Яна Ткачёва

Победитель остается один

Автор обложки Наталья Динер

© Ткачёва Я. Э., текст, иллюстрации, 2023

© ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2023

I

Истинное зло

1

858 год от Сотворения Столпов

Молочное плотное пространство небытия разрезает вспышка света, и три фигуры показываются в этом неприятном неуютном месте. Они идут рядом, но между ними явно чувствуется отчуждение.

Красивый рыжеволосый мужчина – бог, объявленный павшим, – и две его жертвы. Первая – едва уловимо похожая на него, словно между ними есть кровное родство, златовласая красавица с тонким станом, но с пустым безразличным ликом, и вторая – изуродованная до неузнаваемости калека. Но не увечье делает ее безобразной, а маска ненависти, исказившая лицо.

– Я с места не сдвинусь, прихвостень Верховного, – шипит уродливая женщина. На удивление, она ненамного старше своей прекрасной спутницы, но злоба превращает ее в каргу.

– Как невежливо, Юстрица, – насмешливо тянет рыжеволосый. – Я лишь выполняю волю Верховного. Все мы верные слуги твоего отца и должны служить ему.

– Он мне не отец! – почти кричит та, которую назвали Юстрицей. – Весь этот суд был фарсом. Не знаю как, но вы обвели нас вокруг пальца!

Златовласая никак не участвует в споре, лишь смотрит перед собой, покорная судьбе.

– Как скажешь, – пренебрежительно отзывается бог. – Ты меня порядком утомила.

– Тогда делай свое дело, – презрительно цедит Юстрица, и рыжеволосый небрежно взмахивает рукой.

Клубящиеся щупальца тьмы вырываются из его пальцев и устремляются к Юстрице. Она не кричит, но полный предсмертного ужаса взгляд сдержать не в силах. Страшная рука тьмы впивается в горло женщины, и та лишь беспомощно хватает ртом воздух, пока в ее глазах меркнет жизнь. Спустя несколько напряженных мгновений, наполненных лишь судорожными звуками удушья, все заканчивается. Златовласая красавица никак не реагирует на смерть в шаге от нее; бог же скучающе приподнимает брови, когда тело Юстрицы падает с глухим стуком – словно не в белесый туман проваливается, а бьется о твердую землю. Несколько секунд ничего не происходит, а после молочная белизна затягивает Юстрицу, жадно поглотив ее тело.

– Хочешь что-то сказать напоследок, Жара? – рыжеволосый оборачивается к оставшейся девушке.

Златовласая вздрагивает от своего имени, на секунду встречается взглядом с зелеными глазами своего палача и прикрывает веки. Бог, поднимая ладонь, чтобы призвать смертоносные щупальца, смотрит на свою жертву спокойно и ясно. Без злорадства, но и без привязанности. Ощущая скорый конец, Жара вскидывает руки и накрывает ладонями живот, будто защищаясь. Рыжеволосый бог замирает, глаза его расширяются, и во взгляде впервые мелькает что-то похожее на боль.

– Ты… – бог силится задать вопрос, но голос изменяет ему. Наконец он хрипло давит из себя слова: – Ты ждешь дитя?

– Птенцов, – впервые подает голос Жара, не открывая глаз.

Рыжеволосый опускает руку, словно не может решить, что делать дальше. Те, кто хорошо его знает, – а таких не слишком много – подивились бы сейчас состраданию, мелькнувшему на лице мужчины. А вот боль, исказившую черты рыжеволосого бога, они без труда узнали бы.

– Я могу спасти тебя, – шепчет бог, словно против воли.

– Спасти? – эхом повторяет Жара.

– Ради птенцов, – поспешно уточняет рыжеволосый, будто бы оправдываясь.

Жара распахивает глаза, и во взгляде ее загорается надежда. Эмоции делают ее прежде безучастное лицо живым и почти нестерпимо красивым. Рыжеволосый бог вмиг понимает, отчего несчастный следопыт потерял голову и так бездарно умер, убитый остальными девоптицами.

– Но ты сослужишь мне службу, – голос бога приобретает деловые нотки.

– Если мои девочки будут жить, – в голосе Жары слышится страсть, что присуща материнскому отчаянию, – я буду служить тебе верой и правдой до последнего вздоха.

– Почему ты уверена, что будут девочки? – вдруг спрашивает рыжеволосый. – Возможно, ты ждешь… сына.

– Райские птицы потому и девоптицы, – ровно отвечает Жара. – У нас не бывает… мужских особей.

– Любопытно, – произносит бог, и на мгновение на его лице мелькает странное выражение, будто он продумывает, как бы применить эти сведения с пользой.

Девушка равнодушно молчит, и рыжеволосый, тяжело вздохнув, вновь подает голос.

– Я переправлю тебя на остров в другом мире, – говорит бог и, не дождавшись никакой реакции, добавляет: – Ты не удивлена…

– Мне все равно, где быть.

– В мире Империи все не так, как в Яви, – продолжает бог, хмыкнув. – Ты будешь жить уединенно и следить за своим отцом.

– Мой отец мертв, – ровным голосом отвечает Жара.

– Ты знаешь, о ком я… – угрожающе молвит рыжеволосый. – Не играй со мной.

– Я лишь сказала, что мой настоящий отец был казнен вместе с моей матерью, – замечает Жара. – Верховный Бог мне абсолютно безразличен, и я готова служить тебе. Он должен ответить за свои преступления. Моих родителей использовали и подставили, превратив в предателей.

Рыжеволосый еле заметно морщится, но быстро берет себя в руки, кивая.

– Мы договорились, – он протягивает руку, а Жара поспешно обхватывает его ладонь. Сгусток тьмы обвивается спиралью вокруг них, словно скрепляя договор. – Ты должна быть осторожной в Империи, – бормочет рыжеволосый бог, приготовившись перенести их обоих в реальный мир. – Никто не должен знать о тебе… и птенцах.

– Я что-нибудь придумаю, – воркует Жара. К ней будто бы вернулась жизнь: глаза горят ярким огнем.

– Отправимся к Столпам, а после – сразу в Империю, – в голосе бога слышатся приказные нотки, он привык повелевать. – Я все расскажу по пути.

Белесое пространство небытия выталкивает их, и больше здесь никого нет.

2

524 год эпохи Каменных драккаров

В детстве мы чаще радуемся жизни, задаем много вопросов, но почти ничему не удивляемся. Бо́льшую часть событий воспринимаем как приключение, не думая, что в наш маленький мир может пробраться зло или порок. Так было и со мной.

Меня интересовало все вокруг, но совершенно не заботило то, что я не знал своих родителей. Единственным взрослым, которого я видел, пока не подрос и не отправился в ученичество, был немой старик. Лишь позже я узнал, что это Старый бог, отец Верховного и глава клана Путешественников. Я рос с такими же, как я, мальчишками, в общей зале с рядом одинаковых кроватей, общей уборной и учебным классом. Мы всё делали по расписанию. Принимали пищу, учили языки и даже играли. Забавы строго карались, а любые капризы порицались. Но я был счастлив и не чувствовал себя обделенным.

Только через несколько лет мне предстояло узнать, что бывает другая жизнь. Что не все дети растут вот так, лишенные материнского тепла, любящей, но твердой руки отца, игр со сверстниками и беззаботности. И лишь те, кому не посчастливилось родиться старшим близнецом, присоединялись к нам. К клану Путешественников.

Мы отрекались от семьи, не могли продолжаться в детях, должны были хранить тайны мироздания и служить богам в их стремлении удержать власть над людьми. Могли жить бесконечно долго, словно боги, но нас можно было убить, как и обычных людей.

Но прямо сейчас я не чувствовал важности своей миссии. Я не думал, что приближен к богам и что в моей жизни было хоть что-то хорошее. В это мгновение я трясся от страха у Столпов Священного драккара и не знал, в какую сторону идти к Храму Жрецов. Мой наставник, хмурый и вечно злой Бартоломеус, с которым я учился науке Путешественников уже целый год, предавался увеселениям с Верховным Жрецом, а меня отправил за дополнительной порцией браги. И если путь до кладовых я нашел, то обратная дорога превратилась в страшное испытание.

Как ни вглядывался я в темноту ночи, но разглядеть огни Храма не мог. Бушевал шторм, и на Священном драккаре, который был самым маленьким в нашем мире, холодные злые волны долетали до самых Столпов. Я так и ждал, что меня вот-вот смоет с поверхности земли в суровое ледяное море. Мне даже казалось, что Священный драккар качался на волнах, хотя умом я понимал: это невозможно. Я знал, как устроен наш мир.

Страх был постыдным чувством для моего народа. Но проблема заключалась в том, что я боялся многого и довольно часто. И стыдился самого себя. Скользя ладонями по каменной поверхности одного из Столпов – полностью обхватить его не получалось, словно передо мной было самое толстое дерево во всех мирах, – я старался удержаться на ногах под порывами ветра. Страх заставил меня зажмуриться крепко-накрепко, и я пытался прочитать короткую молитву на всех языках, что знал. Хотя бы умру на святой земле.

– Вот это буря разыгралась, не правда ли? – услышал я громоподобный голос и поспешно отдернул руки от святыни, расправил плечи и широко раскрыл глаза. Не хватало еще, чтобы меня поймали трясущимся как заяц.

Передо мной, прямо в центре Столпов, возвышался мужчина, и мне показалось, что тело его чуть видно сияло. Он был одет до нелепого легко, словно суровая погода ему не страшна. Но кое в чем он от меня не отличался: мокрый насквозь, длинные белые волосы облепили голову, а борода свисала с подбородка будто бы плетьми. Резкие сильные порывы ветра не пугали незнакомца. Он крепко стоял на земле, широко расставив ноги, а в руке сжимал… Разрази меня гром!

Я упал на колени и ткнулся лбом в землю. Мне явился Верховный Бог. И кто его знает, счастливая ли это встреча. Правитель миров был суров нравом, об этом нам неустанно повторяли наставники.

– Полно, мой мальчик, – пророкотал Верховный. – Поднимайся.

Мне оставалось лишь послушно распрямиться, но с колен встать я так и не решился. Лишь во все глаза рассматривал бога передо мной. Что делал Верховный в такую погоду в Мидгарде? Я уже знал, что есть миры куда гостеприимнее нашего. И, будь моя воля, моя нога никогда бы не ступала на каменные драккары во время штормов.

– Ты ученик? – спокойно спросил Верховный, гроза будто бы стихла, а потому его голос казался очень громким. И я усиленно закивал. – Разве ритуал отсечения языка проводят так рано? – бог усмехнулся.

– Не… нет, мо… мой повелитель, – заикаясь, ответил я. Прозвучало как блеянье овцы. Никогда не стать мне достойным представителем клана.

– Отчего же ты словно проглотил его? – гаркнул бог и засмеялся во всю мощь легких. Камень драккара подо мной заходил ходуном, зато теперь я точно уверился, что гроза и правда стихла.

Как только Верховный прекратил смеяться, воцарилась полная тишина. Я был уверен, что слышу, как квакают лягушки на соседнем драккаре. Небо стало ясным, засияли звезды и полная луна. Порывы ветра больше не хлестали меня по лицу, только легкий ветерок ласкал щеки, как нежное прикосновение крыльев бабочек из мира Империи.

В Мидгарде редко случались такие тихие моменты. Моменты, когда мир наполняла красота. Я одернул себя. Бартоломеус очень часто на языке жестов звал меня Неженка Матти. Потому что в прошлом году я рассказал ему о своих наблюдениях за природой. Сейчас, когда мне уже целых восемь сезонов, я был бы осторожнее, держал бы язык за зубами. Но тогда я был слишком поражен путешествием по мирам, а потому позволил себе лишние восторги. Бартоломеус никогда больше не давал мне забыть об этой небольшой слабости, так как в прошлом сезоне я уже и ребенком не считался. Путешественник вообще не может быть ребенком, только служителем. Даже ученик. Любые детские шалости, искажения речи и забавы наказывались строго. Обычно к четырем сезонам ученики становились неулыбчивыми, настороженными и сосредоточенными. Такими и хотели видеть нас боги.

Из мыслей меня вырвал уже невеселый оклик бога.

– А ты, часом, не блаженный? – участливо поинтересовался Верховный. – Неужто тебя заставляют служить в клане, а ноша тебе не по плечу?

– Нет-нет, повелитель, – зачастил я. Слишком хорошо знал, что делают с теми, кто не в силах нести службу. – Я лишь оробел от вашего величия.

– Э, как заговорил, – хохотнул бог. – Да ты словоплет.

Такого выражения я пока не знал, а потому лишь потупил взгляд, не зная, благодарить за похвалу или смиряться с оскорблением.

– Рад, что ты крепок умом, малыш, – Верховный понизил голос до шепота. – Потому что мы встретились сегодня не случайно.

– Не случайно? – испуганно спросил я. За нами следили? Я провалил какой-то экзамен?

– Да, – продолжил бог, словно не замечая моего замешательства. – Тебя мне послала судьба.

Я не нашелся с ответом, но, кажется, этого и не требовалось. Верховный подошел ко мне и уселся на влажную землю спиной к Столпу, за который я недавно цеплялся. Бог вел себя как простой смертный.

– Присядь, мой мальчик, – он шлепнул по мокрому камню, и я поспешно сел. – Я уже стар, и нести бремя пророчества одному почти невмочь.

– Пророчества? – просипел я. Не слышал ни о каком пророчестве.

– Что ты знаешь о сотворении миров, малыш? – внезапно спросил бог.

– Мир был большим и бескрайним столетия назад, – затараторил я слова из Великой Книги, которые каждый учил наизусть. – Но брат бога грома… то есть… то есть ваш брат возжелал власти и решил обманом заполучить ее. Коварство темного бога вскрылось, и завязалась Война богов. Бог тьмы сотворил страшное заклятие, которое убило почти всех людей и разрушило мир. Великий и милостивый бог… вы… сотворили Столпы и соединили уцелевшие осколки мира между собой. Люди не знают о разных мирах, лишь боги и Путешественники.

– Все верно, ты прилежный ученик, – похвалил меня Верховный. – Но было еще кое-что. Этого не знает ни одна живая душа, кроме меня. И я хочу рассказать это тебе.

Я задохнулся от выпавшей мне чести. Вот, вот он передо мной, Верховный Бог! Поделится тайной!

– Когда темный бог сотворил страшное заклятие, – повелитель понизил голос до шепота, и мне пришлось наклониться ближе, чтобы все расслышать, – то призвал в миры разрушительную сущность.

– Какую? – пискнул я. И от ужаса и – одновременно – предвкушения мой голос действительно походил на писк.

– О мой мальчик, – грустно продолжил бог. – Это и есть самая страшная часть всей истории. Сущность выглядит как обычный ребенок. Девочка.

Я глупо хлопал глазами. Девочка? Как это может быть? За всю свою жизнь я не часто видел девчонок. Их наряжали в тонкие красивые одежды, они были ужасно изнежены и только и могли, что капризно заявлять: «Папа, я хочу эту диковинку!» или «Мамочка, мне срочно это нужно!». Поэтому мнения о девочках я был невысокого: они не годились на роль страшного соперника.

– Девчонок легко победить, – от пренебрежения я даже забыл благоговеть перед собеседником.

– Ты прав, но есть другая проблема, – тяжело вздохнул Верховный. – Они всегда выглядят безобидно и просят о пощаде. Выглядит так, словно ты убиваешь ни в чем не повинного ребенка. И лишь ты знаешь, что спасаешь миры от страшной угрозы. Понимаешь?

И я понял его. Я, маленький ничтожный слуга, понял Верховного Бога! Потому что я вспомнил Сигмаса, который спал на соседней койке в нашей спальне. Он был гнилым мальчишкой, но при наставниках и Старом боге, возглавлявшем наш клан, менялся. Становился ласковым и услужливым, притворялся добрым и заботливым. Но стоило взрослым отвернуться, Сигмас делал гадость или даже подлость. А обвиняли в ней кого-то другого. Однажды даже дошло до беды. Это случилось в позапрошлом сезоне. Я точно не знал подробностей, потому что все произошло, когда я был в Империи с Бартоломеусом, а когда вернулся, два моих товарища были мертвы. Сигмас рассказал, что один погиб, избитый до смерти. А второго казнили за жестокость и отнятую жизнь. Сигмас выглядел невинным и скорбящим, но я знал, кто главный заводила в компании мальчишек. Без ведома Сигмаса не делалось вообще ничего. Я был уверен, что казнили невиновного, я видел подтверждение этому в лживой скорби Сигмаса, в его жестоких ухмылках, пока никто не смотрит. Но с тех самых пор он был куда осторожнее, выбирая жертву для издевательств, не допускал больше смертей. Я прогнал воспоминание, не желая думать о Сигмасе. Вместо этого я поспешил ответить Верховному:

– Я понимаю, о чем вы говорите, повелитель.

– Понимаешь? – удивился бог. – Ты слишком умен для своих лет, вот что я тебе скажу. Многие не поняли меня и решили, что я делаю плохое дело. Поэтому теперь мне приходится держать свою миссию в тайне. Но я так устал нести это бремя в одиночестве.

– Может… – пробормотал я и, пока не пропала смелость, выпалил: – Может, я смогу помочь вам, Верховный?

– Правда? – обрадовался бог, но потом сразу сник. – Нет-нет, это слишком тяжелая ноша…

– Но я смогу! Мне эта ноша по силам, повелитель!

Казалось, что моя горячность может передаваться по воздуху, так жарко я пытался убедить Верховного в своей способности. Мне слишком хотелось быть причастным к чему-то великому. Каким глупым мальчишкой я был!

– Ты так думаешь? – бог всматривался в мое лицо, словно искал доказательства, которые помогут решить, принять мою помощь или отклонить. – Если ты поможешь мне, то я одарю тебя, как никого другого из своих подданных.

– Но мне ничего не нужно, Верховный! – честно заверил я.

– Думаю, все же тебе понравятся мои дары и привилегии, – усмехнулся бог. – Я дам тебе первое задание, которое потребует от тебя того, что детям обычно не свойственно.

– И что же? – с придыханием спросил я.

Я даже не расстроился, что повелитель назвал меня ребенком, которым я уже и не считался, и не был. Все мое внимание поглотили мечты о путешествиях по мирам с Верховным Богом, я представлял, как мы вместе выслеживаем коварную маленькую девчонку с лицом Сигмаса и предаем ее богомерзкое тело смерти.

– Тебе потребуется терпение, – тихо сказал Верховный. – Я хочу, чтобы ближайшие годы ты впитывал все знания и умения, которые могут понадобиться. И почаще бегал за брагой для своего наставника Бартоломеуса.

Я совсем не понял, как это связано с нашей великой миссией, и едва не застонал от разочарования. Но, казалось, Верховный терпеливо ждал моего ответа, а потому я заставил себя почтенно кивнуть.

– Это важное задание, мой мальчик, – заметил Верховный, и я понял, что он распознал мое недоумение от простоты задачи. Не так-то просто обмануть бога. – Только кажется, что оно никак не поможет в нашей борьбе. Выполняй его старательно и честно, и будешь вознагражден.

Я закивал с бо́льшим пылом, а Верховный поднялся, потрепал меня по голове и направился в центр Столпов. Я знал, что сейчас бог покинет меня и неизвестно когда посетит вновь.

Радужное сияние портала уже мерцало между Столпами, но Верховный внезапно обернулся ко мне и спросил:

– Как тебя зовут, ученик?

– Маттеус! – крикнул я вслед закручивающимся вихрям энергии, но бог уже растворялся в мерцании портала, и я не был уверен, что меня услышали.

Я остался в полном одиночестве среди Столпов Священного драккара. Могло показаться, что встреча с Верховным Богом привиделась мне со страху, но черное бархатное небо, очистившееся от грозовых туч, ярко мерцающие звезды и еле уловимый гул от Столпов сказали мне, что все было взаправду.

Дорогу к Храму Жрецов я нашел без труда. Правда, перед этим вернулся в кладовые и взял еще две дополнительные бутылки браги.

3

531 год эпохи Каменных драккаров

Я не видел Верховного следующие семь сезонов. Не знаю, что помогло мне поддерживать веру в то, что та далекая ночь не вымысел. Возможно, одиночество. А быть может, желание быть не таким, как все. Во мне было мало смирения со своей судьбой. Я ненавидел безликость Путешественников. Попробуй поставить нас, учеников, в ряд – одного от другого не отличишь. Все лысые, в наглухо застегнутых дорожных плащах. Просто маленькие копии наставников. Только язык пока что на месте. И это заставляло меня ненавидеть свой клан еще больше.

В ученичестве магической меткой молчания с нами делился наставник. Она никому не была видна, но жгла горло, стоило только захотеть сказать что-то о мирах. Язык сохраняли, чтобы легче было постигать наречия всех народов и науки. Наставник же должен был всегда быть рядом и следить, как мы ведем себя на людях. Не болтаем ли лишнего. При переходе из ученичества каждый Путешественник получал свою метку от Старого бога, а язык отсекали. Так было не всегда. Некоторые Путешественники, пресытившись слишком долгой жизнью и служением, пытались уйти из клана и продать знания о мирах, чтобы заработать на жизнь. Даже с магической печатью хитростью и обходными путями можно было рассказать многое. Теперь за эту слабость расплачиваются все.

Мне, правда, до получения собственной метки далеко, я еще долго буду на побегушках у пьяницы Бартоломеуса. Но я боялся, снова боялся. Как это – жить не только с магической печатью неразглашения, но и совсем без возможности говорить? Только скудный жестовый язык. Наверное, именно тогда я узна́ю новые глубины одиночества.

Хотя не все из нас были одинокими. В закрытом мужском сообществе случались союзы. Дружеские и не только. Об этом было не принято говорить (какая ирония!), но все об этом знали. Но у меня не получилось подружиться ни с одним сверстником. Поэтому при любом удобном случае я проводил у Столпов в каждом из миров столько времени, сколько мог, ожидая Верховного. Иногда мне удавалось схватить краем глаза еле заметное радужное сияние. Значит, кто-то использовал Столпы как портал. Порой приходилось спешно и скрытно сбегать, чтобы меня не застали Жрецы. Но в остальном я не встречал ни единой живой души в своих бдениях у мировых святынь.

Я уже было отчаялся, когда в ночь смены сезонов Столпы Священного драккара, у которых я провел уже несколько часов, замерцали и налились насыщенным сиянием всех цветов. Когда Верховный Бог возник будто ниоткуда во плоти, я обрадованно вскрикнул. Все же я оставался сущим мальчишкой. Повелитель был таким, каким я его и помнил. Не изменился ни на миг. Я благоговейно упал на колени, но лицо к земле не склонял.

– Маттеус, мальчик мой! – удивленно воскликнул Верховный, а внутри меня разлилась теплой волной радость.

Он помнит мое имя!

Повелитель сделал шаг в мою сторону и, схватив за плечи, поднял с колен. Я опешил, когда бог заключил меня в объятия и похлопал по спине.

– Как ты вырос, – по-отечески засмеялся Верховный. – Неужто столько лет прошло…

Я растерялся. Он забыл о времени, но помнил мое имя? Это было странно.

– Ах, прости старика, – спохватился бог. – Для нас время всегда бежит чуть по-другому.

– Понимаю, повелитель, – я постарался, чтобы голос звучал ровно, достойно помощника Верховного Бога, хотя на самом деле не понимал. Время есть время, как оно может течь иначе?

– Как хорошо, что ты был здесь, – повелитель выглядел воодушевленным. – Не пришлось искать тебя по всему остро… драккару.

Я заметил, что он хотел назвать Священный драккар островом. Меня кольнуло раздражение. Если я, всего лишь мальчишка, мог запомнить особенности миров, то он – бог, который правит ими уже очень давно, – и подавно. Да, наш мир островной, мы не неучи и понимаем это. Однако традиционно острова называются драккарами, и это важная особенность Мидгарда. Я сразу же одернул себя, погасив раздражение. Это Верховный Бог! Наверное, одновременно он думает о стольких вещах, что небольшие оговорки случаются. Тем более что он сразу же поправился. Мне стало стыдно за свое внутреннее брюзжание, а потому следующие мои слова прозвучали чрезмерно пылко:

– Я всегда готов услужить вам, повелитель!

– Мне радостно слышать, что ты верный человек, Маттеус, – пророкотал бог. – Много ли браги пьет твой наставник?

– Теперь он держится на месте Путешественника только с моей помощью, повелитель, – ответил я. – Почти всю работу выполняю сам, а Бартоломеус лишь прохлаждается в питейных заведениях.

– Это нам на руку, Маттеус, – кивнул Верховный. – Наша миссия должна оставаться в тайне. И лишние вопросы, куда ты исчезаешь временами, были бы ни к чему.

– Куда я исчезаю? – мне была непонятна последняя фраза.

– Да, мой мальчик, – торжественно проговорил повелитель. – Сегодня начинается твоя миссия спасителя миров. Я научу тебя всему, что знаю и умею, хоть эта ноша тяжела и неприятна.

– Мы дадим бой сущности? – внутри меня все задрожало в предвкушении. Спаситель миров. Мне нравилось, как это звучало. Я стану героем!

– Пока что нам предстоит найти, в какой из миров чудовище явилось в этот раз, – вздохнул бог. – А потом, конечно, мы непременно дадим ему бой. Хотя это слишком громкие слова. Ты готов отправиться в путь?

– Да! Да, я готов! – мне показалось, что голос прозвучал слишком громко и напористо, но Верховный лишь добродушно усмехнулся, а я подумал, что наконец-то у меня появился настоящий наставник. Тот, кто будет опекать меня, направлять и оберегать. Я больше не буду одиноким!

4

531 год эпохи Каменных драккаров

Впервые я увидел сущность в тот же сезон. Наша первая охота длилась не слишком долго. Мы нашли ее в мире Яви, и я, хоть и ждал увидеть девчонку, все равно опешил. Ей едва сравнялось четыре сезона. И у нее не было ехидного выражения лица Сигмаса. Она вообще не была похожа на моего вероломного соседа по общей спальне. Она была маленькой, пухлой, и на голове вились светлые кудряшки. Как может что-то темное и злое выглядеть настолько невинно?

Я тяжело сглотнул. Мы искали ее три луны, и сейчас было не время сомневаться. Но я сомневался. Верховный Бог предупреждал меня о силе сущности. Она умела притупить внимание, вызвать жалость и сострадание. Но все эти уловки были направлены лишь на то, чтобы выжить, войти в пору и уничтожить миры. Нам нельзя этого допустить, говорил повелитель. Не зря я тащил эту ношу лишь на своих плечах столько лет, твердил он. Если для тебя это слишком сложно, то я пойму, шептал Верховный.

Но я не собирался сдаваться хитрой силе сущности в первом же бою. Хотя на бой это никак не тянуло. Мы были в городских садах Дидили, таясь за густым кустарником и наблюдая, как сущность роется в песочнице. Она была на игровой площадке с другими детьми. Неподалеку на скамейках сидели матери. Следили за своими чадами и вели приятные беседы, которые иногда прерывались смехом.

А в песочнице проходило негласное соревнование. Сущность и мальчик примерно такого же возраста лепили терема, которые служат жилищами в Яви. В моем мире не было подобных забав для детей, потому что весь песок был привезен Путешественниками и стоил очень дорого. Я точно не знал, для чего мы постоянно таскаем песок в Мидгард, но мы привозили его на драккар Фрейи каждую луну. Удивительно, что здесь, в мире Яви, песок считался настолько ненужным, что им позволяли играть детям.

У обоих малышей – и у мальчишки, и у сущности – были специальные формочки и ведро с водой. Чтобы проще было создавать терема из песка.

Сначала девочка, точнее сущность, опережала друга, но потом вдруг остановилась, окинула строгим взглядом оба песочных творения и без промедления разрушила свое одним махом. Глаза мальчика в ужасе расширились, и сущность показала ему язык, а потом они оба засмеялись. Это было до того озорно, до того человечно, что внутри меня сжалось что-то, живот прихватило от страха.

– Тебе жаль ее? – раздался над ухом голос Верховного Бога, и я вздрогнул. Совсем забыл, что не один.

– Я… нет, повелитель, – я постарался звучать уверенно, но даже мне были слышны неуверенность и страх в своем собственном голосе.

– Знаю, что жаль, – участливо пробормотал бог. – И мне было. Сущность коварна. Это ее способы выживания на то время, пока она беззащитна и не обладает силами. Смотри…

Верховный Бог поднял руку, и время начало замедляться. Все словно погрузилось в кисель, который так любят пить жители этого мира, а после и вовсе застыло. Люди замерли на середине движения, подброшенный мальчиком песок завис в воздухе, как поток песчинок, который словно никогда не сможет упасть на землю. Я тоже застыл – в удивлении. Все помнят, что Верховный повелевает громом и молнией, но порою забывают, что ему подвластно все сущее. Именно это делает его главенствующим из богов. И сейчас он замедлил течение времени.

Свободно двигаться могли только мы двое. И… пухлая светловолосая девочка.

– Видишь: она не человек, – прошептал Верховный. – Она умеет задурить тебе голову, словно опасаться нечего. Но на самом деле сейчас мы с тобой смотрим на самое опасное существо во всех мирах. Пойдем, мальчик мой, нельзя медлить.

Повелитель шагнул на детскую площадку, я торопливо последовал за ним. Слишком быстро – или же мне так казалось из-за застывших людей – Верховный схватил под мышки начавшую сопротивляться сущность и, накинув ей на голову подготовленный заранее мешок, пошел в противоположную от подлеска сторону.

– Это обязательно? – взволнованно спросил я, догоняя Верховного. – Она еще ребенок, не думаю, что запомнит…

– Поверь, мы делаем доброе дело, – ответил бог на ходу. – И лучше, если она не увидит ничего.

Я нахмурился, не понимая. Если сущность должна быть уничтожена, то почему важно, чтобы она знала как можно меньше? Неужели она сохраняет память о прошлых жизнях? Я напомнил себе спросить об этом Верховного, когда все будет кончено.

Мы следовали к Столпам тайными тропами, избегая городов и поселений. Повелитель усыпил сущность, и она лишь иногда беспокойно металась на моих или его руках. Нести ее было тяжело, я был еще юнцом, а потому Верховный соорудил мне специальную переноску из тряпки.

– Что будет, если мы встретим кого-то в пути? – спрашивал бог день за днем.

Кажется, наша слабая природа – моя и сущности – утомляла его. Мы не могли перемещаться с помощью магии на длинные расстояния, иначе сразу же мучились тошнотой, обмороками и животом, поэтому Верховный решил путешествовать пешком. Я чувствовал его нетерпение и был благодарен за великодушие, а потому старался угодить богу во всем и послушно затараторил:

– Мы паломники, которые направляются к Столпам. Вы – мой отец, а она, – я указал на мирно сопящую под боком сущность, – моя младшая сестра. Она больна, и мы идем просить у богов исцеления для малышки.

– Хорошо, – удовлетворенно кивал бог. – Ты просто молодец, найти лучшего помощника я и не мечтал.

Я раздувался от гордости после этих слов. Похвала заглушала боль от тонкой острой иглы беспокойства, которая нет-нет да и колола меня в самое сердце. Особенно в те моменты, когда я кормил сущность, полусонную. Смешивал в бутылке молоко, которое мы покупали в поселениях на пути, и сонные травы и совал соску в приоткрытый беззащитный детский рот, когда она начинала хныкать. Она сразу же успокаивалась и доверчиво цеплялась за мой большой палец, глядя осоловелыми глазами. Благодаря травам она снова засыпала, и повелитель снова хвалил меня. А беспокойство и любые вопросы стихали до следующего раза.

Когда мы наконец прибыли к Столпам, я совершенно вымотался от этих противоречивых эмоций и передал сущность в руки Верховного с превеликим удовольствием. Я хотел, чтобы все закончилось. Мечтал избавиться от этой девчонки.

– Дальше мы должны разделиться, Маттеус, – сказал бог, принимая у меня ношу.

Я чуть не вскрикнул от радости. Мне не придется видеть, как она умирает. Но тут же я одернул себя и испугался. Сущность пустила свои щупальца мне в душу.

– Вы не доверяете мне, повелитель? – прошептал я, боясь смотреть на Верховного.

– Я полностью верю тебе, мой мальчик, – бог прикоснулся к моему подбородку указательным пальцем и развернул мое лицо так, что мне пришлось посмотреть в его серебристые глаза. – Но ты еще не готов к главному. Пока я только учу тебя.

Мне ничего не оставалось, как закивать. Я был счастлив и разочарован одновременно. Меня страшило убийство, но еще больше пугало то, что я вообще не способен бороться с сущностью. Что я слаб. Она ведь всего лишь спала на моих руках несколько дней. А если она была бы старше и заговорила бы со мной, склоняла бы на свою сторону? Сдался бы? Пошел у нее на поводу? Достоин ли я этой миссии?

Меня раздирали вопросы и сомнения в себе, а Верховный Бог уже скрылся в радужном свете портала с сущностью на руках. Я не знал, куда он ее унес и как именно ей случится умереть в этот раз. Я понимал, что он делал это не одну сотню лет, и сочувствовал повелителю. Наша теперь уже общая тайна действительно была тяжелой ношей, но не такой, как я представлял себе все эти годы. Не было никаких сражений и риска для жизни. Только лишь лавина сомнений и страха. Чувствовал ли Верховный то же самое? Я думал, что да.

5

541–836 годы эпохи Каменных драккаров

Смерть сущности предстала передо мной в ту луну, когда мне сравнялось двадцать шесть сезонов. В Мидгарде вообще мало кто знал день своего рождения, даже с сезоном можно было ошибиться. Особенно если рождаешься близко к Ночи Обновления. Поэтому сложно было определить свой возраст. Но я точно знал, в какую луну сезона появился. Я выспрашивал у Старого бога в детстве, и он припомнил, когда родители принесли меня в клан. Мне едва сравнялась седмица, потому рассчитать момент появления на свет не составило труда. И вот в четвертую луну начала моего двадцать седьмого сезона я узрел смерть своими глазами.

Сущность была гораздо старше, чем я видел до этого. Мы долго искали ее, потому что она непостижимым для меня образом ускользнула от нас, будучи ребенком. Обычно Верховный Бог точно знал, в каком из миров появится сущность в следующий раз, но природу этого знания так и не открыл мне. Предыдущая сущность умирала, и ровно через девять лун после этого в одном из четырех миров являлась на свет следующая. Обычно мы изучали родовые грамоты нужного периода. Детей всегда было не слишком много в подходящее нам время. Повелитель объяснял это тем, что сущность забирала все энергетические потоки мира и в тот день многие младенцы и матери умирали в родах. Мы искали всех детей и проводили нехитрую проверку, как в самый первый раз в саду мира Яви. Это всегда срабатывало, ни единой осечки.

Но в этот раз что-то пошло не так. Верховный не знал, в каком из миров появилась сущность. Это случилось впервые, но далеко не в последний раз. Повелитель говорил, что порой сущности удается обхитрить даже его. В такие моменты мне становилось особенно страшно и я с особой горячностью погружался в нашу миссию. Если сущность может обмануть самый сильный разум во Вселенной, то что же это за коварное чудовище такое?

Мы исследовали вдоль и поперек Явь, Мидгард и Новое Царство все последние десять сезонов, но сущности нигде не было. С удивлением Верховный признал, что, возможно, на этот раз сущность явилась в мире Империи. Это было странно: до этого она там не появлялась. Я полагал, оттого, что Империя была любимым миром Верховного (это никогда не произносилось вслух, но догадаться было несложно). Чудовище слишком боялось Главного Бога и избегало дорогого для него места, но почему-то не в этот раз.

Мы нашли ее уже почти вошедшей в пору. И она сопротивлялась. О-о-о, на самом деле она готовилась к встрече с нами. И я осознал, почему важно находить сущность ребенком.

Она скрывалась еще два года, а когда мы наконец загнали ее в угол на небольшом судне в теплых водах Империи, она дала нам бой. Конечно, ее человеческая оболочка была слаба. Не вошла еще в полную силу, поэтому победили мы ее без особого труда. Точнее, сразил повелитель, я лишь принял на себя управление лодчонкой, но отчетливо слышал, как она ругалась на имперском наречии, пытаясь противостоять Верховному Богу. И когда трезубец пропорол ей живот, я не выдержал и обернулся на миг.

Острые зубья пригвоздили ее к деревянной палубе. Повелитель возвышался над телом сущности, но выглядело это не как победа добра над злом. Показалось, что лицо его исказила чудовищная гримаса злорадства. Сущность же на последнем издыхании со свистящим звуком вобрала воздух в грудь и плюнула кровавым сгустком прямо в лицо богу. Умирая, она выдавила нежным голосом, в котором слышались слезы:

– Поверь мне… когда он… узнает… тебе…

Но договорить ей не хватило сил, она затихла на полуслове, смотря застывшим взглядом в голубое небо. Слезы, скатившиеся по ее щекам, упали на стертые доски и запрыгали по деревянной палубе, переливаясь разными оттенками. Я поспешно отвернулся, но этот образ словно выжгли на внутренней стороне моих закрытых век. Сущность не выглядела опасной. Она казалась… беззащитной.

– Ох-хо-хо, – простонал Верховный, и, обернувшись, я увидел, как он тяжело оседает на палубу. – В этот раз пришлось непросто. Теперь ты видишь, мой мальчик, почему нельзя тянуть с уничтожением сущности.

– Да, повелитель, – я ответил чуть поспешнее, чем следовало. – Она становится тем опаснее, чем дольше живет.

– Ты совершенно прав, мой мальчик, – проговорил Верховный у меня за спиной, когда я снова вернулся к управлению судном. – Но это тяжело в любом случае, независимо от возраста сущности.

Мы молчали некоторое время. Почему-то я был рад тому, что мне не нужно смотреть в глаза Верховному Богу прямо сейчас. Я размышлял и с каждой новой мыслью и сомнением укреплялся в вере, что мы делаем правое дело. Я – человек, что видел несколько проявлений сущности, знает о ее коварстве и всех способах, которыми можно сыграть на жалости, – раз за разом, хоть и на мгновение, попадался на уловки чудовища. Что уж говорить о неподготовленных людях. Повелитель был совершенно прав, что начал готовить меня с детства и вел к этой миссии постепенно. Так я мог сохранять здравомыслие, отслеживать все свои сомнения и возвращаться на верную дорогу. Такое под силу лишь человеку, который сталкивается с сущностью годами и учится противостоять ей раз за разом.

Но стоило Верховному отвлечься, как я наклонился и подобрал кристаллы, в которые обратились слезы сущности. Даже самому себе мне сложно было объяснить, для чего. Но с тех самых пор, если приходилось видеть, как умирает сущность, я брал ее слезы. Перед смертью она плакала всегда. Вновь и вновь я обещал себе, что смогу удержаться и не трогать их. Но каждый раз меня ждал провал.

Стыд и чувство вины за свою слабость были так сильны, что я проникся святой верой в порочную силу сущности и принялся исполнять свой долг с небывалым до этого рвением. Повелитель был доволен мной. Я постигал новые способы выслеживания, без устали разыскивал претендентов на роль сущности, быстро улавливал ритм жизни родителей и самой сущности, чтобы поймать самый удачный момент для уничтожения. Повелитель иногда стал отправлять меня на мелкие задания в одиночестве. Но убивать я не мог, был не готов. Верховный не давил, повторяя десятилетие за десятилетием, что отнять жизнь – даже у такого страшного существа – не так-то просто. И я почувствую, когда буду готов.

Больше всего меня смущала даже не смерть сущности как таковая, а нередкие сопутствующие жертвы. Мы старались, чтобы никто не пострадал. Но некоторые родители, особенно матери, были слишком привязаны к сущности. Верховный убивал их лишь в крайнем случае, когда им удавалось пробиться сквозь замедленное время. Это случалось нечасто, но случалось.

– Видишь, сущность слишком глубоко пустила когти в душу несчастной, – с горечью говорил повелитель в таких случаях.

Он собственноручно закрывал глаза убитых и рыл могилу. Он хоронил их ритуально, бормоча слова, природа которых была мне неизвестна. И на месте погребения всегда расцветало дерево. Я понимал, что в любой войне погибают невинные, но сама мысль о том, чтобы убить кого-то, кроме сущности, вызывала во мне ужас. Возможность такого исхода парализовала меня, но Верховный ценил меня за другие качества, а потому не настаивал на том, чтобы я поднимал меч.

Моя благодарность повелителю росла, как и страх перед коварством сущности. Кажется, что в какой-то момент – в какой, не могу точно вспомнить, – я перестал задумываться вовсе. Перестал видеть за родителями сущности отдельных живых людей, а сущность и вовсе не воспринимал как человека. Они все превратились просто в списки из родовых грамот, которые мне нужно было изучить, найти претендентов и отсмотреть на предмет схожести с нужными мне показателями. Дальше я передавал то, что удалось узнать, Верховному Богу и забывал до следующего раза.

Годы шли, сливаясь в десятилетия и даже столетия. Хоть и я стал полноценным членом клана, мне удалось избежать ритуала отсечения языка и своей собственной печати молчания. Повелитель помог мне с этим, применив магию. Неоспоримые плюсы быть на посылках у Верховного Бога. Мой бывший наставник Бартоломеус был давно убит в пьяной драке в одном из питейных заведений Империи. Узнав об этом, я лишь удивился тому, как можно было так бездарно упустить шанс жить долгие и долгие годы. Однако печать наставника больше не жгла меня, освободив, и я быстро забыл о нем.

Но на исходе второго столетия я все чаще вспоминал Бартоломеуса. Кажется, я начал понимать его. Дни смазывались, похожие один на другой. Поиск – слежка – донесение Верховному – небольшой перерыв. И заново. И заново. День за днем, год за годом. Я пристрастился к имперскому вину и меду, который пару десятилетий назад появился в Мидгарде и Яви. У меня не сложилось дружбы ни с кем из своего клана, к женщинам я был скорее равнодушен, а новые люди вызывали у меня лишь приступы тошноты. Иногда я вспоминал себя в детстве – мальчишку, который был влюблен в природу и боялся признаться в этом даже самому себе. Но, пройдя леса, пустыни, горы и моря всех четырех миров, я понял, что больше не вижу волшебства в звездах, не слышу песни в шуме листвы, а от моря меня и вовсе мутит.

Я заподозрил, что долгая жизнь Путешественников является не привилегией, а еще одним способом держать нас подальше от остальных. Иногда в поисках сущности я встречал людей и даже общался с ними (конечно, изображая немого). В их глазах почти всегда горел огонь, они спешили жить. А я… ничего. Ничего не чувствовал.

Лишь механически повторял, как заводная кукла: поиск – слежка – донесение Верховному – небольшой хмельной перерыв. К концу второго столетия своей службы у Верховного я начал мечтать напороться на чей-то нож в одной из таверн, кабаков, трактиров или погребов. И наплевать, произойдет ли это в Империи или Яви.

И вот, когда я находился на самом дне, мой повелитель, прочитав очередной свиток с расписанием дня сущности и ее матери, приказал – и словно в ледяную прорубь меня окунул:

– Думаю, ты готов. Готов встретить сущность один на один.

Еще никогда я так быстро не трезвел.

6

836 год эпохи Каменных драккаров

Мне понадобилось целых две луны, чтобы прийти в себя и очиститься от хмельной отравы, которую я заливал в себя почти триста лет. Верховный настаивал, что я должен быть в трезвом уме во время миссии, и как никогда я был согласен с ним. Мы словно поменялись местами: теперь я получал сведения об очередной жизни сущности, которая должна была вот-вот начаться.

– В этот раз я сумел подгадать и заранее выяснить, в каком из миров искать чудовище, – уклончиво объяснял Верховный.

Конечно, некоторые тайны повелителя мне не дозволялось узнать, даже спустя столько лет службы, а потому я не задавал лишних вопросов, лишь внимательно слушал.

– Эта ипостась невероятно сильна и начала влиять на мать, еще будучи в утробе.

– Как это? – нахмурился я. Тело отчаянно требовало браги, и я был зол сам на себя и на мир вокруг.

– Сущность насылает видения матери, в которых предупреждает ту о моем приближении, – словно нехотя пробормотал бог, но не успел я придумать ответ, как повелитель продолжил: – Мать притворяется безумной, но я следил за ней. Она в полной власти сущности и делает все, чтобы спасти чудовищу жизнь. Мать – охотница в регионе Артемиды.

– Значит, Империя, – я был слегка удивлен. – Нечасто сущность выбирает этот мир.

– Так и есть, – согласился повелитель. – Наше преимущество в том, что сущность почти не знает тебя. Лишь в нескольких жизнях она видела нас обоих или слышала твой голос. А потому тебе будет легче подобраться к ней.

– Вы… хотите, чтобы я убил ее до рождения?

Сама мысль об этом вызвала во мне панику.

– Конечно нет, мой мальчик, – пожурил меня бог. – Мы не убиваем невинных матерей просто так. Конечно, если бедная женщина до сих пор не порабощена.

Я задумался. Мне было достаточно лет, я был опытен и разочарован в жизни и чувствовал себя стариком, хотя и выглядел, как прежде, молодо. И только сейчас у меня есть возможность сделать что-то действительно стоящее для моей миссии. Столько лет прошло между мной, пылким мальчишкой, готовым на все ради благосклонности Верховного Бога, и тем, кем я стал сейчас, – разуверившимся в жизни юнцом с глазами старика. Была ли моя вера крепка до сих пор или же я просто хожу по привычному кругу десятилетие за десятилетием?

Эти вопросы тогда я задавал себе осторожно, толком не произнося их полностью даже про себя. Лишь проблеск, отдаленное эхо разума звучало в моем сознании. Но правда состояла в том, что я был не готов жить своим умом. Слишком долго за меня решал Верховный, и мой собственный внутренний голос чаще всего напоминал речь повелителя.

Когда Верховный посчитал, что я готов, мы переправились в мир Империи, где он покинул меня прямо у колонн Первого Колизея.

– Здесь я оставлю тебя, Маттеус, – сказал бог. – Удачи тебе с миссией. Встретимся в Мидгарде на исходе луны. Я хочу услышать подробности.

В полном одиночестве я проделал путь до региона Артемиды. Верховный рассказал, что будущая мать сущности – охотница. Даже будучи на сносях, она не переставала вести промысел, готовясь к появлению ребенка совершенно одна. Полоумная охотница на сносях, незамужняя и без старших родственников в мире Империи – я уже хотел на это взглянуть. Скорее всего, она местная юродивая, раз в регионе никто не побил ее камнями за связь вне брака. Но кто будет покупать мясо у юродивой? Странно.

Я был у ее жилища около полуночи. Через пять часов она должна была отправиться в леса (судя по всему, распорядок дня матери был четким и выверенным).

Как только мои наручные часы показали пять утра, дверь хижины отворилась, и легкой тенью из нее выбежала мать. В рассветных лучах я видел, что она очень молода. Скорее всего, не старше двадцати сезонов. Она была тонкой до худобы, и лишь большой живот нарушал изящный силуэт. Но бремя не сделало ее движения неловкими или скованными. Она бежала быстро, одета была легко – в брюки и тонкую рубаху, но я заметил, что живот поддерживает какой-то лоскут ткани наподобие пояса. Ее ноги в тонких кожаных сапогах ступали бесшумно, а лук, закинутый на плечо, бился о спину ритмично, в такт небольшой косице, выбившейся из тяжелого узла на ее голове. Я еле поспевал. Конечно, столько лет не тренировался вовсе, а только пьянствовал по мирам. Следить за детьми – не такая уж непосильная задача, нет необходимости держать себя в тонусе.

Периодически мать останавливалась и приседала, проверяя силки, которые, очевидно, расставила ранее. И именно в эти моменты, когда нужно было опуститься и встать, живот мешал ей больше всего, лишая природной грациозности. Увидев, как она неуклюже приподнялась в очередной раз, я понял, что моя рука дрогнула в попытке оказать ей помощь. Хотя я стоял далеко. Хотя я следил за ней, чтобы убить сущность. Хотя…

Я так опешил от этого глупого порыва, что упустил миг, когда она устремилась дальше. Шагов матери не было слышно, а лес встречал меня своими обычными звуками. Надо же, неужели выпал из реальности, предавшись думам? И сколько, интересно, времени я стоял здесь с глупым видом? Наверное, придется вернуться к хижине и дождаться мать с охоты, чтобы продолжить слежку.

– А теперь подними руки, – раздалось свистящее шипение у меня над ухом, и я почувствовал, как под подбородком кольнуло острие ножа.

– Спокойно-спокойно, – проговорил я на имперском, послушно выполняя приказ.

– Думал превратить охотника в добычу? – она продолжила зло шептать, обыскивая меня легкими хлопками по всему телу.

Я так и не видел ее, только чувствовал, как она быстро перемещает руки по моему телу, избавляя от личных вещей. Острие ее ножа следовало четко за хлопками. Укол в шею, в область сердца, пах и в спину, прямо там, где располагались легкие. Конечно, преследовать ее, захлебываясь кровью, будет проблематично. Умная девушка. Я только сейчас понял, что для безумной она вела себя слишком осторожно и ловко, и односельчане оставили ее в живых не из жалости, а из-за ее талантов. Но кто пустил слух о безумии? Она сама, науськанная сущностью?

– Теперь говори.

Когда на мне осталась только одежда, девушка переместилась из-за моей спины молниеносно, и мы оказались лицом к лицу. Но я не успел рассмотреть ее – она отпрыгнула назад стремительно, меняя нож на лук с такой быстротой, которая мне и не снилась. Реакция охотницы. Я успел лишь сделать вздох, а в меня уже целился наконечник стрелы.

– Я оказался здесь случайно… – даже для меня самого такое заявление звучало неубедительно.

– Как же… – презрительно скривилась мать. – Я знаю тебя. И знаю, зачем ты здесь.

– Знаешь… знаешь меня? – я так удивился, что бросил потуги что-то изображать.

– Я видела. Она показала мне… – на секунду охотница сбилась, но тут же оборвала себя и рявкнула: – Случай на лодке, когда вы убили ее… вдвоем.

– Все было совсем не так…

– Заткнись, – грубо оборвала меня мать. – Убивать самому или помогать с убийством – разница небольшая.

О нет, разница есть, дорогая моя. Еще как есть. Я с сожалением понял, что мать отравлена сущностью. Сожаление… Такое старое и забытое чувство. Мне сложно было сказать, почему именно сегодня во мне пробудилось что-то. Виной тому моя трезвость, этот мир, ситуация, в которой я оказался, или… именно эта мать. Что такого необычного в охотнице? Я видел их сотню раз, видел тех, кто был глух к сущности, а также тех, кого сущность порабощала сразу. Но, наверное, впервые я встретил женщину, которая слышала сущность, но осталась собой. Я готовился увидеть сумасшедшую, обезумевшую от видений юродивую, а встретил ясный, словно наконечник стрелы, взгляд человека, который прекрасно понимает, что именно сейчас происходит.

И мне придется убить ее. Я видел, что она знает это.

– Послушай… – снова попытался я, стараясь вернуться в блаженное состояние бесчувственности.

– Это ты послушай, – оборвала меня мать, и в ее голосе было много презрения. – Я кину тебе веревку, ты свяжешь ею свои ноги. Крепко и хорошо. Я знаю, что Путешественники это умеют. Не пытайся меня обмануть.

– Куда мне до тебя по части обмана, – пробормотал я, намекая на то, как она сумела создать образ сумасшедшей среди соседей и покупателей.

Мать нахмурилась, очевидно, не разгадав мой намек. Прочная веревка крепилась на ее странном поясе вокруг выпуклого живота. Я ждал, что именно она полетит в меня секундой позже, но охотница медлила. Следовало воспользоваться заминкой, отчего бы она ни случилась, и обезоружить мать. Но взгляд против воли пополз вниз, туда, где между ног напряженной охотницы быстро расползалось мокрое пятно. В следующий миг она выронила лук и уперлась ладонями в колени, протяжно и утробно вскрикнув. Но тут же попыталась распрямиться. Безуспешно.

Я просто стоял и смотрел на нее. Лук валялся на расстоянии одного прыжка, но я не знал, что делать.

«Сейчас она беззащитна как никогда, – прогремел голос Верховного в моей голове. – Напади, напади и убей их разом».

Но… я просто не мог. Я упустил свой шанс, показал свою слабость, червоточину, которая была во мне всегда. Дал сомнениям склонить меня на свою сторону. Подскочив к охотнице, я осторожно подхватил ее и уложил прямо на мягкую землю.

– Не трогай… не прикасайся ко мне, – выдавила она между судорогами, которые скручивали ее тело.

– Я помогу тебе, – прошептал я, и мои дрожащие руки сделали наконец то, чего желали, – утешающе погладили длинную косичку, которая манила меня до этого.

Мать распахнула глаза. Там больше не было презрения, ненависти или ярости – одна беспомощность и страх.

– Еще слишком… слишком рано… – простонала она. – Что-то не так…

– Подожди, нужно лечь поудобнее, – я отдернул пальцы от ее волос, ругая себя. Сейчас нужно совсем другое.

Я расположил ее поудобнее и метнулся к нашим заплечным мешкам.

– Только… не уходи… не уходи… – провыла она, потеряв меня из виду.

– Я здесь, – ответил я твердо. – Только все подготовлю. У тебя есть что-то с собой?

– Что-то… да, есть, – выдавила мать. – Но сначала… сними… сними эпидесмос… сама не могу.

До меня не сразу дошел смысл ее слов. Это что же, она наложила утягивающую повязку себе на живот? Чтобы легче было носить? Еще ни разу я не видел, чтобы бандаж использовали так замысловато.

Я поспешил к охотнице и, пытаясь причинить как можно меньше боли, нащупал конец эластичной ткани, после чего размотал. Мать обхватила живот руками и начала гладить круговыми движениями, откинувшись на меня. Совершенно не думая, я обхватил ее и успокаивающе погладил по плечам.

– Так лучше… – пробормотала она, прерывисто дыша. – Гораздо-гораздо лучше.

Пришлось выпустить ее из объятий, хотя мне этого и не хотелось. Нужно было подготовить подстилку и добыть воды – это минимум, который я знал. Но мать быстро взяла себя в руки и принялась раздавать указания. Она больше не была насторожена и не боялась меня, а я не помышлял о своей миссии. Возможно, нами двигала интуиция. Может быть, где-то глубоко внутри нас хранились эти знания, которые иногда помогают выжить в самых непростых случаях. Мы готовились привести в этот мир жизнь, остальное отошло на второй план. Лук валялся забытым в двух шагах, а нож я тщательно омыл и прокалил, чтобы перерезать пуповину, когда придет нужный момент.

Схватки у матери были болезненными, но недолгими. Между ними она ритмично дышала и расспрашивала меня о какой-то ерунде. Какое мясо я больше всего люблю? А как я его готовлю? Не умею готовить сам? Что же это за мужчины в других мирах…

Мы так и не обменялись именами, обращаясь друг к другу общими фразами. В какой-то момент стемнело настолько, что мне пришлось повторно разжечь костер, который я сложил днем, чтобы согреть воду. Нужен был свет, потому что приближался самый важный момент.

Мать выгнулась на покрывале, широко разведя колени. Мне стало неловко, и я хотел бы не смотреть, но здесь не было никого, кроме меня, чтобы помочь ей. Я видел много женщин за свою долгую жизнь. Но не так.

Зрелище не было ужасным. Но и красоты в нем не было. Здесь присутствовало нечто другое. Что-то за гранью человеческого понимания. Я знал, что магия существует. Но это было волшебство совсем другого толка. Видеть, как в мир приходит новая жизнь. В боли, криках, крови и грязи. В слезах и страхе, которые тесно переплетаются со смехом и счастьем, стоит лишь скользкому маленькому телу приземлиться в твои раскрытые ладони.

Мать рассказала мне, как очистить дыхательные пути ребенка, а после перевернуть на живот и легонько шлепнуть. Младенец был так мал, что я держал его одной ладонью. После шлепка девочка разразилась криком во всю мощь небольшого тела.

– Дай мне ее… – умоляюще прошептала мать, но я помедлил.

Перевернув ребенка еще раз, я разглядывал сущность несколько мгновений. И тут она распахнула глаза. Удивительно, но они были глубокими и чистыми, и в них отражались отблески костра. Я поднес ладонь к ее маленькому лицу, чтобы коснуться щеки, но сущность вскинула руку и со всей силы вцепилась в мой палец.

Моя грудь наливалась странным, пугающим, лишающим сил чувством. Никогда прежде я не ощущал себя так. Я передал сущность в руки матери, и мы совместно перерезали пуповину.

– Как ты назовешь ее? – спросил я почему-то шепотом.

Учитывая, что последние несколько часов мать кричала на весь лес, понижать голос не было смысла, но казалось очень важным.

– Персефона, – точно так же, шепотом, ответила мать.

И я понял, что пропал. Ни за что на свете, никогда я не смогу убить их. Сущность поработила и меня. Сторона добра потеряла еще одну душу. Но в тот момент мне было совершенно плевать, потому что на меня смотрели две самые прекрасные пары глаз во всех мирах. И я знал, что буду защищать их, чего бы мне это ни стоило.

7

837–857 годы эпохи Каменных драккаров

Клио – так звали мать Персефоны – умерла через неделю после родов. Не помогли ни лучший знахарь, ни шаман региона. Испуская дух, все, о чем она просила меня, – это защищать ребенка. Я пребывал в смятении. Только я встретил женщину, с которой разделил самый яркий момент в своей жизни, и уже через неделю предал ее тело земле. Впервые мне было так больно, и боль эта не имела ничего общего с той, какую приходилось испытывать раньше. За свою долгую жизнь я ломал конечности, в Империи мне проводили операцию по иссечению аппендикса, я рвал связки и ранил плоть. Все это было неприятно. Впервые за долгие годы я был цел, но внутри все болело.

На руках у меня остался небольшой сверток с младенцем. С сущностью. Сущность смотрела на меня ясными серыми глазами Клио, и я понимал, что сделаю что угодно, лишь бы она выжила, увидела жизнь и могла смеяться.

Я решил спрятать Персефону прямо под носом у Верховного. Так мне казалось надежнее всего. Я долго искал и нашел в регионе Посейдона семью, которая на днях потеряла младенца. Они с радостью взяли девочку на воспитание. А мои щедрые ежемесячные вложения сделали меня близким другом Доминики и Альберто. Не знаю, что они думали обо мне. Возможно, что Персефона – мой ребенок и я скрываю ее от клана. Я притворялся немым рядом с ними и открывал рот, только когда оставался с ребенком наедине.

Мне часто удавалось брать Персефону на рыбалку. Скоро она освоила промысел с удивительной сноровкой. Я практически был уверен, что знаю, чем она займется, повзрослев. Но мне не хотелось думать о том, что будет, когда она станет старше. Наши отношения были простыми и понятными. Я не вводил ее в заблуждение и сразу объяснил, что не знал ее отца. И рассказал Персефоне все, что помнил о ее матери, а это были весьма скудные сведения. Боль от потери Клио стихла и почти не беспокоила. Тем более Персефона росла ее точной копией. Тонкая, выносливая, юркая. И только лишь светлый лен волос отличал ее от матери.

Конечно, я не мог наблюдать за взрослением девочки постоянно. Мне нужно было играть в верного сподвижника Верховного. Я был готов на всё. Сообщал ему ложные сведения о родившихся детях, говорил, что выслеживаю их, и приносил ему слезы сущности, когда докладывал об очередном убийстве, которого не было. Теперь я думал, что провидение толкнуло меня собирать кристаллы прежде. Каждый раз, когда я врал о том, что устранил еще одну ипостась сущности, кристаллы служили хорошим доказательством.

Я не хотел думать, что́ буду делать, когда слезы закончатся. А они обязательно закончатся: мне приходилось видеть не так много смертей в прошлом. Верховный всегда старался все сделать сам. Удивительно, как он до сих пор не вызвался сопровождать меня ни разу с тех пор, как родилась Персефона. Но мне казалось, что он был занят чем-то другим. Чем-то более важным для него. Потому что мои объяснения повелитель слушал невнимательно, постоянно размышляя о чем-то. Почти все свое время Верховный проводил в мире Яви.

Вникать в причину моей удачливости не хотелось. Тем более у меня и без того было много забот. А потому встречи с Верховным превратились в быстрые скомканные разговоры, повелитель забирал у меня кристаллы и почти сразу же прощался. Мне это было на руку.

Иногда я беспокоился о том, что стал небрежным, но были вопросы поважнее, поэтому все дела с Верховным я делал наспех, желая поскорее вернуться в Империю. На шестнадцатом году жизни Персефона начала вести себя странно.

Мы давно стали добрыми друзьями, и я мог сказать, что она любила меня. Мы могли говорить обо всем на свете. Я научил ее всему, что знаю и умею, а она крепко хранила мою тайну о том, что я мог говорить, хоть и был взрослым Путешественником. Мы общались всегда наедине, а при людях она жестикулировала с особенно хитрым видом, как бы говоря: «Видишь, я соблюдаю правила этой игры». Я обожал ее, баловал и носил на руках.

Иногда Персефона бывала замкнутой и хмурой, ворчала и капризничала. После ее пятнадцатилетия такое случалось все чаще. Но я старался в такие моменты быть деликатным и понимающим. В конце концов, я старше, и терпения во мне больше. К тому же она всегда сменяла гнев на милость. Особенно в этом помогали щекотка или совместные забавы. Еще настроение ее значительно повышалось, если устроить соревнование и проиграть. Я проделывал это с завидной регулярностью в ее плохие дни и ни разу не попался. Рыбалка на скорость, бег наперегонки, заплыв с лодки до берега – я везде был проигравшим, а Персефона снова смеялась. Малая цена.

Годы пролетели незаметно, но не так, как те, которые я провел в пьяном угаре. Сейчас было время, наполненное теплом, уютом… Время, когда я был не один. У меня была семья.

Все оборвалось не то чтобы внезапно, но стало настоящим сюрпризом для меня. Следующие пять сезонов, что равнялось пяти годам в мире Империи, Персефона стала уделять мне все меньше своего времени. Это случилось не резко, постепенно. Теперь, навещая Альберто и Доминику, я часто не заставал Персефону дома. Прежде, когда она была младше, то всегда ждала меня – и когда удавалось предупредить о своем визите, и когда я появлялся внезапно. Сейчас же ее почти всегда не было.

Как и сегодня. Я покосился на стол, где лежало мое послание для Альберто. Там говорилось, что я приду якобы за жемчужинами от моего постоянного поставщика (так мы все эти годы договаривались о встречах). Письмо лежало на видном месте, но Персефона снова ушла.

– Знаешь, Маттеус, – внезапно проскрипел прокуренным голосом Альберто. – Она у соседей. К ней зачастил этот мальчишка… как бишь его… Агапит. Чуют мои старые кости, скоро будем справлять свадьбу.

И Альберто хрипло засмеялся. Я вздрогнул от этого искреннего смеха старика и почувствовал, что внутри все перевернулось. Это было необычное ощущение, похожее на то, как скручивает нутро перед рвотой от перепитой браги. Только вот меня не тошнило и я капли в рот не брал. Жестами я дал понять Альберто, что отправлюсь в море один, без Персефоны, и засобирался к лодке.

Когда все было готово, за спиной прозвучал ее обвиняющий голос:

– Я видела тебя во сне.

Как всегда, Персефона подобралась неслышно – в этом она походила на Клио, – но вздрогнул я не от испуга, а от ее слов.

– И что это был за сон? – я старался, чтобы голос звучал ровно и как ни в чем не бывало. Мысли о ее возможном замужестве были забыты.

– Много снов. Сначала в них не было никакого смысла. Ты за кем-то следил с бородатым стариком! – выпалила Персефона, а мне пришлось приложить все усилия, чтобы сохранить невозмутимое выражение лица. – Но несколько месяцев назад сон изменился. В нем ты убил девочку, похожую на меня.

– Значит, это был ложный сон, – ответил я, медленно поворачиваясь к ней. – Я никогда никого не убивал.

– Но ты был там… – ее голос звучал беспомощно. – И сон был похож на реальность. И было так больно…

Я вздрогнул, не желая верить.

– Давно ты видишь эти сны? – спросил я.

– В первый раз случилось, когда… мне было около пятнадцати, – она смутилась и сильно покраснела, но я не понял почему. – С тех пор они снились мне. Сны были странными, но в них не было ничего опасного. Ты просто все время путешествовал, и я думала… Думала, что такова твоя жизнь. Но убийства…

Я размышлял, как мне поступить. Все отрицать или рассказать правду. Мириады мыслей проносились в голове за секунду. Все сомнения, страхи и вся любовь, которую я вложил в эту уже совсем не девочку. Воспоминания о других ее ипостасях, которых мы с Верховным звали сущностями. Как поступить правильно? Оставлять ее в неведении, надеясь, что она проживет обычную человеческую жизнь, или же рассказать все, что знаю сам?

– Давай сегодня выйдем в море не для рыбалки, – медленно произнес я. – И я расскажу тебе кое-что.

Она смело ступила на борт лодки, и я понял, что начинается новый этап моей долгой жизни.

* * *

– То есть я чудовище? – выдавила Персефона между всхлипами.

– Не вижу, чтобы ты была чудовищем, – неловко пошутил я. – Просто девчонка, может быть, немного тощая…

Я ткнул ее пальцем в бок, пытаясь сгладить все то, что рассказал до этого. Но она не рассмеялась в ответ, а уткнулась лицом мне в плечо, и я почувствовал горячую влагу на своей рубахе. Ярко светило солнце, отражаясь от голубой воды, наша лодчонка качалась на волнах, а мы сами сидели на ее дне, расстроенные и подавленные. Я приобнял Персефону за плечи и покрепче прижал, даря утешение.

– Что же нам делать? – шепотом спросила она.

– Жить, – просто ответил я.

Она внезапно отстранилась, поднимая лицо ко мне, и пристально посмотрела на меня странным взглядом.

– Сколько тебе лет? – сипло прошептала Персефона. – Сколько я тебя помню, ты не меняешься.

– Много, – усмехнулся я. – Очень и очень много.

– И ты видел, как я появилась на свет? – с сомнением спросила она.

– Да.

– Фу! – Персефона нахмурилась.

– Ничего не фу, – оборвал ее я. – Это был самый запоминающийся и трогательный момент в моей жизни.

– Ты любил мою мать? – продолжила выпытывать Персефона.

– Я был привязан к ней, хоть и недолго знал…

– Нет, – нетерпеливо оборвала меня она. – Ты был влюблен в нее?

– О… – я растерялся. – Не думаю… Я знал ее всего неделю.

Я старался быть искренним. Я мог бы полюбить Клио, но у нас было недостаточно времени. Отчего-то в ответ на мои слова Персефона облегченно выдохнула.

– Я хочу искупаться, – выдала она.

Это было так неожиданно, что я не нашелся с ответом. Но в следующий момент она уже скинула просторное платье длиной до щиколоток и нырнула в воду, сверкнув белизной кожи. Мы и раньше купались вместе, но всегда в одежде, и она была гораздо младше. И у нее не было этих новых форм…

Я одернул себя, стаскивая рубаху. Вряд ли она воспринимает меня как мужчину, но позже стоит с ней побеседовать о неуместном для молодой женщины поведении. Я нырнул в теплые ласковые воды и, проплыв немного на глубине, поднялся на поверхность. Персефона плескалась рядом. Я старался не опускать взгляд ниже ее подбородка. Она больше не плакала, черты лица разгладились, а в глазах горело озорство. Можно и повеселиться, решил я, а нотации оставим на потом. Этот день и так был слишком сложным, со множеством не самых приятных открытий для нее.

Я начал в шутливой угрожающей манере подплывать к Персефоне – мы всегда так играли в воде. Но в этот раз она не стала с притворными криками уплывать от меня, а ринулась прямо ко мне. Наши тела врезались друг в друга под водой, и она оплела мой торс своими голыми ногами.

– Что ты делаешь? – прошептал я, задыхаясь.

Она была повсюду.

– Ты же знаешь, что я уже давно не ребенок? – спросила она, приблизив свое лицо к моему.

Так это и началось…

* * *

Мне казалось, что я недостаточно сопротивлялся, сдавшись ей. Но чувствовал себя не слишком виноватым из-за нового поворота в наших отношениях. Если быть откровенным, меньше всего хотелось копаться в себе и выискивать, где именно я допустил промах.

На самом деле между нами толком ничего и не изменилось. Мы всё так же дурачились, говорили обо всем на свете, много времени проводили в море.

– Думаю, Доминика и Альберто считают тебя моим отцом, – как-то сказала мне Персефона.

– Это вряд ли, – я пытался оспорить ее слова из упрямства, но еще и потому, что в этот момент мы лежали обнаженными на песке.

– Уверена, что так и есть. – Персефона перекатилась на живот и оказалась совсем близко ко мне. – Давай куда-нибудь уедем, чтобы они ничего не заподозрили и не задавали вопросов.

– И куда? – со смешком поинтересовался я, на минуту допуская такую возможность в мыслях.

