом.

Однако сделать это крайне сложно в современном идейном климате – одновременно технократическом, аскетическом и морализаторском. В статье об историческом и прогнозируемом потреблении алкоголя{570}, недавно опубликованной в журнале The Lancet, отмечается, что среднемировое потребление спиртного с 1990 по 2017 г. увеличилось с 5,9 до 6,5 л на человека, а показатель пожизненной трезвости снизился с 46 до 43 %. Авторы прогнозируют, что эти тенденции сохранятся и к 2030 г. доля трезвенников снизится до 40 %. Их вывод, поданный не как толкование, а как констатация факта, состоит в том, что на наших глазах происходит безусловная катастрофа в области здравоохранения и мы должны мобилизовать все известные политические меры, чтобы снизить воздействие алкоголя и обратить эту тенденцию вспять. Подобная позиция обоснована, только если исходить из того, что все, что не увеличивает напрямую продолжительность жизни или не снижает риск возникновения рака, является безусловным злом. Эта современная светская версия аскетизма, опирающаяся на врачебные рекомендации или учения неизменно сознательных гуру, также служит фундаментом значительной части современной литературы в жанре самопомощи, посвященной употреблению алкоголя. Она не оставляет места для более широкого, ориентированного на перспективу рассмотрения того, что позволяет людям жить и творить вместе в высокопродуктивных сообществах или же придает жизни вкус и делает ее радостной и ценной.

Пожалуй, более глубокая проблема заключается в морализаторстве нашей эпохи, невиданном со времен королевы Виктории. Отчасти это давно назревшая и важная корректировка принципа невмешательства, который не затронул деспотичные гендерные нормы и расовые предубеждения, потворствующие поведению в духе 1950-х гг., воплощенному в сериале «Безумцы» (Mad Men), и допускающие устаревшую позицию «мальчишки есть мальчишки». В самых гнетущих своих проявлениях новое морализаторство затрудняет открытое и объективное обсуждение определенных тем, важнейших для человеческого опыта. Одурманивание химическими веществами в качестве табуированной темы уступает только сексу. Проблемы опьянения практически не замечаются учеными, изучающими человеческую социальность, и польза от него игнорируется при принятии решений в области государственной политики. Стюарт Уолтон сетует:

Опьянение занимает или занимало свое место в жизни практически каждого человека, когда-либо существовавшего на земле. Тем не менее на протяжении всей христианской исторической эпохи на Западе оно являлось предметом растущего религиозного, юридического и нравственного цензурирования. Сегодня мы едва можем назвать его вслух из страха преступить закон, скомпрометировать себя, представ частью (пусть периферийной) всестороннего упадка, поразившего наше общество в форме табакокурения, пьяного вождения, хулиганства, болезней образа жизни или преступлений, совершаемых под влиянием наркотиков{571}.

Мы должны освободить алкоголь и психотропные вещества в целом как от жизнерадостной аскезы нью-эйджизма, так и от угрюмого неопуританства.

Меня преследуют опасения, что я достиг этой цели лишь наполовину, поскольку вел защиту опьянения прагматически, функционально – рассматривая недостатки и преимущества и взирая на все с точки зрения эволюционного расчета. Надеюсь, мне все же удалась целостная защита алкоголя и опьянения еще и с позиций удовольствия ради удовольствия. В этом отношении полезно вновь обратиться к Тао Юаньмину, писателю, пробудившему у меня, когда я начал изучать китайский язык, интерес к теме опьянения. Вот четырнадцатое стихотворение из его прекрасного цикла «За вином»:

Старые друзья ценят мои вкусы,

Потому приходят с сосудом вина, чтоб разделить его со мной.

Мы расстилаем циновки и садимся под сосной,

После нескольких чаш мы совершенно пьяны.

Просто несколько стариков, перескакивающих с одной темы на другую,

Забывая, чья чаша должна быть наполнена следующей.

Совершенно свободные от самосознания{572},

С чего бы мы стали ценить одну вещь больше другой?

Расслабленные и далекие от суеты, заблудившиеся там, где пребываем;

В сердце вина скрыт колоссальный смысл!{573}

Последние два слова этого стихотворения особенно трудно гладко или точно перевести на английский язык. Слово шэнвэй 深味 означает буквально «глубокий вкус/аромат/смысл» и объединяет духовные и гедонистические оттенки смысла. Вино одновременно наполнено смыслом и дарит удовольствие.

Будет уместно завершить эту книгу пересказом уже упомянутого мифа о Дионисе из «Гомеровских гимнов», написанных, вероятно, в VII в. до н. э.{574} Бог вина, явившийся в образе молодого и нарядного человека, захвачен пиратами, принявшими его за сына богатого правителя, за которого можно получить большой выкуп. Лишь кормчему не по душе их план, поскольку он признает в Дионисе бога и, естественно, проникается благоговейным ужасом. Когда компания выходит в море, начинается какая-то чертовщина. Океан превращается в вино, мачта – в огромную лозу, увешанную виноградными гроздями, и, наконец, Дионис принимает облик льва, и перепуганные моряки бросаются в воду, где превращаются в дельфинов. Лишь кормчий, которому Дионис в конце концов открывает свою истинную сущность, избегает общей участи. Получив божественное благословение, он проживает долгую и изобильную жизнь.

Это прекрасный и поучительный сюжет. «Немногие узнают в Дионисе божество, говорит нам этот гимн, – замечает специалист по классическому искусству Робин Осборн, – и только те, кто действительно сохраняет свою человеческую природу»{575}. Это еще и подходящий финал для нашего анализа. Древние греки презирали «водопийц»: считалось, что их отказ от вина свидетельствует о холодном сердце, коварном уме и даже моральной распущенности. Сегодня мы – вполне справедливо – выше ценим достоинства воздержания и едва ли в обозримом будущем вернем Диониса в его официальный пантеон. Однако, только признавая и пользу, и опасность опьянения, мы сможем оставаться людьми и осторожно использовать его возможности, позволяющие нам обитать в ненадежной экологической нише, которую мы создали сами. Заключительные строки гимна Дионису гласят: «Славься, дитя светлоликой Семелы! Тот, кто пренебрег тобой, никогда не сложит прекрасную песню»{576}. Давайте сохраним свою человечность, не позволим себе забыть Диониса, но научимся отчетливо видеть в нем одновременно божество и угрозу. Лишь так мы сумеем оставить место для экстаза в нашей жизни, сохраним способность «складывать прекрасные песни» и продолжим процветать, как должны процветать люди – самый странный и самый успешный вид из отряда приматов.

Благодарности

Как и все люди, без общественной поддержки я был бы таким же беспомощным, как слепая пещерная тетра, брошенная в залитый солнцем ручей. Этот проект я обдумывал и обсуждал столько лет, что наверняка пропущу кого-то из того множества людей, которые помогли мне сформировать свое мнение по этой теме или подсказали нужные источники. Заранее приношу свои извинения.

Участники нашей основной исследовательской команды в Университете Британской Колумбии Джо Хенрих, Ара Норензаян, Стив Хейне и Марк Коллард внесли в проект большой вклад – особенно Джо во время наших походов на каяках на острова, а также офлайновых и виртуальных посиделок в пабе. Майкл Мутукришна тщательно и вдумчиво прокомментировал главу 2, делясь полезными ссылками, и все время, пока я писал книгу, снабжал меня публикациями из популярных и научных изданий по данной теме. Томми Флинт из Гарварда оказал ключевую помощь на ранних этапах исследования: сориентировал меня в литературе об алкогольдегидрогеназе и альдегиддегидрогеназе, оспорил мои рассуждения о генетической и культурной эволюционной динамике, рассказал о черновике прекрасной статьи об экономических аспектах «разговоров у стойки» и подкинул множество советов, в том числе о важности «ночного разговора» в племени баку. Эмили Питек из Йельского университета провела исследование на основе базы данных HRAF, упоминавшейся в главе 3; большое спасибо ей за упорную и вдумчивую работу в этом проекте. Майкл Гриффин великодушно поделился со мной своим пониманием раннегомеровского гимна о Дионисе, которым я завершил свою книгу.

Выражаю также благодарность (без соблюдения определенного порядка) следующим людям: Хиллари Ленфести (пятидесятники и говорение на неведомых языках); Крису Кавано (ритуалы в синтоизме и опьянение у животных); Уиллу Джервейсу (дискуссии на всевозможные темы за кентуккийским бурбоном); Рэнди Нессу (великолепная беседа за обедом об опьянении, обнаруженная в рукописи ошибка и подсказанные источники); Бобу Фуллеру (экземпляр его полезнейшей книги о религии и вине – щедрый дар); Сэму Меру (музыка и опьянение); Джону Шейверу (кава); Полли Висснер (племя кунг и опьянение нехимическими средствами); Саре Пеннингтон (холотропное дыхание); Джилу Рацу (даосские практики); Уиллису Монро и особенно Кейт Келли (материалы о месопотамском пиве); Аманде Кук и Пико Айеру (рекомендованные книги); Яну Сайфу; Линн тен Бринке и Нэйту Домини (полезные статьи). Димитрис Ксигалатас поделился ценными замечаниями об экстремальных ритуальных практиках и прислал мне полезные материалы, а Элисон Гопник не пожалела времени, чтобы познакомить меня со своим рабочим местом в Аризоне, где она изучает детство и творчество. Я также получил ценные отзывы от Натана Нанна, Люси Эплин и коллективного разума «Твиттера», который помог отыскать процитированную фразу Сары Блаффер Хрди.

Кроме того, я очень признателен Робину Данбару как за его эпохальную работу по этой теме, так и за щедрость, с которой он снабдил меня актуальными статьями до их выхода в свет, и Майклу Ину за главу о Тао Юаньмине, над которой он сейчас работает, и множество полезнейших ссылок об отношении к питию и опьянению в Древнем Китае. Спасибо Джонатану Скулеру за разговоры о блуждании ума и общение на всевозможные темы, связанные с опьянением химической природы и озарением, а также Азиму Шариффу за поддержку, рекомендации литературы и советы по структурированию материала.

Иэну Уильямсу, одаренному поэту и писателю и давнему партнеру по теннису, я обязан очень важными беседами между матчами, эмоциональной поддержкой и мудрыми словами об искусстве писательства и жизни в целом. (Кстати, у него потрясающая подача.) Майкл Сэйетт снабдил меня полезными ссылками в начале написания книги, а затем не пожалел времени на очень объемную вдумчивую и конструктивную критику финальной рукописи, от теоретических соображений высокого уровня до подробной редактуры. Если бы я больше взаимодействовал с Майклом на ранних этапах, эта книга была бы гораздо лучше; как бы то ни было, я сделал все возможное, чтобы компенсировать слабые места и усилить аргументы.

Передаю свою неизменную любовь и благодарность Стефании Берк и Софии за многое, но прежде всего за то, что показали мне силу, важность и радость семьи. Стефания также прокомментировала начальные главы, а София, как обычно, сама того не желая, подсказала множество полезных примеров из реальной жизни. Возможно, если она заметит мои, подчас язвительные, отсылки к ней, это станет для нее достаточно сильным стимулом, чтобы наконец прочитать хотя бы одну из папиных книг.

Маркос Альберти великодушно позволил мне использовать некоторые фотографии из его прекрасного проекта «Три бокала спустя», Дик Оссерман – изображение из Невалы-Чори, Рэндалл Манро разрешил перепечатать свой комикс xkcd, а Кара Солес – процитировать большой фрагмент ее очерка о создании равных условий для пьющих и непьющих. Я также признателен Немецкому институту археологии (DAI) за разрешение использовать фотографии Гёбекли-Тепе.

Я благодарен своему агенту в Brockman Inc. Катинке Мэтсон и редактору Иэну Страусу за веру в этот проект. Полностью отдавшись во власть среднего возраста с его прихотями, поначалу я сомневался насчет работы с Иэном, который на вид был раза в два меня моложе. В действительности наше сотрудничество научило меня смирению. Благодаря поразительной остроте интеллекта, способности видеть связи между фактами, которые я пропустил, и готовности указывать мне на непоследовательность в аргументации и ошибки в тексте, Иэн чрезвычайно улучшил рукопись и помог мне яснее понять то, что я хотел изложить. Я также рад возможности поблагодарить Трейси Бехар, издателя и главного редактора Little, Brown Spark, за интерес к моей книге, моего пресс-агента Стефани Рэддауэй, директора по маркетингу Джесс Чан, художественного редактора Лорен Хармс за создание моей самой любимой обложки, выпускающего редактора Бена Аллена и литературного редактора Дери Рид, которая тщательно вычитала и выверила мой текст.

В особенности я хотел бы поблагодарить Талию Уитли. Она прочла всю рукопись, начиная с самых первых вариантов, предложила прекрасные примеры и заставила меня решить серьезные проблемы как с логикой, так и со стилем. Она также попыталась, с переменным успехом, подправить научную составляющую; оставшиеся ошибки целиком и полностью на моей совести. Главное, Талия вдохновила меня более глубоко мыслить об опьянении, удовольствии и радости. Без нее эта книга была бы совершенно другой.

Об авторе

Эдвард Слингерленд – видный ученый, профессор философии Университета Британской Колумбии, адъюнкт-профессор азиатских исследований и психологии, содиректор Центра изучения человеческой эволюции, когнитивной деятельности и культуры, а также руководитель Базы данных истории религии (DRH). Слингерленд – автор книги «И не пытайтесь!» (Trying Not to Try), одной из лучших книг 2014 г. по версии The Guardian и Brain Picking, а также научных монографий, переводов, сборников и статей в ведущих журналах различной тематики. Выступал с лекциями о науке и возможностях спонтанности в различных уголках мира, включая TEDx Maastricht и два кампуса Google. Многократно давал интервью по телевидению, на радио, в блогах и подкастах, в том числе NPR, BBC World Service и СВС.

edwardslingerland.com

Рекомендуем книги по теме

Пить или не пить? Новая наука об алкоголе и вашем здоровье

Дэвид Натт

Мозг и его потребности: От питания до признания

Вячеслав Дубынин

Почти как мы: Вся правда о свиньях

Кристоффер Эндресен

Пять литров красного: Что необходимо знать о крови, ее болезнях и лечении

Михаил Фоминых

Библиография

Abbey, Antonia, Tina Zawacki, and Philip Buck. (2005). «The effects of past sexual assault perpetration and alcohol consumption on men's reactions to women's mixed signals.» Journal of Social and Clinical Psychology, 24, 129–155.

Abrams, Dominic, Tim Hopthrow, Lorne Hulbert, and Daniel Frings. (2006). "'Groupdrink'? The effect of alcohol on risk attraction among groups versus individuals." Journal of Studies on Alcohol, 67(4), 628–636.

Aiello, Daniel A., Andrew F. Jarosz, Patrick J. Cushen, and Jennifer Wiley. (2012). "Firing the executive: When an analytic approach to problem solving helps and hurts." Journal of Problem Solving, 4(2).

Allan, Sarah. (2007). "Erlitou and the formation of Chinese civilization: Toward a new paradigm." Journal of Asian Studies, 66(2), 461–496.

Allen, Robert. (1983). "Collective invention." Journal of Economic Behavior & Organization, 4(1), 1–24.

Amabile, Teresa M. (1979). "Effects of external evaluation on artistic creativity." Journal of Personality and Social Psychology, 37(2), 221–233.

Anderson, Thomas, Rotem Petranker, Daniel Rosenbaum, Cory R. Weissman, LeAnh Dinh-Williams, Katrina Hui, … Norman A. S. Farb. (2019). "Microdosing psychedelics: Personality, mental health, and creativity differences in microdosers." Psychopharmacology, 236(2), 731–740.

Andrews, Michael. (2017). "Bar talk: Informal social interactions, alcohol prohibition, and invention." (Unpublished manuscript.)

Archer, Ruth, Cleo Alper, Laura Mack, Melanie Weedon, Manmohan Sharma, Andreas Sutter, and David Hosken. (Under consideration). "Alcohol alters female sexual behavior." Cell Press. https://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=3378006.

Arranz-Otaegui, Amaia, Lara Gonzalez Carretero, Monica N. Ramsey, Dorian Q. Fuller, and Tobias Richter. (2018). "Archaeobotanical evidence reveals the origins of bread 14,400 years ago in northeastern Jordan." Proceedings of the National Academy of Sciences, 115(31), 7925–7930.

Arthur, J. W. (2014). "Beer through the ages." Anthropology Now, 6, 1–11.

Austin, Gregory. (1979). Perspectives on the History of Psychoactive Substance Use. Department of Health, Education, and Welfare, Public Health Service, Alcohol, Drug Abuse, and Mental Health Administration, National Institute on Drug Abuse.

Bahi, Amine. (2013). "Increased anxiety, voluntary alcohol consumption and ethanol-induced place preference in mice following chronic psychosocial stress." Stress, 16(4), 441–451.

Baier, Annette. (1994). Moral Prejudices: Essays on Ethics. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Banaji, Mahzarin, and Claude M. Steele. (1989). "Alcohol and self-evaluation: Is a social cognition approach beneficial?" Social Cognition (Guilford Press Periodicals), 7(2), 137–151.

Banaji, Mahzarin, and Claude M. Steele. (1988). Alcohol and Self-Inflation. (Unpublished manuscript.) Yale University, New Haven, CT.

Barbaree, H. E., W. L. Marshall, E. Yates, and L. O. Lightfoot. (1983). "Alcohol intoxication and deviant sexual arousal in male social drinkers." Behavior Research and Therapy, 21(4), 365–373.

Barnard, Hans, Alek N. Dooley, Gregory Areshian, Boris Gasparyan, and Kym F. Faull. (2011). "Chemical evidence for wine production around 4000 BCE in the late Chalcolithic Near Eastern highlands." Journal of Archaeological Science, 38(5), 977–984.

Battcock, Mike, and Sue Azam-Ali. (1998). Fermented Fruits and Vegetables: A Global Perspective. Rome: FAO Agricultural Services.

Baudelaire, Charles. (1869). "Enivrez-vous," in Le Spleen de Paris (Petits poèmes en prose). Paris: Calmann-Lévy.

Baum-Baicker, Cynthia. (1985). "The psychological benefits of moderate alcohol consumption: A review of the literature." Drug and Alcohol Dependence, 15(4), 305–322.

Baumeister, Roy. (1991). Escaping the Self: Alcoholism, Spirituality, Masochism, and Other Flights from the Burden of Selfhood. New York: Basic Books.

Bègue, Laurent, Brad J. Bushman, Oulmann Zerhouni, Baptiste Subra, and Medhi Ourabah. (2013). "'Beauty is in the eye of the beer holder': People who think they are drunk also think they are attractive." British Journal of Psychology, 104(2), 225–234.

Beilock, Sian. (2010). Choke: What the Secrets of the Brain Reveal About Getting It Right When You Have To. New York: Free Press.

Berman, A. H., O. Molander, M. Tahir, P. Törnblom, M. Gajecki, K. Sinadinovic, and C. Andersson. (2020). "Reducing risky alcohol use via smartphone app skills training among adult internet help-seekers: A randomized pilot trial." Front Psychiatry, 11, 434.

Bershad, Anya K., Matthew G. Kirkpatrick, Jacob A. Seiden, and Harriet de Wit. (2015). "Effects of acute doses of prosocial drugs methamphetamine and alcohol on plasma oxytocin levels." Journal of Clinical Psychopharmacology, 35(3), 308–312.

Bettencourt, Luis, and Geoffrey West. (2010). "A unified theory of urban living." Nature, 467(7318), 912–913.

Blocker, Jack. (2006). "Kaleidoscope in Motion: Drinking in the United States, 1400–2000." In Mack Holt (Ed.), Alcohol: A Social and Cultural History (pp. 225–240). Oxford: Berg.

Bloom, Harold. (1992). The American Religion: The Emergence of the Post-Christian Nation. New York: Simon & Schuster.

Boone, R. Thomas, and Ross Buck. (2003). "Emotional expressivity and trustworthiness: The role of nonverbal behavior in the evolution of cooperation." Journal of Nonverbal Behavior, 27(3), 163–182.

Booth, C., and P. Hasking. (2009). "Social anxiety and alcohol consumption: The role of alcohol expectancies and reward sensitivity." Addictive Behaviors, 34(9), 730–736.

Borsari, B., and K. B. Carey. (2001). "Peer influences on college drinking: A review of the research." Journal of Substance Abuse, 13(4), 391–424.

Boseley, Sarah. (2018, August 23). "No Healthy Level of Alcohol Consumption, Says Major Study." The Guardian.

Bott, Elizabeth. (1987). "The Kava Ceremonial as a Dream Structure." In Mary Douglas (Ed.), Constructive Drinking: Perspectives on Drink from Anthropology (pp. 182–204). Cambridge: Cambridge University Press.

Boudreau, K. J., T. Brady, I. Ganguli, P. Gaule, E. Guinan, A. Hollenberg, and K. R. Lakhani. (2017). "A field experiment on search costs and the formation of scientific collaborations." Review of Economics and Statistics, 99(4), 565–576.

Bourguignon, Erika. (1973). Religion, Altered States of Consciousness, and Social Change. Columbus: Ohio State University Press.

Boyd, Robert, Peter Richerson, and Joseph Henrich. (2011). "The cultural niche: Why social learning is essential for human adaptation." Proceedings of the National Academy of Sciences, 108 (Supplement 2), 10918–10925.

Bradbury, Jack W., and Sandra L. Vehrencamp. (2000). "Economic models of animal communication." Animal Behaviour, 59(2), 259–268.

Braidwood, Robert J., Jonathan D. Sauer, Hans Helbaek, Paul C. Mangelsdorf, Hugh C. Cutler, Carleton S. Coon, … A. Leo Oppenheim. (1953). "Symposium: Did man once live by beer alone?" American Anthropologist, 55(4), 515–526.

Braun, Stephen. (1996). Buzzed: The Science and Lore of Alcohol and Caffeine. London: Penguin.

Bray, Tamara. (2009). "The Role of Chicha in Inca State Expansion: A Distributional Study of Inca Aríbalos." In Justin Jennings and Brenda Bowser (Eds.), Drink, Power, and Society in the Andes (pp. 108–132). Gainesville: University Press of Florida.

Britton, A., A. Singh-Manoux, and M. Marmot. (2004). "Alcohol consumption and cognitive function in the Whitehall II Study." American Journal of Epidemiology, 160(3), 240–247.

Brown, Stuart. (2009). Play: How It Shapes the Brain, Opens the Imagination, and Invigorates the Soul. New York: Penguin.

Bryant, G., and C. A. Aktipis. (2014). "The animal nature of spontaneous human laughter." Evolution and Human Behavior, 35, 327–335.

Bryner, Michelle. (2010, July 29). "How much alcohol is in my drink?" Live Science. Retrieved from https://www.livescience.com/32735-how-much-alcoholis-in-my-drink.html.

Bushman, Brad J., and Harris M. Cooper. (1990). "Effects of alcohol on human aggression: An integrative research review." Psychological Bulletin, 107(3), 341–354.

Byers, John. (1997). American Pronghorn: Social Adaptations and the Ghosts of Predators Past. Chicago: University of Chicago Press.

Campos, Raquel, Fernanda Leon, and Ben McQuillin. (2018). "Lost in the storm: The academic collaborations that went missing in hurricane ISAAC." Economic Journal, 128(610), 995–1018.

Camus, Albert. (1955). The Myth of Sisyphus and Other Essays (Justin O'Brien, Trans.). New York: Vintage.

Capraro, Valerio, Jonathan Schulz, and David G. Rand. (2019). "Time pressure and honesty in a deception game." Journal of Behavioral and Experimental Economics, 79, 93–99.

