Виталий Георгиевич Волович

Полярные дневники участника секретных полярных экспедиций 1949–1955 гг

© В.Г. Волович, наследники, 2023

© ООО «Паулсен», 2023

Оргкомитет по проведению мероприятий, посвящённых 100-летию со дня рождения основателя медицины выживания В.Г. Воловича

Председатель:

АРТУР НИКОЛАЕВИЧ ЧИЛИНГАРОВ, президент МОО Ассоциация полярников, первый вице-президент Русского географического общества, Герой СССР, Герой России

Заместители:

ВЛАДИМИР СЕМЁНОВИЧ ЧУКОВ, генеральный директор Экспедиционного центра «Арктика», заслуженный мастер спорта СССР, путешественник, действительный член РГО, почётный полярник

ЮРИЙ АЛЕКСЕЕВИЧ ГОЛЬЦЕВ, к. м. н., врач-профпатолог, сотрудник лаборатории № 8 ГНИИИ АиКМ МО СССР (при В.Г. Воловиче), действительный член РГО

Члены оргкомитета:

ИГОРЬ ПЕТРОВИЧ БОБРОВНИЦКИЙ, член-корреспондент РАН, председатель комитета по арктической медицине МОО АСПОЛ, сотрудник лаборатории № 8 ГНИИИ АиКМ МО СССР (при В.Г. Воловиче)

ИГОРЬ БОРИСОВИЧ УШАКОВ, академик РАН, сотрудник ГНИИИ АиКМ МО СССР (при В.Г. Воловиче), в 1990-е гг. начальник ГНИИИ АиКМ МО СССР

ИВАН ЛЕОНИДОВИЧ ДЕРЕВЯНЧЕНКО, председатель наблюдательного Совета ЭЦ «Арктика», член МОО АСПОЛ

ВЛАДИМИР СЕМЁНОВИЧ КОШЕЛЕВ, почётный полярник, член МОО АСПОЛ, начальник дрейфующей полярной станции СП-32 (апрель 2003 г. – март 2004 г.)

СЕРГЕЙ БОРИСОВИЧ РОМАНОВ, директор отделения Международной академии наук экологии безопасности человека и природы

МИХАИЛ НИКОЛАЕВИЧ ХОМЕНКО, главный научный сотрудник Центра АКМ и ВЭ МО РФ (преемник ГНИИИ АиКМ МО СССР)

ОЛЕГ БОРИСОВИЧ ЧЕРНЯХОВСКИЙ, начальник ФГБУЗ ЦМСЧ № 119 ФМБА России

ВЛАДИМИР ГРИГОРЬЕВИЧ ЩЕРБИНСКИЙ, руководитель Центра испытателей ЦПК

Предисловие

Книга, которую вы держите в руках, – это второе издание дневников Виталия Георгиевича Воловича – уникального, легендарного человека, учёного с большой буквы, врача-исследователя, путешественника, полярника, талантливого писателя и поэта и нашего большого друга и наставника, 100-летний юбилей которого мы отмечаем в нынешнем, 2023 году.

Оргкомитет, созданный по инициативе его соратников, учеников и последователей: психофизиолога, врача-профпатолога к. м. н. Ю.А. Гольцева и известного советского и российского полярного путешественника-исследователя, генерального директора Экспедиционного центра «Арктика» В.С. Чукова, – проводит в 2023 году широкую программу празднования этого юбилея.

Основатель медицины выживания Виталий Георгиевич Волович родился 20 августа 1923 года в Гаграх в семье врача. Он прожил яркую, плодотворную и долгую жизнь, связанную в полной мере со знаменательными и эпохальными событиями в жизни страны, в которых он принимал непосредственное участие. Его достижения в отечественной авиации и космонавтике, а также в созданной им медицине выживания связаны с высоким, но осознанным риском, и логично, что они признаны и мировым научным сообществом, и руководством нашей страны.

Через призму биографии выдающегося врача-исследователя, учёного, основателя медицины выживания и натурных полярных исследований мы обращаемся к героическим фактам истории нашей Родины, космонавтики и авиации, достижений научной прикладной медицины. На примере В.Г. Воловича, его современников и последователей показываем, что мужество, стойкость, генетически закреплённый опыт преодоления трудностей и природная гибкость ума русского человека позволяют выживать и достигать поставленной цели в самых сложных, экстремальных условиях. «Нигде так не проявляется величие человека, его мужество, героизм, как на Севере», – сказал легендарный советский полярник И.Д. Папанин.

В.Г. Волович был первым врачом, осмотревшим Ю.А. Гагарина после приземления, первым в полевых условиях – в точке приземления проводил медицинский осмотр космонавтов П.Р. Поповича, А.Н. Николаева, В.В. Терешковой и В.Ф. Быковского, первым человеком в мире, совершившим прыжок с парашютом в точку географического Северного полюса, первым врачом, обеспечивавшим длительные секретные полярные экспедиции. Он возглавил первую группу врачей-парашютистов для спасения космонавтов в нерасчётной точке приземления, определил цели, направления и методы медицины выживания. А были ещё океанские экспедиции на кораблях «Витязь» и «Михаил Ломоносов», отмеченные благодарностями министра морского флота, командировка в джунгли Вьетнама и Китай, участие в советско-индийских учениях в Заполярье.

Особая страница биографии Виталия Георгиевича связана с сопровождением уникальных экспедиций. В.Г. Волович осуществлял научное руководство научно-спортивными экспедициями: «Человек и пустыня», «Комсомольская правда», «Советская Россия», «Метелица» и др. Наибольший профессиональный интерес представляла работа с членами маршрутных групп Экспедиционного центра «Арктика», готовящимися к первым в мире автономным лыжным переходам к Северному полюсу и автономному лыжному трансполярному переходу Россия – Северный полюс – Канада. С участниками он разговаривал на одном языке, дорожил сведениями о деталях и особенностях рискованных автономных полюсных, горных и морских походов. Члены экспедиций платили ему признательностью и дружеским расположением.

Известный русский путешественник Владимир Семёнович Чуков признаётся, что разговор с напутствиями и рекомендациями «гуру выживания» – В.Г. Воловича – помнит до сих пор. После первой встречи в начале 80-х годов В.Г. Воловича и В.С. Чукова связали тесные отношения, а экспедиционные группы Чукова давали незаменимые достоверные результаты действий человека в условиях автономного существования в Арктике. Последующие исключительные полярные экспедиции В.С. Чукова, в том числе с участием сотрудников лаборатории выживания ГНИИИ АиКМ, внесли весомый вклад в развитие медицины выживания.

В.Г. Волович утверждал, что в исследованиях выживания лётчиков и космонавтов после вынужденного приземления неприменим олимпийский принцип «главное – участие», необходимо достигать максимальных результатов. Виталий Георгиевич показал прямую дорогу к таким достижениям, следуя от лабораторных исследований к практике натурных экспериментов в самых сложных условиях Арктики, пустынь, тайги, гор и морских акваторий. Так последовательно, преодолевая высокие риски для жизни и здоровья, достигалась цельность и системность в разработке, к примеру, носимых аварийных запасов (НАЗ), рекомендаций и испытаний средств спасения.

Первые носимые аварийные запасы космонавтов (НАЗ-1, «Вишня», а затем серия «Гранат) и лётчиков (от НАЗ-1 до НАЗ-7М), в последующем и боевой НАЗ-И и первый десантируемый групповой для дальней авиации ДАЗ-ГП, скафандр «Сокол-КВ-2», комлекс поисково-спасательных машин (КПЭМ), морские катера (типа «Гагара», «Ёрш», «Дрозд») для спасения космонавтов из приводнившегося спускаемого аппарата, а также пособия и памятки по выживанию в Арк- тике, в горах, пустыне, тайге и в морских акваториях разрабатывались при непосредственном участии В.Г. Воловича. Он неоднократно проводил тренировочные занятия с космонавтами и лётчиками по выживанию в различных природных условиях.

В.Г. Волович признан в среде советских и российских полярников – исследователей Арктики А.Ф. Трёшниковым, М.М. Сомовым, М.В. Водопьяновым, А.Н. Чилингаровым, в авиакосмической медицине его в разные годы поддерживали члены РАН О.Г. Газенко, Г.П. Ступаков, И.П. Бобровницкий, И.Б. Ушаков, И.В. Бухтияров, д. м. н. А.С. Барер и др. Он пользовался авторитетом в среде специалистов Минобороны, МЧС и авиационной поисково-спасательной службы России, осваивающих Арктику.

Выпускник ВМА им. С.М. Кирова – капитан медицинской службы В.Г. Волович

В Воловиче удивительным образом сочетались энциклопедически образованный врач-исследователь, настоящий русский офицер, мужественный, рисковый путешественник и поэт-романтик.

На станции СП-3, дрейфующей на льдине в Северном Ледовитом океане, Виталий Георгиевич написал песню «Полярная маркиза» о сгоревшей на СП-2 радиостанции. Для снятия психологического напряжения у полярников по их настойчивой просьбе на СП доставили пианино, и песня зазвучала во льдах в исполнении автора. Её пел также и Леонид Утёсов, с которым Воловича связывали тёплые, дружеские отношения. В последующем он написал «Полярный вальс», много стихотворений и других талантливых произведений.

К Виталию Георгиевичу тянулись люди самого разного общественного положения. Для одних он был надёжной нравственной опорой, для других – источником вдохновения. Судьба свела его со многими замечательными людьми, в том числе с Утёсовым, Бондарчуком, Лепешинской, Фурцевой.

Высокие личностные качества проявились уже на первых шагах в профессиональной карьере будущего легендарного человека. Окончив в 1941 году с отличием школу, Волович в день начала Великой Оте- чественной войны поступает в ленинградскую Военно-медицинскую академию им. С.М. Кирова, участвует в обороне города, тушит зажигательные бомбы на крышах ленинградских домов, патрулирует улицы. Медаль за участие в обороне города Волович считал одной из самых дорогих наград.

В период интенсивного освоения Арктики, по окончании в 1946 году академии, он был направлен в воздушно-десантные войска, но уже в 1949 году откомандирован в распоряжение Главсевморпути и стал флагманским врачом высокоширотной экспедиции «Север-4». Виталий Георгиевич вспоминал: «Я был единственным врачом на площади 20 млн кв. км, других врачей там не было. Предстояло оказывать неотложную медицинскую помощь экипажам в случае вынужденной посадки на дрейфующую льдину».

В.Г. Волович на СП-3. Обсуждение новостей с Большой земли

В.Г. Волович проводит врачебный приём на СП-3. Один доктор на несколько миллионов квадратных километров

В знаковый для всех советских людей день 9 мая 1949 года он вместе с А.П. Медведевым совершает первый в мире прыжок с парашютом на Северный полюс. Метеоусловия оценивались как сложные, был риск попасть в разводья между льдинами или разбиться о многометровые торосы, но приземление прошло удачно. В.Г. Волович получает первую высокую награду – орден Красного Знамени. По его ироничному признанию, он был готов носить этот орден даже на нижнем белье, чтобы не расставаться с наградой, получить которую в мирное время врачу было за гранью возможного. Его опыт врача-парашютиста для удалённых и безлюдных районов в будущем смогли применить десантники, в дальнейшем в качестве врача-парашютиста В.Г. Волович встречал и осматривал после приземления первых космонавтов.

В 1951 году В.Г. Воловича включают в следующую экспедицию – «Север-5». В обстановке абсолютной секретности членов экспедиции высаживают в Арктике в точке относительной недоступности на льдину в составе послевоенной дрейфующей станции «Северный полюс – 2». Дрейфующая льдина располагалась более чем в тысяче километров от родных берегов, на 86° с. ш. Вскоре льдина под лагерем неожиданно треснула и разошлась, но полярникам всё же удалось перенести лагерь. На станции СП-2 Волович ведёт врачебный прием, а также отвечает за приготовление пищи и воду.

Экспедиция на дрейфующих льдах в сердце Арктики означала контроль России над самым коротким путём к потенциальному противнику. Она была мощным ответом Советского Союза на фултоновскую речь Черчилля, положившую начало холодной войне. Сложнейшая задача, поставленная высшим руководством страны, успешно выполнена. В.Г. Волович в составе экспедиции после её успешного завершения был принят в Кремле, и Председатель Президиума Верховного Совета Н.М. Шверник вручил ему высший орден государства – орден Ленина.

В 1952 году Виталий Георгиевич становится сотрудником Научно-исследовательского и испытательного института авиационной медицины (в последующем авиационно-космической медицины – ГНИИИ АиКМ МО СССР), в котором проработает в общей сложности 45 лет. Название института изменялось, но суть работы оставалась постоянной.

Маршрутная группа Экспедиционного центра «Арктика» на Северном полюсе. 17.05.1994.

Слева направо. Вверху: Иван Кужеливский, Владимир Чуков. В центре: Виктор Русский, Василий Рыжков, Виктор Шарнин, Иван Ялин. Внизу: Валерий Таякин, Борис Малышев

«Непромокаемая и непотопляемая» 8-я лаборатория ГНИИИ АиКМ. Слева направо: В.Н. Усков, О.Е. Орлова, В.Г. Волович, О.К. Бычков, И.П. Бобровницкий. В верхнем ряду: Г.Б. Богословов, С.Е. Макаров, М.Б. Натаровский, Ю.А. Гольцев, А.Е. Ляшенко

В 1954–1955 годах В.Г. Волович принимает участие в следующей длительной экспедиции на дрейфующих льдах на станции СП-3, условия на которой, с учётом прошлого опыта, были значительно лучше. Например, появились утеплённые и более просторные палатки.

Важную роль в новаторской и смелой работе Воловича сыграла научная среда в ГНИИИ АиКМ, авторитет среди знаменитых полярников и известных отечественных путешественников, а впоследствии и тесная связь с членами уникальных автономных полярных экспедиций. В ГНИИИ АиКМ была создана творческая атмосфера с высокой требовательностью к научному поиску и научным результатам. Достаточно сказать, что в одном из корпусов института рядом с лабораторией Воловича работали три будущих члена РАН: Бобровницкий И.П. (он был сотрудником лаборатории), Ушаков И.Б. и Ступаков Г.П.

И.П. Бобровницкий был сотрудником лаборатории В.Г. Воловича. Влияние этих, тогда ещё молодых, учёных на научные разработки и испытания в области медицины выживания трудно переоценить.

Страна в те годы уделяла огромное внимание развитию авиации и космонавтики. В ГНИИИ АиКМ, в Петровском парке в Москве, отбирали первых космонавтов, где Виталий Георгиевич ещё до знаменательного полёта познакомился с Ю.А. Гагариным. Научные кадры ГНИИИ АиКМ во главе с выдающимся учёным и организатором в области авиакосмической медицины О.Г. Газенко стали основой для создания ныне знаменитого Института медико-биологических проблем, в котором В.Г. Волович работал с 1983 года после достижения предельного возраста на военной службе, а с 1999 года совмещал работу в обоих институтах.

В 60–70-х годах прошлого столетия, в связи с увеличением сложности и длительности космических полётов, возросла потребность в надёжном обеспечении выживания космонавтов в различных климатогеографических районах. Дело в том, что радиус полётов вертолётов был небольшим, а самолёты могли приземлиться только на специально подготовленных площадках, которых, естественно, в неосвоенной сибирской тайге или в горах не было. Для решения проблемы сокращения сроков спасения создаётся группа врачей-парашютистов под руководством В.Г. Воловича.

Так, приземление Ю.А. Гагарина сопровождалось закручиванием корабля «Восток-1» и задержкой отделения приборного отсека, и даже после успешного катапультирования космонавта был риск его травмирования при спуске на практически неуправляемом парашюте в условиях сильного ветра, сложного рельефа или лесного массива.

Приземление космонавтов А.А. Леонова и П. Беляева в пермской тайге, приводнение в озере Тенгиз В. Зудова и В. Рождественского, приземление В. Лазарева и О. Макарова в Алтайских горах только подтверждали необходимость совершенствования НАЗов, снаряжения и поисково-спасательных средств.

В этот период Волович возглавил уникальную 8-ю лабораторию ГНИИИ АиКМ, разрабатывал и испытывал необходимые для выживания средства и методы. Сотрудники лаборатории О.Г. Бычков, В.Н. Усков, И.П. Бобровницкий, Ю.А. Гольцев, А.Е. Ляшенко, С.Е. Макаров, И.В. Некрасов, М.Б. Натаровский, О.Е. Орлова проводили натурные исследования и испытания в тайге, пустынях, горах и в морских акваториях. С привлечением штатных и нештатных испытателей изучали космические и авиационные носимые аварийные запасы (НАЗ-7, НАЗ-8, НАЗ-7М, «Гранат» и др.), снаряжение, скафандры («Сокол» и «Сокол-КВ-2»), а также средства авиационного, морского и наземного спасения.

Как отмечал главный научный сотрудник ГНИИИ АиКМ профессор В.А. Пономаренко в отзыве на присвоение В.Г. Воловичу учёного звания профессора, он внёс «продуктивный вклад в охрану профессионального здоровья, продление лётного долголетия, в безопасность жизни и труда профессионалов опасных профессий, подготовку научных кадров и создавал школу высшей категории специалистов по выживанию». Нынешняя история развития авиации и космонавтики только подтверждает эти слова и неоценимый вклад Виталия Георгиевича Воловича в становление и развитие отечественной и мировой медицины выживания.

Оргкомитет празднования 100-летия

В.Г. Воловича

Часть 1

С парашютом на полюс

«Многие историки говорят, что Бородинское сражение не выиграно французами потому, что у Наполеона был насморк, что если бы у него не было бы насморка, то распоряжения его до и после сражения были бы ещё гениальнее, и Россия погибла бы и облик мира изменился».

Лев Толстой, «Война и мир»

«Если бы не насморк у Васи Головина, вся бы моя жизнь сложилась иначе».

С парашютом на полюс

Обстановка на Северном полюсе, как известно, несколько иная, чем, например, на Тушинском аэродроме. Сбрасывая на полюс парашютиста, ему надо дать не букет цветов, как во время авиационного праздника, а двухлетний запас продовольствия, палатки, снаряжение, оборудование.

М.В. Водопьянов, «На крыльях в Арктику»

Уже полтора месяца я живу и тружусь на дрейфующей льдине в окрестностях Северного полюса. Точнее, сорок четвёртый день. А если ещё точнее, то это один непрерывный день, известный под названием «полярный». Я уже почти свыкся со своеобразным бытом и особенностями жизни в палатке, похожей на шляпку гигантского подосиновика, утренней помывкой нетающим снегом и туалетными трудностями. Но это не та пушкинская привычка, которая «свыше нам дана» и которая замена счастью, ибо счастье – это само моё пребывание на дрейфующей льдине неподалёку от Северного полюса. Я уже приучился спать, забираясь в спальный мешок, предварительно раздевшись, и не выскакивать из него как угорелый при подозрительных толчках льдины и тревожном треске. Я научился варить пельмени, не превращая их в малосъедобную кашу, жарить вкуснейшие антрекоты – отличные изделия фабрики Микояна. У меня нет приёмных часов, и вход в палатку открыт круглые сутки для всех желающих. Правда, желающих пока немного, разве кто жалуется на резь в глазах из-за нежелания носить тёмные очки, обострение радикулита, что не удивительно при наших экзотических походах «до ветру», зубную боль или плохой сон.

Жизнь на льдине идёт по заведённому распорядку. Самолёты с «прыгунами» на борту с завидной регулярностью то взлетают, отправляясь на очередную точку, то садятся, оставляя отполированные следы от лыж на свежевыпавшей пороше.

Вот и сегодня я проснулся (хотел сказать «чуть свет») и нежился в спальном мешке, оттягивая минуту вылезания, так как начальство приказало перед сном тушить горелки и в палатке царил двадцатиградусный мороз.

Тихо постанывал ветер в трубке вентилятора. Позёмка по-мышиному осторожно скреблась в стенку палатки. Где-то тревожно потрескивал лёд. Время от времени с тяжёлым «у-ух» скатывалась ледяная глыба с гряды торосов.

Я лежал, полузакрыв глаза, прислушиваясь к этим звукам, которые стали такими привычными за два месяца палаточной жизни на дрейфующем льду в центре Арктики.

Лучи незаходящего полярного солнца с трудом проникали сквозь толстую плёнку наледи, покрывшей круглый глаз иллюминатора, отчего в палатке царил хмурый сумрак. Меблировка палатки была более чем скромной. Две походные койки-раскладушки с кирзовыми кулями спальных мешков с пуховыми вкладышами. Складной столик, заставленный баночками и коробочками с порошками, таблетками и мазями, отсвечивающий потускневшим хромом стерилизатор со шприцами и хирургическими инструментами. Между койками стоял большой фанерный ящик из-под радиозондов с надписью корявыми буквами: «Порт отправления – Москва, порт назначения – Диксон».

Ящик служил обеденным столом, о чём красноречиво свидетельствовали многочисленные пятна всевозможных размеров и расцветок, стопка немытых алюминиевых мисок и пол-литровые эмалированные кружки с коричневыми льдышками чая.

Вместо стульев – четыре десятикилограммовые жестяные банки с пельменями, аккуратно обтянутые толстой мешковиной. Пол в два слоя был застелен оленьими шкурами. Правда, они давно утратили свой первоначальный нарядный вид. Их когда-то пушистый, отливающий коричневым блеском мех свалялся, смёрзся, превратившись в скользкий, твёрдый, бугристый панцирь.

Слева от входа притулилась коротконогая газовая плитка на две конфорки. От неё тянулся толстый чёрный шланг к внушительному стальному баллону с жидким пропаном. На ночь плитку обычно гасили, и не столько по соображениям пожарной безопасности, сколько из экономии. По утверждению наших хозяйственников, в спальном мешке из волчьего меха не замёрзнешь даже на полюсе холода, а каждая капля газа, совершив путешествие из Москвы к Северному полюсу, превращается в чистое золото. Однако стоило только выключить газ, как мороз лихо принимался за дело. Вода в ведре промерзала до дна, превращаясь в голубоватый слиток, а красный газовый баллон покрывался нарядным, причудливым узором инея.

Я поднёс к лицу руку с часами. Стрелки показывали восемь утра. С завистью посмотрел на соседнюю койку, где сладко посапывал, забившись с головой в спальный мешок, радист Борис Рожков. Крохотное отверстие, оставленное им для дыхания, обросло пушистым венчиком инея. Оттуда то и дело, словно игрушечный гейзер, выскакивала струйка холодного пара.

Пора вставать. Я взглянул на термометр над кроватью. Восемнадцать градусов мороза! От одной мысли, что сейчас придётся вылезать из мешка, по спине побежали мурашки. Кажется, ко всему можно привыкнуть в полярной экспедиции – к постоянному чувству опасности, неудобствам палаточной жизни, к холоду. Но к вставанию поутру в промёрзшей палатке – никогда!

Чтобы облегчить эту процедуру, необходимо зажечь газ и дождаться, пока в палатке потеплеет. Действую отработанным акробатическим приёмом: не вылезая из спального мешка, приседаю на койке, затем, согнувшись пополам, дотягиваюсь до плитки и зажигаю газ.

Запалив горелки, я с облегчением откинулся на койку и вытянулся в спальном мешке. На фале, протянутом под куполом палатки, висели оставленные на ночь для просушки куртки, унты, меховые носки. Подхваченные потоком нагретого воздуха, они вдруг зашевелились, закачались, словно обрадовавшись долгожданному теплу. Не прошло и пяти минут, как явно потеплело. Дружно сопели горелки. Я закрыл глаза. И вот в какой уж раз перед моим мысленным взором возникли скалистые берега Северной Земли. Здесь произошло моё крещение Арктикой, и какие-то невидимые узы связали меня с ней навсегда.

В палатке было холодно, и я всё раздумывал, вставать или не вставать. Шум, раздавшийся у входа, заставил меня открыть глаза. Кто-то, топоча, отряхивал снег, прилипший к унтам. Через несколько мгновений откидная дверь в палатку приподнялась и внутрь неё просунулся сначала один рыжий меховой унт, за ним другой, и, наконец, передо мной выросла знакомая, запорошённая снегом фигура Василия Канаки – аэролога экспедиции и моего первого пациента, которому я по ошибке всучил вместо бодрящих таблеток снотворное. Однако это недоразумение положило начало нашей крепкой дружбе, несмотря на значительную разницу в годах.

– Кончай валяться, док, – сказал он, присев на край кровати. – Сегодня грешно разлёживаться. Девятое мая. Давай одевайся, а я, если разрешишь, займусь праздничным завтраком.

Пока я, стоя на кровати, натягивал на себя меховые брюки, свитер, суконную куртку, Канаки поставил на одну конфорку ведро со льдом, на другую – большую чугунную сковородку, достал из ящика несколько антрекотов, завёрнутых в белый пергамент, и брусок сливочного масла. Затем, обвязав шнурком буханку замёрзшего хлеба, подвесил её оттаивать над плитой.

– Вы, Василий Гаврилович, распоряжайтесь по хозяйству. Будьте как дома. Пойду принимать водные процедуры, – сказал я, втискивая ноги в унты, которые за ночь от мороза превратились в деревянные колодки.

– Смотри не превратись в сосульку, а то, не ровён час, оставишь экспедицию без доктора, – отозвался Канаки.

Обернув шею махровым полотенцем, сжимая в руке кусок мыла, я выскочил из палатки. Ну и холодина! Наверное, градусов тридцать. И ветер. Промораживает до костей. Умывальником служил длинный пологий сугроб, образовавшийся с подветренной стороны палатки. Я торопливо сгрёб охапку пушистого рыхлого снега и начал так неистово тереть руки, словно решил добыть огонь трением. Сначала сухой промороженный снег не хотел таять. Мыло отказывалось мылиться, но я продолжал умывание, пока во все стороны не полетели бурые мыльно-снежные брызги. Следующая охапка снега – на лицо. Оно запылало, словно обваренное кипятком. Не снижая скорости, я растёрся полотенцем и пулей влетел обратно в палатку. Уф-ф, до чего же здесь хорошо! Теплынь. От аромата жаренного с луком мяса рот наполнился слюной.

Борис уже оделся и усердно помогал Гаврилычу накрывать на стол, на котором стояла тарелка с дольками свежего лука, нарезанная по-мужски крупными кусками копчёная колбаса и запотевшая бутылка без этикетки.

Скрип снега возвестил о приходе нового гостя. Это был Володя Щербина. В недавнем прошлом лихой лётчик-испытатель, о чём красноречиво свидетельствовали четыре ордена Красного Знамени, он не сразу отважился перейти в «тихоходную» авиацию. Всё решила случайная встреча с известным полярным лётчиком А.Г. Крузе. Полгода спустя он уже сидел за штурвалом полярного Си-47.

– Здорово, братья-славяне! С праздником! А вот это, так сказать, мой личный вклад в общее дело, – сказал он, доставая из глубокого кармана кожаного «реглана» бутылку армянского коньяка. – Сейчас народ ещё подойдёт. Весь наш экипаж, не возражаете? – Он присел на банку из-под пельменей, расстегнул «реглан» и… задремал. Сказалась усталость от напряжённых полётов последних дней.

Тем временем Борис успел перелить воду, полученную из растаявшего льда, из ведра в большую кастрюлю, вскрыть банку с пельменями. Все нетерпеливо поглядывали на кастрюлю, из которой доносилась глухая воркотня.

Наконец Борис снял крышку и, глубокомысленно хмыкнув, заявил, что «пельмень всплыл и можно начинать».

– Сейчас мы ещё строганинки организуем, – сказал Щербина, поднимая с пола свёрток, в котором оказалась отличная крупная нельма. Скинув «реглан», он извлёк из кожаных ножен матово поблёскивающий охотничий нож с красивой наборной рукояткой из плексигласа, уткнул закаменевшую на морозе рыбину головой в рант ящика и пилящими движениями снял тонкий слой кожи с мясом.

– Ну как? Пойдёт?

– Толстовато, сынок, – критически заметил Канаки. Уж он-то знал толк в этом деле и за свои многолетние скитания по Арктике съел строганины больше, чем мы все, вместе взятые.

– Виноват, исправлюсь, – сказал Володя, и следующая полоска, тонкая, полупрозрачная, завилась, словно древесная стружка.

Пока Щербина строгал нельму, я извлёк из кухонного ящика бутыль с уксусом, пачку чёрного перца, банку горчицы, налил полную тарелку уксуса, добавил две столовые ложки горчицы, от сердца насыпал перца и, тщательно размешав, торжественно поставил адскую смесь для макания строганины в центр стола.

– Вот это воистину по-полярному. Тебя, док, ждёт яркое кулинарное будущее. (Увы, время показало, что Канаки не ошибся.) К такой закуске не грешно налить по двадцать капель.

Мы подняли кружки. За стеной послышался звук шагов. Кто-то подбежал к палатке.

– Эй, в палатке! Доктор дома?

– Дома. Заходи погреться, – отозвался я, обильно посыпая свою порцию пельменей чёрным перцем.

– Давай быстрее к начальнику. Кузнецов срочно вызывает.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, – недовольно пробурчал Канаки. – И чего им там неймётся в праздник!

– А может, случилось что? – осторожно предположил Рожков.

– Случилось не случилось, а идти надо, – сказал я, поднимаясь и нахлобучивая на голову мохнатую шапку. – Начинайте пока без меня.

Палатка штаба была недалеко, но пока я добежал до неё, меня охватило смутное чувство тревоги: неужели действительно случилась авария? Надо сказать, все эти месяцы я жил в состоянии постоянного внутреннего напряжения. Это чувство гнездилось где-то глубоко в подсознании: читал ли я книгу, разрубал ли снег на взлётной полосе, отогревался ли в спальном мешке, беседовал ли с ребятами в минуты отдыха или долбил лунку в ледяной толще здесь, в самом центре Северного Ледовитого океана, за тысячи километров от земли, я был единственным врачом, и ответственность за благополучие, здоровье, а может быть, и жизнь товарищей по экспедиции тяжким грузом лежала на моих едва окрепших плечах.

Правда, до сегодняшнего дня моя медицинская практика была довольно скромной. У одного разболелось горло, другой порезал руку, у третьего случился приступ радикулита. Иногда, постанывая от зубной боли, заходил какой-нибудь «полярный волк» и, держась за щёку, с ужасом взирал на кипящие в стерилизаторе кривые щипцы. Но кто знает, что случится завтра. Ведь Арктика может преподнести самый неожиданный сюрприз. И тогда… Не хотелось думать, что тогда. Хорошо, если льдина, на которой очутился пострадавший экипаж, будет ровной, без трещин и торосов, и самолёт, вылетевший на помощь, сможет совершить посадку. А если не самолёт? Впрочем, на этот случай в тамбуре моей палатки-амбулатории, тщательно укрытые брезентом, лежали две сумки. Одна с парашютами – главным и запасным, уложенными ещё в Москве, другая медицинская – аварийная, с хирургическими инструментами в залитом спиртом стерилизаторе, бинтами и медикаментами. Так что, если бы потребовалось, я был готов немедленно вылететь на помощь и прыгнуть на льдину с парашютом.