– Куда угодно, Маттеус, – снисходительно ответила Персефона. И у нее был такой важный вид, который совсем не вязался с тем, как несерьезно она развалилась на песке, болтая ногами, что я не выдержал и рассмеялся.

– Что бы ты хотела увидеть в первую очередь?

– Столпы во всех мирах, – быстро ответила она.

– Ох, ну это не сложно, – протянул я, дразня ее. – Это займет не больше одного дня. Я думал, что, возмо-о-о-ожно, ты захочешь увидеть Каменные драккары Мидгарда, или же Дворец Фараона в Новом Царстве, или… остров Стрибога в Яви. Но раз ты хочешь посмотреть только Столпы-ы-ы-ы…

– Прекрати! – закричала она в притворном гневе, набрасываясь на меня с кулаками и разбрызгивая песок. – Я хочу увидеть все это, все миры и все прекрасные уголки, которые только возможно!

Вдруг она прекратила дурачиться и сникла.

– Как ты думаешь, может, мы и правда могли бы посмотреть это всё? – робко спросила она, устраиваясь у меня на груди, после чего подула на мою кожу, очищая ее от налипшего песка.

Я задумался о ее вопросе всерьез. Собственно, кто запрещает нам путешествовать вместе? Мы можем притворяться Путешественником и учеником перед другими людьми. Я скептично оглядел Персефону. Она была небольшого роста, достаточно хрупкой, чтобы сойти за мальчика-подростка при некоторых усилиях.

– Что? – настороженно спросила она.

– Вот размышляю, будет ли тебе идти полностью лысая голова, – прищурился я.

– О великий Посейдон! – завизжала Персефона. – Ты серьезно?! Мы сможем путешествовать вместе?!

Я удивился, как быстро она ухватила суть моей идеи. Иногда мне и вправду казалось, что Персефона обладает силами и читает мои мысли. Но когда я поделился с ней этими думами, она рассмеялась и ответила, что с самого детства у нее есть точно такие же опасения в отношении меня.

– Когда я была младше, – хихикнула она, – ты так часто угадывал то, о чем думаю, что я верила, будто ты можешь слышать это в своей голове. Мне было жутко стыдно и страшно.

– Почему? – удивился я.

– Ну… – она смутилась. – Наверное, меня страшило то, что ты узнаешь о моих чувствах.

– Чувствах? – глупо повторил я.

– Да, большой дурачок, – она ущипнула меня. Довольно чувствительно, и я охнул. – Я была влюблена в тебя лет с пятнадцати.

Сказав это, она внезапно опустила глаза, избегая моего взгляда, и погрустнела. Я не понял, почему такое милое признание сделало ее несчастной. А потому притянул Персефону поближе и прошептал:

– Извини, что был таким слепым все это время…

Она ничего не ответила, только потерлась щекой о мое плечо. Но грусть так и не исчезла с ее лица. Хотя я всеми силами старался отвлечь ее поцелуями.

Некоторое время мне понадобилось на то, чтобы подготовиться. Нужно было добыть по крайней мере два комплекта униформы учеников. Я забрал в Мидгарде свою собственную, которую носил подростком, Доминика подогнала ее Персефоне по размеру, а я сбрил ее золотистые длинные волосы. Мы простились с приемными родителями, пообещав регулярно их навещать, и отправились в путь.

Как я и предполагал, со стороны мы выглядели словно Путешественник с учеником. На людях общались исключительно жестами и старались не проводить много времени в городах. Все красивые и завораживающие места четырех миров по счастливой случайности находились в удалении. Нет, не так. Те места, которые нравились нам с Персефоной, были удалены от людей.

Она любила природу точно так же, как и я в детстве. Вместе с Персефоной я заново открыл прелесть закатов, проливных дождей, пения сверчков, ночного купания под луной и многих других вещей. Персефона оказалась равнодушна к архитектуре и изобретениям человечества. Сначала я старался показать ей как можно больше знаменитых строений Царства, сеть колесниц в Яви и даже предложил тайком пробраться в самый большой и пышный Храм Жрецов во всех четырех мирах – он находился в родном мне Мидгарде. Но в какой-то момент я заметил, что Персефона откровенно скучает, посещая эти места. Недолго думая, я прямо спросил ее об этом.

– Прости, – виновато пробормотала она. – Я вижу, что ты любишь все это, но мне больше понравилась сеть водопадов на драккаре Ньёрда. Может, получится вернуться туда еще раз.

– Моя глупая Персефона, – пожурил ее я. – Тебе нужно было сразу сказать, что именно тебе нравится больше всего.

– Больше всего мне нравится быть с тобой, – она распахнула глаза и театрально захлопала ресницами.

Я захохотал. Эта девочка знала толк в лести. К слову, с Персефоной я хохотал неприлично много. Я столько не смеялся за все триста с лишним лет своей прошлой жизни. И именно это меня подвело. Смех и радость окрыляют тебя, делая неосторожным. Я потерял счет не только дням и месяцам. Купаясь в этом счастье, я не заметил, как пролетели годы.

И пришел в себя я слишком поздно, дорого заплатив за беспечность.

8

860 год эпохи Каменных драккаров

Все это время, пока мы скрывались, будучи на виду, я, отправляясь на очередной доклад к Верховному, оставлял Персефону ждать меня неподалеку. Всегда снимал комнату на постоялом дворе, брал запас кристаллов, которые по какой-то причине от Персефоны прятал, и отправлялся на встречу с повелителем. Не знаю, почему смолчал об этих прозрачных сверкающих камнях, которыми плакали сущности, ведь я рассказал ей почти всё, стыдиться было нечего. Но именно про кристаллы сказать не мог, просто не поворачивался язык.

В этот раз все было так же, как и обычно, и это казалось мне потом самым обидным. Беда часто случается без предупреждения, не бьет тревожным набатом интуиции, не кричит о себе таинственными знаками. Она просто приходит. Ты не готов, но она уже на пороге, и эту гостью мало интересует, что она всегда нежеланная.

Мы были в Новом Царстве, остановились на небольшой улочке вдали от Дворца Фараона. В этот раз повелитель ждал меня там. Я буднично поцеловал Персефону в колючую макушку, пока она сонно ворочалась в кровати.

– Я вернусь так быстро, что ты не успеешь проснуться, – сказал я.

– И мы отправимся в красивое место, которое ты прежде мне не показывал? – сонно пробормотала она.

– Обещаю, – прошептал я ей.

Мы никогда не были в регионе Артемиды до этого. Я хотел показать ей лес, в котором она появилась на свет, и хижину ее матери. Ветхое строение укрепили, я позаботился об этом. За хижиной ухаживали по моему наставлению. Я решил, что настало время нам с Персефоной обрести что-то, что могло называться домом. Куда мы могли бы возвращаться из долгих путешествий.

Что меня подвело? То, что к Дворцу Фараона я явился, практически насвистывая веселую песенку, и не успел принять скорбный вид человека, совершившего убийство? Или все было спланировано повелителем заранее? Но вместо приветствия я услышал слова, наполненные тихим гневом:

– Как поживает Персефона, Маттеус?

Я споткнулся на половине шага. Мнил себя прекрасным притворщиком с идеальной легендой и маскировкой. Не допускал, что правда известна богу уже какое-то время, но он мог, точно как и я, играть свою роль. Меня будто бы сунули в ледяную купель Мидгарда прямиком после знойной духоты пустыни Нового Царства. Живот свело, и от страха затошнило.

– Чт… что? – неправдоподобно выдавил я, глупо перебирая кристаллы в кармане. Все мысли покинули меня, голова стала совершенно пустой.

– Я спрашиваю, как поживает твоя подруга? – вкрадчиво спросил Верховный. И то, что он не повышал голоса, пугало меня сильнее, чем громы и молнии, которые я не раз наблюдал в его исполнении. – Столько времени прошло, а ты нас никак не познакомишь. Нехорошо…

– Э… я… – мне хотелось ударить самого себя. Думай, идиот!

Но думать не получалось. Я покрылся испариной, потом меня бросило в холодный пот. Такого сценария в моей голове никогда не возникало, и сейчас я хотел спросить себя почему. Почему, Маттеус, ты не подумал о таком исходе событий? Мнил себя слишком хитрым, слишком умным? Кого ты пытался обмануть? Раскрыть ваш обман было только делом времени для Верховного Бога.

– Ты молчишь, – пробормотал он, и я увидел на его лице искреннее участие. – Случилось то, чего я всегда опасался, мой мальчик!

– Что? – глупо спросил я.

Разве сейчас не последует неминуемая расплата в виде мучительной смерти? Почему повелитель говорит со мной, как с тяжелобольным?

– Сущность, – пробормотал бог. – Она проникла в твою голову и поработила тебя.

– Нет, повелитель! – наконец в голове все встало на место и я смог взять себя в руки. Я смогу объяснить ему. – Мы в чем-то ошиблись. Она обычный человек. Не представляет опасности ни для миров, ни для окружающих!

Я говорил от всего сердца, стараясь убедить Верховного. Ведь я провел рядом с Персефоной столько лет.

– Обычный человек, говоришь… – протянул бог, словно задумавшись. Я понадеялся, что беседа принимает благоприятный оборот, когда он спросил: – А как же ее слезы, которые обращаются кристаллами?

– Возможно… – судорожно искал я ответ, – возможно, это ничего не значит. Всего лишь странная особенность.

– А как же быть с ее снами? – вдруг спросил Верховный.

– Снами? – эхом повторил я. Сны… Она говорила, что видела меня во сне, но я совсем позабыл об этом. И вспомнил только сейчас.

– Значит, ты в курсе про сны, – печально проговорил повелитель. – А знаешь ли ты, для чего она постоянно тянет тебя в путешествия, Маттеус?

Я нахмурился. Разве это не я предлагал ей ехать куда-то раз за разом? Да, Персефона хотела увидеть новые места, но я не мог припомнить, насколько настойчиво она просила меня показать ей те или иные закутки миров.

– Знаешь ли ты, что она ищет кое-кого? – вкрадчиво продолжил бог.

– Кое-кого? – сипло спросил я.

– И когда она его найдет, они объединят силы и разрушат миры, – закончил Верховный.

– Его?

– Да, мужское воплощение сущности, – печально подтвердил Верховный. – Того, к кому стремятся ее душа и сердце. Ее вторая половина, без которой она чувствует себя несчастной.

Я молчал… Это не может быть правдой. Есть какая-то вторая половина сущности? Почему я никогда об этом не слышал… Мне никто не говорил. Неужели Верховный был со мной не до конца откровенен? «И у него был повод сомневаться, Маттеус, – проговорил голос внутри меня. – Разве не предал ты его доверия?»

– Мне очень жаль разбивать твое сердце, мой мальчик, – сокрушенно проговорил бог. – Я вижу, что ты искренне полюбил человеческое воплощение сущности. Но она лишь использует тебя…

– Нет, этого… не может такого… быть, – неуверенно закончил я.

Но червячок сомнений уже приподнял голову и впился в мои внутренности. Разве это так уж невозможно? Сначала я был оружием в руках Верховного, а потом просто перешел в стан сущности. Разве не своим взглядом она пленила мое сердце? Только лишь посмотрев в ее глаза, я был готов сражаться за нее, защищать от всех невзгод. А позже, став старше, она соблазнила меня.

Так, нужно остановиться. Это моя Персефона. Девочка, которая любит кидаться виноградом, щипаться и хохочет так громко, что люди оборачиваются на улицах. Она любит меня. Это не могло быть тщательно подстроено и спланировано, наша встреча произошла по воле случая.

Верховный молча наблюдал за мной. Я не заметил, как начал ходить из стороны в сторону, обхватив голову руками. Мне было плохо от всех этих мыслей. Это делало меня больным.

– Почему… – прошептал я. – Почему вы так добры ко мне, ведь я предал нашу миссию…

– Мой мальчик, – проникновенно ответил Верховный, глядя мне в глаза. – Не каждый бог смог бы устоять перед сущностью, что уж говорить о человеке. Я совсем тебя не виню… И, как ни горько мне это делать, я докажу тебе, что прав. Ведь ты мне как сын, сердце болит за тебя… Отправляйся туда, где ждет тебя Персефона. Я не буду мешать. И спроси ее, спроси ее про сны и мужчину, которого она ищет. Если, честно глядя тебе в глаза, она опровергнет мои слова, то я оказался не прав. Слушай свое сердце: ты поймешь, где истина.

Бог поднялся с трона фараона, на котором до этого сидел, и подошел ко мне. Я был оглушен его словами. Он что… отпускает меня? Верховный приобнял меня за плечи и прошел вместе со мной к выходу из покоев.

– Иди, мой мальчик, – по-отечески напутствовал он меня. – А потом возвращайся и расскажи мне всё.

Путь от дворца до постоялого двора улетучился из моей памяти. Помню лишь, что я двигался очень медленно, руки и ноги словно окаменели. Я хотел увидеть Персефону и боялся этого. Но удар в самое сердце поджидал меня совсем с другой стороны. Комната оказалась пуста. Ни Персефоны, ни ее вещей там не было.

* * *

Я пошел за ней. Конечно, не сразу. Сначала я вернулся во Дворец Фараона к Верховному и все ему рассказал. Он не упрекал меня и даже не сердился, лишь сокрушенно качал головой. И от этого мне становилось с каждым днем все хуже и хуже.

Именно поэтому я пошел за ней. Из мира в мир я шел по ее следу, желая заглянуть в глаза Персефоны еще раз. Я хотел спросить ее: «Почему?», «Как ты могла?» – но больше всего я хотел узнать, что все это – огромная ошибка. Просто страшное стечение обстоятельств. Может быть, она была вынуждена бежать и ждет меня в нашем тайном месте, условленном для таких случаев? Но нет, там ее не было. Возможно, кто-то похитил ее? Но в Яви я узнал, что путешествует она в одиночестве. Неужели она думает, что я иду убить ее? А я… иду убить ее?

Замкнув круг, я напал на ее след, оказавшись в Новом Царстве вновь. Но Персефона успела к Столпам прежде, чем я настиг ее. И я чувствовал: она пошла в Мидгард. Нет, я знал это. Хотела затеряться там, где Путешественников больше всего?

Но я ошибся. Она укрылась в горах драккара Велундра. Я подозревал, что ее целью были глухие пещеры, где она могла бы схорониться на несколько лун или даже на целый сезон. Но я настиг ее раньше.

Она ночевала на небольшом плато, не разжигая костер, чтобы не привлекать внимания. Все как я учил ее. Конечно, за столько лет я потерял навыки слежки, но к ней меня тянуло словно магнитом, и я нашел ее.

– Здравствуй, Персефона, – проговорил я, смотря ей в спину.

Она вздрогнула и обернулась, но так и осталась сидеть на месте. Я застал ее за скудным приемом пищи.

– И тебе здравствуй, – невесело ответила Персефона.

Я обошел ее по кругу и уселся в отдалении, пристраивая на камнях трезубец, что был со мной с самой Империи. Она не отрывала взгляда от оружия, сразу превратившись в напряженную, готовую к побегу лань.

– Мне пришлось долго искать тебя, – объяснил я без улыбки и кивнул на трезубец. – И не всегда в самых безопасных уголках миров.

– Когда мы были вместе, ты не носил оружия, – ответила она, бросив на меня взгляд.

– Не носил, – не стал оправдываться я.

– Ты снова служишь ему? – спросила Персефона после непродолжительного натянутого молчания.

– Я никому больше служить не хочу, – сказал я, глядя ей в лицо, но она так и не посмотрела открыто в ответ, и, не выдержав неизвестности, я спросил прямо: – Ты расскажешь мне, почему не дождалась меня и сбежала?

– Тебя не было слишком долго, я поняла, что случилось что-то, – тихо сказала она. – И я не сбегала. Спряталась и видела, как ты пришел со своего доклада. И я видела, что он что-то изменил в тебе. Не знаю, что он говорил, но все это ложь!

– Ты не ищешь мужчину из своих снов? – спросил я, уже зная ответ.

Она испуганно вскинула глаза, впервые смотря прямо на меня. И в ее взгляде я увидел то, чего боялся. Там промелькнуло чувство вины. А потом она резко вскочила и побежала. Бросив вещи, бросив нож, которым до этого резала вяленое мясо.

Ярость охватила меня. Всё правда. Она лишь использовала меня. А я и развесил нюни, как идиот. Трезубец ладно лег мне в руку, и я пустился в погоню. Кровь стучала в висках, гнев застилал глаза. На несколько мгновений мир превратился в пульсирующее средоточие красного. Она была лишь добычей, целью моей миссии, страшным лживым чудовищем, тварью, которая пустила корни в моей голове. Я ненавидел себя за то, что поддался сущности. Слабое безвольное ничтожество.

Долго бежать не пришлось. Ее дезерты не были предназначены для скал. Она теряла силы, спотыкаясь все чаще. Мои ярость и боль вылились в последнем прыжке, с которым я настиг ее, вонзая трезубец в спину этой отвратительной ипостаси.

Она рванула вперед, освобождаясь от острых зубцов, но дальше не побежала. Только сделала неуверенный шаг, а потом обернулась. И у этой твари было лицо моей Персефоны. Ужас душил меня, сердце грохотало в ушах. Из уголка рта сущности Персефоны потекла тонкая розовая струйка.

– В этот раз моя кровь – на тебе… – прохрипела она голосом Персефоны и осела на камни.

Она плакала, и слезы, ударяясь о камни, отскакивали вниз. Но я и не думал их подбирать. Боль, такая сильная, что я подумал – приближается смерть, пронзила грудь. Отбросив трезубец, я кинулся к твари. Я ничего не видел из-за застилающих глаза слез. Подхватив Персефону на руки, я опустился на землю, уложил ее к себе на колени и похлопал по щеке. Все еще можно исправить. Но она слабо и вяло оттолкнула мою руку. Она не смотрела на меня, она плакала и смотрела в никуда, улыбаясь чуть безумной, но полностью счастливой улыбкой.

Рыдания вырвались из меня сначала слабыми сдавленными хрипами, а после отвратительным звериным воем, полным боли. Я хотел замолчать, но не мог. Я звал ее по имени, но она не обращала на меня внимания до самого последнего вздоха. Я качал ее на руках, гладил закрытые веки, бескровные щеки и кровавые губы. Но ничто больше не заставило ее открыть глаза и сделать вздох. Я убил ее.

Она была сущностью, принесла бы разрушение во все миры, использовала меня, и я убил ее. Но любить не перестал. И не знал, как дальше с этим жить.

9

861 год эпохи Каменных драккаров

Посмотреть в глаза Доминике и Альберто я нашел в себе силы лишь полгода спустя. Сразу после смерти Персефоны Верховный исчез. Я был в отчаянии. Пытался связаться с ним через наши обычные каналы. Оставлял послания и просьбы о встрече в тайниках у Столпов всех четырех миров, но мои письма оставались без ответа – их даже никто не забирал.

Я вновь ударился в пьянство (и мой заплечный мешок теперь был набит бурдюками с брагой), но стало еще хуже. Скитался по мирам, накачивался крепкими напитками и отключался там, где застала меня последняя порция хмеля. В пьяном бреду я всегда видел ее. Но не ту, к которой привык в последние годы, а предыдущие ипостаси. Как раз за разом следил, изучал и помогал убивать. Эти видения заставляли меня самого мечтать о смерти.

Прошло чуть больше шести лун со смерти Персефоны, и я понял, что вздрагиваю, увидев беременную женщину. Пришла шальная мысль, что могу все повторить. Найти ее, подождать, когда подрастет. И все будет как прежде. Я сам себе был отвратителен. Но мысли смешивались в моей пьяной голове, не давая мыслить здраво. Было ли мне до сих пор так важно, уничтожит она миры или нет? Любил ли я чудовище внутри нее или ее саму? Говорит ли во мне любовь или сущность пустила корни так глубоко в меня, что собой я больше не являюсь?

Мне хотелось закончить все это. Прекратить мучения, разорвать связь с сущностью, пока сохранялись хоть какие-то остатки разума в моей голове. Но для начала нужно было увидеть приемных родителей Персефоны. Оставлять их в неведении о судьбе дочери казалось кощунством.

Доминика поняла все без слов, распахнув дверь и увидев меня в одиночестве. Радушие на ее загорелом лице сменилось болезненной гримасой, уголки губ поползли вниз, а рот раскрылся в надсадном глухом вскрике. Она упала на руки Альберто, я еле успел подхватить Доминику, чтобы помочь хромому старику донести ее до кровати. Женщина плакала и металась, словно в бреду, приговаривая: «Девочка моя, как же так, моя малышка…» Я размышлял, что стоит за таким сильным и чудовищным горем: порочная привязанность к сущности или истинная любовь к человеческой стороне Персефоны. Смотреть на боль Доминики было невыносимо. Альберто кивнул мне: мол, подожди в кухне, я выйду, как только успокою ее.

Но я не остался в доме, а побрел вниз, к берегу, где до сих пор стояла наша с Персефоной лодка. За все эти годы она ничуть не износилась и была покрыта свежим слоем палубного масла. Я понял, что Альберто берег лодку для нас, и в груди закололо.

Решение созрело быстро. Я осознал, что уже намеревался это сделать, собираясь навестить родителей Персефоны. И принялся готовиться к отплытию.

– Сынок, – раздался скрипучий голос Альберто у меня за спиной, и я вздрогнул. – Ты никак куда-то собрался?

– Решил выйти в море, – прошептал я, пряча глаза.

Альберто даже не выказал удивления, впервые услышав мой голос. Я заподозрил, что они с Доминикой знали гораздо больше, чем я считал.

– Прости мою старуху, – Альберто, ковыляя, приблизился и, хотя был почти на полторы головы ниже, крепко обхватил за плечи и развернул к себе, заставив посмотреть в старое морщинистое лицо. Глаза его блестели от слез. – Мы не виним тебя, что бы ни случилось. И ты себя не вини. Каждый, кто имел глаза, видел: ты любил нашу Персефону всем сердцем.

Ох, если бы он знал! Если бы видел, что случилось, то не утешал бы меня так!

– Альберто! – простонал я. – Я убил ее… убил.

– Не говори так, – сердито одернул меня Альберто.

И я рассказал ему все. Все подробности, с самого начала до конца. О своем детстве, миссии по избавлению миров, разных ипостасях Персефоны, об убийствах, о своей любви и даже о страшных мыслях найти ее новое воплощение…

Он слушал спокойно, не перебивая, иногда лишь постукивая согнутыми пальцами по голому костлявому колену больной ноги. Когда я закончил, солнце почти полностью погрузилось за горизонт, а на побережье спустились сумерки.

– Ты не удивлен? – спросил я в конце севшим от долгого рассказа голосом.

– Что ж… что ж… – пробормотал Альберто. – Мы с моей старухой знали, что за всей этой историей что-то кроется… Мы видели тебя неизменным столько лет… Знали, что Персефона не простой ребенок, слышали, как ты говоришь с ней, хотя при нас молчишь словно рыба… но про миры… Про миры ты меня удивил.

– Я убил ее, – мне хотелось прокричать эти слова, но я сказал тихо. Его удивили миры, а не то, что я отнял жизнь его дочери.

– Мы… трое, – прокряхтел он, пытаясь усесться поудобнее, и было видно, что нога доставляет боль, – мы несли непростую ношу, но тебе пришлось сложнее всего… Не суди себя строго…

От его понимающего взгляда с легким прищуром и в особенности от добрых слов мне стало совсем невыносимо.

– Я не могу… Не могу жить без нее, – еле слышно выдавил я, признаваясь ему и самому себе. – Не могу и не хочу.

– И что же задумал? Утопиться? – недоуменно спросил Альберто. – Ты ведь знаешь, что не сможешь получить покой таким образом. Так и будешь скитаться вечность призраком… Убить себя, да своими руками… Тяжкий грех.

– Никто не знает, правдива ли эта легенда, – упрямо сказал я.

– Все легенды в чем-то да правдивы, – перебил меня Альберто. – Давай расскажу тебе одну… Поди, эти знания помогут тебе придумать… Как обрести покой.

Ходят у нас тут слухи среди рыбаков, что есть остров в море, от которого надобно держаться в стороне. Вроде как живут там девы с рыбьим хвостом. Поют так сладко, что не слушать мочи нет. Но стоит ступить человеческой ноге на их остров, живым оттуда уже не выбраться. Наши рыбаки кличут этих дев сиренами да болтают, что сирены эти прячутся в пене морской, поют и завлекают моряков на верную гибель. Но вот что я тебе скажу, сынок… Выходил я тут на лодке вашей… старухе только моей ни слова: затосковала душа по морю… кхм-кхм, да… и вытащил я вдали от берега юнца. Болтался он на осколке лодчонки, замерзший, напуганный до смерти. К несчастью, не довез я его до берега, помер малец. То ли со страху, то ли слишком долго был в море. Но в бреду шептал он странные вещи. Что сирены эти не рыбы вовсе, а птицы. Да птицы не простые, а умеют женщинами обращаться. Девоптицы, значит… И зазывать они никого не зазывают, но остров свой защищают яростно. Убивают всех охочих до диковинок, стоит лишь сунуться на их землю. Понял? Такая вот история…

Я даже забыл ответить что-то связное Альберто. Зачем он мне всё это рассказал? На кой мне поучительная история, что слухи искажают истину, а людские языки перевирают всё, что слышат людские уши? Будто я и раньше этого не знал… раздражение поднялось во мне яростной волной, но точно так же быстро схлынуло.

– То есть… – просипел я.

– Сынок, – Альберто со стоном поднялся на ноги. – Мне бы мечталось, чтобы ты остался со мной и моей старухой да скрасил наши последние дни. Но знаешь что?

– Что? – глупо переспросил я, не спеша подняться следом.

– Если бы мне не терпелось к богам… я бы крепко подумал про этих охочих до убийства дев, – глухо сказал он и похлопал меня по плечу.

– Спасибо, – ответил ему я, вскидывая голову, чтобы видеть лицо Альберто.

– За такое не благодарят, – сердито одернул меня он, но после сокрушенно покачал головой и положил старческую сухую ладонь на мою голову. – Но поразмысли хорошенько. Мы будем верить в лучшее и ждать тебя в доме.

И он ушел, заваливаясь набок. Я знал, что пути назад нет, не хотел жить с таким грузом на душе, и Альберто знал, иначе ни за что не рассказал бы историю про поющих дев, которые убивают нерадивых моряков и искателей диковинок. На минуту мне стало стыдно, что я бросаю свою миссию, двух одиноких стариков и иду по такому малодушному пути. Но тут же образ умирающей раз за разом Персефоны предстал перед мной, и я ухватился за фляжку на поясе. Разве это жизнь? Я не смогу никому помочь. Моя душа разрушена до основания и еще глубже.

С всеобъемлющим облегчением я шагнул в лодку. Вышел в море почти ночью, но так даже лучше. Ориентироваться по звездам куда проще, а небо встречало меня бархатной густой чернотой, на которой сияли россыпью яркие кристаллы. Мне подумалось, что они напоминают те, которыми плакала умирающая сущность. Слезы Персефоны укажут мне путь к освобождению.

Когда рассвело, я ступил на песок острова, почти сошедший с ума от воспоминаний и абсолютно пьяный. В пути я выдул все фляжки, которыми запасся. Удивительно, что смог добраться на верный остров. По крайней мере, я надеялся, что прибыл туда, куда мне нужно.

Я повалился на песок, в горле пересохло. Солнце вставало все выше, день обещал быть жарким. Перевернувшись на спину, я подумал было закричать, призвать поющих дев, но сил почти не осталось. Они найдут меня сами. Я очень на это надеялся.

Вдруг надо мной нависла тень. Я с неохотой разлепил веки, желая посмотреть, что же это за диво такое – девоптицы. Но на меня смотрела обычная девочка. Правда, наряд ее состоял из ткани, украшенной перьями и бусинами, а в чертах лица и правда было что-то нечеловеческое. Она по-птичьи склонила голову набок и позвала тонким голоском:

– Мама, иди погляди! Тут еще один охотник за диковинками пожаловал.

Ухмылялась она совсем не по-девичьи, а хищно. А потом, вскинув голову, издала гортанный птичий крик. Мои глаза обессиленно закрылись вновь, а голова упала обратно на песок. Я прибыл именно туда, куда мне было нужно. Скоро наконец все закончится.

II

Берсерк

1

849 год от Великого Раскола

Вокруг царил покой. Крупные хлопья снега падали наземь. Мир превратился в сияние белого. Даже приглушенный дневной свет, отражаясь от кипенных сугробов и заиндевелых ветвей, сверкал ярче обычного.

Рыжеволосый мужчина в накидке появился ниоткуда, прямо посреди снежного полотна. Разорвал пространство и возник прямиком на нетронутом белом одеяле зимы. Это выглядело удивительно. Словно он стоял на месте так долго, что все следы к нему замело, но следов не было вовсе.

На горизонте показалась белая волчица. Она сливалась с царством чистоты, но рыжеволосый все равно заметил ее. На то он и был богом. Волчица приближалась неспешно, пофыркивая, казалось, пренебрежительно. Из ее пасти рвались белые клубы пара, дыхания бога было не разглядеть. Быть может, он не дышал вовсе.

Наконец, приблизившись, волчица перекувыркнулась через пень, что нелепым обрубком торчал на поляне, и обратилась в девушку. Роста в ней было немного, волосы отливали черным, будто вороново крыло, а раскосые глаза смотрели настороженно.

– Здравствуй, Улла, – сдался рыжеволосый, когда молчание затянулось.

– И тебе здравствуй, Велес, – процедила волчица.

– Как поживает стая? – поинтересовался бог учтиво.

– Уж никак ты светскую беседу затеял, – рассмеялась Улла, и смех ее походил на лай.

– Почему не побеседовать двум давним друзьям, – заметил бог.

– Потому что мы не друзья, – рявкнула волчица. – Зачем пожаловал? Я предпочитаю решать вопросы через Калена…

– Удивительно, – безразлично пробормотал Велес, и с лица его пропала притворная вежливость. – Выбрал свою судьбу твой муж сам, заточил его Кален, а клыки ты точишь на меня.

– Тебе я служу, – цокнула Улла. – Как и договаривались. А что поклоны не бью, то не обессудь. Характер не тот.

Внезапно бог кивнул, словно соглашаясь, и опустился прямо в снег. Девушка, чуть помедлив, села напротив, скрестив щиколотки согнутых ног и уперев локти в острые колени. На ней была накидка из шкуры, а больше ничего. Смуглые обнаженные руки и ноги словно не страшились холода. Впрочем, бог в своей тонкой, слишком изысканной для зимы одежде тоже не мерз. Они немного поерзали, будто на перине восседали, а не на голой холодной земле, и пронзили друг друга похожими упрямыми взглядами.

– Я сижу тихо, – в этот раз волчица сдалась первой. – Как и сказал Кален. Новых особей не обращаю. Мы затаились, как ты и хотел.

– Время ожидания вышло, – кивнул Велес. – У меня есть для тебя задание.

– И после ты отпустишь его? – впервые в голосе волчицы послышались страстные нотки, выдержка изменила ей.

– Нет, – честно ответил бог. – Еще не время.

– А когда будет время? – взвыла Улла, теряя контроль. – Сколько еще сотен лет моей службы тебе надо? Сколько еще мне ждать?!

– Милая девочка, – хмыкнул Велес. – Что ты знаешь об ожидании?

Он помолчал немного, вцепившись в застежку своего плаща, сверкание которой немного меркло по сравнению с белизной вокруг, и грозно заявил:

– Ты хотя бы можешь быть уверена, что увидишь его. В свое время.

Они молчали некоторое время, а снег падал вокруг бесшумно и величественно.

– Так что за задание? – нетерпеливо процедила Улла.

– Отправишься со своей стаей в другой мир, – буднично ответил бог. – Мне нужны там ваши уши, глаза, а когда придет время – клыки и когти.

– Стая слишком большая, – возразила Улла. – Переход в другой мир вызовет много вопросов. Посвящать каждого волчонка в тайны мирозданий не дело.

– Ты умна, – согласился Велес. – Хороший вожак печется о стае. Ягишна создала тебе амулет: сможешь накладывать забвение и печать молчания. Забвение – для тех, кому не следует помнить о родном мире, из которого пришли. А молчание – тем, кого будешь отправлять на задания.

– Я наложу забвение на всех, – заспорила Улла. – Пусть думают, что новый мир им родной. Так будет проще. А лазутчиков воспитаю сама, из самых надежных.

– Тут тебе виднее, – согласился бог и поймал снежинку на ладонь. Приблизив руку к лицу, принялся рассматривать совершенное творение мира Яви. – Отправитесь в Мидгард, – промолвил Велес.

– Слава богам! – воскликнула Улла и рассмеялась искренне. – Боялась, что из вредности запихнешь меня туда, где куча песка.

– Я не настолько мелочен, дорогая, – безразлично парировал бог. – И Новое Царство я выбрал для себя. Они так идеально разрушены после Великого Раскола и так сильно откатились назад из-за катастрофы с вышедшей из берегов рекой, что мой брат не смог устоять и построил там новый рабовладельческий строй. Вернул эту частичку мироздания к истокам, которые он всегда любил. Я спрячусь там, где, как он уверен, мне не по душе. Обведу его вокруг пальца. Не могу отказать себе в этом удовольствии.

– Я думала, ты будешь здесь, – буркнула Улла. – Ведь Явь – твой любимый мир.

– Здесь останутся Ягишна и Владан, – внезапно с охотой поделился Велес. – Потому что я хочу сохранить Явь в целости.

– Я со стаей отправлюсь в Мидгард, чтобы помогать твоему отцу, Ягишна и Владан будут здесь, ты устроишься в Новом Царстве, – перечислила Улла, а затем помялась, но упрямо продолжила: – А Калена с Марой отправишь в Империю?

Велес вздрогнул, будто его пронзила боль.

– В… Империи… – он замолчал и снова потеребил застежку. – Там я разберусь. Мара и Кален, как всегда, будут то здесь, то там. Чтобы держать связь, они необходимы. Не всегда можно положиться на отца, все же он бол́ ьшую часть времени – под зорким взглядом моего брата.

– Какую большую сеть ты соткал, – вздохнула Улла. – Сколько жизней разрушил. И ради чего всё?

Велес прожег волчицу взглядом, и та, не выдержав, поежилась.

– А ради чего ты служишь мне, – спросил бог, – хотя разорвала бы, будь твоя воля?

– Из-за минутной слабости моего мужа столетья назад, – горько прошептала Улла.

– У всех нас бывали минуты слабости, – хмыкнул Велес. – Длиною в столетия. Собирай стаю, я пришлю Калена с амулетом, когда все будет готово.

Бог собрался было щелкнуть пальцами, чтобы просто раствориться в воздухе, но замер на секунду, и лицо его исказила судорога.

– Ты же знаешь… Знаешь, что мне жаль твою дочь… – тихо промолвил он, смотря вдаль, чтобы не встречаться глазами с Уллой. – И твоего сына. Если бы я знал, как устроен принцип обращения, ни за что бы не допустил…

– Прошло две сотни лет, – прорычала Улла. – Все пустое… Эта рана зажила.

– Мне ли не знать, – Велес ввинтил в нее тяжелый взгляд зеленых глаз, – эти раны не заживают никогда.

И, щелкнув пальцами, он исчез, оставив ошеломленную волчицу среди заснеженного леса. Она со злостью утерла щеки, по которым впервые за долгие годы струились слезы, вскочила и уже в прыжке через пень перекинулась обратно в волка. Зверем было проще и надежнее контролировать стаю и забывать о боли, что гложет каждый новый день так же сильно, как в первый.

2

866 год эпохи Каменных драккаров

– Хельга! – воскликнула старшая вышивальщица. – Как всегда, вышло прекрасно! Просто прекрасно!

Я торжествующе улыбнулась и оглядела соперниц. Они корпели над шитьем, низко склонив головы, и лишь бросали короткие злые взгляды исподлобья. Я снова взяла над ними верх. Конечно, соревнование было негласным. Но в мире всё, за что бы ты ни взялся, было соревнованием. И даже милосердная Фригг одобряла склонность своих дочерей быть лучшими из лучших! У меня не было никакого желания становиться красильщицей, что непременно светит двум из этих девиц. Справедливости ради, все мы хорошо знали друг друга, ведь росли вместе. Но в таких вопросах личная приязнь не в счет. Я намеревалась стать старшей вышивальщицей когда-нибудь. Нынешней уже тридцать три сезона, та еще старуха. Скоро ей предстоит отправиться на покой, а потом и вовсе в последнее плавание к радужному мосту.

И пока что нет сомнений, что среди моих ровесниц нет достойной соперницы. Я была уверена в том, что́ приготовили для меня боги. Мое будущее стелилось перед внутренним взором, вилось, словно красная нить нашей фирменной семейной пряжи. Как на ладони я видела последние два сезона девичества, а после удачное замужество. Я ни за что не уйду на другой драккар. Фригг не дала отцу и матери мальчиков, а все мои сестры умерли во младенчестве, слабые и не способные вырасти в нашем суровом мире. Поэтому хоть и замужем, но возглавить семейное дело придется мне. Надеюсь, отец ясно понимает, какого мужа мне выбрать.

Мои чувства и эмоции не имели здесь ни малейшего значения. Да и не нравился мне ни один парень нашего драккара, а на пришлых визитеров я не смотрела. Зачем зря душу бередить. Я была бы рада поладить с будущим мужем, но, если он окажется человеком дурным или слабым, мать с отцом помогут мне стать вдовой. А там уже никто мне не указ. Ради семейного дела я была готова на все.

Конечно, ко мне будут свататься самые завидные женихи. И дело тут не в красоте или богатстве. Каждый ярл на драккаре мечтал заполучить тайный рецепт нашей краски. Хотя тут они просчитались. Ни за что чужак не узнает тайну моей семьи, сколько бы лет ни делил со мной ложе. Ни общие дети, ни горячая любовь не заставят меня открыть секрет.

Нет смысла надеяться, что мне повезет, как родителям. Брак между кузенами правящих семей не слишком одобрялся. Нужно было разбавлять кровь. Но отец в свое время пошел наперекор традициям. И что теперь? У него так и не было наследника, а все дети гибли. Кроме меня. Конечно, старейшины убедили родителей, что всему виной близкородственная связь. Как будто жениться двоюродным брату с сестрой не было обычным делом. «Но-но-но, – услышала я в голове скрипучий голос старейшины, моего прапрадеда. Казалось, из него вот-вот песок посыплется, таким древним он был. – Только если ты не наследница великого ярла».

За думами я закончила со второй вышивкой и хотела было приняться за третью, но поняла, что пальцы затекли и спина ноет от долгого пребывания в согнутой позе. Свет был плохим, и глаза болели. Я заметила, что из высоких окошек главной залы вышивальной почти не пробивается свет. Значит, Бальдр закатил свою колесницу за горизонт и наступает ночь. Самое время заняться тайным поручением отца.

Я одернула себя. Бальдра нельзя более упоминать даже в мыслях! Несколько лет назад, когда я была слишком мала, с собрания сезона отец принес весть. Он уже тогда представлял наш клан. Я помню совсем молодую маму – она испуганно вскочила и выронила пряжу, едва увидев, каким бледным вернулся отец. Если бы я думала, что Ивар Длиннобородый умеет испытывать страх, то решила бы, что именно его и вижу на лице отца.

– Фригг поведала, что мы едва избежали Второй битвы богов, – сказал отец, тяжело опускаясь на скамью.

– Что это значит, мой ярл? – мать присела и принялась расстегивать ремни отцовых сапог.

– Тора предали, – процедил отец, а мать на мгновение замерла. – Один из молодых богов! Какой позор!

Все знали, что наш народ получает сведения самым первым. Фригг была супругой Тора и, как бы склочно они ни жили, всегда оставалась первым доверенным лицом бога грома. Поэтому любая информация с собраний сезона была достоверной. Мать молча продолжала раздевать отца, лишь зыркнула на меня, без слов приказывая греть воду. Я знала, что дальше она будет разминать его плечи, а когда горячая купель будет готова, мне следует отправиться на прогулку.

Позже, перед сном, мама рассказала мне, что бог солнца – Бальдр – замыслил предать Тора и отобрать его верховенство. Но сильные Молодые боги смогли предотвратить новый раскол мира. Теперь бога солнца упоминать не следует, но само светило можно. Поэтому даже думать о колеснице Бальдра было опасным. Сейчас все говорили «солнце закатилось за горизонт». Словно никакого божества-светила и не было вовсе. Если богов забывают так быстро, что же говорить о простых людях. Помнит ли кто-то о нас после того, как мы отправляемся в плавание к радужному мосту?

Отогнав неприятные мысли, я кашлянула, привлекая внимание старшей вышивальщицы.

– Да, Хельга? – чопорно спросила Эрна Исключительная. Второе имя она заработала своим талантом. У меня же второго имени пока не было вовсе. Не заслужила.

– Я закончила работу, а потому хотела бы отправиться домой, – церемонно произнесла я. Пусть видит, что, несмотря на юный возраст, я уже не ребенок.

– Ты прекрасно потрудилась сегодня, – похвалила старшая вышивальщица. – Можешь быть свободна. Передай мое почтение отцу и горячий привет матери.

– Непременно, госпожа, – я поклонилась и степенно покинула зал под взглядами подруг, что сверлили мне спину.

Лишь оказавшись за дверью, я побежала по неровной дороге, заткнув юбку за пояс. Конечно, на людях я ходила в платье, но под него всегда надевала практичные штаны. Так было сподручнее перебираться по сходням, а после карабкаться по каменистым холмам. Я собиралась заняться сбором тайного ингредиента, необходимого для краски.

Кто бы мог подумать, что величие нашего клана держится на таком невзрачном растении, как марена красильная. Отец показал мне его в мой двенадцатый сезон. Между основными драккарами располагались небольшие кнорры, на одном из них мой отец и посадил побеги, которые принесли ему величие. На втором по счету кнорре от драккара Фригг никто не жил. Это был запущенный каменистый островок, и лишь перебравшись через высокую гряду, можно было найти поляну, на которой мы и выращивали марену.

Растение выглядело невзрачным. Просто зеленые стебли с кучей листьев. А желтые цветы будто бы маскировали главную особенность растения. Ни за что не догадаешься, что именно этот куст дает тканям насыщенный цвет крови или же бурый цвет древесной коры, а иногда – если провозиться достаточно долго – даже розовый цвет закатов.

Весь секрет в том, что красящий элемент содержится в корнях этих кустов. Поэтому даже если кто-то найдет их, ни за что не поймет, что перед ним золотая жила. Именно по этой причине поляна никак не охранялась и даже была не огорожена.

– Представь, – объяснял мне отец, когда привел сюда впервые, – если ты случайно наткнешься на эти заросли, что первым придет тебе в голову?

– Что это какой-то бесполезный сорняк, – ответила я и запоздало добавила: – Мой ярл.

– То-то же, – отец с довольным видом поднял палец вверх. – А если бы здесь были ограждение и охрана, то случайно забредший сюда человек сразу же смекнул бы, что к чему.

Я удивилась тогда прозорливости отца. Но сейчас и сама поднаторела в разного рода ухищрениях.

На поляну я приходила всегда в сумерках, без пламенника. За несколько сезонов я научилась пробираться на место цветения марены с закрытыми глазами. Мои ступни знали каждый камушек, каждую выбоину, каждую скрипучую доску сходней. Мне одинаково просто удавалось преодолевать путь налегке и с нагруженной корнем марены тяжелой заплечной сумой.

Побеги я закапывала в отдалении от поляны, стараясь придать нашим драгоценным кустарникам первозданный природный вид, будто бы в этом бурьяне не ступала нога человека. Правила были простыми. Вырывать каждый третий куст, а не рядами подряд, чтобы на первый взгляд невозможно было понять, что здесь недавно собирали урожай. Обрезать корни сразу же и складывать в мешок, а побеги закапывать подальше. Эта схема работала долгие годы.

Насколько я знала, марена росла только на этой поляне, больше я никогда о ней не слышала ни от одного красильщика, пряхи или вышивальщицы. Отец сказал мне, что получил ее в подарок от своего отца, чей брат был Путешественником. Мне было интересно, где именно растет марена в природе. Может быть, на драккаре Фрейи? Я слышала, там есть много растений и даже песок, а не только безжизненные скалы, куцые побеги и рукотворные теплицы с цветами, необходимыми для создания красителей, как на нашем. Но когда я принялась донимать отца, он посоветовал держать любопытство при себе и не заводить эту тему лишний раз. Больше я не спрашивала.

Отец говорил, что скоро придут новые времена, когда одежду сможет красить любой бедняк, но времена эти так и не приходили. Я подслушала разговор между родителями, который совершенно точно не предназначался для моих ушей. Это было как раз через сезон после того, как я увидела поляну.

– Предательство Бальдра дало нам немного времени, – шептал отец. – Все же есть страшные события, которые идут на пользу обычным людям.

– Тебя уж точно нельзя назвать обычным человеком, мой ярл, – тихо засмеялась мать.

– Брось, Ида, – хмыкнул отец. – Мы же не на людях.

– Ивар, – мама произнесла имя отца с нежностью, которой я никогда прежде не слышала, заставив меня поморщиться. – Время покажет, как нам стоит поступать.

– Брат отца написал мне, что новые вещички у народов появятся еще нескоро, – я услышала, как отец потянулся: раздался хруст позвонков. – Так что побудем еще богачами.

Мама засмеялась в ответ, а после раздались звуки, от которых меня затошнило. Я относилась к их нежностям с опаской. И, к счастью, никогда не видела своими глазами. Это даже слышалось ничтожно, боюсь представить, как выглядело. Фу!

Больше я отца про марену не расспрашивала, зная лишь, что однажды величию нашей семьи придет конец. И имя этому концу – изобилие. Марену сможет выращивать каждый, о ней узнают. А потому главной задачей жизни для меня было не допустить этого на своем веку.

3

866 год эпохи Каменных драккаров

Я смотрела на заросли марены в свете луны. На кнорре было ветрено, но дождь не шел. Небо было ясным. И на том спасибо. Я быстро принялась за дело, но почти сразу же почувствовала это и замерла. Взгляд в спину. Снова.

Как только отец перестал сопровождать меня на кнорр, я заподозрила, что за мной следят. Сначала, конечно, девица возрастом тринадцать сезонов, которой я была давным-давно, испугалась возможных недоброжелателей. Меня могли выследить и поколотить соперницы по урокам вышивания. Они все мне завидовали. Потом я испугалась, что за мной мог пойти шпион из другого клана, чтобы выведать наш секрет. Я затаилась и провела в зарослях марены всю ночь, но ни единого звука, кроме своего собственного испуганного дыхания, не услышала. Ветер шевелил стебли растений, но больше никакого движения в ночи я разглядеть не смогла. Пришлось рассказать отцу. Мы отправились на кнорр вместе и обшарили каждый участок пути на схроны. Ничего. Рядом с отцом ощущение чьего-то взгляда в спину пропадало напрочь.

Ивар Длиннобородый решил, что его дочь струсила. Так стыдно мне не было ни разу за всю короткую жизнь. Больше я отца о помощи не просила. Но как только оказалась на кнорре одна, ощущение чужого взгляда вернулось. За мной наблюдали. Я стала чаще оглядываться через плечо, но поймать соглядатая не удавалось. На драккаре ощущение слежки пропадало напрочь. Одно время я думала, что схожу с ума, но поделиться своими страхами было не с кем. А тем временем на кнорр отец отсылал меня все чаще. В один из дней я не выдержала и, выдернув знатный пучок марены, заорала что есть мочи:

– Не надоело подло прятаться?!

Ответом мне были лишь тишина да эхо моего испуганного голоса, отскакивающее от скал. А потом я услышала короткий смешок в отдалении. Словно утихающее «-ться» моим голосом, но тоном ниже, не таким звонким. Я долго думала, показалось ли мне это. Спуталось ли сознание так сильно от страха, что придумало посторонний звук?

С тех самых пор ощущение слежки… не знаю, как подобрать слово… смягчилось, что ли? Это больше не был злобный взгляд, сверлящий мне спину. Я больше не чувствовала себя добычей, ощутив безопасность и покой. Да, взгляд все еще впивался в меня, но я чувствовала, что в нем не было ярости. Лишь любопытство и немного одиночества.

Стыдно признаться, но я принялась разговаривать с этим. Я утешалась тем, что просто болтаю сама с собой. В этом нет ничего постыдного. Друзей у меня не было. Единственный ребенок у родителей обречен на одиночество. У меня множество кузенов и кузин, но все они держались с опаской, потому что я была дочерью ярла, а они… просто моими родственниками. Когда-нибудь я возглавлю клан, и не пристало мне валяться с ними в грязи и играть в глупые детские игры.

Мне думалось, что именно поэтому я так просто приняла невидимого молчаливого слушателя. Отношения выстраивать было не нужно, говорить можно было все что угодно, никто не узнает. А чувство дружеского участия и поддержки я ощущала как никогда сильно именно на кнорре. Конечно, в глубине души я понимала, что это выглядит жалким. Это было выдумкой. Здесь не было никого, кроме меня. И я просто выплескивала всю боль и одиночество в молчаливую пустоту кнорра.

Так я и думала до прошлого сезона.

Стояла одна из ненастных ночей, таких привычных для Мид-гарда. Сходни качались и тряслись под порывами злого ветра, когда я пробиралась к поляне. Но ждать было нельзя. Запасы краски кончились, а буря бушевала вторую неделю. Заказы пора отдавать. Покупатели не должны знать, что погода может повлиять на появление красителя. Поэтому я отправилась за мареной.

Переход до кнорра дался нелегко, но более или менее благополучно. Сложности начались на скальной гряде. Для удобства я сняла и спрятала в заплечный мешок юбки, чтобы они не раздувались, как парус, препятствуя восхождению, но лучше не стало. Я была слишком легкой, чтобы противостоять ветру, и каждый яростный порыв буквально швырял меня из стороны в сторону. Ливень заливал глаза и делал камни под моими пальцами и сапогами скользкими. Я взмолилась Фригг, чтобы она и дальше плела нить моей судьбы, не обрывая ее в такой нелепый момент по такой глупой причине. Словно в ответ на мои ничтожные просьбы ударил гром. Мне показалось, что молния пришлась прямо по скале, по которой я взбиралась. Глыба камня содрогнулась, и я испуганно замерла. Но продолжения не последовало, поэтому мне не оставалось ничего, кроме как продолжить свой путь. И именно тогда скала подо мной треснула. Разверзлась, осыпалась, будто не стояла здесь до рождения моего отца, а была всего лишь горкой засохшей грязи, которая размокла и сдалась под натиском стихии. Кусок породы, за который секунду назад я цеплялась для опоры, откололся и остался в моем сжатом кулаке, пока я падала спиной вниз. Время вдруг потекло куда медленнее, и я успела заметить множество деталей вокруг, но ни единой мысли не мелькнуло в сознании. Я не вспомнила ни мать, ни отца, ни даже почему оказалась в столь неподходящем месте в такую непогоду. Просто падала и падала, пока сверху на меня сыпались отколовшиеся от скалы камни, большие и маленькие. Я и сама была камнем, который вот-вот шлепнется на твердую землю и превратится в пыль. Дальше наступила темнота.

Очнулась я только под утро. Занимался рассвет, буря стихла, а я лежала поодаль от обрушившейся скалы. На ум приходило лишь то, что я волшебным образом отлетела дальше, чем нужно, и именно поэтому не покоилась сейчас ровно под грудой осколков у подножья гряды. Все бы ничего, но под моей головой лежал вещевой мешок, заботливо свернутый в виде подушки. Я судорожно осмотрела себя на предмет ран и переломов, но, кроме царапин, оставленных щебнем, повреждений не было. Тело затекло от долгого лежания на твердой земле, и, осторожно пошевелившись, я почувствовала, как заныла спина.

Еле добравшись домой, я слегла с горячкой. Мать впервые в жизни выразила прямое недовольство действиями отца. Я была очень плоха и в бреду слышала, как отец просил прощения у матери, но она обещала проклясть его, если я погибну.

– Тебе твои красные тряпки дороже родной дочери! – выла мама, дрожащими руками поправляя мне припарку.

Мне казалось, я горю заживо, но хотелось сказать ей, что беспокоиться не о чем. Я скоро встану на ноги.

– Родная моя, – хрипло шептал отец, и я никогда в жизни не слышала, чтобы он говорил с такой нежностью. – Наша девочка обязательно выкарабкается. И я больше ни за что не пущу ее на кнорр.

Мне хотелось закричать. Как только я поправлюсь, обязательно должна отправиться назад. Потому что теперь я уж точно знала, что мой наблюдатель существовал. И я должна была – обязана была! – выяснить, кто этот невидимый друг. Человек или зверь? Он или она? Кто скрашивал мое одиночество своим незримым присутствием все эти сезоны?

Но прежде всего мне следовало встать на ноги. А это обещало быть проблемой. Выздоровление шло слишком медленно. Когда уже смогла самостоятельно передвигаться, я посетила отхожее место и увидела то, что заставляло мою мать рыдать, каждый раз убирая из-под меня горшок. Я мочилась кровавой жижей. Поэтому лихорадка не спадала. Ноги предательски затряслись, и меня бросило в холодный пот от увиденного. Мне конец. Все знали, что случается с теми, кто мочится кровью. Это путь в одну сторону.

Я выбралась из нужника и застыла, наслаждаясь тем, как легкий ветерок обдувает липкий пот страха с кожи. На улице было прохладно, но по-весеннему. Даже тучи разошлись, являя моему взору полоску чистой синевы. Нечасто такое увидишь в Мидгарде. Ясное пронзительно-голубое небо. Я зажмурилась от удовольствия, пытаясь смириться со скорой кончиной.

О милосердная Фригг, какой смысл был спасать меня от падения, если я умру от глупой болезни! Позор, да и только. Смерть от хвори. На секунду я задумалась о том, чтобы броситься в море. Так хотя бы родные смогут придумать какую-то славную сказочку о моей доблестной погибели. Но я была уверена, мать уже разнесла по всему драккару о том, что я при смерти. Она поила меня всеми травами, какие я только помнила. И у нас в теплицах росла лишь малая часть. Остальное она взяла у соседей. Значит, все уже в курсе, что дочь Ивара Длиннобородого – слабачка, которая вот-вот отправится в плавание к радужному мосту.

Я так и стояла с закрытыми глазами, подставляя лицо скупым солнечным лучам, а поэтому не увидела, а почувствовала, как мне в плечо легко ударилось что-то и, отскочив, упало на землю. Вздрогнув и приоткрыв веки, я уставилась нечетким от болезни взглядом под ноги. Маленький шерстяной кулек, перевязанный пенькой, лежал у моих ног. Нахмурившись, я попыталась нагнуться и поднять его. Это было непросто, я кряхтела, словно старуха, пытаясь наклониться.

Да, я знала, что нельзя подбирать незнакомые предметы. Родители всегда говорили нечто подобное. Но, великий Тор, я умирала. А еще стояла у нужника. Кому тут понадобится причинить мне бо́льший вред, чем уже причинила сама жизнь?

Наконец мешочек у меня в руках. Пальцы дрожали от слабости, пока я развязывала веревку. Внутри была стеклянная колба с белым порошком. Он был похож на мел, которым пользовались портнихи. Мел стоил очень дорого, и я не представляю, чтобы кому-то пришло в голову вот так неаккуратно его раскрошить. И зачем было ссыпать остатки в колбу? Все равно теперь этот порошок бесполезен. Ему не вернешь прежнюю форму твердого кусочка, пишущего почти по любой поверхности. Я потрясла мешочек еще раз, и мне на ладонь выпала свернутая трубочкой бумага. Мои глаза удивленно расширились, я буквально их выпучила, несмотря на дурное самочувствие. Бумага была еще дороже мела. Кто кидается бумагой?! Мы были самой богатой семьей на драккаре, но не могли себе позволить использовать бумагу часто.

Я любила прикасаться к бумаге отцовых счетных книг и редких летописей в нашем доме. Все остальные книги хранились в большой библиотеке драккара и выдавались строго под запись. А тут мой собственный клочок бумаги!

Осторожно развернув его, я уставилась на криво накарябанные руны. Если бы могла, то посмеялась бы. Руны были пережитком. Милосердная Фригг, кому в голову пришло писать записки рунами, потратив при этом дорогую бумагу и использовав для утяжеления колбу с дорогущим мелом? Конечно, я могла читать руны, но таким умением могли похвастаться не все. С большим трудом я разобрала каракули. Была пара ошибок. Записка гласила:

Раздели на семь частей. Ешь каждое утро с водой. Никому не говори!

Я еще раз посмотрела на колбу с мелом. Его можно есть? Это как-то поможет мне? Пожав плечами, я спрятала мел в карман рубахи и еще раз огляделась по сторонам. Жар начал спадать, и я почувствовала, как мерзну на ветру. Тем более солнце снова скрылось за тучами. Так никого и не увидев рядом, я поковыляла обратно к дому. Благо идти было совсем недалеко.

Следующим утром я съела мел. А потом и на второе утро. На третий день лихорадка прошла, а еще через два дня исчезла кровь из мочи. Лекарь драккара сказал, что это благость богов. Но я-то знала, что все дело – в волшебном меле, который упал на меня практически с неба. Только вот с неба обычно ничего не падает.

Я закопала колбу и записку за домом. А едва окрепнув, начала собираться за мареной под слезы матери и неодобрительное ворчание отца.

– Хельга, – пытался урезонить меня непривычно смягчившийся ярл. – Ты только-только отошла от страшной хвори. Не испытывай богов.

– Я дочь ярла! – эта хитрость должна сработать. – Мне не пристало показывать слабость. И так едва не отправилась в вечное плавание. Все подумают, что я слаба и не смогу возглавить клан, если ты будешь давать мне поблажки сейчас!

– Но… – попробовала возразить мама.

– Хочешь, чтобы началась междоусобица и мы ослабли, дав шанс врагам захватить власть на драккаре? – воскликнула я, глядя на мать.

Родители замолчали и посмотрели на меня так, словно у меня выросло две головы.

– Нужно думать об общем благе, а не холить и лелеять мою слабость, – отрезала я, подпоясываясь.

В глазах отца заиграла гордость. Но правда в том, что думала я лишь о себе. Мне не терпелось отправиться на кнорр, чтобы найти своего тайного спасителя и друга. Я знала, что он будет ждать меня там.

4

866 год эпохи Каменных драккаров

Несмотря на слабость после болезни, до кнорра я добралась быстро. Вид отвесной скалы, тянущейся ввысь, и груды камней у ее основания, что отвалилась при моем падении, вызвал во мне приступ страха. Меня бросило в жар, а потом передернуло от холода. Но я старалась убедить себя, что победить страх возможно, только шагнув ему навстречу.

«Давай, Хельга, – шептала я сама себе. – Не будь трусихой!»

Я было подоткнула юбки за пояс – тут никто не мог видеть, что я в штанах, – но потом снова решила снять их, на что бы никогда не решилась на драккаре. Они только мешали, глупые девчачьи тряпки. Скала была сухой, ничто не напоминало о мокром скользком камне той злополучной ночи, но я все равно взбиралась вверх с излишней осторожностью. Совсем недавно я считала, что могу проделать путь до поляны с закрытыми глазами, но те времена прошли. Я снова превратилась в неопытную девчонку, которая одеревеневшими от страха пальцами цеплялась за каждый выступ и по десятку раз проверяла устойчивость. Мне казалось, что восхождение заняло половину дня. Но, преодолев на трясущихся ногах последний участок, я поняла: солнце практически не сдвинулось по небу. Если бы не цель, которая вела меня, я могла бы и струсить. Осознание этого неприятно отозвалось в груди. Неужели вот она – моя суть? Одного падения хватило, чтобы начать бояться высоты? Ни за что!

Усилием воли я подтолкнула тело вперед и приблизилась к самому краю обрыва. Позабыла и то, зачем спешила на кнорр, и что обещала матери быть осторожной. Мысли о собственной трусости были невыносимыми. Хотелось доказать самой себе, что не боюсь. Остановилась я лишь тогда, когда носы кожаных сапог повисли над пропастью, и взглянула вниз. Чтобы не отшатнуться, понадобилась вся выдержка, спина покрылась холодным потом.

Как?.. Как мне вообще удалось выжить, упав с такой высоты? Кем бы ни был мой таинственный наблюдатель, он не всесилен. Или же всесилен? Из-под правого сапога полетели мелкие камни, исчезая внизу, и, не в силах больше противиться страху, я отскочила назад, в безопасность, одним большим прыжком. Сердце колотилось в горле, шум крови в ушах оглушал. Чуть успокоившись, я ощутила горькое разочарование. Все же я оказалась большей трусихой, чем ждала от себя.

Понурив голову, я побрела в сторону поляны, вспомнив наконец, для чего вообще вызвалась поскорее отправиться за мареной. Мой таинственный спаситель. Тайный наблюдатель. Я была уверена, он ждет меня. Но, подойдя к зарослям кустарника, поняла, что, кроме меня, здесь нет никого. Ощущение взгляда пропало. Я была совершенно одна.

– Эй! – крикнула я, и голос прокатился по безмолвному кнорру. Даже птицы стихли. – Выходи, я хочу поговорить!

Повисло несколько мгновений тишины, а потом вновь зашептались кроны далеких деревьев, запели птицы и даже море зашелестело волнами. Но больше… ничего. Никто не отозвался, а ощущение одиночества никуда не делось. Я была в шаге от отчаяния. Неужели наблюдатель, мой безымянный друг, спас меня, а после покинул?

«Спокойно, Хельга, – сказала я себе. – Ты, знаешь ли, тоже не каждый день здесь бываешь».

И то правда! Эта мысль захватила меня, поэтому я решила, что приду завтра. И послезавтра. Каждый день – пока не подкараулю своего невидимого друга. Такой план принес облегчение, а потому собирать марену я принялась с большим энтузиазмом.

Убедить родных, что необходимы ежедневные вылазки на кнорр, не составило труда. Я сказала, что не могу после болезни носить большие рюкзаки, а потому буду ходить часто и приносить меньшие порции. И мне нужно вернуться в былую физическую форму, которую потеряла за время хвори. Звучало логично, и отец поддержал меня в этом стремлении. А мама если и переживала с самого начала, то к концу недели признала, что длительные прогулки на свежем воздухе делают свое дело. Я крепла на глазах.

В остальном радоваться было особо нечему. Прошла неделя, потом другая, но на кнорре так никто и не появился. Сначала я расстраивалась, потом злилась, затем впала в ярость, а дальше и вовсе в уныние. Может быть, болезнь повлияла на меня и я перестала чувствовать присутствие наблюдателя? Почему он не отзывается на мои крики?

Я пыталась просить, уговаривать, требовать и даже оскорблять его. По крайней мере, я полагала, что это он. Вряд ли это девчонка. Девчонка не выдержала бы такой скрытности. Любопытство возобладало бы, а потому я решила, что это особь мужского пола. Человек ли, зверь ли. Да, мысль про зверя была логичной, но тогда мои потуги убедить в чем-то безмолвного друга глупыми воплями, которыми я разражалась время от времени, выглядели убого. Но как зверь достал и принес мне лекарство? Ерунда, это точно человек, и притом мальчишка!

Какой-нибудь идиот, который сидит в кустах и потешается надо мной.

«Или же это призрак, Хельга…»

Я застыла с занесенным топориком. Призрак! Почему я не подумала, что это могут быть духи предков? Конечно, я много знала о них из преданий. Да, много лет никто не слышал о том, чтобы духи предков показывались и тем более вступали в контакт со смертными. Но вдруг у этого призрака есть миссия в Мидгарде? Миссия, связанная со мной. Именно поэтому он спас мне жизнь.

А еще… Еще это могла быть Фригг. Но эту мысль я отринула почти сразу. Если богине моего драккара нужна была жизнь смертного в услужение, она находила, как сообщить об этом. Вспомнить хотя бы происшествие шестилетней давности, когда всех старейшин призвали на совет и объявили о новом условии жизни в Мидгарде. Какая-то Игра. Чемпионы богов, что будут сражаться за право называться победителем и управлять плаванием драккаров следующие двести лет. Отец сказал, что через пару-тройку сезонов откроется первая Академия для подготовки Чемпионов, и после старейшины получат указания для первой Игры. Академию строили на драккаре Тора, в Столице, и отец получил единоличный заказ на пошив стягов и формы для учеников. Поэтому, если бы милосердной Фригг что-то требовалось от меня, я бы узнала об этом не так.

Значит, дух предков. Как же выманить его, заставить снова вступить со мной в контакт? Я не знала, зачем мне это было нужно, почему не ждала терпеливо, когда призрак будет готов прийти самостоятельно. А еще я ужасно скучала. Тосковала по ощущению того, что не одна, что есть с кем разделить дни.

Должно быть, это было по-настоящему жалким. Привязаться к духу. Но я ничего не могла с собой поделать. Он был нужен мне. Поэтому я начала приносить дары.

* * *

Мой призрак сметал всё подчистую. Я не могла определиться, какие дары предпочтительнее. И мясо, и пироги матери исчезали с сооруженного мною алтаря без следа. Но отследить как мне не удавалось: судя по всему, он забирал подношения, только когда я уходила. Однажды я сидела до темноты, а потом и всю ночь, глядя, как над мясом собирается рой мух и оно медленно протухает, но призрак так и не появился. Я умирала от нетерпения.

Луна налилась, минуло полнолуние, и ночное светило пошло на убыль, а дух так и не вернулся. Сколько же мне его ждать! Вдруг он выполнил свою миссию и двинулся дальше, а я застряла на этом кнорре? Злость поднялась внутри меня. Только злилась я на саму себя. Неужто болезнь и лихорадка повредили мой рассудок? Но кто тогда забирает подношения? В Мидгарде водилась разная неопасная живность на драккарах и кноррах, но я не видела, чтобы кто-то приближался к алтарю, и никаких следов животных поблизости.

Я была в отчаянии. Мне нужно оставить эту затею. Она забирает слишком много сил. Надежда увидеть духа питала меня недолго, а разочарования от неудач подтачивали мой настрой. Мать жаловалась, будто я стала угрюмой и грубой. А все этот призрак, который сначала подарил дружеское присутствие и участие, чтобы потом оставить меня, даже не попрощавшись.

Хорошо же. Я брошу это дело, но сначала пойду до конца. Чтобы не корить себя после, чтобы знать: я сделала все что могла. Просила, даже умоляла, как не пристало дочери ярла, показаться мне. Приносила дары в благодарность и в надежде воочию увидеть своего спасителя. Но все было тщетно. Он появился, только когда мне грозила опасность? Отлично, я прыгну со скалы еще раз!

Тоненький голос разума призывал оставить опасную затею. Не дело рисковать драгоценностью жизни просто так. А вдруг мой дух не появится? Но ярость и злость на себя были сильнее. Я всегда была вспыльчива, а потому старалась не давать себе воли. Но сейчас… Чистый гнев владел мной. Я сорвалась с места и побежала через поляну, бросив инструмент и заплечный мешок. Я неслась к обрыву так, что ветер свистел в ушах. Сердце билось быстро, щеки горели, на глазах выступили злые слезы, но я сморгнула их, и ветер, бьющий в лицо, сорвал соленые капли с моих щек. Слез как не бывало. Добежав до обрыва, я резко остановилась и взмолилась шепотом в последний раз:

– Покажись… Пожалуйста… Покажись мне…

Но никто не ответил. А потому я сделала шаг в сторону обрыва. И еще один. И еще. Дойдя до самого края, я развернулась спиной к пропасти, раскинула руки и прокричала:

– Я сейчас прыгну!

Конечно, это было чистого рода притворство. К этому моменту животная ярость покинула меня, а рассудок возобладал. Я ни за что бы не стала рисковать жизнью, чтобы проверить свою догадку. А потому просто бахвалилась, перекатываясь с носка на пятку, словно примерялась, чтобы упасть спиной вперед в пустоту. Ничего бы я не сделала. И мне не суждено было встретить духа. Я почти уверовала в это и оторвала левую ступню от земли, чтобы шагнуть вперед и покончить с этой частью своей жизни.

Но милосердная Фригг, пряха нитей судьбы, решила иначе. Время вновь замедлило свой ход. Кажется, я услышала скрежет камня, хотя это и было просто-напросто невозможным. Я почти успела опустить на землю поднятую ногу, готовясь к решительному шагу в новую жизнь, как правая ступня утратила опору. Кусок камня подо мной поехал вниз. Я даже испугаться не успела – настолько неожиданным был обвал. Хотя эта гора уже предавала меня и, казалось бы, удивляться нечему. Я замахала руками, пытаясь преодолеть силу, что тянула мое тело назад. Ну! Ну же! Все вокруг замерло, злополучный момент растягивался и растягивался, вибрируя, как тугая тетива, натянутая между упрямыми плечами молодого лука. Я уже желала упасть, лишь бы кончилось это мучительное беспомощное ничто.

