Совок-9

Глава 1

— Ты, гражданин Алёша Мордухаевич, никакой не еврей! — раздраженно ответил я на подлые и беспочвенные обвинения меня в антисемитизме, — Ты просто Иуда! Евреи народ достойный и богом отмеченный. Ему твои мелко-крысиные повадки чужды, масштаб не тот! Короче, не наш ты, Алёша!

Переодеться условно задержанному в порядке сто двадцать второй статьи УПК РСФСР гражданину Вязовскину, несмотря на его истерическую заторможенность, я всё же позволил. И теперь мы с ним, не нарушая ПДД и скоростной режим, ехали в Октябрьский РОВД. Пользуясь трусливым замешательством бздуна, колоть его я начал прямо в пути. Не то, чтобы я был неуверен в собственных силах. И не смог бы ему по новой создать паническую духоту в своём кабинете. Просто мне хотелось произнести самые крамольные речи в машине, а не в своём служебном помещении. Которое вполне может быть напичкано звукоснимающей аппаратурой всех разведок мира. В том смысле, что либо КГБ или МВД. И мне никак не блазнило навешивать на себя дополнительных дохлых кошек. К тем, что уже висели на мне тяжелой гирляндой.

— За что вы так на меня обозлились, Сергей Егорович? — заунывно гнусил справа профессиональный книголюб-затейник, губы которого криво шевелились, как бройлерные опарыши, — Я ведь ничего плохого не сделал! Я просто живу и честно работаю. Каждый месяц, между прочим, по приговору выплачиваю двадцать процентов! В доход нашего советского государства от своей небольшой зарплаты!

В силу относительной младости своих лет, хитрожопый Алёша, очевидно, полагал, что, если он принадлежит к богоизбранному племени, то уже поэтому превосходит меня в интеллекте и хитрости. Наверное, оттого он и не понимал, что, практически всё, о чем он сейчас лихорадочно думает, отображается у него на бессовестном упитанном лице. Никак не хочет усвоить Алексей, что в силу, как объективных, так и субъективных жизненных обстоятельств, я в гораздо большей степени еврей, нежели он. Даже при том, что мой корень жизни, в отличие от его, не усечен согласно регламенту.

— Врёшь, мерзавец! — отбросив в сторону всю свою благовоспитанность, оборвал я лживого умника, — Мне от одного человека из вашей банды давно всё про вас известно! И ты, сука, в этом даже не сомневайся! Например, я знаю, что после смерти Водовозова, за старшего у вас теперь некто Шалаев. Николай Тихонович. Который главным технологом на вашей «ликёрке» числится. Так? И только посмей мне сейчас соврать, гадёныш!

Застывший от моего экспрессивного откровения Вязовскин, смотрел на меня, как смотрит кролик на решившего пообедать его ушами удава.

— Имей в виду, сучонок, если ты мне сейчас не выложишь всё, что знаешь про хищение спирта и про все прочие левые дела, то очень скоро ты об этом горько пожалеешь! Я тебя лично заведу в самую беспредельную хату ИВС! — наперекор приснопамятной соцзаконности продолжал низводить я Алексея, — А на «ликёрке» уже завтра утром все будут знать, что это ты мне слил Шалаева! Со всеми мелкими подробностями узнают, в этом ты можешь быть уверен! И вот тогда, Алёша, твою жопу, точно, порвут на лоскуты!

Это хорошо, что я пристегнул через верхнюю скобу оба запястья своего пассажира. С руками, задранными к потолку и там крепко зафиксированными, особо не побуянишь.

Может быть, именно поэтому Алексей Мордухаевич не выбросился на ходу из машины, а просто начал визжать от переполнявших его чувств. И елозить по сиденью жопой, тонко почуявшей скорое буйство противоестественных страстей. До РОВД было уже рукой подать и, чтобы мой собеседник успел выговориться, я решил сделать петлю вокруг квартала.

— Куда вы едете⁈ — еще больше и намного громче забеспокоился криминальный книголюб, вывернув голову в сторону райотдела, который мы только что проехали.

— Ты чего, придурок, визжишь, как резанный⁈ — тоже повысив голос, одёрнул я горлопана, — Чего ты драконишь меня? Хочешь, чтобы я на тебя в полный рост разозлился? Может, тебя прямо сейчас, без разговоров, в ИВС отвезти?

Спирто-кладовщик с жопошно-литературным уклоном заткнулся и, шмыгая носом, перестал дёргаться. Продолжая сопеть и всхлипывать, он принялся жалобить меня глазами. Видя, что Алексей созрел для конструктивного общения, я пошел на второй заход и принялся формулировать к нему свои вопросы.

— Ты сотрудничать со мной готов? — приостановился я за автобусной остановкой, включив аварийку, — Если готов, то я, так и быть, устрою тебя в одиночку. С окном на солнечную сторону. А через три дня, может быть, и вовсе выпущу под подписку! До суда, понятное дело.

— А почему сразу нельзя под подписку? — решился на вопрос Вязовскин, — Зачем меня в камеру сажать, если я всё расскажу? — начал он, как принято в нашей, посконно-еврейской среде, торговаться за немедленную свободу.

— Затем, что, если иначе, то грохнут тебя! — принялся я терпеливо объяснять объективную реальность происходящего. — Ты же, дебил, сам полчаса назад на складе при очкастом мужике визжал, что готов всё рассказать и даже дать любые показания! Любые!! А после этих твоих смелых заявлений, я завтра с утра всю вашу шоблу кошмарить начну! Как думаешь, кого они в своих бедах виноватым сочтут?

Склонивший голову утырок напряженно думал и метал косые взгляды в мою сторону. И делал это без какой-либо самой малой приязни к моей персоне.

— Если я вам всё расскажу, вы меня отпустите? — затянул по спирали свою прежнюю песнь бедовый Алёша, — У меня от ужасного тюремного запаха сердечный приступ случиться может. И у моей мамы тоже! — зачем-то приплёл он будущие страдания своей родительницы к сиюминутной реальности.

— Торг здесь неуместен! — очень кстати вспомнил я хрестоматийную книгу про мебель и про турецко-подданного ситуайена. — Надоел ты мне своими причитаниями! Решай, будешь говорить на интересующую меня тему или нет?

Дозревающий жулик-свидетель был уже готов развалиться до задницы, но всё еще никак не мог решиться на сделку со следствием. Надо было очень осторожно помочь Алексею сдать с потрохами подельников.

— Я тебе повторяю и делаю это в последний раз! В ИВС ты будешь в полной сохранности. Если, конечно, всё мне расскажешь. И, если, и только по этой причине, тебе повезёт попасть в одиночку. С моей помощью, повторяю, повезёт. И, заметь, в твоих же интересах, рассказать мне всё без утайки! Всё-всё-всё! До самой последней точки! Чтобы я мог надёжно засадить в чулан всех, кто захочет тебя изничтожить. Ты это, я надеюсь, хорошо понимаешь? Понимаешь, что сдать всех жуликов из вашей шайки, это твой единственный шанс выжить? Только при таком раскладе, Алексей, твой дымоход не будут уже этой ночью чистить всей камерой. И спать ты будешь на шконке, а не под ней.

Алёша затих и лишь его глаза, в которых читалась напряженная суета нечистых мыслей, выдавали его жуткую обеспокоенность за свою бесценную жизнь. И за не менее драгоценное седалище.

В течение получаса Алексей Мордухаевич по капле выдавливал из себя информацию. Как чеховского раба выдавливал. Всё то, что знал о воровских схемах безвременно почившего ребе всея «ликёрки» Водовозова. Того самого Якова Самуиловича, который своей смертью навлёк на склад и на своих криминальных соратников внеплановую инвентаризацию. А потом и уголовное дело. Которое нехороший человек Данилин, с какой-то непонятной радости, отписал несмышлёному мне.

Бывшего властителя всех спиртовых запасов предприятия Алёша поминал исключительно с уважительным придыханием. И, надо сказать, покойный того стоил. Схема хищений была конгениальна. Как миротворческое изобретение незабвенного Михаила Тимофеевича Калашникова. Насколько проста, настолько же и прибыльна.

Левую водку группа товарищей производила на гособорудовании и из государственного же спирта. Лишь изредко завозя на завод дополнительную стеклотару. Причем работали они, всегда используя продукт категории «Люкс» или «Экстра». Впоследствии, в конце каждого месяца пополняя израсходованный запас высококачественного сырья левыми поставками со спиртзавода. Но уже класса «сырец». За который оплата производилась наличкой из рук в руки.

Топ-менеджер левого бизнеса Водовозов с особым тщанием следил, чтобы вся водка, произведенная с солидной примесью «сырца» направлялась на реализацию в отдалённые сельские районы области. Справедливо полагая, что выросшие на сивухе сельские жители, не настолько капризны, как городские выпивохи. И претензий на отклонение от рецептуры и ГОСТа предъявлять не станут. И следует признать, он оказался прав. На «казёнку» никто и ни разу так, и не пожаловался.

Проблем с выходным контролем качества у компаньонов не было. Да и откуда им было взяться, если лаборатория, проверяющая жидкий продукт, находилась, и по сей день находится в прямом подчинении у главного технолога. У того самого мужика в крупнокалиберных очках, который давеча на складе пытался отбить у меня Алёшу.

И который, не далее, как вчера послал ко мне неоднократно судимого гражданина Лобачева. Впоследствии отпущенного мной исследовать подземелья городских окраин. Это хорошо, что я только сейчас узнал, что заказчиком моей рихтовки является очкарик в синем халате. Поскольку юноша, сидящий в моей голове, вполне мог бы проявиться и наделать глупостей.

— Скажи, Алексей, а кто из окружения товарища Шалаева отвечает за связи с уголовной общественностью? — потихоньку начал я выводить ликёро-водочного бздуна на своего недружественного и оттого покойного Ихтиандра.

— Витька Лобачев, — не задумываясь, выплюнул Алёша, — Самая наиподлейшая сволочь! Уголовник. Экспедитором на заводе трудоустроен. Говорят, что у него родственник в обкоме на большой должности. Вы, Сергей Егорович, в первую очередь его арестуйте, он у Водовозова навроде палача был. Очень опасный тип! Если кто задолжает или еще что-то, то Яков Самуилович Витьку всегда посылает. Посылал, то есть.

— Ты, друг мой ситный, на вашем гвардейском предприятии без году неделя! — я внимательно всмотрелся в глаза своего источника, — Откуда тебе известны такие существенные подробности? О том, кто, кого и всегда посылает?

Вязовскин на секунду-другую умолк, но потом решил, что сейчас запираться в беседе со мной все же не стоит.

— Знакомая одна сказала, — скромно потупил он глазки, но увидев, что я нахмурился, быстро уточнил, — Ирсайкина Марина. Она у Якова Самуиловича правой рукой была. Очень умная и деловая женщина. Многое знает.

— А перед тобой она с какого перепугу вдруг разоткровенничалась? — недоверчиво поинтересовался я, — Ты ей кто? Сват, брат или внучатый племянник?

— Не вдруг. Дружим мы! — впервые за весь разговор независимо сверкнул глазами Алексей Мордухаевич. Видимо, таким образом отстаивая своё право на своё неплатоническое отношение к бабушке Ирсайкиной.

— Вона, как! — бестактно удивился я, — Так она же тебе, если не в бабки, так в матери, уж точно, годится! — не стал щадить я расшатанную злобно-активными педерастами психику кладовщика.

Но потом я вспомнил разницу в возрасте своего юного донора и большинства моих не очень юных пассий. А вспомнив, желание страмить Алёшу начисто утратил. До старухи Изергиль-Ирсайкиной им, конечно, далеко, но, тем не менее… Для реципиента мои дамы тоже далеко не ровесницы. Даже Лида.

Поскольку основную интересующую меня информацию я получил, пора было ехать в РОВД. В столовую я уже безнадёжно опоздал и это означает, что мне опять придётся бороться с преступностью натощак. Н-да, тяжела и неказиста жизнь советского юриста! Но служба есть служба и надо прямо сейчас, как следует, закрепить показания Вязовскина. Без качественного официального допроса под протокол, его слова стоят в два раза дешевле.

— Тебя Дергачев ищет! — перехватил меня оперативный дежурный, когда мы с Алексеем проходили мимо аквариума ОДЧ, — Два раза уже звонил, спрашивал, где ты!

— Придержи этого гражданина у себя, я его по рубль двадцать две оформлю! — подтолкнул я раскаявшегося кладовщика к дежурному, — Вернусь от начальника и оформлю! Пусть посидит пока.

Коллега недовольно поморщился, но вслух своего неодобрения не высказал. Взяв Вязовскина за руку, он увлёк его в камерный предбанник. А я, не теряя времени попусту, поспешил к подполковнику.

— Чего он меня звал? — вполголоса спросил я у секретарши начальника, после того, как вежливо с ней поздоровался.

— Не знаю, — так же тихо ответила мне она, — Заместитель начальника БХСС из городского УВД у него сидит. Давно уже.

Благодарно кивнув и поставив зарубку в памяти насчет немецкого подарка доброй женщине, я шагнул к двери.

— Разрешите, товарищ полковник? — сделав шаг через порог, застыл я вытянувшись. Давая понять вышестоящему гостю, как крепко поставлена служба в Октябрьском РОВД. И как уважают здешнего начальника его подчинённые.

— Заходи. Присаживайся! — сурово распорядился Дергачев, — Сорок минут никто найти тебя не может! Почему отсутствуешь на рабочем месте?

Говорил он вроде бы строго, но что-то подсказывало мне, что эта строгость была показной. Для солидно рассевшегося за приставным столом мужика в хорошем импортном костюме.

Делая вид, что принимаю эту корпоративную пантомиму всерьёз, я отобразил на лице небольшую творческую встревоженность. Как и подобает не имеющему за душой сколь-нибудь значимого греха, но всегда и во всём виноватому лейтенанту.

— На ликёро-водочном заводе был, товарищ полковник! — бодро начал рапортовать я, — У меня дело в производстве находится по хищению спирта. Без обеда остался. Только что вернулся оттуда!

Упоминать раньше времени о том, что задержал в порядке сто двадцать второй статьи кладовщика, я не счел нужным. Так как сильно подозревал, что сидящий передо мной бэх, как раз тот самый подсыл, которого направили для прояснения ситуации с гражданином Лобачевым. Ему сообщат, конечно же, о задержании Алёши. И очень скоро сообщат. Но пусть это случится после того, как я официально допрошу задержанного.

— Ты где вчера день провёл? — подал голос городской «колбасник», — задавая вопрос, он шелестел фантиком шоколадной «Белочки».

Не считая нужным изображать раболепие перед якобы непонятным мне персонажем, я не обращая внимания на шуршащего, продолжал, аки пёс, преданно смотреть на Дергачева.

— Это из городского УВД товарищ, — пояснил мне мой начальник, не называя ни имени, ни звания, ни должности представленного, — Ты, лейтенант, постарайся ответить на все его вопросы, — как-то неопределённо, то ли приказал, то ли попросил подпол.

Товарищ из УВД неодобрительно зыркнув на Дергачева, надменно откинулся на спинку стула. Тон обращения подполковника ко мне, ему явно не понравился. В отличие от меня.

— Итак, я слушаю тебя лейтенант! — засунув конфету целиком в рот, он потянулся за чашкой с чаем, — Вопрос тебе повторить? — промычал он. Борясь зубами, два из которых богато блестели золотом, с шоколадом.

— Не, не повторить, — легкомысленно покачал я головой. На всякий случай, краем глаза отслеживая реакцию шефа на своё откровенное хамство, — Вы лучше представьтесь для начала! — продолжил я в том же ключе, отметив весёлые искорки в глазах Дергачева.

И в ту же секунду подался в сторону от чайного фонтана. Которым, от возмущения, не удержав во рту, прямо через стол прыснул любопытный товарищ из городского УВД.

— Это как понимать, Василий Петрович⁈ — вытирая носовым платком лацканы своего заграничного пиджака, продолжал кипятиться всë тот же товарищ из города, — Он у вас, что, совсем безумный и неуправляемый? Ты, чего себе, щенок, позволяешь? В дворники захотел⁈ Так я тебе это быстро устрою!

Последние три фразы «колбасный» товарищ из городского УВД адресовал уже не Дергачеву, а мне.

Меня посетило чувство глубокого удовлетворения. Своего я почти добился. Засланного казачка напрочь расстроил и из берегов разумного хладнокровия вывел. И, самое главное, теперь я точно знаю, что моё районное руководство под водочными жуликами, как привокзальная блядь, не лежит. Оно не только не в доле у ликёро-водочной шайки, но еще и не намерено прогибаться. Сдавая меня им на полдник в виде десерта. А, значит, надо додавливать ситуацию в лице вот этого сладкоежки. Пока Дергачев не окоротил меня и не надел на мои сахарные уста строгий намордник.

— Вы зря кипятитесь, дорогой товарищ из УВД! — сочувственно изрёк я, глядя на его заляпанный шоколадными пятнами лапсердак, — Скажите тем, кто вас сюда послал, что все доказательства у меня на руках. И, что у меня уже заготовлены постановления на арест и содержание под стражей всех должностных лиц, причастных к хищению. И в течение часа с этими бумагами я буду у прокурора! И таки да, если вас еще что-то интересует, вы не стесняйтесь, спрашивайте!

Дергачев продолжал сохранять молчание. Но теперь он это делал не так, как еще минуту назад. Он не получал удовольствие, он охреневал. В самом прямом смысле этого слова. И, скорее всего, делал это без какого-либо удовольствия. Тупо переводя взгляд с меня на товарища из УВД. А потом он проделывал это же действие, но в обратной последовательности.

Товарищ из города не стал дальше проявлять неуместное любопытство. Буркнув что-то невнятное Дергачеву, он подхватился со стула и стремительно ринулся вон из кабинета.

Никак не желая упускать достигнутого результата, я дождался, когда бэх выскочит в приёмную и поспешил вслед за ним. Так же, как и он, на ходу выразив что-то извиняющееся еще не пришедшему в себя подполковнику.

Догонять вражеского засланца я не собирался. Но проследить его маршрут в ближайшие полчаса мне очень хотелось.

— Продержи Вязовскина еще час! — крикнул я в «кормушку» витрины ОДЧ, — Всего час! Я скоро вернусь!

Хреново! Дежурный запросто может нагнать бздуна из камеры. Содержать в чулане гражданина без каких-либо на то оснований, это есть ни что иное, как грубейшее нарушение социалистической законности. За которое могут спросить на полную катушку. И с меня, и с дежурного по РОВД. Даже свои, которые из вышестоящих милицейских инстанций. Не говоря уже про прокурорских друзьях человека.

Не обращая внимания на летящий мне вслед мат из-за стекла ОДЧ, я выскочил из дверей райотдела. Важнее всего мне сейчас было знать, куда кинется выведенный мною из себя товарищ из городского УВД. В обком к Лобачеву или же прямиком на «ликёрку»?

Глава 2

Городской бэхээсник оказался не по чину и не по возрасту шустёр. Выскочив из РОВД, он быстро загрузился в такую же «шестёрку», как у меня и с пробуксовкой рванул с места. Пришлось и мне проявить расторопность. И хорошо, что машина «колбасника» оказалась приметного красного цвета. Эта пижонская особенность помогла мне надёжно держаться на предельном расстоянии от неё.

Товарищ из городского ОБХСС ни одно из моих предположений не подтвердил. Ни в обком, ни на «ликёрку» он не поехал. А устремился он, как мне показалось, в сторону областного УВД. Однако и этот мой прогноз оказался неверным. Остановилась красная легковушка перед зданием городского комитета КПСС. Мне стало грустно. Слишком уж широко охватила своей коррупционной сетью водочная банда городские верхи.

Хорошо, что в эти, так сказать, застойные времена на входах подобного рода учреждений нет постов и жесткого пропускного режима. Это мне позволило проследовать вслед за «колбасником» без помех и остаться им незамеченным.

Но радовался я недолго. Оптимизм меня окончательно покинул после того, как бэх скрылся за высокой двустворчатой дверью.

Дальнейшее пребывание в стенах городского руководяще-направляющего органа для меня утратило всякий смысл. Более того, оно могло нанести мне неожиданный, но существенный вред.

Крутанувшись на каблуках, я заторопился обратно в РОВД. Подогревая себя надеждой, что дежурный всё еще не выгнал из камеры моего подопечного пидараса.

Газуя и отчаянно сигналя попутному и встречному автотранспорту, я в рекордные минуты домчал до Октябрьского РОВД.

И да, Алёша был не в камере. Он понуро сидел на стульчике внутри дежурки.

Опытный оперативный дежурный поступил мудро. Теперь доказать, что Вязовскин незаконно лишен свободы, было бы намного труднее. Не в камере же он находится. Настроение моё немного приподнялось.

— Чего ты тут расселся⁈ — весело прикрикнул я на вороватого узника моей совести, привычной и не к такому, — За мной иди! А тебе, Анатольич, моё большое человеческое спасибо! С меня причитается! — предвосхитил я ропот дежурного относительно того, что просто сухое «спасибо», это для него будет очень много.

Нещадно подталкивая впереди себя пленного, я преодолевал лестничные марши, шагая через две ступени.

Я успел лишь заправить бланк протокола допроса в машинку, как дверь в кабинет отворилась и на пороге появилась Зуева. Увидев, что я не один, она прикрыла уже распахнутый рот. И поманила меня пальцем в коридор.

— Тебя горкомовский Копылов обыскался! Мне звонил и Данилину, — Лида смотрела на меня так, словно я на возмездной основе за последние полчаса дважды предал Родину, — Признавайся, кобель, это он потому так суетится, что ты его дочку обрюхатил? Ну! Чего ты молчишь, мерзавец⁈ — лицо Зуевой неравномерно покрылось румянцем, а глаза её лихорадочно светились злобой ревнивой бабищи. Ай да, Лида Отелловна!

Представив еще и такую напасть, которую мне только что озвучила Зуева, я чуть было не утратил оставшиеся душевные силы. Но вовремя взял себя в руки и вернул свой разум в пределы прикладной логики.

— Типун тебе на язык, дура! — осознанно и даже намеренно не стал я сдерживать свои кипящие эмоции, — Как ты только могла такое подумать! А уж, тем более, произнести⁈ Насколько же ты меня не уважаешь, Лидия! Увы мне, теперь я уже точно не смогу на тебе жениться, любимая! — будучи оскорблённым в лучших чувствах и прошипев последние слова, я шагнул назад в кабинет.

Чтобы исключить все дальнейшие претензии и разборки, я плотно закрыл дверь, и повернул барашек замка. Пройдя к столу, я снял трубку с аппарата, чтобы до того, как допрошу Алексея, исключить все помехи с внешней стороны.

На фиксацию всех предыдущих показаний, на дополнения и уточнения ушел почти час. Благо, что я уже был в курсе всего того, что было известно бздуну про спиртовой шахер-махер.

— Вставай, мой друг, поедем с тобой в ИВС! — призвал я в дорогу нетрадиционного расхитителя, — И не смотри на меня, будто это я тебя растлил и приобщил к низменным страстям! Я тебе давеча пообещал, что смог, а моё слово твёрдое, в одиночке будешь сидеть! А через три дня я тебя до суда отпущу! Вставай, пошли!

Но, как только я вернул мирно лежавшую на столе трубку на рычаги аппарата, сразу же раздался звонок. Поколебавшись секунду, я поднял её и поднёс к уху.

— Наконец-то! — зарокотал из черного эбонита баритон Сергея Степановича Копылова. — Нужно срочно встретиться, быстро приезжай ко мне в горком!

Тон видного партийца приказным вроде бы не был, но так же он не был и просящим. Поскольку у меня на руках был козырной валет по имени Алёша, я принял решение не мудрить и не кокетничать.

— Только что вернулся из вашего горкома! — без вызова, ровным голосом ответил я, — От самой двери в вашу приёмную вернулся!

Какое-то время я прислушивался к тишине в телефонной трубке. Потом она, тишина, то есть, прервалась.

— Тогда, тем более, приезжай! Как можно быстрее!

За произнесённой товарищем Копыловам приглашением-командой последовали гудки. Означавшие, что никакого выбора и возможности отвергнуть приглашение, у меня нет. Если только я не собираюсь в демонстративном формате послать Сергея Степановича лесом. И нажить себе еще одного могущественного врага.

Я точно помню, что Всемирной организацией здравоохранения мазохизм однозначно был признан извращением. Ровно поэтому я решил, что даже формально и даже в собственных глазах, извращенцем я прослыть не хочу. Категорически не хочу.

И по этой причине снова поднял телефонную трубку. Но уже, набрав номер внутреннего коммутатора.

— Помощь твоя нужна, — сходу озадачил я Гриненко, — Можешь мне час своего драгоценного времени уделить?

Стас ответил, что может и сейчас ко мне спустится. Что ж, оказывается, что гнаться можно и за двумя зайцами. Были бы рядом надёжные друзья-товарищи. Они же подельники и они же собутыльники…

— Вот этого гражданина надо доставить в ИВС. Я его на семьдесят два часа оформил, — не теряя времени, начал я ставить Стасу задачу, — А меня только что в горком пригласили. Тот самый человек позвал, который нам с тобой кое в чем подсобил не так давно. Держать в нашей камере этого хлопца мне крайне нежелательно! — кивнул я на Алексея, — И разорваться, сам понимаешь, я не могу. Отвезёшь? Свою машину я тебе дам. У горкома меня высадишь и сразу в ИВС. Вот постановление в порядке сто двадцать второй УПК, — протянул я Стасу бумаги на посадку Алексея. — А это на вступительный взнос! Куму, — протянул я оперу красненькую, — Насколько помню, он крепкие напитки предпочитает. Проследи, чтобы моего друга поселили в одиночку! Бумажку соответствующую я оформил, но ты подстрахуй. Это очень важно, не подведи, пожалуйста!

Стас оглядел клиента и понимающе хмыкнул. После чего заверил, что лично удостоверится, что задержанного определили в одноместный номер.

Прибрав в сейф всю свою процессуальную трихомудию, я, выйдя за попутчиками, замкнул кабинет.

До горкома было не шибко далеко и меньше, чем через двадцать минут я уже шагал по ковровым дорожкам его коридоров.

— Проходи, садись! — без лишних слов, указал мне на стул неулыбчивый Копылов, — Я так понимаю, ты знаешь уже, о чем разговор пойдёт?

— Знаю. Поэтому попрошу вас, Сергей Степанович, сначала ответить мне на один вопрос, — собравшись и прямо глядя в глаза хозяину кабинета вежливо, но жестко молвил я, — Всего на один. Но только предельно честно! Я настаиваю на этом! И уверяю вас, это в ваших же интересах.

Потому, как Копылов тяжело замолчал, я понял, что, скорее всего, он мне не соврёт. Хотя, хрен его знает! Не дождавшись в ответ ни звука, я продолжил.

— Вы в доле?

Вслух уточнять и конкретизировать я не стал. Хоть и знал, что прослушка партслужащих, начиная, как раз с горкомовского уровня, запрещена отдельным и закрытым решением Политбюро ЦК КПСС. И вряд ли кто-то из гэбэшников решится этот запрет нарушить. Про коллег ментов я даже и раздумывать не стал. Понимая, впрочем, что как раз отдельные отмороженные экземпляры могли бы наплевать даже на такие запреты. Но поскольку все возможные мероприятия ОТМ в этом здании контролируются Комитетом, то и теоретически допустимой махновщины со стороны коллег из МВД можно не опасаться.

— Если ты про деньги, то нет! — после долгой паузы, твёрдо ответил мне Копылов. — До сегодняшнего дня я про шалости на эЛВэЗэ не знал, можешь мне поверить! С Никитиным из городского ОБХСС у нас иного рода знакомство. Хотя, не буду скрывать, достаточно близкое. Но ничего противозаконного, уверяю тебя! Его отец мне помогал в самом начале карьеры. Теперь я его сына тащу. Ну и охоту он иногда мне организовывает. Мне и моим старшим товарищам. Вот, собственно и всё.

Копылов уверенно и открыто продолжал смотреть мне в глаза, не пытаясь отвести своего взгляда.

Теперь уже я задумался, пытаясь правильно оценить услышанное и не ошибиться с выводами.

— Подозреваю, что Борис далеко не всё рассказал мне, — поднявшись и подойдя к застеклённому книжному шкафу, продолжил свой монолог Копылов, — Я даже допускаю, что не во всём он был со мною откровенен и честен. Поэтому, я хотел бы услышать от тебя объективное изложение ситуации.

Экая уверенность у мужика в своей исключительности. Жалко, что у меня такой нет.

— Я предлагаю вам прогуляться, Сергей Степанович! — красноречиво обвёл я взглядом кабинет, — Если не по улице, так хотя бы по коридору вашего этажа. Комплексы у меня такие, уж вы меня поймите!

Рефлексы, намертво въевшиеся в мозг еще в прошлой жизни, так и не позволили мне пуститься в крамольные откровения, находясь в кабинете большого начальника.

— Не наигрался в шпионов? — покачал головой партработник, — Ладно, пошли в столовую, может там уже пирожков к обеду напекли.

Я уложился по времени. Когда мы входили в номенклатурную точку общепита, мой попутчик при каждом шаге зло вышептывал по грязному матерному слову.

— Ты на самом деле решил, что тебе позволят арестовать руководство завода? — повернулся ко мне Копылов, — Но тогда зачем ты об этом сказал Никитину? Ты же не идиот? Зачем поспешил?

— Я знать хотел, Сергей Степанович, куда он кинется в первую очередь. Кто у него в главных козырях числится. Чтобы понимание иметь, с какого этажа пряников ждать. Он, пусть и бэх, но всё равно опер. Поэтому телефону не доверился бы.

— Умный ты, Сергей, — открыл кран над финским рукомойником мой собеседник, — Не по годам умный!

Напряжение из голоса Копылова ушло и осталась лишь усталое безразличие.

— Что он вам сказал? — сообразно очерёдности, начал я уже свои расспросы, — То, что этот Борис попросил вас помешать мне с арестами, это мне понятно. Мне хотелось бы знать, насколько его служба при делах? — я тоже принялся за гигиенические процедуры, намыливая руки мылом с запахом земляничного сиропа.

— При делах, — раздраженно выдавил из себя партиец, — Я ему сказал, что, если не признается, помогать не стану. Так что, при делах он, — шумно выдохнув, подтвердил он мои подозрения. — Скажи, можно как-то его в сторону вывести? — было видно, что этот вопрос Копылов задаёт для проформы, наперёд зная мой ответ.

Сунув руки под горячий воздух сушилки, я отрицательно покачал головой.

— Слишком уж много фигурантов, — пояснил я свою неуступчивость, — Молчать будут от силы два-три дня. Потом начнут топить друг друга. Не хочу забегать вперёд, но по своему опыту могу уверенно утверждать, что сломают всех жуликов без исключения. Я эту шайку уже немного изучил, и поверьте, ни одного Рихарда Зорге там нет. Статья-то расстрельная у них будет, вот и начнут зарабатывать жизнь. Сдавая наперегонки друг друга.

— По какому своему опыту, Сергей? — уцепил меня за язык прожженный бюрократ, — Ты уж извини меня, но ты же совсем пацан еще! Ты моей Наташке ровесник! По какому такому опыту⁈ Расскажи, будь добр! — вцепившись в мою промашку, словно клещ из калмыцкой тайги, Копылов не желал размыкать челюсти.

— Ох, не о том вы сейчас голову напрягаете, Сергей Степанович! — как подсеченный карась, начал уходить я в тину, — Вам сейчас себя самого обезопасить надо! Особенно, если учесть, что бенифициаром в водочной афёре вы не являетесь! Глупо будет, если вместе с жульём вы в общую мясорубку попадёте! И даже, если не посадят, то конец карьере, и позор на всю область! И, вы уж тоже меня извините, но дочь ваша также пострадает. Сами понимаете, если вас притянут даже косвенно, Наталье надо будет из прокуратуры уходить. Ей-то за какие грехи такие муки?

Похоже, до Копылова только сейчас начало доходить, что не за судьбу «колбасника» Никитина ему следует переживать. А, что самое время озаботиться собственной планидой.

Всё время, пока нам нагружали на две тарелки горки мелких, но одуряющее пахнущих горячей вкуснотой пирожков, угощающая сторона отмалчивалась. Вступая в переговоры только с персоналом столовой.

— Что ты мне посоветуешь? — не притронувшись ни к пирожкам, ни к компоту, задал вопрос Сергей Степанович, — Сам понимаешь, консультироваться ни с кем я по этому поводу не могу, так как еще дороже выйдет. Скажи, что мне сейчас делать? Ты же у нас юрист!

К двум уже съеденным пирожкам, я загрузил в себя еще три. Мой сотрапезник, понимая, что я думаю, терпеливо ожидал ответа. На мой взгляд, вариантов у него было немного.

— У вас одно слабое место, Сергей Степанович, — вытерев губы и обдумывая каждое слово, принялся я выдавать рекомендации, — Одно, но зато, как бы это точнее выразиться, нехорошее.

Я запнулся и, пристально глядя Копылову в глаза, вслух усомнился в ранее им сказанном.

— Вы уверены, что не имели никакого гешефта с производства и реализации левой водки? — задал я тот вопрос, который был обязан задать.

В первую очередь, для пользы самого товарища партийца. Чтобы потом, не суетиться и не переобуваться в воздухе. Диаметрально меняя стратегию и тактику защиты.

На удивление, натальин родитель оказался разумным и мой бестактный вопрос воспринял адекватно.

— Сергей, я тебе своей единственной дочерью клянусь, никакой выгоды от этих мошенников я ни разу не получал и получать не планировал! Повторюсь, я просто не знал о левом производстве! — без надрыва, но очень убедительно заверил меня Копылов, — Я, может быть, не ангел, Серёжа, но, если я что-то и имею помимо зарплаты, то ликёро-водочный завод тут ни при чем!

Я уже давно, еще в прошлой жизни и с большой долей вероятности, научился разбираться, когда мне врут, а когда говорят правду. Несколько десятилетий непрерывной практики очень способствуют приобретению такого рода навыков. В данном конкретном случае я склонялся к тому, что наташкин отец не лукавит.

— Тогда, исходя из вашего утверждения, я могу предположить, что неприятностей вам стоит ожидать со стороны вашего знакомого. Я имею в виду Бориса Никитина, — по-прежнему, не отводя взгляда от Копылова, я потянулся к его нетронутой тарелке, — Вы позволите, Сергей Степанович? Смотрю, вам не до пирожков…

Отвечать мне партиец не стал, а только поморщился. Расценив эту гримасу в пользу своего желудка, я взялся за истребление горкомовской выпечки.

— И что ты предлагаешь? — нетерпеливо поторопил меня он, — Надеюсь, не то, о чём я сейчас подумал?

— Это был бы самый оптимальный вариант, — пожал я плечами и запил последний пирожок компотом, — Но я не думаю, что у вас есть специалист для решения этого вопроса. Поэтому остаются два варианта. Первый, это убедить Никитина, чтобы он в любом случае молчал о том, что сегодня он обращался к вам за помощью. И вообще молчал о вас.

— Почему? — прервал меня Копылов, — Я ведь ничем ему не успел и не смог помочь! Ты ведь не согласился! Меня же не за что зацепить!

— Сейчас не за что, — согласился я, — Но как только ваше имя будет озвучено и попадёт в протоколы допросов, и в спецсообщение, во всех трёх ведомствах начнёт выделяться не только слюна, но и желудочный сок! Который на вас будет выделяться! — терпеливо начал я объяснять прописные истины матёрому, как стая волков мужику. — Поймите, Сергей Степанович, пристегнуть вас к этому делу, это очень лакомый трофей! Для МВД, для прокуратуры, ну и для КГБ, наконец! Это новые досрочные звания, новые должности! И даже переезд в Москву, если повезёт. Сами подумайте, будет вас Первый секретарь защищать? И как ваш недруг Матыцын обрадуется такому козырю?

По мере озвучивания мной нерадужных перспектив, Копылов всё больше серел лицом и, как мне казалось, убавлялся в объёме. Всегда каждый думает, что он не каждый. Вот и сейчас зажигание у избранного гражданина оказалось очень поздним.

— Борис мне многим обязан! — встрепенулся, хватаясь за соломинку, произнёс потерянный партийный начальник, — Не совсем же он сволочь?

Я сочувственно вздохнул и покачал головой, давая понять, что не стоит себя тешить иллюзорными надеждами.

— Через неделю или две он подпишет любые показания на вас! Если кураторы следствия сочтут нужным выставить вас организатором, то Никитин и это подпишет. Он не только вас, он и себя визитом к вам, крепко подставил. И все остальные тоже подтвердят, что вы у них за главного! Их даже пальцем никто не тронет, но они дадут любые показания против вас. Тем более, что им самим так выгоднее. И со всеми фигурантами вам проведут очные ставки. Вы же не мальчик и понимаете, одно дело, когда какого-то технолога разоблачить и совсем другое, когда руководителя вашего уровня! В этом случае, ваша партийная должность вас не спасёт, Сергей Степанович. Потому что масштаб хороший и Комитет партийного контроля не захочет остаться в стороне. Или вы не согласны с моими предположениями?

Осушив в два глотка свой стакан, Копылов надолго задумался. Я терпеливо ждал, когда он осмыслит всё мною сказанное.

— Ты говорил, что есть еще вариант? — с надеждой уставился на меня он.

— Есть. Никитину надо подаваться в бега, — допил я последний глоток, пожалев, что взял только один компот, — Он, само собой, не опер-сыскарь, но зато у него с деньгами всё хорошо. Уж в этом-то он любому оперу из уголовки две форы даст! Объявят во всесоюзный розыск, это да. Но, случается, что людишки годами и десятилетиями бегают. Вот и Борис ваш пусть потеряется. Года два побегает и уже хорошо! За это время либо шах помрёт, либо ишак сдохнет. Что-нибудь потом придумаем!

С лица Копылова потихоньку начала сходить мертвенная серость.

— Ты к прокурору прямо отсюда поедешь? — поверивший в запущенную мной провокационную мульку товарищ, смотрел на меня с неуверенной надеждой. И я эту надежду подпитал.

— Хотел, но ради нашей с вами дружбы, повременю! До завтра.

Я поднялся со стула и, наклонившись к потенциальному тестю, тихо порекомендовал.

— Не теряйте времени, Сергей Степанович, срочно встречайтесь с вашим протеже и жестко инструктируйте его! Пусть бегом берёт в любой поликлинике больничный лист! И после этого безнадёжно теряется на бескрайних просторах родины! Иначе все самые неприятные мои предположения сбудутся. Не прячьте голову в песок, всё именно так и будет!

Копылов тоже встал и мы пошли в сторону выхода.

Перед тем, как расстаться, я успел подумать, что еще неизвестно, у кого из нас двоих, задница дымится сильнее. Н-да…

Глава 3

В райотдел я добирался своим ходом. Там, где я обычно ставил свою машину, её не было. Это меня не расстроило. Стас мог задержаться в ИВС или, что вероятнее всего, он в данный момент пользуется тем, что под его задницей оказался персональный автотранспорт. И сейчас, имея под собой колёса, он решает свои служебные или личные дела. И хрен с ним, не жалко, пусть решает.

А я зашел в дежурную часть, чтобы выразить свою благодарность коллегам. Услуга, которую они мне оказали с сохранностью задержанного, если честно, на бутылку «Столичной» не тянула. Обычный рабочий момент. Будь я всамоделишним пацаном-лейтенантом, то даже и не озаботился бы. Но, к счастью, это только плоть у меня лейтенантская, а мозги и мудрость, слава богу, полковничьи. И я точно знал, что быть благодарным, это, прежде всего, выгодно самому мне. Тем более, что с дензнаками у меня всё хорошо.

По этой причине, проходя от остановки мимо гастронома, я не поленился зайти в него. Чтобы купить дежурному обещанный гостинец. Бутылку водки на после дежурства. И еще килограммовый кусок «Останкинской» им с помдежем, и водителем на во время дежурства. За неимением убитого злодеем портфеля, свёрток с бутылкой и «Останкинской» я нёс в руке. Свято надеясь, что изготовлена данная колбаса из останков, соответствующих ГОСТу.

Дежурный, поначалу не поверив своим глазам, долго жал мне руку и даже предложил попить чаю. Но мне не хотелось средь бела дня светиться в его беспокойном, с витриной в пол-стены помещении. И, сославшись на чрезвычайную занятость, я пошел к себе на второй этаж.

Точно зная, что дело по «ликёрке» в самое ближайшее время у меня заберёт прокуратура, интерес к нему я утратил. Вместе с ответственностью за судьбу этого самого дела и за его сроки. Укорить меня в бездействии по нему никто не сможет. Ни майор Данилин, ни следственный отдел прокуратуры. Потому как не сегодня, так завтра на основании имеющихся у меня показаний Вязовскина, я задержу и допрошу главного технолога «ликёрки» Шалаева. И старшую кладовщицу Ирсайкину. Бесстыдно совратившую несчастного пидора Алёшу. Который сейчас пребывает в ИВС. Еще и очные ставки между ними провести успею!

Более того, во мне зрело предчувствие того, что завтра же Алексей Мордухаевич неожиданно для самого себя вспомнит некоторые частности. И даст мне показания, что от пропавшего экспедитора ЛВЗ Лобачева он совсем недавно слышал одну пикантную подробность. Относительно того, что их воровской коллектив прикрывает некто Никитин из городского ОБХСС. В том, что Алёша не посмеет не вспомнить про Лобачева и Никитина, я был абсолютно уверен. Как был уверен и в том, что он не станет капризничать на очняках. Если уж быть откровенным, для того я его в ИВС и поместил. Чтобы каждую секунду помнил, паскуда, что шутить со мной ему не с руки. Вернее, не с жопы. Потому, как в любой момент он может оказаться в соседней по продолу камере. И уже не в одиночке.

Находясь примерно в таких размышлениях, я приступил к работе по другим уголовным делам, принятым мной к производству. Которых, к слову сказать, была у меня уже целая прорва. Именно потому, что прорва, я решил сегодня не идти на обед. Ограничившись халявными пирожками, съеденными в горкомовской столовке.

Два часа, практически, как углеройщик Стаханов, я корпел над бумажной породой, не разгибая спины. Отвлёкся я только тогда, когда зазвонил телефон. Подняв трубку, я услышал с другого конца голос Сергея Степановича Копылова.

— Сергей, извини, но нам нужно снова встретиться! — уже совсем не начальственным тоном обратился он ко мне, — Втроём встретиться. Ты меня понял?

Чего не понять, понял, конечно. Заместитель начальника ОБХСС городского УВД от первой волны ужаса оправился. И теперь зажравшийся «колбасник», в силу своего бэховского инфантилизма, упёрся и не хочет покидать комфортную, и сытую колею. Вновь чувствуя себя неуязвимым и непотопляемым. Или просто, по скудости ума, не хочет в это поверить.

Однако, встречаться мне с ним сейчас нецелесообразно. Каждый такой контакт, да еще в присутствии третьего лица мне, как новый триппер мадам Ирсайкиной, крайне нежелателен.

Не встречаться тоже нельзя. Надо быть последовательным. Если этого Никитина не может убедить Копылов, придётся это делать мне самому.

— Хорошо, Сергей Степанович, встретимся, — ровным голосом согласился я, — Но не у вас. Через полчаса в скверике на площади Революции. Где-нибудь на ближайшей к памятнику лавке.

— Договорились! — Копылов умел быть немногословным, когда это требовалось.

Убрав со стола в сейф бумаги, я начал собираться. Если даже Стас еще не подъехал, то я и пешком успею. Выглянув в окно, понял, что предстоит прогулка. Машины не было.

К каменному идолу мировой революции я подошел вовремя. На первой от него лавке уже сидели Копылов и товарищ из города. Успевший уже переодеться в другой костюм. И, судя по виду, вместе с новым костюмом получивший свежий заряд самоуверенности.

Подойдя к сидящим, я тоже устроился на скамейке с чугунными боковинами. Поскольку с обоими я сегодня уже здоровался, то присоседившись, я не стал сотрясать воздух пустыми речами. Меня позвали, вот сами пусть и начинают разговор.

— Сергей, тут такое дело, — вполголоса начал партработник, хотя рядом и даже в радиусе пятнадцати шагов никого не было, — Борис Евгеньевич утверждает, что ты слишком драматизируешь ситуацию. Что не упоминать о нём в рамках уголовного дела, это вполне в твоей компетенции. И ты знаешь, логику в его доводах я вижу! Может быть, и в самом деле, ты увлёкся с нагнетанием страстей?

Блядь! И этот туда же! Вроде бы умный мужик, а ведёт себя, как пионер.

— Может, вы и правы, Сергей Степанович. Но вероятность вашей правоты настолько мизерна, что лучше о ней забыть! — не стал я долго убеждать в обратном Копылова, — Вам простительна эта, извините меня, глупость, вы человек другой профессии. А вот Борис Евгеньевич в очередной раз меня своей тупостью удивил!

Никитин принялся краснеть и громко дышать. Он даже сделал на лице грозное выражение и развернулся всем корпусом в мою сторону. Хорошо еще, что не вскочил с лавки.

— Закрой рот и слушай сюда! — опередил я поток его возмущенного красноречия.

— Подставляться я не буду даже ради Сергея Степановича. А уж ради тебя, мудака, тем более. У тебя даже не хватило ума понять, что дело у меня скоро заберут. В город или в область. Не по чину районному следаку его вести. Слишком уж большой ущерб родному государству вырисовывается. А с учетом того, что одним из фигурантов дела является сотрудник милиции, то заберет дело не УВД, а прокуратура. Это, я надеюсь, тебе понятно, Борис Евгеньевич? Ты не тупи, ты, хотя бы через раз мне отвечай! Чтобы я понимал, что до тебя мои слова доходят!

Сказанного мной оказалось достаточно, чтобы начальственный бэх начал сдуваться. Копылов тоже нахмурился. Не юрист, но в уме и наличии логики ему не откажешь. К его разуму мои аргументы пробивались быстрее.

— Сергей Степанович, не слушайте вы этого раскормленного павлина! Уверяю вас, добром это не кончится! Я же вам говорил, что статья будет переквалифицирована и она будет расстрельная. Это означает, что все его подельники с «ликёрки» через неделю-полторы запоют соловьями. Они на родную мать будут готовы дать любые, даже заведомо ложные показания! И сделают это без малейшего зазрения совести. А уж на этого бездельника, который брал с них немалые деньги, но не смог их прикрыть, они столько керосина выльют, что ему будет впору повеситься! Я даже не удивлюсь, если через пару недель его найдут повешенным на собственных сатиновых трусах. В камере, в лесу или в гараже.

Товарищ из ОБХСС возмущенным уже не выглядел. Он всё больше выглядел, как побитая собака. Или, как коррумпированный чиновник в прединфарктном состоянии.

— Скажу больше, — решил я предвосхитить события и забежать вперёд, — Один из фигурантов уже дал показания об участии в данном преступлении гражданина Никитина. Официально и под протокол. Стало быть, и ему лоб зелёнкой намажут. Вы уверены, что вот этот человек, ради сохранения своей жизни, не сунет под топор вашу голову?

Копылов не стал меня убеждать, что уверен. Не стал он уверять меня и в обратном. Он смотрел на своего выкормыша. И смотрел, надо сказать, с нескрываемой и, не побоюсь этого слова, лютой ненавистью.

— Серёжа, а ты сможешь его закопать так, чтобы он меня в своём дерьме не измазал? — прекратив буравить недобрым взглядом Никитина, повернулся он ко мне, — Успеешь, пока дело еще у тебя находится?

— Смогу и успею, Сергей Степанович, — Я вам прямо сейчас набросаю текст докладной Первому секретарю горкома. С некоторой фактурой. В ней вы сообщите товарищу Палагину, что со слов начальника Октябрьского РОВД вам стало известно о коррупции в городском ОБХСС. Что у следователя Корнеева в производстве находится уголовное дело, которое пытается развалить заместитель начальника ОБХСС городского УВД Никитин. Дергачев ваши слова подтвердит, это я беру на себя. Я даже уверен, что он по своей линии доложит о факте коррупции генералу Данкову. Все последующие показания вот этого гражданина против вас или меня, мы будем отвергать. И пусть его в расстрельный тупик ведут вместе с остальными жуликами. Как-то так.

Сидящий рядом товарищ из города с диким ужасом в глазах и с перекошенным лицом смотрел на меня стеклянными зрачками. Хорошо, что в это самое время к гранитному Ильичу не пришли какие-нибудь октябрята-пионеры-комсомольцы со своими дурацкими плакатами и барабанами. Повезло, что школьная пора еще не наступила. Уж они бы без внимания бэховский полутруп не оставили. Слишком уж он был выразителен в своих горестных чувствах.

— Ну и отлично! — с облегчением перевёл дух партиец.

— Не надо! — сипло проскулил сбоку едва живой «колбасник», — Сергей Степанович… дядя Серёжа, я вас прошу, не надо никаких докладных! Я согласен! Что скажете, то и сделаю. Я уеду! Сегодня же уеду!

— Сегодня не надо! — начал конструктивный диалог я с оборотнем в заграничном костюме, — Надо завтра или послезавтра. Столько времени я смогу попридержать фактуру. Но не дольше!

Судорожно вздохнув, Никитин быстро закивал головой.

— Вы идите, Сергей Степанович! — обратился я к Копылову, — У нас с Борисом Евгеньевичем разговор еще какое-то время продлится, нам технические детали обсудить надо. А вы человек занятой, ни к чему вам время тратить и нашу болтовню слушать. Что нужно вам знать, я позже расскажу!

Большой партийный начальник на меня не обиделся за ничем не прикрытое хамство в свой адрес. Напротив, на меня он посмотрел с благодарностью и облегчением. Весь этот разговор его явно тяготил и потому с лавки он вскочил, как влюблённый юноша, увидевший в конце аллеи предмет своей страсти. На Никитина он даже не взглянул.

— Сергей, ты, пожалуйста, не сочти за труд, сообщи, куда подъехать. Мне бы хотелось быть в курсе того, что происходит. Хорошо? — теперь его интонации были просительными, и он этого не пытался как-то скрыть.

— Обязательно, Сергей Степанович! — уважительно привстал я, чтобы сгладить щекотливость ситуации.

Дождавшись, когда Копылов удалится на достаточное расстояние, я со всем своим вниманием оборотился к Борису Евгеньевичу.

— Рассказывай, как скрываться думаешь? — с неудовольствием рассматривал я расквасившегося бэха. — Адреса, явки, пароли мне неинтересны, но я хочу знать, как ты в бега подаваться намерен?

— Не знаю пока, — пожал плечами Никитин, — Я просто об этом никогда не думал. К приятелю, наверное, уеду. Учились вместе.

Всё правильно. К приятелю. Да еще, наверняка, любовницу с собой прихватит. Дебил!

— Отставить приятеля! — жестко приказал я, — Будешь делать, как скажу я! Если не послушаешься меня, тебя поймают. И поймают очень быстро. Сколько у тебя денег? Только не ври, я всё равно узнаю правду. Узнаю и разозлюсь. Сколько? Быстро говори! — я не отпускал глаза товарища из города и он тоже не решался их отвести.

— Двадцать тысяч! — на одном дыхании выпалил жулик в погонах, — На новую «Волгу» собирал! — доверительно сообщи он. — И на кооператив.

— Будь по-твоему! — встал я со скамьи, — Пеняй на себя, что не получилось у нас разговора! Через полчаса объявлю тебя во всесоюзный розыск. Неделя, максимум две, и будешь баланду хлебать! — развернувшись от опешившего нелегала, я зашагал прочь.

— Стой! — заверещал сзади бэх, — Корнеев, остановись! — через секунду меня схватили за локоть, — Александр Егорович, ну так же дела не делаются! — всё еще придерживая мою руку, скулящий жулик обошел меня и встал напротив.

— А я с тобой никаких дел иметь не собираюсь! — вырвал я конечность из цепких пальцев «колбасника», — Еще раз дотронешься до меня, я тебе челюсть сломаю! И зовут меня не Александр Егорович, а Сергей Егорович!

— Извини, пожалуйста! — с готовностью повинился Никитин. — Хорошо, я всё понял! — думая, что улыбается, он скривился в отвратной нервной гримасе. — Давай присядем!

Шагнув к следующей по ходу лавке, я сел на неё. Рядом примостился потеющий товарищ из города.

— Говори, я жду! — не глядя на ёрзающего коллегу, я откинулся на спинку лавки.

— Почти двести пятьдесят! — выпалил тот, — Точно не помню. Тысячи три-четыре до двухсот пятидесяти не хватает.

— Валюта, драгметаллы, ювелирка? — продолжал я требовать информацию о благосостоянии охранителя социалистической собственности.

— Валюты нет! — как от чумного отмахнулся от меня Никитин, — И металла нет. Это же восемьдесят восьмая! Там до высшей меры! Только в изделиях немного. Брошки там, колечки…

Если и врёт, то не шибко далеко от правды уходит. Что ж, надо ему крылья подрезать, столько денег ему ни к чему. Охолонёт от переживаний и начнёт гусарствовать, чтобы релаксироваться и забыться. На том и засыплется. Все они так сгорают и этот исключением не будет.