Carhart-Harris, R. L., and K. J. Friston. (2019). "REBUS and the anarchic brain: Toward a unified model of the brain action of psychedelics." Pharmacological Reviews, 71, 316–344. 10.1124/pr.118.017160.

Carmody, S., J. Davis, S. Tadi, J. S. Sharp, R. K. Hunt, and J. Russ. (2018). "Evidence of tobacco from a Late Archaic smoking tube recovered from the Flint River site in southeastern North America." Journal of Archaeological Science: Reports, 21, 904–910.

Carod-Artal, F. J. (2015). "Hallucinogenic drugs in pre-Columbian Mesoamerican cultures." Neurología (English edition), 30(1), 42–49.

Carrigan, Matthew. (2020). "Hominoid Adaptation to Dietary Ethanol." In Kimberley Hockings and Robin Dunbar (Eds.), Alcohol and Humans: A Long and Social Affair (pp. 24–44). New York: Oxford University Press.

Carrigan, Matthew, Oleg Uryasev, Carole B. Frye, Blair L. Eckman, Candace R. Myers, Thomas D. Hurley, and Steven A. Benner. (2014). "Hominids adapted to metabolize ethanol long before human-directed fermentation." Proceedings of the National Academy of Sciences, 112(2), 458–463.

Centorrino, Samuele, Elodie Djemai, Astrid Hopfensitz, Manfred Milinski, and Paul Seabright. (2015). "Honest signaling in trust interactions: Smiles rated as genuine induce trust and signal higher earning opportunities." Evolution and Human Behavior, 36(1), 8–16.

Chan, Tak Kam. (2013). "From Conservatism to Romanticism: Wine and ProseWriting from Pre-Qin to Jin." In Isaac Yue and Siufu Tang (Eds.), Scribes of Gastronomy (pp. 15–26). Hong Kong: Hong Kong University Press.

Chen, X., X. Wang, D. Yang, and Y. Chen. (2014). "The moderating effect of stimulus attractiveness on the effect of alcohol consumption on attractiveness ratings." Alcohol and Alcoholism, 49(5), 515–519.

Christakis, Nicholas. (2019). Blueprint: The Evolutionary Origins of a Good Society. New York: Little, Brown Spark.

Chrysikou, Evangelia. (2019). "Creativity in and out of (cognitive) control." Current Opinion in Behavioral Sciences, 27, 94–99.

Chrysikou, Evangelia, Roy H. Hamilton, H. Branch Coslett, Abhishek Datta, Marom Bikson, and Sharon L. Thompson-Schill. (2013). "Noninvasive transcranial direct current stimulation over the left prefrontal cortex facilitates cognitive flexibility in tool use." Cognitive Neuroscience, 4(2), 81–89.

Chrzan, Janet. (2013). Alcohol: Social Drinking in Cultural Context. New York: Routledge.

Cogsdill, E. J., A. T. Todorov, E. S. Spelke, and M. R. Banaji. (2014). "Inferring character from faces: A developmental study." Psychological Science, 25(5), 1132–1139.

Collaborators, GDB Alcohol. (2018). "Alcohol use and burden for 195 countries and territories, 1990–2016: A systematic analysis for the Global Burden of Disease Study 2016." The Lancet, 392(10152), 1015–1035.

Collins, R. Lorraine, George A. Parks, and G. Alan Marlatt. (1985). "Social determinants of alcohol consumption: The effects of social interaction and model status on the self-administration of alcohol." Journal of Consulting and Clinical Psychology, 53(2), 189–200.

Courtwright, David. (2019). The Age of Addiction: How Bad Habits Became Big Business. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Crockett, Molly J., Luke Clark, Marc D. Hauser, and Trevor W. Robbins. (2010). "Serotonin selectively influences moral judgment and behavior through effects on harm aversion." Proceedings of the National Academy of Sciences, 107(40), 17433.

Curry, Andrew. (2017, February). "Our 9,000-Year Love Affair with Booze." National Geographic.

Curtin, John, Christopher Patrick, Alan Lang, John Cacioppo, and Niels Birnbaumer. (2001). "Alcohol affects emotion through cognition." Psychological Science, 12(6), 527–531.

Dally, Joanna, Nathan Emery, and Nicola Clayton. (2006). "Food-caching Western scrub jays keep track of who was watching when." Science, 312(5780), 1662–1665.

Damasio, Antonio. (1994). Descartes' Error: Emotion, Reason, and the Human Brain. New York: G. P. Putnam's Sons.

Darwin, Charles. (1872/1998). The Expression of Emotions in Man and Animals (With Introduction, Afterword and Commentaries by Paul Ekman). New York: Oxford University Press.

Davidson, James. (2011). Courtesans and Fishcakes: The Consuming Passions of Classical Athens. Chicago: University of Chicago Press.

Dawkins, Richard. (1976/2006). The Selfish Gene (30th Anniversary Edition). Oxford: Oxford University Press.

Dawkins, Richard, John Richard Krebs, J. Maynard Smith, and Robin Holliday. (1979). "Arms races between and within species." Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences, 205(1161), 489–511.

de Bono, Edward. (1965). "Il cervello e il pensiero." In Angelo Majorana (Ed.), Il cervello: organizzazione e funzioni (pp. 203–208). Milan: Le Scienze.

Dean, Rosamund. (2017). Mindful Drinking: How Cutting Down Can Change Your Life. London: Orion Publishing Group.

DeCaro, Marci, Robin Thomas, Neil Albert, and Sian Beilock. (2011). "Choking under pressure: Multiple routes to skill failure." Journal of Experimental Psychology, 140(3), 390–406.

Dennis, Philip. (1979). "The Role of the Drunk in a Oaxacan Village." In Mac Marshall (Ed.), Beliefs, Behaviors, and Alcoholic Beverages: A Cross-Cultural Survey (pp. 54–63). Ann Arbor: University of Michigan Press.

DeSteno, D., C. Breazeal, R. H. Frank, D. Pizarro, J. Baumann, L. Dickens, and J. J. Lee. (2012). "Detecting the trustworthiness of novel partners in economic exchange." Psychological Science, 23(12), 1549–1556.

Devineni, A. V., and U. Heberlein. (2009). "Preferential ethanol consumption in Drosophila models features of addiction." Current Biology, 19(24), 2126–2132.

Dietler, Michael. (2006). "Alcohol: Anthropological/archaeological perspectives. Annual Review of Anthropology, 35, 229–249.

Dietler, Michael. (2020). "Alcohol as Embodied Material Culture: Anthropological Reflections of the Deep Entanglement of Humans and Alcohol." In Kimberley Hockings and Robin Dunbar (Eds.), Alcohol and Humans: A Long and Social Affair (pp. 115–129). New York: Oxford University Press.

Dietrich, Arne. (2003). "Functional neuroanatomy of altered states of consciousness: The transient hypofrontality hypothesis." Consciousness and Cognition, 12, 231–256.

Dietrich, Laura, Julia Meister, Oliver Dietrich, Jens Notroff, Janika Kiep, Julia Heeb, … Brigitta Schütt. (2019). "Cereal processing at Early Neolithic Göbekli Tepe, southeastern Turkey." PLOS ONE, 14(5), e0215214.

Dietrich, Oliver, and Laura Dietrich. (2020). "Rituals and Feasting as Incentives for Cooperative Action at Early Neolithic Göbekli Tepe." In Kimberley Hockings and Robin Dunbar (Eds.), Alcohol and Humans: A Long and Social Affair (pp. 93–114). New York: Oxford University Press.

Dietrich, Oliver, Manfred Heun, Jens Notroff, Klaus Schmidt, and Martin Zarnkow. (2012). "The role of cult and feasting in the emergence of Neolithic communities. New evidence from Göbekli Tepe, south-eastern Turkey." Antiquity, 86(333), 674–695.

Dijk, Corine, Bryan Koenig, Tim Ketelaar, and Peter de Jong. (2011). "Saved by the blush: Being trusted despite defecting." Emotion, 11(2), 313–319.

Dineley, Merryn. (2004). Barley, Malt and Ale in the Neolithic Near East, 10,000–50,000. Oxford: BAR Publishing.

Djos, Matts. (2010). Writing Under the Influence: Alcoholism and the Alcoholic Perception from Hemingway to Berryman. London: Palgrave Macmillan.

Doblin, Rick. (1991). "Pahnke's 'Good Friday Experiment': A long-term follow-up and methodological critique." Journal of Transpersonal Psychology, 23(1), 1–28.

Dolder, Patrick, Friederike Holze, Evangelia Liakoni, Samuel Harder, Yasmin Schmid, and Matthias Liechti. (2016). "Alcohol acutely enhances decoding of positive emotions and emotional concern for positive stimuli and facilitates the viewing of sexual images." Psychopharmacology, 234, 41–51.

Dominguez-Clave, E., J. Soler, M. Elices, J. C. Pascual, E. Alvarez, M. de la Fuente Revenga, … J. Riba. (2016). "Ayahuasca: Pharmacology, neuroscience and therapeutic potential." Brain Research Bulletin, 126(Part 1), 89–101.

Dominy, Nathaniel J. (2015). "Ferment in the family tree." Proceedings of the National Academy of Sciences, 112(2), 308.

Doniger O'Flaherty, Wendy. (1968). "The Post-Vedic History of the Soma Plant." In R. Gordon Wasson (Ed.), Soma: Divine Mushroom of Immortality (pp. 95–147). New York: Harcourt Brace.

Doughty, Paul. (1979). "The Social Uses of Alcoholic Beverages in a Peruvian Community." In Mac Marshall (Ed.), Beliefs, Behaviors, and Alcoholic Beverages: A Cross-Cultural Survey (pp. 64–81). Ann Arbor: University of Michigan Press.

Douglas, Mary (Ed.). (1987). Constructive Drinking: Perspectives on Drink from Anthropology. Cambridge: Cambridge University Press.

Dry, Matthew J., Nicholas R. Burns, Ted Nettelbeck, Aaron L. Farquharson, and Jason M. White. (2012). "Dose-related effects of alcohol on cognitive functioning." PLOS ONE, 7(11), e50977-e50977.

Dudley, Robert. (2014). The Drunken Monkey: Why We Drink and Abuse Alcohol. Berkeley: University of California Press.

Dudley, Robert. (2020). "The Natural Biology of Dietary Ethanol, and Its Implications for Primate Evolution." In Kimberley Hockings and Robin Dunbar (Eds.), Alcohol and Humans: A Long and Social Affair (pp. 9–23). New York: Oxford University Press.

Duke, Guy. (2010). "Continuity, Cultural Dynamics, and Alcohol: The Reinterpretation of Identity Through Chicha in the Andes." In L. Amundsen-Meyer, N. Engel, and S. Pickering (Eds.), Identity Crisis: Archaeological Perspectives on Social Identity (pp. 263–272). Calgary: University of Calgary Press.

Dunbar, Robin. (2014). "How conversations around campfires came to be." Proceedings of the National Academy of Sciences, 111(39), 14013–14014.

Dunbar, Robin. (2017). "Breaking bread: The functions of social eating." Adaptive Human Behavior and Physiology, 3(3), 198–211.

Dunbar, Robin. (2018, August 9). "Why Drink Is the Secret to Humanity's Success." Financial Times.

Dunbar, Robin, and Kimberley Hockings. (2020). "The Puzzle of Alcohol Consumption." In Kimberley Hockings and Robin Dunbar (Eds.), Alcohol and Humans: A Long and Social Affair (pp. 1–8). New York: Oxford University Press.

Dunbar, Robin, Jacques Launay, Rafael Wlodarski, Cole Robertson, Eiluned Pearce, James Carney, and Pádraig MacCarron. (2016). "Functional benefits of (modest) alcohol consumption." Adaptive Human Behavior and Physiology, 3(2), 118–133.

Durkheim, Émile. (1915/1965). The Elementary Forms of the Religious Life (Joseph Ward Swain, Trans.). New York: George Allen and Unwin Ltd.

Dutton, H. I. (1984). The Patent System and Inventive Activity During the Industrial Revolution, 1750–1852. Manchester: Manchester University Press.

Earle, Rebecca. (2014). "Indians and drunkenness in Spanish America." Past and Present, 222(Supplement 9), 81–99.

Easdon, C., A. Izenberg, M. L. Armilio, H. Yu, and C. Alain. (2005). "Alcohol consumption impairs stimulus– and error-related processing during a Go/No-Go Task." Brain Research. Cognitive Brain Research, 25(3), 873–883.

Edwards, Griffith. (2000). Alcohol: The World's Favorite Drug. New York: Thomas Dunne Books.

Ehrenreich, Barbara. (2007). Dancing in the Streets: A History of Collective Joy. New York: Metropolitan Books.

Ekman, Paul. (2003). Emotions Revealed: Recognizing Faces and Feelings to Improve Communication and Emotional Life. New York: Times Books.

Ekman, Paul. (2006). Darwin and Facial Expression: A Century of Research in Review. Los Altos, CA: Malor Books.

Ekman, Paul, and Wallace V. Friesen. (1982). "Felt, false, and miserable smiles." Journal of Nonverbal Behavior, 6(4), 238–252.

Ekman, Paul, and M. O'Sullivan. (1991). "Who can catch a liar?" American Psychologist, 46, 913–920.

Eliade, Mircea. (1964). Shamanism: Archaic Techniques of Ecstasy (Revised and Enlarged Edition). New York: Bollingen Foundation.

Emery, Nathan, and Nicola Clayton. (2004). "The mentality of crows: Convergent evolution of intelligence in corvids and apes." Science, 306(5703), 1903–1907.

Eno, Robert. (2009). "Shang State Religion and the Pantheon of the Oracle Texts." In John Lagerwey and Marc Kalinowski (Eds.), Early Chinese Religion: Part One: Shang Through Han (1250 BC-22 AD) (pp. 41–102). Leiden: Brill.

Enright, Michael. (1996). Lady with a Mead Cup: Ritual, Prophecy, and Lordship in the European Warband from La Tène to the Viking Age. Portland, OR: Four Courts Press.

Fairbairn, C. E., M. Sayette, O. Aelen, and A. Frigessi. (2015). "Alcohol and emotional contagion: An examination of the spreading of smiles in male and female drinking groups." Clinical Psychological Science, 3(5), 686–701.

Fairbairn, C. E., and M. Testa. (2016). "Relationship quality and alcohol-related social reinforcement during couples' interaction." Clinical Psychological Science, 5(1), 74–84.

Farris, Coreen, Teresa A. Treat, and Richard J. Viken. (2010). "Alcohol alters men's perceptual and decisional processing of women's sexual interest." Journal of Abnormal Psychology, 119(2), 427–432.

Fatur, K. (2019). "Sagas of the Solanaceae: Speculative ethnobotanical perspectives on the Norse berserkers." Journal of Ethnopharmacology, 244, 112151.

Fay, Justin C., and Joseph A. Benavides. (2005). "Evidence for domesticated and wild populations of saccharomyces cerevisiae." PLOS Genetics, 1(1), e5.

Feinberg, Matthew, Robb Willer, and Dacher Kaltner. (2011). "Flustered and faithful: Embarrassment as a signal of prosociality." Journal of Personality and Social Psychology, 102(1), 81–97.

Fernandez, James. (1972). "Tabernanthe Iboga: Narcotic Ecstasis and the Work of the Ancestors." In Peter Furst (Ed.), Flesh of the Gods: The Ritual Use of Hallucinogens (pp. 237–260).

New York: Praeger. Fertel, Randy. (2015). A Taste for Chaos: The Art of Literary Improvisation. New Orleans: Spring Journal Books.

Florida, Richard. (2002). The Rise of the Creative Class: And How It's Transforming Work, Leisure, Community and Everyday Life. New York: Basic Books.

Forstmann, M., D. A. Yudkin, A. M. B. Prosser, S. M. Heller, and M. J. Crockett. (2020). "Transformative experience and social connectedness mediate the mood-enhancing effects of psychedelic use in naturalistic settings." Proceedings of the National Academy of Sciences, 117(5), 2338–2346.

Forsyth, Mark. (2017). A Short History of Drunkenness. New York: Viking.

Fox, K. C. R., M. Muthukrishna, and S. Shultz. (2017). "The social and cultural roots of whale and dolphin brains." Nature Ecology and Evolution, 1(11), 1699–1705.

Frank, Mark G., and Paul Ekman. (1997). "The ability to detect deceit generalizes across different types of high-stake lies." Journal of Personality and Social Psychology, 72(6), 1429–1439.

Frank, Robert. (1988). Passions Within Reason: The Strategic Role of the Emotions. New York: W. W. Norton & Company.

Frank, Robert. (2001). "Cooperation Through Emotional Commitment." In Randolph M. Nesse (Ed.), Evolution and the Capacity for Commitment (pp. 57–76). New York: Russell Sage Foundation.

Frank, Robert, T. Gilovich, and D. T. Regan. (1993). "The evolution of one-shot cooperation: An experiment." Ethology and Sociobiology, 14, 247–256.

Frey, Carl Benedikt. (2020, July 8). "The Great Innovation Deceleration: Our response to the Covid-19 pandemic could damage the world's collective brain." MIT Sloan Management Review.

Frings, Daniel, Tim Hopthrow, Dominic Abrams, Lorne Hulbert, and Roberto Gutierrez. (2008). "'Groupdrink': The effects of alcohol and group process on vigilance errors." Group Dynamics: Theory, Research, and Practice, 12(3), 179–190.

Fromme, Kim, G. Alan Marlatt, John S. Baer, and Daniel R. Kivlahan. (1994). "The alcohol skills training program: A group intervention for young adult drinkers." Journal of Substance Abuse Treatment, 11(2), 143–154.

Frye, Richard. (2005). Ibn Fadlan's Journey to Russia. Princeton, NJ: Markus Wiener.

Fuller, Robert. (1995). "Wine, symbolic boundary setting, and American religious communities." Journal of the American Academy of Religion, 63(3), 497–517.

Fuller, Robert. (2000). Stairways to Heaven: Drugs in American Religious History. Boulder, CO: Westview Press.

Furst, Peter. (1972). "To Find Our Life: Peyote Among the Huichol Indians of Mexico." In Peter Furst (Ed.), Flesh of the Gods: The Ritual Use of Hallucinogens (pp. 136–184). New York: Praeger.

Gable, Shelly L., Elizabeth A. Hopper, and Jonathan W. Schooler. (2019). "When the muses strike: Creative ideas of physicists and writers routinely occur during mind wandering." Psychological Science, 30(3), 396–404.

Garvey, Pauline. (2005). "Drunk and (Dis)orderly: Norwegian Drinking Parties in the Home." In Thomas Wilson (Ed.), Drinking Cultures: Alcohol and Identity (pp. 87–106). Oxford: Berg.

Gately, Iain. (2008). Drink: A Cultural History of Alcohol. New York: Gotham Books.

Gefou-Madianou, Dimitra (Ed.). (1992). Alcohol, Gender and Culture. London: Routledge.

George, Andrew. (2003). The Epic of Gilgamesh. New York: Penguin.

George, W. H., and S. A. Stoner. (2000). "Understanding acute alcohol effects on sexual behavior." Annual Review of Sex Research, 11, 92–124.

Gerbault, Pascale, Anke Liebert, Yuval Itan, Adam Powell, Mathias Currat, Joachim Burger, … Mark G. Thomas. (2011). "Evolution of lactase persistence: An example of human niche construction." Philosophical Transactions of the Royal B: Biological Sciences, 366(1566), 863–877.

Getting to Zero Alcohol-Impaired Driving Fatalities: A Comprehensive Approach to a Persistent Problem. (2018). Washington, DC: National Academies Press.

Giancola, Peter R. (2002). "The influence of trait anger on the alcohol-aggression relation in men and women." Alcoholism: Clinical and Experimental Research, 26(9), 1350–1358.

Gianoulakis, Christina. (2004). "Endogenous opioids and addition to alcohol and drugs of abuse." Current Topics in Medical Chemistry, 4, 39–50.

Gibbons, Ann. (2013, February 16). "Human Evolution: Gain Came with Pain." Science News.

Gladwell, Malcolm. (2010, February 8). "Drinking Games: How Much People Drink May Matter Less Than How They Drink It." The New Yorker.

Glassner, Barry. (1991). "Jewish Sobriety." In David Pittman and Helene Raskin White (Eds.), Society, Culture, and Drinking Patterns Reexamined (pp. 311–326). New Brunswick, NJ: Rutgers Center of Alcohol Studies.

Gochman, Samuel R., Michael B. Brown, and Nathaniel J. Dominy. (2016). "Alcohol discrimination and preferences in two species of nectar-feeding primate." Royal Society Open Science, 3(7), 160217.

Goldman, D., and M. A. Enoch. (1990). "Genetic epidemiology of ethanol metabolic enzymes: A role for selection." World Review of Nutrition and Dietetics, 63, 143–160.

Gopnik, Alison. (2009). The Philosophical Baby: What Children's Minds Tell Us About Truth, Love, and the Meaning of Life. New York: Farrar, Straus and Giroux.

Gopnik, Alison, S. O'Grady, C. G. Lucas, T. L. Griffiths, A. Wente, S. Bridgers, … R. E. Dahl. (2017). "Changes in cognitive flexibility and hypothesis search across human life history from childhood to adolescence to adulthood." Proceedings of the National Academy of Sciences, 114(30), 7892–7899.

Grant B. F., R. B. Goldstein, T. D. Saha, S. P. Chou, J. Jung, H. Zhang, R. P. Pickering, W. J. Ruan, S. M. Smith, B. Huang, and D. S. Hasin. (2015). "Epidemiology of DSM-5 alcohol use disorder: Results from the national epidemiologic survey on alcohol and related conditions III." JAMA Psychiatry, 72(8), 757–766.

Griffiths, R. R., M. W. Johnson, W. A. Richards, B. D. Richards, U. McCann, and R. Jesse. (2011). "Psilocybin occasioned mystical-type experiences: Immediate and persisting dose-related effects." Psychopharmacology, 218(4), 649–665.

Guasch-Jané, Maria Rosa. (2008). Wine in Ancient Egypt: A Cultural and Analytical Study. Oxford: Archaeopress.

Guerra-Doce, Elisa. (2014). "The origins of inebriation: Archaeological evidence of the consumption of fermented beverages and drugs in prehistoric Eurasia." Journal of Archaeological Method and Theory, 22(3), 751–782.

Guerra-Doce, Elisa. (2020). "The Earliest Toasts: Archeological Evidence for the Social and Cultural Construction of Alcohol in Prehistoric Europe." In Kimberley Hockings and Robin Dunbar (Eds.), Alcohol and Humans: A Long and Social Affair (pp. 60–80). New York: Oxford University Press.

Haarmann, Henk, Timothy George, Alexei Smaliy, and Joseph Dien. (2012). "Remote associates test and alpha brain waves." Journal of Problem Solving, 4(2).

Hagen, E. H., C. J. Roulette, and R. J. Sullivan. (2013). "Explaining human recreational use of 'pesticides': The neurotoxin regulation model of substance use vs. the hijack model and implications for age and sex differences in drug consumption." Front Psychiatry, 4, 142.

Hagen, E., and Shannon Tushingham. (2019). "The Prehistory of Psychoactive Drug Use." In Tracy Henley, Matthew Rossano, and Edward Kardas (Eds.), Cognitive Archaeology: Psychology in Prehistory. New York: Routledge.

Haidt, Jonathan. (2001). "The emotional dog and its rational tail: A social intuitionist approach to moral judgment." Psychological Review, 108(4), 814–834.

Haidt, Jonathan, J. Patrick Seder, and Selin Kesebir. (2008). "Hive psychology, happiness, and public policy." Journal of Legal Studies, 37, 133–156.