Я закрыла глаза, повинуясь судьбе. Смерть вот-вот настигнет меня. Я пыталась перестать бессмысленно трепыхаться и махать руками, но тут почувствовала, как меня грубо схватили за запястье и дернули изо всей силы. Плечо отозвалось резкой болью, будто руку оторвали, а безопасная часть обрыва, которая мгновение назад была недосягаема, бросилась мне в лицо. Рывок был такой силы, что я, кувыркаясь, покатилась по земле прочь от обрыва. В рот попали земля и трава, и я поспешила его захлопнуть, чтобы не остаться без зубов. Наконец движение остановилось, я растянулась на спине, но тут же на меня кто-то приземлился, так придавив тяжестью, что воздух покинул легкие. Из моего рта вырвалось громкое «п-ха!» вместе с комьями грязи.

Я даже не заметила, что время больше не текло медленно, вернувшись к своему привычному ходу, а лишь задыхалась: мне не удавалось набрать воздуха, а потому я начала биться и вырываться под весом чужого тела. Кое-как извернувшись, увидела злые щелки блестящих глаз и услышала яростный наполовину хрип, наполовину рык:

– Бестолковая ты девка!

Для призрака он был слишком тяжелым. Человек. Я брыкалась, пытаясь подтянуть колени к себе, чтобы пнуть его посильнее. Он явно не был рад меня видеть.

Схватив меня ручищей за оба запястья разом, он сел, придавив мои ноги, пытаясь обездвижить. Я наконец с жадностью вдохнула и закашлялась, дергаясь в разные стороны.

– Бешеная! – выдавил он, держа меня слишком крепко. Это вселяло панику, и я забилась еще сильнее.

– Пусти… – наконец голос послушался, и я выкрикнула ему в лицо: – Пусти меня!

Но повиноваться он не спешил, только смерил меня презрительным взглядом.

– Ведешь себя как полоумная.

Он приподнялся – должно быть, хотел выпустить, – но мое тело, будто живя своей жизнью, извернулось, и колено полетело в его бок раньше, чем я успела себя остановить. Впрочем, парень даже не шелохнулся. Я приказала себе перестать дергаться. Мир наконец прекратил вращаться перед глазами, и я задышала ровнее, хотя все еще с трудом. И, сделав два-три коротких вздоха, попросила уже нормально:

– Отпусти мои руки… будь добр.

– Снова к обрыву побежишь? – ехидно спросил он, и я заметила, что у него странный говор. Не такой, как у моего народа.

– Я не собиралась прыгать, – ответила я, отведя глаза в сторону. Стыдно-то как!

– Конечно-конечно, – буркнул он и внезапно исчез.

Меня больше никто не держал. Перед глазами простиралось пасмурное небо.

Я сделала еще несколько вздохов, пытаясь утихомирить бешено стучащее сердце, а после спокойно и с достоинством села, хотя голова сразу пошла кругом, а плечо прострелило дикой болью, даже перед глазами заплясали черные круги.

Он сидел в шаге от меня на корточках, и было в его позе что-то звериное. Человек, не дух. Парень. Я вдруг смущенно заметила, что из одежды на нем только повязка вокруг бедер. Да, моя юбка, как всегда, валялась в заплечном мешке, на кнорре я уже привычно разгуливала в мужской одежде, хоть это и было неприлично. Но он-то вообще был почти голым. Хотелось отвести взгляд, потому что не пристало так глазеть, но от соблюдения приличий меня отвлекло то, как не похож он был на меня. Кожа смуглая – я такой никогда не видела. Волосы длинные – но все мужчины драккаров носили такие, дело в другом: они были черными, как земля на пашнях, которую привозили Путешественники. Непривычный цвет, темнее ночи. Но самым удивительным было его лицо. С высокими скулами и необычной формой глаз. Они тоже были черными. Я дошла взглядом до линии губ, а потому прекрасно видела, как они скривились, а он выдал:

– Ну что, налюбовалась? – манера говорить у него была отчасти похожа на лай.

– Я прошу прощения… – забормотала я, смутившись.

– За что? – его голос зазвучал дерзко.

– А? – я вскинула голову, натыкаясь на угли его черных глаз. Они жгли насмешкой.

– За что ты просишь прощения? За то, что готовилась прыгнуть с обрыва?

Я хотела возразить, что не прыгала, но он продолжал издеваться:

– За то, что пнула в бок, после того как я спас тебя? За то, что глазела, будто на неведомого зверя? Так… за что именно?

– Я не хотела глазеть, – я уткнулась взглядом в свои колени. – И не готовилась прыгать. Прости… что пнула.

– Значит, подойти к краю обрыва и примеряться к падению – это не готовиться? – его голос зазвучал ровнее.

– Я просто… – не получалось заставить себя сказать это.

– Просто что?.. – подтолкнул он меня.

– Хотела посмотреть, придешь ли ты, – еле слышно сказала я.

– Ты идиотка?! – его крик был таким резким, что я снова вскинула на него взгляд.

Но злым он не был. Его лицо выражало ужас, вдруг став совсем юным. Я с удивлением поняла, что он, возможно, не старше меня.

– Сам ты идиот! – выплюнула я в ответ.

– А если бы меня сегодня не было на острове?! – продолжил орать он.

Я замешкалась оттого, что он назвал кнорр островом, и не сразу осознала смысл слов. А когда поняла, то разинула рот в шоке. Именно сегодня я могла оказаться на кнорре одна. И спасать меня было бы некому.

– Я же не собиралась прыгать, – сказала я больше самой себе. Наконец разум догнал события, и меня окатило волной ледяного пота. Моменты, так и не завершившиеся падением, снова замелькали перед глазами, и меня передернуло. – Это… это случайность.

– Случайность, к которой привело идиотское поведение, – он перестал кричать и покосился на меня с беспокойством. – Эй, ты чего так побледнела? Ладно… – тон его смягчился, но, словно спохватившись, парень нахмурился. – Нам повезло.

Я заметила, что он сказал «нам», но не стала ничего спрашивать.

– Спасибо, что спас меня… – выдавила я. Зубы стучали друг о друга, хотя мне не было холодно. – Снова.

– Больше так не делай, – сказал он, смотря на меня с откровенной жалостью.

– Не могу обещать, – пошутила я, чтобы сказать хоть что-то. Ненавижу, когда меня жалеют.

Он закатил глаза, будто бы я ему уже надоела. Но, выпрямившись в полный рост, он протянул мне руку, предлагая помощь, и сказал:

– Меня зовут Хелле.

Я от неожиданности удивленно раскрыла рот. Его имя так созвучно с моим. Разве такое может быть случайностью?

* * *

На самом деле его звали вовсе не Хелле. Как он сказал мне, в его племени буква X опускается, и имя читается «Олле».

– Я так и знала, что ты приукрашиваешь, – небрежно бросила я, хотя сердце отчего-то сжалось.

– Но и твое имя читается иначе, – ответил он, улыбаясь хитро. Мысли разбежались в разные стороны, и голова стала совершенно пустой. Я так растерялась от своей реакции на его весело блестящие глаза, что глупо молчала, пока он не продолжил: – Тебя у нас называли бы Ольгой.

– Ольга и Олле, Хельга и Хелле, – пробормотала я, а потом, встряхнув головой, спросила то, что должно было насторожить меня в самом начале, если бы я не пускала слюни, сраженная наповал своим спасителем. – В каком это твоем племени?

Улыбка сползла с его лица, а в мой живот опустилась льдина размером с небольшой кнорр. Я расслабилась и пала жертвой глупых чувств. Он здесь, чтобы выведать тайну моей семьи. Он следил за мной ради марены. А я-то нюни развела.

– Я не всё могу тебе рассказать, – поспешно ответил он после затянувшегося молчания.

Его ответ окончательно убедил меня в собственной правоте. Он точно с чужого драккара!

– О, ну извини.

Я постаралась вложить в свои слова достаточно яда, чтобы не показывать, как ранило меня его предательство. Мы сидели друг напротив друга недалеко от обрыва, где он меня спас. И я рванулась, чтобы уйти от этого мерзкого лжеца, но он вцепился в мою щиколотку, не давая сдвинуться. Хватка у него была железная.

– У каждого из нас есть тайны, – спокойно сказал Хелле, глядя куда-то в сторону. – Есть вещи, которые ты никогда не сможешь открыть мне. И есть то, о чем я не смогу рассказать. Но не потому, что не хочу. Просто я связан клятвой. Это семейные дела.

– И ты не будешь вынюхивать, если у меня есть какие-то… семейные дела? – подозрительно спросила я.

– Я хочу говорить с тобой, – просто сказал он, а у меня почему-то екнуло сердце от его слов. – Мне нет дела до твоей семьи.

– Меня твои семейные тайны тоже не волнуют, – я старалась говорить недовольно, снова усаживаясь напротив, но чувство горячей надежды против воли разливалось в груди.

– Значит, каждый из нас может хранить свой большой секрет? – радостно спросил он.

– По большому секрету на брата, – важно проговорила я, протягивая ему руку для пожатия.

Он отчего-то взял мою ладонь в свою и потряс. Кто вообще так скрепляет договор? Я закатила глаза, освобождая руку, его жест показался мне слишком интимным, и от испуга я ерничала. Обхватив его предплечье, я сжала, демонстрируя, как должно выглядеть настоящее пожатие рук. Хелле хмыкнул и, придвинувшись ближе, сжал и мое предплечье. Так стало еще интимнее. Разве рукопожатие может быть таким волнующим?

Смотря в его раскосые глаза, каких я прежде никогда не видела, я поняла, что этот парень опасен. Хотя совершенно не в том ключе, в каком я ожидала. Так началась наша странная дружба.

5

867 год эпохи Каменных драккаров

Он совсем ничего не знал о Мидгарде, о преданиях и легендах. Первое время меня это настораживало, но зато я с облегчением поняла, что он и вправду не был жителем другого драккара.

– Не могу понять, где твой народ жил все это время?! – в который раз восклицала я. Это была скользкая и опасная тема, потому что, когда речь заходила о его семье, Хелле замыкался.

– Мы скрывались от большого скопления людей, – осторожно ответил парень, взвешивая каждое слово.

– С самого Рагнарёка? – скептично пробормотала я, решив, что разговор исчерпан.

Но внезапно он вскинул голову и улыбнулся, являя мне два ряда белоснежных зубов с острыми, словно волчьими, клыками. Его звериность завораживала меня.

– Расскажи мне, – попросил он.

– Рассказать что? – я в который раз засмотрелась на него и, возможно, упустила часть беседы.

– Все ваши легенды и историю, – ответил он, а после задумался на мгновение и робко, почти шепотом продолжил: – И я немного расскажу о своих людях… что смогу.

Мы общались… дружили уже почти целый сезон, и я начала немного понимать Хелле. Он был так же вспыльчив, как и я, очень вынослив, щедр и любил повеселиться. Мы долго держали дистанцию после встречи, но со временем стали чувствовать себя свободнее. Из коротких фраз, брошенных вскользь, я поняла, что семья его многочисленна, но он точно так же одинок, как и я. И это позволило нам сблизиться, хотя я и так уже рассказала ему обо всех своих стыдных чувствах тоски и страха, когда думала, что он дух. Но Хелле ни словом, ни делом не показывал мне, что знает обо мне слишком многое. Он расспрашивал обо всем, что я кричала в пустоту раньше, но теперь я чувствовала его поддержку и участие.

Периодически он пропадал, не рассказывая куда. Его не было по два-три дня, но почему-то я все равно ощущала его присутствие. Словно его дух навсегда поселился на кнорре.

А еще он знал про марену. Это стало для меня самым большим ударом, но Хелле сказал, что его совершенно не интересует, для чего мне эти корешки. Он даже не знал, чем занимаются на нашем драккаре. Как он клялся, он был там всего один раз, чтобы передать мне сверток с колбой, и натерпелся большого страха, потому что подвергал опасности свою семью. Я ничего толком не поняла из его объяснений, но догадалась, что, попадись чужак – а особенно такой необычной внешности – охране драккара, ему было бы несдобровать, не знаю уж, как его семье. И я выбрала поверить ему. Впервые в жизни я поверила чужому и молилась всем богам, чтобы не пришлось платить за это слишком дорого.

Иногда я ругала себя. Эта дружба не приведет ни к чему хорошему. Где та трезвомыслящая, циничная Хельга, которая знала, чего именно ей хочется от жизни? Почему пришел первый встречный чужак и я выбрала кататься с ним в пыли, пробуя все пропущенные детские игры, ела руками, как дикарка, хохотала так, что болел живот, и глазела на него раскрыв рот? Порой я обещала себе, что больше ни за что не вернусь на кнорр, что буду выше этого. Но всегда возвращалась, и улыбка, с которой Хелле меня встречал, превращала в мираж все здравые мысли. И я приходила снова. И снова.

А сейчас он просил рассказать историю мира, предлагая взамен приоткрыть завесу своей тайны. Могла ли я ему отказать?

– Ну хорошо, слушай… – заговорщицки прошептала я, и от того, как загорелись жадным любопытством его глаза, внутри меня разлились тепло и истома.

Мы сидели друг напротив друга на поляне марены, вблизи алтаря, на который я приносила ему подношения в прошлом сезоне, и, прежде чем погрузиться в историю Мидгарда, я ощутила небольшой приступ страха от мысли, что за каждое мгновение с Хелле я могла бы отдать всю дурацкую марену на свете.

* * *

Давным-давно, и еще, и еще дальше не существовало ни драккаров, ни морей, ни ветров, что без устали дуют в Мидгарде. Самого Мидгарда тоже, впрочем, не было. Лишь всеобщий хаос, ледяная пустота, что звалась Гиннунгагап. Из ледяной пропасти брала свои воды ядовитая река Эливагар, неся холодные глыбы далеко за пределы Гиннунгагап до самых владений огненного великана Сурта. Там, от горячих искр, топящих льды, из союза влаги и сухости, жара и холода был рожден первый инеистый великан – Имир, прародитель людей.

Имир только и делал, что спал и потел. А потому Один, Старый бог, и его братья Вили и Ве, теперь уж почившие, убили Имира и создали из его тела землю, из крови сотворили шумящее море, волосы великана стали лесами, а кости его превратились в горы. Так был создан Мидгард – мир для людей.

После Один и братья его взяли двух волков и пустили их по небу, вдогонку за солнцем и луной. Те, опасаясь быть съеденными, заспешили по небосводу – и так родилось время.

Великаны и боги-асы, к коим относились Один с братьями, познали с появлением времени и неотвратимость судьбы. День сменялся ночью, год следовал за годом, и все течение жизни говорило, что конец придет всему. Этого закона было уже не отменить.

Асы и великаны стали бороться за могущество, что привело к войнам и шаткости мироздания, а потому Один взрастил великое древо Иггдрасиль, разделив сущее на несколько миров, расселив всех существ порознь.

Корни Иггдрасиля спускались в бывшую пропасть Гиннунгагап, что теперь звалась миром Нифльхейм; чуть выше располагался Хельхейм, где обитали мертвые. Мидгард же – мир людей – занял срединное положение на великом древе. На гористом востоке разросся Йотунхейм – мир великанов. Под кроной же Иггдрасиля, на самом верху, процветал Асгард – мир асов, истинных богов. Был на мировом древе и Ванахейм, где жили боги-ваны, что сегодня правят миром наравне с асами. Ходили слухи, что существовали и другие миры, но названия их канули в бездну времен.

А случилось вот что. Как только мировое древо устремило свои ветви вверх, славные боги занялись обустройством миров на нем. Создавали множество вещей из пород, металлов и дерева. Так появилась великая цивилизация. Но боги не были бы богами, если бы не любили, не сражались и не плели интриг.

Каждый из народов хотел главенствовать, и между великанами, асами и ванами шли непрекращающиеся войны. Но Старый бог всегда одерживал верх, давая понять народам, что Асгард по праву находится на вершине Иггдрасиля.

И так было бы и впредь, не сойдись Один с одной из великанш, что понесла от него сына. Наполовину ас, наполовину йотун, Локи – так звали ребенка – был чужаком везде. Но Один любил его и забрал с собой в Асгард, где воспитывал со своим родным сыном Тором на равных. Локи был умен и хитер, он втерся в доверие к асам, называл Тора возлюбленным братом, а милосердную Фригг – мачеху – не иначе как «мама». И асгардцы принимали йотуна за равного себе, чествовали и отдали ему в жены прекрасную Сигюн.

Но черной была душа Локи, не покидала его мысль об истинной родине своей – Йотунхейме, и замыслил предатель отобрать власть у асов. Он сговорился с великаншей Ангрбодой, тайно женился на ней и произвел на свет чудовищ: Хель, которую Локи замыслил правительницей мира мертвых, свирепого волка Фенрира и гигантского змея Йормунганда. С помощью этих мерзостных тварей он собирался устроить Рагнарёк – сумерки богов.

К несчастью, коварный план Локи почти удался. От его чудовищ, разросшихся до невообразимых размеров, сотряслись корни Иггдрасиля, а многие боги – асы и ваны – погибли в их зубах и когтях. Мертвые же вставали на службу к Хель и пополняли армию Локи. Миры разлетелись на куски, разорванные кровопролитной битвой.

Только объединив усилия, асам и ванам удалось остановить разрушение миров. Но слишком поздно. Большая часть богов была мертва, а миры уничтожены. И все, что осталось, – это Мидгард, который когда-то служил местом жизни людей, и Хельхейм, в котором жизни не было вовсе. Но теперь и он был почти полностью разрушен, земля раскололась на части, являя новому миру каменные драккары, на коих мы обитаем и сейчас. Боги же живут среди людей и помогают им оправиться от Рагнарёка вот уже несколько столетий. Больше нет разделения между асами, ванами и йотунами.

Локи сослали в мир мертвых. Его жена-великанша и все дети погибли в бою, а сам он был прикован к скале и должен был встречать мертвые души в Царстве тьмы. Шли годы, десятилетия, и со временем милосердный Тор и отец его Один стали навещать заблудшего сына. Локи так и остался в Царстве мертвых, превратившись в бога Тьмы. Он служит Тору и выполняет самую дурную работу, связанную со смертью. Такая судьба ждет предателей в Мидгарде…

* * *

– Разве не проще было бы убить его? – перебил меня Хелле.

Я нахмурилась. Во-первых, я не терпела, когда прерывали. А во-вторых, как можно быть таким глупым?

– Неужели ты не понимаешь?! – я старалась не злиться. – Смерть не всегда лучшее наказание. Все же и Локи кого-то любил, хоть он и злодей. Взять хотя бы его жену-великаншу. А теперь ему не светит встреча с ней никогда! Он будет мучиться в Мидгарде вечность, презираемый всеми.

– Разве у Локи нет своего драккара в вашем мире? – с любопытством спросил Хелле.

– Есть, – пробормотала я, не понимая, к чему он клонит.

– Кто же тогда его последователи? – удивленно спросил друг. – Кто согласится быть изгоем?

Я замолчала, не найдясь с ответом. Чем там занимаются на драккаре Локи? Отправляют в плаванье к радужному мосту? Омывают тела? Готовят к сожжению тех, кто последнего плаванья не достоин? Я никогда об этом не задумывалась. И правда, разве кто-то согласился бы на такую участь не ропща?

– И вообще… – задумчиво протянул Хелле, – твоя легенда красивая, но есть некоторые моменты…

– Какие моменты! – внезапно я повысила голос. – Может, на драккаре Локи живут те, кто выступал на его стороне во время войны! Людей осталось так же мало, как и богов, вот их и не стали убивать! Наказали вместе с предводителем! Ты ничего не знаешь о Мидгарде! Вырос в дремучих скалах!

– Хорошо-хорошо, – Хелле выставил ладони, словно я была диким зверем, которого он захотел усмирить. – Спокойно. Я просто задаю вопросы. Мне любопытно.

Я фыркнула. Любопытно ему. На мою грубость о месте, в котором прошло его детство, он никак не отреагировал, и я пожалела, что вспылила.

– Что у тебя за вопросы? – нехотя буркнула я.

– Ну, разве твой драккар поклоняется не милостивой Фригг? – осторожно спросил он и поспешно добавил: – Я много раз слышал, как ты упоминала ее.

– Да, так и есть.

– В твоей легенде Фригг была женой Одина, Старого бога, и матерью Тора… – растерянно начал он. – Но сейчас, после Рагнарёка, она что… стала женой Тора? Как она вдруг из матери превратилась в жену? Да и Старый бог ведь жив, возглавляет этот ваш клан Путешественников. Как он это допустил?

– А-а-а-а, ты об этом… – я рассмеялась, а потом нахмурилась. – Откуда знаешь, что Фригг и Тор – муж и жена? Ты сказал, что толком не знаешь о Мидгарде, вы же жили вдали от людей.

– Ну… кое-что все же мне рассказывала мама, – тихо ответил он.

И хотя мне было жутко любопытно, потому что он впервые заговорил о своей семье так спокойно и открыто, я заставила себя продолжить говорить о путанице, которая возникла.

– Дело в том, что Тор был очень привязан к своей матери, он любил ее больше всех на свете, – начала рассказывать я. – Но она погибла на войне, убитая заклятьем Локи. А потому одной из молодых богинь дали имя в ее честь – Фригг. Вот и все.

– И Тор женился на богине, которая вроде как… напоминает ему мать? – в голосе Хелле послышалось что-то странное, чему я не могла дать название.

– Ну да… – настороженно кивнула я.

– Фу! – вдруг рявкнул он, но без агрессии, а как-то по-щенячьи весело. – Звучит как жуть!

И, не выдержав, я расхохоталась вместе с ним, хотя смеяться над богами было, конечно, не лучшей идеей и мне бы одернуть друга. Но он так заразительно фырчал и покатывался, что я просто не могла удержаться. Секунду назад мне хотелось его задушить, потому что он сомневался в моих словах, а теперь я хохотала как безумная рядом с этим парнем. Сила моих эмоций рядом с ним немного пугала. Я так никогда не чувствовала себя раньше. Мне бы остановиться и задуматься, не подверглась ли я какому-то колдовству с его стороны, но эти чувства были такими сильными и яркими… лучшим, что я испытывала в своей скучной короткой жизни. Гораздо приятнее, чем быть лучшей вышивальщицей, смаковать победу в соревнованиях или пренебрежительно усмехаться в лицо краснеющим юнцам, которые пытались пригласить меня куда-то, чтобы втереться в доверие к моей семье. Это было совсем другим. Живым, искрящимся, пугающим – но желанным. Я хотела так себя чувствовать!

– Ладно, – глупо хихикнула я. – Есть еще вопросы?

– Возможно, позже, – ответил Хелле, в его глазах все еще плескалось веселье. – Я должен подумать и сложить все в голове.

– Тогда теперь моя очередь!

Он сразу же стал серьезным, веселость слетела с него, словно шелуха с прожаренных орехов. Я пожалела, что прервала столь драгоценные минуты совместной радости, но и мне было любопытно. И он обещал взамен моей истории рассказать о своей семье. Меня снова охватило раздражение. Обязательно все портить, принимая такой настороженный испуганный вид? Хелле был таким противным! Но пока я не успела впасть в необузданную ярость, он подвинулся ко мне ближе и доверчиво заглянул в глаза.

– Я бы хотел рассказать тебе все… – начал он, – но о многом должен умолчать.

– Расскажи что можешь, – недовольно буркнула я. – У меня-то больше нет никакого большого секрета.

– Как это? – удивленно спросил он.

– Моим большим секретом была марена, – я пихнула его в бок. – Но ты и так про это всё знаешь.

– Я понятия не имею, зачем тебе эти глупые корешки, ради которых ты безрассудно рискуешь своей жизнью, – начал он и под моим злым взглядом поспешно продолжил: – Но мне и не интересно… Это мало связано лично с тобой, так что…

Он смутился и замолчал. Хелле так редко смущался, что я дважды прокрутила его предыдущие слова в мыслях, но все равно не поняла, отчего именно он так раскраснелся. Меня волновало только то, что тайну марены он выпытывать и не думал. Я сразу же повеселела.

– Итак! – начала я, пощелкав пальцами перед его лицом. Он все еще избегал смотреть мне в глаза, а потому хотелось прервать эту неловкость, откуда бы она ни возникла. – Ты расскажешь что можешь.

– Да, – он поерзал на земле напротив меня, придвигаясь ближе. Наши колени соприкоснулись, и мне захотелось отпрянуть… или… наоборот. – Наше племя берет свое начало очень и очень давно, до вашего… Рагнарёка.

– Чей это «наш»? – проворчала я, пытаясь игнорировать волны жара, которые расходились там, где соприкасались наши тела.

– В моем народе он называется Великий Раскол, – продолжил Хелле, и казалось, его вообще не волнует та близость, в которой мы находимся.

– Странное название, – голос прозвучал неожиданно сипло, и я прокашлялась. – Хотя по сути верное.

– Я совместил твои легенды и то, что мне рассказывала мама, – Хелле нахмурился и на несколько секунд замолчал. – И выходит… выходит, что до падения мира мы были… вроде как последователями Локи…

– О-о-о! – воскликнула я, и мысли из разрозненных и слепо мечущихся птиц начали складываться в единую картину. – О-о-о! Тогда все понятно и логично!

– Что именно? – недоуменно спросил Хелле.

– Почему вы скрываетесь, – щелкнула пальцами я. – Вы избежали ссылки на драккар Локи, участи заниматься всеми этими… трупными делами, поклоняетесь падшему богу, а потому… потому и вынуждены скрываться, да?

– В целом, – натянуто рассмеялся он, – ты права. Есть, конечно, моменты и подробности, которые не сходятся, но, к сожалению, это как раз относится к тому, что я не могу рассказать.

– Подожди, – отмахнулась я от его тайн. – Но зачем вы поклоняетесь павшему богу?.. Ведь он воплощение зла, он разрушил Иггдрасиль, убил многих богов и людей!

– Разве ваш Тор не простил его? – огрызнулся Хелле.

– Да, но…

– Значит, моя мать имеет право быть верной своим корням, – отрезал он, и я поняла, что задела что-то личное, о чем Хелле не склонен рассуждать. Что-то, что для него нерушимо, – убеждения, в которых он тверд.

– Ты так говоришь, будто твоя мать имеет право решать за всех, – я постаралась свести все к шутке.

– Так и есть, – надулся он, становясь похожим на обиженного мальчишку. – Моя мать возглавляет мой народ.

– Ого! Вождь-женщина! – искренне восхитилась я, и взгляд Хелле смягчился. – Это мне по душе.

– Разве у вас женщина не может возглавлять людей? – насмешливо спросил он.

– Может, но это скорее… формальность, – с досадой проворчала я. – По сути, без мужа женщина не может править… Родиться женщиной – худшее, что может с тобой случиться на драккарах.

– Чего? – удивился он. – Ведь ты и есть женщина.

– В том-то и дело! – удрученно ответила я, но, пока он не начал меня жалеть, быстро обрубила: – Слишком долго объяснять. Надоело!

Каким образом мы вышли на болезненную для меня тему? Я приуныла. Хелле, заметив, что я расстроилась, напрягся и подобрался. Мне не удалось разгадать, что именно он задумал на этот раз, – слишком резким был переход от откровений к игре. Через секунду я уже кубарем полетела по земле вместе с другом, мы завозились, борясь, как пара щенков, слишком большие и неуклюжие для таких детских игр. Хелле, как всегда, был стремительнее. Подскочив на ноги, он крикнул: «Кто быстрее до ручья!» – и пустился наутек. Я изо всех сил старалась поспевать за ним. Рванула следом и понеслась что есть мочи. То, сколь ничтожно мало он рассказал о своем народе и своей жизни, я напрочь позабыла.

6

867 год эпохи Каменных драккаров

Поверхность пруда сомкнулась над моей головой, и я открыла глаза. Тело омывали ледяные воды, а от малейшего движения вокруг причудливо танцевали пузырьки воздуха, отражающие солнечные лучи. Я смотрела во все глаза, терпеливо ожидая, когда подводное царство успокоится после моего бесцеремонного вторжения, и пыталась разгадать, куда мог занырнуть Хелле. В воде он чувствовал себя увереннее меня и всегда побеждал в наших соревнованиях. И я была не против вроде как… Пытаться обойти его снова и снова заставляла то ли природная упертость, то ли привычка.

Но состязаться с ним было весело, и, возможно, именно искры радости в его необычных глазах заставляли меня с охотой отзываться на детские подначки. Вода в озере успокоилась, пока я недвижимо застыла под водой, и теперь лучи скупого мидгардского солнца пробивались сквозь прозрачную толщу. Вокруг никого. Мелких рыбешек мы распугали, а ничего крупного, боюсь, в этом озере отродясь не водилось.

Я сделала несколько осторожных гребков, продвигаясь ближе ко дну, чем к поверхности. Давящее чувство в груди доставляло неудобство, и я знала, что совсем скоро легкие начнут гореть, требуя выдохнуть и вдохнуть снова. У меня не так много времени, чтобы поймать этого мальчишку. Но его нигде не было.

Проплыв под водой небольшой круг, я разочарованно рванула на поверхность. И в ту же секунду, как моя голова показалась над гладью, а в грудь хлынул спасительный воздух, я почувствовала, как тиски сжимаются вокруг моей лодыжки, пытаясь снова утянуть в глубины. Да, в водных забавах с Хелле я никогда не могла одержать верх. Как и в любых других.

Я лягнула скользкое от воды тело, сопротивляясь погружению, но он был упорным. Смех мешал мне нормально вдохнуть, чтобы притворно сдаться, а потом показать ему, что почем. Но очень быстро Хелле оставил попытки, подплыл под меня и, выныривая, приподнял мое тело, а после легко отшвырнул от себя. Крича и смеясь, я полетела в воду, как большой камень, подняв кучу брызг.

Мы играли, пока губы не посинели от холода. Даже самые теплые деньки в Мидгарде не дадут слишком много солнца. Выбираясь из воды, мы еще вяло брызгались. Но, оказавшись на суше, закутались в покрывало, которое всегда покоилось в моем заплечном мешке, и дружно затряслись, пытаясь усесться вместе на поваленное у воды бревно.

– Знаешь, – стучал зубами Хелле, – мы могли бы разжечь костер.

– Пф-ф-ф, – отфыркивалась я, пока с моих волос капала вода. – Через пять минут тебе станет жарко, ведь ты никогда не мерзнешь.

– Но ведь тебе – нет, – резонно заметил он и, откинув покрывало, вскочил. Он укутал меня освободившимся концом ткани, которая успела нагреться от его тела, и рысцой убежал в пролесок.

Меня поражало, каким теплокровным он был. Может быть, его люди и были исконными жителями нашего мира? Кому еще могло быть вообще комфортно в такой холодрыге? Может быть, светловолосые и белокожие вроде меня и моих родных – пришельцы здесь, поэтому мы так сильно мерзнем и поэтому нам так тяжело дается эта суровая жизнь. Хелле вот не прекращал бегать в набедренной повязке в любую погоду, его не смущал ни дождь, ни холодные ветра. Казалось, ему здесь самое место. Вот бы увидеть его родных. Все ли они такие?

Пока я размышляла и гадала, Хелле натащил веток и вереска столько, что костер можно было жечь всю ночь.

– Ты что, собрался остаться здесь жить? – шутливо спросила я.

– Мне бы хотелось, – невнятно пробормотал он, косясь на меня, пока сооружал домик из крепких ветвей над кучей вереска. Затем споро выбил искру, раздувая пламя, и не успела я оглянуться, как веселый огонек лизнул сухой кустарник и пламя костра занялось.

– У-у-ух! – обрадовалась я, поднимаясь с бревна.

Мне хотелось быть поближе к огню, чтобы погреть закоченевшие ладони. Мы еще никогда не купались в озере так запоздно и обычно успевали просушить одежду на солнце, прежде чем наступал вечер. Но сегодня последние лучи солнца светили, когда мы только еще боролись в воде. Сейчас небо заволокло тучами, и, хотя ветра не было, я озябла.

– Давай просушим твою одежду, – предложил Хелле, с жалостью смотря на меня.

– Да брось, – смущенно отмахнулась я.

– Давай-давай! – шутливо прикрикнул он. – Не прощу себе, если ты снова заболеешь.

– Разве у тебя больше нет волшебного мела, чтобы вылечить меня? – хитро улыбнулась я.

– Это не мел, дуреха! – захохотал этот остолоп. – Это лекарство.

– Выглядит как мел, – заворчала я, растерянная оттого, что он смеялся надо мной.

Под его полустрогим-полунасмешливым взглядом я отошла за дерево и стянула все мокрое, снова завернувшись в покрывало, которое тоже, к слову, было каким-то отсыревшим. Вернувшись к Хелле, протянула ему одежду и, когда он потрепал меня по влажным волосам, не выдержала и пнула его. Но он проворно отскочил и засмеялся, пританцовывая. Я раздосадованно затянула узел покрывала вокруг плеч с такой силой, что ткань затрещала. Ничего, я еще найду возможность отомстить.

Пока Хелле развешивал мою одежду на ветках, я села поближе к костру, ощущая, как сырость уходит из ткани покрывала и оно начинает согревать меня сухим теплом. Я подтянула заплечный мешок, чтобы разделить с этим несносным Хелле то, что стащила утром из кухни. Закончив с одеждой, он подошел и сел прямо на голую землю, ничуть не заботясь о холоде или неудобстве.

– Может, хотя бы мешок подстелешь, чтобы не сидеть прям так? – проворчала я.

– Шутишь? От костра земля просто-таки горячая! – воскликнул он.

– Еще бы! – фыркнула я, не веря ни секунды.

– Давай, что там твоя матушка нам приготовила сегодня? – он шутливо толкнул меня в бок, придвигаясь.

Мое голое предплечье соприкоснулось с его горячей кожей, и на секунду я забыла, о чем он спрашивал. Еле сдержавшись, чтобы не отпрыгнуть, и стараясь вести себя как ни в чем не бывало, я протянула Хелле кусок мясного пирога.

– Вот, – просипела я.

Он опять делал это… Заставлял меня желать убежать или подвинуться к нему так близко, чтобы между нами не осталось преград. Бр-р-р-р, я вспомнила родительские нежности, и меня чуть не стошнило. Это что… вот так разжижаются мозги? Нет, не может быть…

– Ты чего? – внезапно спросил Хелле, схватив кусок пирога из моих пальцев и пытливо заглядывая мне в глаза.

– А? – глупо переспросила я.

– Ты и так бледная, а сейчас стала почти синей, – озабоченно пробормотал он, придвигаясь еще ближе. – Ты не заболеешь?

– Нет! Я в полном порядке!! – почти выкрикнула я, схватила свой кусок пирога и разом запихнула в рот почти половину.

Глаза Хелле удивленно расширились, он немного отодвинулся, и я снова смогла дышать. А это было не лишним, потому что кусок, который я забросила в рот, оказался слишком большим. Пока я, выпучив глаза, пыталась прожевать влажное тесто и кусочки мяса, Хелле кусал понемногу и, проглотив порцию, бросал на меня обеспокоенный взгляд. Милосердная Фригг, мне хотелось провалиться сквозь землю. Наверное, он подумал, что у меня от переохлаждения ум за разум зашел.

Пока мы доели, костер разгорелся вовсю, и мне стало душно в коконе покрывала. Опустившиеся сумерки будто налились жаром огня, я и не думала, что у костра может быть настолько тепло. Хелле, схватив мой питьевой рог, отправился к ручью, в котором мы всегда набирали воду. Я же, воспользовавшись одиночеством, поднялась с земли и, путаясь в концах покрывала, прошла к деревьям, где висела моя одежда. Теплые волны воздуха высушили штаны и рубаху, только шерстяной жилет оставался сырым, но я решила, что и этого достаточно. Довольно я находилась в этом покрывале. Мне еще необходимо устроить трепку Хелле, но как же я это сделаю, когда на мне тряпка, завязанная на манер женского платья?

Я уже скинула колючую ткань и поспешила облачиться в штаны, когда за моей спиной хрустнула ветка.

– Эй, Хельга, – раздался голос Хелле слишком близко, – ты знаешь, что твой рог лопнул?..

Я обернулась, сама того не желая, больше от неожиданности, так как не думала, что он вернется так быстро. Хелле застыл по другую сторону костра с глупо распахнутым на полуслове ртом, его глаза блеснули, отражая всполохи огня, и поползли по моему наполовину обнаженному телу. Время замедлилось – будто я снова падала со скалы. Совершенно запоздало я вскинула руки, прикрывая грудь, но это было уже неважно. Он увидел меня.

Мама, узнав об этом, упала бы в обморок. Единственная дочь ярла опозорена на всю оставшуюся жизнь! После этого ни одна приличная семья не примет меня. Но… но здесь никого не было. Только я и Хелле. И томительное напряжение, замедляющее время, между нами. Не в силах сопротивляться, я впервые позволила и себе увидеть Хелле. Я обвела взглядом всю его фигуру, от крепких плеч до мускулистых икр. Я не торопилась, рассматривая с любопытством то, насколько сильно он отличается от меня и всех, кого я видела прежде. Его тело казалось гибким, не таким массивным, как у мужчин моего народа, но оно было сильным – я знала это по себе. Вспомнила, сколько раз его шершавые ладони касались меня в детских играх, которые нам были не по возрасту, и по телу прокатилась запоздалая дрожь. Сладкая и пугающая одновременно. Я вздрогнула, мечтая о хотя бы еще одном прикосновении. О самом небольшом, лишь бы ощутить эту магию снова.

Я судорожно вздохнула, пытаясь утихомирить громко бьющееся сердце, мне казалось, что грудную клетку распирает, таким большим стало чувство внутри меня. Потребность, которую я игнорировала и так хотела удовлетворить.

В ответ на мой вздох Хелле, словно отражая меня, вздохнул тоже. Я медленно и лениво вернулась взглядом к его лицу. Время не желало возвращаться к привычному ритму, сердце словно увеличилось от предвосхищения и сладкого ужаса.

Как только наши глаза встретились, Хелле вздрогнул, словно просыпаясь от забытья, каждый его мускул сократился, перекатываясь под кожей, он подобрался, словно зверь, а после… прыгнул. То, как он преодолел разделяющее нас расстояние одним большим рывком, выглядело немного пугающе и нереально, но я не успела ничего сказать и никак среагировать, потому что в следующий миг он дал мне то, чего я хотела больше всего на свете.

Он прикоснулся ко мне.

Не мягко и нежно – он сграбастал меня за плечи, сжимая в руках. Воздух с присвистом вырывался из его легких, а наше прикосновение разжало пружину времени, и все завертелось с бешеной скоростью. Его ладони гладили мои плечи, спину, безвольно опустившиеся руки, зарывались в мои распущенные волосы, а глаза жадно блуждали по моему телу.

Я никогда еще не чувствовала себя настолько живой и правильной, как в этот самый момент единения. Все здравые мысли улетучились, и я схватилась за Хелле в ответ, совершенно бездумно потянувшись губами к его губам. Он протяжно застонал и принялся целовать мое лицо везде, куда удавалось дотянуться. Наверное, со стороны мы напоминали пару безумцев, что хватались друг за друга в спешке, хотя никто никуда нас и не подгонял. Но это было похоже на ураган, на стихийное бедствие, и ни один из нас не желал, чтобы это заканчивалось.

– Твой запах сводит меня с ума… – бормотал Хелле в мою кожу, посылая мурашки по всему телу, меня даже потряхивало от импульсов, которые расходились от тех мест, по которым губы скользили. – С самого первого дня…

Он опустился к моей шее, и за жаркими касаниями его языка я упустила вспышку боли. Она была небольшой, но вместе с током крови все разгоралась и разгоралась.

Хелле укусил меня.

И в ту же секунду над моим ухом раздался голодный зловещий рык. Все еще хмельная от тумана страсти, я отпрянула в шоке. Что… что происходит? Хелле смотрел на меня расширившимися глазами, все еще сжимая за плечи. В его взгляде был животный ужас.

– Хельга… – с болью выдохнул он, сверля взглядом мою шею, которая горела огнем. – Я… Я…

Но я не поняла, что именно он хотел сказать. Я, будто в кошмарном сне, смотрела на то, что происходит с лицом моего друга. Рот ощерился в зверином оскале, а зубы… зубы вытягивались, удлиняясь. Нижняя челюсть вдруг выдвинулась, а под кожей заходили волны, словно боги могущественной рукой смяли знакомое лицо, а после разгладили, но это было уже совсем-совсем другое существо. Не человек… Это был не человек.

Со страшным воем он оттолкнул меня, и, упав ничком, я успела лишь выставить руки, а потому приземлилась на землю в полу-сидячем положении, не в силах оторвать взгляд от Хелле. Тело его изогнулось дугой, кости, казалось бы, вывернулись, а позвоночник будто переломился пополам. С надсадным криком он подпрыгнул, ввинчиваясь ввысь, и приземлился уже на четыре лапы. С заросшей шерстью морды на меня смотрели звериные глаза. Я распахнула рот, чтобы закричать, но в горле пересохло, и со стыдом я почувствовала, как намокают мои штаны. Это… было кошмаром наяву. Я приготовилась к смерти, сначала зажмурилась, но сразу укорила себя за трусость и насилу распахнула глаза, чтобы принять смерть достойно. Дочь Ивара Длиннобородого не сдастся без боя!

Но я не увидела перед собой ничего, кроме пламени костра. И только жалобный утробный вой вдалеке вторил моему сиплому дыханию на одиноком безлюдном кнорре.

* * *

Я вернулась домой в ночи и, путано соврав родителям о внезапном ливне на кнорре, от которого я якобы пряталась в пещере, повалилась в кровать. Мама принялась журить меня за то, что не берегу себя, но я почти не слушала ее. Разум, перегруженный событиями, отключился, чтобы погрузить меня в вязкий пугающий морок, в котором ощущение жарких объятий Хелле то и дело сменялось картинами моего разорванного тела, над которым пировал страшный зверь. Меня сжирал неведомый огонь, заставляя корчиться и проживать странные минуты снова, снова и снова.

Проснулась я почти в полдень, удивившись, что родители не разбудили раньше. У нас не принято залеживаться. Я была потной, а простыни на постели сбились в тугой узел, в котором я же и запуталась. В комнате царила прохлада, но мне было все равно жарко, словно я только из бани. Кожа горела.

Вскочив с кровати, я привела себя в порядок, плеснув из кувшина ледяной водой в лицо. Сбрызнула шею, чтобы немного освежиться, и осторожно провела пальцами у ее основания. Рана все еще была там, слегка припухшая и саднящая, но ощущение жидкого огня, который впился мне прямо в кожу, ушло. Может, все вчерашнее мне привиделось со страху? И не было никакого волка. Ну укусил меня Хелле, слегка увлекшись страстью, а я со страху навоображала себе невесть что, еще и портки намочила.

Но нет, я помнила горящие голодом глаза животного. Помнила надсадное дыхание и рык. Это не было фантазией, все случилось наяву!

Я поспешила на кухню, схватила со стола ломоть хлеба с сыром и устремилась к выходу.

– Хельга, – окликнула меня мать. – Ты совсем перестала появляться дома! Неужели марена требуется отцу в таких количествах?

– Матушка, – я попыталась прожевать то, что набила в рот, и будто бы небрежно обернулась, – сейчас ведь самый сезон, а еще требуются новая форма и стяги для той Академии Чемпионов, про которую говорил отец.

Как хорошо, что Хелле помогал мне собирать марену и я могла оправдывать свое долгое отсутствие большими объемами добычи.

– Но ты совсем забросила вышивание и светские события, – огорченно вздохнула мама. – Совсем одичала. И на тебе сейчас только штаны.

Она укоризненно посмотрела на меня, и я вспомнила, что совсем забыла надеть поверх юбку, чтобы выглядеть прилично.

– Мама. – Я постаралась вложить в свои слова как можно больше веса, роясь в заплечном мешке и выуживая мятую одежду. – Вышивание не поможет мне править драккаром.

– Но и затворничество не поможет тоже, – мягко сказала мать, наблюдая, как я поспешно натягиваю юбку и расправляю ее. – Люди должны знать тебя, видеть тебя и слышать. Величие нашей семьи строится не только на краске. И женщина может править, если достаточно мудра и терпелива.

– Хорошо, – покаянно вздохнула я. – Как только закончим этот крупный заказ для будущей Академии, я займусь тем, чтобы наладить контакты с людьми.

– Будь осторожна, дорогая.

Это были самые нежные слова, которые я слышала от матери, будучи в сознании. Конечно, я знала, что она любит меня, и помнила, как она рыдала у моей постели, когда я умирала. Но выражение чувств не было сильной стороной нашей семьи – а может, и всего народа в целом.

Повинуясь порыву, я метнулась к матери, неуклюже клюнула ее в мягкую щеку и бегом рванула из дома. Всё потом! Я должна вернуться на кнорр и разыскать Хелле, зверь он или человек. Я должна узнать все, что он скрывал от меня. Даже если придется вытрясти это из его волчьей шкуры.

По пути я несколько раз останавливалась, трусливо желая повернуть назад и просто сбежать от того, что произошло прошлой ночью. Да, мне было страшно. Но оставаться в неведении?..

«Или быть разорванной на кусочки, Хельга. Вот уж что точно не лучше неведения», – приговаривала я себе под нос.

Но никто не разорвал меня в клочья. И ничего не объяснил. Ни сегодня, ни завтра, ни через день. На кнорре просто никого не было. Ни волка, ни человека. Я всерьез начала опасаться, что сошла с ума и все это мне привиделось. Как и сам Хелле. И только незаживающий укус напоминал, что разум не обманывает меня.

Сходя с ума от страха, волнения и сомнений, я собирала злополучную марену, потому что не могла показаться дома с пустыми руками. Хелле явился лишь на четвертый день. Не волком, а человеком. Он так бесшумно показался из чащи леса и застыл на краю моей поляны, что я не сразу заметила его, а когда в очередной раз вскинула взгляд, то крик ужаса вырвался из моей груди совершенно непроизвольно.

– Извини, извини! – поднял руки Хелле, не двигаясь с места. – Я не хотел тебя пугать.

– Ты где был?! – заорала я, придя в себя. Подскочила и со злости хлестнула его побегами марены.

Он сделал шаг назад, похожий и одновременно не похожий на привычного мне Хелле. Но ничего пугающего в нем не было и в помине.

– Я… – пробормотал Хелле, избегая смотреть мне в глаза. – Не хотел показываться в зверином обличье, а перекинулся назад только сегодня.

– Ты должен мне всё объяснить, – я сложила руки на груди и постаралась, чтобы вид у меня был не испуганный, а грозный. Но тут же вспомнила, как со страху напрудила в штаны, когда увидела его зверем.

– Да-да-да, – зачастил он, с горячностью схватив меня за руки. – Но сначала скажи, как ты себя чувствуешь?

– Странно, – честно сказала я, не понимая, спрашивает он о моем физическом или душевном состоянии.

Хелле робко потянул меня вниз, предлагая сесть на землю, и я нехотя опустилась в траву. Побеги марены, когда мы уселись, доставали до самых наших плеч, и мы как будто прятались на этой поляне.

– Не знаю, с чего начать, – забормотал Хелле. – Я, честное слово, собирался тебе рассказать… но не ожидал, что это случится так… Еще не совсем хорошо себя контролирую…

– Так, – прервала я его сбивчивую речь. – Я ничего не понимаю. Давай по порядку. Ты волк?

– Да, – удрученно кивнул он. – Мой народ может оборачиваться волками.

– Я никогда о таком не слышала, – помимо воли мои брови сдвинулись на переносице, словно я была недовольна. Но я не сердилась, а лишь была растеряна. Не было никаких легенд, рассказывающих о людях-зверях.

– Это очень древнее поверье, – ответил Хелле. – Оно исчезло с годами, потому что никто никогда нас не видел.

– Поэтому твой народ живет так уединенно? – спросила я.

– Да, – прошептал Хелле. – Законы нашего племени очень суровы, и я нарушил их, когда стал видеться с тобой. Но мне казалось, что от этого не будет вреда…

Хелле закрыл лицо ладонями, и я со страхом заметила, как его плечи вздрагивают. Случилось что-то ужасное, но я не понимала, что именно. Он оставит меня? Нам больше нельзя видеться? Или теперь его народ убьет меня?!

– Но ведь ничего не случилось, – я почему-то перешла на шепот, пытаясь оторвать руки Хелле от лица. Куда подевался мой задиристый друг? Мне нужно просто посмеяться над ним за то, что он плачет, как мелкотня. В ответ он разозлится, и все вернется на круги своя. – Я никому не расскажу о тебе, Хелле! Клянусь милостивой Фригг!

– О-о-о, Хельга, – провыл Хелле, хватая меня за плечи. Но в этом движении не было страсти, только отчаяние. – Ведь я укусил тебя!

– И что? – небрежно бросила я. – Укус почти зажил, я не в обиде.

– Ты не понимаешь… – прошептал Хелле в ответ, отведя глаза. – Наши укусы ядовиты…

– И что? – я схватила его за плечи в ответ. Наверное, мы выглядели странно со стороны, но тут никого не было, только кусты марены могли стать свидетелями нашего разговора. – Теперь я… умру?

– Нет, – сокрушенно забормотал Хелле и впервые посмотрел мне прямо в глаза. – Ты обратишься.

Я застыла, потеряв дар речи. Руки против воли разжались, выпустив плечи Хелле, и метнулись к шее потрогать укус. Но… я не чувствую себя как-то иначе. Я все та же Хельга, немного запутавшаяся, но в остальном прежняя.

– Ты… уверен? – хрипло спросила я.

– Безусловно! – покачал головой он. – Именно так и происходит долгие годы в нашем племени. Дар передается через укус.

– Ну… – я пыталась что-то придумать, но мысли разлетелись в разные стороны, словно мелкие бусины, сброшенные со стола рукой неловкой вышивальщицы. – Может… Может, еще что-то…

– Хельга, – вдруг зачастил Хелле, – это не самое страшное: быть волком – это дар, хоть тебе сейчас так и не кажется, но… есть кое-что хуже.

– Хуже? – пропищала я не своим голосом.

– Я нарушил закон, показавшись тебе, – шепнул Хелле. – И нарушил закон, когда обратил тебя. Правила нашего народа очень суровы. Обращать и обучать новых волков может только Мать…

– Та-а-ак, – протянула я.

– Преступивших закон ждет смерть, – почти беззвучно выдавил Хелле. – И я обрек нас на нее.

Над полем повисла тишина. Ни звука. Птицы смолкли, кроны деревьев не шумели, а море будто бы стихло, перестав волноваться. Зато в голове нарастал гул, безжалостный и оглушительный. Это не может быть правдой, да? Что за ерунда вообще!

– Нет-нет-нет, – сказала я, встряхивая Хелле. – Никто нас не убьет! Во-первых, никто не знает про нас!

– Да! – в глазах Хелле зажглась надежда. – Я надеялся, что, если ты примешь меня после этого… я смогу уговорить тебя сбежать со мной на любой затерявшийся в Мидгарде кнорр!

– Сбежать? – недоуменно спросила я. – Зачем?

– Чтобы скрыться от гнева моего клана, – ответил Хелле.

– Лучше давай отправимся на мой драккар, – предложила я. – Как мы выживем в одиночку? А моя семья примет тебя.

По крайней мере, я надеялась, что они его не казнят, приняв за соглядатая.

– Мы не сможем жить среди людей, – расстроенно произнес Хелле, снова отведя глаза.

– Почему?

– После обращения какое-то время нужно, чтобы научиться сдерживать себя. Чтобы… ненароком никого не убить, – Хелле снова шептал. Будто шепот сделает эти новости менее болезненными или не такими страшными.

– Какое-то время? – нейтрально спросила я.

– Несколько лет, – ответил он.

Я потрясенно замолчала. Один укус – всего один миг – изменил мою жизнь навсегда. Как это могло случиться? Как это могло случиться со мной?

«Вот чем заканчивается запретная дружба, Хельга», – прозвучал в голове голос моей матери.

Милостивая Фригг, это хуже, чем опозорить семью! Хуже, чем остаться незамужней на всю жизнь! Страшнее, чем муж, который будет править драккаром вместо меня! Я больше вообще не буду ничем править, я буду бегать по лесам, прячась от людей в страхе навредить им.

– Я тебе не верю! – яростно выдохнула я. Мне хотелось ударить его, закричать, разорвать что-то.

– Это правда, Хельга, – снова заплакал он. – И ты имеешь полное право ненавидеть меня!

Но я не ненавидела его. Да, я злилась, но ненависти во мне не было. Ведь это Хелле. Хелле, который спас мне жизнь, скрашивал мое одиночество, смеялся вместе со мной, обнимал и помогал таскать тяжелые мешки с мареной. Я не могла ненавидеть его.

– Знаешь что, – решительно сказала я. – Мне нужно знать больше, чтобы понять, как действовать дальше.

Он должен рассказать мне все, чтобы я понимала, как вернуть жизнь в привычное русло. Я – дочь ярла, и никто не заставит меня сбежать, поджав хвост. Я буду править своим драккаром, а тот, кто попытается помешать, отведает моих клыков. Еще ничего не случалось с моим кланом, что мы не сумели бы обернуть на пользу себе.

И мы с Хелле составили план.

* * *

Я аккуратно собирала вещи в мешок, стараясь уложить как можно больше. Понадобятся ли нам вообще вещи? Но Хелле сказал, что мы не будем находиться в волчьей шкуре постоянно. Несколько лет, сказал он. Я решила, что могу справиться быстрее.

Для родителей я составила письмо. Хотя и было стыдно за свое малодушие, но поговорить лицом к лицу я так и не смогла.

Мы скроемся на кнорре. Не на том, где растет марена, а на новом и неизвестном. Я буду прилагать все усилия, чтобы скорее совладать со своей звериной сущностью. А Хелле поможет. Родителям я писала, что отправляюсь за оружием, которое сделает наш род непобедимым, чтобы мы правили драккаром до скончания времен. Просила верить мне, набраться терпения и солгать всем, что я отправилась в Академию Чемпионов, будто меня призвала Фригг для служения богам. Я обещала вернуться через два сезона. И мы будем сильнее, чем прежде. И я говорила, что вернусь не одна.

Они моя семья, они должны верить в меня. Отец тоже не раскрывал всех своих тайн и знаний – секреты появились и у меня. Я надеялась, что меня не сочтут предательницей, потому что в письме родным я заботилась лишь о величии нашего народа. Никаких сантиментов, только преданность делу. Отец поймет меня.

Нужно было спешить. Хелле наказывал нам скрыться до полнолуния – тогда, через семь часов, должно свершиться мое первое обращение. Как неудачно он укусил меня. Если бы это случилось в начале лунного цикла, у нас было бы больше времени, чтобы все спланировать.

Но человек предполагает, а боги располагают. Мы имели то, что имели.

Как только вещи были собраны, я выскользнула через окно. Не прощаясь, под покровом серого хмурого вечера. Я не оглядывалась на дом, потому что боялась, что силы и решимость оставят меня. Я гнала свое тело к сходням, игнорируя страх и неуверенность. Хелле должен был ждать меня у скалы.

Мы сможем сделать это, у нас получится. Мы обратим эту ошибку в величайшую силу!

К скале на кнорре я добралась уже в полной темноте, и Хелле выскочил на меня будто бы из ниоткуда.

– Наконец-то ты здесь!

– Где мне еще быть, – запыхавшись, пробормотала я.

– Давай выдвигаться, – прошептал он, крепко, но коротко обняв меня. – Нам лучше оказаться на небольшом острове, пока ты не обратилась.

– Да-да, – согласилась я, заставляя себя отцепиться от него. Единственное, что могло сдержать молодых обращенных, – это соленая вода. По какой-то причине волки боялись ее.

Сначала я хотела остаться на этом кнорре, но Хелле беспокоился, что он слишком велик. К тому же сюда может наведаться отец за мареной, хоть я и сделала большие запасы перед побегом. Хелле забрал у меня мешок и взвалил на плечи, передав мне лук и копье. Зачем они нам, я не поняла, ведь у нас будут клыки и когти, чтобы преследовать добычу. Но едва я открыла рот, чтобы спросить у Хелле, для какой цели он припас оружие, как раздался незнакомый мужской голос:

– Вот ты где, братец.

Хелле вздрогнул и обернулся, пытаясь закрыть меня.

Перед нами стоял парень. В руках он держал пламенник, и отсветы огня скакали по его обнаженной груди. Он был почти точь-в-точь как Хелле, только, возможно, чуть старше. Тот же цвет кожи, тот же разрез глаз и вороные волосы, но лицо его выражало то, чего я никогда не видела у Хелле, – отчаянную злобу и глумливую насмешку.

– Авве, – просипел Хелле.

– Олле, – передразнил парень, и я вспомнила, как по-настоящему звучит это имя внутри его племени. – А я все думал, куда ты сбегаешь при любом удобном случае. А ты, оказывается, завел себе подружку. Представляю, как Мать обрадуется, что ты растрепал тайну нашего народа какой-то белой шавке!

– Прекрати, Авве, – взмолился Хелле. – Ты не понимаешь. Произошло кое-что ужасное…

– Конечно, произошло ужасное, – прошипел Авве. – Я видел, как ты два дня назад вернулся в облике волка, а потом спешно собирался, словно решил сбежать. И с кем? Ради кого ты предал семью?!

– Я не… – Хелле выставил руку. – Все не так, как кажется. Позволь мне объяснить. Я не предавал наш народ.

– Ты знаешь закон, Олле, – зарычал Авве. – Она чужачка. Вас обоих ждет казнь. Давай, не сопротивляйся, – и умрете достойно. Пошел!

Авве сдвинулся чуть левее, словно пропуская нас вперед. Будто ожидая, что мы добровольно, склонив головы, отправимся на смерть. Колкие слова уже готовы были сорваться с моего языка, но Хелле сжал мое запястье, удерживая за собой, и зарычал. Все его тело вибрировало от утробного звериного выкрика:

– Уйди с дороги, Авве! Не заставляй меня сражаться с тобой!

– Ты всегда был всего лишь щенком, сыплющим угрозы, – засмеялся Авве и отшвырнул пламенник.

А дальше все вышло из-под контроля. Возможно, Хелле не ожидал того, что случилось в следующую секунду. Может быть, он не верил, что близкий человек способен на такое, а потому отреагировал на движение Авве с опозданием. Но этого хватило. Не было никакой драки, достойной легенд и песен. Авве просто прыгнул и превратился в волка в одно мгновение, без криков и переходного состояния. Вот от земли отрывается человек, а летит уже волк. Не успела я даже пискнуть, как чудовищные огромные зубы сомкнулись вокруг головы Хелле, и в следующее мгновение его тело повалилось на землю. Я была в таком ужасе от лица, с удивленным выражением навсегда застывшего между зубов приземлившегося на землю зверя, что в первую секунду ничего не почувствовала. Он просто оторвал ему голову одним щелчком. Оторвал. Голову. Мне хотелось закричать, но из горла вырвался лишь булькающий звук, а по груди потекло теплое, толчками вырываясь наружу. Я, все еще не ощущая боли, словно меня здесь и вовсе не было, в неверии вскинула руку к шее, а после опустила голову: все мое тело было залито кровью, а под пальцами ощущалось нечто вязкое и рыхлое. Он откусил голову Хелле, а мне разорвал когтями горло. Земля бросилась мне в лицо, и я почувствовала, как рыхлая почва приняла меня в свои объятия. Тело не слушалось, но боли не было. Краем угасающего взгляда я увидела, как волк подошел к обезглавленному Хелле, разорвал могучими клыками грудную клетку и начал поедать сердце.

– Хе…лле… – прохрипела я, стараясь удержаться в сознании. Все не может закончиться вот так, мы не можем закончить так – бесславно и глупо.

Волк, закончив трапезу, снова быстро и мгновенно перекинулся в человека и неспешно подошел ко мне, зависнув над моим лицом. По подбородку у него стекала кровь. Кровь Хелле.

– Ну и кто теперь станет наследником Матери? – зло усмехнулся он, но говорил не со мной, а будто бы сам с собой. Меня он схватил за ноги и потащил к краю обрыва.

Я не смогла ничего сказать в ответ или сопротивляться: мир перед глазами померк.

* * *

Ледяная обжигающая волна ударила в лицо, приводя в чувство. Я в ужасе закричала, но за шумом волн не услышала собственного голоса.

Где я? Почему вода такая соленая и так жжется?!

Оглядевшись, я пыталась понять, что происходит. Волны бушевали, подхватывая мое тело, я старалась грести, но ничего не выходило. Стихия была сильнее. Задрав голову, я увидела высоко вверху далекий уступ скалы.

Милостивая Фригг, меня сбросили с кнорра. Я умру здесь. Упасть с драккара или сходен – верная смерть.

Но… Разорванное горло. Ведь я уже умерла. Неужели в ледяной обжигающей воде началось мое загробное путешествие? Где же радужный мост? Но если меня оставили гнить посреди кнорра, никакого радужного моста я не увижу. Я навечно буду бродить тенью среди живых, не способная обрести покой.

Правда, сейчас я не чувствовала себя тенью. Судорожно прикоснувшись к горлу, я ощутила ту же рыхлую плоть. Горло все так же было разорвано. Значит… я жива?

Очередная волна подхватила меня и швырнула на скалы кнорра. Я пыталась ухватиться за какой-то выступ, но тщетно. Меня мотало и било из стороны в сторону. Долго я так не продержусь. Может быть, укус Хелле сделал меня сильнее, но, как я убедилась, бессмертными волки не были. Или он тоже выжил?

Испуганные мысли и ужас страдающего тела смешались в одно. Я буквально силой заставила себя расслабиться. Нужно успокоиться. Бессмысленные метания в воде лишь тратят силы, так я не спасусь. Я должна выбираться. Сколько оставалось до полнолуния, до часа, в который я превращусь в обезумевшего волка среди пенящегося моря?

Если Хелле выжил, он будет ждать меня на кнорре. Если же нет…

Я закрыла глаза и принялась считать длину промежутков между безжалостными волнами, что врезались в отвесную скалу кнорра. Сбивалась несколько раз и снова принималась считать, барахтаясь подальше от острых камней, о которые волна легко разбила бы мое хрупкое тело. Не ведаю, откуда взялось это знание, но я чувствовала, что должна понять море. Должна угадать его – иначе не выжить.

Наконец после десятка безуспешных попыток я уловила темп волн. Вспомнила, как забавы ради мы с отцом когда-то карабкались на спор по скалам кнорра к поляне с мареной – кто быстрее. Какое было мое лучшее и худшее время? Я не помнила, но должна была попытаться взобраться и сейчас. От этого зависела моя жизнь.

Первая попытка не принесла ничего, кроме боли: волна настигла меня у самого кнорра и чуть не размозжила о камень. Но я не сдавалась, раз за разом упрямо плыла к почти вертикальной каменной стене. Я сбилась со счета, чувствуя, как силы покидают меня. Надежда спастись почти угасла, но я продолжала пытаться. И милостивая Фригг одарила меня. В очередной раз выступ скалы лег прямо под пальцы, и я, забыв об усталости, принялась взбираться. Я должна успеть, иначе меня смоет в море, и тогда уже неизвестно, достанет ли мне сил на новую попытку.

Волна вот-вот ударит! Успела ли я забраться на достаточную высоту?! Три – два – удар! Соленые брызги окатили меня, а волна жадно лизнула ноги до колена. Я смогла! Я успела!

Обессиленно повиснув у основания кнорра, я нашла упоры и позволила себе отдышаться и немного отдохнуть. Но после перерыва мышцы налились невыносимой тяжестью и болью, и я решила больше не допускать таких оплошностей. И медленно, очень медленно поползла вверх, не позволяя телу расслабиться.

Это просто высокая скала. Просто высокая скала. Нужно сделать сначала один шаг, потом подтянуться и лишь тогда подумать про следующий. Не стоит загадывать слишком наперед. Сделай всего один шаг, Хельга, и это закончится. А теперь еще один. Давай.

Ругая и подбадривая себя, я ползла вверх, не смея смотреть по сторонам. Я не знала, насколько высоко подняла свое тело и много ли еще взбираться. Я думала только об одном шаге – иначе путь не одолеть.

Когда я взобралась на поверхность кнорра, то не чувствовала ни рук, ни ног. Пальцы задеревенели, а тело налилось тяжестью, будто я мешок с дурацкой мареной, которая теперь казалась столь далекой. Повалившись на спину, я смотрела на темное ночное небо без единой звезды. Вот ветер прогнал тучи и выглянула полная луна. Повернув голову, я наткнулась на мертвые, подернутые пеленой глаза Хелле. Рыдание вырвалось из моей груди. Его голова со свалянными в колтун волосами покоилась прямо рядом со мной. Милостивая Фригг, за что боги так суровы? Сквозь рыдания я постаралась протянуть руку и дотронуться до любимого лица, но ничего не вышло – тело меня не слушалось. Я смотрела и смотрела на голову Хелле, но его самого нигде не было. Скинул ли его Авве следом за мной, чтобы Хелле сгинул в жадных холодных водах? И если да, то зачем оставил здесь голову?

Этот мир слишком жесток. Люди в нем слишком жестоки. Я хотела домой. Всего лишь хотела домой. Но в груди жгло все сильнее и сильнее, и, не выдержав боли, я провалилась в беспамятство.

7

867 год эпохи Каменных драккаров

Я открыла глаза и уперлась мутным взглядом в перекладины на потолке нашего дома.

Что?.. Как я здесь оказалась?..

Последнее, что мне помнилось, – обжигающие волны океана и безжизненные глаза Хелле. Я была на кнорре, и мы собирались сбежать, но…

Все тело ломило, каждая мышца налилась незнакомой ноющей болью, а в голове смешивались мысли, воспоминания и страхи. Вчера было что-то страшное. Что-то ужасное произошло вчерашней ночью.

Я с трудом подняла руки, прижав ладони к лицу. Мне хотелось проснуться, как в любой другой день. После приятных грез, полной надежд, потянуться и потереть кулаками сонные глаза, предвкушая завтрак. Сейчас же кожа на щеках и ладонях натянулась, словно я весь день пролежала в чане с мареной, а потом забыла нанести питательный бальзам. Удивленно раскрыв глаза, я посмотрела на свои руки. Они были в бурых подсохших разводах, а под ногтями запеклось красное. Неужели я и вправду красила ткани?..

Протяжно, надсадно простонав, попыталась сесть, но вышло не сразу. Я огляделась. Почему после покраски тканей я упала прямо посреди кухни и провела здесь всю ночь и кто, ради богов, устроил здесь погром? Все было вверх дном. Занавеси, которые я вышивала в прошлом году прекрасными цветами, были разорваны, будто кто-то искромсал их ножом. Крупа и мука рассыпаны по полу вперемешку с подсохшей до коричневого краской. Повсюду валялась посуда, перевернутая и немного погнутая. Чугунный чан раскололся надвое и упал с печи. Я в ужасе оглядывала беспорядок, не понимая, что могло стрястись.

Я кое-как поднялась на ноги и нетвердой походкой пошла искать родителей. Внутри свербело смутное чувство, будто надо было куда-то успеть, но я не помнила, куда точно. Повсюду был точно такой же бардак, как и на кухне. Спотыкаясь, я брела по дому, пока не очутилась у спальни родителей.

Я не заходила сюда с тех пор, как мне сравнялось двенадцать сезонов, но сейчас проем с покосившейся и проломленной посредине дверью манил. Нападение на дом – очень веская причина, чтобы ворваться в родительские покои.

– Мама, – шепотом позвала я. – Мой ярл.

Но мне никто не ответил. Хотя они были там. Лежали на простынях ложа, а вокруг стелился красно-бурый цвет. Я с ужасом застыла. Грудные клетки их были разворочены, словно вспороли мешок с пшеницей, выпотрошили, и все, что осталось, – это опавшая тканевая оболочка. Мне пришлось заставить себя подойти к ним. Шаг за шагом. На самом деле оба тела были совсем не похожи на моих родителей, но где-то в глубине души я знала, что это они. Длинные белокурые волосы моей матери сейчас алели и склеились, но украшения были ее. От лица отца не осталось вовсе ничего, но я видела его перстень на руке, сжавшей боевой топор. Лезвие сверкало своей неуместной чистотой среди этого торжества крови, и я поняла, что отец не успел сделать ни одного удара.

Я попятилась, оглядываясь. Кем бы ни были эти враги, они ответят за свое преступление. Вот так вероломно напасть на спящего ярла – да мерзавцев ждала самая позорная смерть из всех! Пытаясь прийти в себя, я искала хоть что-то не запачканное кровью, чтобы зацепиться ускользающим в безумие и агонию сознанием. Я должна действовать, должна собрать совет. Но все, чего мне хотелось, – упасть в изножье родительской кровати и кричать-кричать-кричать.

Вдруг я наткнулась на свое отражение в мамином зеркале. Я даже не сразу поняла, кто это. Мои волосы тоже были красны и слиплись. Глаза сверкали яростью и безумием, а вокруг рта застыла багряная корка. Одежды на мне не было, на теле алели разводы. Почему на мне так много крови, если я не пострадала? В оцепенении я снова перевела взгляд на свои руки. Проследив красные борозды на пальцах, я снова уставилась на грязные ногти. Под ними что-то застряло. Совершенно бездумно я поддела один ноготь и достала… кусочек человеческой кожи.