— Половину денег мне отдашь! — твёрдым голосом рэкетира из девяностых, известил я Бориса Евгеньевича, — Денег половину, а ювелирку всю отдашь! Не нужна она тебе, на ней ты спалишься!

При первых словах по поводу развёрстки Никитин дёрнулся и сверкнул глазами. Но встретив мой спокойный товарищеский взгляд, он почти сразу успокоился.

— Где у тебя закрома? — вставая, поинтересовался я, — Поехали, ты на машине?

Распатроненный товарищ хмуро кивнул и, не говоря ни слова, двинулся, обходя Ильича по кругу. Я, стараясь не отставать, поспешил за ним.

— Ты помни, что дело со всеми подробностями и показаниями лежит в сейфе и, если что, то доставать его будет следак городской прокуратуры! Комиссионно! В присутствии Дергачева, который про тебя сразу вспомнит! — уже сидя на пассажирском сиденье красного автомобиля, на всякий случай предупредил я бэха.

— Я не дурак, знаю! — зло огрызнулся блюститель экономической безопасности родины, — Ты лучше посоветуй, как надёжнее скрыться от розыска! — выруливая от центра, попросил он.

Меня порадовала такая любознательность товарища Никитина и я принялся его консультировать. Начав с расспросов.

— Кто-нибудь из начальников паспортных столов у тебя на связи есть? Или из их замов? — задавая вопросы, я следил за дорогой, пытаясь понять, куда мы едем. — В твои обязанности же входит противодействие коррупции в милицейских рядах? Не может быть, чтобы ни одного руководящего паспортиста ты на кукан не присадил! Из девяти-то районов⁈

— Ну есть! — неохотно ответил зам главного «колбасника» города, — Попросить новый паспорт? — заинтересованно обернулся он ко мне.

— Потребовать, а не попросить! — поправил я сообразительного товарища, — Понятное дело, что это бланки строгой отчетности! Но они всё равно умеют их воровать и списывать, это я знаю точно. Пусть оформят тебе паспорт-двойник на какого-нибудь живого мужика твоих лет. Чтобы, если будет откуда-либо запрос, то и с ответом проблем не было. Долго нам еще ехать?

Кисло улыбнувшись, Никитин покачал головой. Свернув с улицы в арку «сталинки», он подъехал к одному из стоящих в ряд гаражей.

Глава 4

Гараж у Никитина был просторный. Помимо полок вдоль стен, справа стоял слесарный верстак, на котором возвышался профессиональный сверлильный станок. Была и смотровая яма с кирпичными ступеньками, уходящими в темноту.

— Проходи! — буркнул несгибаемый борец с расхитителями социалистической собственности.

Я прошел вовнутрь и хмурый бэх, не медля, сразу же закрыл воротину. Заперев её изнутри сваренным из арматуры шпингалетом.

— Жди здесь! — распорядился он, убирая сбитую из доски пятидесятки секцию, закрывающую часть ямы, — Грязно там, испачкаешься!

Порадев за мою одёжку, Никитин полез вниз. Присев на корточки, я проводил его взглядом до дверки, расположенной в торце ямы. Смекнув, что будет безопаснее, если бэх останется под моим контролем, я тоже полез в яму.

— Ты чего, Корнеев? — обернулся на меня оборотень, — Я же сказал тебе! Испачкаешься, да и тесно там двоим будет.

— Ерунда! — жизнерадостно отмахнулся я от его заботы, — В тесноте, да не в обиде! Помогу тебе, если что.

Борис Евгеньевич полоснул по мне злобным взглядом и шагнул в освещенный погреб. Тесноты в подземелье я не обнаружил. Сооружение имело площадь около девяти или даже десяти квадратов. Вдоль правой и левой стены на полках располагались картонные коробки с импортными и отечественными надписями. Судя по которым, в них были разнообразные консервы. А дальний угол по правую руку был отгорожен досками. Приблизившись к нему, я разглядел проросшую картошку. Которая, по её виду и запаху, вполне могла быть прошлого, а то и позапрошлого урожая.

Никитин надел взятые с полки рукавицы и потянулся к прислонённой к стене лопате. Но я его опередил.

— Показывай, где копать? — не выпуская из рук шанцевый инструмент, изъявил я желание физически поработать.

На самом деле, мне очень не хотелось, чтобы штыковая лопата была в руках товарища из города. В отношение которого в данный момент я осуществляю беспощадную экспроприацию.

Зная, как в такие моменты даже у травоедных кабанчиков сносит крышу, я решил избавить Никитина от нехороших соблазнов.

— Вот здесь копай! — ткнул он пальцем в правый угол.

Я послушно, через перегородку, начал выгружать сморщенную и проросшую картошку в свободный угол погреба.

— Ты чего свинячишь? — возмутился борец с хищениями, — Отгреби просто в сторону и этого будет достаточно!

Не обращая внимания на злобные стенания, я продолжал вываливать картофельную гниль на пол погреба. Меньше, чем через полминуты лопата звякнула обо что-то металлическое.

Не выпуская из поля зрения бэхээсника и стараясь не испачкаться, я аккуратно вытащил из отвратно пахнущей кучи обычную эмалированную кастрюлю. Ёмкостью литров десяти-двенадцати. Поставив её на чистый участок пола, я достал из кармана выкидуху и перерезал бельевую верёвку, с помощью которой через боковые ручки и проушину крышки была укупорена ёмкость. Не догадался Никитин использовать молочную флягу для хранения своих богатств. Толик Воронецкий в этом плане оказался умнее.

— Дай, я сам открою! — бэх попытался перехватить у меня инициативу.

— Отвали! — не убирая нож карман, отказался я от помощи, — Не беспокойся, лишнего я не возьму!

Поставив кастрюлю на пустую полку и ближе к свисающей с потолка лампочке, я поднял крышку.

Как я и думал, первым, что я увидел, было оружие. Револьвер-самовзвод системы «наган» лежал на вдвое сложенном вафельном полотенце.

Осмотрев его, я убедился, что он был заряжен. В каждой каморе барабана был патрон. Значит, не просто так стремился стоявший неподалёку упырь, поперёд меня добраться до своей заветной кастрюльки.

— Эвон, как! Может, мне тебя прямо сейчас завалить в этом подвале? — без какой-то доли юмора спросил я у товарища из горУВД. — Тебе же проще, бегать и скрываться не надо будет. И у всех других хлопот сразу поубавится! Когда еще тебя здесь найдут! Да и найдут ли вообще? В твоём погребе крысы водятся?

Проговаривая вслух свои мысли, я прикидывал варианты, отслеживая заметно побледневшего бэха. И тот вариант, который я только что озвучил, был бы сейчас самым оптимальным. Никитин, как мне показалось, уловил мои мысли и инстинктивно подался назад, упёршись спиной в стеллажи с коробками и ящиками.

— Вот этой гнилой картошкой тебя прикопаю и воняй вместе с ней дальше! — вслух рассудил я.

Ноги экономического коллеги подкосились и он начал сползать на пол. Пиджак его задрался до затылка.

— Не убивай! — прокряхтел он, — Забери всё, но только не убивай! — правой рукой Никитин принялся растирать левую сторону груди.

Я с надеждой присмотрелся к стяжателю, боясь спугнуть удачу. Если вдруг сейчас этот крендель крякнет от какой-нибудь сердечной недостаточности, то для меня это будет весомым поводом поверить в бога.

Но не сложилось. Атеизм остался при мне. А товарищ из городского УВД начал медленно вставать с грязного пола. Второй костюм за сегодня уже испоганил, машинально отметил я в то время, когда Борис Евгеньевич совал в рот какие-то мелкие таблетки.

— Забирай всё и уходи! — указал он мне взглядом на посудину, — А я в себя приду и поеду новый паспорт добывать! Всё сделаю, как ты сказал! Добуду паспорт и сразу уеду. Завтра же уеду! Ты только в розыск меня не подавай несколько дней! Два дня, хотя бы!

Я кивнул, давая понять, что согласен с такой постановкой вопроса и сунув револьвер сзади за пояс, снова взял в руки лопату. Пришлось перекидать из загороженного угла почти половину находящейся в нём гнили, прежде чем лопата упёрлась во что-то твёрдое.

Находкой оказался обыкновенный посылочный ящик, добросовестно укутанный в детскую клеёнку. Ящик был больше, но гораздо легче кастрюли. И тоже весил несколько килограммов.

— Что здесь? — поинтересовался я у бэхээсного Корейко, с кислой мордой стоявшего у стеллажа.

— Ерунда там! — попытался он уверить меня, — Вещи кое-какие и посуда. Тебе это неинтересно, оставь мне этот ящик! — жалобно начал канючить охранитель соцсобственности.

— Что добросовестному следаку на пользу, то беглому бэху смерть! — уверенно перефразировал чей-то постулат, — Бегать следует налегке, поэтому никаких вещей! Спалишься на раз! Ты лучше скажи мне, есть тут у тебя еще захоронки? Честное лейтенантское, если еще что-нибудь найду, я тебя здесь оставлю!

По заметавшимся в глазах «колбасника» сомнениям, я понял, что вымя его еще не порожнее.

Пришлось вытащить из-за пояса заслуженный революционный наган. Этот аргумент сразу же прекратил колебания Бориса Евгеньевича. Громко икнув, он утвердительно мотнул головой.

— Наверху, — икнув еще раз, указал он пальцем в потолок погреба, — Картины. Кое-что из живописи. Я картины собираю! — проблеял товарищ из городского УВД.

— Собираешь. Но хранишь ты их в гараже! — понятливо согласился я. — Ну да, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось. Тогда пошли наверх! Бери кастрюлю и вперёд иди!

Выбравшись из прохладной сырости наверх, я заставил поставить эмалированный сосуд на верстак. Ящик я оставил на полу, поскольку с его содержимым решил ознакомиться позже.

— Где культурное наследие? — вспомнил я о недавно упомянутой живописи.

Не говоря ни слова, раскулаченный «колбасник» указал рукой на два студенческих тубуса, лежавших на полке противоположной стены. Смотреть, что в них, я не захотел, решив, что время на это у меня еще будет.

Отогнав Никитина от верстака, я снял с кастрюли крышку и убрал полотенце.

В эмалированной пасудине на две трети от объёма были плотно уложены пачки денег.

Часть из них были в банковской упаковке, другие просто перетянуты черными аптечными резинками.

Отобрав нужное количество красных, фиолетовых и зелёно-коричниевых упаковок, я указал на них товарищу Никитину.

— Забирай и не трать время на ерунду! — посоветовал я ему, сместившись на пару шагов в сторону, — Сутки у тебя! Завтра после обеда повезу ваше дело в прокуратуру.

— Но здесь меньше моей половины! — попытался возмутиться нечистый на руку «колбасник», — Мы же на пополам договаривались! Добавь еще!

— Прокурор добавит! — осадил я обнаглевшего бэха, — Ты, сука, завалить меня хотел в своём вонючем погребе! Скажи спасибо, что я тебе это даю!

Товарищ не стал доказывать мне, что дурного умысла у него не было и, что про револьвер в кастрюле он попросту забыл. Раздраженно сопя и сверкая злыми глазами, он начал рассовывать пачки по всем имеющимся карманам.

— Где у тебя второй комплект ключей от гаража? — спросил я состоятельного мужчину, после того, как он распределил на себе наличность.

— Нет второго комплекта! — думая о чем-то о своём, машинально ответил Никитин, — Это не мой гараж, это дальнего родственника гараж! Свою машину я сюда не ставлю.

— Тогда я его на время за собой придержу! — поставил я перед фактом без пяти минут нелегала. — Поехали, меня уже на работе потеряли. И тебе пора документами своими заняться!

Забрав с верстака связку ключей, которыми бэх открывал гараж, я вышел вслед за ним на свежий воздух.

— Не вздумай сюда заявиться без меня! — предостерёг я лишенца, закрывая воротину гаража на два самодельных нутряных замка. — Иначе всерьёз поссоримся!

На мои угрозы Никитин отреагировал молчанием. Он двинулся к машине и я последовал его промеру.

Как только мы выехали со двора на Ленинский проспект и показалась первая телефонная будка, я попросил Бориса Евгеньевича остановиться. Сработал рефлекс разгильдяя. Я решил на всякий случай справиться у Зуевой, не искал ли кто меня. Кто-то со стороны или из руководства.

Я не успел задать ни одного вопроса, а Лида уже начала слезливо кудахтать. Она почему-то решила, что я попал в аварию.

— Из Промышленного ГАИ сорок минут назад звонили! — сбивчиво пыталась объяснить она, — ДТП с пострадавшими. Номер твоей машины назвали! Грузовик в неё врезался! В ней двое мужчин было. У одного служебное удостоверение на имя Гриненко, а второй неизвестный. Оба в тяжелом состоянии доставлены в травму Клинической больницы! Я и подумала, что второй, это ты! Ты где⁈

— Через двадцать минут буду! — не вдаваясь в подробности, доложился я начальнице и повесил трубку.

Ох, ты ж, какая жопа! Бедолага Стас! Только бы жив был! Надо будет появиться в райотделе, а потом к нему в больничку метнуться! Может, расскажет что-нибудь.

Очень не хотелось верить в чей-то недобрый умысел, но обстоятельства принуждали быть реалистом. Сжимая кулаки, я направился к красной «шестёрке».

— В РОВД потом, а пока проедь вперёд и сверни в проулок! — скомандовал я товарищу Никитину.

Тот скорчил недовольную гримасу, но подчинился. Проехав метров триста по частному сектору очаковских времён, мы остановились у нежилой двухэтажки.

— Глуши мотор! — велел я беглому бэху, уперев ствол ему в правый бок.

— Т-ты чего? — обмяк он, послушно повернув ключ в замке зажигания, — Ты это зачем⁈ — Никитин начал озираться по сторонам, словно ища поддержки.

— Говори, тварь, кого подрядил меня убить? — щелчок от взведённого курка заставил его мелко затрястись.

— Никого я не подряжал! — неожиданным для меня тонким голосом заголосил бэх, — Я же всё время с тобой был! Сам подумай, когда бы я успел! — вполне логично, хоть и очень суетливо, возразил на мои обвинения товарищ из УВД.

Первый посыл утробной злости схлынул и я вынужден был признать правоту оборотня. Организация заказного убийства, что ни говори, но требует времени. И времени немалого. Особенно, в эти, относительно травоядные времена. Исключать из потенциальных заказчиков Никитина я не торопился, но по всему выходило, что это не он.

— Кто тогда? — еще сильнее ткнул его в бок стволом нагана, — Тебе, мудаку, меня пока что беречь надо! Колись, сучья морда, кто из заводских ко мне мокрушника подослать мог?

— Откуда мне знать⁈ — отчаянно взвизгнул Никитин, — Я там кроме Водовозова ни с кем напрямую не общался. Только с Шалаевым иногда, да и то в присутствии Соломоныча! — испуганно, но достаточно достоверно зачастил бэхээсник.

— Документы на машину давай! — приказал я паникёру, — Мне она сейчас нужнее! А сам на частниках покатаешься, всё равно тебе тачку бросать придётся! Быстро давай! — надавил я стволом посильнее.

Осмелев от чинимого в отношении него откровенного разбоя, Борис Евгеньевич не удержался от пошлейшей нецензурщины. В мой адрес ругаться он не решился, но текущую действительность крыл по матушке, не стесняясь. Даже после того, как я забрал из его рук техпаспорт на «шестёрку».

— Зря лаешься! — добродушно укорил я Никитина, — Я тебе этим самым услугу оказываю. Кто-нибудь, да заметит, что на твоей машине посторонний мужик катается!

— И, что? — по-бабьи всплеснул руками тупорылый полу-опер, — Мне-то с того какая выгода?

— Самая прямая твоя выгода! — не удержался я от насмешливой ухмылки, — Одной версией на предмет твоей пропажи будет больше! Глядишь, еще и потерпевшим сочтут! На первое время.

Никитин причитать прекратил и теперь смотрел на меня почти без классовой злости ограбленного буржуя.

— Фамилия Лобачев тебе что-нибудь говорит? — пристально глядя в глаза раскулаченному бэху, спросил я.

— Говорит, — непринуждённо сознался он, — Какая-то шишка среднего уровня в обкоме. А что?

— Ничего. Забудь! — не стал я развивать дальше тему, — Давай, выметайся, у меня дел полно!

Обиженно сопя, «колбасник» забрал из бардачка какую-то ценную для него мелочь и хлопнув дверцей, покинул свой автомобиль.

В РОВД, начиная с дежурного, половина попавшихся навстречу сотрудников, смотрели на меня, как на восставшего из гроба покойника. Зуева, когда я вошел к ней в кабинет, и вовсе бросилась мне на грудь со слезами радости.

— Скажи мне, Лида, что тебе известно про эту аварию? — оторвав от себя начальницу, начал я выяснять волнующие меня обстоятельства, — Второй участник ДТП кто? Он установлен?

— Не знаю, ты позвони промышлянам, — беспечно посоветовала мне она, — Там двое потерпевших, значит, следователь с группрой выезжал. Он и сейчас, наверное, еще работает на месте ДТП. Стаса жалко, говорят, у него рука и два ребра сломаны!

А вот это хорошо! Тьфу ты! Плохо, конечно, что рука и рёбра травмированы. Но очень хорошо, что жив и, что голова не пострадала! Если она не пострадала…

— Душа моя, ты меня прикрой, а я на час-полтора отлучусь, — состроил я просящее выражение лица, — Сама понимаешь, друга проведать надо!

Не видя ярко-выраженного протеста со стороны начальницы, я быстро покинул её кабинет. Не заходя к себе, я сыпанул по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Заскочив в дежурку, я выбрал из распечатки под стеклом стола нужный номер. До Промышленного РОВД я дозвонился с третьей попытки.

— Спроси, где их следак по «дорожке» работает! — сунул я трубку дежурному. — По той «дорожке», где Гриненко долбанули.

Понимая, что по городскому телефону из ОДЧ Промышленного никто мне ничего не скажет, я решил задействовать их коллегу из нашей дежурки. Через полминуты я уже знал, куда мне надо.

Аллюром пролетел до угла, за которым припарковал реквизированный транспорт. «Шестёрка» Никитина рванула с места так, будто бы под её капотом стоял движок вдвое мощнее, чем на моей. До нужного перекрёстка я долетел за каких-то двадцать с лишним минут.

Издали увидев то, что когда-то было моим автомобилем, я на всякий случай припарковался, не доезжая до места. Поскольку оппонировавшего Стасу грузовика на перекрёстке не наблюдалось, я решил проявить осторожность.

— А где второй участник? — спросил я дежурного следака с погонами старшего лейтенанта, — Что-то рано его утащили.

— Никто его не утаскивал! — покачал головой хмурый старлей, заглянув в моё удостоверение, — Скрылся грузовик с места ДТП. Пьяный, наверное. Ни номера, ни свидетелей. Сам видишь, место пустынное. Еще один висяк, твою мать! У меня три баранки уже за сегодня, а совсем не вечер!

— Понятно, — посочувствовал я коллеге, — Чтоб ты понимал, это моя машина, — указал я пальцем на свою искалеченную шестёрку, — Ты её куда после осмотра?

— Как обычно, во двор райотдела, — покосился на меня следак, после того, как заглянул в техпаспорт с вложенной в него доверенностью и убедился, что она содержит мои данные, — Забрать хочешь?

— Не хочу, — помотал я головой, — Да ты мне её сейчас всё равно не отдашь. Потом заберу у следака, которому материал отпишут. Ты скажи своим, пожалуйста, чтобы приглядывали! — ткнул я большим пальцем себе за спину в сторону белых останков.

— Я-то скажу, но сам понимаешь… — договаривать, что я должен понимать, старлей не стал. — Чем раньше ты свой хлам заберёшь, тем больше на ней железа останется. Я бы на твоём месте завтра встретился со следователем и забрал машину!

Поблагодарив коллегу, я поспешил к отжатой у бэха тачке. Надо было, как можно быстрее поговорить со Стасом. Он опер, значит, что-нибудь, да увидел!

А потом жестко брать «ликёрку» в шенкеля. Иначе они меня прибьют. Третий раз мне уже не подфартит.

Глава 5

Пришлось снова гнать, нарушая скоростной режим. Показав в приёмном покое удостоверение, узнал, что Гриненко находится во второй травматологии. И, слава богу, что не в реанимации!

Не дожидаясь лифта, я через две ступеньки ломанулся на четвёртый этаж. Перехватили меня сразу, как только я вошел в отделение. Крепкого телосложения тётка в белом халате, стоявшая у приоткрытой двери в сестринскую, подавшись назад, перекрыла собой мне дорогу. Бейджика, в соответствии с текущим соцреализмом, на её необъятной груди не было.

— А ну стой! — голосом и интонацией корпусной надзирательницы СИЗО-42/1, сбила она мою рысь, — Куда разогнался? Кто такой?

— Следователь Корнеев! — раскрыл я перед её носом ксиву, — Станислав Гриненко в какой палате? Он после аварии. Его недавно к вам привезли.

— Его после рентгена прокапали, спит он! — не поленилась изучить моё удостоверение, напоминающая лёгкий танк, медичка. — Часа через два приходите! Раньше он не проснётся.

— Мне бы только посмотреть, как он? Друг он мне! — придвинулся я к тумбе в белом ближе и ласково взял её за руку, — Вы же не только красивая, но, наверняка еще и добрая девушка! Самая красивая и самая добрая в этой больнице!

Девушка, следует отметить, как булгаковская осетрина, была далеко не первой свежести. Но, как и все девушки, падкая на примитивную лесть. Она окинула меня испытующим взглядом с высоты своих околосорока лет и, как мне показалось, дрогнула своим гранитным сердцем. На всякий случай, я подшагнул к ней еще ближе и попытался приобнять её за талию. Но, увы, не смог её нащупать. Наплевав на поиски условного стана, я просто притиснул к себе медработника. Тумбочка в белом растерянно захлопала глазами, но вырываться из моей загребущей руки не поспешила.

— Пошли, любимая, время дорого! — подтолкнул я дебелую тётку в сторону сестринского поста, полагая, что палата Стаса должна быть где-то в той стороне.

— Куда? — начала тупить чрезмерно упитанная медработница, начавшая уже приходить в себя от первой растерянности, — Вам нельзя находиться в отделении без халата!

— Мне можно, я следователь и еще любимый племянник здешнего завотделением! — самонадеянно и самозвано отрекомендовался я.

— Чего ты врёшь⁈ — уже в полной мере оправившаяся от моего напора тётка, сузила глаза, — Сроду у меня таких племянников не было!

— Это не то обстоятельство, которым следует гордиться! — мягко укорил я женщину, — Кстати, как вас зовут, красивая женщина? — убрал я руку с монолитного туловища заведующей.

— Галина Владимировна! — не стала впадать в амбицию заведующая травматологией номер два, — Вы нахал, молодой человек! Впрочем, ладно, пойдёмте, посмотрите на своего друга, но только халат наденьте!

На посту мне протянули дежурный халат неопределённого размера и после того, как я накинул его на плечи, мы отправились дальше.

— Не вздумайте его будить! — придержала меня за руку дородная докторица перед тем, как я взялся за ручку двери.

Будить Гриненко не понадобилось. Стас стоял сразу за дверью в палату и рассматривал свои перебинтованные бока в зеркале умывальника. Левая его рука была в гипсе.

— Больной, вы зачем встали? — закудахтала Галина Владимировна, — Немедленно вернитесь на место! У вас строгий постельный режим! Если вам нужно в туалет, утка у вас под кроватью и я сейчас позову санитарку.

Стас запахнул пижаму и решительно отказался от услуг санитарки. Осторожно неся свои ломанные рёбра к постели, он неторопливо зашаркал больничными тапками.

— Рассказывай, как всё произошло? — задал я интересующий меня вопрос после того, как удалось выпроводить из палаты местную врачующую начальницу. — Что думаешь? Случайность это или нет?

Болезненно кряхтя и постанывая, опер в два приёма улёгся на кровать.

— Извини, Серёга, не уберёг я твою ласточку! — глазами побитой собаки, снизу вверх посмотрел на меня он, пропустив мой вопрос мимо ушей.

— Да хрен с ним, с этим железом! — оборвал я товарища, опираясь на шкалу ценностей в своём сознании, которое давно уже не считало вазовскую «шестёрку» за великое счастье, — Главное, что жив остался! Кто с тобой был в машине? Вязовскин? Где он?

— Так в ИВС должен быть! — поморщился от боли Стас, забывчиво пожав плечами, — Его Гусаров на трезвяковском «луноходе» еще раньше отвёз. Из Октябрьского суда. Я в суд попутно заехал по своим делам, там Борю и встретил. У него в ИВС связи получше моих, вот я его и отправил с остальными суточниками. Перегрузил Вяза в «луноход» вытрезвителя к рассмотренным «мелким» и попросил Борю, чтобы он твоему клиенту одиночку организовал. Ты не думай, я, как ты и велел, Гусарову пузырь «Столичной» отдал для изоляторного кума.

— А кто тогда с тобой в моей машине был? — облегченно переведя дух, задал я очередной, волнующий меня вопрос, — Что за мужик и где он?

— Да это «шурик» мой, — замявшись на несколько секунд, виновато посмотрел на меня Гриненко, — Где он сейчас, я не знаю. Свалил, наверное, по тихой грусти! Его-то сторона не пострадала.

Опер по простоте искренней души и, исходя из совковых приоритетов, совсем не о том рвал душу. Его явно тяготил ущерб космического масштаба, который я понёс.

— Серёг, ты извини, что так получилось! Подфартило с твоими колёсами, вот я и решил воспользоваться случаем, чтобы везде успеть и все дела сделать. У меня сроки поджимают, вот я и метнулся за агентом. Он у меня по внутрикамерной разработке спец великий. Я его в ИВС по грабежу решил закинуть, а Гусарова обратным ходом в райотдел хотел оттуда забрать. Мы с ним так и договорились. А оно видишь, как всё получилось!

С моей души свалился тяжкий камень. И волк почти цел, и баран Алёша в стойле. От переизбытка добрых чувств я без сил опустился на вторую койку.

— Теперь давай подробно! С чувством и с толком! — подложив под спину подушку с больничным клеймом, я поудобнее расположился на соседней койке. — Что за грузовик и как так получилось, что он тебя долбанул?

— Обычный бортовой «газон», — смежив веки, начал выдавать информацию Стас, — Номера его, сам понимаешь, я заметить не успел. Пока он стоял, мне он на хер не был нужен. А когда увидел, что он слева рванул мне в левую бочину, я газанул до пола. Если бы не дёрнул, он как раз бы в мою дверь впечатался. И лежал бы я сейчас не на этой койке, а на оцинкованном столе морга.

— Стас, это же не американское кино, это обыкновенная советская жизнь! — стараясь не обидеть друга, попытался я умерить его эмоции, — Невозможно такое подгадать, чтобы так точно всё сделать! Тут две скорости обеих машин просчитать надо! Даже у профессиональных каскадёров такое не с первого раза получится.

— А он и не подгадывал! — упрямо сверкнул глазами Гриненко, — На хера ему было две скорости рассчитывать⁈ Он стоял на перекрёстке в правом ряду и ждал в пяти метрах от моей полосы. Там дальше, до самого ИВС больше ни одного поворота! Мы этот т-образный притык никак не могли объехать! Я тебе точно говорю, ждал он, сука, твою машину!

Я вспомнил картинку с т-образного перекрёстка со своей смятой «шохой». Спина моя похолодела. Если всё обстоит так, как говорит опер, то в его рассуждениях присутствует абсолютная объективность. Вряд ли Гриненко сейчас фонтанирует выдуманными фантазиями.

Закрыв глаза, я прислонился затылком к прохладной стене. Минуты две я отматывал все сегодняшние события в обратную сторону. Времени, чтобы подготовиться к ДТП у злодеев было с избытком. Я сам собственным речевым аппаратом, да еще в полный голос, не единожды на весь райотдел объявил, что намерен задержать Вязовскина на трое суток и поместить его в ИВС. Сам уведомил всех заинтересованных лиц, что не в СИЗО его повезу, а именно в ИВС. Теперь даже при всём желании я не смогу вспомнить, кто из сотрудников в ту минуту находился рядом. А кто-то наверняка был не рядом и я просто не видел, и не мог видеть его у себя за спиной.

И да, это был последний перекрёсток перед ИВС. Промахнуться невозможно и сложный расчёт там был ни к чему. Вот он и не промахнулся. Просто стоял и ждал, перегазовывая. Если бы Стас не рванул и движок «шестёрки» не был бы таким ухоженным, то грузовик левую дверь легковушки своим бампером прислонил бы к правой. Смяв в котлету тех двоих, что сидели на передних сиденьях моего жигуля.

— За машину не переживай, она застрахована! — полагая, что ложь во благо, большим грехом не считается, успокоил я друга, — Выздоравливай, а я завтра тебе каких-нибудь пестицидов принесу!

Услышав про придуманную страховку, Гриненко оживился и даже заулыбался, облегченно выдохнув.

Дверь палаты распахнулась без стука и появившаяся в проёме уже знакомая мне фигура главной дюймовочки отделения, застыла на пороге.

— Ухожу! — бодро вскочив с застиранной простыни больничной койки, заверил я строгую женщину, — Как же обидно, что это не меня переехал грузовик! Мы бы с вами тогда могли видеться здесь ежедневно!

С трудом протиснувшись в дверном проеме мимо впавшей в задумчивость врачихи, я поспешил за пределы отделения.

План «Перехват» по линии ГАИ, конечно же, как и всегда давно уже объявили. И, как всегда, результат будет нулевым. ДТП произошло практически на окраине города. Это раз. Вокруг промзона и в этих курмышах полно мелких шараг с гаражами и ангарами. В которых грузовик с помятым бампером и мордой может не только отстояться. Его вполне могут привести в порядок. В самое короткое время. Это два.

Значит, снова нужно рвать в клочья шаблоны и идти, как говаривал брательник бомбиста и висельника Саши Ульянова, другим путём. Но не тем, которым ходит Пал Палыч Знаменский из «Знатоков». Из серии в серию раскрывающий сложнейшие преступления, не снимая белых лайковых перчаток.

Разматывать дело традиционно, двигаясь от преступления к человеку, у меня сейчас просто нет времени. Его мне не оставили. Ни моё руководство в лице Данилина, ни расхитители социалистической спиртовой собственности. Непрерывно посягающие на мою жизнь и здоровье. Следовательно, выбор у меня не то, чтобы невелик. У меня его просто нет.

Время у меня еще оставалось, но не так, чтобы шибко много. И я отправился в сторону ликёро-водочного предприятия. Мысленно настраиваясь на недобрые деяния, выходящие за пределы правового поля.

Мне повезло дважды. Во-первых, тёмно-синяя «двойка» товарища Шалаева стояла на самом краю парковки, а не напротив проходной. А, во-вторых, рядом с ней было место, куда я и приткнул автомобиль беглого «колбасника». Всё складывалось для того, чтобы применить очередной бандитский приём из арсенала бывших-будущих девяностых годов.

Не мудрствуя лукаво, я достал из кармана «выкидуху» и безжалостно ткнул ею в левое заднее колесо вазовской «двойки». Шипение было громким, но чужого внимания оно не привлекло.

До конца рабочего дня оставалось не так уж много времени, но должность главного технолога гражданина Шалаева ко многому обязывала. Совещание у директора и прочие ненормированные временные издержки. Значит, следует к контрольному времени добавить еще минут тридцать-сорок. Достав из багажника монтировку и старый милицейский китель с майорскими погонами, я сел на заднее сиденье, и начал готовить успокоительное приспособление. Для этого пришлось оторвать от кителя один рукав.

Всё произошло, как и должно было произойти. Единственное, что выпало из стандартного сценария девяностых, так это то, что вместо выстрела в затылок меняющему колесо Шалаеву, был удар замотанной в рукав монтировкой. За правое ухо, как и положено в таких случаях. Очки технолога отлетели, но не разбились. Может быть, потому, что стёкла были почти в палец толщиной. Я их поднял и аккуратно сунул себе в карман.

Поскольку Николай Тихонович колесо уже поменял, то особых хлопот он мне не доставил. Площадка давно уже опустела, а видеокамеры, по причине времён доисторического материализма, пока еще отсутствовали, как класс.

Поэтому, не особо скрываясь, я засунул водочного технолога в просторный багажник его «двойки».

Замотав пленнику руки и ноги изолентой и завладев ключами, я закрыл красную «шестёрку», к которой уже привык. Решив, что ничего страшного не произойдёт, если она часа два постоит на стоянке «Ликёрки», я выехал на дорогу.

В гараж, в котором я уже сегодня побывал, я решил ехать на машине Шалаева. Даже, если меня остановят гаишники, проблем с ним не будет. Гражданин Шалаев у меня теперь главный фигурант, проходящий по делу в качестве обвиняемого. Постановление о его привлечении, как раз в качестве обвиняемого, я накидал от руки, пока ждал его на стоянке. Однако, на всякий случай я всё же накрыл водочного магната старым покрывалом, которое валялось в «двойке» за задним сиденьем.

Транспортировка языка много времени не заняла и обошлась она без эксцессов. Из машины я вытащил своего пассажира только после того, как загнал её в гараж и закрыл ворота изнутри.

Ноги я ему освободил на полу гаража, а вот беседовать мы с ним начали, спустившись в подвал. Где по-прежнему так непереносимо воняло гнилой картошкой.

Размотав Шалаеву глаза и рот, руки я ему освобождать не стал.

Полонянник подслеповато щурился то на меня, то по сторонам. Достав из кармана его очки, я надел ему их на нос.

— Говори! — обратился я к заказчику моих бед и несчастий.

— Что говорить? — относительно спокойным голосом начал испытывать моё терпение собеседник. — Кто вы такой и почему я здесь? — озираясь по сторонам, Шалаев брезгливо морщил нос.

Отвечать ему я не стал. Проверив вязки на руках и убедившись, что намотанная на запястьях изолента фиксирует руки пленника надёжно, я направился из погреба наверх. Еще днём я заметил там кой-какой инструмент, который абхазские джигиты во время распрей в девяностые с грузинами, любили использовать в качестве сыворотки правды. Пару раз приходилось наблюдать. Врагу не пожелаешь такого. Пострелять бы тех абхазов там же на месте. Но родина тогда распорядилась считать их союзниками. Приходилось считать их таковыми и надеяться, что грузины в долгу тоже не оставались.

Забрав с верстака электродрель и удлинитель, я вернулся в погреб.

— Я хочу прямо сейчас от тебя услышать, кого ты сегодня послал чтобы меня убить? — воткнув вилку дрели в розетку переноски, я нажал на клавишу.

Дрель исправно взвыла. Отлично! Жаль, что она не имеет функции перфоратора, эта мелочь в таких делах даёт гораздо больший эффект.

Впрочем, тут и дрели за глаза хватит. Только, если этот крендель упрётся, придется поднимать его наверх. Потому что без обычных слесарных тисков такая процедура невозможна.

— Вы с ума сошли! — пытаясь говорить спокойно, заявил мне мой заказчик, — Я вспомнил вас, вы следователь из районной милиции! Сейчас же развяжите мне руки!

Товарищ напуган, но ситуацию воспринимает неверно и животного ужаса пока не испытывает. Не верит в серьёзность моих намерений и вообще не верит, что юноша вроде меня способен на изуверство. И по этой причине, беседа может затянуться надолго. А это в мои планы не входит.

Я подошел к прислонившемуся к бетонной стене Шалаеву и снял с него очки. Аккуратно пристроив их на полку, я рантом правого ботинка пнул технолога под колено. Потом, не давая ему расчувствоваться, тем же рантом засадил по щиколотке. Обычно такие манипуляции и именно в такой последовательности, производят нужное впечатление.

Все пять минут, пока товарищ Шалаев, меняя тональность и интервалы между воплями, завывал и выплёскивал рыдания, я терпеливо изучал этикетки и надписи на коробках и ящиках. Оказывается Игорь Евгеньевич является изрядным гурманом. Однако, я здесь не за тем.

Прикинув примерно, что пик боли в конечности Николая Тихоновича пройден, я надел ему на нос его очки.

— Сейчас я тебе задам тот же самый вопрос, — монотонным голосом известил я заказчика моих неприятностей, — И, если ты мне не ответишь, то я просверлю тебе левую коленку вот этой самой дрелью!

Нажав на пусковую клавишу, я продемонстрировал товарищу Шалаеву исправность электроинструмента.

— Ты мне всё расскажешь, но на белый свет из этого подвала уже не выйдешь! — совершенно правдиво предупредил я своего недруга, — Сам понимаешь, с просверленными коленками я тебя суду предъявить не смогу. Уж больно этот метод с социалистической законностью не согласуется. И убивать не стану. Сдохнешь через неделю в этой куче. Это, если тебя здесь крысы заживо сожрут.

Я кивнул на гнилую картошку, которую я несколько часов назад собственноручно навалил из загородки.

— Минуту тебе даю! — посмотрел я на циферблат наручных часов, — Либо рассказываешь всё до самой последней мелочи и излагаешь потом всё это на бумаге, либо остаёшься здесь на съедение крысам!

— Я денег тебе дам! — поперхнувшись и долго откашливаясь, сделал мне встречное предложение Шалаев, — Отпусти меня сейчас и получишь тридцать тысяч! Пятьдесят! — поправился Шалаев, заметив, что первая названная сумма должного впечатления на меня не произвела.

— Осталось двадцать секунд! — показал я торговцу своими коленями циферблат часов, — Ты думаешь, я шутил насчет твоих коленок? Впрочем, хер с тобой, кого ты послал по мою душу, ты мне всё одно сейчас расскажешь!

Не сдерживаясь, я уже изо всей силы ударил кулаком в поддых упрямца. Замотав ему рот всё той же изолентой, я принялся вязать ему ноги. Для предстоящей процедуры это нужно было делать особым порядком. А потом еще этого борова придётся тащить наверх к тискам. Без них никак. При проведении данной процедуры, пациента не удержат даже десять здоровых мужиков.

По дико вращающимся глазам, я понял, что Николай Тихонович пришел в себя раньше времени и, что он что-то имеет мне сказать. Слабо я ударил его в «солнышко». Не та квалификация у юного тела.

— Будешь орать, вырублю надолго! И пока коленку не продырявлю, слушать тебя не буду! Понял? — решил я дать еще один шанс своему недоброжелателю, так как очень хотелось обойтись без занятий с дрелью. Слишком уж предстоящая процедура обещала быть хлопотной и грязной.

Интенсивно задёргавшаяся голова товарища Шалаева дала понять, что он меня понял и, что готов к конструктивному диалогу.

Глава 6

Инстинкт самосохранения заставил меня прежде всего выяснить у сильно умерившего норов технолога, кто был за рулём ГАЗ-53. Кто тот самый гастелло, который так беззастенчиво протаранил мою «шестёрку». Подлейшим образом покусившись на самую величайшую ценность эпохи развитого социализма. На мою жизнь, то есть. Про первую «торпеду» технолога Шалаева, а именно про мокрушника-экспедитора, недавно отправленного мной в городское подземелье принимать водные процедуры, я даже не стал интересоваться. Кому надо, пусть тот и ломает голову над пропажей лихоимца и честного каторжанина Витьки Лобачова.

— Этот грузовик из колхоза, — неохотно разродился пленник, — На нём зерно и свёклу с картошкой возят на спиртзавод, — опасливо косясь на дрель в моих руках, без особого энтузиазма начал рассказывать товарищ Шалаев. Делая неоправданно большие паузы и болезненно морщась. Мне его такая медлительность пришлась не по душе.

— Кто водила? За рулём кто был⁈ — положив дрель на стеллаж, я второй раз, коротко, но резко размахнувшись ногой, въехал носком ботинка собеседнику в ту же самую щиколотку.

Главный технолог ликёро-водочного завода, очевидно, непривыкший к подобному обращению и уже решивший, видимо, что самое страшное позади, вполне ожидаемо взбодрился. И издал душераздирающий вопль. Многократно усиленный замкнутостью ограниченного пространства. Из глаз его, самым натуральным образом брызнули слёзы. Не потекли, а действительно брызнули. Его столь болезненную реакцию вполне можно было понять. Поскольку даже при неяркой освещенности подвала было заметно, как сильно распух голеностопный сустав его ноги. Еще от первого моего удара. А тут снова и ровнёхонько по той же самой косточке. Время работало против меня. И я подумал, что, может быть, после этого Николай Тихонович перестанет тянуть с выдачей актуальной для меня информации и станет немного разговорчивей.

Мои скромные ожидания полностью оправдались. Этот человек, который уже дважды посягнул на мою жизнь, после второго недружественного воздействия на костяшку его щиколотки, стал гораздо оживлённее. И принялся торопливо излагать всё то, что переполняло его память и тяготило его технологическую совесть жулика и убийцы.

— Это Лунёв! Он в «Красном луче» живёт! — по-женски взвизгнул, до того общавшийся со мной исключительно начальственным баритоном Шалаев, — Это Сашка Лунёв! Он, подонок, он пять тысяч взял за работу! Пять тысяч!

Меня сильно покоробило, что моё запланированное убийство, вот этот привалившийся к стене утырок, назвал просто и буднично — работой. Мне захотелось и в третий раз прикоснуться ботинком к его опухоли на ноге. От всей души и со всей классовой ненавистью добропорядочного советского потерпевшего. Но дело есть дело и все сторонние эмоции, способные как-то навредить процессу получения информации, следовало строго контролировать. И, разумеется, я сдержался.

— Он, пидор, деньги наперёд взял, а дело, уже полностью оплаченное, так и не сделал! — утратив от жуткой боли самое элементарное здравомыслие, завывая, сполз на грязный пол интерьвьюируемый. Вслух и искренне, на полном серьёзе переживая в моём же присутствии, что меня так и не убили по его указанию.

— Где его искать? — отводя ногу назад и делая вид, что примериваюсь для нового мануально-терапевтического воздействия, негромко задал я следующий вопрос.

— Не надо! — пуще прежнего визжа и заливаясь слезами, начал поджимать под себя задние конечности испытуемый, — Я всё вам расскажу! Я же говорю, он в «Красном луче» живёт! Хватит уже! Не бейте меня, мне очень больно! Я всё и про всех вам расскажу!

В очередной раз я убедился, что, как и нанятые ими грозные киллеры, сами заказчики мокрух почти всегда тоже плачут. Оглядевшись, я снял с полки деревянный ящик с какими-то заграничными или прибалтийскими деликатесами. И, поставив его на пол, поудобнее сел на него сверху.

— Ты готов рассказать мне всё, что знаешь? Еще раз повторяю, абсолютно всё рассказать!! — стараясь разглядеть в глазах Шалаева любую неискренность или малейшее лукавство, спросил я его.

В глубине души содрогаясь от того, что сейчас придётся делать, если этот уё#ок начнёт пуржить и пытаться изображать из себя молчаливого штирлица-сепаратиста.

— Учти, если мне придется тебя еще хоть самую малость покалечить, то ты уже отсюда никуда не выйдешь. Ты это понимаешь, Шалаев? Если ты утратишь товарный вид, то неминуемо прямо здесь и сдохнешь! Ты уж извини, но с просверленными коленками я тебя в СИЗО не повезу. Сам понимаешь, такое вызывающее непотребство категорически исключено! МВД СССР, Шалаев, это тебе не какое-то там гестапо! Да и кто мы с тобой такие, чтобы лишать советское общество основополагающих иллюзий⁈ Идеология и догмы — наше всё! Ты ведь меня понимаешь, Шалаев? Как коммунист комсомольца?

— Я понимаю! Я всё понимаю! — всхлипывая, как третьеклассница, не дотерпевшая до перемены и описавшаяся прямо на уроке, закивал головой милейший Николай Тихонович. Который, я готов был поспорить, ни разу не просрочил уплату членских взносов в первичную партийную организацию своей «ликёрки».

Вот он, образцовый строитель коммунизма и нашего светлого будущего. Этакий предприимчивый технологический упырь. По случайному недоразумению и с завидной последовательностью поочерёдно насылавший на меня двух убийц. Один из которых должен был размозжить мне череп, а второй раздавить меня грузовиком всмятку, вместе с моей машиной. Он бы и третьего послал, но сложилось по-другому.

Но, при всём при том, в данный отрезок времени товарищ Шалаев злодеем нипочем не выглядел. Напротив, он выглядел несчастным человеком и очень расстроенным очкариком. Тяжело переживающим свою физическую боль и испытывающим непереносимые страдания. И вполне мог бы вызвать у кого-нибудь нормальную человеческую жалость.

У кого-нибудь мог бы. Но не у меня.

— Я всё понимаю и обязательно всё расскажу! Я вам все-все свои деньги отдам! У меня очень много денег, поверьте, товарищ следователь! Вы даже не догадываетесь, как много их у меня! Только не надо больше меня бить! Я вас очень прошу!

В погребе была отличная звукоизоляция и только по этой причине я не стал поднимать приведённого в кондицию фигуранта наверх в гараж. На всякий случай. Уж больно он, как оказалось, не только щедрый, но и голосистый.

Более часа я расспрашивал товарища Шалаева под тусклой лампочкой, задавая ему остро интересующие меня вопросы. Касающиеся, как меня лично, так и те, которые необходимо было задать в рамках находящегося в моём производстве уголовного дела. Все мои предыдущие манипуляции, которые на первый взгляд несведущему человеку могли показаться негуманными, все они, как и следовало ожидать, оказались далеко небесполезны.

Да, после них, криминальный технолог время от времени болезненно морщился и иногда даже запинался, коротко всхлипывая. Но на все мои вопросы он отвечал правдиво и со всеми необходимыми уточняющими деталями.

— Ведь вы меня не оставите здесь? — оглядывая мрачные стены, несколько раз переспросил он меня между своими ответами, преданно заглядывая в мои глаза, — Вы же меня в тюрьму после нашего разговора отправите? Правда? Скажите, вы же обещали! Отправьте меня, пожалуйста, в тюрьму!

— Сейчас напишешь всё собственноручно и тогда, обещаю, я отвезу тебя в камеру! — посулил я, — Всё, что только что рассказал, ты сейчас очень подробно напишешь на бумаге и своей рукой! От самого начала и до самого конца! И, если мне твоё изложение понравится, даю слово, что отвезу тебя в камеру! А, если не понравится, то ты уж извини, Шалаев, ты останешься здесь. Навсегда!

И после этого, еще почти полтора часа ушло на рукописное повествование. Николай Тихонович старался изо всех сил. Он то и дело вспоминал новые вехи своих преступных деяний и торопливо изливал их на бумагу своим аккуратным убористым почерком. Я уже начал опасаться, что для всех прегрешений товарища Шалаева у меня попросту не хватит бумаги и потому велел ему писать на обеих сторонах листов. Наконец-то технолог полностью испражнился криминальным содержимым своей черной души. Он остановился, поставив точку и расписавшись внизу, указав дату. Шалаев клятвенно заверил меня, что выдал всё, не утаив ни одного эпизода. Включая организацию двух покушений на жизнь несчастного следователя Октябрьского РОВД лейтенанта Корнеева. Имевшего глупость влезть в это гибельное для себя спиртовое дело.

Да, покушения остались незавершенными. Но, как справедливо и в соответствии с законом, следует отметить, по независящим от криминального технолога обстоятельствам.

— А теперь пиши еще одно признание! — протянул я новый лист бумаги спиртовому мафиози-мокрушнику, — Пиши, что за неисполненный заказ моего убийства, ты ударом ножа в правую почку убил своего подельника Лобачева Виктора! Да, да! Убил и сбросил его в коллектор. В какой коллектор, ты точно пока не помнишь. Из-за непереносимого стресса и волнения ты забыл точное место. Но обязательно вспомнишь позже! Пиши, сука, чего замер⁈

Шалаев покорно взял бумагу. Я понимал, что, будучи морально сломленным до теперешнего своего скотского состояния, он мне сейчас напишет всё, что угодно. Но, тем не менее, последнее признание делать он не сильно торопился. Боялся и трясся, подтягивая под себя ноги, но всё же тянул время.

— Пиши, тварь! — встал я с ящика, — Эта бумажка у меня останется. На тот случай, если ты вдруг у прокурора или на суде жопой крутить начнёшь! Тогда я её обязательно выложу на всеобщее обозрение. Как вновь открывшееся обстоятельство. Случайно открывшееся! И тогда тебе уже стопроцентный вышак будет обеспечен! Без вариантов! Ты только рожу-то не криви! Ты же Витька ко мне посылал? Посылал! И ведь не просто так, а с железкой посылал? Ну так не строй мне тут жалостливые глазки, паскуда! Пиши и только попробуй, падла очкастая, буквы перепутать!

Гражданин Шалаев виновато опустил глаза и послушно начал выводить под мою диктовку обличающую себя понапраслину.

— Теперь понятно… Вон оно что, выходит… Выходит, в коллекторе Витюша упокоился… — едва расслышал я невнятный старчески дребезжащий шепот Николая Тихоновича, выводящего на бумаге нужные мне слова.

После того, как первая и главная часть марлезонского действа была завершена, я поднял обвиняемого мною гражданина из подвала в гараж. Заполнив в соответствии со ст. 122 УПК РСФСР постановление о задержании Шалаева на семьдесят два часа, я, согласно действующего законодательства, ознакомил его под роспись с данным документом. Надо признать, давно я уже не наблюдал такой радости, с которой задержанные подписывали своё заключение под стражу. Товарищ Шалаев даже не пытался скрывать своего счастья, когда окончательно уверовал, что я собираюсь везти его в ИВС из этого ужасного гаража.

В изолятор временного содержания мы с Николаем Тихоновичем поехали не сразу. Сначала мы посетили его дачу в кооперативе «Росток». Там пришлось разворошить компостную яму, расположенную, надо полагать в целях конспирации, возле вонючего сортира. А потом еще и сбросить бочку с крыши капитально выстроенного душа. Повезло, что дачный сезон уже был на излёте и никого из соседей-аграриев не оказалось поблизости. В результате проделанных манипуляций я стал богаче на два очень тяжелых полиэтиленовых свёртка. Вдобавок тщательно замотанных в широкую липкую ленту, которой обматывают магистральные трубы. Со слов технолога, это были все его накопления, нажитые на ниве сверхнормативного спаивания советских граждан. Проверять, сколько там упаковано ассигнаций и злата, я, честно говоря, поленился. Ибо устал за сегодня, аки вол, ударно перепахавший поля двух сверхплановых колхозов. А оживший и немного повеселевший Шалаев, постоянно путался в числах, пытаясь впечатлить меня размером добычи. И эти неточные числа, даже меня, старого циника, зело удручали своими размерами.

— Там очень много денег! И еще драгоценности! — занудливо гундел бизнес-наследник империи Водовозова. Как на родных детей, уводимых в сиротский приют, зыркал он на тяжеленные котомки, — Забирайте всё! Мне бы только тысяч пятьдесят хотя бы! Мне ведь тоже нужно! На адвоката и на судью с прокурором. Поверьте, я всё вам отдал, что было! Ну и семье бы тоже что-то оставить! Поймите, у меня же двое детей!

Не слушая стенаний технолога Шалаева, я привычно пристегнул его через открытое окно к стойке. Минут через сорок мы уже подъезжали к ИВС. Настроение задержанного при виде казематных интерьеров несколько понизилось. Вот и пойми этих преступников. То вынь, да положь ему тюремные нары, а как реально запахло кичей и парашей, так весь энтузиазм улетучился незнамо куда.

— Почему он так сильно хромает? — спросил капитан с красной повязкой, на которой белыми буквами было написано ДПНИВС. — Шалаев, вам врач нужен? У вас жалобы на здоровье имеются?

Я едва заметно покачал головой и Николай Тихонович, скорчив недовольно-болезненную гримасу, от медицинской помощи отказался. Находчиво сославшись на давнюю травму ноги. ИВС, это не СИЗО, здесь все гораздо проще. Завтра на утренней проверке Шалаев покажет распухшие суставы, которые за ночь еще сильнее разнесёт и расскажет, как накануне задержания неудачно подвернул ногу. И заодно расскажет, как примерно в то же время еще более неудачно зашиб колено. Думаю, что еще до обеда ему окажут посильную медицинскую помощь. А сегодня пусть обходится малым. Холодными компрессами. В камере найдётся, кому смочить тряпку под краном. Или, просто поссут на те же тряпки и обмотают ими его проблемные места.

Из ИВС я прямиком отправился к Сергею Степановичу Копылову. Для очистки совести, сначала я проехал мимо горкома партии. На вахте заслуженный старичок-тимуровец с орденскими колодками на пиджаке, ничего определённого мне сказать не смог. Или не захотел. Пришлось предъявить удостоверение и подняться на третий этаж, на котором было расположено присутственное место Копылова. Приёмная была заперта.