Потоптавшись у входа, чтобы перевести дух, я приподнял откидную дверь, сбитую из десятка узких реек, окрашенных голубой краской, и решительно шагнул через высокий порожек.

Штабная палатка была просторной, светлой. Четыре пылающие конфорки излучали приятное тепло. Пол был застелен новыми оленьими шкурами. Их ещё не успели затоптать, и коричневый мех был пушистым, отливал блеском. Вдоль стенок располагались койки-раскладушки, по три с каждой стороны. У первой, слева от входа, стоял на коленях мужчина в толстом, ручной вязки коричневом свитере, меховых брюках и собачьих унтах с белыми подпалинами. Круглое смугловатое лицо было изрезано глубокими морщинами. Короткий ёжик чёрных с густой проседью волос придавал ему спортивный вид. Перед ним на брезенте, постеленном поверх спального мешка, валялись детали разобранного киноаппарата. Одну он держал в руке, тщательно протирая ослепительно-белым куском фланели. Это – главный кинооператор экспедиции Марк Антонович Трояновский. Его имя стало известным ещё в тридцатых годах, когда весь мир увидел кинокартины, снятые молодым кинооператором «Союзкино» во время исторического похода ледокола «Сибиряков» через шесть полярных морей[1].

Спустя пять лет, 21 мая 1937 года, он в числе первых тридцати смельчаков высадился на дрейфующей льдине у Северного полюса, увековечив на плёнке подвиг советских полярников. А сегодня он с другим кинооператором, Евгением Яцуном, вёл кинолетопись нашей экспедиции. И, надо честно признаться, многие из нас норовили «случайно» попасть на прицелы их кинообъективов.

Услышав звук откидной дверцы, Трояновский повернул голову, улыбнулся и, сказав: «Привет, доктор», – как-то заговорщицки подмигнул. Это было совсем не похоже на Марка, обычно весьма сдержанного и даже несколько суховатого. Однако именно поэтому я вдруг сразу успокоился: ну не станет же Трояновский улыбаться, если случилось что-то серьёзное. Оглядевшись, я увидел, что в палатке довольно много народу. На одной из раскладушек, расстегнув коричневый меховой «реглан», Михаил Васильевич Водопьянов, один из первых лётчиков – героев Советского Союза, что-то вполголоса оживлённо рассказывал Михаилу Емельяновичу Острекину – заместителю начальника экспедиции по научной части. Присев на корточки перед газовой плиткой, колдовал над чайником штурман Вадим Петрович Падалко, которого многие побаивались из-за острого языка.

Начальник экспедиции Александр Алексеевич Кузнецов сидел в дальнем углу палатки, склонившись над картой. Тёмно-синий китель морского лётчика с золотыми генеральскими погонами ладно сидел на его атлетической фигуре. На вид ему было лет сорок пять – пятьдесят. Но его моложавое, обветренное лицо и ярко-синие глаза странно контрастировали с густыми, слегка вьющимися, совершенно седыми с желтизной волосами. Ходил он всегда каким-то присущим ему уверенным шагом, придававшим особую весомость его походке. И при всей мужественности и решительности облика говорил он, никогда не повышая голоса. Никто и никогда не слышал, чтобы он изменил своей привычке, даже распекая подчинённого. Видимо, поэтому полярные летуны между собой называли его «тишайшим». Он пришёл в Арк- тику ещё в войну, командуя авиацией Северного флота, а в 1948 году был назначен начальником Главного управления Северного морского пути.

Карта Центрального полярного бассейна, лежавшая перед Кузнецовым, занимала два сдвинутых стола. Она вся была расцвечена красными флажками, квадратиками, пунктирами, перекрещивающимися линиями и ещё какими-то другими многочисленными значками.

Рядом с Кузнецовым с толстым красным карандашом в руке главный штурман экспедиции Александр Павлович Штепенко – небольшого роста, сухощавый, подвижный, с золотой звёздочкой Героя Советского Союза на морском кителе. Это он в составе первых боевых экипажей в августе 1941 года вместе с Водопьяновым летал бомбить Берлин. А в 1942 году вместе с лётчиком Э.К. Пуссепом возил через Атлантику в Соединённые Штаты правительственную делегацию. Это о нём говорили в шутку однополчане: «…как в таком маленьком – и столько смелости». У края стола пристроился помощник начальника экспедиции по оперативным вопросам Евгений Матвеевич Сузюмов. Он что-то быстро записывал, время от времени проводя рукой по гладко зачёсанным назад чёрным волосам. К Сузюмову я с первых дней экспедиции испытывал особую дружескую симпатию, и, кажется, это было взаимным. Я пристально смотрел на него, надеясь прочесть в его глазах ответ на волновавший меня вопрос. Но он продолжал невозмутимо писать, словно и не замечая моего прихода. Я хотел доложить о своём прибытии, как вдруг Кузнецов поднял голову.

– Здравствуйте, доктор, – сказал Кузнецов. – Как идут дела?

– Всё в порядке, Александр Алексеевич.

– Больные в лагере есть?

– Двое, немного загрипповали. Но завтра уже будут на ногах.

– А сами как, не хвораете?

– Врачу не положено, – ответил я и подумал: «Что это начальство вдруг моим здоровьем заинтересовалось?»

– Прекрасно. Кстати, сколько у вас прыжков с парашютом?

Я насторожился.

– Семьдесят четыре.

– Семьдесят четыре. Неплохо. А что бы вы, доктор, сказали, – продолжал он, пристально глядя мне в глаза, – если бы мы предложили семьдесят пятый прыжок совершить на Северный полюс?

На полюс? От неожиданности у меня даже дыхание перехватило. Конечно, много раз, лёжа в спальном мешке, я думал о возможности совершить прыжок с парашютом где-нибудь в Ледовитом океане на дрейфующую льдину. Но на полюс! Так далеко я не заходил даже в самых смелых своих мечтах.

– Ну как, согласны?

– От радости в зобу дыханье спёрло, – весело пробасил из угла Водопьянов.

– Ему с пациентами жаль расставаться, – ободряюще улыбнувшись, сказал Сузюмов.

– Значит, согласны? – спросил Кузнецов.

– Конечно, конечно, – заторопился я, словно боясь, что Кузнецов возьмёт да и передумает.

– Прыгать будете вдвоём с Медведевым. Знаете нашего главного парашютиста?

– Знаю, Александр Алексеевич.

– Он уже вылетел с Бардышевым с базы номер два и через час-полтора сядет у нас. Не так ли, Александр Павлович?

– Точнее, через один час пятнадцать минут, – сказал Штепенко.

– Выбрасывать вас будет Метлицкий. Он уже получил все указания. Вылет в двенадцать по московскому времени. Примерно к 13 часам самолёт должен выйти в район полюса. Там Метлицкий определится и подыщет с воздуха площадку для сброса парашютистов. Площадку он будет выбирать с таким расчётом, чтобы можно было посадить самолёт как можно ближе к месту вашего приземления. Ну а если потребуется что-то там подровнять, подчистить, тут уж придётся вам с Медведевым самим потрудиться.

– Им бы бульдозер сбросить заодно, – посоветовал с самым серьёзным видом Падалко.

– Всей операцией будет руководить Максим Николаевич Чибисов (начальник полярной авиации). Я надеюсь, вы понимаете, доктор, сколь серьёзно задание, которое мы поручаем вам с Медведевым. Серьёзно и почётно. Вам доверено быть первыми в мире парашютистами, которые раскроют купола своих парашютов над Северным полюсом. Смотрите не подведите. Но это одна сторона дела. Другая, и, может быть, ещё более важная для авиации, – оценка возможности прыгать с парашютом в Арк- тике. Постарайтесь выявить особенности раскрытия парашюта, снижения, управления им, приземления. Вообще всё, что только возможно, от прыжка до приземления, а точнее, приледнения. Вопросы есть?

– Нет.

– Тогда, не дожидаясь прилёта Медведева, готовьте парашюты, снаряжение. Тщательно продумайте, что взять с собой. Не забудьте захватить запас продовольствия дней на пять и палатку. Чтобы всё это было на борту у Метлицкого на всякий случай.

– Разрешите идти?

– Действуйте, – сказал Кузнецов. – Когда всё будет готово, доложите.

– Подождите минуточку, Виталий Георгиевич, – вдруг сказал Сузюмов. – Хочу вам процитировать Михаила Васильевича. Он уже однажды писал о парашютных прыжках на Северный полюс. Это когда решался вопрос о высадке станции на полюсе.

– Это когда было? – удивился Водопьянов. – Что-то я запамятовал.

– Если хотите, я сейчас прочту, – улыбнулся Сузюмов, доставая из-под койки книгу Водопьянова «На крыльях в Арктику». Он перелистал несколько страниц. – Вот: «Обстановка на Северном полюсе, как известно, несколько иная, чем, например, на Тушинском аэродроме. Сбрасывая на полюс парашютиста, ему надо дать не букет цветов, как во время авиационного праздника, а двухлетний запас продовольствия, палатки, снаряжение, оборудование».

Покинув штабную палатку, я бегом отправился домой. Не успел приподнять входную дверь, как на меня посыпался град вопросов: зачем вызывали? Что случилось?

– Ну давай, не темни. А то вид у тебя больно торжественный, – сказал Щербина.

Наверное, меня и впрямь распирало от гордости, и я выпалил:

– Кузнецов разрешил прыгать на полюс!

– С места или с разбега? – спросил ехидно Канаки.

– Да нет, с парашютом, – ответил я, не оценив глубины Васиного юмора.

– Тогда за нашего доктора-парашютиста, – провозгласил Володя, разливая по стаканам коньяк, который они честно сохраняли до моего прихода.

– Точнее будет, за парашютистов, – поправил я. – Прыгать будем вдвоём с Андреем Медведевым.

– Ну, это ас. Он на полюс сможет даже без парашюта выпрыгнуть, – сказал Дима Морозов, штурман из экипажа Ильи Котова.

– Прыгать будем сегодня. В двенадцать с машины Метлицкого. Так что тебе, Володя, как второму пилоту, придётся нас выбрасывать.

– Сделаем всё, – сказал Щербина, – а пока пельмешек поешь, это прыжкам не помеха. – Он вывалил мне в миску целый черпак пельменей. – И нельмы сейчас настругаю.

Но кусок не лез в горло.

– Пойду, ребята, пройдусь, – сказал я, накидывая на плечи куртку.

Меня никто не удерживал. Я выбрался из палатки. Медный диск солнца то исчезал в лохматых облаках, то выплывал в голубизну неба, и тогда всё вокруг вспыхивало мириадами разноцветных искр. Снег сверкал пронзительно ярко, и его колючие лучи слепили глаза, не защищённые дымчатыми стёклами очков. Полузаметённые купола палаток курились дымками, словно трубы деревенских изб. Неподалёку голубела изломом льдин высокая гряда торосов – след вчерашнего торошения. То вспыхивал пулемётной дробью, то замолкал движок у палатки радистов. Сквозь тонкие палаточные стенки доносился чей-то говор. Поскрипывал снег под ногами бортмехаников, спешивших с аэродрома в свою палатку. Тишина как бы усиливала многократно каждый звук, и в то же время каждый звук, умолкнув, усиливал тишину. Побродив без цели между палаток, я свернул на тропинку, протоптанную в свежевыпавшем снегу, и очутился у гряды торосов. Только вчера здесь всё гудело, стонало на разные голоса, скрипело и скрежетало. Льдины сталкивались, становились на дыбы, громоздились друг на друга. На глазах вырастали и разрушались ледяные хребты. Словно таинственные силы вдохнули жизнь в эти голубые громады, и они, ожив, вступили между собой в борьбу – всесокрушающую и бесполезную. Но прекратилась подвижка, и всё застыло. Я присел на ярко-голубой, чуть присыпанный снежком ледяной валун, вытащил из куртки папиросы и закурил. Как странны иногда зигзаги человеческой судьбы. Мог ли я ещё недавно предполагать, что окажусь в самом сердце Арктики, буду жить на дрейфующем льду в палатке? Мечтал ли я, что эти люди, имена которых с детства для меня были символом мужества, станут моими товарищами и что, сидя на торосе, я буду обдумывать прыжок с парашютом на Северный полюс и строить предположения о том, как будет работать парашют в арктическом небе?

Мои размышления прервал звук, напоминавший гудение шмеля в летний день на лугу. Он возник где-то далеко на северо-востоке. Самолёт.

«Неужели Бардышев?» – подумал я, с надеждой вглядываясь в горизонт. Но вскоре стало ясно: не он. К лагерю приближался на небольшой высоте двухмоторный Ли-2 с торчащими под зелёным брюхом лапами лыж. Надо идти к радистам. Они должны знать, когда сядет Бардышев. Палатка радиостанции стояла на краю лагеря. В ней, как всегда, пахло бензином от движка, канифолью (радисты вечно что-нибудь паяли и перепаивали) и свежесваренным кофе, без которого они давно бы уже свалились с ног.

Завидев меня, вахтенный радист, не дожидаясь вопроса, сказал, что Задков на подходе, связь с Германом (Г. Патарушин, радист экипажа Задкова) была минут двадцать назад. Он передал расчётное время 9:20, а сейчас 9:00. «Так что можешь идти встречать своего напарника».

Действительно, через десять минут на юго-западе показалась чёрная точка, превратившаяся в большой краснокрылый самолёт Ил-8. Во время Великой Отечественной войны эта могучая четырёхмоторная машина была грозным дальним бомбардировщиком. «Демобилизовавшись», она надолго прописалась в Арктике, оказавшись незаменимой в высокоширотных воздушных экспедициях. Вот уже много недель подряд, выполняя роль «летающей цистерны», она летает к полюсу, каждый раз доставляя для экспедиционных самолётов многие тонны горючего. Без них исследования Центральной Арктики оказались бы невозможными. Самолёт промчался над палатками и, сделав круг, пошёл на посадку. Задков зарулил на стоянку по соседству с двумя заиндевевшими Ли-2. Машина в последний раз взревела всеми четырьмя двигателями, подняв вокруг настоящую пургу, и затихла, высоко задрав застеклённый нос.

Носовой люк открылся, вниз скользнула стальная лесенка, и на снег спрыгнул штурман самолёта Николай Зубов.

– Здорово, доктор, – сказал он, пожимая руку. – Медведева, небось, дожидаешься? Нету его с нами. Мы очень торопились, и ждать, пока Медведев соберёт свои шмотки, времени не было. Да ты не очень расстраивайся, через часок прилетит с Жорой Бардышевым.

Тем временем бортмеханики уже спустили из люка грузовой кабины длинные доски, и по ним одна за другой покатились на снег желанные бочки с бензином.

Часа через полтора радисты обрадовали меня сообщением, что на подходе самолёт Бардышева с Медведевым на борту.

Наконец долгожданный Ли-2 мягко коснулся ледяной полосы, и ещё не успели остановиться лопасти винтов, как прямо из кабины на снег спрыгнул Медведев. Я кинулся к нему навстречу.

– Здорово, Виталий! Не знаешь, зачем я начальству так срочно понадобился? Вчера получаю радиотелеграмму от Кузнецова: «База № 2. Медведеву. Первым самолётом прибыть ко мне со своим фотоаппаратом». Ничего не понятно. Что за фотоаппарат и какое я имею отношение к фотографии? И все наши старожилы тоже удивились. «А может, радисты чего-нибудь перепутали насчёт аппарата? – говорят. – Давай запросим Кузнецова». Запросили. А тут приходит от Кузнецова вторая: «База № 2 Медведеву. Первым самолётом явиться ко мне со своим аппаратом». С моим аппаратом – как я раньше не догадался? Стало быть, с парашютом. Только вот зачем, непонятно. И вот я здесь.

– С тебя причитается, – сказал я, улыбаясь от распиравшей меня «тайны».

– Это с чего бы? – удивился Медведев. – Может, по случаю праздника?

– Праздник праздником. А вот нам с тобой прыгать на полюс!

– Ты серьёзно?!

– Серьёзнее не бывает. Утром меня Кузнецов вызывал. Они в штабе, видимо, давно решили и только дожидались Дня Победы и завершения экспедиции.

– Вот это новость! – восторженно выдохнул Медведев. – По этому поводу надо закурить. – Он полез в карман. Достал смятую пачку «Беломора», но все папиросы оказались сломанными. – Ладно, пойду руководству доложусь, а потом уж и покурю.

Медведев вернулся минут через двадцать и сообщил, что всё правильно. Кузнецов не раздумал, и пора браться за работу. Пока Медведев ходил в штаб, Рожков где-то раздобыл большое серебристое полотнище – перкалевый пол от палатки. Растянув его на снегу, он разгладил его, прикинул на глазок размеры и, удовлетворённый осмотром, заявил, что полотнище – настоящий парашютный стол. Чтобы ветер не сдувал полотнище, по углам положили по куску льда.

– Давай-ка свой парашют, начнём с него, – сказал Медведев.

Я вытряхнул из парашютной сумки парашют на полотнище, выдернул кольцо, и пёстрая груда шёлка заиграла красками под лучами выглянувшего солнца.

Работал он быстро, споро, уверенно. Чувствовалась профессиональная хватка. Стропы так и мелькали в руках. Помогая друг другу, мы быстро уложили основной парашют Медведева и два запасных.

– Надо подвесную систему подогнать получше. Не то в воздухе намыкаешься с ней, – сказал Медведев, надевая на себя парашют.

Он долго шевелил плечами, подпрыгивал на месте, то отпускал плечевые обхваты, то подтягивал ножные. Наконец он расстегнул карабин грудной перемычки и, сбросив парашюты, вытер вспотевший лоб.

– Вот теперь порядок, – сказал он. – Надевай подвеску.

Меня он тоже заставил попотеть. Но зато теперь подвеска сидела как влитая.

Мы уложили парашюты в сумки и направились к начальнику экспедиции. Кузнецов стоял у входа в штабную палатку. Вспомнив своё недавнее боевое прошлое, Медведев строевым шагом, топая унтами, подошёл к начальнику экспедиции и, приложив руку к меховой шапке, доложил:

– Товарищ генерал, парашютисты Медведев и Волович к выполнению прыжка с парашютом на Северный полюс готовы.

Кузнецов посмотрел на часы.

– Через тридцать пять минут вылет, – сказал он.

Пока мы укладывали в брезентовый мешок консервы, галеты, круги колбасы, увязывали свёрток с ломиками и лопатами, стрелка часов подползла к двенадцати. Надо было поторапливаться. Мы взвалили на плечи сумки с парашютами и направились к самолётной стоянке, находившейся неподалёку от палатки.

Си-47 ждал нас… Светло-зелёный, узкотелый, на колёсном шасси, с традиционным белым медведем на носовой кабине и полуметровыми буквами, выведенными белой краской: «СССР Н-369».

Механики уже грели двигатели. Из-за брезентовых полотнищ, свисавших с двигателей до самого льда, доносилось свирепое рыканье АПЛ – авиационных подогревательных ламп, этого оригинального гибрида паяльной лампы с огромным примусом. Это и был самолёт Метлицкого, с которого нам предстояло прыгать на полюс.

– Ну что, пожалуй, пора одеваться, – сказал Медведев, завидев, что к нам приближается Кузнецов в окружении штаба и командиров машин.

Мы надели парашюты.

Трояновский, приказав не шевелиться, обошёл нас со всех сторон, стрекоча моторами своего киноаппарата. Затем мы должны были снять парашюты, снова надеть. Он делал дубль за дублем, и мы покорно то поправляли лямки, то вновь застёгивали тугой карабин грудной перемычки.

– Ничего, ничего, для истории можно и потрудиться, – приговаривал он, меняя кассету. – Ну вот, теперь можете прыгать. Желаю удачи.

Тем временем на самолёте Метлицкого уже запустили двигатели, машина выкатилась из общего строя и остановилась в снежной метели, поднятой винтами. Группа провожающих росла на глазах. Все жители ледового лагеря пришли пожелать нам счастливого приземления: Штепенко, Водопьянов, Черевичный, Котов, Падалко, Сузюмов, Морозов, лётчики, гидрологи, бортмеханики, радисты. Чибисов сказал что-то Кузнецову, махнул нам рукой. Пошли! Пурга, поднятая крутящимися винтами, сбивала с ног, и мы, подняв воротники, подставляя ветру спины, с трудом вскарабкались по стремянке в кабину. Бортмеханик с треском захлопнул дверцу. Сразу стало темно. Замёрзшие стёкла иллюминаторов почти не пропускали света. Они казались налепленными на борт кружочками серой бумаги. Мы устроились на груде чехлов от двигателей, ещё хранивших остатки тепла, терпко пахнувших бензином и горелым маслом. Гул моторов вдруг стал выше, пронзительнее, машина вся задрожала, покатилась вперёд, увеличила скорость и, легко оторвавшись от ледовой полосы, стала быстро набирать высоту. Глаза уже привыкли к полумраку, и можно было осмотреться. В грузовой кабине обычно было просторно, хоть в футбол играй. Но сегодня она была до предела завалена всевозможными вещами. Повсюду стояли деревянные ящики с оборудованием, катушки стального троса, густо смазанного солидолом, фанерные коробки с полуфабрикатами, мешки с хлебом и оленьими тушами. Вдоль левого борта выстроились полдюжины бочек, связанных между собой толстым канатом, – запас бензина. Поперёк кабины, преграждая путь, стояла обросшая льдом гидрологическая лебёдка.

Хвост самолёта был забит лагерным снаряжением: палатками, связками оленьих шкур, баллонами с пропаном, закопчёнными газовыми плитками. У самой дверцы лежал аккуратно упакованный в брезентовое полотнище большой свёрток, из которого выглядывали кончики дуг запасной палатки, предназначенной для нас на случай непредвиденной задержки на льдине после прыжка. Бортмеханик озабоченно оглядывал беспорядок, царивший в кабине.

– Вы уж, ребята, не обессудьте, – сказал он извиняющимся тоном. – Совсем с ног сбился. Думал, прилетим сегодня, отдохну малость, а потом наведу порядок в своём хозяйстве, а вместо этого приказали парашютистов, то есть вас, выбрасывать. Да вот ещё, может, прыгать будете в левую дверь. Она всё же грузовая, пошире. Я вот глядел, как вы втискивались в кабину. Даже жалко вас стало.

– Ну, молодец, правильно сообразил, – одобрил предложение Медведев. – Пожалуй, для меховой-то робы правая дверка тесновата. Ещё застрянем. Вот смеху будет. А ты, Виталий, чего замолк? Рассказал бы чего-нибудь. Не то, пока до полюса долетим, со скуки помрём. – Он помолчал, похрустел сухариком, завалявшимся в кармане. – А всё-таки лихо с полюсом получилось. Прыжок будет круглый – семьсот пятидесятый. И звучит неплохо – на Северный полюс совершён семьсот пятидесятый, а? Этот, наверно, потруднее будет, чем даже на железную дорогу.

– На какую дорогу? – переспросил я.

– На железную. Дело было так. Прыгал я тогда в третий раз. Дал мне инструктор задание открыть запасной парашют. Есть такое упражнение для начинающих, вот только номер его не помню. Аэродром наш был рядом с железной дорогой. Прыгали мы с высоты 600 метров. Пилот попался молодой, напутал с расчётами точки сбрасывания и подал команду «Пошёл!» раньше времени. Раскрыл я запасной парашют, и понесло меня к железнодорожному полотну, по которому шёл паровоз с кучей вагонов. Опыта управлять парашютом я тогда не имел и снижался куда придётся. Смотрю, несёт меня прямо на рельсы, навстречу паровозу. Мама родная! Закричал что есть мочи. Да кто меня услышит? А на станции стоят зеваки и наблюдают, как я на вагоны собираюсь свалиться. Видно, думают, что так надо. Хорошо, начальник станции увидел это дело, замахал флажком. Остановил поезд. А я всё-таки умудрился приземлиться прямо на открытую платформу с песком. А в другой раз… – Петрович не договорил, заметив, что к нам пробирается Володя Щербина.

– Ну, ребята, как самочувствие, настроение? – спросил он, присаживаясь рядом на чехлы.

– Настроение бодрое, самочувствие отличное, только холодно и ноги затекли, – отозвался я.

– Вот и хорошо. Значит, слушайте и запоминайте. Порядок работы будет такой, – продолжал он уже другим тоном. – До полюса лететь ещё минут тридцать. Как только выйдем на точку, определим координаты. Там будем выбирать площадку для выброски.

– Постарайтесь, – сказал Медведев, – поровнее найти.

– А если не найдём, будете прыгать или обратно полетите? – спросил, ехидно улыбаясь, Щербина. Но Медведев так на него посмотрел, что он шутливо-испуганно замахал рукой. – Ну, не серчай, я же так, пошутил.

– Ты эти свои дурацкие шутки брось, – сердито сказал Медведев.

– Ну, извини, извини. Так, значит, найдём площадку, сбросим пару дымовых шашек. Скорость ветра и направление определим. Пока они дымят, будут вам служить неплохим ориентиром. Затем сделаем кружок над полюсом. Когда выйдем на боевой курс, просигналим сиреной. Тогда занимайте исходные позиции к прыжку у двери. Как услышите частые гудки – прыгайте, ясненько?

– Всё понятно. А вот чайку горячего похлебать бы не мешало.

– Сей момент.

Через пару минут Щербина появился, неся в руках две пол-литровые кружки с крепким, почти чёрным чаем.

– Чай полярный, первый класс. Пейте, дорогие прыгуны, набирайтесь сил. Вот вам ещё по плитке шоколада. Заправляйтесь на здоровье.

Чай действительно был отличный. Горячий, ароматный. Я сделал несколько глотков, но пить что-то расхотелось. Я попытался занять себя каким-нибудь делом: стал заново привязывать унт, считать ящики. Потом внимание моё привлекли унты Медведева. Я впервые заметил, что они разного цвета: на левом мех серый с чёрными пятнами, а на правом – густо-коричневый.

Почему-то стал казаться тесным мой старый, видавший виды кожаный лётный шлем. Я всячески старался отвлечься от мысли о предстоящем прыжке.

– Закурим по последней? – вернул меня «на землю» голос Медведева. Мы задымили папиросами, делая глубокие затяжки. – Значит, Виталий, действуем, как договорились. Я пойду подальше к хвосту, а ты стань с противоположного края двери. Как услышишь сигнал, прыгай сразу следом за мной. Не то разнесёт нас по всему Северному полюсу. И не найдём друг друга. В наших шубах не шибко побегаешь.

Главные парашюты мы решили открывать на третьей секунде свободного падения, а затем, по обстановке, запасные.

Пока мы оживлённо обсуждали детали предстоящего прыжка, из пилотской вышел Чибисов – высокий, красивый, в коричневом кожаном «реглане». Человек он был решительный, властный, полный неуёмной энергии. Моё первое знакомство с Максимом Николаевичем не обошлось без курьёза. Однажды на аэродроме мыса Челюскин я дожидался оказии на базу номер один. Начхоз экспедиции спросил Чибисова, как поступить с доктором: ему надо лететь на базу, а машины загружены под завязку продовольствием. Чибисов на секунду задумался и изрёк фразу, ставшую впоследствии полярной классикой: «Грузить пельмени, медицина подождёт». Впрочем, как оказалось впоследствии, к медицине он относился весьма уважительно.

– Подходим к полюсу, – сказал Чибисов. – Ледовая обстановка вполне удовлетворительная. Много годовалых полей. Площадку подберём хорошую. Погода нормальная. Видимость миллион на миллион. Через три минуты начнём снижаться. Как, Медведев? Хватит 600 метров?

– Так точно, хватит, – отчеканил Медведев.

«Только бы побыстрее», – подумал я.

Самолёт сильно тряхнуло. Он словно провалился в невидимую яму.

– Начали снижаться, – сказал Чибисов, – ждите команды. А вы, товарищ бортмеханик, подготовьте дымовые шашки. Бросите их по команде штурмана за борт.

Димыч подтащил к двери ящик, вытащил две дымовые шашки, похожие на большие зелёные консервные банки, и пачку запалов, напоминавших огромные спички с толстыми жёлтыми головками, и стал ждать команды.

– Бросай!!

Бортмеханик чиркнул запалом по тёрке. Как только головка вспыхнула со змеиным шипением, он с размаху воткнул её в отверстие и швырнул шашку в приоткрытую дверь. За ней последовала вторая. Шашки, кувыркаясь, полетели вниз, оставляя за собой хвостики чёрного дыма. Задраив правую дверь, бортмеханик взялся за грузовую. Предварительно он уже успел растащить в разные стороны грузы, загромоздившие подходы к ней, он попытался повернуть ручку, но она не поддавалась. Бортмеханик дергал её что есть силы, обстукивал край двери молотком. Но всё впустую. Он вполголоса костил злополучную дверь, но она по-прежнему не поддавалась. Загудела сирена. Мы было приподнялись, но опять вернулись на место. Кажется, сейчас мы начали нервничать по-настоящему. Чувствую, вот-вот Медведев взорвётся. Но молчит, хотя по лицу его и сжатым губам вижу, чего стоит ему эта сдержанность. Всё. Время упущено. Медведев не выдержал: «Чёрт бы её побрал, эту идиотскую дверь. Паяльной лампой её прогреть бы». Механик виновато молчал, но идея прогреть дверь лампой ему понравилась. Он зажёг пучок пакли и поднёс его к зажиму, и, о чудо, ручка вдруг поддалась усилиям, и замок с сухим щелчком вышел из паза. Наконец-то! Метлицкий заложил крутой вираж. Пошли на второй круг. Из проёма двери в пилотскую высунулась голова в шлемофоне – это штурман Миша Щерпаков:

– Готовьтесь, ребята. 89 градусов 54 минуты. Сейчас выходим на боевой курс. Будем бросать на молодое поле. Думаю, не промахнётесь. Ветер метров пять – семь в секунду, не больше, температура 21 градус мороза.

Щербина подошёл на помощь бортмеханику, и они вдвоём рывком оттянули дверь на себя. Она с хрустом открылась, и в прямо- угольный её просвет ворвался ледяной ветер. Ослепительно яркий свет залил кабину. Снова протяжно загудела сирена, и, хотя мы с нетерпением, напряжённо ждали заветного сигнала, он всё же прозвучал неожиданно. Мы поднялись с чехлов.

– А ну, повернись, сынок, – сказал Медведев и, отстегнув клапан парашюта, ещё раз проверил каждую шпильку. «Всё в ажуре!» Он закрыл предохранительный клапан, защёлкнул кнопки и повернулся ко мне спиной. – Проверь-ка теперь мой. Как, порядок? Тогда пошли.