«Ты станешь зверем и не сможешь себя контролировать», – прогремел голос в моей голове.

Я подскочила от страха. Никого рядом не было, это всего лишь воспоминание. Но кто… кто сказал мне это – и когда?

Неужели… я напала на родных? Но я ничего такого не помнила!

Я попятилась еще дальше от кровати, где застыли навсегда мать и отец, но споткнулась и повалилась на пол. Горе и страх затопили меня. Я каталась по шкурам и выла. Что со мной происходит? Почему я ничего не могу понять и вспомнить о прошедшей ночи?

Неужто боги прогневались на меня и наказали за что-то?

Продолжая рыдать, я вскочила и побежала. Я знала, куда мне нужно. Знала, кто поможет мне и всё прояснит. Это просто страшное… наваждение.

Я выбежала из дома в чем мать родила, но улицы драккара были пустынны. Рассвет только-только занимался, но я не видела ни единой живой души. Куда же все подевались?!

Все вокруг было серым и безжизненным. Свинцовое небо, каменные дома, скудный свет, но перед глазами у меня стояли росчерки красного, которые я увидела в зеркале. Я старалась не смотреть на свои руки и ноги. Просто бежала изо всех сил.

Храм Фригг стоял в самом сердце драккара, и путь туда был не близкий. Бегом я преодолевала его за половину часа, но сейчас казалось, что путь растянулся на весь день. Когда наконец святилище показалось, я зарыдала еще громче, не сбавляя шага. Совершенно не беспокоясь о своей наготе, я взлетела по ступеням храма и бросилась внутрь.

Там было точно так же пустынно, как и на драккаре. Ни жрецов, ни послушников. Где же они все?! Что за утро такое!

Статуя богини возвышалась почти на пять локтей. Каменное лицо ее было безмятежно, а трон с высокой спинкой сверкал даже средь бледного хмурого дня Мидгарда, который, казалось, не источал свет, а поглощал его. В руках Фригг сжимала привычный клубок, от которого во все стороны расходились сверкающие нити судеб. Повалившись на колени, я закричала, и высокие стены отразили мой надсадный сорванный голос:

– Милостивая Фригг! Явись мне!!

Когда ничего не произошло, я подползла к фигуре богини и, схватив жертвенный клинок, полоснула по запястью, обагряя алтарь кровью. Наша богиня не требовала таких подношений, но в исключительных случаях к ним можно было прибегать. Кровь хлынула богине под ноги, стекая в желоб, окрашивая белый камень уже привычным алым.

Стало темно, и без того серый безжизненный свет храма истончился, сделавшись плоским, словно ненастоящим. Это была не ночь, а просто отсутствие света. Зато клубок в руках богини налился золотом, заполыхал, словно маленькое солнце. А затем по телу статуи пошли сияющие трещины, неся за собой преображение. Я, раскрыв рот от трепета, следила за явлением Фригг. Несмотря на жертву крови, я не верила, что она почтит меня своим вниманием. Меня, простую смертную.

Исполинская фигура богини налилась цветом и жизнью. В последнюю очередь дрогнуло трещинами и зашевелилось лицо. Я ожидала гнева. Хоть Фригг и была милостива к детям своим, но и добрые богини гневаются, если их оторвать от дел. Красные губы огромной фигуры разомкнулись, и я съежилась.

– О-о-ох, – выдохнула Фригг. – Давненько же это было…

И хоть лицо богини было высоко, почти под потолком храма, я почувствовала, как воздух вокруг закружился от ее вздоха, будто поднялся ветер. Фригг приподняла огромную ногу и пошевелила пальцами. Я в ужасе отскочила, боясь, что она раздавит меня, словно муравья. Богиня опустила ногу, сотрясая пол храма, и поднялась со своего места, но тут же задела головой купол. Все вокруг затряслось, загромыхало, с потолка посыпалась кладка. Я в страхе съежилась на ступенях, забыв все свои горести и беды. Мне совершенно точно через секунду придется проститься с жизнью, и я уже не помнила, что сама хотела умереть как можно скорее.

– Нет, – проскрежетала, словно камень о камень терся, богиня. – Так дело не пойдет. Зачем они соорудили настолько большую статую?

И под моим ошеломленным взглядом Фригг начала уменьшаться. Уменьшаться. По-другому это назвать нельзя. Она росла наоборот. Если до этого в моей голове и оставались крохи рассудка, то в это мгновение я совершенно точно сошла с ума. Но милостивая Фригг продолжила уменьшаться, вертя в руках сияющий клубок.

Став почти обычного размера, она распрямила спину, поведя головой, словно наслаждалась радостью размять затекшие от долгой неподвижности мышцы. И наконец ее взгляд остановился на мне. Я хотела, чтобы в ступенях образовалась трещина, которая сможет поглотить мое тело. Разом вспомнились и неподобающая нагота, и разводы засохшей крови на теле, и весь ужас, который сейчас придется произнести. Признаться во всех своих злодеяниях.

– Дитя, – прошелестела Фригг, медленно подходя ко мне. Она шагала осторожно и говорила так, словно отвыкла от звучания своего собственного голоса. – Ты ли взывала ко мне?

– Я, милостивая богиня, – пискнула я в ответ, но тут же, устыдившись трусливого, недостойного дочери ярла поведения, заставила мышцы разжаться и приняла коленопреклоненную позу, что выглядело, полагаю, ужасно нелепо. – Меня зовут Хельга, я дочь ярла Ивара Длиннобородого, хозяина твоего драккара.

– Ах, Мидгард, – промолвила богиня. – Давненько я не бывала в этом мире.

Я не поняла, что она хочет этим сказать. Будто бы был какой-то другой мир. Но она богиня, а мысли их неподвластны обычным людям.

– Что же заставило тебя принести жертву крови, дитя мое? – продолжила Фригг, и голос ее налился силой.

Осознание, от которого меня отвлекло явление богини, вдруг разом обрушилось, как волны беспощадного моря. Я была чудовищем, растерзавшим свою семью. Меня следует казнить, клеймить позором и отправить мою душу неприкаянной скитаться по Мидгарду. Давясь рыданиями и слезами, я рассказала богине все, что кашей мешалось в моей голове.

Я знала, помнила, что теперь ношу шкуру зверя. Мою память раскаленным клеймом жгли белозубая улыбка и падение в море, но стройность мысли покинула меня. Голова пульсировала болью, а от невозможности вспомнить все детали мной овладевала звериная ярость. Тело тряслось и вибрировало, я балансировала на грани.

Богиня, вначале слушавшая с отстраненным, но благостным выражением лица, сначала поджала губы, а потом нахмурилась.

– Как ты уверена, что превращаешься в зверя, если толком ничего не помнишь? – спросила она. – Возможно, на ваш драккар напали, родных убили, а твои воспоминания спутались от пережитого ужаса.

– Нет! – рыкнула я и сама испугалась своего гнева. Повысила голос на богиню!

Но она заинтересованно посмотрела на меня, без злости, без ярости, направленной на мелкую сошку, которая посмела раскрыть пасть на… на… главного. Я глубоко вдохнула и задержала дыхание, чтобы успокоиться. Выдыхала я медленными толчками, считая про себя.

– Да? – богиня выгнула бровь, сделав шаг в мою сторону, и ее следующие слова хлестнули меня раскаленной плетью презрения: – А мне кажется, ты врешь. Вызвала меня, чтобы что? Потешить свое ничтожное человеческое эго?

Я попятилась. Слова богини жалили не хуже оводов в разгар влажного короткого лета Мидгарда. Каждое обвинение вязло в белой пелене гнева, разжигая его ярче и ярче. Я должна была что-то сказать, оправдаться, но… Разорвать! Убить!

– Так что, жалкая врунишка, – ехидно засмеялась Фригг, и я вздрогнула, – не верю ни единому твоему слову…

Она уже развернулась, чтобы вернуться на трон, когда я прыгнула. Я ничего не могла поделать. Сдерживать прыжок было сродни тому, чтобы сдерживать вдох. Прыгнуть было необходимо.

Тело разорвала боль, какой я еще не знала, и сознание рассыпалось на тысячи осколков.

Плеть в руках. Плеть жалит плоть. Не плеть. Нити.

– Какое славное создание, – проворковала живая статуя. Она оплела тело своими нитями и вдруг крикнула гортанно и властно: – Тор! Муж мой, взываю к тебе.

Жжется. Жжется. Боль.

III

Пиррова победа

1

1193 год от возведения Первого Колизея

Остров выглядит заброшенным, но лишь в той части, где двести лет назад обитали группа детей и их наставники. Остальная часть суши – буйство природы, как и всегда. Кален сидит на уступе, смотрит на закатное солнце, и нет благоговения перед окружающей красотой на лице его, оно застыло, словно маска.

– Только не говори, что ты снова в унынии, – раздается голос за спиной, и юноша, вздрагивая, оборачивается.

Тот, чье имя в разных мирах произносят на разный лад, насмешливо смотрит на Калена, но в глубине зеленых глаз плещется сострадание.

– Не говори ей, – просит юноша.

– Ты выглядишь плохо, – безжалостно констатирует бог. – И приступы уныния случаются все чаще.

– Я не похож на них, – сокрушается Кален. – Что со мной не так, Велес?

Да, у бога много имен, но Кален предпочитает именно это – как и сам бог.

– Сложно сказать, дорогой зять. Ни до тебя, ни после смертный не пробовал Живой воды. Кто знает, как она влияет на слабое человеческое тело и дух.

Некоторое время они молчат, каждый о своем. Солнце закатывается за горизонт, уступая ненадежному сумеречному свету. Наконец Кален поднимает голову и произносит, будто очнувшись:

– Я принес новости от Уллы.

– Внимаю, – Велес отрывает взгляд от воды и смотрит на собеседника.

– Новости не то чтобы плохие. Но и не очень хорошие, – тон юноши возвращается к безразличному звучанию, словно вспышка чувства минутами ранее отобрала последние силы. – Отголоски той истории, когда один из волчат Уллы подвел ее. Девушка с драккара Фригг, которую он обратил, все еще жива и во власти Перуна. Я хотел сказать… у твоего брата порой стали получаться разумные волки.

– Он разгадал секрет обращения? – обеспокоенно спрашивает Велес.

– Нет, – Кален отрицательно качает головой. – Чаще всего у него случаются, как и у нас бывало в первые годы, такие же неконтролируемые монстры, как и сама эта девочка. Но порой его эксперименты выпадают на полнолуние, и тогда от безумного создания получаются разумные волки.

– Это любопытно, – замечает Велес. – Но небезопасно. Мой брат не совсем идиот, может и догадаться.

– К счастью для нас, – продолжает Кален, – Старый бог не совсем добросовестно ведет записи их экспериментов. Так что, думаю, волноваться сильно не стоит. Вряд ли громовержец отследит закономерность.

– Что-то еще? – спрашивает бог скорее по привычке, чем из настоящего любопытства.

– Драккар Фригг, что перегрызла та девочка в момент обращения, наконец полностью восстановил популяцию, – вспоминает Кален. – И Улла все сильнее лютует, чтобы волки никоим образом не пересекались с людьми Мидгарда. Пора бы ей уже успокоиться.

– Как она… справляется? – осторожно интересуется Велес.

– Почти триста лет прошло, – на лице Калена мелькает приглушенное удивление. – Думаю, она просто осторожна. Вряд ли помнит историю с погибшим волчонком.

– О, – невесело усмехается Велес. – Ты просто не слишком хорошо знаешь Уллу. Память у нее крепкая.

– Хм-м. Конечно, она была привязана к мальчику – все же воспитывала его как сына. Но, возможно, гораздо сильнее ее ранило то, что молодняк в стае перегрызся из-за власти. Мы не поднимаем этой темы, я лишь получаю сведения об экспериментах Перуна. И я не заметил, чтобы Улла, если даже ей и неприятно то давнее происшествие, мало уделяла внимания слежке за бешеными созданиями громовержца. Она служит нам на совесть.

– Хорошо, – соглашается Велес. – Улла нужна нам. Отец не может отлучаться далеко от моего брата без риска быть пойманным на двойной игре.

– У Старого бога и Уллы все четко, – хмыкает Кален. – Да они и неплохо ладят. Твой отец, кстати, выкрал младенца, которого использовал для экспериментов с обращением Перун. Старому богу удалось устроить укус в полнолуние, не выдав себя. Но он солгал твоему брату, что ребенок не выжил, и отдал его Улле.

– А что брат мой? – уточняет Велес.

– Решил, что дети еще более нестабильны, – говорит Кален. – Так что Улла получила себе в утешение нового волчонка, а Старый бог смог оградить детей от обращения в берсерков.

– В кого? – бог морщит лоб в недоумении.

– Так Перун зовет этих бешеных созданий, – отвечает Кален.

– И почему ты сказал, что эти новости не слишком хороши? – вопрошает Велес. – По-моему, все неплохо.

– А ты не беспокоишься, что громовержец получит собственную армию монстров? – Кален хмурится, произнося эти слова.

– Монстры на службе у монстра, – горько смеется Велес. – Весьма занятно… Время покажет.

Они снова молчат. На остров опускается ночь, и теперь не видно ни моря, ни прекрасной природы – только яркая кристальная россыпь звезд на иссиня-черном небесном покрове.

– Зачем мы здесь? – спрашивает Кален. Он не видит Велеса в темноте, но чувствует: собеседник еще здесь.

– Не знаю… – морщится Велес. – Ностальгия.

– Я думал, ты не любишь бывать в этом мире, – шепчет юноша. – Так же, как я – в Новом Царстве.

– В Империи со мной произошло не только плохое, – с тоской отвечает бог. – Но и лучшее за все мое существование, – голос его сбивается, и, кашлянув, Велес поспешно меняет тему: – Мальчик нашел книгу?

– Нашел, – кивает Кален. – Я позаботился об этом. Только не понимаю, как это поможет.

– Пока не знаю, – говорит бог. – Моя задача – использовать любой шанс в этой войне. Некоторые мои планы падают в пустоту, другие оборачиваются против меня же, третьи складываются удачно. Оттого я и должен постоянно пытаться, стараясь не упускать ни одной детали.

– Тебе еще… не надоело это все? – внезапно спрашивает Кален.

– Надоело… – задумчиво бормочет Велес. – Если бы Мара исчезла, исчезла навсегда… И ты бы не смог найти ее ни в мире живых, ни в Царстве мертвых… Как быстро бы тебе надоело наказывать того, кто повинен в этом?

– Справедливости ради… – замечает Кален, но осекается, будто очнувшись.

– Хорошо, – впервые в голове бога просыпается злость. Они забыли о вражде уже столько лет назад, и вот тень ее вновь мелькает в обоих. – Поведай мне о справедливости, зять…

– Я хотел сказать… – сбивчиво бормочет Кален. – Почему, когда она умирала, ты так пытался вернуть ее? Вдруг… именно твоя магия… уничтожила ее для любого из миров, в том числе для Царства мертвых… Просто мне не ясно… Дав ей умереть… Она ведь последовала бы за тобой. Вы могли быть вместе…

– Да, – ехидно замечает Велес, скрипнув зубами. – Ты бы тоже мог сесть в лодку к Маре и отправиться в Долину смерти. Были бы вместе. Отчего же испил воды?

– Ты прав… – еле слышно соглашается юноша. – Прости меня.

Эти слова он произносит впервые, и собеседник его смягчается.

– Все мы совершаем странные поступки из-за любви, – пораженчески замечает бог, нежно погладив застежку плаща. – Я думал, в этой войне ты успел понять такую простую истину.

– Память порой подводит меня, – примирительно замечает Кален.

– Хорошо, – Велес кивает в темноту. – Скоро Чемпионы будут здесь, а нам уже пора. Зерна мы посеяли, посмотрим, во что выльется эта Игра.

– Я только одного не пойму, – внезапно голос Калена звучит с искренним любопытством.

– Чего же? – слегка раздраженно спрашивает бог. Ему уже не терпится покинуть этот остров. Минута ностальгии прошла, а за ней пришли неприятные воспоминания.

– Как ты допустил… – Кален сбивается, но продолжает через мгновение: – Чтобы твои собственные дети гибли здесь… На Игре.

– Знаешь, – раздраженно отвечает Велес. – Иногда ты все еще по-человечески глуп.

– Просто Мара не может поверить, что ты способен любить кого-то, кроме Кор…

– Ах, вы еще и с Марой это обсуждали! – резко перебивает бог. – Так вот, драгоценный мой зять, чтобы появилось дитя, любовь не нужна. А иногда не нужно даже твое непосредственное участие. Можно всего лишь дать покровительство несчастной незамужней девице, что только-только родила и ожидает побиения камнями, и выдать ее ребенка за своего.

– О.

– Вот тебе и «о», – раздраженно шипит Велес. – Если мой брат-идиот придумал это дурацкое правило с детьми-полубогами в этом его любимом мире, это не значит, что я буду ему следовать, как безмозглый баран. Я, к твоему сведению, голосовал против, впервые рискнув открыто пойти против воли Перуна, когда вводили это новшество для Империи. Но был в меньшинстве. Моим братьям и сестрам из Молодых богов, знаешь ли, захотелось… экзотики.

– Прости, я не хотел задеть твои чувства, – Кален смиряет поднявшееся было в нем раздражение.

Они второй раз за встречу пререкаются, чего между двумя мужчинами не бывало давно. Мара бы расстроилась, а потому Кален старается быть учтив после приступа неуместного любопытства.

– Чего уж там, – внезапно Велес успокаивается и пренебрежительно машет рукой. – Но теперь мне и вправду пора. Корабль с Чемпионами уже близко. Мы засиделись.

Кален встает, кивает и, почувствовав, что больше рядом никого нет, идет к небольшой бухте. Садится в лодку и, замерев на несколько секунд, тяжело вздыхает. Он берется за весла и отправляется к материку. Последние десять лет они с Марой живут в регионе Артемиды, приглядывая за младшей из Чемпионов этой Игры. У Велеса были определенные планы на своего Чемпиона в этой Игре – мальчика по имени Деймос, которого бог выдает за своего сына. Они потратили много сил, чтобы ослабить Чемпиона громовержца и воспитать спутницу и союзницу для Деймоса. Интересно, что выйдет из этой Игры.

А сейчас Калену нужно отправляться к Маре. Хотя все, чего ему хотелось, – нырнуть в темные воды моря и никогда больше не показываться на поверхности. Но Мара ждала его, а Велес возлагал на него большие надежды. Ягишна, Владан, Улла и заточенный в костяном браслете Улак – все они рассчитывали на него в этой войне. Поэтому Кален делал то, что мог, в эти последние столетия. Шаг за шагом.

2

1193 год от возведения Первого Колизея

Я мало что помню до того, как мы с тобой встретились. Смутные воспоминания детства не терзали меня тогда, а сейчас и вовсе превратились в размытое пятно.

Мать торопливо обняла меня, а после с облегчением оттолкнула. Все, что я могу оживить в памяти, – это ее рыжие, словно огонь, волосы, трепещущие в свете факелов. Точно такие же, как мои собственные. Руки ее пахли маслами и благовониями, и их резкий запах ударил мне в нос во время короткого объятия, вызвав рвотный позыв. Она редко прикасалась ко мне, и я не ведал, что так пахнут все патриции. Особенно женщины. Я узнаю это много позже.

А тогда она просто толкнула меня в сторону жрецов и застыла в дверях нашей фамильной виллы.

– Я жду от тебя победы, – отчеканила мать, словно не на смерть меня отправляла, а диктовала указания слугам. – Ты обязан добыть победу! Не осрами наш род.

Она была холодной и несгибаемой. Вот и всё, что я о ней знал. Я был младше остальных претендентов, потому что мать долго не могла зачать от моего Бога-Отца. И он почти отказался от нее, хотя его пленяла ее необычная для нашего народа красота. И она все же добилась своего. Удерживала рядом с собой Бога столь долго, сколь потребовалось ее лону для зачатия. Потому что Клавдии не сдаются. Я слышал это все годы жизни в доме матери. Клавдии всегда получают то, что им нужно. Не останавливаясь ни перед чем.

Каковы же были мои удивление и презрение, когда днем позже твой отец открыто рыдал, пока жрецы пытались забрать тебя у него. Мужчина не сопротивлялся, покорно опустив руки вдоль тела, и по щекам его катились слезы, которые он даже не пытался скрыть. Сначала я даже не обратил внимания на маленький брыкающийся комок. Лишь с брезгливостью смотрел на твоего плачущего отца. Впервые видел, чтобы кто-то взрослый плакал вообще. Не говоря уже о слезах в глазах мужа, что должен быть стойким и сильным. Как твоя мать-богиня Артемида вообще обратила внимание на этого слюнтяя?! Как она могла зачать сильного Чемпиона от столь слабого существа, как этот мужчина?

Я уверился, что ты не могла вырасти достойным соперником, и почти уже отвернулся, поудобнее откинувшись в седле, чтобы посчитать, сколько еще времени потребуется, чтобы объехать оставшиеся регионы, когда ты изо всех сил лягнула жреца. Служитель, что почти донес тебя до мышастой лошади, растерялся от столь неподобающего поведения и выпустил тебя из рук.

Я даже забыл, что хотел отвернуться, только с недоверием смотрел, как ты юрко метнулась обратно к отцу. Словно маленький полевой зверек, взобралась по его крупному телу и угнездилась на руках. Именно тогда я понял, что ты слишком мала. Даже в сравнении со мной – а я думал, что буду самым младшим.

Твой отец прижал тебя, словно дороже в его жизни ничего не было, и зашептал что-то на ухо. Внезапно ты распрямилась, восседая на его ладонях, словно на самом богатом троне во всей Империи, задрала нос и высокомерно посмотрела сначала на жреца, а потом мазнула взглядом по мне. Я все же отвернулся. Возможно, слишком поспешно.

Взгляд твой, хоть он и принадлежал неразумной малявке, был мне неприятен. Ты словно знала больше, чем я. Ты смотрела с превосходством. Только позже я понял, что с самого детства ты знала, что такое быть любимой, и это отличало тебя от всех нас. И ты не пролила и слезинки, будто твой отец плакал за двоих, забрав себе твою слабость. В твоих глазах были ярость и негодование, но ни единой капли влаги. Я не понимал, как можно было столько углядеть за один короткий миг, на который пересеклись наши взгляды. Но смотреть на тебя вновь опасался. Мне не нравилось чувство, которое заворочалось в груди в тот короткий момент.

Я прикрыл глаза, чтобы быть совсем уж в безопасности, и принялся считать: после региона Артемиды мы отправимся во владения Геры, потом пустошь Аида и горы Ареса, а после…

– Господин Пирр, – из дум меня вырвал голос жреца. С самого начала пути жрецы не говорили со мной, так что я удивленно распахнул глаза и, повернув голову, снова столкнулся с твоим опасным взглядом.

Жрец стоял слишком близко к моему коню, держал тебя за плечи и смотрел на меня открытым чистым взглядом.

– Слушаю, – процедил я, желая больше всего на свете сжать бока животного коленями, чтобы отойти назад. Как я собирался жить с тобой на одном острове ближайшие несколько лет, если не могу посмотреть в глаза дольше, чем длится одно мгновение?

«Клавдии не выказывают слабости», – услышал я в голове стальной голос своей матери и, прилагая почти физическое усилие, уставился прямо в твои глаза, игнорируя жреца.

– Она слишком мала, чтобы ехать самостоятельно, – голос жреца был что спокойная гладь воды.

– Мне какое дело, – выдержав твой взгляд, я с облегчением стал смотреть перед собой. Хоть какая-то передышка. – Посади ее в повозку с провизией.

– Чемпионам не положено ехать в повозках. Вы знаете правила.

Я тяжело вздохнул. Конечно, я знал правила. Это всё, что я учил на протяжении короткой жизни. Правила. Как быть Чемпионом. Как не осрамить свой род. Как не ударить в грязь лицом.

– Прежде чем войти в следующий город, мы посадим ее на собственную лошадь, – продолжал жрец. – Но долгий переход ей лучше быть с кем-то… кто…

Да-да, с кем-то, кто может ей помочь. С кем-то, кто похож на нее. Не со служителями. Я понял, что он имеет в виду. Если бы здесь были другие Чемпионы, то жрец вряд ли отдал бы тебя мне. Он бы посадил тебя к старшей девчонке. Но здесь были только ты и я.

Я протянул руку не глядя, и жрец подал мне тебя с опаской, словно прикасался к чему-то жуткому. Нет, не потому что ты снова попыталась лягнуть его, как я заметил краем глаза. Думаю, служители испытывали одновременно трепет и ужас, видя нас. Ошибка природы. Наполовину боги, наполовину люди. То, чего никогда не должно было быть в мире. Но вот мы здесь, овцы на убой.

Пришлось в который раз повернуться. Я наклонился, чтобы принять тебя из рук жреца, но ты и сама прекрасно справилась, снова продемонстрировав поразительную ловкость. Перебирая руками и ногами, цепляясь поочередно то за седло, то за гриву, ты взобралась на спину в мгновение ока, усевшись лицом ко мне, практически на шее коня, который стоял на удивление смирно, не пытаясь сбросить этот настырный репей.

Жрец, смутившись под моим взглядом, попятился, после чего развернулся и бросился в начало нашего обоза. Интересно, жрецы на острове будут бояться нас так же сильно? Тогда как им удастся контролировать нас? Кто кого должен держать в страхе? Хотя я знал, что не посмею перечить жрецам, как бы они себя ни вели. Но сейчас он все еще был служителем, а я – патрицием. А потому пользовался замашками, перенятыми у матери.

Я слышал, как в начале обоза понукают лошадей и мулов: мы отправлялись дальше.

– Так и будешь мучить животное? – зло спросил я, не глядя на тебя. Не думаю, что конь страдал от того, как легко ты сжимала коленями его шею, но мне хотелось уколоть тебя. – Или, может, пересядешь подобающе?

Ты молчала, и пришлось перевести взгляд на твое лицо. Я впервые видел тебя так близко. Ты была любопытной, а еще чумазой. Совсем не похожа на патриаршую особу. Может, твоя богиня-мать позарилась на простолюдина, и потому он вел себя так низко – рыдал прилюдно, не стыдясь никого. Но я вспомнил роскошь имения, которую даже несмотря на ночь смог разглядеть прекрасно. Я совсем запутался. Ты была странной, и мне это не нравилось. Пока я смотрел на тебя, ты точно так же смело смотрела на меня в ответ.

– Ты глухая? – рявкнул я. Ты была непонятна мне, а потому раздражала.

– Твои волосы похожи на огонь, – пискнула ты и вдруг одним движением вспрыгнула на переднюю луку, задержалась на секунду, а после, перекувыркнувшись, упала точно передо мной в седло – спиной к груди.

Я сомневался, что тебе нужна была хоть какая-то помощь с конем. Ты с такими выкрутасами могла ехать вполне самостоятельно. Но я не стал звать жрецов, просто взял поводья и, ударив лошадь пятками, пустился в галоп. Хотел наказать тебя. Испугать.

Мы неслись, обогнав обоз, по дороге, вздымая клубы пыли, которая забивалась мне в нос и рот. Жрец что-то закричал вслед, но я не услышал. Я не собирался скакать далеко, только лишь до тех пор, пока ты не попросишь пощады. Но, быстро приноровившись к движениям, ты лишь засмеялась. И чем быстрее я гнал лошадь, тем громче ты хохотала. В ярости я поднял коня на дыбы, резко останавливаясь. И твое маленькое тело швырнуло прямо на меня. И если бы ты не вцепилась в поводья поверх моих ладоней мертвой хваткой, то тебя тотчас выбило бы из седла. И такое падение непременно было бы смертельным.

Страх пронзил меня, хотя я бы ни за что не признался в этом. Я обхватил тебя поперек груди одной рукой, второй пытаясь удержать коня, но тот быстро успокоился и лишь хрипло дышал от бешеной скачки.

Ты затихла в моих руках, и я забеспокоился, что сжал слишком крепко. Не знал, как обращаться с кем-то настолько хрупким. Я не был ни слишком крупным, ни слишком маленьким для своего возраста (хорошо, возможно, немного мелковат), ты же казалась мне похожей на облезлую кошку. Тощая, мелкая, всклокоченная.

– Сколько тебе лет? – прошептал я, с ужасом осознавая, что ты уже мертва. Тебе ни за что не выжить в этой Игре.

– Восемь, – пробормотала ты, поводя плечами, и я от растерянности выпустил тебя из рук.

Ты мелкой змеей перекрутилась и вновь оказалась лицом ко мне. Мне захотелось отодвинуться. Смерть уже пометила тебя, и я боялся, что это клеймо перекинется на меня.

– Не может быть! – я вдруг осознал, что ты лжешь. Такой большой разницы быть не могло. – Я старше тебя на три года.

– Хорошо, – недовольно пробурчала ты. – Мне исполнится восемь летом.

Еще хуже. Все было настолько плохо, что я не находил слов, только смотрел на тебя во все глаза. Даже рот раскрыл.

– Моя мать-богиня и отец потеряли первого Чемпиона, – заявила ты, вдруг стушевавшись под моим взглядом. – Но время еще было, и появилась я. Жрецы дали разрешение.

Я недоверчиво покачал головой.

– Можно мне потрогать твои волосы? – простодушно спросила ты, а я отшатнулся. – Никогда не видела таких.

В ответ я лишь схватил тебя и легко развернул в седле. Догоняющий нас обоз мы ждали в полной темноте и тишине. Я смотрел на небо, отыскивая созвездия, и старался не думать о том, как тебя убьют, стоит лишь начаться Игре.

Жрец во главе обоза, заприметив нас, смирно ожидающих на дороге, облегченно вздохнул, и я чуть не рассмеялся. Да, я мог бы сбежать и увезти тебя следом, но где в этом мире можно спрятаться от карающей длани моего отца? Боги не прощают слабости.

* * *

В порт мы прибыли лишь через неделю, посетив все регионы и собрав Чемпионов. До острова предстоял путь морем. Торговое судно переоборудовали специально под нас. Ты смотрела на корабль раскрыв рот. Конечно, регион Артемиды был самым удаленным от моря, но меня тем не менее позабавило твое невежество.

Но я старался не слишком выказывать интерес к тебе. Видел, как на тебя смотрели остальные. Ты была слишком дружелюбна и любопытна, пыталась общаться и с гневливой девчонкой из региона Ареса, и с сыном Аида, который смотрел на тебя так, будто ты была забавной зверушкой. Мне хотелось одновременно забыть о тебе и оттащить тебя от этих слишком крупных для тебя детей.

Но я держался в стороне. Все то время, пока жрецы и слуги грузили продовольствие, я смотрел на море, силясь не следить краем глаза за тем, что происходило слева от меня.

Ты пыталась завести друзей, правда, довольно странным способом. Вскарабкалась на спину одному из самых крупных мальчишек. Но он, не оценив твоего порыва, дернул плечом и стряхнул тебя, будто самую незначительную из пылинок. Ты сверзилась с высоты его роста прямо оземь, подняв столб дорожной пыли. Я не стерпел и, перестав притворяться, что рассматриваю горизонт, повернул голову в вашу сторону. Ты лежала не шевелясь у ног этого громилы, и я не выдержал. Шагнул к группе этих враждебных детей, отмечая, что не возвышаюсь даже над девчонками, не говоря уже о мальчиках. Ты молчала и не двигалась.

И я наклонился, вглядываясь в покрытое грязью тело, и увидел твои живые блестящие глаза. Ни капли слез. Ты просто замерла и наблюдала, притворяясь беспомощной. Я схватил тебя за плечи и поднял на ноги, злясь на самого себя, что выдал свой интерес другим.

Самая хрупкая из девочек – судя по одеждам, она была дочерью Деметры, – шагнула вперед и присела перед тобой на корточки, словно сама не была ребенком, как и все мы. Хотя все они, двенадцатилетние, отличались от тебя слишком явно. Превосходили по всем параметрам.

– Малышка, ты в порядке? – спросила она, но я не мог разгадать выражения ее лица: издевалась она или и вправду проявляла участие. – Меня зовут Мирра, я дочь богини Деметры. Как же зовут тебя?

– Тея, – пропищала ты, вдруг обхватив грязными пальцами мою ладонь.

Я хотел было выдернуть руку, но все уже заметили. Восемь пар глаз жадно метнулись к нашим сцепленным ладоням. И я знал, что это нехорошо.

– Тея? Что за имя такое? – засмеялась дочь Ареса. Я видел знак ее отца, нанесенный краской на ее лоб.

– Галатея! Меня зовут Галатея, – огрызнулась ты. – Я дочь богини Артемиды.

И жадный огонь в их глазах угас – но лишь на секунду. Ровно столько им понадобилось, чтобы обратить взоры ко мне.

– Ты, значит, у нас главный Чемпион? – пытливо спросила дочь Ареса, а здоровенный мальчишка, который уронил тебя на землю, насупился и глянул исподлобья. – Мелковат что-то.

Они разом засмеялись, а ты посмотрела на меня, словно хотела утешить. Конечно, они уже познакомились между собой, и много ума не надо, чтобы, выяснив, кто ты, сделать вывод и о моем происхождении. Я стер краску со своего лба, снял опознавательные наручи и плащ с гербом в самый первый день пути, еще до встречи с тобой. Мне не нравилось, когда на дороге фермеры и работники кричали нам вслед: «Чемпион! Чемпион едет!» А затем я вспомнил, что тебя мы забрали вообще без полагающихся Чемпиону одежд. Твой отец не удосужился подготовить их? Это было уже не странно, а опасно близко к нарушению правил.

Но я отогнал назойливые мысли о тебе и сосредоточился на своих проблемах. Теперь все эти дети знали, кто я такой. Не то чтобы я планировал скрываться, это бессмысленно, но держать их в неведении было немного забавно.

– Меня зовут Калипсо, – усмехнулась дочь Ареса, разглядывая меня с ног до головы и снова возвращаясь глазами к нашим сцепленным ладоням. – А это, – она указала на молчуна, который скинул тебя со своей спины, – мой друг Йоргос. Его отец – Гефест.

Я хмуро кивнул и, не дожидаясь от остальных их имен и не назвав своего, развернулся, чтобы уйти от них. Но так как не выпустил твоей руки, ты потащилась следом за мной. Эта Калипсо сказала, что Йоргос – ее друг. Какая ложь. Среди нас не было друзей.

– Тея, – пропела Калипсо противным голосом капризной девчонки нам вслед. – Как же зовут твоего покровителя?

И тут наконец ты поспешно выпустила мою ладонь из своей хватки и, обернувшись, звонко закричала:

– У меня нет покровителей!

Твой крик потонул в улюлюканье и смехе, но хохотали не все. Я хотел сказать тебе, чтобы ты не поддавалась на эти глупые подначки, но тут явился пугливый жрец и пригласил каждого Чемпиона – поименно – на корабль. Мне бы внимательно слушать и запоминать, как всех зовут, но я слишком бесился из-за их поведения.

Нас должны были доставить на остров, а потом корабль вернется за воспитателями и тренерами. И должен будет прибыть наш наставник. Все это жрец пробормотал поспешно и попятился к обозу. Я понял, что на корабль он с нами не взойдет. Лишь кучка детей и молчаливые солдаты на веслах. Они обеспечивали нашу безопасность и стерегли одновременно. Много позже мы с тобой узнаем, что солдаты, и обслуга, и даже воспитатели и тренеры на острове сменяются каждые шесть месяцев, чтобы никоим разом не сблизиться с Чемпионами. Единственный человек, что неизменно будет рядом в течение всех последующих лет, – Верховный Жрец. Но тут не стоило беспокоиться о привязанностях: у этого человека не было ни сердца, ни души. Проникнуться к кому-либо из нас светлыми чувствами ему было просто не дано.

Но пока что мы не знали всего этого. Мы были напряженными, сломленными тяжелой ношей и ответственностью детьми, которые поднялись на борт, чтобы отправиться в самое важное путешествие в своей жизни. А потом с достоинством умереть. Потому что из десяти человек победителем может быть только один. И все мы знали это.

* * *

Мне приходилось несколько раз ходить под парусом на лодчонке нашего управляющего. Он брал меня с собой по приказу матери, чтобы научить плавать и длительное время держаться под водой. Конечно, на острове нас ждали тренировки, но мои начались с тех самых пор, как я сделал первый шаг.

Но никакие короткие путешествия по воде не подготовили к ощущению выворачивающегося нутра, которое настигло меня, стоило судну отчалить от берегов Империи и устремиться в закатное море. Плохо было всем, кроме беловолосой девочки, которая была похожа на рыбину: с глазами чуть навыкате и с загорелой почти до черноты кожей, что вместе со светлыми волосами и прозрачными голубыми глазами выглядело довольно необычно. Конечно, дочь Посейдона проводила в море большую часть времени, и никакая качка ей была не страшна. Ее звали Ирида, и она сообщала об этом каждому солдату, вокруг которых ошивалась, пока я, еле держась на ногах, молился отцу, чтобы меня позорно не вывернуло на глазах у всех.

До этого я слышал на нижней палубе, как тошнило в ведро этого здоровяка, Йоргоса. Остальные угнездились в гамаках, тихо постанывая, или спрятались по углам, не желая демонстрировать свою немощь. И только эта Ирида кружила по палубе, словно хищная рыба, источая притворное дружелюбие. Но ко мне она не подходила, с опаской зыркая издалека. Не знаю, чего она боялась, но мне ее страх был на руку.

Сейчас это кажется странным, но за вечер плавания я о тебе и не вспомнил. Все силы и мысли тратил на то, чтобы сдержать слабость тела. Когда пылающий шар солнца закатился в воду, я обессиленно осел на палубу, прислонившись спиной к борту. Солдаты продолжали монотонный счет, синхронно работая веслами, и от одного взгляда на них меня снова замутило. А потому я задрал голову и решил заняться своим любимым делом – поиском созвездий.

И, конечно, именно в этот момент я увидел тебя. Ты висела на мачте, будто небольшая обезьяна, которая была у моей матушки для развлечения. Обезьяны жили где-то далеко, и нашу домашнюю мать купила за чистое золото у Путешественников, что следуют туда, куда не ступает нога обычного человека, и могут достать любые диковинки. И эта обезьяна была именно диковинкой – занимательной, но отталкивающей. Совсем как ты.

Казалось, висеть на мачте тебе вообще не трудно. В сгущающейся тьме твой силуэт размыло, и все, что я мог тогда видеть, – это блестящие в улыбке зубы. Послышался шорох, и с небывалой прытью ты устремилась по шкотам и фалам. Я слышал, с какой выверенной точностью скользили веревки и с какой легкостью ты перебирала руками и ногами. На палубу ты не спрыгнула, а словно снизошла. И я вдруг понял, что в тебе нет неуклюжести, которая была в каждом из нас – в детях. Ты была осторожной и изящной с самого начала.

– У тебя все еще кружится голова? – шепотом спросила ты. Остальных было не слышно, не видно. Должно быть, забылись беспокойным тяжелым сном.

– Ничего не кружится, – глупо соврал я, стыдясь показать свою слабость.

– Ладно, – вдруг послушно согласилась ты. – Можно мне сесть с тобой?

Я недовольно дернул плечом, показывая, что мне, по большому счету, все равно. Но это была ложь. Я хотел, чтобы ты осталась. И ты не ушла. Словно уже тогда знала, что нам никуда друг от друга не деться. Ты вообще всегда была сообразительнее меня.

– Пирр, – прошептала ты где-то у моего плеча, и я вздрогнул. Это был первый раз, когда ты назвала меня по имени, и я запомнил этот миг навсегда.

– Что? – меня все еще тошнило, и я еле держал себя в руках.

– Ты скучаешь по дому? – спросила ты, и я чуть не рассмеялся.

– Нет, – мне пришлось оборвать твои вопросы, пока это не зашло слишком далеко. – Нам выпала великая честь представлять свой род и наших божественных родителей.

– Ты прав, – пискнула ты. – Но я скучаю по папе…

Ты сказала это просто, но так открыто и доверительно, что все мои возводимые в течение недели стены против тебя, раздражающей и возмутительной, рухнули. Только что ты была опасной и надоедливой, но спустя один судорожный вздох превратилась в комфортного товарища, рядом с которым мне было мирно и спокойно. Словно перестав сопротивляться и тратить столько сил на игнорирование тебя, я смог почувствовать разом все: шершавую поверхность палубы, соленый аромат ночной тиши, тихое дыхание твоего маленького тела. Даже тошнота отступила.

Я знал, что нельзя поддаваться этой иллюзии. Здесь, в этой жизни, которая меня ждет, не могло быть места покою и товариществу. Только война и борьба. Но я, хоть был и старше, и злее тебя, оставался ребенком, а поэтому, глянув искоса, спросил таинственным голосом:

– Ты знаешь легенду об Аиде и Персефоне?

– Нет такой легенды, глупый, – засмеялась ты.

– Есть, – заупрямился я, решая выдать то, что знал, за собственную придумку. – Если пообещаешь молчать, я расскажу тебе.

– Нельзя сочинять истории про богов, – укоризненно зашептала ты, но я видел в глазах любопытство.

– Мы никому не скажем, клянусь!

– Клянусь! – важно кивнула ты. И это были лишь слова, не настоящая клятва.

Но я решился рассказать тебе. Я придумал мгновенно, что, если ты кому-то проболтаешься, я буду придерживаться версии, что ты сама все выдумала. Какое наказание они мне придумают? Я и так двигаюсь прямиком к смерти. Что может быть хуже?

Только я не понимал, почему правила хочешь нарушить ты. Возможно, решила, что не так страшно послушать байку про опального бога. Или доверяла мне уже тогда. Я не знал. Но мне предстояло не ударить в грязь лицом и рассказать тебе эту историю так, чтобы ты ее запомнила. Почему-то это казалось важным.

– Хорошо, – начал я с самым таинственным видом. Я надеялся, что был загадочным. – Когда-то давно у богини Деметры была дочь неописуемой красоты…

– Она была Чемпионом? – перебила ты меня, пытливо заглядывая в глаза.

– Нет, не перебивай, или прекращу, – я постарался быть строгим. – Не было никаких Чемпионов. Это случилось до того, как появился Первый Колизей.

Ты испуганно пискнула, и я снова посмотрел сурово, но ты закрыла рот обеими ладошками и закивала, показывая, что слушаешь молча. И я начал с начала:

– В древние времена, еще до Первого Колизея, боги жили в согласии с людьми и нередко спускались с Олимпа на землю. И не раз в двести лет, чтобы в Игре поучаствовать, а тогда, когда им заблагорассудится. А у богини Деметры была дочь Персефона, прекрасная, что утренняя заря. Молодая, как весна.

Деметра очень любила дочь и никуда не отпускала от себя, очень страшилась потерять свою драгоценную девочку. Но иногда все же Персефоне удавалось ускользнуть от строгой матери, и отправлялась она в мир людей. Гуляла в полях и на лугах, собирала цветы, купалась в предрассветной дымке в море и пела песни, что слышно было на мили вокруг.

Однажды, привлеченный песней красавицы, на цветущий луг забрел бог Аид, правитель Подземного мира. Стоило ему лишь бросить взгляд на Персефону, как воспылал он к ней любовью. Схватил Аид Персефону и утащил в свой безжизненный край.

Безутешна была Деметра, ярость кипела в ней. Отправилась она к громовержцу Зевсу, чтобы добыть справедливость.

– Ужасная история, – ты щиплешь меня, и я едва сдерживаю крик.

– Что?!

– Почему это Аид украл Персефону? – возмущенно спрашиваешь ты. – Откуда ты это знаешь? Ты сказал, ее мать была строгой и никуда не пускала. Может, Персефоне надоело это? И она сама хотела пойти с Аидом? А Деметра у тебя настоящая ябеда, отправилась сразу к Зевсу!

– История такая! – заупрямился я.

– Кто-то видел Аида и Персефону на лугу? – спросила ты, хитро щурясь. – Почему Деметра сказала, что Аид украл ее дочь?

– Н-н-нет, – смешался я. – Не знаю, ясно? Это выдуманная история.

– Ладно, – сдалась ты, и плечи твои расстроенно поникли. – Рассказывай, как было дальше.

И твой грустный вид, хотя минуту назад ты светилась весельем и озорством, сломал мое упрямство. Ты всегда побеждала меня, не прилагая усилий.

– Хорошо, – я ткнул тебя локтем. – Мы не знаем, похитил ли Аид Персефону на самом деле. Но Деметра именно так и сказала Зевсу.

Ты радостно закивала, и я продолжил:

– Зевс, дабы добиться справедливости и не вершить поспешного суда, отправился в Царство мертвых. Там он нашел своего брата Аида на троне, а подле него Персефону, у которой в ногах нежился трехголовый Цербер.

Зевс спросил брата, правда ли, что он обманом похитил Персефону из мира живых. Аид предложил спросить у самой Персефоны. И девушка отвечала, что ее дом – рядом с Аидом, где бы они ни находились.

Но тут в обитель Аида ворвалась Деметра, которая тайно следовала за Зевсом. Она кричала и ругалась, обещала, что сожжет мир дотла, уничтожит все живое, если ее дочь не вернется к ней. И Зевс обратился к Аиду и Персефоне, взывая к их разуму. Мир не может быть уничтожен из-за любви двоих.

Но тут Цербер ткнулся одной из голов в ладонь Персефоны, и из пасти его выпал надломленный гранат. Действуя по наитию, Персефона отломила несколько зернышек и отправила их в рот, пока мать ее бушевала.

Зерна лопнули во рту Персефоны, и одновременно с этим Аид признался, что не может держать возлюбленную в таком темном и мрачном месте. И отпускает ее домой, так как не вкушала она пищи и питья в Царстве мертвых, а потому не привязана еще к своему новому дому.

Деметра восторжествовала и протянула руки свои к дочери, приказывая ей вернуться с ней домой. Но Персефона протянула матери надкушенный гранат. Гнев Деметры был велик. С грехом пополам Зевс успокоил богиню. И провозгласил, что Персефона может навещать мать несколько месяцев в году и быть вдали от Царства мертвых столько дней, сколько будет позволено силами, связавшими девушку с Царством Тьмы. А пес будет пребывать на земле вместе с ней как частица мира смерти, дабы скрасить страдания Персефоны вдали от дома.

– Все равно это гадко, – подала голос ты, когда мое молчание затянулось. Мы сползли по борту на палубу и лежали, уставившись в небо. – Почему Деметра получила все?

– Потому что боги получают всё, что хотят, – резонно заметил я.

– Но Аид тоже бог!

– Павший бог, не забывай, – поправил я шепотом.

– Но ведь твоя история случилась до Первого Колизея, когда он еще не был павшим, – заспорила ты. – И даже после, когда Аид натворил много бед, Зевс простил его. Хотя лично я считаю его довольно жутким и, возможно, он получил по заслугам. Но история все равно грустная.

– Если тебе не нравится моя, сочиняй сама, – я начал злиться.

– Нет, мне нравится, – вдруг шепнула ты. – А сколько Персефона бывала в мире живых?

– Шесть месяцев, – наугад буркнул я, не отойдя до конца от обиды.

– А они с Аидом скучали друг по другу? – грустно спросила ты.

– Очень!

– Хорошо, – пробормотала ты, и по голосу я понял, что одной ногой ты уже в мире грез. – Ты сочинишь мне еще легенды?

– Да, – пообещал я. – Спи.

И ты тотчас задышала ровно и глубоко. Я придвинулся, повернувшись на бок, защищая от ветра твое тело, и приготовился слушать ночь. Но сам не заметил, как погрузился в глубокий сон, наполненный зернами граната и твоим тихим голосом, спорящим со мной и преследующим меня даже в моей голове.

3

1193 год от возведения Первого Колизея

Остров был иссушенным и заброшенным. Главная вилла, двор и немногочисленные домики, хоть и крепкие на вид, выглядели неухоженными. Всюду грязь. Конечно, ведь с прошлой Игры здесь никого не было. И Олимпийский остров был заброшен и тих.

Сразу же выискался главный среди стражников. Он отдавал приказания своим людям, и я понял, что, несмотря на раннюю весну, они собираются устроить стоянку под открытым небом. Нас же десятерых загнали в главный дом. Воины перетаскали поклажу с судна, и главный рявкнул:

– У вас есть три дня, чтобы подготовить дом к прибытию воспитателей, тренеров и Верховного Жреца. Приступайте!

Ты выглядела растерянной. Да все мы были в замешательстве. Никто не говорил нам, что придется заниматься грязной работой. Я и щетки-то в руках никогда не держал. Но стоило Калипсо открыть рот, чтобы приказать стражнику самому чистить этот огромный дом, как нежную кожу ее плеча разорвала взвившаяся змеей плеть.

– Вы больше не патриции! – гаркнул глава стражи. – Здесь нет слуг. Только наставники, стража и жрецы. Ваша участь отныне – трудиться и повиноваться.

Я слушал, как Калипсо бормотала проклятия сквозь зубы, пока Йоргос помогал ей приладить чистую тряпицу к кровоточащей ране, и понял, что у человека с плетью здесь появился враг, который еще заявит о себе. Ты же поморщилась и подошла к корзинам с провиантом, чтобы изучить содержимое. Плечи твои были напряжены, и я шагнул следом, размышляя о странном устройстве жизни. Почему я слышал только о том, что придется сражаться? Отчего меня не готовили к тяжелому труду?

А он оказался именно таким. Золой, смешанной с жиром, мы стирали вещи, чистили полы и мебель. Бруски этой застывшей массы не вызывали ничего, кроме отвращения, но стоило растворить ее в горячей воде – и она творила чудеса. Впрочем, горячую воду следовало еще добыть. Дома я никогда не задумывался, как тяжело достается она для моей купальни. Во двор нашего имения воду подводил акведук, а после расторопные слуги таскали ее ведрами и грели на печи в кухне. Я же наслаждался уже готовой горячей ванной с маслами и ароматным мылом, которое не имело ничего общего с кусками неопределенного цвета, что приходилось использовать сейчас.

Нам пришлось работать как команде, хотя это не имело никакого смысла. Нам нельзя было сближаться. Но крепыш Йоргос и сын Аида Деймос споро таскали воду из колодца, который обнаружился во дворе, я с горем пополам разжег огонь в большом, выше меня, камине. А после ко мне присоединился мальчик, который выглядел как ожившая прекрасная статуя, и нетрудно было догадаться, что его матерью была прекрасная Афродита. Его звали Кирос. Вместе с этим херувимчиком, который оказался удивительно крепким, мы выплескивали воду из ведер в тяжелый котел и грели ее в очаге. Самым сложным было справиться с бурлящим кипятком и безопасно перелить его в бадью для мытья полов, но тут на помощь пришла ты. Схватив кружку, принялась резво, но аккуратно вычерпывать горячую воду из котла, а после кидала в нее кусочек, отрезанный от мыльного бруска. Кипяток, взболтанный тряпкой, пенился, и ты, довольная собой, бралась за следующий мыльный раствор. Готовые же бадьи другие девчонки растаскивали по комнатам виллы.

Когда радостное воодушевление от новых открытий и собственной удачливости покинуло нас, мы столкнулись с тем, что никто из нас не знал, как именно стоит навести порядок. Приземистая девчонка, которая назвалась дочерью богини Геры Талией, принялась деловито командовать. Следовало вынести все из комнат, убрать метлой грязь и паутину и лишь потом использовать мыльную воду и щетки для полов, мебели и окон.

– Ты что, в своем имении была прачкой? – прошипела Калипсо. Ей, очевидно, не нравилось, когда командует кто-то помимо нее.

– Нет, – спокойно возразила Талия и бесстрашно выдержала тяжелый, полный злобы взгляд Калипсо. – Я просто знаю, что следует делать именно так.

И мы принялись выполнять указания Талии. Конечно же, вода успела остыть к моменту, когда понадобилась нам, растворы получились слишком мыльными, полы долго оставались скользкими, а мы пыхтели и сопели, пытаясь их отмыть. Мы не привыкли к уборке и были неуклюжими, а потому тут и там оставались разводы и следы грязи, но Талия не давала нам спуска. Она то и дело ходила вокруг, помогая и советуя, и под конец дня, отмыв главное помещение и две спальни, мы дружно возненавидели ее. Ты кривлялась за спиной у этой чистюли, стоило ей подойти и выхватить мою щетку, чтобы показать, как именно нужно скрести грязь со стола. Я еле сдерживал смех, потому что переиначивала ты ее очень похоже и уморительно. Но сильнее всего Талия напускалась на сына Диониса. Мальчишку звали Орест, и единственное, что он делал прекрасно, – это отлынивал от работы. Первое время то, как гонялась за ним Талия, а он, словно скользкая рыба, уворачивался от ее рук, было смешным. Но к вечеру начало вызывать раздражение. Проклятый ленивый наглец этот Орест!

На ужин – кусок грубого хлеба с сыром и стакан вина – я набросился, словно не ел годы. Мои руки горели и разбухли. Да, кожа на ладонях была привычной к тренировкам, но не к постоянной уборке, а потому ощущалась натянутой, будто вот-вот лопнет. Я заметил, что ты тоже рассматриваешь свои ладони с растопыренными пальцами, сгибая и разгибая их.

– Больно? – спросил я, подходя ближе и устраиваясь рядом на скамье.

– Просто странно, – ответила ты и отодвинулась от меня, чтобы улечься.

Ставни были закрыты, от камина шло тепло, а в животах разливалась приятная сытость. Это сделало нас сонными и вялыми. Я уснул на той же скамье, что и ты, своей головой к твоей, и даже не посмотрел, где разлеглись остальные. Это был самый тяжелый день в моей жизни. Сейчас даже смешно вспоминать, насколько я был глуп и неопытен. Сложности только начинались.

* * *

Уборка всей виллы заняла три полных дня, и то мы не успели полностью. Оставались еще нижние ярусы и система отопления, которая, впрочем, до зимы не понадобится.

Прибывшие наставники и Верховный Жрец нашли нас обессилевшими, измотанными – зато в блистающих чистотой комнатах. Сами мы, к несчастью, помыться не удосужились. Просто не успели, потому что Талия, продолжая выказывать задатки домашней фурии, хотела, чтобы все выглядело наилучшим образом.

Ты же сказала мне, что она просто хочет быть хорошей перед Верховным Жрецом. И я начал думать, что так оно и было, когда Талия с дочерью богини Деметры – Миррой, с которой они за эти три дня стали неразлучны, встретили Верховного Жреца низкими поклонами и смиренно склоненными головами. Себя-то они привести в порядок успели, а все остальные выглядели как оборванцы. Это заметил не только я. Калипсо с яростью сверлила взглядом чистую одежду Талии и Мирры, их гладко зачесанные косы.

– Я вижу, что главный стражник уже ознакомил вас с новыми обязанностями, – довольно заключил Верховный Жрец, похлопывая по голове Мирру. Она продолжала подобострастно улыбаться. – Радует, что вы покорны судьбе.

Мы молчали, не зная, что сказать. Лицо высокого и крупного Жреца лоснилось, а одежды были богатыми и яркими. Я никогда не видел, чтобы служители богов носили столь роскошное облачение – даже в моем регионе. А мы по праву считались центром Империи, колыбелью цивилизации. И хоть Верховный Жрец был выходцем из храма Зевса, на меня он даже не взглянул, равнодушно мазнув взглядом, как и по всем остальным. Благосклонно он смотрел лишь на Талию и Мирру.

– Итак, – Верховный Жрец снова мельком оглядел нас и брезгливо поджал губы. – Вы должны содержать в чистоте дом, свою одежду и самих себя. Очередность смен на кухне, в прачечной и по уборке виллы я установлю, как только освоюсь. Расписание будет четким, правила – строгими. За дерзость провинившийся наказывается пятью плетьми. Непослушание стоит десять плетей. Наказание за серьезные проступки и того выше.

Вы представители самых знатных домов Империи. За вашими плечами честь не только рода, но и богов-родителей. Я здесь, чтобы помогать вам и направлять. У каждого Чемпиона будет свой тренер. Тренера меняются. Наставники меняются. Это позволит вам охватить все виды подготовки и найти свои сильные стороны. От этого дня и до начала Игры с вами буду только я. Чтобы семья и оба родителя могли вами гордиться, соблюдайте правила, будьте послушными и усердно тренируйтесь. Это то, для чего вы созданы.

До конца месяца вы должны закончить подготовку тренировочного поля, распределить припасы, закончить с обустройством виллы и прийти к своему распорядку. Вы уже знаете, что в будущем выступите противниками, но здесь и сейчас мы живем как семья. Никаких соревнований, безрассудств, драк и склок. За это будут особые наказания. Научитесь работать как команда. Это очень пригодится вам на начальном этапе Игры.

– Разве мы не должны будем поубивать друг друга? – дерзко ухмыльнулась Калипсо, абсолютно непочтительная и упрямая.

Йоргос кивнул, словно одобряя ее вопрос. Я заметил, что он держится поближе к ней, и сделал небольшой шаг назад, чтобы ощутить тепло твоего тела. Ты стояла прямо за мной, будто пряталась.

– Конечно, дочь Ареса, – Верховный Жрец смотрел на нее снисходительно, словно она его позабавила. – Но далеко не сразу. До этого дойдет, но не так скоро, как вы себе представляете. Нам предстоит еще очень многое пережить.

Я нахмурился. Что он имеет в виду? Ты протянула ладонь и обхватила меня за запястье. Никто не заметил, и мне стало сразу спокойнее. Со временем я обязательно со всем разберусь, а пока следует быть начеку.

* * *

Нас расселили каждого в отдельную комнату. Мальчики занимали спальни на первом этаже, второй этаж полностью переходил во владение Верховного Жреца и наставников, а третий этаж – с окошками в скошенном потолке – предназначался девочкам. Позже я понял, что было очень умно разделить нас таким образом.

Но понимание это пришло ко мне позже – наверное, даже позже, чем ко всем остальным. Мы с тобой просто слишком медленно взрослели. Но сейчас все, что меня волновало, – невозможность добраться до тебя. Я не мог спать, слишком тревожился, а оттого злился. Мне хотелось рассказать тебе новую историю. Я еще не решил толком какую и знал, что сделаю всё, чтобы ты начала со мной спорить, но все страдания и чаяния мои были бессмысленными, потому что нас разделял целый этаж.

Я встал с жесткого матраса, уложенного на грубо сколоченных балках, что служили мне кроватью, и заметался по комнате. У самого пола красовалась металлическая решетка. Не такая изысканная, как в имении моей матери, но я все равно понял, что́ это. Решетка прикрывала отверстие, через которое подавался теплый воздух из печи в подвале. Каменные каналы соединялись и отапливали спальни. Мать нередко повторяла, что отапливать виллу в несколько этажей может позволить себе не каждый патриций. Полагаю, мы как раз были той семьей, у которой были теплыми все три этажа. Я только надеялся, что вилла для победителей так же роскошна и каналы идут под самую крышу. Ведь здание строилось на века. Здесь находили временный приют Чемпионы до нас и найдут еще многие дети после.

Стараясь не шуметь, я потянул решетку. Отверстие было достаточно большим, чтобы я мог пролезть в канал. Тут мой малый рост и детская еще худоба сыграли на руку. Думать о том, что я собирался провернуть рискованную авантюру только затем, чтобы увидеть девчонку, которая меня раздражала, я не хотел. Если бы ты была рядом, то непременно рассмеялась бы и сказала, что я всегда ищу самые сложные пути решения проблемы. Почему бы не попробовать пробраться мимо солдат, которые, скорее всего, спят на посту?

Решетка не поддавалась, и я тянул изо всех сил, не сразу уловив за своим надсадным дыханием странный скребущий звук. Но наконец я понял, что помимо скрипа решетки и стука сердца в ушах слышу что-то еще. Я замер на мгновение и снова уловил этот звук. Он исходил от окна, от закрытых ставней. Осторожно подкравшись, я прислушался и отчетливо услышал, как кто-то царапает ставню снаружи. Может быть, к поместью подобрался какой-то зверь? В моей комнате было выбито стекло у одной из створок, а потому на ночь я плотно затворил ставни, чтобы холодный весенний воздух не навредил мне. Один из служителей, проводив меня в комнату, сказал, что стекло со временем вставят, но пока придется обходиться так. И вот теперь закрытые ставни спасут мне жизнь: что бы за животное ни было по ту сторону, ему не проломить толстую древесину.

– Пирр, – раздался твой сиплый голосок с улицы, приглушенный тяжелыми створками. – Ты там?

Задохнувшись, я рванул к окну, распахивая его так поспешно, что чуть не выбил оставшееся стекло. Я испугался, что зверь нападет на тебя, и, только толкнув ставни, понял, что ты и была тем, кто настойчиво скребся в мое окно.

– Может, дашь мне руку? – полюбопытствовала ты, силясь подтянуться и залезть в комнату.

Я совершенно машинально протянул руку, и ты ухватилась за нее и снова с ловкостью нашей домашней обезьяны вскарабкалась, перемахнув через оконный проем, и легко приземлилась на пол.

– Бр-р-р, у тебя здесь холодно, – прошептала ты, с интересом оглядываясь, пока я, раскрыв рот, смотрел на тебя.

Минуту назад я хотел оказаться с тобой, а теперь вот она ты – сама пришла. Я снова почувствовал необъяснимое раздражение, а ты продолжила как ни в чем не бывало:

– Может, снова закроем окно, чтобы не холодить тут все?

– Не выстуживать, – грубо поправил я. Рядом с тобой я все время злился, но, стоило тебе оказаться далеко, начинал злиться без тебя. Это было ужасно. – Ты что здесь делаешь?!

Я не хотел быть грубым, а выходило так, будто я постоянно рычал на тебя, дергал за руку или был недоволен, но ты почему-то легко сносила мой скверный нрав.

– Я пришла за историей, – просто сказала ты, и мой гнев улетучился.

– Тогда садись, – я прошаркал к кровати и показал тебе устраиваться рядом. – Не будем же мы стоять.

Ты легко взлетела на мою неудобную лежанку и свернулась клубочком между мной и стеной, подмяв подушку. И я, хоть и предложил сесть, а не развалиться, не стал возражать. Вместо этого отодвинулся подальше, в изножье, прижался спиной к стене и обхватил колени руками. Так мне казалось, что я лучше защищен от… тебя. Немного подумав, я решился и начал свою историю:

– Это очень и очень опасная легенда. Потому что она о сыне бога Аполлона…

– Нельзя произносить это имя! – испуганно прошипела ты.

Я знал, что имя этого бога стерто с лица земли. Видел в нашей библиотеке хроники, в которых упоминалось о страшном предательстве бога Солнца, после которого в назидание всем прочим была создана Игра, а имя его предано забвению. Но здесь были только ты, я и мое упрямство. Желание доказать тебе, что я смелее всех на свете, взяло верх над богобоязненностью и благоразумием. Тем более именно эти хроники были в свободном доступе.

– Ты хочешь историю или нет? – огрызнулся я.

– Да… да, – я видел, как в тебе идет борьба природного любопытства и осторожности. – Но говори тише.

Пришлось придвинуться ближе к тебе, чтобы нас уж точно никто не расслышал, и я начал снова:

– У бога Солнца был сын, и звали его Орфей. Однажды отец подарил молодому богу лиру, и так искусно Орфей играл на ней, что весь Олимп, а с ним и сам Аполлон ушам своим не верили. Неужели Орфей прежде не держал в руках инструментов? Этого не может быть. Такая игра приходит лишь с опытом. Но от мастерства Орфея лира в его руках пела, да так, что у богов и богинь наворачивались на глаза слезы восхищения. Никто не мог устоять перед прекрасными мелодиями Орфея. Ни боги, ни люди, ни звери. Звуки природы смолкали, и мир слушал, затаив дыхание, как играет Орфей.

Однажды, путешествуя с лирой по миру, он встретил прекрасную Эвридику. Они полюбили друг друга с первого взгляда и сразу же вступили в брак. Влюбленные не могли нарадоваться друг на друга. Но счастье их было недолгим. В один темный для Орфея день Эвридика задержалась в лесу, пустившись в пляс с обворожительными подругами-нимфами, которым не уступала в красоте. Во время танца Эвридику укусила змея, и девушка мгновенно упала замертво.

Орфей был безутешен. Он пел о своем горе, играя на лире, и все живое и неживое скорбело вместе с ним. Отчаявшись, Орфей отправился в Царство мертвых за своей женой. Никто не мог сказать, как и почему, но ему удалось перебраться через реку Стикс невредимым. Он очаровал игрой на лире самого Цербера, трехглавого пса Аида и любимца его очаровательной жены Персефоны.

Представ перед богом смерти, Орфей просил вернуть ему Эвридику. Он исполнил песнь скорби, и Персефона, сидящая по левую руку от Аида, заплакала. Ее слезы прозрачными жидкими кристаллами падали на землю Царства мертвых. Чтобы остановить плач жены, Аид согласился исполнить просьбу Орфея, но с одним условием.

Эвридика последует за Орфеем, но, пока они находятся в Царстве мертвых, Орфей не должен смотреть на жену. Лишь покинув земли смерти, они смогут воссоединиться. И Орфей согласился. Но по пути обратно по реке Стикс Орфей не слышал дыхания и не чувствовал присутствия Эвридики рядом. В страхе быть обманутым богом Смерти в трех шагах от спасения Орфей не выдержал и обернулся. Бледная тень Эвридики, что так и не смогла выйти на свет, навсегда растворилась в водах Стикса, оставив Орфея ни с чем.

– Что за дурацкое правило?! – возмутилась ты, снова перебив, и я практически ощутил торжество оттого, что опять заставил тебя негодовать.

– Таковы правила богов, – я был непреклонен.

– Каждый бы захотел обернуться! – шепотом закричала ты, а я цыкнул, призывая тебя быть тише.

– Нет, не каждый! Всё имеет свою цену.

– И что же потом случилось с Орфеем? – ты сложила руки на груди, словно я нанес тебе личное оскорбление.

– Говорят, он так обезумел от горя, что играл на лире скорбную песнь, погружающую мир во мрак. И милосердный Зевс попросил своего брата Аида о воссоединении возлюбленных, потому что мир устал скорбеть годы напролет.

– И что Аид? – жадно спросила ты.

– Забрал Орфея в Царство мертвых навсегда, чтобы влюбленные могли быть вместе, – придумал я на ходу.

– Фу! – ты готова была взорваться от недовольства. – Хотя все понятно. Таков и есть Аид. Мрачный и жуткий.

– Ничего подобного, – возразил я, но на всякий случай, хотя с нами в комнате никого не было, огляделся, не слышит ли кто, а потом горячечно зашептал, предавая своего отца Зевса: – Мне самому Аид кажется… очень сложным.

– Пф-ф-ф, – глупо хихикнула ты. – Аид – злодей, все знают. Просто Зевс достаточно добр к нему, потому что они братья.

– Аид не злой, – упрямился я. – Иначе почему бы Персефона, что была самим воплощением весны, полюбила его? И в прошлый раз ты говорила иначе!

– Я думала об этом. История Персефоны выдуманная, Пирр. Ты же сам насочинял все это. А на самом деле никто никогда не полюбит Аида. Он же жуткий, просто бр-р-р. Ты вот на Деймоса посмотри. Стр-рашный, так и хочется убежать, когда видишь его. А он всего наполовину связан с тьмой. Каков же тогда его отец! Не могу представить! Никто не может полюбить чудовище! Поэтому легенда про Аида и Персефону – небылица. А вот та, что ты рассказал сегодня, уже похожа на правду.

Я вдохнул и выдохнул несколько раз, собираясь с мыслями. Что, если… Но нет, ты не могла быть шпионом или предателем, а потому я решился.

– У меня есть тайна, – выдавил я.

– Какая? – с предсказуемым любопытством зашептала ты, легко отвлекаясь от нашего спора.

– Поклянись, что никому не скажешь! Клянись по правилам! – я хотел убедиться.

– Клянусь! – ты плюнула на ладошку, протянула мне руку, я повторил твои действия, и мы скрепили клятву. Теперь можно и рассказать, сбросить груз, который давил с прошлого года.

– Я не сам придумал все эти истории… Точнее, сам… Но не все, – я замолчал, но ты, на удивление, не перебивала меня, а терпеливо ждала продолжения. – Мой старый учитель там… дома преподавал многое… в том числе старый язык.

– Ты понимаешь латынь?!

Выдержка изменила тебе, ты даже подобралась ко мне совсем близко одним резким движением, перестав уютно нежиться с подушкой. Теперь мы сидели нос к носу и ты разглядывала меня, словно диковинную зверушку.

– Я немного читаю на латыни, – поправил я тебя, борясь с желанием отодвинуться. Все же ты была очень настырной. – И в недрах нашей библиотеки я нашел… книгу. Она была очень ветхой и рассказывала о старых временах. И там я прочел разное… о богах.

– Что именно? – уточнила ты.

– Короткие и с меньшими подробностями истории, что я уже рассказал тебе, – неохотно признался я. – А еще боги, а в особенности мой отец…

Я надолго замолчал, не в силах выдавить из себя страшные слова.