Оставалось надеяться, что сегодня у Сергея Степановича не скоромный день и антисемейный блуд в его вечернем расписании отсутствует. Устанавливать адреса его любовниц пришлось бы долго.

Мне повезло. Хоть и открыла мне входную дверь хмурая дщерь партийца, однако сам он оказался дома.

— Чего встал? — вместо «здрасте» неприветливо поинтересовалась Наталья, — К отцу? Проходи, вон тапки!

Одарив меня немногословностью и не забывая покачивать бёдрами, как неприличная женщина, юная прокурорша по долгому о просторному коридору удалилась в свою комнату. Надо полагать, таковое её поведение было местью за моё долгое отсутствие в её жизни. Ладно, с этим мы как-нибудь тоже разберёмся, но чуть позже. А пока первым делом еропланы…

— Здравствуй еще раз! — протянул мне руку, старательно скрывающий свою тревогу товарищ Копылов. — Что-то случилось? — задержал он мою ладонь в своей руке.

Сергей Степанович был традиционно обряжен в роскошный синий адидасовский костюм, выполняющий у него, судя по всему, функцию домашней пижамы.

— Со старшим партийным товарищем посоветоваться захотелось, вот и приехал! — дипломатично ответил я, — Но главное не это, очень уж мне интересно, чем же я так перед прокуратурой провинился, что Наталья Сергеевна уже столько времени меня избегает? Не звонит, не пишет и в гости не заходит! Сергей Степанович, ну вот почему самые красивые девушки на земле, меня всегда бросают⁈ — добавил я в свою тираду побольше громкости и обиды, заметив в отражении коридорного зеркала, что через приоткрытую дверь своей комнаты, дочурка партийца заинтересованно греет свои уши.

— Гад ты! — в тот же миг китайской петардой из своей комнаты в коридор вылетела, еще секунду назад казавшаяся обиженно-ледяной, прокурорша, — Сам две недели не звонил и не появлялся! Правильно Анька про тебя говорила, сволочь ты, Корнеев!

С удовольствием оглядев за спиной Копылова злобную, но от того не утратившую своей привлекательности Наталью, я удовлетворённо улыбнулся её отцу.

— По-моему, у меня кое-какие шансы еще есть! А, Сергей Степанович? Как вы считаете?

Родитель прокурорской работницы посмотрел на меня, как на скорбного умом второгодника и молчком принялся обуваться в стоявшие у порога полуботинки. Ничуть не смущаясь несоответствия выходной обуви, вызывающе шикарному по этим временам спортивному костюму.

— А как же чай? — в подкрепление дочери, в коридоре появилась улыбающаяся Ираида Викторовна, — Серёжа, здравствуйте! В кои-то веки появились и сразу за порог! Нехорошо!

— Служба, Ираида Викторовна! — как растерявшийся глупый пингвин развел я в стороны руки, — В самое ближайшее время непременно зайду! Если, конечно, Наталья Сергеевна не прогонит! — посмотрел я в сторону ничего не понимающей младшей Копыловой, на всякий случай сохранявшую обиженное выражение на лице.

— Я пойду, прогуляюсь! — не оборачиваясь, бросил через плечо своим домочадцам хозяин семейства и, не заморачиваясь нормами гостеприимства, практически вытеснил меня своим крупным телом из квартиры на лестничную площадку.

— Ну, рассказывай, чего там у тебя? — до того, как мы дошли до стоявшей в соседнем дворе шалаевской «двойки», Копылов, не проронив ни слова, молча следовал за мной. А теперь нетерпеливо потребовал новостей. — Как обстановка?

— Обстановка нормализуется, — пожал я плечами, усевшись на расположенную напротив шалаевской машины скамейку, — Присаживайтесь, Сергей Степанович, двумя словами мы с вами не обойдёмся!

— Ты, что ли нервы мне решил потрепать⁈ — возбуждённый Копылов, тем не менее, послушно устроился рядом на лавку, — Говори уже, что с Борисом? Проблем с ним не будет? Убедил ты его подальше уехать куда-нибудь? К прокурору, я надеюсь, ты пока не ходил?

С ответами на сыпавшиеся, как горох, вопросы я воздержался. Встав с лавки, я шагнул к машине. Еще, когда впервые сел в неё, заметил на полу заднего сиденья, прикрытый синим халатом ящик с водкой. Как оказалось, лютый хищник в водочной макроэкономике Шалаев, не стеснялся тырить и по-малому.

Выдернув бутылку из гнезда, сбитого из деревянных плашек ящика, я вернулся на лавку. Рискнув эмалью зубов, содрал с поллитры алюминиевую бескозырку и отхлебнул пару сиротских глотков. Водка зашла, как материнское молоко. Скорее всего, потому, что устал я за сегодня шибче собаки, да и день был долгий, и нервный.

— Угощаю! — протянул я бутылку сидящему справа видному партийцу, — Только вы уж не взыщите, Сергей Степанович! Что из горла и, что закуси нет!

Копылов, надо признать, не пренебрёг и не взыскал. Крутанув бутылку и глянув на воронку мелких пузырьков, приложился и в один заход ополовинил её. Потом крякнул и занюхал употреблённое тремя белыми полосками своего спортивного рукава. А бутылку честно вернул мне.

Из поведения собутыльника я сделал вывод, что партийными функционерами, скорее всего, не рождаются. Что когда-то и они были обычными живыми человеками.

— Неплохая водка! — выдал свой вердикт Копылов, — Что это за машина? Почему на моей… на своей, то есть, не ездишь? — не проявляя эмоций, спросил он, равнодушно разглядывая зеленую «двойку».

Убедившись, что мой визави, как, впрочем, и я сам, избавился от изрядной доли никчемного напряжения, я поставил бутылку за столб скамейки. И начал выкладывать всё по порядку. Копылов, надо отдать ему должное, слушать умел и меня не перебил ни разу. Вопросы он начал задавать только после того, как я умолк. Вопросы были толковые.

На какие-то из них я отвечал. И отвечал, если требовалось со всеми подробностями. На другие отвечать категорически отказывался, ссылаясь, как это не смешно звучало, на интересы службы и казенные инструкции. К моему удивлению, Копылов никаких обид, в связи с этим не высказывал.

— Сергей Степанович, пока еще всё вилами на воде писано и пока дело у меня, предлагаю рассмотреть один вариант! Если случится так, что будет упомянута ваша фамилия, то сами понимаете, ваш заклятый лучший друг Матыцын из обкома спуску вам не даст. Для него вся эта история, как подарок с небес! И вам, в свою очередь, будет непросто доказать, что вы не при делах. И даже, если докажете, то вас на всякий случай всё равно вычистят из рядов! Про должность, я даже и поминать не хочу.

— Умеешь ты, Серёжа, порадовать! — наклонившись под лавку, Копылов достал недопитую бутылку и смачно глотнул.

На этот раз он не стал по-босяцки занюхивать воровскую водку рукавом, а просто протянул бутылку мне.

— Я тебя уже достаточно хорошо изучил, Сергей, — развернувшись ко мне корпусом, наташкин отец уставился в мои глаза трезвейшим взглядом, — Ты ведь не просто так начал этот разговор? Как я понимаю, ты сейчас хочешь что-то предложить? Я тебя внимательно слушаю, Сергей! Говори, что ты придумал?

— Предлагаю сработать на опережение! Настоятельно предлагаю! Полагаю целесообразным пристегнуть товарища Матыцына к спиртовому делу! — сделав глоток, протянул я бутылку Копылову, — И не просто к спиртовому, а еще к производству в промышленных масштабах левой водки на ЛВЗ и к её последующей реализации.

Я немигающим взглядом впился в мгновенно ставшими стеклянными глаза своего собутыльника.

— Но, это, конечно, возможно только в том случае, если вас, Сергей Степанович, такой откровенный цинизм не шокирует и вашу совесть коммуниста, опять же, этот цинизм не коробит!

Наташкин отец, неподвижными глазами удава что-то очень долго высматривал в моих, много чего видавших глазах. Может быть, с минуту смотрел, а, может быть, и все десять. По моим ощущениям, окружающее нас время застыло. Я тоже за всё это время так ни разу не моргнул и не шевельнулся.

— Не шокирует. И не коробит, — наконец отмерев, Копылов посмотрел на недопитую бутылку, которую он всё еще держал в руке. Потом решительно отбросил её в сторону и встал с лавки.

— Давай-ка, Серёжа, пройдёмся по скверику, прогуляемся! Вроде бы и не холодно на улице, но, что-то зябко мне!

Глава 7

— Ты прав! Матыцын меня вместе с пуговицами сожрёт! — начал отчаянно тереть лицо ладонями Копылов, пройдя несколько шагов рядом со мной по аллейке, — Как только уши Бориса вылезут из этой поганой истории с «ликёркой», он сразу же его криминальным дерьмом меня и измажет! Уж он такого радостного случая не упустит! Со всей своей ненавистью на моих костях оттопчется! И уже до самого конца скандала, не позволит мне от этого тухлого дела дистанцироваться! Слишком многие знают в городе, что я Никитину давал свою поддержку. И да, тут ты прав, Корнеев, черт тебя побери! Прав на все сто! Самое поганое, что даже мои союзники и самые надёжные друзья за меня не вступятся! Как от чумного, от меня шарахаться будут! После событий на мясокомбинате, они в это дело даже носа своего не сунут! Никто! Даже, если будут абсолютно уверены, что я не при делах!

Я молча шагал рядом и терпеливо ждал, когда горкомовец пережжет в себе свои пылающие эмоции. И, успокоившись, возьмёт себя в руки.

— Что ты там говорил про превентивные меры? — повернул ко мне осунувшееся и посеревшее лицо Копылов, живыми на котором оставались только его глаза, — Хочется мне тебе верить, Серёжа! Ты даже не представляешь, как хочется! Однако, ни хрена не получается. Ты извини меня, но слишком уж мало времени у нас с тобой, чтобы что-то исправить! И ты, что ни говори, а всего лишь простой милицейский следователь из района! Дело это твоё проклятое, не сегодня, так завтра у тебя заберут!

Сбившись с шага и сбавив ход, Сергей Степанович, по-босяцки засунув руки в карманы штанов, принялся вслух переживать свои незавидные перспективы.

— Оно да! Парень ты, конечно, очень способный, но я-то старый битый волк и слишком хорошо знаю, как, и в какой последовательности всё будет дальше развиваться. И еще, Серёжа, я идейный материалист и потому слишком хорошо знаю, что чудес в нашей жизни не бывает! Видишь ли, всякая собака в этом городе и в области в курсе, что заместитель начальника ОБХСС города Никитин Борис Евгеньевич мой человек! Хер ему, козлу вонючему, в самое грызло! И, чтоб он им, паскуда, подавился! Все знают, что он мой протеже и мой, сука, выкормыш! А еще, всем отлично ведомо, что эту свою должность, он только благодаря моим заботам получил! Кто же после всего этого поверит, что я не в доле от его дел прибыльных и воровских?

Копылов остановившись у бордюра, потянулся рукой к обихоженной дворниками берёзе. И, оторвав ветку, принялся по одному отщипывать от неё листочки, о чем-то задумавшись.

— И потому, Сергей, — продолжил он, — Не вижу я даже самой малой вероятности, чтобы можно было хоть как-то развернуть эту ситуацию! Боря, он, мудило конченное, мало того что сам крепко замазался, так он еще напоследок от своего страха скотского, глупо засуетился и в самой непосредственной близости от меня наследил! Да еще перед тем, как в бега от закона кинуться! — отбросив ободранную ветку, Копылов поднял на меня расстроенные глаза безнадёжно больного человека.

— Эх, чует моё сердце, что мимо меня этот каток никак не проедет! А я, уж ты мне поверь, парень, всякого за свою жизнь навидался и моя чуйка меня давно уже не подводит!

Старший партийный товарищ снова остановился и, разминая пятернёй свой тяжелый подбородок, надолго задумался. Потом, встряхнувшись, озорно ухмыльнулся и обернулся в ту сторону, где осталась шалаевская «двойка».

— А, что, Серёга, скажи, водка-то у тебя там еще осталась? — как бы утратив интерес к всему предыдущему разговору, посмотрел он на меня с какой-то бесшабашной лихостью во взгляде.

— Обижаете, Сергей Степанович! — в тон ему, бодро откликнулся я, — Если вы забыли, то я, вообще-то, следователь и дело уголовное как раз по «ликёрке» веду! Так что водки у меня, хоть залейся!

Сказать-то я это сказал, но с места не стронулся. И взгляда своего пристального от сверкающих воспалённых глаз Копылова не отвёл.

— Вот только не время сейчас ею заливаться, ей богу! Нам с вами сейчас мозги очень интенсивно морщить следует! Давайте-ка, Сергей Степанович, мы с вами еще немного тут погуляем и побеседуем! А уж потом, так и быть, я вам целый ящик водки презентую! Ну, или почти целый… — поправился я, вспомнив, что одну бутылку из шалаевского ящика мы с товарищем Копыловым уже безвозвратно усугубили.

Партийный наставник, вдруг как-то, то ли неуверенно, то ли недоверчиво глянул мне в глаза, но спорить почему-то не стал. И, неопределённо пожав трёхполосными адидасовскими плечами, послушно тронулся верёд по аллейке, в указанном мной направлении.

К зелёной «двойке» мы вернулись уже часа через два. К этому времени мой компаньон по вечернему променаду, своё лицо тискать уже больше не порывался. И походка его, из уныло-старческой, постепенно превратилась, если не в спортивную, то вполне в бодрую номенклатурную.

— Ты меня всё же извини, Сергей, но как-то у тебя всё очень просто получается! До неправдоподобности просто! — в который уже раз принялся сомневаться в моих, следует признать, куцых и потому, наверное, не до конца убедительных выкладках, товарищ из горкома, — Ты, пожалуйста, не обижайся, я в твоей профессиональной квалификации нисколько не сомневаюсь! Но с чего ты вдруг решил, что все дальнейшие события будут разворачиваться именно так, как ты сейчас говоришь? Ты, прости меня и давай, пожалуйста, без обид! Но ведь ты всего лишь простой следователь и в этом своём МВД служишь без году неделя! Откуда у тебя такая уверенность? Ведь ты сам говоришь, что это дело у тебя заберут не позднее, чем послезавтра! Или, максимум, днём позже.

Это хорошо, что вечер уже не был таким ранним и на тенистый ухоженный скверик опустились сумерки. Иначе со стороны наша пара смотрелось бы, по меньшей мере, комично. Размеренно шагающий юнец и рядом солидный, в достойных летах мужчина, то и дело порывисто заступающий ему дорогу. И что-то рьяно пытающийся оспорить или выспросить.

Вываливать все свои козыри и доводы на паперть перед наташкиным отцом я не имел никакого желания. Ибо цена большинству из этих козырей для меня была неподъёмно велика. По действующему прейскуранту Уголовного кодекса нынешней эпохи застойно-развитого социализма, имеется в виду. По мне, так она, эта цена, даже слишком и неприлично велика. Особенно при наличии в этом УК целого вороха расстрельных статей. И главным образом, если учесть одно немаловажное обстоятельство. Что мораторий на исключительную меру в виде государственного выстрела в голову, в этой стране наступит еще совсем не скоро.

Вместе с тем, имея за плечами юного лейтенанта опыт и мудрость бурных десятилетий не самой простой жизни, я многое понимал. Понимал, прежде всего то, какие замысловатые и тягостные процессы в данный момент проистекают в мозгу товарища Копылова. Который сам, будучи многоопытным чиновно-партийным зверем, никак не мог понять и поверить, что стоящий перед ним пацан, вроде бы всё просчитал и готов вытащить его голову из уже жужжащей в непосредственной близости с ушами мясорубки. Ясно осознавая при этом, что в случае ошибки этого пацана, он, Копылов Сергей Степанович, расплатится судьбой. И не только своей собственной, но и всей своей семьи.

Поэтому, я в который уже раз, терпеливо и стараясь придерживаться уважительного тона, объяснял ему, что шанс того, что мне удастся разрулить ситуацию без существенных потерь, есть. И, что он, этот шанс, достаточно велик.

— Главное, это не делать лишних движений! — убеждал я Копылова. Опытного и даже изощрённого парт-аппаратчика, но, надо признать, никудышнего опера, — Никакого дополнительного реквизита, поверьте, не нужно. Я категорически на этом настаиваю! Это слишком рискованно. И неужели вы думаете, что у товарища Матыцына во время многочисленных обысков не будет обнаружено то, что многократно превышает его официальный доход?

— Может, ты и прав! — в очередной раз неохотно сдался старший товарищ, — Ты пойми, здесь промахнуться никак нельзя! Никак нельзя!!! Матыцын по своей должности Второго секретаря Обкома партии является номенклатурой Центрального Комитета! Его просто так на съедение не отдадут! Тем более, что мы-то с тобой знаем, что он никакого отношения к этому твоему хищению не имеет!

— Знаем, Сергей Степанович, конечно, знаем, — успокаивающе погладил я его по руке, — Только вы, пожалуйста, про это наше знание больше никому не рассказывайте! А то нехорошо может получиться! Самым настоящим оговором это дело попахивает!

Н-да… Всё-таки придётся отчасти раскрыть свои карты наташкиному папеньке. Исключительно для пользы дела, но придётся. Ибо, как говаривал незабвенный Александр Васильевич Суворов, отморозивший свою худую задницу в зимних Альпах, — «Каждый солдат должен понимать свой манёвр!». Или знать. Но это уже несущественные частности. Пусть солдат Копылов тоже знает свой манёвр. В определённых для него границах. Мною определённых…

— В общем так! Два ключевых фигуранта данного уголовного дела официально укажут на Матыцына, как на организатора и главного бенефициара спирто-водочной мафии! — глядя в глаза обескураженного партийца, твёрдо изрёк я, — Они дадут аргументированные и развёрнутые показания, что он сначала организовал, а потом в течение нескольких последних лет создавал им условия для хищений. И обеспечивал им прикрытие от правоохранительных органов. Более того, эти двое достойных граждан дадут однозначные показания на предмет того, что это именно Матыцын ввёл в их преступное сообщество заместителя начальника ОБХСС УВД города! Я еще раз повторяю, Сергей Степанович, они дадут показания, что это именно Матыцын познакомил их с Никитиным из городского ОБХСС!

— Это невозможно! — опёрся на чугунную боковину парковой скамейки Копылов и сполз на неё, — Каким образом, Сергей? Нет, это невозможно!

— Сергей Степанович, сделайте такую милость, возьмите уже себя в руки! — повысил я голос, оглянувшись по сторонам, — Или же вы всё время нашего знакомства морочите мне голову и никакой вы не коммунист⁈ В конце-то концов, неужели мне, рядовому комсомольцу приличествует напоминать вам, заслуженному члену партии, что нет в мире таких крепостей, которых большевики не могли бы взять! Ответьте мне, любезный Сергей Степанович, может быть вы не большевик вовсе⁈

Понятия троллинга в советском обществе пока еще нет и, скорее всего, поэтому родитель моей подруги смотрел на меня без уместной в данный момент улыбки. Или же он принципиально не допускал, что цинизм бойфренда его дочери может простираться настолько безгранично. Вплоть до ёрничанья над святыми догмами классиков большевизма и упоминания их постулатов всуе.

— Я коммунист! — негромко, но более или менее убеждённо заверил меня охеревший Копылов, — Я-то, несомненно, коммунист, а вот как ты их заставишь дать такие показания⁈ — до Сергея Степановича, видимо, постепенно начало доходить, что его юный собеседник, мягко говоря, нахально крутит ему бейсы. Нет, дураком партиец, определённо, не был и в моих издевательских интонациях он сориентировался быстро.

Меня это обстоятельство почти удовлетворило. Теперь я видел перед собой прежнего матёрого горкомовского жучару, грозно сверкающего глазами. В которых стремительно закипало благородное негодование.

— Это моя головная боль, как сделать так, чтобы нужные показания появились в деле! — как можно жестче и, глядя прямо в злые глаза Копылова, произнёс я. — И будьте уверены, ни у прокурора, ни на суде эти люди от своих слов не откажутся! Ни сейчас, ни потом, когда им начнут выкручивать руки! Это я вам могу обещать твёрдо! Вы ведь именно это хотели знать, Сергей Степанович?

Не давая возможности Копылову для захода на следующий, уже изрядно поднадоевший мне круг вопросов-ответов, я начал грузить его теми задачами, которые надлежало решать ему лично.

— Вы совершенно верно отметили, что сходу завалить товарища Матыцына не удастся, — издалека принялся я за детальный инструктаж, — Еще до того, как из КПК приедут лощеные москвичи в дорогих запонках, вы увидите, как уже на областном уровне его, то есть, Матыцына, начнут пытаться вывести из дела. Не слишком активно и не очень сильно давя на следствие. Будут вызывать в Обком прокурорского следака, которому от меня передадут дело. И там местные товарищи будут томно закатывать глаза к потолку. Мыча, что есть де мнение не порочить святые партийные ряды. Откровенно давить они побоятся, так как по первости всем будет непонятно, что это за ветер. Откуда он веет и какие камни вместе с ним летят. Потом осмелеют и уже вместе с москвичами начнут пытаться решать вопрос. С теми фигурантами, про которых я вам только что сказал. Но прокурорский следак кишками слаб и на откровенный беспредел он не решится. А, следовательно, данный вопрос они решать будут вяло и неэффективно. Какое-то время они просто будут жевать сопли. Думаю, недели две форы у нас будет.

— Ты так говоришь, будто бы это не жизнь, а какое-то кино! — не выдержал и прервал меня Копылов, — И будто бы ты это кино уже видел!

Потерянный мужик смотрел на меня, как желающий стать трезвенником алкаш, смотрит на Кашпировского и Чумака, единовременно втиснутых для этого в один телевизор.

— Точно так, Сергей Степанович, это кино я уже много раз видел. Только не спрашивайте, где и когда! — устав спорить с настырным партработником, согласился я с его, кажущимся ему абсурдным, предположением.

— Вы, пожалуйста, сделайте мне одолжение и больше не перебивайте меня! — я к этому вечернему часу уже настолько устал, что особо-то и не старался сдерживать своего накопившегося раздражения.

Копылов собирался мне в этот момент что-то сказать, но правильно уловивший мой посыл и внимательно всмотревшийся в моё лицо, резко осёкся. И как-то даже преобразился, выпрямив спину и по-другому глядя на меня.

— Так вот, когда наши обкомовские вместе с москвичами сочтут, что они контролируют ситуацию, тут-то мне и понадобится ваша помощь, Сергей Степанович! — почувствовав тупую боль в затылке, я с хрустом потянулся и сделал несколько махов руками, разгоняя кровь.

— Говори! В чем она будет заключаться, эта моя помощь? — деловито отреагировал дисциплинированный партиец.

— Вы, наверное, слышали про недавний скандал с областным драмтеатром? Мы еще с вами его на натальином дне рождения вспоминали, если вы не запамятовали, — пытливо посмотрел я на своего партийного соратника, намереваясь угадать степень его детальной осведомлённости в поднятой мною теме, — Там небольшой скандал приключился с одним из закройщиков швейного цеха.

— Это не драмтеатр, это помойка! — брезгливо скривился традиционно-воспитанный партработник, — Епархия Матыцына, кстати!

— Вот тут я с вами категорически согласен, уважаемый Сергей Степанович! — преодолевая головную боль, кивнул я своему попутчику, аккуратно подталкивая и направляя его к зелёному ВАЗ 2102.

Прав Копылов, в этой жизни чудес не бывает. Или почти не бывает, если принять во внимание моё перемещение в политических формациях и во времени. Но на мои контузии, судя по ноющей боли в затылке, чудеса, точно, не распространяются.

Отомкнув заднюю дверцу, я выдернул из реечного гнезда еще одну бутылку и, хлопнув дверцей, шагнул к ближайшей скамейке.

— Дай! — забрал у меня бутылку Копылов, — Ты зубы-то свои побереги! Это тебе сейчас их не жалко, потому что их у тебя пока много!

Достав из кармана спортивных штанов связку ключей, он сноровисто сковырнул алюминиевую нашлёпку и протянул флакон мне в руку.

Сделав глоток, я вернул бутылку. Но Копылов, приняв её, пить, почему-то не стал.

— Ты не договорил! — напомнил он мне про прерванную беседу, — Что там с театром и чем я там должен посодействовать тебе?

Я с облегчением отметил, что боль в затылке постепенно начала уходить. И, протянув руку, снова забрал у старшего товарища бутылку. А, забрав, приложился к ней еще раз.

— Как я и рассказывал, в театре была большая кража! Настолько большая, что ущерб потянул на особо крупные размеры! — смотрел я прямо перед собой, но как вытянулось лицо Копылова, боковым зрением всё же заметил.

— Это раз! — голова болеть почти перестала и пить водку я больше не хотел.

— Еще в этом театре и примерно в то же самое время было совершено покушение на убийство! Это два!

Покрутив бутылку в руках, я, как и в прошлый раз, поставил её под лавку за столбик.

— Но самое для нас интересное, это то, что поножовщина произошла на почве нежной пидорской любви между работниками театра! Это три!

Я повернулся к сидящему рядом горкомовцу и вопросительно умолк, оценивая его реакцию на изложенные мною факты и свои измышления относительно их. Мне было интересно, насколько быстро соображает Сергей Степанович Копылов.

А Сергей Степанович Копылов упорно молчал. Его необычайное волнение выдавала лишь обильная испарина, выступившая по всему его лицу. Но он её не замечал. Он буравил своими ничего не видящими глазами стоящее напротив скамейки шалаевское авто.

— И кражу в особо крупных, и покушение на убийство, по указанию Второго секретаря Обкома партии Матыцына, если вы помните, бессовестно и вопреки советскому законодательству затоптали. И милицейские учеты, касательно этих преступлений, так же подчистили! Но это ерунда, там всё белыми нитками заштопано. Стоит чуть копнуть и всё вылезет наружу! Я подскажу где копнуть и покажу, как копнуть! — закончил я.

Копылов продолжал упрямо молчать и потеть. А мне уже хотелось домой. Чтобы принять душ и завалиться в постель. Но прежде следовало взбодрить старшего товарища. Я слегка потряс его за плечо. Копылов ответил мне вполне вменяемым взглядом.

— В том и состоит ваша задача, дорогой Сергей Степанович, чтобы в нужный момент предать широкой огласке всё то, о чем я сейчас рассказал. Вернее, напомнил. Но сделать это следует не раньше, чем те двое-трое холёных товарищей, что приедут из Москвы от КПК, доложат в свой центр. Доложат, что ничего страшного и предосудительного за достойнейшим членом партии Матыцыным нет!

— Почему не сразу? — колючие глаза того, прежнего Копылова сверлили меня, пытаясь проникнуть в мозг.

— Так надо. Нужен внутренний конфликт. Мне нужна их попытка обмануть ЦК! Потому что после этого вопиющего пидорского безобразия Михал Андреич всерьёз возбудится. Не на шутку и без дураков! Не верю я, что Суслов упустит такой повод, чтобы запалить свой любимый костёр инквизиции! У него с молодости приключилась тяжелая форма сахарного диабета. Сильно застудился. И с тех же пор у него елда ни хрена не маячит. Импотент. Он и аморальщину-то в партийных рядах ровно потому люто ненавидит. К тому же, у его сына в ранние доармейские годы что-то недоброе с гомосеками приключилось! И Михаил Андреевич по этому поводу имел острые переживания! Уверен, он и сейчас о них помнит! — достав из-под лавки бутылку, я еще разок приложился к ней.

— В общем, так! Сначала радужный доклад о том, что ничего страшного за товарищем Матыцыным нет, а потом сразу горькая, но правда! Про воровство расстрельных масштабов и про резню гнусных пидарасов в идеологическом очаге советской культуры! И вот тогда уже вашему заклятому другу Матыцыну точно наступит хана!

— Вы не забывайте Сергей Степанович, Пельше с его грозным Комитетом партийного контроля, это, конечно же, махина в Политбюро! Но именно Михаил Андреевич Суслов, при всём уважении к Арвиду Яновичу, является вторым человеком в партии после Брежнева! И уж вы мне поверьте, он не упустит такого случая, чтобы всем об этом показательно напомнить!

Копылов смотрел на меня округлившимися глазами, не замечая, как из бутылки, которую он поднял с асфальта, ручьём льётся ворованная водка.

Глава 8

— Пойдёмте, Сергей Степанович, я вас провожу! — предложил я Копылову, осторожно взяв его за локоть, — Мне тут еще в одно место заехать надо, а потом уже сразу домой рвану! Отдыхать! Надо будет обязательно как следует выспаться. А то, что-то мне подсказывает, что день у меня завтра будет необычайно хлопотным!

Я ожидал, что со стороны собеседника последуют новые вопросы, а затем и предложение продолжить разговор за столом, в компании со следующей бутылкой. Но старший партийный товарищ без лишних слов поднялся с лавки и тяжело ступая, направился в сторону своего дома.

Я, как и обещал, шагая сбоку, прогулялся с Копыловым до его подъезда, у которого мы и распрощались, ограничившись молчаливым, но крепким рукопожатием.

Задержав в своей лопатообразной ручище мою ладонь, недавний партнёр по распитию спиртных напитков в неположенном общественном месте, хмуро поинтересовался, напряженно уставившись мне в переносицу.

— Скажи, что у тебя с моей Наташкой? — он явно не собирался отводить своего взгляда до получения от меня ответа и его вопрос не показался мне риторическим.

На предпринятую мной попытку освободить пальцы, я почувствовал, что их сжало, словно стальными тисками, еще сильнее.

— Скажу сразу и не стесняясь, я насчет твоих баб справки наводил и с этим мне, вроде бы, всё понятно. Сам мужик и хорошо понимаю, что без феодальных утех у нормального человека с такой службой, жизни не бывает. Ты мне вот, что объясни! Поговаривают, будто бы ты всё никак свою еврейку покойную забыть не можешь? Да ты не закипай, я не ради пустого любопытства интересуюсь. Я просто по-человечески понять хочу, всё ли у тебя с головой в порядке? В чем тут дело? Чем это она тебя так зацепила? Времени-то с той поры, как она умерла, достаточно уже прошло!

По-прежнему не размыкая рукопожатия, Копылов пристально изучал что-то в моих глазах, приблизившись ко мне совсем вплотную.

Что-либо придумывать и, как обычно, словоблудничать, тем самым маскируя свои эмоции, мне не хотелось. По причине навалившейся невозможной душевной и физической усталости. И от желания, как можно быстрее свалить поближе к горячему душу и к своей койке. Поэтому решил ответить, не лукавя, как есть.

— Она мне помогла разобраться с одним давно мучавшим меня вопросом, — с усилием всё же выкрутил я свои затёкшие пальцы из лапищи партийца.

— Это с каким-таким вопросом? — с неменьшим интересом подался еще ближе ко мне Копылов. — Поясни!

— Войдёт ли в горящую избу Рахиль Исааковна Гинзбург. В том смысле, что войдёт ли из-за меня. И еще! Люблю я её. Вы верно сказали, нет Сони уже давно, а я её всё также, по-прежнему люблю. Такая вот странная штука! — растерянно улыбнувшись, пожал я плечами.

Вспомнив вирши мудрого и пока еще нестарого еврея, честно ответил я отцу своей половой партнёрши с прокурорскими петлицами на мундире. Этот непраздный вопрос, еще год назад и в самом деле был для самого меня актуален. В прошлой моей жизни, среди иных, были две, как мне думалось, по-настоящему любивших меня женщины. Относившихся к богоизбранному иудейскому племени. Так вот они такого понимания мне дать так и не смогли. Даже, несмотря на искренние и взаимные, как мне казалось, наши чувства. И даже принимая во внимание наших совместных детей, я уверен, в любви зачатых.

А Соня своей смертью всё расставила по местам. И ответ на не только свой странный вопрос теперь я знаю. Правда, обошлось мне это знание слишком дорого. А ей оно обошлось еще дороже…

— Вы идите, Сергей Степанович, мне действительно пора ехать! — как и он давеча, я невольно провёл пятернёй по своему лицу, словно пытаясь стереть с него тяжелую паутину, — Ей богу, я очень сильно устал, Сергей Степанович! Идите уже домой!

За богатой, вычурно сработанной дубовой дверью своей парадной, Копылов скрылся, не промолвив ни слова и не попытавшись утаить, что находится в сосредоточенной задумчивости.

Развернувшись, я тоже зашагал, набирая скорость, к своему временному транспортному средству зелёного цвета.

По причине вечернего времени, городские дороги были сейчас гораздо свободнее, чем днём. И до ликёро-водочного завода я добрался без малейших помех, а потому очень быстро. Красная никитинская «шестёрка» стояла на том же самом месте, где я её и оставил. Принадлежащую главному технологу «ликёрки» ВАЗ-2102, я припарковал на стоянке перед заводом на её прежнем месте, тщательно заперев все двери. Поразмыслив немного, я снял с «двойки» номера и сунул их под коврик «шестёрки». По-хорошему, её бы следовало отогнать к райотделу и там поставить во двор. Но на меня на одного, сейчас были эта и еще одна машина. И по этой уважительной причине, мне было никак не разорваться, чтобы надлежащим образом обиходить весь накопившийся у меня автопарк. И обеспечить ему гарантированную сохранность.

Управляя никитинской «шестёркой», я снова отметил её превосходное техническое состояние и резвую динамику более мощного двигателя. Салон её так же отличался в лучшую сторону от моей несчастной белой машинки.

Заместитель городского ОБХСС ужом извернулся и таки сумел вырвать себе любимому экспортный вариант отечественного автопрома. Я снова с грустью подумал о своей «шестёрке», которую сегодня так безжалостно и так варварски угандошил некий гражданин Лунёв. Пока еще мне незнакомый, но получивший, сука, предоплату, аж в пять косарей за моё физическое устранение. И с которым мне непременно следует вскоре познакомиться. Еще до того, как областная прокуратура изымет из моего производства уголовное дело по хищениям на ЛВЗ. И надёжно спрячет от меня этого ублюдка в СИЗО. А это не есть хорошо и, тем более, не есть правильно. Ибо православное толстовство мне категорически чуждо. И потому, каждое недоброе слово, а уж, более того, злонамеренное деяние, совершенное по отношению ко мне, должно быть щедро вознаграждено. Даже, если все иконы в ближайших поповских офисах обильно замироточат. И в этом случае, зло, намеренно обращенное ко мне, никак не должно остаться без моей личной благодарности. Особенно, если принять во внимание, что в данном конкретном случае, крепко пострадал еще и мой друг Стас Гриненко.

Завернув во двор дома Левенштейн, я припарковался и закрыв никитинское авто, направился к подъезду.

Если ты протянул руку к бутерброду, то асфальт обязательно прилипнет к нему со стороны масла. Закон Мэрфи в очередной раз неоспоримо доказал мне своё существование. В моей, далёкой от скучных банальностей жизни, это уж во всяком случае почти всегда сбывается. Лифт в доме Паны, где меня ждали близкие мне люди, горячий душ и чистые простыни, не работал самым возмутительным образом.

Поминая добрым словом специалистов «ЛифтРемСервиса» и жалея, что в шаговой доступности у меня сейчас нет этих добрых людей и достойных специалистов, а впридачу к ним какого-нибудь завалящего пистолета, я мужественно принялся преодолевать лестничные марши.

Пока я шоркал и скрежетал ключами в замках входной двери, к ней с обратной стороны, на мою или на свою беду, подтянулись домочадцы. Обе.

— А меня сегодня в школу записали! В девятый «А»! — горделиво похвалилась Елизавета, нетерпеливо пританцовывающая тапками, привезёнными из земли обетованной. И зачем-то держащая в руках деревянную толкушку.

— Ты, что, душа моя, так сильно писать хочешь, что спокойно стоять у тебя сил уже нет? — снимая туфли и ища глазами свои шлёпанцы, спросил я, с неудовольствием глядя на налипшее на толкушку картофельное пюре. Быть обляпанным пропитанной молоком и маслом субстанцией, мне совсем не улыбалось.

— Сергей! — благородно возмутилась моими словами, доселе присутствовавшая молча Пана Борисовна, — Как тебе не стыдно! Ты в этой своей милиции уже окончательно превратился в невоспитанного грубияна! Ты забываешь, что Лиза уже взрослая девушка и поэтому, будь любезен, веди себя с ней прилично! И я настоятельно прошу тебя, Сергей, слова, в общении с ней, так же подбирай соответствующие!

— У неё еще сиськи не выросли, чтобы я слова для неё подбирал! Тем более, соответствующие! — думая в эту секунду о своих тяготах и лишениях, на автопилоте огрызнулся я без какого-либо злого умысла.

Однако, еще не закрыв рта, завершая, на мой взгляд безобидную, хоть и не совсем корректную фразу, я, смутившись, умолк. Запоздало, но вполне отчетливо осознав, что мысли о нацеленных на меня мокрушниках, и о, в хлам разбитой машине, а также о прочих проблемах подобного свойства, надо было оставить за порогом этой квартиры.

— Дурак! — со сноровкой тренированной городошницы, швырнула в меня свою скалку пельменная воровка. Мою голову спасла реакция и острое нежелание отхватить очередную контузию при таких, до крайности, пошлых обстоятельствах.

А «взрослая девушка», не дожидаясь следующей моей реакции, размазывая по физиономии сопли и слёзы, метнулась прочь по коридору. Наверное тут еще и ПМС имеют место быть, добросовестно сожалея о содеянном, предположил я.

Своей, по моему мнению, надуманной обиды Лизавета не сдерживала и потому со стороны кухни уже отчетливо слышались её исступлённые театральные рыдания.

— А ведь ты и вправду дурак, Серёжа! — грустно глядя на меня, как на убогого базарного побирушку без обеих ног и сверкающего единственным бельмом, уверенно констатировала, ненамного сгустившая краски в своей оценке Пана.

Сочувственно покачав мне головой, и развернувшись, она, что-то осуждающе бормоча, торопливо проследовала вслед за приблудившейся ко мне и этому дому вздорной урюпчанке. Которая, судя по некоторым, отмеченным мною деталям, а, главное, по поведению Паны, уже успела приобрести в этих стенах статус, как минимум, не уступающий моему.

Всё правильно, давно уже пора переезжать туда, где я официально прописан, — гвоздём-двухсоткой и с безжалостной житейской логикой вонзился в мой мозг назревший железный аргумент. Закономерно родившийся в результате глупого недоразумения, случившегося только что. Так нелепо и, практически, на ровном месте.

Найдя наконец свои шлёпки, я, прежде, чем предпринять все доступные, хоть и заведомо некорректные меры к примирению, зашел в ванную вымыть руки. Нарушить этот ритуал меня не заставила бы даже атомная война между такими близкими моему сердцу Мордовией и Чувашией. Потомком этносов которых, в зависимости от настроения и количества выпитого, я периодически себя чувствовал. К тому же и моя баба Феня в моём давнем детстве частенько говаривала мне, что я упрямый и поперечный, как мордвин. Про какие-то мои чувашские особенности, она мне, будучи в сердцах, тоже рассказывала.

Когда я зашел на кухню, непреложная и интернациональная женская аксиома «Все мужики козлы!», не просто витала в воздухе. Она была настолько осязаема, что её можно было нарезать ломтями тут же лежавшим на столе ножом и мазать на хлеб.

Еще разумом прошлой жизни я давно и хорошо усвоил, что голод, он ни фига не не тётка. Даже, если тётку зовут Паной Левенштейн. А кушать, между прочим, мне уже часа три как хотелось по-взрослому. Я безошибочно рассудил, что, если срочно не восстановить мир с двумя, в данный момент неприязненно взирающими на меня разновозрастными мегерами, то мне будет еще хуже. Необходимо, не откладывая ни на минуту выстроить хотя бы относительно добросердечные отношения. В противном случае, спать мне придется ложиться голодным. Или собирать на стол, резать хлеб, зелень и всё остальное прочее, нужно будет самому. Но делать всё это мне было, честно говоря, лень. Мне не нужны были пчелы, мне бы сразу хотелось мёда. Следовательно, сейчас опять придётся прибегнуть к несложной оперативной импровизации. Слава богу, хоть мастерство и профессия выручает!

Я сделал озабоченную сосредоточенность на лице и принялся пристально рассматривать юную страдалицу.

— Ты, Лиза, зря полотенцем свои прекрасные лучезарные глаза натираешь! — мягко упрекнул я плакальщицу, не обращая в этот момент никакого внимания на Пану. Стоящую позади неё и бережно гладящую пельменную воровку по горемычной голове, — Заодно и щёки свои натрёшь и они тоже, как у пьяной колхозницы у тебя покраснеют! И станешь ты сразу некрасивой, а я напрочь разочаруюсь в твоей внешности! Да, Лизавета, скорее всего, так и случится! Пожалуй, что я передумаю на тебе жениться! Я уж лучше тогда на Лиду или на Наташку внимание своё посильнее обращу! И не тебя, а кого-то из них в жены себе выберу! Они, по крайней мере, в меня скалками не швыряются и ужином всегда готовы вовремя накормить! — демонстративно оглядев голодными глазами пустой стол, мстительно вздохнул я.

Мадам Левенштейн, собиравшаяся по первости встрять в мой коварный монолог, обескуражено замерла, так и не прикрыв своего безупречно сработанного в Израиле фарфорового рта. А внимательно слушавшая меня Лизавета, вдруг опомнилась и, подскочив, как сайгак, унеслась в сторону ванной.

— Ну и засранец же ты, Сергей! Мерзавец ты, ей богу! — осуждающе качая головой, через минуту отмерла и Пана Борисовна, — Я всё, конечно, понимаю, но так же нельзя! Лиза же еще совсем наивная дурочка! — она шагнула к плите и, всё еще сомневаясь, стоит ли меня кормить, принялась переставлять какие-то кастрюльки разных цветов и размеров. При этом неодобрительно вздыхая.

— Я сама! — завопила, взбесившимся метеором залетевшая на кухню Елизавета. И почти отпихнув от плиты Пану, взялась греметь посудой, — Ты ничего не понимаешь! У твоей Лидки сиськи еще меньше моих! А эта твоя кобыла Наташка, чтоб ты знал, она готовить вообще не умеет!

— Господи! — охнула и ладонью прикрыла глаза Пана Борисовна, — Лиза, ну разве так можно⁈ Ты же приличная девушка! Ты не должна выражаться в подобном тоне! Запомни, никто из приличных молодых людей и даже Сергей, на дух не переносят хабалок!

Выдав эту фразу, Левенштейн почему-то смотрела не в сторону Лизаветы, которой она предназначалась, а на меня. И взгляд этот был, ничего хорошего мне не обещающим.

Да, определённо надо перебираться в свою трёшку! За время нашей разлуки со ставшей мне родной тёткой, слишком уж отвык я от жесткой руки и добродетельного нрава ортодоксального преподавателя истмата и истории КПСС. Следует поберечь её сердце и заодно свои нервные клетки.

А между тем, охочая до семейного счастья Елизавета, исправно метала на стол тарелки с разносолами. Которые, как оказывается, ожидаючи меня со службы, они с Паной наготовили в избытке.

Под строгим взглядом Левенштейн я старался вести себя пристойно и еду руками с посуды не хватал. Пережевывая идеально отбитого и прожаренного цыплёнка табака, я с величайшим удовольствием щурился, начисто позабыв про все свои невзгоды и даже про разбитую машину. Я наслаждался и гурманствовал, не забывая подкладывать в рот взбитое на сливках и сдобренное сливочным маслом нежнейшее, как воздух, картофельное пюре.

Жизнь, весь непростой сегодняшний день, без всякого сострадания лупившая меня своей жуткой прозой по голове и по всем прочим частям моего тела, уже не казалась мне такой беспросветной и жестокой.

— Видишь, Серёжа, какая Лизонька молодец! — прервала мои гастрономические грёзы тётка, — Честно говоря, я и сама в высшей степени удивлена! Можешь не верить, но почти всё, что на столе, это лизиных рук дело!

— Да! Я всё сама! — гордо подтвердила тёткины слова искрящаяся гордостью девчонка, — Пана Борисовна тебе чистую правду говорит! А Наташка твоя ни в жизнь так не приготовит! — категорично заявила Лиза, не заметив, как едва заметно поморщилась Левенштейн, не оценив изящества её прямолинейности.

Насытившись и чувствуя себя почти счастливым человеком, я впервые за день расслабился и неожиданно для себя зевнул, вовремя прикрыв рукой рот. То, что я напрочь утратил бдительность, меня, в конечном счете и подвело под монастырь.

Хорошо, что Пана в этот момент стояла, отвернувшись к раковине с посудой, а Лизетта проявила снисходительность и не стала акцентировать внимание на грубейшем нарушении этикета. От этого я еще больше расслабился.

Именно в этот момент и грянуло!

— Ты, правда, на мне женишься? — спросила, как выстрелила, Елизавета, напряженно глядя мне в глаза, осоловевшие от блаженной сытости и не ожидавшие такого коварного подвоха от наглой малолетки. — Ты же сам сейчас сказал, что если… — голос Лизы перехватил нервный спазм, а распахнутые глаза соплюхи начали наполняться слезами. — Мне уже восемнадцать скоро!

Я замер, словно меня окатили жидким азотом, а стоявшая к нам спиной Левенштейн, даже уронила в раковину что-то металлическое.

— Ну, что, доигрался, манипулятор недоделанный⁈ И не вздумай сейчас превращать всё в комедию! — прошипела она, медленно оборачиваясь и глядя в мою сторону, как революционные матросы взирали на замершее в ужасе Учредительное собрание.

— Конечно, он женится, Лизонька! Куда ж он теперь от нас денется! — с нарастающей весёлой уверенностью, елейным голосом принялась заверять она урюпинскую хищницу, подловившую меня за язык. — Вот подрастёшь немного, школу окончишь, а потом и в университет ко мне поступишь. Вот уж тогда он на тебе обязательно женится! Я ведь всё верно говорю? Всё так, Сергей⁈ — придавила меня ледяным взглядом тётка

Пана Борисовна Левенштейн смотрела на меня такими суровыми глазами, что сам того не желая, я утратил присутствие духа и медленно кивнул головой. В ответ она мне погрозила кулаком.

Много чего ожидал я от сегодняшнего сумасшедшего дня. Я бы не удивился даже аресту или того хуже, печальному факту своей безвременной кончины. В том смысле, что смерти.

Но того, что я, находясь в здравом уме и не под пистолетом, дам согласие на собственную женитьбу, пусть даже в далекой перспективе и тем более, на Лизке-ссыкухе, я не мог предположить в самом кошмарном сне. Играл-играл в футбол на минном поле и на тебе, наступил! Пожалуйте! На кусок колбасы попался! И тут еще ехидно улыбающаяся Пана, снова ласково поглаживающая по голове светящуюся от счастья наивную дурочку Лизу. Всё это несерьёзно, конечно, но как мне теперь со всеми моими дамами отношения конспирировать⁈ Ведь эта соплюха, запросто что-нибудь учудит, стоит ей только что-то заметить! Уж я-то её достаточно хорошо изучил! И назад не отыграешь. Попробуй ей сейчас объясни, что у взрослых в ходу такие шутки! Так взбрыкнёт, что беды потом не оберёшься. Опять сбежит на улицу или еще чего хуже! Уж кто-кто, а поработав участковым, я хорошо знал, какими крайностями иногда заканчиваются такие гормонально-психологические качели у соплячек пубертатного возраста. Особенно потерявших родителей и поживших на улице.

А, может, свой свисток на морской узел завязать⁈ И всего себя отдать работе?

Тьфу ты, какая глупость в голову лезет! Ну Лизка, ну мерзавка! Уж, если и ждал я какой беды от баб, то никак ни с этой стороны…

Н-да… Пойти в сортир и застрелиться, что ли?

Глава 9

Спать я ушел непобеждённым, но находясь в глубокой задумчивости и сопровождаемый торжествующим взглядом коварной мерзавки Елизаветы.

К счастью, пережитый вечером стресс никак не повлиял на мой здоровый молодецкий сон. Выспался я вдоволь. Дополнительной причиной тому, как я думаю, послужила изрядная доза водки, которую мы накануне выкушали с Копыловым.

Хотя, перед тем, как уснуть, какое-то время я беспокойно поворочался. Но в произошедшем вчерашним вечером семейном катаклизме были и свое маленькие, но приятственные бонусы. Встал я рано, в шесть тридцать, однако, когда заходил в туалет для первичных водных процедур, то со стороны кухни ощутил отчетливый аромат готовящихся творожников. Вместе с невнятными напевами нового пугачевского хита. И это не был голос мадам Левенштейн.

Похоже, что Лизавета решила вести планомерную и методичную осаду по всем правилам бабьего коварства. Что ж, флаг ей в руки! За эти два с половиной года до её совершеннолетия меня либо посадят, либо пристрелят. Так что, дырку она получит от бублика, а не скальп Корнеева.

Но шутки шутками, а перебираться в свою квартиру нужно как можно быстрее. И это без дураков и без их дурацких шуток! Не рукоблудием же заниматься в то самое время, когда Зуева и Копылова, а быть может еще, и Юдина, изнывают, и бесятся от моего нетоварищеского поведения! Выражающегося в некомсомольском по отношению к ним невнимании. Нет, надо срочно переезжать! Сразу же, как только спихну уголовное дело по «ликёрке» в прокуратуру, на следующий день и съеду от Паны!

Окропив унитаз святой милицейской водой и, посетив для вторичных водных процедур ванную комнату, я явился на кухню. Неотвратимо ведомый туда божественным ароматом своих любимых творожных сырников.

Блюдо с горой свежеиспеченных, в меру подрумяненных соблазнов, стояло посреди обеденного стола. А в шаге от этого же стола стояла юная матримониальная мошенница. С радостной улыбкой во всё лицо и с пол-литровой банкой сметаны в руках.

— Чай я свежий заварила! Зелёный, как ты любишь! — предупредительно уведомила меня Лиза, — Ты, как пить будешь? С молоком или с лимоном?

Сидящая с чашкой кофе на своём традиционном месте, в углу у холодильника Левенштейн, наслаждалась происходящим, даже не пытаясь скрывать своё радостное злорадство.

— Ты чего как столб встал, Серёжа? — подозрительно приторным голосом спросила она, — Ты, мил человек, к столу-то проходи, Лизонька тебе тут сырничков испекла! И за сметаной уже успела к открытию в молочный сбегать! Эх, Сергей, ты поверь старухе, уж свезло тебе с невестой, так свезло! Всем на зависть у тебя хозяйка!

Лиза внимательно и с удовольствием слушала бабкины дифирамбы в свой адрес. По сиротской простоте и малолетству, принимая их за чистую монету. И, как китайский болванчик, улыбаясь, кивала головой каждому еврейскому комплименту.

Настроение моё, стараниями Паны померкло, но не настолько, чтобы отказаться от гастрономических изысков, манящих к себе не только своим видом, но и запахом.

— На следующей неделе я к себе перееду! — тоже не тая мстительного торжества, пробубнил я набитым ртом. — Буду очень сильно скучать по вашей вкусной стряпне. Ну и в гости иногда приходить буду! — заметив, как нахмурилась Пана, добавил я. — Часто буду приходить! — приняв из рук Лизаветы свой полуведёрный бокал с чаем и уже размешанным в нём сахаром. И даже заботливо разбавленным молоком, чтобы я, не приведи господь, не обжегся.

— Ты мне дашь вторые ключи от квартиры и я буду к тебе приходить убираться, и готовить! — не спрашивая, но ставя меня в известность, буднично объявила убийственно заботливая беспредельщица.

Я растерянно взглянул в глаза мадам Левенштейн, пытаясь найти у неё хоть какую-то поддержку, но в ответ получил лишь неопределённую улыбку. И еще заметил, как она мне ободряюще подмигнула и беспомощно развела руками, пока Елизавета отвернулась к плите.

Из дома я вышел, прилагая изрядные усилия, чтобы настроить мозг на решение задач, каждая из которых была злободневной и болезненно воспалённой, как нарыв. Прав был горбатый Джигарханян, когда изрёк свою сакраментальную фразу. О том, что эти бабы рано или поздно доведут или до цугундера, или до неотложной психиатрической помощи. Ни того, ни другого мне в ближайшей перспективе не хотелось. Как не хотелось отказываться и от баб. Которых мне всегда больше нравилось называть женщинами. А еще лучше барышнями.

Чтобы не дразнить сослуживцев возмутительным обилием разноцветных машин, на которых я передвигаюсь последнее время, никитинскую «шестёрку» я оставил за углом. И с мятущимися мыслями обо всём сразу, направился на утреннюю оперативку. В кабинет своего главного следственного начальника Алексея Константиновича Данилина.

Пришел я раньше всех. И потому весь церемониал приветствий в адрес Валентины Викторовны и Антонины, исполнил без сокращения этой процедуры, как это обычно всегда бывало по причине спешки.

После того, как отпустил пару кружевных комплиментов античной Валентине Викторовне, я прошествовал в угол охотницы за партнёрами в танце под марш Мендельсона.