Hall, Timothy. (2005). "Pivo at the Heart of Europe: Beer-Drinking and Czech Identity." In Thomas Wilson (Ed.), Drinking Cultures: Alcohol and Identity (pp. 65–86). Oxford: Berg.

Han, Y., S. Gu, H. Oota, M. V. Osier, A. J. Pakstis, W. C. Speed, … K. K. Kidd. (2007). "Evidence of positive selection on a class I ADH locus." American Journal of Human Genetics, 80(3), 441–456.

Harkins, Stephen G. (2006). "Mere effort as the mediator of the evaluation-performance relationship." Journal of Personality and Social Psychology, 91(3), 436–455.

Hart, H. H. (1930). "Personality factors in alcoholism." Archives of Neurology and Psychiatry, 24, 116–134.

Hauert, C., S. De Monte, J. Hofbauer, and K. Sigmund. (2002). "Volunteering as Red Queen mechanism for cooperation in public goods games." Science, 296(5570), 1129–1132.

Hayden, Brian. (1987). "Alliances and ritual ecstasy: Human responses to resource stress." Journal for the Scientific Study of Religion, 26(1), 81–91.

Hayden, Brian, Neil Canuel, and Jennifer Shanse. (2013). "What was brewing in the Natufian? An archaeological assessment of brewing technology in the Epipaleolithic." Journal of Archaeological Method and Theory, 20(1), 102–150.

Heath, Dwight. (1958). "Drinking patterns of the Bolivian Camba." Quarterly Journal of Studies on Alcohol, 19(3), 491–508.

Heath, Dwight. (1976). "Anthropological Perspectives on Alcohol: An Historical Review." In Michael Everett, Jack Waddell, and Dwight Heath (Eds.), CrossCultural Approaches to the Study of Alcohol: An Interdisciplinary Perspective. The Hague: Mouton Publishers.

Heath, Dwight. (1987). "A Decade of Development in the Anthropological Study of Alcohol Use, 1970–1980." In Mary Douglas (Ed.), Constructive Drinking: Perspectives on Drink from Anthropology (pp. 16–69). Cambridge: Cambridge University Press.

Heath, Dwight. (1990). "Anthropological and Sociocultural Perspectives on Alcohol as a Reinforcer." In W. Miles Cox (Ed.), Why People Drink: Parameters of Alcohol as a Reinforcer (pp. 263–290). New York: Gardner Press.

Heath, Dwight (1994). "Agricultural changes and drinking among the Bolivian Camba: A longitudinal view of the aftermath of a revolution." Human Organization, 53(4), 357–361.

Heath, Dwight. (2000). Drinking Occasions: Comparative Perspectives on Alcohol and Culture. New York: Routledge.

Heaton, R., G. Chelune, J. Talley, G. Kay, and G. Curtiss. (1993). Wisconsin Card Sorting Test Manual: Revised and Expanded. Lutz, FL: Psychological Assessment Resources.

Heberlein, Ulrike, Fred W. Wolf, Adrian Rothenfluh, and Douglas J. Guarnieri. (2004). "Molecular genetic analysis of ethanol intoxication in drosophila melanogaster1." Integrative and Comparative Biology, 44(4), 269–274.

Heidt, Amanda. (2020, June 8). "Like Humans, These Big-Brained Birds May Owe Their Smarts to Long Childhoods." Science News.

Heinrich, Bernd. (1995). "An experimental investigation of insight in common ravens (Corvus corax)." The Auk, 112(4), 994–1003.

Henrich, Joseph. (2015). The Secret of Our Success: How Culture Is Driving Human Evolution, Domesticating Our Species, and Making Us Smarter. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Henrich, Joseph, and Richard McElreath. (2007). "Dual Inheritance Theory: The Evolution of Human Cultural Capacities and Cultural Evolution." In Robin Dunbar and Louise Barrett (Eds.), Oxford Handbook of Evolutionary Psychology (pp. 555–570). Oxford: Oxford University Press.

Hertenstein, Elisabeth, Elena Waibel, Lukas Frase, Dieter Riemann, Bernd Feige, Michael Nitsche, … Christoph Nissen. (2019). "Modulation of creativity by transcranial direct current stimulation." Brain Stimulation, 12(5), 1213–1221.

Hirsch, Jacob, Adam Galinsky, and Chen-bo Zhong. (2011). "Drunk, powerful, and in the dark: How general processes of disinhibition produce both prosocial and antisocial behavior." Perspectives on Psychological Science, 6(5), 415–427.

Hockings, Kimberley, and Robin Dunbar (Eds.). (2020). Alcohol and Humans: A Long and Social Affair. New York: Oxford University Press.

Hockings, Kimberley, Miho Ito, and Gen Yamakoshi. (2020). "The Importance of Raffia Palm Wine to Coexisting Humans and Chimpanzees." In Kimberley Hockings and Robin Dunbar (Eds.), Alcohol and Humans: A Long and Social Affair (pp. 45–59). New York: Oxford University Press.

Hogan, Emma. (2017, August 1). "Turn On, Tune In, Drop by the Office." The Economist 1843.

Holtzman, Jon. (2001). "The food of elders, the 'ration' of women: Brewing, gender, and domestic processes among the Samburu of Northern Kenya." American Anthropologist, 103(4), 1041–1058.

Horton, Donald. (1943). "The functions of alcohol in primitive societies: A crosscultural study." Quarterly Journal of Studies on Alcohol, 4, 199–320.

Hrdy, Sarah Blaffer. (2009). Mothers and Others: The Evolutionary Origins of Mutual Understanding. Cambridge, MA: Belknap Press.

Huizinga, Johan. (1955). Homo Ludens: A Study of the Play Element in Culture. Boston: Beacon Press.

Hull, Jay G., Robert W. Levenson, Richard David Young, and Kenneth J. Sher. (1983). "Self-awareness-reducing effects of alcohol consumption." Journal of Personality and Social Psychology, 44(3), 461–473.

Hull, Jay G., and Laurie B. Slone. (2004). "Alcohol and Self-Regulation." In Roy F. Baumeister and Kathleen D. Vohs (Eds.), Handbook of Self-Regulation: Research, Theory, and Applications (pp. 466–491). New York: Guilford Press.

Hunt, Tristan. (2009). The Frock-Coated Communist: The Revolutionary Life of Friedrich Engels. London: Penguin.

Hurley, C., and Mark G. Frank. (2011). "Executing facial control during deception situations." Journal of Nonverbal Behavior, 35, 119–131.

Huxley, Aldous. (1954/2009). The Doors of Perception. New York: HarperCollins.

Hyman, S. E. (2005). "Addiction: A disease of learning and memory." American Journal of Psychiatry, 168(8), 1414–1422.

Ilardo, Melissa A., Ida Moltke, Thorfinn S. Korneliussen, Jade Cheng, Aaron J. Stern, Fernando Racimo, … Eske Willerslev. (2018). "Physiological and genetic adaptations to diving in sea nomads." Cell, 173(3), 569–580.e515.

Ing, Michael. (In preparation). What Remains: Grief and Resilience in the Thought of Tao Yuanming.

James, William. (1902/1961). The Varieties of Religious Experience: A Study in Human Nature. New York: Collier Books.

Jarosz, A. F., G. J. Colflesh, and J. Wiley. (2012). "Uncorking the muse: Alcohol intoxication facilitates creative problem solving." Consciousness and Cognition, 21(1), 487–493.

Jennings, Justin, and Brenda Bowser. (2009). "Drink, Power, and Society in the Andes: An Introduction." In Justin Jennings and Brenda Bowser (Eds.), Drink, Power, and Society in the Andes (pp. 1–27). Gainesville: University Press of Florida.

Joe-Laidler, Karen, Geoffrey Hunt, and Molly Moloney. (2014). "'Tuned Out or Tuned In': Spirituality and Youth Drug Use in Global Times." In Phil Withington and Angela McShane (Eds.), Cultures of Intoxication, Past and Present (Vol. 222, pp. 61–80). Oxford: Oxford University Press.

Joffe, Alexander. (1998). "Alcohol and social complexity in Ancient Western Asia." Current Anthropology, 39(3), 297–322.

Katz, Solomon, and Mary Voight. (1986). "Bread and beer." Expedition, 28(2), 23–35.

Khazan, Olga. (2020, January 14). "America's Favorite Poison: Whatever Happened to the Anti-Alcohol Movement?" The Atlantic.

Kirchner, T. R., M. A. Sayette, J. F. Cohn, R. L. Moreland, and J. M. Levine. (2006). "Effects of alcohol on group formation among male social drinkers." Journal of Studies on Alcohol and Drugs, 67(5), 785–793.

Kirkby, Diane. (2006). "Drinking 'The Good Life': Australia c.1880–1980." In Mack Holt (Ed.), Alcohol: A Social and Cultural History (pp. 203–224). Oxford: Berg.

Klatsky, Arthur L. (2004). "Alcohol and cardiovascular health." Integrative and Comparative Biology, 44(4), 324–328.

Kline, Michelle A., and Robert Boyd. (2010). "Population size predicts technological complexity in Oceania." Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences, 277(1693), 2559–2564.

Koenig, Debbie. (2019, December 21). "Not Just January: Alcohol Abstinence Turns Trendy." WebMD. https://www.webmd.com/mental-health/addiction/news/20191231/not-just-january-alcohol-abstinence-turns-trendy.

Kometer, M., T. Pokorny, E. Seifritz, and F. X. Vollenweider. (2015). "Psilocybininduced spiritual experiences and insightfulness are associated with synchronization of neuronal oscillations." Psychopharmacology, 232(19), 3663–3676.

Koob, George F. (2003). "Alcoholism: Allostasis and Beyond." Alcoholism: Clinical and Experimental Research, 27(2), 232–243.

Koob, George F., and Michel Le Moal. (2008). "Addiction and the brain antireward system." Annual Review of Psychology, 59, 29–53.

Krumhuber, Eva, Antony S. R. Manstead, Darren Cosker, Dave Marshall, Paul Rosin, and Arvid Kappas. (2007). "Facial dynamics as indicators of trustworthiness and cooperative behavior." Emotion, 7(4), 730–735.

Kuhn, Cynthia, and Scott Swartzwelder. (1998). Buzzed: The Straight Facts About the Most Used and Abused Drugs from Alcohol to Ecstasy. New York: Penguin.

Kwong, Charles. (2013). "Making Poetry with Alcohol: Wine Consumption in Tao Qian, Li Bai and Su Shi." In Isaac Yue and Siufu Tang (Eds.), Scribes of Gastronomy (pp. 45–67). Hong Kong: Hong Kong University Press.

Laland, Kevin, John Odling-Smee, and Marcus Feldman. (2000). "Niche construction, biological evolution, and cultural change." Behavioral and Brain Sciences, 23(1), 131–175.

Lalander, Philip. (1997). "Beyond everyday order: Breaking away with alcohol." Nordic Studies on Alcohol and Drugs, 14(1_supplement), 33–42.

Lane, Scott, Don Cherek, Cynthia Pietras, and Oleg Tcheremissine. (2004). "Alcohol effects on human risk taking." Psychopharmacology, 172(1), 68–77.

Lang, I., R. B. Wallace, F. A. Huppert, and D. Melzer. (2007). "Moderate alcohol consumption in older adults is associated with better cognition and well-being than abstinence." Age and Ageing, 36(3), 256–261.

Larimer, Mary, and Jessica Cronce. (2007). "Identification, prevention, and treatment revisited: Individual-focused college drinking prevention strategies 1999–2006." Addictive Behaviors, 32(11), 2439–2468.

Leary, Mark. (2004). The Curse of the Self: Self-Awareness, Egotism, and the Quality of Human Life. New York: Oxford University Press.

Leary, Timothy. (2008). Leary on Drugs: Writings and Lectures from Timothy Leary (1970–1996). San Francisco: Re/Search Publications.

Lebot, Vincent, Lamont Lindstrom, and Mark Merlin. (1992). Kava: The Pacific Drug. New Haven, CT: Yale University Press.

Lee, H. G., Y. C. Kim, J. S. Dunning, and K. A. Han. (2008). "Recurring ethanol exposure induces disinhibited courtship in Drosophila." PLOS ONE, 3(1), e1391.

Lemmert, Edwin. (1991). "Alcohol, Values and Social Control." In David Pittman and Helene Raskin White (Eds.), Society, Culture, and Drinking Patterns Reexamined (pp. 681–701). New Brunswick, NJ: Rutgers Center of Alcohol Studies.

Levenson, Robert W., Kenneth J. Sher, Linda M. Grossman, Joseph Newman, and David B. Newlin. (1980). "Alcohol and stress response dampening: Pharmacological effects, expectancy, and tension reduction." Journal of Abnormal Psychology, 89(4), 528–538.

Levine, E. E., A. Barasch, D. Rand, J. Z. Berman, and D. A. Small. (2018). "Signaling emotion and reason in cooperation." Journal of Experimental Psychology: General, 147(5), 702–719.

Levitt, A., and M. Lynne Cooper. (2010). "Daily alcohol use and romantic relationship functioning: Evidence of bidirectional, gender-, and context-specific effects." Personality and Social Psychology Bulletin, 36(12), 1706–1722.

Levitt, A., J. L. Derrick, and M. Testa. (2014). "Relationship-specific alcohol expectancies and gender moderate the effects of relationship drinking contexts on daily relationship functioning." Journal of Studies on Alcohol and Drugs, 75(2), 269–278.

Lietava, Jan. (1992). "Medicinal plants in a Middle Paleolithic grave Shanidar IV?" Journal of Ethnopharmacology, 35(3), 263–266.

Limb, Charles J., and Allen R. Braun. (2008). "Neural substrates of spontaneous musical performance: An fMRI study of jazz improvisation." PLOS ONE, 3(2), e1679.

Long, Tengwen, Mayke Wagner, Dieter Demske, Christian Leipe, and Pavel E. Tarasov. (2016). "Cannabis in Eurasia: Origin of human use and Bronze Age trans-continental connections." Vegetation History and Archaeobotany, 26(2), 245–258.

Lu, Dongsheng, Haiyi Lou, Kai Yuan, Xiaoji Wang, Yuchen Wang, Chao Zhang, … Shuhua Xu. (2016). "Ancestral origins and genetic history of Tibetan Highlanders." American Journal of Human Genetics, 99(3), 580–594.

Lutz, H. F. (1922). Viticulture and Brewing in the Ancient Orient. Leipzig: J. C. Hinrichs. Luyster, Robert. (2001). "Nietzsche/Dionysus: Ecstasy, heroism, and the monstrous." Journal of Nietzsche Studies, 21, 1–26.

Lyvers, Michael. (2000). "'Loss of control' in alcoholism and drug addiction: A neuroscientific interpretation." Experimental and Clinical Psychopharmacology, 8(2), 225–245.

Lyvers, Michael, Emma Cholakians, Megan Puorro, and Shanti Sundram. (2011). "Beer goggles: Blood alcohol concentration in relation to attractiveness ratings for unfamiliar opposite sex faces in naturalistic settings." Journal of Social Psychology, 151(1), 105–112.

Lyvers, Michael, N. Mathieson, and M. S. Edwards. (2015). "Blood alcohol concentration is negatively associated with gambling money won on the Iowa gambling task in naturalistic settings after controlling for trait impulsivity and alcohol tolerance." Addictive Behaviors, 41, 129–135.

Lyvers, Michael, and Juliette Tobias-Webb. (2010). "Effects of acute alcohol consumption on executive cognitive functioning in naturalistic settings." Addictive Behaviors, 35(11), 1021–1028.

Ma, Chengyuan (Ed.). (2012). Shanghai Bowuguan Cang Zhanguo Chu Zhushu IX 上 海博物館藏戰國楚竹書(九). Shanghai: Shanghai Guji.

MacAndrew, Craig, and Robert B. Edgerton. (1969). Drunken Comportment: A Social Explanation. Chicago: Aldine.

Machin, A. J., and R. I. M. Dunbar. (2011). "The brain opioid theory of social attachment: A review of the evidence." Behavior, 148, 985–1025.

MacLean, Katherine, Matthew Johnson, and Roland Griffiths. (2011). "Mystical experiences occasioned by the hallucinogen psilocybin lead to increases in the personality domain of openness." Journal of Psychopharmacology, 25(11), 1453–1461.

Madsen, William, and Claudia Madsen. (1979). "The Cultural Structure of Mexican Drinking Behavior." In Mac Marshall (Ed.), Beliefs, Behaviors, and Alcoholic Beverages: A Cross-Cultural Survey (pp. 38–53). Ann Arbor: University of Michigan Press.

Mäkelä, Klaus. (1983). "The uses of alcohol and their cultural regulation." Acta Sociologica, 26(1), 21–31.

Mandelbaum, David. (1965). "Alcohol and culture." Current Anthropology, 6(3), 281–288 + 289–293.

Manthey, Jakob, Kevin D. Shield, Margaret Rylett, Omer S. M. Hasan, Charlotte Probst, and Jürgen Rehm. (2019). "Global alcohol exposure between 1990 and 2017 and forecasts until 2030: A modelling study." The Lancet, 393(10190), 2493–2502.

Marino, L. (2017). "Thinking chickens: A review of cognition, emotion, and behavior in the domestic chicken." Animal Cognition, 20(2), 127–147.

Markoff, John. (2005). What the Dormouse Said: How the Sixties Counterculture Shaped the Personal Computer Industry. New York: Viking.

Markos, A. R. (2005). "Alcohol and sexual behaviour." International Journal of STD and AIDS, 16(2), 123–127.

Marlatt, Alan, Mary Larimer, and Katie Witkiewitz (Eds.). (2012). Harm Reduction, Second Edition: Pragmatic Strategies for Managing High-Risk Behaviors. New York: Guilford Press.

Mars, Gerald. (1987). "Longshore Drinking, Economic Security and Union Politics in Newfoundland." In Mary Douglas (Ed.), Constructive Drinking: Perspectives on Drink from Anthropology (pp. 91–101). Cambridge: Cambridge University Press.

Mars, Gerald, and Yochanan Altman. (1987). "Alternative Mechanism of Distribution in a Soviet Economy." In Mary Douglas (Ed.), Constructive Drinking: Perspectives on Drink from Anthropology (pp. 270–279). Cambridge: Cambridge University Press.

Marshall, Alfred. (1890). Principles of Economics. London: MacMillan and Co.

Martin, A. Lynn. (2006). "Drinking and Alehouses in the Diary of an English Mercer's Apprentice, 1663–1674." In Mack Holt (Ed.), Alcohol: A Social and Cultural History (pp. 93–106). Oxford: Berg.

Mass Observation. (1943). The Pub and the People: A Worktown Study. London: Victor Gollancz.

Matthee, Rudolph. (2014). "Alcohol in the Islamic Middle East: Ambivalence and ambiguity." Past and Present, 222, 100–125.

Mattice, Sarah. (2011). "Drinking to get drunk: Pleasure, creativity, and social harmony in Greece and China." Comparative and Continental Philosophy, 3(2), 243–253.

Maurer, Ronald L., V. K. Kumar, Lisa Woodside, and Ronald J. Pekala. (1997). "Phenomenological experience in response to monotonous drumming and hypnotizability." American Journal of Clinical Hypnosis, 40(2), 130–145.

Maynard, Olivia M., Andrew L. Skinner, David M. Troy, Angela S. Attwood, and Marcus R. Munafò. (2015). "Association of alcohol consumption with perception of attractiveness in a naturalistic environment." Alcohol and Alcoholism, 51(2), 142–147.

McCauley, Robert N., and E. Thomas Lawson. (2002). Bringing Ritual to Mind: Psychological Foundations of Cultural Forms. Cambridge: Cambridge University Press.

McGovern, Patrick. (2009). Uncorking the Past: The Quest for Wine, Beer, and Other Alcoholic Beverages. Berkeley: University of California Press.

McGovern, Patrick. (2020). "Uncorking the Past: Alcoholic Fermentation as Humankind's First Biotechnology." In Kimberley Hockings and Robin Dunbar (Eds.), Alcohol and Humans: A Long and Social Affair (pp. 81–92). New York: Oxford University Press.

McKinlay, Arthur. (1951). "Attic temperance." Quarterly Journal of Studies on Alcohol, 12, 61–102.

McShane, Angela. (2014). "Material Culture and 'Political Drinking' in Seventeenth-Century England." In Phil Withington and Angela McShane (Eds.), Cultures of Intoxication, Past and Present (Vol. 222, pp. 247–276). Oxford: Oxford University Press.

Meade Eggleston, A., K. Woolaway-Bickel, and N. B. Schmidt. (2004). "Social anxiety and alcohol use: Evaluation of the moderating and mediating effects of alcohol expectancies." Journal of Anxiety Disorders, 18(1), 33–49.

Mehr, Samuel A., Manvir Singh, Dean Knox, Daniel M. Ketter, Daniel Pickens-Jones, S. Atwood, … Luke Glowacki. (2019). "Universality and diversity in human song." Science, 366(6468), eaax0868.

Michalowski, Piotr. (1994). "The Drinking Gods: Alcohol in Early Mesopotamian Ritual and Mythology." In Lucio Milano (Ed.), Drinking in Ancient Societies: History and Culture of Drinks in the Ancient Near East (pp. 27–44). Padua: Sargon.

Milan, Neil F., Balint Z. Kacsoh, and Todd A. Schlenke. (2012). "Alcohol consumption as self-medication against blood-borne parasites in the fruit fly." Current Biology, 22(6), 488–493.

Miller, Earl, and Jonathan Cohen. (2001). "An integrative theory of prefrontal cortex function." Annual Review of Neuroscience, 24, 167–202.

Milton, Katharine. (2004). "Ferment in the family tree: Does a frugivorous dietary heritage influence contemporary patterns of human ethanol use?" Integrative and Comparative Biology, 44(4), 304–314.

Miner, Earl. (1968). An Introduction to Japanese Court Poetry. Palo Alto, CA: Stanford University Press.

Moeran, Brian. (2005). "Drinking Country: Flows of Exchange in a Japanese Valley." In Thomas Wilson (Ed.), Drinking Cultures: Alcohol and Identity (pp. 25–42). Oxford: Berg.

Mooneyham, Benjamin W., and Jonathan W. Schooler. (2013). "The costs and benefits of mind-wandering: A review." Canadian Journal of Experimental Psychology = Revue Canadienne de Psychologie Experimentale, 67(1), 11–18.

Morris, Steve, David Humphreys, and Dan Reynolds. (2006). "Myth, marula, and elephant: An assessment of voluntary ethanol intoxication of the African elephant (Loxodonta africana) following feeding on the fruit of the marula tree (Sclerocarya birrea)." Physiological and Biochemical Zoology: Ecological and Evolutionary Approaches, 79(2), 363–369.

Mountain, Mary A., and William G. Snow. (1993). "Wisconsin Card Sorting Test as a measure of frontal pathology: A review." Clinical Neuropsychologist, 7(1), 108–118.

Müller, Christian, and Gunter Schumann. (2011). "Drugs as instruments: A new framework for non-addictive psychoactive drug use." Behavioral and Brain Sciences, 34, 293–310.

Muthukrishna, Michael, Michael Doebeli, Maciej Chudek, and Joseph Henrich. (2018). "The Cultural Brain Hypothesis: How culture drives brain expansion, sociality, and life history." PLOS Computational Biology, 14(11), e1006504.

Nagaraja, H. S., and P. S. Jeganathan. (2003). "Effect of acute and chronic conditions of over-crowding on free choice ethanol intake in rats." Indian Journal of Physiology and Pharmacology, 47(3), 325–331.