– Что? Что – твой отец? – выдохнула ты, подавшись к моему уху. И, не в силах сопротивляться, я обвил тебя руками, пытаясь спрятаться. Очень давно никто не дарил мне утешающего объятия. Ты обняла меня в ответ, очень странно погладив по голове, словно это ты была старшей.

– Мой отец и остальные Молодые боги показаны там не такими уж хорошими, – признался я. – А Аид выглядит несчастным, а не злым. Понимаешь? Эта книга совсем запутала меня.

Ты какое-то время молчала, продолжая гладить мои волосы, а после просто сказала:

– Может, если ты расскажешь все эти истории мне, тебе станет легче?

– Может быть, – кивнул я где-то у твоей шеи.

– Я готова слушать дальше, – хихикнула ты.

– Не всё так быстро, – мне вдруг стало удивительно легко на душе, но в то же время слишком неловко от твоей близости, а потому я ущипнул тебя и отпрянул. – Ты же сразу убежишь, как я расскажу тебе все.

– Я никуда не убегу, Пирр, – просто сказала ты, и это прозвучало вернее, чем все пророчества, старые мифы и легенды на свете.

Мы так и уснули, свернувшись каждый в своем углу кровати, перебрасываясь колкостями и шутками, и проспали до позднего утра. Благо, в первую неделю мало кого волновал наш распорядок, расписание еще не наладилось, а железная рука Верховного Жреца не ухватилась как следует за бразды правления.

Позже нам приходилось быть куда более осторожными. Но пока мы нежились в кровати в ласковых лучах утреннего солнца, что пробивались сквозь приоткрывшуюся ставню, и были связаны разделенной на двоих тайной.

4

1197 год от возведения Первого Колизея

Я не мог вспомнить детально, как пролетели следующие четыре года. Наверное, это время было наполнено изнуряющим трудом и тренировками настолько плотно, что остановиться на чем-то одном, на каких-то ярких точках или воспоминаниях, невозможно.

Просто длинное размытое пятно похожих друг на друга дней, повторяющихся снова, снова и снова. Ты была рядом в каждый из них. Я так привык к этому и совершенно позабыл, что однажды жизнь отнимет тебя.

Но судьба, стоя на страже, решила напомнить мне о неумолимом роке.

Вся наша жизнь была четкой и размеренной: не только все, что связано с тренировками и подготовкой к Игре, но и отношения внутри группы из десяти подростков. Полагаю, что ты, едва перешагнувшая порог двенадцатилетия, уже не могла считаться ребенком. Разделение внутри нашей группы, возможно, было незаметно со стороны, но для меня ощущалось явным.

Калипсо срослась с Йоргосом, и это было ясно как день еще в первый наш год на острове. Они казались мне самой опасной смесью из возможных. Стражник, что хлестнул Калипсо плетью в день прибытия на остров, так и не вернулся домой. В ночь перед окончанием службы с ним произошел несчастный случай. Бедняга сорвался с обрыва на острые камни, и беспощадные волны прилива превратили его лицо в сплошное месиво, швыряя тело о рифы мелководья. Это была официальная версия событий. Но я видел мрачное торжество на лице Калипсо в момент, когда стражника, уложенного в грубо и наспех сколоченный гроб, тащили на корабль. Йоргос же опустил ладонь на плечо девчонки и коротко погладил шрам от плети. Меня так удивило это полное скрытой нежности движение, что я отвлекся на него, а потому только позже понял, что они провернули это вдвоем.

Они казались мне странными. Стали убийцами уже в двенадцать, но это не сделало их монстрами. Они всё так же смеялись, тайком пихались под столом за завтраком, усердно трудились, склочничали с другими Чемпионами (последним, конечно, занималась Калипсо; Йоргос обычно лишь грозно молчал, стоя рядом с ней) – в целом, вели себя как обычно. Совместное злодеяние никак не отразилось на них внешне. И, безусловно, они любили друг друга, хотя полного доверия между ними не было. Тренировались строго по отдельности, и я догадывался – практически знал, что никакими приемами они друг с другом не делились. Но, кажется, эта скрытность совсем не мешала их крепкой связи. Между собой они были нежными и пылкими, это не заметил бы лишь слепой. Я-то верил, что злодеяние ставит на тебе тавро. А потому для меня было настоящим шоком осознать, что ночью ты можешь зверски убить человека, а уже следующим утром кинуть кашу в волосы приятеля, задорно смеясь. Проявлять жестокость, а затем привязанность. Это сбивало с толку. Калипсо и Йоргос сочетали в себе вещи, которые в моей голове никак не соединялись. А оттого я считал их одними из самых опасных противников.

Я-то рассказывал и показывал тебе всё, что происходило на моих тренировках. В теплое время года мы просыпались затемно и мчались на пляж неподалеку или в редкий лесок, что располагался за виллой, и демонстрировали друг другу все, чему научились вчера. Ты быстро перенимала мои умения, освоив стрельбу из лука и метание копья. Диск, молот и ядро тебе не давались, так как весили слишком много. Я потихоньку уносил с тренировочного поля пришедшие в негодность снаряды, неловко чинил их, чтобы показать тебе всё точно так, как учили меня наставники. Ты же честно пыталась передать мне все то, чему научили тебя. Но я был уверен – и так оно и оказалось, – что не способен на такую ловкость и проворство. За четыре года я изменился: стал гораздо выше, раздался в плечах, – поэтому все приемы, которые ты демонстрировала мне, оказались просто неподвластны моему слишком большому телу. Но я был крайне доволен тем, как учили тебя. Ты так и осталась маленькой и худой, и твои тренеры превратили это в преимущество. Со смехом ты показывала мне, как можешь висеть около часа на двух лишь пальцах, зацепившись за мизерный выступ отвесной скалы. Весь этот час я провел как на иголках внизу, призывая тебя прекратить. Это была моя вина: я не поверил, когда ты похвасталась своими успехами, и, упрямая, как всегда, ты тотчас поспешила всё продемонстрировать.

– Хорошо, Тея, слезай давай! – крикнул я громче обычного, забывая о том, что следует быть тихими.

– Скажи, что веришь мне, – поддразнила ты, и мне показалось, что я услышал, как мелкие камушки откалываются от скалы и падают.

– Незачем так рисковать! – с отчаянием попросил я. – Ты можешь сорваться. Глупый спор того не стоит.

Ты хихикнула и ловко, словно вода, стекла со скалы. Я не понимал, как тебе удаются все эти штуки. Ты умела быть тихой, прятаться, ускользать. Когда мы устраивали спарринг на коротких клинках, ты танцевала вокруг, не давая подобраться на длину лезвия, пока я не падал без сил. Мне начало казаться, что ты гораздо более сильный противник, чем я решил в момент нашего знакомства. Никому бы не советовал списывать тебя со счетов.

Ты легко спрыгнула со скалы и потянулась, разминая мышцы. Я смотрел на тебя с гордостью, и в груди разливалось привычное тепло. Так, как я чувствовал себя рядом с тобой, не сравнить ни с чем. Да, первое время ты меня раздражала и пугала, но именно с тобой я разделил товарищество и узнал, что такое настоящая дружба, верное плечо и надежный человек.

– Что, Пирр? – со смешком спросила ты, и я понял, что глазею на тебя слишком долго. – У меня что-то на лице?

– Нет, я понял, что давно не рассказывал тебе историй, – соврал я.

За эти годы мы разделили множество тайн и додумывали интересные детали к легендам из старой книги, что покоилась в недрах библиотеки моей матери. Первое время их было много, но со временем другие, более насущные беседы или дела отодвинули привычку к сочинительству на второй план. Мы предпочитали лишний час потренироваться или совершить набег на виноградник Верховного Жреца, что требовало всей собранности и внимания. Но искушение полакомиться спелыми терпкими ягодами было столь велико…

Но я и так рассказал тебе много. Про великого и славного воина Ахилла, у которого была лишь одна слабость, заключенная в его пятке. И ты смеялась до икоты, не в силах поверить в эту глупость. Про чудовище с женским лицом и змеями вместо волос. Она звалась Горгона, и взгляд ее обращал человека в камень. Ты уже не смеялась, а сочувствовала несчастной, и я всегда поражался глубине твоего милосердия. Рассказал я и о двенадцати подвигах Геракла, силача и героя, что был очень похож на нас. Наполовину человек, наполовину бог. Его отцом был Зевс, и ты предположила, что, должно быть, он мой давно почивший брат. Я долго думал об этом. Год, который мы посвятили с тобой историям Геракла, был наполнен моей неизбывной тоской. Ты легко принимала правила жизни, с радостью вспоминала отца, не беспокоилась о том, что ни разу не видела свою богиню-мать, и всецело была довольна своей судьбой. Я не понимал, откуда в тебе эта легкость. Для меня предназначение было тяжкой обязанностью и трудом. Я не чувствовал почтения к отцу, не разделял гордости других Чемпионов, но и твоей радости к жизни перенять не мог. Так и болтался где-то посредине.

– Так что? – твой счастливый голос вырвал меня из раздумий. Ты уже опустилась на землю, прислонившись спиной к скале, а я все так же стоял столбом. – Сегодня ты расскажешь легенду?

– Да, – ответил я, усаживаясь рядом и выталкивая все ненужные и неуместные мысли из головы.

– Я так рада! – ты разве что в ладоши не хлопала.

– Хорошо, – я сделал вид, что твое оживленное лицо вовсе меня не тронуло, и с растерянностью понял, что по твоему носу и щекам рассыпаны маленькие точки. Я никогда раньше не замечал этого, а потому начал жадно рассматривать. Они всегда были? Я такой невнимательный?

– Пирр, ты чего рот раскрыл? – ты засмеялась, но я услышал неловкие нотки в этом слегка натужном смехе. Наверное, я придвинулся слишком близко.

– Прости, – соврал я. – Только что вспомнил, что замесил вчера тесто, но не убрал в теплое место и не накрыл.

– Боги! – ты вскочила на ноги.

История была забыта, ты испугалась. За такой проступок я мог получить десять плетей. Нельзя было переводить продукты впустую и допускать невнимательность на дежурстве. Я судорожно задышал, раздумывая, как продолжить эту нелепую ложь. Я прекрасно помнил, что тесто стоит там, где нужно, и, более того, Талия, дежурившая этим ранним утром на кухне, скорее всего, уже пекла хлеб из пышной поднявшейся массы. А потом я протянул к тебе руку, чтобы усадить обратно, но слова застряли у меня в горле.

По внутренней стороне твоей голени, в которую упирался мой взгляд, стекала кровь. Я в ужасе вскинул голову, встречаясь взглядом с твоими карими глазами, но в них был только страх за меня. Никакой боли.

– Ты поранилась? – прохрипел я.

Ты недоуменно нахмурилась, должно быть, решив, что я сошел с ума, но я указал на ногу, и мы одновременно перевели наши взгляды вниз. Кровь текла… как будто… изнутри тебя. Из-под штанины, по внутренней стороне ноги, струилась по лодыжке к самой щиколотке, нелепо повисала на круглой косточке у основания ступни и страшно падала наземь, тут же впитываясь в желтую иссушенную почву.

Осознание ударило в меня, словно мешок с песком на тренировочном поле, от которого я не успел увернуться. Нет-нет-нет, ты еще слишком мала!

Вскочив на ноги, я грубо схватил тебя за руку и потащил к нашему уединенному пляжу в бухте. Ты не сопротивлялась, только невнятно пыталась узнать, почему я веду себя так странно, но липкий душный ужас, никак не вяжущийся с прохладой летнего утра, охватил меня и держал в своих когтях, заставляя сотрясаться от страха. Я бежал со всех ног к воде, вспоминая события двухлетней давности.

* * *

Той зимой ты заболела. Чемпионы редко болели, но ты все еще была маленькой и слабой, а условия жизни на острове – тяжелыми, а потому слегла с лихорадкой. Верховный Жрец лично лечил тебя и приказал нам уповать на то, чтобы боги спасли тебя. Но сейчас я думаю, что он сходил с ума от страха, так как давал тебе задания наравне с остальными, не делая поблажек. А когда это предсказуемо привело к беде, то затрясся над сохранностью своей шкуры. А отвечал он за нас головой, в этом мы убедились позже.

Мне никак не удавалось пробраться к тебе, а потому по ночам я бродил по острову в одиночестве, страшась, что не увижу тебя никогда. Именно в одну из таких ночей я наткнулся на Деймоса. Его силуэт, словно сотканный из тьмы, взрезал рассветную дымку, словно клинок. Деймос был довольно мрачным ребенком, ему нравилось уединение.

Я хотел обойти его, чтобы не тревожить, и спуститься к воде, но внезапно он сказал четко, но не сильно громко, будто хотел, чтобы услышал его только я:

– Не ходи туда. Там Калипсо и Йоргос.

Я завертел головой. Их нигде нет – что за ерунду он несет?

– Что-то я их не вижу, – пробурчал я. Настроение было слишком паршивым, а страх за тебя не отпускал ни на минуту, потому я не был настроен на беседу.

– Они в пещере, идиот, – в голосе Деймоса не было злобы.

– Зачем они полезли туда? – спросил я, подходя ближе. Мне стало любопытно. – Там что-то интересное?

– Это их пещера, – Деймос почему-то усмехнулся и глянул на меня искоса так, словно я и правда был идиотом. Для этого ему пришлось чуть закинуть голову вверх, а это значило, что я завладел его вниманием. – И они достаточно интересны друг другу.

Он нес какую-то чепуху. Я понимал каждое отдельное слово, но не понимал сути. Что он имеет в виду? Теперь и Деймос завладел моим вниманием. Я осторожно уселся рядом, но на некотором отдалении, чтобы не шептаться, но и не говорить слишком громко. Я понял, что, если сильно повысить голос, нас всё же могут услышать, а Калипсо не любит, когда ей мешают. Она обязательно поднимется сюда и разорется, а я хотел выяснить, что значат эти странные слова Деймоса.

– Интересны друг другу? – я постарался говорить ровно, незаинтересованно. Словно поддерживаю разговор, который он начал.

– Да, они там заняты друг другом, – насмешливо протянул Деймос, но, быстро раскусив, что я абсолютно его не понимаю, добавил: – Боги, Пирр, они спариваются.

– Что? – задохнулся я, вспоминая это действо, которое видел пару раз между лошадьми стражников и мелкими животными в нашем хозяйстве. – Что? Фу!

– Ты такой ребенок, Пирр, – горько прошелестел Деймос. – Лучше уж первый раз друг с другом, чем с этими…

– Что?

Он окончательно меня запутал.

– Ты знаешь, что некоторые Чемпионы ездят с Верховным Жрецом в Столицу на праздники? – устало спросил Деймос.

– Да, – пробормотал я, не понимая, почему мы перескочили с одной темы на другую. – И в том числе ты.

– Конечно, – спокойно кивнул Деймос. – А зачем нас туда берут?

– Зачем? – глупо повторил я, с удивлением осознав, что никогда не интересовался – а они и не рассказывали.

Просто с каждым годом туда ездило все больше Чемпионов. Сначала только Талия, потом Мирра с херувимчиком Киросом, следом присоединился Деймос, и вот… Я вспомнил, как за завтраком Верховный Жрец объявил, что на следующий праздник урожая Йоргос и Калипсо поедут с остальными. Но в голове никак не складывалась связь. Как это относится к тому, чем они там заняты в пещере сейчас?

– Затем, – со значением ответил Деймос. – Что Калипсо вошла в пору…

– Э-э-э…

– Надеюсь, что это мне зачтется, – пробормотал Деймос себе под нос. – Слушай, что я скажу, и позже будешь благодарен. Люди любят… спариваться. Взрослые люди. Еще людям нравятся Чемпионы, особенно патрициям. И это часть Игры. Мы приезжаем в богатые дома, патриции выбирают себе Чемпиона, которого… могут позволить себе оплатить. На один вечер. И Чемпион должен сделать все, чтобы патриций остался доволен.

– Я… что… – он перевернул мой мир, словно кто-то поднял меня за ноги, свесил вниз головой со скалы и тряс изо всех сил. – Зачем это делается?

– Деньги, – усмехнулся Деймос. – Некоторые больше всего любят спариваться, другие – власть, прочие – деньги. Верховный Жрец из последних. Ты разберешься со временем.

– А если… Если это… Не знаю… Если старый человек купит Чемпиона на вечер? – с отвращением пробормотал я.

– Не повезло, – пожал плечами Деймос.

– А если… если мужчина купит тебя? – мой голос сел от ужаса.

– По-всякому бывает, – Деймос дернул плечом, и мое сердце провалилось куда-то в живот. Но, словно этот вопрос его задел больше прочих, парень повернулся ко мне, впился мертвыми глазами в мое лицо и прошептал: – Не переживай, малыш Пирр. Скоро и ты присоединишься к нам. Ведь у тебя уже бывали мокрые сны?

– Что?! – выпалил я, а он грубо усмехнулся мне в лицо. – Нет!

– Значит, вот-вот начнутся, – гадко ухмыльнулся Деймос, но я видел, что в его темных глазах, которые цветом напоминали твои, но в остальном были совершенно другими, плескалась боль. – Верховный Жрец и до тебя доберется. А потом и до твоей малышки…

– Заткнись! – закричал я, леденея. – Она совсем ребенок.

– Но когда-то и у нее пойдет кровь, – горько прошептал Деймос. – Она расцветет, и лучше бы тебе позаботиться о ней, как заботится Йоргос о Калипсо, чем какой-то старый, жирный, вонючий патриций…

Дослушать я не смог – подскочил и припустил оттуда. Деймос горько и сбивчиво смеялся вслед, захлебываясь рыданиями. Красная пелена застлала мне глаза, я трясся от ужаса и омерзения. Я не хотел верить и утешал себя тем, что если ты выживешь и не погибнешь от лихорадки, то придумаю, как тебя защитить. Калипсо, да помогут мне боги, четырнадцать. Время еще есть! То, что Талии, которая отправилась в Столицу с Верховным Жрецом первой, не было даже тринадцати, я как-то упустил.

* * *

Я продолжал, озираясь, тащить тебя за собой до самого пляжа. Конечно, все еще спят, кроме дежурных по кухне, но беда не приходит одна, и я это знал. Несмотря на природную ловкость, ты еле перебирала ногами, потому что я был гораздо крупнее и побег наш от скалы был для тебя неожиданным. Я дышал как бешеный конь, кровь стучала в ушах и гудела в ногах, которыми я перебирал что есть мочи. Боги, я мог пробежать марафон, выдерживая ровный ритм, а сейчас короткий забег чуть не взорвал мое сердце. Я дергал тебя и тащил, не давая вставить и слова. «Успеть! Успеть! Успеть!» – билось в голове.

Наконец прохладное море приняло наши разгоряченные ступни, и, едва войдя по колено, я толкнул тебя изо всех сил в воду, бросившись следом. Ты с визгом, чуть более громким, чем следовало, погрузилась на песчаное дно, нас накрыла волна прибоя, и я обхватил тебя руками и сжал что есть мочи на одну короткую секунду, чтобы убедить рвано скачущие мысли, что вот ты здесь, со мной, не пострадала. Никто не знает.

Мы вынырнули одновременно, хватая ртом воздух.

– Пирр! – запричитала ты, отплевываясь от мокрых волос и песка, забившихся в рот. – Ты сошел с ума?!

– Послушай меня, – зашептал я, обхватывая твои запястья и увлекая за собой на глубину, за торчащий из воды острый валун. Вряд ли кто-то найдет нас здесь, но сейчас мне хотелось больше безопасности. – Мы никому-никому не должны говорить, что случилось.

– Что именно?

Я понял, что так быстро бросился бежать и ты так испугалась моего поведения, что не успела ничего обдумать.

– Кровь, – выдохнул я, трясясь с ног до головы.

– Я поранилась, наверное, – ты внезапно нахмурилась. – Надо посмотреть.

– Ты не поранилась, – упрямо пробормотал я. Эти два года я потратил на то, чтобы подслушивать девчонок при любом удобном случае. Я знал про эту кровь все. – Ты… просто… Ты… Расцвела.

Я смутился оттого, как это прозвучало, но испуг и непонимание на твоем лице сгладили неловкость. И угомонили мое бешено бьющееся сердце. И заставили замолчать голос Деймоса, который твердил в моей голове: «Лучше бы тебе позаботиться о ней». Я вытолкнул из себя странные, пугающие, но волнительные картины, которые порой преследовали меня в минуты слабости. Ты слишком мала. Была слишком мала все эти два года и будешь мала еще много лет. Сейчас опасность тебе грозила не от меня, а от загребущих когтей Верховного Жреца.

– Я не понимаю тебя, Пирр… – жалобно воскликнула ты.

– Послушай меня внимательно, милая, – я слышал, как Кирос называет так Талию, и от ласкового обращения ты затихла в моих руках, придвинувшись. – Ты стала взрослой. Кровь будет идти теперь каждую луну. Но нам нужно держать это в тайне от кого бы то ни было. Понимаешь? Это очень-очень важно.

– Почему? – простодушно спросила ты, и я захотел, чтобы воды моря разверзлись или сварили меня заживо, лишь бы не объяснять тебе суть.

– Хм-м-м, помнишь, что обычно случается перед тем, как наша крольчиха рожает малышей? – наугад спросил я и с удивлением увидел, как твоя шея и щеки становятся красными, как лепестки мака.

– Нет, молчи, – ты попыталась вырваться, и я не понял, что сказал не так.

– Галатея, – я схватил тебя за плечи, потому что скользкие запястья утекали из моих ладоней. В этом была вся ты, юркая и неуловимая. – Послушай, это очень важно.

– Боги, Пирр! – завопила ты. Я в страхе выглянул из-за валуна, но на пляже никого не было. – Я знаю, чем занимаются кролики и… старшие ребята. Но при чем тут кровь?!

Я так растерялся от твоих познаний, что почти пропустил последний вопрос. Ты знала…

– Кровь – это знак от твоего тела, что ты готова к кроликам, – несвязно пробормотал я.

– К кроликам? – ты перестала дергаться и засмеялась. – До чего ты глупый, Пирр.

– Это не смешно, Тея, – сокрушенно прошептал я и, не в силах больше выносить этого напряжения, пересказал разговор с Деймосом, пряча глаза.

– Мне и это известно, – устало заметила ты, и я раскрыл рот. Меня сбивала выборочность твоих знаний. Быть в курсе про совокупления и патрициев, но ничего не слышать про первую кровь?

– Кто тебе рассказал об этом?! – злобно прошипел я, слишком грубо впиваясь пальцами в твои плечи, обещая себе, что сверну шею каждому, кто мог… кто посмел… неужели они…

– Старшие девочки, – тихо ответила ты и добавила: – Ты делаешь мне больно.

Я оттолкнул тебя, чтобы не навредить еще больше, и, не в силах сдерживаться, ударил по валуну кулаком, и боль от стесанной о камни кожи обожгла не хуже кустов крапивы по пути к виноградникам Верховного Жреца.

– Проклятье! – хотелось удариться о валун и головой. – Они специально рассказали тебе всё, кроме этого, – я указал пальцем вниз, чтобы она понимала, про что говорю. – Чтобы ты не сумела скрыть, когда… Но почему ты не сказала мне?!

– Ты не ездил на празднества в Столицу до сих пор… – замямлила ты, пряча от меня глаза.

– Что… – засмеялся я. – Ты думала, что со мной что-то не так?

– Я не знала… не знала, ясно? – ты разозлилась из-за моего смеха. – Все мальчики ездят, кроме тебя! Я не хотела тебя… расстраивать. Талия сказала, что они скажут, когда мы будем готовы.

– И ты стала говорить об этом с Талией, – я не знал, чего мне хотелось больше: заплакать или закричать. – Ты не пришла ко мне.

– Я не знала, что думать, – с обидой проворчала ты. – И ты тоже об этом знаешь много, как я погляжу. Но говоришь только сейчас?

– Я наблюдал! – рявкнул я. – И рассказал, как только увидел в этом необходимость. Мы должны придумать, как тебе это скрывать. Если мне удалось…

– Так ты готов? – ты внезапно приблизилась и пытливо заглянула в глаза. Но все, о чем я мог думать, сводилось к тому, что ты слишком тесно прижимаешься. Я дернулся назад, но наткнулся спиной на валун…

– Да-да, готов! – я начал злиться снова, совсем как в начале нашей дружбы. Ты опять превратилась в опасную и назойливую девчонку. Мне хотелось ударить тебя. Или прижать еще крепче.

– И мы…

– Нам нужно возвращаться, – я перебил тебя, мне было словно больно от твоей близости, но это была не та боль, которая возникает, когда поранишься или захвораешь. Какой-то другой вид, которому я не мог дать названия. Перед глазами промелькнули все постыдные вещи, которые я делал, мечтая о том дне, когда ты повзрослеешь достаточно… Я ненавидел себя за эти мысли. – Давай. Надеюсь, вода уже смыла кровь с одежды.

Ты отплыла от меня и устремилась к берегу без слов, но мне казалось, что я обидел тебя. И это тоже было невыносимо. Я двинулся следом и внимательно разглядывал твои штаны, пока ты выбиралась на берег нетвердой походкой. Мокрая одежда и прилив не давали тебе нормально идти.

– Тея, – позвал я, но ты не обернулась. – Галатея!

Я слышал в своем голосе мольбу. Ниже было падать некуда.

– Что, Пирр? – ты повернула лицо, и твои мокрые ресницы дрожали, но я не знал, от слез это или от морской воды. Я ни разу не видел, чтобы ты плакала.

– Давай не будем ссориться, – попросил я. – Прости, что не рассказал сразу. Но мы должны играть как команда, разве нет?

– Хорошо, – ты наконец развернулась, и твои глаза блеснули озорством. – Но мы поговорим об этом позже?

– Хорошо, – повторил я, сдаваясь. – Но сейчас твои штаны все еще в крови, и нам нужно это скрыть.

– Я постираю их, – сказала ты просто. И стянула штаны до самых щиколоток.

Кровь бросилась мне в лицо, и я поспешил отвернуться, но успел увидеть все. Ты и правда не собиралась облегчать мне задачу. И пока я пытался убрать из своей головы эти образы, то слышал, как ты смеешься, полоская штаны в прохладной воде.

Сняв с себя мокрую рубашку, я начал рвать ее на лоскуты. Если свернуть их, то получится что-то вроде примочки. Возможно, с помощью дополнительных слоев ткани удастся скрыть кровь. Ты преобразилась – как всегда, смелая, но теперь с лукавством и долей кокетства, – и это пугало до судорог в животе. Но в то же самое время в глубине души я признался себе, что не хочу, чтобы все было как прежде.

5

1197 год от возведения Первого Колизея

Ты была терпелива все лето. Нам вполне удачно удавалось скрывать твою тайну вот уже три месяца, но проблемы возникли у меня. Да, я знал, что мои простыни, каждое утро сияющие чистотой, выглядят подозрительно. Во время бани другие парни видели, что мое тело ничем не отличается от их, а потому всё чаще бросали подозрительные взгляды. И один только Деймос смотрел с хитрой усмешкой, порой прикладывая два пальца ко лбу, словно отдавая дань моей смекалке.

Признаваться, что без него я бы никогда не справился, не хотелось. Но так оно и было. Я был ему благодарен, а потому иногда составлял компанию в утренних бдениях на скале, жертвуя временем с тобой. Деймос был моим самым близким человеком здесь после тебя. Большую часть времени мы молчали – но не сегодня.

– Последнее время ты нервный, малыш Пирр, – насмешливо протянул Деймос. Меня одновременно злило и забавляло то, как он разговаривал со всеми.

– Тебе кажется, – оборвал его я.

– А я думаю, что милая Галатея вошла в пору, – засмеялся Деймос. – И потому ты так бесишься.

– Чушь! – вскинулся я, выдавая себя с потрохами.

– Если хочешь защитить ее, должен стараться лучше, – пробормотал Деймос. – Ты весь как на ладони.

– Неправда!

– Правда, – безапелляционно заявил он. – Сегодня вечером потренируешься как раз. Тебя вызовет Верховный Жрец, чтобы прознать, что не так с твоим стручком. Никто ни разу не видел тебя возбужденным. В бане ты, хоть и выглядишь взрослым, спокоен, как море в штиль. А ведь даже статистически хоть разок за четыре года, что мы моемся все вместе, встать должно было. Особенно когда входишь в пору. Это же чисто природа. Простыни твои всегда чистые. Тут уж снимаю шляпу, ничего не скажешь.

– Такое чувство, – зло выплюнул я, – что тут все знают обо мне больше меня. И обо всем, что происходит вокруг.

– Потому что нужно помнить, зачем ты здесь, – Деймос покосился на меня с насмешкой. – Игра уже началась, идиот, что бы ты там себе ни думал. И не надо льстить всем… Мало кто осведомлен, как я. Остальные похожи на тебя. Слепые котятки.

– Я посмотрел бы, если бы опасность грозила Мирре!

Он разозлил меня.

– А что Мирра? – равнодушно спросил Деймос, и я поперхнулся.

– Разве вы не… – я был сбит с толку. Думал, что она ему дорога, как ты – мне.

– А-а-а-а, – засмеялся он. – Ты про это… Что с того. Мирра сегодня со мной, завтра с Киросом. Может, и еще с кем развлекается.

Я недоверчиво покачал головой. Они были отвратительными. Точнее, Игра была отвратительной. Она сделала это с нами. Игра и Верховный Жрец.

– Вы с Йоргосом настоящие дураки, – засмеялся Деймос. – Очнись, Пирр! Здесь, среди нас, нет места любви. Будем надеяться, что твоя малышка Тея отличается от Калипсо и сможет разделить твою моногамию.

И я набросился на него. Не знаю точно, что взбесило меня больше – слово «любовь» или его скабрезные замечания по поводу тебя. Я успел отвесить ему хороший тумак, прежде чем Деймос скрутил меня, поджал под себя и зашипел на ухо:

– Хочешь плетей? Успокойся. Отрасти уже шкуру наконец. Вступай в Игру, иначе сдохнешь сам и погубишь малышку.

Я вывернулся из его рук, пытаясь отдышаться.

– И чего ты такой добрый, а? Почему так заботишься о нас, Деймос?

– Возможно, – театрально вздохнул он, сверкнув черными глазами, – вы возвращаете мне веру в настоящую любовь.

Опять это слово. Но сейчас я не дал сбить себя с толку. Деймос не так уж идеален, как хочет казаться. И у него есть слабые места.

– Здесь есть кто-то небезразличный тебе, – ахнул я. – Здесь, на острове…

Деймос засмеялся, но я успел ухватить то, как нервно он дернул плечом.

– Размечтался! – фыркнул он, взяв себя в руки. – Давай, тренируй свою речь о мужском бессилии перед Верховным Жрецом, а я помогу.

Я пообещал себе быть внимательнее, чтобы рассмотреть привязанности не столь яркие, как связь Калипсо с Йоргосом или Талии с Киросом. Я доберусь до тайной страсти Деймоса. Это будет на руку и тебе, и мне. А пока что сосредоточимся на Верховном Жреце.

Но Деймос не дал мне просто так закончить этот разговор.

– Эй, – сказал он будто бы безразлично. – А как все же… ты проворачиваешь это с простынями? Все не могу понять…

Я хотел его помучить, он редко признавался, что чего-то не понимал, вечно строил из себя умника. Но он помогал мне, и я решил развеять его любопытство.

– Краду простыни в прачечной, – нехотя признался я. – Даже пару раз получил плетей за их якобы пропажу. Суть в том, чтобы украсть достаточно. Для того… ну… чтобы хватило между дежурствами. Потом я менял их на новые.

– А как проносил в прачечную столько простыней? – теперь в голосе Деймоса было откровенное любопытство.

– Обматывал вокруг себя и надевал просторную рубаху, – стыдливо пробормотал я.

– То есть обматывал себя простынями, на которые након… – засмеялся он, но я резко оборвал его:

– Да заткнись ты!

Деймос продолжал смеяться, и я впервые видел его таким по-настоящему веселым, без напускной надменности или высокомерия. Передо мной был такой же мальчишка, как и я.

– Ой, прости… Я не могу…

– Пошел ты… – беззлобно начал я, но, не выдержав, тоже весело хмыкнул.

Думать о встрече с Верховным Жрецом не хотелось, поэтому я поддался веселью Деймоса. Нечасто удается вдоволь посмеяться. Возможно, это был вообще первый раз за четыре года, когда я веселился не с тобой.

* * *

Полагая легко обмануть Верховного Жреца, я глубоко ошибался. Деймос оказался прав: я получил приглашение на беседу во время ужина. Ты тревожно сверкнула глазами поверх своей тарелки, но больше ничем не выдала тревогу. Я гордился нашей скрытностью и изворотливостью: вряд ли кто-то мог догадаться (кроме вездесущего Деймоса), что нас связывает нечто большее, чем товарищество. И я в очередной раз оказался не прав.

Явившись в покои Верховного Жреца, я огляделся. Не был здесь несколько лет, с последнего крупного наказания. Комната главного человека на этом острове была самой просторной на вилле, что неудивительно. Часть просторного помещения, что служила опочивальней, пряталась за большой ширмой. Эту громадину мы затащили сюда несколько лет назад, и понадобились силы всех пятерых мальчишек, чтобы справиться. Конечно, тогда мы были детьми, но и сейчас, думаю, управиться, к примеру, вдвоем было бы проблематично.

Не думаю, что кто-то посещал ту половину покоев, где Жрец проводил ночи, а вот в той части, где принимал гостей или раздавал наказания, нам бывать приходилось регулярно – кому-то чаще, кому-то реже. За четыре года я оказывался здесь трижды, и после каждого визита на моем теле оставались следы от плети. Ты попалась лишь однажды, и я сделал всё, чтобы эту провинность приписали мне. В тот раз я получил плетей, даже не заходя в эту комнату. Достаточно было свидетелей, которые по моей просьбе опровергли твои слова и свалили всё на меня.

С моего последнего визита комната сильно изменилась. Мебель осталась прежней, деревянная и добротная, а вот картин и ваз прибавилось. В мерцающих огнях свечей все эти роскошные предметы еле видно светились. Я не понимал, для чего здесь, где мы живем столь уединенно, столько горшков, золотых кубков и тяжелых резных рам. По сравнению со всеми остальными помещениями виллы эта комната походила на сокровищницу.

– Как твои дела, мальчик мой? – раздался за моей спиной голос Верховного Жреца. Он подкрался тихо, с ночной половины своих покоев. Но я был готов.

– Все прекрасно, господин, – я послушно склонил голову. Полагалось говорить «мой господин», чтобы не выказывать дерзости, но я не мог себя заставить произносить фразу полностью. Мне претило, что мы вынуждены называть его так.

– Отрадно слышать, – казалось, Верховный Жрец не услышал моей оговорки, но следующие его слова заставили меня напрячься и подобраться. – Но я беспокоюсь о тебе, мой мальчик.

– Я недостоин вашего беспокойства… господин, – я старался говорить ровно и изображать непонимание. Надеюсь, ты бы похвалила меня за эту попытку.

– Здоровье моих Чемпионов заслуживает всего моего внимания, – мягко пожурил Жрец.

– Но я здоров, господин, – отчеканил я, вытянувшись в струнку. Жрец наконец вышел из-за моей спины и встал ровно напротив. Заметив мою напряженную позу, он приподнял бровь. Я усилием воли заставил себя расслабиться.

– Но некоторые… аспекты твоего мужского здоровья, – вкрадчиво сказал он, и от звучания этого голоса по моей спине прошел холодок, – вызывают опасения.

– Я… не понимаю, – пришлось сделать усилие, чтобы голос звучал растерянно.

– Скажи, – внезапно Жрец сменил тон на доверительный, как бы между прочим развернулся и прошествовал к креслу с высокой спинкой. – Разве нет среди наших девочек той, которая нравится тебе больше всех?

Верховный Жрец уселся в кресло и принялся расправлять тогу, укладывая фигурными складками у себя на коленях.

– Я не совсем…

– Слышал, – Жрец вскинул на меня острый жалящий взгляд, – ты довольно близок с дочерью Артемиды, нашей малышкой Галатеей.

От твоего имени, произнесенного этим поганым ртом, меня бросило в дрожь, но я сдержал судорогу. С трудом расслабив мышцы лица, которые свело от ярости, я легко приподнял брови и делано безразлично сказал:

– Ведь Галатея всем как младшая сестра, – а потом, проклиная себя за ложь, выдавил: – Порой я ее жалею…

– Почему же, мой мальчик? – Жрец выглядел так, словно мне удалось его обмануть. Сейчас его интересовал в первую очередь я. А ты стала просто предметом обсуждения, без жадного внимания с его стороны.

– Ну, все мы знаем, – я заставил себя пренебрежительно усмехнуться, – кто уж точно не жилец…

– Занятно, – Жрец сузил глаза, и я понял, что зашел слишком далеко, переиграл, потому что следующие слова старик выплюнул мне в лицо с явной угрозой: – А я слышал, что ты часто тренируешься с ней в тот час, когда полагается спать.

– Я… не… Это я ее уговорил! – выпалил я, молясь богам, чтобы наказание коснулось только меня. Проклятый Деймос, ничего-то он не знал! Ни к чему было репетировать речь о мужском бессилии. Я здесь для другого.

Мысли завертелись вокруг тридцати плетей, которые ждали меня за проступок такой тяжести. И я вовсю соображал, как сделать так, чтобы ты избежала наказания. Могу ли я взять вину на себя или это привлечет еще больше внимания? Никто еще не получал шестьдесят плетей. Смогу ли я выдержать и за себя, и за тебя?

– Ну-ну, полно, мой мальчик, – добродушно усмехнулся Жрец. – Я полагаю, что проступок не так тяжел.

– Что? – просипел я, не понимая, к чему он ведет.

– Допустим, я закрою глаза на эту мелочь, – проворковал Верховный Жрец, но несмотря на дружелюбие, которое он выказывал, волосы зашевелились у меня на загривке, совсем как змеи медузы Горгоны, о которой я тебе рассказывал. – А также поверю, что ты все еще не вошел в пору, чтобы посещать со мной празднества в Столице, но…

Он многозначительно замолчал, глядя на меня, и я послушно повторил:

– Но?

– Ты замолвишь за меня слово перед своим божественным отцом, – довольно закончил Жрец.

– Что? – я удивился. – Ведь я даже ни разу его не видел…

– О, ты увидишь, – пообещал Жрец. – Стоит только начаться Игре. И когда ты победишь… – он сказал это так, будто верил, что это буду непременно я, – то обязательно порекомендуешь своему отцу оставить меня на посту Верховного Жреца до следующей Игры.

Ах вот что его волновало. Долгая жизнь, больше власти. Следующее поколение Чемпионов. Я знал, что мне ни за что не одержать победы в этой Игре (этот человек вообще видел Йоргоса?), а потому легко соврал:

– Я непременно сделаю это! Скажу своему отцу, что вы лучший наставник, что был у меня… и у остальных Чемпионов.

Меня вдруг посетила мысль: а не вел ли он такие беседы с каждым? Нужно спросить у Деймоса. Хотя я был почти уверен в своей правоте.

– Это всё, мой мальчик, – тон, которым Верховный Жрец закончил наш разговор, был ласковым, но звучал слишком фальшиво. – Я рад, что мы договорились. Можешь идти. Никто больше не будет проверять твои простыни по утрам, и время с малышкой Галатеей твое, пока это не вредит вашему расписанию.

– Мой господин, – выдавил я, не двигаясь с места.

– Да, мой мальчик, – благодушно уточнил Жрец, и я видел, что благосклонности его приходит конец: в глубине старых водянистых глаз плескались раздражение и угроза. Но ради тебя я был готов сунуть голову даже в пасть льва.

– Когда она войдет в пору…

Я хотел подстраховаться: когда-то же они узнают, что ты готова посетить Столицу. Все наши тайны в конце концов становятся известны Верховному Жрецу, поэтому лучше действовать на опережение.

– Да?.. – словно не понимая, уточнил Жрец, но я видел, что он прекрасно догадался, что я скажу дальше.

– Когда она войдет в пору, – упрямо продолжил я, – вместо нее поеду я.

– Думаю, это не станет проблемой, – усмехнулся Верховный Жрец и разом стал походить на кошку, которая только что проглотила милую канарейку. – Твои волосы будут иметь большой успех в Столице.

Наскоро попятившись, я поклонился и после повелительного кивка вылетел из покоев. Сбегая по каменным ступеням, пытался погасить в груди чувство поражения. Разговор сложился удачно. Я не получил плетей и выторговал нам спокойное время за какую-то несуществующую невозможную плату. Я был уверен, что никогда не встречусь со своим Богом-Отцом, а мы с тобой еще долго сможем скрывать, что ты давно уже в поре. Безусловно, мы были в выигрыше. Почему же на языке чувствовался вкус пепла и беды?

* * *

– Ну! Что случилось? – нетерпеливо спросила ты, едва я оказался в своей комнате и закрыл дверь.

Ты так меня напугала, что я вздрогнул и прислонился лбом к двери, ручку которой все еще сжимал. Скосив взгляд вправо, я увидел, что металлическая решетка с отопительного канала снята, и сразу понял, как ты оказалась здесь после всеобщего отхода ко сну. Мы использовали этот лаз летом, весной и ранней осенью. Конечно, в последние полтора года в него помещалась только ты, потому что мое тело стало слишком большим. Неужели ты ждала меня здесь все это время?

Я развернулся и теперь уже спиной оперся на дверь, сложил руки на груди и постарался прозвучать беспечно:

– А ты, никак, волновалась обо мне?

– Прекрати паясничать, – зашипела ты, и почему-то мне стало очень смешно. Хотелось подхватить тебя на руки и кружить. – Тебе назначили плети?

– Нет, – тихо засмеялся я и начал красться в твою сторону.

– Даже не думай! – пригрозила ты, но я уже схватил тебя и повалил на кровать, терзая щекоткой. Ты сдавленно пыхтела, но это было верное средство отвлечь тебя, всегда срабатывало – вот и сейчас в конце концов ты тоже засмеялась. – Ах, Пирр! Прекрати… Хорошо… Сдаюсь!

– Отлично, – самодовольно заявил я, и тяжесть отлегла от сердца при виде твоего счастливого лица. – Это расплата за то, что пробираешься в комнаты к парням.

– Так что сказал Верховный Жрец? – осторожно спросила ты, отсмеявшись.

– Выведывал у меня разные вещи, – уклончиво ответил я, отодвигаясь от тебя на кровати. Всплывшие в памяти слова старика разом украли веселье, и мне показалось, что мы слишком много времени провели, тесно прижимаясь друг к другу.

Ты недовольно хмыкнула, но не стала саботировать мои попытки держать дистанцию и сказала только:

– Я пришла за своей легендой, которую ты обещал мне у скалы.

За всеми тяготами последних месяцев я совершенно забыл о нашей традиции, и чувство вины кольнуло меня. Наскоро порывшись в памяти, я хотел отыскать добрую историю, но все-таки речь шла о богах. В той ветхой книге не было совсем уж светлых сюжетов. Набрав в грудь воздуха, я начал:

– Хорошо. Ты замечала, что в ясный день с острова виден второй, гораздо-гораздо больше нашего?

– Да, пару раз удавалось разглядеть его. Он еще более сухой и безжизненный, – кивнула ты, подвигаясь, но не слишком близко.

– Когда-то давно этот остров был заселен и процветал. Правил им царь Минос, у которого была красавица жена Пасифая…

– Почему в твоих легендах все сплошь красавицы? – недовольно перебила ты, внезапно отодвинувшись.

– Галатея!

– Да-да, – пробурчала ты, закатывая глаза. – Не перебиваю.

– Царь Минос и жена его Пасифая жили счастливо и правили островом, но в один черный-черный день, что должен был стать самым счастливым, Пасифая разрешилась от бремени. Да не абы кем, а чудовищем с телом человека и головой быка. В ужасе был царь Минос и обвинил Пасифаю в измене. Чудовище же, только покинув утробу матери, принялось терзать повитух и пожирать все, до чего добиралось.

Минос собрал лучшие умы острова и приказал построить для чудовища клетку, из которой оно бы не выбралось ни за что. И талантливый Дедал предложил царю создать лабиринт, где монстр мог бы жить, но из которого никогда бы не нашел выхода. Когда лабиринт был готов, то Минотавра – так назвали чудовищного сына Пасифаи – бросили туда, а над лабиринтом возвели дворец, в котором поселился царь со своей женой.

Со временем Минос простил Пасифаю, жизнь их пошла на лад, и у супругов родилась дочь Ариадна. Она никогда не видела Минотавра, только слышала, как о нем говорили родители. Дабы прокормить чудовище, всех преступников острова бросали ему на съедение, но этого было мало. И повелел царь Минос поселениям на острове каждые семь лет приводить семь юношей и семь девушек. Этих несчастных отправляли в лабиринт и на следующие долгие семь лет забывали о существовании чудовища.

Ариадне исполнился двадцать один год, и она готовилась к замужеству, когда во дворец прибыла третья группа посланных на смерть в лабиринте Минотавра. И этой истории не было бы, если бы Ариадна не споткнулась во дворе, следуя мимо строя пленников по своим делам, и крепкие руки не уберегли бы ее от падения. Подняв глаза, она увидела Тесея – юношу, чья судьба была предрешена.

Так поразил Ариадну смелый и открытый взгляд его, что весь день и всю ночь она томилась мыслями о его скорой смерти. С рассветом Ариадна спустилась в темницы, где держали пленников, и молилась, чтобы Тесей был там. Потому что прошлым вечером первые жертвы ступили в лабиринт.

Но, на счастье Ариадны, Тесея не было в их числе. Он сидел прямо перед ней, за решеткой, и смотрел на нее ясными глазами. Ариадна протянула юноше моток своей пряжи, обещая, что тот поможет совладать с запутанностью лабиринта, а Тесею нужно лишь победить чудовище – ее единоутробного брата.

На следующий же день Тесей спустился в лабиринт. Долгие десять дней и десять ночей Ариадна ждала своего возлюбленного, и наконец он вернулся из лабиринта, весь в крови, одной рукой сжимая клубок, а второй стискивая рог с бычьей головы. Чудовище острова повержено!

– А что было дальше? – молчание затянулось, и ты, не изменяя себе, принималась выспрашивать новые подробности, когда моя история иссякала.

– С кем? – спросил я.

– С Ариадной и Тесеем, конечно, – возмущенно затребовала ты, и я растерялся.

– Не знаю, – честно ответил я. – В книге не было про это…

– Давай придумаем, что с ними стало, – воодушевилась ты.

– Иногда у истории просто нет продолжения, Тея, – пробормотал я, отчасти желая закончить рассказ, потому что этот трудный день вымотал меня.

– Хм-м, – протянула ты, и я видел, что в тебе пробудилась злость. – Возможно… история закончилась, потому что Тесей не был готов…

То, как ты произнесла последнее, дало понять, что речь вовсе не о Тесее. Я знал, что мы должны объясниться, но не хотел делать этого сейчас. Не после этого ужасающего напряженного разговора со Жрецом. Не после этих летних наполненных напряжением месяцев. Слишком много тревог, слишком много всего… Да и еще слишком рано!

– Галатея, – ровно сказал я. – Думаю, что сейчас не самое лучшее время.

– Возможно, – рассерженно прошипела ты, – мне стоит найти того, для кого я буду самым лучшим временем.

Кровь ударила мне в голову, а сердце бешено застучало. Ярость застлала все вокруг. Мир раскалился от моего гнева. Но я, призывая на помощь всю свою выдержку, сделал несколько вдохов и процедил, сдерживаясь:

– Ты не понимаешь, о чем говоришь.

– Так объясни мне, Пирр! – закричала ты, и я увидел в глазах твоих слезы, что напугало меня и остудило, словно холодные воды моря на рассвете. – Отчего я так противна тебе? Отчего я должна узнавать что-то где угодно, но не от тебя?!

– Хорошо, – устало выдохнул я. – Начнем с последнего. Что ты хочешь узнать?

– Ты болен? – быстро пробормотала ты, вдруг смутившись, и я едва разобрал смысл слов. – Тебя не интересуют… Те вещи, про которые говорили старшие девочки?

– Нет, – пробормотал я, избегая твоего сверкающего слезами взгляда. – Я не болен, и меня интересуют все те вещи.

– Как тогда?.. Почему ты не ездишь на празднества в Столицу?

– Мне удавалось обманывать их, ясно? – нехотя выдавил я, и щеки запылали, будто я был на дежурстве и топил печь. – И нет, не скажу как!

Я яростно выпалил это сразу, как только увидел, что ты открыла рот, чтобы спросить. Знал, ты любопытна, но ни за что не хотел раскрывать свои позорные тайны и мысли, с которыми я занимался некоторыми вещами. Эти мысли были о тебе, и я стыдился этого. Ты кивнула и удрученно опустила голову. Мой мир пошатнулся и завис над пропастью, потому что я видел, что не смог успокоить тебя. А только больше расстроил. Нужно было исправлять все – и сию минуту, иначе я мог потерять тебя.

– И ты мне не отвратительна, Галатея, – горячо прошептал я, позволив себе малую часть того чувства, что ты вызывала во мне. – Посмотри на меня.

Ты нехотя подняла голову, и я увидел две мокрые дорожки на твоих щеках. Я заставил тебя плакать. За последний год я дважды доводил тебя до слез, иду на рекорд. Деймос обозвал бы меня болваном, но мне и самому хотелось ударить себя за то, что сделал тебя несчастной.

– Дороже тебя у меня нет никого, – честно прошептал я, обнажая самое сокровенное в сердце.

– Но это не то же самое… – хрипло прошептала ты, и во взгляде твоем была настоящая агония.

– Для всего остального ты еще слишком мала, – и, видя, что хочешь возразить, я обхватил твое лицо ладонями, стирая пальцами следы слез, и пообещал: – У нас есть еще время, некуда торопиться.

– Почему ты решаешь, готова я или нет? – ты хотела сказать сердито, но прозвучало обиженно и по-детски. Ты даже губы надула.

– Именно поэтому, – со смешком ответил я. – Куда нам спешить…

Действительно, куда? Через три года один из нас будет мертвее мертвого.

– Хорошо, благочестивый Пирр, – поддразнила меня ты, вырывая из полной ужаса мысли, что начала назойливо вертеться в голове. – Но я хочу аванс.

– Какой аванс? – подозрительно спросил я.

– Поцелуй, – пробормотала ты, и кожа твоя под моими ладонями потеплела, заалев.

– Хорошо, – со смехом согласился я, хотя хотелось застонать от бессилия. – Поцелуй.

Ты резво рванула ко мне, и мы стукнулись лбами с такой силой, что у меня искры из глаз посыпались, ладони соскользнули с твоего лица и обхватили плечи, отодвигая тебя подальше против моего желания. Когда в глазах прояснилось, я увидел тебя, потирающую лоб, красную и хихикающую.

– Видишь, что бывает, когда слишком торопишься, – подначил тебя я, аккуратно склоняясь к твоим горящим глазам. Сейчас во всем белом свете я видел лишь их.

– Да, – пискнула ты, перед тем как мои губы накрыли твои.

Ты слишком поспешно подалась мне навстречу, приоткрывая рот, и мы нелепо стукнулись зубами. Я обхватил твое лицо ладонями, чтобы немного сдержать твой пыл, и тихо засмеялся. Ты усмехнулась в ответ. Этот поцелуй был детским и совсем не похожим на мои фантазии, но на самом деле это было неважно. Все было неважно, мир вокруг померк. Осталась только ты.

6

1199 год от возведения Первого Колизея

Два года пролетели как один миг. Возможно, потому что все это время я горел. И имя пламени было Галатея. Ты превратилась в бестию, искушала меня снова, снова и снова. Но я был непреклонен.

Кроме твоей новой, пытающейся слегка неуклюже меня соблазнить стороны, все осталось как прежде. Я рассказывал истории, ты помогала найти недостающие детали, потому что часто мифы из старой книжки обрывались в самом неожиданном месте, а ты ни за что не хотела мириться с историей, у которой нет достойного конца.

Мы продолжали наши совместные тренировки и делали всё, чтобы никто не узнал о том, что ты давно готова участвовать в празднествах Столицы. Конечно, со временем я рассказал тебе о своей сделке с Верховным Жрецом, умолчав лишь, что обменял твое тело на свое. Тебе не стоило знать об этом. Тем более нам все еще вполне успешно удавалось выдавать тебя за ребенка. Ты так и не стала выше, и я полагал, что это твой природный рост. Теперь я возвышался над тобой на две головы и был почти в два раза шире в плечах. На самом деле я мог одной рукой поднять твое маленькое тело и легко держать за щиколотки вверх ногами, пока ты потешно ругалась и обещала мне страшную смерть. Но, к слову, чтобы провернуть этот трюк – что удавалось нечасто, – мне было необходимо поймать тебя. А с твоей ловкостью и проворством это было практически непосильной задачей. Поэтому я не беспокоился о твоих навыках бойца: ты знала свои сильные стороны и умела ими пользоваться. Беспокойство мое носило совсем другой характер. До Игры оставался всего год, и мысли о ней все чаще возникали в моей голове, придавая каждому дню привкус надвигающейся беды.

Вот и сегодня наша с тобой удачная вылазка на виноградники омрачалась мыслями о том, как прожить достаточно, чтобы защитить тебя во время Игры. Казалось бы, тебя совершенно не тяготили раздумья о том, что приближается. Ты никогда не говорила о самой Игре, не желала обсуждать стратегию и, стоило завести эту тему, начинала дразнить меня поцелуями или прикосновениями, которых стало в нашей жизни чересчур много. Именно поэтому бо́льшую часть времени я горел и не мог мыслить ясно.

Как прямо в эту самую секунду, когда ты надкусила крупную ягоду винограда и сок брызнул во все стороны. В лучах рассвета я увидел, как одна капля стекла из уголка губ и повисла на подбородке. Не в силах совладать с собой, я наклонился к тебе и сцеловал терпкий сладкий сок. Ты охотно прильнула ко мне, как и всегда, и мое тело мгновенно отозвалось, радостно рванув в омут безумия.

Но внезапно ты отстранилась, отталкивая мои руки, ныряя под одну из них, чтобы обойти меня сзади. Такого никогда не бывало, чтобы ты первая прерывала поцелуй, а потому я опешил и едва расслышал твои слова:

– Это что там, Деймос крадется?

Я резко развернулся следом за тобой, выныривая из вязкой дымки возбуждения.

– И правда Деймос, – подтвердил я, узнав долговязый силуэт приятеля.

– Пойдем за ним, – азартно предложила ты, и я кивнул, соглашаясь.

Деймос ступал настолько осторожно, что было ясно: он мечтал остаться незамеченным. А еще он шел не к своему привычному месту, где любил сидеть на рассвете, а прямиком к песчаному пляжу. Я был уверен, что он там никогда не бывал, но Деймос крался со знанием дела, оставаясь в тени, будто ходил этим маршрутом много раз. И был так сосредоточен, что не замечал нас, хотя тебя и вправду очень сложно заметить: ты мастерски умела преследовать. Вот и сейчас ты тянула и толкала меня, а пару раз даже возмущенно, но без звука приказала быть тише. Словно я совсем не старался!

Деймос же, не дойдя до пляжа, свернул к острым камням, возвышающимся у воды, и мы чуть не упустили его – так резко и плавно он скользнул в просвет между валунами, которые больше походили на скалы. Ты потянула меня следом, и, обогнув один, а затем и второй крупный камень, мы наткнулись на Деймоса, хищно припавшего к острой вершине и выглядывающего что-то впереди. Когда он успел туда забраться?

– Эй, что ты там высматриваешь? – громко прошептал я, пока ты, словно горная коза, вскарабкалась к этому невнимательному олуху.

От звука моего голоса Деймос дернулся, словно я и правда застал его врасплох, и чуть не сверзился. Ты успела вовремя подхватить его, и он растерянно захлебнулся воздухом от того, как близко и как незаметно ты к нему подобралась. Да-да, добро пожаловать в мою жизнь! Меня она вот так пугала уже шесть лет напролет.

Еле удержавшись на скале, Деймос сдавленно и зло прохрипел:

– Вы откуда тут взялись?

– Как же ты так невнимательно гулял? – прокряхтел я, забираясь следом за тобой. Не так изящно, но все же быстро. И, оказавшись на самом верху, выдал в его ошарашенное лицо, передразнивая: – Ведь мы постоянно должны быть начеку. Игра уже началась…

Ты закатила глаза, высунувшись из-за плеча Деймоса, и показала мне быть тише, а после ткнула в сторону пляжа. Я повернул голову и увидел, как по кромке песка бредут Ирида и Орест. Они шли не слишком близко друг к другу и разговаривали. Я сощурился и пристально уставился на Деймоса. Мы преследовали преследователя.

Внезапно Деймос густо покраснел и, на секунду замешкавшись, буркнул:

– Что, доволен?

– Ирида? – насмешливо спросил я. – Она же похожа на дохлую рыби…

– Пирр! – возмущенно прошипела ты, пригвоздив меня взглядом к скале, а потом обратилась к Деймосу, словно мы беседовали за праздничным ужином, а не висели на скалах холодным рассветным утром: – Прости его, он не хотел.

– Боги, хотя бы у одного из вашей пары есть деликатность… – ответил Деймос и вдруг ехидно добавил: – И мозги.

Я попытался ткнуть его под ребра, но чуть не упал, и Деймос многозначительно посмотрел на меня. Я разгадал его секрет и лучился самодовольством, а потому спустил ему эту колкость.

– Почему ты не подойдешь к ней? – шепотом спросила ты, следя за Деймосом.

Он коршуном уставился на сцену, разворачивающуюся на пляже. Ирида что-то говорила – несколько эмоционально (чего я тоже за ней никогда не замечал), стоя лицом к Оресту. Он же внимательно слушал ее сбивчивую речь, но внезапно она разразилась коротким рыданием и упала ему на грудь, словно ища утешения в объятиях. Орест несколько неловко похлопал ее по спине.

– Кроме очевидных причин? – Деймос повернул к тебе голову и пропустил момент, когда Орест поспешно и неуклюже отскочил от Ириды на расстояние вытянутой руки.

Не знаю уж, что ты прочла в его глазах, на миг обращенных к тебе, но лицо твое приобрело снисходительное выражение.

– Серьезно, Деймос? – насмешливо пробормотала ты. – Из-за Ореста?

– Помимо прочего, – буркнул он в ответ, возвращаясь взглядом к сцене на пляже, где накал эмоций немного схлынул и парочка продолжила беседу уже куда как спокойнее.

– Тебе вообще не стоит переживать из-за Ореста, – хихикнула ты.

– С чего ты взяла?!

Наш удивленный одновременный возглас прозвучал слишком громко. Ирида и Орест завертели головами вокруг, всполошившись. Но мы трое успели скрыться за скалой.

– Вы что, идиоты? – зашипела ты, и я впервые слышал столь грубое слово от тебя.

– Что ты имеешь в виду? – обескураженно спросил Деймос.

– Почему? – одновременно потребовал ответа я.

– Оттуда, очевидно, что за все годы я ни разу не слышала, чтобы он был хотя бы с кем-то. А вы? – спросила ты шепотом, и мы удивленно кивнули. – И разве вы никогда не замечали, что он даже прикосновений не выносит?

Все знали про то, кто с кем сейчас состоит в связи: в таком маленьком сообществе мало что можно скрыть. Но на отношение Ореста к прикосновениям я не никогда не обращал внимания, хотя ведь только что он и правда отскочил от Ириды, будто ее объятия обожгли его. А еще ты говорила все это новым снисходительным тоном, и я подивился, откуда у тебя он, но следующие твои слова повергли меня в шок:

– Ну, последнее, может, не настолько явно, если не смотреть внимательно. Но мне стало любопытно, и я спросила его. А он сказал, что так и есть. Ему не нравится, когда его трогают.

– Чего? – я снова чуть не свалился со скалы от изумления, а Деймос со смешком глянул в мою сторону. Внутри меня заворочалось что-то темное. Желание разорвать Ореста голыми руками: оторвать сначала каждую его мерзкую руку, потом выдавить ему глаза…

– Ты глухой? Оресту не нравится близость. – Деймос, казалось, пришел в себя, вернув самодовольный и наглый вид. – Так что остынь, ревнивец.

Ревность?.. Я растерянно выдохнул, пытаясь разобраться с эмоциями, что пронеслись через мое тело табуном за несколько секунд. Мог ли я… ревновать?

Твой озорной и слишком довольный взгляд сказал мне, что мог. Именно это я и делал – ревновал, как глупец.

– Хорошо-о, – примирительно начал я, протянувшись через Деймоса, чтобы быть поближе к тебе. – Когда ты говорила с ним так долго, что он сообщил тебе столько личного?

– Я вам не мешаю, голубки? – протянул Деймос, придавленный моим телом, но я только цыкнул на него, чтобы помалкивал.

– Мы часто говорим с Орестом, – как ни в чем не бывало заявила ты, и я снова начал закипать. – Каждый раз, когда залезаю в окно твоей спальни.

– Каждый раз? – эхом повторил я, а Деймос сдавленно засмеялся. – Так вы с Орестом, можно сказать, друзья?

– Нас сложно так назвать, – как будто всерьез задумалась ты. – Он совершает набеги на винный погреб Верховного Жреца… Довольно часто, полагаю. И мы с ним сталкиваемся порой, когда я крадусь к тебе. Вино делает его… разговорчивым.

– Я одного не пойму, – вдруг вклинился Деймос, и тон его потерял насмешливость. – Как Орест выносит поездки в Столицу?

– Именно поэтому он почти всегда пьет, – грустно ответила ты.

– Прям всё про него знаешь!

Я снова слышал в своем голосе ревность, хотя понимал, что она безосновательна.

– Ведь ты тоже общаешься с Деймосом, – резонно заметила ты, а этот подхалим согласно закивал. Он потешался надо мной.

– Но ты не рассказывала мне про Ореста, – обиженно пробормотал я.

– Ты тоже много чего не рассказываешь мне, Пирр, – приподняв брови, заметила ты, и я не нашелся, что возразить.

– Ты такой тупой, малыш, – засмеялся Деймос, стряхивая меня с себя с такой силой, что сразу стало понятно: он гораздо крепче, чем кажется.

Я разомкнул пальцы, что секунду назад хватались за уступ, и воспользовался его толчком, чтобы спрыгнуть на землю. Хотел немного покрасоваться и сделать все эффектно, но Деймос пихнул меня слишком сильно, и я не успел сгруппироваться. Мокрый песок погасил падение, но все равно удар больно отозвался в пятках и прострелил до самой поясницы.

– Кто бы говорил, – пробормотал я. – Не я годами пялюсь на девчонку, боясь заговорить с ней.

– Я не боюсь говорить с ней, – с достоинством ответил Деймос, спустившись со скалы последним. Ты, как всегда, была проворнее и уже стояла на песке рядом со мной. – Просто это не имеет смысла.

– Почему? – с любопытством спросила ты, но я уже знал, что он скажет, а потому, сделав страшные глаза поверх твоей макушки, безмолвно приказал ему молчать.

– Все, что я могу сделать для Ириды из любви, – упрямо продолжил Деймос, послав тебе темный мрачный взгляд, – дать ей быструю смерть на Игре. Другой судьбы нам не уготовано.

Ты ничего не сказала в ответ, и я не видел твоего лица. Лишь напрягшиеся на мгновение плечи. Слова Деймоса повисли между нами страшным предзнаменованием.

* * *

И с того самого утра неудачи следовали за нами по пятам. Словно сын бога Смерти дал начало чему-то темному, что непременно должно было прийти в нашу жизнь. Року, от которого не скрыться.

Через несколько дней после утреннего разговора на пляже ты ворвалась в мою комнату днем, не заботясь о скрытности. Я так опешил, что не сразу заметил мертвенную бледность твоего лица. Побросав простыни, которые перестилал, я бросился к тебе и испуганно спросил:

– Что стряслось?

– Талия, – почти беззвучно выдавила ты, и вид у тебя был испуганный, но покорный. – Я проспала дежурство на кухне из-за недомогания… Она пришла ко мне в комнату, чтобы устроить выговор и отвести к Жрецу, но…

– Но? – нетерпеливо продолжил я, когда молчание затянулось.

– Она нашла меня спящей, конечно же, – снова принялась рассказывать ты, отводя глаза. – А потом увидела кровь на простынях…

Я похолодел, все звуки исчезли, остались лишь твои распахнутые в испуге глаза. Я скорее прочитал по твоим губам, чем услышал в действительности:

– Прости…

– За что ты извиняешься? – просипел я, понимая, что это конец. – Нам и так удавалось дурачить их достаточно долго.

– Это значит, – спросила ты, – что я теперь отправлюсь в Столицу?

Я неопределенно пожал плечами.

– Давай поглядим, что скажет Верховный Жрец.

Но за завтраком все было как обычно, лишь Талия сидела, низко опустив голову, словно увидела что-то занимательное в своей миске. Ты беспокойно ерзала весь завтрак, и, не выдержав, я дотронулся своей ногой до твоей под столом, пытаясь успокоить. Именно в эту самую секунду Верховный Жрец пронзил меня многозначительным взглядом. Он знал. И время моей расплаты пришло.

Но ты ничего не заметила, и я был благодарен за это. В остальном – все как обычно. Тренировки, обязанности по хозяйству и вечерняя баня. В этот день недели мы всегда мылись. Но, вернувшись в комнату незадолго до отхода ко сну, я заметил на кровати нарядный хитон, расшитый золотыми нитями. И золотой венец. Это была старая и нелепая церемониальная одежда. Никто не носил такое. Только сандалии были более или менее привычными, хотя слишком высокими. Такое количество ремней было просто-напросто непрактичным. После нашей удобной повседневной одежды – штанов и просторных рубах, в которых удобно тренироваться, – я вообще не представлял, как носить такое. Но понимал, что эти одежды не для удобства, а чтобы подать товар, которым я был, в лучшем виде. Скрипя зубами, я принялся облачаться. Хитон был до неприличия коротким, я даже не хотел думать зачем и ощущал себя практически обнаженным. И молился всем богам, а не только отцу, чтобы ты задержалась у себя, но иногда ты была настолько нетерпеливой, что пробиралась ко мне, едва лишь все расходились по своим комнатам.

Но сегодня боги были благосклонны, и стук в дверь я услышал раньше, чем скребущие звуки в створку окна. Почти с облегчением рванул открывать. Верховный Жрец собственной персоной.

– Я знал, мой мальчик, что эти одежды украсят тебя, – пробормотал он, лоснясь довольством. Мне хотелось ударить его. Но я поспешно перешагнул порог комнаты, отрезая от него захлопнувшейся дверью наш с тобой безопасный мирок.

За спиной Жреца стояли Кирос, Орест и Деймос. Все одеты, как я, но цвета хитонов отличались. Йоргоса нигде не было. Деймос невесело усмехнулся мне, Кирос и Орест не смотрели на меня вовсе.

Едва покинув виллу, Верховный Жрец протянул каждому из нас по плащу, и я с облегчением закутался. Если бы мог, укрыл бы плащом и голову, но капюшона не было. Да и металлические листья венца торчали во все стороны. Свет лампад у дверей виллы отбросил на камни легкую тень, и я подивился, как странно выглядит моя голова – будто крошечные рога выросли со всех сторон. Но стоило сделать шаг от двери, как тень исчезла, а за ней и все беззаботные мысли.

За Верховным Жрецом мы проследовали к небольшой бухте, что располагалась неподалеку. В ней швартовались суда, на которых прибывала наша провизия и новые наставники. Эту бухту знали все: отсюда мы таскали тяжелые ящики с продуктами и бутылками вина для запасов Верховного Жреца, здесь же раз в шесть месяцев знакомились с новыми тренерами и стражниками. Для тайных встреч и веселья мы, Чемпионы, выбирали отдаленные уголки острова и никогда не ходили сюда ранним утром или в предрассветные часы. Бухта принадлежала Верховному Жрецу и использовалась как официальная пристань нашей обители. Сам я бывал здесь только днем, а потому удивился, как хорошо освещено это место ночью.

У небольшого причала стоял необычный корабль. Он не походил на судно, что доставляло нам провизию, но и на военный корабль Ареса смахивал лишь отчасти – как минимум, был в два раза меньше. Словно привычную триеру переделали для патриция. Очень-очень богатого патриция.

Зато гребцов, что сидели друг за другом, было в два раза больше, чем на тяжелом торговом судне, и вообще-то, кроме места для них и скамеек на носу, обитых мягкими тканями и заваленных пузатыми подушками, больше не было ничего.

Деймос подтолкнул меня за Орестом и Киросом, которые, негромко беседуя, уже устремились на нос. Верховный Жрец, только ступив на корабль, куда-то исчез. Едва мы уселись на подушки, судно плавно отчалило от берега и понеслось на неимоверной скорости в открытое море. Меня замутило: я уже и забыл, как это – бывать в море.