Держась за стальной трос, протянутый вдоль кабины самолёта, мы, неуклюже переваливаясь, двинулись вперёд, к зияющему проёму грузовой двери. Добравшись до обреза двери, я остановился, нащупал опору для правой ноги и положил руку на вытяжное кольцо. Но меховая перчатка оказалась толстой, неудобной, мешала просунуть пальцы в кольцо. Не раздумывая, я стащил зубами перчатку с правой руки, затолкал её поглубже за борт куртки и снова положил ладонь на красный стальной прямоугольник. Холод застывшего металла обжёг ладонь, но я лишь сильнее стиснул кольцо и замер в ожидании команды. С высоты 600 метров кажется, что до океана – рукой подать. Выпрыгнул – и ты уже на льду. Даже как-то не по себе становится. До самого горизонта тянутся сплошные ледовые поля. Они кажутся ровными. Но я знаю, сколь обманчиво такое впечатление. Просто солнце скрылось в облаках, и ледяные глыбы, бугры и заструги не отбрасывают теней. Местами ветер сдул снег и обнажил голубые и зелёные пятна льда.

Похожие на кубики сахара, выложенные длинными аккуратными горками, виднелись гряды торосов. Чёрное пятнышко вдали превратилось в большое разводье, покрытое рябью мелких волн. От разводья в разные стороны извивался десяток тонких тёмных змеек-трещин.

Сколько раз наблюдал я эту картину в иллюминатор. Но на самолёте ощущение безопасности было таким полным, что этот безмолвный белый мир под крылом казался далёким, нереальным. Однако сейчас, перед прыжком, стоя на порожке двери, обдуваемый яростным ледяным ветром, я по-иному смотрел на белое пространство, которое раскинулось внизу без края и конца. Наверное, мои ощущения были похожи на состояние перед атакой. «Ту-ту-ту» – лихорадочно взывала сирена. Её резкие звуки били по нервам, словно стальные молоточки. Нервы дали команду мышцам. Прижав парашют левой рукой к животу, я оттолкнулся ногой и провалился вниз головой в пустоту. Подхваченный мощным воздушным потоком, сделав сальто, я лёг на поток.

Двадцать один, двадцать два, двадцать три – отсчитывал вслух три секунды свободного полёта, но почувствовал, что явно тороплюсь. Досчитав: двадцать четыре, двадцать пять, я что есть силы дёрнул кольцо, и оно, вырвавшись из пальцев, исчезло в пространстве. Повернув голову, уголком глаза видел через плечо, как, шелестя, стремительно убегали вверх пучки строп, как вытягивался длинной пёстрой колбасой купол. Вот он наполнился воздухом, гулко хлопнул и превратился в живой полушар. Он словно лихорадочно дышал, то сжимаясь, то расправляясь. Динамическим ударом меня швырнуло вверх, качнуло вправо, потом влево, снова вправо, и вдруг я ощутил, что неподвижно вишу в пространстве. После грохота моторов, свиста ветра охватившая тишина подействовала ошеломляюще. Меня охватило чувство покоя. И, вдыхая морозный воздух, я щурился на солнце, улыбался, ощущая радость бытия.

Огляделся по сторонам. Справа высоко надо мной удалялся самолёт, оставляя бледную дорожку инверсии. Неторопливо брели лохматые, подсвеченные солнцем облака. Внизу, куда хватало глаз, простирались снежные поля, ровные, девственно-белые, кое-где искорёженные подвижками, похожие на бесчисленные многоугольники, окантованные чёрными полосками открытой воды. Высота незаметно уменьшалась. Сахарные кубики торосов стали чётче. Кое-где снежный наст был пересечён тушью свежих трещин. К горизонту уходило широкое чёрное разводье, похожее на асфальтированное шоссе.

Метров на тридцать ниже меня опускался Медведев. Его раскачивало, как на качелях, и он тянул стропы то справа, то слева, пытаясь погасить раскачку.

– Андре-ей! – заорал я что есть силы. – Ура! – И, сорвав меховой шлем, закрутил его над головой, не в силах сдержать охватившее меня радостное возбуждение.

Медведев в ответ замахал рукой, а потом, указав пальцем на запасной парашют, крикнул:

– Запасной открывай.

Но я уже вспомнил об этом. И в точном соответствии с инструкцией свёл ноги, подогнул их под себя и, придерживая левой рукой клапаны ранца, выдернул кольцо. Клапаны, щёлкнув резинками, раскрылись, обнажив кипу алого шёлка. Я быстро пропустил ладонь между ранцем и куполом и, сжав купол, что есть силы отбросил его в сторону от себя. Но купол, не поймав ветер, свалился вниз и повис бесформенной тряпкой. Пришлось вытащить стропы из ранца и руками натягивать их на себя. Помогло! Неожиданный порыв ветра подхватил полотнище, оно затрепетало, наполнилось воздухом и вдруг раскрылось гигантским трепещущим маком на фоне бледно-голубого арктического неба. До земли оставалось не более сотни метров. Меня несло прямо на торосы, в которые упиралось великолепное ровное поле, над которым я пролетел. Вблизи торосы приобрели довольно грозный вид. Это был огромный, высокий вал перемолотого льда.

Я понимал, что мне несдобровать, если я угожу в этот хаос из ледяных обломков. Чтобы перелететь через них, надо было во что бы то ни стало замедлить спуск. Услужливая память подсказала ответ: уменьшить угол развала между главным и запасным парашютами. Ухватившись за внутренние свободные концы запасного парашюта обеими руками, я изо всех сил потянул их на себя, стараясь как можно ближе свести купола. Напрягая последние силы, я с трудом удерживал парашюты в таком положении. Скорость немного уменьшилась, но это уже не могло мне помочь. Гряда торосов, ощетинившись голубыми рёбрами глыб, неслась навстречу. Я весь сжался, сдвинул ступни, вынес ноги вперёд, чтобы встретить удар об лёд. «Лишь бы только ноги не застряли между льдин», – промелькнула мысль. Я затаил дыхание в ожидании удара. Вдруг сильный порыв ветра, подхватив меня, легко перенёс через ледяное месиво. Чиркнув подошвами унтов по гребню, я шлёпнулся в центр небольшой площадки и по шею провалился в сугроб. Мягкий снег залепил лицо, набился за воротник куртки, в рукава, за голенища унтов. Выбравшись из сугроба, тяжело дыша, стирая налепившийся снег, я попытался раскрыть карабин грудной перемычки, но тугая пружина не поддавалась усилиям задеревеневших пальцев. Оставив бесплодные попытки, я лёг на спину, широко раскинув руки. Только сейчас я вдруг осознал, в каком страшном напряжении находился все эти часы. Теперь наступила разрядка. Я смотрел в бесконечную глубину блёкло-голубого северного неба. Ватные облака, клубясь, рисовали живые картины. Мягко пригревало солнце. Я закрыл глаза. Меня охватило блаженное безразличие. Обострившимся слухом я улавливал шорохи, потрескивания. Неподалёку возился с парашютом Медведев. Я слышал, как он пробирается ко мне, увязая в глубоком снегу.

– Вставай, лежебока. Кончай прохлаждаться, – услышал я над головой его голос. – Радикулит наживёшь.

– Так это же будет особый, полюсный радикулит, – сказал я, неторопливо поднимаясь на ноги.

Вдруг Медведев схватил меня в охапку, и мы, как расшалившиеся школьники, начали тискать друг друга, крича что-то несуразное, пока не повалились обессиленные на снег.

– Всё, Андрей, кончай. Надо делом заняться. – Я вытащил из-под куртки фотоаппарат и, несмотря на чертыхания Медведева, заставил его достать парашюты из сумки, снова надеть на себя подвесную систему и распустить купол по снегу.

– А тебя не заругают? Не попадёт за эту самодеятельность? – настороженно поинтересовался Петрович. – Вроде бы всю фотоаппаратуру было приказано сдать перед отъездом из Москвы.

– Этот фотоаппарат я у Марка Трояновского попросил. Точнее, он сам мне его дал, чтобы мы друг друга после приземления, точнее приледнения, сфотографировали. Вернёмся в лагерь, и я отдам плёнку шифровальщикам.

Щёлкнув десяток кадров, на всякий случай каждый раз меняя выдержку, я передал аппарат Медведеву и замер перед объективом ФЭДа.

Увлёкшись фотографированием, мы на некоторое время забыли где находимся и что наше фотоателье расположено в центре Ледовитого океана. Об этом нам напомнил зловещий треск льда и зашевелившиеся глыбы торосов. Взвалив сумки с парашютами на спину, мы поспешили вскарабкаться на гребень вала. Картина, открывшаяся нашим глазам, была великолепной. Бескрайнее гладкое, как стол, ледяное поле, присыпанное снежком, и на его фоне зелёный самолёт с медведем на фюзеляже, замедляющий свой бег.

Когда мы спустились вниз, я поставил друг на друга три плоские ледяные плитки, накрыл их белым вафельным полотенцем, достал из сумки небольшую плоскую флягу, две мензурки для приёма лекарства, плитку шоколада и пачку галет.

– Прошу к столу, уважаемый Андрей Петрович!

Медведев повернулся и даже крякнул от удовольствия.

– Ну и доктор, молодец! Я уже и надежду потерял. Решил, что так и останемся без праздничного банкета. Однако закуску на всякий случай припас, – сказал Медведев, протягивая большую свежую луковицу.

Мы наполнили мензурки. С праздником! С Победой! С полюсом!

Северный полюс – Москва

Высокоширотная воздушная экспедиция завершила свою работу во льдах Центральной Арктики. Один за другим самолёты покидали льдину вблизи Северного полюса и ложились курсом на юг. Надо было торопиться. Береговые аэродромы Диксона, Тикси и мыса Шмидта начали раскисать. И на ледяных полях вокруг Северного полюса заголубели снежницы – озёра талой воды. От базового лагеря, находившегося в 80 километрах от Северного полюса почти два месяца, осталось всего три палатки и груда ящиков (пустые бензиновые бочки приказано было возвратить на Большую землю).

16 мая взревели двигатели «Кондора», который пилотировал Москаленко, и его тяжело гружённая машина, пробежав почти до конца лётной полосы, оторвалась от ледяного поля и стала набирать высоту. Тем временем к вылету стали готовить Пе-8 – главный бензовоз экспедиции. Его командир Василий Никифорович Задков неторопливо ходил вокруг машины, наблюдая за суетой механиков. Из штабной, а в данный момент единственной палатки выглянул главный штурман экспедиции Александр Павлович Штепенко.

– Василий Никифорович, давай сюда, к начальнику. Надо одно предложение обсудить.

– Докладывайте коротко, – сказал Кузнецов, обратившись к Штепенко.

– Я предлагаю, Александр Алексеевич, изменить задание Задкову. В соответствии с планом мы должны лететь в Москву с двумя посадками – на Диксоне и в Архангельске. Но мы посчитали: Пе-8 вполне может долететь до столицы через Северный полюс, остров Рудольфа, Новую Землю и Архангельск без посадки. Чтобы хватило бензина на 4200 километров, дополнительно к полной заправке баков возьмём про запас несколько бочек с горючим.

– А как с двигателями? Ресурсы у них не выработаны? Не слишком ли большой риск?

– Иван Максимович (Коротаев – механик Пе-8) даёт гарантию.

– Я уже с ним переговорил, – сказал Задков, который, видимо, уже обсуждал эту идею с экипажем. – Это тоже будет своеобразный авиационный рекорд и хороший экзамен для нашего воздушного корабля.

– Да, Пе-8 – машина отличная. Я на ней с Водопьяновым летал Берлин бомбить. А в 1942 году с Пуссепом Вячеслава Михайловича Молотова в Соединённые Штаты возил, – сказал с ноткой гордости Штепенко.

Кузнецов задумался, но вдруг улыбнулся:

– Согласен. Готовьте машину к полёту.

Находившиеся на льдине механики и несколько членов экспедиции помогли экипажу Фёдора Шатрова загрузить его парадный красный «Кондор». Он взлетел первым, чтобы контролировать с воздуха взлёт Задкова. О том, как протекал этот удивительный полёт, мне рассказал по прибытии в Москву Евгений Матвеевич Сузюмов, который находился на борту Пе-8 вместе с А.А. Кузнецовым, штурманом А.П. Штепенко, океанологом-«седовцем» В.Х. Буйницким, шифровальщиком Борей Рожковым и вездесущим шеф-оператором Марком Трояновским.

Самолёт шёл на высоте 2000 метров. Сплошная облачность. Кабина Пе-8 мало приспособлена к транспортировке пассажиров, да ещё плохо отапливалась. Так что пришлось одеться потеплее, «как на Северном полюсе». Виктор Харлампиевич (Буйницкий), устроившись у иллюминатора, разложил на откидном столике бланковую карту Ледовитого океана и принялся наносить ледовую обстановку по маршруту. У открытого окна расположился Марк Трояновский, расчехлив свою кинокамеру.

Штепенко вместе с Николаем Зубовым занялся солнечным компасом, сверяя его показания с отметками на полётной карте. По московскому времени, как в лагере на льдине, 19 часов. Шли мы над облаками, и в «окнах» видны были белые поля, перечёркнутые местами чёрными извилинами разводий.

– Товарищи, приготовьтесь, – сказал Штепенко, – через пять минут будем над Северным полюсом.

Зубов поднял карандаш над картой, и когда Александр Павлович воскликнул «Есть!», Зубов даже несколько торжественным жестом опустил его на точку, где сходились 360 меридианов.

Самолёт сделал левый разворот. Механик Володя Водопьянов передал Зубову буёк с вымпелом. Поток ветра вырвал вымпел из рук штурмана и понёс вниз к полюсу.

Задков довернул машину и лёг на генеральный курс – на юг. Мерно гудели четыре могучих двигателя, но скорость не превышала 235 километров в час. С полюса к Земле лететь проще. На пути остров Рудольфа – крайний в архипелаге Земля Франца-Иосифа. На его радиостанцию настроен радиокомпас самолёта. А на карте тянулась чёрная линия от полюса к оконечности Земли Франца-Иосифа. У приборной доски устроился в кресле Иван Максимович Коротаев, внимательно следя за показаниями стрелок на циферблате. Время от времени он вылезал из кресла и по узким проходам быстро ползал то к правым двигателям, то к левым. Впрочем, на лице его не было заметно облачка тревоги. Случись что, сесть некуда. Битый лёд, широкие разводья и груды торосов, напоминающие с высоты 2000 метров кубики рафинада.

В 22 часа сквозь поредевшие облака можно стало различить чёрные скалы острова, и сразу же застрекотала камера Марка Антоновича. «Ложимся на курс 150», – громко сказал Задков. Через 15 минут самолёт прошёл над островом Ла-Ронсьер. Видны были ледяные кручи, горные хребты, покрытые льдом и снегом.

– А сейчас мы пройдём над самым большим островом архипелага, – показал пальцем Задков вниз, – Земля Вильчека.

Вскоре Володя Водопьянов объявил, чтобы все приготовились к обеду. Оказалось, что Зубов не только хороший штурман, но и отличный повар. Вскоре перед пассажирами появились вафельные полотенца, заменяющие скатерть, и большая тарелка жареных антрекотов. Благо на самолёте была маленькая кухонька с походными газовыми плитками и баллоном с пропаном.

Постепенно небо прояснилось. Сквозь тучи пробирались лучи солнца. Самолёт подходил к Новой Земле, но земля встречала его грозовым фронтом. После обсуждения обстановки Задков и Штепенко приняли решение не лезть на рожон, обойти фронт с запада, а оттуда попробовать проскочить в Архангельск. Бешено мчались лохматые тучи, прорезаемые яркими молниями. И вдруг фронт оборвался. Сквозь тучи пробились первые лучи. Внизу показался остров Колгуев. Дальнейший путь – на Мезень. Это была уже «наезженная трасса». Самолёт к тому времени почти 12 часов был в воздухе. Пора было заливать баки бензином из запасных бочек. Все пассажиры с энтузиазмом взялись за эту работу под командой Самохина.

Пока машина была в воздухе, было проще. Перед Архангельском к помехам погодным прибавились обычные человеческие. Кто-то забыл сообщить архангельскому диспетчеру, что борт Н-419 следует с Севера и имеется разрешение Москвы…

«Следуем на Москву», – приказал Кузнецов, и самолёт устремился на юг.

17 мая 1949 года в 11 часов 15 минут Пе-8, пилотируемый лётчиком В.Н. Задковым, приземлился на московском аэродроме.

Первый в мире беспосадочный перелёт Северный полюс – Москва был совершён за 17 часов 27 минут.

Это был новый рекорд советской авиации. А почему же он забыт?

Часть 2

Засекреченный полюс

«Если исследование полярных стран и не представляет особой, величайшей задачи человечества, то всё же нельзя не видеть в стремлении к этим исследованиям одно из замечательных проявлений вечно ищущего и ни перед какими трудностями не останавливающегося пытливого человеческого духа».

Аксель Арсталь

Мечты сбываются

Я с детства ненавидел ночные телефонные звонки. Они всегда таили в себе какую-нибудь неприятность. Поэтому телефонная трель, прозвучавшая в полночь, вызвала глухое чувство тревоги. И кто бы это мог позвонить мне в столь поздний час? Я поднял трубку и с удивлением узнал голос Люды Ольхиной – секретаря заместителя начальника Главсевморпути В.Ф. Бурханова.

– Доктор, вы ещё не спите?

– Только собираюсь почивать, – ответил я игривым тоном.

– Так вот, почивать вам не придётся. Быстренько собирайтесь и летите к нам на Разина.

Мне повезло: такси высадило пассажиров почти у самого моего дома. Улицы ночной Москвы уже опустели, и через пятнадцать минут машина остановилась у знаменитого дома № 9.

Перескакивая через ступени, я взбежал на второй этаж и вошёл в приёмную начальства.

Ольхина, завидев меня, таинственно улыбнулась: «Раздевайтесь, доктор, и проходите в кабинет Бурханова. Вас ждут».

Я отворил дверь и очутился в знакомом просторном кабинете. За тем же огромным столом, заваленным кипами бумаг, сидел М.В. Водопьянов в неизменной потёртой кожаной куртке на молнии со звёздочками Героя. Прижав к уху телефонную трубку, он что-то сердито выговаривал невидимому собеседнику. Заметив меня, он коротко бросил: «Подожди маленько». Я оглянулся. Народу в кабинете, видимо из-за позднего часа, было немного. На диване вели оживлённую беседу штурман В.И. Аккуратов и начальник Управления радиостанций М.И. Ходов.

Развалившись в глубоких креслах, листали папки с документами лётчики Б.С. Осипов и М.А. Титлов, знакомые мне по прошлым экспедициям.

Все были поглощены делом, и я, чтобы не мешать, стал рассматривать длинный застеклённый стеллаж с макетами полярных судов. Всё это были прославленные «старики», много лет бороздившие арк-тические воды. Я задержал свой взгляд на красивых обводах «Георгия Седова», продрейфовавшего три года в Ледовитом океане, и вдруг услы-шал раскатистый бас Водопьянова:

– Доктор, ты куда это запропастился?

– Я здесь, – откликнулся я, подходя к столу.

– Ну, здорово, доктор, – сказал Водопьянов, пожимая мне руку. – Усаживайся поудобнее. Есть серьёзный разговор. Знаешь, зачем тебя вызвали? – Не дожидаясь ответа, он продолжал: – Разговор с Кузнецовым на льдине помнишь?

– Конечно, помню, – выдавил я, но от радостного предчувствия где-то в желудке странно заныло.

– Так вот. Работу станции Сомова решено продлить до весны. – Водопьянов помолчал, закурил папиросу. – Хотим направить тебя врачом на льдину. Как? Не возражаешь?

– Конечно, не возражаю.

– Только тут ещё одно дело. – Он снова замолчал, испытующе глядя мне в глаза. – Ты в поварском деле чего-нибудь кумекаешь? Ну, например, мясо пожарить или там котлеты сообразить?

Я, ещё не понимая, к чему клонит Водопьянов, насторожился.

– Дело, доктор, в том, что послать отдельно врача и отдельно повара весьма накладно. Вот начальство и решило две эти должности совместить. Ну как? Справишься?

– Постараюсь справиться, – ответствовал я, уже придя в себя от неожиданного предложения. – За время высокоширотных экспедиций кое-чему научился: могу пельмени сварить, антрекот поджарить, строганину приготовить, яичницу сообразить.

– Ну, насчёт яичницы ты поторопился, разве что сам будешь нести яйца, – хохотнул Водопьянов. – Верю: поварскому делу ты со временем научишься. Тут другая заковыка. Ребята на станции тоже не мастера кулинарить. Но пока они готовили пищу по очереди, то особенно критиковать друг друга не осмеливались. Помнишь, как у Пушкина в «Пиковой даме»? «Сегодня ты, а завтра я». А тебе будет доставаться на орехи. Ругани на тебя посыплется – будь здоров. Работа эта адская. По собственному опыту знаю. Придётся тебе потерпеть. Ты парень с гонором, но самолюбие спрячь в карман. Терпи до усёру. Ну как, не очень я на тебя страху нагнал?

Пока Водопьянов произносил свой монолог, я уже в душе согласился ехать хоть поваром, хоть кочегаром.

– А я и не испугался, – сказал я довольно твёрдым голосом. – Постараюсь справиться.

– Ну вот и молодец. Впрочем, я и не сомневался, что ты согласишься. Так что мой тебе совет. Слушай, терпи и учись. Притрёшься, наберёшься опыта, и всё будет тип-топ. И ещё один совет. Если хочешь, чтобы щи были вкусными, – клади мяса больше, чем воды. Знаешь, как там, у комсомольцев, говорят: не умеешь – научим, а не захочешь – заставим.

– Значит, замётано. – Водопьянов затянулся папиросой. – Сейчас включу тебя в приказ. И вот ещё что. Там Сомова медведи одолели, и он просил прислать десяток пистолетов. Завтра к 11:00 чтоб стоял в бюро пропусков Главного артиллерийского управления. Покончишь с оружейными делами – дуй прямо к Шворину. Он в курсе. Получишь от него все указания по медицинской части. А сейчас отправляйся домой да выспись хорошенько.

Да какой уж тут сон. Всю ночь я ворочался с боку на бок, обуреваемый мыслями о предстоящей экспедиции. Чуть свет я уже был на ногах.

Точно в назначенное время я вошёл в бюро пропусков и едва успел просунуть в окошечко своё удостоверение, как услышал хриплый голос из репродуктора: «Представителя Главсевморпути просят подойти к проходной». Меня встретил молодцеватый полковник, с удивлением покосившийся на мои капитанские погоны. Видимо, его несколько смутил скромный чин посланца столь солидной организации. Мы поднялись на третий этаж, где, судя по шикарной ковровой дорожке, размещалось начальство. Миновав приёмную, полковник приоткрыл массивную дверь кабинета и, остановившись на пороге, доложил: «Товарищ генерал, представитель Арктики прибыл».

Из-за стола навстречу мне поднялся рослый генерал с густой седой шевелюрой и разноцветьем орденских ленточек на кителе.

Я представился, почтительно пожал начальственную руку и уселся в предложенное кресло.

– Ну-с, с чем пожаловали, доктор?

– Командование Главсевморпути просит для выполнения правительственного задания одиннадцать пистолетов.

– ТТ вас устроит или что-нибудь посолиднее?

И тут червячок романтики, копошившийся в моей душе, поднял голову.

– Желательно кольты, – выдохнул я, вспомнив любимое оружие северных героев Джека Лондона.

– Кольты, – хмыкнул генерал. – Может, лучше дать вам автоматы?

– Нет, именно кольты.

– Ну что ж, кольты так кольты. – Он набрал номер внутреннего телефона. – Василий Петрович, нужны кольты, одиннадцать штук. Есть в наличии? Вот и отлично. А патроны к ним? В Туле? Так слушай меня внимательно. Завтра же доставь всё это имущество в Захарково, на аэродром полярной авиации. О выполнении доложишь мне лично.

Генерал нажал кнопку звонка, и, как по мановению волшебной палочки, на пороге кабинета возник тот же полковник с подносом, на котором стоял большой фарфоровый чайник, два стакана в серебряных подстаканниках, вазочки с печеньем и конфетами «Мишка на Севере».

– Угощайтесь, доктор. – Он сам наполнил мой стакан и, поглядев на меня с прищуром, спросил: – А скажите, голубчик, если это не секрет, для чего это вам понадобились кольты?

– В общем, это секрет, – замялся я в нерешительности.

– Да ты не тушуйся, – сказал генерал, переходя на доверительное «ты», – сам понимаешь, мне ведь и не такие тайны доверены.

И я решился:

– В Северном Ледовитом океане есть такой район, который называется Полюсом недоступности. Так вот, там на льдине с весны работает дрейфующая станция, вроде папанинской. Последнее время там часто стали появляться медведи. Сейчас, с приближением полярной ночи, встреча с медведем, да ещё в темноте, сулит большие неприятности. Вот и потребовалось надёжное личное оружие. – Я, конечно, не сказал, что кольты – моя сугубо личная инициатива. – Армейский кольт сорок пятого калибра вполне подойдёт. Надёжная штука.

– А кто их доставит на льдину?

– Сам повезу.

– Сам? Значит, и зимовать там будешь, – сказал он уважительно. – Ну, молодец. Наверное, тяжеленько там придётся всю полярную ночь, на льдине? Это вы, значит, как папанинцы будете дрейфовать?

Он задал ещё множество вопросов и о надёжности льдины, и о полярной ночи, и о морозах. Удовлетворив своё любопытство и поднявшись, крепко пожал мне руку.

– Ну, капитан, с Богом. Ни пуха тебе, ни пера.

– К чёрту, – расхрабрился я и, довольный успешно выполненной миссией, покинул кабинет.

Вернувшись на улицу Разина, я прямиком направился к Шворину.

Он встретил меня как старого знакомого и, полуобняв за плечи, сказал:

– Я уже в курсе дела. Скажи, Виталий, честно: не ожидал такого сюрприза?

– Если честно, то не ожидал. Но согласился сразу, не раздумывая.

– Молодчина. Я от тебя и не ждал другого решения. Однако в твоём назначении – твоя собственная заслуга. Я уже слышал от участников экспедиции немало лестных слов и о твоём характере, и о твоих профессиональных знаниях. Так что выбрали твою кандидатуру не случайно. Только смотри – не возгордись. Ладно, – сказал он, помолчав, – на разговоры у нас с тобой ещё будет время, а сейчас быстренько разыщи Буравика, ты с ним уже знаком, и готовь списки медицинского имущества на станцию.

Абрам Григорьевич Буравик, главный спец по медснабжению, уже ожидал меня в своём крохотном кабинете под лестницей. Маленький, сухонький, с копной седых волос, он, несмотря на свой почтенный возраст, прямо лучился энергией.

Мы притулились с ним за столиком и принялись за работу. Список получился длиннющий. Чего там только не было – и медикаменты, и инструментарий, и перевязочные материалы, и всякие там грелки, клизмы. Список завершал большой хирургический набор (а вдруг придётся делать операцию?). Буравик обещал, что «кровь из носа», но через три дня всё будет получено и доставлено в МАГОН – Московскую авиагруппу особого назначения.

Мы бы, наверно, просидели ещё не один час, уточняя и утрясая список, но нашу кипучую деятельность прервал телефонный звонок.

– Доктор, – раздался в телефонной трубке бойкий голос Ольхиной, – быстренько к Кузнецову на совещание.

Кабинет начальника Главсевморпути генерал-лейтенанта авиации А.А. Кузнецова был полон народу. Здесь собрались все главные участники предстоящей операции – лётчики, штурманы, руководители отделов ГУСМП. Лица большинства присутствующих мне были хорошо знакомы по прошлым экспедициям.

– Все прибыли? – спросил Кузнецов.

– Так точно, – отрапортовал Водопьянов.

– Тогда начнём совещание. Ваша задача – обеспечить Сомова на зимний период дрейфа всем необходимым: продовольствием, газом, бензином, научным оборудованием. Кроме того, вы произведёте замену части личного состава станции и семь человек вывезете на материк. Вместо них доставите двух новых зимовщиков – врача Воловича и гео- физика Миляева.

В операции участвует отряд из трёх машин: Си-47 – командир Б.С. Осипов, Ли-2 – командир М.А. Титлов и Пе-8 – командир В.Н. Задков.

Общее руководство операцией возлагаю на М.В. Водопьянова. Вылет из Москвы Осипова и Титлова назначен на 13 октября. Задков пойдёт позже и догонит вас на Шмидте. Хочу ещё раз всем напомнить о чрезвычайной секретности операции. Если вопросов нет – все свободны.

Мы гуськом покинули начальственный кабинет. Времени оставалось в обрез, но трудности состояли в том, что станция была «ужасно засекреченной» и о её существовании знал лишь ограниченный круг лиц даже в самом Главсевморпути. Нашим эмиссарам то и дело приходилось выслушивать вопросы: а зачем? а кому? а куда? На которые приходилось отвечать лишь пожатием плеча да ссылками на повеление начальства.

Наконец под вечер 12 октября автобус и грузовик, загруженные «под завязку», прибыли в Захарково. Первым делом я помчался в первый отдел (так именовался секретный отдел во многих учреждениях) узнать, как обстоят дела с моими кольтами.

– Привет, доктор, – сказал начальник отдела, сухощавый, с бес- цветным лицом и зализанными назад редкими тёмными волосами, одетый в принятую для сотрудников спецчасти полувоенную форму. – Твой груз уже третий день как доставили.

Он поставил на тумбочку аккуратно сбитый зелёный ящик, во- оружился отвёрткой и ловким движением сорвал пломбы.

– Любуйся своим хозяйством, – сказал он, освобождая от промасленной бумаги лежавший сверху пистолет.

Я так и ахнул: вместо предмета моих романтических грёз, сверкающего воронёной сталью и отливающего чернью барабана кольта, в руках у начальника спецотдела оказался пистолет, похожий на обыкновенный армейский ТТ. Не заметив моего разочарования, начальник тщательно обтёр пистолет ветошью и, примерив по руке, уважительно сказал:

– Хорошая машина. С такой не только на медведя, на мамонта можно ходить. А вот в этой «цинке» – две сотни патронов. Вот только с кобурами промашка вышла. Не подвезли. Но ты не беспокойся. Я по нашей линии уже дал команду в Тикси. Там пошьют кобуры. Ну, до завтра, – добавил он. – Всё это хозяйство загрузим на борт Титлову.

И вдруг он подошёл ко мне, обнял и сказал:

– Желаю удачи, доктор. Чтобы льдина не лопалась и больных было поменьше.

Теперь оставалось только получить полярные шмотки. Я отправился на вещевой склад, и скоро облезший брезентовый мешок заполнился пахнувшим нафталином обмундированием.

Я сменил модные полуботинки на меховые сапоги, нахлобучил пыжиковую шапку, набросил на плечи меховой «реглан» цвета разведённого какао, называющийся почему-то «француженкой», и поволок полученное добро в красный уголок. Устроившись в кресле, я извлёк из кармана после долгих поисков трубку «Данхилл», набил её пахнувшим мёдом табаком «Золотое руно» и закурил. Синие кольца дыма поплыли к потолку. До отлёта оставалось ещё часов десять, так что надо было набраться терпения, которое, по словам великого Нансена, является «величайшей добродетелью полярника». Устроившись поудобнее, я накрылся «француженкой» и задремал.