Nelson, L. D., C. J. Patrick, P. Collins, A. R. Lang, and E. M. Bernat. (2011). "Alcohol impairs brain reactivity to explicit loss feedback." Psychopharmacology, 218(2), 419–428.

Nemeth, Z., R. Urban, E. Kuntsche, E. M. San Pedro, J. G. Roales Nieto, J. Farkas, … Z. Demetrovics. (2011). "Drinking motives among Spanish and Hungarian young adults: A cross-national study." Alcohol, 46(3), 261–269.

Nesse, Randolph, and Kent Berridge. (1997). "Psychoactive drug use in evolutionary perspective." Science, 278(5335), 63–66.

Netting, Robert. (1964). "Beer as a locus of value among the West African Kofyar." American Anthropologist, 66, 375–384.

Newberg, Andrew, Nancy Wintering, Donna Morgan, and Mark Waldman. (2006). "The measurement of regional cerebral blood flow during glossolalia." Psychiatry Research, 148, 67–71.

Nezlek, John, Constance Pilkington, and Kathryn Bilbro. (1994). "Moderation in excess: Binge drinking and social interaction among college students." Journal of Studies on Alcohol, 55, 342–351.

Ng Fat, Linda, Nicola Shelton, and Noriko Cable. (2018). "Investigating the growing trend of non-drinking among young people: Analysis of repeated cross-sectional surveys in England 2005–2015." BMC Public Health, 18(1), 1090.

Nie, Zhiguo, Paul Schweitzer, Amanda J. Roberts, Samuel G. Madamba, Scott D. Moore, and George Robert Siggins. (2004). "Ethanol augments GABAergic transmission in the central amygdala via CRF1 receptors." Science, 303(5663), 1512–1514.

Nietzsche, Friedrich. (1872/1967). The Birth of Tragedy (Walter Kaufmann, Trans.). New York: Vintage.

Nietzsche, Friedrich. (1882/1974). The Gay Science: With a Prelude in Rhymes and an Appendix of Songs (Walter Kaufmann, Trans.). New York: Vintage.

Nietzsche, Friedrich. (1891/1961). Thus Spoke Zarathustra (R. J. Hollingdale, Trans.). New York: Penguin.

Norenzayan, Ara, Azim Shariff, William Gervais, Aiyana Willard, Rita McNamara, Edward Slingerland, and Joseph Henrich. (2016). "The cultural evolution of prosocial religions." Behavioral and Brain Sciences, 39, e1 (19 pages).

Norris, J., and K. L. Kerr. (1993). "Alcohol and violent pornography: Responses to permissive and nonpermissive cues." Journal of Studies on Alcohol, Supplement, 11, 118–127.

Nugent, Paul. (2014). "Modernity, Tradition, and Intoxication: Comparative Lessons from South Africa and West Africa." In Phil Withington and Angela McShane (Eds.), Cultures of Intoxication, Past and Present (Vol. 222, pp. 126–145). Oxford: Oxford University Press.

O'Brien, Sara Ashley. (2016, February 26). "Zenefits Lays Off 250 Employees." CNN.

O'Brien, Sara Ashley. (2018, October 31). "WeWork to Limit Free Beer All-Day Perk to Four Glasses." CNN.

O'Connor, Anahad. (2020, July 10). "Should We Be Drinking Less? Scientists Helping to Update the Latest Edition of the Dietary Guidelines for Americans Are Taking a Harder Stance on Alcohol." New York Times.

Olive, M. Foster, Heather N. Koenig, Michelle A. Nannini, and Clyde W. Hodge. (2001). "Stimulation of endorphin neurotransmission in the nucleus accumbens by ethanol, cocaine, and amphetamine." Journal of Neuroscience, 21(23), RC184.

Olsen, Richard W., Harry J. Hanchar, Pratap Meera, and Martin Wallner. (2007). "GABAA receptor subtypes: The 'one glass of wine' receptors." Alcohol, 41(3), 201–209.

"On the Road Again: Companies Are Spending More on Sending Their Staff Out to Win Deals." (2015, November 21). The Economist.

Orehek E., L. Human, M. A. Sayette, J. D. Dimoff, R. P. Winograd, and K. J. Sher. (2020). "Self-expression while drinking alcohol: Alcohol influences personality expression during first impressions." Personality and Social Psychology Bulletin, 46(1), 109–123.

Oroszi, Gabor, and David Goldman. (2004). "Alcoholism: Genes and mechanisms." Pharmacogenomics, 5(8), 1037–1048.

Osborne, Robin. (2014). "Intoxication and Sociality: The Symposium in the Ancient Greek World." In Phil Withington and Angela McShane (Eds.), Cultures of Intoxication, Past and Present (Vol. 222, pp. 34–60). Oxford: Oxford University Press.

Pahnke, Walter. (1963). Drugs and Mysticism: An Analysis of the Relationship Between Psychedelic Drugs and the Mystical Consciousness. (Ph.D. dissertation.) Cambridge, MA: Harvard University Press.

Park, Seung Kyu, Choon-Sik Park, Hyo-Suk Lee, Kyong Soo Park, Byung Lae Park, Hyun Sub Cheong, and Hyoung Doo Shin. (2014). "Functional polymorphism in aldehyde dehydrogenase-2 gene associated with risk of tuberculosis." BMC Medical Genetics, 15(1), 40.

Patrick, Clarence H. (1952). Alcohol, Culture and Society. Durham, NC: Duke University Press.

Peele, Stanton, and Archie Brodsky. (2000). "Exploring psychological benefits associated with moderate alcohol use: A necessary corrective to assessments of drinking outcomes?" Drug and Alcohol Dependence, 60(3), 221–247.

Peng, G. S., Y. C. Chen, M. F. Wang, C. L. Lai, and S. J. Yin. (2014). "ALDH22 but not ADH1B2 is a causative variant gene allele for Asian alcohol flushing after a low-dose challenge: Correlation of the pharmacokinetic and pharmacodynamic findings." Pharmacogenetics and Genomics, 24(12), 607–617.

Peng, Yi, Hong Shi, Xue-bin Qi, Chun-jie Xiao, Hua Zhong, Run-lin Z. Ma, and Bing Su. (2010). "The ADH1B Arg47His polymorphism in East Asian populations and expansion of rice domestication in history." BMC Evolutionary Biology, 10(1), 15.

Pinker, Steven. (1997). How the Mind Works. New York: W. W. Norton & Company.

Platt, B. S. (1955). "Some traditional alcoholic beverages and their importance in indigenous African communities." Proceedings of the Nutrition Society, 14, 115–124.

Polimanti, Renato, and Joel Gelernter. (2017). ADH1B: "From alcoholism, natural selection, and cancer to the human phenome." American Journal of Medical Genetics, 177(2), 113–125.

Polito, V., and R. J. Stevenson. (2019). "A systematic study of microdosing psychedelics." PLOS ONE, 14(2), e0211023.

Pollan, Michael. (2001). The Botany of Desire: A Plant's-Eye View of the World. New York: Random House.

Pollan, Michael. (2018). How to Change Your Mind. New York: Penguin.

Poo, Mu-chou. (1999). "The use and abuse of wine in ancient China." Journal of the Economic and Social History of the Orient, 42(2), 123–151.

Porter, Stephen, Leanne ten Brinke, Alysha Baker, and Brendan Wallace. (2011). "Would I lie to you? 'Leakage' in deceptive facial expressions relates to psychopathy and emotional intelligence." Personality and Individual Differences, 51, 133–137.

Powers, Madelon. (2006). "The Lore of the Brotherhood: Continuity and Change in the Urban American Saloon Cultures, 1870–1920." In Mack Holt (Ed.), Alcohol: A Social and Cultural History (pp. 145–160). Oxford: Berg.

Price, N. (2002). The Viking Way: Religion and War in Late Iron Age Scandinavia. Uppsala: University of Uppsala Press.

Prochazkova, L., D. P. Lippelt, L. S. Colzato, M. Kuchar, Z. Sjoerds, and B. Hommel. (2018). "Exploring the effect of microdosing psychedelics on creativity in an open-label natural setting." Psychopharmacology, 235(12), 3401–3413.

Radcliffe-Brown, A. R. (1922/1964). The Andaman Islanders. New York: Free Press.

Rand, David. (2019, May 17). "Intuition, deliberation, and cooperation: Further meta-analytic evidence from 91 experiments on pure cooperation." Social Science Research Network. Available at SSRN: https://ssrn.com/abstract=3390018.

Rand, David, Joshua Greene, and Martin Nowak. (2012). "Spontaneous giving and calculated greed." Nature, 489(7416), 427–430.

Rappaport, Roy A. (1999). Ritual and Religion in the Making of Humanity. Cambridge: Cambridge University Press.

Raz, Gil. (2013). "Imbibing the universe: Methods of ingesting the five sprouts." Asian Medicine, 7, 76–111.

Reddish, Paul, Joseph Bulbulia, and Ronald Fischer. (2013). "Does synchrony promote generalized prosociality?" Religion, Brain and Behavior, 4(1), 3–19.

Reinhart, Katrinka. (2015). "Religion, violence, and emotion: Modes of religiosity in the Neolithic and Bronze Age of Northern China." Journal of World Prehistory, 28(2), 113–177.

Richerson, Peter J., and Robert Boyd. (2005). Not by Genes Alone: How Culture Transformed Human Evolution. Chicago: University of Chicago Press.

Riemer, Abigail R., Michelle Haikalis, Molly R. Franz, Michael D. Dodd, David DiLillo, and Sarah J. Gervais. (2018). "Beauty is in the eye of the beer holder: An initial investigation of the effects of alcohol, attractiveness, warmth, and competence on the objectifying gaze in men." Sex Roles, 79(7), 449–463.

Rogers, Adam. (2014). Proof: The Science of Booze. Boston: Houghton Mifflin.

Rosinger, Asher, and Hilary Bathancourt. (2020). "Chicha as water: Traditional fermented beer consumption among forager-horticulturalists in the Bolivian Amazon." In Kimberley Hockings and Robin Dunbar (Eds.), Alcohol and Humans: A Long and Social Affair (pp. 147–162). New York: Oxford University Press.

Roth, Marty. (2005). Drunk the Night Before: An Anatomy of Intoxication. Minneapolis: University of Minnesota Press.

Rucker, James J. H., Jonathan Iliff, and David J. Nutt. (2018). "Psychiatry and the psychedelic drugs. Past, present and future." Neuropharmacology, 142, 200–218.

Rudgley, Richard. (1993). Alchemy of Culture: Intoxicants in Society. London: British Museum Press.

Samorini, Giorgio. (2002). Animals and Psychedelics: The Natural World and the Instinct to Alter Consciousness. Rochester, VT: Park Street Press.

Sanchez, F., M. Melcon, C. Korine, and B. Pinshow. (2010). "Ethanol ingestion affects flight performance and echolocation in Egyptian fruit bats." Behavioural Processes, 84(2), 555–558.

Sayette, Michael (1999). "Does drinking reduce stress?" Alcohol Research and Health, 23(4), 250–255.

Sayette, Michael, K. G. Creswell, J. D. Dimoff, C. E. Fairbairn, J. F. Cohn, B. W. Heckman, … R. L. Moreland. (2012). "Alcohol and group formation: A multimodal investigation of the effects of alcohol on emotion and social bonding." Psychological Science, 23(8), 869–878.

Sayette, Michael A., Erik D. Reichle, and Jonathan W. Schooler. (2009). "Lost in the sauce: The effects of alcohol on mind wandering." Psychological Science, 20(6), 747–752.

Schaberg, David. (2001). A Patterned Past: Form and Thought in Early Chinese Historiography. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Schivelbusch, Wolfgang. (1993). Tastes of Paradise: A Social History of Spices, Stimulants, and Intoxicants (David Jacobson, Trans.). New York: Vintage Books.

Schmidt, K. L., Z. Ambadar, J. F. Cohn, and L. I. Reed. (2006). "Movement differences between deliberate and spontaneous facial expressions: Zygomaticus major action in smiling." Journal of Nonverbal Behavior, 30(1), 37–52.

Schuckit, Marc A. (2014). "A brief history of research on the genetics of alcohol and other drug use disorders." Journal of Studies on Alcohol and Drugs, 75(Supplement 17), 59–67.

Sharon, Douglas. (1972). "The San Pedro Cactus in Peruvian Folk Healing." In Peter Furst (Ed.), Flesh of the Gods: The Ritual Use of Hallucinogens (pp. 114–135). New York: Praeger.

Shaver, J. H., and R. Sosis. (2014). "How does male ritual behavior vary across the lifespan? An examination of Fijian kava ceremonies." Human Nature, 25(1), 136–160.

Sher, Kenneth, and Mark Wood. (2005). "Subjective Effects of Alcohol II: Individual Differences." In Mitch Earleywine (Ed.), Mind-Altering Drugs: The Science of Subjective Experience (pp. 135–153). New York: Oxford University Press.

Sher, Kenneth, Mark Wood, Alison Richardson, and Kristina Jackson. (2005). "Subjective Effects of Alcohol I: Effects of the Drink and Drinking Context." In Mitch Earleywine (Ed.), Mind-Altering Drugs: The Science of Subjective Experience (pp. 86–134). New York: Oxford University Press.

Sherratt, Andrew. (2005). "Alcohol and Its Alternatives: Symbol and Substance in Pre-Industrial Cultures." In Jordan Goodman, Andrew Sherratt, and Paul E. Lovejoy (Eds.), Consuming Habits: Drugs in History and Anthropology (pp. 11–46). New York: Routledge.

Shohat-Ophir, G., K. R. Kaun, R. Azanchi, H. Mohammed, and U. Heberlein. (2012). "Sexual deprivation increases ethanol intake in Drosophila." Science, 335(6074), 1351–1355.

Shonle, Ruth. (1925). "Peyote: The giver of visions." American Anthropologist, 27, 53–75.

Sicard, Delphine, and Jean-Luc Legras. (2011). "Bread, beer and wine: Yeast domestication in the Saccharomyces sensu stricto complex." Comptes Rendus Biologies, 334(3), 229–236.

Siegel, Jenifer, and Molly Crockett. (2013). "How serotonin shapes moral judgment and behavior." Annals of the New York Academy of Sciences, 1299(1), 42–51.

Siegel, Ronald. (2005). Intoxication: The Universal Drive for Mind-Altering Substances. Rochester, VT: Park Street Press.

Silk, Joan. (2002). "Grunts, Girneys, and Good Intentions: The Origins of Strategic Commitment in Nonhuman Primates." In Randolph M. Nesse (Ed.), Evolution and the Capacity for Commitment (pp. 138–157). New York: Russell Sage Foundation.

Skyrms, Brian. (2004). The Stag Hunt and the Evolution of Social Structure. Cambridge: Cambridge University Press.

Slingerland, Edward. (2008a). "The problem of moral spontaneity in the Guodian corpus. Dao: A Journal of Comparative Philosophy, 7(3), 237–256.

Slingerland, Edward. (2008b). What Science Offers the Humanities: Integrating Body and Culture. New York: Cambridge University Press.

Slingerland, Edward. (2014). Trying Not to Try: Ancient China, Modern Science and the Power of Spontaneity. New York: Crown Publishing.

Slingerland, Edward, and Mark Collard. (2012). "Creating Consilience: Toward a Second Wave." In Edward Slingerland and Mark Collard (Eds.), Creating Consilience: Integrating the Sciences and the Humanities (pp. 3–40). New York: Oxford University Press.

Smail, Daniel Lord. (2007). On Deep History and the Brain. Berkeley: University of California Press.

Smith, Huston. (1964). "Do drugs have religious import?" Journal of Philosophy, 61(18), 517–530.

Sommer, Jeffrey D. (1999). "The Shanidar IV 'flower burial': A re-evaluation of Neanderthal burial ritual." Cambridge Archaeological Journal, 9(1), 127–129.

Sophocles. (1949). Oedipus Rex (Dudley Fitts and Robert Fitzgerald, Trans.). New York: Harcourt Brace.

Sowell, E. R., D. A. Trauner, A. Gamst, and T. L. Jernigan. (2002). "Development of cortical and subcortical brain structures in childhood and adolescence: A structural MRI study." Developmental Medicine & Child Neurology, 44(1), 4–16.

Sowles, Kara. (2014, October 28). "Alcohol and inclusivity: Planning tech events with non-alcoholic options." Model View Culture.

Sparks, Adam, Tyler Burleigh, and Pat Barclay. (2016). "We can see inside: Accurate prediction of Prisoner's Dilemma decisions in announced games following a face-to-face interaction." Evolution and Human Behavior, 37(3), 210–216.

Spinka, Marek, Ruth C. Newberry, and Marc Bekoff. (2001). "Mammalian play: Training for the unexpected. Quarterly Review of Biology, 76(2), 141–168.

St. John, Graham (Ed.). (2004). Rave Culture and Religion. London: Routledge.

Staal, Frits. (2001). "How a psychoactive substance becomes a ritual: The case of soma." Social Research, 68(3), 745–778.

Steele, Claude M., and Robert A. Josephs. (1990). "Alcohol myopia: Its prized and dangerous effects." American Psychologist, 45(8), 921–933.

Steinkraus, Keith H. (1994). "Nutritional significance of fermented foods." Food Research International, 27(3), 259–267.

Sterckx, Roel. (2006). "Sages, cooks, and flavours in Warring States and Han China." Monumenta Serica, 54, 1–47.

Studerus, Erich, Alex Gamma, and Franz X. Vollenweider. (2010). "Psychometric evaluation of the altered states of consciousness rating scale (OAV)." PLOS ONE, 5(8), e12412.

Sullivan, Roger J., Edward H. Hagen, and Peter Hammerstein. (2008). "Revealing the paradox of drug reward in human evolution." Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences, 275(1640), 1231–1241.

Szaif, Jan. (2019). "Drunkenness as a communal practice: Platonic and peripatetic perspectives." Frontiers of Philosophy in China, 14(1), 94–110.

Talin, P., and E. Sanabria. (2017). "Ayahuasca's entwined efficacy: An ethnographic study of ritual healing from 'addiction.'" International Journal of Drug Policy, 44, 23–30.

Tarr, B., J. Launay, and R. I. Dunbar. (2016). "Silent disco: Dancing in synchrony leads to elevated pain thresholds and social closeness." Evolution and Human Behavior, 37(5), 343–349.

Taylor, B., H. M. Irving, F. Kanteres, R. Room, G. Borges, C. Cherpitel, … J. Rehm. (2010). "The more you drink, the harder you fall: A systematic review and meta-analysis of how acute alcohol consumption and injury or collision risk increase together." Drug and Alcohol Dependence, 110(1–2), 108–116.

Taylor, Jenny, Naomi Fulop, and John Green. (1999). "Drink, illicit drugs and unsafe sex in women." Addiction, 94(8), 1209–1218.

ten Brinke, Leanne, Stephen Porter, and Alysha Baker. (2012). "Darwin the detective: Observable facial muscle contractions reveal emotional high-stakes lies." Evolution and Human Behavior, 33(4), 411–416.

ten Brinke, Leanne, K. D. Vohs, and D. R. Carney. (2016). "Can ordinary people detect deception after all?" Trends in Cognitive Sciences, 20(8), 579–588.

Testa, M., C. A. Crane, B. M. Quigley, A. Levitt, and K. E. Leonard. (2014). "Effects of administered alcohol on intimate partner interactions in a conflict resolution paradigm." Journal of Studies on Alcohol and Drugs, 75(2), 249–258.

Thompson-Schill, Sharon, Michael Ramscar, and Evangelia Chrysikou. (2009). "Cognition without control: When a little frontal lobe goes a long way." Current Directions in Psychological Science, 18(5), 259–263.

Tlusty, B. Ann. (2001). Bacchus and Civic Order: The Culture of Drink in Early Modern Germany. Charlottesville: University of Virginia Press.

"To Your Good Stealth: A Beery Club of Euro-Spies That Never Spilt Secrets." (2020, May 30). The Economist.

Todorov, Alexander, Manish Pakrashi, and Nikolaas N. Oosterhof. (2009). "Evaluating faces on trustworthiness after minimal time exposure." Social Cognition, 27(6), 813–833.

Tognetti, Arnaud, Claire Berticat, Michel Raymond, and Charlotte Faurie. (2013). "Is cooperativeness readable in static facial features? An inter-cultural approach." Evolution and Human Behavior, 34(6), 427–432.

Tooby, John, and Leda Cosmides. (2008). "The Evolutionary Psychology of the Emotions and Their Relationship to Internal Regulatory Variables." In Michael Lewis, Jeannette M. Haviland-Jones, and Lisa Feldman Barrett (Eds.), Handbook of Emotion (Third Edition, pp. 114–137). New York: Guilford Press.

Toren, Christina. (1988). "Making the present, revealing the past: The mutability and continuity of tradition as process." Man, 23, 696.

Tracy, Jessica, and Richard Robbins. (2008). "The automaticity of emotion recognition." Emotion, 8(1), 81–95.

Tramacchi, Des. (2004). "Entheogenic Dance Ecstasis: Cross-Cultural Contexts." In Graham St. John (Ed.), Rave Culture and Religion (pp. 125–144). London: Routledge.

Turner, Fred. (2009). "Burning Man at Google: A cultural infrastructure for new media production." New Media and Society, 11(1–2), 145–166.

Vaitl, Dieter, John Gruzelier, Graham A. Jamieson, Dietrich Lehmann, Ulrich Ott, Gebhard Sammer, … Thomas Weiss. (2005). "Psychobiology of altered states of consciousness." Psychological Bulletin, 131(1), 98–127.

Vallee, Bert L. (1998). "Alcohol in the Western world." Scientific American, 278(6), 80–85.

Van den Abbeele, J., I. S. Penton-Voak, A. S. Attwood, I. D. Stephen, and M. R. Munafò. (2015). "Increased facial attractiveness following moderate, but not high, alcohol consumption." Alcohol and Alcoholism, 50(3), 296–301.

van't Wout, M., and A. G. Sanfey. (2008). "Friend or foe: The effect of implicit trustworthiness judgments in social decision-making." Cognition, 108(3), 796–803.

Veit, Lena, and Andreas Nieder. (2013). "Abstract rule neurons in the endbrain support intelligent behaviour in corvid songbirds." Nature Communications, 4(1), 2878.

Wadley, Greg. (2016). "How psychoactive drugs shape human culture: A multidisciplinary perspective." Brain Research Bulletin, 126(Part 1), 138–151.

Wadley, Greg, and Brian Hayden. (2015). "Pharmacological influences on the Neolithic transition." Journal of Ethnobiology, 35(3), 566–584.

Waley, Arthur. (1996). The Book of Songs: The Ancient Chinese Classic of Poetry. New York: Grove Press.

Walton, Stuart. (2001). Out of It: A Cultural History of Intoxication. London: Penguin.

Wang, Jiajing, Li Liu, Terry Ball, Linjie Yu, Yuanqing Li, and Fulai Xing. (2016). "Revealing a 5,000-year-old beer recipe in China." Proceedings of the National Academy of Sciences, 113(23), 6444.

Warrington, Ruby. (2018). Sober Curious: The Blissful Sleep, Greater Focus, Limitless Presence, and Deep Connection Awaiting Us All on the Other Side of Alcohol. New York: HarperOne.

Wasson, R. Gordon. (1971). "The Soma of the Rig Veda: What was it?" Journal of the American Oriental Society, 91(2), 169–187.

Watson, Burton. (1968). The Complete Works of Chuang Tzu. New York: Columbia University Press.

Watson, P. L., O. Luanratana, and W. J. Griffin. (1983). "The ethnopharmacology of pituri." Journal of Ethnopharmacology, 8(3), 303–311.