– Ты привыкнешь, – зашептал Деймос мне на ухо.

– Где Верховный Жрец? – спросил я, опасаясь, что тот следит за нами.

– О, у него тут отдельное местечко, – хохотнул Орест, потянувшись куда-то вниз и доставая бутылку с вином и кубки. – Хочешь?

– Нет, спасибо, – ответил я. – Так куда именно он подевался? Где тут можно скрыться?

– Его каюта на корме, – невозмутимо выдал Орест, но я не знал, что такое эта его каюта. Не дав мне вымолвить и слова, парень продолжил чуть заплетающимся языком: – Я бы все же советовал вина. Это легче выносить после пары бутылок.

И я понял, что он начал пить еще на острове. Как ему это удавалось, почему Верховный Жрец спускал ему воровство? Кирос молча протянул руку за кубком, и Деймос тоже взял свой. Я заметил, что Орест и вправду избегает касаться кого-либо, передавая кубки осторожно. Но это было почти не заметно, если не знать. Наклонившись в мою сторону, он доверительно прошептал:

– Я бы и вправду советовал.

Нехотя я согласился. За ужином мы пили разбавленное вино, но здесь напиток был крепким и терпким и напомнил мне тебя, поедающую виноград. Чтобы заглушить чувство вины из-за того, что оставил тебя без объяснений и пропал из своей комнаты, я выпил всё залпом. Меня снова замутило, но усилием воли я удержал вино в желудке.

– Боги, до чего быстро мы идем, – простонал я.

– А то, – хихикнул Кирос, и в свете корабельных лампад он показался мне похожим на херувима еще сильнее. – Через несколько часов пристанем в Столице. Это лучший и самый быстрый корабль во всей Империи. Создан специально по запросу Верховного Жреца.

– Сколько же он стоил? – удивленно пробормотал я, озираясь, но пришел к выводу, что лучше не крутить головой. И запросил еще вина.

– Полегче, малыш Пирр, – насмешливо выдал Орест. – А то придешь в негодность.

Они с Киросом засмеялись, а Деймос недовольно скривился. Некоторое время мы потягивали вино в тишине. Я заметил, что Кирос и Орест, развалившись на скамье напротив, сидят слишком близко друг к другу, и Орест перестал быть напряженным, словно в любой момент ожидал чего-то неприятного. Интересно, это вино сделало его спокойнее или Кирос? Я не часто бывал рядом с херувимчиком, но иногда мне казалось, что от него исходит какая-то волна спокойствия. Не уверен, что это было действительно так. Но сейчас Орест, который, по твоим словам, не выносил прикосновений, почти плечом к плечу сидел с Киросом и выглядел… умиротворенным. Я снова спросил себя: это вино или магия сына Афродиты? Парни тихо переговаривались, но я не слышал о чем. В итоге решил – какая разница. Если Орест может получить немного покоя с помощью вина, или Кироса, или того и другого вместе, он это заслужил.

По телу тем временем разлилось тепло, и, покосившись в сторону Деймоса, я спросил, набравшись смелости:

– Как он заставит нас убивать друг друга? – я кивнул в сторону Кироса и Ореста. – Мы все слишком сблизились за эти годы. Дружескую связь, строящуюся годами, разве разрушишь одним махом? Я уже не говорю о тех, кто любит друг друга…

– Я тебя умоляю, – фыркнул Деймос, а Кирос с Орестом вдруг резко оборвали разговор, с интересом подавшись к нам.

Я понял, что говорил слишком громко, хотя казалось, что шептал только Деймосу. Я обернулся – нет ли поблизости Верховного Жреца? – но все было в порядке, и я немного успокоился.

– Не переживай, – Кирос заметил мою нервозность. – Он тебя не слышит, сидит у себя в покоях и прикидывает, сколько запросить за твою красоту.

Я вздрогнул, а Орест бросил мне сочувственный взгляд.

– Ну так что? – спросил я, обращаясь уже ко всем троим. – Уверен, он каждому из нас пел, как верит исключительно в его победу, но как он добьется того, чтобы мы возненавидели друг друга настолько сильно, чтобы убить?

– Как будто все мы будем убивать из ненависти, – буркнул Деймос, и я вспомнил его слова об Ириде.

Смог бы я убить тебя из любви?

Я не знал.

– Во-первых, мы будем убивать из страха, – фыркнул Кирос. – Ты – или тебя, знаешь… А во-вторых, у этого старого козла есть свои рычаги, и в свое время он их использует.

– Например? – я не до конца понимал.

Кирос с Орестом переглянулись, а Деймос закатил глаза, но ничего не ответил.

– Хорошо, – протянул Орест. То ли он был пьянее остальных, то ли ему вообще было наплевать. – Как Верховный Жрец заставит Йоргоса сражаться против Калипсо, как думаешь?

– Не знаю, это невозможно! – уверенно отчеканил я. Он любил ее слишком сильно.

– Так, может, Йоргос случайно накануне Игры узнает, – вкрадчиво прошептал Кирос, – что Калипсо порой приходила ко мне или к… Деймосу.

Он кивнул в сторону сына Аида. Я ошарашенно замер. Это не поддавалось моему пониманию. Им будто было все равно, с кем делать… это.

– Или возьмем тебя, малыш Пирр, – заплетающимся языком пробормотал Орест, а Деймос наступил мне на ногу. Я понял, что речь пойдет о тебе и мне стоит сдерживаться. – Разве ты не сделаешь всё, чтобы твоя птичка Тея осталась в живых?

Я молчал, и Орест закончил, наклонившись ко мне, внезапно абсолютно ровным голосом, сверля меня протрезвевшими глазами:

– Думаю, ты перебьешь нас всех голыми руками за нее. И, поверь, Жрец знает это.

Орест откинулся на скамью и влил в себя еще один кубок вина, бормоча, что этого пойла никогда не бывает достаточно, чтобы забыть.

– Так что, – подытожил Кирос, глядя на меня с сочувствием, – наслаждайся, пока можешь, Пирр. Совсем скоро придется слишком много думать и соображать, как остаться в живых. А пока… бери что дают.

И он отсалютовал мне своим кубком. А после они с Орестом, вмиг позабыв про нас, вернулись к беседе. Кирос, чуть помедлив, раскрыл ладонь и осторожно положил ее на обнаженное плечо Ореста. Тот судорожно вздохнул, и его взгляд снова стал опьяненным. Возможно, херувимчик и правда умел дарить покой. Хорошо, что было что-то помимо вина, что могло утешить Ореста.

– Все-таки его можно коснуться? – пробормотал Деймос, стараясь не смотреть в сторону парней. Полноценную магию мы получали лишь в день начала Игры, но, полагаю, что-то такое было в нашей крови от родителей-богов. Видеть проявление нашей сущности было почти интимным.

– Возможно, лишь избранным, – неловко пробормотал я, и вино во мне заставило ляпнуть наитупейшую шутку: – А что, тоже хочешь?

– Прости, – хмыкнув, пробормотал Деймос. – Но они оба не в моем вкусе.

Мы рассмеялись, возможно, немного громче обычного. Все что угодно, лишь бы не думать о недавнем разговоре и о том, что нас ждет через несколько часов. По крайней мере, таковы были мои мотивы. Почему Деймос пил слишком много и смеялся слишком громко, я сказать не мог. Но подарить друг другу немного утешения мы могли. Спустя еще два кубка вина Деймос внезапно наклонился слишком близко ко мне. Я попытался оттолкнуть его.

– Нет, извини, но и ты не в моем вкусе, – невнятно пошутил я.

– Ты должен обещать, – внезапно серьезно сказал он, обхватив меня за шею. – Обещать мне быструю смерть, когда придет время.

– Прекрати, – я все же оттолкнул его. – Может, это я должен просить тебя.

– Нет, малыш Пирр, – он уткнулся своим лбом в мой, совершенно пьяный. – Ты прикончишь нас всех.

Он жутко засмеялся, как никогда походя на себя самого. И я опрокинул в себя еще один кубок. Но это не помогло забыть ни того, что было сказано этой ночью, ни того, что случилось, когда мы причалили в Столице.

Я только был рад, что ты не видишь меня и никогда не узнаешь обо всем, что тут творилось под началом Верховного Жреца.

* * *

– Где? Ты? Был? – выкрикнула ты яростно, не страшась быть услышанной, стоило мне войти в свою комнату в конце следующего дня.

Мы вернулись на остров перед рассветом, и с утра до самого вечера я выполнял свои обязанности, не имея возможности увидеть тебя и объясниться. Я боялся, что ты больше никогда не придешь в мою комнату. Но ты была здесь.

Облегчение, помноженное на вину, затопило меня. И я смотрел на тебя, стоя посреди комнаты. Я забыл, какой красивой ты можешь быть. Особенно в гневе – все-таки сердилась ты не слишком часто.

– В Столице, – выдавил я из себя очевидное.

– Почему именно сейчас? – спросила ты, хотя теперь мы оба знали ответ на этот вопрос.

– Обменял себя на тебя, – просто сказал я.

– Почему? – с мукой спросила ты. – Почему ты решаешь все, что важно и касается нас двоих, без меня?

– Я хочу тебя защитить, – пролепетал я, оправдываясь. Ты устало опустилась на кровать.

– Как это было? – спросила ты, и я дернулся, будто меня ударили. В твоем голосе слышалось поражение, и именно так себя чувствовал и я. Потерпевшим поражение.

– У меня нет сил говорить об этом, – попросил я, приблизившись и опускаясь на пол. Все, чего я хотел, – уткнуться лицом в твои колени. Найти успокоение и немного утешения.

– Были времена, – тихо ответила ты, осторожно погладив мои волосы, когда я наконец приткнулся к тебе, – когда мы могли говорить о чем угодно.

– Ты знаешь судьбу; знаешь, что нас ждет, – пробормотал я, но ткань твоих одежд приглушила мой голос, и я добавил громче: – Дальше легче не будет.

– Я знаю… – ответила ты. Но, несмотря на согласие, в голосе твоем я услышал внутреннюю силу и протест.

Так мы и сидели всю ночь. Ты гладила меня по волосам, даря слабое утешение, а я пытался забыть. Но это было невозможно. Рок неотвратимой тенью преследовал нас, и от него никуда не скрыться.

7

1199 год от возведения Первого Колизея

Как я ни старался быть прежним, все погрузилось в туман. Жрец больше не брал меня с собой в Столицу, и я с безразличием понял, что тот единственный раз был наказанием, демонстрацией его силы и власти, напоминанием, что это может повториться в любой момент. Он знал, что это разрушит меня. И надломит нас.

Ты перестала быть игривой и относилась ко мне как к раненому животному, соблюдая дистанцию. Я был одновременно благодарен, но и чувствовал себя виноватым. Своим упрямством я омрачил нашу любовь. Иногда я размышлял, действительно ли ты была не готова разделить со мной этот опыт. Или же был не готов я?

События в Столице показали, что скорее второе. Я чувствовал себя раздавленным и испачканным. Ты дарила мне все свое дружеское участие, проявляя природную деликатность. Все эти годы твоего взросления я молился, чтобы ты была терпелива, и вот ты такой стала. Но теперь все казалось невыносимым.

Я был кругом виноват. Перед тобой. Перед собой. И вот к чему это привело. Ты-то осталась прежней – любящей внимательной Галатеей. Это я рухнул с небес на землю – Пирр, что считал себя умнее, дальновиднее, сильнее. В итоге оказался просто слабым ребенком, что сломался после первой же трудности. Я не советовался с тобой, не слушал твоего мнения, принял решение сам, будто это я в нашей паре был мудрее и имел право все решать.

Теперь же я сомневался в каждом своем шаге. И постоянно оглядывался, потому что ты всегда была позади меня. И неизменно дарила мне обнадеживающий взгляд, обещая, что все будет хорошо. Хотя хорошо быть не могло. Не с тем, что нас ждет.

Но время и правда посыпает пеплом былого боль и страшные воспоминания. Через месяц-другой я стал замечать, что порой улыбаюсь твоим шуткам, с бо́льшим упорством тренируюсь и остаюсь чаще в нынешнем дне, чем возвращаюсь к событиям той ночи.

Ты, как всегда, смогла показать мне красоту момента, не упоминая то, что грядет, и не возвращаясь к тому, что уже ушло. Еще через месяц я смог смеяться, а после поцеловать тебя без приступа паники. Конечно, в те ночи, что ты спала в своей комнате, чтобы набраться сил, я лежал на мокрых от пота простынях, пробужденный очередным кошмаром, и думал-думал-думал. О том, что через три месяца мы окажемся в Колизее, о том, что было, о том, как спасти твою жизнь.

Без тебя я сходил с ума, но стоило нам оказаться рядом, как страхи ускользали и на мою тревожную душу снисходил покой. Ты была моей тихой гаванью, и это дало мне уверенность, что именно тебе из нас двоих до́лжно остаться в живых. Ты была сильнее меня, ты справишься с потерей. Я же без тебя буду полностью раздавлен.

Я видел это каждый день. Твою скрытую силу. Даже сейчас, когда мы кружили друг напротив друга в рассветной дымке, я видел, что в нашем спарринге ты лишь позволяешь мне победить. За последние месяцы я потерял форму и знал это. И сейчас как никогда настала пора наверстывать упущенное. Ты сделала обманный выпад коротким клинком, но я был хитрее и перехватил тебя, предугадывая реальный замысел. С радостным визгом ты повалилась на камни, признавая поражение. Я схватил тебя в охапку и сжал изо всех сил. Кажется, я никогда не любил тебя сильнее, чем в этот момент.

– Сдавайся, – прохрипел я.

– Хорошо-хорошо, – задыхалась ты. – Что угодно, только не щекотка.

Я выпустил тебя из захвата, но только чтобы слегка переместиться и улечься поудобнее. Камни за ночь не успевали полностью остыть, и лежать было тепло. Это лето выдалось самым жарким на моей памяти. Тебе вот-вот должно было сравняться пятнадцать, и вот-вот начнется Игра. Я отогнал непрошеную мысль.

Ты вложила кинжал в ножны бережным движением, перевесила на противоположную от меня сторону бедра и только после этого улеглась рядом. Я удивился: зачем так аккуратничать с тренировочным клинком – он ведь даже не заточен. Но ты отвлекла меня довольным вздохом:

– Мы провели прекрасные годы на этом острове, не правда ли?

– Так и есть.

– Я очень люблю тебя, Пирр, – просто сказала ты, и оттого, что это было произнесено вслух впервые, – или же потому, что ты так открыто говорила о чувствах, – я замер. Заметив мою реакцию, ты усмехнулась: – Тебе не обязательно отвечать. Я просто хотела сказать, что ты сделал меня счастливой.

– Ты говоришь так, будто прощаешься, – я развернулся к тебе. – До Игры еще есть время.

– Да, но реальность и судьба наступают на нас, – ты посмотрела мне прямо в глаза, и в твоих я не видел страха: только радость.

– Хочу, чтобы ты знала, – я обхватил тебя за плечи, – я сделаю все, чтобы ты осталась в живых.

– Знаю, – ответила ты. – Это меня и пугает.

– Хорошо, – я закатил глаза и попытался отвлечь тебя неуместной шуткой: – Возможно, Йоргос прихлопнет нас еще в первом туре. Он вымахал таким огромным.

Ты засмеялась, но через секунду была снова серьезной.

– Я просто хочу, чтобы ты помнил, – тихо прошептала ты, – ты сильнее их всех.

– Не смей сдаваться, Тея, – мне не понравилось, как звучал твой голос. Будто ты уже знала, как сложится Игра. – Не списывай себя со счетов.

– Я лишь хочу, чтобы эта Игра прошла на моих условиях, – усмехнулась ты, и я увидел в глубине твоих глаз силу. И угрозу.

Я редко видел тебя воинственной. В эту самую секунду ты была такой прекрасной, что я не смог устоять и впервые за долгое время первым потянулся к тебе. Ты радостно разделила со мной поцелуй. А после мы сидели, обнявшись и опершись на валун, и наблюдали за тем, как остров пробуждается к жизни, как и каждое утро. И во мне снова начала зарождаться надежда, что все не так плохо. У меня были ты, твоя вера в меня, в нас и любовь, которую мы делили на двоих. Я смогу позаботиться о тебе и сделать так, чтобы ты вышла победительницей из этой Игры. И эта новая цель придала мне сил.

* * *

Следующим утром, на рассвете, я выбрался из окна своей комнаты, улыбаясь как дурак. Весь прошлый день мое настроение было неприлично хорошим, и я сожалел, что сегодня договорился провести утро с Деймосом. Но он был слишком мрачным в последнее время, и, поскольку взаимная любовь и отступившая тьма делают удивительные вещи, я решил быть хорошим другом и поддержать его. Конечно, все мы переживали из-за приближающейся Игры, но сейчас я не хотел пускать в мысли неумолимый рок и, если мог отвлечь друга от тяжелых дум, должен был сделать это. Хотя, конечно, предпочел бы провести время с тобой.

Деймос молчал, обгоняя меня на полшага. Но, почти дойдя до своего привычного места на скале, замедлился и спросил:

– Это что, Галатея там сидит?

Я сбился и удивленно замер. И правда. Тебя я ни с кем не спутаю. Ты была там, на скале. Сидела спиной к нам на коленях и странно наклонилась вниз, будто касалась лбом камня. Поза была до того нелепой, что у меня вырвался смешок. Словно ты молилась богам, но я никогда не видел, чтобы ты молилась.

Деймос пришел в себя быстрее и шагнул в твою сторону. Я запоздал на секунду и устремился за ним.

– Тея! – позвал я, но ты не обернулась.

Зато обернулся Деймос, и его лицо было белее меловых гор на западе. Он внезапно заслонил тебя, схватил меня за плечи и выдавил:

– Стой, Пирр. Не надо туда ходить.

Я все еще размышлял, зачем тебе молиться, а потому по-идиотски рассмеялся и спросил:

– Что с тобой, Деймос?

– Не надо, Пирр… – сбивчиво шептал Деймос, и ужас в его глазах никак не вязался с забавностью ситуации. Он вел себя слишком странно. Я отпихнул его и шагнул ближе к тебе.

Камни вокруг тебя были темными, словно ты постелила небольшой коврик себе под колени, чтобы не сбить их. Но это был вовсе не коврик.

– Галатея! – закричал я, бросаясь к тебе и хватая за плечо.

Ты страшно, неестественно накренилась, заваливаясь на бок. Глаза твои были закрыты, а руки намертво обхватывали рукоять тренировочного кинжала, который торчал прямо из твоей груди.

Я схватил тебя и затряс что есть силы.

– Тея! Открой глаза! – я знал, что кричал слишком громко, но мне было все равно. – Открой глаза! Проснись!

Да, ты просто уснула. Молилась и уснула, нет никакого кинжала. Все будет хорошо. До Игры еще есть время, наше время еще не закончилось. Я тряс тебя и тряс, но ничего не помогало. Тело твое было мягким и даже еще теплым, и я не мог поверить, что случилось что-то необратимое. Ведь вот ты, в моих руках, почти такая же, как обычно.

– Хватит, Пирр… – Деймос попытался оттащить меня, но он ничего не понимал. Ты сейчас очнешься, и все будет как прежде.

– Отвали! – заорал я на него, оборачиваясь. – Пошел вон!!

Я понял, что захлебываюсь рыданиями, а слезы застилают глаза. Я не видел Деймоса – лишь размытое пятно. Но мне казалось очень важным защитить тебя от него. Сын бога Смерти и близко к тебе не подойдет. Деймос попятился и пробормотал что-то, но услышал я только его сбивчивые шаги, спешащие прочь, а не слова.

Мелькнула испуганная мысль, что он позовет кого-то, но если они слышали мои вопли, то и так придут. Я снова обернулся к тебе.

По коже твоей разливалась странная бледность, я никогда не видел у тебя такого цвета лица. Веснушки выделялись на этом белом бесстрастном лике слишком ярко, и я поцеловал каждую из них. Но это не заставило тебя очнуться.

Ничто не заставило. Я так и сидел с твоим холодеющим телом. Не знаю, сколько времени прошло. Никто не пришел: ни Верховный Жрец, ни стража. Даже Деймос не вернулся. Солнце поднималось из-за горизонта, как в любой другой день, насмехаясь над моей жизнью, когда я услышал тихий рокот:

– Здравствуй, сынок…

Оторвав взгляд от твоего лица, я обернулся и встретился со светлыми – так похожими на мои – глазами Зевса.

* * *

Я не знал, как понял, что это именно он. Просто видел его и понимал: вот мой божественный отец. Почтил своим присутствием впервые в жизни – и когда? В самый черный день. Но потом внутри вспыхнула надежда…

– Ты можешь… вернуть ее? – прохрипел я, не выпуская тебя из рук. Голос плохо слушался после крика и надсадных рыданий.

– Нет, это мне не под силу, – грустно ответил отец, подходя ближе и усаживаясь рядом.

Твоя кровь, растекшаяся по камням, испачкала его светящиеся белые одежды, но он не обратил внимания. Он обхватил меня за плечи большой рукой и прижал к себе наши тела. Я коротко всхлипнул и, не выпуская тебя из рук, уткнулся в его плечо. Я не спрашивал, где он был все эти годы, почему обрек свое дитя на такую судьбу, зачем вообще существует Игра. Все эти мысли были где-то далеко, всё заслонили боль и желание спрятаться, найти хоть какое-то облегчение.

– Мне знакомо горе такого рода, – сказал отец, когда я затих. – Любимые уходят, и это ранит. Но не навсегда.

– Боль пройдет? – я не верил ему. Не верил, что когда-нибудь гарпии перестанут рвать мою душу. Только когда сделаю последний вздох, и это случится совсем скоро. Я собирался отправиться вслед за тобой.

– Я могу сделать так, чтобы боль исчезла, – кивнул отец. – Когда-то давно я скорбел о потере самого близкого из всех живущих и нашел утешение в одном ритуале, который избавил меня от боли, скорби и страха.

– Мне не нужно избавление, мне нужна смерть, – пробормотал я.

– Смерть, сынок, есть сестра избавления, – ответил Зевс. – Я заберу боль, а ты победишь для меня в Игре.

– Я не смогу, – пришлось признаться мне. – Слишком слаб.

– Боль и чувства делают тебя слабым, – возразил отец. – Я избавлю тебя от слабости.

Бросив последний взгляд на твое мертвое лицо, я кивнул. Я хотел избавления и смерти, чтобы встретиться с тобой вновь. «Я лишь хочу, чтобы эта Игра прошла на моих условиях» – услышал я твой голос в голове. А на чьих условиях сейчас играл я?

– И после Игры ты подаришь мне смерть? – уточнил я у отца. – Чтобы я мог найти ее в Царстве мертвых?

– Стоит только попросить, – кивнул Зевс.

– Что нужно делать? – спросил я, сжав тебя в последний раз. – Я готов.

– Ничего не нужно, только твое согласие, – пробормотал отец, приложив ладонь к моей груди.

Ничего не произошло. Ни грома, ни молнии. В голове стало легко и пусто, тяжесть ушла. Я выпустил из рук мертвое тело младшей из Чемпионов и отпихнул от себя, отметив, что весь измазался в крови.

– Спасибо, отец, – поблагодарил я, потому что таковы были правила, но благодарности не чувствовал. – Мне нужно смыть кровь.

– Конечно, сынок, – усмехнулся громовержец, и в его глазах я увидел холод, который был отражением моего собственного безразличия. – Удачи на Игре.

Я кивнул и пошел прочь.

В этой Игре я, конечно, победил, потому что все остальные были слабы. Взывали к общему прошлому, к любви и товариществу, некоторые молили о пощаде. Черноглазый бледный сын Аида перед тем, как я проткнул его мечом в третьем туре Игры, прошептал:

– Спасибо. Передам Галатее слова любви от тебя.

Но я не знал, о чем это он. Здесь был только я – и никакой любви.

IV

Разрушение твердыни

1

1933 год от возведения Первого Колизея

Мужчина в темном плаще идет по дороге. Его облачение смотрится неуместно и для солнечной жаркой погоды, и для местности, которая, кажется, сплошь состоит из светлых сочных красок: плодородные зеленые виноградники и поля, бескрайнее синее небо да желтоватая земля под ногами.

Дорога, усаженная кипарисами, вьется, как бледная змея, а в самом конце высится богатая вилла. Сюда и держит путь рыжеволосый мужчина в черной накидке.

На главных ступенях дома стоит красивая женщина, длинные волосы ее заплетены в косу, а одежды кажутся простыми – но лишь на первый взгляд. Ткань ее тоги стоит немало, а обруч, венчающий голову, – из чистого золота. На руках ее необычные браслеты: костяной, из черного стекла и полый, в котором беспрерывно течет алая жидкость, словно река, согнутая в дугу.

Мужчина приближается. Несмотря на то что он стоит на земле, а она – на крыльце, глаза их оказываются на одном уровне. Бесстрастность на лице мужчины дает трещину, оно словно занемело за долгое время, мышцы растягиваются, и он улыбается – искренне, но словно с трудом вспоминая как.

– Ну здравствуй, синьора Медичи, – молвит рыжеволосый.

– Ох, Велес, – женщина смеется, и морщины на ее лице углубляются. – Хотя бы ты не зови меня так.

Мужчина хмыкает в ответ, на что хозяйка жестом приглашает его следовать за ней в дом. Внутри вилла походит на нее. Роскошь не бросается в глаза, но знающему легко разглядеть ценные картины на каменных стенах, дорогую посуду и утварь, ткани подушек и ковров.

– Ты создала уютный дом, Марья, – замечает Велес, когда женщина приводит его в просторную комнату с несколькими диванами.

– Ребенку он нужен, – смеется в ответ Марья, но в глубине ее глаз плещется что-то темное.

– К слову, о детях, – рыжеволосый так изящно опускается на ближайший диван, словно не проделал только что многочасовой путь пешком под палящим солнцем. – Слышал, ты вскоре станешь бабушкой… В третий раз.

Марья закатывает глаза и чинно опускается на подушки напротив бога.

– Я согласна, что мой сын уже давно не ребенок, – раздраженно замечает она. – Никогда не скрывала от тебя ничего.

– Если ты хочешь прекратить, тебе просто надо сказать, – в голосе Велеса появляется несвойственная ему мягкость.

– Нет! – вскидывается Марья, и ее глаза сверкают гневом, который она прятала в глубине. – Думаешь… Думаешь, я не ждала все эти годы?! Разве я не участвовала во всех этапах плана?! Я не просто какая-то там курица-наседка!

– Прости мою бестактность, – Велес приподнимает ладони в примирительном жесте. – Мне начало казаться, что месть стала привлекать тебя меньше, чем… семья.

– Нет! – горячо восклицает женщина, щеки ее краснеют. – Ты не представляешь, каково жить в мире, где верховодит эта тварь Петрус, и ждать, но…

– Я все понимаю, – хочет прервать ее Велес, но Марья упрямо заканчивает:

– Лука так быстро вырос и теперь так похож на Иешуа, что сердце мое…

– Мария, – Велес улыбается женщине. – Я понимаю тебя гораздо лучше, чем может показаться… Если бы… если бы мой сын остался жив…

Они недолго молчат, потому что слова здесь излишни. У них на двоих общие боль, беда и месть.

– Хорошо, – неловко улыбается женщина. – Давай оставим сентиментальные разговоры и перейдем к делу. Я готова. Когда мы начинаем и где?

– Полагаю, – Велес откидывается на подушки, – основное место действия будет здесь, в мире Империи.

– Это логично, – Марья горько качает головой. – Ведь именно тут они, прикрываясь именем Иешуа, создали крепкий оплот новой веры. Но что с Новым Царством, Мидгардом и Явью? Будут ли они участвовать?

– Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы война обошла стороной Явь, – отвечает бог, складывая пальцы клином в своем излюбленном жесте. – Когда кончится война, нам нужен островок безопасности. Мидгард же… После того как сбежал от нас в Новом Царстве, мой брат словно с цепи сорвался со своими экспериментами, создавая в Мидгарде армию монстров… Не могу сказать, что это пошло на пользу миру.

– Он продолжает свои чудовищные опыты с волками? – удивленно восклицает Марья.

– Кое-что похуже, – бормочет Велес в ответ.

– Что может быть еще хуже этого?

– Отчаявшись создать волкулака, мой брат просто стал давать перед битвой обычным воинам испить крови безумных созданий, укушенных не в полнолуние, – увидев в ужасе расширившиеся глаза Марьи, Велес утвердительно кивает. – Да-да, они впадают в неистовство, перестают бояться, сражаются доблестно и быстро умирают. Он зовет их берсерками – по имени монстров, чью кровь пьют воины.

– Это просто… – женщина стихает, не находя слов.

Некоторое время бог и ведьма смотрят друг на друга в молчании. Сквозь открытые окна в залу врываются звуки и запахи бушующей за окном весны, но в комнате зябко, словно солнце навсегда покинуло этот край.

– Также у него есть так называемые холодные…

– Те, у кого он своей магией забрал все чувства и эмоции? – печально шепчет Марья.

– Да, – рыжеволосый бог кивает. – Применив эту магию к себе, Перун не остановился и много лет назад сделал это и со своим сыном, чтобы тот победил в одной из первых Игр…

– Я помню эту историю, – кивнула Марья. – Ягишна рассказывала ее Луке как страшную сказку на ночь.

– Ох уж эта Ягишна, – невесело хмыкает Велес. – Из всего сделает интересную историю… Но сейчас о другом. Перун принялся обращать в холодных многих людей. У него теперь есть целая армия… Должно быть, ты слышала о них как о крестоносцах, что охраняют веру в Империи…

– Неужели… – ведьма приподнимает брови. – Вот его воинство? Ничтожный трусливый Папа за высокими стенами своей обители, безумные берсерки да крестоносцы без души и сердца? Времени даром твой брат не терял.

– У нас есть кого ему противопоставить, – замечает бог. – За эти годы из Яви прибыло достаточно добровольцев среди волкулаков, упырей и колдунов, чтобы и у нас накопилась приличная армия. И у нее должен быть командующий… Или, я бы сказал, командующая.

– Но… ты же не хочешь сказать… – растерялась Марья. – А как же Ягишна, Владан? Ты?!

– Думаю, ты осознаёшь, что я должен быть везде и нигде, – заметил Велес. – Ягишна и Владан останутся в мире Яви, чтобы прикрывать наш тыл вместе с теми созданиями, которые не пришли сюда. Чтобы нам было куда вернуться.

– Улла? – совсем уж беспомощно бормочет Марья.

– Улла и волкулаки служат мне в Мидгарде, помогая отцу моему оставаться в стане врага нераскрытым. Так что есть только ты, – отвечает бог. – Конечно, – я повторю, – если не передумала.

– Нет-нет. – Ведьма выглядит рассеянной. – Я просто действительно не ожидала такого… повышения.

– Скромничаешь, дорогая, – к Велесу возвращается его насмешливая манера. – Ты самая влиятельная женщина в Империи. Я никуда тебя не повышаю.

– Брось, – морщится Марья. – Я делала все только ради одной цели: насолить нынешнему Папе. Все, чтобы Петрус потерял сон и покой.

– И тебе удалось, спешу заметить, – ухмыляется Велес.

Ведьма и бог смеются.

– Скажи мне, – внезапно умолкает Марья. – А что с Новым Царством?

– Новое Царство… – качает головой Велес. – После событий двадцатилетней давности… Фараон впал в безумие. Он закрыл мир от визитов извне, используя знания Жрецов. Перебил всех Путешественников, подвергая их гонениям. После чего создал свою вариацию веры в Единого Бога, которая служит лишь целям самого Фараона, закрылся в своем золотом дворце и правит кнутом и пряником. И чаще, конечно, кнутом. Все несогласные преследуются. Но, что удивительно, несогласных не так уж и много. Хотя, наверное, это как раз и не удивительно, учитывая прошлый строй Нового Царства.

– Да уж, – сочувственно вздыхает Марья. – Фараон никогда не отличался благоразумием.

– Других людей мой брат и не выбирал правителями, – замечает Велес. – Так что Новое Царство теперь закрытый ограниченный мир без богов. Сколько они так протянут, не могу сказать…

– Меня заинтересовало в твоем рассказе другое, – замечает ведьма. – Можно закрыть мир от вторжения извне?

– Можно, – нехотя кивает Велес. – Но это сложно… Необходимо много жизней.

– Понимаю…

Рыжеволосый бог и ведьма молчат. Марья подается вперед и смотрит на Велеса, теребя браслеты.

– Итак, – произносит она, словно черту подводит. – Мы начинаем.

– Начинаем, – соглашается Велес и указывает на браслеты. – И пришло время их сломать.

– О-о-о-о, – тянет Марья. – Я их сломаю, уж поверь мне. Только вытащу из-за высоких стен убежища Великого Папу Петра.

2

1910 год от возведения Первого Колизея

Павел из последних сил потянул плуг. Пот застилал глаза, щипал обгоревшую на безжалостном летнем солнце кожу. Светило в зените не щадило никого и ничто. Не спасали ни повязанная на голову на манер платка рубаха, полы которой, свисая сзади, худо-бедно прикрывали спину, ни частое питье. Ничто не приносило облегчения.

Лошадь Павел давно распряг, и теперь несчастное животное, словно мертвое, лежало под единственным деревом с небогатой кроной. Дерево заходило на поле Павла, но он не стал выкорчевывать его, когда получил эти земли во временное пользование. И оказался прав. Летом многие фермеры с соседних участков приходили обедать к нему под дерево, спасаясь от зноя.

Земля была сухой, и Павел взмолился богам о дожде. Поливать такой огромный участок самостоятельно значило потерять драгоценное время посева. Но затем Павел вспомнил, что боги покинули мир. Возможно, солнце этим летом жжет злее, а земля такая неуступчивая к рыхлению именно потому, что богам больше нет до них дела. А возможно, боги и вовсе мертвы. Слухи ходили разные.

Павел вспомнил, как несколько лет назад, таким же ясным днем в начале лета – только земля тогда была благодатная и рыхлилась легко, обещая быстрые всходы после посева, – по дороге мимо поля мчались колесницы Чемпионов. Сами же дети богов застыли на них во всем сиянии и великолепии. Павел не посещал Игру и не следил за ней. Он знал, что из этих прекрасных юношей и девушек в живых останется только один и это даст миру следующие двести лет благодати и процветания. Так было заведено с тех самых пор, как появился Первый Колизей. Павлу лишь не нравилось, с какой жадностью и азартом в глазах его приятели и соседи обсуждали жестокие бойни, в которые превращались сражения Чемпионов. И даже возможность увидеть пресловутую магию, которой почти не осталось в мире – лишь у богов и Чемпионов, – не могла пересилить нежелание наблюдать кровавые битвы. Павел никогда не был ни в одном из Колизеев. Только в Первом, но Первый Колизей был святыней, местом паломничества. Каждый гражданин Империи в юности совершал пешее путешествие, трудился некоторое время в Храме Жрецов при Колизее и просил направить жизненный путь в нужное русло.

И такая разница между святыней и остальными Колизеями, что в итоге стали местом жестоких развлечений люда, коробила Павла. Изначально Колизеи возводились только для Игр, но диктатор Империи издал указ о том, что негоже величественным строениям разрушаться без дела. Так родились гладиаторские бои. Игра, но в меньшем масштабе и без магии. Только кровь и жестокость. Тем удивительнее для Павла было то, что находились как те, кто заполнял собой трибуны каждые выходные, так и те, кто был готов сражаться, желая победить или умереть.

Должно быть, Павел был слишком мягок для Империи. Он был склонен к мыслительству и, родись в знатной семье, мог стать философом или ритором, учиться или учить. Но Павел был сыном фермера в десятом поколении, и все, что у него было, – клочок земли, небогатый дом и послеполуденные часы отдыха, когда он мог с наслаждением уделить некоторое время чтению. Ему повезло, что он умел читать. Отец научил его, а отца – его отец. Многие соседи и приятели Павла не умели и этого. К нему нередко выстраивались в очередь, чтобы сверить точность подсчетов в амбарных книгах. Никто не хотел платить лишнюю подать в казну, но и быть пойманным за сокрытие урожая – словно кто-то поверит, что такое могло произойти по случайности, за безграмотностью, – и попасть в тюрьму не желал никто. Худо-бедно считать и писать свое имя умели многие, но крупные расчеты доверяли лишь Павлу.

И если для чтения у фермера было не так много времени, то для размышлений – сколько угодно. Тяжелая работа занимала тело, но мысли были вольны лететь куда вздумается. Павел часто распрягал старую кобылу из плуга и вставал в колею сам. Это сделало его, и так огромного роста, крепким и превратило в подобие гладиатора, который сражается в колизеях. Соседи, встречая его на улице после заката, сначала по привычке испуганно вздрагивали и лишь через мгновение, признав, расслаблялись и здоровались. И вряд ли хоть кто-то мог заподозрить, что за столь суровой внешностью скрывалась чуткая натура.

Павел любил животных. И жалел их, что было совсем уж не свойственно жесткому укладу жизни в Империи. Здесь мать, похоронив ребенка, на следующий же день должна была жить и работать дальше. Детские смерти не столь редки, чтобы всерьез страдать. Что уж говорить о животных. Приятели часто спрашивали Павла, когда же он заколет свою кобылу, которая больше не приносила пользы, лишь задарма ела овес. И Павел понимал, что так поступить и до́лжно, поскольку мясо и шкуру все еще можно продать, а с вырученных денег отдать задаток за нового коня, сильного и выносливого. Но, глядя в глаза своей старушки, наблюдая, как она доверчиво перебирает губами по его раскрытой ладони, принимая нарезанное кислое яблоко, он просто не мог представить, что эта же рука – его рука – закончит жизнь любимицы. А ведь у его лошади даже имени не было. Не желая прослыть еще более сентиментальным, он звал ее любыми ласковыми словами, что приходили на ум. Конечно, пока поблизости никого не было.

Павел в очередной раз остановился, разогнул спину и отдышался. С изумлением заметил, что солнце еще не слишком сдвинулось в сторону горизонта, а он вспахал больше, чем планировал. С таким темпом и с поливкой уложиться можно сегодня. К следующему посевному сезону он планировал соорудить акведук, чтобы не зависеть от дождей, но пока накопил не всю сумму на строительство, а потому в этом году придется горбатиться самому. Павел распутал рукава рубахи, завязанные вокруг головы, стащил просоленную одежду и, выискав сухой участок, промокнул лицо. Хорошо бы вернуться к дереву, в тени которого мерно похрапывала кобыла, умыться, попить да намочить тряпье. А еще неплохо бы, чтобы лошадь хоть немного еще поработала сегодня, но Павел был почти в конце поля, у самой дороги, а дерево было слишком далеко. Он решил закончить здесь, а потом сделать перерыв и, возможно, даже окунуться в прохладную реку, раз уж поливать предстоит сегодня.

Воодушевившись, он вновь повязал рубаху на голову, чтобы уберечься от солнечного удара, и уж было вновь подхватил плуг, как в неровном воздухе жаркого дня, вдалеке, прямо посреди дороги возникла фигура. Павел мог поклясться, что мгновение назад там никого не было, а сейчас кто-то двигался прямо к нему.

Павел встряхнул головой: неужто перетрудился и напекло? Но фигура плыла, словно парила над землей, и неумолимо приближалась. Павел поморгал, пытаясь лучше разглядеть, что же это такое, а фигура тем временем приблизилась так, что с Павлом ее разделял лишь соседний земельный участок.

Павел рассмеялся. Раскаленный воздух перестал танцевать вдали и выпустил из своих объятий обычного путника. Разве что одежды на нем были слишком богатые: люди в таких одеждах путешествуют в колесницах, а не пешком. Павел было решил, что Путешественники, что пропали вместе с богами, вернулись, но… Этот не был бритым наголо, и, опять же, эти патриаршие одежды… Но каких только причуд не видел Павел на своем пути, а потому покачал головой, посмеиваясь над собой за излишнюю подозрительность, и взялся за плуг. Надо же, погряз в мыслях и принял человека за призрака. Среди бела дня. Пожалуй, в следующий раз не стоит работать так быстро и надсадно. Земля никуда не убежит, а вот если он себя загонит, ничего хорошего не выйдет.

Пока Павел уже спокойнее доделывал участок, который вплотную прилегал к дороге, а оттого был суше и тверже, чем остальная земля, путник совсем приблизился. Но не прошел дальше, а остановился прямо в том месте, к которому двигался Павел, чтобы сделать поворот на новую колею. Это должен был быть последний участок пашни на сегодня, и Павел уже предвкушал нехитрый обед и теплый бок лошади, к которому он привалится, чтобы немного вздремнуть.

Дотащив плуг до путника, Павел приготовился сдержанно поздороваться и двинуться обратно, заложив вираж, но так и застыл. Это был мужчина примерно его возраста, чуть ниже ростом, но такой же широкий в плечах. Но удивляло другое. Его волосы были белыми, а в глазах плескалось серебро. Павел никогда не видел таких людей, даже среди жрецов. Возможно, иногда у Путешественников бывали слишком светлые глаза, но никогда он не видел такого сочетания красоты и суровости. Возможно, за счет льдистых глаз, или слишком светлой кожи, или белоснежных волос – а быть может, и всего вместе – путник казался отстраненным, холодным и враждебным. Или Павел просто придумал себе опасность, исходящую от человека.

– Здравствуй, добрый человек, – произнес незнакомец мягким, совсем не соответствующим его грозному виду тоном.

– Мир тебе, – прохрипел Павел привычное приветствие Империи. Горло его ссохлось от долгой работы, и непонятный страх провалился из обезвоженного рта по нутру прямо в живот.

– Нет ли у тебя воды напиться? – спокойно спросил странник. – Я долгое время в пути.

Павел молча выпустил плуг из занемевших рук и направился к дереву на другом конце участка. Незнакомец следовал за ним. То ли от неприятного ощущения преследования, то ли от неловкого молчания Павел не выдержал и, развернувшись, выпалил:

– Солнце так напекло голову, что мне показалось, ты возник прямо из воздуха посреди дороги!

– Так оно и было, – спокойно ответил путник, и Павел сбился с шага. – Я прибыл из другого мира.

«Чудак! О чем это он говорит?» – подумал Павел, но продолжил идти к месту отдыха, чтобы напоить путника. Того требовали законы мира Империи.

«Быть может, после смерти богов и падения Игры Путешественники разом сошли с ума и теперь бродят повсюду неприкаянные?» – размышлял Павел. С самого падения Игры он не видел ни одного торговца. Путешественники всегда казались ему приближенными к богам даже более жрецов, и Павел допускал мысль, что перемены могли сказаться на этом клане сильнее, чем на остальных людях. Но этот человек мог говорить. Нет, совсем не сходится.

Дойдя до дерева в полном молчании, Павел нашел в тени свой заплечный мешок и достал оттуда бурдюк с вином. Сначала он гостеприимно позволил утолить жажду путнику, потом жадно напился сам. Воды в бурдюке гораздо больше, чем вина. Но чистую воду Павел до сих пор не мог себе позволить, он еще не настолько богат.

Странник опустился на землю, не щадя дорогие одежды, и откинулся на мягкий бок кобылы, которая лишь всхрапнула во сне. Он расположился ровно так, как до того хотел сам Павел. Это вызывало раздражение. Павел понял, что невежливо (и довольно опасно) оставить незнакомого человека рядом со своим добром, а потому решил отдохнуть от работы, пока путник не уйдет. Все планы на день летели в бездну. И Павел разозлился, но решил ничем этого не показывать.

– Меня зовут Петрус, – представился наконец путник.

– Высокородный, – удивленно буркнул Павел.

– Не понимаю, – нахмурился путник. – Как я сказал тебе, я прибыл из другого мира.

– В моем мире, – Павел с раздражением решил, что раз уж этот безумец хочет играть в какую-то одному ему ведомую игру и морочить голову простолюдину, то он ему легко может это устроить, – Петрус – имя, что может носить лишь патриций.

– Как бы здесь звали простолюдина… на манер моего имени? – Петрус, казалось бы, не услышал злых ноток в голосе Павла и выглядел бесхитростным.

– Петр, – нехотя ответил Павел.

– Хорошо, зови меня Петр, – мирно согласился путник.

– Ты странный, – Павел нахмурился. Люди всегда казались ему загадочными, но этот человек побил все рекорды.

– Как я и сказал, – снова начал незнакомец, – я прибыл сюда издалека… из другого мира. И у меня есть миссия.

– Что? – Павел совершенно запутался. Какой другой мир? Какая миссия? – Ты звучишь как безумец, но выглядишь как патриций. Скажешь подобное в городе, и тебя забьют камнями или нарекут юродивым.

– Поэтому я и не в городе, Павел, – прошептал Петрус… то есть Петр. – Поэтому я здесь, с тобой.

От его слов по телу Павла разлилось удивительное тепло. Словно он вернулся домой, разжег очаг и сидит в кресле, глядя на огонь. И не было никакой изнуряющей работы, только мир и покой. Ощущение правильности.

– Ты мне нужен, – продолжил Петр, и его голос стал всем, что Павлу хотелось слышать всю оставшуюся жизнь. – Верховный Бог выбрал меня, чтобы нести миру новое Слово Его. А я выбираю тебя, чтобы ты разделил со мной эту тяжкую ношу.

В голове Павла поплыло. Он завороженно кивнул. И вправду, Божественное Слово до́лжно услышать каждому. И он, простой фермер, поможет посланнику Верховного Бога нести свет в мир.

– Пойдем со мной, Павел, – сказал незнакомец, резво поднимаясь и протягивая руку осоловелому собеседнику. – Я все расскажу тебе.

Павел послушно встал и пошел следом. О недопаханном поле и кобыле он даже не вспомнил.

3

1911 год от возведения Первого Колизея

Чудны́е разговоры, как стал называть их Павел, начались лишь год спустя. В первое время Петр много рассказывал или, как он это называл, свидетельствовал о новом порядке. Павел дивился рассказам о других мирах и о падении богов, которых в очередной раз предал подлый Аид. Правда, Петр звал Аида совсем другим именем – Локи, объясняя, что раньше, во времена многобожия, люди четырех миров заблуждались, выдумывая разные имена своим богам.

Павел только-только привык и осознал, что его мир не единственный, что вселенная гораздо шире, чем он привык думать, а Петр снова рушил его картину мира, призывая понять, что многобожие изначально было ошибочным – и к каким последствиям это привело.

Боги мертвы из-за своей жажды власти и развращенности. Одна Игра чего стоила. Петр поведал Павлу, что Верховному всегда претила эта варварская традиция. Он убеждал своих братьев и сестер, что Игра есть пережиток прошлого, но те не слушали его. И чем же это все закончилось?

Петр рассказал, что и сам был когда-то Чемпионом другого мира и ему и еще некоторым в ночь восстания Аида удалось спастись волею Верховного Бога. Чтобы познать ее, несколько лет они путешествовали по миру, полному песка, который Петр называл Новым Царством.

Но Аид и там не оставил их в покое. В песчаном мире он соблазнил правителя, которого все называли странным словом Фараон, и тот подверг гонениям оставшихся в живых учеников – так теперь звали бывших Чемпионов – и убил самого важного из них – Иешуа, сына Верховного Бога. Люди схватили его и долго пытали, распяв на кресте. Остальные ученики, пытаясь освободить Иешуа, погибли в неравном бою. Петр выжил лишь чудом, его сочли мертвым и выбросили в погребальную яму с трупами. Но он выбрался и отправился на поиски Верховного, чтобы рассказать ему о подлости бога смерти. И Петр – или, как он называл себя сам, Петрус – был избран Богом для того, чтобы нести Слово его в иные миры.

– Что же случилось с миром Нового Царства? – полюбопытствовал Павел.

Истории Петра казались ему волшебными, словно Путешественник внезапно обрел возможность говорить и раскрыл все свои секреты.

– Мир Нового Царства мертв, – печально промолвил Петр. – Локи… Аид в гневе уничтожил его, когда понял, что не сможет добраться до Верховного Бога.

– Куда же отправился Верховный? – обескураженно спросил Павел.

Он мог бы не поверить Петру, но тот говорил с такой искренностью и болью, а еще владел чудесами. А магия была доступна лишь богам, поэтому Павел знал, что Петр действительно явился в мир по воле Верховного.

– Теперь нам до́лжно его звать Господь Всемогущий, – поправил Петр ученика, ведь именно учеником посланника Божьего был теперь простой фермер. – Повелитель наш скрылся в надежном месте, где павший брат его не сможет найти.

– Неужели Аид будет упорствовать в своем стремлении разрушать? – испугался Павел.

– Несомненно, – кивнул Петр. – Потому как он само зло. Есть много вещей, которые я не могу тебе поведать, потому что ты еще слаб в своей вере и просто не выдержишь их.

– Но я хочу разделить с тобой эту ношу, – горячо зашептал Павел, дивясь самому себе. Никогда еще ничто в мире не вызывало в нем такого стремления.

– Я буду учить тебя, – добродушно усмехнулся Петр. К тому моменту лицо его начало обрастать светлой бородой, в которой он порой прятал добрые усмешки, держась строго лишь для виду. – Но ты должен укреплять свой дух и полагаться на меня. Если ты веришь Господу нашему, то я глас его.

– Я верю, – закивал Павел и с удивлением осознал, что так оно и было.

* * *

Они жили весь этот год просто, и Петр учил его. Павел не мог надивиться, что теперь тяжелая физическая работа сменилась работой души и разума. Казалось бы, сбылось то, о чем он мечтал. Целыми днями они говорили, размышляли и записывали все, чему стал свидетелем Петр за последние годы.

Свидетельства виделись Павлу схожими с мифами, а потому он выспрашивал Петра скрупулезно и до мелочей, пытаясь добавить весомости дополнительными фактами. Казалось, наставник должен был воспринимать это с благодушием, ведь ученик старается познать всю суть нового учения, но Петр подробных расспросов не любил и часто ворчал, что Павел уж слишком дотошен.

Но серьезных споров у них не бывало вовсе. У Петра было в достатке денег и драгоценных камней, а у Павла – скромный, но добротный дом и живность. Быт их был прост, фермерство – забыто. Петру даже не пришлось продавать ни одного из каменьев, что он хранил в узелке, и часто, вечерами у камина, он разворачивал их и перебирал. Павел стеснялся просить посмотреть поближе, но Петр однажды предложил сам.

– Это драгоценности из божественного чертога, – поведал он, протягивая Павлу зеленый сверкающий камень, и сразу же пояснил: – Изумруд. Камни эти дал мне сам Господь для строения Великого Храма Божьего.

– Надеюсь, этого хватит, – неуверенно промолвил Павел. Камни выглядели небольшими, и, хотя их было много, Павел сомневался, что этого достаточно для Великого Храма. – Мы могли бы потом продать дом.

– Нет, мой друг, – по-доброму усмехнулся Петр. – Этого хватит с лихвой. А дом твоих предков должен остаться твоим. Гляди, это – рубин.

И он протянул Павлу следующий, кроваво-красный камень. Затем был синий, словно густое бархатное предрассветное небо в горах, – сапфир. И фиолетовый, будто цветы шафрана, – аметист. Были и другие, но не слишком красивые, и Павел не запомнил названий. Слитки золота и вовсе выглядели блеклыми и непримечательными, совсем не похожими на те сверкающие украшения, что пару раз видел Павел на патрициях, несущихся мимо в колесницах.

И лишь два небольших камня, размером с ноготь, сияли в свете костра так, что, казалось, видно было на мили вокруг.

– А это что? – полюбопытствовал в один из вечеров Павел, осмелев. Петр никогда не протягивал ему эти застывшие звезды. Камушки всегда оставались в платке нетронутыми.

– Это не драгоценности, – отмахнулся Петр, разом став мрачным. – Это память о цене, которую нам всем приходится платить.

Павел не стал упорствовать в своих расспросах и перевел тему. Ему не хотелось расстраивать наставника.

– Давай обсудим последнюю притчу, – миролюбиво предложил он. – Наша книга свидетельств почти готова.

– Нет, – внезапно заупрямился Петр. – Я хочу поговорить с тобой именно о цене.

– О цене чего? – не понял Павел. Он не разбирался в камнях и вряд ли мог бы поддержать такой разговор.

– Понимаешь ли ты, что зло никуда не исчезло? Понимаешь, что нам придется бороться с ним любыми путями? – прямо спросил Петр.

– Конечно, – Павел кивнул. – Ведь Аид еще не уничтожен.

– Дело не только в павшем, – тяжело вздохнул Петр. – Понимаешь, пока мы с тобой строим оплот Бога на этой бренной земле, зло тоже не дремлет. Оно… разрастается.

– Тоже строит свой оплот где-то? – испуганно спросил Павел.

– Не могу сказать, – наставник покачал головой. – Но мы обязательно о нем еще услышим. И оно будет… охотиться на нас.

– Охотиться? – Павел и вовсе запутался. – Чтобы напасть и уничтожить?

– Именно! – вскричал Петр, и ученик увидел в глазах учителя вспышку безумия. – Они будут преследовать нас. Возможно, они и сейчас идут по нашему следу!

– Петр, – Павел постарался говорить спокойно, как с понесшей кобылой. Потому что именно испуганное и загнанное в угол животное сейчас напоминал ему наставник. – Никто не преследует нас. И никто за нами не следит.

– Нет-нет, – горячечно зашептал Петр, озираясь, и Павел проклял тот момент, когда спросил о прозрачных камешках. – Она придет за мной. Уж я-то ее знаю… Она придет…

Павел совсем не понял, как Аид превратился в того, кого Петр теперь звал «она». С изумлением и толикой страха мужчина наблюдал, как наставник вскочил со своего места у камина и принялся бродить по комнате, вцепившись в волосы и причитая. За год совместной жизни и учения Павел не видел Петра таким. И ученик поступил так, как умел. Вновь принялся увещевать и успокаивать. Вначале наставник не давал к себе приблизиться, но Павел продолжал его уговаривать, как неразумное животное, напуганное грозой. И в конце концов Петр сдался. Позволил увести себя в спальню, уложить, укутать. Тело его горело, будто в лихорадке, и Павел сделал ему компресс из воды и уксуса. Матушка делала такой в детстве, если кто-то в семье болел, и это всегда помогало. Помогло и на этот раз.

Петр забылся беспокойным сном, бормоча несвязные мольбы и проклятия. Павел сидел у его кровати, ухаживая за больным. Жар спал только к рассвету, и, удостоверившись в том, что лихорадка отступила, ученик уснул рядом со своим наставником, уронив голову на руки.

Утром Петр ни о чем не вспомнил и делал вид, что ничего не произошло. Павел решил, что так будет лучше для всех. Но с тех самых пор и начались чудные разговоры. Они больше не сопровождались лихорадкой такой силы, но время от времени Петр впадал в истерию, для которой у Павла не было названия. Все, что он мог делать, – держать наставника за руку и молиться Всевышнему, чтобы приступ миновал. Так Павел научился молиться на новый лад. Стоя на коленях и сложив руки лодочкой – как учил его Петр.

4

1912–1917 годы от возведения Первого Колизея

Павлу сложно было сказать, в какой именно момент появились другие ученики. Кажется, однажды сосед прислушался к разговору Петра и Павла, который те вели, выйдя из дома, в попытке спрятаться от полуденной жары ища хоть какого-то дуновения ветерка и тени. Сосед вначале просто поглядывал на них через невысокий забор, а потом зашел со своего двора на их. Он казался заинтересованным словами Петра о новом порядке. За соседом появился еще один, а потом еще и еще. С удивлением Петр и Павел осознали, что очень быстро их скромное жилище перестало вмещать всех последователей.

– Пришло время строить Храм, – удовлетворенно вздохнул Петр одним вечером. Собрание только что закончилось, и ученики разошлись по домам.

– Нужно начинать чертежи? – спросил Павел, убирая чашки, из которых на собрании пили вино.

– Нет, – Петр отрицательно покачал головой. – Сначала нужно определить место.

И они отправились в первое совместное паломничество к Первому Колизею. Павлу казалось правильным, что для будущего Великого Храма Петр выбрал именно это место. Привычное народу Империи. Им будет легче принять новое учение Господа, если связать его с прежними и привычными верованиями.

Они ожидали увидеть в святых местах запустение. Павел даже не мог сказать, почему они так решили. Прошло около десяти лет с того момента, как разрушилась Игра. Кому-то, возможно, этого вполне достаточно, чтобы забыть прежних богов, но, как оказалось, не Верховным Жрецам. Первый Колизей и Храм процветали. Да, паломников с дарами стало меньше, обстановка – проще, но перед Петром и Павлом предстал все же ладно работающий механизм.

Поначалу их приняли весьма любезно. Разместили для ночлега на постоялом дворе, который обслуживали младшие жрецы, а после пригласили на совместную скромную трапезу и служение. К удивлению Павла, Петр всю службу внимательно прислушивался к словам Верховного Жреца и даже делал пометки. Но стоило служителю объявить об окончании церемонии, как Петр резво поднялся на ноги и поспешил в сторону служителя погибших богов. Павел еле поспевал следом.

– Уважаемый Жрец, – обратился Петр к старцу. Тот обернулся и с благостным выражением на морщинистом лице произнес:

– Называй меня просто Верховный, сын мой.

Петр задохнулся от такой наглости.

– Верховным я могу звать только своего Бога, которому служу, – отчеканил он, и глаза жреца загорелись недобрым огнем.

– Безусловно, ты прав, сын мой, – улыбнулся старик, но смотрел холодно. – Я имел в виду, что меня можно называть Верховный Жрец. Что у тебя был за вопрос?

– Я пришел с посланием от Зевса, – уверенно проговорил Петр.

Лицо жреца скисло, будто давленые сливы, забытые под жарким солнцем. Павлу было ясно, что Петр начал беседу слишком резко и лихорадочно. Конечно, он оскорбился оттого, что какой-то старик десятилетие носит имя Верховного без зазрения совести. Но и резкость не приведет к желанному результату. Без руки богов люди погрязли в алчности и гордыне даже в святом месте, но им самим, если они хотят нести Слово Божье, нужно быть деликатнее и мягче.

– Конечно-конечно, – пробормотал Жрец, пытаясь закончить разговор. – Тебе было видение, сын мой?

– Не видение, – резко перебил его Петр. – Верховный дал задание мне лично.

– Хм-м-м, – старик сделал шаг назад и почти незаметно взмахнул рукой. Но Павел уловил. В отличие от Петра, он не был настолько рассержен, чтобы поддаться эмоциям. Павел схватил друга за предплечье, пытаясь предупредить, но Петра обуяла ярость – такое случалось нечасто, но все же случалось.

– Не веришь мне? – прошипел Петр, обращаясь к старцу. – Я Чемпион, и Верховный лично дал мне задание нести людям волю Его.

– Все Чемпионы мертвы, юноша, – снисходительно промолвил старик. – И вы либо безумец, либо лжец.

Павел заметил, что к ним уже спешат четверо крепких жрецов, и старик, повышая голос, отдал приказ:

– Вышвырните прочь этих богохульников!

Павел хотел было возразить, что он сам-то и рта не успел раскрыть и они всего лишь хотели поговорить. Но не успел он вымолвить и слова, как их подхватили под руки и потащили к выходу. Петр бурно сопротивлялся, изрыгая проклятия:

– Ты старый ублюдок, порочащий нашего Господа! Ты еще поплатишься! Я до тебя доберусь!

Но Верховный Жрец равнодушно развернулся и пошел прочь, ни разу не оглянувшись, сколько бы Петр ни кричал, пока его тащили прочь из Храма.

Их волокли до самого выхода из Первого Колизея, а после швырнули в пыль дороги и захлопнули ворота, лязгнув замком. Павел, упав на землю, удивленно смотрел на это чудо, позабыв подняться. Говорили, что эти ворота никогда не закрываются.

– Ах они тщеславные твари! – продолжал надрываться Петр, подскочив на ноги и отряхивая запачкавшиеся одежды. – Они поплатятся однажды!

– Тебе не стоило начинать так резко и грубо, – заметил Павел, поднимаясь, когда Петр наконец выдохся.

– Что… Да как ты смеешь?!

– Послушай, – Павел примирительно поднял руки, ежась под молниями, что Петр метал глазами. Вот уж и правда – Чемпион Зевса. – Я знаю, что порой ты вспыльчив. Но если хочешь привлечь людей на свою сторону, нужно сдерживаться.

– Ты прав, – Петр будто бы разом растерял весь боевой настрой. – Хорошо, что у меня есть ты, брат. Голос разума.

– Не переживай, они бы все равно нас не приняли, – пожал плечами Павел, отряхиваясь от пыли.

– Да? – Петр удивленно приподнял брови.

– Конечно, – подтвердил Павел. – Я успел присмотреться, пока ты спорил со Жрецом. Они теперь новые боги. У них власть и сила, и их поддерживает диктатор Империи. Я видел государственные знаки прямо в Храме.

– Ты удивительно наблюдателен, – одобрительно проворчал Петр.

– А еще у них немного денег… было, – заметил Павел. – Но недавно они появились. Одежда Жреца пышная, но обстановка в Храме в основном не блистает – кроме тканей, ваз и картин с житиями богов. Все это появилось недавно.

– Ты успел столько заметить за наше короткое пребывание там? – недоверчиво спросил Петр.

– Я наблюдательный, – усмехнулся Павел, и наставник хлопнул его по плечу.

– Нам нужно начинать все с начала, – раздосадованно заметил Петр. – Искать другое место для Великого Храма и склонить на свою сторону диктатора.

– Нужно двигаться шаг за шагом, – кивнул Павел. – Все поле не вспашешь за секунду. Это происходит медленно. Колея за колеей.

– Буду звать тебя Павел Мудрый, – засмеялся Петр, но потом вдруг посерьезнел и добавил: – Ты прав, колея за колеей мы добьемся справедливости.

* * *

Место для Великого Храма выбирали все вместе. Павел предложил обсудить это на общем собрании, чтобы выслушать как можно больше людей. Петру идея пришлась по душе. После вспышки гнева в Храме Жрецов он стал благодушным и миролюбивым и даже чудные разговоры не вел. Павел совсем успокоился, радуясь, что друг обрел душевный покой.

Учеников накопилось уже больше тридцати. Часто на собрания они приводили жен и детей, а потому паства Петра росла. Теперь они постоянно собирались во дворе. Даже зимой и то порой яблоку негде было упасть – столько набивалось людей, чтобы послушать проповеди Петра. Иногда и Павел проповедовал, но выступления Петра люди любили больше, потому как он свидетельствовал. А Павел, хоть и оказался неплохим оратором, не мог похвастаться личным опытом и участием во всех событиях, о которых велась речь, но и его люди любили – за то, что после собрания к нему всегда можно было подойти за советом. И если перед Петром благоговели, то к Павлу часто обращались, чтобы решить бытовые споры, крупные конфликты. И всех он пытался рассудить по совести и по учению Господа.

На собрании о Великом Храме было шумно. После того как Павел в сдержанных красках поведал о событиях паломничества к Первому Колизею, среди учеников поднялось возмущение.

– Свергнуть властолюбцев! – кричали одни.

– Да как они смеют идти против воли Верховного? – роптали другие.

– Господь являет волю свою через Петра… Как можно не узреть?.. – вопрошали третьи.

– Братья! Братья мои… и сестры, – Петр повысил голос, и наступила тишина.

Павел заметил, что друг всегда поминал женщин с заминкой и долей неприязни. Он старался и общаться с ними поменьше. Вначале Петр убеждал ученика, что женщинам нужно запретить посещать собрания, но Павел смог убедить его, что так они потеряют большую часть паствы. Люди создавали семьи, это повсеместно и привычно. Никто не пойдет за пастором, который не допускает к учению добрую половину мира. Скрепя сердце Петр согласился.

– Братья и сестры, – снова начал он, и в этот раз сказал ладно и без заминки. Павел порадовался этому. – Мы должны сохранять спокойствие. Сейчас мы слишком слабы, чтобы сражаться со служителями, погрязшими во грехе. Но наше время настанет. Сейчас же нам нужно возвести оплот нашей веры – церковь Господню.

– Брат Петр, – из толпы поднялась рука. Это был Юрий, один из первых прихожан. Петр благодушно кивнул, молодой мужчина шагнул вперед и несмело продолжил: – А что, если нам перебраться из Столицы в регион Геры…

– Что ты имеешь в виду? – непонимающе спросил Петр. – Для чего?

Юрий прокашлялся.

– В чем, собственно, дело, – начал он уже увереннее. – Гера ведь была женой Верховного Бога. И если люди в Столице отвернулись от него, прельстившись властью и богатством, то где же нам искать сторонников, как не у верной спутницы нашего Господа? Люди в провинциях верные и долго помнят своих богов. Да, Гера мертва, но они будут рады поддержать посланника ее божественного мужа. Там паства сможет окрепнуть и возвести Великий Храм.

– Юрий! – с чувством ответил Петр. – Что за чудесную идею Господь поселил в твою голову!

– Это все моя София, – смущенно забормотал мужчина.

Он протянул руку и вытащил из толпы простоволосую девушку. Она несмело улыбалась, бросая осторожные взгляды на Петра. Тот еле заметно поморщился, словно съел что-то кислое. Павел от всей души понадеялся, что никто не заметил.

– Чудно, София, – процедил Петр. – Ты очень помогла, и Господь ценит твою помощь. Но впредь покрывай голову. Приличная женщина не должна выставлять себя напоказ.

И хотя голос Петра был ровным, все головы вскинулись, взирая на него с изумлением. Мужчины хмурились, женщины были готовы возмущаться.

– Друзья мои, – Павел бросился спасать положение. – Скромными одеждами, покрытыми головами у женщин и, возможно… длинными волосами у мужчин мы можем различать среди других братьев и сестер по вере. Вскорости паства наша разрастется, и было бы неплохо понимать, кто твой друг и всегда окажет помощь…

Люди забормотали, обсуждая предложение. В конце концов оно пришлось по вкусу. Отличительный знак, причастность к тайному знанию – это люди принимали с охотой.

– Итак, – Павел подвел итог собрания. – Все, кто готов сняться с места и двинуться в сторону земель Геры! Я составлю для нас план. Мы с Петром пойдем вперед, чтобы разузнать, примут ли нас там. А после пришлем вам весть, и те, кто решит последовать за Господом нашим, присоединятся к нам.

Так они и поступили.

* * *

Строительство первого Храма новой веры заняло три года. И потом, много лет спустя, Павел вспоминал об этом времени с теплотой.

Милая София оказалась права. В регионе Геры посланников Верховного Бога приняли с распростертыми объятиями. Эти земли уже какое-то время страдали от все возрастающих налогов, многие семьи голодали (и это в регионе с благодатными почвами!), но все пашни занимали лишь прядильные культуры, потому что в Столице требовали всё больше и больше тканей. У людей просто не хватало места и сил выращивать еду.

Петр обещал им новую лучшую жизнь, и народ, включая старейшин региона, с радостью пошел за ним. И символично, что первый Храм, обещавший стать Великим, начали возводить в бывшем Колизее. Его, предназначенный для кровавых зрелищ, закрыли, а всех гладиаторов распустили.

– Мы очистим это место от скверны, – говорил Петр Павлу, и тот кивал в ответ.

Вдалеке от Столицы Петр, казалось бы, позабыл о неудаче в Храме Жрецов, стал больше смеяться и даже потеплел к ученицам. Лишь темноволосую и ясноглазую Софию он недолюбливал. Но девушка взяла на себя заботу о многочисленных ребятишках, организовав что-то вроде детского сада и школы, где родитель всегда мог оставить чадо, пока занят на строительстве, так что с Петром пересекалась нечасто. Павел не понимал природу этой неприязни, ведь к остальным девушкам наставник не был так строг. София была скромна, но озорство, мелькающее в ее глазах, заставляло Петра говорить с ней резко и отрывисто, словно она в чем-то провинилась.

– Почему ты так суров с ней, брат? – спросил однажды Павел.

– В ней живет опасный огонь, – недовольно ответил Петр, на что Павел недоверчиво хохотнул. – Смейся-смейся, но я знаю таких женщин. Сущая ведьма!

– Кто? – опешил Павел.

– Та, что владеет колдовством, – нехотя ответил Петр, будто бы пожалел о своей откровенности. – Волшебница… Магичка… Как они у вас называются? Те, что умеют управляться с магией.

– С магией умели обращаться лишь боги и Чемпионы, – Павел почувствовал чудной разговор и попытался успокоить друга. – Но ведь все они мертвы…

– Ну-ну… – Петр снова принял благодушный вид, но вдруг встрепенулся и схватил Павла за предплечье, зашептав возбужденно: – Таких, как София, они бы и подсылали, чтобы шпионить… Чтобы следить за нами.

– Кто? – Павел, конечно же, забыл за все эти годы, что есть силы, которые противостоят им. И куда могущественнее алчных жрецов Первого Колизея.

– Со временем узнаешь и поймешь, – пробормотал Петр и больше не отвечал на вопросы, как бы Павел его ни пытал.