Ночью я несколько раз подбегал к окну: как там погода? Ведь понедельник, да ещё 13-е число, по мнению многих лётчиков, не самый удачный день для вылета. Но в Арктике, видимо, жили по другим законам, и мы, невзирая на столь неблагоприятное сочетание, покинули без помех московский аэродром, а через шесть часов благополучно приземлились в Архангельске на Кегострове. Переночевав, самолёты взяли курс на восток: Амдерма, Косистый, Хатанга, Тикси. Здесь мы задержались на двое суток: надо было получить продовольствие. Вскоре грузовые кабины заполнили десятки оленьих туш, банки с пельменями, изготовленными руками жён тиксинских старожилов. Перед самым отлётом на собачьей упряжке подкатил укутанный до бровей красный молодец и обрадовал нас несколькими мешками свежего картофеля, тщательно укутанными в старые ватные одеяла, и ящиком репчатого лука.

Местный «особист» вручил мне пакет с одиннадцатью брезентовыми кобурами, одну из которых я мигом приобщил к делу, привесив к поясу. Ещё одна посадка в Певеке, беспокойная ночь, проведённая в борьбе с голодными клопами. Последний перелёт, и вот самолётные лыжи скользят по обледенелому полю аэродрома на мысе Шмидта. Здесь царит настоящая зима. Одноэтажные домики посёлка до самых крыш заметены снегом. По широким улицам гуляет позёмка. Двадцатиградусный мороз с непривычки безжалостно кусает щёки и нос, заставляя кутаться в шарф. Чувствуется приближение полярной ночи, уже окутавшей посёлок серыми сумерками.

Разместившись в скромном домике аэродромной гостиницы, все, наскоро пообедав, собрались на командном пункте аэродрома.

– Работать будем по следующему плану, – сказал Водопьянов. – Первыми к Сомову пойдут Осипов с Титловым. С ними полечу я, Алексей Фёдорович (Трёшников. – В.В.) и Миляев. Обратным рейсом захватим зимовщиков, завершивших работы на станции. Доктор остаётся на Шмидте и проследит за сохранностью грузов. Завтра вторым рейсом отправим его тоже на льдину. Как только машины будут готовы – вылетаем.

25 октября в 11 часов по Москве все – и улетающие, и провожающие – собрались на аэродромном поле. Перед самой посадкой в самолёт Трёшников вдруг отозвал меня в сторону и, закрываясь от пронизывающего ветра, сказал:

– Вот что, Виталий, хочу с тобой посоветоваться как с врачом по одному деликатному вопросу.

– Слушаю вас внимательно, Алексей Фёдорович.

Трёшников на минуту задумался.

– Дело вот ведь какое. У Михал Михалыча незадолго до нашего отлёта умер отец. У меня в кармане письмо Серафимы Григорьевны (жена Сомова. – В.В.) с этим печальным известием. Я вот всё голову ломаю – отдать письмо или не отдать. Зимовать в полярную ночь с такой тяжестью на сердце – это огромное испытание.

– Лучше не отдавать, – сказал я, подумав. – Как он перенесёт, не сорвётся ли?

– Да нет, не сорвётся. Я Михал Михалыча давно и хорошо знаю. Человек он крепкий. Выдюжит. Но я всё же ещё подумаю. А за совет спасибо.

Трёшников натянул поглубже капюшон меховой куртки, и его грузная фигура исчезла в просвете самолётной дверцы.

Ровно в 12 часов самолёты один за другим поднялись в воздух и вскоре растворились в сумерках наступающей полярной ночи. Я медленно поплёлся в аэродромную гостиницу, закрываясь от резких порывов ветра. Значит, ещё одна ночь ожидания.

Но ни я, ни оставшийся экипаж Пе-8 предположить не могли, сколь горький сюрприз преподнесёт нам судьба.

Время шло к ужину, когда дверь моей комнаты распахнулась и на пороге возникла заснеженная фигура штурмана Николая Зубова.

Запыхавшись от быстрого бега, он, едва переведя дыхание, выпалил охрипшим от мороза и волнения голосом:

– Беда приключилась, доктор! Давай скорей на КП. От Бармалея (это была кличка лётчика Титлова) радиограмма. Лёша Челышев (радист Титлова) отстучал 25–25 – «Имею на борту раненых и больных». Осипов разбился.

Одеваясь на ходу, я помчался на командный пункт аэродрома. Там уже собрался весь экипаж Задкова. Они стояли тесной кучкой, вполголоса обсуждая происшествие. Завидев меня, начальник авиапорта сказал, не скрывая беспокойства:

– Произошло несчастье: Осипов разбился. Как это случилось – пока не известно. Очень опасаюсь, что он захватил с собою зимовщиков, которых решено было заменить на станции. Если моё предположение подтвердится – тогда полный капец. Лазарет у нас маленький, человек на пять, не больше. Где раненых размещать – ума не приложу! Вы до прилёта Титлова сходите в лазарет стройбата, и чтоб подготовили всё к приёму пострадавших. Команду я уже дал. Но врач у нас молодой, только недавно окончил военно-медицинскую академию. Сами понимаете, какой из него помощник.

На пороге лазарета меня уже ждал его начальник – лейтенант медицинской службы с юным, немного испуганным лицом. Однако парень он оказался расторопный. В автоклаве уже стерилизовалось бельё. В двух больших электрических стерилизаторах, заполненных хирургическими инструментами, кипела вода. Ампулы с кровью, извлеченные из холодильника, лежали на тумбочке, отогревались, обёрнутые одеялами. Хирургический стол и кушетка были застелены чистыми простынями. Бывших обитателей лазарета выписали и отправили долечиваться в казарму.

Осталось только ждать. О, каким мучительным было это ожидание! Я не выдержал и отправился на аэродром встречать самолёт. Было морозно. Ветер гнал по полю потоки снежной пыли. Я отмерил не одну тысячу шагов, когда, наконец, на северо-востоке послышался гул моторов. Титлов с ходу направил машину на лётную полосу и мастерски посадил её прямо у «Т». Винты ещё крутились, когда я подбежал к самолёту. Распахнулась дверца, и на снег выпрыгнул механик Володя Водопьянов – сын Михаила Васильевича. Задыхаясь от быстрого бега, я только и смог спросить: «Сколько и кто?»

Володя понял меня с полуслова и коротко бросил: «Отец и Коля Коровин». Слава Богу, мелькнуло в голове, что только двое. Подтянувшись на руках, я забрался в кабину и сразу увидел Водопьянова, притулившегося у большого свёртка оленьих шкур. Он тихо раскачивался, поддерживая руками голову, замотанную бинтами, на которых алели пятна крови. Неумело наложенная повязка сползла на самые брови.

– Михаил Васильевич, дорогой, что случилось, как вы себя чувствуете?

– Не волнуйся, доктор. Ну, царапнуло немного голову, – успокоил он меня. – Вот Коле Коровину здорово досталось. Ты его осмотри скорее, а я подождать могу.

Коровин лежал рядом на чехлах, поверх которых были наброшены оленьи шкуры. Он был без сознания и тихо стонал. Я опустился рядом на колени. Рукав его кожаной куртки был разорван в нескольких местах и покрыт пятнами запёкшейся крови.

– Его винтом задело, – сказал Аккуратов. – Ещё бы чуток, и руку бы напрочь отрубило.

У самолёта послышались громкие голоса.

– Носилки давай, – крикнул кто-то.

Коровина быстро уложили на носилки и, завернув в меховое одеяло, понесли через сугробы в медпункт. Но Водопьянов, несмотря на все мои настойчивые уговоры, от носилок отказался.

Положение Коровина оказалось серьёзнее, чем я предполагал сначала. Плечевая кость была раздроблена, и повреждён локтевой сустав. Тут нужна была помощь специалистов и операция в условиях настоящей больницы. Только где взять эту самую больницу? Ведь до ближайшей километров шестьсот, если не больше.

Пока я осматривал Коровина, мой молодой коллега уже помог Водопьянову раздеться, забраться на операционный стол и ввёл противостолбнячную сыворотку.

Я разрезал бинты и снял повязку. Ну и ну. От левой брови через лоб, пересекая голову почти до самого затылка, зияла рваными краями широкая рана. Кожа до самой кости была сорвана напрочь. Кровотечение прекратилось, однако меня серьёзно встревожили тёмные, почти чёрные кровоподтёки вокруг глаз, так называемые «очки», которые нередко являются признаками внутренней травмы черепа. Я аккуратно промыл рану перекисью водорода и, к своей радости, при самом тщательном осмотре не обнаружил никаких повреждений костей черепа. Успокаивало также отсутствие следов кровотечения из ушей и носа, а главное, что мой пациент ни разу не терял сознания.

– Ты чего это примолк, доктор? – буркнул Водопьянов. – Говори, что там у меня, не темни.

– Думаю, Михаил Васильевич, ничего серьёзного. Кости целы, только кожу сорвало. Сейчас наложу пару швов – и хоть завтра в самолёт, – сказал я, стараясь придать голосу спокойную уверенность, хотя на душе у меня скребли кошки.

– Только, доктор, не очень старайся, волосы не шибко выстригай. А то изуродуешь меня, как бог черепаху. Мне ведь скоро в Москву возвращаться.

Я поклялся, что волос уберу самую малость, и, наполнив шприц новокаином, собрался сделать укол.

– Ты эти детские штучки брось, – сказал Водопьянов. – Обойдусь без анестезии.

– Ну, Михал Васильич, тогда придётся потерпеть, – сказал я, вонзая хирургическую иглу в край кожи.

Водопьянов только скрипнул зубами, но промолчал. Наконец я наложил последний шов и, облегчённо вздохнув, принялся сооружать повязку, известную под названием «шапка Гиппократа».

– Ну, вот и конец вашим мучениям, Михал Васильич, – сказал я, вытирая лоб. – Теперь надо денёк-другой полежать, и тогда всё будет в порядке.

– Добро, – согласился Водопьянов, – так уж и быть – полежу. Но тебе кровь из носа надо лететь завтра на станцию. Тебя там уже, наверное, заждались.

Уложив Водопьянова на кушетку, я прикрыл его одеялом и, когда он задремал, помчался в домик, где собрались все члены экипажа Титлова и Задкова.

– Ну давай, не томи, Валентин, не томи, – поторопил Зубов Аккуратова, – что же это у вас на станции приключилось?

Аккуратов стал рассказывать:

– Поначалу всё было нормально. Титлов быстро разгрузился и взлетел, а мы, Осипов, я и Комаров – он у Сомова за коменданта аэро- дрома, – решили ещё раз пройтись по ВПП. Трещина, о которой рассказал Комаров, действительно разделила полосу на две неравные части. Нам осталось метров пятьсот. Вполне достаточно. Вернулись мы к машине. Сомовцы к этому времени успели загрузить десяток пустых бочек. Едва мы расселись по местам, как вдруг лёд загремел, и новая трещина откусила ещё сотню метров от полосы. Края её начали расходиться. Тут Осипов дал по газам. Двигатели заревели, и машина пошла на взлёт. Тут Водопьянов как заорёт: «Ребята! Ветер в хвост! Форсаж!»

Ещё немного, и мы бы врезались прямо в торосы. Осипов рванул штурвал на себя. Машина взмыла, как истребитель. Двигатели у Си-47 посильнее, чем у Ли-2, но мощи и у них не хватило. Машина закачалась, с крыла перепрыгнула через торосы, но зацепилась за следующую гряду и рухнула вниз. Что-то грохнуло, и меня прямо вышвырнуло через дыру в фюзеляже в глубокий сугроб. Тут я, наверное, потерял сознание. Очнулся от странного пронзительного визга, словно рядом работала бензопила. Тут я окончательно очухался и вдруг услышал чей-то истошный вопль: «Спасите, горим!»

Я выбрался из сугроба. Метрах в пяти от меня чернел фюзеляж… Грузовую дверь заклинило, и из щели торчала чья-то рука. Я ухватил её за кисть и сам заорал: «Тихо! Самолёт не горит! Освобождай свою руку и выбирайся из машины через пилотскую».

Тут же на лёд выскочил из фюзеляжного нутра Серёга Наместников, радист. Мы зажгли фонарики и бросились к носу самолёта.

Картина, что мы увидели, была ужасной. Оба пилота – Орлов и Осипов полулежали в креслах, залитые кровью. Оба были без сознания. А между ними на полу лежал, тоже без сознания, Коля Коровин, наш бортмеханик. Мы разложили на снегу спальные мешки и на них уложили Коровина и Орлова. Осипов выбрался сам, растерянно вытирая с лица кровь рукавицей. И снова меня поразил странный звук, напоминающий работу циркулярной пилы. Всё объяснилось просто: левый двигатель оторвало и отбросило в сторону, а правый, потеряв винт, продолжал работать, издавая рвущий нервы визг. Я стал вытаскивать вещи из фюзеляжа и вдруг за ящиками у переборки увидел лежащего Водопьянова. На голове его от виска к виску тянулась страшная кровоточащая рана. Он был без сознания. Я расстегнул куртку. Грудь мерно вздымалась. Ну, слава Богу, жив! Уложили Михал Васильича рядком с другими пострадавшими, разыскали в кабине аварийную аптечку, перевязали раненых. Вот, подумал я, – сказал Аккуратов, взглянув на меня, – вот когда доктора нам не хватало, а он за полторы тысячи километров от нас, на Шмидте.

Пока мы занимались оказанием медицинской помощи, Наместников пытался наладить связь с лагерем. Но лагерь молчал. Мороз всё усиливался. Каким-то чудом уцелевший градусник показывал -27. По моей прикидке, до лагеря было, наверное, километра три. Тащить раненых через торосы на такое расстояние было нам не под силу. Положение становилось отчаянным.

Чтобы не заморозить раненых, двое из которых оставались без сознания, мы затащили их в фюзеляж и накрыли оленьими шкурами. Я взглянул на часы. Прошло уже два часа. «Что ж, надо идти. Другого выхода нет», – сказал Борис Семёнович (Осипов. – В.В.). Я определил направление на лагерь по звёздам, и тут, к нашей радости, между торосов замелькали огоньки фонариков. Помощь пришла! Во главе приближавшихся зимовщиков, тяжело дыша от усталости и волнения, шагал заиндевевший Сомов.

– Ну, слава Богу, добрались, – сказал он, присаживаясь на торос. – Все живы?

– Все, все, – сказал Осипов. – Правда, Водопьянову и Коле Коровину крепко досталось.

Добирались до лагеря мы часа три. Разместили пострадавших в одной из жилых палаток. Включили обе газовые горелки и в придачу паяльную лампу. Всех наших раненых заново, теперь уже аккуратно, перебинтовали. А тут и Титлов посадил машину на половинке полосы. Он уже километров на сто улетел и вернулся, перехватив сигнал тревоги. Вот так-то. – Аккуратов тяжело вздохнул, заново набил погасшую трубку. – А теперь можно и по чарочке за благополучный исход.

Тем временем начальник шмидтовского аэродрома лихорадочно опрашивал все ближайшие авиапорты, где есть больница, прося согласия на прилёт Титлова с раненым.

– Что будем делать, Михал Алексеич? Певек закрыт по погоде. Бухта Провидения не принимает – пурга. И в Анадыре пурга. Остаётся только Сеймчан. Но до него топать больше 1000 километров. Да и, сказать честно, я не очень уверен, что они дадут добро. Как-никак лагерная зона. Но всё же попытаюсь добиться их согласия. Ведь Сеймчан – единственный выход.

На удивление быстро Сеймчан дал добро, и Титлов распорядился готовить машину к вылету.

– Как думаешь, – обратился он к штурману Гене Федотову, – сколько нам времени потребуется, чтобы добраться до Сеймчана?

– Если ветер будет попутным, то часа за четыре, – сказал тот, прикидывая на карте маршрут предстоящего полёта.

Самолёт долго пробивался сквозь клубящуюся муть насыщенных влагой облаков и наконец вырвался на голубой простор, подсвеченный начинающим тускнуть солнцем. Под нами простиралась мохнатая серая пелена, похожая на сероватую вату, скрывшая заснеженные конусы сопок, застывшие извивы рек. Самолёт шёл на автопилоте. Мерно гудели моторы.

Я занял место рядом с Коровиным, время от времени приоткрывая меховое одеяло, в которое он был закутан с головой. Николай спал после укола морфия. Дыхание стало ровным, глубоким. На бледном, осунувшемся лице красноватой полоской выделялись тонкие искусанные губы.

Промёрзнув в неотапливаемом салоне, я протиснулся в пилотскую и устроился на маленькой скамеечке между креслами лётчиков.

– Как там дела у Коровина, доктор? – спросил Титлов, сдвигая со лба шлемофон.

– Пока вроде бы нормально. Спит. А что же там произошло с Осиповым, Михал Алексеич? Я ведь до сих пор толком ничего и не знаю.

– Мы уже подлетали к станции, когда радист передал сообщение, что полосу только что сломало. Целым остался кусок метров в пятьсот. Я прикинул и решил, что этого нам за глаза хватит, и, сделав круг, пошёл на посадку. Осиповский Си-47 стоял по другую сторону трещины. Мы быстро разгрузились – светлого времени оставалось в обрез – и пошли на взлёт. А минут через двадцать Челышев крикнул мне из радиорубки: «Алексеич, возвращаемся обратно: Осипов разбился». Я развернул машину на 180˚ и по газам – на станцию. Сели нормально. Я выскочил из машины – и бегом к осиповскому самолёту, черневшему среди торосов. Первым на пути я встретил Водопьянова. Он медленно брёл, держась за голову. Между пальцами стекали струйки крови. Я кинулся к нему. Спрашиваю: «Михал Васильич, живой?»

А он и отвечает: «Чего со мной сделается, не впервой падать. Шишка к шишке – деньги к деньгам».

Я проводил Водопьянова до палатки, и там Сомов рассказал мне, что приключилось с самолётом. Видимо, полосы не хватило, и пилот вынужден был круто набирать высоту. Вот машина и сорвалась. Накренилась и, скользнув на крыло, стала падать. Царапнув консолью левой плоскости верхушку высокого тороса, машина зацепилась левым колесом за глыбу льда, и стойку шасси срезало как ножом. Самолёт, словно мяч, взмыл вверх на десяток метров. Его развернуло вправо, и он, ударившись второй стойкой о торосы, снова подскочил вверх и рухнул метрах в восьмидесяти от аэродрома.

Слушая рассказ Титлова, я вдруг с поразительной чёткостью представил себе всю эту картину. Какой ужас! Только что зимовщики радостно пожимали лётчикам руки, желая им мягкой посадки. И вдруг одно мгновение, грохот удара и… тишина. Страшная тишина смерти.

– Командир, – прервал рассказ Титлова штурман, – до Сеймчана осталось километров триста. Пора снижаться.

Самолёт долго пробивал облачность, и наконец на высоте 600 метров сквозь поредевшие облака открылась безрадостная картина заснеженной тайги, застывшей в морозных объятиях. Проплыла под крылом белая лента Оймолона.

– Смотрите – посёлок, да ещё какой огромный, – сказал Федотов, показывая пальцем на видневшиеся длинные шеренги одноэтажных зданий. – Вроде бы такого на карте и нет.

– Какой это, к чёрту, посёлок, – процедил сквозь зубы Титлов. – Это же концлагерь. Видишь, вокруг колючка в три ряда, а по углам сторожевые вышки.

Это действительно был концлагерь, укрытый тайгой от посторонних глаз. И не один. Не прошло и десяти минут, как снова показались прямоугольники бараков. И снова колючая проволока и похожие на скелеты сторожевые вышки. За ним ещё один, второй.

– Мама родная, – прошептал Челышев, – да сколько же здесь народу мается. – Он оглянулся, словно опасаясь, не услышал ли кто посторонний эту крамолу.

Наконец в морозной дымке просверкали огоньки Сеймчана. Самолёт мягко приземлился на укатанную посадочную полосу и покатил к аэродромному домику. Не успели затихнуть двигатели, как у борта лихо остановились сани – розвальни, запряжённые парой покрытых инеем лошадей. За ними вторые. С них соскочили двое в белых полушубках, перетянутых офицерскими ремнями, и подбежали к дверце, на ходу придерживая кобуры с наганами.

– Кто командир машины? – зычно крикнул мужчина с капитанскими погонами.

– Командир самолёта Титлов, – представился Михаил Алексеевич.

– Где там ваш раненый? Быстренько разгружайтесь, – скомандовал капитан и вдруг, понизив голос, добавил: – Оружие взять с собой. Имеется информация, что зэки готовят нападение. Кто-то им сообщил, что самолётом привезут деньги.

«Ничего себе перспективочка», – подумал я, запихивая за пазуху свой кольт.

Коровина со всеми предосторожностями вынесли из самолёта и уложили в сани, тщательно завернув с головой в одеяла и накрыв сверху медвежьей шкурой. Мороз был нешуточный – градусов под сорок с гаком.

Возница гаркнул, и сани помчались по аэродромному полю, оставляя позади себя вихри снежной пыли. А вот и больница – аккуратное деревянное здание в два этажа, выкрашенное голубой краской. Из дверей выскочили два санитара с носилками. Коровина внесли в просторную комнату – приёмную и, распеленав, уложили на кушетку, покрытую белой простынёй.

Через несколько минут в приёмной появился невысокий пожилой врач с короткой, тронутой сединой профессорской бородкой, в очках в металлической оправе.

Он уверенными движениями ощупал повреждённую руку, похмыкал и, улыбнувшись, сказал, потирая руки:

– Среди вас есть врач?

Я подошёл ближе.

– Ну что ж, коллега, могу вас обрадовать. Хотя повреждения серьёзные, руку мы ему сохраним. У нас тут хирурги отличные. – Он оглянулся на стоящие у двери фигуры в белых полушубках и шёпотом сказал: – Кланяйтесь матушке Москве.

Я всё понял. Это был такой же заключенный, один из многих тысяч томившихся в колымских лагерях.

Простившись с Коровиным, мы погрузились в розвальни и вскоре уже влезали в кабину самолёта. Мы не обмолвились за всю дорогу ни единым словом и лишь облегчённо вздохнули, когда захлопнулась дверца кабины; самолёт, резво промчавшись по снежному полю, покинул это проклятое место.

Обратно мы летели в полной темноте. Небо прояснилось, замерцало звёздами. Самолёт набрал высоту. Титлов взглянул на приборы и, передав управление Сорокину (второй пилот. – В.В.), выбрался из кресла.

– Пошли, доктор, побалуемся чайком.

Мы перебрались в грузовую кабину. Бортмеханик Дима Шекулов поставил на ящик термос, приготовил несколько бутербродов, открыл банку со сгущённым молоком и присел рядом с нами.

Отхлебнув из кружки горячего «чифира», я задал вопрос, давно вертевшийся у меня на языке:

– Михал Алексеич, а вы Сомова давно знаете?

– Давненько. Со времён нашего беспосадочного полёта на полюс в 1945 году. – Он на мгновение задумался, почесал шрамик, пересекавший наискось подбородок. – Интересный был полёт. Помнишь, Дима?

– Может, расскажете о нём, Михал Алексеич, если это не секрет?

– Да какой тут секрет. Осенью сорок пятого меня вызвал Марк Иванович Шевелёв (начальник полярной авиации. – В.В.), положил на стол карту Центрального полярного бассейна и говорит: «Руководство подготовило план дальней авиационной разведки. Она очень нужна для разработки ледового прогноза по трассе Северного морского пути. Заодно обследуете состояние льда в малоизученной части Ледовитого океана. Пойдёте через Амдерму, Дудинку, мыс Косистый на Челюскин. Туда уже завозят дополнительный запас горючего. Заправитесь и полетите прямо к Северному полюсу, а затем на юго-восток через Котельный. Посадка в Крестах Колымских. С вами полетят гидролог Сомов и корреспондент «Правды» Бессуденов. Штурманом пойдёт Аккуратов».

Экспедицию готовили тщательно. На случай вынужденной посадки на лёд доставили на борт шёлковые палатки с пневматическим полом и двойными стенками. Правда, они похуже теперешних КАПШей[2], но от холода и ветра защищали вполне надежно. Снабдили нас большим клиперботом с автоматическим надувом, спальными мешками на гагачьем пуху, лыжами, карабинами, аварийной радиостанцией; запаса продовольствия хватило бы на месяц зимовки на льду.

Выдали нам всё новенькое: «регланы», унты, шапки-пыжики, как именинникам. Но главное – оснастили нас новейшим навигационным оборудованием. Учли, что за 80-й широтой уже началась полярная ночь. Вылетели из Москвы 29 сентября на Челюскин. Там отдохнули, заправились горючим под завязку и 3 октября махнули прямиком на полюс. В 6 часов 35 минут наш Н-331 уже делал круг над вершиной мира. Погода была ясная, лунная, но, несмотря на темноту, видимость была отличная. Сомов словно прилип к иллюминатору с тетрадью в руках. Всё что-то записывал, вычерчивал. Внизу – сплошные паковые поля, только иногда встречались неширокие разводья.

По программе обратный путь лежал через районы совсем незнакомые. Раньше их никто не обследовал. Однако погода нас баловала недолго. Набежала облачность, пошёл густой снег. Началось обледенение. Я набрал высоту 4000 метров, 5000 метров – никакого просвета. Только на шести тысячах пробили облачность и сразу почувствовали – дышать стало трудно. Пришлось опять снижаться. К счастью, на четырёх тысячах появились просветы в облаках. Сразу полегчало, да и обледенение почти прекратилось. А там и солнышко показалось, значит, пересекли 80-й градус. Посмотрели вниз – сплошные разводья, битый лёд, ни одной порядочной льдины, чтобы сесть, если понадобится. Но двигатели работали исправно. Аккуратов точненько вывел нас на мыс Анисий (остров Котельный. – В.В.). Значит, скоро конец пути. Взяли курс на Кресты Колымские, а тут на борт пришла радиограмма: аэродром закрыт по погоде. Пурга. Пришлось лететь к устью Индигирки в Чокурдах. Сели нормально. В общем, за 16 часов полёта отмахали мы 4360 километров. Вот, доктор, и вся история.

Титлов допил чай и вернулся в пилотскую. Часа через два показались огни шмидтовского аэродрома. Очередной полёт на сомовскую льдину был намечен на завтра, 28 октября. Но меня мучили сомнения: здоровье Водопьянова всё ещё внушало мне серьёзные опасения. Круги под глазами потемнели, а малейший поворот головы вызывал резкую болезненность. (Впоследствии, после возвращения в Москву, врачи установили перелом шейного отростка.)

– Может, Михал Васильич, мне задержаться на денёк-другой?

– И не думай, – буркнул Водопьянов. – Там тебя на льдине ждут, а ты будешь мои хвори лечить. И без тебя обойдусь. Собирай свои манатки и отправляйся на станцию.

Я пытался возражать, но Водопьянов так грозно зыркнул на меня, что дальнейший разговор был бесполезен. Пришлось подчиниться.

Ровно в 17 часов по московскому времени самолёт Ли-2 с бортовым номером Н-556 оторвался от взлётной полосы и, набрав высоту, устремился на северо-восток навстречу полярной ночи, уже укутавшей Ледовитый океан чёрным покрывалом. Путь предстоял неблизкий – более 1400 километров надо льдами.

Каким же мастерством должен обладать полярный штурман, чтобы отыскать в бескрайних океанских просторах крохотную точку дрейфующей станции! Ведь внизу, под крылом ни единого ориентира. Лишь звёзды, мерцая, смотрят с высоты, и их холодный свет – единственный маяк в этом мире ледяного безмолвия. До СП-2 лететь почти семь часов, а если ветер будет встречным, то и дольше. Поэтому, почаёвничав с бортмеханиками, я пристроился на оленьей шкуре, укрылся меховой курткой и задремал. Разбудил меня сильный толчок. Машина словно провалилась в глубокую яму. Уши заложило. Может, уже подлетаем? Я взглянул на часы. Стрелки показывали 10:00. Значит, в воздухе мы уже пять часов, но до станции ещё лететь и лететь. Я поднялся со шкуры и заглянул в штурманскую.

Склонившись над картой, что-то бормоча себе под нос, штурман Гена Федотов прокладывал курс. Ему явно было не до меня.

Но вскоре он сам прошёл в грузовую кабину.

– Ну до чего же сегодня погода хреновая, – сказал он, закуривая. – Сплошная кучёвка. И ещё это обледенение.

И словно в ответ на его слова по фюзеляжу затарахтели кусочки льда, срывавшиеся с лопастей винта.

– Слышишь? – спросил он. – А на плоскостях, наверное, с полтонны наросло. Скорей бы долететь. Ведь в этом чёртовом океане ни одной порядочной льдины для посадки не сыскать. И луна, как назло, в тучи спряталась. Мрак кромешный.

Обледенение усиливалось с каждой минутой. Машина отяжелела и с трудом слушалась рулей. Надо снижаться. Стрелка высотометра быстро поползла по светящемуся циферблату. Восемьсот, шестьсот, триста, сто пятьдесят. При свете выползшей из туч луны чёрная мёртвая вода казалась подёрнутой лёгкой рябью. Чётко выделялись белые блины дремлющих льдин. Но вот наконец дёрнулась стрелка радиокомпаса.

– Ну, слава Богу, теперь уже близко, – сказал штурман, облегчённо вздохнув. – Километров двести осталось, не больше.

Самолёт, словно конь, почувствовавший родное стойло, ускорил свой бег. Вскоре на кромке горизонта появились красные пятнышки – огоньки ледового аэродрома.

И вот уже мы мчимся над посадочной полосой. Титлов прошёлся над ней ещё раз и, убедившись, что всё в порядке, повёл самолёт на посадку. Когда Титлов зарулил на стоянку и выключил двигатели, я взглянул на часы: 2 часа 20 минут.

Не успел бортмеханик отодрать примёрзшую дверцу кабины, как я, не в силах сдержать нетерпение, выпрыгнул на снег и, выхватив пистолет, выпалил в небо всю обойму.

– Ну, бляха-муха, Арктика наша, – воскликнул явившийся из темноты Коля Миляев.

Мы радостно обнялись, словно не виделись целую вечность. Пока я заталкивал пистолет в кобуру, вдруг что-то большое, белое навалилось мне на грудь, едва не сбив с ног. Это лагерный пёс Ропак спешил облобызаться с новоприбывшим.

Из густого морозного тумана один за другим появлялись зимовщики в надвинутых до бровей капюшонах.

– С прибытием, доктор, – сказал первый из них, в котором я сразу узнал Михаила Михайловича Сомова. Впервые я встретился с ним в 1949 году во время экспедиции «Север-4». Я сразу проникся какой-то особой симпатией к этому человеку с интеллигентным лицом и добрыми внимательными глазами. Тогда даже в самых смелых мечтах я не думал, что два года спустя окажусь под его началом на дрейфующей станции.

– Познакомьтесь, доктор, с нашим главным специалистом по льдам и снегам Гурием Николаевичем Яковлевым, – сказал он, уступая место коренастому мужичку с вызывающе торчащей из-под капюшона рыжеватой бородкой и улыбчивыми, с хитринкой, глазами, поблёскивающими за круглыми стёклами очков в тонкой оправе. Он стиснул мне руку и представил своего соседа – высокого худощавого брюнета с лицом, украшенным густой растительностью.