— Всё, любовь моя, судьба сложилась так, что своё счастье ты упустила безвозвратно! — покачавшись с каблука на носок перед столом Тонечки, объявил я, — Не далее, как вчерашним вечером я был бесповоротно и безжалостно сосватан! И теперь, как человек честный и благородный, тебе об этом официально заявляю!

— Чего? — выпучила на меня глазищи оторопевшая мамзель, — Как это сосватан? Кем?

— Да уж, нашлась вот красивая и смелая, — невесело вздохнул я, — Ты уж соберись, любимая и не вздумай травиться или вешаться!

— Вот еще! — пытаясь сохранить покер-фейс, вспыхнувшая вдруг нездоровым лиловым румянцем Антонина, начала суетливо перекладывать на своём столе бумаги, — Больно надо было! И всё же, кто это тебя сосватал? — тем не менее, не удержалась она от, показавшегося мне обеспокоенно-траурным, любопытства.

— А вот случилась на твою беду одна весьма шустрая пионерка из Урюпинска! Она на кражах пельменей у доверчивых граждан специализируется! — вспомнив свои вчерашние переживания, уже совсем без настроения и сквозь зубы процедил я. Но при этом зачем-то подмигнув капитальной женщине по имени Валентина.

— Ты всё никак не нашутишься, Корнеев? — почему-то моментально успокоилась Антонина и, хоть находилась в положении «сидя», но посмотрела она на меня снисходительно сверху вниз.

В приёмную повалил следственный люд. Начался привычный ритуал кивков дамам и рукопожатий с коллегами мужеского пола.

— Время! — через минуту объявила эталон античности Валентина, — Заходите, товарищи!

Майор Данилин сегодня был сильно не в духе. С самой первой минуты, как все расселись, он взялся за меня. Как я понял, самому ему хвоста накрутили еще вчера. И этим, похоже, не ограничилось. По всему выходило, что сегодняшнее утро у него также началось с изрядной порции соли и перца под рудиментный отросток позвоночника.

— Почему за рулём твоей машины был Гриненко? — начал он меня отчитывать еще до того, как запалил первую сигарету. — И почему он управлял ею, не имея на то необходимых документов?

— Это не моя машина, товарищ майор! — затянул я заунывную привокзально-цыганскую песнь «Сами мы не местные…», — Машина принадлежит моему товарищу, а я на ней по доверенности езжу. И, Алексей Константинович, у Гриненко при себе был техпаспорт на эту машину! Ну и водительское удостоверение, само собой, у него тоже было! Я вчера сам на место ДТП выезжал и со следователем разговаривал. Стас, кстати, был абсолютно трезвым!

Но заболтать Данилина не удалось, прикурив от догоревшего бычка следующую сигарету, он продолжил иезуитствовать.

— Ты чего мне тут, Корнеев, арапа заправляешь⁈ — выпустив в мою сторону болгарский токсин марки «Родопи», — Ты-то ездишь по доверенности, а почему у Гриненко этой доверенности не было? Ты, брось мне тут ваньку валять! Служебную проверку по этому поводу в УВД уже назначили, а спецсообщение в Москву еще вчера ушло!

В силу определённых обстоятельств, ситуацией по данному поводу я владел гораздо лучше майора Данилина и прочих должностных лиц УВД. В том числе и тех, кто так остро озаботился отсутствием у Стаса доверенности. Надлежащим образом оформленной у нотариуса.

— Служебную проверку приостановят, товарищ майор! Уже сегодня! — глядя на затылок и на шелковистые завитки волос Лиды, заправленные за маленькие розовые ушки, — Там уголовное дело должны были возбудить по «дорожке» с телесными. И что-то мне подсказывает, «дорожку» переквалифицируют в сто вторую УК через пятнадцатую! Так что насчет служебной проверки можно забыть!

В кабинете повисла мёртвая тишина. И даже майор Данилин перестал дышать кабинетным воздухом через свою сигарету.

— Ты что такое говоришь, лейтенант⁈ — отмер он через какое-то время, — Ты сам-то понимаешь, что ты мелешь? Какое еще, на хер, покушение на убийство? Ты чего опять удумал Корнеев⁈ Ты понимаешь, что сейчас в городе и в области начнётся? И какие приветы нам сюда из Москвы прилетят? Меня из-за твоей машины, которая, якобы не твоя, уже все, кому не лень и не по одному заходу отымели! И Дергачева, насколько мне известно, тоже этим удовольствием не обошли!

Я, как агнец божий, к ритуальному закланию приготовленный, смиренно стоял и ждал, когда Данилин прооравшись, выдохнется. Но понемногу и сам я начал закипать.

Система в очередной раз демонстрировала собственным служителям, таскающим для неё из огня каштаны, свой извращенно-злобный оскал.

— Я, кажется, понял, что этот хлюст задумал! — раздался сбоку торжествующий голос Ахмедханова, — Алексей Константинович, да ведь он же таким образом хочет порученное ему дело по ЛВЗ, в прокуратуру спихнуть! Вот и лепит из обычного ДТП покушение на себя! Ишь-ты, борец с Коза нострой отыскался! Точно говорю, он эту афëру мутит, чтобы прокурорская подследственность образовалась! А то, что эта его левая имитация выльется в грандиозный скандал и наш РОВД попадёт вместе со справкой на стол министру, Корнееву глубоко наплевать! Нас всех будут крутить-вертеть и мехом вовнутрь выворачивать, зато Корнеев от сложного дела избавится! А у кого-то в РОВД, да и в нашем отделении, если я не ошибаюсь, очередные звания на подходе! — последней своей фразой Ахмедханов, словно бы кирзовым сапогом ударил по полному жизни осиному гнезду.

Еще секунду назад, относительно спокойные коллеги, вдруг в один миг утратили уравновешенность. Они зароились и загудели. С каждой последующей секундой свирепея всё больше и больше. При этом было хорошо заметно, что многие из них не собираются долго сдерживать свои душевные порывы по отношению ко мне.

— А ну заткнулись все! — шерхановским рёвом пресёк зарождающиеся предпосылки к массовым беспорядкам в своём отделении майор Данилин, — Я сейчас, не дожидаясь мнения Москвы, своей личной властью всем присутствующим звания на год отодвину! Всем!

Угроза шефа возымела действие. Те, кто уже видел на линии горизонта следующую звёздочку на свои погоны, затихли первыми. Остальные тоже вернулись в рамки жесткой субординации и служебной дисциплины.

Но никто из них коситься в мою сторону, недобро сверкая глазами, так и не прекратил.

— Ну что, лейтенант, видать прав Талгат Расулович! — нехорошо улыбаясь, сузил глаза майор Данилин, — По всему выходит, что ради своего мелкого шкурного интереса ты готов весь райотдел под московский бульдозер пристроить? Чего ты молчишь, а, Корнеев⁈ Ты же у нас парень самодостаточный! Ты, можно сказать, академик среди нас, неучей! И за словом обычно в карман ты не лезешь! Ты не стесняйся, ты говори, Сергей Егорович, а мы с товарищами тебя, со всем нашим уважением охотно послушаем! Но только имей в виду, если предположения Талгата Расуловича ты не сможешь аргументировано опровергнуть, то тогда уж ты не обижайся! Я при всех тебе даю слово, в моём отделении ты служить дальше не будешь!

Пока майор изливался желчью, я, продолжая стоять, смотрел в окно. Сохраняя на лице покорность начальственной воле, независимо от того, какие бы уродливые формы она не приняла.

Поскольку пауза затянулась, я счел возможным вступить в диалог.

— Товарищ майор, вы зрите в самый корень! — перевел я взгляд от заоконной движухи на Данилина, — С академией вы тоже всё верно подметили. Лет через пять обязательно буду поступать на Первый факультет. И инсинуации Талгата Расуловича я опровергать не стану, потому как частично он прав. И с этим я тоже готов согласиться.

— Я же говорил! — не выдержал Ахмедханов.

Откинувшись на спинку стула, он достал из кармана платок, которым принялся вытирать с лица и шеи радостно-нервическую испарину. Наконец-то настал момент его реванша, которого он так долго и терпеливо ждал. Ежедневно наблюдая, такую ненавистную для него, мою физиономию. И вот свершилось, своего часа он дождался!

— Ты, наверное, потому такой спокойный, что надеешься на защиту Дергачева или даже генерала Данкова? — брезгливо скривился Алексей Константинович.

И сам же покачал головой, давая мне понять, что шансов на прикрытие со стороны этих достойных людей у меня нет даже самых мизерных.

— Они первыми от твоей процессуальной афёры пострадают. Да и я твоих документов, на передачу дела в прокуратуру ни при каких обстоятельствах не согласую! — вместе с радостным Ахмедхановым ухмыльнулся Данилин. — Ты даже не надейся!

— Напрасно, товарищ майор! — мне уже было скучно и этой своей скуки я не скрывал, — Завтра, а лучше послезавтра, но дело в прокуратуру всё же я передам!

— Бл#дь! — взревел начальник следствия так, что из присутствующих вздрогнули и не только женщины, — Ты глухой, Корнеев, или ты настолько непроходимый дебил⁈ — от беспрецедентного волнения, Данилин, не контролируя своей моторики, смял в кулаке только что распечатанную пачку сигарет.

— Он глухой непроходимый дебил, Алексей Константинович! — услужливо подтвердил предположения шефа Талгат Расулович, выдав всем присутствующим мой обобщенный диагноз.

— Наговариваете вы на меня, товарищ Ахмедханов! — мягко пожурил я майора, — С вашим субъективным оценочным мнением относительно моей персоны, я категорически не согласен! — широко улыбнулся я Талгату так, что его аж перекосило.

— Причиной изменения подследственности и передачи дела по «ликёрке» в прокуратуру, служит то обстоятельство, что одним из членов группы расхитителей является действующий сотрудник МВД! — глядя ошарашенному Данилину в глаза, был вынужден выдать я информацию, которую намеревался придержать до завтра.

— Не может быть! — выдавил из себя начальник, — Кто это? Из какого подразделения? Наш? — растерянный шеф больше не метал своими строгими глазами в меня молнии.

— Да врёт он всё! Нет у него таких необходимых компетенций! — не унимался Ахмедханов, пытаясь вернуть к себе внимание Данилина, он даже вскочил со стула, — Тоже мне, нашелся разоблачитель! Ты, что, Корнеев, в Инспекции по личному составу служишь?

— Я, Талгат Расулович, следователем служу и при расследовании данного дела, вскрыл это печальное для всех нас обстоятельство! — терпеливо осадил я разошедшегося джигита.

— Кто? — уже почти спокойно и без надрыва, попытался вытянуть из меня раньше времени установочные данные Никитина Данилин.

— Не имею права, товарищ майор! — без зазрения совести начал пуржить я, — У меня на этот счет есть некоторые обязательства и даже указания. Через пару дней вы обязательно узнаете, кто этот человек.

Продолжать, что меня скоро наградят орденом и, возможно, посмертно, я не стал только из-за того, что Зуева запросто могла впасть в бесчувственность. Прямо здесь и прямо на пол.

Однако и без того, народ и в том числе Данилин, одномоментно поменяли выражения лиц и смотрели на меня теперь по-иному. Примерно так, как возрастные домохозяйки через телевизор смотрели на актёра Тихонова. Когда тот в обвешанной серебряными рунами гестаповской форме был Штирлицем.

— Разрешите быть свободным, товарищ майор? — решив выжать максимум из переменившейся с минуса на плюс ситуации, начал наглеть я, — Мне необходимо как раз по этому вопросу проконсультироваться с товарищами, — окончательно чувствуя себя Остапом Бендером, закатил я глаза в сторону висящей надо мной люстры.

— Разрешаю! — неохотно выдавил из себя Данилин, видимо почувствовав седалищным нервом, что я его развожу.

Чтобы хоть как-то компенсировать ему моральные издержки, я по-гвардейски рявкнул «Есть!» и щелкнув каблуками гражданских туфель, почти строевым шагом покинул кабинет.

Шементом добравшись до своего углового офиса, я принялся устанавливать по телефону злобного подонка, угробившего мою машину и покалечившего моего друга.

Тех обрывчатых данных, которые я вчера получил от Шалаева, мне хватило. Лунёвых Александров, примерно тридцати-тридцати пяти лет всего в области проживало тридцать девять человек. И только один из этих тридцати девяти был прописан в колхозе «Красный луч».

Лунёв Александр Захарович. Тысяча девятьсот сорок пятого года рождения. Дважды судим. Первый раз он сел по малолетке и по очень нехорошей статье за номером сто семнадцать. А часть данной статьи и вовсе была вурдалачья. Третья. На вторую судимость Лунёв раскрутился прямо на зоне, где отбывал отмеренный ему по малолетства гуманный восьмерик. В лагере он нанёс сосидельцу телесные повреждения средней тяжести.

Намерения по отношению к этому милейшему парню Сане Лунёву у меня были серьёзные. И я решил заехать в суд Волжского района, который и дал в своё время этому упырю первую путёвку в жизнь. Чтобы поднять из архива его уголовное дело и хотя бы поверхностно с ним ознакомиться.

Я уже направился в сторону двери, когда зазвонил городской телефон. На том конце провода был Никитин Борис Евгеньевич. Вот уж воистину, помяни черта, а он тут, как тут!

— Надо срочно встретиться! — глухим голосом пробубнил он, — Обязательно надо! Это важно!

Глава 10

Этот бэх-бедоносец своим звонком ломал все мои планы на сегодняшний день. И, чего уж там, встречаться мне с ним всё равно не хотелось. Независимо от планов. Ничего, кроме проблем, встреча с уходящим на нелегальное положение Никитиным, мне принести не могла. Любой контакт с ним, к моим и без того немалым проблемам, почти неминуемо добавит и его нарастающие, как снежный ком, хлопоты.

— Я занят! — недовольно бросил я в трубку, — Сильно занят. Поэтому освобожусь только к вечеру!

На том конце повисла тяжелая и недовольная пауза. Мне показалось, что подгорающий «колбасник» был удивлен моей несговорчивостью. Я даже допускал, что свою личную проблему Борис Евгеньевич считает главной бедой современности. А, стало быть, и моей тоже. И потому, наверное, он сейчас так искренне был удивлён, что я к ней остаюсь равнодушным.

— Хорошо, — после некоторой заминки согласился он, — Можно вечером. Во сколько?

Мысленно прикинув свои эволюции на сегодняшний день и, не забыв про вечернюю оперативку, я пришел к выводу, что раньше девятнадцати тридцати эта встреча не состоится.

— В двадцать часов я готов встретиться! — уведомил я беглого бэха, на всякий случай прибавив получасовой люфт, — Говори, где?

— Там же! — быстро ответил мне бывший оплот экономической безопасности развитого социализма. — В том же гараже! — и мне вдруг показалось, что слишком уж быстро он мне ответил.

— В гараже, так в гараже! — легкомысленно покорился я, согласуясь со своим визуальным образом юной и самонадеянной бестолочи.

Но про себя решил, что освобожусь я сегодня на час раньше объявленного только что времени. Даже, если для этого мне придётся проигнорировать оперативку и навлечь на свою голову гнев Данилина.

Я положил на аппарат трубку и, достав из сейфа несколько безделиц в шуршащих упаковках, поскорее вышел из кабинета.

Мой путь к торжеству советского законодательства и своих личных представлений о справедливости, был тернист и рискован. И лежал он, в том числе, через народный суд Волжского района.

В канцелярии суда меня встретили неприветливо. На этот раз мне не помогли ни природное моё обаяние, ни намёки на готовность поступиться комсомольскими принципами в плане коммерческого подкупа служительниц Фемиды. Мои посулы возложить к пьедесталу правосудия самый большой торт, который только отыщется в ближайшей кондитерской, должного эффекта не произвели. И да, на предложенную мной кулинарную мзду, ответом были алчущие глаза четырёх разновозрастных женщин. Со всей безусловной очевидностью, желающих вкусить из моих рук свежей выпечки и прочих бисквитных излишеств. Однако их готовность соблазниться, разбилась об отрицательное движение головы их начальницы.

— Осуществляйте, как положено выемку и только после этого вы получите дело! — жестяным голосом ответила мне завканцелярией. — И никак иначе! Ваша расписка, это, извините меня, филькина грамота!

Но оставлять несмываемые следы своих сомнительных действий в судебном ведомстве мне не хотелось. Свою расписку, я бы, после того, как вернул дело, так же забрал бы назад. И через совсем непродолжительное время, с учетом непрерывного документооборота, никто бы и не вспомнил о моём интересе к архивному уголовному делу. Но, видимо, не судьба. Что ж, значит, как когда-то выразился брат бомбиста и цареубийцы, мы пойдём другим путём!

— Хорошо, так мы и сделаем! — сверкнул я жизнерадостной улыбкой и оптом распрощался сразу со всеми неприветливыми тётками, не выделив взглядом даже тех двух сисястеньких, которые оказались очень даже ничего.

Выйдя из неприветливой судейской канцелярии в коридор, я огляделся. Нужно было определиться с направлением.

— Здравствуйте, я следователь Корнеев из Октябрьского РОВД! — заглянул я через два кабинета в третий, — А где у вас тут располагается архив?

— Направо по коридору и вниз по лестнице! — даже не повернув головы, направила меня упитанная особа средних лет, что-то сосредоточенно выстукивающая на машинке.

На мою благодарность, вежливо выраженную лицом и словами, эта добрая женщина как-либо отреагировать не сочла нужным.

А вот в полуподвале, куда я спустился по её наводке, ко мне отнеслись с гораздо большим вниманием.

Миловидная девица, едва ли, как полгода назад перешагнувшая унылый период буйства прыщей на лбу и заднице, подняла на меня стёкла очков. Архивной девушке с комсомольским значком на остроконечной груди, на мой дилетантский взгляд, не доставало главного. Ей остро не хватало общения с силами добра. И, чтоб непременно, гендерной противоположности. Исходя из увиденного, я ей улыбнулся с такой плотоядной нежностью, словно пришел делать предложение.

В глазах судейской барышни, надёжно защищенных от мирских соблазнов стёклами в палец толщиной, затеплилась искра робкой надежды. И буквально через несколько секунд, из этой искры начало возгораться пламя.

Произошло это сразу же после того, как я, беспринципно наплевал на чувство меры и на объективную реальность. В полный голос, восхитившись бездонной синевой глаз этой полуподвальной мышки.

— Но у меня же серые глаза! — неуверенно попыталась мне возразить бесцветная принцесса архивного полу-подземелья. Щеки у которой заметно зарумянились после высказанной мной восторженности.

— Душа моя, всё дело в том, что следователь я только по профессии, — грустно поведал я ей сокровенное, беззаветно распахнув створки своей души, — А по призванию, уверяю вас, я рождён быть художником!

С этими словами я сгрёб с измазанного засохшими чернилами стола её хрупкую лапку с неискушенным самодельным маникюром.

— И, как художник, я имею полное право на своё видение мира! Кроме того, я должен со всей ответственностью вам признаться, что у ваших чудных глаз есть весьма редкая особенность! Но такая неповторимая исключительность встречается не чаще, чем одна на миллион! Ваши прекрасные глаза, милая девушка, меняют свой цвет в зависимости от степени восхищенности ими! Как раз в данную минуту и в моём присутствии, они ярко синие! Как утреннее небо над альпийской лужайкой! Как только что распустившаяся фиалка на горном склоне! Но извините, я не расслышал, как вас зовут, милая девушка?

— Люся! — заторможено представилась архивистка. — Людмила, то есть, — быстро поправилась она.

Она с трудом оторвала взгляд от висящего на противоположной стене небольшого мутного зеркала. В котором она пыталась разглядеть свои глаза и оттенки, воспетой мною синевы в них.

— Вот видите! — снова в полный голос обрадовался я услышанному, словно двум дополнительным выходным, — Надо же! Людмила! Такого просто не может быть! Вы, наверное, мне сейчас не поверите, но меня зовут Сергеем! И сожалею я лишь об одном. Что я не Руслан! Но это всё мелочи! Надо же, как во всём остальном у нас с вами удачно складывается! — продолжал я упиваться своей и люсиной удачей.

Девушка хлопала по внутренней стороне своих окуляров ресницами и самым решительным образом ничего не понимала. Со стороны это было хорошо заметно. Впрочем, она и не пыталась скрывать своей обескураженности. Она просто не поспевала своим недюжинным разумом за потоком моих, сверкающих разными цветами, слов.

— Мне срочно нужна ваша помощь, Люся! — продолжил я конструктивное общение с девицей, которая до сего момента так и не решилась забрать из моих рук свою вспотевшую ладошку.

Бережно вернув на стол её изящную конечность, я запустил руку в карман брюк.

— Ну так, что, Люсенька, вы мне поможете?

— Да! Ну, конечно же, я готова! — вскинулась растревоженная Люся-Людмила, — Но вот только, чем же я могу вам помочь⁈ — за время, которое понадобилось ей, чтобы произнести эти фразы, она дважды поправила свою немудрёную прическу.

— Видите ли, наипрекраснейшая из Людмил, — снова начал я засыпать сознание барышни словесами, — По пути в ваш, не побоюсь этого слова, народный суд, я зашел в галантерею универмага и купил вот этот самый галстук! — ткнул я себя в грудь указательным пальцем, — Вы меня понимаете, Люсенька? — решил я удостовериться в том, что меня хотя бы слышат.

— Понимаю, но я не понимаю, причем здесь я⁈ — жалобно и тавтологично пискнула комсомолка.

— Посмотрите, милая девушка, — вытащил я из кармана одну шуршащую упаковку с колготками, — На сдачу к галстуку мне дали вот это! — положил я немецко-демократическое изделие на стол. Непосредственно перед девушкой Люсей с весьма условно синими глазами.

Условно-синеглазая Люся рефлекторно потянулась к колготкам, но, застеснявшись своего порыва, отдёрнула руку.

— Сам я носить это, скорее всего, не стану, — продолжил я, пододвинув по столу шуршащий пакетик ближе к девушке, — Мне такой фасон не нравится и, чего уж там, размер совсем не мой. Поэтому я к вам и зашел, чтобы попросить вас, Люся, избавить меня от этой бесполезной и ненужной в моём гардеробе детали туалета. Прошу вас, примите от меня в подарок эту зряшную для меня вещицу! И заметьте, милая Люся, я вас сейчас не просто так, а как сознательный комсомолец, не менее сознательную комсомолку прошу! Люся, скажите мне честно, вы ведь сознательная комсомолка? — на всякий случай решил уточнить я.

Архивистка, по-прежнему пребывая в состоянии растерянности, граничащей с анабиозом, всё же нашла в себе силы и заверила меня, что комсомолка она сознательная.

Какое-то время мы еще пререкались на предмет уместности такого подарка приличной девушке со стороны малознакомого милиционера. Но я без труда доказал Люсе, что мы с ней уже минут десять, как не чужие. И, что дополнительные колготки, к уже имеющимся у приличной девушки двум, по определению лишними быть не могут. Особенно, если эта девушка божественно хороша собой. И уж, тем более, если к тому же зовут её Люся.

— А скажи мне, душа моя, уголовные дела, по которым приговоры вступили в законную силу шестнадцать лет назад, они где у вас хранятся? — приступил я к тому самому, за чем пришел сюда.

— Здесь! — не задумываясь, махнула себе за спину в сторону деревянных и металлических стеллажей барышня, увлеченно рассматривающая упаковку с колготками, — Здесь в основном. И еще какая-то часть в бомбоубежище. Там специально комнату отгородили. А вам зачем?

— Видишь ли, Люся, мне с одним делом надо ознакомиться, а вашей канцелярии такие замшелые бюрократки сидят, что у меня аж зубы заныли после общения с ними! — тоской и скорбью, которые я изобразил на лице, можно было бы квасить капусту.

— Ваша завканцелярией требует, чтобы я официально произвёл выемку! — обиженно вздохнул я, — А мне там всего-то и надо, чтобы с одним уголовным делом ознакомиться по-быстрому! Мне его на пятнадцать минут всего и надо-то! — намеренно отвернулся я в сторону от благодарно-жалостливых люсиных глаз, чтобы, не дай бог, не сбить нужную волну её настроения.

— Номер дела у тебя есть? — похоже, что добрая девушка приняла нужное мне решение.

— Номера нет, но есть установочные данные осужденного, статья и дата вынесения приговора, — боясь спугнуть удачу, быстро проговорил я, — Так даже проще будет искать!

— Хорошо, ты, пожалуйста, выйди в коридор, я тебя минут через пять-десять позову! — решительно сверкнула линзами Люся. — Я здесь второй месяц и еще не очень хорошо знаю, что и где. В общем, обожди в коридоре!

Позвала она меня назад к себе даже меньше, чем через пять минут. А еще через минуту я сидел сбоку от Людмилы и перелистывал материалы уголовного дела, сшитых в две отдельные корки. Начать я решил с обвинительного заключения. Да, собственно, им и закончить.

Примерно через двадцать с небольшим минут я уже хорошо понимал, что из себя представляет дважды судимый гражданин Лунёв Александр Захарович. На что он способен, чего от него можно ждать во время неприятной беседы на повышенных тонах и какого обращения с моей стороны он достоин.

— Спасибо тебе, Люсенька! — подвинул к девушке я уголовный двухтомник и, наклонившись к ней, чмокнул её в щеку, — Ты настоящий друг!

Взяв из стопки аккуратно нарезанных бумажек один прямоугольник, я написал на нём свой рабочий телефон.

— Понадобится помощь, звони обязательно! — распорядился я, — Чем смогу, помогу! А пока до свидания, душа моя! Тороплюсь, день у меня сегодня сумасшедший!

Покинув гостеприимный полуподвал и загрустившую Людмилу, я поспешил к машине. После полученной информации, мне мог понадобиться огнестрельный инструмент.

Усевшись в машину, я прикинул, в какой гараж мне лучше ехать. Специфика ситуации и опыт девяностых подсказывали, что в данном случае, гараж мне нужен не мой, а никитинский. По той простой причине, что в моём гараже хранился бандитский ПМ, а в никитинском, всё в той же эмалированной кастрюле лежал «наган». Имевший перед Макаровым сразу два наиважнейших преимущества. Наличие которых, в случае применения, позволит мне оставить этот ствол у себя на вооружении. А от ПМ пришлось бы избавляться.

Хорошо, что в прошлый раз я не поленился осмотреть этот любимый девайс революционных матросов и расстрельных команд ВЧК времён красного террора. Заглянув в каморы барабана на предмет количества находящихся в нём патронов, я заметил, что притопленные в гильзах пули не имеют оболочки. Вариантов по этому поводу было немного. Всего два. Либо это патроны глубоко старорежимных времён, либо они вменяемого возраста, но просто спортивные. Меня устраивали оба варианта. Поскольку, во-первых, все гильзы после стрельбы останутся в барабане нагана. А безоболочечные свинцовые пули, в свою очередь, при попадании в цель, деформируются настолько, что идентифицировать их по нарезам не представится возможным. Даже эксперту-криминалисту самой высшей квалификации. Это, во-вторых.

Если уж на то пошло, то револьвер я взял на всякий случай. Чтобы просто подстраховаться. Контактировать с Лунёвым я сегодня не рассчитывал. Даже при моём цейтноте, для начала следует провести рекогносцировку на местности. Выяснить как можно больше деталей. В том числе и адрес, где реально проживает нужный мне объект.

Колхоз «Красный луч», а в миру просто село Елховка, находился в двадцати четырёх километрах от города. Проехав мост через одноимённую с селом неширокую речку, я притормозил на обочине. Движение по этой дороге было настолько редким, что номера на машине я поменял прямо здесь, не съезжая с дороги. Невелика хитрость, но некоторую сумятицу шалаевские номера, снятые с его двойки, все равно внесут в разбирательства. Если таковые, конечно, последуют.

Места эти я помнил по прошлой-будущей жизни очень даже неплохо. Начиная с девяностых, Елховка стала культовым поселением. Еще совсем недавно все, от мала до велика были оголтелыми атеистами. Не верили ни в бога, ни в черта. И даже в победу коммунизма верить перестали. Но как-то так случилось, что в одночасье, почти все народонаселение богом проклятой страны поголовно ринулось в православие. Даже не озаботившись тем, чтобы для начала хоть немного протрезветь и осмыслить происходящее. Все и сразу стали верующими. В своей истовой православной запальчивости зачастую крестясь слева направо и ничуть этого не стесняясь. Включая и большинство уверовавших в Христа замполитов и прочих секретарей КПСС. Случилось это чуть позже эпохи перестройки.

Именно в ту пору ельцинского алкоголизма и оказалось, что Елховка место далеко непростое. Что во времена тотальной коллективизации случилось здесь чудо чудное. Многим селянам, и в том числе не сильно пьющим, здесь массово являлись христианские святые самого разного пошиба. Апофеозом тенденции было признано чудесное обнаружение в роднике за деревней лика Казанской иконы Божьей Матери.

К этому времени коммунисты, где недобрым словом, а где просто револьвером и расстрельными списками, но уже почти победили дремучую поповщину. Почти. Они и народную тягу к святому месту уж как только не душили. Уж они душили, душили… Но так до конца и не додушили. Партийный актив и ведомые им комсомольцы упорно ломали купели, которые как-то сами собой возводились в низинке у того самого родника с найденной иконой. И часовенку несколько раз сносили. Но несознательные граждане и гражданки по-прежнему круглый год приезжали со всего света и окуналось в эти самые ледяные омуты. Кто-то нырял за остро желаемой беременностью, а были и те, которые погружались за семейным счастьем, за богачеством, либо еще за чем.

Но голь, как говорится, на выдумки хитра. Кто был ничем и вдруг ставший всем, таки докумекал проспиртованным в самогонке мозжечком до наиподлейшего богохульства. Своим коварным вероломством достойным самого антихриста, пришедшего в семнадцатом на Россию. И в скором времени на горушке, прямо над низинкой с родником и купелями, советская власть возвела свинарники. После чего вся вода, бившая в том месте, где когда-то нашлась чудотворная икона Богоматери, перестала благоухать святостью. И, соответственно, начала диффузировать свинячьим дерьмом.

Но нет в этом мире ничего вечного и на территорию, идущего против шерсти цивилизации, большевизма вдруг пришли лета девяностые. В связи с чем, все свинарники, равно, как и коровники с птичниками, местные пейзане в момент растащили по своим углам и подворьям. Всех животин и пернатых, кто еще не подох от голода и холода, стырили. Мгновенно съев или продав общественных свиней, коров и птиц. И постепенно святость в осквернённые родники, и купели вернулась. А там и полдюжины попов, не теряя времени на сантименты, подтянулись на хлебное намоленное место. Бизнес, есть бизнес! И попы, как никто другой, всегда лучше всех это понимают! Если есть в природе свечки, то должны быть и люди их продающие. Ибо не терпит природа пустоты. Н-да…

В населённый пункт я сразу соваться не стал. Сначала я решил получить хоть какую-то первоначальную информацию. Поэтому и обратился к путающейся в соплях конопатой девчонке, наблюдавшей неподалёку от дороги за десятком коз. С вопросом о том, где же здешний бомонд принимает солнечные ванны и совершает пляжные омовения. Потратив несколько минут, я не без труда выяснил, что деревенская ривьера находится на диаметрально другом конце поселения.

Справившись у той же пастушки относительно объездного маршрута к этому пляжу, я неторопливо покатил по пыльной грунтовке. С непраздным интересом разглядывая пасторально-колхозные окрестности.

Последние дни лета были на исходе и Илья-пророк давным-давно уже набрызгал своих выделений во все православные водоёмы. Однако несколько пацанов с синими губами и гусиной кожей самоотверженно процеживали вдоль берега речку. В качестве браконьерской снасти они использовали двухметровый кусок оконной тюли, намотанной концами на две кривые палки.

Своё пацанство я не забыл и потому с вопросами к рыбакам не полез. Подогнав машину поближе к воде, я разделся до трусов и начал её намывать. Благо, у хозяйственного Никитина в багажнике нашлись и ведро, и кусок поролона.

Все произошло, как и должно было произойти. Сначала малолетние рыбаки утратили интерес к своему рыбному промыслу и просто переместились ближе к сверкающей лаком и хромом «шестёрке». Потом от них последовали вопросы о тактико-технических характеристиках автомобиля. Без малейшего преувеличения, являющегося несбыточной мечтой всех без исключения особей мужского пола в СССР. Независимо от возраста, вероисповедания и принадлежности к КПСС.

Я охотно отвечал на вопросы пацанов, время от времени так же интересуясь деталями и тонкостями их деревенской жизни. Всё в соответствии с наукой, в узких кругах называемой ОРД. Оперативно-розыскной деятельностью, если по-русски.

К завершению автопомывки я уже знал, что дядя Саша Лунёв является специалистом самого широкого профиля и управлять умеет не только грузовиком. Что аккурат в это самое время он на своём тракторе сгребает говно на свинарнике. Именно так пацаны и выразились — «сгребает говно». Ну, говно, так говно, не мне городскому чистоплюю, здешние патриархальные нравы и диалекты переиначивать.

Получив всю нужную мне информацию, но не обрывая резко беседы, я закончил помывку автомобиля. После чего, отойдя повыше по течению, искупался сам. И только после этого, неторопливо одевшись, сел в машину и тронулся от речки к дороге. Вспоминая, как удобнее для задуманного мной активного спецмероприятия, можно будет подъехать к уже упомянутым свинарникам.

Глава 11

Нужные мне объекты ассенизаторской борьбы с опиумом для народа я сначала унюхал, а потом уже и увидел. Два длинных, параллельно друг другу расположенных строения показались на недалёком пригорке, как только дорога обогнула берёзовую рощицу. Я одновременно увидел и услышал ДТ-75, тарахтящий дизелем на холостых оборотах. Трактор стоял со стороны торцовых ворот строений, метрах, в пятидесяти от них. Отвалом в сторону начинающегося в десятке метров оврага. Того самого, идеологически выверенного оврага, по руслу которого антирелигиозное свинячье дерьмо и стекало к культовому источнику.

Механизатора, то есть, искомого мною гражданина Лунёва, в кабине трактора, как и вблизи от него, видно не было. Заглушив метров за десять до ДэТэшки машину, я достал из-под сиденья револьвер. Проверил оружие и сунул его себе сзади за брючной ремень. На автомате вынув из замка зажигания ключи, положил их в боковой карман пиджака. После чего, стараясь не вляпаться в антирелигиозную субстанцию, тут и там покрывающую бетон площадки, я вылез из машины и огляделся по сторонам.

Вокруг не было ни души. Только издаваемый тракторным двигателем шум, напоминал мне, что где-то рядом должна быть эта живая человеческая душа. Опять же, это, конечно, если у такой сволочи, как Александр Захарович Лунёв эта самая душа есть. И еще меня очень сильно отвлекало густое амбре свиных испражнений. Ядовито-токсичное, вплоть до рези в глазах.

Вдруг от ДТ раздался звук резкой перегазовки. Потом это повторилось еще и еще. А из вертикальной выхлопной трубы один за другим вылетели черные клубы жирной копоти.

Осторожно обойдя трактор сзади, я увидел мужика, копошащегося с левой стороны работающего двигателя. В непосредственной близости от которого вонь свинячьего дерьма уверенно перебивалась запахом солярки. Настолько сильным, что казалось, будто бы она льётся ручьём где-то совсем рядом.

Мужик слышать, как я подошел, не мог. Но он каким-то образом почувствовал моё присутствие и резко обернулся.

Это был Лунёв. От себя, запечатленного на фототаблицах уголовного дела много лет назад, он, разумеется, отличался. Но не настолько, чтобы я его не узнал. Морда, да, стала шире и взрослее. На ней появились морщины, свидетельствовавшие, что не всегда этот мужик был счастлив в жизни. Но его свинцово-стылые глаза остались по-прежнему, всё те же. Как и на фото шестнадцатилетней давности. Настороженно-наглые и маскирующие свою безграничную хитрость за еле заметной насмешливой ухмылкой. Очень внимательные у Лунёва были глаза. Глаза хищного зверя. Ждущие удобного момента, чтобы воспользоваться чьей-либо неосторожной оплошностью. Или, если получится, чтобы таковую создать кому-то. Такие твари, по ошибке рождённые в людском обличии, любого человека априори считают своей потенциальной добычей. Им всё равно, кто ты есть. Мужчина, женщина, старик или ребёнок. Для них ты просто добыча. Если только ты не сильнее и не коварнее их.

В правой руке Лунёва я заметил маленький гаечный ключ и отвёртку. То, что ключик, как мне показалось, был десять на восемь, говорило о том, что мой объект, скорее всего, занимается регулировкой топливной системы. Присутствие отвёртки только подтверждало моё предположение. Плюс, отчетливый запах тёплой солярки.

— Какого хера? Тебе чего здесь надо? — быстрым движением тракторист сунул инструменты в карман спецовки. — Ты кто?

Задавая свои вопросы, он руку в кармане не задержал и сделал скользящий полушаг назад. И так получилось, что его правая рука оказалась на раскладке с гаечными ключами и какими-то инструментами. И зашарила по ним. Остановилась она на торцевом ключе на тридцать два, с приваренным к нему для увеличения рычага обрезком трубы. Из чего я сделал вывод, что данный гражданин испытывает ко мне далеко не шутейную неприязнь. И, что он знает меня в лицо. Или, как минимум, понимает, что я из милиции.

Пришлось и мне взяться за железо. Которое, пусть и уступало лунёвскому по массе, но зато оно было непререкаемо своей огнестрельностью.

— Не балуй, Александр Захарович! — с показным добродушием обратился я к упырю, взводя большим пальцем зацепистый курок нагана, — Разговор у меня к тебе есть. Ты сейчас ответишь на мои вопросы и я отсюда уеду! А ты благополучно останешься здесь дышать свежим деревенским воздухом!

Произнесённые мною слова на сельского труженика не подействовали. Мой немногословный собеседник, в видавших виды грязных кирзачах, мне не поверил. Может быть, он откуда-то знал, что наганы, в отличие от ТТ, уже давным-давно сняты с вооружения оперсостава МВД. И, стало быть, я здесь представляю кого угодно, но только не советское государство. А, значит, и действовать буду без оглядки на социалистическую законность.

Во всяком случае, он не внял моим словам и, подхватив увесистую железяку, неуклюже попытался крутануться в сторону, чтобы сорваться с линии огня. И, очевидно, чтобы метнуть мне свой снаряд в голову. Поступок отчаянный, но вполне оправданный. Ведь заматеревший в лагерных условиях Лунёв сейчас видел перед собой юнца. Который за свою короткую пионерско-комсомольскую жизнь, вряд ли кого-то успел отправить с этого света на тот. А потому этот розовощекий юноша, то есть я, должен был потратить какое-то время, чтобы решиться на выстрел в живого советского человека.

Но я был другим и решаться мне было незачем. Я даже не стал рисковать и переводить ствол ему в ноги, чтобы, как положено по инструкции, не задеть жизненно-важных органов. Однако, пофиг мне было на любые жизненные органы Лунёва. Поэтому, как изначально направил ему наган в живот, так, не мудрствуя, туда и выстрелил.

Безоболочечная свинцовая пуля калибра семь шестьдесят два — это страшная штука. Она пострашнее большего калибром девятимиллиметрового ПМ. А уж, тем более ТТ. Потому что мягкий свинец, не усиленный оболочкой или сердечником, входя в человеческую плоть, сразу же деформируется и наносит страшные повреждения.

Лунёв успел поймать мою пулю еще до того, как вошел в свой пируэт и завалился он на полуобороте. Сразу же, как и бывает при таком ранении в живот, он инстинктивно зажал рану обеими руками. Выронив железку. И подтянул колени, мелко суча ступнями. Бандит утратил ко мне всяческий интерес, скрючившись в грязи и жалобно подвывал движку своего ДТ-75.

Не сводя с поверженного ублюдка ствола, я подошел ближе и окинул взглядом содеянное. Вроде бы всё выглядело натурально и естественно. Сквозь пальцы Лунёва, зажимающие рану, обильно проступила кровь. А бледность и, напрочь утраченная наглость, позволяли полагать, что мой оппонент испытывает именно те самые чувства. Которые должен испытывать человек при слепом ранении в живот. И которые я в данный момент наблюдаю. Сунув наган на прежнее место за ремень, я приступил к работе. Не обращая внимания на страдальческие вопли и завывания клиента, я развернул его на спину и, стараясь не испачкаться, начал исследовать его карманы. Однако, несмотря на все мои усилия, кроме полупустой коробки «Казбека», спичек и технической мелочи, я ничего не обнаружил. Не пришедший пока еще в себя от шока и своего нового состояния полупокойника Лунёв, на мои вопросы упорно не откликался. Меня это не сильно огорчило, это ничего, минут через десять он придёт в себя и станет намного коммуникабельнее.

Пришлось лезть в кабину трактора, где я заметил висящий на задней стенке пиджак. Изрядно ношенный, но по виду, до состояния подменной спецовки еще не определённый. В нём я и нашел всё то, что ожидал найти у своего злобного недруга. И даже немного более того.

Документы и триста пятьдесят рублей одинаковыми, как близнецы-братья, хрустящими десятками в отдельном от других мелких купюр кармашке, меня удивили не сильно. А вот моя фотография, обнаруженная внутри книжки водительского удостоверения, впечатление на меня произвела. Порадовало то, что это не было стандартное фото девять на двенадцать из моего личного дела, хранящегося за семью печатями в кадрах УВД. Судя по сопутствующим изображению декорациям, меня скрытно засняли где-то на территории «ликёрки».

Но напрягало то, что сиженный и опытный в таких делах Лунёв эту убойную для себя улику не выбросил и по сей день держал при себе. Исходя из этого обстоятельства, я сделал неприятный для себя вывод. Что свою, уже оплаченную работу, он намеревался довести до логического завершеня. И этот вывод лишний раз и со всей объективностью подтвердил профессиональную правильность моего решения. Принятого еще вчера относительно судьбы, покалечившего Стаса Лунёва. Который, кстати, ко всему прочему исковеркал мою машину. И пусть девяностые еще не наступили, но в отличие от нынешних ментов-вегитарианцев, боящихся произвести даже предупредительный выстрел, я буду действовать по уже проверенной и отработанной процедуре. Имитация мастурбации в отношениях с организованной преступностью, которая, как и секс, в СССР отсутствует, это точно, не мой метод.

Спрыгнув с гусеницы, я шагнул к болезненно шевелящемуся, как свернувшийся перед рыбалкой червяк, гражданину Лунёву. Он уже отошел от первоначального шока и теперь, испытывал только боль и утроившуюся ко мне ненависть. И надо полагать, что боль он испытывал очень сильную. Если судить по не только его белому лицу, но и по губам такого же бескровного цвета. Тем не менее, выводы из произошедшего, этот ушлёпок сделал неправильные. Наверное, он всё еще воспринимал меня недостаточно серьёзно. И оттого ждал от меня привычных для него цивилизованных поступков. Поступков, охолощенного совковой пропагандой молодого мента-комсомольца. Который непременно станет действовать сообразно служебной инструкции и идеям гуманизма. Да еще в рамках социалистической законности. Н-да…

— Чего ты стоишь, мент⁈ — стараясь быть услышанным, шевеля мертвенными губами, прохрипел, лежащий на боку в позе эмбриона Лунёв, — Вези меня быстрее на больничку, гад! Чего ты вылупился, тебя же, дурака посадят, если я после твоей стрельбы окочурюсь! В больничку меня быстрей вези, сука!

Я оказался прав в своих предположениях. Гражданин не понимал происходящего и потому, наша с ним полемика могла затянуться. А мне это было ни к чему, потому что время сейчас работало против меня. Хорошо еще, что со стороны свинарников нас за трактором не было видно. И выстрел, я уверен, тоже остался никем не услышанным. Я даже имел некоторые основания полагать, что до вечерней раздачи корма, ни в самих свинарниках, ни поблизости никого из людей, кроме нас с наёмным мокрушником, нет.

Но, тем не менее! Всё это ни разу не повод нарушать незыблемые правила оперативной работы. Я наклонился над презренным наймитом.

— Заткнись, урод, и слушай меня! Ты отвечаешь на мои вопросы и только тогда, возможно, я подумаю, везти мне тебя в больницу или нет! — высказал я простые и понятные условия корчившемуся в дерьме упырю.

— Сука! В больничку меня вези! — продолжал кобениться Лунёв, демонстрируя свою босяцкую духовитость и из последних сил пытаясь настоять на своём перед милицейским салабоном. — Вези, пока я тут не загнулся! У меня все кишки порваны! Ты же за меня сядешь, дурак! Надолго сядешь, падла!

Достав из старой ЗИПовской раскладки отвёртку покрупнее, я шагнул к недострелённому киллеру. Бандюк, почувствовав что-то недоброе, насторожился и кроме поскуливания, почти неслышного из-за работающего движка, больше ничего из себя не выдавал.

Я покрепче ухватил за локоть Лунёва и, оторвав его правую руку от дырки в животе, поднёс к пропитавшейся кровью рубахе длинный штырь отвёртки.

— Я тебе, рыло козлиное, эту железяку сейчас в пузо через дырку засуну и пошурую там, как кочергой в печке! — не чинясь, ткнул я для пущего форсу во вторую злодейскую руку отвёрткой. — Тогда тебе уже никакая больничка не поможет! И подыхать ты, харя петушиная, будешь в говне и адских муках!

По тому, как панически дёрнулся от меня Лунёв и, увидев его исказившееся от ужаса лицо, я понял, что до него начало доходить, что милиционер ему нынче достался неправильный. И что вовсе не факт, что в ближайшей перспективе ему светит хоть какая-то больничка. А затем, пусть и не шибко приятные, но зато такие привычные, и, главное, живые лагерные будни.

— Ты чего, начальник⁈ — из «гада» и «суки» перевел меня сразу в начальники труханувший Лунёв, — Ты, если что-то узнать хочешь, то спрашивай! Что знаю, я тебе отвечу. Ты только давай, побыстрей со своими вопросами! У меня гореть в животе начинает, мне в больничку надо, пока антонов огонь не начался! — теперь уже просительно-жалобным голосом разговаривал со мной злодей, трепетно хранивший у самого своего сердца моё фото.

Минут десять я расспрашивал своего несостоявшегося убийцу. Махнув рукой на сохранение каких-либо преступных секретов, колхозный наёмный мокрушник, не задумываясь над моими вопросами, торопливо вываливал любую инфу, какой я интересовался. Несмотря на то, что был он в лево-водочном синдикате практически пехотинцем, в силу его природной хитрости и тяге к знаниям, кое-что ему было известно. И этим кое-чем Лунёв меня порадовал.

— Вези уже начальник меня на больничку! — между словами, стискивая от боли челюсти, молил тракторист, — Подохну я! Сил нет терпеть, как печет в животе!

Дальнейшие мучения Лунёва мне были ни к чему. Поэтому, с усилием уперев ему под левую лопатку ствол нагана, я нажал на тугой спуск самовзвода. Выстрел получился негромким, так как большая часть сгоревших пороховых газов ушла в раневой канал и тело жулика сработало, как ПБС. Прибор для бесшумной стрельбы, то есть.

Злодей дёрнулся и расслабленно разогнулся в обратную сторону, после чего застыл, неровно вытянувшись.

Оглядевшись по сторонам и ничего, что могло бы меня насторожить, не заметив, я взялся за плечи покойника. Перетащить его и устроить перед отвалом бульдозерного ножа оказалось не так уж и легко. Лезть на кучу осклизлого дерьма и тащить на её верх мертвеца мне не хотелось. Для этого пришлось бы по колено и насквозь измазаться. Поэтому я оставил труп перед кучей, которую Лунёв уже нагрёб, для того, чтобы свалить её в овраг.

Когда-то, еще во время первой чеченской командировки, жизнь заставила меня освоить «мотолыгу». Другими словами, многоцелевой транспортёр-тягач легкобронированный. МТЛБ, если уж совсем официально. Уповая на давние свои навыки управления «мотолыгой», я снова полез в кабину ДТ. Нож-отвал находился в нейтральном положении и рычаг гидроусилителя, стоявший в среднем положении, я трогать не стал. Оглядевшись, я убедился, что управление ДТ-75 мало чем отличается от МТЛБ. Выжав сцепление, включив скорость и не прикасаясь к фрикционам, я нажал на ручку газа. Трактор заурчал громче, дёрнулся и медленно пополз вперёд к оврагу.

Из кабины не было видно трупа. Но и по бокам движения, он тоже отсутствовал. Это означало, что вместе с идеологическим и антирелигиозным оружием совка он в едином порыве движется к своему закономерному финалу.

Спихнув сдвигаемую кучу в овраг, я остановил ДТ на краю. Следовало убедиться, что бренные останки душегуба сверзились вниз. Стараясь не касаться одеждой лоснящихся внутренностей кабины, я выбрался на гусеницу и, поискав глазами свободное от свинячьего навоза место, спрыгнул. Подойдя к краю, заглянул вниз.

Различить, где среди желто-зелёных масс находится мертвец, было невозможно. Оно и понятно. За десяток метров, пока жмур сдвигался вместе с полу-жидкой массой к своему последнему пристанищу, всё стало одного цвета. Одежда обнулённого злодея насквозь пропиталась тем, что вместо земли теперь будет ему пухом. Разглядеть что-то инородное среди зловонного свиного дерьма, на треть заполнившего овраг, я, как ни вглядывался, но так и не смог.

Всё получилось быстрее и даже лучше, чем я планировал. Свиной навоз не используют в качестве удобрения, в отличие от любого другого. Потому как он ядовит, токсичен и ненамного уступает кислоте. Пройдёт совсем немного времени и даже отвёртка с гаечным ключом, которые Лунёв сунул себе в карман, растворятся. Что касается трупного материала и одежды, то их агрессивная среда уничтожит гораздо быстрее. А далее будет работать неписанная, но неоспоримая догма. Нет тела, значит, нет и дела.

Отогнав трактор на прежнее место, я заглушил его. Как ни присматривался к окружающему пейзажу, ничего нежелательного или подозрительного я не заметил. Прихватив из кабины пиджак злодея, я загрузился в «шестёрку» и вырулив на грунтовку, покатил к трассе.

На асфальт я выбрался, не встретив никого, кто направлялся бы в сторону свинарников. Посчитав это добрым знаком, я прислушался к своим чувствам. Ничего, кроме удовлетворения от добросовестно исполненной работы, я не ощущал. Именно удовлетворения, а не удовольствия. Ровно для того я потратил время и какие-то усилия, посетив Волжский суд, где ознакомился с материалами уголовного дела Лунёва. Если уж на то пошло, то мне хватило бы и информации ИЦ УВД, из которой следовало, что судим этот упырь был по части третьей сто семнадцатой статьи. Изнасилование несовершеннолетней в составе группы, на мой взгляд, уже достаточное основание, чтобы живьём утопить мерзавца в дерьме. Так что я поступил еще гуманно, предварительно застрелив гада.

Из обвинительного заключения, которое мной было очень внимательно изучено, я доподлинно узнал, как всё произошло шестнадцать лет назад.

Дело было в последних числах мая. После завершающего учебный год урока, практически уже семиклассники в составе всего класса и под руководством молодой училки, вышли в ближайший лесок, чтобы отметить окончание учебного года. Понятно, что никакого спиртного там не могло быть. Бутерброды, пирожки и газировка. И футбольный мяч с бадминтоном.

Зато у компании ублюдков, большинство из которых были рождены после пьяного зачатия, оказалось достаточно дешевой бормотухи. Достаточной для того, чтобы появившиеся на поляне шесть разновозрастных особей генетического мусора, решили развлечься в свойственной им манере.

Выродки, появившиеся на свет в результате запущенной в семнадцатом году отрицательной селекции. А как по-другому, если большевики даже не стеснялись писать в газетах о целесообразности физического уничтожения целого социального слоя буржуазии и интеллигенции. И уничтожали, с большевистским энтузиазмом, перевыполняя планы и лимиты по расстрелам. Почти начисто вырезав предпринимателей, офицерство и профессуру. А кого не вырезали, тех, к счастью последних, просто выгнали из страны. Оставшиеся, кто был ничем, стали плодиться и размножаться. И всё бы ничего, но от осины не родятся апельсины. Вот и превысилась критическая масса уродов в соотношении к нормальным людям. Но зато все эти уроды, продолжавшие попадать в лагеря за грабежи и убийства, были социально близкими новой власти. О чем эта самая власть не стеснялась упоминать не только в газетах, но и в своих законах.

Школьникам шестнадцать лет назад сильно не повезло. Пьяная быдломасса, сначала ради своего эстетического удовольствия до беспамятства отмудохали пацанов класса. Просто так отмудохали, для куража и физической разминки. А потом взялись за школьниц, пустив их по кругу. Не избежала сей участи и учительница, отработавшая классным руководителем свой первый год после института и так неосмотрительно вытащившая своих ребятишек на природу.

Из материалов уголовного дела совершенно точно было видно, что Саша Лунёв, которому на тот момент было немногим более семнадцати лет, фигурировал одним из инициаторов и самых активных участников скотства. От максимального срока его тогда очень удачно спасло несовершеннолетие.