В остальном, не считая некоторой подозрительности Петра, три года были наполнены счастьем, покоем и созиданием. Прослышав о посланнике Верховного Бога, в регион Геры приезжали другие жители Империи. Кто-то оставался, другие не задерживались, убежденные, что новая религия ничуть не лучше прежней. Но население росло, и Храм строился. Невысокий, из белого камня, с разноцветными стеклянными окнами и росписями на стенах. А наверху сверкал крашенный в золото купол с символом новой веры – крестом.

Теперь крест объединял их всех. Это была первая и главная притча, которую Павел рассказывал новоприбывшим. Петр, будучи свидетелем событий, не любил говорить об этом, а потому доверял Павлу рассказ о том, как подлые предатели распяли сына Господа – Иешуа – на кресте, мучая и пытая его и остальных учеников. И Петр вынужден был смотреть, как умирает его друг, а ближе Иешуа никого не было у Петра. И сегодня крест – память о том, какие муки вынесли ученики Верховного Бога, чтобы принести новую веру в мир.

Каждый, кто желал следовать за Господом, омывался водой, чтобы очиститься от жизни прежней, и вешал на шею символ жизни новой и праведной – маленький деревянный крест.

Паства жила скромно и просто. Каждый прихожанин много трудился, большие дела совершались сообща, соседи помогали друг другу, и дела в регионе пошли на лад. Ко второму году строительства Храма, несмотря на большие затраты на камень и стекло, налоги для Столицы собрали уже на девятый месяц. Это было неслыханно: никогда еще не удавалось региону Геры добиться такого процветания после разрушения Игры.

Петра уважали и советовались с ним по всем вопросам даже старейшины, а Павел всегда был рядом, чтобы разделить тяжелое бремя наставника. Они погружались в хлопоты и решали проблемы, обсуждали новые проекты и писали книгу учений, расширяя версию первого года. Наставляли тех мастеров, которые прибыли издалека, чтобы приложить руку к созданию Храма Господня. Порою Павла переполняли такие счастье и мир, что он мечтал о том, чтобы время остановилось и тихие покойные минуты в компании Петра никогда не заканчивались. Здесь, окруженный всеобщим почтением и восхищением, Петр забыл о своих страхах и подозрениях, не тревожился и почти не рассматривал прозрачные кристаллы, что покоились теперь на дне старого заплечного мешка Павла. И тот мечтал, чтобы так все и оставалось. О жизни, наполненной благодатью и покоем, о службе Господу плечом к плечу с Петром – только об этом и просил Павел в своих молитвах.

5

1918–1919 годы от возведения Первого Колизея

Храм новой веры простоял всего лишь год после торжественной службы в честь открытия, когда Петр завел разговор, которого Павел всеми силами желал избежать. Наставник хотел паломничества в Столицу, к диктатору. Павел помнил, к чему привело их путешествие к Первому Колизею, и старался оттянуть этот момент как мог. Он еще не ведал, что покою и миру их новой жизни пришел конец.

Несколько месяцев ему удавалось придумывать отговорки, почему визит к диктатору стоит перенести, но Петр был упрям, а Павел слишком любил своего друга, чтобы обманывать открыто. А потому они пустились в путь. Павел молился о благополучии и здравии своего наставника, но все было зря.

Правда, беда пришла оттуда, откуда Павел совсем ее не ждал. Диктатор принял их весьма благосклонно. И, хотя выражал едва ощутимый скепсис по поводу их миссии, открытого пренебрежения не выказывал. Павел знал – о том ему поведал Петр, – что стоит им завоевать расположение диктатора, как покорится и Сенат, а затем и вся Империя.

После трапезы диктатор повел их по своей богатой вилле, и разговор, хоть и касался веры, тек легко и непринужденно, пока они не оказались в картинной галерее. Петр, что мгновение назад добродушно усмехался в густую бороду на замечание, брошенное диктатором, вдруг впился напряженным взглядом в большую картину и покачнулся.

– Кто она? – прохрипел наставник, бледнея до синевы.

Павел испугался за друга и бросил встревоженный взгляд на картину. Но там совершенно ничего особенного не было: диктатор был изображен в компании красивой темноволосой женщины, которая передавала в руки повелителю свитки.

– А-а-а, – хитро ответил диктатор. – Это наш меценат и покровительница веры – синьора Медичи. Благодаря ее помощи и содействию мы смогли укрепить позиции Молодых богов, даже после того как они покинули нас. Первые годы после разрушения Игры людей охватила паника, храмы потеряли прихожан и дарителей, в стране царил хаос. Синьора Медичи все изменила. Уж не знаю, как ей это удалось в столь короткие сроки, но она добрый друг Империи и… полагаю, ваш соперник за паству.

Диктатор хохотнул, будто удачно пошутил, но Петр никак не отреагировал. Он хватал ртом воздух, словно получил удар под дых. Павел понял, что грядет припадок, хотя обычно они сопровождались вспышками гнева, а не такими странными реакциями. Петра парализовало, обездвижило – а все из-за чего? Из-за картины, написанной неизвестным художником?

– Брат Петр, – Павел попытался привлечь внимание наставника и удалиться с достоинством. Вряд ли можно ожидать, что диктатор встанет на их сторону, если поймет, что с главой новой веры случаются страшные припадки.

Петр механически повернул голову, как кукла, которых мастерил для детей один из братьев. Павел пытался разглядеть в глазах наставника хоть искру благоразумия, но там царили тьма и хаос. Чистое безумие.

– Мне весьма неловко прерывать вашу беседу, – Павел смиренно склонил голову. – Но я чувствую себя дурно. Возможно, по пути к Столице я подхватил лихорадку.

Диктатор сделал незаметный шаг назад. Петр кивнул, но Павел не видел в его глазах хоть какого-то понимания или осознания. Его друг был далеко, не здесь.

– Мы можем возобновить нашу встречу в любое время, – диктатор сделал еще один шаг назад и спросил будто между прочим, но с прорезавшейся в голосе сталью: – Неужто вам удалось избежать карантина при въезде в город?

– Карантин был, господин, – Павел склонил голову еще ниже. – Возможно, я просто перегрелся на солнце.

– Отправлю вам в услужение человека, – диктатор переменился в лице, разом расслабившись. – Негоже, чтобы гости болели. Мой слуга окажет вам любую помощь.

– Господин весьма милостив, – поспешно пробормотал Павел и повернулся к Петру, что-то прохрипевшему вместо ответа: – Брат, не проводишь ли меня к постоялому двору?

Петр протянул руку Павлу и деревянной походкой проследовал за ним, так и не проронив ни слова. Если диктатор и заподозрил что-то, то виду не подал. Но это волновало Павла меньше всего. Гораздо важнее было привести Петра в чувство перед встречей с Сенатом, которую диктатор милостиво пообещал.

Всю ночь Петр метался по кровати, хрипел и исходил по́том. Павел не смел открыть дверь комнаты, хотя слуга диктатора прибыл, как тот и обещал. Павел лишь выглянул в щелку и прошептал:

– Прошу прощения, но я опасаюсь впускать вас. Ежели что-то заразное…

И он захлопнул дверь, не ведая, понял ли слуга, что болен вовсе другой человек. После полуночи начался бред. Друг метался и сипел, крича шепотом:

– Она пришла… Пришла за мной…

Павел не понимал, о ком говорит Петр. Этот приступ был сильнее прочих.

– Здесь только ты и я, брат, – шептал он Петру, гладя того по спутанным волосам и обтирая тело смоченной в винном уксусе тряпицей. – Больше нет никого. Только ты и я.

Внезапно Петр сел на кровати, сграбастал Павла за ворот рубахи и с нечеловеческой силой почти впечатал свой лоб в его. На лицо Павла брызнула слюна – с такой яростью друг выплевывал из себя слова:

– Мы должны уничтожить ее! Всё, что она создала здесь! Хитрая лживая дрянь! Меценат… – силы покинули его, и Петр снова упал на подушки и гораздо тише зашептал: – Грязная ведьма… Это Локи ее надоумил… Раздавлю…

Так он метался и бредил всю ночь, поминая бога Тьмы именем из своего родного мира, и даже рассвет не принес облегчения. Под утро Петр затих, а глаза открыл в полдень. Казалось, за ту ночь он исхудал и постарел. И Павел со страхом увидел, что свет и доброта, которые он так любил в наставнике и друге, потухли. А глаза его налились доселе незнакомым серебристым огнем. Он еще не ведал, что это огонь одержимости и мщения. В то утро Павел наивно полагал, что Петру нужно время, чтобы прийти в себя. И совсем уж он опешил, когда Петр осипшим от ночных криков голосом сказал:

– Пришло время поведать тебе о приспешниках бога Тьмы. И начну я с самых опасных из них. С ведьм.

6

1920–1923 годы от возведения Первого Колизея

Так началась их война. Петр поведал сначала Павлу, а потом и остальной пастве страшную истину. Бог Тьмы, будучи не в силах смириться со своим поражением, создал армию. Соблазнил властью женщин и мужчин, превратив их в страшные создания, дав им частичку своей темной магии.

Ведьмы, что могли соблазнять, калечить и насылать проклятия. Люди, способные обращаться в волков, сражающиеся зло и беспощадно. Мужчины, питающиеся кровью невинных младенцев. Всех их бог Тьмы создал, чтобы напасть и подло уничтожить Молодых богов. Петр был там и видел всё своими глазами. Армия темных созданий убила всех Чемпионов и богов, пыталась лишить миры покоя и самой жизни.

А когда Верховный спасся вместе с сыном своим Иешуа и единственным выжившим учеником, коим был Петр, армия тьмы не погнушалась и прислала ведьму, которая соблазнила Фараона властью и заманила доверчивого Иешуа в руки людей, что склонились на сторону павшего бога. И вместе они убили сына Божьего и уничтожили мир Нового Царства.

А теперь пришли в Империю – за женами, мужьями и детьми этого мира. И они ни перед чем не остановятся, потому что суть их богомерзка и они не знают жалости и покоя. Силы тьмы проникли уже в самое сердце Империи – в Храм Жрецов и в Сенат. А потому пастве Верховного Бога до́лжно что-то противопоставить этим чудовищам.

Так родилась Инквизиция.

7

1924–1926 годы от возведения Первого Колизея

Павлу не нравилось то, что происходило в регионе Геры. Из несущих добро и свет пастырей они превратились в воинов. Слишком много ненависти, слишком много борьбы. Но глаза Петра светились праведным и беспощадным гневом, а прихожане с радостью вставали на войну с тьмой. Павел же опасался, что эта борьба заведет их слишком далеко.

От рук Инквизиции страдали невинные, Павел был в этом уверен. София, милая София, что возилась с детьми, давно была под подозрением у Петра. В один из дней Инквизиция арестовала ее и подвергла испытанию водой. Ведьма не могла умереть, коли ее опустить в железной клети в реку на десять минут. Но София оказалась всего лишь человеком – и погибла. Петр торжественно провозгласил, что душа Софии чиста перед Верховным и людьми. Ее похоронили со всеми почестями. Но муж ее – Юрий – так и не смог смириться с потерей и убил себя.

Когда утром прихожане обнаружили его, болтающегося на балке Великого Храма, Петр с бесстрастным лицом провозгласил, что тьма пробралась в мужчину. Лишить себя жизни – великий грех, и Юрий никогда не сможет увидеть Софию, так как отправится прямиком в услужение богу Тьмы. Такова участь тех, кто свернул с праведного пути.

Павел задавался вопросом, что это за праведный путь такой – полный жестокости и беспощадной войны. Он хотел спросить об этом Петра каждый день, но тот теперь был поглощен делами, а Павлу доставались хозяйственные заботы, потому что, по словам наставника, лишь ему он мог доверить благополучие церкви. Павел же подозревал, что между ним и другом ширится пропасть, и все чаще задавался вопросом, а правую ли выбрал сторону.

8

1927–1930 годы от возведения Первого Колизея

Теперь Инквизицию знали по всей Империи, но Петру оказалось этого мало. Темницы под Колизеем, который они превратили когда-то в оплот новой веры, полной любви и гармонии, наполнились мужчинами и женщинами, которых обвиняли в связях с тьмой. Иногда они проводили там долгие месяцы, прежде чем предстать перед судом. И пока что Павлу ни разу не удалось увидеть ведьму или ведьмака, что вытерпели бы испытание водой.

Но каждый вечер Петр проводил службу, на которой подпитывал гнев каждого прихожанина. Да, этот гнев был праведным, направленным против богомерзких созданий, но все же за ним стояли злость, ярость, ненависть.

Павел сокрушался тому, как далеко они ушли от любви. Но Петр, казалось бы, ощутил тоску по старому другу и вновь приблизил Павла. Теперь все было как прежде. Каждый вечер они ужинали вместе, и серебряный огонь в глазах друга стихал. Павел видел перед собой того Петра, которого знал и любил. Вот они здесь, вдвоем, на заре новой эры. Павлу казалось, что Петр-проповедник и Петр-друг – два разных человека. Но совместные вечера заканчивались, и благодушный Петр-друг, любимый наставник, исчезал, являя миру гонителя, священного воина, непримиримого борца с тьмой. Павел не знал, как ужиться со вторым, и тосковал по первому. И за переживаниями совсем упустил момент, когда Петр излечился от припадков и страха. Теперь в нем жили лишь гнев и ненависть к врагу.

А на исходе тысяча девятьсот тридцатого года от возведения Первого Колизея наставник и друг водрузил себе на голову корону с теми прозрачными сияющими камнями, которые прежде вызывали в нем лишь ужас, и провозгласил себя первым и истинным Великим Папой Петром.

Павел всю церемонию провел парализованный страхом и предчувствием беды. Его никто не поставил в известность, и теперь с постамента, на котором в Великом Храме стоял Петр, зловеще сияли прозрачные камни. И с каждым полупоклоном, который благосклонно дарил Петр своим подданным, у Павла волосы на загривке вставали дыбом. Он ощущал беду всем телом и в недоумении оглядывался.

Неужто никто не чувствует?

9

1931–1933 годы от возведения Первого Колизея

Павел оказался прав. Сразу после коронации Петра из Столицы пришла депеша от диктатора. В ней очень четко, но без лишних угроз говорилось о том, что у Империи только один правитель. И лишь на его голове может быть венец. Все остальное есть государственная измена.

Петр разорвал депешу на клочки, победоносно улыбаясь. И буквально откуда ни возьмись к региону Геры начали прибывать воины на помощь Петру. Он провозгласил их Воинством Божьим, ответом на молитвы прихожан.

Воины были странными – с бесстрастными, ничего не выражающими лицами, – немногословными и подчинялись Петру во всем. Он назвал их крестоносцами, воинами Бога.

Крестоносцы возвели вокруг региона высокие каменные стены, трудясь день и ночь без устали, почти без еды и сна. Теперь словно новый Колизей взял в кольцо регион Геры, и Петр назвал это городскими стенами, а под конец года осмелел настолько, что убедил прихожан отказать Столице в податях. Павел беспокоился, что армия Империи может взять регион Геры в осаду и уничтожить их за непослушание. Одно дело – проповедовать новую религию, и совсем другое – покушаться на власть диктатора и бросать ему вызов.

Но Петр был непреклонен, каждый день выкрикивая с постамента в Великом Храме, что диктатор и жрецы продались тьме и их не ждет ничего, кроме ярости Божьей.

И когда высокие неприступные стены были возведены вокруг региона Геры, Петр доказал, что его слова не были пустым звуком. Крестоносцы стройными рядами двинулись на Храм Жрецов, чтобы покарать отступников.

Это положило начало полноценной войне. Через два года боев, которые почти не прекращались, при помощи Инквизиции, работавшей скрытно и хитро, диктатора убили, Сенат захватили, а Храм Жрецов превратили в руины, среди которых возвышался лишь остов Первого Колизея, который никто не мог разрушить.

Столица сместилась в регион Геры. Петр говорил, что это на время, пока не будет наведен порядок, достойный нового правителя. И ряды крестоносцев должны были вот-вот выдвинуться в прежнюю Столицу, чтобы построить резиденцию Папы, как Петру снова пришла депеша.

Павел был рядом, когда гонец доставил бумагу. Петр благосклонно принял посыльного, полагая, что это письмо от старейшин одного из регионов – они в последнее время получали много таких: каждый хотел присоединиться к Папе. Но, развернув свиток, Петр бросил лишь взгляд – и, выронив бумагу из разом ослабевших пальцев, начал оседать на каменные ступени. Павел едва успел подхватить его. Петр затрясся, как с ним бывало раньше, и Павел сделал знак двум слугам перехватить наставника и уложить на диван с мягкими подушками.

Он подобрал свиток, испугавшись, что там что-то ужасное, но там было всего одно предложение.

«Теперь-то я приду за тобой», – гласил летящий изящный почерк, и Павел увидел герб семьи Медичи на бумаге. Письмо было от женщины, которую Петр ненавидел и в глубине души боялся.

Павел не мог взять в толк, почему одна женщина наводила на его друга страху больше, чем бывший диктатор и Сенат Империи. Они победили, этот мир принадлежал им и Верховному. На их стороне Инквизиция и крестоносцы. И, хотя Павел не всегда одобрял методы, которыми Петр удерживал власть, он сомневался, что одна женщина, пусть меценат и очень влиятельная, сможет действительно причинить вред Великому Папе.

Именно это Павел и собирался сказать другу. Все будет хорошо. Они уже победили.

10

1934 год от возведения Первого Колизея

Вражеские войска подошли к стенам региона Геры в первый день нового года. Павел проснулся от звука тревожного гонга, наскоро оделся и поспешил наружу. В его голове мешались мысли. Кто мог атаковать их? Ведь это невозможно. Разве что Сенат предал… Но не может же этого быть!

На оборонительные стены его не пропустили. Там уже стройными рядами работали крестоносцы, как всегда бесстрастно и без лишних эмоций готовя орудия. Павел ни разу не видел их в бою и подивился, как слаженно, будто единый организм, действуют эти воины.

– Кто напал на нас?! – закричал Павел, пытаясь быть услышанным сквозь звон стали и прочий оружейный шум. – Где отец Петр?

Один из крестоносцев преградил ему дорогу прямо у подножия ступеней, ведущих на оборонительную стену. Павел не мог припомнить его имени, все они были для него на одно лицо и немного пугали, а потому он всегда старался держаться от них подальше.

– Где отец Петр? – повторил Павел вопрос.

– Великий Папа Петр, – холодно поправил его мужчина, смотря строго перед собой, словно сквозь Павла.

– Хорошо, Великий Папа Петр, – послушно повторил тот. – Так где же он?

Крестоносец помедлил с ответом – может быть, раздумывал, можно ли разглашать эту информацию, но по его лицу ничего нельзя было понять. Наконец он так же ровно ответил:

– В темницах.

Павел сорвался с места и побежал. Неужто Петр, узнав о нападении, отправился к пленным? А зачем? Почему не созвал паству на собрание, ничего не объявил? Город просыпался, пока Павел бежал по мощеным улицам. Из домов высыпали испуганные жители, некоторые прямиком в исподнем. Женщины с непокрытыми головами и детьми на руках. Многие пытались задержать Павла, хватали за руки, вопрошали, что стряслось. Он обещал им найти Папу и призывал всех на собрание у Великого Храма. Он приведет Петра, и они во всем разберутся.

Путь до темниц занял вдвое больше времени, чем следовало, но Павел просто не мог оттолкнуть испуганных людей. Наконец он добрался до кованых ворот, за которыми пахло сыростью и страхом. Против обыкновения, створки были широко распахнуты: наверное, кто-то не закрыл их в спешке.

Павел полетел по каменным ступеням вниз и уже на середине пролета услышал надсадные вопли. В нос ему ударил запах паленого мяса, и Павел с ужасом устремился на звук и запах. Он никогда не был здесь, малодушно избегая самой страшной и неприятной части их служения Всевышнему. Борьба с нечистью ее же оружием. Павел был слишком слаб для этого.

Ему казалось, что он был готов увидеть то, что предстояло. Но он ошибался. Запах горящей плоти стал почти нестерпимым, а крики слились в один сплошной вой. И после очередного поворота Павел выбежал к камере. За решеткой стоял Петр с раскаленной кочергой в руке, а у его ног корчилась в муках и выла совсем молодая девушка. У каменной стены, прикованный, словно бешеный пес на поводке, рвался из цепей парень. Железный ошейник душил его, а короткая цепь не пускала дальше чем на три шага от вбитого в камень крюка, но он не оставлял попыток добраться до Петра и девушки. Это они, два несчастных создания, кричали так, что Павел не мог расслышать, что именно говорит Петр.

Павел рванул дверь камеры и бросился к наставнику.

– Брат! – вскричал он, но Петр будто не видел и не слышал его, лишь с ненавистью смотрел на парня и девушку. Павлу пришлось встряхнуть друга за плечо. – Брат!

Петр вздрогнул, словно очнулся от сна, и уставился на Павла безумными яростными глазами. На секунду ему показалось, что сейчас кочерга прожжет и его кожу, столько ненависти было во взгляде друга.

– Брат, – позвал Павел мягче. – На город напали.

– Я знаю, – ровным голосом ответил Петр. – Это армия тьмы. Они пришли вызволять свое отродье, но этому не бывать.

И Петр сунул остывшую кочергу в жаровню, отвернувшись от Павла. Девушка слабо скулила, свернувшись в комок на каменном полу, а парень скреб пальцами воздух. Ему не хватало каких-то сантиметров, чтобы дотронуться до несчастной. Вены на лбу юноши вздулись, и Павел решил, что он вот-вот удавится.

– Что ты тут делаешь, Петр? – с отчаянием прошептал Павел. – Почему ты не с нашими людьми?

Наставник обернулся к Павлу, и глаза его сверкнули безумием и гневом.

– Я должен выпытать у них, – он с пренебрежением ткнул пальцем в парня и девушку. – Выпытать, как я могу уничтожить их род.

Павел сделал шаг вперед и присел рядом с пленницей. Парень в ошейнике затих. Павел надеялся, что тот еще жив. Он осторожно отвел спутанные грязные волосы от лица девушки и, убедившись, что она без сознания и не страдает, развернул ее. Сквозь истлевшие и порванные местами лохмотья, что служили ей одеждой, Павел увидел старые и новые шрамы, ожоги, зажившие грубыми рубцами. Он осторожно осмотрел ее пальцы: ни на одном из них не было ногтей. Приподнял губы: зубов у нее не было тоже. Он вскинул потрясенный и полный ужаса взгляд на человека, за которым шел столько лет, не задавая вопросов.

– Что ты тут делаешь?! – с отчаянием воскликнул Павел. – Думаешь, хоть одно живое существо может выдержать такие пытки и не сознаться?

– Ты просто не знаешь, о чем говоришь! – зашипел Петр, рывком вынимая из огня кочергу с бело-алым наконечником.

– Нет! – Павел заслонил собой девушку. – Это же… Это же просто дети, брат! Ты что, обезумел?!

– А ты что, думал, мы их тут пирогами кормим? – Петр внезапно отшвырнул кочергу и сгреб Павла за рубаху на груди, встряхнув от души. – Не надо строить из себя невинного! Не ты ли смотрел, как мы топим их раз за разом?

– Я верил тебе! – закричал Павел не своим голосом, вырываясь из хватки Петра, и девушка у его ног вздрогнула, просыпаясь. – Я думал, у тебя есть доказательства! Но я не вижу здесь коварных ведьм, питающихся кровью мужчин и человекозверей! Я вижу страдающих детей, которых ты запытал до смерти! У тебя есть хоть какое-то доказательство того, что они могут творить магию?

– Разве ты не видишь, что я в процессе! Я добываю эти доказательства, – выплюнул Петр. – Прямо сейчас!

– А есть ли хоть один пленник здесь, – холодея от страшной догадки, спросил Павел, – который сотворил-таки магию?

Петр молчал, тяжело дыша.

– Ты хочешь сказать, – Павел впервые в жизни почувствовал, как гнев заполняет его, – что, умея творить магию, они бы не избавили себя от мук? Ты посмотри, что сотворил с несчастной девочкой!

– Несчастной девочкой? – презрительно спросил Петр. – Ты в одной комнате с ней всего ничего, а она уже пустила в тебя свои корни. Вот где их натура!

– Это элементарное человеческое сострадание! – вскричал Павел. Он не узнавал этого человека, этого безумного палача, готового кромсать и резать в угоду своим убеждениям. – Я больше не допущу пыток. Если у тебя нет доказательств, то оставь пленных в покое. Выйди к своим людям – они напуганы: кто-то атакует город. Возможно, Сенат восстал, а ты здесь предаешься безумию…

– Доказательства?! Тебе нужны доказательства… – Петр схватил Павла за плечо и потащил из камеры с такой силой и грубостью, каких никогда между ними не было.

Павел беспомощно оглянулся на девушку, которая, слабо постанывая, ползла к юноше. Их руки наконец соприкоснулись. Обнявшись, пара затихла. Павел заметил, что в горячке гнева Петр не закрыл решетчатую дверь, и от души понадеялся, что сможет вернуться и освободить юношу, чтобы они с девушкой смогли уйти.

Но пока Петр тащил его к дальним камерам темницы. Дойдя до той, что пряталась в самой глубине, друг и наставник швырнул Павла на решетку с такой силой, что тот опешил от удара и даже не понял, что перед ним. Когда в голове прояснилось, а глаза привыкли к темноте, он увидел в углу прикованную бледную светловолосую девушку. Она настороженно смотрела на него прозрачными голубыми глазами. Она чем-то неуловимо напоминала самого Петра.

– Кто… кто это? – прохрипел Павел.

– Их создание… Отродье, – выплюнул Петр.

– Я не вижу в ней ничего странного, – упрямо заявил Павел. – Она истощена, бледна и… что за порезы у нее на руках?

– Это создание, укушенное волками Локи, – Петр приблизился к Павлу и вжал его в решетку. – Смотри… Смотри: она жива уже многие сотни лет!

– Откуда тебе это знать? – Павел попытался стряхнуть наставника с себя, но Петр в своем неистовстве был слишком силен. – Когда она появилась здесь?

– В год строительства Великого Храма.

– С чего ты взял, что она живет долго? – продолжал допытываться Павел.

– Верховный сказал, когда отдал мне ее!

– Ты… виделся с Верховным? – прошептал Павел.

Он с сожалением и горечью начал догадываться, что безумие друга зашло слишком далеко. И он – он! – потакал ему в этом, позволяя пытать и истязать людей, потому что не хотел остановиться и подумать.

– Конечно, я виделся с Верховным. Я путешествовал к нему в Мидга… к нему, когда это было необходимо.

– Почему ты никогда не говорил мне? – осторожно спросил Павел.

– Есть вещи, которые я не могу никому рассказывать, – зашептал Петр ему на ухо.

– И ты видел, как эта девушка обращается волком? – Павел задал очередной вопрос.

– Нет, – Петр на секунду замер, но тут же вздрогнул и заговорил уверенно: – Но ее кровь превращает крестоносцев в бесстрашных и могучих воинов. Они сражаются свирепо и не боятся смерти.

– Разве крестоносцы вообще чего-то боятся? – удивился Павел.

– Нет, ты не понимаешь.

Петр наконец отпустил друга. И принялся ходить туда-сюда перед решеткой камер. Павел удивился бы, если бы понял, с насколько похожим выражением на лицах он и закованная девушка наблюдали за Петром. Будто именно он был диким зверем.

– Крестоносцы изначально лишены страха. Они хорошие исполнители и защитники. Послушны. Но кровь этой… этого создания превращает их в берсерков. В сильнейших воинов.

– И использовать это для борьбы с силами тьмы тебе предложил Верховный Бог? – устало подвел итог Павел.

– Конечно! – словно в бреду, зашептал Петр. – Мы сражаемся с ними их же методами. Я говорил тебе, это вопрос цены!

Павел начал подозревать, что его друга обманули. И он оказался втянут в круговорот чего-то темного, зловещего. Возможно, изначально их вера и паства строилась на любви и добре, но сейчас… Сегодня все, что Павел увидел, мало совпадало с учением их Бога. Не оказался ли Петр вовлечен в игры могущественных сил, которые использовали его, а с ним и всю паству, для своей цели?

– Ты не веришь мне? – зло зашептал Петр.

Он хотел продолжить, сказать что-то еще, но раздался грохот, и потолок темницы обрушился. Сверху посыпались камни и булыжники мостовой, Павел упал и утянул за собой Петра. В своде темницы зияла дыра, сквозь которую проникало солнце, и в лучах его задорно плясали пылинки. Что стряслось? Неужели, пока они здесь спорили, снаружи началась бойня?

Павла слегка оглушило, и он не сразу понял, что лежит на спине, а Петр навалился сверху. Друг барахтался и пытался отползти, но тут произошло и вовсе невозможное: Петра просто оторвало от Павла с такой силой, что у мужчины в руках остались клочья рубахи. Тело наставника воспарило к дыре в потолке и на секунду зависло в воздухе. Само по себе. Павел решил, что глаза обманывают его. Петр засмеялся, и в смехе этом звенело безумие.

– Теперь-то ты увидишь магию, дорогой брат! – продолжал хрипло хохотать Петр. Он бешено вращал глазами и бился в воздухе в невидимых путах. – Я здесь погибну, но наши воины должны победить. Передай Верховному, что я был стойким до конца…

Как только Петр обмяк и перестал сопротивляться, тело его взмыло выше и исчезло в проломе. Павел остался в темнице совершенно один.

* * *

Толком не оправившись от потрясения, Павел попытался выбраться из завала. Вскарабкаться по груде камней в провал потолка не вышло, и мужчина понял, что лишь теряет попусту драгоценное время. Он устремился в запутанные коридоры темницы, спеша наружу. Туда, куда неведомая сила – магия?.. – утащила Петра. Туннели казались бесконечными. Когда Петр тащил его вглубь подземной тюрьмы, Павлу запомнилось, что они прошли не так уж и много, теперь же он, казалось, бежит долгие часы.

Спасительный свет, что брезжил на выходе, показался внезапно, и Павел прибавил шагу. Он задыхался, а в горле пересохло от бега и из-за каменной пыли, поднявшейся после разлома, но Павел старался не обращать внимания. Выбравшись на поверхность, он, подслеповато щурясь от яркого света, побежал к главной площади, даже не дав себе минуты, чтобы прийти в чувство после темноты подземелий. Именно поэтому не сразу заметил, что творится вокруг.

В городе царили хаос и паника, которые не шли ни в какое сравнение с утренними. Люди бегали и кричали, повсюду валялась разбитая домашняя утварь, многие телеги и повозки были разломаны или перевернуты. Павел попытался было призвать людей к порядку, но куда там. Он даже толком не понимал, кто здесь чужие, а кто свои.

Одно радовало – Павел нигде не заметил… тел. Только мечущиеся и голосящие женщины, воющие дети. Мужчин не было. Павел устремился туда же, куда бежало большинство, – к главной площади у Великого Храма.

Толпа собралась огромная, все кричали и рыдали. Крестоносцев нигде не было видно, и, задрав голову выше, Павел обвел взглядом крепостные стены. На них возвышались бледные мужчины и женщины, единым строем, будто взяли город в живое кольцо. Вид у них был пугающим, а на лицах Павел заметил… что это? Кровь? Неужто…

Кто-то толкнул его в спину, и Павел, замерший было, продолжил толкаться вперед, к ступеням Великого Храма. Наконец толпа разжала тиски, он вывалился во внутренний круг людей – и потерял дар речи.

В центре стояла красивая темноволосая женщина. Павел помнил ее: синьора Медичи с той картины в галерее диктатора. Но поразила Павла не она, а деревянный крест, чудовищной неведомой силой вбитый в каменные булыжники площади. Он был перевернут, а на нем вниз головой висел распятый Петр. Павел, как ни искал глазами, так и не увидел веревок или гвоздей, коими прибивали к кресту преступников в далеком мире Нового Царства, о котором наставник рассказывал столько раз. Петра держала на кресте… магия.

Лицо друга налилось краснотой, вены на лбу вздулись, а сам он безумно хихикал, пытаясь высвободиться из невидимых оков.

Павел рванулся было на помощь Петру, но женщина заговорила, мазнув по нему беглым взглядом.

– Вот тот, кого вы считали благодетелем, – сказала она негромко, указав на Петра. А голос ее разнесся по площади, будто женщина кричала. – Но всё, что вам говорили прежде, – ложь!

– Ох, Марья! – безумно захохотал Петр. – Ты совсем не изменилась. Все так же хочешь быть хо-ро-шей.

Петр затрясся, и его лицо стало синюшно-бордовым. Павел испугался, как бы с наставником не случился удар.

– Хватит, Мария, – из толпы шагнула невысокая девушка с черными волосами и раскосыми глазами. Павел мельком подумал, что за один день увидел уже нескольких людей с необычной внешностью, отличающейся от имперской, но его тут же отвлекли следующие слова говорившей: – Чего ты хочешь добиться? Посеять еще больший хаос? Мы здесь не за этим.

– Я хочу, чтобы они знали правду, – зашипела на нее Мария-Марья.

– Донести правду до этих людей – не наша забота, – возразила ей девушка. – Придерживайся плана. И ломай проклятые браслеты. Я ждала целую вечность. И, как и ты, как и Велес, желаю получить свое. Потому хватит разговоров!

Мария дернула плечом, словно ее покоробили слова союзницы.

– Долгих двадцать четыре года я слышала об этом чудовище, что уничтожил всё, – она ткнула пальцем в Петра. – Каждый день.

– Долгих двадцать четыре года? – фыркнула девушка. – Я тебя умоляю! Заканчивай с этим. А то годы начну считать я!

Мария со злостью вытянула вперед руку, на которой звенели два удивительных браслета. Павел с трудом разглядел, что один был словно красная жидкость, бурлящая вокруг руки девушки, а второй состоял из мелких костей. Он с ужасом отшатнулся, ощущая холод, который прокатился по всему телу. Но, сдерживая ужас, он пополз в сторону Петра, пока девушки отвернулись от креста, глядя на толпу.

Послышался треск, словно воздух схлопнулся, и у Петра в голове пропел сладкий, вызывающий истому голос Марии:

– Возвращайтесь по домам. Занимайтесь своими делами, приведите всё в порядок и ложитесь спать…

Павел почувствовал, что именно этого ему и хочется. Это было самым верным решением. Зачем и куда он ползет? Ведь дома корова не доена и, должно быть, настоящий беспорядок. А после дел можно и вздремнуть. Он отвернулся от мужчины на кресте и увидел, как люди с пустыми счастливыми лицами разбредаются. Никто больше не кричал, не возмущался, не плакал. Но какой же хаос царил в городе. Это необходимо срочно, очень срочно прибрать. Но не успел он подняться с колен, как над ним склонилась женщина, чей сладкий голос звучал в голове Павла. Она выглядела как сияющая богиня.

– А ты кто такой? – пропела она, успев оценить, что он был слишком близко к распятому. – Хотел ему помочь?

– Да, госпожа, – послушно кивнул Павел. – Я первый ученик Великого Папы. В последние годы мы отдалились, но были времена, когда только…

Она прервала его невнятные бормотания взмахом руки.

– Постой, – и, когда он послушно замолк, Мария продолжила: – Останешься, будешь свидетельствовать, – а потом, отвернувшись, позвала: – Улла!

Рядом с лицом богини возникло лицо той девушки с высокими скулами и необычными глазами. Какая изумительная красота…

– Приведи его в чувство, – бросила Мария, и вокруг ее головы засияло солнце. Павел восхищенно вздохнул. – Он нужен мне в трезвом уме.

И богиня исчезла. А черноволосая девушка, тяжело вздохнув, замахнулась и отвесила Павлу такую затрещину, что он откатился на метр. Безудержное счастье зазвенело и лопнуло. В голове гудело.

– Ну что, – усмехнулась девушка, – полегчало тебе, бедняга?

Павел с трудом кивнул, но тут раздался грубый утробный рык, и девушка, которую Мария звала Уллой, поменялась в лице. С трудом сфокусировав взгляд, Павел увидел Марию, стоявшую с протянутой ладонью, в которой истлевали мелкие косточки. Запястье одной ее руки было теперь полностью голым, а у ноги стоял огромный волк. Павел с ужасом понял, что зверь – размером с коротконогую лошадку, на которых катали детей на празднествах. И хотя Павел никогда не видел волков вживую, у него была шкура, которую он купил на ярмарке у жителей региона Артемиды. Пока он торговался, то перебрал много-много мехов. И точно понял, что это не самый большой зверь. Размером с крупную собаку. Этот же был огромен, ужасен. Неестественный.

Улла, будто во сне, развернулась, и волк было бросился к ней, протяжно взвыв, но Мария грозно приказала:

– Стоять! Сначала дело.

Волк, будто налетев на препятствие, заскреб лапами мостовую, клацая когтями и почти высекая искры. Павел, не успевший ни испугаться несостоявшегося нападения, ни защитить девушку, еле слышно выдохнул и потянул руку, чтобы увести девушку с линии прыжка, когда она сама повернулась к нему и небрежно оттолкнула ногой. Отлетев и врезавшись спиной в перевернутую телегу, Павел хотел было возмутиться, но тут Улла прыгнула и, перекувыркнувшись в воздухе, приземлилась на каменную площадь… на четыре лапы. Она обернулась белой волчицей.

Павел открывал и закрывал рот, забыв, как дышать. Что же это… Магия и люди-волки… Петр был прав. И теперь из-за малодушия своего ученика остался один на один с противником. А Павел обвинял его, не верил. Как он мог предать друга…

Мария, проследив за страдальческим взглядом Павла, направленным на Петра, снисходительно процедила:

– Ах, я смотрю, ты жалеешь его…

Волки, оставшись без контроля хозяйки, бросились друг к другу и покатились лохматым комком сплетенных лап и тел по площади. Сначала Павлу, краем глаза наблюдавшему за ними, показалось, что они дерутся, но потом он понял, что это радость встречи. Волкам не до него, а значит, нападать прямо сейчас не станут. Павел сосредоточил все внимание на Марии, которая злобно сощурилась.

– Он предупреждал меня, что ты придешь… – прохрипел Павел, проклиная себя за недоверие.

– А рассказал ли он тебе всё? – усмехнулась Мария. – Давай посмотрим, что ты знаешь. Кто я такая?

– Ведьма, – прошептал Павел, холодея. – Порождение тьмы.

– О-хо-хо! – засмеялась Мария, оборачиваясь к Петру. – Что же ты, Петрус, делил с ведьмой постель столько лет?

Петр затих, прекратив вырываться. А Павел рассмеялся от абсурдности этого заявления.

– Что, не рассказал он тебе? – фыркнула Мария. – Поди, умолчал и о том, как предал друзей из-за жажды власти, а потом из ревности отправил на убой сподвижника и самого верного своего друга – Иешуа?

– Ты все врешь! – вскричал Павел. – Вы, вы убили Иешуа! Он пострадал за грехи павших служителей тьмы. Вы убили сына Божьего.

– Ой, не могу! – захохотала Мария, хлопая себя по коленям, и Павел заметил, что именно так себя вел и Петр, когда громко смеялся. Больше ни у кого во всем белом свете такой привычки Павел не видел. Мария вдруг оборвала смех и распрямилась, вмиг став серьезной: – Ну давай спросим у самого Петруса. Улла! Улак!

Волки разом прекратили возню и в один большой прыжок оказались у креста. Петр захрипел, когда две пасти впились в его бока. Пока наставник отчаянно кричал, мучимый волками и Марией, его белая ряса напитывалась красным.

– Прекрати! – что есть мочи закричал Павел. – Прекрати!

Мария щелкнула пальцами, и волки отступили на полшага. С их раскрытых пастей капала вязкая слюна вперемешку с кровью.

– А разве не так он пытал моих братьев и сестер там, в подземельях? – Мария указала на дыру в мостовой, в которой зияла темнота тюрьмы, где они застали врасплох Павла вместе с наставником. – Разве годы напролет ты не слышал крики и мольбы о помощи?

– Я не знал, – принялся жарко объяснять Павел, но больше ему было нечего сказать. – Возможно… Я думаю, Петр нездоров… Он говорил о вас как о порождениях зла… О магии… Но оказалось, магия существует… И вы пошли против Всевышнего… вы зло!

– Ох, – Мария приблизилась к Павлу и присела перед ним, подхватив пальцами под подбородок, заставив посмотреть на себя. – Наивный ты человек… Сложно разобраться, правда?

– Да… – сокрушенно пробормотал Павел, нимало не слукавив. Он уже ничего не понимал.

– Ну, сейчас Петрус нам с тобой поможет… – пообещала Мария.

И волки снова ринулись к кресту. И Петр кричал, и сознавался в страшных вещах, но Павел не верил, не хотел верить. Не может такого быть. Они ведь строили оплот новой религии, основанной на любви, на учении доброго справедливого Бога.

– Нет! – закричал Павел, не в силах больше слышать вопли Петра. Тот уже сорвал голос, и ряса его полностью стала красной, а на землю под крестом натекло несколько лужиц крови. – Хватит! Под пытками можно и не в таком сознаться!

– Что, правда? – насмешливо спросила Мария. – Ладно, потом еще признания Верховного послушаешь.

Павел отшатнулся. Истинно Петр говорил, что она страшная ведьма. Но Мария и не думала вредить ему, она отвернулась, поднялась на ноги и зажала запястье правой руки. Только сейчас Павел заметил, что на второй ее руке тоже был браслет. Из черного стекла, зеркальный, но не отражающий свет, а будто поглощающий его.

Мария сжала браслет, и он треснул с таким звуком, словно рухнул весь мир. Осколки поранили ладонь, и теперь кровь тоненькой струйкой текла из ее сжатой ладони прямо перед глазами Павла. Он следил за этими каплями, которые падали на камни и чертили багряную дорожку от Павла к Петру: Мария приблизилась к кресту, а волки отскочили от нее, словно боялись обжечься.

Мария села на мостовую, прямо в кровавую лужу, и прислонилась спиной к основанию креста. Голова Петра почти касалась ее коленей.

– Вот и все, Петрус, – прошептала она. – Я же обещала, что найду тебя. Как бы ты ни трепыхался эти годы, ни пытался переиграть меня, тебе все равно ничего не удалось. В итоге провел всю жизнь в страхе, вечно оглядываясь. Ну как? Понравилось? Стоило оно того?

– Я любил тебя, – прохрипел Петр, и Павел увидел на лице друга настоящее страдание. – А ты предала меня.

– Ты всегда любил только себя, – презрительно процедила Мария. – И ты один здесь предатель.

Она приложила руку к его сердцу почти нежным, совсем не соответствующим словам и тону движением и принялась бормотать себе под нос. Павел не мог разобрать ни слова, потому что Петр закричал так, как не кричал никогда. Павел не подозревал, что люди вообще умеют так кричать. Будто его душу вынимают, и рвут, и ломают в эту самую секунду.

Все замерли. Волки застыли, ощерившись от страха. Павел потерял ощущение реальности, словно выйдя из своего тела. Лица бледных созданий на крепостных стенах вытянулись и заострились. Время налилось и застыло, повисло, набухло этим нечеловеческим надрывным криком.

– Стоять! – прогремел голос из ниоткуда.

И Павел словно ото сна очнулся. Он со страхом понял, что даже не дышал все это время, и судорожно глотнул воздух.

От главного входа в Великий Храм бежал мужчина, рыжеволосый и статный, сияющий. За ним по ступеням спускались девушки и юноши. Павел не успел их рассмотреть, все его внимание приковал тот, кто большими, почти нечеловеческими прыжками мчался к кресту, сжимая корону Петра в своих руках.

Мужчина упал перед крестом на колени и схватил Марию за плечи.

– Спроси его, что это! – закричал мужчина.

– Не могу, – прохрипела Мария. – Его больше нет.

Павел с недоверием вглядывался в лицо Петра. На нем застыла агония – и никакой умиротворенности, которую обещало их учение после смерти. Петр был весь синий, в подсохших бурых разводах, по лицу его стекали кровь и рвота. И не было в этой смерти никакого покоя.

– Тогда давай, – мужчина попытался подхватить Марию под руки и оторвать от креста, – пойдем в царство теней, найдем его. Мне надо знать, откуда у него эти камни!!

Мужчина потряс короной перед глазами Марии. Он выглядел как безумец, будто сейчас уничтожит всех и вся, но Мария без страха оттолкнула его руку с короной и устало откинула голову. Павел заметил, что волосы ее поблекли, словно потеряли цвет.

– Не могу, Велес, я же сказала, – вяло отозвалась она, разглядывая корону, которую мужчина продолжал совать ей под нос. – Его больше нет. Ни здесь, ни там.

И тут тот, кого она назвала Велесом, вдруг остановился и, убрав корону, которая была между их лицами, внимательно посмотрел на Марию. Павел знал, что Аид в мире Яви носит имя Велес, но поверить не мог, что перед ним бог тьмы.

– Что… что ты сделала? – ужаснулся Аид, обхватывая лицо Марии ладонями. Кожа ее сморщилась, словно у старухи, а глаза… С ужасом Павел заметил, что глаза стали белесыми, словно слепыми.

– Прости, – прошептала Мария, затихая. – Я знаю, что у такой магии слишком высокая цена. Я помню, ты предупреждал… Но я не могла дать ему покой. Не после того… что… он сотворил…

– Мария! – с мукой прошептал Аид. – Что ты натворила…

– Позаботься о моем… – она не успела договорить, истлев в руках мужчины.

Рыжеволосый бог смотрел на пепел в своих ладонях, низко опустив голову. Павел слышал, как внутри у мужчины зарождается крик, но внезапно тот оборвал себя и поднял к небу бледное, без единой кровинки лицо.

Павел и не заметил, как белая волчица вновь обратилась человеком, и вздрогнул, когда она подошла к Аиду, застывшему у креста с распятым Петром. Теперь что-то звериное чудилось Павлу в ее хрупкой фигуре, мягкой поступи и плавных движениях. Большой волк оборачиваться человеком не спешил, но следовал за девушкой шаг в шаг. Улла положила руку на плечо мужчине, но тот никак не отреагировал.

– Велес, – ровно сказала Улла. – Поднимайся, у нас еще много дел. Вы с ведьмами нашли Перуна? Он прячется в этом мире?

– Нет, – глухо ответил Аид. – Его здесь нет, в Яви его нет, и в Новом Царстве его быть не может…

– Значит, – уверенно заявила Улла, – он в Мидгарде. Пора отправляться туда.

– Ты сама мне говорила, что берсерки разрушили Мидгард до основания, – Аид стряхнул ее ладонь с плеча. – А единственного, кто может нам что-то поведать о планах моего брата и вот об этих проклятых камнях, своевольно уничтожила Мария… Глупая девчонка!

Аид изо всех сил сжал корону Петра в руках, и она согнулась, превратившись в месиво из металла и тряпья. Камни, не выдержав, повыскакивали из гнезд и запрыгали по мостовой. Бог со всей силы отшвырнул корону, поднялся с колен и в неистовстве затряс Уллу за плечи, вопрошая:

– Где он взял слезы Коры? Где?!

Большой волк угрожающе зарычал, но Улла как ни в чем не бывало отпихнула от себя мужчину, заставив разжать хватку на своих плечах. Она вцепилась в рубаху на его груди и встряхнула. Девушка была на удивление сильной – Аид еле удержался на ногах.

– Пожалуйста, Велес, – успокаивающий голос волчицы не вязался с грубым поведением. – Не заставляй меня отвешивать пощечины богу. Возьми себя в руки. Ничего еще не закончено. Ваш Петрус мертв, но мы найдем Перуна и выведаем у него все, что необходимо.

Аид вырвался из захвата Уллы и заходил туда-сюда, запустив пальцы в волосы. Павел сидел не шевелясь. Такими же изваяниями застыли девушки и юноши, бывшие с богом в Храме, и бледные создания на крепостных стенах, и Улла с волком.

– Вызвать ли мне Ягишну с Владаном? – спустя некоторое время ровно спросила Улла.

Но не успел Аид ответить, как солнце померкло. Павел почти безразлично поднял глаза к небу. Что еще могло стрястись? Он так устал. Неужто это конец и мир сейчас будет разрушен?

Но это была всего лишь тень над площадью. Огромная крылатая тень. Павел раскрыл рот в немом крике, потому что над городом кружила птица невиданных размеров. Магия, ведьмы, волшебные браслеты, гигантские волки, а теперь еще и… Она была больше любой птицы, виденной Павлом. Больше человека. Птица кружила, планируя все ниже, уменьшая круги, вот и перья ее заблестели золотом, но Павел смотрел только на острый клюв и хищно изогнутые когти, в которых она сжимала человека. Птица несла его легко, словно он ничего не весил. И с удивлением Павел осознал, что мужчина в сознании и почему-то не кричит от ужаса.

Приблизившись к земле, птица осторожно разжала когти, и мужчина ловко спрыгнул, словно делал так не единожды. Через плечо у него была перекинута сума, похожая на ту, в какой Павел носил питье и обед на пашню. Сама птица осторожно села и, сделав два шага, начала преображаться. Не так незаметно и изящно, как волчица, нет. Это было отвратительно. Тело ее ломалось, с хрустом выпирали кости то с одной, то с другой стороны. Большой волк в страхе завыл, но Улла не вздрогнула. Лишь запустила ладонь в шерсть волка, прижавшегося к ее бедру. Наконец, через долгое мгновение, тело птицы сотряслось в последний раз, и Павел обнаружил, что под ее личиной скрывалась девушка. Ослепительной красоты, с золотыми волосами и нежной розоватой кожей, словно светящейся изнутри. Мужчина проворно вынул из сумы и набросил на плечи девушки покрывало, которое она повязала на манер тоги. Павел никак не мог рассмотреть мужчину, потому что тот блек по сравнению с красавицей и взгляд на нем просто не задерживался.

– Жа́ра, – устало промолвил Аид, словно каждый день с неба спускаются женщины-птицы. – Я думал, ты хотела остаться в стороне от битвы.

– Я не вижу здесь битвы, – пропела девушка высоким голосом, и Павел раскрыл рот от удивления. Как хорошо! Пусть бы она говорила вечно.

– Ты принесла мне сведения о твоем отц… о моем брате? – бог вдруг приосанился. От его слабости не осталось и следа.

– Нет, – твердо ответила Жара. – Сейчас я здесь по другому поводу…

– Что за повод может быть столь срочным? – удивился Аид. – Мне сейчас совершенно не до…

– Поверь, тебе нужно это знать, но… Маттеус расскажет лучше, – Жара отступила, и мужчина вышел вперед. – Не обижай его, что бы ни услышал.

И мужчина, оказавшийся светловолосым и крупным, с льдистыми глазами, которые напомнили Павлу кого-то, кого-то важного, но он не мог вспомнить кого, – мужчина заговорил. И чем больше он говорил, тем мрачнее становился Аид и тем больше путался Павел. Что-то о перерождающейся девушке, слезы которой превращались в прозрачные кристаллы перед смертью; о Верховном, который обманом заманил Маттеуса на службу и обрек на годы и годы слежки и смертей.

– Ты… – задохнулся Аид, делая шаг к светловолосому мужчине, что носил имя Маттеус. Вокруг ладони бога закручивался сгусток тьмы, а в глазах была смерть. – Убивал ее снова, снова, снова! Заставлял страдать!!

Жара заслонила Маттеуса.

– Ты не слушаешь! – закричала она, и все замерли. – Маттеус не знал, кто я и что служу тебе. А я не знала о его судьбе. Он лишь сейчас открылся мне, и мы сразу оказались здесь, чтобы рассказать!

– Не смей использовать на мне свое пение, – зашипел Аид девушке-птице. – Я дал тебе свободу, жизнь, возможность растить птенцов, а ты пригрела убийцу!

– Я был юн и глуп, – Маттеус отодвинул Жару и вышел вперед. – Верховный обманул меня. Он заставил верить, что она… Персефона… будет причиной падения миров. И… он был Верховным Богом, что я мог поделать?!

Аид затряс головой, его душила ярость.

– И ты говоришь, что она перерождалась, – он вдруг часто задышал. – Сколько бы раз ты ее ни убил?

– Да, – кивнул Маттеус. – Стоило ей умереть, как она появлялась в утробе следующей женщины в одном из миров.

– Именно поэтому я не мог найти ее в Царстве мертвых, – побелевшими губами прошептал Аид, замирая. – Потому что все это время она была жива. Но как?..

Он стоял будто громом пораженный. Нечасто увидишь потрясенного бога, утратившего дар речи.

– Не могу сказать как, – тихо ответил Маттеус. – И еще… Верховный всегда знал, в каком мире она появится.

– Откуда? – требовательно спросил Аид.

– Я не знаю, – тихо ответил Маттеус, отведя глаза. – Этого он мне не открыл.

– Похоже на него, – кивнул Аид, а потом сощурился, и злость вновь вернулась на его лицо. – Знаешь, двадцать четыре года назад мой брат оставил мне странное послание на стене. Сначала я принял его за злую шутку… Но теперь… Вы мучили ее раз за разом? – вдруг зашипел он, вновь призывая щупальца тьмы. – Отвечай!

Властный окрик прокатился по площади. Жара было раскрыла рот, но Маттеус поднял ладонь, безмолвно прося ее не вмешиваться. Павел вжал голову в плечи, подивившись храбрости мужчины.

– Нет, мы не пытали ее, – твердо ответил Маттеус. – Но перед смертью она всегда плакала и говорила о тебе. Она искала тебя и при жизни…

– Что?..

Казалось, что лицо Аида посерело.

– Она искала тебя, – горько повторил Маттеус. – Я точно знаю…

– Каков дурак… Каков идиот… – зашептал Аид, будто в бреду.

Он больше не слушал то, что говорил Маттеус, не обращал внимания ни на кого на площади, а просто принялся бродить туда-сюда, как безумец, вцепившись себе в волосы и бормоча. Павлу он напомнил Петра. Улла, Жара и Маттеус взволнованно переглянулись, волк тихо взвизгнул. Остальные невозмутимо несли свою стражу, не удивляясь ничему.

Улла тяжело вздохнула, будто ей предстояло нечто неприятное. Она перешагнула через Павла, словно тот был былинкой, и остановила судорожные блуждания бога. Аид смотрел на нее совершенно потерянным взглядом, без единой здравой мысли.

Девушка вновь испустила тяжелый вздох, переступила с ноги на ногу, будто ей было неловко, и, замахнувшись, залепила богу пощечину. Воздух содрогнулся. Все поспешно и стыдливо отвели глаза, кроме Павла. А потому он увидел, как во взгляд Аида вернулись жизнь и… тьма.

– Ты что, сейчас ударила меня? – прошипел бог, сделав шаг в сторону волчицы.

– Кто-то да должен был, – просто ответила она, а потом, словно не удержавшись, добавила колко: – Можешь теперь заточить в костяной браслет меня.

Бог сощурил веки, и глаза его вспыхнули зеленым огнем, а затем он… усмехнулся. Просто усмехнулся, словно Улла удачно пошутила. А затем развернулся и закричал:

– Хорошо, вы все свободны! Отправляйтесь по домам.

– Что? – смущенно пробормотала волчица. – А как же Перун?

– Как ты верно заметила ранее, дорогая Улла, – краска вернулась на лицо Аида, и он принял совершенно неправдоподобно веселый вид, – мой брат может быть только в Мидгарде, а там не осталось никого. И я отправлюсь туда один и вытрясу правду о Коре. Если есть шанс найти ее, я разорву мироздание, но узнаю, где она.

– А что прикажешь нам? – растерянно прошептала Улла.

– Вы свободны, – повторил бог. – Я освобождаю тебя от службы. Возьми Улака и выберите вместе, где жить со стаей.

– Мы вернемся в Явь, – ответила Улла. – Там наш дом и похоронены наши дети.

Большой волк вздрогнул и жалобно завыл.

– Учти, у тебя не так много времени, – заметил Аид. – После войны я планировал закрыть Явь, как теперь закрыто Новое Царство.

– Мы успеем, – кивнула Улла.

– Мы тоже можем быть свободны от службы… – осторожно спросила Жара, – тебе?

– Что? – бог вздрогнул, будто напрочь забыл о них. – Да-да, свободны. Но учти, гарантировать безопасность тебе и твоей… семье я могу лишь в Яви.

– Я не могу вернуться туда, – прошептала Жара, глаза ее расширились. – Там повсюду призраки – моих сестер и… Мстислава.

– Выбор за тобой, – Аид кивнул, словно понял, о чем она говорит.

– Мы останемся здесь, – переглянувшись с мужчиной, Жара кивнула. – Ты отпускаешь нас… обоих?

– Да, – бог махнул рукой. – Уходите!

Без лишних слов девушка скинула с себя покрывало и, обратившись птицей куда быстрее, чем человеком, подхватила возлюбленного и взмыла в воздух. По поспешности ее движений и выражению лица мужчины Павел понял, что они рассчитывали на гораздо худший исход.

– И все вы! – Аид обернулся к своей молчаливой страже. – Возвращайтесь в Явь к своим создателям. Скоро наш мир станет безопасным. У вас есть семь дней, если хотите вернуться. Если же нет… полагаю, Империя – единственный более или менее безопасный вариант. Новое Царство закрыто, а Мидгард мертв. Решать вам!

Девушки и юноши молчаливо растворились в тенях крепостных стен, Павлу даже показалось, что они просто исчезли на месте.

– Возьми с собой его, – подала голос Улла и ткнула пальцем в сторону Павла, и тот со страхом оглянулся. Про кого это она?

– Зачем? – поморщился Аид, словно Улла отвлекла его от важных мыслей чем-то незначительным.

– Чтобы он увидел, что из себя представляет твой брат, вернулся и рассказал правду людям этого мира, – урезонила его Улла. – Ты же не хочешь оставить после себя хаос и разруху, уподобившись Перуну? Тут людям еще жить!

– Какой милосердной ты стала, вернув своего мужа. Уверен, через какое-то время у них появится новое божество, – равнодушно заметил бог. – Такая, знаешь ли, поющая женщина-птица.

– А если нет? – возмутилась Улла. – Если Жара продолжит затворничество, то ты оставишь целый мир жить охваченным страхом?

– Нет, – поморщился Аид, а потом обернулся к Павлу и вперил в него горящий взгляд зеленых глаз. – Пойдешь со мной, чтобы…

– Свидетельствовать… – пробормотал Павел.

– Верно, – кивнул бог. – Пошли!

– Постойте, – Павел вдруг вспомнил, о чем – точнее, о ком – напомнили ему глаза Маттеуса, и обратился к Улле: – Там в темницах есть девушка… Как вы…

– Что? – краска схлынула с лица Уллы, сделав ее похожей на покойницу.

– Точнее, она выглядит не как вы… – сбивчиво пробормотал Павел под раздраженным взглядом Аида, который, казалось, даже ногой притопывал от нетерпения. – Но… Петр сказал, что ее кровь использовали, чтобы превращать крестоносцев в… сильных и безумных воинов. Он назвал их…

– Берсерки, – бескровными губами прошептала Улла, а после, будто придя в себя, кивнула. – Мы позаботимся о ней. Спасибо.

– Теперь-то мы можем идти?! – раздраженно воскликнул Аид.

И Павел обреченно, будто на казнь, пошел за ним. Ничего хорошего он все равно не узнает. Господи, хоть бы этот день поскорее закончился. Но затем Павел вспомнил, что Бог, в которого он верил все эти годы, был сплошным обманом, и черная сосущая пустота в сердце поглотила все мысли.

11

1934 год от возведения Первого Колизея

Пространство выплюнуло Павла и замотало, закружило его тело в радужном вихре, сжимая и растягивая. Все эти чуждые ощущения заставили повалиться на колени, как только удалось глотнуть свежего воздуха. Павел почувствовал, как его замутило, и только силой воли подавил позыв. Аид стоял рядом, и, казалось, на его голове не дрогнул ни один волосок, хотя точно сказать Павел затруднялся, так как бог был неприлично всклокочен и сверкал глазами.

– Со временем к этому привыкаешь, – заявил Аид, немного грубо, будто мешок, поднимая Павла под локоть. – Давай, не время разлеживаться.

Павел поспешно перебирал ногами. Тошнота чуть отпустила, и он заметил, что воздух здесь не такой, как в Империи, а гораздо прохладнее, а еще оседает солью на губах. И местность словно высечена из скальной породы. Аид потащил его из круга камней, в который они перенеслись прямиком из Первого Колизея. Бог сбивчиво и коротко объяснил Павлу, что святыни – это порталы для перемещения между мирами. Павел в какой-то момент потерял способность удивляться, просто слушал и кивал. В один день его привычный мир перевернулся с ног на голову, взорвался и оставил после себя пустоту и бессмысленность. А времени смириться с новыми обстоятельствами просто не дали. Поэтому он чувствовал себя сторонним наблюдателем, зрителем трагедии в театре. Он подумает об этом позже. О разных мирах, перемещениях сквозь порталы, о магии, об удивительных созданиях… об обмане, с которым жил.

Место, куда они переместились, оказалось небольшим островом. Аид сказал, что таково устройство этого мира: острова, соединенные сходнями – висячими опасными мостами. И нужно перебираться с острова на остров, пока не найдут Верховного. Но не успели они и на несколько метров продвинуться, как из-за каменного валуна показался старик. Аид замер.

– Отец, – растерянно пробормотал он. – Зачем ты здесь?

Старец показал несколько жестов, и Аид, выпустив Павла, закатил глаза.

– Да-да, – пробормотал он. – Этот маньяк все еще твой сын.

Старик поднял руку, и рыжеволосый бог замолчал, недовольно цокнув. В совершенном молчании они втроем продолжили свой путь.

Островной мир был неприятным местом. Им не встретилось ни единой души, все выглядело заброшенным и мертвым. И этот мир – Аид назвал его Мидгардом – и правда состоял только из камня. Каменные острова вставали прямиком из бушующего моря. Павел не подозревал, что оно может быть таким: безумным, беспощадным, холодным. Когда пришло время перебираться с одного острова на другой, Павел долго не решался ступить на хлипкий шаткий мост, пока Аид не заорал на него, пытаясь перекричать стихию.

– Давай же! – подтолкнул его бог под возмущенным взглядом старца. – Время идет! Эти сходни надежны.

Сердце Павла билось где-то в горле, пока он, мертвой хваткой цепляясь за перила, перебирался по провисшему мосту. Тот качался под порывами ветра, угрожая вот-вот скинуть несчастного вниз. Павел всегда знал о том, что природа может быть не только союзником, но и врагом. Причем очень могущественным. Но засуха, что часто приходила в Империю, убивала медленно, хоть и беспощадно. Такой же суровой буйной силы природы Павлу не доводилось встречать ни разу. Он проклял свое свидетельствование и решил, что Империя вполне могла остаться с тем, что имела. Никакие доказательства подлости Верховного не стоили таких испытаний. Вот так чувствовал себя Петр, следуя воле богов?

Выбравшись на каменистую почву, Павел упал на колени, ощупывая твердую землю. Но Аид схватил его за шкирку, и если бы не подоспел старец, который поднял Павла под руки, то темный бог так бы его и тащил дальше.

– Хорошо-хорошо! – нетерпеливо закричал Аид под негодующим взглядом старика. Ветер свистел, а дождь швырял в их лица острые жалящие капли, словно выплескивал ненависть. – Ты отлично держишься. Просто молодец! Нам предстоит еще один переход, давай!

Старик жестами что-то спросил, и Аид, ободряюще похлопывая по плечу еле стоящего на ногах Павла, ответил:

– Что значит «почему я так уверен»? Ты думаешь, что он может быть где-то еще, кроме как в храме Фригг? Если его там нет, его нет нигде! К ней он был хоть сколько-нибудь привязан и, как бы склочно они ни жили, в час нужды всегда прибегает к ней под юбку.

Старец кивнул, и Павел сквозь пелену дождя увидел, как лицо его исказилось от боли.

– Все, перерыв окончен! – прокричал Аид.

И они отправились дальше – промокшие до нитки, под дождем и пронизывающим ветром, оскальзываясь на каменистых выступах. Павел так ослаб, что у него не было ни желания, ни сил рассматривать этот мир. Тем более что они проходили мимо заброшенных домов, чернеющих проемами окон. Дома были ниже, чем привык видеть Павел, с поросшей мхом крышей, но в остальном – дома как дома.

Когда они подошли к следующим сходням, Павел не чувствовал ног.

– Я не смогу, – тихо прохрипел он, но бог услышал.

Теперь бог был не возбужденным и нетерпеливым, а сосредоточенным. Без гнева он обернулся к отцу и обменялся с тем несколькими жестами. Старик кивнул и принялся разматывать веревку, подпоясывающую его одежды. С безразличием, не в силах больше удивляться, Павел наблюдал, как веревка все длится, длится и длится, не думая заканчиваться. В итоге ее хватило, чтобы они втроем обвязались вокруг торсов, образовав крепкую сцепку. И именно так они шагнули на последние сходни.

Павел был уверен, что если бы не стоял в середине, то слетел бы вниз, в объятия серых бурных волн, которые, разбиваясь о камни, в неистовстве пытались добраться до путников. Но силы Аида и его отца хватило, чтобы дотащить Павла до суши.

– Надеюсь, ты этого стоишь, – покачал головой Аид, отвязывая Павла от себя. Казалось, бог даже не устал. Но на то он и бог.

Старик опять показал пару жестов, и Аид, отплевываясь от дождя, буркнул:

– Да, пап, милосердие точно того стоит… Обожаю поступать правильно и заботиться о твоих людях!

Павел смог лишь безразлично взирать на этот какой-то слишком человеческий обмен колкостями. От холода ли, от усталости ли, но ему казалось, что сознание вот-вот покинет его.

– Осталось совсем чуточку, – пообещал Аид. – В Храме Фригг будет тепло.

* * *

В Храме и правда горели чаши, полные углей, было сухо и тепло. На Павла нахлынула истома, сознание утекало в спасительный мир сна. Аид, бросив взгляд на ослабленного спутника, сокрушенно покачал головой и дал знак отцу.

Старец осторожно подхватил Павла под руку и повел к боковой стене Храма. Там располагались шкафы. Старик приоткрыл один, достал пыльную бутылку и, счистив с нее грязь, откупорил одним движением. Посуды нигде не было, потому он протянул бутылку Павлу, сделав знак пить. Но сосуд чуть было не выскользнул из ослабевших пальцев Павла, и старик, вовремя подхватив бутыль, напоил несчастного.

Прилив сил пришел с первым же глотком. Это было похоже на вино, но вовсе не было вином. Павел обхватил бутыль и жадно глотал, не в силах оторваться. Но спустя еще мгновение старик выхватил питье и, хитро погрозив Павлу пальцем, отставил подальше.

Павел чувствовал себя молодым, сильным и всемогущим. Зрение прояснилось, тело вибрировало от энергии, которую хотелось выплеснуть. Он ощущал себя как во времена юности, когда перепахать поле казалось плевым делом, а после еще и на веселье оставались силы.

Старик усмехнулся и повел Павла назад к Аиду, который уселся на ступени перед огромной статуей богини и, казалось бы, чего-то ждал.

Павел засмотрелся на Фригг, которая почему-то сильно напоминала ему Геру, в чьем регионе он прожил с Петром столько лет. Но не успела мысль оформиться, как голос бога перебил все раздумья.

– Смотри, отец! – горько засмеялся Аид. – Миры рушатся, война на его пороге, а братец налакался амброзии и предается сну.

Только тогда Павел увидел седого крупного мужчину, лежавшего между гигантских ступней статуи богини. Аид сидел прямо рядом с братом, с ненавистью наблюдая за безмятежным сном Верховного. Старик сокрушенно покачал головой. Аид приподнял голову брата за волосы и, размахнувшись свободной рукой, влепил тому пощечину такой силы, что воздух заходил ходуном.

– О-о-о, – пьяно хихикнул Верховный, приоткрыв глаза, и Павлу стало неловко, что он наблюдает такую постыдную сцену между богами. – Это ты, брат…

– Ну-ка вставай, – Аид, отшвырнув голову брата от себя, поднялся и навис над Верховным. – Пришло время отвечать за все, что ты наворотил.

– Надо же, – продолжил похабно хихикать Верховный. – Я наворотил… И кто бы это говорил? Мой непогрешимый старший брат, отрада Молодых богов.

Аид презрительно скривился, пнув барахтающегося Верховного. Тот кое-как поднялся и сел, привалившись к стопе богини.

– Пока я не прикончил тебя, – процедил Аид, сдерживая ярость, – отвечай! Где она? Она жива?

– Сейчас жива, полагаю, – постучал по подбородку Верховный, откровенно издеваясь. – Вроде бы в последний раз мы убивали ее лет двадцать назад…

– Зачем?! – с мукой закричал Аид. – Что ты с нами сделал?

– Я сделал? – внезапно абсолютно ровным голосом проговорил Верховный. – Это ты привязал ее душу к себе, пытаясь спасти девчонку, когда я заточил вас в клеть. Это ты применил чуждую магию. Это ты был не в силах отпустить ее и дать умереть с миром. И она повсюду следовала за тобой, перерождаясь в мирах рядом с тобой снова, снова, снова…

– Но зачем ты убивал ее? – продолжал кричать Аид.