– Иван Григорьевич Петров – мой друг и коллега. Прошу любить и жаловать.

– Здорово, док, – воскликнул кто-то бородатый, сжимая меня в объятиях. Ба, да это же Вася Канаки, мой добрый приятель со времён экспедиции «Север-4».

Тем временем с дальнего конца аэродрома пришли, размахивая тлеющими факелами, с которых ветер срывал искры и уносил в темноту, ещё двое зимовщиков.

– Знакомьтесь, – сказал Михаил Михайлович, – наш доктор, он же повар Виталий Георгиевич. А это – представитель станционной молодёжи, метеоролог Зяма Гудкович. Он у нас аспирант и вроде бы как практику проходит. И гидролог Саша Дмитриев – он же по совместительству кладовщик и будет вашим главным помощником.

Небольшого роста, круглолицый, с всклокоченной чёрной бородой, Дмитриев степенно протянул мне руку и сказал – «Александр». «Меня зовут Зяма», – сказал второй, черноволосый, с чёрными усиками, с небольшой чёрной бородкой на узком, закопчённом дымом лице.

Из темноты вынырнула ещё одна фигура, вся увешанная сумками, с киноаппаратом в руках. Это тоже был старый знакомый – кинооператор Яцун. Не теряя времени, он принялся расставлять нас по местам и заставил с самого начала повторить ритуал встречи (кроме салюта). Он то присаживался, то ложился на снег, не переставая трещать камерой, приговаривая в ответ на недовольное ворчание: «Давай, давай, ребята, пошевеливайтесь. Это же исторические кадры!»

Следом за Яцуном появился механик Михаил Семёнович Комаров. Закопчённый с головы до ног дымом сигнальных факелов, в промасленной, прожжённой во многих местах куртке, он, торопливо пожав мне руку, что-то пробормотал себе под нос и заковылял к самолёту, возле которого копошились бортмеханики.

– Ручаюсь, Комар пошёл запчасти выцыганивать, – хохотнул Дмитриев.

– Ему только разреши, так он полсамолёта в свою мастерскую утащит, – съязвил Яковлев.

– Зря вы ехидничаете, братцы, – примирительно сказал Гудкович, – он ведь не для себя, для всех нас старается.

– Ну вот, доктор, вы почти со всеми перезнакомились. Остались только радисты: Константин Митрофанович Курко и Георгий Ефремович Щетинин. Они сейчас на вахте. А наш гидролог и парторг Макар Макарович Никитин занят исследованиями.

Слушая пояснения Сомова, я всматривался в лица окруживших меня людей, утомлённые, похудевшие, обожжённые морозом. Я даже почувствовал некоторую неловкость за свой «неусталый» вид, за неприлично нарядную «француженку» цвета разведённого какао, контрастирующую с истрёпанными, потёртыми и замасленными куртками спецпошива, в которые были одеты зимовщики.

Итак, я на льдине. Широкая взлётная полоса убегала в темноту. «Сколько же надо трудов, чтобы построить такой ледовый аэродром!» – подумалось мне. Вдалеке среди мрака наступившей полярной ночи едва виднелись купола палаток. К ним вела утоптанная десятками ног тропка. С этой минуты начиналась новая, удивительная жизнь. Мне предстояло кормить и лечить десять человек, моих новых товарищей. Как это всё у меня получится?

Сомов с удивительной проницательностью уловил моё состояние.

– Что-то доктор наш, гляжу, растерялся. – Он дружески похлопал меня по плечу.

– Просто он обдумывает своё первое меню, – пошутил Яковлев. – Теперь, док, на вас вся надежда. Сказать честно, нам кулинарные упражнения надоели до чёртиков. А вы лицо заинтересованное: плохо покормите – и лечить будете сами.

Этого было достаточно. Я уже пришёл в себя и был готов вступить в шутливую перепалку.

– Командир, – крикнул, высунувшись в «форточку», бортрадист Челышев, – пора полосу освобождать. Задков на подходе.

Экипаж заторопился в самолёт, а следом за ним с грустными лицами, волоча мешки со шмотками, тронулись покидавшие станцию Рубинчик, Канаки и Чуканин. Они остановились у дверцы и, бросив прощальный взгляд на родной лагерь, исчезли в самолётном чреве.

Через несколько минут после отлёта Титлова над лагерем показался Пе-8. Огромная четырёхмоторная краснокрылая машина с рёвом промчалась над лагерем и скрылась в облаках. Но вот гул двигателей стал снова нарастать, и самолёт на бреющем полёте начал приближаться к полосе.

– Ну, держись, ребята! – крикнул Миляев. – Сейчас начнётся потеха.

Однако то, что началось через несколько секунд, трудно было описать. Из люка самолёта на льдину обрушился град всевозможных предметов. Словно авиабомбы, со свистом падали красные баллоны с газом, грохались об лёд жестяные банки, словно шрапнель, разбрасывая вокруг белые шарики замёрзших пельменей, с глухими стуками шлёпались ящики с мылом и консервами. Оленьи туши разламывались на куски, покрывая снег красноватым крошевом.

Неподалёку от меня плюхнулся ящик со сливочным маслом, превратившимся в большое жёлтое пятно. С двух баллонов сорвало вентили, и струя газа, с шипением вырвавшегося на волю, наполнила воздух сладковато-удушливым запахом пропана. Это был какой-то кошмар. Самолёт сделал ещё один круг, вывалив на наши головы очередную порцию груза.

– Картина Брюллова «Последний день Помпеи», – прокомментировал происходящее Миляев, никогда не терявший чувства юмора.

Сомов был в ужасе. На глазах гибло драгоценное и, главное, ничем не заменимое добро.

– Прекратите безобразие! – кричал в микрофон Курко, но экипаж самолёта словно оглох. Выбросив остатки груза, самолёт в знак приветствия покачал крыльями и удалился восвояси.

Картина, открывшаяся перед нами, была удручающей. Ругая лётчиков на чём свет стоит, мы несколько часов бегали по полосе, собирая консервные банки, выковыривая из снега пельмени, сгребая на брезент обломки оленьих туш. Особенно рассвирепели курильщики. Папиросы, оказавшиеся в одном из ящиков, превратились в труху.

– Ещё одна такая бомбёжка, и останемся на зиму без газа и без продуктов, – сказал Сомов, схватившись за голову. – Алексей Фёдорович, надо срочно что-то предпринять, иначе работа станции окажется под угрозой.

– По-моему, есть выход, – сказал успокаивающе Трёшников. – Надо удлинить аэродром и уговорить Задкова посадить самолёт на льдину. Давайте дождёмся прилёта Водопьянова. Он вроде бы завтра собирается в лагерь, и тогда всё решим.

– А ты как думаешь, Михал Семёныч, сумеем принять Задкова?

– Це дило треба разжувати, – задумчиво сказал Комаров, почёсывая голову.

– Ну ладно, нечего зря копья ломать, – сказал Сомов, закуривая. – Прилетит Водопьянов, тогда и решим всё окончательно, а пока, Макар Макарыч, организуй сбор всего, что уцелело.

– Ну а как наш доктор, – обратился Сомов ко мне, – привыкаете к новой обстановке?

– Уже привык. Мне ведь, Михал Михалыч, не впервой льдины обживать.

– Забыл, Виталий Георгиевич, что вы у нас бывалый полярник, – улыбнулся Сомов. – Ладно, не теряйте времени и всё своё имущество тащите в аэрологическую палатку. Там вы будете размещаться. Сейчас подойдут Гудкович с Дмитриевым – они ваши будущие соседи – и помогут перенести вещи.

С помощью Зямы и Саши я нагрузил нарты своим объёмистым скарбом, и мы поволокли их в лагерь. Нарты легко скользили по накатанной колее.

Мы остановились у высокого сугроба, похожего на скифский курган средней руки, с черневшим отверстием входа.

– Вот мы и дома, – сказал, отдуваясь, Дмитриев, – прошу к нашему шалашу.

Я протиснулся в узкий ход-лаз и, приподняв откидную дверь, оказался внутри палатки КАПШ-2. В неярком свете двух лампочек, свисавших с потолка, моё будущее жилище выглядело довольно мрачно. Бязевый полог, давно утративший свою привлекательную белизну, был сплошь разукрашен тёмными пятнами и причудливыми узорами изморози. Кверху от пола тянулся зубчатый бордюр наледи. Местами её грязно-серые языки поднялись метра на полтора. Оленьи шкуры, выстилавшие пол, покрывали бугорки смёрзшегося меха. Под ослепшим от наледи иллюминатором стоял и складной походный столик на ножках из дюралевых трубок с фанерной крышкой, покрытой остатками желтоватого потрескавшегося лака, и два таких же фанерно-дюралевых стула.

Центр палатки занимали две складные койки. На одной был разложен спальный мешок, вторая, видимо, предназначалась мне. Край третьей койки выглядывал из-за пёстренькой, в мелких цветочках занавески, скрывавшей, как объяснил Дмитриев, его спально-шифровальный закуток. Слева, у самого входа, на ящике виднелась закопчённая двухконфорочная газовая плитка, соседствуя с шестидесятилитровым ярко-красным баллоном и ведром, заполненным доверху водой, подёрнутой ледком.

– Что-то не больно уютно вы устроились, – пробормотал я, оглядевшись по сторонам. – Да и холодновато малость.

– Айн момент! – весело сказал Дмитриев. – Щас зажгу конфорку, раскочегарю паяльную лампу, и не успеете оглянуться, как будет полный «Ташкент». – Горелки вспыхнули голубоватым пламенем, низким басом загудела лампа. – Может, пока ваши шмотки принесём? – предложил Дмитриев и, не дождавшись ответа, исчез за дверцей.

Вскоре палатка заполнилась моим имуществом, состоявшим из десятка ящиков с медикаментами и оборудованием, которые мы штабелем сложили рядом со столом. Последним я втащил свой объёмистый мешок с обмундированием и взвалил на койку. В палатке явно потеплело, и я, скинув шубу, принялся, не теряя времени, обустраивать рабочее место: застелил столик белой простынёй, расставил банки-склянки с мазями и растворами, коробки с таблетками и пилюлями. За ними последовали два стерилизатора, отливавших хромированной сталью. В одном из них, что поменьше, покоились десяток шприцев разных размеров, обёрнутых марлей, инъекционные иглы, ампулы с хирургическим шёлком и кетгутом. Другой, побольше, был доверху заполнен пинцетами, скальпелями, иглодержателями. В довершение на свет божий появились две пузатые металлические банки-биксы, набитые ватой, бинтами и пачками стерильных салфеток.

Дмитриев принял деятельное участие в организации «рабочего места», с любопытством разглядывая каждый новый предмет, интересуясь, для чего он предназначен.

– А этот почему ты не распаковываешь? – спросил он, указывая на аккуратно сбитый полированный ящик. – Чего там у тебя?

– Это, Александр Иванович, большой хирургический набор.

– Значит, если меня аппендицит прихватит или там… – Дмитриев задумался, вспоминая какую-нибудь известную ему хворь, – грыжа, например, ты операцию сумеешь сделать?

– Сделаю, если потребуется, а не сумею – позвонишь по телефону 03 и вызовешь скорую помощь, – усмехнулся я, а про себя подумал: «Храни меня Бог от всяких операций в этих условиях».

– Значит, сделаешь, – уважительно сказал Дмитриев. – А то я, чуть заболит в правом боку, так и думаю: не аппендицит ли? Теперь если и заболею – не страшно.

Когда последняя склянка заняла своё место на столе, а стерилизаторы и биксы были тщательно протёрты ветошью, я попросил Дмитриева отыскать в его хозяйстве шест метра полтора длиной. Он приволок со склада длинную дюралевую трубку. Я вбил её в пол рядом со столиком и повесил на неё четыре термометра, чтобы ежедневно замерять температуру воздуха на разном уровне. Взглянув на них через часок, я обнаружил, что у пола ртутный столбик замер на цифре -12 ˚С. В полутора метрах от него градусник показал -5, а под потолком даже +8˚.

– Устраивайтесь, Виталий Георгиевич, – сказал Зяма, сбрасывая шубу, – занимайте вон ту свободную койку и располагайтесь как дома. Это ведь надолго.

Дмитриев, накрыв ящик чистым полотенцем, поставил на него закипевший чайник, пачку печенья, банку сгущённого молока и блюдечко с сахаром, а я, покопавшись в чемодане, извлёк запасённую для новоселья бутылку армянского коньяка и коробку шоколадных конфет.

– Богато живёте, – раздался голос Миляева, высунувшего голову из-за откидной двери. – Гостей принимаете?

– С превеликим удовольствием, – отозвался я.

За ним на огонёк забежали Костя Курко и Гурий Яковлев. Посыпались вопросы: как там, на Большой земле, какие новости. Но я ораторствовал недолго, вскоре почувствовав, что семичасовой полёт и волнения последних дней дают о себе знать.

Гости заметили моё состояние и, распрощавшись, удалились. Я развернул спальный мешок на волчьем меху, запихнул в него пуховой вкладыш и, быстренько раздевшись, залез в него с головой.

Минут десять я ворочался, стуча зубами от холода, пока наконец моё «гнездо», промёрзшее на морозе, не согрелось и приятное тепло не проникло в каждую клеточку моего тела. Наконец, сморённый усталостью, я погрузился в сон.

– Пора вставать, доктор, – услышал я сквозь дрёму голос Дмитриева.

Он уже поднялся, зажёг газ и паяльную лампу. В палатке было относительно тепло. Я выполз из мешка, совершил первое омовение ледяной водой, сразу прогнавшей остатки сна.

– Пошли на склад, – сказал Дмитриев, – примешь от меня хозяйство. Покажу тебе наши запасы продуктов, где что лежит.

Склад размещался в старой брезентовой палатке рядом с кают-компанией. Хотя за прошедшие месяцы дрейфа запасы продуктов поубавились, но вдоль стенок выстроились ещё с десяток больших мешков с крупами, сахаром, сухими овощами, бумажные мешки с макаронами, банки с яичным порошком, ящики с консервами, коробки со сливочным маслом, мясными полуфабрикатами и копчёностями. У входа возвышался холмик из замёрзших оленьих туш, доставленных последним рейсом с материка, и мешков с какой-то рыбой.

– Вот расходная ведомость. В ней всё как в аптеке, – сказал он, протягивая толстую тетрадь. – Всё сальдо-бульдо. А вот в этом, – он ткнул пальцем в большой фанерный ящик, – горячительное. – Он извлёк из ящика пол-литровую бутылку с надписью «Спирт пищевой» и, сделав серьёзное лицо, заметил: – Выдавать его будешь только по личному разрешению Мих-Миха. Усёк?

– Усёк… – Оглядев своё хозяйство, я подумал, что мне придётся затратить немало трудов, чтобы в будущем быстро находить нужные продукты.

– Ну вот и всё, – сказал, довольно улыбаясь, экс-кладовщик. – Теперь тебе и карты в руки. А сейчас идём в кают-компанию. Познакомишься со своим рабочим местом.

Кают-компания находилась в просторной палатке КАПШ-2. При свете трёх лампочек она выглядела довольно уютно. Справа от входа стоял длинный, сколоченный из папиросных ящиков стол человек на двадцать, покрытый растрескавшейся, когда-то зелёной с цветочками клеёнкой. Стулья заменяли деревянная скамья и с десяток знакомых мне по экспедициям жестяных банок, обшитых брезентом, с аварийными пятнадцатисуточными пайками. В дальнем конце виднелась полочка с книгами. Слева от входа помещался собственно камбуз: две двухконфорочные плитки, соединённые шлангом с газовым баллоном, установленным рядом с палаткой, небольшой разделочный стол, иссечённый шрамами, фанерный ящик-шкаф со стопкой кое-как вымытых алюминиевых тарелок, пяток кастрюль и сковородок разных размеров и большой закопчённый алюминиевый бак. Сбоку от разделочного стола выглядывал толстый чёрный шланг, обёрнутый куском оленьей шкуры, с краником на конце.

– Это наш водопровод, – пояснил Саша. – Там за стенкой установлена бочка со снегом. Его заготавливает дежурный. Он же должен следить, как работает АПЛ. Так что водой ты будешь обеспечен. Ну ладно, командуй, а я пошёл помогать гидрологам. – И Дмитриев шагнул за порог.

Я зажёг все четыре конфорки, повесил на крючок свою «француженку», сел на скамью и, достав трубку, закурил. Итак, я заступаю на многомесячное дежурство на кухне, вернее на камбузе.

Как-то сложатся мои дела? Сумею ли я научиться так готовить, чтобы не вызвать неудовольствие моих товарищей? Вся надежда была на «Книгу о вкусной и здоровой пище». Узнав, что отправляюсь на станцию, я позвонил маме в Кисловодск и попросил срочно выслать этот фолиант авиапочтой. Мама никак не могла понять, зачем в Москве мне понадобился сей кулинарный гроссбух. Никакого толкового объяснения я заранее не придумал и лишь промямлил, что собираюсь в экспедицию, пусть не волнуется из-за отсутствия писем, чем надолго поселил тревогу в сердцах родителей.

И кому только пришла эта бредовая мысль родить гибрид доктор-повар? Впрочем, она была не так уж нова. Видимо, в основе её лежало убеждение высоких начальников, что врач в экспедиции от работы не переутомится, ибо в Арктике люди почти не болеют. Эдакие чудо-богатыри. И хотя жизнь давно опровергла это странное убеждение, но идея совместительства твёрдо засела в головах начальства, подкреплённая рассуждениями об экономии государственных средств.

Мой поварской дебют состоялся в тот же день. Не рассчитывая на свои поварские таланты, я «налёг» на закуски, уставив стол всевозможной консервированной снедью из свежепривезённых запасов. В качестве горячего блюда я избрал свиные отбивные из полуфабрикатов, жарить которые научился в предыдущих экспедициях. Чтобы придать блюду большую привлекательность, я густо посыпал мясо зелёным луком, который после долгих уговоров выпросил у шеф-повара шмидтовской столовой. Гарнир – жареная картошка, которую я упрятал в спальный мешок, чтобы она не замёрзла во время полёта на станцию.

Скорость, с которой исчезло приготовленное мной кушанье, и требования добавки свидетельствовали, что мой дебют удался. Я благодарно выслушивал комплименты в свой адрес, хотя прекрасно понимал, что эта «ласточка» весны не сделает, поскольку запасов свинины и свежего картофеля у меня кот наплакал.

Когда обед подошёл к концу и на столе появились железные кружки с чаем, начальник радиостанции Костя Курко, тяжело отдуваясь после сытной пищи, сказал:

– Обед вы, доктор, соорудили отменный. Теперь потравили бы малость. А то свой репертуар мы уже наизусть знаем. Вася Канаки рассказывал, что травить вы большой мастер.

Я не заставил себя долго упрашивать.

– Хорошо. Расскажу вам историю про часы со Шмидтом. Только, может быть, кто-нибудь уже слышал её?

В ответ послышалось дружное «нет».

– Тогда слушайте, – начал я, присев у края стола. – Целую неделю на стол начальника политотдела Главсевморпути ложились загадочные радиограммы. Разные по стилю, но совершенно одинаковые по содержанию. Они шли из Игарки и Нарьян-Мара, с Диксона и мыса Челюскин. «Коллектив аэропорта Нарьян-Мар убедительно просит зарезервировать четыре комплекта часов со Шмидтом». «Лётный состав аэропорта Дудинка просит выделить для поощрения передовиков 10 штук часов со Шмидтом». «Полярники мыса Челюскин готовы приобрести 15 штук часов со Шмидтом. Деньги будут высланы немедленно».

Вы себе представляете, в какую ярость пришёл начальник? «Это что за херовина такая – часы со Шмидтом? – набросился он на помощника, растерянно разводившего руками. – Разберись, кто там безобразничает, и доложи. Даю тебе час, а не то смотри у меня!»

Не прошло и часа, как помощник вновь возник перед грозными очами шефа.

– Разобрался?

– Так точно. Это – проделки Кекушева.

– Кекушева? А при чём тут Кекушев?

– Именно он и при чём, – пролепетал помощник. – Кекушев летает первым механиком на самолёте Головина. Головин летит по маршруту Архангельск – мыс Шмидта. Я сверил время посадки самолёта в каждом порту с датами радиограмм. Они уходят или в тот же день, или на следующий.

– Ладно. Иди работай. Вернётся Головин – Кекушева немедленно ко мне.

Наверное, многие из вас слышали о Кекушеве. Николай Львович человек был неординарный и прославился не только как блестящий знаток авиационной техники, но и как великий мастер розыгрышей. Возможно, поэтому жертвы его не всегда безобидных шуток прозвали Кекушева «Леопардычем».

Секрет загадочных радиограмм скоро раскрылся. Прилетев в Игарку – это был первый аэродром посадки самолёта Головина, экипаж, как обычно, отправился в аэропортовскую столовую, где его ждал традиционный обед из копчёной рыбы, наваристого борща и жаркого из оленины. Бортмеханик захватил с собой объёмистую флягу со спиртом, именуемую «конспектом» (бидон со спиртом, находившийся на борту, именовался «первоисточником»). Наполнили кружки, произнесли первый тост за всех летающих в Арктике, и трапеза началась. Поговорили о московских новостях, о погоде на маршруте, о дамах, а когда, разомлев, запели любимую песню «Летят утки и два гуся», Кекушев, обняв за плечи начальника аэропорта, жарко зашептал ему в ухо: «Слушай, Петрович, ты же знаешь, как я тебя уважаю. Так вот, поделюсь с тобой одним важным секретом. Пока это тайна, и ты смотри никому ни гу-гу. Проговоришься – подведёшь меня под монастырь».

Начальник поклялся, что ни одна душа об этом не узнает.

– Тогда слушай. Второй часовой завод приготовил полярникам сюрприз: новые часы. Да не простые, а особенные. Корпус изготовили из дюраля списанных полярных самолётов, а на циферблате вместо цифр изображены портреты полярных лётчиков-героев: Водопьянова, Мазурука, Слепнёва и других. А в центре циферблата имеется маленькое окошечко, из которого каждый час выглядывает голова Шмидта и называет время. Снизу сделана подсветка в виде северного сияния. Часов, понимаешь, изготовлено немного, на всех не хватит, но если ты поторопишься, дашь радиограмму в политуправление Главсевморпути с обоснованной просьбой – думаю, тебя уважат.

На следующее утро радист «отбил» в Москву соответствующую радиограмму.

Успех окрылил Леопардыча, и начальник каждого следующего аэропорта, посвящённый в «тайну» необыкновенных часов, немедленно извещал Москву о своей просьбе.

Кекушев отделался выговором, но вся Арктика ещё долго хохотала, вспоминая историю «часов со Шмидтом».

31 октября в ожидании прилёта Титлова я решил не терять времени и окончательно войти в роль полярного кока. Пока я ломал голову, чем угостить дорогих гостей, Титлов благополучно приледнился. Вскоре в узкий просвет тамбура кают-компании протиснулась могучая фигура Водопьянова.

– Здравствуй, доктор, – пробасил он, расстёгивая тяжёлый меховой «реглан», – вижу, ты уже вполне оклемался. Не напоишь гостей чайком?

– Щас, Михал Васильич, сообразим. С этим нет проблем, да и с закуской тоже. Вот только ваше здоровье меня беспокоит. Как голова? Не болит?

– Да ты, доктор, не тревожься. Я же тебе ещё на Шмидте объяснил: на мне всё как на собаке заживает. А по части всяких разных травм у меня богатый опыт, – хохотнул он.

Пока Водопьянов чаёвничал, в кают-компанию ввалились все в снегу, как рождественские Деды Морозы, Сомов, Трёшников, Никитин и Комаров.

– Михал Васильич, надо срочно что-то решать. Световой день на исходе, а половина грузов валяется на Шмидте. Но дальнейшую доставку грузов «по-задковски» я допустить не могу. Иначе мы останемся на зимовку без газа, без папирос. Да и половину продуктов мы потеряем… Получается вроде школьной задачи с двумя трубами. Только вытекает у нас гораздо больше, чем втекает.

– А какой ты, Михал Михалыч, предлагаешь выход? – озабоченно спросил Трёшников, раскуривая погасшую трубку.

– По-моему, есть только один выход. Надо просить Задкова посадить машину на нашу полосу.

– М-да, – пробурчал Водопьянов. – Если мы ещё и эту машину разложим, мне лучше в Москву не возвращаться. – Он сделал несколько глубоких затяжек, задумавшись, как поступить.

Сомова поддержал Трёшников:

– Надо просить Задкова. Полоса ему знакома. Ведь он весной много раз сюда с грузом прилетал.

– Высаживать-то, он, конечно, высаживал. Да когда это было? И взлётная полоса была не такая короткая… От неё один огрызок остался.

– Не такой уж огрызок, Михал Васильич, – вступил в спор Комаров, сохранивший звание коменданта аэродрома, – во-первых, края трещины снова сошлись и уже смёрзлись. А во-вторых, я ВПП снова метр за метром облазил, и в самом конце её можно подчистить несколько застругов да срубить пяток небольших ропаков, получим добавочно метров триста, не меньше.

– Ну и задачку вы мне задали, – пробурчал Водопьянов. – Такую тяжёлую машину, как Пе-8, никто в Арктике ночью не сажал, да ещё на ледовый аэродром. Может, конечно, я напрасно опасаюсь и, обжёгшись на молоке, дую на воду? Но уж очень рискованно… – Он снова помолчал, выпуская к потолку клубы табачного дыма, и вдруг хлопнул ладонью по столу. – Да что мы, раньше не рисковали, когда впервые садились на тяжёлых машинах на Северный полюс?! А машина Пе-8 отличная. Я-то её хорошо знаю. На ней летал Берлин бомбить. И Василий Никифорович – лётчик отменный. Так что зови твоего шифровальщика, пусть подготовит радиограмму Задкову. Примерно так: «Прошу согласия на посадку аэродроме станции. Сомов». Нет возражений?

Ты бы нас, доктор, попотчевал бы чем-нибудь съедобным, – сказал Водопьянов, гася папиросу в консервной банке, полной окурков.

– У нас, Михал Васильич, как в Греции, всё есть, – отозвался я, ставя на стол тарелки с нарезанной колбасой и ветчиной из свежепривезённых запасов. Уловив многозначительный взгляд Сомова, я тут же достал из ящика бутыль со спиртом. Пока шло обсуждение, как обеспечить доставку грузов на станцию, я извлёк из мешка замороженную нельму и, орудуя своим десантным ножом, настругал целую гору прозрачно-розовых ломтиков строганины.

– Ай да доктор, – похвалил мою самодеятельность Водопьянов. – Быстро всё сообразил.

– Будем надеяться, что кухонный дебют доктора окажется не единственной его удачей, – сказал Трёшников.

– Есть и для тебя, доктор, подарочек, – сказал Водопьянов, хитро прищурившись. – Пойди пошуруй в тамбуре.

Я не заставил себя упрашивать и, пошуровав, нашёл внушительный свёрток. Водопьянов разрезал верёвку и достал два… примуса. Это были какие-то сделанные по спецзаказу, особые примусы, работающие на бензине. Их пузатые пятилитровые бачки сверкали медью.

– О це вещь, – прокомментировал появление новой кухонной техники Комаров и, не мешкая, вышел из палатки, чтобы заправить их бензином. Затем со знанием дела он разогрел горелку одного из примусов на газовом пламени. Когда она нагрелась докрасна, Комаров открыл краник и подкачал насосом, поджёг брызнувшую бензиновую струйку. Примус фыркнул и загудел низким басом, распространяя вокруг приятное тепло.

Примусы вызвали у всех присутствующих искренний восторг. Их появление позволяло решить несколько важных проблем: сразу упростило заготовку воды из снега и дало возможность ставить на огонь большие кастрюли, не используя газовые плитки. Когда дно кастрюли накрывало огонь плиты, в кают-компании сразу становилось холодно, как на аэродроме.

Все поздравили меня с великолепным подарком.

– Ну, Михал Васильич, потрафили вы мне. О лучшем подарке и мечтать нельзя!

– Ладно благодарить. Пользуйся на здоровье да корми ребят повкуснее.

Привезённые примусы оказались большим подспорьем в моих кухонных делах. На них водрузили дюралевые баки со снегом, который на глазах превращался в воду. На газовых плитках эта процедура длилась часами, а от вододобывающего агрегата пришлось отказаться. АПЛ сжирал тьму бензина, запасы которого были ограниченны.

Дневник

1 ноября

Сегодня ждём прилёта Задкова. Все взволнованы: сядет – не сядет. А вдруг полоса окажется маленькой? А вдруг её неожиданно сломает? Эти опасения терзают нас весь день. К тому же у всех в душе ещё не зарубцевалась рана от трагедии, происшедшей с самолётом Осипова. Но особенно волнуется Комаров. Он не только ответственный за аэродром, но и бывший лётчик, хорошо знающий, что такое «неожиданность» в авиации. За оставшиеся до прилёта часы он буквально истерзал себя и своих помощников. С утра бегает по аэродрому, заставляя засыпать снегом и утрамбовывать каждую подозрительную трещину, срубать каждый бугорок. Из больших банок, наполненных соляркой и ветошью, соорудил новый посадочный знак, расставив их в виде большой буквы «Т».

Наконец где-то на юго-западе послышался звук моторов.

– Летит! – заорал Комаров. – Зажигай сигнальные огни!

Одна за другой запылали банки с соляркой, расставленные вдоль взлётно-посадочной полосы.

В тёмном небе отчётливо засветились бортовые огни самолёта – зелёный и красный – и ослепительно ярко вспыхнули самолётные фары. Комаров пустил зелёную ракету: посадка разрешена. Задков прошёл над полосой, развернулся, осветив её фарами, сделал круг и пошёл на снижение. Мгновение, и колёса коснулись льда. Задков мастерски «притёр машину» у самого «Т». Гигант Пе-8 помчался по аэро- дрому, подняв снежные вихри четырьмя винтами, и, визжа тормозами, остановился за много метров до конца полосы. Развернувшись, он медленно покатил следом за Комаровым, размахивающим факелом.

Лётчиков окружили, жали им руки, поздравляя с успешной посадкой – первой в мире посадкой тяжёлого многомоторного самолёта на лёд в полярную ночь.

Пока экипаж с помощью зимовщиков разгружал машину, Задков, прихватив Комарова, отправился осматривать лётную полосу. Когда они вернулись, по довольному, обычно неулыбчивому лицу Задкова мы поняли, что наши труды не пропали даром.

– Молодец, Михал Семёныч, – сказал Задков, – полоса просто отличная. Сказать честно – не ожидал.

– Тогда пошли пить чай, – сказал Сомов.

– Извини, Михал Михалыч, почаёвничаем в следующий раз. Следом за нами летит Титлов. Надо ему освободить место.