В общем, нормальный представитель пролетариата. С короткой приставкой «люмпен» спереди. Хотя нет, он же колхозник. Был. Значит, люмпен-колхозник.

Н-да… А недавно он еще и моё фото раздобыл. И, что-то мне подсказывает, не для того, чтобы мирно любоваться на мой мужественный лик.

Нет, не мучили меня ни хрена разного рода глупости. Ни сомнения, ни угрызения совести. Совсем не мучили. Он, сука, еще и Стаса покалечил! И мало того, этот паскудник машину мою угандошил. Так что, всё правильно, по грехам ему, ублюдку, и муки! Из говна он вылез, пусть в говне и сгниёт!

Глава 12

До въезда в город и не доезжая до моста, по ту сторону которого располагался стационарный пост ГАИ, я спустился к реке. От свинства пришлось отмывать не только туфли, но и коврик. Во избежание недоразумений, решил еще дополнительно подстраховаться. Задрав капот и ослабив винт хомута, сдернул шланг с топливного насоса. Затем, стараясь не попасть на горячий коллектор, накачал на тряпку бензина и протёр ей подошвы, коврик, и пятаки педалей. Сегодня нет, а завтра обязательно заеду на мойку вазовского СТО. Там уже в эти дремучие времена автомобили мыть умеют по фирменной технологии. И даже с использованием специальной химии. Устранение досадных нюансов нужно провести со всей ответственностью. Чтобы потом не было мучительно больно за упущенные мелочи.

Впрочем, душегуб Лунёв не девочка-припевочка с розовыми бантиками на макушке. Его, даже при самых пиковых раскладах в розыск примут не ранее, чем через трое суток. Законом, предусмотренные. И то, только после того, как кто-то из его близких родственников или с места работы забьёт тревогу по его пропаже. С учетом того, что колхоз, это не режимное оборонное предприятие, хватиться его могут не скоро. А, может, и сразу хватятся. Хрен его знает, с кем он водит дружбу и поддерживает отношения. Сам-то он урод, это понятно, а вот окружающие его люди вполне могут оказаться внимательными и сердобольными. Хотя пацаны, повстречавшиеся мне у речки, сказали, что проживает он бобылём, то есть, без семьи.

Вытащив из лунёвского пиджака содержимое карманов, я набил их береговым песком и галькой. После чего забросил потяжелевшую хламиду подальше в воду.

Отмывшись от следов свинячьего дерьма, но всё еще продолжая к себе критично принюхиваться, я направил свои стопы, то есть, колёса, в Октябрьский РОВД.

В райотдел я зашел, со всех сторон ожидая бранных слов. Начиная от дежурного и вплоть до подполковника Дергачева. Но милицейский бог пока что сегодня был ко мне милостив и никто моей самовольной отлучки из районного органа внутренних дел не заметил.

Никто, кроме Лидии Андреевны Зуевой.

Стоило мне расположиться за своим рабочим столом, как любимая, но чрезмерно ревнивая начальница моментально появилась в моём кабинете. Её старания выглядеть спокойной и беспристрастной, сразу же пошли прахом, стоило мне только улыбнуться ей.

— Говорят, ты жениться собрался? — с плохо скрываемой неприязнью, кусая губы, задала свой главный вопрос Лида.

И не дождавшись от меня скорого ответа, продолжила.

— Чего ты лыбишься, Корнеев? Счастья своего утаить не можешь? На мне ты, значит, жениться не можешь, а на какой-то профурсетке, так запросто!

Подойдя к моему столу, Зуева стала нервно перебирать находящиеся на нём предметы. Преимущественно канцелярские. Когда покрутив в пальцах деревянную линейку, она её согнула и сломала, я понял, что инвентарь надо поберечь. И начал потихоньку отбрёхиваться.

— Окстись, любимая! Ты чего там себе напридумывала? — принялся я нагнетать на своём лице праведное недоумение, перерастающее в обиду, — Да я скорее из твоего табельного пистолета в свою голову застрелюсь, чем на ком-то женюсь в ближайшую пятилетку! Даже, если это будет внучка премьер-министра товарища Косыгина!

— Почему это из моего⁈ — ожидаемо купилась Лида на мою нехитрую провокацию и удивлённо сдвинула бровки домиком, — У тебя же свой пистолет есть!

— Ну, во-первых, из своего мне будет не так приятно себя жизни лишать! — откинулся я на спинку стула, — А, во-вторых, я не понял, Лидия, ты, что, совсем не против моего суицида? — с обидой в голосе, строго уставился я на обескураженную подругу. — Значит, ты хочешь, чтобы я застрелился?

— Ты дурак, Корнеев⁈ Конечно же я против твоего суицида! И не хочу, чтобы ты стрелялся! И вообще, не болтай ерунду! — сбрасывая навеянный мной морок, решительно тряхнула прической Зуева, — И ты, мерзавец, мне мозги не пудри, у меня информация верная! Говори, на ком жениться собрался? — возмущенно, но уже более спокойно и с явной надеждой, что я сейчас опровергну её обвинения, продолжила она.

— Твоя «верная информация», душа моя, сидит в приёмной Данилина и откликается на имя «Антонина»! — встал я из-за стола и подошел к начальнице, уже не опасаясь каких-либо эксцессов, — Тонечка давно уже сгорает от зависти, наблюдая за нашим с тобой неземным счастьем! Отсюда все её злобные инсинуации и желание разрушить наши отношения. Неужели тебе это не понятно⁈

Обойдя Лиду, я подошел к тумбочке с электрочайником и включил его в розетку.

— А ты, к моему глубочайшему разочарованию, как какая-то неискушенная домохозяйка из коммунальной квартиры, пошла на поводу у этой юной интриганки! — укоризненно покачал я головой, — А еще считаешь себя опытным следователем и даже, не побоюсь этого слова, моим начальником! Стыдно, Лидия Андреевна! Ей богу, стыдно и не профессионально!

Таки сбитая с понталыку Зуева стояла напротив меня и хлопала ресницами, как туповатая второгодница на педсовете вспомогательной школы. По её лицу волнами прокатывались разнополярные чувства. Да, кое-какие сомнения я в её мозгу посеял. Но для того, чтобы поверить мне безоговорочно, она уже слишком хорошо меня знала. И, наверное, по этой причине смотрела на меня с некоторым недоверием. Стало быть, следовало, не сбавляя экспрессии, продолжать смущение её разума.

— Знай, любимая, что сея ядовитые зёрна ревности в твою душу, Антонина имела в виду не абы кого, а несчастную Лизу! — вздыхая пожал я плечами, показывая, насколько абсурдно подобное обвинение, — Сопливую и страшно далёкую от совершеннолетия Елизавету из Урюпинска! Практически ребёнка! Да к тому же еще и мою единоутробную племянницу! Эх, Лида, Лида! — безнадёжно махнул я рукой, — Иди уже, а мне работать надо! Вы ведь с Данилиным меня делами грузите без какой-либо скидки на мою неопытную молодость! И да, тебе не кажется, что безобразная сцена, которую ты мне сейчас устроила, это есть ни что иное, как циничное кощунство и глумление над моим комсомольским сознанием? Ты, Лида, без какого-либо стеснения пользуешься моей молодостью и неопытностью в отношениях с женщинами! Тебе не стыдно, Лида⁈

Будучи в смятенных чувствах, растерянная Лидия Андреевна, медленно ступая и часто оглядываясь, безмолвно удалилась из моего кабинета.

А я, достав из кармана документы Лунёва, развернул паспорт на странице с его личной подписью. До вечерней встречи с беглым «колбасником» я решил изготовить еще один аргумент для торга с ним. Если вдруг таковой случится.

Весь день я пахал, как каторжный. Точно зная, что дело по «ликёрке» у меня заберёт, скорее всего, следственное управление областной прокуратуры, я приводил его в кондиционное состояние. Чтобы прокурорские потом не выдали мне щедрую субсидию на орехи. По самое первое число.

Потом поехал в ИВС передопрашивать Алёшу и главного технолога Шалаева.

— Александр Егорович! — сходу начал канючить Вязовскин, как только конвоир доставил его в допросную камеру. — Вы же обещали меня под подписку отпустить!

— Обещал отпустить, значит, отпущу! — внимательней пригляделся я к Алексею Мордухаевичу. — Тебя, что, обижают здесь? Грязно домогаются? Ты разве не в одиночке содержишься?

— В одиночке! — капризно прогундел нечистый на руку кладовщик, — Никто меня не обижает, но вы же сами понимаете, что кормят здесь отвратительно! Вы же обещали, Сергей Егорович!

Я нахмурился и пристальней всмотрелся в глаза представителя сексуального меньшинства страны советов. От моего взгляда половой меньшевик поёжился и своё лицо привёл в соответствие. То есть, сделал его проще. И перестал транслировать свои занудные пожелания.

— Я тебе, аферисту хитрожопому, обещал, что помещу тебя в одиночку и, что никто с тобой не будет пытаться побаловаться под хвост? — повысил я голос, — Говори, выполнил я своё обещание? Чего молчишь?

Вместо ответа сын Мордухая мелко и энергично закивал головой. Надо полагать, признавая за мной безукоризненное соблюдение наших высоких договорённостей.

— Тогда чего ты, неформал пассивный, рожу кривишь и претензии предъявлять мне тут пытаешься? Может, мне тебя для приведения в чувство, в общую камеру перевести, а? Что на это скажешь, Алексей?

— Не надо в общую камеру, Сергей Егорович! — прижал ладони к груди привередливый кладовщик, — Простите меня! Я больше не буду!

Глаза сидельца увлажнились. Теперь Алёша смотрел на меня смятенно и потерянно. Как из-за ширмы смотрит на венеролога хорошист из 10 «Г». Которому эскулап только что объявил о положительной реакции на мазок.

— Сейчас ты мне дашь более уточнённые и развёрнутые показания и я тебя завтра отсюда выпущу! — проникновенно, в интонациях доброго волшебника пообещал я Вязовскину.

Лицо последнего приобрело крайнюю степень плаксивости и он снова заскулил.

— Сергей Егорович, но я же вам всё уже рассказал! — словно Офелия после известия о смерти Полония, заломил руки Алексей, — Ничего я не могу уточнить и развернуть! Я больше ничего не знаю! Отпустите меня!

— Заткнись, гадёныш! — рявкнул я на неуравновешенного подследственного, — Голова уже болит от твоих воплей! Я лучше знаю, можешь ты уточнить и развернуть свои показания или нет! Сейчас я заполню протокол допроса, а ты его внимательно прочитаешь и подпишешь! И завтра я тебе изменю меру пресечения на подписку о невыезде! Но только завтра и никак не сегодня! Ты меня понял?

Вязовскин недоумённо замер, как испуганный суслик, а потом снова, как паралитик, воодушевлённо затряс головой. Радостно бормоча, что охотно подпишет всё, что нужно.

Минут через сорок я протянул ему четыре исписанных страницы. Алексей попытался подписать их во всех отмеченных мною местах, даже не читая содержимого. Но я категорически воспротивился этому и заставил его внимательно ознакомиться со своими показаниями. Спорить он не посмел и принялся за прочтение.

Несколько раз он прерывался и с испуганным удивлением бросал на меня затравленные взгляды. На которые я неизменно реагировал спокойным кивком головы.

— И запомни! — приглушил я голос после того, как отложив подписанные листы в сторону, Вязовскин уставился на меня, — Крепко запомни! Не приведи господь тебе потом отказаться от этих своих показаний! И не важно, где! Хоть в прокуратуре, или в суде! Ты меня понял? Если ты совершишь такую глупость, то я твою задницу от посягательств уголовных содомитов спасти уже не смогу! Ты меня хорошо понял, Алексей?

Алексей Мордухаевич горячо заверил меня, что понял он всё сказанное мною очень хорошо. И, что на своих показаниях, которые я заставил его прочитать еще раз, он будет стоять твёрдо и до конца. Не изменив их ни при каких обстоятельствах.

Вызвав электрической кнопкой конвоира, я отправил Вязовскина в его единоличные апартаменты. И попросил привести второго своего подследственного, квартировавшего в этих стенах по моей протекции.

Шалаев вошел сильно хромая и подволакивая повреждённую ногу. Он был настроен более решительно и менее конструктивно, чем Алексей. Сутки отсидки в ИВС на него повлияли не самым лучшим образом. На меня он смотрел исподлобья и сотрудничать со следствием в плане уточнений своих прежних показаний не хотел.

Пришлось объяснять главному технологу «ликёрки» всю неразумность и пагубность такого его поведения.

— Николай Тихонович, а чего это ты нахохлился и волком на меня смотришь? — почти добродушно попытался я усовестить расхитителя госсобственности в особо-крупных размерах. — Тут ничего слишком выдающегося не прибавилось. Кроме упоминания товарища Матыцына, как организатора хищений, ничего не дополнилось. И еще о его роли в привлечении к преступной деятельности работника ОБХСС Никитина. Или тебе самому хочется быть организатором хищений государственного имущества в особо-крупных размерах?

На мои увещевания Шалаев реагировал злобными высверками глаз и недобрым выражением лица. Но вслух возражать он не посмел.

— Так ты только скажи! — не стал я унижаться до уговоров, — Я прямо сейчас всё и оформлю самым надлежащим образом! Какое-то время будешь самым особо-опасным преступником на тюрьме. Правда, не очень долго. Пока не расстреляют. Ты ведь не только расхититель госимущества в промышленных масштабах! Ты же еще у нас заказчик убийства следователя. И еще непосредственный убийца исполнителя Лобачева. Ты же сам всё это собственноручно написал! Или я что-то путаю?

Смотрел на меня технолог зверем и только что зубами не скрипел.

— Я этого Матыцына в глаза ни разу не видел! — наконец после долгого молчания открыл он рот, — Слышал, что есть такой в обкоме, а видеть не приходилось.

— А сейчас и посмотришь! — успокоил я хромого технолога, — Всё учтено могучим ураганом! И не просто посмотришь, а очень хорошо запомнишь! Чтобы, когда вас сведут на очной ставке, ты его узнал, как родного. Если, конечно, ты не хочешь по этому расстрельному делу паровозом за всех отдуваться. Или хочешь?

— Не хочу! — хмуро пробурчал Шалаев.

— А тогда какого хера ты мне здесь кокетничаешь, как блядь вокзальная и еще рожу недовольную строишь? — перестал я себя сдерживать, — Я тебе дверь из расстрельного коридора приоткрыл, а ты, сука рваная, на меня, как на врага смотришь! Где твоя благодарность, падаль, и где почитание меня, как спасителя⁈ — шипел я, отпустив свои нервы на свободу. — А хочешь, Шалаев, я за сегодня всё переиграю и главшпаном в этом гиблом деле опять будешь ты? И пуля, которая сейчас отливается для товарища Матыцына, по закону и по всей человеческой справедливости достанется тебе?

— Да в том-то и дело! — вдруг взвизгнул водочный технолог, подпрыгнув с привинченного к полу табурета, — Пуля мне, а все мои заработанные деньги тебе, сопляку! — рухнул он назад, из-за подкосившейся травмированной ноги. — С какой такой радости ты, бестолочь милицейская, будешь барствовать на мои кровные⁈

Я видел, что выкрикивая в мой адрес оскорбления, Николай Тихонович Шалаев в туже самую секунду горько сожалеет об этом. Но как-то сдержать свой словесный понос просто не может. Потому что его сознание, подорванное последними событиями, болью разбитых суставов и не самыми радужными перспективами, ему в данный момент не подвластно.

Надо бы его успокоить, но я тоже человек и ничто человеческое мне не чуждо. В том числе и желание отдариться не очень гуманными словами и эмоциями.

— Ну, если мне в одиночку всю вашу шайку-лейку достало ума прищучить, то, быть может, не такая уж я и бестолочь? — намеренно благодушно ответил я жулику в государственном масштабе, — А, значит и все твои денежные, и золотые запасы мне достались по справедливости! И поэтому ты, падаль, если тебе сильно повезёт, поедешь на пятнадцать лет вечную мерзлоту долбить, а я с чувством глубочайшего удовлетворения буду здесь твои деньги тратить! А, если ты, сука, начнёшь жопой крутить, то я твою голову мигом под топор пристрою. Тобой написанных и подписанных бумажек с признаниями, на это с лихвой хватит! Ты, главное, помни об этом, когда в прокуратуре и на суде показания давать будешь!

Из ИВС я вышел совсем уже уставшим. День сегодня у меня сложился насыщенным и чрезвычайно нервным. Даже для меня прежнего и взрослого, событий за день случилось в избытке. Нервы мне сегодня не рвал и не наматывал на кулак только ленивый. Сначала Данилин, потом Лунёв, а на десерт два виноводочных утырка — Шалаев и Алёша-бздун.

И это еще не финал, впереди меня ждёт не менее содержательная и волнительная встреча с бэхом Никитиным.

Плюнув на служебную дисциплину, я решил отвлечься от надоевшей рутины и посетить своего друга Гриненко. Развернувшись через трамвайные пути, я прибавил скорости и двинулся в сторону больнички, выстраивая в голове маршрут мимо рынка или гастронома. Думать про скорую встречу с Никитиным мне не хотелось. Что-то подсказывало мне, что этот поганец задумал недоброе. Н-да…

Глава 13

В гастрономе я приобрёл несколько, даже на вид хрустящих, булочек по шесть копеек и две широкогорлых бутылки со сливками. Они были с желтыми мембранами из фольги вместо пробок. Еще купил четыре плитки шоколада на взятки медперсоналу и кольцо «краковской». Она стоила дорого и только потому, наверное, задержалась для меня на витрине.

Рынок уже был полупустой, но мне удалось после символического торга завладеть сезонными яблоками и грушами. Которые я намеревался презентовать травмированному, но, судя по послеобеденному времени, уже накормленному Минздравом оперу. Так сказать, взял раненому товарищу пестицидов на поправку. И, чтобы товарищ помнил, что друг о нём помнит. Колбасу я собирался заточить сам, так как в суете сегодняшних событий традиционно остался без обеда.

Насколько я помнил по личному опыту пребывания в медицинском стационаре, время сейчас было не приёмное. Тот самый «тихий час», когда больным положен оздоровляющий послеобеденный сон.

Поэтому, предъявив служебное удостоверение, я прошел через приёмный покой. Через те самые двери, которые никогда не закрываются и к которым машины скорой помощи круглосуточно подвозят болящих и страждущих. Невзирая на самый строгий распорядок медучреждения.

Чтобы на какое-то время замаскироваться и закосить под своего в данном заведении, за одну шоколадку я сторговал у медсестрички в аренду белый халат. Пришлось клятвенно пообещать вернуть его через полчаса. К моему глубочайшему удивлению, прижатая к груди свободная от авоськи ладонь и упоминание «честного комсомольского», прыщавую девушку в белом впечатлили. Словно бы это было обещание жениться. А, может, потому, что у неё на левой стороне халата, прямо на пупырышке недогруди, висел комсомольский значок.

На этот раз до нужной палаты я добрался без помех. Просочившись за дверь, я обнаружил, что старший лейтенант Гриненко злостно нарушает режим содержания. Он стоял у окна и тупо пялился через открытую створку на волю.

— Нехорошо, гражданин больной! — понизил я голос до солидного баритона и сделал его строгим, — Вам сейчас в постели лежать полагается! — с удовлетворением отметив, как дёрнулся бесстрашный опер и, как повернулся он ко мне с уже виноватым лицом.

— Бля! — с облегчением выдохнул Стас, сменив тревогу на радость, — Здорово, Серёга!

— Не ругайся, Станислав, ты же какой-никакой, но всё же милиционер! — пристыдил я друга справедливым чопорным замечанием, — Как себя чувствуешь? Выписать когда обещают? — по привычке уселся я на пустую соседнюю кровать.

— Пока ничего не обещают, — улыбка сползла с лица боевого товарища, — Пока вены дырявят и жопу всю уже искололи! Говорят, что рёбра и рука, это всё херня… Ерунда, то есть, а вот с головой придётся полежать. Далась им эта голова! — осторожно трогал он свою марлевую, как у Полиграф Полиграфовича Шарикова, хоккейную каску-повязку.

Договаривая последнюю фразу, Гриненко уже увлеченно потрошил принесённую мной авоську. К моему, не ужасу, но смятению, он схватил не яблоко и не грушу, а кольцо «краковской». И разломив его пополам, начал пожирать одну из половинок. Как тот полоумный поп из хрестоматийных для меня «Двенадцати стульев». Даже не потрудившись содрать с польской городской однофамилицы далеко не стерильную кишкооболочку.

Из происходящего я сделал вывод, что персонал пищеблока данного богоугодного заведения обилием калорий своих нахлебников не балует. И совсем не исключено, что это не банальное воровство, а продуманная и благородная стратегия. Наверняка, даже согласованная с главврачом. Дабы подавляющее большинство болящих, как пиявки, присосавшиеся к больничному котлу Облздрава и, безусловно, являющиеся симулянтами, задерживаться в этих стенах не стремились. А побыстрее и, не солоно хлебавши, возвращались в народное хозяйство, к своему созидательному труду.

Куда деваются сэкономленные на симулянтах излишки продуктов, сомневаться не приходилось. Скорее всего, они использовались по назначению там, где этих симулянтов отродясь не было. Но не исключено, кстати, что Сульдина Таисья не одна такая умная, и часть утаённых харчей, после некоторой термической переработки, реализуется где-нибудь на железнодорожном перроне или у автовокзала. Хотя, это вряд ли. Это же не дармовая плацента разрешившихся от бремени совгражданок. Нежнейшая и свежайшая, да еще в румяных пирожках. Которые с пылу, с жару и выглядят так аппетитно. И вкусны до безумия, если верить счастливчикам, их вкусивших… Н-да…

— Рассказывай, что там нового в райотделе? — не удовлетворившись одним полукольцом одноимённой с Краковым колбасности, разохотившийся до халявы Стас принялся за второе, — И еще, Серёга, ты не узнавал, что там с розыском того урода, что меня покалечил и твою машину разбил?

Прикинув, что больше минуты на расправу с остатками колбасы проглотистому Гриненко не понадобится, я без совестливых колебаний переместил одну бутылку со сливками и пару булок к себе поближе. И только после этого вступил в диалог с раненным другом.

— Нового ничего. Нас ипут, а мы крепчаем. Работаем, в общем! — надавил я забытым за десятилетия движением пальца на алюминиевую мембрану-крышку бутылки.

Отхлебнув гостовского молочного продукта, я откусил от хрустящей булки и снова отхлебнул. Уже часа два претерпевая голодуху, в эти самые секунды я ощутил блаженство. Сливки были сливками. Настоящими и без малейшего намёка на сою. И это в какой-то степени примирило меня с действующим в стране политическим режимом коммуняк.

Впрочем, когда случилось в конце апреля 1986 года в Чернобыле, те же самые коммуняки не стали утилизировать густо припорошенные радиацией запасы. Продукты питания и прочее сельскохозяйственное сырьё. Они просто тупо всё это смертельно ядовитое добро развезли по мясо-молочным и прочим комбинатам всей необъятной страны. Для дальнейшей переработки и последующей реализации своим адептам. Вечно голодным, но почти верящим в торжество Коммунизма, совгражданам.

И ведь переработали, и даже реализовали! Порадели, суки, позаботились о блоке коммунистов и беспартийных! Сами они ту колбасу и то масло не ели. Почему знаю про всё это? Да потому что все эти перерабатывающие предприятия были расположены в промзоне Советского района. Молокозавод, куда привезли из зоны Чернобыля масло, обычное молоко и сухое. Мясокомбинат, куда пришли сотни тонн говяжьих и свиных туш. Жиркомбинат, масло-сырбаза и Росбакалея. И прочее, прочее, прочее.

А я, как раз на тот момент, в качестве участкового инспектора обслуживал всю эту продовольственную радость. С приобретением доверенных лиц на контролируемой территории у меня всегда всё было хорошо. Равно, как и с получением от них информации. И доступ на все предприятия у меня также был свободный.

Короче, секретом для меня, как и для многих причастных, не было, что во всю колбасу и сосиски для областного народонаселения идет двадцать процентов чернобыльского мяса. То же самое было с молочными продуктами, крупами и овощами. И далее по длинному списку.

Должен сказать, что всё время, пока предприятия работали на сырье, привезённом из радиоактивной зоны массового поражения, на перерабатывающих комбинатах и заводах отбывали вахту инструктора обкомов, горкомов и райкомов. Той самой руководящей и направляющей Коммунистической Партии Советского Союза. На всякий идеологический случай, следует полагать. И менты тоже дежурили. Эти уже, на случай общественно-пролетарских возмущений. Гэбня постоянно там не присутствовала, но периодически наезжала для просто посмотреть.

И еще! Всё время, пока на мясокомбинате в производство шло сырьё из Чернобыля, ни одного килограмма из этого мяса в один особенный цех, который все называли «обкомовским», не попало. Всё радиоактивное «счастье» шло исключительно в колбасу и сосиски для пролетариата, и прочего неприхотливого плебса.

Для меня это обстоятельство тогда послужило поводом пересмотреть некоторые свои взгляды на жизнь. И на любимую Родину, где так вольно дышит человек. Тот самый человек, которого в любой момент меня могли послать лупцевать изделием ПР-73. За то, что он не хочет совать радиоактивное мясо в колбасу для своих детей. К слову, ПР, это палка резиновая. А 73, это её длина.

Я точно знаю, что такое было не только в нашем городе и области. Все зараженные запасы сельхоз-сырья и продуктов, в том числе и громадные стратегические запасы Госрезерва на случай войны, также развезли по областям СССР. Заботливые и экономные партийцы досыта накормили смертельной радиацией всю страну. За исключением среднеазиатских республик. Тем просто повезло, что климат у них жаркий, а на дворе уже май. А складов и морозильных камер им самим позарез не хватает. Только по этой прозаической причине джамшуты и спаслись.

А потом, через какое-то время эта советско-союзная атомная бомба рванула. Потому как чудес в этой жизни не бывает и за всё надо платить. В том числе и за сосиски. Тем более, если они из Чернобыля.

И народ взялся заумно гадать, почему каждый третий вдруг начал болеть онкологией и помирать в пять раз чаще. Все последующие десятилетия, вплоть до тридцатых годов двадцать первого века. И дальше, в будущную бессрочную даль всех последующих веков. Таким образом, во имя торжества Коммунизма страну своими загребущими и смертельными клещами подмял под себя беспощадный недуг. Рак, как его называют в простонародье. Впрочем, в этой ситуации плохо не всё и хоть одно радует. То, что номенклатурных партийных товарищей и их потомство это беда, скорее всего, коснулось в меньшей степени. В гораздо меньшей…

Ну да всё это лирика. И лирика эта случится еще нескоро. А пока вернёмся к нашим баранам. Тем более, что дружище Стас уже дотачивает последнюю булку, запивая её из второй бутылки, на которую, по природной своей наивности я изначально сам имел виды.

— Так, что там с розыском того у#бка, который на ГАЗоне меня таранил? — Гриненко повторил по-прежнему шибко волнующий его вопрос, — То, что гаишникам это дело похер, это мне понятно, но опера-то по низам сработать могут! Ты же, вроде, со следаком разговаривал?

Вот тут я засомневался и заколебался. Доводить до Стаса обжигающе опасную информацию мне никак не хотелось. Особенно про свинячью говномогилу Саши Лунёва. Не хотелось аж, до кровавого поноса. Слишком уж это был тяжелый компромат против меня. Даже не тяжелый, а буквально убийственный. Не дай бог, утечет и тогда пойдёт раскрутка по всем правилам загонной охоты. А как раскрутят, так лоб зелёнкой и намажут. Тем более, что и везти меня никуда не надо. Одна из семи расстрельных тюрем в Союзе, как раз находится в нашем городе. Нет, что-то совсем не хочется мне идти в расстрельный тупичок нашего СИЗО.

Но и держать друга в полном неведении по данному случаю тоже не дело. Сам начнёт копать и вовсе не факт, что до чего-то не докопается. Особливо еще, если учесть, что пострадал он, приняв на себя тот удар, который предназначался для меня.

— Слушай сюда! — пересел я на койку друга и склонился к его уху, — Скажу тебе один раз и потом, больше никогда меня не спрашивай! Договорились?

— Договорились! — помолчав, ответил опер Гриненко, у которого не было ни одного шанса на иной ответ. Опер же!

— У#бка того я нашел! — я поймал взгляд Стаса и уже не отпускал его, — Нашел и за всё с ним рассчитался! Сполна рассчитался! Да, еще скажу тебе честно, он шел по мою душу и ты огрёб всё это болезненное неудобство за меня.

Я обвёл пальцем повязки и бинты друга.

— Короче, чем смогу, возмещу! — последняя фраза вырвалась у меня без всякой дурной мысли.

И хоть без дурной, однако получилась эта фраза неудачной. Сие я понял по реакции друга. Лицо его затвердело, а глаза сузились. Как-то не очень добро сузились.

— Ты чего набычился? — поспешил я сгладить нехорошую ситуацию еще до того, как Стас откроет рот, — Принудительное переливание своей крови я тебе организовать уже не смогу, уж ты меня извини! А что-то полезное для тебя сделать мне обязательно надо! И не только надо, но еще и очень хочется! — лицо Гриненко оставалось каменным, но глазницы перестали быть амбразурами и я продолжил, — Ты же должен понимать, дружище, это не столько тебе нужно, сколько мне! Сам бы ты как на моём месте поступил? — бесстыдно применил я запрещенный приём против закомплексованной психики друга.

— Ладно, ты выздоравливай, а мне еще работать и работать! — осторожно похлопал я по здоровому плечу друга. — В ближайшие дни навещу. Пожрать что хочешь? — перевёл я разговор на гастрономическую тему.

— Да хоть чего! — пожал всё тем же здоровым плечом Гриненко, — Лишь бы побольше! Жена через день сюда мотается. А у неё дети, работа, да еще другой конец города! — болезненно поморщился друг, то ли от растревоженной травмы, то ли от мыслей тягостных.

— Понял! — у меня в душе шевельнулась жалость, пришедшая из прошлой взрослой жизни, — Ладно, привезу я тебе завтра жрачки! В обед или после обеда. Как со временем будет окошко, так и приеду. И насчет мебели я тебе постараюсь помочь в новые стены. Не во все, но кухня или спальня будет! — проавансировался я, чтобы поднять настроение искалеченного друга.

Выруливая из ворот больнички, я уже думал, чем буду мотивировать свою нахальную просьбу Шевцовой. Аргументы для оправдания вопиющей бестактности, в голову не шли. Даже, когда я поднимался на этаж следствия на вечернюю оперативку, решения в голове еще не было. И без просьб для друзей, я уже изрядно задрочил тётку своими капризами и хотелками. Которые все, как на подбор, оказывались непростыми и, более того, импортными. С этими нерадостными мыслями я и толкнул дверь в приёмную Данилина.

— К Дергачеву иди! — сходу перенаправил меня Алексей Константинович, не обращая внимания на любопытные взгляды в мою сторону коллег и на их зудящий ропот, — Если честно, Корнеев, то за#б ты меня уже своей исключительностью! Всё, лейтенант, пошел вон отсюда! — вдруг сорвался майор, видимо, заметив тихий, но такой нетипичный для этих стен ажиотаж подчинённых.

Поскольку далеко в кабинет я еще не углубился, то развернувшись на каблуках, тут же вышел за дверь. Подмигнув в приёмной Валентине Викторовне и, конечно же, Антонине, которые наверняка всё слышали, пошел туда, куда был только что послан суровым руководителем.

— Здравствуйте! — приветливо улыбнулся я дергачевской секретарше, — Данилин меня прислал, говорит, что Василий Петрович меня срочно требует. Что-то случилось? — попытался я высмотреть на лице благоволившей мне женщины признаки своего служебного несчастья.

— Серёжа, честное слово, я не в курсе! — вот это прогресс! Секретарь начальника райотдела назвала меня по имени, да еще употребив неофициальный суффикс! — Еще днем у него был ваш Данилин. Долго был! Всё, заходите уже, Василий Петрович действительно вас приглашал и ждёт!

Я выразил лицом большое человеческое спасибо этой доброй ко мне женщине и потянул на себя дверную ручку начальственного тамбура.

— Разрешите, товарищ полковник? — по обыкновению изобразил я уважительное почтение подполковнику. Заслуженно уважительное, без каких-либо шуток, следует отметить.

— Да проходи ты! — не очень приветливо отреагировал подпол, — Чего ты тут передо мной ваньку валяешь⁈ Я тебе уже говорил, Корнеев, что я не твой Данилин, меня за деревянного держать не нужно! Я ведь и оскорбиться могу! Садись, куда тебе удобно! — показал он мне, между тем, на конкретный стул напротив себя.

Я с молчаливым послушанием выполнил указание начальника Октябрьского РОВД.

— Рассказывай, лейтенант, какую ты еще гадость вселенского масштаба удумал? — подался ко мне через стол со своим угрюмым лицом Дергачев. Ты говорят, какого-то милиционера разоблачил? И, как я смею понимать, это не сержант ОВО или ППС? Ты ведь у нас на такие мелочи не размениваешься, а, лейтенант Серёжа Корнеев⁈

Подполковник уже не говорил нормальным человеческим голосом, а по-звериному подвывал, глядя на меня совсем недобрыми глазами кровавого маньяка Коли Джумагалиева. Того самого, с которым мне еще в той прошлой жизни пришлось поработать. Будучи в таких же лейтенантских погонах, кстати.

— Кто он? — грохнул по столу своим кулачищем Дергачев, — Да, чего там, я и так знаю! Никитин?

Глава 14

Ход мыслей подполковника был мне понятен. Вектор его мышления от параллели с моим разумением насчет Никитина, далеко не отклонился. И он, и я, по сути своей оба квалифицированные сыскари. Упираться и отказываться от почти очевидного, для меня имело бы смысл в том случае, если бы я планировал какую-то свою сепаративную и долгоиграющую комбинацию с Игорем Евгеньевичем из ОБХСС. Но ничего подобного в мои ближайшие и не ближайшие планы не входило. Напротив, я сам, не позже завтрашнего дня собирался засветить свои наработки по ликёро-водочному заводу. Официально оформив все процессуальные документы. И по согласованию с самим Никитиным, ближе к обеду намеревался неминуемо сдать вышестоящим прокурорским коллегам этого ссученного бэха. Да, я всё это планировал. Но завтра.

Поэтому я сейчас не торопился с ответом. Не спешил еще и по той причине, что сегодня мне предстояла встреча с этим самым «колбасником»-перевёртышем. И, как мне настойчиво нашептывает моя старушка-чуйка, совсем не факт, что эта встреча будет дружественной и насквозь конструктивной.

Однако, избегать этого контакта и уклоняться от встречи с бэхом мне так же нет никакого резона. В противном случае, произойдёт всё то же самое. Но только проистекать будет более непредсказуемо и с меньшими козырями на моих руках. Тот самый карамболь, когда самое лучшее средство от зубной боли, это своевременное посещение зубного кабинета.

— Чего ты молчишь, лейтенант? — не дождавшись моей немедленной реакции, снова занервничал Дергачев. — Я понять никак не могу, объясни мне, за что ты меня так ненавидишь? Скажи, Корнеев, зачем тебе надо, чтобы меня отсюда в сельский райотдел сослали? — глаза подполковника жгли меня без прежней, присущей его взгляду, трезвой разумности толкового опера-аналитика. — На кой хер тебе это нужно, скажи мне, лейтенант⁈

Было хорошо заметно, что мужик сильно от меня устал. И сейчас, от непонимания развивающихся процессов и своей моральной измотанности, он готов пойти вразнос. Он действительно не осознаёт происходящего и видит только хвосты. Слишком уж разные у нас с ним инерции. Он современник застойного периода и сопутствующих этому периоду незамысловатых декораций. Давно уже им изученных, ему понятных и потому привычных. А я из более динамичной эпохи. Подполковник Дергачев сам никогда не был таким, как сидящий напротив него и такой непонятный ему лейтенант. И вокруг себя за всю свою службу, такого шустрого оперативного комбинатора, да еще, находящегося в таких юных летах, он не встречал. И не потому, что он, и его нынешние коллеги-современники глупее. Просто бытие, которое формирует человеческое и, в том числе, оперское сознание, сейчас другое. Более простое и менее циничное. Болотно-застойное. Он меряет события и свои действия в аршинах, а я в гигабайтах, да еще в безлимитных. И оттого динамика их мышления, и реакций на меня, на опера-авантюриста из следующего столетия, совершенно иная. Но авантюрист я только здесь. А там я ровно такой, чтобы только окружающие не схарчили. И по этой причине, другим быть уже не смогу. Даже здесь. Всё, как у собаки Павлова. Рефлекс выживания и самосохранения. Ну и какой-никакой оперской талант. На опыт и мудрость взрослого человека помноженный. Если уж на то пошло, то лет на пятнадцать этот Дергачев меня моложе сейчас. А это много. Наверное, даже очень много. Н-да…

— Ты, что, пацан, разговаривать со мной, что ли не хочешь? — еще больше напрягся начальник Октябрьского РОВД и, меняя раздраженность на удивление, он подался назад, откидываясь на спинку кресла. — Ты чего нарываешься, Корнеев⁈ Ты это зря!

— Да не нарываюсь я, Василий Петрович, — пустился я в объяснение своего нетипичного поведения, — Я с мыслями собираюсь и свой ответ вам в уме формулирую. Чтобы быть вами правильно понятым. А нарываться на ваш гнев у меня нет никакого резона, уж вы мне поверьте! Я не идиот! Вы, товарищ подполковник, не раз уже имели возможность убедиться, что я не дурак. Разве, нет? Кто угодно я, но только не дурак! — выпалил я на одном дыхании, стремясь опередить, что-либо непоправимое из уст шефа.

И вовремя. Собиравшийся уже что-то сказать обидное для меня Дергачев, передумал и тихо опустил ладони на стол. Вместо того, чтобы грохнуть ими от всей души.

— Нет, ты не дурак, Корнеев, тут я, пожалуй, готов с тобой согласиться, — неохотно выдавил он из себя, — Ты очень хитрый прощелыга, Корнеев! А это гораздо хуже. Уж лучше бы ты дураком был. Давай, рассказывай, что ты придумал по поводу этого майора из городского отдела БХСС? Ты ведь, я надеюсь, не мне его под жопу, как ежа, пристроить намереваешься?

Я принялся лихорадочно соображать. Как раньше времени не раскрыть все свои карты и, как вместе с тем успокоить взвинченного начальника.

— Чего ты опять замолк⁈ — начал яриться Дергачев, уловив мою заминку, — Или ты и впрямь под меня копаешь? Ты, лейтенант, попомни мои слова, если ты под чью-то дудку пляшешь и меня подставить хочешь, то я тебя удавлю! И ты не надейся, никто тебя спасти не успеет. Ни наши, ни комитетовские! Удавлю, как ссаного котёнка!

Что ж, делать нечего, Дергачев дошел до точки кипения и придётся раскрыть карты. Но не душу. Только карты и только частично. А он пусть думает, что и душу. Потом он, конечно, всё просчитает и непременно обидится. Но это будет потом. А пока мне сегодня тапочки дороже, чем лаковые штиблеты, но на следующей неделе.

Надо было прямо сейчас изображать волнение и, желательно, свой некоторый испуг. Таковая моя реакция Дергачеву будет понятна. А заодно она потрафит его начальственному пониманию самого себя.

Я ненадолго ушел в себя, якобы, принимая непростое и даже судьбоносное для себя решение. Потом встал со стула и подошел к журнальному столику. Со стоявшими на нём графином и двумя купейными стаканами. Уповая на то, что вода в графине меняется одновременно с той, что находится в похожем сосуде на столе подполковника. С этими благими мыслями я наполнил стакан и вылил его в себя. Вода имела привкус хлорки, значит, стояла здесь не с прошлого месяца. Уже неплохо…

Василий Петрович Дергачев все мои движения по своему кабинету сопровождал заинтересованным взглядом. После того, как угостившись его водой, я поставил стакан на место, он даже склонил голову набок.

— Я, товарищ полковник, ни под чью дудку не пляшу! — повернулся я в его сторону, — И игру я только свою играю! Потому что я выжить хочу. Сам хочу выжить и, чтобы мой товарищ Стас Гриненко в больничке на ноги встал, — с такой же неприветливой интонацией проговорил я свою откровенность, глядя в лицо подпола.

— Вы, только не говорите, Василий Петрович, будто вы не знали, что ДТП с опером Гриненко, совсем не случайность! — разоблачающим тоном пригвоздил я опешившего начальника Октябрьского РОВД, чудом удержавшись, чтобы не ткнуть в его сторону обличающим перстом.

Дергачев поначалу дважды насухую дёрнул кадыком. А потом по моему примеру тоже налил себе в стакан воды и теми же двумя движениями поглотил налитое.

— Ты, Корнеев, что такое несёшь⁈ — хрипло и неуверенно выдал он мне в ответ, — Ты, Серёжа, мать твою, что тут навыдумывал, сука⁈ Хочешь сказать, что вот так запросто моего опера кто-то убить пытался? Хочешь сказать, что кто-то умышленно покушался на убийство оперативного сотрудника Октябрьского райотдела⁈ Моего райотдела, Корнеев?!! — захлебнулся возмущением подпол, — А я при этом ни уха, ни рыла⁈ Я кто, по-твоему, здесь есть, лейтенант⁈ Начальник я здесь или хер с горы?

Дергачев, продолжая действовать по моему примеру, так же суетливо вскочил со своего кресла. Теперь он, оперевшись своими огромными кулачищами на зелёное сукно, нависал над позвякивающими канцелярскими причиндалами и столом.

— Знаю я про это ДТП с Гриненко! Я всё знаю! Несмотря на то, что территория не моя! — брызжа слюнями, уже орал он в мою сторону, ничуть не заботясь, что его громогласный рык, вне всякого сомнения, слышен за пределами кабинета, — И, что управлял он не чьей-то, а, блядь, твоей машиной, это я тоже хорошо знаю! Знаю и про то, что передал ты ему эту машину в управление, нарушив все нормативные акты и правила! А теперь ты пуржишь и жопой крутишь, чтобы в приказ не попасть из-за своего косяка! За передачу автотранспортного средства, без должным образом оформленной доверенности постороннему лицу. Так как за это обязательно будет тёплый привет от генерала в личное дело. Отсюда все твои интриги, Корнеев!

Дергачев, прооравшись, немного успокоился. Не спуская с меня ненавидящих глаз, он тяжело опустился в своё кресло.

Я прикинул диспозицию и, решив, что пик начальственного негодования пройден, шагнул назад к столу. Пока Василий Петрович вытирал взмокшие лицо и загривок платком, я поспешил занять своё прежнее место.

— Наглец ты, лейтенант! — с жалобным укором сопроводил мои действия подполковник, — Выгоню я тебя к херам собачьим! — снова потянулся он к графину.

— Не интрига это, Василий Петрович! — глядя, как позвякивая стеклом, подполковник трясущимися руками наливает воду, — Это меня угандошить хотели. Я дело по «ликёрке» не только поднял, но и очень качественно раскрутил. Там хищения систематические. Вот меня и решили зачистить те, кто спирт там тоннами хищал, и кто водку левую из него делал. В промышленных масштабах, между прочим!

На этой фразе большой и суровый мужчина подломился. Не сдюжил жизненной прозы. Такой суровой и неумолимой. Вода из стакана вдруг полилась не в Дергачева, а на стол по его подбородку. Не вытираясь, он осторожно поставил посудину на стол.

— Ну откуда ты, урод такой, на мою голову свалился⁈ — не поднимая глаз, куда-то в стол громко прошептал начальник, — И еще скажи мне, Корнеев, какая сука тебе это дело отписала? Тебе ведь даже кражи многоэпизодные рано еще поручать! А ты, гадёныш такой способный, взял и хищения на ЛВЗ поднял! Да так, сука, поднял, что теперь мне со своим тревожным чемоданчиком придётся в опорный пункт сельского райотдела переезжать! Да и то, в том случае, если мне повезёт и, если меня хотя бы старшим участковым там поставят! Но не повезёт же? — будучи в унынии, Василий Петрович грустными глазами беззлобно смотрел на меня, — Ты ведь, сука, меня перед Данковым мудаком уже один раз выставил недавно! Зачем тебе всё это, Корнеев?

Посчитав, что необходимая подготовка произведена в достаточном объёме, я негромко и неторопливо начал докладывать обстановку по находящемуся в моём производстве уголовному делу. Опуская при этом некоторые сомнительные частности и ненужные руководству подробности.

Радости моё повествование Дергачеву не прибавило, но глаза его начали постепенно оживать. И фигура его из оплывшей на стуле бесформенной массы, стала постепенно обретать привычные очертания крепкого и тренированного мужика.

— Вы, товарищ полковник, сейчас понапраслину наговариваете на меня! — решил я, что пора переходить в контрнаступление, — После нашего с вами недавнего визита к товарищу генералу, он к вам испытывает гораздо больше уважения и симпатий! Намного больше, чем испытывал прежде!

Встретив нерешительный и полный надежд, взгляд начальника Октябрьского РОВД, я понял, что двигаюсь верной колеёй и выползать из неё мне пока что не целесообразно.

— Вы меня извините, Василий Петрович, но начальников районных отделов у генерал-майора Данкова, как собак в питомнике УВД! — не удержался я от ответной колкости за «суку», «гадёныша» и «урода», — А, может, и того больше. Но из всех них, только вы смогли оказать генералу услугу в цивилизованном и очень грамотном устранении начальника политотдела. Который, что, очень немаловажно, был не из команды генерала и который копал под него. Если я отдалился от объективной реальности, товарищ полковник, вы меня поправьте! — я взял паузу и смиренным взглядом остановился на лице Дергачева.

Руководство молчало и поправлять меня не спешило. Но и поощрять мой монолог добрым словом или приязненной мимикой, также не торопилось.

Расценив такую реакцию, как молчаливое одобрение со стороны старшего товарища, я продолжил выстраивать тесный коридорчик для прогрессивного мышления руководителя районного органа внутренних дел.

— Было бы хуже, если бы эту спиртовую шайку хлопнули наши городские или областные коллеги, — с удовлетворением отметил я оживление, с которым подполковник встретил мои слова, — Тогда пришлось бы объясняться и оправдываться, как так случилось, и почему отделение БХСС Октябрьского РОВД прошляпило столь масштабное преступление. Длящееся на его земле многоэпизодно и с таким количеством фигурантов! Как так⁈ Не выявили по преступной халатности или знали и покрывали?

Я строго, вспомнив свою высокую должность из прошлой министерской жизни, глянул на подполковника Дергачева. Со значением и с соответствующим выражением лица глянул. И к глубочайшему своему удовлетворению отметил, как он дёрнулся и как у него забегали глаза. Как у нерадивого подчинённого, пойманного на горячем, забегали! Нет, не утрачены еще навыки вгонять в ссыкливое смущение руководящих товарищей на местах!

Проявив гуманизм и общечеловеческое сочувствие к шефу, я не стал дальше глумиться над ним. Прекратив нагнетать его предынфарктное состояние и нервоз. Вместо этого я принялся вслух рассуждать категориями корпоративной милицейской логики.

— Отделение БХСС всегда курируют первые руководители горрайорганов МВД СССР, — не глядя на начальника РОВД, вслух констатировал я структурную истину, — Соответственно, все неудобные вопросы достались бы не кому-то из ваших заместителей, а лично вам, Василий Петрович! И, если начальнику УВД города вы еще как-то и что-то смогли бы объяснить, то генералу Данкову, а тем более, бригаде из Москвы… — без оптимизма, но многозначительно замолчал я после произнесённого последнего слова.

— Ты это к чему, Корнеев? Про Данкова и про Москву? — скрипучим голосом осведомился после долгого молчания подполковник Дергачев.

— Это я к тому, товарищ полковник, что вам снова повезло! — жизнерадостно улыбнулся я серому от непроглядной тоски милицейскому подполковнику. — Вы, как оказалось, по-прежнему начеку и экономическая граница во вверенном вам Октябрьском районе, всё так же на крепком замке! И оправдываться перед начальником областного УВД теперь будете не вы! Теперь пусть у начальника милиции города штаны преют! За допущенные хищения на ликёро-водочном заводе. И за скурвившегося замначальника городского ОБХСС Никитина. Которого вы, товарищ полковник, очень даже своевременно вывели на чистую воду!

Подполковник Василий Петрович Дергачев дико таращил глаза и интенсивно хлопал рыжеватыми ресницами. Он смотрел на меня с недоверием, но с большой надеждой это доверие обрести.

— Никитина возьмут и он расколется до жопы! — выдохнул шеф, — Ему поверят. Работать с ним будут люди серьёзные. Обязательно приедут из МВД, они своего не упустят! И Данков мне не простит, что я его вовремя в известность не поставил. Посчитает такое моё молчание за подставу, — постепенно возвращаясь в объективную реальность, взялся вполне здраво рассуждать начальник РОВД.

— Не возьмут Никитина! — встретившись с глазами Дергачева, успокоил я его, — Он сегодня в бега уйдёт.

— Ты что такое говоришь, лейтенант⁈ — не совсем уверенно возмутился принципиальный начальник, — Его задерживать надо! И прокуратуру надо ставить в известность! Срочно!

— Полностью с вами согласен, Василий Петрович! — покладисто, но не сильно склонил я голову к столу, — Завтра после обеда я приду к вам с обличающими показаниями двух-трёх фигурантов на Никитина и вы сразу же начнёте ставить в известность прокуратуру. Срочно и немедленно! И, разумеется, в ту же минуту пошлёте людей задерживать негодяя Никитина. Причем, еще до получения санкции прокурора пошлёте! В нарушение всех норм УПК РСФСР пошлёте, товарищ полковник! — я приподнялся из-за стола.

— А пока, разрешите мне быть свободным, Василий Петрович? Время дорого, и мне с этим Никитиным еще встретиться хотелось бы. Не дай бог, поймают его раньше времени и тогда к вам, товарищ полковник, появится очень много вопросов. Он ведь, насколько я помню, к вам накануне приезжал на меня укорот искать?

Глава 15

Оставив подполковника Дергачева в его кабинете размышлять о его нелёгкой начальственной судьбе, я вышел в приёмную. Где сразу же был пришпилен к стене двумя парами глаз. Секретарша смотрела на меня с сострадательным удивлением, а Алексей Константинович Данилин обозревал со слегка брезгливым чиновным опасением. Примерно, как добропорядочные граждане-пассажиры смотрят на алкаша, веером справляющего в автобусе малую нужду. Определённо, мой непосредственный начальник, точно так же боялся быть мною окроплённым. Беспощадно забрызганным в тот самый момент, когда вышестоящее руководство меня решительно, как клопа, вскорости раздавит за все мои прегрешения перед системой и действующим законодательством.

— Чаю с лимоном и коньяком! — подойдя к секретарю и почти касаясь губами её уха, рекомендательно прошептал я, кивнув на кабинетную дверь, — И побольше коньяку в чай! А потом, минут пятнадцать пусть отдохнёт в одиночестве, — так же тихо посоветовал я.

Пока майор Данилин крутил туда-сюда головой, я, заговорщицки подмигнул вскочившей женщине и шустро скрылся за дверью в коридор.

Время у меня оставалось еще много и я направился к себе. Имело смысл привести уголовное дело в порядок. Как оно всё дальше будет и найдётся ли у меня завтра время на то, чтобы его причесать для передачи прокурорским, уверенности у меня не было. А до прокурорских, мне его еще предстояло показать строгому Алексею Константиновичу. И даже подпись его высочайшую испросить, и получить. Тяжело вздохнув о своей нелёгкой следачьей доле, я поплёлся по коридору, через каждый шаг повторяя: «Суди их всех бог!».

Отступление. Дергачев и Данилин.

— Разрешите? — после того, как в очередной раз выскользнувшая из дергачевского кабинета секретарша милостиво кивнула, вскочивший со стульчика майор Данилин заглянул за дверь.

— Проходи! — не поднимая головы, начальник РОВД продолжил выгрызать над блюдцем из желтого лимонного диска кислую мякоть. — Ну, давай, майор, говори, что хотел? — вытерев пальцы салфеткой, он с сожалением отодвинул в сторону стакан с недопитым чаем, густо благоухающим более благородным напитком.

— Я, товарищ подполковник, собственно, по поводу моего следователя Корнеева, — пытаясь правильно понять настроение Дергачева, неуверенно молвил главный районный следак, — Василий Петрович, я полагаю целесообразным в самое ближайшее время провести внеочередную аттестацию и объявить ему о неполном служебном соответствии занимаемой должности!

Выпалив данное бескомпромиссное предложение относительно своего подчинённого, майор застыл по стойке «смирно» в ожидании сурового, но справедливого командирского вердикта. Он слишком хорошо слышал, как начальник райотдела орал на вверенного ему мерзавца лейтенанта. Ни двухдверный тамбур, ни толстые кирпичные стены не смогли скрыть свирепого настроения шефа. Подполковник Дергачев и раньше не был сторонником великосветских манер в общении с заблудшими подчинёнными. Но сегодня он ревел и рычал по-особенному. Словно бык, которого, не дожидаясь завершения случки, вероломно стащили с коровы. И, стало быть, сейчас было самое наилучшее время начать процесс избавления следственного отделения от ненавистного выскочки Корнеева.