– Как зачем? – искренне удивился Верховный. – Ты украл у меня всё! Всё, что я когда-либо любил. И ты полагал, что я дам тебе то, что желаешь больше всего на свете?!

Казалось, Аид поражен в самое сердце.

– Но что я украл у тебя? – прохрипел рыжеволосый бог.

– Всё! – снова ответил Верховный. – Покой, первородство, любовь матери.

– Ты что, ополоумел? – недоверчиво прошептал Аид.

– А чью сторону она выбрала в войне, в которой понапрасну и погибла?!

– А чью сторону она должна была выбрать? – устало спросил Велес, будто разом растеряв весь гнев. – Ты нарушил наши законы. Ты убил мою жену!

– Какую там жену, – пренебрежительно фыркнул Верховный. – Если бы не твоя магия, она умерла бы через тридцать или сорок лет вашего брака. Это несерьезно… А вот ты убил мою жену, когда разрушил Игру!

– А-а-ах, – насмешливо прошипел Аид. – Какой ты у нас зато серьезный. Возродил культ нашей умершей матери, усадив на трон одну из Молодых богинь, а потом на ней же и женился?! Браво, брат! Жену я его убил…

Павел глазам не мог поверить. Ему показалось, что боги сейчас сцепятся, словно мальчишки: так они кричали друг на друга, забыв обо всем на свете. Но внезапно жесткий хлопок сотряс воздух, и Павел, зажав уши, увидел, что ладони старца соединены прямо перед лицом, а взгляд пылает гневом.

– Прости, отец, – Аид сделал шаг назад, на его лице расцветало раскаяние, столь непривычное для богов.

– Прости, отец, – передразнил Верховный. – Наш золотой маленький бог всегда готов угодить.

Аид проигнорировал слова брата и какое-то время молчал, будто обдумывая что-то.

– Итак, – наконец спросил он отстраненно. – Ты скажешь мне, как она перерождается?

– Все просто, идиот, – насмешливо протянул Верховный. – Если она умирает, то сразу же появляется в утробе женщины в том мире, где в этот момент находишься ты. Я так и не смог разорвать эту магию.

– Тебе это и не под силу, – задумчиво протянул Аид, отворачиваясь от брата. – Хоть ты и познал все глубины искусства разрушения.

Рыжеволосый бог сделал два шага от Верховного, кивнул отцу, а затем Павлу, призывая их следовать за ним.

– Эй, – крикнул Верховный вслед, и в его голос проскользнули нотки отчаяния. – Так и оставишь меня? Не убьешь за все, что я натворил?

– Нет, – Аид лишь немного повернул голову в сторону брата. – Я получил все, что мне было нужно. А ты… ты победил, дорогой брат. Можешь оставаться единственным богом в этом разрушенном мире.

И с этими словами Аид, а за ним и старец с Павлом покинули Храм. Верховный еще что-то кричал им в спины, но Павел не мог разобрать ни слова. Это были жалкие полупьяные крики бога, оставшегося ни с чем.

Аид замер на небольшом пятачке перед Храмом, ни в какое сравнение не идущим с площадью в регионе Геры. Он постоял, прикрыв глаза и глубоко дыша. Наконец старец не выдержал и тронул сына за плечо.

– Не хочешь остаться с ним, отец? – внезапно спросил Аид, но старик отрицательно помотал головой и сделал несколько жестов. – Почему не рассказал, что именно его молния убила маму, – пробормотал он, нахмурившись. – Не знаю… К слову не пришлось.

Старец усмехнулся и зажестикулировал.

– Нет, мне его не жаль, – раздраженно отмахнулся Аид, но Старый бог ухмыльнулся в седую бороду, и сын его раздраженно цокнул.

Наконец рыжеволосый бог обернулся к Павлу, и тот приготовился слушать приказания и наставления. Богу лучше знать, что нести людям, но Аид сказал только:

– Теперь ты знаешь, что может сделать жажда власти в руках людей… или богов. Иди и расскажи своим людям то, что считаешь нужным. И если тебе будет нужна помощь, чтобы управлять Империей, найди в регионе Диониса молодого синьора Медичи. Вдвоем вы справитесь.

– Могу ли я… – Павел запнулся, не зная, как именно должен просить о том, что зрело в его голове все время их путешествия.

– Говори, – подбодрил его Аид, а Старый бог благодушно кивнул.

– Могу ли я просить… – опять начал Павел, но после выпалил на одном дыхании: – Научите, как закрыть Империю так же, как вы хотите закрыть Явь!

Аид усмехнулся.

– Научу, – кивнул он. – И одобряю. Ни к чему вам непрошеные гости. Но цена высока. Ты готов платить?

Павел нехотя кивнул. Теперь ему и платить, и нести это бремя до конца жизни.

Аид оглянулся на Храм Фригг и пошел прочь. Старик хлопнул Павла по плечу, подмигнув ему, и подтолкнул мягко вслед за богом. Мир Мидгарда остался позади.

V

Граница миров

1

1943 год от Великого Раскола

Девочка сидела в песочнице и не замечала, что подол рубашонки задрался почти до самого пояса. Она деловито, сосредоточенно насупившись, стучала ладошкой по рядам песчаных куличиков. Так и не скажешь, что именно она пыталась построить. Кто поймет эти малышовые замыслы. Со стороны все выглядело просто как невнятная уродливая куча песка. Мальчик, сидящий напротив, мельком взглянул на творение подружки, добавил к своему мокрую горку из ведерка и принялся споро придавать ей форму. Теперь его песочная куча начала немного походить на терем. Девочка посмотрела на то, что получилось у друга, а потом, замерев на миг, махом разрушила свое творение. Мальчишка замер, испуганно глядя на подружку, но она лишь задорно показала ему язык, а после громко засмеялась, откинув голову назад. Кудряшки ее легких светлых волос весело запрыгали. Мальчик засмеялся в ответ, придвинулся к девчушке и что-то сказал, но та ничего не услышала. Ее смех резко оборвался, девочка непонимающе смотрела на друга: его рот открывался и закрывался, но оттуда не вылетало ни звука. Малышка протянула ладошку к товарищу по играм, чтобы убедиться, что это не один из тех моментов, когда посреди игры или забав в Городских садах она просыпалась в кровати и оказывалось, что ничего этого не было и пора начинать новый день. Ладошка уперлась в воздух, будто он стал упругим, а мальчик так и застыл с открытым ртом, не успев договорить. Малышка пыталась пощупать то, что мешало продвинуть руку. Оно было прозрачным и сопротивлялось. Никогда еще девочка не видела такого. С трудом она поднялась на ноги и попробовала сделать шажок вперед. Это было бы весело – совсем как бегать в воде, когда плещешься в озере, – но странный звон в ушах отвлекал и делалось страшно. Очень и очень страшно. Как будто потерялась, осталась совсем одна и больше никогда не увидит маму.

Очень медленно девочка повернула голову туда, где мама сидела с подругой. Мама была на месте, тепло улыбалась, а глаза ее блестели. Но и она застыла на месте с едва поднятой рукой, словно хотела заправить волосы за ухо. Такая у нее была привычка. Но сейчас она замерла на середине движения, и выглядело это совсем уж жутко.

Звон в ушах стал совершенно нестерпим. Девочка вдруг поняла, что хоть мама как бы и здесь, но ее нет. Никого нет. Она совсем одна.

Малышка открыла рот и разразилась громким плачем, слезы брызнули из глаз почти комично, как бывает только у детей. Она хотела домой. Ее пугала эта игра. Ужасная игра, от которой в животе становится холодно и больно. Но никто не прекратил притворяться, несмотря на испуганный крик и слезы. Никто вообще никак не отреагировал.

Кроме солнца. Оно вдруг померкло, и летний день посерел и выцвел.

Кто-то наступил на ее куличики большим сапогом, раздавив все напрочь. Девочка хотела возмущенно вскрикнуть, забыв на секунду о застывшей маме и испуге. Но не успела даже вскинуть взгляд, как ее подхватили под мышки и подняли, только ноги беспомощно болтались.

Стало темно, словно ночью. Она не понимала, что происходит, было трудно дышать – будто забралась с головой под одеяло. И она почти ничего не видела перед собой, только где-то под подбородком пробивалась полоска света и в ней мелькали все те же большие сапоги, которые шагали по песку. Ее несли, как куклу.

– Это обязательно? – раздался голос взрослого дяди. – Она еще ребенок, не думаю, что запомнит…

– Поверь, мы делаем доброе дело, – ответил второй голос, от которого у девочки перехватило дыхание. Это был кто-то сильный и злой. – И лучше, если она не увидит ничего.

А потом ее охватила боль. Жгучая боль. Но она длилась недолго – девочка даже не успела закричать. Девочка умерла.

* * *

Я кричала, кричала и кричала. Тело будто бы пронзали, тянули во все стороны, рвали, проворачивали боль внутри, пытаясь забраться как можно глубже. И этот звон в ушах! Он все никак не смолкал.

– Милая, милая, – я услышала над ухом голос мамы, и теплые нежные руки подхватили меня. – Это был сон, малышка.

Мама баюкала меня, хотя мне было уже восемь и спала я в отдельной кровати. Я знала, что это мама обнимает меня, но перед глазами было лицо другой мамы из сна, застывшее, как у восковых фигур, которые я однажды видела в Городских садах на празднике. Я запуталась. Эти мамы были разными, но как будто обе мои.

Настоящая мама, волосы которой пахли моим любимым печеньем, похлопала меня по спине и снова уложила в кровать. Но не ушла, а легла рядом, как я любила. Я бы всегда хотела спать вместе.

– Это все Велесова ночь, детка, – пробормотала она сонно. – Завтра все будет в порядке.

Успокоенная ее уверенным голосом и размеренным дыханием, я уснула. Утром я позабыла о моей маме из сна, боли и страхах. Начался новый оборот, и мне предстояло впервые пойти в школу.

2

1945–1952 годы от Великого Раскола

Тревожные сны вернулись, когда мне минуло десять зим. Одни я видела нечетко, словно смотрела на мир сквозь зеленое стеклышко бутылки, в которых давно, еще до моего рождения, Путешественники приносили небольшие диковинки из далеких земель. Другие видения были столь четкими, что я не могла забыть их очень долго. Одни повторялись раз за разом, другие снились единожды. Новые приходили лишь в канун нового оборота. Я боялась и ненавидела Велесову ночь. Потому что каждый год меня преследовали сны, в которых умирали девушки.

Там всегда были именно девушки. Очень разные, но чем-то похожие. И я была похожа на них. Отчасти. Если бы у меня были сестры, то они бы выглядели как эти гостьи во снах. И девушки умирали снова, снова и снова. И я умирала вместе с ними.

Каждый новый сон делал меня все более тревожной. Я никак не могла прекратить кричать во сне. Умирать было очень страшно.

Мама перестала прибегать в мою комнату на каждый ночной вопль, когда мне было тринадцать.

– Вот, я добыла у лекаря травы, – сказала она. – Это должно помочь от твоих… дурных снов.

Но я видела, что сам факт этих странных видений пугает ее. И раздражает. А все потому, что в последний раз, когда я кричала ночью и она пришла ко мне, я выдавила сквозь рыдания:

– Мамочка, это было место, полное песка!

Я не понимала, что происходит. Я никогда не видела столько желтого разом. Во сне песок был повсюду, а моя кожа была смуглая и лоснилась. Меня заколол копьем в живот красивый высокий мужчина, другой же – седой, но не старик – стоял и смотрел.

– Что за место? – обеспокоенно спросила мама. Она думала, что со мной происходит что-то плохое, я чувствовала ее тревогу.

– Никогда не видела таких прежде, – я попыталась вспомнить какую-то подсказку, что помогла бы мне поточнее описать. – Там были большие желтые треугольники. Теплые, как камни в жаркий день, и твердые, хоть и цвета песка. Весь мир состоял из песка.

Мать закрыла мне рот ладонью.

– Мир не может состоять из песка, – засмеялась она, но тон был натянутым. – Это просто дурной сон.

Но больше она никогда не приходила на мои крики, а если я пыталась рассказать свои сны, сразу же вставала и уходила в другую комнату.

Со временем я просто… замолчала. Мне некому было рассказать о странных тревожащих видениях. Где-то в глубине души я знала, что любая попытка поговорить принесет гораздо больше бед. Бед худших, чем холод, что поселился между мной и мамой.

Но, как ни скрывай свою сущность, она всегда находит тебя.

В мою семнадцатую зиму я не получила никаких странных снов перед началом учебного года. Мне вообще ничего не снилось. Потому что я бодрствовала всю ночь. Ужасно довольная собой (нашла лекарство от жутких видений!), я отправилась в школу. Это был выпускной год.

Но на втором занятии, по истории Великого Раскола, я поняла, что голос учителя такой ровный и монотонный, что я проваливаюсь в яму, полную сумрачных теней. Я воткнула в ладонь заточенный грифель карандаша. Не до крови, а чтобы привести себя в чувство. Нет, я не буду спать!

Но сон все же сморил, и я увидела, как более молодая версия меня – на этот раз мы с ней были пугающе похожи – прыгала с камня на камень среди острых скал. Я знала, что меня-ее преследуют. И знала, что она напугана. Кто-то предал ее, кто-то близкий и дорогой. Она бежала уже долго, но молодое сильное тело начало подводить. Все болело. Руки, ноги, легкие горели. Воздух был таким холодным и прозрачным. Девушка споткнулась один раз, через несколько минут второй. Я почувствовала, как острый камень прорезал подошву мягких кожаных туфель.

Дезерты, вдруг вспомнила я. Они называются дезерты. Обувь пустыни и жарких гладких мостовых, выложенных круглыми булыжниками, но такая неуместная в горах.

– Проклятый Мидгард, – пробормотала девушка, когда очередной камень рассек ее ногу до крови. – Ненавижу этот мир.

Я была так оглушена острой болью, что не сразу поняла смысл сказанного. А потом смутилась от ругательства. А после обеспокоенно прокрутила в голове ее слова. Что значит «этот мир»? Что за Мидгард?

За мыслями и вопросами я пропустила часть видения и очнулась, лишь когда острое жалящее ощущение охватило мою поясницу. Уже через минуту спину жгло огнем. С ужасом я наблюдала со стороны, но в то же самое время словно находясь в теле этой безымянной девушки, как ее-меня нагоняет высокий светловолосый мужчина и вонзает в спину странное оружие. Оно походило на огромную вилку для рыбы.

Я хотела, силилась закричать, но снова оглохла от тревожного звона в ушах. Ужас волнами поднимался к горлу, и я беспомощно наблюдала, как девушка сделала два нетвердых шага, оставляя кровавый след. Оружие осталось в руках застывшего на месте мужчины.

Девушка обернулась, тяжело дыша. Я заметила на ее губах кровь, но одновременно смогла разглядеть и лицо мужчины, что преследовал ее. Нет, это не тот, что заколол другую у песчаных треугольников. Но они похожи.

Ощущения были слишком реальными. Я испытывала слишком много всего одновременно: боль, все сильнее разрастающуюся в чужом теле; сдавливающий виски набат тревожного звона; страх оттого, что не могу понять, где именно я: смотрю со стороны или нахожусь внутри девушки, – но я напряглась изо всех своих сил и услышала, как, падая, она выдохнула:

– В этот раз моя кровь – на тебе…

Девушка повалилась ничком на камни, а мужчина, отбросив оружие, кинулся к ней.

Теперь он качал ее на руках, и я смотрела на него будто бы ее глазами. На мгновение меня охватили противоречивые чувства. Она-я любила его, но всегда недостаточно, словно бы наполовину. В то же самое время она доверяла ему и заботилась о нем, а потому от его предательства было очень больно. Мне было больно. Я не могла сказать, где больше болит и отчего. От копья, пронзившего плоть, или от предательства.

Он рыдал, не скрываясь. Я никогда не видела, как плачет мужчина, и это было немного пугающе.

– Мне так жаль, Персефона, – шептал он. – Мне так жаль…

Но холодная пустота, несущая за собой бездну, уже охватила меня, и я не смогла выдавить ответ.

Я плакала и кричала так сильно, что упала со стула. Открыв глаза, увидела мерцающую лампочку Перуна и белый потолок школьной комнаты. Надо мной нависали испуганный учитель и шокированные однокашники.

Позже я узнала, что меня не могли разбудить около десяти минут и прямо во сне я обмочилась. В тот день меня отпустили домой, и, бредя по поселению без колгот, чувствуя, как ледяной ветер забирается под юбку, я всерьез думала о том, чтобы дойти до края и прыгнуть. Я знала, что умирать больно и страшно. Но я столько раз умирала во снах, что вряд ли бы со мной случилось что-то новое.

А вот как пойти в школу на следующий день, я и понятия не имела.

3

1952–1954 годы от Великого Раскола

В этот раз я видела все четко, но, прежде чем найти глазами девушку, похожую на меня, зацепилась взглядом за необычный вид. Это был утес, а внизу простирались берег и море. Много-много воды. Не кусочек моря, как на картах из учебников, а бесконечное море. Словно края мира не существует. Это одновременно напугало меня и восхитило.

Я бы так и стояла, любуясь солнцем, которое, казалось, вот-вот закатится в воды, окрашенные его алым сиянием, но услышала возглас и почувствовала боль.

– Кора! Нет!

Конечно. В этих снах я только и делаю, что испытываю боль и умираю.

Мир на мгновение померк, и глаза я открыла, уже будучи в ее голове. Надо мной склонился мужчина, но лицо его было нечетким, словно черты ускользали от взгляда. Только я все равно знала, что он был красив. И… О-о-о-о, она любила его. Так любила. Ни в какое сравнение с любовью к парню из мира камней. То был лишь слабый отголосок чувства, но сейчас… Сердце ее – мое сердце – рвалось к нему, хотя разум уже сознавал, что случилось непоправимое.

– Кора… – прорыдал он. – Здесь кровь…

Я нехотя посмотрела вниз, оставив попытки вглядеться в него и запомнить. Удивление от увиденного было таким огромным, что я нашла в ее теле силы вскинуть ладони безвольно лежащих вдоль тела рук к огромному животу. Ее животу, моему животу.

Там была жизнь, ребенок… На секунду я даже забыла о боли, недоверчиво ощупывая налившееся чрево. Это чувствовалось… странным, но в то же время правильным. Ребенок внутри нее пошевелился, заворочался, и я почувствовала удар. Клянусь, под пальцами проступило очертание маленькой пятки. Я была почти уверена, что это нога. И в следующую секунду новая волна боли скрутила меня, заставив выгнуться дугой в руках мужчины.

– Зачем ты коснулась ловушки, родная моя… – шептал он, и его горячие слезы капали мне на лицо.

Конечно, это было ее лицо, не мое. В такие секунды я теряла себя, мне начинало казаться, что я и она сливаемся. С трудом она повернула голову, и я увидела ее глазами мерцающий электрический купол вокруг. Они и правда были в какой-то хитрой ловушке.

Но почему? И зачем?

Эти вопросы быстро погасли в моем сознании. Она устала. Хотела спать, хоть на секунду закрыть глаза, чтобы вздремнуть.

– Нет!

Мужчина тряхнул меня за плечи, и глаза против воли распахнулись. С удивлением я поняла, что светлые волнистые пряди – это все, что могу видеть. Но затем мужские пальцы коснулись моего лица и смахнули волосы с глаз. Это были не мои, а ее волосы. Золотистые, мягкие и красивые.

Мужчина так крепко сжал мое тело, что я чуть не закричала от боли. Но не смогла и рта раскрыть. Он принялся раскачиваться и бормотать слова на непонятном мне и ей языке. Я успокоилась. Он был богом, ему подвластно многое. Он спасет меня и наше дитя.

Небо заволокло тучами, солнце погасло. А мужчина, которого я любила, все качался и шептал. Я знала, что глаза его меркли с каждой секундой этих заклинаний. Он что-то делал с собой и с ней.

Этот бог был силен и быстр, но молод. И смерть была сильнее него. Та, которую он звал Корой, поняла это. Она стояла у черты и смотрела в глаза смерти, которая смотрела в глаза ей.

– Я люблю тебя, мой милый… – прошептала я, из последних сил подняв ладонь к его лицу.

В этот раз умирать было не больно. Только кольнул в самое сердце полный отчаяния крик, который издал мой бог.

* * *

Я открыла глаза. Ни всхлипа, ни рыдания не сорвалось с моих губ. Я научилась со временем. Не плакать и не бояться этих снов. Если посмотреть, то теперь только этими снами я и жила. Потому что, обмочившись посреди занятия в комнате, полной твоих сверстников, на последнем году обучения, ты становишься объектом насмешек. Тебе придумывают обидное прозвище – что-то вроде «Лелька-что-ссыт-в-постельку». Никто не хочет сидеть рядом за обедом и за одной партой или проводить с тобой время в перерывах.

Какое-то время я пыталась сопротивляться. Думала: посмеются и забудут. Но через одну луну терпение мое иссякло. Я забросила учебу. Мне больше нравилось отправляться на южный конец поселения и бродить у самого края мира. Каждый ребенок знал, что после Великого Раскола остатки мироздания сдерживает магический купол, который наложили боги. Это позволяет миру не сгореть, а также оберегает особо безрассудных от того, чтобы свалиться за край. Но я-то знала, что это не совсем правда. Через купол можно пробиться. Я делала это дважды. Похоже на то, будто идешь против сильного течения реки. Купол так и норовит выплюнуть тебя обратно, в привычный мир. Но если быть достаточно упорной и не сдаваться, то окажешься у самой бездны.

Я заглядывала в нее, но желание прыгнуть оказалось настолько сильным, что напугало меня. Я вспоминала слова девушки из сна. Она сказала, что ненавидит тот каменный мир, который назвала Мидгардом, словно был еще какой-то. Сначала я подумала, что она могла быть жительницей Сварожича. Там есть горы, в которых добывают металлы и руду для всего мира. Но я быстро отбросила эти мысли. Я видела книги и карты в школе. В Сварожиче горы были невысокими, с них виднелась долина. Девушка из моего сна бежала по каменной гряде, которой не было конца.

Почему-то даже не приходило в голову, что сны могут быть нереальными. Просто выдумкой, смутными иллюзиями. Верить в другие миры и места, неизвестные для народов Яви, не казалось безумным. Хотя должно было бы. Уверена, попробуй я кому-то рассказать о каких-то других мирах, которые являются мне во снах, моя репутация упадет еще ниже. Я усмехнулась и решила, что ниже-то падать уже некуда. Но ошиблась.

К концу учебного года мать вызвали в школу. Мои пропуски не остались незамеченными. И поползли слухи, что меня видели бродящей у края. Шептали, что я бормотала и выглядела всклокоченной и безумной. Я могла бы поклясться, что никогда не говорила сама с собой. Но мое слово против мнения общественности проиграло.

Мать, вернувшись после беседы с главой школы, долго молчала, плечи ее были напряжены. Отец был в поле, как раз собирали урожай.

– Тебе нужно закончить учебу, – наконец выдавила из себя мать. – Когда будешь готова…

Фраза повисла в воздухе. Я смотрела на ее напряженную – прямую, как идолы на капищах – спину и думала: когда наступил тот миг, после которого из любимой мамочки она превратилась в чужую женщину? Ведь это не я отстранилась? Или все же в этом есть и моя вина?

Но разбираться и делать первый шаг у меня не было желания. Я хотела поскорее лечь спать, чтобы увидеть сон. Мне ничего не снилось уже две ночи, и я изнывала от нетерпения.

Две следующие Велесовы ночи принесли мне новые кошмары. Хотя теперь я не могла назвать эти сны кошмарами в прямом смысле слова. Да, девушки из снов умирали, но я-то в этих снах жила. И острая боль, которую мне приходилось разделять с каждой смертью, была достаточной платой. Зато я видела его. Он приходил в мои сны довольно часто. Было сложно разглядеть лицо или запомнить черты, но меня поглощала сила любви. Я злилась, когда повторялись детские сны, потому что в них не было этого чувства. Только страх и непонимание.

Зато, когда я видела мир с бескрайней соленой водой, с теплым солнцем и светло-желтым песком, когда чувствовала на губах девушки терпкий вкус красного напитка или солоноватых мягких белых кубиков с травами, то я знала, что он обязательно появится. Отчасти я ревновала мужчину к этой красавице, но благодаря возможности проживать сны через нее ревность быстро угасала.

Сон с каменным миром и копьем-вилкой в спину от высокого светловолосого парня был моим самым нелюбимым. Там все неправильное. Чувство вины девушки, боль от предательства, ненависть к суровым серым горам.

Я настолько глубоко погрузилась в мечтания и охоту за снами с ним, что стала рассеянной и невнимательной. Однажды, в середине осени, я и правда поймала себя на том, что бормочу что-то непонятное сама себе.

Я слонялась у края мира, но страшилась пересечь барьер. Услышав слова, я не сразу поняла, что сама их и бубню. А осознав, застыла на месте, пораженная. Порыв ветра швырнул мне в лицо волосы, и я с удивлением отбросила длинную копну. Откуда они? Озадаченная, я потянула за прядь. Голова отозвалась болью. Так, это мои волосы. Но почему они достают почти до пояса и так всклокочены? Когда успели отрасти так сильно?

Я будто очнулась от забытья. Тряхнув головой, со всех ног припустила домой. Ворвавшись в свою комнату, я подбежала к зеркалу и удивленно застыла. На меня смотрела взрослая девушка – не угловатый бледный подросток, а почти женщина. Волосы мои и правда стали как никогда длинными, лицо потеряло припухлость и заострилось, подбородок некрасиво выпирал. Глаза стали огромными на этом похудевшем лице. Нерешительно я подняла ладони и ощупала свою голову. Девушка в отражении сделала то же. Было похоже, что я нахожусь в одном из моих снов. Делю тело с кем-то другим, незнакомым. Эта мысль притупила страх от того, что я не могла вспомнить, когда успела так сильно измениться. Прошло несколько лет? Я пропустила их? Но почему? Неужели грезы и мечтания украли у меня годы?

Тело, мое собственное тело ощущалось совсем не так, как я помнила. Будто стала легче и тяжелее одновременно. Такое может быть? Почему я не помнила столь многого?

На одеревеневших ногах я прошла на кухню. Выдвинула стул и села. Я была одна в доме, свет погашен. Я не имела представления, где родители и живу ли я с ними до сих пор. Казалось, что утром я видела мать, но это могло быть и несколько лет назад. Я рассеянно погладила бархатистые зеленые цветы растения в горшке, что стояло на столе. Не могла вспомнить, как же называется этот цветок… Прикосновения к нему меня успокоили.

Не знаю, сколько просидела в ожидании, но наконец под потолком вспыхнул свет, а следом раздался вопль. Я дернулась от испуга и обернулась. Мать, совсем не изменившаяся, стояла в дверях испуганная и прижимала руку к сердцу.

– Леля! – воскликнула она. – Ты так меня напугала!

Я не знала, что ответить. Мы разговаривали? Общались? По ее виду я не могла понять, испугалась она того, что я просто сидела в темноте, или же… меня? Поэтому я выдала единственное, что вертелось в голове все время, пока я ждала хоть кого-то в этой темной кухне:

– Я хочу вернуться в школу, – голос прозвучал сипло, и я кашлянула и добавила нерешительно: – Если еще не поздно…

По тому, с какой прытью и облегчением мать рванулась ко мне, я поняла, что успела. Она рыдала и обнимала меня, причитая, что верила в то, что эта хворь непременно отступит, а я гадала, как спросить, сколько времени прошло.

4

1954 год от Великого Раскола

Она бежала по песку. Мне хотелось оглядеться: это тот гостеприимный мир, в котором она была с ним? Но взгляд то и дело возвращался к морю. Точнее, к тому, что когда-то было морем. Воды не видно на много метров вперед. Зато обнажилось морское дно с острыми зубьями волнорезов у самого берега, коряг, водорослей и камней вдалеке. Эта голая, неприкрытая полоса песка уходила к самому горизонту, а там… Там вздыбилась волна. И как я, никогда воочию не видевшая моря, ни была бы наивна, все равно понимала, что это плохо, оченьочень плохо. Потому она и бежала, задыхаясь и проваливаясь ступнями в уже подсыхающий песок.

Все ее мысли были заняты волной, неестественной и пугающей. Такого не могло быть, твердила она. Несмотря на спешку, я все-таки заметила, что за пляжем начинается поселение с привычными постройками. Значит, она в одном из городов Яви. Море было лишь на острове Стрибога и в Велесгороде. Я точно не могла понять, островитянка ли эта девушка или жительница большой земли, да и некогда и незачем гадать об этом.

Она торопилась, потому что хотела выжить. И я заразилась ее желанием, но в то же самое время по привычке копалась в воспоминаниях девушки. Я искала видения о нем. Но она ничего не знала, не помнила. Она была травницей и переживала, что бросила мазь, не закончив ее. Невесело рассмеявшись – смех вырвался из ее груди сдавленными всхлипами, – я подумала, что мазь – последняя из бед девушки.

Она никогда не видела такого, и я тоже, но в поселении часто говорили о гневе богов, который непременно обрушится на людей. Боги оставили людей четыре десятилетия назад, и мир погряз в распрях и беззаконии. И когда землю начали сотрясать легкие, но ощутимые толчки, а котел с варевом едва не повалился прямо на пол, сердце девушки пронзила игла тревоги. Она, как была, босая, выскочила из дома и поразилась странной тишине. Птицы смолкли, кроны деревьев оборвали извечный шепот, и что-то зловещее разлилось в воздухе. И тогда она увидела.

Море ушло. А потому, даже не зная, что именно ее ждет, девушка пустилась бегом. Я знала, куда она спешит. К маяку. Он уже показался вдали, и, хотя колотье в боку было нестерпимо, мы бежали что есть мочи, пытаясь спасти ее жизнь.

Мне казалось, маяк издевается над несчастной. Она бежала уже долго, а красно-белая башня все не увеличивалась, по-прежнему оставаясь далеко. Но когда легкие уже горели, а сердце стучало в висках набатом, ускользающий маяк начал расти и уже совсем скоро высился над головой, принимая в свою прохладную тень. Людей вокруг было не так чтобы много – только пришедшие на ближайших кораблях рыбаки. Они уже забрались на самый верх маяка, туда, где горел огонь, и шумно спорили, что именно произошло. Наверное, их впустил смотритель. Обычно маяк всегда был закрыт от посторонних.

Девушка попыталась закричать, чтобы привлечь к себе внимание, но горло пересохло, а язык прилип к нёбу. Я тоже попыталась крикнуть, но вдруг барабанные перепонки разорвал тревожный звон, про который я успела забыть. Сердце ушло в пятки. Это был звон в моей голове, который появлялся в минуты опасности. Я знала-знала-знала, что сейчас наступит конец. Казалось бы, девушка, в чьем теле я была заперта, прониклась нашим двойным страхом и, бросив попытки кричать, побежала вокруг маяка.

Я исходила ужасом, а звон не смолкал. Мне не хотелось умирать, только не снова. В этот раз – то ли потому, что я вынырнула из тумана небытия, то ли по какой-то другой причине – чувства и эмоции были острыми, как в самых первых снах, а ужас – почти нестерпимым. Мне хотелось заорать на нее. Куда она снова побежала? Мы должны попробовать забраться к рыбакам. Крикнуть им, чтобы кто-то спустился и открыл проход на винтовую лестницу. На высоте должно быть безопаснее. Но девушка упрямо огибала маяк.

Я увидела, к чему она стремилась. С противоположной от моря стороны, в основании маяка, прямо в земле, виднелись распашные двери. Она знала, что они ведут в хранилище. Ее дед был смотрителем до самой смерти. Он умер семь лет назад, но вряд ли что-то поменялось с тех пор, как она маленькой девочкой излазила весь маяк от самой верхушки до подвала. Туда-то она и стремилась, потому что помнила дедовы страшные сказки. Он рассказывал, что во времена Старых богов моря ́ были такими большими, что звались океанами. И иногда, когда Стрибог бывал не в духе, он мог наслать на земли огромные волны, которые смывали целые поселения без следа.

– Как же спастись в такой большой волне, деда? – спросила она тогда.

– Нам такое не грозит, стрекоза, – скрипуче ответил он, натирая поручни смотровой площадки на маяке, пока она сидела, свесив ноги с высоты, и смотрела на море, что бывает так беспощадно.

– Ну скажи! – упрямо и любопытно попросила она.

Дед подбоченился и тоже глянул на воду.

– Я бы спрятался под землей, – наконец прокряхтел он. – Наше море небольшое. Р-р-раз – и смоет все домишки к Велесу. А хранилище в подвале плотно закрывается. Есть шанс пересидеть.

– Я бы влезла на маяк, деда, – упрямо заявила она. – Он ведь высоко, большая волна не достанет меня.

– Эх, стрекоза, – дед потрепал ее по макушке. – Маяки нынче не те, что во времена Старых богов. Так, одно название. Да и стекла, разбитые большой волной, пронзят тебя насквозь. А хранилище строили люди из Столицы, чтобы мы берегли там ежегодную подать. И внутри него уж точно больше шансов выжить. Хотя я бы в любом случае сильно губу не раскатывал.

* * *

Именно поэтому теперь она должна была проникнуть под землю, чтобы спастись. Подняв с песка увесистый камень, девушка со всего маху ударила по навесному замку. Я почувствовала, как ногти неприятно заскрежетали о шершавую поверхность булыжника. Перехватив камень поудобнее, она ударила еще раз. И била до тех пор, пока замок не упал, сломавшись.

С натугой девушка распахнула створки, ведущие в темноту погреба, и спрыгнула вниз, ободрав голые ступни о бетонный пол. И пока я мысленно морщилась от боли, она бросилась к двери из настоящего металла, которая была вмурована прямиком в каменный пол. В центре двери красовался круглый диск, похожий на поручень карусели в Городских садах. Той, на которой можно вращаться и закружить себя до тошноты. Этот диск, должно быть, открывал и закрывал дверь.

Я предположила, что здесь может быть погреб, как принято в наших домах, но дверь выглядела внушительно, словно скрывала за собой нечто большее. Убежище. Укрытие. Я почти поверила, что на этот раз нам удастся выжить.

Девушка налегла всем весом на металлический диск, но он встал намертво, отказывался проворачиваться. Мы тянули и так и эдак, девушка даже придумала использовать рычаг. Но ручка не двигалась.

– Закисла… Не мог же кто-то задраить ее изнутри… – кряхтела девушка, не оставляя попыток. Я впервые услышала ее голос. Он был не похож на мой. Гораздо ниже, словно она была сильно старше или редко говорила.

И только через мгновение до меня дошел смысл того, что она сказала. Тревожный звон в ушах вернулся, и следующие слова девушки я не расслышала. Но почувствовала, как в ней угасла надежда и осталась лишь пустота. Я попыталась передать ей весь свой ужас и страх, чтобы заставить что-то делать, спасаться, но наша связь была односторонней. Она не ощущала меня рядом.

Совершенно безжизненно, двигаясь механически, она выбралась из подвала и побрела по берегу. Звон в моих ушах никуда не делся, но немного стих, хотя оставался все таким же тревожным.

Она шла не вдоль полосы прибоя, а двинулась вслед за сбежавшим морем, к горизонту. Несколько раз присела, разглядывая коряги, подняла пару ракушек и ударила их друг о друга. Ей было страшно, но чувства притупились, выцвели. И лишь когда раздался рокот волны, девушка тряхнула головой, словно очнулась, и смело распрямилась. Гордо задрав подбородок, она смотрела на приближающуюся смерть.

Я же исходила от страха внутри нее. Как никогда мне хотелось смотреть со стороны, но я видела все ее глазами. В голове вновь возник зловещий, предвещающий смерть звон, и прежде, чем ее жизнь оборвалась, я увидела накатывающую толщу воды и ощутила одиночество. Но она была не одна. Я была здесь – вместе с ней.

Волна обрушилась на нашу голову в один миг, и в ее угасающем сознании начали всплывать одна за другой картинки с его лицом. Она всё вспомнила и заплакала. Но я не успела даже почувствовать слезы, струящиеся по ее щекам, потому что нас уничтожила сила стихии.

* * *

Я выбралась из этого сна, хватая ртом воздух. Тело болело, как если бы по нему потоптались кони, а легкие распирало. Я не могла надышаться. И еще теперь я точно знала, что мои сны – не фантазии и не выдумки, а реальные события. Большая волна уничтожила остров Стрибога и почти полностью разрушила Велесгород за год до моего рождения. Города только-только восстановились после небывалого бедствия.

Но как бы мне ни хотелось снова погрузиться в дымку полузабытья, прокручивая сон раз за разом в голове, ища подробности, я заставила себя прекратить.

Пропустив два года жизни, я собиралась составить план и следовать ему. Эти сны, чем бы они ни были, не должны руководить моей жизнью. Я и так потеряла из-за них слишком много: поддержку и понимание семьи, любой шанс на достойную жизнь, и саму жизнь чуть было не потеряла, постоянно ошиваясь у края мира.

Прямо со следующего дня я принялась за свой план. Усердно училась, заново осваивая последний школьный год, со всей прытью принялась участвовать в общественной жизни поселения. Я даже организовала субботник на нашей улице, а с наступлением тепла робко показала матери новую схему каркаса для клумб, которую хотела опробовать в нашем дворе. Мама так воодушевилась, что бегала с этими каракулями по соседям, и мы вновь собрались, чтобы общими усилиями высадить новые цветы.

Сама я с удивлением поняла, что возня с землей и посадками успокаивает меня, упорядочивает мысли. Дарит радость и душевное равновесие. Удивительно.

Отец добродушно усмехался и гладил меня по голове, когда я принялась таскать в дом горшки с растениями. Иногда я слышала тревожный звон краем уха. Он добрался до меня и в реальности, не только во снах. Но тогда мне приходилось зажмуриваться и изо всех сил тереть виски. И звон отступал. Если в эти моменты рядом была мама, она смотрела на меня обеспокоенно, улыбка ее становилась натянутой, она принималась переплетать мне косу или поправлять выбившуюся блузу, что угодно, чтобы занять руки. Но в конце концов отец шикнул на нее, чтобы она оставила меня в покое. И, к моему удивлению, она послушалась.

В школе все были младше меня на два года. Никто не вспоминал о том позорном случае – просто потому что не знали о нем. В этом возрасте два года – целая вечность. Конечно, мне снова не удалось завести друзей, но в этот раз по другой причине. Ко мне все относились с уважением и опаской. Я была старше. Слухи объясняли это тем, что я долго болела и не смогла закончить учебу в срок.

Бывших однокашников я найти не пыталась, да и они не стремились встречаться со мной. Меня это устраивало. Зато у мамы появился новый приятель. Наш сосед, куда как моложе ее, зачастил на чай. Это было просто смехотворно. Четыре, а то и пять раз в неделю, возвращаясь домой из школы, я находила его на кухне с мамой распивающим дорогущий напиток. Чай был для праздников, в обычные дни мы пили травяной сбор.

– Так ты все запасы истратишь на него, – пошутила однажды я, когда за соседом захлопнулась дверь. Все это время я хотела полить цветы на кухне, но не решалась прерывать их беседу своим вторжением. – Тоже мне, малолетний ухажер нашелся.

Я была уверена, что глупый сосед воспылал тайной любовью к моей красивой маме. Небось надеялся, что отец слишком много времени проводит в поле и не уделяет жене должного внимания. Но вряд ли ему что-то светит: мои родители очень любили друг друга, хоть изначально брак был договорной и мать была младше отца на двадцать лет.

– Он ходит сюда не из-за меня, Леля! Какие глупости! – воскликнула мама, но я уже ушла в свою комнату, не желая смущать ее.

Оказалось, что на этот возглас обратить внимание все-таки стоило. Сосед начал появляться на всех мероприятиях, которые посещала моя семья. Его звали Всеволод, и он казался мне ужасно старым. Двадцать шесть лет! Моей матери недавно сравнялось тридцать шесть. Они почти ровесники!

По меркам поселения я считалась старой девой, и мне в голову не приходило, что кто-то может положить глаз на такую, как я. Не бывавшую замужем, не вдовую, да еще и с репутацией местной сумасшедшей. Но я надеялась, что семейной жизнью счастье не ограничивается. Я собиралась работать, чтобы самой себя обеспечивать. А потому очень обрадовалась, когда на одной из ярмарок, на которой я помогала матери продавать выпечку и варенье, Всеволод подошел ко мне и завел разговор о моем будущем.

– Как дела в школе, Леля? – спросил мужчина и отвел глаза. Я думала, что он высматривает мою мать.

– Все прекрасно, – вежливо ответила я. – Мама отошла за новой партией сливового варенья.

– Что? – он, казалось, витал где-то в облаках, и мой ответ удивил его. – А-а-а… Я хотел спросить: чем ты собираешься заниматься после школы?

– О-о-о! – я удивилась и обрадовалась, что он спросил. – Хочу учиться на садовницу. Мне нравится высаживать растения и оформлять клумбы.

Я выдала это на одном дыхании, потому что еще никому не рассказывала о своих планах. Но Всеволод не засмеялся. Наоборот, он перестал озираться, избегая моего взгляда, и внимательно посмотрел мне в глаза.

– Собственно, об этом я и хотел поговорить, – сказал он.

– А? – я не совсем понимала, куда свернула наша беседа.

– Ты, наверное, не знаешь, кем я работаю? – полувопросительно сказал он и рассмеялся.

Мне стало неловко. Вместо того чтобы подтрунивать над незадачливым влюбленным, лучше бы хоть немного узнала у матери о соседях. Я подавленно молчала, опустив глаза.

– Хотел пригласить тебя на практику в Городские сады… – сказал Всеволод, так и не дождавшись от меня вразумительного ответа.

– Что-о-о?.. – потрясенно и почему-то шепотом пробормотала я.

– Твоя мама говорила, ты увлекаешься садоводством, – быстро заговорил он. – А я возглавляю Городские сады…

– Вы возглавляете Городские сады?! – от переизбытка чувств я совершенно неприлично перебила старшего собеседника, да еще и прокричала эту фразу гораздо громче, чем следовало.

– Да, – Всеволод совсем не разозлился на меня, а благодушно рассмеялся. – Я видел твои схемы для клумб на нашей улице. Тебе хорошо удалось собрать разные цветы в композицию. И потому я решил предложить тебе место помощницы садовода. Сможешь совмещать учебу и практику.

От избытка чувств я чуть было не бросилась ему на шею. Но это, конечно, было бы верхом неприличия. А потому я сдержалась и пообещала прийти со всеми документами в Городские сады на следующий же день после выпускного.

Я была так счастлива, что впервые в жизни забыла о тревожном звоне и загадочных снах с девушками, похожими на меня. И еще я впервые больше двадцати минут не вспоминала о нем.

5

1955 год от Великого Раскола

Сон был привычным. Я видела его много раз. Это было то место с безжалостным солнцем, колючим от песка ветром и треугольными строениями. Я уже бывала здесь. И знала, что произойдет. Понимала, что вот-вот грубые руки вытащат тело девочки из ниши в… пирамиде, да. Я никак не могла запомнить это название, которое для нее было привычным.

Я почти с нетерпением ждала, когда же мы умрем и я смогу проснуться, чтобы забыть этот сон, как и любой другой.

Но нас никто не беспокоил, и в какой-то момент она уснула. Через мгновение я почувствовала, как соленая влага на ее лице начала засыхать в духоте. Оказывается, все это время девочка плакала. Вспомнить почему не получалось – ее сознание сковал сон. Я видела картинки грез. Во сне была женщина, которая то обнимала и играла с ней, то журила. Наверное, мать. Еще мелькали девочки-сверстницы, которые задирали и обзывали ее. Мое сердце сжалось от сочувствия. Я понимала ее боль, потому как сама прошла через это. А еще была гладкая и от этого холодная ткань, которая обволакивала ее тело. Материя была невероятно красива – полупрозрачная, со сверкающими нитями и узорами роз. Никогда не видела такую, а девочку она приводила в ужас. Я поняла, что она барахтается в этой ткани, окончательно запутавшись. Я знала, что дальше она станет хныкать или кричать, чем себя и выдаст.

Но внезапно где-то рядом раздались голоса, и девочка раскрыла глаза, не успев до конца погрузиться в кошмар. Разговаривали трое. Мы перевернулись на живот, и я ощутила, как поверхность… пирамиды слегка царапает ее кожу. Не больно, а даже немного щекотно.

Но сосредоточиться на ощущениях не вышло, потому что именно в этот момент она выглянула на ровную площадку, на которой нас должны были убить. Там и правда стояли трое. И там был он. Больше я ничего не видела, только жадно вглядывалась в черты его лица. Он был гораздо старше, чем во всех предыдущих снах. Девочке и вовсе показался стариком. Мне захотелось шикнуть на ее мысли. Он был просто старше и печальнее. Не старик. Она не узнавала его. Просто любопытно вслушивалась в разговор. Я же ревниво оглядела молодую черноволосую девушку, к которой он обращался тепло и нежно, но быстро поняла, что она вместе с юношей. И вот юноша был похож на старика гораздо больше, чем он.

Я не вникала в беседу троицы. Во мне боролись два противоречивых чувства: радость оттого, что я снова вижу его, и досада. Стоило мне только захотеть забыть все, что связано с ним, решить воспротивиться этой странной связи, и вот он тут как тут. Разум призывал отринуть любые грезы, но сердце рвалось к нему против всякой воли. Погрузившись в споры с самой собой, я пропустила большую часть происходящего на поляне.

Очнуться от внутренней борьбы мне помог страх. Девочка задохнулась, и сердце ее забилось, как у испуганного зайчонка. Она проворно спряталась в укрытии, но потом не выдержала и снова выглянула.

Молодая черноволосая девушка стояла прямо у пирамиды и, закинув голову, смотрела на нас. Хотя… нет, она просто подставляла лицо солнечным лучам, потому как глаза ее остекленело смотрели в никуда. Она была слепой, я поняла это и расслабленно выдохнула. Мое облегчение было нелепым, ведь скоро нас обнаружат более опасные люди. И оттого еще более нелепым был страх перед этой девушкой.

Девочка в укрытии вспоминала своего деда, чьи глаза были точно такими же, как у черноволосой, – незрячими и бесполезными. Но я не дослушала мысли малышки, потому что слепая внезапно обратила свой взгляд на меня. И это были абсолютно обычные льдистые глаза. Она смотрела только на меня, не на девочку.

– Найди границу миров… – прошептал мелодичный голос в моей голове.

А после она хитро подмигнула, глаза вновь заволокло белесой дымкой, и взгляд потерял осмысленность. Черноволосая вернулась к своим спутникам. Я ошеломленно смотрела на нее, позабыв обо всем. С кем она говорила? Здесь была только девочка, которую она не могла увидеть, а меня-то тем более: я же как бы… внутри малышки. Но я чувствовала, что эти слова предназначались мне. Девочка их даже не слышала. В голове ее не было ни одной мысли о словах слепой девушки.

Что-то здесь не так. Возможно, я окончательно сошла с ума? Словно погружаться в чужие сны и умирать раз за разом – само по себе недостаточно безумно. Теперь появились другие люди, которые могли общаться со мной в этих снах. От отчаяния я едва не взвыла. Только-только я решила взять свою жизнь под контроль, отречься от всех непонятных и необъяснимых вещей, как мое состояние ухудшилось.

Но дальше – больше. Я почувствовала, что девочку охватил восторг напополам со священным ужасом, и снова вернулась к внимательному созерцанию. У подножия пирамид творилась волшба. Бушевали радужные всполохи, а три фигуры то меркли, то становились ярче. Все это переливалось и кружилось, бросая нам пригоршни песка в лицо. Когда волшебные потоки стихли, на поляне остался только он.

Слепая девушка и юноша-старик исчезли. Девочка была в восторге! Еще бы: она видела настоящую волшбу. Я же решила, что она точно так же не в себе, как и я. Вероятно, мы связаны именно поэтому. У нее тоже видения. И, возможно, из-за них-то за ней охотятся и убивают. Может быть, придут и за мной.

Раньше меня эти мысли не посещали.

Я могла быть опасна. Для своей семьи или вообще для людей вокруг. Ведь никто не станет выслеживать (а за эти годы я поняла, что почти всех девушек кто-то находил, а значит, искал) и убивать ни в чем не повинных девочек одну за одной.

Эти догадки потрясли меня. Я перестала понимать, где нахожусь. В теле девочки или в своем? Мысли роились в голове, сбивая с толку. Будто бы время ускорилось. Все крутилось и вертелось, меня начало мутить. По крайней мере, именно к тошноте было близким это ощущение.

Наконец, попытавшись успокоиться, я огляделась. Девочка пропала из ниши, а я забилась в самый ее дальний угол в приступе паники. Я потянулась к сознанию девочки. И ее мощный всеобъемлющий ужас принял меня в свои объятия.

Сверкнувшее в лучах солнца острие копья я приняла почти с радостью. Пока мы, умирая, корчились на песке, я попыталась забрать страх и боль у моей маленькой подруги по несчастью.

Последнее, что я запомнила, – холод и ненависть в глазах белобородого мужчины, который бесстрастно смотрел, как его молодой товарищ убивает нас. А потом пришла смерть.

* * *

Я работала в Городских садах уже год. Конечно, название очень громкое, учитывая размеры нашего поселения. Но мне здесь нравилось. Действительно нравилось. Теперь у меня было что-то настоящее, а не только иллюзии и сны. А еще я наконец-то прозрела: Всеволод никогда не питал к моей матери никаких чувств, кроме глубокого уважения. Но через нее он пытался узнать, каким образом подступиться ко мне. Вот уже полгода как я была помолвлена. Невозможно поверить!

Я, городская сумасшедшая Леля, – невеста и помощница садовода в Городских садах. На мой взгляд, с замужеством все было слишком скоротечно. Но ведь я и так засиделась в девках, поэтому не удивительно, что мама торопилась поскорее сыграть свадьбу. Родители были на седьмом небе от счастья. Их несложно понять: я принесла им столько боли и страданий прежде, что теперь они жадно ловили каждое мое радостное событие.

Честно говоря, и я чувствовала себя счастливой. Бо́льшую часть времени. Бывало, что сердце мое екало в самый неподходящий момент. И я неплохо начала понимать чувство вины девушки из скалистого мира, которую убил возлюбленный. Я очень тепло относилась к Всеволоду. Однако в глубине сердца знала, что настоящая любовь совсем другая.

Но я выбрала свою жизнь. Чтобы быть здесь и сейчас, а не проводить дни погруженной в мечты и грезы. Не ожидать неумолимой гибели вместе с девушкой из моих снов. Сны…

Они никуда не исчезли. Напротив, теперь изменялись всё чаще. Черноволосая слепая девушка следовала за мной по пятам в мире грез. Она настаивала, чтобы я нашла границу миров. Я же только и делала, что пыталась скрыться. Через месяц моя свадьба, я буду жить обычной нормальной жизнью. Чем бы она ни была и где бы ни находилась, граница миров меня не интересует.

Этим вечером я отпаривала складки на свадебном платье перед очередной примеркой. Мама захотела сшить его сама, хоть это и не принято. Оно было очень красивым, но, на мой взгляд, многовато красного. Конечно, еще не все готово, но я попросила мать добавить белого. Она нахмурилась и сказала, что ни к чему на свадьбе погребальные цвета. Но мне шел белый, а во всем красном я смотрелась как баба на самоваре. Потому мама, немного помявшись, согласилась. Она еще успеет доделать наряд, времени предостаточно.

Мне было интересно, по старому ли обряду будет проходить свадебная церемония. Мы еще не обсуждали это с Всеволодом. Оба мы были не слишком религиозны, и официально, конечно, Явь теперь была светским миром. Но я видела, как мама тайком до сих пор молится Дидили, покровительнице нашего народа. Так или иначе, никто не будет придираться, каким бы ритуалом мы ни ознаменовали образование нашей семьи. Поселение слишком мало и далеко от Столицы, чтобы привлекать к себе внимание причудами его жителей.

Я расправила постель и забралась под одеяло, сладко потянувшись. Моя новая жизнь в полном сознании оказалась куда приятнее, чем я рассчитывала. С этими радостными мыслями я провалилась в сон.

Слепая девушка снова была там. Я же опять оказалась в мире, где солнце нежно грело, а море было такого голубого цвета, которого, казалось, и не существовало в природе. Я стояла на берегу, окунув ступни в прохладную воду, наблюдала, как медленно спускается за волны солнце, и поражалась: почему оно не шипит, подобно раскаленной сковороде, опущенной в прохладную жидкость? Интересно, если жар сковороды испаряет капельку воды, то сможет ли солнце иссушить море? Кто бы победил в таком противостоянии?

Девушка возникла слева от меня. Я заметила, что она стала полупрозрачной, а волосы ее были почти полностью белыми от седины.

– Леля, – прошептала она.

Я развернулась и решительно зашагала в противоположную от нее сторону. Не хочу слушать про границу миров.

– Леля, постой… – Призрачная девушка шла за мной, но держалась на расстоянии. – Постой же…

Я не хотела вступать в разговор, но нехотя обернулась.

– Остановись, – попросила она. – Я больше не приду…

От радости я даже забыла, что нужно убегать.

– Решила попытаться в последний раз, – прошелестела слепая. Она говорила со мной, но голова ее была повернута к солнцу. – Мои силы на исходе, я больше не смогу пересекать черту.

– Что тебе нужно от меня? – мой голос прозвучал недовольно. – Я уже слышала про границу миров и не собираюсь ее искать.

– Да, хорошо, – так и не повернувшись, ответила она. – Но я хотела бы, чтобы ты знала…

– Знала что? – нахмурилась я.

– Проснись, – она вдруг развернулась ко мне и впилась слепым взглядом в лицо. Меня пробрало до мурашек – так жутко это было. – Сходи попить воды, тебя мучает жажда…

Она подула мне в лицо, и я подскочила в своей кровати, задыхаясь. Горло скребло, я не могла сделать пустой глоток, во рту было сухо, как в степи. Ну и сон! И насколько же своеобразно мое тело намекает о своих нуждах…

Спустив ступни на пол, я отбросила одеяло и устремилась на кухню. Каково же было мое удивление, когда еще в коридоре я заприметила свет, струящийся из столовой, и услышала голоса.

Сначала я было отмахнулась, не придав значения. Подумаешь, маме или отцу не спится и они решили почаевничать в ночи сонным отваром. Но потом я услышала свое имя. Жажда сразу же забылась, и я прокралась по коридору, стараясь не издавать ни звука. Да-да, подслушивать нехорошо, но кто бы сдержался, зная, что обсуждают тебя?

– Не могу поверить, что все позади, – это мамин голос. – Я боялась, мы потеряли ее, и до сих пор не могу поверить, что болезнь отступила.

– Ну-ну, – кашлянул отец.

Он никогда не был силен в проявлении чувств, они вызывали у него смущение и оторопь. Я же устыдилась. До этого момента и не подозревала, что родители так глубоко переживали мое состояние.

– Но вдруг все вернется? – обеспокоенно спросила мама.

– Дорогая… – голос папы звучал устало, будто этот разговор повторялся чаще, чем ему бы хотелось.

– Но вспомни ее мать…

– Хватит! – я впервые слышала в голосе отца металл, но не это заставило меня попятиться от столовой. – Она наша дочь. Не имеет значения, кем именно она была рождена!

Родители замолчали, а я раскрыла рот. А потом захлопнула. А потом снова раскрыла. Наверное, со стороны я была похожа на выброшенную из воды рыбу.

Это что значит? В столовой сидит моя мама и обсуждает с моим папой каких-то людей, от которых я появилась на свет. То есть мои родители… не родители вовсе?

Я вернулась в постель на ватных ногах и просидела без сна до самого утра. Мне было очень холодно, тело одеревенело, но сил накрыться теплым одеялом не находилось. Темные мысли, одна хуже другой, проносились в моем воспаленном сознании. Меня посещали кошмары об убийствах девочек и совсем юных женщин, я была безумна два года. И есть какая-то моя мать, которую я напоминаю своим родителям. Кем была эта женщина, что дала мне жизнь? Где она? Почему от меня скрывали это?

И раз за разом я возвращалась к одному и тому же вопросу: кто я?

6

1955 год от Великого Раскола

Еще не рассвело, а я уже сидела за пустым кухонным столом, полностью одетая. Мать вошла и, не зажигая света, поставила чайник греться на электроплиту, обернулась и испуганно вскрикнула.

У меня возникло чувство, что этот момент мы уже проживали раньше и продолжаем проживать снова.

– Что за привычка сидеть в темноте, Леля, – пробурчала мать, отойдя от испуга. – Когда-нибудь меня до кондрашки доведешь.

– Я хочу поговорить, – мой голос звучал глухо, будто я кричала всю ночь.

– О чем? – мать уселась напротив меня, сонливость моментально слетела с нее. – Волнуешься перед свадьбой? Но еще целый месяц…

– Нет, – я с удивлением поняла, что о свадьбе вовсе не вспоминала со вчерашнего вечера. – Хочу спросить: кем были мои родители?

Глаза матери расширились в ужасе, и я пояснила:

– Слышала ваш ночной разговор.

– Так, – мама провела ладонями по скатерти, словно разглаживая невидимые складки. Самообладание вернулось к ней. – Для начала: мы – твои родители.

Я хотела было возразить, но она подняла руку, призывая к молчанию, и продолжила:

– Да, не я произвела тебя на свет. Но ты моя дочь! – в ее словах было столько отчаяния, что внутри меня что-то заворочалось. – Я не хотела, чтобы ты знала другие подробности, но, раз ты услышала, расскажу…

Женщина, которая носила тебя под сердцем, появилась в поселении внезапно, сразу после большой волны, что разрушила остров Стрибога и Велесгород. Мы решили, что она выжила после бедствия и ищет приют. Ничего путного она не могла сказать. Лишь твердила, что тебе грозит опасность и ее преследует во снах какая-то темноволосая слепая девушка. Мы приняли ее у себя. Очевидно было, она не в себе. Я думала, это от пережитого страха. Но она все повторяла что-то про границу миров, обман, опасность. Мы ничего не понимали, но ухаживали за ней, а после помогли разрешиться от бремени.

– И что случилось потом? – севшим голосом спросила я.

– После родов она пропала, оставив тебя здесь, – ответила мама. – Два дня мы искали ее почти всем поселением, но так и не нашли. Это все, что я знаю, милая.

Мама редко обращалась ко мне ласково, а потому я вздрогнула.

– Почему никто не рассказал мне правду раньше?

Удивительно. Весь город знал об этом, а до меня слухи так и не дошли.

– Знаешь, – мама невесело рассмеялась. – Кажется, что все забыли об этом… Твоя родная мать провела здесь мало времени, и люди привыкли считать, что ты наша дочь.

– Значит, моя мать была сумасшедшей?

– Не могу сказать, – мама протянула ко мне ладони, словно хотела взять меня за руку, но нерешительно замерла. – Я только знаю, что она очень боялась за тебя. Целыми днями бормотала и бормотала, повторяя про границу миров и большой обман.

– Что?! – охнула я.

– Сущая нелепица, – мама пожала плечами. – Думаю все же, что пережитый ужас бедствия помутил ее сознание.

Я потрясенно застыла. Почему я снова слышу про границу миров? Словно смешались сон и реальность.

– Леля, – мама не удержалась и все-таки схватила мои ладони поверх стола и утешительно сжала. – Я годами искала, что же такое эта граница миров, но так и не нашла ничего вразумительного. Только лишь пару лет назад в сети я нашла информацию, что в Велесгороде открылась кофейня под названием «Граница миров». Но в самом деле… Не могла же твоя мать за двадцать лет до этого о чем-то знать. Да и что может значить дурацкая кофейня?

Действительно, что? Имела ли вообще эта кофейня ко мне какое-то отношение? Звучит как бред, но девушка из снов сказала найти границу миров, и тут я узнаю́ про место со схожим названием. И моя родная мать твердила про странные сны со слепой, говорившей о границе миров. И, возможно, кофейня вообще ни при чем? Я не знала. Но с чего-то начинать нужно было.

– Мама, – сказала я после долгого молчания, и глаза ее наполнились слезами. – Кажется, я не смогу выйти замуж через месяц… Я должна… Я хочу понять, кто я…

– Я понимаю, милая, понимаю, – заплакала моя мама.

– Думаю, мне сегодня предстоит неприятное объяснение с моим женихом.

Хотя очень хотелось бы просто сбежать, но меня воспитали достойно.

Я встала из-за стола, и мама бросилась обнимать меня. Я обняла ее в ответ со всей любовью. Я собиралась уехать. Начать с кофейни в Велесгороде, хотя вряд ли найду там что-то стоящее. Но, если потребуется, я буду искать в сети, в старых свитках и газетах библиотек всех городов, объеду весь мир и пойму, кем была моя мама. Найду каждую границу миров, которая существует, и выясню, кто я есть. Я устала бояться и притворяться обычной девушкой. Я не была обычной, я видела сны о прошлом и, возможно, о будущем. Видела другие миры и знала – глубоко внутри знала и боялась себе признаться, – что была кем-то бо́льшим, нежели просто Лелей из городка Дидиль, прилежной садовницей, скромной невестой и хорошей дочерью. Я была бо́льшим – но кем именно, только предстояло узнать. И, сжимая в объятиях мою маму – женщину, что воспитала меня, – я знала, что мне всегда будет куда вернуться. А потому не так боялась отправиться в путь.

Исток

Леля легко сбежала по ступеням колесницы. Легкий, с ароматом моря и хвои ветерок обласкал ее щеки, и после неестественно охлажденного воздуха внутри колесницы это казалось настоящим благословением.

Леля прежде не бывала в Велесгороде. Да и что ей было тут делать? На международные ярмарки мать ее не пускала, опасаясь за не совсем здоровое сознание дочери, а больше поводов для путешествий ни у кого в Яви и не бывало. Да и ярмарки в Велесгороде возобновились лишь несколько лет назад.

Леля знала, что Велесгород – родина лучших лекарей Яви, здесь производят лекарства, занимаются погребениями, а больше ничего об этом городе Леле известно не было.

Прямо от полустанка дорожка вела к главной площади, где собрались торговцы и отдыхающие. Неужто сегодня был выходной? Леля и не подумала. Люди сновали между лотками с едой и сувенирами. Девушке показалось, что к запахам моря и леса добавились ароматы свежих огурцов и выпечки.

– Жареная корюшка! – заголосила зычным голосом дородная женщина за ближайшим лотком. – Свежая, только с пылу с жару. Налетай, красавица!

Пассажиров с колесницы было немного, все они уже разбрелись, и только Леля застыла на месте. С опаской девушка подошла к лотку громкоголосой торговки.

– Что, милая, – заворковала женщина, – приехала посмотреть на фестиваль корюшки?

– Не… нет, – робко прошептала Леля. – Я здесь… по семейному делу.

– Ох, молодежь, – добродушно проголосила женщина, и Леля вздрогнула, опасаясь, что все могут их слышать. – Международные свадьбы всё чаще, – торговка подмигнула смутившейся Леле.

– Под… подскажите, пожалуйста, – Леля старалась быть более решительной, – где я могу найти кофейню «Граница миров»?

– О, милая, – женщина вышла из-за прилавка и встала рядом с Лелей. – Вот тут пройдешь вдоль рынка, затем повернешь направо и до конца дороги. Там, на перекрестке, будет стоять эта кофейня. Ни за что не пропустишь.

– Спасибо вам большое, – от души поблагодарила девушка.

Дорога и вправду заняла совсем немного времени, торговые лотки ярмарки быстро остались позади. Или же Леля была так глубоко погружена в мысли, что ничего не замечала. Найдет ли она ответы на свои вопросы в кофейне? И как это вообще возможно?

Вывеску она увидела издалека. Небольшой ряд теремов расположился у кругового перекрестка, и «Граница миров» выделялась среди прочих. Был день, и вывески не сверкали, но Леля не могла оторвать взгляд от букв, словно они манили ее.

Она подошла к стеклянной двери и не успела потянуть ручку, как створка распахнулась и из кофейни буквально вывалились очень худая взлохмаченная девушка и высокий светловолосый парень, лицо которого избороздили грубые шрамы. Леля поспешно шагнула в сторону, чтобы дать пройти посетителям, но они будто не заметили ее. Пока дверь не успела захлопнуться, Леля прошмыгнула внутрь.

В кофейне стоял насыщенный аромат зерен, и Леля поняла, что здесь готовят настоящий кофе, который не каждый житель Яви может себе позволить. Все столики были пустыми – за исключением одного, в самом дальнем углу. За ним сидели две девушки. Хрупкая и черноволосая расположилась спиной ко входу, чуть повернув голову к окну. Леля заметила лишь высокую скулу и абрис изящного профиля да руку с узким запястьем и карандашом в сжатых щепоткой пальцах. Напротив нее сидела вторая барышня. Дивной красоты, с богатой рыжей косой, тонким носом и алыми губами. Взгляд ее зеленых глаз на мгновение прожег Лелю, но тут же переместился на черного кота, что свернулся калачиком прямо на столе. Девушки негромко, но живо о чем-то говорили.

Никто не обратил внимания на ее появление, потому что колокольчик звенел лишь раз – оповещая об уходе гостей, а не о новой посетительнице. Леля оглянулась снова – но за стойкой по-прежнему никого. В этой кофейне не было ничего необычного, таких множество в каждом городе. У Лели мелькнула мысль, не была ли ее затея глупой и безумной. Возможно, она просто искала предлог сбежать от свадьбы, а потому приехала сюда? И все ее надежды понять, кто она, пусты и безнадежны. Как, скажите на милость, кофейня поможет узнать что-то о родной матери?

Внезапно черный кот распахнул разноцветные глаза – один голубой, а другой зеленый, – и из-за шторки, что скрывала комнату за стойкой, показался рыжеволосый мужчина. Он был высоким, руки в татуировках, а на фартуке сияла неуместная, слишком ярко сверкающая брошь-застежка размером с очень крупную монету. Леля не сумела разглядеть форму украшения, потому что во все глаза смотрела на мужчину. Он был совсем как…

– Эй, Ягишна, – бариста подал голос, и Леля вздрогнула от его звучания. – Надо на время закрыть сюда ход Анне-Марии, она совсем плоха…

– Кхм, – кивнула рыжая красавица, не повернув головы.

Леля отметила: имя Ягишна походит на имя Яги из сказок, что мама рассказывала на ночь. Правда, та Яга была старой и злой, совсем не такой, как эта барышня.

– Давай еще возьмем тему о богах среди людей, Улла, – обратилась она к подруге.

Та, что звалась Уллой, на секунду замерла, но потом пожала плечами и начала записывать. Мужчина скрылся под стойкой и зашуршал пакетами – очевидно, что-то искал. Послышался его приглушенный голос:

– Улла, ты возьмешь что-то с собой для Улака?

– Ха-ха, – нарочито раздельно ответила черноволосая, не отрываясь от письма. – Только если ты приберег кусок мяса с кровью.

Леля пару раз открывала рот, чтобы заявить о своем присутствии, но так и не вымолвила ни слова. Она чувствовала себя удивительно лишней, но в то же время уместной. Это путало. Внезапно Ягишна вскинула голову и впилась внимательным взглядом прямо в Лелю, словно рыжеволосой красавице надоело притворяться, будто она не замечает посетительницу. Ягишна тронула Уллу за руку, и та обернулась. Леля заметила ее необычные, чуть раскосые и совершенно потрясающие глаза. Подруги были такими разными, но, безусловно, по-своему прекрасными. Леля с трудом оторвала взгляд от девушек, которые не сводили с нее двух пар внимательных глаз, и вновь обратила взор на мужчину. Тот застыл на месте, раскрыв рот, и с ошеломленным видом смотрел на Лелю.

Встретившись с его пронзительным взглядом зеленых глаз, Леля захлебнулась рыданием, и ее сознание затопили тысячи и тысячи воспоминаний. Счастливых, горестных, полных неги и слез. Она вспомнила всё. Как встретила его впервые, как они готовились дать жизнь их общему ребенку, как умирала на его руках. И все свои следующие смерти – одну за другой. Все эти годы, тысячелетия неприкаянных скитаний по мирам, будучи одинокой и не понимающей своего места. Все это проносилось перед глазами вереницей образов.

– Кора, – прохрипел рыжеволосый мужчина, словно возносил молитву.

– Здравствуй, муж мой, – ответила Леля, понимая, что теперь точно знает, кто она есть.

Ягишна запустила руку в шерсть черному коту и тихо засмеялась. Улла вторила тихим же низким смехом. Камни в брошизастежке баристы зазвенели и лопнули, впитываясь в ткань фартука белесыми солеными каплями. Слезы Коры высохли, обещая этому миру новое начало.

Content

Яна Ткачёва
Победитель остается один

I Истинное зло

1

2

3

4

5

6

7

8

9

II Берсерк

1

2

3

4

5

6

7

III Пиррова победа

1

2

3

4

5

6

7

IV Разрушение твердыни

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

V Граница миров

1

2

3

4

5

6

Исток