– Хозяин – барин, – улыбнулся Сомов, – только у меня к тебе просьба. Хочу слетать с тобой на Шмидта, зуб вырвать. А то уже три дня мучаюсь. Терпежу никакого нет.

– Ну как отказать такому знатному пассажиру? Места у нас хватит.

Пока Сомов сходил в палатку за портфелем, экипаж, закончив разгрузку, преподнёс нам неожиданный и весьма приятный подарок – мешок со свежим картофелем и ящик с репчатым луком (тоже немороженым).

Не успели растаять в темноте огни Пе-8, как снова послышался гул самолётных двигателей, и через несколько минут мы уже копошились у грузовой дверцы, перетаскивая свёртки оленьих шкур, банки с пельменями и пятнадцатисуточными продовольственными пайками.

2 ноября

Мы снова волнуемся, поджидая самолёт Задкова. Но всё прошло благополучно. Он отлично посадил свой тяжёлый бомбардировщик на ледяное поле и, оставив экипаж разгружать машину, пошёл передохнуть в кают-компанию. Вместе с ним на станцию вернулся Сомов. За чаем, всё ещё держась за щёку, он поведал нам о своём визите к шмидтовскому зубному врачу. Тот прямо из кожи лез, чтобы выведать, откуда на его голову свалился необычный пациент. Вроде ни одного самолёта с Большой земли не было, да и лицо незнакомое.

Но пациент хранил глубокое молчание и лишь ойкнул, когда злополучный зуб выдернули из десны и он звонко шлёпнулся в эмалированную кювету. Этот рейс был последним, и Задков, попросив вахтенный журнал, сделал прощальную запись: «Нельзя не отметить и не оценить по достоинству напряжённый труд коллектива, в сочетании с российской смекалкой, в создании посадочной площадки на паковом льду. Площадка совершенно ровная и поддерживается в хорошем состоянии. Неоднократным приёмом самолётов различных типов, включая четырёхмоторный тяжёлый корабль, полярной ночью коллектив открыл новую страницу в освоении Центрального полярного бассейна. Задков, Зубов».

Перед отлётом в кают-компании вновь появился бортмеханик Иван Коратаев и, широко улыбаясь, положил на пол мешок. Мешок шевелился, издавал странные звуки, похожие на тихое похрюкивание.

– Это вам, доктор, персональный подарочек от членов экипажа.

Он развязал мешок, и из него высунулись пятачки живых поросят.

– Ну, доктор, – рассмеялся Сомов, – хорошую свинью вам подложили летуны!

Подарок был очень неожиданный, и я несколько растерянно взирал на двух упитанных поросят, выползших из своего убежища. Бедняги дрожали от холода, и я, загнав их обратно в мешок, потащил в свою палатку, где включил на полную мощь обе газовые конфорки. Немедленно палатка наполнилась советчиками-остряками, а пришедший в полный восторг Ропак то и дело норовил лизнуть поросят прямо в чёрные холодные пятачки.

Коля Миляев не упустил случая прокомментировать это событие украинской пословицей: «Не мала баба клопоту, той купила порося». 4 ноября в последний (восьмой) раз прилетел Титлов. К неописуемой радости Комарова, в кабине самолёта оказался автомобиль ГАЗ-64. Его выволокли по толстым доскам на снег. И хотя машину доставили в разобранном виде, Комаров то и дело похлопывал рукой по остывшему металлу, приговаривая: «Це вещь. Он нам ещё, голубчик, послужит».

С самолётом Титлова нас покидают «последние из могикан» – Благодаров, Яцун и Зайчиков, а вместе с ними Трёшников и Водопьянов.

Все собрались в кают-компании, выпили по прощальной чарочке спирта. А в вахтенном журнале появилась новая запись: «Уходя от вас последним самолётом на материк и оставляя ваш маленький коллектив на долгую и суровую полярную ночь, хотим заверить вас в том, что лётный состав полярной авиации всегда с вами. В любую точку на льду мы прилетим к вам, если нужна будет наша помощь. Уверенно и спокойно продолжайте выполнение возложенных на вас задач.

Мы восхищены вашей работой и мужеством, которое вы проявляете ежедневно, а в особенности в дни организации аэродрома и приёма самолёта в суровую полярную ночь Арктики. Желаем вам успешной работы, бодрости духа.

Жмём ваши руки.

Экипаж Н-556: Титлов, Сорокин, Фёдоров, Шекуров, Челышев, Водопьянов».

Вдоль полосы расставили банки с соляркой и ветошью и составили «Т».

– Ну что ж, – сказал Водопьянов, – присядем по русскому обычаю перед дорогой.

Мы молча расселись вокруг стола. Я оглядел моих новых друзей. Зайчиков опустил голову. По его щекам текли слёзы. Всегда весёлый Вася Канаки мрачно теребил свою бородку. Только Женя Яцун, верный своему долгу кинооператора, возился с камерой, перезаряжая в какой уж раз плёнку.

– Пора, Михал Васильич, – сказал, поднимаясь, Титлов и первым вышел из палатки. За ним потянулись остальные.

Итак, с отлётом Титлова обрывается живая связь с Большой землёй. Остаётся только радио. Но разве оно, передающее и принимающее лишь строчки цифр закодированных сообщений, может заменить живое общение с людьми?

Вот уже хлопнула дверца кабины, и Титлов, приоткрыв остекление пилотской, последний раз помахал рукой. Вздрогнули винты, загудели, набирая обороты, двигатели. Самолёт покатил к концу полосы, развернулся против ветра, остановился и, взревев двигателями, по- мчался по аэродрому. Вот колёса оторвались от ледяной поверхности, и машина, быстро набрав высоту, исчезла в густых ночных облаках. Теперь мы надолго остаёмся одни, отрезанные от мира.

Жалобно повизгивая, жмётся к ногам маленькая сучка Майна. Её и лохматого пса Тороса завезли к нам последним рейсом. Спать никому не хочется, а поднявшийся ветер, грозя перейти в пургу, вынуждает нас заняться перевозкой грузов с аэродрома в лагерь. За работой ночь прошла незаметно.

Возвратившись в палатку, я обнаружил шевелящийся мешок. Поросята! Я совсем забыл об этих бедолагах за лагерными хлопотами. Но что с ними делать дальше?

Макар Макарович Никитин, заглянув к нам в палатку, приподнял оленью шкуру и, увидев дрожащих от холода хрюшек, покачал головой.

– Ну, что будем с ними делать, доктор? Жалко бедняг. Смотри, как дрожат. Того и гляди замёрзнут насмерть.

– Ума не приложу. Резать их я не возьмусь. Рука не поднимется.

Резать поросят никто не взялся, даже всё умеющий Комаров.

– Может, их из пистолета застрелить? – посоветовал Дмитриев.

Пожалуй, это единственный выход. Не околевать же им от холода, а в лагере нет ни одного тёплого закутка, где бы их можно было подержать хоть некоторое время.

Скрепя сердце я соглашаюсь произвести ужасную экзекуцию. Неподалёку от камбуза Дмитриев развёл костёр из досок и приволок мешок с поросятами. Я вытащил кольт, навёл его дрожащей рукой на хрюшку и, почти не целясь, спустил курок. Мимо.

– Давай я пальну, – предложил Дмитриев.

– Ладно уж, я как-нибудь сам управлюсь.

Через несколько минут всё было кончено. Подошедший Курко, как старый охотник, ловко разделал туши, опалил их на огне костра и вручил мне, взяв обещание, что завтра на обед будут свиные отбивные.

– Кстати, доктор, а пистолеты вы привезли? – спросил Сомов.

– Целых одиннадцать штук. Американские кольты большого калибра и патроны к ним.

– Вот и отлично. Завтра в кают-компании раздадите всем оружие, патроны и проинструктируете всех, как за ними ухаживать и как ими пользоваться.

После ужина я принёс в кают-компанию ящик с пистолетами, «цинку» с патронами и свёрток с кобурами. Каждому персонально под расписку был вручён кольт. И по две обоймы, набитые патронами.

– О це вещь. Машина что надо, – заявил Комаров и тут же прикрепил кобуру с пистолетом к поясному ремню.

5 ноября

Закончив камбузные дела, я решил, что пора заняться медицинскими. Распаковал ящик с инструментами, медицинскими приборами и медикаментами…

Подкачав начинавшую тухнуть паяльную лампу, достал из чемодана три общих тетради, положил стопкой на стол перед собой и закурил трубку. Ароматный дым «Золотого руна» кольцами поплыл к потолку. Растерев застывшие пыльцы, я открыл первую тетрадь и карандашом вывел на первой странице: «Дневник В.Г. Воловича. Дрейфующая станция «Северный полюс – 2», начат 28 октября 1950 года. Закончен…».

Стараясь воспроизвести события всех дней с момента прилёта на станцию, я исписал корявым почерком несколько страниц, пока мой писательский пыл окончательно не угас. Тогда я взялся за вторую тетрадь.

Заглавный лист её украсила надпись: «Тетрадь – декадник наблюдений за личным составом ДС-1». В неё я буду заносить результаты медицинских осмотров и прочих наблюдений.

Третья тетрадь предназначалась для журнала амбулаторных приёмов.

– Чем это так вкусно пахнет? – спросил Дмитриев, появляясь на пороге. – Хорош табачок. Дай потянуть. – Саша сделал несколько затяжек. – По мне, всё же лучше «Беломор», – сказал он, возвращая мне трубку.

– De gustibus non disputantur, – изрёк я, несколько обидевшись на его пренебрежительное замечание.

– А это по-каковскому?

– По-латыни: «О вкусах не спорят».

Дмитриев скрылся за занавеской, а я принялся за работу. Поскольку ранее я никогда не вёл дневников (а жаль!) и мой литературный опыт ограничивался лишь школьными сочинениями на темы типа «Гамлет – принц Датский» и «Евгений Онегин и его эпоха», дело продвигалось медленно. Исписав несколько страниц, я в изнеможении откинулся на спинку стула. Но почин был сделан. Я спрятал дневник в чемодан и, быстро раздевшись, нырнул в заледенелое нутро спального мешка.

6 ноября

Погода держится неустойчивая. Ясное звёздное небо то и дело заволакивают тучи, крупные снежные хлопья укрывают всё вокруг белым саваном. Всё чаще задувает позёмка, гоняя по лагерю маленькие снежные смерчи. Мы торопимся с перевозкой грузов в лагерь. Не ровён час, разразится пурга, и тогда мы можем недосчитаться снаряжения, исчезнувшего в глубоких сугробах. О её приближении говорит быстро падающее барометрическое давление. Мы работаем не покладая рук и порой так устаём, что некоторые буквально засыпают за обеденным столом.

Я постепенно постигаю азы кулинарного искусства. Пока меня выручают пельмени, заготовленные в огромном количестве, которые я научился готовить во время полярных экспедиций, твёрдо усвоив, что при варке не надо жалеть перца и лаврового листа, подавать их на стол следует, как только они всплывают (иначе вкус не тот), и не забывать об уксусе и сливочном масле. Кроме них, в моём продуктовом арсенале было несколько ящиков полуфабрикатов – аккуратно завёрнутых в целлофан антрекотов, бифштексов и отбивных котлет.

Науку жарить мясо я усвоил ещё в Москве в процессе своей холостяцкой жизни. Но пора начать изобретать что-нибудь новенькое, особенно первые блюда – супы, борщи и прочее.

7 ноября

– Ты, часом, не забыл, что сегодня праздник? – спросил Дмитриев, разбудив меня чуть свет.

– Помню, Саша. Только ты мне помоги подготовить праздничный стол. Я ведь ещё плохо ориентируюсь на твоём складе. Надо сделать ужин повкуснее.

– Сделаем всё как надо. Не боись, – заверил меня Дмитриев. – Вот только бы ты ещё тортик сообразил. Какой праздник без торта!

– Торт, пожалуй, я не осилю, – сказал я смущённо.

– А что в нём мудрёного? У меня на складе специальная печка есть, «чудо» называется. В ней Вася Канаки такие кексы пёк – пальчики оближешь.

– Ну, тащи своё «чудо». Давай попробую тоже кекс изобразить. Ведь не боги горшки обжигают. Только ты помалкивай. Не получится – стыда не оберёшься.

– Щас, я мигом, – сказал Саша и, сбегав на склад, вернулся, держа в руках нечто похожее на высокую закопчённую кастрюлю. Раскрыв «Книгу о вкусной и здоровой пище», я, к счастью, обнаружил в ней описание «чуда» и рецепты по приготовлению кекса. Прежде всего я переписал на бумажку перечень всех необходимых кексовых ингредиентов. Отсутствовал только ванилин, каковой, по мнению авторов «талмуда», был крайне необходим. Не мудрствуя лукаво, я решил обратиться за помощью к аптечке. Покопавшись в груде конвалюток с таблетками, я остановил свой выбор на цитрамоне, в котором, как я полагал (правда, ошибочно, как выяснилось впоследствии), содержится ванилин. Свалив на стол все необходимые продукты, я засучил рукава и принялся за дело: насыпал гору муки в эмалированный таз, развёл теплой водой сухое молоко и смешал с мукой. Видимо, я переусердствовал. Тесто получилось жидким, как кисель. Я досыпал ещё муки – теперь оно стало чертовски густым. Пришлось эту процедуру повторять несколько раз. Я скатал колобок, опустил его в кастрюлю с теплой водой и повесил высоко над плиткой, чтобы тесто подошло. Через час, когда колобок располнел, я извлёк его из воды, обсыпал мукой, скатал в колбаску, бережно уложил своё произведение в «чудо» и поставил на огонь. Когда кекс покрылся коричневой корочкой, Дмитриев, выполнявший роль консультанта и дегустатора, отщипнул кусочек.

– Шик-модерн, – сказал он, причмокнув. – По-моему, получилось даже лучше, чем у Канаки. – В Сашином понимании это была высшая похвала моему искусству.

После обеда я попросил не задерживаться. Когда кают-компания опустела, я поскорей вымыл посуду и принялся с помощью Саши готовить праздничный стол, вывесив на дверце палатки надпись: «Просьба до 20:00 не появляться». Мы без устали резали, чистили, вскрывали банки с консервами, а затем, застелив стол белоснежной скатертью, принялись расставлять яства. Надо сказать, что по обилию и разно- образию закусок мы могли дать фору любому столичному ресторану. Не хватало только свежих овощей. Тут уж ничего не поделать. Арктика всё же. Вот только сервировка нашего стола отнюдь не напоминала ресторанную. Фарфор обеденного сервиза заменяли алюминиевые миски и железные тарелки с потрескавшейся эмалью.

Роль хрустальных фужеров выполняли железные кружки и чудом сохранившаяся пара стаканов. Не отличалась разнообразием и питейная часть. Если не считать пары бутылок портвейна, выданных Сомовым из неприкосновенного запаса, единственным напитком был разведённый спирт. Чтобы внести «свежую струю», я накануне изготовил новые оригинальные напитки: клюковку и коктейль «Кровавая Мэри». Первый родился из смеси спирта и клюквенного экстракта, обнаруженного на складе, второй представлял смесь того же спирта с разведённой томатной пастой.

Ровно в восемь вечера в кают-компанию ввалилась изнывающая от нетерпения толпа едоков. Как только все заняли места за столом и принялись раскладывать закуски по тарелкам, я извлёк заветные бутыли из шкафа.

– Що це таке? – привычно недоверчиво встретил их появление Комаров.

– Предлагаю вниманию почтенной публики новые полярные напитки клюковка-экстра и коктейль «Кровавая Мэри», – с гордостью в голосе провозгласил я.

– Ну, доктор, ты даёшь! – весело воскликнул Миляев. – Насколько я понимаю, сей коктейль – смесь водки и томатного сока. Ну, со спиртом всё понятно, а где ты томатный сок раздобыл?

– А томат-паста на что?

– Что ж, попробуем твоего коктейля, – сказал Яковлев, наполняя стакан бордовой жидкостью. – Очень даже неплохо, – заключил он, сделав большой глоток, и вытер губы видавшим виды носовым платком.

Дегустация напитков прошла успешно.

– Только, друзья, вы не очень налегайте, – сказал, усмехнувшись, Сомов. – Спирт – он ведь и с томатной пастой спирт.

Все наполнили кружки и после традиционного официального тоста «За нашу великую Советскую Родину!» принялись поглощать закуски.

Когда первый приступ голодного ожидания был утолён, я сдёрнул полотенце, скрывавшее сюрпризное яство, и водрузил на стол большое блюдо с пышущими жаром свиными отбивными, украшенными кружками жареного картофеля и посыпанными свежим зелёным луком, который я бережно хранил в рукавице-грелке. Отбивные были встречены одобрительными замечаниями и, судя по тому, что все потянулись за добавкой, получились неплохими. Праздничное веселье было в самом разгаре, тосты следовали один за другим, старые, давно знакомые анекдоты встречались одобрительным смехом. Когда все окончательно насытились и потребовали чая, на столе появился кекс, покрытый золотисто-коричневой корочкой.

– Ай да доктор! – восхитился Гурий Яковлев. – Ну, молоток!

– Как говорили древние римляне: Feci quod potui. Faciant meliora potentes – «Я сделал всё, что мог, кто может – пусть сделает лучше», – изрёк я и протянул стакан, который мигом наполнил Гудкович.

– «Он знал довольно по-латыни, чтоб эпиграфы разбирать», – мигом отреагировал Миляев.

– Ладно вам, Николай Алексеевич. Оказывается, наш доктор не только повар, но и полиглот, – весело заметил Сомов и по праву начальника первым отрезал себе кусок кекса.

– Всё отлично, – мечтательно вздохнул Дмитриев, – одного только не хватает. К нам за стол ещё бы…

– Да знаю я, чего тебе не хватает, – сказал с ехидцей Комаров.

– Ну и чего же? – осведомился Яковлев.

– Конечно, девиц, – сказал Комаров. – Ох ты, Санька, и дамский угодник, едрёна корень.

– Ну и что в этом особенного? – огрызнулся Саша. – Посмотрел бы я на тебя, скромника, если бы доктор вместо груды медикаментов хотя бы парочку дам привёз. Ты бы первый к ним начал приставать, – отпарировал Саша.

– Парочку дам? – подхватил я, осенённый внезапно пришедшей в голову идеей. – А ведь я действительно привёз двух дам, правда, резиновых.

– Резиновых? – насторожился Дмитриев. – Ну и выдумщик ты, доктор. Что это, галоши или сапоги? – хохотнул он.

– Знаешь, Саша, как говорят: не любо – не слушай, а врать не мешай, – сказал я безразличным голосом, чтобы придать убедительности своим словам. – Дело в том, что я перед отъездом из Москвы получил двух резиновых женщин. Их изготовил в порядке эксперимента ленинградский завод «Красный треугольник» (все знали, что этот завод славится своими резиновыми изделиями). Они их так и назвали: «Резиновая женщина системы спермогон». Она предназначена для мужских коллективов, находящихся в условиях автономного существования. Они и обратились с просьбой к руководству Главсевморпути провести испытания на одной из полярных станций. Поскольку мы и есть такой коллектив, Кузнецов поручил мне провести испытания.

– Ладно травить, – сказал Саша, явно заинтересовавшись. – А какие они на вид? Что, похожи на настоящих женщин?

Все замерли, поняв, что рыбка схватила наживку, в ожидании продолжения розыгрыша.

И тут моя фантазия разыгралась вовсю: что значит похожи? Да они сделаны просто классно. Личики как у киноактрис, глаз не оторвёшь. Волосы – настоящие. Грудки и всё прочее – ничего не забыто. Если одеть в платье – не отличишь от живой!

– Так они же холодные?

– Их перед использованием надо заполнить горячей водой – и никаких проблем.

– Ух ты! – воскликнул Саша, кажется, окончательно поверивший моему рассказу.

– Это не их привезли в МАГОН перед отлётом в красивых ящиках с большими красными крестами? – подыграл мне Миляев, мгновенно оценив комизм ситуации.

– Их самых, – подтвердил я, изо всех сил стараясь сохранить серьёзность.

– Подумаешь, доктор, удивил, – сказал Яковлев, у которого в глазах под толстыми линзами очков запрыгали черти. – Да америкашки давно до этого додумались. Они чуть ли не каждую экспедицию снабжают резиновыми красотками.

– Только дело в том, – сказал я, изобразив на лице эдакую растерянность, – что мне передали их для проведения половых испытаний, чтобы наладить массовый выпуск, а я так до сих пор и не решил, кому доверить это ответственное дело. Их ведь всего две штуки, а нас одиннадцать. Может, Михал Михалыч, вы решите, как поступить?

– Нет уж, доктор, вы сами решайте эту проблему, – сказал Сомов, отвернувшись, чтобы скрыть улыбку.

И тут Дмитриев не выдержал:

– Может, меня возьмёшь в испытатели? Ей-ей, не подведу.

– Нет, дружище, – глубокомысленно изрёк я. – Ты человек эмоциональный, ещё что-нибудь не так сделаешь, порвёшь или испортишь, а мне потом расхлёбывай. Они ведь кучу денег стоят. Экспериментальные же. Да и потом надо отчёт подробный написать, а ты человек занятой.

– Напишу, честное слово, напишу. Вот тебе крест, – разгорячился Саша, обиженный моим недоверием. – А насчёт материальной ответственности, так ты не беспокойся. Если хочешь, хоть сейчас расписку напишу.

Тут же на столе появился лист бумаги, и чья-то услужливая рука протянула карандаш.

Под мою диктовку он вывел каллиграфическим почерком: «Расписка. Я, гидролог дрейфующей станции «Северный полюс – 2» Дмитриев А.И., получил от врача экспедиции резиновую женщину системы «спермогон» для проведения половых испытаний сроком на 10 дней. По окончании испытаний обязуюсь представить подробный научный отчёт. В случае повреждения объекта готов нести полную материальную ответственность».

Саша поставил свою заковыристую подпись. Я аккуратно спрятал в карман расписку, стараясь не смотреть на товарищей, которые буквально давились от хохота.

– Ну что, пошли, – сказал он, поднимаясь.

– Куда пошли? – спросил я, изображая изумление.

– Как куда? За женщиной.

– Да ты с ума сошёл? Я же «при буфете».

– Пусть Зямочка в твоё отсутствие покомандует.

– Нет уж, извини, Саша. Придётся потерпеть до утра. Завтра сходим на склад, распакуем ящики – и испытывай себе на здоровье.

Дмитриев смирился. Но, как оказалось, он ещё до подъёма сбегал на склад и переворошил там всё в поисках желанного груза.

Впрочем, уже в обед, под градом ехидных вопросов, он понял, что попал впросак. Он было обиделся, но природное добродушие взяло своё.

– Ну, доктор, держись. Попомню я тебе резиновых женщин. – Он помолчал и вдруг, широко улыбнувшись, сказал: – А всё-таки жаль, что это только розыгрыш.

8 ноября

Притащившись поутру в кают-компанию, ещё полусонный, я принялся наводить порядок на камбузе. Прежде всего надо было вымыть гору грязной посуды, оставшейся от вчерашнего пиршества. Включил обе газовые конфорки, наполнил снегом баки, налил спирт на примусный лоточек и, когда горелка раскалилась, заработал поршнем. Примус весело загудел, за ним второй. Я уже хотел поставить на него бак со снегом, как вдруг обратил внимание, что примус упорно не хочет стоять вертикально.

Осмотрев его, я с удивлением обнаружил, что днище бачка приняло странную полушаровидную форму. Я тут же исследовал второй примус. С ним произошла та же история. Не раздумывая о причинах столь странного явления, я ногой вытоптал в полу лунки, вставил в них разбухшие примусные баки и уселся рядом, страшно довольный своей сообразительностью. Неожиданно в кают-компании появился Комаров.

– Ну, как дела? – осведомился он.

– Да вроде ничего, всё нормально, только с примусами что-то странное приключилось. Бачки немного выдуло.

– Выдуло, говоришь? – встревожено спросил Комаров. – А ну, дай поглядеть.

Я снял бак со снегом и приподнял примус над лункой.

Комаров посмотрел и ахнул:

– А ну быстрей туши их к чёртовой матери! Ты что, сдурел? Они же вот-вот могут так жахнуть, что ни от палатки, ни от тебя ничего не останется. Это же надо быть таким идиотом, чтобы сварганить примус, работающий на бензине, и не позаботиться укрепить днище.

Я послушно погасил оба примуса и выбросил их из палатки в сугроб.

– Чего ж теперь делать, Михал Семёныч? Ведь снег топить не на чем.

– Ладно, не тужи, доктор. Я сейчас принесу ещё одну плитку, у меня она осталась в загашнике, и паяльную лампу. Всё будет тип-топ.

Только когда Комаров ушёл, я всерьёз задумался над его словами и ужаснулся, представив, как с грохотом взрываются примусы. У меня даже мурашки побежали по спине. Потеря примусов создавала непредвиденные трудности. Однако настоящие трудности были ещё впереди.

Поздно вечером, когда я вернулся в своё жилище и, забравшись в спальный мешок, задремал, палатка неожиданно содрогнулась от сильного толчка. Со стола попадали кружки, книги и банки с лекарствами. С грохотом шлёпнулся на пол тяжёлый стерилизатор с инструментами. Нас словно выдуло из спальных мешков. На ходу натягивая шубы, мы выбрались наружу.

Нас встретили удары ветра, завывавшего на все лады. Но сквозь эти ставшие привычными звуки с юга явственно слышались подозрительные трески и покряхтывания.

– Пошли посмотрим, – сказал Гудкович, зажигая фонарь.

Закрываясь от ветра, мы прошли с полсотни шагов, когда яркий луч фонаря выхватил из темноты груду шевелящегося льда. Там, где ещё вчера простиралось ровное поле, шевелилась груда сторошенного льда, напоминавшая спину чудовищного доисторического ящера. Льдины налезали друг на друга, хрипели, стонали и вдруг, словно обессиленные, замирали, вывернув к небу свои искорёженные бока. Но, как показал осмотр, в котором приняли участие ещё трое любопытных, наша льдина, по счастью, оказалась целёхонькой.

12 ноября

Пурга работает по полной программе. Потоки снега несутся, как в аэро-динамической трубе. В двух шагах ничего не разглядеть, да и сделать эти шаги можно только на карачках. Стоит приподняться, как ветер сшибает с ног. Преодолев полосу препятствий, отделявших меня от камбуза, я попытался приподнять откидную дверь, но не тут-то было. Огромный надув плотно закрыл вход в спасительное убежище. Разыскав в темноте лопату, торчащую у входа, я с остервенением накинулся на сугроб.

Прошло минут пятнадцать, прежде чем мне удалось проникнуть внутрь. Но зато какое блаженство – оказаться под защитой надёжных палаточных стен. Я торопливо зажёг все конфорки и, сбросив на пол промороженную шубу, с чувством блаженного покоя окунулся в тёплые потоки воздуха. Согревшись, я принялся за привычную работу. Полистав свой кулинарный талмуд, я решил удивить моих едоков настоящим украинским борщом. И, хотя это был первый борщ в моей биографии, я не сомневался в успехе, ибо твёрдо следовал совету Водопьянова – мяса должно быть больше, чем воды. Выждав, когда мясо проварилось, я набухал в кастрюлю свежего картофеля, сухого лука, моркови, добавил томат-пасты и сунул пару стручков красного перца. Борщ выглядел весьма аппетитно. Его бордовая поверхность отливала узорами жира, сквозь которые, словно рифы, проглядывали сочные мослы. Наконец все собрались за столом, принюхались к ароматному, клубившемуся над кастрюлей пару.

Гидролог Гурий Яковлев

«Ил» на полюсе

Михаил Сомов исследует химический состав воды

Радист Георгий Щетинин, врач, повар Виталий Волович, механик, изобретатель Михаил Комаров

Гидролог Зяма Гудкович

Виталий Волович

Участник двух дрейфов аэролог Василий Канаки

Участник двух дрейфов радист Константин Курко

Участник двух дрейфов механик Михаил Комаров

Скрестив руки на груди, я нетерпеливо ждал заслуженных похвал. Как вдруг Комаров, покопавшись ложкой в борще, выудил какой-то продолговатый предмет.

– А це що таке? – ехидно вопросил он, подняв свою находку над тарелкой. Разглядев её, я ахнул. Бирка. Видимо, эта проклятая фанерка, на которой писали вес и сорт оленины, примёрзла к туше, замаскировавшись инеем.

Меня попытался спасти Яковлев.

– Подумаешь, бирка. Невидаль какая, – сказал он, добродушно хохотнув. – Может, это у доктора особое блюдо – «борщ с биркой». И, кстати, очень даже неплохое. А ну-ка, Виталий, сообрази мне ещё одну мисочку.

Пример Гурия оказался заразительным. За ним и остальные потребовали добавки.

Переборов смущение от допущенной оплошности, я набрался нахальства и заявил, что в фанере содержатся особые витамины группы Ф. Моя промашка вызвала целый поток воспоминаний, связанных с деятельностью присутствующих на кулинарном поприще.

Поварёшка перешла в руки Жоры Щетинина. Он долго шуровал в бачке, пытаясь извлечь вкусную кость, но, как говорил китайский мудрец Конфуций, «трудно поймать чёрную кошку в тёмной комнате, особенно тогда, когда кошки там нет».

– Ну хватит копаться, – гаркнул Костя Курко, отбирая поварёшку у своего зама.

Вы все хорошо знаете острый Костин язык, «филиппику», которую и сегодня не решусь воспроизвести на бумаге.

Михаил Михайлович не вмешивался в баталию и лишь загадочно улыбался. Когда Костя закончил своё выступление, Сомов спросил, усмехнувшись:

– Гурий Николаевич, а куда же, действительно, подевались всеми любимые мослы?

Пришлось опубликовать рецепт «охотничьего супа». А за время баталии я всё же успел нажарить антрекотов и добавить сахара и клюквенного сока в компот.

Моё положение было трудным, и я нет-нет да и слышал ворчливые замечания в свой адрес. Но, помня совет Водопьянова, я благоразумно молчал.

– Но насчёт пересоленной сегодня каши, тут просто ошибочка произошла, – сказал я. – Закрутился я и, видимо, второй раз посолил. Ведь ещё древние римляне говорили: Errare humanum est – «Человеку свойственно ошибаться».

– Ладно, – сказал Никитин. – От ошибок никто не застрахован. Только они бывают посерьёзнее, чем пересоленная каша. Я вот вчера просматривал результаты наших промеров глубины океана и всё задавал себе вопрос: где это Уилкинс обнаружил глубину океана 5440 метров? Что-то мы с Михал Михалычем таких глубин не встречали. А ведь работал почти в этом самом районе.

– А чем он измерял глубину? Тоже лебёдкой? – поинтересовался Яковлев.

– Он пользовался эхолотом.

– Значит, либо эхолот наврал, либо Уилкинс ошибся с измерениями.

– Скажи, Макарыч, ты какого Уилкинса упомянул? Не того ли, что прославился полётом на Полюс недоступности ещё в двадцатых годах, а потом отличился во время поисков пропавшего самолёта Леваневского? – спросил Щетинин.

– Он самый, – сказал Никитин.