Weil, Andrew. (1972). The Natural Mind: A New Way of Looking at Drugs and the Higher Consciousness. Boston: Houghton Mifflin.

Weismantel, Mary. (1988). Food, Gender, and Poverty in the Ecuadorian Andes. Philadelphia: University of Pennsylvania Press.

Wettlaufer, Ashley, K. Vallance, C. Chow, T. Stockwell, N. Giesbrecht, N. April, … K. Thompson. (2019). Strategies to Reduce Alcohol-Related Harms and Costs in Canada: A Review of Federal Policies. Victoria, BC: Canadian Institute for Substance Use Research, University of Victoria.

Wheal, Jamie, and Steven Kotler. (2017). Stealing Fire: How Silicon Valley, the Navy SEALs, and Maverick Scientists Are Revolutionizing the Way We Live and Work. New York: Dey Street Books.

Whitehouse, Harvey. (2004). Modes of Religiosity: A Cognitive Theory of Religious Transmission. Walnut Creek, CA; Toronto, ON: AltaMira Press.

Wiessner, P. W. (2014). "Embers of society: Firelight talk among the Ju/'hoansi Bushmen." Proceedings of the National Academy of Sciences, 111(39), 14027–14035.

Williams, Alex. (2019, June 15). "The New Sobriety." The New York Times.

Williams, Nicholas Morrow. (2013). "The Morality of Drunkenness in Chinese Literature of the Third Century CE." In Isaac Yue and Siufu Tang (Eds.), Scribes of Gastronomy (pp. 27–43). Hong Kong: Hong Kong University Press.

Willis, Janine, and Alexander Todorov. (2006). "First impressions: Making up your mind after a 100-ms exposure to a face." Psychological Science, 17(7), 592–598.

Willoughby, Laura, Jussi Tolvi, and Dru Jaeger. (2019). How to Be a Mindful Drinker: Cut Down, Stop for a Bit, or Quit. London: DK Publishing.

Wilson, Bundy, N. J. Mackintosh, and R. A. Boakes. (1985). "Transfer of relational rules in matching and oddity learning by pigeons and corvids." Quarterly Journal of Experimental Psychology Section B, 37(4b), 313–332.

Wilson, Carla. (2019, January 7). "B. C. Scientist Heads Survey into Secret Lives of Pacific Salmon." Vancouver Sun.

Wilson, David Sloan. (2007). Evolution for Everyone: How Darwin's Theory Can Change the Way We Think About Our Lives. New York: Delacorte Press.

Wilson, Thomas. (2005). "Drinking Cultures: Sites and Practices in the Production and Expression of Identity." In Thomas Wilson (Ed.), Drinking Cultures: Alcohol and Identity (pp. 1–25). Oxford: Berg.

Winkelman, Michael. (2002). "Shamanism as neurotheology and evolutionary psychology." American Behavioral Scientist, 45, 1875–1887.

Wise, R. A. (2000). "Addiction becomes a brain disease." Neuron, 26(1), 27–33.

Wood, R. M., J. K. Rilling, A. G. Sanfey, Z. Bhagwagar, and R. D. Rogers. (2006). "Effects of tryptophan depletion on the performance of an iterated Prisoner's Dilemma game in healthy adults." Neuropsychopharmacology, 31(5), 1075–1084.

World Health Organization. (2018). "Global status report on alcohol and health 2018."

Wrangham, Richard. (2009). Catching Fire: How Cooking Made Us Human. New York: Basic Books.

Yan, Ge. (2019, November 30). "How to Survive as a Woman at a Chinese Banquet." The New York Times.

Yanai, Itai, and Martin Lercher. (2016). The Society of Genes. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Yong, Ed. (2018, June 21). "A Landmark Study on the Origins of Alcoholism." The Atlantic.

Young, Chelsie M., Angelo M. DiBello, Zachary K. Traylor, Michael J. Zvolensky, and Clayton Neighbors. (2015). "A longitudinal examination of the associations between shyness, drinking motives, alcohol use, and alcohol-related problems." Alcoholism: Clinical and Experimental Research, 39(9), 1749–1755.

Zabelina, Darya L., and Michael D. Robinson. (2010). "Child's play: Facilitating the originality of creative output by a priming manipulation." Psychology of Aesthetics, Creativity, and the Arts, 4(1), 57–65.

Сноски

1

Evolutionary hijacks (англ.).

2

Кава – опьяняющий напиток из корней одноименного растения, распространенный в Полинезии. – Прим. пер.

3

Необходимость запечатывать сосуды смолой, предохраняя содержимое от контакта с воздухом, осталась в далеком прошлом, но вкус «смоляного» вина – рицины – так полюбился, что сейчас смола специально добавляется на стадии брожения, по завершении которого удаляется. – Прим. пер.

4

Главный герой фильма братьев Коэн «Большой Лебовски», взгляды и жизненные принципы которого стали основой вероучения интернет-религии дудеизма, или «Церкви чувака последних дней». – Прим. пер.

5

«A meal in every glass» (англ.).

6

Форсайт М. Краткая история пьянства от каменного века до наших дней: Что, где, когда и по какому поводу. – М.: Альпина нон-фикшн, 2018. С. 46. – Прим. ред.

7

Джонни Яблочное Семечко (настоящее имя Джонатан Чепмен, 1774–1845) – уроженец Массачусетса, пионер, христианский миссионер, первым начавший сажать яблони на Среднем Западе. – Прим. пер.

8

Цит. в пер. А. Радловой.

9

«Шицзин» (кит.).

10

Цит. по: О вине (II. VII. 6) // Шицзин / подг. А. А. Штукин, Н. Т. Федоренко. – М.: Издательство Академии наук СССР, 1957. С. 305.

11

Темное крепкое пиво, приготовленное методом верхового брожения без использования хмеля. – Прим. пер.

12

Ритуальный иудейский ужин на Пасху. – Прим. пер.

13

Цит. в пер. С. В. Шервинского, Ф. Ф. Зелинского.

14

Цит. в пер. Д. В. Сильвестрова.

15

Также «нестандартное мышление». – Прим. пер.

16

Defection (англ.).

17

Герои саги «Звездные войны», воплощенная честь и воплощенный разум. – Прим. пер.

18

«Нью-Йорк Метс» – профессиональный бейсбольный клуб. – Прим. пер.

19

Мф. 18:1–9. Синодальный перевод.

20

Традиция называет Лао-цзы автором текста, поэтому иногда он также называется его именем. – Прим. пер.

21

Default-mode network (DMN) (англ.).

22

Синодальный перевод, 31:6–7.

23

Satisfy (англ.). Глагол cheng многозначен и охватывает также значения «называть, именовать, указывать», допуская даже следующее толкование этой строки: «Как мне изъявить свои чувства?» Представленный перевод наиболее близок точке зрения автора книги. – Прим. пер.

24

Мышца, сморщивающая бровь; мышца, опускающая угол рта. – Прим. пер.

25

Цит. в пер. А. Штукина.

26

Общность, сообщество (лат.).

27

Пер. А. А. Штукина.

28

Мидзу сёбай (яп.) – традиционное (с XIX в.) эвфемистическое обозначение особой сферы бизнеса в Японии – ночных увеселительных заведений, где спиртное льется рекой, – тесно связанной с секс-индустрией. – Прим. пер.

29

Local (англ.) – местное питейное заведение.

30

«Чудаки» – общество взаимопомощи с тайными ритуалами в Великобритании XVIII в., «Бизоны». – Прим. пер.

31

Цит. в пер. И. Анненского.

32

Котлер С., Уил Дж. Похищая огонь. Как поток и другие состояния измененного сознания помогают решать сложные задачи. – М.: МИФ, 2019. – Прим. пер.

33

Burner (англ.) – здесь участник фестиваля Burning Man. – Прим. пер.

34

Далее цит. в пер. Г. Рачинского.

35

Цит. в пер. Б. Рифтина.

36

Название происходит от doof doof – в австралийском сленге тяжелый басовый бит электронной музыки. – Прим. пер.

37

Цит. в пер. К. Бальмонта. К сожалению, существующие переводы на русский язык не сохраняют размер оригинала, создающий в сочетании со своеобразной рифмовкой впечатление заклинания или медитативного речитатива. Русскоязычные версии литературы не оказывают настолько сильного обволакивающего, погружающего в транс воздействия. Однако перевод К. Бальмонта воссоздает монументальность, эпичность и в то же время цветистость оригинала. – Прим. пер.

38

Песня The Rolling Stones «It's Only Rock-n-Roll (But I Like It)». – Прим. пер.

39

Цит. в пер. Т. Источниковой.

40

На рис. 5.1 фигурируют данные 2017 г. Согласно рейтингу ВОЗ 2020 г., Россия занимает 16-е место после Германии, Ирландии, Люксембурга, Франции и др. – Прим. ред.

41

В магазинах «не выходя из-за руля» оплата и выдача товара осуществляется через специальное окошко (от англ. drive-through – проезжать). – Прим. ред.

42

Эта фраза весьма точно передает смысл понятия beer goggles – букв. «[смотреть через] пивные очки» – в английском языке. – Прим. пер.

43

Песня Джейми Фокса «Blame It (On the Alcohol)». – Прим. пер.

44

«Следом за жизнью» (After life) – британский комедийно-драматический веб-сериал Рики Джервейса, стартовавший в 2019 г. – Прим. пер.

Комментарии

1

Писатель Майкл Поллан называет эти наркотики «прозрачными», имея в виду, что «их воздействие на сознание является слишком легким, чтобы мешать заниматься повседневными делами и выполнять обязательства»: «Такие наркотики, как кофе, чай и табак в нашей культуре или листья коки и ката в других, не затрагивают пространственно-временные координаты того, кто их употребляет» (Pollan 2018: 142). Стивен Браун также проводит различие между «нормализующими состояние» наркотиками, такими как кофеин и никотин, и «одурманивающими» (Braun 1996: 164).

2

Хотя они намного шире понимали «измененные состояния», чем я в этой книге (включали в это понятие порнографию, азартные игры и другие формы иммерсивных развлечений, а также такие стимуляторы, как табак и кофеин), авторы книги «Похищая огонь» (Wheal and Kotler 2017) полагают, что во всем мире люди тратят порядка $4 трлн в год (в американских долларах 2016 г.) исключительно на то, чтобы «выйти за пределы своей головы».

3

McGovern 2009.

4

Превосходные изложения истории опьянения можно найти в: Curry 2017; Forsyth 2017; Gately 2008; Guerra-Doce 2014; McGovern 2009, 2020; Sherratt 2005; Vallee 1998; Walton 2001.

5

Классический аргумент «пиво раньше хлеба» изложен в: Braidwood et al. 1953; ср. Katz and Voight 1986 и Dietler 2006. Мы вернемся к этой теории в главе 3.

6

Переведено с текста: http://www2.latech.edu/~bmagee/103/gilgamesh.htm; см. также: A. George 2003: 12–15.

7

Теория о том, что сома изготавливалась из Amanita muscaria, галлюциногенного гриба, нашла самого знаменитого и увлеченного сторонника и разработчика в лице любителя, миколога и филолога, Гордона Уоссона (Wasson 1971), сумевшего убедить в своей правоте многих ученых – исследователей древневедической культуры. Венди Донигер (Doniger O'Flaherty 1968) дает исчерпывающий обзор различных теорий о том, что представляла собой сома; см. также рассмотрение вопроса в: Staal 2001.

8

. Rig Veda 10.119, пер. Венди Донигер в редакции Фрица Штааля (Staal 2001: 751–752).

9

Самые любопытные и читабельные из вышеперечисленных текстов: Forsyth 2017; Gately 2008; Walton 2001. Gately 2008 – пожалуй, самый исчерпывающий источник по истории употребления алкоголя, очень пригодившийся мне на начальных этапах работы над данным проектом. Хотя Гэйтли вскользь упоминает о некоторых возможных функциях алкоголя на индивидуальном и социальном уровне, в работе не предпринимается попытка дать убедительное объяснение этому явлению с точки зрения психологии, нейробиологии, генетики или культурной эволюции. Работу Forsyth 2017, с которой я познакомился в начале написания своей книги, можно считать сокращенной и намеренно более юмористической версией всеобъемлющего труда Гэйтли. Форсит начинает свою работу с вопроса о том, почему мы стремимся к опьянению. Однако он быстро и весьма некритично принимает гипотезу «пьяной обезьяны», предложенную Робертом Дадли («Мы, люди, – лучшие в природе искатели спиртного, и гипотеза пьяной обезьяны объясняет причины этого» (2017: 15)), отлично вписывающуюся в историю опьянения, которую он далее излагает, что я продемонстрирую в главе 1.

Мы еще вернемся к вопросу о том, что в научном мире имеется некоторое число антропологов и археологов, создавших расширенные функциональные описания употребления психотропных веществ. Самые важные работы этого плана: Dietler 2006, O. Dietrich et al. 2012; Robin Dunbar 2014; Robin Dunbar et al. 2016; Guerra-Doce 2014; E. Hagen and Tushingham 2019; D. Heath 2000; Jennings and Bowser 2009; McGovern 2009; Wadley and Hayden 2015. Пожалуй, самое важное собрание эссе по этой теме (Hocking and Dunbar 2020) было опубликовано во время заключительных этапов написания этой книги. Heath 2000: Ch. 6 («У сердца свои резоны: почему люди пьют?») также настоятельно рекомендуется к прочтению. Мы также исследуем эволюционную гипотезу таких биологов, как Роберт Дадли и Мэтью Карриган; полезный краткий обзор подобных теорий см. в: M. Carrigan 2020: 24–25 или McGovern 2020: 86–87. Более типично, однако, игнорирование психотропных веществ антропологами или отношение к ним как к культурным «символам», совершенно оторванным от их влияния на человеческую психологию. См., например, замечание Мак-Эндрю и Эдгертона, что, «вероятно», употребление алкоголя само по себе не служило задаче растормаживания когнитивного процесса, а лишь вызывало определенные двигательные проявления, которые затем выступали зримым социальным символом того смысла, который интоксикация создавала в культуре, в чем бы он ни заключался (MacAndrew and Edgerton 1969). В работе Dietler 2006 предлагается обзор истории антропологических подходов к вопросу об алкоголе, хотя он считает новейшую фазу – культурного конструктивизма – достижением по сравнению с функционализмом 1970-х и 1980-х гг. Наконец, эпохальное собрание антропологических очерков, представляющих взгляды на употребление алкоголя с точки зрения главным образом культуры, господствующие в антропологии с 1980-х гг. и по сей день, см. в: Douglas 1987.

10

Как станет ясно в процессе дальнейшего чтения, я придерживаюсь теоретической модели, имеющей различные названия: генокультурная коэволюция (Richerson and Boyd 2005) и теория двойного наследования (Henrich and McElreath 2007), которая считает, что человеческим мышлением и поведением управляют две отдельные схемы передачи наследственной информации – генетическая и культурная. Следовательно, я буду использовать термин «эволюционный» для обозначения и генетической, и культурной эволюции, при необходимости уточняя, какую из них имею в виду. Опасения, высказанные учеными, в частности Майклом Дитлером, по поводу того, чтобы с «излишней легкостью в явном виде прибегать к объяснениям с позиций генетики или эволюции» (2020: 125), когда речь идет об отношении культуры к алкоголю, ошибочно объединяют «эволюционное» с «генетическим». Возможно, другие теоретики употребления алкоголя мыслят в рамках более узкой, и устаревшей, модели – «только гены имеют значение», – но в наше время схема генокультурной коэволюции является, пожалуй, стандартной моделью в эволюционных подходах к изучению поведения человека (см., например, Henrich 2015; Norenzayan et al. 2016; Slingerland and Collard 2012).

11

См., например, Gerbault et al. 2011.

12

Griffith Edwards (2000: 56) объясняет эту популярность относительно скромным опьяняющим воздействием и возможностью формировать и регулировать его потребление культурными нормами, в отличие от более мощных одурманивающих наркотиков (56–57). См. также: Sher and Wood 2005 об уникальной предсказуемости воздействия алкоголя и его зависимости от дозировки (в противоположность, например, каннабису; Kuhn and Swartzwelder 1998: 181) и Mäkelä 1983 о легкости его интеграции в другие культурные практики.

13

Dietler 2020: 115.

14

Обзор истории употребления алкоголя человечеством см. в: Forsyth 2017; Gately 2008; McGovern 2009.

15

Vénus à la corne de Laussel from Collection Musée d'Aquitaine, см. рассмотрение в: McGovern 2009: 16–17.

16

McGovern et al. 2004; McGovern 2020. Имеются также свидетельства пивоварения в Древнем Китае около 5000 лет назад. Едва ли это варево из проса, овса и корнеплодов удостоилось бы премии на современном фестивале пива, но важно, что первые пивовары колдовали над рецептами еще до повсеместного укоренения оседлого земледелия в этом регионе (Wang et al. 2016).

17

Gately 2008: 3.

18

Barnard et al. 2011

19

Dineley 2004.

20

Kirkby 2006: 212.

21

Hagen and Tushingham 2019; Sherratt 2005.

22

Rucker, Iliff, and Nutt 2018.

23

См. Carod-Artal 2015; Furst 1972 о «грибных камнях»; Sharon 1972: 115–116 о кактусе «Сан-Педро» на керамическом сосуде чавинской культуры (1200–600 гг. до н. э.).

24

Токсины, известные под общим термином «буфотоксины», выделяют жабы рода Bufo; см. Carod-Artal 2015.

25

Джозеф Хенрих (в личном разговоре) рассуждал, что, поскольку имеются некоторые свидетельства того, что алкоголь может усугублять эффекты отравления морепродуктами, вызванного сигуатерой (токсичным микроорганизмом, поражающим рифовую рыбу), культуры, для которых сигуатера представляла проблему, могли предпочесть алкоголю каву. Распространение культур, где господствует кава, в Тихоокеанском регионе действительно совпадает с территориями, пораженными сигуатерой.

26

Lebot, Lindstrom, and Merlin 1992: 13.

27

Long et al. 2016.

28

Hagen and Tushingham 2019.

29

См. Sherratt 2005: 26–27. Каннабис, по всей видимости, употреблялся вместе с опиумом во всем этом регионе.

30

Carmody et al. 2018.

31

Сорт табака, выращиваемый большинством аборигенных племен, Nicotiana rustica, намного крепче современного сорта Nicotiana attenuata; к популярным галлюциногенам, которые принято было курить вместе с табаком, относились датура и бругмансия (Fuller 2000: 35; Carod-Artal 2015; Schultes 1972: 46–47).

32

Dineley 2004.

33

Guerra-Doce 2014.

34

Например, Gately 2008; Forsyth 2017.

35

Weil 1972: 14.

36

Sherratt 2005: 33. Как отмечает Шерратт, на некоторых территориях земного шара, где зародились земледелие и крупномасштабные цивилизации, алкоголь, изготавливаемый из зерна и фруктов, обычно является господствующим наркотиком. Более северные народы чаще используют такие наркотики, как опиум, каннабис или табак, а южане выработали склонность к стимуляторам: кокаину, кату, кофе или чаю. Кроме того, повсеместно люди также кайфуют от различных галлюциногенов, изготовленных из лиан, кактусов или грибов (Sherratt 2005: 32).

37

Следует отметить, что антропологи давно пытаются объяснить употребление алкоголя с функциональной точки зрения; большинство этих попыток сосредоточиваются на ослаблении тревоги или стресса. Patrick 1952: 45–47 предлагает удачный обзор классических антропологических теорий с 1920-х по 1940-е гг. Далее мы рассмотрим теорию облегчения стресса, а также более новые попытки антропологов объяснить нашу тягу к алкоголю.

38

R. Siegel 2005: 54.

39

От 1814 г., цит. по: Blocker 2006: 228.

40

Nesse and Berridge 1997: 63–64.

41

Пинкер отмечает: «Люди смотрят порнографию, если не могут найти партнера, отказываются от пищи, чтобы купить героин, продают свою кровь, чтобы купить билеты в кино (в Индии), откладывают деторождение, чтобы взобраться по корпоративной иерархической лестнице, и преждевременно загоняют себя в могилу. Человеческие пороки доказывают, что биологическая адаптация в буквальном смысле – дело прошлого. Наш ум адаптирован к жизни в маленьких странствующих группах, в которых наши предки провели 99 % своего существования, а не к перевернутым с ног на голову обстоятельствам, которые мы создали со времени сельскохозяйственной и промышленной революций» (Pinker 1997: 207). Другие изложения гипотез захвата см. в: Hyman 2005, Wise 2000.

42

Heberlein et al. 2004.

43

Devineni and Heberlein 2009.

44

Shohat-Ophir et al. 2012.

45

Говорят, тяга плодовых мушек к алкоголю и их способность его перерабатывать обусловлена, бесспорно, адаптивными силами. Стремление найти этанол влечет их к перезрелым фруктам, следовательно, к их основному источнику пищи, и, как будет сказано далее, иногда они пользуются своей развитой способностью усваивать алкоголь для защиты от хищников, в частности ос-паразитов.

46

Dudley 2014, 2020.

47

Он добавляет: «Некоторые люди фактически являются жертвами алкоголя, поскольку он активирует древние нейронные пути, которые когда-то были полезными с точки зрения обеспечения питательными веществами, но теперь посылают ложные сигналы, вознаграждающие за избыточное потребление». Dudley 2014: xii – xiii.

48

Steinkraus 1994; Battcock and Azam-Ali 1998.

49

. https://www.economist.com/middle-east-and-africa/2018/02/08/what-is-cheaper-than-beer-and-gives-you-energy

50

Сбраживание маиса в пиво почти удваивает содержание рибофлавина и никотиновой кислоты и в три или четыре раза увеличивает содержание витамина В; при превращении пшеницы в пиво образуются необходимые аминокислоты, повышается содержание витамина В и образуются вещества, улучшающие всасывание необходимых микроэлементов. Platt 1955; Steinkraus 1994; Katz and Voight 1986.

51

Curry 2017.

52

См. исследования, цитируемые в: Chrzan 2013: 53–55.

53

См. исследования, цитируемые в: Dietler 2020: 118.

54

Milan, Kacsoh, and Schlenke 2012.

55

Rosinger and Bathancourt 2020: 147. См. также Vallee 1998; Arthur 2014.

56

Например, Sullivan, Hagen, and Hammerstein 2008 утверждают, что растительные нейротоксины могут являться антигельминтными препаратами, что, возможно, стало существенным адаптивным преимуществом для наших предков, которые жили мало и страдали от паразитов, не имея возможностей современной медицины.

57

См., например, замечание коллеги Дадли по Калифорнийскому университету в Беркли Катарины Милтон (Milton 2004), также отмечающей, что у млекопитающих, которые не употребляют в пищу фрукты, скажем мышей и крыс, также наблюдаются схемы потребления алкоголя, близкие человеческим. Дадли, однако, ссылается в защиту своей идеи (Dudley 2020: 10) на ряд более новых работ (Peris et al. 2017), свидетельствующих, что брожение фруктов может усилить их запах и сделать их более привлекательными для млекопитающих и птиц.

58

Лучшая ознакомительная работа о возможностях культурной эволюции и зависимости от нее нашего биологического вида: Henrich 2015. См. также рассмотрение вопроса о важности аккумулированной культуры для людей в главе 2.

59

Dietler 2006 в ответ на работу Joffe 1998 отмечает, что межкультурные исследования свидетельствуют: люди часто пьют и спиртное, и воду или смешивают спиртное с водой. Общеизвестно, что древние греки разбавляли вино водой.

60

Выдающуюся теорию о том, какие еще адаптивные силы могут в этом участвовать, см. в Norenzayan et al. 2016 и сопровождающих комментариях.