— Ну, если есть за что, то почему бы и не объявить неполное… — вроде бы как равнодушно поднял на Данилина глаза начальник Октябрьского РОВД, — Давай, рассказывай, майор, что ты собрался инкриминировать своему лейтенанту? Неполное, да еще сразу, это тебе не шутки! Не тебе объяснять, что сначала выговор, а потом строгий и только после них неполное! Что такого он у тебя натворил?

Майор невольно отметил, что Дергачев особо выделил это неприятное «он у тебя».

— Неуправляемый он! — начал с главного Данилин, — Вроде бы и не перечит ни в чем, но всегда всё делает по-своему. Какой-то он очень уж хитрый!

Он внимательно отслеживал выражение лица начальника РОВД. Но тот лишь невозмутимо покачивал своей крупной головой. Очевидно, неслабо умиротворившись напитком, аромат которого исходил в пространство кабинета от стакана с недопитым чаем.

— Есть все основания полагать, товарищ подполковник, что скоро наш райотдел в приказе по УВД отметят! — взялся за более существенную аргументацию майор, — И нехорошо отметят! Из-за лейтенанта Корнеева оперуполномоченный Гриненко в ДТП попал, как вы, наверное, уже знаете. Корнеев ему передал управление своим автомобилем без доверенности и тот не справился с управлением. Теперь нам это предстоит расхлёбывать. Сами понимаете, без оргвыводов со стороны областного УВД в этом случае не обойдётся! Я напомню, Василий Петрович, что старший лейтенант Гриненко получил достаточно серьёзные травмы и сейчас находится в стационаре.

Не видя ожидаемой реакции на излагаемые факты, Алексей Константинович на всякий случай умолк.

— Ты продолжай, майор, я тебя внимательно слушаю! — не выходя из состояния благостного покоя, приободрил начальника следственного отделения Дергачев. — Только ты извини, но на неполное служебное подвиги твоего лейтенанта пока что не тянут! Он, я слышал, парень у тебя грамотный и приказ о взыскании запросто может оспорить. Или у тебя еще что-то на него есть?

— Так точно, Василий Петрович, есть! — оживился майор, — Он дело по ликёро-водочному заводу волокитит. Думаю, что не уложится Корнеев в установленный законом срок! Там по делу неисполненных следственных действий масса, а он вместо процессуальной работы больше времени оперативной работе уделяет. Совсем несвойственной следователю работе, товарищ подполковник. Увлёкся лейтенант Корнеев и забыл, что он не опер, а следователь. Заигрался он!

Только теперь воодушевившийся майор заметил, что еще минуту назад флегматичное лицо Дергачева, сейчас прямо на его глазах наливается недобрым багровым оттенком. Заметив это, не предвещающее ничего хорошего, обстоятельство, Данилин благоразумно умолк. Но с этим своим мудрым безмолвием он, похоже, уже опоздал.

— Всё! Хватит! — аккуратно, но очень весомо приложился кулаком по столу хозяин кабинета, — Я тебя выслушал, а теперь ты, майор, меня слушай! И слушай со всем вниманием, на которое у тебя твоих мозгов хватит!

Алексей Константинович с быстро нарастающим беспокойством наблюдал, как начальник Октябрьского РОВД нервно запустил указательный палец за ворот форменной рубашки и не жалея верхней пуговицы, рванул вниз прошитый узел форменного серого галстука.

Майор уже не сомневался, что его расчет на соответствующее настроение руководства и на субъективные обстоятельства касательно лейтенанта Корнеева, не оправдался. Что-то пошло совсем не так, как он предполагал. Слишком не так. Он пока еще не вжал свою голову в плечи, но ему уже очень хотелось это сделать. Не смея прямо смотреть в лицо Дергачева, он, тем не менее, краем глаза с ужасом видел, что лицо у того перекрасилось и стало не просто красным, а малиновым. Такой колор начальственного лика он наблюдал впервые за всю многолетнюю совместную службу с Василием Петровичем.

— Значит, так, Данилин! Корнеева трогать не смей! — чеканя каждое слово, отрывисто начал диктовать свою непреклонную волю начальник райотдела, — Ты слышишь меня, майор? Не смей даже смотреть на него косо! А про грубые слова в его адрес я даже упоминать тебе не стану! Ты понял меня⁈ Я тебя спросил, майор, ты меня понял? В глаза мне смотреть! — снова сорвался на нечеловеческий рык, недавно успокоившийся было подполковник. — Спрашиваю тебя еще раз, ты понял меня?!!

— Так точно, товарищ подполковник, я вас понял! — с грохотом отодвинув назад стул, вскочил и вытянулся в струну начальник следственного отделения, — Честное слово, я вас очень хорошо понял! — скрывать обуявший его животный страх он даже не пытался.

— В ближайшие дни в дела Корнеева не лезь! — продолжал отливать в граните, в бронзе и в чугуне свои рубленые фразы Дергачев, — Просто забудь, что он структурно твой подчинённый! На ближайшую неделю Корнеев процессуально независимое лицо даже для тебя! Считай, что он выполняет мои особые поручения! Понял меня, майор?

Дождавшись, когда взбледнувший Данилин послушно дёрнет подбородком, он продолжил уже более спокойным и не таким громким голосом.

— Если узнаю, что путаешься у него под ногами или, если каверзу какую-то решишь ему учинить, я тебя местами с Алдаровой поменяю! Или с Зуевой! Ты не сомневайся, майор, со следственным Управлением я этот вопрос решить сумею!

Оглядев своего начальника следствия, который стоял ни жив, ни мёртв, подполковник Дергачев остался доволен произведённым на подчинённого впечатлением.

— Свободен, майор! — уже почти совсем нормальным тембром отпустил он Данилина, — Иди, работай и помни, что я тебе сейчас сказал!

Не обращая внимания на медленно отмирающего Алексея Константиновича, Дергачев наклонился и достал откуда-то снизу располовиненную бутылку коньяка. Забыв про хорошие манеры, выдернул зубами пробку и набулькал до половины стакан с остатками остывшего чая. Как водку употребив благородный напиток, он совершенно по-пролетарски занюхал его тыльной стороной ладони.

— Чего ты застыл, работай иди! — напомнил Василий Петрович Данилину о его служебных обязанностях и убрал бутылку обратно куда-то вниз.

Беглый бэх.

От работы меня отвлекла Антонина. В кабинет она, по своему обыкновению, вошла без стука. На правах бывшей или всё еще потенциальной невесты, очевидно. Подойдя к столу, она молча и без приглашения уселась за стол Иноземцевой и вперилась в меня своим фирменным подозрительным взглядом.

В такой ситуации начинать разговор первым было бы большой глупостью. И я решил не отвлекаться от общественно-полезной, хоть и не совсем созидательной работы.

— Меня Алексей Константинович послал! — первой не выдержала Тонечка и снова многозначительно умолкла.

— Ну послал и послал, бывает! — посочувствовал я девушке, — Не ты первая, не ты последняя! — взялся я успокаивать её нехитрыми штампами начинающего психотерапевта, — Ты, главное, не грусти! А то сиськи не будут расти! — как-то сама собой вырвалась из памяти пошлость двадцать первого столетия.

Тонечка, не ожидавшая подобного пассажа, обеспокоенно обеими пригоршнями мацнула свои титьки. Которые, надо сказать, были у неё примерно третьего номера или малость поменьше.

Быстро опомнившись, она, покраснела и сложила руки перед собой на стол. Как примерная пятиклассница. Еще через секунду, окончательно пришедшая в себя Антонина уже нешутейно костерила меня. Без всякого стеснения называя хамом и мерзавцем.

— Ты чего сюда припёрлась? — не желая слушать гнусные поношения и инсинуации в свой адрес, поинтересовался я, — Если для того, чтобы безосновательно оскорблять меня, то встала и вышла вон отсюда! — ленинским указующим жестом ткнул я ей в дверь.

Антонина запнулась и умолкла. С минуту она пыталась меня загипнотизировать своими злыми глазищами, но и в этом она не преуспела. Я продолжал смотреть на неё, демонстрируя её своё полное пренебрежение.

— Меня Данилин прислал, чтобы я тебе сообщила насчет вечерней оперативки! — переломив свою гордыню, сдалась она. — Можешь, начиная с сегодняшнего дня, всю следующую неделю на оперативки не ходить! — выпалила Антонина, даже из её уст, дико звучавшую крамолу.

Сказать, что я удивился, это значит, не сказать ничего. У меня даже закралось сомнение, не пьяна ли девушка! Не хлебнула ли она красного? Или же она пытается мне таким образом отомстить за моё стойкое нежелание связать себя с ней узами брака?

— Ты, душа моя, говори, да не заговаривайся! — приглядываясь повнимательней к волнам эмоций, блуждающим по лицу Тонечки, высказался я, — Как это не ходить на оперативки⁈ Подставить меня хочешь?

— Да ну тебя! — грациозно поднявшись из-за стола, направилась на выход, зазывно покачивая бёдрами Антонина. — Нужен ты мне очень, чтобы тебя подставлять! — фыркнула она, не оборачиваясь.

Провокаторша ушла, а я погрузился в раздумья. Мадемуазель Тонечка еще та интриганка, но она не настолько беспредельная авантюристка, чтобы гадить вот так, влобовую. С другой стороны, кто может понять загадочную женскую душу? Особенно, если она считает, что её обидели? И, если так совпало, что на её женском календаре в этот момент не самые позитивные дни.

Короче, когда подошло время, я закрыл в сейф бумажки и добросовестно поплёлся по коридору, чтобы предстать пред ясные очи начальника следствия.

Когда я заходил последним в кабинет товарища майора, то заметил, как перекосилось его лицо. Произошло это именно в ту секунду, когда он меня увидел.

— Антонина! — всё с тем же непростым выражением на лице, заорал Данилин в еще не закрытую мною дверь. — Зайди!

Я шагнул в сторону своего стула, а вместо меня из-за двери материализовалась Тонечка. По тому, как она переминается с ноги на ногу и ёрзает лицом, было заметно, что чувствует она себя крайне неуютно.

— Ты передала Сергею Егоровичу то, что я сказал? — огибая меня взглядом, злобно вопросил майор свою посыльную.

— Передала! — быстро закивала головой та, — Всё, как вы велели, передала, Алексей Константинович! Слово в слово!

— В чём дело, Сергей Егорович? — через силу встретился со мной взглядом мой начальник. — Можете быть свободным! До конца следующей недели я вас освобождаю от посещений оперативных совещаний! — с большим облегчением отвернулся от меня в сторону окна Данилин, после того, как произнёс последние слова.

Я обвёл глазами притихших сослуживцев в надежде увидеть на их лицах хотя бы малую часть интересующей меня информации. Но тщетно! Почти все коллеги, за исключением трёх-четырёх, так же, как и майор, предпочли отвернуться или опустить глаза. Скорее всего, они и сами терялись в догадках.

— Есть, быть свободным, товарищ майор! — отреагировал я, не перебарщивая с подобострастием. Дабы в воспалённый разум начальника не закралась мыслишка, что я таким образом над ним глумлюсь.

После чего, уже не глядя на коллег, обошел Антонину и быстро покинул следственную Голгофу Октябрьского РОВД.

Теперь я, как мне представляется, понимал, что происходит с моим руководством. Не так уж незаметна причинно-следственная связь между сегодняшними посещениями дергачевских чертогов. Моим и данилинским визитами. Да и хрен с ним, главное, из этого нервического водевиля можно и нужно выжать максимум бонусов и преференций.

Взяв из сейфа кое-какие бумажки, я покинул здание Октябрьского РОВД. Проверился на всякий случай. Для чего зайдя в аптеку на углу, пришлось там почти десять минут поизучать ценники на витринах. После чего, загрузившись в никитинскую шестёрку, выдвинулся в сторону его гаража.

Машину на этот раз я оставил не в соседнем дворе, а в том, который через дорогу. После чего, перейдя проспект, начал неторопливое движение по «улитке», с каждым витком сокращая радиус до гаража «колбасника».

Обнаружить что-либо подозрительное, мне не удалось. Оно и понятно. Если здесь работает профессионалы из «седьмого цеха», то обнаружить их шансов у меня немного. Тем более, не имея на теле даже «щекотильника», реагирующего на УКВ-переговоры топтунов.

Однако, еще не вечер и до назначенного времени почти два часа. Значит еще какое-то время будем бить ноги. Вот только сначала нужно ненадолго заглянуть в никитинский гараж. Я давно уже усвоил, что самые удачные и эффектные экспромты получаются после тщательнейших расчетов и множества пошаговых их репетиций.

В гараже я задержался не более, чем на двадцать минут. Судя по так и стоявшим на верстаке золото-валютным запасам, второго комплекта ключей у Никитина действительно не было. Тщательным образом заперев калитку в воротине на оба замка, я быстро покинул место будущей встречи. Изменить которое, до двадцати ноль-ноль уже не получится.

Целый час я наматывал круги, запахнувшись в серую фланелевую хламиду пенсионерского стиля, которую специально приобрёл по пути сюда от райотдела. Почти восемь рублей убытков, но зато это чудо советского легпрома, вкупе с лоховской кепкой и слабо-диоптрийными очками, делали меня другим. Кем угодно, но не лейтенантом Корнеевым.

Контрнаблюдение за объектом «Гараж» я обнаружил за тридцать четыре минуты до оговоренного времени. Осуществлялось оно вопиюще непрофессионально. Из чего в моей голове спроецировался вывод об отсутствии квалифицированных и по-настоящему доверенных кадров у спёкшегося бэха. Если бы у майора Никитина был хотя бы один толковый фискал или внештатник, было бы иначе. Он бы эту, разодетую в дорогие разноцветные тряпки профуру, к своему оперативному мероприятию не привлёк. Особа, лет тридцати, сидела на лавке детской площадки и непрерывно крутила головой, сканируя две арки, ближайший проезд и, разумеется, сам гараж.

Дождавшись за углом соседней пятиэтажки до без пяти восемь, я, неспеша двинулся через двор к гаражному ряду. Подойдя к нужным воротам, я начал неторопливо отпирать замки калитки. При этом я не оставлял без внимания рыжеватую Мату Хари среднего нечерноземья.

Я уже тянул на себя металлическую дверь, когда кося правым глазом, заметил, что мимо шпионки медленно прошагал её резидент обэхээсной наружности. На его брошенный в сторону разноцветной дамы взгляд, доморощенная «семёрочница» вскочила с лавки и, подойдя к своему «колбасному» Штирлицу, что-то зашептала.

Подивившись невысокому профессионализму охранно-экономической службы городского УВД, я с досадой сплюнул на асфальт и шагнул через порог воротины. Щелкнув выключателем освещения, я принялся ждать, когда «колбасный» конспиролог почтит меня своим присутствием.

Показавшийся в калитке майор Никитин, держал в левой руке самый настоящий пистолет Макарова.

П#здец, девушки, мы приехали! Интересно, когда он его взял наизготовку? Многих обывателей этого двора он успел возбудить своими экзерсисами с этой убийственной оснасткой?

— Руки подними! — снова ощущая себя старшим начальником, скомандовал Игорь Евгеньевич, — и держи так, чтобы я их видел!

Н-да, вот это дебил! Всем дебилам дебил! А ведь он, сука, пришел меня убивать.

Глава 16

Терзать столь ранимую обэхээсную душу майора Никитина и тем самым подвергать себя опасности преждевременной летальности, мне не хотелось. Поэтому с исполнением поступившей команды я медлить не стал и руки свои поднял. Но не высоко, а так, символически, примерно на уровне груди. В левой руке у меня, как была, так и осталась папка с бумагами. Которые я специально захватил, чтобы этого перевозбудившегося придурка с ними ознакомить. Как раз для того, чтобы он проникся пониманием, что я не тот, в чью сторону можно щелкать зубами и направлять оружие.

— Ну, поднял! — медленно повернулся я лицом к своему пленителю, — Дальше-то, что? Ты бы лучше дверь за собой прикрыл, а то неровён час, кто-нибудь полюбопытствует и сюда заглянет. И дуре своей рыжей скажи, чтобы перед воротами не маячила, незачем нам внимание привлекать!

— Заткнись! — озлобленно оборвал меня Никитин, — И советы свои ты при себе оставь! Кто ты есть, чмо сопливое, чтобы меня поучать⁈ — продолжил накачивать себя импульсивной агрессией бэх. Опасный сейчас не столько наличием у него пистолета, сколько своей нервной неуравновешенностью.

Дверь он, однако, затворил, махнув рукой кому-то в сторону воли. Своей, не в меру яркой знакомой, надо полагать.

— Майор, для тебя я тот, от которого сейчас зависит, останешься ты пока на свободе или уже сегодня заселишься в камеру СИЗО! — стараясь избегать ненужных резких и обидных интонаций, ответствовал я, непонятно с чего, раздухарившемуся Борису Евгеньевичу.

— Ты, не психуй и пистолет свой от меня в сторону отведи! Не дай бог, рука дрогнет, пальнёшь и тогда уж точно расстрела тебе не миновать! — ровным монотонным голосом пытался довести я до взвинченного и, пока еще не развенчанного, предводителя городских «колбасников», свои здравые мысли. — Я тут тебе кой-какие бумажки принёс, ты бы, майор, посмотрел их, перед тем, как любое из решений принимать! А уж, тем более, перед тем, как что-то делать! — еще раз покачал я зажатой в левой руке папкой.

Пистолета Никитин от меня не отвёл, но на мою левую руку взгляд переместил. «Колбасник», он и в Африке «колбасник». Но я даже и не подумал, чтобы попытаться как-то воспользоваться инфантильностью экономического защитника родины. В такой ситуации напуганный дурак порой опаснее профессионала. Спрогнозировать и просчитать поведение обезьяны с гранатой невозможно, тем она и восхитительна.

Зато и уважение, ко всякого рода документации, у этой братии в крови присутствует по определению.

— Что там у тебя? — без какого-либо товарищеского корпоративного доверия, скривил рожу мой недобрый визави, — Мне твои бумажки смотреть без надобности! — стараясь незаметно рыскать глазами по верстаку, полкам и углам, пытался блефовать Борис Евгеньевич. Нужных ему ёмкостей со своими богачествами, он так нигде и не узрел.

— Это ты зря, майор, тут как раз самое судьбоносное для тебя и очень интересное! — еще раз покрутил я левой рукой с зажатой в ней папкой. — Ты не бзди, я к тебе даже прикасаться не собираюсь! — насмешливо заверил я Никитина, — Я сейчас положу вот сюда эту папочку, а ты, вдумчиво и не шибко торопясь, её просмотри. И тогда сам поймёшь, что тебе в меня стрелять нельзя категорически! Даже, если я с тебя сниму сейчас штаны и ремнём пороть начну. От всей души и по всей твоей жирной обэхээсной жопе!

Устроил я откормленному милиционеру из элитной службы этакий контрастный душ Шарко. Контрастный и оттого оздоровительно бодрящий сознание.

Обэхээсник лупал всё еще злыми глазами, но они у него, ко всему прочему, сначала стали растерянными, а после в них появился здоровый интерес. Тот самый интерес, который с признаками здравого профессионализма.

— Я тебе еще раз говорю, придурок! — заметив во взгляде Никитина трезвую рассудочность, уже намеренно пошел я на обострение, — Ствол от меня отведи и займись бумагами! А я, чтобы тебе было спокойнее, отойду подальше и присяду в том вон углу! Думаю, минут за двадцать ты управишься, а там уже мы с тобой поговорим более предметно.

Видимо, мой уверенный тон и, ничего подозрительного не содержащее предложение, на бэха повлияли должным образом. Пистолет он из руки не выпустил, но щелчок предохранителя я услышал.

Экая, оказывается, сволочь, этот «колбасный» Борис Евгеньевич! Рыхлый, сука, недомент с боевым стволом в руке. Который у него, оказывается, был снят с предохранителя, да еще и направлен на меня. Теперь я даже ничуть не удивлюсь, если вдруг окажется, что он уже и патрон в ствол дослал перед тем, как зайти за мной в этот гараж. Неужто и впрямь он заявился сюда, чтобы меня зачистить⁈ Но зачем? Или он так сильно паникует и от страха настолько в неадеквате? Или он умеет просчитывать только сальдо-бульдо, и свои бэхээсные схемы?

— Хрен с тобой, Корнеев! — что-то для себя решив, не стал упираться экономический рэмбо, — Пошел в угол и сиди там, как суслик! А, если дернешься, то там и останешься. Навсегда останешься, пока тебя здесь к следующему лету не найдут!

Отвечать экономическому грубияну я посчитал лишним. И, положив папку с полудюжиной листочков на верстак, молча шагнул в указанном мне направлении к винтовой табуретке. Одной из тех, которые обычно входят в комплект к музыкальному недорослю и пианино с нотами гамм.

Проследив за мной и удостоверившись, что внезапного нападения от меня можно не ждать, товарищ Никитин положил Макаров на стол и взял в руки мою папку.

Понимая, что пик его впечатлений наступит уже в ближайшие минуты, расслабляться я посчитал преждевременным.

Бэх на прочтении уже первой бумажки снова проявил себя беспечным лохом. Погрузившись в документ, он забыл о реальности и о лежащем рядом с ним пистолете. Мне сейчас ничего не мешало достать револьвер, который я выходя из машины, засунул сзади за пояс брюк под пиджаком. Самовзводный наган тем и хорош, что пускается в ход одним движением указательного пальца. Его даже взводить отдельным действием необязательно.

Однако мне не были нужны ни шум выстрела, который обязательно кто-нибудь, да услышит, ни смерть Никитина мне также нужна не была. Пусть побегает и помелькает на просторах необъятной советской родины. А, если даже его и отловят, то плевать я хотел на его фантазии, которые он будет рассказывать в прокуратуре. Его слово против моего слова. А еще, что-то мне подсказывает, что после прочтения предоставленных мной материалов и последующей нашей беседы, Борис Евгеньевич поумерит свою агрессию и примет обет молчания. Относительно некоторых тем.

— Что это⁈ — поднял на меня глаза верный служитель экономической безопасности страны советов, — Это же всё не соответствует действительности! — огорошено и даже обиженно обратился ко мне предприимчивый бэх, положив уже изученные страницы поверх папки.

Про рядом лежащий пистолет он так и не вспомнил, и даже не взглянул на него. Всё своё внимание он излучал в мою сторону. В мыслительном аппарате экономического силовика начался неизбежный процесс расстановки приоритетов, которого я так добивался. И вполне ожидаемо добился. Всё закономерно и правильно. Сволочью Никитин был первостатейной, а дураком он не был совсем. Дураков система на должность заместителя начальника ОБХСС УВД областного города не пропускает. Мерзавцев самой высшей пробы, это, если не запросто, то вполне и очень даже зачастую. А вот дураков, ни-ни!

— Это ты еще не дочитал остальное, — с похоронной дружелюбностью сочувственно заметил я, — Там дальше будет намного неприятнее и веселее. Ты читай, Никитин, всё, что там есть, а я тебя подожду. Говорить мы с тобой будем только тогда, когда ты окончательно поймёшь, во что ты вляпался!

С недоверчивым лицом выслушав всё, что я только что ему сказал, попавший в ощип «колбасник» снова погрузился в изучение предоставленных ему материалов. И глазами по ним он теперь водил гораздо медленнее. Мне это доставило глубочайшее профессиональное удовлетворение.

Ознакомившись с остальным содержимым папки, майор задумался, напрочь перестав контролировать меня. Воспользовавшись этим обстоятельством, я всё-таки вытащил из-за спины наган.

— Здесь всё сфальсифицировано! — наконец-то отморозился Никитин, — Матыцын никогда и ни с кем меня на ликёроводочном заводе не знакомил! Где второй секретарь обкома партии и где я⁈ — засверкал глазами в мою сторону бэх.

— Громкость убавь! — оборвал я его возмущение, — Это ты так говоришь. А твои подельники, как ты сам изволил убедиться, утверждают обратное! Ты, майор, словно с Луны свалился! — ухмыльнулся я, глядя на него, как на убогого, — Вольно или невольно, но по факту ты подставил одного своего знакомого партийца. И теперь уже неважно, что подставил ты его косвенно и без злого умысла. Сейчас, по твоей милости, приходится всё ставить с ног на голову. Но ты, самое главное, не сомневайся, что люди, давшие эти показания, — ткнул я пальцем в сторону бумаг, — Они от слов своих не откажутся и подтвердят их на очной ставке с тобой! Для них это жизненно важно, уж ты поверь!

— Не верю я, что Степаныч меня под танк бросил! — запальчиво и с наивной экспрессией выкрикнул Никитин, — Не верю я тебе! Не первый год мы с Копыловым дружим, ты и знать не знаешь, чем он мне обязан!

— Он не тебе обязан, он твоему отцу обязан, — решил проявить я осведомленность о природе их отношений с наташкиным отцом, — И заметь, БЫЛ обязан! — слово «был» я выделил намеренно, — Тебе и самому понятно, что свои обязательства перед твоим отцом Копылов уже давно закрыл. И ложиться вместе с тобой под один поезд ему нет резона, поскольку в твоих шалостях с «ликёркой» он интереса не имел! И даже, если бы имел, то не лёг бы!

Говоря это, я, как бы невзначай, поигрывал револьвером, по-ковбойски крутя его на пальце. Только сейчас Евгений Борис Евгеньевич заметил, что я, в отличие от него, вооружен.

Но не опасен. Для его понимания этого, я демонстративно спрятал шпалер назад к себе за пояс.

Пришедший в себя майор, сначала бросил короткий взгляд на свой ПМ, но руку к нему, тем не менее, не протянул.

— Правильно! — похвалил я его благоразумие, — Нам с тобой, если и надо сейчас что-то делать, то уж точно, не перестрелку здесь устраивать. И на Копылова ты зря обижаешься! Сам же понимаешь, что утаить твоё участие в спирто-водочном деле никак невозможно. Тебя в любом случае сдали бы. А так я тебя, хотя бы в бега отпускаю, а не в прокуратуру сдаю в наручниках! — говоря всё это, я с удовлетворением отметил, что спорить Никитин со мной больше не пытается. — Но ты почему-то этого не ценишь и вместо благодарности, пукалкой своей в меня тычешь!

Эти мои слова вызвали у поникшего майора бурю негодования.

— Благодарности тебе от меня не хватило⁈ — срываясь с начальственного рыка на пионерский фальцет, взроптал он, — Ты всё, что у меня было, всё забрал! Я заработал, а ты отнял! Меня жуликом называешь, а сам ты тогда кто? — словно с цепи сорвался экономический майор. — Верни хотя бы половину!

Вступать в спор относительно несправедливой делёжки экспроприированных ценностей, было бы глупо. И я предпочел дождаться, когда бэх выдохнется, а выдохнувшись, умолкнет.

— Много денег тебе сейчас иметь нельзя! — терпеливо начал я объяснять Никитину изнанку его нелегального положения, — С большой суммой ты очень быстро засыпешься! А еще быстрее ты спалишься, если свою рыжую дворнягу с собой в бега прихватишь!

— Это не дворняга, щенок! — еще сильнее оскорбился, как оказалось, романтический «колбасник», — Это моя любимая женщина! — заносчиво и даже презрительно бросил он мне, черствому плебею. Не имеющему никакого представления о высоких чувствах.

— Ну тогда всё еще печальнее, чем я думал! — вздохнул я, аккуратно доставая ствол, но не показывая его собеседнику. Так, на всякий случай.

— Это еще почему? — не удержался, утративший прежнюю свою угрожающую солидность майор.

— Иметь в качестве любимой женщины дворнягу, это уже само по себе удовольствие сомнительное, — пустился в обидные рассуждения я, — А уж бегать в её компании по стране от МВД СССР и вовсе глупость несусветная!

Я сознательно увеличивал нервную амплитуду маятника в сознании вороватого, но любвеобильного Бориса Евгеньевича. Мне не хотелось, чтобы он сосредотачивался на наших отдельных противоречиях. Но к моему удивлению, он быстро взял себя в руки.

— Почему? Почему ты так считаешь? — почти спокойно начал он задавать вопросы, — Если я буду с женщиной, ко мне будет меньше внимания, когда меня объявят в розыск!

— По ней на тебя и выйдут! — не удержался я и перебил собеседника, — В течение недели, через твоих приятелей и сослуживцев установят все твои связи. Начнут их методично отрабатывать. И тут вдруг окажется, что одновременно с тобой неожиданно пропала твоя любовница! Надо же, какое случайное совпадение! Это ведь не жена, я всё правильно понимаю про твою любимую женщину? — крайний вопрос я постарался задать без признаков ехидства.

— Правильно понимаешь, — после моего настойчивого взгляда вынужден был согласиться любвеобильный бэх. — Но не такая уж она и дура!

— Дура не она. Может быть… — снова не стал я спорить со старшим по званию, — Дурак, как раз, ты, майор! Если не понимаешь, что будет после того, как вы поскитаетесь с ней неделю-другую-третью по городам и весям. Что она собьёт оскомину от приключений и начнет вспоминать свою прошлую спокойную жизнь. И втихаря от тебя станет звонить и посылать открытки маме, сестре и, конечно же, своим самым лучшим подружкам. Но вот ведь какое дело, майор, к тому времени их телефоны и вся корреспонденция будут уже под контролем. Вот тут тебе и трындец наступит, товарищ замначальника городского ОБХСС!

Майор в очередной раз мудро проявил должное понимание реальности того, что я только что озвучил.

— Скажи мне, Никитин, но только скажи честно, меня ты ей в своих игрищах в эти казаки-разбойники кем представил? — задавая этот вопрос, я внимательно присмотрелся к его глазам.

— Сказал, что ты мошенник, которого я разрабатываю, — не заморачиваясь и очевидно думая о чем-то своём, ответил бэх, — Что теперь с ней делать? — неуверенно спросил он. — Не убивать же её⁈ — нервно ухмыльнулся Никитин, давая тем самым понять, что женщину свою он мне в обиду не даст.

— Ты, Борис Евгеньевич, и без того мокрушник, куда тебе еще чью-то кровушку лить⁈ — в тон шутнику хохотнул и я. — На тебе организация покушения на убийство вот-вот повиснет, а ты собрался еще и бабу свою в расход пустить! Экий же вы душегуб, батенька!

Товарищ майор к моим словам какое-то время уже не относился поверхностно. И сейчас, ожидая очередного подвоха, смотрел на меня выжидательно и хмуро.

— На вот, еще и эту бумажку заодно прочти! — переложив револьвер в левую руку, я достал из внутреннего кармана пиджака вчетверо сложенный листок.

Брать его у меня, ничего хорошего не ожидающий Никитин, не торопился.

И правильно он опасался этой бумажки. На ней от имени почившего в дерьме гражданина Лунёва, было достаточно складно и подробно изложено, что во всём виноват майор Никитин из городского ОБХСС. Что это именно он приказал совершить убийство следователя Корнеева, ведущего дело по «ликёрке». Указано было всё. Как, когда и каким способом.

Этот пасквиль, часа три тому назад, я состряпал собственноручно в собственном кабинете. Именно для того, чтобы поставить эффектную точку в конце беседы с беспокойным и таким капризным обэхээсником. С этаким якорем в заднице он будет более сговорчив и послушен. Хотя бы сейчас. Ну и в первое время своей нелегальщины.

Не наблюдая готовности подойти ко мне, я сам встал и шагнул к майору.

— Чего ты застыл? Возьми и ознакомься! — подбодрил я заробевшего бэха и вместе с бумажкой вложил в его руку еще паспорт, и права Лунёва. — Только не говори мне, что тебе этот персонаж незнаком! Гражданин Лунёв утверждает, что тебя он знает.

Борис Евгеньевич сначала раскрыл паспорт и права. Он тянул время, рассматривая документы и фотографии, в них вклеенные. Только потом он развернул мою фальшивку. Причем, с такой осторожностью, будто там был ядовитый паук.

Прочитав исписанный корявым почерком листок, Никитин уставился на меня ничего не понимающим взглядом. В котором было всё. Страх, ненависть и жуткая безысходность.

— Ты что же это делаешь, гадёныш⁈ — решился он на непозволительную грубость по отношению к представителю следствия, — Ты же мне ни единого выхода не оставляешь! — смотрел он мне в лицо, а правая рука его, выпустив бумагу и документы, скребла по металлической столешнице верстака.

По всему выходило, что этот человек снова хотел меня изничтожить посредством своего огнестрела. Значит своего я добился. Никитин мне поверил и нужные мне впечатления он пережил в полной мере.

Чтобы не позволить этому вконец расстроенному человеку совершить непоправимую глупость, я, пользуясь тем, что стою совсем рядом, проверил прочность бэховских фаберже своим правым коленом.

Борис Евгеньевич сразу же утратил интерес в своему макаровскому короткостволу и, тонко поскуливая, присел прямо там, где его и настигла внезапная яичная неприятность. Завершать комбинацию и бить его рукояткой нагана по голове я не стал. Тушка, без пяти минут, нелегала не должна пострадать внешне. Ибо с этой минуты, каждая видимая шишка или царапина майора, становилась особой приметой. Снижая кратно конспиративный эффект.

Дабы не доводить до греха, я прибрал с верстака его ПМ и сунув его в боковой карман пиджака, принялся терпеливо ждать, когда обладатель яичницы отскулится и отдышится. Нам с коллегой предстоял еще один, но уже, надеюсь, последний акт марлезонского действа на милицейских пуантах.

Глава 17

Сегодня я в полной мере воспользовался послаблением режима. Явился на службу вовремя, но на совещание к Данилину вместе со всем следственным аппаратом не пошел. А, чего, уж, если фартануло временно пожить наособицу от простых смертных следаков, то почему бы и не попользоваться такой привилегией.

Я уже определённо настроился избавиться сегодня от проблемного дела по хищению спирта. Обоснованно и в строгом соответствии с действующим законодательством передав его в прокуратуру. Предварительно получив согласующую визу Данилина.

Самым надёжным, и бесспорным основанием для этого процессуального шага мне должен послужить действующий, и пока еще никем официально не отстранённый от должности заместитель начальника ОБХСС УВД города. Величину причинённого государству ущерба пусть уже натягивают сами прокурорские.

Я даже боюсь думать, сколько понадобится комплексных, встречных и прочих ревизий и экспертиз, чтобы оценить ущерб и сумму неправедно нажитых жульём доходов. Но думаю, что никто в прокуратуре, в отличие от меня, особо одарённого лейтенанта, не станет в одиночку биться головой о стену спирто-водочной преступности. Наверняка уже завтра или, край послезавтра, приказом городского, а, скорее всего, областного прокурора будет создана группа. Вот и пусть они коллективно продолжают начатое мной, воняющее алкоголем дело. Совместно с матёрыми «старшаками» из числа вальяжных областных «колбасников». Что-то мне подсказывает, что вряд ли оперативное сопровождение уголовного дела доверят обосравшемуся городскому ОБХСС. Поскольку одним из фигурантов среди прочих обвиняемых и подозреваемых по данному расследованию проходит замнач городских бэхов. А именно, майор милиции Борис Евгеньевич Никитин. И мне, в свою очередь, чтобы спихнуть это проблемное, и резонансное уголовное дело прокурорским товарищам, вполне хватит того же самого обстоятельства. Обстоятельства по фамилии Никитин. Очень неудобного и постыдного для многих должностных лиц. Но зато неоспоримо доказывающего, что среди участников преступной группы присутствует высокопоставленный сотрудник УВД. Впрочем, для передачи дела прокурорским, высокая должность мента совсем необязательна.

Я даже не удивлюсь, если в группу включат кого-то из оперов соседних областных управлений БХСС. И, как вишенку на торт, двух-трех старших оперов из ГУБХСС МВД СССР наверняка тоже пришлют. Для, так называемого, оказания практической помощи. Слишком уж дурно пахнет этот криминальный кунштюк из-за участия в нём майора Никитина. Могу ошибаться, но начальнику отдела БХСС города сейчас бы самое время заболеть чем-то смертельно-неизлечимым и уйти через ВВК в народное хозяйство. Всё равно, на своём месте он уже не усидит. И это еще в лучшем случае.

Часа два я занимался тем, что проверял все бумаги, которые наработал, на предмет косяков. Когда бочка с дерьмом опрокинется на вентилятор, скандал начнёт распространяться со скоростью лесного пожара. И поначалу самым удобным мальчиком для битья буду я. Поэтому, прошерстив достаточно уже толстую подшивку дела, принял решение передопросить Вязовскина. Собрав всё нужное в портфель, я покинул кабинет.

В ИВС я приехал за час до выхода баландёров в продолы. Дышать тюремным духом не хотелось и я принял решение оставить Алёшу без пайки. Поэтому заказывать камеру для допроса я тоже не стал.

Решив не разочаровывать клиента и изменить меру пресечения Алексею на подписку о невыезде, я забрал его из узилища. Нетрадиционный кладовщик радовался, как ребёнок, когда мы входили за громыхающие электрическими замками стальные двери ИВС.

— Если честно, я думал, что вы меня обманете! — расчувствовавшись и всхлипнув, признался в своих сомнениях Алёша Мордухаевич, — Сергей Егорович, вы же меня отпустите домой? — глазами только что накормленной бездомной собаки заглядывал мне в лицо Вязовскин.

— Отпущу! — поморщившись, ответил я ему, не сомневаясь практически, что вскорости парня снова закроют.

Обязательно до суда закроют. Слишком уж тяжелая статья по ЛВЗ вырисовывается. И, соответственно, новому следаку надо будет являть своему руководству беспощадную и непримиримую строгость к жуликам. По отношению ко всем без исключения расхитителям соцсобственности. А с учетом того, что дело в течение суток станет громким и дурно пахнущим, то ни о какой гуманности речи идти не будет.

— Заедем сейчас в райотдел, я тебя еще раз начистовую допрошу и ты пойдёшь домой! — не раскрывая его дальнейших печальных перспектив, пообещал я Вязовскину.

Алексей попытался надавить на жалость и сослаться на то, что всё уже мне рассказал. С тем, чтобы я его сразу отпустил к маминым пирожкам. Но я был неумолим и через полчаса мы уже сидели в моём кабинете. Я заполнял протокол, расставляя в нём нужные мне акценты, исходя из мелких, но всё же вновь открывшихся обстоятельств. А Мордухаев сын поглощал мои скудные запасы подсохших пряников. Запивая их уже второй кружкой дефицитного индийского чая.

— Ознакомься и распишись! — придвинул я ему лист протокола, — Не торопись, читай внимательно и всё как следует запоминай! — повысил я голос, заметив, что вороватый кладовщик без должного внимания бегает глазами по тексту.

— Давай-ка, друг мой Алёша, по второму кругу! — решил я не рисковать, — И читай не так, как пономарь, а с чувством, с толком и с расстановкой! — блеснул я знанием школьной программы. — Не дай бог, тебе потом что-нибудь в своих наветах перепутать!

Прослушав монотонное изложение содержимого протокола, я вложил его в корки дела и набрал на диске телефона внутренний номер начальника следствия.

Данилин был предельно немногословен. Говорил он со мной так, будто в любую секунду ожидал какого-то подвоха. Он неохотно согласился принять меня через двадцать минут.

Заручившись согласием Алексея Константиновича согласием на рандеву, я снова взялся за телефон. На этот раз я принялся добиваться встречи с начальником Октябрьского РОВД.

С Дергачевым меня соединили без промедления. Подполковник так же не стал противиться и согласился принять меня прямо сейчас. Осталось дело за малым. Надо было ненадолго прикрыть Вязовскина. В том смысле, что в чулан.

— Пошли, друг мой, еще немного в клетке посидим! — жестом показал я Алексею, что пора прекращать истребление моих пряников и подниматься со стула на выход.

Лицо несчастного исказилось в гримасе отчаянного разочарования.

— Я так и знал! — полным трагизма голосом, взрыднул он, — А ведь я вам почти поверил! Я не хочу обратно в тюрьму!

Неправильно понявший меня Алёша, смотрел на меня, как обманутая похотливыми стройотрядовцами селянка, ощущающая уже третий месяц, что беременна двойней.

— Придурок, ты чего напридумывал⁈ — сплюнув, чертыхнулся я, поняв, чего так испугался спирто-хищник, — Полчаса посидишь внизу и я тебя потом выпущу! Домой уйдёшь не позже, чем через час, это я тебе обещаю!

Недоверчивый и до крайности расстроенный Вязовскин взволнованно теребил воротник своей, пропахшей камерой, фланелевой рубахи в крупную клетку.

— Даже не сомневайся, Алексей Мордухаевич! — с чувством заверил я литературного деятеля в ликёроводочной отставке, — И не волнуйся, я тебе даже трояк на такси дам, чтобы ты своим тюремным ароматом людей в общественном транспорте не пугал! Пошли уже в камеру, а то меня начальник ждёт!

Я сдал помдежу несчастного и всё еще продолжавшего нервно трепетать, гражданина Вязовскина. После чего устремился к кабинету начальника райотдела.

Дергачев встретил меня без радости и без воодушевления. Он был заметно напряжен и встревожен, но умело скрывал свою нервозность под маской суровости.

— Присаживайся! — указал он на ближайший к себе стул, — Ты говоришь, что всё у тебя идёт по плану? — пытаясь казаться равнодушным, поинтересовался он.

— Так точно, товарищ полковник! — не отходя далеко от образа преданного недоросля-солдафона, ответил я, — Материалы дела готовы для передачи в прокуратуру. Это, во-первых! Во-вторых, считаю целесообразным немедленно принять меры к задержанию майора милиции Никитина Бориса Евгеньевича, как вы вчера и собирались сделать, Василий Петрович.

Дергачев смотрел, слушал, но ничего не предпринимал и рука его к телефону не тянулась. Поубавилось у него решимости со вчерашнего дня. Ему, как мне показалось, чертовски хотелось самоустранениться от скандальных и болезненных процессов, слишком далеко выходящих за границы его Октябрьского РОВД. А еще было сильно заметно, что ему хотелось душевного покоя. Которого в очередной раз его лишал неуёмный пацан с лейтенантскими погонами. Но при всём при этом подполковник был мужиком умным и малодушной минутной слабости он не поддался. Свою массивную медвежью башку в пыльный песок он, как страус, не засунул.

— Ты уверен, лейтенант, что у тебя хватит достаточных и неоспоримых оснований, чтобы в полный рост залупиться на горУВД? — невыразительным голосом, но очень заинтересованно и напряженно спросил он, — Корнеев, ты же не хуже меня знаешь, что сейчас ты не только на Никитина хвост поднимаешь, ты еще и на руководителя ОБХСС замахиваешься! И на начальника УВД, который стоит за ним.

Задавая мне этот вопрос, подполковник смотрел на меня не только с усталым раздражением. Но и с надеждой, скрыть которую ему никак не удавалось.

Это означало, что какой-никакой авторитет я в его глазах за последнее время начал приобретать.

— Знаю, Василий Петрович! — без малейшего сомнения в голосе, заверил я начальника РОВД, — И основания для привлечения майора Никитина в качестве обвиняемого у меня есть. Равно, как и для его задержания или объявления в розыск. Здесь прямые показания сообщников на него! — положил я перед подполковником корки с материалами уголовного дела. — А внизу в камере сидит один из его подельников, можете сами ему задать свои вопросы, — вывалил я завершающий аргумент, ради которого пришлось притормозить в клетке несчастного потомка вечногонимого народа.

Как и большинство оперов, нудному изучению протоколов подполковник Дергачев предпочел живое общение с жуликом. Встрепенувшийся и повеселевший подпол через селектор дал команду в дежурку и уже минут через пять, в кабинет ввели Алексея Мордухаевича Вязовскина.

Алёша ничего хорошего от судьбы уже не ждал и лишь затравленно озирался по сторонам потухшими глазами. Оживился он только после того, как увидел меня, вольно расположившегося на стуле неподалёку от крупного мужика солидной наружности и с большими звёздами на погонах. Сообразив, что не всё еще потеряно, кладовщик с задатками литературного критика, взял себя в руки и чуток приосанился.

— Гражданин Вязовскин! — поторопился я сразу расставить приоритеты, — Товарищ подполковник хочет задать вам уточняющие вопросы, касающиеся уголовного дела, по которому вы проходите и по которому вы ранее давали показания. Вы готовы?

Алексей Мордухаевич, давно уже отвыкший от столь уважительного обращения с моей стороны, рта открыть не решился. Но кивком своей нечесаной головы дал понять, что готов на конструктивное сотрудничество с внутренними органами страны советов.

Дергачев мытарил Алёшу не менее получаса. Он тянул из него жилы со всем оперским прилежанием. Делая заходы по одному и тому же вопросу с разных углов.

Кладовщика-литератора можно было не любить за многое. Но в длинный список его недостатков тупость и слабоумие не входили. Недаром мы с ним вслух зачитывали и заучивали изложенные мной в его протоколе показания.

Погрешности в его ответах, если и были, то не критическими. Я отслеживал реакцию подполковника и с удовлетворением отмечал, как его рубленное рабочее-крестьянское и, не побоюсь этого слова, милицейское лицо разглаживается.

Повернувшись вполоборота ко мне, Дергачев качнул головой, давая понять, что услышал всё, что его интересовало. И, что дальнейшего интереса приведённый юноша с бледным лицом и печальными глазами, его больше не интересует.

— Выйди в коридор! — повелел я Алексею, но потом вспомнил, что в приёмной его ждет бдительный помдеж.

Пришлось встать из-за стола и самолично проводить жулика. Попутно отпустив конвоира в дежурку. Потом я вернулся в кабинет подпола.

— Не поменяет он свои показания в прокуратуре? — задал мне вопрос, подпитавшийся оптимизмом Василий Петрович, — Они сейчас, как наскипидаренные, всех задержанных и свидетелей раскатывать будут, чтобы понять, на какой блудняк их подписали. Крайними в этой помойке никто быть не захочет.

— Не поменяет! — уверенно успокоил я шефа, очень желая, чтобы моя уверенность оказалась пророческой, — И второй, который за мной в ИВС сейчас сидит, тоже крепко заинтересован и жопой крутить не будет! Он, кстати, у них теперь самый главный после смерти Водовозова.

— Ну-ну! — изобразил на лице начальственный скепсис Дергачев, тем самым давая понять, что вся ответственность за правильное поведение злодеев лежит теперь на мне, — Ты действительно считаешь, что имеет смысл продемонстрировать излишнее рвение и надо послать оперов за Никитиным?

Я не без мальчишеской гордости отметил, что прозвучавший вопрос риторическим не является. И, что интерес подполковника к моему ответу нешуточный.

— Считаю, Василий Петрович! — твёрдо ответил я, — И следует это сделать как можно быстрее, потому что я сейчас пойду докладывать дело Данилину, а от него поеду в прокуратуру. А это, сами понимаете, веерные утечки во все стороны! Хуже всего будет, если генерал Данков узнает про Никитина не от вас, а со стороны. Да еще в неудобной для вас версии! Звоните ему прямо сейчас, товарищ полковник!

Дергачев, державший сложенные, как у школьника, руки на столе, еще больше навалился на них грудью и задумался. Потом какое-то время он потратил на изучение моей физиономии.

— Ладно! –задумчиво пожевав губами, решился он, — Ты иди, Корнеев, занимайся своим делом, а я кое-что обдумаю и генерала пока наберу! — приняв решение и расслабившись, откинулся он на спинку кресла.

Ощутив себя мавром, который сделал всё, что ему полагалось, я поднялся и без лишних слов пошел на выход выполнять указание товарища подполковника.

— Погоди, Сергей! — тормознул меня Дергачев, — С майором как дела обстоят? Не отловят его раньше времени? — решился на нехороший, но очень актуальный вопрос Василий Петрович.

— Никитин не дурак, товарищ подполковник! — остановившись и развернувшись, обдумывая каждое слово, начал неторопливо отвечать я, — Исходя из этого обстоятельства, имею основания полагать, что в ближайшее время он не наделает глупостей. И позже, если будет следовать моим рекомендациям, года два-три побегает.

— Ну-ну! — повторился прежним неопределённым междометием начальник Октябрьского РОВД, — Твои слова, лейтенант, да богу в уши! Ладно, ступай, у тебя забот по самый воротник! Докладывай мне каждый час! На вот тебе прямой номер!

Черканув шесть цифр на белом бумажном квадратике, подпол протянул его мне.

Забрав бумажку, которая, не будучи гербовой, однако, отныне подтверждала мой новый статус в райотдельской иерархии, я понимающе кивнул шефу. Потом молча и с достоинством, выше лейтенантского, удалился из берлоги главного хищника Октябрьского РОВД.

Вопрос Дергачева относительно конспиративных навыков «колбасника» Никитина меня и самого тревожил. Вчера, после краткого разведопроса на эту тему, я к собственному неудовольствию убедился, что, если и изучал Борис Евгеньевич когда-то оперативно-розыскную деятельность, то было это очень давно и очень поверхностно. Имея такие скудные навыки, долго он с нашей системой МВД в прятки не поиграет. Не торопясь обложат, зафлажкуют и спеленают за месяц-другой. А то и раньше.

Чтобы провести майору минимальный ликбез относительно прыжков по пересеченной местности, вчера я задержался в опостылевшем гараже на два с половиной часа.

Надежду вселяло лишь то, что сообразительности и здравомыслия Никитину было не занимать. Он даже порывался конспектировать мою лекцию с изложением самых необходимых прикладных истин. Но, нарвавшись на мою непечатною, хоть и устную реакцию, прекратил фиксацию засекреченных знаний. Потом, по моему настоятельному требованию он вышел и отпустил на свободный выпас свою любимую. Такую, непозволительно яркую, в его положении женщину.

— Нет, машину ты назад не получишь! — удивляясь бэховской инфантильности, жестко отбрил я Никитина, — Мало того, что она пижонского пожарного цвета, так на ней еще и госномера присутствуют, если ты забыл! Думаешь, что на эти номера уже завтра «сторожок» не выставят? Я, так и быть, окажу тебе услугу и спрячу твою тачку! Надёжно спрячу! Её нигде не обнаружат и поэтому будут поначалу думать, что ты на ней в бега подался. Какое-то время на этом финте выиграть можно. Но ты особо не расслабляйся, потом тебя всё равно обложат!

Поправив ремень брюк, я наткнулся на изъятый у «колбасника» ПМ. Вытащив его из-за пояса, я с интересом взглянул на разоруженного обэхээсника.

— Откуда оружие? — на всякий случай полюбопытствовал я, особо не надеясь на искренний ответ. И зря.

— Из оружейки! — нимало не смутившись и без какой-либо виноватости в голосе, ответил этот сказочный «колбасный» долб#ёб. Н-да…

Глава 18

— Майор, ты в своём уме? — отщелкнув магазин, дважды передёрнул я затвор ПээМа, — Тебя же из-за этого ствола, сразу во всесоюзный розыск объявят! Без каких-либо раздумий и вариантов! Даже не сомневайся! Сразу!

Заместитель начальника городского ОБХСС еще больше нахохлился. Он смотрел на меня так, будто бы это не он дебил. Будто это я, путём изощрённого коварства и обмана, получил в оружейке УВД его табельный ствол и незаметно вложил ему в руку.

— Из-за кило железа во всесоюзный розыск? — недоверчво ухмыльнулся мне экономический защитник родины, — У него цена-то всего тридцать один рубль! Сумма по своему размеру незначительная, далеко до полтинника. Спишут! А в розыск меня так и так объявят! Твоими стараниями, Корнеев, между прочим, объявят! — на и без того неприветливом лице бэха существенно прибавилось недоброжелательности.

У меня вдруг появилось нехорошее, но очень острое и почти непреодолимое желание.

Мне захотелось громко заматериться и от всей души, хорошенько развернувшись, ударить по лицу старшего по званию. Или, сначала ударить, а потом долго и не жалея срамных слов, выплёскивать на него все свои запасы нецензурных ругательств. Все, без исключения. Которые за мои обе жизни накопились в моей бедовой и многократно контуженной голове.

Понятно, что у каждой милицейской службы преобладают свои специфичные рефлексы на различные криминальные события. Как и те же свои, только им ведомые, представления о прекрасном. Понятно так же, что сотрудников ОБХСС практически никогда не привлекают к розыску и к задержаниям вооруженных преступников. Но, черт возьми! Ориентировки, приказы и прочую информацию до них доводят регулярно, как и до всех остальных ментов. Каждый четверг и в прочие скоромные, не учебные дни. И не может быть такого, чтобы Борис Евгеньевич ни разу не сталкивался с объявлением всесоюзного кипиша, когда какой-нибудь солдатик с оружием самовольно уходил с поста в народ через дырку в заборе. Уходил он где-то под Владивостоком, а тревога и усиление объявлялись по всему Союзу. От Кушки до Прибалтики и Бреста.