14 ноября

К утру пурга наконец выдохлась. Лишь небольшой ветерок всё ещё продолжал гонять по лагерю мелкую снежную пыль да крутил маленькие весёлые смерчи между палатками.

Несколько дней назад, когда Макар Никитин за обедом предложил навести порядок в нашем хозяйстве, собрав в одно место разбросанное по лагерю имущество, его идея не вызвала прилива энтузиазма.

– И чего горячку пороть, – сказал Курко. – И так все ухайдокались. Лежало оно спокойно полтора месяца. Так что ему сделается, если погодить недельку.

Его поддержали Гурий и Саша. Спор грозил затянуться, если бы не вмешался Сомов. Вместо своей любимой присказки «торопиза не надо» он твёрдо сказал: «Надо торопиза. Вы что, забыли святой закон полярников – никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня?»

И он, как всегда, оказался прав. Не собери мы наше имущество, уложив ящики в аккуратные штабеля, перетащив в одно место баллоны с газом и поставив их «на попа», перекатив к складу бочки с бензином, – много бы чего мы не досчитались. Они бы исчезли под снегом, и никакие бы археологические раскопки не помогли их обнаружить. Зато сегодня, страшно довольные своей предусмотрительностью, а если сказать по справедливости, то предусмотрительностью Михал Михалыча и Никитина, вооружившись лопатами, под шутки-прибаутки принялись расчищать наши склады, превратившиеся в высоченные скифские курганы. Снег стал плотным и с трудом поддавался лопатам. Мы основательно умаялись, прежде чем последний баллон, последняя бочка были освобождены.

Усталые, но довольные, мы разбрелись по палаткам, но не успели стянуть с себя промёрзшие шубы, как льдину так тряхнуло, что с полок и стола посыпались книги, кружки, тарелки. Опасения Яковлева оправдались. Соседнее поле годовалого льда наехало на наш ледяной остров. Он, правда, не пострадал, но вдоль его восточного берега выросла внушительная гряда торосов.

15 ноября

Разнообразя свою унылую кухонную жизнь всякого рода придумками, я на этот раз принялся сочинять правила, которыми следует руковод-ствоваться коку в процессе творческого освоения кулинарного искусства.

1. Полярным коком не рождаются. Его назначает начальство, вне зависимости от знаний, способностей и основной специальности.

2. Критика – движущая сила кулинарного искусства. Помни, что едок всегда прав, даже если он не прав.

3. Самомнение кока – главный его враг.

4. Твори, экспериментируй, не щадя желудка своих подопечных.

5. Рецепт вкусного супа (борща, щей и т. д.): много мяса – мало воды.

6. Готовя пельмени, помни: они, подобно подводной лодке, обязательно должны всплыть.

7. Не оригинальничай: курицу перед варкой очисти от перьев и потрохов.

8. Прежде чем положить оленину в щи (борщ или суп), не забудь осмотреть её со всех сторон: не примёрзло ли к ней какое-нибудь инородное тело – бирка, жестянка или что-нибудь другое несъедобное.

9. Прежде чем заняться котлетным фаршем, не забудь поставить бачок с горячей водой для спасения замёрзших пальцев.

10. Не доверяй солить первое помощникам. Опыт показывает: они легко путают соль с лимонной кислотой или содой.

11. Не поддавайся искушению поручить заготовку продуктов на завтрак дежурному по лагерю. Не потакай безответственному расточительству.

12. Повесив оттаивать замёрзшие буханки хлеба, не забывай о них, иначе шишка на голове обеспечена.

13. Не жалей сахара для компота, ибо он, как поцелуй, должен быть не только горячим, но и сладким.

14. Уходя из камбуза, потуши свет и выключи газ, если не хочешь получить нагоняй.

18 ноября

– Ну и холодина сегодня, – сказал Гудкович, растирая застывшие пальцы над газовым пламенем. – На минуту снял рукавицы, чтобы записать метеоданные, и руки в момент замёрзли. Думал, отморозил.

– Подумаешь, удивил ты нас морозом, – сказал из-за занавески Дмитриев, – зато уже четыре дня как тишь да гладь да божья благодать. Ни подвижек, ни торошений, и вообще никаких происшествий.

Типун ему на язык. Среди ночи я проснулся от каких-то странных толчков. «Неужели Санька накаркал и начались подвижки?» – подумал я, высунувшись из спального мешка. И тут мой взгляд упал на странную фигуру, стоявшую на коленях у моей койки. При мутном свете лампочки я даже не сразу понял, что это Миша Комаров.

– Ты это что, Семёныч? – испуганно спросил я, мгновенно проснувшись.

Закрываясь от порывистого ветра, мы буквально ползком добрались до комаровской палатки. Михаил, кряхтя и стеная, забрался в спальный мешок, а я зажёг обе горелки и, повозившись с паяльной лампой, запустил её на полную мощь. Уложив своего пациента на живот, я принялся осторожно ощупывать его поясницу. Мышцы были сильно напряжены, и каждое прикосновение причиняло острую боль. Комаров охал, скрипел зубами, но стоически выдержал осмотр.

– Ну, старик, – сказал я успокаивающим тоном, – у тебя радикулит. Ты раньше-то болел им?

– Он, проклятый, меня с войны мучает. Но так сильно ещё никогда не прихватывало.

– Ладно, потерпи малость. Сейчас приготовлю грелку, сделаю растирание, примешь лекарство, отлежишься и через тройку дней будешь как огурчик.

– Да ты что, доктор? У меня работы навалом. Некогда мне разлёживаться.

– Ты лежи да помалкивай, – строго сказал я, – а не то Сомову пожалуюсь.

Поставив на плитку чайник, я сбегал за лекарствами в свою палатку. Пока вода нагревалась, я вылил на ладонь густую, желтоватую, остро пахнувшую смесь из скипидара, камфары и хлороформа и принялся растирать комаровскую поясницу. Когда процедура была закончена, я залил кипятком грелку, положил её на поясницу и обернул широким шерстяным шарфом.

– Ну вот, порядок. Теперь прими таблетки и постарайся заснуть.

Когда Комаров задремал, я отправился на камбуз. Восемь пар глаз уставились на меня с безмолвным вопросом.

– Что там с Комаровым приключилось? – спросил озабоченно Сомов.

– Радикулит, – коротко ответил я.

– Эка невидаль! Самая что ни на есть арктическая хворь, – сказал Курко, потирая поясницу.

– И геморрой тоже, – заявил Дмитриев тоном знатока.

– Во всём ты у нас, Саня, разбираешься, – заметил, усмехнувшись, Миляев. – Что в авиации, что в медицине.

Миляевский комментарий к заявлению Саши всех развеселил. Сразу с лиц присутствующих исчезло настороженное выражение.

– И надолго Комаров слёг? – спросил Никитин.

– Думаю, на недельку. Отлежится, и всё будет в порядке.

– Лиха беда начало, – буркнул Курко.

Костя как в воду смотрел. Днём я то и дело забегал проведать моего больного. Дело явно пошло на поправку. Боли в пояснице поутихли, и он попросил принести что-нибудь «пожевать».

Но, как говорится, беда не приходит одна. Вечером занемог Яковлев. Правда, температура оказалась всего 37,5˚, но кто его знает, как потечёт заболевание в условиях нашей жизни. Гурий хрипло кашляет, ругается на чём свет стоит, но ложиться в постель не желает.

С прогнозом болезни Комарова я явно промахнулся. Он, ворча и покряхтывая, явился на ужин в кают-компанию.

– Михал Михалыч, всё в порядке, – заявил Комаров, – могу завтра идти на аэродром.

От моих возмущённых требований немедленно отправляться в постель он только отмахнулся.

– Ну чего ты, Виталий, гоношишься? Чего мне сделается? Заживёт как на собаке.

В этом был весь Комаров, с его пренебрежением к медицине, жаждой деятельности и неистощимым трудолюбием.

19 ноября

Все жители лагеря в волнении: исчез Ропак. Вот уже вторые сутки, как от него ни слуху ни духу. Заблудился ли он в торосах, попал в трещину, встретился с медведем или схватился с Торосом, пустившимся в бега? Саша Дмитриев места себе не находит. Он, прихватив Зяму, уже несколько раз обшарил все окрестности лагеря в поисках собаки. Но безрезультатно.

И вдруг сегодня, когда мы уже забрались в спальные мешки, откидная дверца приподнялась и в палатку протиснулся Ропак. Но Боже мой, в каком виде! Отощавший, со свалявшейся шерстью, с незажившими царапинами на морде. Помедлив, он, прихрамывая, направился к Сашиной койке и, став на задние лапы, положил передние ему на грудь.

– Ропачок, милый, нашёлся, – со слезами в голосе пробормотал Дмитриев, обнимая собаку. – Кто же тебя так ухайдакал, бедняга?

Ропак лизнул Сашу в нос, опустил лапы на пол и поприветствовал меня с Зямой лёгким повизгиванием. Постояв немного, он подошёл к газовой плитке, растянулся на полу, положил голову на вытянутые лапы и тяжело вздохнул, как смертельно усталый человек.

До чего же красив наш Ропак! Стройный, мускулистый, с настороженными ушами, вытянутой мордой, украшенной большими карими глазами, в которых светится недюжинный, хотя и совершенно собачий ум. Пёс ужасно обидчив, и стоит прикрикнуть на него, как он опускает голову и медленным шагом покидает палатку.

22 ноября

Курко ворвался на камбуз с криком:

– Доктор, скорей! Жора Щетинин помирает.

Я нахлобучил шапку и в одном свитере помчался к радиостанции. У входа в палатку стояли Гудкович и Петров, поддерживая под мышки обмякшее тело Щетинина.

Из раскрытой настежь двери валили белые клубы: это тёплый палаточный воздух, мгновенно охлаждаясь, превращался в пар. К моему приходу палатка успела достаточно проветриться, и Щетинина внесли внутрь, бережно уложили на койку. Он был без сознания. На белом как мел лице выделялись обведённые тёмными кругами запавшие глаза. Из посиневших губ вырывалось хриплое дыхание. Я пощупал пульс: 120 ударов в минуту.

Все признаки указывали на острое отравление окисью углерода. Не теряя времени, я зажал ему пальцами нос и, прижавшись губами к его полуоткрытому рту, сделал сильный выдох. Потом, дав ему самостоятельно выдохнуть, повторил эту процедуру ещё несколько раз.

Пока я делал искусственное дыхание, Дмитриев сбегал в палатку за ящиком скорой помощи и, следуя моим указаниям, поставил на плитку стерилизатор, наполнил его водой и опустил в него десяток иголок и три завёрнутых в марлю шприца.

Вскоре вода закипела. Наложив жгут чуть выше локтевого сгиба, я протёр его йодом, а затем спиртом и, набрав в шприц 20 кубиков глюкозы, вонзил иголку в набухшую вену, чуть потянул поршень, и содержимое шприца окрасилось кровью. Я слегка ослабил жгут и медленно ввёл жидкость в вену. Ну, кажется, всё в порядке. За глюкозой последовал раствор аскорбиновой кислоты с кубиком эуффилина. Теперь осталось ввести подкожно кубик лобелина. «На закуску» воткнул ему в задницу порцию камфары. Ну, теперь, кажется, всё.

Я вытер руки и уселся рядом ждать результатов лечения. Не прошло и трёх минут, как Щетинин пришёл в сознание и едва слышно сказал:

– Спасибо, доктор.

Я вздохнул с облегчением.

Окончательно придя в себя, Жора рассказал, что произошло. Он сидел за столиком, тщетно пытаясь настроить приёмник на волну радиостанции Диксона. Сквозь сильные помехи с трудом можно было разобрать слова диктора, передававшего последние известия.

– Вдруг я почувствовал во рту страшную горечь, словно разжевал таблетку хинина, – продолжал Щетинин, – тело охватила странная слабость, а голову сжало, как тисками, и в висках застучали молоточки. Я было хотел приподняться, но палатка как-то странно поплыла перед глазами. Дальше ничего не помню. Что же это со мной приключилось, доктор?

– Ты, Жора, отравился окисью углерода. Наверное, движок подвёл.

– При чём тут движок? – спросил Курко, недоверчиво покачав головой.

Но виноват был именно движок. Оказалось, что выхлопную трубу забило снегом и отработанные пары бензина пошли в палатку.

Вскоре после происшествия в палатке радистов появился Сомов.

– Как самочувствие, Георгий Ефремович? – спросил он озабоченно.

– Всё в порядке, Михаил Михайлович. Уже вроде бы оклемался. Вот ведь обидно так опростоволоситься! Ведь я с этими движками всю жизнь имел дело.

– Так что же приключилось?

– Видимо, выхлопную трубу снегом забило. Вот и пошёл выхлоп в палатку.

– Значит, так, друзья, – сказал строго Сомов, – движок из палатки немедленно убрать в тамбур. Я ведь не раз об этом говорил. Больше напоминать не намерен. Да ведь и грохота от него! Как вы только терпите?

– Михал Михалыч, не губите, – слёзно-шутливо взмолился Курко. – Одна радость в жизни осталась – тепло. А что касается шума, то лучше оглохнуть, чем замёрзнуть.

– Ну ладно, – нехотя согласился Сомов. – Только примите все меры, чтобы такое больше не повторилось.

– Уже приняли, – сказал, повеселев, Курко. – Я уже соорудил вокруг выхлопной трубы укрытие из ящиков и снега. Теперь в неё и снежинка не попадёт.

29 ноября

Жизнь на станции угнетает своим однообразием, которое усугубляет непрерывная темнота. Любое, самое крохотное событие действует как глоток свежего воздуха: маленький семейный юбилей, интересная книга, голоса знакомых артистов, прозвучавшие по радио. Сегодня приятную неожиданность преподнесла нам природа.

После ужина, возвращаясь в свою палатку, я заметил за грядой торосов на юге зеленоватое зарево. Свет быстро усиливался и превратился в гигантский зеленоватый занавес, повисший над океаном. Складки его трепетали, словно колеблемые ветром. Он переливался и пульсировал, то бледнея, то вновь насыщаясь зелёным цветом. Вдруг словно порыв ветра разорвал его ткань, превратив в две ослепительно-зелёные ленты. Извиваясь, они устремились к зениту, образовав огромный клубок света.

Подчиняясь неведомой силе, клубок бешено крутился, разгораясь всё ярче и ярче, и вдруг разлетелся в разные стороны десятками разноцветных лент. Они стали быстро меркнуть, пока не растворились в черноте неба, на котором ещё ярче загорелись, словно отполированные морозом, звёзды.

Поражённый этим удивительным по красоте зрелищем, я всё никак не мог оторвать взгляд от неба.

30 ноября

Арктика не прощает небрежности и тем более ошибок, за которые порой приходится жестоко расплачиваться. Сегодня действие этой заповеди ощутили на себе наши ледовые исследователи. По программе сегодня им предстояло бурение на годовалом льду. Поскольку толщина нашего пака аж три метра, Гурий и Ваня, одевшись потеплее, отправились на восточный край поля. Ориентируясь по вешкам, они перевалили через небольшую гряду торосов, чтобы выбраться на однолетнюю льдину.

Пройдя ещё метров двести, они обернулись. Лампочка, ярко светившая на верхушке радиомачт, исчезла. Однако они решили не возвращаться, рассчитывая на вешки, которые должны были торчать где-то поблизости. Но, как ни светили они «летучей мышью»[3], вешки как в землю провалились. Особенно обидно было, что дорога была знакомой, – они не раз ходили по ней проводить наблюдения в светлое время, а сейчас бродили они долго. Так не хотелось возвращаться с пустыми руками.

– Пойдём вперёд, – решил Гурий, – рано или поздно мы наверняка упрёмся в груду торосов, образовавшихся у кромки нашего поля.

Но где же эта знакомая гряда торосов? Пройдя шагов сто, они наткнулись на торосистую гряду. Но это были совсем другие, совершено незнакомые торосы. Может быть, свет фонаря исказил их очертания? Нет, торосы были явно «не те». Дальнейшие события красочно описал в своём дневнике Яковлев.

«Неожиданно впереди мелькнули два каких-то желтоватых пятна, которые почему-то в моём сознании сразу превратились в двух медведей. Один из них как будто спит, другой лежит. Моментально бросив бур и инструменты на снег, я вытащил пистолет. Ваня не раздумывая последовал моему примеру. Правда, мы не очень испугались, так как два пистолета – защита надёжная.

Однако какую же избрать тактику? Наступать или отходить? Решили, что отступать неосмотрительно, так как, если это действительно медведи, они бесшумно погонятся и могут снять с нас скальпы. Лучше встретить опасность лицом к лицу, как и подобает «храбрым полярникам». Мы не могли уличить друг друга в трусости или, наоборот, позавидовать отменной храбрости, так как в темноте не было видно, как ведут себя дула наших пистолетов, неподвижны они или вычерчивают замысловатые фигуры, выдавая наше душевное состояние. Проходит минута, другая, а мы все стоим с поднятыми пистолетами, а жёлтые пятна к нам не приближаются, хотя, кажется, шевелятся. Неужели мы так и будем стоять друг против друга, пока не замёрзнем? Нет, надо двинуться навстречу неизвестной опасности. Сделали несколько шагов. Ноги слушаются не очень охотно. Опять останавливаемся, напряжённо вглядываемся, но противник как будто не идёт на сближение. Тихо, слышно только, как учащённо стучит сердце. Ещё два-три шага, и снова остановка. Пистолеты направлены прямо на чуть виднеющиеся пятна. Да, как будто это два медведя. Что делать? Может быть, уже стрелять? Ещё миг, ещё шаг, почему-то уж очень маленький, – и два несчастных Аякса остановились как вкопанные. Наш фонарь неожиданно выхватывает из темноты две бочки из-под горючего. Одна из них стоит, а другая лежит возле нее. Обе полузанесены снегом, поэтому контуры их совершенно размыты».

Все страхи были сразу же позабыты. Это аэродром. Вон темнеет на снегу посадочный знак «Т». Оказывается, в темноте они заплутали и пошли в противоположную сторону. Успокоенные, они вернулись к оставленным на снегу бурам и вскоре набрели на знакомый торос и вышли к желанному полю.

Но его было не узнать. Всё поле изломано, переторошено. Возле опытных скважин прошла гряда свежих торосов, а под ними оказались погребёнными все сторожки от старых скважин. Пришлось начинать всё заново. Пробили скважины, замерили толщину льда, который стал уже нарастать снизу. Обратно шли, весело переговариваясь, посмеиваясь над своими недавними страхами, а взобравшись на торос, увидели наконец лампочку – маяк на радиомачте.

В общем, всё кончилось благополучно, однако Сомов после этого случая запретил удаляться от лагеря вне видимости лампы-маяка. «Такой риск – дело отнюдь не благородное», – заключил он свою короткую речь.

1 декабря

Откидная дверь на камбузе, обитая оленьей шкурой, создаёт некоторые неудобства. Стоит её неосторожно приподнять, как иней, густо покрывающий мех, сыплется за воротник. Поэтому со временем все освоили новый метод проникновения в кают-компанию. Дверь осторожно приподнимают и, просунув ноги вперёд, рывком протаскивают тело. Тоже не очень удобно, но зато вполне безопасно. С некоторой поры я без труда узнаю, кто ко мне пожаловал в гости. Серые изношенные валенки – значит, Саша Дмитриев, упорно не признающий преимущества унтов. Коричневые унты с чёрными, словно выпачканными углём, пятнами – это Жора Щетинин. Светло-коричневые с обожжённым мехом – Гурий Яковлев.

2 декабря

Чистка зубов, утреннее умывание и лёгкая зарядка – неотъемлемая часть нашего быта. Сомов требует неукоснительного их выполнения, считая, что, помимо личной гигиены и пользы для здоровья, они способствуют поддержанию «морального духа».

Однако обряд гигиенических процедур превращается с утра в цепь мелких испытаний для нервов и терпения. Они начинаются с вылезания из спального мешка, напоминающего прыжок в ледяную прорубь. Чтобы умыться, надо сперва растопить лёд, в который за ночь превращается заготовленная накануне вечером вода. От мытья снегом мы давно отказались. Его кристаллы на тридцатиградусном морозе не успевают растаять от тепла ладоней и лишь царапают кожу лица. Затем следует бритьё. Впрочем, в последнее время от него многие отказались и стали отпускать бороды. Одни – чтобы избавиться от хлопот, связанных с этой процедурой. Другие – усматривая в бороде атрибут «бывалого полярника». Третьи считают, что борода хорошо защищает от холода. Яковлев же утверждает, что для него борода – источник питьевой воды, поскольку за время очередного «срока» на ней намерзают сосульки, которые прекрасно утоляют жажду. Я тоже перестал бриться, поскольку, однажды заглянув в зеркало, пришёл к выводу, что борода очень подойдёт к моей английской трубке и придаст больше мужественности моей физиономии. Только Сомов, Никитин, Миляев продолжают ежедневно выскабливать свои щёки.

Впрочем, бритьё составляет лишь самую малую толику наших бытовых трудностей. Всё это меркнет по сравнению с необходимостью ходить в уборную.

Правда, Комаров соорудил фанерную будку, намалевал на дверях соляркой большую букву «М», но даже кратковременное пребывание в ней со спущенными штанами (а оно при нашем питании обычно бывает продолжительным) превращается в испытание мужества. Сидишь в кромешной тьме под завывание ветра, то и дело трёшь замерзающий зад и прислушиваешься к каждому шороху: не медведь ли? С некоторых пор многие даже берут с собой в туалет кольты – так, на всякий случай.

А тут возникла ещё одна немаловажная проблема – банная. За несколько месяцев наша одежда, многослойная, как капустный кочан (нижнее трикотажное бельё, шерстяное бельё, свитер, суконная куртка, меховой жилет), пропиталась потом, и тело зудит, словно искусанное насекомыми. Правда, от последних – Бог миловал. Видимо, ни одна ползающая тварь не выдерживает полярного холода, не то что человек. В летнее время организовать баню было несложно. Грело, хотя не очень, солнце, и воды было хоть отбавляй. Бери из любой снежницы, наполни до краёв бак, разогрей на АПЛ и плескайся себе на здоровье. А упаришься – ныряй в озерцо, голубеющее прямо у входа в палатку.

Другое дело сейчас. Темнота, снег, мороз, да и бензина в обрез. Но терпеть стало больше невмоготу.

– Михал Семёнович, – обратился Сомов за ужином к Комарову, – не пора бы баньку организовать? Все, небось, истосковались по горячей воде.

– Будет сделано, – охотно отозвался Комаров. – Чего ж откладывать? Сейчас прямо и пойду городить банный агрегат. Он у меня с лета лежит в мастерской.

Агрегат, о котором напомнил Комаров, состоял из трёхсотлитровой бочки из-под бензина, в центре которой к отверстию в днище была приклёпана широкая труба. Эдакий своеобразный самовар. Для бани выделили запасную гидрологическую палатку, обложили её снежными кирпичами, пол застелили листами фанеры и покрыли брезентом. По окружности палатки у стенки поставили ящики-полки. Общими усилиями нарезали целую гору снежных кирпичей. Главным банщиком назначили безотказного Зяму Гудковича. Агрегат поставили на высокую железную треногу, разместив под ним АПЛ. Наконец все предварительные работы были закончены: бочку наполнили снегом, АПЛ заправили бензином, и она, весело гудя, принялась за дело.

Как описать оханья и уханья поклонников мыла и горячей воды, забравшихся, чтобы не отморозить ноги, на ящики? Лампа гудела, вода в «самоваре» весело клокотала, пар клубился, и вниз на фанеру стекали чёрные потоки мыльной воды.

Согласно неписаным станционным правилам, последними в баню пошли Сомов с Никитиным. Они уже сбросили всю одежду, основательно намылились, налили шайки до краёв горячей водой, как вдруг лампа фукнула и погасла. Гудкович, взявшись за починку, присел на корточки, поковырялся примусной иголкой в капсуле, подкачал насосом, дёрнул регулятор и, промолвив: «Теперь полный порядок», – поднёс спичку. Раздалось громоподобное «уу-фф», и к потолку взлетел столб пламени. Палаточный полог вспыхнул, как спичка. Шайки были мгновенно выплеснуты на огонь, бак перевернулся, и водопад обрушился на злосчастную АПЛ. Пожар удалось погасить довольно быстро.

– Ничего себе попарились, – ворчал Макар, стирая с себя подсох- шую мыльную пену. Но Сомов, которому и на этот раз не изменил оптимизм, засмеялся в ответ:

– Хорошо бы мы выглядели, если бы пришлось нагишом бежать по сорокаградусному морозу. Считайте, Макар Макарович, что мы с вами отделались лёгким испугом.

За ужином, на котором в честь бани и воскресенья было разрешено по «пять капель» коньяка, эта история была предметом шуток и подначек в течение всего вечера. Хохотали все: и четыре пары «чистых» (отличавшихся белыми, отмытыми от многомесячной грязи лицами), и пара «нечистых», закопчённых, как трубочисты, и немытый Гудкович.

– Нет, вы поглядите на них – прямо пещерные человеки, – измывался Гурий Яковлев, расчёсывая рыжеватую бородку. – Им бы сейчас копья в руки и живого мамонта рядом.

– Кстати, о мамонтах, – вдруг расплылся в улыбке Сомов, видимо, вспомнив один из самых блестящих арктических розыгрышей.

Все навострили уши, предвкушая необыкновенную историю.

– Так вот, – начал свой рассказ Сомов. – Дело было во время экспедиции «Север-3». Мы тогда в ожидании погоды куковали на Диксоне. Как поётся в песне, «четвёртый день пурга качается над Диксоном». Самолёты экспедиции были едва видны за огромными сугробами, а её многочисленные участники, ругая синоптиков (будто они были в чём-то виноваты), изнывали от безделья и развлекались как могли: кто преферансом, кто домино, кто чарками спирта и бородатыми анекдотами – или просто спали по двадцать часов в сутки, поднимаясь лишь на приём пищи.

Пассажирский зал недостроенного аэропорта походил на шумный цыганский табор. Просторное помещение было вдоль и поперёк завалено мешками с полярной одеждой, ящиками с научным оборудованием и запасами продуктов, заставлено раскладными походными койками, на которых в живописных позах коротали время «пленники пурги».

Володя Шамов – второй пилот трудяги-«лишки» (Ли-2) – просматривал очередной сон, когда кто-то потряс его за плечо. Он приоткрыл глаза и увидел нагнувшуюся над ним полуодетую фигуру борт- механика Васи Мякинкина.

– Ну чего тебе, – недовольно пробурчал Шамов. – Такой шикарный сон видел: Сочи, пляж, девочки. И надо же было тебе разбудить меня на самом интересном месте.

– Потом досмотришь. Небось утомился «сдавать на пожарника». Дело есть.

– Ну, говори скорее, что там у тебя за дело, а то я хочу сон досмотреть. Пурга не унялась?

– Унялась не унялась – какая разница, – сказал Мякинкин, – дело-то срочное. Надо побыстрее спецгруз оформить.

– Что же это за такой важный груз? Опять начальство какую-то хреновину надумало?

– Сено!

– Сено? Ты, часом, не поддал прилично и закусить забыл? – съехидничал Шамов. – Какое на Диксоне может быть сено?

– Самое что ни на есть обыкновенное сено. Травка такая жёлтенькая, мягонькая.

– Мы что ж, на полюс коров повезём?

– Не коров, а мамонтов! И не на полюс, а в Москву!

– Мамонтов! – Шамов даже привстал в мешке от удивления. – Откуда тут, на Диксоне, мамонты?

– Да не на Диксоне – на Чукотке. Самые натуральные, все в шерсти, с клыками, и даже хвостик сохранился. Их там на Чукотке выкопали из вечной мерзлоты, а они взяли и оклемались. Вот и задали начальству задачу. На Чукотке кормить их нечем, а навигация только в июле начинается. Не ровён час – помрут: в самолёт их ведь не засунешь. Вот и порешили гнать их своим ходом до Архангельска. А чтобы бедняги по дороге не померли с голодухи, приказано сбрасывать им с самолёта сено.

– Ну и дела, – пробормотал Шамов, уже совершенно проснувшись. – А разве мы в одиночку с этим делом управимся?

– Конечно, не управимся. Поэтому такое же задание поручили экипажам Котова и Малькова. Но закавыка в том, что сено в порту заготовлено в двух видах: в тюках и россыпью. Поэтому надо успеть получить брикетированное. Его и грузить легче, и сбрасывать проще. А если достанется рассыпное – с ним хлопот не оберёшься. Так что давай поторопись, дуй к начальнику аэропорта. Будет отказываться – не поддавайся. Стой, как панфиловцы у Дубосекова. Посули, что мы в долгу не останемся. Нужен спирт – дадим пару канистр. Нужна нельма – обеспечим.

Сопя и чертыхаясь, Шамов накинул на плечи меховой «реглан», нахлобучил малахай, сунул ноги в унты и пошёл к выходу. Едва за ним захлопнулась дверь, все повскакали с коек и, одеваясь на ходу, ринулись следом за Шамовым.

Переступив порог кабинета начальника аэропорта, Володя стянул с головы малахай и, прокашлявшись с мороза, сказал:

– Привет начальству!

– Здорово, Шамов. С чем пожаловал, небось, опять бензин будешь просить?

– Никак нет.

– А что за срочность такая? Лётной погоды ещё дня четыре не будет. Успеете сто раз загрузиться.

– Успеть, конечно, успеем, но лучше загодя договориться, чтоб потом горячку не пороть.

– Предусмотрительный ты у нас человек. Ну, выкладывай, что надо.

– Сено! – выпалил Шамов.

– Сено? Вы что, на полюс коров повезёте? Или льдину устилать будете, чтобы посадка была помягче? – И он весело расхохотался.

– И что в этом смешного, – обиделся Шамов. – Это ведь не моя блажь, а важное задание. П р а в и т е л ь с т в е н н о е, – произнёс он с расстановкой. – Сено необходимо, чтобы кормить мамонтов.

– Мамонтов? – Начальник даже задохнулся от удивления. – Откуда на Диксоне мамонты?

– Да не на Диксоне, а на Чукотке. Их там археологи или там палеонтологи в вечной мерзлоте раскопали, а затем оживили и теперь гонят по тундре своим ходом. А чтобы они от голода не померли, приказано каждые 50 километров сбрасывать им сено. Вот я и пришёл, чтобы вы нам тонн десять выписали, но желательно только брикетированное, а не рассыпное. Иначе – хана.

– Да откуда у меня брикетированное сено, у меня вообще никакого сена нет. Послушай, Шамов, ты, часом, не захворал? – участливо поинтересовался начальник. – Может, доктору позвонить?

– Правильно меня предупреждали, что здесь, на Диксоне, бюрократ на бюрократе, – взорвался Шамов. – Нету сена! Да есть у вас сено! Я точно знаю, только вы его для своих коровок приберегаете, а на лётчиков вам наплевать.

Трудно сказать, какой оборот приняли бы дальнейшие события, если бы под напором тел не распахнулась дверь в кабинет и не ввалилось десятка два людей, задыхающихся от хохота.