61

По замечанию Айана Гейтли о начальных этапах исследования мира европейцами: «Вино было существенной частью стоимости снаряжения в экспедицию. Магеллан потратил на херес больше, чем на вооружение; взятый им запас вина для команды стоил в общей сложности почти в два раза больше, чем его флагманский корабль „Сан-Антонио“» (Gately 2008: 95).

62

См. цитату в Mandelbaum 1965: 284. В первой нью-йоркской колонии губернатор Эдмунд Андрос ввел частичный сухой закон, запретив винокурение, кроме как из поврежденного, не пригодного в пищу зерна, поскольку самогонщики потребляли столько зерна местного урожая, что люди не могли достать хлеба (Gately 2008: 153).

63

Duke 2010.

64

Poo 1999: 127.

65

Guasch-Jané 2008.

66

Forsyth 2017: 171 (упоминание о надежном складе, построенном для хранения запаса рома для Первого флота) и 173.

67

Forsyth 2017: 37.

68

Цит. по: Gately 2008: 215.

69

Gately 2008: 216.

70

Pollan 2001: 3–58.

71

Jennings and Bowser 2009.

72

В действительности Dietler 2006 замечает, что «большинство традиционных спиртных напитков изготавливается для немедленного употребления. Они испортятся всего за несколько дней после сбраживания» (238). Например, большинство видов зернового пива быстро портятся без добавления хмеля – эта инновация появилась в Европе не раньше IX в.

73

Holtzman 2001.

74

Shaver and Sosis 2014. По замечанию авторов, с учетом издержек производства и потребления кавы она должна приносить существенную социальную пользу, перевешивающую вред.

75

По оценкам другого историка, примерно во время Французской революции средний парижанин тратил 15 % своего совокупного дохода на вино (цит. по: Mäkelä 1983)

76

Wettlaufer et al. 2019.

77

Collaborators 2018: 12, курсив мой.

78

William Shakespeare, Othello (11, iii).

79

По замечанию Рональда Сигеля, во всем животном мире особи, опьяняющиеся спиртным или растениями, чаще становятся жертвами несчастных случаев и хищников, а также ужасными, нерадивыми родителями (R. Siegel 2005). Исследование Sanchez et al. 2010 обнаружило, что забродившие фрукты с содержанием этанола больше 1 % вызывают опьянение у плодоядных жуков, лишая их возможности летать, способности к эхолокации и коммуникации с другими жуками, и они рискуют стать жертвами травмы или хищника. См. также Samorini 2002: 11, 22ff.

80

Стив Моррис с коллегами заметили (Morris, Humphreys, and Reynolds 2006), что, вопреки историям о стадах слонов, бродящих по джунглям в поисках переспелых, пьяных фруктов, а затем пускающихся в буйство, простое соображение физиологического характера свидетельствует о том, что это невозможно. Алкоголь, естественным путем образовавшийся в фруктах, очень некрепкий, а слон – большое животное. «Если экстраполировать физиологию человека, – замечают они, – то слону весом в 3000 кг потребовалось бы употребить от 10 до 27 л 7 %-ного этанола за короткий период, чтобы это заметно сказалось на его поведении». Это, мягко говоря, маловероятно в дикой природе. Слон может напиться, только если получит доступ к большому количеству крепких спиртных напитков. Иными словами, не может быть пьяных слонов без пьяных людей.

81

Carrigan 2020; Carrigan et al. 2014; см. также в Gochman, Brown, and Dominy 2016 данные о том, что двум приматам, мадагаскарской руконожке и толстому лори (какое прелестное название!), ADH4 позволяет предпочитать в питании фрукты с высоким содержанием алкоголя. Хокингс и Данбар рассуждают, что именно ADH4 позволила тем обезьянам, чей организм вырабатывал этот фермент, пережить массовое вымирание человекообразных в засушливый период миоцена (от 10,4 до 5 млн лет назад), когда уникальная способность нечеловекообразных обезьян переваривать неспелые фрукты дала им преимущество, которое в ином случае стало бы решающим (Hockings and Dunbar 2020: 197).

82

См. в особенности Hagen, Roulette, and Sullivan 2013; E. Hagen and Tushingham 2019; Sullivan, Hagen, and Hammerstein 2008.

83

Следует отметить, что наши ближайшие родичи, гориллы и шимпанзе, судя по всему, тоже любят употреблять психоактивные вещества растительного происхождения. Некоторые аборигенные племена даже утверждают, что открыли психотропные свойства местных растений, наблюдая, как их поедают нечеловекообразные обезьяны (Samorini 2002).

84

О переносимости лактозы см. Gerbault et al. 2011; о Тибете см. Lu et al. 2016; об адаптации к нырянию см. Ilardo et al. 2018.

85

См. в Gibbons 2013 отчет о работе, документировавшей проблемы со стопой, лодыжкой и поясницей человека, обусловленные «эффектом колеи».

86

Лекарство дисульфирам воспроизводит эффекты неэффективного энзима ALDH, оказывая прямое угнетающее действие на активность ALDH в организме. См. Oroszi and Goldman 2004.

87

G. S. Peng et al. 2014; Y. Peng et al. 2010.

88

Goldman and Enoch 1990.

89

Park et al. 2014, Han et al. 2007. См. также Polimanti and Gelernter 2017, которые утверждают, что «сигнатуры выбора в локусе ADH1B [сверхэффективный вариант ADH] прежде всего связаны с эффектами, отличными от эффектов расщепления алкоголя», скорее свидетельствуя о реакции на проблему инфекционных болезней.

90

Следует отметить, что Carrigan et al. 2014 считает комбинацию этих двух энзимов «ранней стадией адаптации» к новой проблеме алкоголя, созданной масштабным земледелием. Остается открытым вопрос о том, скоро ли можно ожидать распространения этого чудодейственного средства в отсутствии противодействующих адаптивных сил. С учетом быстроты генетической эволюции и серьезности проблемы алкоголя, однако, есть основания ожидать медленного распространения этого комплекса генов, в чем проявилась бы сила противоположно направленного давления, о котором пойдет речь далее, – адаптивных преимуществ алкогольного опьянения для индивида и для группы. Как бы то ни было, факторы культурной эволюции, к которым мы сейчас перейдем, подкрепляют мысль, что генетическая комбинация «азиатского румянца» распространяется необъяснимо медленно.

91

Frye 2005: 67.

92

Forsyth 2017: 121.

93

Gately 2008: 63.

94

Forsyth 2017: 127.

95

«Канон стихов», № 220 и № 255, пер. и цит. в Kwong 2013: 46. После длинного описания пьяного необузданного поведения автор стихотворения заключает: «Пить вино очень полезно / При условии, что это делается с приличием» (Waley 1996: 208, перевод изменен).

96

Цит. по: Chan 2013: 16. По замечанию Роберта Эно, первые упоминания Мандата Небес в наших письменных источниках связаны с защитой новой правящей фамилии от пьянства, которое считается главным злом, приведшим к падению царства Шан (Eno 2009: 101).

97

О тревогах жителей Древнего Китая по поводу алкоголя см. Poo 1999 и Sterckx 2006: 37–40.

98

Chan 2013: 16.

99

Poo 1999: ftn 23.

100

Например, в 207 г. н. э. великий канцлер Восточной Хань Као Као (155–220) издал эдикт о запрещении употребления алкоголя из страха, что пьянство вызовет социальный хаос и поставит государство под угрозу. Стоит отметить, что на самого Као Као и его двор этот запрет не распространялся, более того, они прославились как создатели поэтических метафор, посвященных пирам, где вино лилось рекой (N. M. Williams 2013).

101

Из James Davidson, цит. по: Chrzan 2013: 20.

102

Tlusty 2001: 71.

103

От 1898 г., цит. по: Edwards 2000: 45.

104

Цит. по: Hall 2005: 79.

105

Hall 2005: 79.

106

Sherratt 2005: 21.

107

Matthee 2014: 101. Марк Форсит также предлагает полезное описание противоречивого отношения к алкоголю в исламе (Forsyth 2017: 104–119).

108

Цит. в Matthee 2014: 100.

109

Fuller 1995.

110

Fuller 2000: 113; см. также Fuller 1995: 497–498.

111

Sherratt 2005: 23.

112

Poo 1999: 135.

113

Ода № 279, «Изобильный год», цит. по: Kwong 2013: 46.

114

Poo 1999.

115

Chrzan 2013: 34–39.

116

Edwards 2000: 22–23. См. также T. Wilson 2005.

117

См. Henrich 2015: глава 2 об ограничениях индивидуального человеческого интеллекта и глава 3 о злоключениях оказавшихся без средств к существованию европейских первопроходцев – свидетельстве того, насколько беспомощен человек, пытающийся выжить без такого преимущества, как культурное знание.

118

Столь же информативный рассказ об исторических бедствиях см. в Christakis 2019: глава 2 – воспоминания переживших кораблекрушение, выживание которых в конечном счете зависело от эффективной кооперации и подчинения личных нужд групповым. Следует отметить, что Кристакис выделяет наличие алкоголя как причину краха таких «сообществ поневоле» (2019: 50, 95, 99), что, казалось бы, противоречит главной идее этой книги – алкоголь помог людям повысить уровень кооперации. В действительности эти примеры подкрепляют аргумент, который я привожу в главе 5: в отсутствии каких бы то ни было культурных или ритуальных норм, управляющих его потреблением, крепкое спиртное (эволюционно новая и необычайно опасная разновидность алкоголя, и почти единственная, остававшаяся в распоряжении выживших в кораблекрушении) зачастую приносит больше вреда, чем пользы, как социальным группам, так и индивидам.

119

См. Boyd, Richerson, and Henrich 2011; Laland 2000.

120

Опять-таки самым надежным и полезным введением в эту тему является Henrich 2015. См. в особенности главы 15 («Когда мы перешли Рубикон»), 16 («Почему именно мы?») и 17 («Новое царство животных»). См. также Boyd, Richerson, and Henrich 2011.

121

Wrangham 2009. Рэнгам считает, что адаптация к огню произошла еще у Homo erectus, но это вопрос дискуссионный.

122

Hrdy 2009, Ch. 1 («Apes on a Plane»).

123

Haidt, Seder, and Kesebir 2008.

124

Обзор см. в Marino 2017.

125

См обзор недавних исследований по этой теме в Heidt 2020.

126

Dally, Emery, and Clayton 2006; Emery and Clayton 2004.

127

B. Wilson, Mackintosh, and Boakes 1985. Хотя эволюционная траектория птиц и приматов сильно отличается, благодаря конвергентной эволюции у врановых, очевидно, сформировалась особая зона мозга, каудолатеральный нидопаллий, являющаяся функциональным аналогом префронтальной коры у людей, центр абстрактного мышления и исполнительной функции (Veit and Nieder 2013). Как мы скоро убедимся, префронтальная кора – главный герой любого описания адаптивной функции интоксикации.

128

Heinrich 1995.

129

Gopnik et al. 2017.

130

Еще один вид, имеющий менопаузу, – косатки, и, вероятно, по тем же причинам, что и люди, – огромный вклад бабушек в воспитание молодняка. См. Fox, Muthukrishna, and Shultz 2017.

131

Sophocles 1949, lines 173–181.

132

Huizinga 1955: 108.

133

Richerson and Boyd 2005.

134

Huizinga 1955: 110.

135

. Нора.

136

Gopnik et al. 2017, ссылки см. в статье.

137

Адаптировано из Gopnik et al. 2017, figure 2.

138

Адаптировано из Sowell et al. 2002, figures 3 and 4b. Плотность серого и белого вещества отражает объем серого и белого вещества как долю всего внутричерепного пространства.

139

По замечанию Гопник и ее коллег: «Мощный контроль фронтальной коры оборачивается издержками в плане исследования и обучения. Помехи, создаваемые префронтальному контролю путем транскраниальной прямой электростимуляции, ведут к более широкому разнообразию ответов в задании на „дивергентное мышление“, а во время обучения происходит характерное ослабление контроля фронтальной зоны». См. цитируемые работы, в особенности Thompson-Schill, Ramscar, and Chrysikou 2009 and E. G. Chrysikou et al. 2013. См. также Chrysikou 2019.

140

Limb and Braun 2008.

141

Chrysikou et al. 2013. См. также более новое исследование Hertenstein et al. 2019, в котором транскраниальная деактивация левой префронтальной коры и стимуляция правой префронтальной коры приводили к лучшему выполнению разнообразных заданий на креативность и латеральное мышление.

142

Brown 2009: 55.

143

Brown 2009: 33.

144

Brown 2009: 44.

145

Zabelina and Robinson 2010.

146

Henrich 2015.

147

Muthukrishna et al. 2018.

148

Они добавляют: «Особи, объединенные в коллективный разум, избирательно передавая и усваивая информацию, зачастую не осознавая этого, могут создавать сложные конструкции, не нуждаясь в инженере, что подобно естественному отбору в генетической эволюции. Процессы кумулятивной культурной эволюции приводят к появлению технологий и методов, которые никакой индивид не мог бы создать в течение своей жизни, не требующих от своих бенефициаров понимания того, как и почему они работают» (Muthukrishna et al. 2018).

149

Henrich 2015: 97–99.

150

Henrich 2015: 97–99, и op cit.

151

Kline and Boyd 2010, Bettencourt and West 2010.

152

Henrich 2015: Ch. 15.

153

Адаптировано из Muthukrishna et al. 2018, figure 9 (CC-BY).

154

Gopnik 2009: 123.

155

Gopnik 2009: 115–119.

156

Gopnik 2009: 95–95, 105.

157

Skyrms 2004: xi; ср. Yanai and Lercher 2016.

158

Dawkins 1976/2006. В действительности, воспроизводство половым путем как таковое представляет собой своего рода соглашение о кооперации: пока процесс, посредством которого определенные гены отбираются для поездки на спасательной шлюпке половой клетки (сперматозоида или яйцеклетки) случайным и, следовательно, справедливым образом, все соглашаются с ситуацией, в которой половина из них на спасательную шлюпку так и не попадает. Таким образом, мощное давление естественного отбора гарантирует, что отбор всегда является справедливым, сопротивляясь воздействию всевозможных механизмов обмана, пытающихся обеспечить преимущество одному комплексу генов перед другим.

159

Прекрасное введение в дарвиновские процессы, работающие на всех уровнях кооперации, от генов и клеток до индивидов в группах, см. в D. S. Wilson 2007.

160

См. обзор в Hauert et al. 2002. Как они отмечают, «многообразие названий подчеркивает единство сущности» (1129).

161

Приведем пример из области политики. Праймериз Демократической партии в 2020 г. представляли собой разновидность дилеммы заключенного. Общественное благо для умеренного крыла Демократической партии, безусловно, требовало объединения вокруг согласованного кандидата, но, по крайней мере, до «супервторника» – ни один умеренный кандидат не был готов пожертвовать собственной кандидатурой в условиях неготовности его противников сплотиться вокруг общего выбора. Нефтяные картели, например OPEC и страны-союзники, уязвимы для ситуации, когда участник-ренегат нарушает правила и наращивает производство нефти за счет других членов. Когда я это пишу (март 2020 г.), сразу после резкого падения цен на нефть, вызванного эпидемией Covid-19, создается впечатление, что Саудовская Аравия решилась на отступничество за счет России.

162

Damasio 1994; R. Frank 1988, 2001; Haidt 2001.

163

R. Frank 1988.

164

Философ, больше всего сделавшая, чтобы перенаправить наше внимание на подобные отношения и добиться понимания глубинных основ доверия как фундамента всех человеческих взаимодействий, – Аннет Байер. См. в особенности Baier 1994.

165

Spinka, Newberry, and Bekoff 2001; Brown 2009: 181.

166

Brown 2009: 31–32.

167

Gopnik 2009: 11.

168

К их чести, Гопник и сотрудничающие с ней ученые признают эту проблему: «Маленькие дети редко являются источником сложных технических инноваций; в действительности, конструирование и изготовление, например эффективного орудия, – это сложная задача, требующая как новаторства, так и исполнительной функции». Они, однако, считают физическую юность залогом культурной инновации: «Инновации, дающиеся с большим трудом и редкие, когда впервые появляются в данном поколении, могут даваться без труда и повсеместно приниматься в следующем поколении. В действительности среди животных, за исключением людей, культурные инновации часто создаются, усваиваются и распространяются молодежью» (2017: 55–58).

169

Matthew 18: 3; Daodejing Chs. 10, 20, 28, 55.

170

Braun 1996: 40.

171

Braun 1996: 14.

172

Превосходное общее введение в тему физиологических последствий употребления алкоголя см. в Sher and Wood 2005; Sher et al. 2005.

173

Olive et al. 2001, Gianoulakis 2004.

174

Следует отметить, что, хотя алкоголь иногда также рекомендуется как снотворное, это не лучший совет. Его седативное действие, состоящее в ингибировании активности мозга действительно облегчает первоначальное засыпание. Однако мозг постоянно пытается адаптировать и восстановить равновесие, и имеются данные о том, что он реагирует на ингибиторное действие алкоголя стимуляцией системы возбуждения, что ведет к обратному эффекту. Поэтому сон, вызванный алкоголем, зачастую быстро наступает и бывает глубоким вначале, но выпитое спиртное заставляет человека просыпаться посреди ночи и не дает снова погрузиться в глубокий сон.

175

Olsen et al. 2007.

176

Miller and Cohen 2001.

177

Mountain and Snow 1993.

178

Heaton et al. 1993; Lyvers and Tobias-Webb 2010; Nelson et al. 2011; Easdon et al. 2005. Lyvers, Mathieson, and Edwards 2015 также доказали, что алкоголь отрицательно влияет на результаты выполнения другого экспериментального задания, «карточной игры по-айовски» (IGT), которые зависят именно от функции вентромедиальной префронтальной коры.

179

Nie et al. 2004.

180

Steele and Josephs 1990 одними из первых стали продвигать теорию «близорукости» как объяснение алкогольного опьянения; см. также обзор литературы в Sayette 2009; Sher et al. 2005: 92ff; and Bègue et al. 2013.

181

Dry et al. 2012.

182

О расторможенности см. Hirsch, Galinsky, and Zhong 2011; об ослаблении функции префронтальной коры и общего когнитивного контроля см. Lyvers 2000, Curtin et al. 2001, Hull and Stone 2004. Малкольм Гладуэлл (Gladwell 2010) описывает расторможенность и «близорукость» как конкурирующие состояния, тогда как представляется более вероятным, что они дополняют друг друга, являясь просто двумя сторонами разрегулирования префронтальной коры и связанных с ней систем.

183

Easdon et al. 2005.

184

Carhart-Harris et al. 2012, 2014; Kometer et al. 2015; Pollan 2018: 303–5. Исследование Dominguez-Clave et al. 2016 предполагает, что аяуаска аналогично снимает ограничения по схеме сверху вниз и обеспечивает «когнитивный захват фронтальной коры».

185

A. Dietricj 2003.

186

Kuhn and Swartzwelder 1998: 181.

187

Самое влиятельное и явное описание этого противоречия создал немецкий философ Фридрих Ницше. См. в особенности «Рождение трагедии» (1872).

188

. Laws II, цит. по: Szaif 2019: 107.

189

Huxley 1954/2009: 77.

190

Fertel 2015.

191

Braidwood et al. 1953; Dietler 2006; Hayden, Canuel, and Shane 2013; Katz and Voight 1986. Однако см. также противоположную точку зрения в Dominy 2015.

192

Arranz-Otaegui et al. 2018.

193

Hayden, Canuel, and Shanse 2013; Arrenze-Otaegui et al. 2018.

194

Например, на глиняной печати, найденной на севере Ирана и датированной примерно 4000 г. до н. э., изображены два человека, пьющие через соломинки из большого сосуда, безусловно, содержащего не просто воду. Шумерское пиво представляло собой весьма крепкую разновидность пива, которое мы сегодня называем «нефильтрованным»: дрожжи оставались в чане во время брожения и образовывали твердую корку на поверхности напитка, до которого затем добирались, прокалывая дрожжевую корку соломинками (Katz and Voight 1986).

195

Fay and Benavides 2005. 95 % винных дрожжей являются близкими родственниками, что свидетельствует о едином месте возникновения производства виноградного вина, вероятно в Месопотамии, которое затем последовательно распространилось по всему Ближнему Востоку и Европе (Sicard and Legras 2011).

196

Имеются убедительные данные о широком производстве чичи во всей Южной Америке, начиная с первых столетий нашей эры (Jennings and Bowser 2009).

197

P. L. Watson, Luanratana, and Griffin 1983.

198

См. рассмотрение вопроса в Carmody et al. 2018.

199

Friedrich Hölderlin, «Dichterberuf,» Sämtliche Werke. 6 Bände, Band 2, Stuttgart 1953, S. 46–49, перевод автора. Выложено на сайте со свободным доступом: http://www.zeno.org/Literatur/M/H%C3%B6lderlin,+Friedrich/Gedichte/Gedichte+1800–1804/%5BOden%5D/Dichterberuf.

200

Цит. по: Mattice 2011: 247.

201

Цит. по: Kwong 2013: 56, перевод изменен. Среди подобных стихотворений, вдохновленных вином, мне особенно нравятся произведения Тао Цянь, или Тао Юаньмина (365–427). См. превосходный обзор роли вина в древнекитайской и древнегреческой культурах в Mattice 2011; Kwong 2013 и в главе 3 готовящейся к выходу работы Ина.

202

Цит. по: Gately 2008: 16.

203

Gately 2008: 56.

204

Roth 2005: 122.

205

Цит. по: Roth 2005: 108. См. великолепный обзор роли одурманивающих веществ в древней и современной творческой культуре в указанной работе, а также в Djos 2010.

206

Lebot, Lindstrom, and Merlin 1992: 155.

207

См. высказывания джазового кларнетиста Мезза Мерроу (1899–1972), гуру каннабиса в американской контркультуре середины XX в., цит. по: Roth 2005: 130.

208

Eliade 1964 – классическая работа о шаманизме в межкультурном контексте. Более новое исследование, проведенное с современной эволюционной точки зрения: Winkelman 2002.

209

Lietava 1992; однако см. также в Sommer 1999 аргумент, что следы растений были занесены в погребение позднее животными.

210

Harkins 2006.

211

Amabile 1979; см. также Harkins 2006 о «влиянии ожидания оценки на результаты».

212

См. Aiello et al. 2012 и литературу, рассматриваемую в этой работе, а также Beilock 2010; DeCaro et al. 2011.

213

Gable, Hopper, and Schooler 2019; Mooneyham and Schooler 2013.

214

Haarmann et al. 2012.

215

Цит. по: Katz and Voight 1986.

216

Proverbs 31:6.

217

Цит. по: Sayette 1999.

218

Цит. в Kwong 2013: 52 (перевод изменен).

219

См. в Patrick 1952: 45–47 обзор первых функциональных теорий, в основе почти всех из которых лежит бегство от реальности или облегчение тревоги.

220

Horton 1943: 223.

221

См., например, Sher et al. 2005: 88, где также подчеркивается важность «эффектов ожиданий», или сила воздействия, которое алкоголь может оказывать исключительно как плацебо при наличии определенных культурных ожиданий.

222

См. в особенности O. Dietrich et al. 2012; Dunbar 2017; Dunbar et al. 2016; Wadley 2016; Wadley and Hayden 2015; все эти взгляды будут более подробно рассмотрены далее.

223

Nagaraja and Jeganathan 2003.

224

Адаптировано из Nagaraja and Jeganathan 2003, figure 2.

225

Levenson et al. 1980.