— Пока всё тихо и ты всё еще не поражен в правах, срочно езжай в своё УВД и сдавай ствол в оружейную комнату! — стараясь держать себя в руках, процедил я сквозь зубы, — Тебе пистолет никаких преимуществ не даст, а вот проблем ты с ним отхватишь полные штаны! По ориентировкам ты будешь проходить, как вооруженный и особо опасный! Соответственно, сначала тебя при задержании завалят, а только потом будут кричать «Руки вверх!».

Заметив, как в глазах Никитина прибавилось рассудительной грусти, я протянул ему его табельный килограмм вороненого металла ценой в тридцать один рубль. На малозначительность которой он совсем недавно так безосновательно уповал. Он не стал загонять магазин обратно в рукоятку пистолета. К моему умилению бэх просто засунул их порознь в правый и в левый карманы брюк. Меня это немного успокоило. Хотя такое неуважительное и по-женски гражданское отношение к оружию, покоробило.

— Корнеев, ты же мне обещал совет, как лучше и правильнее в бега уйти! — дотошный майор всё никак не хотел меня отпускать из своего гаража, — Ну, чтобы не прихватили меня, что и как делать нужно? Когда и куда уходить? Научи, лейтенант, пожалуйста, это же по твоей части! Расскажи, как ты сам на моём месте поступил бы?

Но выдав уже инструктаж по упрощенному регламенту, я с нескрываемым сомнением посмотрел на Никитина. Колючих и пытливых глаз он не отвёл, всем своим видом давая понять, что готов внимать и учиться, невзирая на существенную разницу в возрасте, и званиях.

— Так, как надо, ты всё равно не сделаешь! — безжалостно обломал я будущего лишенца и изгоя, — У тебя, майор, морально-волевых качеств не хватит, чтобы по-настоящему спрятаться! — не стал я щадить понимание бэха о самом себе. — Кишка у тебя тонка, чтобы эффективно в тину уйти и вынырнуть потом чистым, и почти пушистым!

— Ты, Корнеев, говори, да не заговаривайся! Мне сейчас и без твоих подковырок тошно! — обиженно выпятил нижнюю губу гвардеец «колбасных» войск МВД СССР, — Извини, но пацан ты еще и потому по молодости своих лет многого в этой жизни не понимаешь. Например, что земля, она ведь, сука, круглая и хер его знает, за каким углом тебя самого такая же беда ждёт! Или еще чего похуже! — давя в себе гордыню и начальственное превосходство, Никитин попытался произвести на меня нужное ему благоприятное впечатление, — Это я к тому, Сергей, что ты бы надо мной не изгалялся, если уж взялся помогать! Ты подскажи лучше, как мне незаметнее и в какую сторону потеряться?

Как ни странно, но в словах Бориса Евгеньевича мне послышалась искренняя готовность на преодоление тягот и лишений. О которых, к слову, он пока еще имеет более, чем поверхностное представление. С другой стороны, я слишком хорошо знал, что человек, это такая уникальная по сверхспособностям скотинка, что трудно представить препятствия, которые он не смог бы преодолеть ради спасения своей шкуры.

— Ладно! — решил я принять упрёк пока еще майора, — Черт с тобой, мне не жалко, слушай! — я шагнул в угол и вернулся назад к верстаку с табуреткой в руках, — Расскажу тебе, как я сам бы поступил на твоём месте, а ты уж сам дальше решай, что тебе делать!

— Отлично! — удовлетворённо тряхнул головой оживающий бэх, — И вот, что, Корнеев, ты не наглей, будь человеком, дай мне еще денег! — «колбасная» натура Никитина удержу не знала и пёрла, как дерьмо из деревенского сортира после оборонённой в него пачки дрожжей.

— Поверь, не нужны тебе деньги, Борис Евгеньевич! — покачал я головой, — Если хочешь скрыться от системы и убежать от расстрельной статьи, то тебе надо сесть ненадолго. Года на два, этого тебе хватит, чтобы переждать, когда каток по твоим подельникам прокатится.

Договаривая последнюю фразу, я уже видел, как глаза Никитина полезли из орбит, а щеки его пошли пятнами. Надо полагать, он расценил мои слова, как новый виток моего над ним глумления. Не желая затягивать наше неконструктивное общение, я постарался упредить его нехорошую реакцию.

— Не пузырься, майор! Я сейчас с тобой говорю более, чем серьёзно! — поднял я перед собой открытую ладонь, — Ты просил совета, ну вот и слушай! А коли мои рекомендации тебе не подходят, отойди в сторону и я пойду по своим делам!

На какое-то время замнач горОБХСС завис и проявлял себя лишь пронзительным взглядом, которым пытался что-то узреть на моём честном лейтенантском лице.

— Хрен с тобой! Говори! — всё еще недоверчиво и без мало-мальского тепла в голосе, выдавил он из себя, — Я очень надеюсь, парень, что ты не считаешь меня мишенью для своих шуток! Поверь, Корнеев, не в том я сейчас состоянии, чтобы со мной так шутить!

— Паспорт тебе сделали? — убедившись, что Никитин не собирается кулаками доказывать мне, что он серьёзный мужчина, задал я ключевой вопрос, — Такой, как я тебе говорил? На реального мужика твоих лет и с пропиской в городе?

— Сделали! — буркнул бэх и полез во внутренний карман пиджака, — Прописка и все установочные данные есть!

— Стой, майор, тормози! — перебил я его, — Знать не хочу, на чьё имя твоя ксива выписана! И видеть её мне также не нужно! Если засыпешься, то хотя бы точно знать будешь, что не я тому причина.

Замерший в недоумении Никитин, подумал-подумал и одобрительно качнул головой, принимая мою аргументацию. Засунув паспорт назад в карман, он снова уставился на меня, ожидая спасительных откровений и панацеи от своих бед.

— В общем, так, Борис свет Евгеньевич, слушай меня предельно внимательно! — начал я выстраивать алгоритм глубинной маскировки коррупционера эпохи застоя, — Прежде всего, ты сдаёшь свой ПМ в оружейку УВД. Это раз! Ни с кем, особенно с друзьями и близкими, ты не прощаешься! С окружающими ведёшь себя так, словно выиграл по билету в баню «Запорожец». Из дома и закромов не берёшь ничего! Только деньги и портфель с трусами, носками, зубной щеткой, и бритвой. Денег при тебе должно быть не больше сотни рублей и это важно! — повысил я голос, заметив, как недовольно встрепенулся «колбасный» майор.

— Тебе и этих много будет! — успокоил я без пяти минут нелегала, — Дензнаки не понадобятся, потому что жить ты будешь за счет родного государства. Без рыжих баб и прочих расслабляющих коммуниста излишеств. Но зато на всём готовом. Недолго, всего года полтора. Но лучше, два! За это время всех твоих подельников успеют осудить, рассадить по лагерям, а кого-то даже расстрелять. Так, что, не меньше двух лет консервации!

— Ты хочешь сказать, Корнеев, что мне придётся сесть на два года? — зло сощурившись, сквозь зубы прошипел мне в лицо Никитин, — Да какого хера, лейтенант⁈ — неожиданно взвизгнул он подобно кондукторше в трамвае, которую пьяный пассажир ущипнул за левую грудь. Вместо того, чтобы отдать ей три копейки за проезд. — Зачем⁈ Какой смысл мне прятаться от тюрьмы в тюрьме? Для чего тогда мне вообще уходить в бега?

Я уже на самом деле начал уставать от непроходимой тупости этого, вроде бы далеко неглупого номенклатурного руководителя из городского УВД. Одновременно и в очередной раз удивляясь, как так получается, что высокие и ответственные должности в МВД достаются таким вот никитиным.

— Прятаться ты будешь не в тюрьме, а в лагере, куда тебя этапируют после суда, — решил я всё-таки довести начатый инструктаж до конца, — И не от тюрьмы ты будешь там скрываться, а от расстрельного приговора! Заслуженного, заметь, расстрельного приговора! И как-то по-другому, боюсь, у тебя не получится. Не тот ты человек, гражданин Никитин, чтобы у тебя были какие-то шансы переиграть сыскную систему этого государства! Обокрасть родину, это да, это ты можешь, а вот спрятаться от неё у тебя ни ума, ни навыков не хватит!

— А так, как ты говоришь, у меня получится? — уже без злобы и иных неправильных сейчас эмоций, хмуро поинтересовался протеже товарища Копылова, — Как я туда попаду, в этот твой лагерь? Приду к воротам и попрошу, чтобы меня на два года посадили? Без вины и приговора?

Вот, что значит, быть элитой министерства внутренних дел! Дослужившись до старшего офицера и высокой руководящей должности, он не удосужился постичь элементарных азов оперативно-розыскной деятельности.

— С приговором! — как смог, утешил я Никитина, — Сегодня или завтра ты уедешь в какую-нибудь соседнюю область и совершишь там кражу. Но обязательно, чтобы ущерб был от трёхсот рублей. Дорогой костюм, например. Или шапку норковую. И сразу же попадёшься, не выходя из магазина.

— А, если мне условный срок дадут? — начал съезжать с темы майор, явно не желая селиться за колючую проволоку и поступать на малокалорийное казённое довольствие, — Тут пятьдесят на пятьдесят. Могут дать исправительно-трудовые работы. И какой тогда смысл?

— Не волнуйся, тебя посадят! — успокоил я «колбасника», — Во-первых, ты иногородний и, стало быть, ни прописки, ни постоянного места жительства там иметь не будешь. Это уже само по себе никакой подписки не предусматривает. А, во-вторых, когда обворованные тобой магазинщицы тебя разоблачат и вызовут милицию, ты кого-нибудь из приехавших ментов толкни. Чтобы шага на два отлетел! И погон оторви с рубахи. Чтобы тянуло на сопротивление, а не на неповиновение. Уверяю тебя, майор, получишь ровно два года! Ты только во вкус там не войди и не причини коллегам телесных повреждений. Просто толкни мента и оторви погон с его рубашки.

Расстроенный невесёлыми застеночными перспективами майор, смотрел на меня, до последнего надеясь, что всё, что я сейчас наговорил, это есть моя неудачная шутка. Что через секунду я загогочу, хлопая себя ладонями по ляжкам. И озвучу настоящий план его спасения. С пребыванием означенных двух лет не на южном берегу моря Лаптевых, а где-нибудь на курортах Северного Кавказа. Или, в самом крайнем случае, в какой-нибудь крымской Алупке. С местными конопатыми красотками и таким же местным дешевым вином.

— Послушай меня, Борис Евгеньевич, и сделай так, как я тебе говорю! — с жаром стал я увещевать обэхээсника, — Если ты выполнишь мои рекомендации, то жизнь свою сохранишь и надолго не сядешь! Пока тебя будут, высунув языки, по всей стране разыскивать, ты спокойно будешь шить рукавицы. Но ни в коем случае, не выбиваясь в передовики. Чтобы, не дай бог, на УДО не выйти раньше времени. А через пару лет, когда все твои сотоварищи получат своё и про тебя никто уже не будет вспоминать, ты тихо выйдешь на свободу. И, что характерно, живой, здоровый, и весь в белом!

После озвученного варианта, я принципиально не стал уговаривать и убеждать товарища Никитина в целесообразности его воплощения. Не захочет последовать моему совету, пусть живёт своим умом. Знамо дело, что в таком случае его отловят гораздо раньше, чем через два года. Но всё равно, случится это никак не завтра.

Как ни цеплялся за меня «колбасник», но отвязаться мне от него всё же удалось. Не полагаясь на «авось», я, поглядывая назад и по сторонам, добрался до машины. Поразмышляв о происходящих событиях, но, не имея пока что на руках определённых результатов, я решил не ехать на доклад к Копылову. Вместо этого я принял решение пораньше попасть домой. Очень хотелось есть. А необязательность присутствовать на вечерней оперативке позволяла мне это плотское желание удовлетворить без промедления.

Звонком я пользоваться не стал, а достав из кармана связку, открыл дверь своим ключом. Вдалеке, за углом коридора со стороны кухни доносился какой-то оживлённый гомон.

Я уже разулся и нащупывал ногой правый тапок, когда в коридоре появилась трудноузнаваемая Елизавета. Некогда привлекательной своим юным овалом мордашки не было. На её месте красным блином и смесью слёз, и соплей блистала незнакомая мне физиономия королевы Монголии. Как бы ни были узки, заплывшие от рыданий глаза двигавшейся в мою сторону урюпчанки, меня она заметила и опознала.

— Ты! Ты!! — остановившись, не дойдя до меня трёх шагов, расстроенная и возмущенная Лизавета, сжав свои кулачки, затеялась притоптывать ногой, — Какой же ты гад! — в полный голос и безапелляционно выкрикнула она, не обращая внимания на обильные выделения из носа и глаз.

Будучи слегка заинтригованным таким нетипичным поведением, обычно доброжелательной по отношению ко мне Лизы, я попытался сформулировать вопрос по существу происходящего. Однако нужда в каких-либо вопросах отпала. Причем сразу же, как только из-за того же угла со стороны кухни появились еще две особы. Обе они были мне хорошо знакомы.

И, если одна из них особенно чувствительного отклика в моей израненной душе не вызвала, то вторая обрекла меня своим присутствием и внешним видом на сразу же вспыхнувшие морально-нравственные терзания.

— Здравствуй, Серёжа! — поглаживая еще не критически большой, но уже хорошо заметный живот, поздоровалась со мной Эльвира, — Вот, приехала ненадолго по своим служебным и личным делам. Решила зайти повидаться. Серёжа, а ты чего на меня смотришь, будто привидение увидел? Не рад?

Был бы я мальцом двадцати с небольшим годов, тогда я бы точно, купился бы на эту нехитрую провокацию. И в следующую секунду уже сбивчиво доказывал бы, как сильно я рад. И как безудержно тосковал всё это время. Однако, юным парубком я был только внешне. Поэтому я придержал язык и шагнув к Эльвире, без затей, но очень бережно, обнял её, слегка притянув к себе.

Клюйко вырываться и не подумала. Напротив, она тоже обхватила меня и уткнулась носом куда-то между моим ухом, и воротником рубашки.

Подвывания и шмыганье носом за моей спиной перешли в более тоскливую тональность. А стоящая в двух шагах и прямо перед моими глазами Пана, поджав губы, покачивала головой, теребя в руках полу передника. Смотрела она на меня без укора, но и без жалости. Не скрою, последнее меня огорчило. Н-да…

Глава 19

— Богато живёшь, Серёжа! — с неторопливой осторожностью усевшись на пассажирское сиденье и покрутив головой, оглядела салон никитинской «шестёрки» Эльвира.

Клюйко сейчас сильно отличалась от той, которой она была до своего отъезда в Москву. Теперь движения её были округло-плавными, а передвигалась она так, словно несла в себе изящную и очень хрупкую хрустальную вазу. С чрезвычайной бережностью и ни в коем случае не желая её повредить. У меня сложилось стойкое ощущение того, что важняк Генеральной прокуратуры СССР Эльвира Клюйко кардинально пересмотрела свои взгляды на жизнь и на окружающую её реальность. Отодвинув на второй или даже на третий план свой профессиональный азарт и присущие ей прежде карьерные амбиции.

— Заметь, душа моя, это я еще пить не бросил! — весело вторил я своей бывшей а, может, и не такой уж, бывшей подруге, — Вот соберусь с силами и возьмусь однажды за ум! И с головой окунусь в пучину мещанского стяжательства, и накопительства! Вставлю зубы, пошью костюм с отливом, а потом еще и в партию вступлю! Как ты полагаешь, есть у меня еще шанс стать приличным человеком?

С сомнением окинув меня строгим взглядом, Эльвира отрицательно покачала головой.

— Нет, Серёжа, свой шанс ты бездарно упустил! — лучики насмешливых морщинок у глаз выдали её озорное настроение, — Еще тогда, не сделав мне предложения, когда узнал, что я беременна. Теперь тебе придётся смириться со своим моральным несовершенством и как-то с этим жить дальше! А зубы у тебя все на месте, ерунды не болтай!

Не найдя, что ответить, я повернул ключ в замке зажигания. Со двора я выезжал молча, чувствуя виском и правой щекой щекочущий весёлый взгляд пузастой прокурорской насмешницы.

— Ты не переживай, Корнеев, я не в претензии! Знаешь, у меня в последнее время просто очень хорошее настроение. Всё время! Говорят, что у беременных оно часто меняется на раздражительность, но у меня, к счастью, всё не так! — без какой-либо наигранности произнесла Клюйко, накрыв своей ладонью мои пальцы, сжимающие руль, — И поверь, если бы ты даже решился, и позвал меня тогда за себя, я бы отказалась! И сейчас тоже откажусь.

Я недоверчиво скосил глаза в её сторону. Женщина смотрела на меня взглядом умиротворённой Мадонны. Будто с глянцевой репродукции в журнале «Крестьянка» или «Огонёк».

— Врёшь? — не поверил я, — Зачем лукавишь? Хочешь обидеть или же ты таким образом провоцируешь меня? Так ты это напрасно! Я и без взятия на слабо, очень даже запросто могу на тебе жениться! Но только гражданским браком, — на всякий случай сразу уточнил я. — Зато на длительный срок! Да, что там, хоть навсегда могу!

Эльвира заливисто рассмеялась, впервые проявившись с живой и безудержной ажитацией. Мне непонятной и даже немного ущемляющей моё мущинское самолюбие.

— Нет, Серёжа, ни гражданским, ни военным браком мы с тобой соединяться не будем! — отсмеявшись и аккуратно промокая платочком глаза, не колеблясь, и без какого-либо кокетства, отказалась Клюйко от предложенного мной факультативного семейного счастья. — Мне, конечно же, очень приятно и даже лестно, но ты меня извини, пожалуйста! Не судьба!

— Как я должен тебя понимать, любимая⁈ — с недоброй отелловской интонацией повысил я голос, приняв шутливый тон Эльвиры. Я нахмурился, изобразив смесь обиды и недоумения. — Ты решительно меня удивляешь, Эля! Буквально все вокруг меня добиваются. Я имею в виду женщин. А ты, вот так походя, вдруг отказываешься от своего неземного семейного счастья!

Вместо ответа новоявленная москвичка ткнула меня кулачком в плечо и снова заливисто захохотала. Отвлёкшись от дороги на секунду, я бросил взгляд на свою беззаботно веселящуюся пассажирку. И с величайшей радостью убедился, что она не притворяется и веселье, которое я сейчас наблюдаю, она не вымучивает. Похоже, что Эльвира и впрямь безмятежно счастлива, находясь в состоянии беременности.

— Ты забыл, где я живу? — обернувшись на перекрёсток, который мы проехали, спросила Клюйко, — Куда мы едем?

— Мы в ресторан едем, Эля, — прикидывая, в какое заведение лучше всего сейчас зарулить, ответил я спутнице, — Мне чертовски хочется есть! Ты сама видела, что я получил вместо ужина десять минут назад! Я недавно читал где-то, что человек до двадцати пяти лет всё еще растет. Думаю, что так оно и есть, потому что меня всё время непрерывно тянет к еде. И, кстати, беременным, говорят, прожорливость тоже свойственна. Или врут?

— Не врут! — улыбаясь, покачала головой Эльвира, — Вот только время сейчас не ресторанное. Впрочем, если где-то в гостинице, то, быть может, и накормят. В «Центральной» раньше кухня была неплохой! — дала мне толковую подсказку любимая женщина.

В том, что кухня в ресторане гостиницы «Центральная» была достойной, я убедился после первой же ложки харчо. Пока моя спутница не торопясь клевала и тщательно пережевывала свой полезный салат, я успел управиться не только с первым блюдом, но и с куском жареного мяса. А утолив свой голод, с сытым удовольствием наблюдал, как изящно трапезничает подруга, умело оперируя ножом и вилкой.

Вопреки своей незыблемой привычке всегда садиться спиной к стене, сегодня я уступил желанию дамы видеть зал. И поэтому, о том, что сзади меня происходит какая-то нештатная ситуация, я понял по изменившемуся лицу женщины.

Резко обернувшись, я увидел приближающегося к нашему столу Талгата Расуловича Ахмедханова. Майор, пёр как ледокол сквозь торосы, не замечая никого и ничего вокруг себя. Хорошо, что народа в этот ранний неурочный час было немного. Я успел заметить, что его взгляд был направлен исключительно на Эльвиру. Меня, как мне показалось, он даже не видел. Или не хотел видеть.

На всякий случай я вместе со стулом сдвинулся чуть в сторону. Чтобы иметь возможность встретить недружественного Ахмедханова хотя бы боком, а не спиной.

— Здравствуй, Эля! — не обращая на меня никакого внимания, словно бы меня тут нет, с радостной улыбкой обратился он к моей женщине.

Оказывается, хищный Талгат Расулович способен улыбаться до крайности просветлённо и трогательно. Как улыбается ребёнок в свой день рождения, разом получивший все желаемые подарки. В том числе и те, о которых не смел даже и мечтать.

Меня неприятно царапнуло, что Эльвиру он назвал так, как звал её я. Элей.

— Здравствуй, Талгат! — ответила на его приветствие она, отложив в сторону вилку и переведя взгляд в мою сторону.

Только теперь Ахмедханов обратил внимание на мою персону. Лицо его сначала застыло, а через секунду исказилось. Из счастливо-радостного оно моментально превратившись в маску африканского чикатилы-людоеда.

Мне даже показалось, что я слышу исходящее из его пылающего ненавистью нутра утробное рычание дикого зверя. В любом случае, его взгляд ничего хорошего мне не обещал.

— Талгат! — негромко, но так, что её голосом можно было бы заморозить воробья на лету, окликнула Эльвира майора. — Успокойся и присядь! Присядь, я сказала!

Этих нескольких слов хватило, чтобы злобный тигр-людоед в считанные мгновенья превратился в домашнего котика-вегитарианца.

Ахмедханов обмяк, словно из него выпустили воздух и послушно сел на свободный стул.

Я тоже с облегчением выдохнул, поняв, что, скорее всего, безобразной драки прямо сейчас не будет. На радость малочисленной, но всё же присутствующей в зале ресторанной публики.

— Эля, пусть он уйдёт! — просительно обратился к Эльвире джигит, — Нам с тобой нужно серьёзно поговорить. Пожалуйста, я прошу тебя!

В мою сторону майор упорно не смотрел, не отводя своих горящих черными углями глаз от абсолютно спокойной Клюйко.

— Серёжа, ты езжай, нам с Талгатом Расуловичем действительно необходимо поговорить! — накрыв мою ладонь своей, с непонятной мне улыбкой попросила меня она. — Я до понедельника буду в городе и мы с тобой еще обязательно встретимся. А сейчас ты иди, Серёжа! — Эльвира ободряюще мне улыбнулась.

Во мне ворочались противоречия. Юноше хотелось воспротивиться и нагрубить не только майору, но и мадам Клюйко. А мудрый волчара в сложившейся двусмысленной ситуации увидел самый лучший исход из всех возможных.

Пожав плечами и стараясь не показывать досады и ревности, я достал из бумажника красненькую. Сунув её под стакан с недопитым морсом, я не смог удержаться и шагнув к Эльвире, чмокнул её в щеку.

На этот раз я совершенно уверенно мог бы сказать, что слышал, как Ахмедханов скрипнул зубами.

Улыбнувшись на прощание, я с гордым и независимым видом прошествовал на выход из ресторации.

Выйдя на улицу, я так же, как и совсем недавно Ахмедханов, почувствовал, что из меня выдернули позвоночник. В голове отчетливо сложилось понимание того, что всё, что у нас было с Эльвирой, навсегда закончилось в эту самую минуту.

Странно. Всё время, пока она была в Москве, я особо не парился и нашей разлукой не томился. Однако сейчас, когда она отправила меня в отставку, мне вдруг стало тягостно и тоскливо.

Своим здравым взрослым умом я понимал, что юношеские капризы и переживания ни к чему хорошему не приведут. Исходя из этого, я, рассудив, решил лечить ударенную потерей психику традиционным способом. Но не водкой, а работой и преодолением накопившихся проблем.

Сидящий во мне отвергнутый юнец жаждал мстительного реванша. Он выбирал между визитами к Зуевой или к Копыловой. А мудрый ветеран в то же самое время, ничего, кроме благодарности к умной и рассудительной Эльвире не испытывал. Хорошо понимая, что та поступила очень порядочно и единственно верным образом. По отношению ко мне, в самую первую очередь. Да, тяжелая это штука — раздвоение личности. Может, это и есть та самая шизофрения?

Домой, где меня ждёт очередной вынос мозга, мне категорически не хотелось. Две кобры, старая и малая, меня со всей их заботливой дотошностью так зажалеют, что запросто доведут не до инфаркта, так до инсульта. Или до громких нецензурных возгласов в свой адрес.

Взглянув на наручные часы, я развернулся и направился назад к гостинице. Целью моей был, находящийся в холле, телефон-автомат. Отложенный на завтра непростой разговор с Данилиным я решил перенести обратно, то есть, на сегодня. Если поспешу, то к шефу успею еще до конца вечерней оперативки.

Дозвонился до начальника я сразу. Чуда не произошло, радости от того, что слышит мой голос, Данилин не проявил и разговаривал он со мной в своей обычной манере. Как с нелюбимым пасынком, то есть.

— Ты, Корнеев, похоже, доигрался! — под конец нашей беседы без злорадства, но и без сожаления, выдал он, — Соседи тобой интересуются. Минут сорок назад двое их областников приходили, тебя искали! Чего ты там опять учудил? — без ярко выраженного интереса и до обидного равнодушно задал вопрос Алексей Константинович.

Оба на! Да что же это такое⁈ Новость за новостью и радость за радостью. Теперь еще и комитетчики, мать их за ногу! Только было появился у меня просвет с избавлением от гнилого и опасного дела по хищениям на ЛВЗ и вот, на тебе! Комитетчики падлы, как вороньё, закружились над моею шальной головой. Чего им, сукам, надо?

То, что гэбисты меня не пригласили к себе по телефону, а нежданчиком сами заявились в РОВД по мою душу, мне не понравилось. По богатому опыту совместно проводимых в девяностые оперативно-следственных мероприятий, я достаточно хорошо знал, насколько пренебрежительны эти ребята по отношению к ментам. Ни хрена не делая и годами не выдавая каких-либо результатов, они были непревзойдёнными мастерами имитировать кипучую служебную деятельность. Не ударяя при этом палец о палец и прячась за пресловутую суперсекретность гостайны. А тут, вместо того, чтобы просто поднять телефонную трубку и через моё начальство обязать меня явкой, они не поленились приехать на другой конец города. На душе у меня стало тревожно.

Грехов на мне за мою новую жизнь накопилось немало. Как блох на бездомном шелудивом бобике. Однако, гадать, какой из них стал известен внукам железного Феликса, делом было неблагодарным и бессмысленным. Точно так же, как и избегать встречи с ними. Узнать о причине интереса гэбистов к моей персоне я смогу только во время встречи с ними и никак по-другому. Стало быть, надо идти на контакт. Если опять припрутся, но не сегодня, а завтра, то ничего страшного. Скорее всего… Ну, а, если сегодня…

Загнав никитинскую машину во двор на соседней улице и спрятав ключ от замка зажигания в диск левого переднего колеса, я пешим порядком направился в сторону Октябрьского РОВД. До входа в райотдел я не дошел два десятка шагов.

— Корнеев Сергей Егорович? — послышалось сзади и кто-то нахально придержал меня за правый локоть.

Одновременно с этим, с левой стороны меня обошел второй радетель за государственную безопасность. Сдержать ухмылки я не смог. Хорошо откормленные ребята застоялись и им очень хотелось гарцевать. Изображая спасителей советской родины. Дармоедам-дзержинцам не позавидуешь. Трудно быть чекистом и ничего чекистского не совершить. Того самого, что так пафосно разрисовано в фильмах и книжках про их героических коллег. В отличие от презренных прозаических ментов, которые каждодневно и обыденно ловят убийц, жуликов, и хулиганов. Н-да…

— Комитет государственной безопасности! — голосом Левитана, который не художник, а Совинформбюро, продекламировал мне розовощекий малый.

Он, как табакерочный черт, выскочил с левой стороны. И сунул мне под нос красную книжицу, даже не потрудившись её раскрыть, как предписывает инструкция.

— Отцепись! — вырвал я локтевой сустав из руки «правого» прилипалы, — А ты будь любезен, предъяви документ так, как положено по закону! Быстро ксиву открыл!! — не жалея глотки, рявкнул я на «левого» фетишиста.

Не ожидавшие такой реакции комитетчики оторопели и озябли. А потом взялись удивлённо переглядываться между собой. В какой-то степени их можно было понять. И даже простить. Поскольку в фильмах и книжках про чекистов такого они не встречали. А я в свою очередь почти не встречал других гэбэшников. Подавляющее большинство из них являли беспредельную наглость только до того момента, пока не получали решительный отпор. Исключая, разумеется, тех, кто нёс службу в реальных силовых подразделениях. С которыми мне несколько раз приходилось на равных тянуть лямку в южных командировках. Деля пополам пайку тушенки и водки, если она была.

— А ты точно, Корнеев, парень? — не сразу отморозился один из политических охранителей режима, — Ты Сергей Егорович? Следователь Октябрьского РОВД? — продолжал сомневаться «левый», открывший всё же перед моим носом своё удостоверение.

— Корнеев! Следователь! — подтвердил я предположение чекиста, — Чего вы хотели, молодые люди? — с нарочитой подозрительностью и презрительно щурясь, демонстративно рассматривал я Шерочку с Машерочкой. — Вы с Лубянки? Из Центрального аппарата? Вас ко мне Севостьянов на усиление прислал? — решил я притвориться полноразмерным придурком, не понимающим происходящего.

А заодно снаглеть и сфуфлыжничать, осознанно засветив фамилию генерала, чтобы еще больше сбить с толку ушлёпков.

Гэбэшные ребята, привыкшие, что после слов «Комитет государственной безопасности» все советские граждане рефлекторно вспоминают о Колыме и Магадане, в данный момент переживали душевный дискомфорт, и разрыв шаблона. Они терялись в догадках, почему милицейский лейтенант в первую же секунду не обосрался от страха. Еще они пытались понять, как им себя вести с этим нестандартным ментом. Они упорно продолжали бросать друг на друга полные недоумения взгляды, пытаясь подпитаться друг от друга уверенностью и не ошибиться с оценкой ситуации.

Долго их растерянность не продлится, но, всё равно, я был доволен собой. Мне удалось их раскачать и заставить совершать одну за другой ошибки.

— Вам знакомы наши коллеги из областного Управления капитан Зубков и старший лейтенант Григорьев? — выпалил тот, который пытался хватать меня руками.

А вот это уже совсем нехорошо! И от этих нехороших предчувствий у меня заныли зубы.

Глава 20

Второй, тот, который был постарше, досадливо поморщился и бросил на своего напарника недовольный взгляд. Всё правильно, он был не только старше, но и опытней. И, вполне возможно, умнее. А потому понимал, что коллега, попытавшийся скрыть за преждевременным вопросом свою растерянность и непрофессионализм, сходу подарил наглому менту несколько очков форы. Заранее и так бездарно скомкав всю интригу. Позволяющую вогнать милицейского следака в панический ступор.

— Тебе, Корнеев, надо будет с нами в Управление проехать! — еще раз бросив злобный взгляд на своего партнёра по голубым петлицам, строго объявил он мне, — И вот, что, давай-ка, покажи нам свои документы на всякий случай! — завершил он своё требование тем, с чего в первую очередь следовало бы начать общение со мной.

Лезть в бутылку без какой-либо выгоды, смысла я не видел и безропотно предъявил чекистам своё служебное удостоверение. Раскрыв его и не выпуская из рук, поочерёдно показал обоим разворот красных корок.

Дзержинцы в очередной раз переглянувшись и восстановив на лицах солидную многозначительность, снова объявили мне о необходимости проехать с ними в их Управление. Флегматично пожав плечами, я не стал им перечить. Но и чрезмерную покорность проявлять я тоже не подумал.

— Отчего же честному советскому милиционеру не посетить УКГБ! — улыбнулся я чекистам, — Сейчас вот только дежурного извещу и двинемся! Ждите меня здесь!

На этот раз бойцы невидимого фронта не стали обмениваться взглядами и синхронно стали меня убеждать, что моё намеренье совершенно излишнее и в их планы оно не входит. Тот, что моложе, оказался более рьяным и даже заступил мне дорогу к дверям райотдела.

— Вы чего, ребята? — громко удивился я, — Или у вас санкция есть на мой арест? Тогда будьте любезны, предъявите мне её!

— Ты, Корнеев, и без санкции пойдёшь с нами! — нагнетая уверенность в свой голос, заносчиво заявил мне молодой гэбист, — С твоим начальством уже всё согласовано!

— Ну и отлично! — дипломатично проявил я гибкость и конформизм, — Тогда, тем более, нехер под ногами у меня путаться! Предупрежу дежурного и поехали в вашу контору! Чего вы дурака-то валяете? — я сгруппировался и, слегка наклонившись, как танк двинулся вперёд, не разбирая дороги и беспощадно наступая на чьи-то ботинки.

Рафинированные дармоеды, стыдливо называющие промеж себя голубые петлицы и канты на своих штанах васильковыми, прыснули в стороны.

— Мы с тобой, Корнеев! — оставили за собой последнее слово гэбнюки, неотрывно двинувшись за мной к дверям Октябрьского РОВД.

Если честно, то даже с учетом вполне обоснованной встревоженности, каких-то радикально-неприятных последствий для себя от визита в местное УКГБ я не ждал. Пусть, времена нынче на дворе идеологически дремучие и в плане человеколюбия со стороны государства гуманизмом не блещут. Но всё равно, КГБ и МВД на данном отрезке времени по своему влиянию примерно равны. Страну чекисты пока еще к рукам не прибрали. А, если еще учесть, что Щелоков у Брежнева состоит в гораздо большей фаворе, нежели очкастый потомок выкреста, то тогда и вовсе нет мне смысла паниковать раньше времени.

Гэбэшный конвой попытался было со мной вместе зайти в дежурку, но на последних шагах я резко прибавил ходу и успел захлопнуть дверь перед их носами. Электрический замок исправно щелкнул и две гэбэшных обезьяны суетливо заметались за толстым стеклом двери в ОДЧ.

— Не открывай! — твёрдо скомандовал я дежурившему в сегодняшние сутки Аскеру, — Дергачев на месте?

Получив утвердительный ответ, я подошел к пульту и ткнул пальцем в первую в верхнем ряду кнопку. Над которой вспыхнуло матовое окошко с надписью «Начальник РОВД».

Услышав в динамике грозное командирское «Слушаю!», я поднял из гнезда трубку. Посвящать в разговор с Дергачевым дежурную смену я не собирался. Им и половины нашего диалога хватит для пересудов до самого окончания суточного дежурства.

— Василий Петрович, это Корнеев! — быстро доложился я, в полуобороте наблюдая за злобными физиономиями двух упырей, агрессивно тоскующих за стеклом.

«Соседи» что-то активно артикулировали ртами и поочерёдно демонстрировали мне кулаки, а так же прочие недружественные жесты. Свободной левой рукой я показал им на своё ухо и расстроено пожал плечами, давая понять, что к глубочайшему своему сожалению, ничего из издаваемых ими звуков я не слышу. Вместо того, чтобы успокоиться и дождаться, когда я договорю и выйду из неприступной для них ОДЧ, чекисты расстроились и принялись мельтешить еще шибче. Чтобы не отвлекаться на их кривляния, я повернулся к двери своим тылом. Аскер непонимающе всматривался мне за спину, но, к счастью, каких-либо попыток запустить в своё пространство суетливых чужаков он не предпринимал.

— Докладываю! — начал я вещать в трубку, — Ваш племянник уехал из города в длительную командировку. Это раз! А, во-вторых, товарищ полковник, в настоящее время по мою душу в райотдел заявились двое из соседской конторы. Они настаивают, чтобы я вместе с ними проследовал к на Пионерскую. Но каких-либо оснований для моего задержания, а, тем более ареста, они мне не предъявили.

— Где они сейчас? Рядом? — голос подполковника дрогнул, обозначив его нешуточное беспокойство, — Да, Сергей, час назад Данилин мне докладывал, что к нему приходили комитетчики. Искали тебя. Я ему велел тебя поставить в известность по этому поводу. Ему они тоже ничего на тебя не показали. Кстати, они слышат наш разговор? — запоздало спохватился Дергачев.

— Никак нет, Василий Петрович, они за дверью, в коридоре находятся! — чем мог, успокоил я начальника райотдела, — Я полагаю целесообразным не противиться и съездить с ними. Всё равно не отстанут, а так буду хоть какое-то понимание иметь, как и когда я им соли под хвост насыпал! — выдал я шефу единственно приемлемый в данной ситуации вариант ответа и своего дальнейшего поведения.

— Согласен! — лаконично одобрил моё решение Дергачев, — Как только выйдешь из их конторы, сразу же доложи, я буду ждать твоего звонка! Ты хотя бы примерно догадываешься, чего им от тебя надо? — не удержался подполковник, наверняка понимая, что я не стану откровенничать.

— Ни сном, ни духом, товарищ полковник! Чист я перед их конторой, аки ангел! — недрогнувшим голосом ввёл я в заблуждение своего начальника, — Василий Петрович, я, пожалуй, пойду к ним, а то они сейчас дверь ломать примутся!

После разговора с Дергачевым, я сделал еще один звонок, но на этот раз уже переключившись на городскую линию. Говорил недолго и опять иносказательно.

Положив трубку в гнездо пульта, я повернулся к мятущимся в своей профессиональной голубизне страдальцам и широко улыбнулся, чтобы хоть как-то компенсировать им их беспокойство и душевные терзания.

Однако, чекисты, как мне показалось, мою доброжелательную улыбку расценили неверно. Они и впрямь уже готовы были на радикальные меры. Ситуацию несколько разрядил я сам, нажав кнопку замка и шагнув через порог в чистые руки гэбистов и ближе к их горячим сердцам. Холодного ума, я уверен, там не было. Во всяком случае, в данную конкретную минуту.

— Ты, Корнеев, что себе позволяешь⁈ — шипя, как гремучая змеюка, взялся меня отчитывать старший дзержинец, — Ты, может быть, не понял, кто перед тобой⁈ Тебе и так вышка светит ярким пламенем, а ты, пацан неразумный, хамишь нам. Как если бы не мы за тобой, а ты за нами пришел! Ты настолько тупой, что не понимаешь, чем всё для тебя закончится? На тюремный срок в ментовской зоне надеешься?

Нет, старший тоже не Спиноза. Недалеко он от своего молодого напарника ушел, касательно умственных способностей и оперского профессионализма. Это каким же идиотом надо быть, чтобы так изощрённо драконить и запугивать подозреваемого еще до того, как надежно его упаковал! Я ведь действительно, могу, испугавшись убийственно-страшных репрессий, отчаянно запаниковать и стремительно подорваться куда подальше! Оставив этих охранителей государственных устоев наедине друг с другом. В сладостном предвкушении нетрадиционного соития с начальством. Не с моим, а с их. И, что характерно, не менее изощрённо-гэбэшным, чем они сами.

Про то, что перед тем, как подорваться в дальние дали, я наверняка смог бы поломать им обоим лицевые кости и завладеть их документами, я не стал даже думать. По-комсомольски осознавая, что пока не отбрешусь от привязки к предыдущим двум упырям, всё новое будет досадным перебором в моей карьере.

— Всё верно, товарищи, не смею спорить, парень я, в отличие от вас, до обидного недалёкий! — не стал я огрызаться в ответ на хулу и поношения со стороны карающего меча революции, — Был бы я умным, лямку следака в милицейском райотделе уж точно, не тянул бы! Я бы, как и вы, в чекисты подался бы. Сидел бы целый день в кабинете и линейкой по столу постукивал бы. Раскрывать-то ничего не надо! Ни краж каждодневных, ни грабежей с убийствами! Эх, мужики, знали бы вы, как я вам завидую! — мечтательно прищурился я, расплывшись в идиотской улыбке завистливого бездельника.

— Да он же, гад, над нами издевается! — дважды поперхнувшись на этой совсем не длинной фразе, воровато оглянувшись по сторонам и давясь возмущением, возопил молодой, — Точно тебе говорю, это он, сука, Зубкова с Олегом завалил!

— Колись, мент, это ты двух наших товарищей с поезда скинул? — вынужден был подхватить истерику своего напарника старший гэбист. Надо полагать, чтобы эмоциональный наезд коллеги на меня снова не ушел в песок.

— Какой поезд, какие еще, к еб#ням, товарищи⁈ — устало скривил я свою, ничего не понимающую физиономию, — Что вы, ей богу, как опереточные злодеи? Вроде бы в серьёзной конторе работаете, а ведёте себя, как дефективные подростки в период полового созревания! Если у вас времени навалом, то у меня работы непочатый край! Поехали уже!

Обойдя дуэт имени Дзержинского, я деловым шагом направился к черной «Волге» с непростой буквенной серией на госномере. Сзади послышались торопливо догоняющие меня шаги сладкой, но начисто деморализованной парочки. Мысленно я себя гладил по шишковатой, но таки умной голове. Раскачать психику комитетчиков и выбить их из колеи мне удалось. А самое главное, я теперь точно знаю, для чего меня везут в соседскую контору и что именно мне собираются инкриминировать. Такие знания немалого стоят, ибо сопливых целуют вовремя и, желательно, в заранее выбранное место.

Я был уверен, что в присутствии водителя, эти двое тиранить меня не посмеют. Режим секретности им этого не позволит. А еще они просто обоссутся в очередной раз быть зачморёнными при свидетеле. Который, кстати, состоит в звании, наверняка, не выше прапорщика.

Наглеть, так наглеть, решил я и, дошагав до «Волги» первым, уселся на переднее пассажирское сиденье. После чего закнопил дверцу. В ответ на удивлённый взгляд водилы, я вежливо поздоровался. На рвавшегося в салон с моей стороны старшего гэбиста я реагировать не стал никак. Особливо после того, как на заднем сиденье, без выражения какого-либо неудовольствия, молча устроился второй чекист.

Еще какое-то время подёргав ручку, старший молчу-молчу всё же смирился с тем, что до их конторы на командирском месте поеду я. После чего, сверкая глазами и сквозь зубы угрожая мне поездкой на Колыму, он уселся рядом с коллегой.

Всю дорогу мои конвоиры провели в глубоком молчании. На мои вопросы о размере их денежного довольствия, о продуктовом пайке и количестве надбавок за тяжелые условия службы, они категорически отказывались отвечать. Водила так же рулил абсолютно безмолвно, бросая время от времени косые взгляды на меня и удивлённо-прямые в зеркало заднего вида. Он явно не понимал происходящего и был слегка заинтригован.

— Во двор? — подъезжая к зданию УКГБ, спросил он, глянув в зеркало на офицеров доблестной госбезопасности.

— К подъезду! — не стал меня интриговать старший из чекистов и безучастно уставился в окно.

Меня такой ответ порадовал. Поскольку я хорошо знал, что во дворе у них находится вторая половина следственного изолятора 42/1. Намного меньшая, чем та, которая обслуживала соседствующее с УКГБ областное УВД.

Стало быть, даже для морального, вернее, аморального давления на меня, сходу в камеру меня не засунут. Это умозаключение также добавило мне изрядную долю оптимизма.

— Приехали, выходи! — скомандовал мне в затылок старший, когда машина остановилась у бордюра неподалёку от центрального входа.

Я вылез на тротуар и не оглядываясь, пошел ко входу с солидной вывеской.

Смежники решили не повторять своих прежних ошибок и быстро догнав меня, пристроились по бокам. Прапорщик, стоявший на входе, тщательно рассмотрел документы у всех троих, хотя было заметно, что сопровождающих меня товарищей он знает и видит не в первый раз.

Граждане чекисты повели меня на третий этаж. Причем теперь я на самом деле шел под конвоем. Шагая за старшим и попутно слушая, граничащие с угрозами замечания молодого. Судя по тому, что младоворчуна-грубияна никто не окорачивал, его хамское поведение было частью заранее согласованной ими программы. Дети, ей богу!

Тормознув меня у двери с номером триста двадцать шесть, один из гэбистов зашел в неё, а второй остался приглядывать за мной.

— Заходите, Корнеев! — почему-то решил быть вежливым из приоткрывшейся двери конвоир.

Войдя в кабинет, я увидел одетого по форме полковника и некрасивую женщину в цивильном. Сидевшую в углу за небольшим столиком с печатной машинкой и стопкой чистых листов. То, что при разговоре будет присутствовать стенографистка, было для меня, с одной стороны, хорошо. А с другой, не так, чтобы очень.

Беспределить при бабе, даже с учетом, что она своя, чекисты вряд ли будут. И это мне в плюс. Но её наличие означает, что беспределить им и не надо, так, как и так всё известно. И вот это хорошим быть для меня не может.

— Проходите, гражданин Корнеев! — неулыбчивый полковник указал мне на добротно сработанный дубовый стул перед столом, за которым он сидел. По металлическим уголкам, которыми был прикреплён к полу этот стул и по скудости интерьера помещения, я сделал вывод, что полкан здесь не постоянный обитатель. Так и не поняв причины, по которой он не счел нужным беседовать со мной в своём кабинете, я расположился на стуле.

— Вы его досмотрели? — бесцветным голосом обратился он к доставившим меня хлопцам.

— Никак нет! — молодцевато и без виноватости в голосе, ответил ему старший пары.

— Почему? — неодобрительно поинтересовался полкан, — Задержанных обычно досматривают! — с нотками сарказма выразил он своё неудовольствие, — Особенно таких, как этот гражданин. История с Зубковым и Григорьевым вас, капитан ничему не научила? Встаньте, Корнеев! И достаньте всё из карманов! — повернув ко мне голову, велел полковник.

Пришлось снова подняться, после чего я неторопливо стал выполнять указание комитетчика, доставая из карманов их содержимое на стол. Размышляя попутно, что гордыня есть не только грех, но и величайшая глупость. Присутствовавшие в этом кабинете, явно считали меня недоумком. И вели себя соответственно. Не утруждая свой мозг мыслями, что безусый милицейский летёха может быть прошаренным опером со стажем в десятки лет. А еще неплохим аналитиком. Который, мониторя ситуацию, замечает все нестыковки и делает, исходя из увиденного и услышанного свои, отнюдь не бестолковые выводы.

— Завтра вас, лейтенант, этапируют в Москву, а пока давайте, побеседуем!

По-прежнему, без проявления эмоций, предложил мне скучный полковник после того, как я освободил карманы. А самый младший из них удостоверился, что я ничего не утаил.

— Давайте! — не стал я ему перечить, — Вопрос разрешите?

Полкан промолчал, не снизойдя до ответа. Однако, смотрел он на меня, словно ожидал чего-то еще. И я продолжил.

— Во-первых, скажите, как к вам обращаться? Представьтесь, пожалуйста! А во-вторых, мне бы хотелось знать, генерал Бессонов в курсе того, что в данный момент здесь происходит? — я, как мог, старался так же, как и полковник, изъясняться с максимальным равнодушием.

— Что касается генерала Бессонова, могу вам с уверенностью сказать, что в ближайший месяц он будет находиться далеко отсюда, — губы полкана слегка растянулись в усмешке, — А ко мне, Корнеев, вы можете обращаться в соответствии с моим званием. Но только товарищем меня прошу не называть! Мы с вами, гражданин Корнеев, уже давно находимся по разные стороны закона! Вы лучше расскажите нам подробно, как вы убивали наших товарищей? Капитана госбезопасности Зубова и старшего лейтенанта Григорьева? Нам от вас, Корнеев, конкретные детали нужны, а, в общем и целом органам госбезопасности и без вас всё известно! Итак, я вас слушаю, гражданин Корнеев!

Глава 21

Гражданин полковник определённо блефовал. Ни хрена органам госбезопасности не было известно о моей причастности к утилизации двух ушлёпков. Во всяком случае, в том объёме знаний, которым им так хочется обладать. Иначе сейчас всё происходило бы по-другому. Слишком уж хорошо я знал нездоровые пристрастия птенцов Феликса. Особенно в эти самые годы, которые чуть позже люди переименуют в застойные. Именно сейчас между Андроповым и Щелоковым противоречия обострены до предела. Или около этого. Внук предприимчивого еврейского то ли аптекаря, то ли ювелира, который ради процветания своего бизнеса обрезал пейсы и перешел в православие, спал и видел, как он схарчит брежневского выдвиженца. Он собирает компромат и потаённо мечтает о своём звёздном часе.

Урождённый по матери, как Флекенштейн, Юрий Владимирович в дальнейшем данную подробность старался не афишировать. Старательно убеждая своих партийных товарищей, что его родительница в семействе выкрестов Флекенштейнов была всего лишь приёмной. Еще злые языки болтали, что Щелокова он недолюбливал не безосновательно, а заслуженно и за разное многое. В том числе и за обилие боевых орденов и медалей, которые тот по-русски бесхитростно заслужил, воюя на фронтах Великой Отечественной. Сам товарищ Андропов, большую часть своих наград получил за «заслуги перед Коммунистической партией и Советским государством». А еще за подавление восстания в Венгрии и опять же, традиционно для партийного функционера. То есть, в связи со своим пятидесяти, и шестидесятилетием.

Неприязнь Юрия Владимировича к Николаю Анисимовичу, при желании, можно было бы понять. Если жизнелюбивый министр Щелоков сибаритствовал и ни в чем себе не отказывал, то Андропов жутко маялся почечной недостаточностью. В пику главному менту СССР, вынужденно отказывая себе, если не во всех, то в очень многих радостях. В самом прямом смысле этого слова. Он и никому неизвестного Горбачева-то заметил и вытащил в секретари ЦК, познакомившись с ним на Ставрополье. Куда непрестанно ездил лечить свои почки на водных курортах Кисловодска.

Все эти подробности и многое другое из моего послезнания вереницей промелькнули у меня в мозгу. Быстро сделав выжимку из лирических отступлений, я утвердился в мысли, что сидящий напротив меня суровый полкан беззастенчиво блефует и бессовестно п#здит, как Лёва Троцкий. Он же Лейба Давидович Бронштейн. Всё, что у них есть, это полуистлевшие тушки двух мародёров и не более того. Я даже предположил, что и в мундир с полковничьими погонами он облачился только лишь для того, чтобы произвести впечатление на сопливого лейтенанта. Для которого звание полковника, по младости лет, есть предмет грёз и боязливого поклонения. Зная по своему опыту, что после получения третьей большой звезды на погоны, тяготение к гражданскому костюму появляется уже через месяц-другой. А то и раньше. Если ты, конечно, не патологический фетишист-извращенец. Или не армейский «сапог». У тех ношение форменного обмундирования строго обязательно и обсуждению не подлежит.

Если бы у этих смежных товарищей на меня хоть что-то было по-настоящему серьёзное, со мной бы сейчас так не миндальничали. Меня бы спеленали демонстративно и показательно. Задержали бы меня в здании Октябрьского РОВД и обязательно во время утренней оперативки. Никак не на вечерней. Для того, чтобы потом весь день личный состав РОВД пришибленно и шепотом обсуждал это событие. Руки мне заломили бы прилюдно еще и для того, чтобы наглядно ткнуть ментов позорных носом в их преступную сущность. А главное, чтобы наперёд дать им понять, кто в этой жизни главный и кто стоит над законом.

Вместо этого чекисты меня вылавливали без присущего им в таких случаях чрезмерного хамства и грубости. Как это они любят делать при пленении всерьёз накосячившего мента. Меня не задержали, а всё-таки пригласили. Причем, сделали они это вяло, в два захода и на вульгарное рукоприкладство так и не решились. Несмотря на все мои дебильные закидоны,которыми я непрестанно тиранил их психику. Оправдывал я себя тем, что не только от скудоумия и вздорности своего характера я тестировал их умышления против себя. Настырно провоцируя на нервы и активные недружественные действия. И, если эти ребята, при всей своей амбициозности и предубеждении против ментов, на радикальные поступки не сподвиглись, то считать, что дела мои по-настоящему плохи, оснований у меня нет. Пока нет. Ладно, будем теперь щупать склизкую промежность полкана. Опять же, не из-за плохого моего воспитания, а исключительно исходя из целесообразности данных действий.

— Прошу меня извинить, но пока вы не представитесь и не предъявите служебное удостоверение, на интересующие вас темы разговаривать я с вами не буду! — бесстрашно глядя честным комсомольским взором в рыбьи глаза старшего товарища с соседнего огорода, заявил я. — Если я задержан и вы меня собираетесь завтра этапировать в Москву, то сегодня для меня будет лучше как следует выспаться. Я надеюсь, в ваших казематах клопов нет?

Полковник впервые за всё наше общение заволновался. Это было не слишком заметно и беспокойство его выразилось в раздраженных взглядах на меня и на своих клевретов. В дополнение, лицо его пошло пятнами, когда я, высказавшись, нахально закинул ногу на ногу.

— Он, что, идиот? — согнав с лица лишнее и вновь игнорируя моё присутствие, полкан обратился к доставившим меня гэбэшным товарищам, — Корнеев, скажите, вы ненормальный⁈ — не дождавшись ответа от подчинённых, вынужден он был обратиться ко мне напрямую. — Вас обвиняют в убийстве двух офицеров госбезопасности, а вы здесь дешевый цирк устраиваете! Вы же понимаете, что без достаточных на то оснований вас бы сюда не доставили! Трупы капитана Зубкова и старшего лейтенанта Григорьева обнаружены в кустах под насыпью железнодорожных путей! Экспертиза установила, что перед тем как их сбросить с поезда, они были убиты. Глупо отпираться, Корнеев, нам доподлинно известно, что вы ехали в одном поезде!

Поскольку я обещал молчать до завершения процедуры нашего полноценного знакомства, рта я по-прежнему не раскрыл. Пытаясь представить, как Зоя Космодемьянская смотрела на немецко-фашистских захватчиков, я постарался повторить её взгляд и экспрессию лица. Насколько хорошо и правдоподобно у меня получилось, я не знаю, но физиономия полкана еще больше покраснела, а его ноздри стали раздуваться, как капюшон у рассерженной кобры. Нечаянно сместив взгляд в угол, где тихо обреталась некрасивая тётка с пишмашинкой, я с приятным для себя удивлением отметил, что она едва заметно улыбается. Стенографистка явно получала удовольствие от происходящего. Я не удержался и поощрил её, подмигнув ей левым глазом. На лице тайной фрондёрки в ту же секунду появилось надменное выражение.

— Ты чего вдруг так распоясался? — я с удовлетворением убедился, что полковник-инкогнито, утратив свою фирменную безмятежность, озлобился до того, что начал обращаться ко мне на «ты». — Забыл, где находишься? Очнись! Здесь тебе не ваша милиция! И даже не прокуратура! — по нарастающей начал заводиться трёхзвёздный товарищ, — Я сейчас приглашу сюда нашего доктора и через минуту ты у нас соловьём запоёшь! Ничего не утаишь, всё расскажешь! Каким пальцем в носу ковыряешься и с какого класса дрочить на учительницу пения начал!

Эк, как его разобрало! Тщательно скрывая свою лейтенантскую радость, почти окончательно успокоился я. Теперь я уже не сомневался, что чекистам предъявить мне нечего. Они, феликсово племя, исходя из того, что перед ними молодой и наивный пацан, пошли по самому простому и привычному им пути. И неожиданно для себя оказались в тупике, упëршись в глухую стену. Теперь у них вариантов осталось совсем немного. Либо вот прямо сейчас сглаживать конфликт и переводить его в разряд досадно но, но, всего-лишь, недоразумения, либо начинать колоть меня не понарошку, а в полный рост и без сантиментов. Жестко и больно. Второе меня категорически не устраивало, ибо я ни разу не мазохист. И только по этой причине я начал хамить полкану с удвоенным рвением.

— Скополамин колоть мне будете, папаша? — ехидно усмехнулся я и теперь уже открыто подмигнул не стенографистке, а нервно встрепенувшемуся полкану, — А не боитесь последствий? Если вы не в курсе, то у меня не так давно черепно-мозговая травма была и я от неё еще не совсем оправился. И да, может, вы также не знаете, но у этого препарата куча побочек и я запросто после ваших фашистских опытов загнуться могу! Сосуд какой-нибудь в моей башке лопнет и отдам я богу душу в ваших застенках! По частям меня выносить будете? Или у вас тут от тридцать седьмого года свой ведомственный крематорий в подвале остался?

Наблюдая, как затвердел лицом полковник и, как нервически загуляли его скулы, я решил не сбавлять темпа и градуса претензий.

— Вы на самом деле думаете, что вам всё это сойдёт с рук? — склонил я набок голову, с интересом рассматривая злобную растерянность полковника, — Полагаете, что эта милая женщина и эти вот ох#ярки вас самоотверженно покрывать станут? Когда уже не меня, а всех вас на Лубянку спецбортом вывезут? Я ведь не ради форсу ментовского про начальника вашего Управления, про генерала Бессонова вас спросил в начале беседы. Вы бы поинтересовались у Александра Савельевича относительно моей скромной персоны, прежде чем заламывать мне руки на улице и угрожать своей карательной медициной! Боюсь, что тот скополамин, который вы мне уготовили, на вашу шайку и изведут!

Двое из ларца снова принялись за своё любимое занятие. Они начали бросать друг на друга томные взоры. Полные тревоги и беспокойства. Тётенька вела себя более достойно, но и она уставилась на полковника без одобрения в своём вооруженном очками взгляде. Никто не хотел неприятностей. Тем более, граничащих с щедро обещанными мной реальными репрессиями.

Полкан хлопал глазами, не будучи в силах скрыть своего замешательства. По всему выходило, что никто ранее с этими людьми и в этом месте так себя не вёл, и такими словесами с ними не оперировал. И созданный мною прецедент настолько торкнул присутствующих, что они взроптали каждый по-своему.

— Какой еще на хер, скополамин? — начал малодушно съезжать на жопе со скользкой и совершенно секретной темы мой оппонент, — Ты, Корнеев, откуда такие слова знаешь? И от кого тебе про этот препарат известно? Ты же простой мент! У тебя такого допуска никогда не было, да и быть не может!

— Извиняйте, мужики, придётся мне про вас всё по-честному рассказать! — повернулся я к смирно стоящим у двери притихшим сопровождающим лицам.

Поскольку оперативных этюдов по разобщению в гэбэшной среде я еще никогда не проводил, то и на сколь-нибудь значимый эффект рассчитывать не приходилось. Но попытаться не просто хотелось, а еще нужно было для отвлечения внимания от себя. И я снова настроился бутафорить, разворачиваясь всем корпусом к уже основательно расшатанному полковнику.

— Так вот, уважаемый, эти ваши опричники, еще до того, как усадить в машину, меня всю дорогу пытками и уколами запугивали! Про скополамин я раньше и знать не знал, пока они мне не рассказали! А будут отпираться, вы им не верьте! Вы мне верьте, гражданин полковник! Я милиционер, а советские милиционеры, как вам известно, никогда не врут!

Оболганные внуки Дзержинского, забыв про дисциплину и забив болт на субординацию, начали что-то верещать про моё лживое вероломство и про мои клеветнические измышления в их адрес. А полковник, не обращая внимания на доносившиеся от двери жалобы и стенания, смотрел на меня, как на пойманного под своей супружеской кроватью похотливого соседа.

— Ты, сука, кто такой? — с ненавистью глядя на меня, прошипел старший офицер государственной безопасности, — Кто ты, я тебя спрашиваю⁈

— Так я и говорю, вы бы, любезный, прежде, чем хватать и задавать неуместные вопросы, поинтересовались бы у своего генерала, кто я такой! А уже потом приставали бы ко мне со своими глупостями. Вот только сомневаюсь я, что вашего, — выделил я последнее слово, — что вашего допуска будет достаточно, чтобы он дал вам исчерпывающий ответ. Но, в любом случае, я уверен, что от дальнейших необдуманных действий по отношению ко мне он вас обязательно удержит. Вам, полковник, до пенсии долго еще? Надеюсь, выслуга лет у вас есть, а то мало ли…

Как ни странно, но именно этот, казалось бы, совсем невинный вопрос, окончательно сбил с толку моего сурового контрагента.

И не только его. Мои сопровождающие тоже заволновались и начали активно перешептываться.

— Врёт он, товарищ полковник, руки мы ему не крутили! И про лекарство ничего ему не говорили! — заблажил от двери старшой гэбэшной двойни, — Брешет он про скополамин! Мы и пальцем его, тоже ни разу не тронули! Ты чего, Корнеев, товарища полковника в заблуждение вводишь⁈ — срываясь на истерический визг, начал меня стыдить чекист.

— Вот видите, гражданин полковник! — развёл я руками и удрученно вздохнул, — Всё так, как я и предупреждал! Врут, как дышат! А еще чекисты! — укоризненно покачал я головой, показывая, как мне неудобно за доставивших меня в эти стены гэбэшников.

Полкан был старше и, как ни крути, умнее своих подчинённых. Сложившуюся нестандартную ситуацию он просчитал. И меня, в какой-то степени, тоже. Он полностью уже овладел собой и о недавней его обескураженности теперь напоминали только его руки, беспокойно крутившие чернильную авторучку.

— Оставьте нас! — не обращаясь ни к кому конкретно, распорядился полкан.

Но те, к кому он обратился, его безошибочно поняли. Первыми за дверь выскочили разновозрастные, но совершенно точно, однояйцевые гэбэшные близнецы. Тётенька тоже удалилась, но более обстоятельно. Собрав сначала со стола все свои бумажки.

— Товарищ, Корнеев, теперь вы можете совершенно спокойно мне всё объяснить! — вынужденно перешел от кнута к прянику тайный полковник, — Я со всей ответственностью обещаю вам, что всё, что вы мне скажете, за эти стены не выйдет! — пафосно заверил он меня.

Теперь по всем законам оперского жанра надо было держать фасон и быть последовательным. Сдавать своих позиций и нарушать даденных обещаний я не собирался.

— Мы же с вами договорились, что диалог на интересующие вас темы начнётся только после того, как вы представитесь и покажете документ, удостоверяющий вашу личность! — продолжил я капризничать, с неумолимой строгостью глядя на комитетчика.

Будь я на месте этого полкана, я бы тоже сейчас смотрел на меня так же, как в эту секунду таращится он. Бедолага не знает, что все игрушки этой избушки давно уже мне известны и играться я в них умею гораздо профессиональнее, чем он. Просто в силу более обширной практики и гораздо большей, чем у него выслуги лет. А с учетом того, что длительное время практиковаться мне довелось на паркете Центрального аппарата МВД, включая кабинет министра, то не был мне полкан конкурентом. Относительно меня прошлого, этот, старающийся понять и просчитать меня персонаж, не более, чем юноша. С переменным успехом делающий жизнь свою с товарища Дзержинского.

Пауза затянулась, но прерывать её никто из нас двоих не торопился. Полковник тоже простачком в, подобного рода игрищах, не был. Но у меня, в отличие от него было существенное преимущество. Я никуда не торопился и меня не тяготила тревожная неизвестность. Продемонстрированные мною мошеннические приёмы сработали. Упомянутые высочайшие имя, фамилия и должность начальника областного Управления, произвели на раба лампы, то есть, раба служебной субординации, должное впечатление. Впитавшиеся за десятилетия службы чинопочитание и страх перед вышестоящими начальниками с лампасами, сработали. Какие-то справки обо мне неизвестный полковник всё же навёл, перед тем, как выдернуть сюда. И судя по всему, моя беспредельная и беспрецедентная наглость удачно наложилась на собранные обо мне сведения.

Первым сдался полковник. Сделал он это нехотя и чувства, которые он при этом испытывал, предательски отразились на его лице.

— Хорошо, Сергей Егорович! — шумно втянув носом воздух, разродился он, не отводя взгляда, — Давайте знакомиться! Полковник Мартынов. Владимир Александрович. Заместитель начальника УКГБ. В настоящее время исполняю обязанности начальника, замещая находящегося в очередном отпуске генерала Бессонова. Чаю хотите?

Противно дребезжащий звонок простецкого и, без наборного диска, аппарата из черного эбонита не позволил мне ответить на предложение, от которого я уже готов был отказаться.

— Слушаю! — угрюмо ответил полкан в трубку.

Однако, по мере того, как он воспринимал поступающую из верхней мембраны информацию, лицо его стремительно менялось.

Дёрнув шеей, которой, как мне показалось, стало тесно в воротнике рубашки, полковник поднялся со стула и принял смирную стойку, не опуская от уха руки с телефонной трубкой.

— Полковник Мартынов слушает, товарищ генерал-полковник! — глядя сквозь меня в пространство, произнёс он.

Молодец Эльвира! Золото, а не женщина! — одновременно с нарастающим в груди теплом, подумалось мне, — И Пана молодец! Не подвела меня тётка!

Глава 22

Не меняя идеальной вертикали своего позвоночника, полковник в течение минуты трижды произнёс в телефонную трубку короткое, но ёмкое «Есть!». Всё остальное время он, стекленея на моих глазах, как минтай в морозилке, молчал, затаив дыхание. Обильно при этом потея. За платком он полез в карман только после того, как разговор с неведомым мне генерал-полковником закончился. Но еще какое-то время он простоял с трубкой в безвольно опущенной руке, прежде, чем промокнуть загривок и красное лицо.

— Что? — встрепенулся он, — Вы что-то сказали, Сергей Егорович? — возвращаясь из ступора в реальность, перевёл на меня с молчавшего телефона свой взгляд защитник устоев.

Лишь теперь я увидел, что глаза товарища Мартынова не серо-свинцовые, какими они были всего несколько минут назад, а вполне себе по-человечески серо-голубые. Оказывается, бывает и такое в этих стенах. Школа, мать их за ногу! Надо же, насколько виртуозно умеют мимикрировать эти суки!

В ответ я покачал головой, давая понять, что со стороны моего стула никаких слов или междометий произнесено не было. И дальше продолжил с любопытством наблюдать за трансформациями и метаморфозами отдельно взятого полковника КГБ СССР.

— Извините, но мне показалось, что вы что-то спросили, — вымученно улыбнулся заметно подобревший ко мне Владимир Александрович, чьё удостоверение я так и не увидел.

Он положил на рога реликтового телефонного аппарата трубку и сел на свой стул. Но почти в ту же секунду снова поднялся.

— Товарищ Корнеев! — официальным тоном, но без металла в голосе, обратился он ко мне, — От лица руководства нашего Управления и от себя лично приношу вам искренние извинения за доставленное беспокойство! Вы свободны и вас немедленно доставят туда, куда вы укажете! Если есть необходимость, то я готов оказать вам любую помощь в пределах своих полномочий!

— Пустое, Владимир Александрович! — как можно доброжелательнее отреагировал я, понимая, что эти извинения гэбиста, скорее всего, мне еще аукнутся, не простит полкан мне своего унижения, — Я не в претензии. Мы же с вами люди служивые и хорошо понимаем, что в жизни всякое случается. Главное, что вы вовремя и во всём разобрались! Ведь я не ошибаюсь, вы же разобрались? Во всём⁇ — пользуясь случаем, как на телепередаче «Поле чудес», не преминул я зафиксировать достигнутые позиции.

Упиваться занятой в данную минуту полковником колено-локтевой позицией, мне сейчас было бы глупо. Непростительно глупо. Да, козыри у меня в рукаве сильные и это в данный момент всем понятно. Как ему, так и мне. Но мы также оба хорошо понимаем, что эти козыри где-то там, в географически далёкой Москве. А сам я здесь. И полковник Мартынов тоже здесь. Вместе со своим мощнейшим инструментом красного террора. Объявленным Железным Феликсом населению этой страны еще в сентябре восемнадцатого года. Официальным декретом, между прочим, объявленным. И во всех государственных газетах опубликованным.

Поэтому я хорошо понимал, что всего хорошего, в том числе и наглости, всегда должно быть в меру. И никак не больше. А еще лучше, когда эта мера математически точно рассчитана и строго дозирована ювелирными весами дедушки Флекенштейна.

— Скажите, Сергей Егорович, а почему вы служите не у нас, а в МВД? — понизив голос до интимного тембра, задал мне вполне резонный вопрос товарищ Мартынов, при этом почему-то указав глазами на телефон.

— Так нужно, товарищ полковник! — в той же тональности и по-шпионски оглянувшись на закрытую дверь, доверительно ответствовал я, — Извините, но не пришло еще время для откровенного ответа на ваш вопрос. Вы же, надеюсь, понимаете меня? — я представил на своей переносице пенсне Лаврентия Павловича и соответственно настрою, всмотрелся в дрогнувшее лицо полкана.

— Понимаю! — с возросшим уважением и уже совсем по-другому оглядел меня гэбист. — Теперь я вас очень хорошо понимаю, товарищ Корнеев!

Возможно, этот незамысловатый и, я бы даже сказал, очередной примитивный развод, на какое-то время придаст мне дополнительный иммунитет. И пищеварительная система соседней конторы, покамест, перестанет выделять желудочный сок при воспоминании обо мне. Во всяком случае, мне бы очень хотелось на это надеяться.

— Могу я предложить вам чаю, Сергей Егорович? — доброжелательно, рассматривая меня, как своего любимого племянника, спросил полковник Мартынов, — А, может быть, мы перейдём в мой кабинет? Там будет гораздо удобнее, это этажом ниже, — не унимался он, непрерывно одаривая меня любезностями.

Однако, после ранее выданных им откровений про доктора и про учительницу пения, на которую дрочить мне не довелось ни в той, ни в этой жизни, принять из рук полкана чай или какой-то иной напиток с полонием, я был не готов. А потому слёзно попросился домой. То бишь, в показавшийся мне в данную минуту родным и желанным, Октябрьский РОВД.

Мартынов оказался милейшим и гостеприимным человеком. Он собственноножно проводил меня по коридору до лестницы. Своим подручным, двинувшимся за нами, он махнул рукой, чтобы они отстали подальше. Хлопцы послушно притормозили и, в соответствии с волей своего шефа, приотстали шагов на десять.

— Товарищ Корнеев, позвольте один вопрос? — помявшись, решился добрейший Владимир Александрович, — Нет, нет! — в ответ на мой строгий взгляд замахал он правой рукой, потому что левой он придерживал меня под локоток, — Вы не подумайте! Это касается только моей епархии!

Я не видел причин в чем-то отказывать временно исполняющему обязанности хозяина заведения, в котором я находился в данную минуту. И потому проявил разумную сговорчивость.

— Скажите, после того, как мои люди встретили вас и пригласили сюда, кто-то из них отлучался? — в глазах добрейшего полковника вновь появился свинцовый оттенок, — Я имею в виду, хотя бы на непродолжительное время? Они удалялись из поля вашего зрения? В туалет, например? Или уже в этом здании кто-то из них отходил куда-то до того, как они вас сопроводили в помещение, где мы общались?

Эге! Значит, инстинкты и рефлексы хищника окончательно вернулись в сознание полкана. Придя в себя, он всерьёз озаботился выявлением крота в своём окружении. То обстоятельство, что крот работает не на ЦРУ или на Моссад, а на высший генералитет Комитета, ничего в его представлении о верности Родине не меняло. И в этом случае, в сознании Мартынова, автор утечки тоже был подлым предателем. Вероломным, коварным и далее по всему длинному перечню.

Стукач в Москву, на комитетовский верх, которого без промедления следует вычислить и обезвредить. И, по возможности, быстрее, нежели любого моссадовского или цэрэушного. Без стрельбы и поножовщины, но тоже жестко. Как-то по-товарищески подставив под увольнение без пенсии или обеспечив ему перевод в территориальный орган госбезопасности Дальнего Востока или Крайнего Севера. Шпионов, а так же диссидентов и среди чукчей с каряками, и карячками тоже полно. Вот пусть и стараются болтуны в прохладном климате. Но для этого товарищу Мартынову, кровь из носа, а нужно узнать, кто из моих провожатых-сусаниных так оперативно маякнул в Москву о моём задержании. То, что это могло произойти и до встречи его людей со мной, он наверняка тоже учитывал. Однако я нимало не сомневался, что зачищать пространство вокруг себя полковник будет без гнилого интеллигентного гуманизма. Напалмом и по площадям.

Упускать такой возможности мне не хотелось и я, остановившись посреди коридора, задумался ненадолго. И даже поиграл глазами, слегка закатив их ко лбу.

— Если честно, товарищ полковник, то моя голова в то время другим была занята! — состроил я скорбную мину, — Видите ли, не каждый день сотрудники госбезопасности предлагают проследовать с ними. Кто-то из них, да, припоминаю, отлучался. Уже когда мы вошли в это здание. Но вот кто? — простодушно и вопросительно уставился я на Владимира Александровича. — Вот убейте, не припомню! — виновато развёл я руками.

Да простят меня Биба и Боба за такую безжалостую подставу. Ибо сделал я это не со зла и не из мести. А исключительно в качестве еще одной прививки на будущее. Полкан, скорее всего, заморачиваться с выявлением конкретного стукача не станет. Слишком долго это, да и на ответку из столицы можно нарваться. А потому, не размениваясь на человеческие эмоции, зачистит обоих и сразу. Обеспечив им карьерный рост в сторону моря. И, без всяких сомнений, моря северного. В том, что заместителю начальника областного Управления по силам осуществить такую ротацию кадров, можно не сомневаться. И не важно, что в приказах и предписаниях к новому месту службы не будет указана истинная причина миграции оперов. Все, кому надо в Управлении, будут знать, что пальцы в розетку совать не стоит. В том смысле, что после наезда по беспределу на одного конкретного мента, сразу же последует дальняя дорога. Которая, конечно, лучше, чем казённый дом. Но и он тоже, как опция, не исключен в судьбе непонятливого гэбиста.

— Ладно! — задумчиво заелозил скулами товарищ Мартынов, — И на этом спасибо, Сергей Егорович, вы мне очень помогли! — он повеселел радостью хищника и с чувством пожал мне руку, — Скажите, вы точно, на нас не держите обиды? — придержав мою ладонь и сделав грустно-виноватое лицо, спросил он.

— Абсолютно! — приложил я свободную руку к груди, — Я же не идиот, чтобы обижаться на систему! Стоять на рельсах и плющить жало на встречный локомотив, занятие предельно глупое и заведомо неблагодарное. Я эту истину, товарищ полковник давно уже усвоил! Знаете, мне тут в голову мысль пришла, — просительно глянул я на Мартынова.

Я и на самом деле только сейчас подумал, что было бы неплохо припахать его в отмывании своей изрядно подмоченной репутации.

— Владимир Александрович, если вам не составит труда, позвоните, пожалуйста, моему руководству, что вы лично во всем разобрались, а? — с наивным простодушием на лице, молвил я, — И, что никаких претензий ваша контора ко мне на данный момент не имеет. А то сами понимаете, вернусь я сейчас в райотдел, а все, включая рядовых коллег и руководство, смотреть на меня будут, как на английского шпиона. И как мне с таким клеймом дальше работать на благо Родины⁈ Ведь одно дело делаем! — по-свойски и заговорщицки подмигнув, добавил я в свой монолог подростковой грусти.

— Ну, конечно! — обрадовался товарищ Мартынов появившейся возможности оказать мне услугу и выпустить меня на волю, хоть чем-то, но ему обязанным, — Всё правильно! Я прямо сейчас и позвоню! Кто там у вас начальником? Пойдёмте ко мне в кабинет!

Поскольку сам придумал эту затею, то отказываться от приглашения я не стал. Влекомый полковником, продолжавшим по-родственному придерживать меня под руку, я проследовал к нему в служебный кабинет.

— Зоя Викторовна, угостите нас, пожалуйста, чаем! — на ходу, шагая через просторную приёмную, обратился он к женщине, облаченной в форму с прапорскими погонами. — И соедините меня с начальником Октябрьского отдела милиции!

Указав мне на стул совещательного стола, полковник проявил демократичность и сам тоже сел рядом. Но через полминуты ему пришлось пересесть за свой начальственный стол. Так, как из селектора ему женским голосом сообщили, что начальник Октябрьского РОВД подполковник милиции Дергачев Василий Петрович на проводе и готов к общению.

После стандартного приветствия, полковник Мартынов взялся поливать меня сахарной глазурью. В устной форме и посредством телефонной связи, разумеется.

— Василий Петрович, уж вы не обессудьте, но мы тут вашего следователя для небольшой консультации пригласили, — начал издалека гэбэшник, — И я должен со всей ответственностью вам заявить, что лейтенант ваш толковым специалистом оказался! Хорошие кадры вы воспитываете! Очень грамотный следователь, этот ваш Корнеев! Настолько, что я предложил ему перейти в нашу службу. Но он категорически отказывается, говорит, что видит себя только в системе МВД. Нет-нет, не волнуйтесь, мы сейчас с ним почаёвничаем и его вам доставим в целости и сохранности! Рад был с вами познакомиться, Василий Петрович, всего вам доброго!

Мартынов опустил трубку на аппарат, который был по новой моде кнопочный и не шел ни в какое сравнение с тем, по которому он разговаривал с Москвой.

— Ну что? Доволен? — он смотрел так, как будто одарил меня юбилейным рублём, — Теперь твой Дергачев лишний раз поостережется в твою сторону зубы скалить! — самодовольно ощерился полкан.

Составив своим звонком мне протекцию, он снова перешел на «ты». Не упустив повода накинуть узду на крученого, но, по его мнению, всё же пацана. Даже с учетом недавнего нашего общения, гэбэшник не мог вместить в свой мозг, что этот пацан далеко не так прост и в мастерстве опера ему вряд ли уступит. Впрочем и я бы на его месте мыслил примерно также, как и он, чего себя-то обманывать!

Пришлось рассыпаться в благодарности, думая при этом, что вывалив на меня мешок сахарной ванили перед Дергачевым, товарищ Мартынов оказал мне медвежью услугу. Ибо повторюсь, во всём должна быть мера. Теперь мне придётся что-то объяснять своему подполковнику, чтобы он не сильно подозревал меня в тесном сотрудничестве с Комитетом. К счастью, он не дурак и нужные слова я для него найду. Постараюсь найти. Н-да…

Чай мы с полканом пили недолго. Как бы там ни было, но своим нахождением в недружественной конторе я всё же тяготился. Вежливо выхлебав хорошо заваренный чаёк и отказавшись от второй порции кипятка, я, сославшись на занятость, распрощался с хозяином кабинета. Расстались мы почти добрыми знакомыми.

До РОВД меня везли всё те же персонажи. Меня повеселило, что когда мы подошли к машине, никто из них не стал претендовать на командирское место впереди. Оба провожатых не произнеся ни слова, сами полезли на заднее сиденье. Предложение не тратить времени на моё сопровождение, у соседских товарищей понимания не нашло.

— У нас указание проводить вас до дверей Октябрьского райотдела! — с непреклонной категоричностью сказал, как отрезал старшой и до самого РОВД никто из них больше не проронил ни слова.

Когда они доконвоировали меня до входа в отдел и я открыл дверь, то на моё вежливое «Всего вам доброго, мужики!», комитетчики хмуро промолчали, дожидаясь, когда я скроюсь с глаз их долой.

— Рассказывай! — теперь меня взялся уже запытывать Дергачев, поглядывая на меня с непонятным выражением лица, — Что-то я не понимаю, п#здит этот полковник или они тебя взаправду к себе тянут? Не помню я, чтобы гэбисты нашего брата к себе на службу брали.

— П#здит, товарищ полковник! — не стал я глумить голову Василию Петровичу, и чистосердечно подтвердил его подозрение в неискренности полкана, — Они на меня свой конторский блудняк примерить хотели, да ничего у них не получилось! Вот и крутят теперь анусом, чтобы побыстрее их промашка забылась! — пространно попытался прояснить я ситуацию.

— Чего? — не понял незнакомого слова Дергачев, — Чем они крутят? Ты чего умничаешь, Корнеев? Ты мне мозги не е#и, ты давай, по-русски говори!

— Жопой они, товарищ полковник крутят! — подчинился я начальнику, — Анус, это жопа, если по латыни, Василий Петрович!

— Ну и кто ты такой, чтобы замнач УКГБ свою жопу из-за тебя наизнанку выворачивал? — продолжал не верить мне прожженный милицейский опер, определённо меня подозревая в неискренности. — Ты, Корнеев, для него нет никто, а он тебя зачем-то чаем угощал! Или тоже нап#здел?

— Угощал, насчет чая всё чистая правда! — на моё сознание дорожным катком неумолимо накатывала усталость и оправдываться мне не хотелось. Сегодня, во всяком случае.

Слишком много чего мне сегодня пришлось через себя пропустить. Устал, как бобик!

— Вы не волнуйтесь, товарищ полковник, я не внедрённый! — равнодушно выдавил я из себя, — Рассказать вам всего не могу, но даю честное слово, они меня даже вербовать не пытались! Не до того им было! Вы разрешите быть свободным до завтра? Устал я очень, домой поеду. Водки выпью и спать лягу, — я вопросительно глядел на Дергачева.

А тот точно так же смотрел на меня. Но еще и с подозрением в том, что я засланный гэбистами казачок.

— Хрен с тобой, Корнеев, валяй! — что-то для себя решив, позволил он. — Дерьма они на нас не навалят? Как есть скажи, чтобы я знал и дураком потом перед Данковым не выглядел, — глядя на меня с надеждой, подпол зашарил рукой по тумбе стола, где, как я уже знал, у него хранилась бутылка с успокоительным.

— Если и навалят, то не сейчас, — успокоил я шефа, — Сейчас мы сами можем им навалить. Пойду я, товарищ полковник! Разрешите?

Я встал из-за стола и побрел на выход.

— Водки хочешь? — прилетело мне в спину.

Не оборачиваясь, я помотал головой и вышел из кабинета.

Глава 23

Домой я добрался выжатым, как тряпка. Ну или, как лимон. Каким бы усталым я ни вышел из стен Октябрьского РОВД, но манкировать жизнесберегающей процедурой контрнаблюдения я не осмелился. Поэтому собрав всю свою волю в кулак, до никитинской «шестёрки», спрятанной во дворах, я добирался по большой спирали и тщательно проверяясь. Умом я понимал, что после разговора с неизвестным мне генерал-полковником, Мартынов, скорее всего, не посмеет приставить ко мне «ноги». Но кто их, этих гэбистов, знает! Логика у них, как у злостно беременных женщин в разгар критических дней. Своя и извращенная до немыслимой гениальности.

Почти допилив на малой скорости до дома, я, по уже сложившейся привычке, оставил тачку в соседнем дворе. И, предвкушая скорое омовение в душе, на последнем издыхании поплёлся к, привычной и ставшей своей, обители.

— Тебя отпустили? — стоило только войти в квартиру, как ко мне подлетела вездесущая, словно пограничная собака Найда, Елизавета.

В глазах её читалось много чего. От родственно-женского беспокойства за близкого человека, до советско-пионерской опаски меня, как иноземного шпиона.

— А за что тебя КГБ арестовала? — путаясь в родах, падежах и склонениях, не удержалась от любопытства пельменная воровка. — Ты же советский милиционер⁈ — без прежней уверенности поинтересовалась вздорная девчонка.

— Лиза! — раздался приглушенный, но всё равно строгий голос Паны, — А ну-ка сейчас же прекрати болтать глупости! Иди лучше на кухню и быстро собери на стол! И чайник поставь! — вслед за прилетевшей отповедью в коридоре появилась вышедшая из зала профессор Левенштейн.

— Проходи сразу на кухню, Сергей! — сходу начала вполголоса выдавать мне команды тётка, — И не шуми, пожалуйста, там Эльвира спит! — указала она себе за спину поворотом головы.

Это её сообщение меня не шибко порадовало, но с другой стороны, оно немного и взбодрило. Противостоять расспросам сразу трёх изощрённых дознавательниц я сейчас не был готов. Да, честно говоря, и не хотелось мне сейчас от них отбрёхиваться. А в том, что придётся это делать, я нисколько не сомневался. Если бы Клюйко и Пана Борисовна ради меня так не расстарались, то еще неизвестно, когда бы я вышел из гэбэшной конторы. И вышел бы из неё вообще. Это ведь только после животворящего пинка из Москвы полкан Мартынов из звероящера чудесным образом превратился в человекообразное существо.

Я послушно побрёл в ванную мыть руки. Потом на кухню, где уже хлопотала Лиза.

Расставляя, нарезая и наливая, она с нарастающим любопытством косилась в мою сторону. Но задавать вопросы, хоть у неё и свербело, она не решалась. Пана, дымя в открытое окно своим неизменным «Беломором» была рядом и большевистским миросозерцанием контролировала окружающую среду. А когда тётка это делает с таким, как сейчас, выражением лица, то уже и Елизавета знает, что с ней не забалуешь. Поэтому девчонка шустрила проворно, но, как мышка, беззвучно.

Я присел на стул и, прислонив затылок к стене, прикрыл веки. Есть не хотелось, но раз Левенштейн решила, что надо, я предпочел не спорить. Хотелось побыстрее принять душ и завалиться в койку. Которая, со слов тётки сейчас занята моей икряной, но уже бывшей подругой.

В который уже раз подумалось, что пора съезжать из этого бабьего общежития в свою собственную берлогу. Где, кстати, из-за моего непростительного бытового разгильдяйства всё еще не собрана и не расставлена мебель.

— Явился? — услышал я знакомый голос и, приоткрыв глаза, увидел стоявшую в дверном проёме недавно упомянутую Эльвиру.

Выглядела она непривычно. Как-то слишком уж по-домашнему и это царапало глаз. Сейчас в ней вообще не было ничего от строгого следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры СССР. С заспанным лицом, в махровом халате и с небольшим, но уже выпирающим животом, она выглядела обычной среднестатистической домохозяйкой. Тёплой и уютной. Если бы только не её глаза. Которые смотрели на меня так, что я быстро пришел в относительно бодрое расположение духа.

— Являются черти, душа моя, а я просто домой отдохнуть пришел! — с нейтральной осторожностью ответил я, чтобы понять, с каким настроением будут меня сейчас гнобить и заодно попутно учить жизни. — Ты сначала меня накорми и спать уложи. И только потом, когда высплюсь, тирань, сколько будет твоей душе угодно!

— Пусть тебя твоя невеста кормит! — влёт отбрила меня мадам Клюйко, указав взглядом на густо покрасневшую Лизу, — Рассказывай, что они пытались тебе предъявить?

— А ты брысь в спальню! — скомандовала она Елизавете, — Закрой дверь и, чтобы носа оттуда не высовывала, пока не позовут! И только попробуй опять подслушивать!

Девчонка, поджав губы и хвост, но, не проронив ни слова поперёк, сняла передник, и аккуратно повесила его на спинку стула. После чего, не задерживаясь, выскочила из кухни в коридор.

На моей памяти такое было впервые. Ни Пана, ни я, до такой степени послушания отдрессировать Елизавету, как ни старались, так и не смогли. А у нью-москвички Клюйко это получилось на раз и в предельно сжатые сроки.

— Чего молчишь? — не хотела отставать от меня Эльвира со своими вопросами, когда на кухне остались я, она и Пана, — Ты же не совсем идиот, Сергей, и сам всё прекрасно понимаешь! Я не ради бабьего любопытства интересуюсь! Ты по своему малолетству даже представить себе не можешь, какие силы были задействованы, чтобы тебя вытащить из лап Комитета! Не зли меня, говори!

Нет, передо мной всё-таки был следователь Генпрокуратуры. По тем самым, особо важным делам. Добрейшая и заботливая Левенштейн также овечкой сейчас не выглядела.

Я окончательно утвердился в мысли, что придётся сливаться этим двум железным бабам до талого. Выигрывая уже никому не нужные пару минут, допил чай и начал колоться. О своём антагонизме, случившемся в тамбуре московского поезда с комитетскими, я, разумеется, благоразумно умолчал. Осторожно начав своё повествование с беспочвенных обвинений меня в их исчезновении. Чтобы отвлечь родственно-бабью инквизицию от своей многострадальной персоны, обстоятельно рассказал о прошлых домогательствах подполковника Козицына. И еще, уже более подробно, поведал о сегодняшних наездах исполняющего обязанности начальника УКГБ Мартынова. Не пожалев красок на описание чекистского беспредела и на попрание ими действующего советского законодательства. А также о своих порушенных правах гражданина и еще раз о нарушении чекистами норм уголовно-процессуального кодекса РСФСР.

— Понятно! — собрав губы в сморщенную куриную задницу и задумчиво глядя на стоящий в углу холодильник, протянула Клюйко, — Значит, всё же, это ты их тогда с поезда ссадил.

Она перевела на меня свои припухшие, но оттого не менее красивые глаза.

— А я по простоте душевной надеялась, что они сами ночью сошли на какой-то станции. Не верилось мне, что молодой парень вроде тебя, сможет справиться с двумя подготовленными чекистами. Мне, если честно, то и сейчас это не очень понятно. Как же это ты на два убийства решился, Серёжа? — теперь уже я совершенно точно видел перед собой следака-важняка, — Зачем ты в эту мерзость влез⁈ Это же смертная казнь без каких-либо вариантов! — без надрыва и эмоций обратилась ко мне потухшая Эльвира.

Пана, забыла про дымящуюся папиросу между пальцами и зажала рот второй рукой. Она пучила свои и без того выразительные семитские глаза, переводя попеременно их с Клюйко на меня и потом в обратном порядке.

— Душа моя, прежде чем судить, ты сначала выслушай! — вклинился я в обвинительную речь прокурорши, — Перед тем, как отпустить их на свободу с насыпи в мордовские кусты, я успел расспросить одного из них, — не отводя глаз от прожигающих зрачков следачки, взялся я за пояснения, — Эти ребята имели умысел на разбойное нападение! На всех нас, включая тебя. Это я узнал от них самих, еще раз тебе повторяю! И, чтоб ты понимала, валюта и ювелирка ехали в вашем с Паной Борисовной купе. Я ведь не ошибаюсь, профессор? — оборотился я от Эльвиры к Левенштейн, — Мне кажется, что доллары, марки и прочие колечки с камушками были в вашей сумке? Помню, что на саквояж похожей и коричневого цвета. Так?

В ответ оцепеневшая Пана кивнула и я видел, что Клюйко это зафиксировала.

— Эти ребята не были в официальной командировке и никакой задачи по линии КГБ они не выполняли! Они на себя работали! — продолжил я свой оправдательный монолог, — Через своих агентов, внедрённых в окружение Левенштейнов, получили информацию, что те везут валюту и ценности. И по чекистской традиции решили экспроприировать золотишко, и деньги. Из всех четверых они оставлять в живых никого не собирались. Это я вам, как есть, с чистым сердцем говорю! Да ты, Эля, и сама отлично понимаешь, что оставлять свидетелей они не стали бы. Это не пэтэушники и не обычные уголовники. Это госбезопасность, которая никогда не руководствуется жалостью! Госбезопасность оперирует только целесообразностью. Поэтому ситуация была такова, что либо мы, либо они. И никак по-другому!

Я умолк и ждал, когда Клюйко хоть как-то отреагирует на мой рассказ. Терять, я уже ничего не терял. Точку невозврата эти далеко не чужие мне женщины прошли, когда они подняли в мою защиту, как минимум, заместителя Председателя КГБ СССР. Перед начальником Главка с Лубянки полковник Мартынов так не мандражировал бы. В структуре и иерархии своего ведомства он разбирается не хуже меня, а лучше.

— Может, вы мне не верите и считаете меня маньяком-потрошителем, который зачистил милейших ребят-чекистов исключительно ради утонченного эстетического наслаждения? — обвёл я взглядом внимающих мне женщин, — Повторяю еще раз, если бы не я их, то они бы нас! И под насыпью нашли бы не их трупы, а наши. Может быть, вам такой вариант больше нравится? Поймите же наконец, они действовали не по воле государства, а исходя из собственных корыстных побуждений! Эля, да какого черта я тебе всё это объясняю⁈ — вспылил я, поскольку мне надоело доказывать очевидное. — Убивать они нас намеревались ножами, поэтому ты сейчас просто представь, как бы ты получала колото-резанные раны в область живота! — указал я взглядом на её выпирающую вперёд часть тела.

— Господи, да как же такое может быть⁈ — отморозилась Пана, — Ты извини, Серёжа, но не могу я в это поверить! Не получается у меня думать что работники нашего советского КГБ могли на такое пойти! Не верю я в это!

— Чего⁈ — больше уже не пытаясь сдерживать себя, вспылил я, — Во что вы не можете поверить, уважаемый профессор истории⁈ В то, что карающий меч партии после уничтожения многих миллионов, замечу, ни в чём неповинных граждан, способен убить еще четверых? Двое из которых априори евреи, да еще и предатели Родины, уезжающие с долларами на свою землю обетованную? В конце-то концов, кто из нас дока в истории? Я или вы? Скажите нам, сколько народу было уничтожено такими же доблестными дзержинцами за один только тридцать седьмой год? А до тридцать седьмого⁈ А после⁈ Эх, да что там! — махнув от досады рукой, я снова обернулся к Клюйко.

— Ты, любимая, уже давно не наивная стажерка и потому хорошо понимаешь, что сейчас я ни в чем вам не соврал! — жестко чеканя каждое слово, выговаривал я, прямо глядя ей в глаза, — То, что я сделал в том поезде, если и является по формальным признакам преступлением, то максимум, на что оно тянет, так это на превышение пределов необходимой самообороны! Они меня, Эля, уже начали убивать, когда я ответил им любезной взаимностью! Поэтому виновным, уж ты извини, я себя не считаю. А коли ты квалифицируешь мои деяния как-то по-другому, то прими к сведению, что плевать мне на любое твоё мнение, душа моя! Моя и ваши жизни мне стократ дороже, чем все чекисты нашей необъятной родины, вместе взятые! Уж ты меня прости, любимая за слова мои негуманные, но искренние! И вы тоже извините, дражайшая Пана Борисовна!

Я встал и направился искать себе место для сна. Про душ я в эти минуты даже не вспомнил.

— А за то, что вытащили меня сегодня из мясорубки, примите моё огромное человеческое спасибо! — вовремя вспомнив недавние события, поблагодарил я ошарашенных женщин, обернувшись у кухонной двери в коридор.

К моему удивлению и неописуемой радости, диванчик в зале был не застелен. Значит, мадам Клюйко изволили отдыхать в спальне, дверь в которую была плотно прикрыта.

— Лизка шельма, а ну сюда иди быстро! — не отойдя еще от кухонных посиделок, нервно рявкнул я.

Спать без простыни и прочих атрибутов комфортного сна мне категорически не хотелось. Как и не хотелось самому застилать диван.

Дверь из спальной комнаты в ту же секунду приоткрылась и в ней появилась встревоженная мордашка моей малолетней невесты Елизаветы. Сразу стало понятно, что формально выполнив указание Эльвиры, она все же пыталась греть уши, стоя у закрытой двери.

— Чего тебе? — настороженно спросила она меня, пытаясь понять, чем ей грозит мой требовательный рык.

— Диван мне застели! — сурово распорядился я, — И полотенце свежее дай! — решил я не идти против цивилизованной привычки и принять перед сном душ.

Пока урюпчанка бегала за полотенцем, я успел раздеться до формы «раз». То есть, трусы и противогаз. Оставив Лизавету готовить мне ложе, я, как был в трусах, так и пошлёпал голыми ступнями в ванную, начисто забыв про тапки.

Их, вместе с доставшимся мне по наследству махровым халатом Льва Борисовича, принесла Эльвира. По-семейному без стука зашедшая в ванную, когда я уже смывал со своих телес мыльную пену.

— А, что, любимая, может, насладимся друг другом? — заметив в прорехе халата голое бедро любимой женщины и ощутив прилив сил, наудачу спросил я. — Я аккуратно, ты только наклонись и упрись в машинку! — чтобы не выглядеть похотливым павианом, я встал вполоборота, пряча свой восставший свисток.

Ожидая, что меня сейчас пошлют недалеко, но обидно, я уже начал подбирать слова, чтобы ответно выразить свою скорбь и разочарование судьбой. Однако, когда не услышав ожидаемого поношения, я скосил глаза в сторону Эльвиры, то еще раз убедился в космической непредсказуемости женских решений и поступков. Мадам Клюйко, задрав халат на спину и изящно оттопырив голую задницу, стояла в предложенной мною ей позиции. Стараясь не поскользнуться и не убиться, впопыхах вылезая из скользкой ванны, я устремился к роскошному белому телу. Про усталость и сон я забыл напрочь еще секунду назад. Жизненные приоритеты на самое ближайшее время снова стремительно поменялись в той моей голове, которой я уже не думал.

Ей бы еще дверные ручки к её роскошным бедрам приспособить, чтобы удобнее было держаться и на себя тянуть! Только и успел подумать я, ласково, но крепко вцепившись в бока своего потерянного счастья.

Проснулся я утром и раньше всех, в половине шестого. Потому что и лёг я тоже рано. На душе было легко и благостно. Плоть моя испытывала не меньшее радостное удовлетворение, чем внутренняя комсомольская сущность. Чувствовал себя я хорошо отдохнувшим и был готов к новым свершениям.

Совершив все утренние водные процедуры, я отправился на кухню. Завтракал я быстро и жадно. Такого аппетита у меня не было давно. Пока ел, обдумал свои действия на сегодня. С Дергачевым я более или менее ситуацию насчет Никитина прояснил, а Копылов всё еще находится в тревожном неведении. Как-то нехорошо это и даже не гуманно по отношению к Сергею Степановичу. Быстро завершив приём пищи, я пошел одеваться.

У дома Копыловых я был меньше, чем через двадцать минут. Его персональная машина за ним еще не заехала. Замкнув, ставшую родной, никитинскую «шестёрку», я пошел в гости к партийцу. Шагая через ступеньку и повторяя прилипшую к мозгу дебильную фразу: «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро…».

Дверь мне открыла Наталья. В коротком халате, умытая, но еще без нанесённых на лицо косметических обманов потребителя. Меня, то есть. Удивлённо поздоровавшись и недружелюбно оттолкнув мою руку от своей ядрёной задницы, она удалилась звать папеньку. И в этом доме меня считают в чем-то виновным, уже привычно отметил я. Ну да ладно, с Натальей мы как-нибудь помиримся. Соберу мебель на этой неделе и помиримся.

— Что случилось? — в коридор вышел обеспокоенный товарищ Копылов, — Задержали Бориса? — он смотрел на меня в надежде, что я опровергну его предположение.

Я не подвёл горкомовца и покачал головой, давая понять, что не всё так плохо.

— Надеюсь, что нет! Вчера при встрече он получил все необходимые инструкции. Если будет им следовать, то не попадётся! — успокоил я сразу повеселевшего Копылова.

— Ты завтракал? Пошли, чаю попьём! — пригласил меня он, — Я к пол-девятого на работу езжу, ты на машине?

В голову неожиданно проклюнулась шкурная мысль касательно стасовской проблемы и от приглашения за стол я отказываться не стал. Тем более, что наташкин отец сейчас был на пике позитива.

Дождавшись, когда мне нальют чая и придвинут блюдо с бутербродами, я решился на просьбу.

— Тут вот какое дело, Сергей Степанович, — начал я издалека, — С Никитиным мы вроде бы разобрались, а я одну бытовую проблему никак решить не могу! Может, окажете шефскую помощь? Моему товарищу, вы ему еще с квартирой поспособствовали, помните? — я согрел искренним благодарным взглядом горкомовца.

— Ну, помню… — насторожился многомудрый Копылов, — Говори, не тяни! Чего тебе еще нужно?

— Кухонный гарнитур нужно! И хорошо бы еще какую-нибудь мебель… — не стал я изображать из себя скромнягу, — Тут вот какое дело, Сергей Степанович, Стас вместо меня удар на себя принял и сейчас в госпитале лежит. В тяжелом состоянии, — для убедительности сгустил я краски. — Врачи уверяют, что на ноги он встанет. А я в благодарность хочу ему свою признательность выразить. Поможете?

Копылов отвлёкся от поглощения чая и бутербродов. Вытерев салфеткой губы и пальцы, он посмотрел мне за спину. Я невольно оглянулся и увидел сзади его дочурку. Прокурорская барышня беззастенчиво прислушивалась к разговору.

— Чего тебе? — строго спросил её отец, — Не видишь, мы разговариваем?

— Я тоже чаю хочу! — вежливо огрызнулась Наталья, — Мне через пятнадцать минут выходить! Ты же не подвозишь меня на работу! — укорила она родителя и с независимым видом прошла к столу.

— Я тебя подвезу! — разрядил я назревающий конфликт отцов и детей.

— Нечего баловать! Сядет на шею, потом не сгонишь! — поделился со мной житейской мудростью товарищ Копылов. Как оказалось, державший дочку в строгости.

— Насчет мебели мы что-нибудь придумаем! — пообещал он мне, — Ты перезвони мне сегодня ближе к вечеру.

— А к Шевцовой своей, почему не хочешь обратиться? — между глотками из чашки проявила любопытство прокурорша, — У меня сложилось такое впечатление, что она тебе ни в чем отказать не сможет. Или я ошибаюсь? — не удержалась от подколки она.

— Ошибаешься! — досадливо поморщился я, — Может. И во многом. А, главное, я уже воспользовался её добрым к себе отношением и наглеть не хочу!

— Решим твой вопрос, Сергей, не переживай! — успокоил меня папа подруги, — А ты в чужие дела свой нос не суй! — одёрнул он наследницу, — И в мужские разговоры не влезай, пока не спросят!

Далее прозвучало то, чего я никак не ожидал. Во всяком случае, сегодня и в данную минуту.

— Молодёжь, вы свои отношения когда уже узаконите?

Спросил Копылов нас двоих, но пристально вгляделся он только в мои глаза. Грустная растерянность стремительно наполнила мою юношескую душу. А мозг начал судорожно вибрировать и сокращаться, пытаясь найти хоть какую-то отмазку для партийно-прокурорской династии. Бросив взгляд в сторону Натальи, я отчетливо понял, что с этой стороны помощи мне ждать не стоит. Да, она покраснела и даже слегка смутилась от вопиющей папенькиной бестактности, однако, смотрела на меня, жадно ожидая моего положительного ответа.

К голове хаотично мелькали мысли, но ни одна из них не показалась мне спасительной. По всему выходило, что в этом доме чаю мне больше не нальют. И, что Гриненко тоже мебелью не разживётся. По крайней мере, с помощью товарища Копылова.

И тут меня осенило! С паршивой овцы хоть шерсти клок! Потрепали мне граждане чекисты нервы на две пятилетки вперёд. Но, как говорится, минус, помноженный на минус, в результате даёт плюс. Стало быть, с семейством Копыловых будем общаться при помощи высшей математики. Или арифметики. Неважно. Жениться я всё равно не буду!

— Сам хотел просить у вас руки Натальи Сергеевны! — отставив чашку с чаем, нагнал я на физиономию торжественности, — Не поверите, но еще вчера вечером хотел к вам с цветами заявиться! — я надолго замолчал, изображая крайнюю степень замешательства и душевного надрыва.

— И чего не пришел⁈ — взволнованно и с нетерпением упругими булками заёрзала на стуле Наталья Сергеевна, — Чего ты замолчал, Серёжа? Не пришел-то почему, я тебя спрашиваю? Ты же сам сказал, что с цветами⁈

А матёрый товарищ Копылов, словно чувствуя какой-то подвох, на мою одноходовую интригу попадаться не спешил. Он терпеливо молчал, ожидая с моей стороны правдоподобной и неоспоримой аргументации.

— Полковник Мартынов из УКГБ меня вчера прямо в райотделе арестовал! — упавшим голосом поведал я семейству Копыловых о неприятности, якобы сорвавшей моё сватовство, — Полдня они меня продержали на Пионерской! Слава богу еще, что нашлись хорошие люди и помогли мне выбраться оттуда, — ища сочувствия, доверительно заглянул я в глаза горкомовца.

— Это по поводу Бориса и «ликёро-водочного»? — хрипло прошипел Сергей Степанович, забыв про перспективы семейного счастья дочери.

— Нет, там всё в пределах нормы, я же вам докладывал! — заверил я несостоявшегося тестя, — Мне они убийство двух своих чекистов пытались пришить. Но я пока отбился! А, что и как оно будет дальше, я, честно говоря, не знаю. А жениться я готов! Могу прямо сегодня вечером с букетом прийти!

Наталья расцвела и уже открыла рот, но папа её опередил.

— А вот это ты зря, Сергей! — горячо воспротивился он моим планам, — К чему спешить? У вас ведь не горит, я надеюсь? — он строго посмотрел на дочь и с удовлетворением увидев, как она помотала головой, продолжил, — Вот и подождите до ноябрьских! А там видно будет!

— Серёжа, тебя к телефону! Курбатов! — заглянула на кухню моя спорно-потенциальная тёща.

Копылов рывком подхватился со стула и с несолидной для него торопливостью, выскочил из кухни.

Это подполковник из областного УВД, — пояснила Наташка, — Друг папин. Скажи, а ты правда вчера хотел мне предложение сделать? — впилась она своими глазищами в меня.

Деваться мне уже было некуда и я пустился во все тяжкие.

— Душа моя, да разве же такими вещами шутят? Ну как ты можешь сомневаться в моей искренности⁈ — оскорбившись до невозможности, я встал из-за стола и отошел к окну, чтобы посмотреть, на месте ли красная «шестёрка».

Наталья тоже вскочила, но ко мне подойти с утешениями не успела. Вернулся ейный папа. И был он суетливо неспокоен.

— Выйди и дверь закрой! — велел он дочери таким тоном, что та его послушалась.

Копылов проследил, что дочь в точности исполнила его указание и плотнее прикрыв за ней дверь, выдохнул.

— Шалаев в ИВС повесился!

Су-у-у-ка! Он же пока еще за мной числится!

Nota bene

С вами был Цокольный этаж(через VPN), на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Понравилась книга?

Наградите автора лайком и донатом:

Совок-9

Content

Совок-9

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Nota bene