226

Предложено Levenson et al. 1980; ср. Baum-Baicker 1985, Peele and Brodsky 2000, Müller and Schumann 2011.

227

Как отмечается в Sayette 1999, вызываемая алкоголем «близорукость» заставляет пьющего сосредоточиваться на непосредственном окружении, вследствие чего эффект ослабления стресса в наибольшей степени проявляется в сочетании с приятными факторами отвлечения внимания, особенно социальными взаимодействиями. Поэтому одинокое пьянство может иметь по большей части отрицательные последствия. К этой теме мы вернемся в главе 5.

228

Bahi 2013; см. также литературу, рассмотренную в этой работе.

229

В этом отношении актуален аргумент MacAndrew and Edgerton's (1969), что историческая функция алкоголя – обеспечивать индивиду «тайм-аут», во время которого он может удовлетворить жажду личной свободы от социальных ограничений и требований.

230

См. в Tooby and Cosmides 2008 классический аргумент о необходимости развитой способности оценивать, насколько другие заслуживают доверия.

231

Willis and Todorov 2006; van 't Wout and Sanfey 2008; Todorov, Pakrashi, and Oosterhof 2009.

232

Cogsdill et al. 2014, где также содержится обзор литературы по теме.

233

R. Frank, Gilovich, and Regan 1993.

234

См. в Sparks, Burleight, and Barclay 2016 обзор и цитирование литературы по теме. В одном остроумном исследовании Дэвид Дестено и его коллеги сосредоточились на комплексе конкретных и обладающих прогностической силой невербальных признаков, по которым люди оценивают другого как ненадежного партнера в экономической игре: прикосновение к рукам, прикосновения к лицу, скрещивание рук на груди, откинутое назад тело (DeSteno et al. 2012). Мы, по крайней мере, имплицитно подразумеваем, что люди, совершающие чересчур много мелких движений, слишком много думают, и, действительно, именно те, кто потирал и скрещивал руки, чаще совершали отступничество в экономических играх на доверие. Прекрасная идея позволила исследователям отфильтровать другие потенциальные искажения в эксперименте: они обнаружили, что люди не доверяли и роботу Некси, когда ученые заставляли его демонстрировать те же признаки в поведении. Не то чтобы скрещивающий руки на груди Некси сильнее им не нравился, они просто не были готовы доверить ему свои деньги.

235

Darwin 1872/1998; Ekman 2006; также ср. Bradbury and Vehrencamp 2000. В Китае раннеконфуцианские (примерно ок. 300 г. до н. э.) мыслители считали эмоциональные проявления, считываемые по «облику» (си 色), тону или зрачкам, самыми надежными показателями при оценке истинного нравственного состояния других (Slingerland 2008а).

236

Tracy and Robbins 2008.

237

Ekman and O'Sullivan 1991; M. G. Frank and Elman 1997; Porter et al. 2011; ten Brinke, Porter, and Baker 2012; Hurley and Frank 2001.

238

Об улыбках см. Ekman and Friesen 1982, Schmidt et al. 2006; о смехе см. Bryant and Aktipis 2014.

239

Centorrino et al. 2015; см. также Krumhuber et al. 2007, где экспериментаторы смогли создать динамичные «ложные» или «искренние» улыбки у предполагаемых партнеров в игре на доверие и обнаружили, что 60 % испытуемых предпочли играть с искренне улыбающимися, 33,3 % отдали предпочтение фальшивой улыбке, а 6,25 % выбрали партнера с нейтральным выражением лица. См. также в Tognetti et al. 2013 обзор оценок кооперации на основе сигналов, подаваемых лицом, особенно искренних улыбок, а также Levine et al. 2018 о склонности людей больше доверять тем, что подает сигналы искренних эмоций.

240

Dijk et al. 2011 и op cit. О смущении или замешательстве как позитивном сигнале надежности см. также Feinberg, Willer, and Kaltner 2011.

241

ten Brinke, Porter, and Baker 2012.

242

Boone and Buck 2003, и op cit.

243

Rand, Greene, and Nowak 2012; Capraro, Schulz, and Rand 2019; Rand 2019.

244

А именно за исключением рационалистских, с опорой на «холодный рассудок», моделей этики, исторически довольно редких, хотя именно им западная философия отдала предпочтение несколько столетий назад. Больше о спонтанности и доверии см. в Slingerland 2014: Ch. 7.

245

Dawkins et al. 1979.

246

Например, работа Silk 2002 предполагает, что шимпанзе используют невербальные сигналы, такие как покашливание или низкое ворчание, чтобы сообщить другим, что настроены неагрессивно и заслуживают доверия.

247

Byers 1997.

248

Ekman 2003: Ch. 5; см. также обсуждение в R. Frank 1988.

249

Porter et al. 2011.

250

Майкл Сэйетт (при личном разговоре) заметил, что у этой функции может быть и оборотная сторона: правители-тираны могут эксплуатировать эту способность алкоголя побуждать говорить правду для того, чтобы контролировать своих подданных. В этом отношении следует заметить, что И. Сталин, видимо, держал своих подчиненных в постоянном состоянии страха и покорности, неспособности эффективно строить замыслы против него, тем, что неожиданно, иногда посреди ночи, собирал на обильные возлияния, во время которых сам оставался трезвым.

251

Это фраза из «Путешествия правителя Чена в Ченпу» (Ma 2012: 148), фрагментарного и сложного для расшифровки текста на бамбуковых пластинках периода Воюющих царств (ок. III в. до н. э.), купленного и опубликованного Шанхайским музеем.

252

Цит. в Forsyth 2017: 95.

253

Gately 2008: 15, см. также с. 15–16, а также Szaif 2019 о взглядах древних греков на вино и возможность доверия.

254

Gately 2008: 12 о греческих клятвах, Forsyth 2017: 126–127 о клятвах викингов, McShane 2014 об Англии XVII в.

255

Lebot et al. 1992: 119.

256

Fuller 2000: 37.

257

Ode #174, перевод Waley 1996: 147.

258

Цит. в Gately 2008: 452.

259

«Пивной чан, имевший характерную форму, служит символическим указанием на социальное взаимодействие на древних печатях и в других сценах пира» (Michalowski 1994: 25).

260

Chrzan 2013: 36.

261

Heath 1990: 268.

262

Powers 2006: 148.

263

Chrzan 2013: 30–31.

264

Austin 1979: 64.

265

Fray Bernardino de Sagagún, цит. по: Carod-Artal 2015.

266

Price 2002, Fatur 2019.

267

Mandelbaum 1965, Gefou-Madianou 1992.

268

Как отмечает Мандельбаум: «Принято считать, что возлияния – занятие для имеющих дело с внешним окружением, а не для тех, чья задача – поддержание внутренних функций общества. В Древней Индии это различие символизировали бог Индра, сокрушитель врагов, громовержец и запойным пьяница, и Варуна, трезвый охранитель порядка и нравственности» (1979: 17–18).

269

Jennings and Bowser 2009, цит. по: Weismantel 1988: 188.

270

D. Heath 1958; D. B. Heath 1994.

271

Madsen and Madsen 1979: 44.

272

Forsyth 2017: 28.

273

Jennings and Bowser 2009: 9.

274

Tlusty 2001: 1. См. также ее описание «выпивки в честь договора» в раннесовременной Германии (92–93), «создававшей узы между пьющими, которые значили больше устного обещания и даже письменного соглашения».

275

Michalowski 1994: 35–36.

276

. Analects 10.8. Эта фраза имеет более изящное выражение на классическом китайском языке – всего четыре иероглифа (вэй цзю бу лиан 唯酒不量), и мне хотелось, чтобы она была написана на моем надгробии.

277

Цит. по: Roth 2005: 55.

278

Szaif 2019.

279

Mattice 2011: 246.

280

Mars 1987.

281

Shaver and Sosis 2014.

282

Osborne 2014: 60.

283

Цит. по: Pollan 2001: 23; Поллан отмечает, что читателям Эмерсона следовало бы знать, что, называя яблоко «социальным фруктом», он имеет в виду возможность выгнать из яблок спиртное.

284

James 1902/1961.

285

Duke 2010: 266.

286

Bourguignon 1973.

287

Ehrenreich 2007: 5.

288

Radcliffe-Brown 1922/1964: 252 цит. по: Rappaport 1999: 226.

289

Rappaport 1999: 227.

290

Tarr, Launay, and Dunbar 2016, см. также литературу, рассматриваемую в этой работе.

291

Reddish, Bulbulia, and Fischer 2013.

292

Ссылки см. в Earle 2014: 83.

293

Forsyth 2017: 44; см. его описание этого праздника на с. 42–29.

294

McGovern 2020: 89.

295

Reinhart 2015; ср. Allan 2007.

296

Guerra-Doce 2014: 760.

297

Fuller 2000: 28. См. также описание употребления яджи у барасана в Tramacchi 2004.

298

См. Mehr et al. 2019; результаты употребления алкоголя, не вошедшие в финальную опубликованную версию статьи, почерпнуты из личной коммуникации с основным автором.

299

Питек установила, что из 160 культур из базы данных «Мировые культуры eHRAF», для которых отмечено наличие «экстатических религиозных практик», нашим критериям отвечают только 140. Это объясняется тем, что предшествующая категория «оргии» была в 2000 г. заменена на «экстатические религиозные практики», в результате чего включила сексуальные практики, необязательно предполагающие экстатическое состояние. Еще 154 культуры, не обнаруженные первоначальным поиском, добавились после того, как Питек использовала поисковое слово «транс», но ограничения времени не позволили нам их исследовать, поэтому оценка 71 % почти наверняка является заниженной. Огромная благодарность Эмили за огромную вдумчивую работу в этом проекте.

300

Fernandez 1972: 244.

301

Machin and Dunbar 2011; см. также Dunbar 2017 о роли именно алкоголя.

302

Crockett et al. 2010, Wood et al. 2006; см. обзор в J. Siegel and Crockett 2013.

303

О современных религиях на основе употребления экстази см. St. John 2004 and Joe-Laidler, Hunt, and Moloney 2014.

304

Kometer et al. 2015.

305

Fr. Bernandino de Sahagún, History of the Things of New Spain, Book 10, цит. по: Furst 1972: 136.

306

Furst 1972: 154–156.

307

«В этом контексте культурного хаоса возникла и вызвала массовый энтузиазм религия Танца духов. Религия Танца духов обещала неизбежное наступление золотого века всеиндейской гармонии. Она подчеркивала необходимость мира между племенами и создавала дух межплеменного единства, опиравшегося на общее для всех племен презрение к цивилизации белого человека». (Fuller 200: 38ff; см. также Shonle 1925.)

308

Цит. по: Smith 1964.

309

L. Dietrich et al. 2019; ср. O. Dietriech et al. 2012. Популярный обзор Гёбекли-Тепе и связи поселения с алкоголем и истоками цивилизации см. Curry 2017.

310

О категории и функции ритуалов «сильных эмоций» или «образности» см. Whitehouse 2004; ср. McCauley and Lawson 2002.

311

Честно говоря, на данный момент нет прямых свидетельств в форме следов химических веществ и т. д., что чаны и сосуды с этого поселения использовались для спиртных напитков. В последнем по времени упоминании этого вопроса Dietrich and Dietrich называют свидетельства употребления здесь «изменяющих сознание напитков» «предполагаемыми» (Dietrich and Dietrich 2020: 105).

312

Duke 2010: 265, и op cit., и изменение написания «Inka» на более привычное «Inca».

313

Ода № 171, пер. Джеймса Легга; см. обсуждение в Poo 1999.

314

Doughty 1979: 78–79. См. также описания общественной функции минка, современных формальных ритуальных обменов пиршественными дарами в Андах (Bray 2009; Jennings and Bowser 2009), упоминания о которых восходят к империи инков XVI в.

315

По замечанию Дуайта Хита о спиртных напитках: «Как товары повседневного спроса, они представляют собой относительно высокую ценность, заключенную в малом объеме, и играют разнообразные роли в экономической системе и системе престижа в обществах, которые их употребляют» (D. Heath 1990: 272).

316

Enright 1996.

317

Gately 2008: 4–5.

318

Nugent 2014: 128.

319

См. в Hockings, Ito, and Yamakoshi 2020 описание использования пальмового вина в Гвинее, Западная Африка, особенно на с. 51.

320

См. Shaver and Sosis 2014 и op cit, а также Bott 1987: 191.

321

Грег Уэдли и Брайан Хэйден, к примеру, касаются многих функций опьянения, рассмотренных в этой главе. Они утверждают, что выращивание и производство психоактивных наркотиков стало фундаментом возникновения крупномасштабных обществ, поскольку «1) создало стимул для освоения и поддержания обработки земли; 2) способствовало просоциальности, что сделало возможным существование более крупных и лучше организованных групп и руководство ими; 3) обеспечило покорность подчиненных и стало для них утешением; 4) включило людей в трудовые объединения, повысив эффективность их труда, и побуждало их продолжать работать» (Wadley and Hayden 2015, согласно обобщению в Wadley 2016). См. также Courtwright 2019 and Smail 2007 о раннесовременной экономике производства психотропных веществ и их роли в создании и укреплении современных обществ.

322

Katz and Voight 1986; Hayden 1987; Joffe 1998; Hayden, Canuel, and Shanse 2013.

323

Klatsky 2004; Braun 1996: 62–68.

324

Lang et al. 2007; Britton, Singh-Manoux, and Marmot 2004.

325

O'Connor 2020.

326

Khazan 2020.

327

Jarosz, Colflesh, and Wiley 2012.

328

Sayette, Reichle, and Schooler 2009.

329

Gately 2008: 25.

330

Gately 2008: 445; см. также Moeran 2005: 38.

331

Lalander 1997, приводится в Heath 2000: 185. См. также Heath (Heath 2000: 186) о танцах упившихся пивом азанде из северной части Центральной Африки, которые наряду с выполнением других функций помогают пьяным людям высказать недовольство, не вызывая обиды, и Dennis 1979 о роли пьяного «голоса правды» на мексиканском деревенском пире, которому дается право вследствие неадекватного состояния озвучить жалобы местных жителей посетившему их чиновнику.

332

Hunt 2009: 115.

333

Цит. в Andrews 2017.

334

Allen 1983.

335

Bettencourt and West 2010.

336

Marshall 1890.

337

Andrews 2017; цитируемый текст из Dutton 1984: 11.

338

Как отмечает Эндрюс: «Имеется множество примеров изобретений, впервые сформулированных в баре, от первого электронного цифрового компьютера и аппарата МРТ до „Недели акул“ на Discovery Channel. Значительная часть современной компьютерной отрасли вышла из встреч неформальной группы в баре и гриле Oasis… несколько других питейных заведений Кремниевой долины также стали легендарными, поскольку там обычно встречались инженеры в первые десятилетия существования отрасли высоких технологий».

339

Walton 2001: xiv; см. его превосходное описание роли опьянения в подобных событиях.

340

Цит. по: Roth 2005: 58.

341

James 1902/1961: 388.

342

Huxley 1954/2009: 17, 73.

343

Carhart-Harris and Friston 2019.

344

Markoff 2005; Pollan 2018.

345

Pollan 2018: 175–185; Markoff 2005: xix.

346

Florida 2002.

347

Множество ссылок см. на сайте Джеймса Фадимана www.jamesfadiman.com.

348

Hogan 2017.

349

Интервью CNN в 2015 г., цит. по: Hogan 2017.

350

Anderson et al. 2019. Еще одно недавнее исследование, проследившее опыт употребления микродоз психотропных веществ в течение шести недель (Polito and Stevenson 2019), выявило увеличение креативности среди активных пользователей, но оно учитывало их собственные сообщения о воспринимаемой креативности, а не экспериментальные измерения.

351

Prochazkova et al. 2018.

352

«Оценка вреда наркотиков: рискованный бизнес», Центр изучения преступности и правосудия, брифинг от 10 октября 2009 г.

353

Pollan 2018: 318–319. См. также его замечания о важности «нейронного разнообразия» (17) и мысль о том, что растительные токсины, вызывающие психоделические эффекты, могут действовать как «своего рода, культурный мутаген, напоминающий действие радиации на геном» (149).

354

Samorini 2002. Саморини, в свою очередь, опирается на более раннюю работу Эдварда де Боно, изучавшего в 1960-х гг. психотропные вещества как «инструменты разрушения схем», употребляемые с целью пошатнуть привычную схему мышления. Размышляя о противоречии, которое мы назвали конфликтом Аполлона и Диониса, де Боно пишет: «Функция речи – укрепить существующие модели; функция [опьянения] – способствовать освобождению от этих моделей» (de Bono 1965: 208, цит. по: Samorini 2002: 85).

355

T. Leary 2008, цит. по: Joe-Laidler, Hunt, and Moloney 2014: 63.

356

Отмечается в «Снова в пути: компании больше тратят на то, чтобы отправлять своих сотрудников заключать сделки» («On the road again: Companies are spending more on sending their staff out to win deals» 2015: 62).

357

L. ten Brinke, Vohs, and Carney 2016.

358

Giancola 2002; см. Hirsch, Galinsky, and Zhong 2011 об опьянении и растормаживании в целом.

359

«За вашу скрытность: Пивной клуб еврошпионов, которые никогда не выдают секретовs» 2020.

360

Стоит отметить еще одну межнациональную исследовательскую коллаборацию, сформировавшуюся в Ванкувере, очевидно, под влиянием алкоголя. Ричард Бимиш, в настоящее время почетный исследователь рыбного хозяйства в Университете Британской Колумбии, является организатором мощной коллаборации канадских, американских и российских исследователей с целью изучения схем миграции тихоокеанского лосося. В газетной статье об этом проекте (C. Wilson 2019) его истоки прослеживаются вплоть до распития водки после ванкуверского семинара, во время которого Бимиш и русский ученый, хорошенько ослабив свою префронтальную кору, заговорили о возможностях подобного многонационального исследования. «Чисто по приколу, – будто бы воскликнул Бимиш, когда содержание алкоголя в его крови предположительно достигло 0,8‰, – что скажете, если я это устрою?» В результате появился удостоенный премий проект, преобразовавший наше представление о ценной промысловой рыбе.

361

«90 процентов экономики, которые пострадают от локдаунов,» The Economist, April 30, 2020.

362

Завершая черновик этой главы, я наткнулся на небольшую работу Карла Бенедикта Фрея (Frey 2020) с аналогичными прогнозами о тормозящем влиянии Covid-19 на инновацию, прежде всего вследствие прекращения персонального общения. Он цитирует недавнее исследование, предполагающее, что физическое взаимодействие – принципиальное условие формирования исследовательских коллабораций (Boudreau et al. 2017), а также еще одно, очень интересное, авторы которого воспользовались другим натурным экспериментом – отменой в последнюю минуту ежегодного собрания Американской ассоциации политологов в Новом Орлеане из-за урагана Исаак, – чтобы доказать, что исключение подобного личного контакта ведет к существенному сокращению числа последующих публикаций, написанных в соавторстве (Campos, Leon, and McQuillin 2018). Хотя ни в одном из этих исследований роль алкоголя в явном виде не озвучивается, мы можем с определенной уверенностью предположить, что общение на не состоявшейся в Новом Орлеане конференции было бы обильно смочено спиртным.

363

Резюме ее клинического эксперимента, посвященного алкоголю и социальным взаимодействиям, покажется знакомым любому, кто бывал на приеме с коктейлями, корпоративе или пьянке в пабе после работы: «Сообщения в литературе объяснили факт [повышенной] оживленности тем, что разговор течет легче, люди находятся в приподнятом настроении, а также тем, что при малых дозах этанола наблюдается более интенсивное социальное взаимодействие. Люди, употребившие алкоголь в небольшом/умеренном количестве, описываются как более разговорчивые. Голоса характеризуются как более громкие, речь – оживленная и более высокого тона» (Baum-Baicker 1985: 311).

364

См. в особенности Hull and Stone 2004 и литературу, рассмотренную в Peele and Brodsky 2000 и в Muller and Schumann 2011.

365

Chrzan 2013: 137.

366

Например, Horton 1943.

367

Как замечают Sayette et al. 2012 во введении к своему исследованию: «С учетом повсеместного употребления алкоголя в социальных ситуациях, примечательно, что и исследователи алкоголя, и социальные психологи обычно отрицали влияние спиртного на социальные узы».

368

Sayette et al. 2012.

369

Sayette et al. 2012, figure 1; разрешение на воспроизведение предоставлено Sage Publication через Copyright Clearance Center (лицензия № 4947120323569).

370

Kirchner et al. 2006.

371

Fairbairn et al. 2015.

372

Orehek et al. 2020: 110–111, цитаты исключены для лучшей читабельности; см. в этом исследовании великолепный обзор литературы по теме. Следует отметить, что исследование Orehek et al. изучало оценки личности изображенных в видеоклипах людей, данные зрителями, и обнаружило свидетельства, что алкоголь повышает позитивность, но не точность этих оценок.

373

Ban Gu, History of the Han. См. также Mattice 2011: 246–247 о важности совместных возлияний образованных людей в традиционной китайской культуре.

374

О пиршественных залах см. Gately 2008: 55; об английских тавернах см. Martin 2006: 98.

375

Chrzan 2013: 65, op cit.

376

См. Martin 2006: 195 о кабаке в России конца XIX и начала XX столетий, выступавшего в такой же роли, что английская пивная или паб. «Нечто большее, чем клуб и библиотека, большее, чем питейное заведение, кабак был „центром деревенской общественной жизни“» (2006: 195, op. cit.).

377

По словам Стюарта Уолтона: «В общем, первый за вечер бокал вина, первая бутылка пива или стакан джина с тоником служат самым приятным выражением духовной функции опьянения, его способности вытеснять из сознания данный нам мир, изменяя способ работы мозга, – роли, которую оно играет столько же, сколько существует само человечество» (Walton 2001: 129).

378

Mass Observation 1943, цит. по: Edwards 2000: 28–29.

379

В популярной работе Данбара (Dunbar 2018) приводится удобное для восприятия изложение результатов исследования, представленных в Dunbar et al. 2016.

380

Dunbar 2017.

381

Dunbar and Hockings 2020: 1.

382

«Last Orders for Political Drinking, Waning Interest in Booze Is Transforming British Politics,» Bagehot column, The Economist, June 2, 2018.

383

Peele and Brodsky 2000.

384

Rogers 2014: 163.

385

Hart 1930: 126, из Patrick 1952: 46.

386

Цит. по: Walton 2001: 22.

387

Далее он сравнивает повышенную общительность опьяневших взрослых на социальных мероприятиях с глубокой духовной связью, характерной для подлинно человеческих занятий любовью, в противоположность сугубо животному совокуплению. Как объясняет Робин Осборн: «Быть на празднике и не быть опьяненным… все равно что заниматься сексом, не чувствуя определенной духовной тяги к партнеру. Не быть опьяненным, согласно этой аналогии, равносильно незрелости: опьянение и адекватная взрослая страсть идут рука об руку» (Osborne 2014: 41).

388

См. обзор в W. H. George and Stoner 2000.

389

См. обзор в Sher et al. 2005

390

Lee et al. 2008, Sher et al. 2005.

391

«Макбет», акт 2, сцена 3.

392

Цит. по: Roth 2005: 52.

393

Lyvers et al. 2011, Chen et al. 2014; однако ср. нулевые результаты в Maynard et al. 2015.

394

Dolder et al. 2016, and op. cit.

395

J. Taylor, Fulop, and Green 1999.

396

Цит. по: Bègue et al. 2013.

397

Van den Abbeele et al. 2015.

398

Перепечатывается с разрешения и при содействии фотографа; огромная благодарность за его доброту.

399

Bègue et al. 2013. Последующее исследование, описанное в этом отчете, имевшее сбалансированную схему с использованием плацебо, обнаружило, что этот эффект повышенного самоощущения вызывался в том числе ожиданием спиртного, а не только его действительным употреблением.

400

Hull et al. 1983.

401

Banaji and Steele 1988, сообщается в Banaji and Steele 1989.

402

Цит. по: Roth 2015: 8.

403

Müller and Schumann 2011.

404

Из готовящейся к публикации работы Ина, пер. Ина; и перевод, и цитируемая фраза Ина слегка изменены – цзю 酒 трактуется как «вино», а не «эль». Неидеальны оба варианта, но «вино» – более нейтральной понятие и, на мой взгляд, является наилучшим компромиссом между читабельностью и верностью оригиналу.

405

Как подытоживают Пил и Бродски: «Контактность часто упоминается в исследованиях как главный стимул употребления спиртного и его последствие. В дневниковом исследовании с участием молодых совершеннолетних австралийцев две главные причины употребления алкоголя, указанные и мужчинами, и женщинами, – это желание быть контактным (30–49 %) и повеселиться (19–15 %). В анкетировании, проведенном в четырех скандинавских странах, положительные последствия употребления алкоголя „проявлялись в первую очередь и прежде всего в исчезновении препятствий к общению в компании других людей и большей легкости завязывания контактов с другими“. Исследование франко-канадцев обнаружило, что среди воспринимаемых выигрышей от употребления алкоголя преобладает (64 %) приподнятое настроение» (Peele and Brodsky 2000 and op cit.).

406

Как заключают Müller and Schumann (2011) в обзоре огромной эмпирической литературы по этой теме: «Алкоголь снимает социальные барьеры, дискомфорт в социальных ситуациях и социальную тревогу, повышает разговорчивость и склонность говорить о личном».

407

Müller and Schumann 2011; ср. Booth and Hasking 2009.

408

Meade Eggleston, Woolaway-Bickel, and Schmidt 2004; Young et al. 2015.

409

Bershad et al. 2015; Dolder et al. 2016.

410

См. литературу, рассмотренную в Baum-Baicker 1985 и в Müller and Schumann 2011.

411

Wheal and Kotler 2017: 14–15.

412

Nezlek, Pilkington, and Bilbro 1994: 350.

413

Turner 2009.

414

Hogan 2017; ср. рассмотрение «технологий достижения экстаза» для вхождения в «групповой поток» (Wheal and Kotler 2017: 2ff).

415

Ehrenreich 2007: 163.

416

Ehrenreich 2007: 21–22.

417

Haidt, Seder, and Kesebir 2008.

418

Durkheim 1915/1965: 428. Честно говоря, Дюркгейм признает «ритуальное употребление опьяняющих напитков» (248), но химические психотропные вещества играют очень маленькую роль в его анализе человеческих ритуалов и уз.

419

Rappaport 1999: 202.

420

Forstmann et al. 2020. Следует отметить, что алкоголь, хотя и является с большим отрывом самым популярным психоактивным веществом (80 %), дает наименьшую долю сообщений о трансформирующем опыте, – меньше даже, чем в ситуациях, когда никакие вещества не употреблялись. Авторы отмечают, что это может объясняться кривой эффектов алкоголя, положительных в момент его употребления, но сменяющихся неприятными физиологическими последствиями на следующий день. Иными словами, в отличие от других наркотиков, алкоголь обычно оставляет после себя мучительное похмелье (дополнительные материалы, с. 8–9). Однако вопрос заслуживает дальнейшего исследования, как и возможность того, что те же люди, которые воздерживаются от употребления наркотиков на подобных мероприятиях, как правило, отсиживаются в стороне, и когда начинается пение и синхронный танец.

421

Nemeth et al. 2011.

422

«Разумный человек обычно пьет, – / Что в нашей жизни лучше опьяненья? / Всечасно упивается народ / Любовью, славой, золотом и ленью. / Без опьяненья жизни сладкий плод / Казался б просто кислым, без сомненья. / Так пей же всласть на жизненном пиру, / Чтоб голова болела поутру» [цит. в пер. Т. Гнедич. – Прим. пер.]. Stanza 179, Canto II, Don Juan (1819–1824).

423

Превосходный текст о Ницше и дионисийском экстазе, указавший мне на многие нижеприведенные цитаты, см. Luyster 2001.

424

Nietzsche 1872/1967: 37.

425

Nietzsche 1891/1961: 207.

426

Цит. по: N. M. Williams 2013.

427

Цит. по: Williams 2013; см. также Kwong 2013 и готовящуюся к публикации работу Ина об образе вызванного вином экстаза в традиционной китайской поэзии.

428

Ин, готовится в печать.

429

См. youtu.be/yYXoCHLqr4o; больше о животных и опьянении см. Samorini 2002.

430

R. Siegel 2005: 10.

431

Camus 1955: 38.

432

M. Leary 2004: 46. на эту тему см. также Baumeister 1991.

433

Huxley 1954/2009: 63.

434

Цит. по: Walton 2001: 119.

435

«Эксперимент в Страстную пятницу» (Pahnke 1963) с последующим сопровождением через шесть месяцев и проверкой большинства испытуемых через двадцать с лишним лет (Doblin 1991). См. в Joe-Laidler, Hunt, and Moloney 2014 данные опроса пользователей экстази и сообщения о положительном влиянии «личности под наркотиками» на «повседневную личность», и MacLean, Johnson, and Griffiths 2011, Rucker, Iliff, and Nutt 2018; Studerus, Gamma, and Vollenweider 2010 о более новых экспериментах по изучению психоделиков и духовного и психического здоровья. В Pollan 2018 также предлагается прекрасный и читабельный обзор этого комплекса исследований.

436

Griffiths et al. 2011.

437

Anderson et al. 2019; Dominguez-Clave et al. 2016.

438

«Psychedelic Tourism Is a Niche But Growing Market», The Economist, International, June 8, 2019.

439

Talin and Sanabria 2017.

440

Sharon 1972: 131.

441

Walton 2001: 133.

442

Цит. по: Walton 2001: 256.

443

См. цитирование Уильяма Бута, основателя Армии спасения, в главе 1.

444

Walton 2001, недавнее переиздание под названием Intoxicology: A Cultural History of Drink and Drugs (2016).

445

Walton 2001: xvii. Аналогично Уолтон замечает: «Самоубийство – возможно, трагический и приводящий в ярость, но как таковой едва ли дурной поступок, тогда как самоудовлетворение утверждается в нашем представлении как полезное для здоровья. Однако стремиться с той же целью к опьянению нельзя. Хотя оно фактически вездесуще, мы по-прежнему должны делать вид, что не занимаемся этим, во всяком случае, специально, а если и занимаемся, то нечасто, да и то лишь после тяжелого рабочего дня» (2001: 46).

446

Heath 2000: 67.

447

Цит. по: Roth 2005: xiii.

448

Walton 2001: 204. Ср. с. 234–235: «Мы совершаем фундаментальную ошибку, видя в опьянении прискорбную замену реальной полноте существования, а не то, чем оно, просто и бесспорно, является – неотъемлемой частью полноценно прожитой жизни. Возможно, есть и более возвышенные устремления, скажем искусство, настоящая любовь или переселение душ, но опьянение им не мешает, да и встречаются они и вполовину не так часто, как хотелось бы.

449

Особенно «Doxology C», приписывается Арию Дидиму (годы жизни неизвестны, 1–3 вв. н. э.).

450

Szaif 2019: 98.

451

Цит. по: Boseley 2018.

452

Müller and Schumann 2011.

453

«Эпистемологические данные показывают… что большинство людей, употребляющих психоактивные вещества, к которым возможна зависимость, не являются зависимыми и никогда ими не станут. ‹…› У 14,9 % американцев, на данный момент считающихся употребляющими алкоголь, диагностирована алкогольная зависимость, согласно отчету Службы оказания помощи алкоголикам и наркоманам (2005). ‹…› В Европейском cоюзе около 7,1 % людей, ежедневно употребляющих спиртное, являются алкоголиками. ‹…› Из подобных исследований становится очевидно, что большинство лиц, употребляющих психоактивные вещества, не являются и никогда не станут наркоманами» (Müller and Schumann 2011, и op cit.). Однако см. также работу Grant et al. 2015, рассматриваемую далее в главе 5, свидетельствующую о большей распространенности «легкого расстройства, связанного с употреблением алкоголя».

454

Eliade 1964: 223, 401. Он утверждает, что употребление психотропных веществ в шаманских практиках – «недавнее нововведение, свидетельствующее об упадке шаманского метода»: «Наркотическое опьянение призвано вызвать имитацию состояния, которое шаман уже не способен обрести иным способом» (401). Это настолько противоречит многочисленным археологическим находкам, приведенным выше, которые свидетельствуют, что психоделики изначально играли роль в шаманских практиках, что к этим заявлениям необходимо относиться с большим предубеждением. По весьма резкому замечанию одного комментатора, пренебрежительное отношение Элиаде к психотропным веществам основывается не на каких-либо научных изысканиях, а лишь на его «буржуазном отвращении к опьянению в контексте религиозной жизни» (Rudgley 1993: 38).

455

Roth 2005: xix.

456

Huxley, «Drugs That Shape Men's Mind», включено в изд. 1954/2009: 14.

457

Huxley, «Heaven and Hell», включено в изд. 1954/2009: 155.

458

Цит. по: Kwong 2013 (перевод изменен).

459

Kwong 2013.

460

Baudelaire 1869, пер. автора.

461

Один из древнейших китайских толковых словарей, который датируют I в. н. э., определяет слово, которое мы переводим как «вино» (цзю), но которое обозначает спиртные напитки в целом, следующим образом: «Вино/алкоголь (цзю 酒) означает «достигать» (цзю 就). Оно используется для достижения хорошего и дурного в человеческом характере». Китайские лексикографы любят определять слова через омофоны. В данном случае, по замечанию Николаса Уильямса, красота созвучия «описывает двойственность алкоголя»: «Иногда оно становится катализатором, помогающим вам осознать как положительный, так и отрицательный потенциал человека» (N. M. Williams 2013).

462

Бытие 5:20.

463

Цит. по: Forsyth 2017: 144–145.

464

Heath 1976: 43.

465

Heath 2000.

466

Organization 2018.

467

. www.niaaa.nih.gov/publications/brochures-and-fact-sheets/alcohol-facts-and-statistics#:~:text=Alcohol%2DRelated%20Deaths%3A,poor%20diet%20and%20physical%20inactivity.

468

Lutz 1922: 105, цит. по: Mandelbaum 1965.

469

Grant et al. 2015. «Легкая» форма алкоголизма определяется по наличию двух из трех симптомов расстройства, вызванного употреблением алкоголя в пересмотренном «Руководстве по диагностике и статистическому учету психических болезней» (DSM-5), что предполагает положительные ответы на такие, например, вопросы, как: бывали ли у вас в последний год «периоды, когда вы выпивали больше или пили дольше, чем собирались» или «больше одного раза хотели бросить пить или перестать выпивать либо пытались это сделать, но не могли»?

470

См. работу Джорджа Кооба об «аллостазисе» (Koob 2003; Koob and Le Moal 2008).

471

Sher and Wood 2005; Schuckit 2014.

472

Sher and Wood 2005.

473

Превосходное популярное изложение этого исследования: Yong 2018.

474

Хорошее введение в тему южной и северной культуры употребления алкоголя см. в описании работы Рут Энгс в Chrzan 2013: 39–41.

475

Lemmert 1991. Следует также отметить, что в США уровень алкоголизма среди иудеев также значительно ниже, чем во всей популяции в среднем, что, вероятно, является следствием интеграции вина как в трапезу, так и в регулярные религиозные ритуалы, проводимые дома.

476

«В среднем объемная крепость пива составляет 4,5 %, вина 11,6 %, крепких спиртных напитков 37 %, по данным Уильяма Керра, ведущего исследователя группы по изучению алкоголя в Институте здравоохранения» (Bryner 2010).

477

Rogers 2014: 84.

478

См. в Rogers 2014: 84–93 превосходное введение в историю дистилляции.

479

Gately 2008: 71–72.

480

Kwong 2013, ftn. 32.

481

Smail 2007: 186.

482

Edwards 2000: 38–39.

483

Edwards 2000: 197.

484

I Li, «Drinking Ceremony of Countryside», цит. в по: Poo 1999.

485

Schaberg 2001: 230; см. также 228–229.

486

Из Ши Цзи, цит. по: Poo 1999: 138.

487

Цит. по: Fuller 2000: 30.

488

Mars and Altman 1987: 272.

489

Chris Kavanaugh, личное общение.

490

Heath 1987: 49.

491

Doughty 1979: 67; ср. Mars and Altman о контексту Грузии: «Неслыханно, чтобы мужчины пили в одиночестве – вино играет принципиально социальную роль, формализованную и обусловленную празднеством» (1987: 275).

492

Toren 1988: 704.

493

См. исследования, описанные в Lebot, Lindstrom, and Merlin 1992: 200.

494

Garvey 2005: 87, см. также сообщение Pers на с. 97.

495

Collins, Parks, and Marlatt 1985; Borsari and Carey 2001; Sher et al. 2005.

496

Sher et al. 2005.

497

Abrams et al. 2006; Frings et al. 2008.

498

Abrams et al. 2006.

499

Элиза Гуэрра-Доче объясняет примечательный переход от социального употребления спиртного к одиночному промышленной революцией в Европе и Америке, ссылаясь на работу Schivelbusch 1993, в которой утверждается, что внезапное появление стоек и баров среди питейных заведений служит надежным показателем распространения этого изменения. Необходимость пить стоя или гнездиться в одиночестве на неудобном высоком стуле лицом к бармену вызывает ощущения, резко отличающиеся от опыта совместной выпивки за одним столом с другими людьми. Шивельбуш предполагает, что «бары сделали процесс выпивки быстрым, точно так же как железные дороги ускорили путешествие, а ткацкий станок – текстильное производство» (1993: 202, цит. по: Guerra-Doce 2020: 69).

500

Earle 2014.

501

«Global status report on alcohol and health 2018» 2018: 261.

502

В отношении травм, как связанных, так и не связанных с транспортными средствами, «риск… растет нелинейно с увеличением потребления алкоголя», иными словами, график зависимости травматизма от увеличения содержания алкоголя в крови представляет собой не прямую, а крутую кривую (B. Taylor et al. 2010).

503

Global status report on alcohol and health 2018" 2018: 89.

504

Недавний обзор этой проблемы с перечислением возможных решений см. в: «Getting to Zero Alcohol-Impaired Driving Fatalities: A Comprehensive Approach to a Persistent Problem» 2018.

505

MacAndrew and Edgerton 1969.

506

Bushman and Cooper 1990; Sher et al. 2005.

507

McKinlay 1951, цит. по: Mandelbaum 1965.

508

Lane et al. 2004.

509

Объединение рис. 1 и 2 в Lane et al. 2004 и округление показателей содержания алкоголя в крови до ближайшей сотой доли процента, реальные показатели были чуть ниже 0,2‰ и выше 0,4 и 0,8‰. Исходные изображения © 2003, Springer-Verlag, разрешение на воспроизведение получено через Copyright Clearance Center, лицензия № 4938450772781.

510

Например, У. Шекспир, «Антоний и Клеопатра».

511

W. H. George and Stoner 2000.

512

Lee et al. 2008.

513

Archer et al. На рассмотрении.

514

Abbey, Zawacki, and Buck 2005.

515

Farris, Treat, and Viken 2010.

516

Riemer et al. 2018.

517

См. ссылки в самой статье, они были удалены для читабельности.

518

Barbaree et al. 1983; Norris and Kerr 1993; Markos 2005.

519

См. обзор в Testa et al. 2014.

520

Farris, Treat, and Viken 2010: 427, op. cit.

521

Moeran 2005: 26.

522

Yan 2019.

523

T. Wilson 2005: 6.

524

Sowles 2014. Выдержки перепечатываются с разрешения.

525

Heath 2000: 164.

526

Testa et al. 2014: 249.

527

Ash Levitt and Cooper 2010; Levitt, Derrick, and Testa 2014.

528

Fairbairn and Testa 2016: 75.

529

Fairbairn and Testa 2016: 74, op cit.

530

Acts 2. Как замечает Олдос Хаксли: «Не только „сухие критики трезвого часа“ приравняли состояние божественного одурманивания к опьянению. Пытаясь выразить невыразимое, сами великие мистики сделали то же самое. Так, Св. Тереза Авильская сообщает нам, что „считает центр нашей души винным погребом, куда Господь приглашает нас, если и когда Ему это угодно, чтобы опьянить нас изысканным вином Своего милосердия“» (Drugs That Shape, in Huxley 1954/2009: 8).

531

Ephesians 5:18.

532

Zhuangzi, Ch. 19; B. Watson 1968: 198–199.

533

Slingerland 2014: Ch. 6.

534

Heaven and Hell, in Huxley 1954/2009: 144–145.

535

Newberg et al. 2006.

536

Maurer et al. 1997.

537

См. www.stangrof.com/index.php.

538

Vaitl et al. 2005.

539

См. описание в Osborne 2014: 196–203.

540

Bloom 1992: 59. Также ср. наблюдения Фредерика Ло Олмстеда об экстатической церковной службе чернокожих христиан (цит. в Ehrenreich 2007: 3) или о феномене ring shout – ритуала африканских рабов (Ehrenreich 2007: 127) в США в XIX столетии. Следует также отметить, что в период, когда племя камба, которое изучал Дуайт Хит, практически отказалось от своей традиции запойного пьянства, его представители являлись только что интегрированными новичками не только в крестьянских коллективах, но и в среде евангельских христиан (Mandelbaum 1965).

541

Wiessner 2014. Благодарю Полли Висснер за личное обсуждение этой темы. Аналогично у пигмеев племени баку, еще одной группы, избегающей алкоголя и других психотропных веществ, имеется традиция «ночных голосов», заключающаяся в том, что среди ночи члены племени имеют возможность высказать спорные или непопулярные взгляды без каких-либо неприятных последствий для себя, возможно, потому что полусонные люди находятся в гипнотическом состоянии особой восприимчивости (личная беседа с Томми Флинтом).

542

Raz 2013.

543

В числе новых и ценных книг можно отметить Dean 2017; Warrington 2018; and Willoughby, Tolvi, and Jaeger 2019. Имеется также обширная научная литература о «снижении вреда» употребления алкоголя – первопроходцами в этой теме являются Алан Марлатт и его ученики (см., например, Larimer and Cronce 2007; Marlatt, Larimer, and Witkiewitz 2012).

544

A. Williams 2019.

545

См. обзор в Bègue et al. 2013.

546

Fromme et al. 1994.

547

На эту тему, включая критику этого взгляда, читайте Slingerland 2008b.

548

См. обзор в Sher et al. 2005.

549

Davidson 2011, цит. по: Chrzan 2013: 20.

550

O'Brien 2016, 2018.

551

Цит. в Dean 2017: 24.

552

См., например, Berman et al. 2020.

553

Chrzan 2013: 82.

554

Chrzan 2013: 6.

555

Heath 2000: 197.

556

Sowles 2014.

557

Ng Fat, Shelton, and Cable 2018: 1090.

558

Koenig 2019.

559

John 2:1–11.

560

Qimin Yaoshu, цит. по: Poo 1999: 134.

561

Kojiki no. 49, Miner 1968: 12.

562

Madsen and Madsen 1979: 43.

563

Netting 1964.

564

Цит. по: Dietler 2020: 121.

565

T. Wilson 2005: 3. Следует отметить, что, как многие специалисты по культурной антропологии, изучающие алкоголь, Уилсон заявляет, что «употребление спиртного как таковое является, в сущности, культурным актом», преуменьшая значимость межкультурных элементов, коренящихся в человеческой биологии.

566

Сериал «Следом за жизнью», (After life), 2-я серия 2-го сезона.

567

Nietzsche 1882/1974: 142. Стюарт Уолтон удачно выбрал эти слова в качестве эпиграфа своей «Cultural history of intoxication» (2001).

568

Денвер также попытался закрыть винные магазины и пункты выдачи каннабиса, но это безуспешное начинание продлилось меньше одного дня (благодарю за это наблюдения Дери Рид).

569

. The Economist, «Worth a Shot: A Ban on Sale of Alcohol Begets a Nation of Brewers», April 25, 2020.

570

Manthey et al. 2019.

571

Walton 2000: ix – x.

572

Букв. «даже не осознавая, что обладаем самостью».

573

«За вином», стихотворение № 14, в пер. Майкла Ина (Ин, готовится к публикации), со значительными изменениями.

574

. www.perseus.tufts.edu/hopper/text?doc=Perseus%3Atext%3A1999.01.0138%3Ahymn%3D7.

575

Osborne 2014: 34.

576

По замечанию специалиста по Древней Греции Майкла Гриффина (в личном общении 24 августа 2020 г.), такой финал гимна представляет собой клятву самого песнопевца, обещающего сохранить Диониса живым в своей памяти, чтобы он мог буквально «"космифицировать" сладостную песнь», где слово «космифицировать» имеет значение «украшать», «упорядочивать», «поклоняться» или «подготавливать». Имеется в виду, что, если песнопевец не получит вдохновение непосредственно от Диониса как божества, его песни не будут обладать красотой или цельностью.

Content

Эдвард Слингерленд
Навеселе. Как люди хотели устроить пьянку, а построили цивилизацию

Введение

Глава 1 Почему мы напиваемся?

Мозговой захват: Плодовые мушки, помешанные на сексе

Эволюционные пережитки: Пьяные обезьяны, жидкое кимчи и грязная вода

Сильнее пирожных и порнографии: За рамками теорий пережитка и захвата

Настоящая загадка эволюции: Враг, лишающий разума

Генетическая загадка: Мы обезьяны, запрограммированные стремиться к кайфу

Необъяснимая загадка: Почему повсюду в мире провалились запреты

Разносолы для предков

Глава 2 Как впустить в свою жизнь диониса

Экологическая ниша человека

Креативное животное

Культурное животное

Коллективное животное

Как вернуть себе ум ребенка

Пьяный ум

Пространство для диониса

Глава 3 Опьянение, экстаз и истоки цивилизации

Визит музы: Опьянение и креативность

Химические щенки: Как превратить волков в лабрадоров

Сотрудничество на химической основе:

Социальные узы и рвота

Жидкий экстаз и коллективный ум

Политическая власть и социальная солидарность

Культурный групповой отбор

Глава 4 Опьянение в современном мире

Вискарни, салуны и пик Балмера

Истина – это синий цвет: Современные шаманы и микродозирование

Почему Skype не покончил с командировками

Корпоративы: Все за и против

Да здравствует паб на углу!

Красота в глазах стакан держащего, или секс, дружба и близость

Коллективная приподнятость: Шоты с текилой и Burning Man

Экстаз: Отдых от самого себя

Это всего лишь рок-н-ролл: Слово в защиту гедонизма

Время напиться

Глава 5 Темная сторона Диониса

Загадка алкоголизма

Проблема с крепким спиртным: Эволюционное несоответствие

Изолированность: Почему опасно пить в одиночку

Дистилляция и изолированность: Двойное зло современности

Пьяное вождение, драки в барах и венерические заболевания

«Не бывает некрасивых женщин…» и сексуальное насилие

Посторонним и трезвенникам здесь не рады: Закрепление эксклюзивности мужских клубов

Утешиться или выбить клин клином? Как укрепить плохие отношения

Упоение небесами: Есть ли средства, кроме алкоголя?

Укрощение диониса

Как ужиться с дионисом

Заключение

Благодарности

Об авторе

Рекомендуем книги по теме

Библиография

Сноски