Шамов всё понял.

– Ну, Васька, гад, попомню я тебе твоих мамонтов, – зло бросил он и выбежал из кабинета.

Но история с мамонтами получила неожиданное продолжение. Дня через три пурга выдохлась окончательно, и вокруг самолётов закипела бурная жизнь. Под замасленными брезентовыми полотнищами зарычали АПЛ (авиационные подогревательные лампы, похожие на огромные примусы). Механики остервенело колотили по примёрзшим ко льду колёсам внушительными деревянными молотками, ласково называемыми микрометрами. Машины подвозили к самолёту экспедиционные грузы.

К шамовскому Ли-2 подкатил загруженный под завязку виллис. Из него вылез штурман, держа в руках вместительный портфель из чёрной кирзы, набитый полётными документами, а следом за ним вывалились на лёд трое московских корреспондентов, обвешанных фотокамерами, волоча за собой громадные брезентовые мешки с полярными шмотками. Сопя и чертыхаясь, они вскарабкались по обледенелой стремянке в грузовую кабину и без сил повалились на оленьи шкуры, в три слоя устилавшие дюралевый пол.

Наконец двигатели взревели в последний раз, самолёт вздрогнул, покатился, набирая скорость, по взлётной полосе и, мягко оторвавшись, устремился на восток.

Вся журналистская троица была в Арктике впервые, они жаждали информации, и поэтому появление в грузовой кабине Володи Шамова встретили радостными приветствиями.

– Милости прошу к нашему шалашу, – сказал старший группы. – Может, по маленькой по случаю знакомства? Присаживайтесь. Чем богаты – тем и рады. – И он широким жестом показал на белую скатёрку, уставленную московскими яствами.

– Миль пардон, – ответствовал Шамов, – в полёте не пью.

– Тогда апельсинчик.

– От фруктов не откажусь. Ну, как вам Арктика?

– Фантастика, – сказал самый молодой из журналистов, не отрывая глаз от иллюминатора, предусмотрительно очищенного от наледи бортмехаником.

Самолёт шёл на небольшой высоте. Внизу простиралось бескрайнее белое пространство тундры.

– Что это там за чёрные пятна виднеются? – спросил журналист.

– Валуны, – уверенно ответствовал мэтр. – Так сказать, остатки ледникового периода.

– Валуны, – усмехнулся Шамов. – Какие же это валуны? Это обыкновенное сено.

– Сено? – удивлённо воскликнула вся троица.

– Сено и есть. Мы уже тонн пять его сбросили. Мамонтов кормить.

– Мамонтов? – недоверчиво спросил молодой.

– Эх, вы, москвичи! Журналисты, а не знаете, что на Чукотке в вечной мерзлоте нашли мамонтов. Целёхоньких. Словно они только вчера заснули. Их откопали, отогрели, а они и ожили. Теперь их гонят по тундре в Архангельск. А ведь зимняя тундра – это тундра. Там ни листика, ни травинки не найдёшь. Вот мы и подкармливаем их сеном. Уже, наверное, тонн десять сбросили.

Корреспонденты, раскрыв блокноты, торопливо строчили карандашами. Старший, пользуясь предоставленными ему привилегиями, даже попытался передать с борта корреспонденцию в Москву. Но, ссылаясь на режим секретности, командир отказал.

В газетах эта удивительная информация так и не появилась.

Весёлый смех был наградой рассказчику. Мы были готовы сидеть до самого утра. У каждого в запасе оказалась какая-нибудь необыкновенная история. Но тут за стенкой палатки что-то ухнуло, и мы, напяливая на ходу свои оттаявшие анораки, бросились из палатки. К счастью, тревога оказалась ложной. А сколько этих тревог ожидало нас впереди, и далеко не ложных.

Ядовитые медведи

Программа научных исследований настолько обширна, что к вечеру все выматываются до предела. Постоянный холод, ночной мрак отражаются на характерах и поведении людей. К счастью, мелкие ссоры по пустякам никогда не переходят в серьёзные конфликты, и нарушенный мир быстро восстанавливается.

Лучшим лекарством для нервов служат вечерние посиделки. Наша палатка – самая просторная, и по вечерам, отработав очередной срок, в неё набиваются уставшие, промёрзшие гости. Большой ящик из-под папирос накрывается чистым полотенцем, из загашника достаются остатки московских продуктов, режется твердокопчёная колбаса, на столе появляется свежий лук, чеснок. Паяльная лампа дышит теплом. Большие железные кружки доверху наполняются крепким чаем, и начинаются задушевные беседы о доме, о семье, извлекаются из карманов заветные фотографии, их сменяют анекдоты (в большинстве своём «бородатые»), дополняемые невероятными историями «бывалых полярников». Но, пожалуй, самая модная (и весьма актуальная) тема – медведи.

– Ну и напугался же я сегодня, – сказал Гурий, зябко передёрнув плечами. – Пошёл я утром на дальнюю площадку к электротермометрам. Вдруг слышу, нет, вернее, не услышал, а каким-то внутренним чутьём уловил – кто-то рядом. Ну, думаю, медведь! Выхватил револьвер, но патрон загнать не успел, как из темноты выросла какая-то белая фигура и чьи-то лапы опустились мне на грудь. Сердце словно оборвалось. И тут в лицо меня лизнул своим шершавым языком… Ропак. Сел я на снег. Сердце колотится. Руки дрожат. Весь вспотел. А Ропак как ни в чём не бывало повертелся вокруг и исчез в темноте.

Разговор перешёл на медвежью тему.

– Вот удивительно, – сказал Петров, – летом от медведей отбоя не было. Того и гляди слопают кого-нибудь. А сейчас хоть бы один поганенький появился. Так нет. Куда они запропастились?

– А ты, док, хоть раз видел живого белого медведя? – тоном бывалого охотника спросил Дмитриев. – Небось, только в Московском зоопарке?

– Видел, Саша, видел. И не дай Бог увидеть его ещё раз. Дело было в 1949 году. На Северной Земле, прямо на льду пролива Красной Армии, организована промежуточная база экспедиции. Навезли туда всякого добра: бензин, научное оборудование, продукты, а с мыса Челюскин приволокли большую бочку кислой капусты.

– А меня тоже чуть медведь не сожрал, – сказал Дмитриев, разглаживая свою мохнатую бороду.

Все заулыбались, ибо эту историю, приключившуюся с Сашей летом, слышали от него неоднократно в разных вариантах, каждый раз обраставшую новыми подробностями. Но в нас с Миляевым он нашёл благодарных слушателей.

– Вот как сейчас помню, – начал Саша свой рассказ, – дежурил я по камбузу. Приготовил обед и решил узнать у кого-нибудь, который час: не пора ли приглашать к столу. Вышел из палатки, гляжу – из аэро-логического павильона Канаки показался. Потянулся, прищурился на солнышко. Я ему кричу: «Вася, который час? Обед уже готов». Он оттянул рукав, чтобы на часы посмотреть, да вдруг как заорёт: «Сашка, берегись! Медведь!!!» Я обратно шасть в палатку. Я сначала вроде бы и не понял, где он медведя увидал. Обернулся и обомлел. На сугробе у камбуза зверюга стоит метров на восемь.

– С гаком, – не выдержал Гурий.

Дмитриев посмотрел на него, вложив в свой взгляд бездну презрения, и невозмутимо продолжал:

– Поднялся он на задние лапы, носом водит, вынюхивает, значит, чем поживиться.

Я туда, сюда. А карабина нет. Дёрнул меня чёрт поставить карабин у палатки радистов. Так разве туда добежишь? Вдруг он, гад, как прыгнет через сугроб. Я нырь в камбуз, дверь захлопнул, а он уже тут как тут. Толкнулся в дверь и аж зарычал от злости. Он напирает, а я держу что есть силы и думаю: «Ну, конец тебе, Саня». Вдруг рядом как бабахнет. Медведь заревел благим матом – и бежать. Что тут началось! Все повыскакивали из палаток, вопят, из карабинов палят. Медведь метров пятьдесят пробежал и свалился. Охотники его окружили. Каждый кричит, клянётся, что это он убил медведя. А громче всех – Комаров. Я, говорит, точно видел, как моя пуля прямо под лопатку ему попала. Он даже подпрыгнул. Пока охотники спорили, кто из них самый меткий, Вася финку вытащил и распорол медведю брюхо. Тут все кинулись пули искать. Одну в самом сердце нашли – это уж точно Васина была, – а две в заднице сидели. Вот тебе и снайперы. Смех и горе.

Пошумели, поспорили, а тут Михал Михалыч и говорит: «Вы бы лучше посмотрели, что там у него в желудке. Интересно, чем же он питался, забравшись так далеко от берега». Канаки разрезал медвежий желудок. И знаете, что там в желудке у него оказалось? Ни в жизнь не поверите. Капустная кочерыжка и три папиросных окурка.

– То-то он к тебе, Саша, на камбуз приплёлся перекусить, – заметил с ехидцей Щетинин.

Конечно, даже в светлое время встреча с белым медведем опасна, хотя и не столь страшна. Но столкнуться с хозяином Арктики нос к носу в полной темноте… Бр-р-р!

И хотя никто уже давно не замечает в окрестностях лагеря не только медведей, но даже медвежьих следов, все испытывают тайный страх при выходах на аэродром, на исследовательские площадки и даже при посещении туалета.

Не случайно Никитин во время своего дежурства записал в вахтенный журнал: «Темнота вносит много неудобств. Наружные работы можно проводить только с освещением. Человек привыкает ко всему. И с этим неудобством можно смириться. Но вот с постоянной угрозой встречи с медведем никак не свыкнешься. И это отравляет всё существование. В темноте очень легко можно столкнуться с медведем. Поэтому всегда приходится держать оружие наготове и всё время оглядываться по сторонам».

Правда, получив привезённые мной кольты, многие приободрились, но уверенности в полной безопасности и они не принесли. Этому способствовала история, приключившаяся с ледоисследователями. Отправившись в поход на старое авиационное поле, чтобы измерить прирост льда, Гурий решил проверить мощь своего оружия. Установив на торосе бочку из-под масла и отмерив шагов тридцать, Яковлев тщательно прицелился и спустил курок. Но выстрела не последовало. Он судорожно перезарядил пистолет и снова нажал спуск. И снова никакого эффекта. Иван Петров последовал его примеру, но кольт снова не сработал.

Всё объяснилось просто. Ледоисследователи не удалили смазку, и она застыла на сорокаградусном морозе, превратив кольт в холодное оружие. Пришлось вечером всех собрать в кают-компании, и после мудрого изречения Комарова: «Техника в руках дикаря – кусок железа» – каждый под моим надзором разобрал свой пистолет, тщательно промыл бензином, удалив остатки смазки.

Чувствуя себя виноватым в том, что не позаботился объяснить раньше о коварстве смазки, я прочёл целую лекцию о правилах хранения оружия. Поскольку принесённое с холода в тёплую палатку оружие отпотевает и его детали покрываются капельками влаги, стоит его вытащить снова на холод, как влага замерзает. В результате затвор не срабатывает. Поэтому пистолет надо оставлять в тамбуре палатки или держать на полу. Кроме того, хотя бы раз в неделю надо проверить пистолет, удалить снег и лёд из ствола, а затвор прочистить палочкой. Если затвор замёрз, надо сперва отогреть его и лишь после этого приступить к чистке.

После этого занятия все неукоснительно выполняли полученные предписания, и вера в надёжность пистолетов была восстановлена.

Наша вчерашняя медвежья полемика получила своё неожиданное продолжение. Перед обедом Дмитриев заглянул ко мне на камбуз.

– Скажи, доктор, а медвежатина не опасна для здоровья?

– С чего это ты заинтересовался этим вопросом? Вроде бы в наших запасах медвежье мясо не числится?

Саша смущённо помялся:

– Мы ведь того медведя схарчили. А Канаки из медвежьей печени такое жаркое изготовил – пальчики оближешь.

– Ну ладно, выкладывай, – сказал я, сообразив, что это пиршество имело какие-то последствия.

– Понимаешь, у некоторых ребят на следующий день начались неполадки с желудком. Кого понос пробрал, кого весь день тошнило. У Васи даже температура поднялась. А у меня через неделю вдруг стала кожа шелушиться. Мы, правда, эти неприятности от Сомова скрыли, думали, все они от испорченных консервов.

Я ещё не успел ответить, как Костя Курко, захвативший конец Сашиного рассказа, добавил:

– Это Санька чего-то наготовил. Меня тоже два дня желудок мучил.

– И я тоже после этого блюда два дня чувствовал себя прескверно, – сказал Петров, – голова прямо раскалывалась от боли, в туалет пришлось бегать семь раз на день.

Время было обеденное, и я воспользовался случаем попотчевать слушателей маленькой лекцией о вредности медвежьей печёнки.

– Да вы, братцы, просто отравились медвежьей печенью, – сказал я, мигом припомнив многочисленные упоминания об этой болезни в дневниках полярных путешественников.

– Отравились? – недоверчиво спросил Ваня. – Вот уж никак не думал, что медвежья печень ядовита.

– Именно отравились, – подтвердил я. – Об этой полярной хвори было известно ещё в XVI веке. Но, пожалуй, первым её симптомы подробно описал Кент Кэн в 1853 году, во время Второй Гринельской экспедиции. Об отравлении печенью белого медведя упоминали Ю. Пайер, Д. Де-Лонг, Э. Норденшёльд и многие другие знаменитые полярные путешественники.

– Это за какие такие грехи природа наградила медведя ядовитой печенью? – поинтересовался Зяма Гудкович.

– Так ведь не только медведя – и тюленя, и морского зайца, а также кита, моржа и даже акулу, – пояснил я, – причём, что интересно, у всех людей, поевших печёнку, заболевание протекало примерно одинаково. Примерно через два – три часа появлялась тошнота и головная боль, рези в желудке, сердцебиение. К ним присоединялся озноб, чувство жара во всём теле, головокружение, светобоязнь, боли при движении глазных яблок, а у некоторых многократная рвота. Температура подскакивала до 39–40˚. Все острые явления обычно стихали через 24–72 часа, но у всех заболевших начинала шелушиться кожа, которая порой отходила целыми пластами, начиная с лица, затем на туловище, на руках и ногах. А затем наступало полное выздоровление. Интересно, что тяжесть всех симптомов зависела от количества съеденной печенки.

Причина этого странного недуга долгое время оставалась загадкой для медиков. Правда, известный врач и полярный исследователь А.А. Бунге ещё в 1901 году высказал предположение, что виновником его является витамин А, который, по-видимому, содержится в большом количестве в медвежьей печени. Исследования, проведённые в последующие годы, подтвердили догадку Бунге. Оказалось, что только в одном её грамме содержится до 20 тысяч международных единиц ретинола – витамина А.

– Ну, нам твои международные единицы ничего не говорят, – сказал Петров, – ты нам без науки объясни, сколько это будет грамм или миллиграмм.

– Это примерно 6 миллиграмм витамина А. Человеку для удовлетворения насущных потребностей в витамине А нужно всего-то 1–3,5 миллиграмма. Вот и получается, что, съев кусочек печени весом в 150–300 граммов, человек получит одномоментно гигантскую дозу витамина, что, естественно, и ведёт к отравлению. Вот так-то.

Дневник

4 декабря

Хвори не обходят нас стороной. Большинство из них вызвано холодом и условиями работы. Сегодня Щетинин пришёл с метеоплощадки (он там помогает Гудковичу) и сразу завалился на койку.

Измерил температуру – 39˚. Курко немедленно призвал меня на помощь. Стоило мне заглянуть в Жорино горло, как стало ясно – фолликулярная ангина. Я развёл кружку марганцовки и заставил полоскать горло каждые три часа. Жора – человек крайне дисциплинированный, и я спокоен, что мои предписания он будет выполнять неукоснительно. Напичкав пациента таблетками стрептоцида и вколов ударную дозу пенициллина ему в ягодицу, я приказал ему лежать и не рыпаться и удалился восвояси, поставив перед уходом спиртовой компресс на шею.

Настроение у него мрачное, но, по-видимому, причина не столько в болезни, сколько в дополнительных заботах, которые он создал Курко и особенно Зяме. Я утешил его тем, что будем подменять Гудковича во время метеосроков.

– Может, доктор, мне все таблетки сразу принять? Быстрее поможет, – просипел он.

– Точно поможет, – отозвался Курко, не отрывая пальцев от телеграфного ключа. – Только не тебе, а доктору. У него сразу станет на одного пациента меньше.

Любая болезнь неприятна. Но хвори здесь, на станции, всегда окрашены особенностями нашей жизни. Это и тревога за исход болезни, которая усугубляется постоянной темнотой и ожиданием «незапланированной» подвижки льдов, и чувство неловкости перед товарищами, которые вынуждены работать с двойной нагрузкой.

К моему удовлетворению, я уже снискал к себе доверие как врач и стараюсь оправдать его, используя весь арсенал имеющихся у меня средств – от антибиотиков до анекдотов.

5 декабря

Свободное время на камбузе я заполняю не только стихами и песнями. В нашей маленькой библиотеке немало книг, принадлежащих перу известных полярных путешественников: Нансена, Амундсена, Пири[4], Врангеля[5], Пайера[6] и других. Перелистывая страницы этих увлекательных книг, я нередко ловлю себя на мысли, что наши трудности меркнут по сравнению с испытаниями, выпавшими на их долю, и с тем риском, порой смертельным, на который они шли во имя науки.

Ведь тогда не было ни радио, ни самолётов, ни современных средств навигации. Случись что, и никто бы не смог поспешить им на помощь. Случись что – и они были обречены. Только изредка судьба оказывалась благосклонной к полярным путешественникам в лице «счастливого случая». Этот счастливый случай спас гибнувшую австро-венгерскую экспедицию Вайпрехта и Пайера, повстречавшую русскую шхуну «Николай» под начальством Фёдора Воронина. Это он привёл на Землю Франца-Иосифа британскую экспедицию Ф. Джексона[7], где, потеряв надежду на спасение, томились почти год отважные норвежцы Ф. Нансен и Я. Иогансен. Но сколько известных полярных исследователей нашли свою могилу среди арктических льдов – Д. Франклин[8], Г. Седов[9], В. Русанов[10], Г. Брусилов[11], Э. Толль[12], Де-Лонг[13], а сколько неизвестных! Они погибли от холода, голода и цинги.

6 декабря

Наша палатка так глубоко погрузилась в снежный сугроб, что попасть в неё можно, лишь преодолев длинный узкий лаз. С научной, но и с практической целью я укрепил в центре палатки длинный шест и через каждые 25 сантиметров подвесил к нему термометры.

В ночное время, когда газ выключался по причине безопасности (и экономии), мороз становился полным хозяином палатки. Хотя наши меховые кукули с вкладышами из якобы гагачьего пуха надёжно защищали наши бренные тела от холода, но поутру, когда надо было покидать уютное гнёздышко, я каждый раз вспоминал слова Ф. Нансена: «К холоду нельзя привыкнуть, его можно только терпеть».

Особое место в палатке занимал Сашин закуток, с его пёстренькой ситцевой занавеской. Всем прибывшим ранее на станцию он представлялся как гидролог. Но это было вроде бы как псевдоним у писателя. Дмитриев – шифровальщик, личность весьма ответственная на нашей совершенно секретной станции, ибо без него ни единая фраза, ни единое слово не уйдёт в эфир, а без его помощи любое сообщение с Большой земли останется вещью в себе. Каждые четыре часа он забирается в своё убежище, тщательно задёргивает занавеску и, раскрыв толстую шифровальную книгу, превращает каждую радиограмму в длинные столбики таинственных цифр. Как только из его закутка раздаётся перестук старенькой пишущей машинки, мы с Зямой ощущаем себя эдакими разведчиками, притаившимися во вражеском тылу. Обычно на деятелей столь почтенной организации, представителем которой он являлся, специальность накладывает особый отпечаток – на характер и манеру поведения. Зачастую они малоразговорчивы и держатся несколько свысока с окружающими, причисляя себя к касте особо доверенных, посвящённых в высокие государственные тайны лиц.

К моему удивлению и удовольствию, Саша ничем не напоминает деятелей секретной службы: он весельчак, говорун, общителен и… ужасно мнителен.

Коварный враг полярников

Цинга. Я то и дело встречаю упоминания о ней на страницах книг полярных исследователей и первопроходцев. И порой у меня закрадывается мысль: а не угрожает ли и нам эта страшная полярная хворь? Конечно, я понимаю, что опасения мои совершенно беспочвенны. Ведь её единственная причина – отсутствие в пище витамина С. Но чем-чем, а витаминами мы обеспечены сверх меры – и в таблетках, и в экстрактах, и в драже. Да и свежих продуктов – мяса, рыбы – у нас пока достаточно.

Но сегодня, лёжа в спальном мешке, я раскрыл книгу Ламартиньера[14] «Путешествия в северные страны» и, как назло, сразу же натолкнулся на описание цинги, поразившей её автора: «Распухло горло, и сильно повысилась температура. Дёсны мои распухли, и из них обильно сочилась кровь. Зубы расшатались, и мне казалось, что они сейчас выпадут, а это мешало мне есть что-нибудь твёрдое.

Тело моё ослабло, и сделалась изнурительная лихорадка, дыхание стало отрывистым, а изо рта шёл дурной запах, и при этом чувствовалась сильная жажда».

Глаза мои стали слипаться, и я, не дочитав книгу, положил её на ящик рядом с койкой. Уже засыпая, я заметил, что Дмитриев схватил «Путешествия» и уволок их за занавеску.

Поутру, прорубив прорубь в ведре, я поплескался ледяной водой, нагрел чайник и, усевшись перед зеркальцем, принялся скоблить отросшую щетину. Я уже выбрил одну щёку, когда на пороге палатки появился Саша. Вид у него был хмурый и даже немного испуганный.

– Ты это чего, Саша?

– Заболел я, – сказал он мрачно. – Наверное, цинга.

– С чего это ты взял?

– Зубы шатаются, дёсны посинели и температура поднялась. Точно цинга.

Зная его мнительность, я приказал открыть рот пошире и посветил фонариком. Дёсны были нормального розового цвета, лишь кое-где виднелись синеватые пятнышки. Я потёр их пальцем, и они тут же исчезли. В заключение осмотра я подергал пару передних зубов. Они сидели как влитые.

– Ну что, убедился? – спросил Саша. – Самая что ни на есть цинга.

– Слушай, Саша, выбрось ты эту дурь из головы. У тебя цинги и в помине нет.

– А зубы? Они же шатаются.

– Да твоими зубами можно железо грызть. Это они у тебя с перепугу зашатались.

– А от чего дёсны синие?

– От черничного киселя. Я его вчера на завтрак приготовил. Прополощи рот, и вся синева исчезнет, – сказал я, едва удерживаясь, чтобы не рассмеяться.

– А температура? – не унимался он.

– Да не морочь ты голову. У тебя температура ниже нуля. Скажи честно, ты прочитал книгу, что я оставил перед сном?

– Прочитал, – смущённо сказал Дмитриев.

– Вот тебе и причина твоей так называемой цинги.

Вот она, великая сила воздействия печатного слова. Но слова словами, а профилактика цинги была необходима, и я ежедневно выдавал каждому по два жёлтых шарика поливитаминов и по две таблетки аскорбиновой кислоты. Этого количества за глаза хватало, чтобы не допустить коварную болезнь на станцию. Но это лишь в том случае, если мои подопечные будут следовать моим предписаниям. Однако на первых порах дело продвигалось с трудом. К витаминам почему-то многие испытывали неприязнь.

Комаров всегда старался незаметно спрятать таблетки в карман, чтобы выкинуть при первом удобном случае. Дмитриев опасался, что таблетки подействуют на его «мужскую силу». Щетинин не принимал их из-за нелюбви к любым медикаментам. Моя попытка выдавать витамины в компоте тоже потерпела неудачу. Они не растворялись, оседая на дно кружки, и я обнаруживал их при мытье посуды. Наконец я обозлился и пообещал пожаловаться Сомову.

– Да что ты кипятишься, – примирительно сказал Комаров. – Я уже сколько лет работаю в Арктике и всегда обходился без всяких витаминов. И видишь – здоров. Ко мне никакая цинга не прилипает.

– Вечно ты, Комар, шумишь, – сказал Курко. – Цинга – это ведь не радикулит. Не будешь глотать витамины – и прилипнет.

– Так ведь у нас навалом свежего мяса, картошки, всякие там сухие овощи. Зачем нам ещё витамины?

– Ну чего вы зря спорите, – примирительно сказал Никитин. – Сказано принимать витамины – значит, надо выполнять указания доктора. Это, Комар, тебе не с железками возиться. А ты бы, Виталий, взял да и просветил нас по этому поводу.

Поскольку время было обеденное и все собрались за столом, я решил воспользоваться случаем и прочитать импровизированную лекцию о цинге, её опасности и причинах возникновения.

– Цинга, – начал я, – или, иначе, скорбут, что на древнедатском языке обозначает «болезнь рта и желудка», известна с незапамятных времён. Ещё в XI веке она косила крестоносцев Людовика Одиннадцатого. А в период Великих географических открытий стала бичом мореплавателей. Она свирепствовала среди экипажей каравелл Колумба и Васко да Гамы. От цинги страдали участники полярных экспедиций, моряки и китобои. Её жертвами становились тысячи коренных обитателей Крайнего Севера. Но никто не знал, чем вызвано это заболевание, от которого начинали распухать и кровоточить дёсны, терялись силы, а тело покрывалось чёрными пятнами, и как справиться с этим таинственным врагом.

Среди врачей и путешественников в прошлом царило мнение, что цинга возникает из-за долгого действия холода и сырости, недостатка движения и плохого настроения. Некоторые полагали, что она столь же заразна, как чума и оспа. Ближе всех к истине оказался русский морской врач А. Бахерахт, автор трактата «Практические рассуждения о цинготной болезни». «Цинга сама по себе никак не прилипчива, – писал он, – и появляется лишь тогда, когда пища бывает употребляема долгое время без всяких трав или произрастаний, без капусты, различных кореньев, репы и земляных яблок».

К началу XIX века английские морские медики установили, что цинги среди членов экипажей Королевского флота можно избежать, если регулярно кормить моряков свежими овощами, фруктами или выжатым из них соком.

В 1803 году по совету английского морского хирурга Джеймса Линда морякам стали выдавать в качестве лечебного эликсира от цинги лимонный сок. Эффект этого средства превзошёл все ожидания.

Наконец учёные обнаружили, что причиной скорбута, или цинги, является отсутствие особого витамина, названного, по предложению французского профессора Дремманда, витамином С. А несколько лет спустя венгерский химик Сент-Дьёрдьи выделил его в чистом виде из листьев капусты и нарёк аскорбиновой кислотой, то есть кислотой против скорбута. В 1933–1934 годах была не только установлена химическая структура аскорбиновой кислоты, но и найден путь её искусственного синтеза. Семейство витаминов быстро пополнялось. Оказалось, что отсутствие их в пище являлось причиной многих недугов.

Я обвёл глазами своих слушателей, опасаясь, что мой шибко научный доклад вгонит их в сон. Но, увидев внимательные лица, решил продолжать, хотя на всякий случай спросил: «Может, хватит?»

– Давай, док, давай дальше, – подбодрил меня Гурий, – видишь, даже Комар перестал возиться со своей втулкой.

Воодушевлённый доброжелательностью аудитории, я принялся рассказывать, какую важную роль играет витамин С в организме человека, как он участвует в процессах окисления и восстановления, как регулирует деятельность многих органов.

– К сожалению, – продолжал я, – природа зло подшутила над человеком (кстати, и над морской свинкой тоже), лишив его организм способности производить это вещество. Вот почему его приходится вводить с пищей – с зеленью, содержащей этот столь необходимый витамин. Например, в ста граммах петрушки, зелёного лука примерно 150 миллиграмм аскорбинки. В Арктике источником витамина С могут служить различные дикорастущие растения. Так, в ста граммах черемши – около 100 мг, дудника – 150 мг, щавеля – 150 мг, а, например, в морошке всего 30 мг.

– Ты, доктор, про сырой картофель забыл упомянуть, – сказал Гурий. – Помнишь, у Лондона в рассказе «Ошибка Господа Бога» его герои Смок и Малыш целое поселение спасли с помощью сырой картошки.

– Не знаю уж, кто нашему любимому Лондону внушил мысль о столь чудодейственном свойстве сырого картофеля, но могу тебя уверить, что оно слишком преувеличено. Ведь в картофеле, естественно, в сыром, не говоря уж о варёном, аскорбинки всего 10–20 мг.

– А чем надо было лечить этих бедолаг?

– Настоем из свежей хвои. В ней этого витамина навалом. В иглах ели, например, 300–400 мг, сосны сибирской – 100–300 мг, в лиственнице – 300–500 мг, а в хвое пихты – целых 900 мг. Между прочим, в лимоне его 40–50 мг.

– А что вы, доктор, скажете насчёт ложечной травы? Её в Арктике считают замечательным противоцинготным средством… – спросил Никитин.

– Это растение ещё называют хреном арктическим. Хорошее противоцинготное средство. В ста граммах ложечной травы содержится до 210 мг аскорбинки.

– А что же ты, доктор, ничего насчёт сырого мяса и рыбы не говоришь? Их ведь жители, да и приезжие, нередко употребляют в пищу сырыми.

– Вот и хорошо, что ты мне, Костя, напомнил об этом. Вообще-то в продуктах животного происхождения – свежей рыбе, молоке, свежем мясе – аскорбиновой кислоты кот наплакал, всего 1–2 миллиграмма. Но, что интересно, в мясе северных оленей аскорбинки в десять раз больше, а в оленьей печени содержание её достигает 60–100 мг. Олешков у нас в запасе навалом. Так что могу предложить врагам таблеток сырую оленину. Вот только жаль, я не успел запастись шиповником. Это король витаминоносителей. В свежих плодах содержится 400–500 мг этого замечательного средства от цинги, а в сухих – аж тысяча с лишним.

– А скажи, док, сколько нужно принимать витамина С, чтобы не заболеть цингой? – поинтересовался Ваня Петров.

– В обычных условиях достаточно 50–70 мг, но в Арктике, специалисты считают, это количество надо утроить. Поэтому я вас и потчую ежедневно столь нелюбимыми Комаровым шариками поливитаминов. Ещё есть вопросы? А то мне посуду надо мыть.

– Подожди, док. Успеешь со своей посудой. Тебе так просто не отделаться, – хитро прищурился Ваня Петров. – Ты ничего не сказал о снеговой воде. А ведь она тоже может вызвать цингу. Я об этом где-то читал, только не помню, где именно.

Я усмехнулся и мысленно похвалил себя, что оказался сообразительным.

– Могу тебе точно сказать, где ты это вычитал! У Де-Лонга в «Плаванье «Жаннетты». Он утверждал, что «если нам посчастливится вернуться домой, избежав случаев цинги, я припишу это исключительно чистой воде, которую мы пьём». Причиной цинги он считал талую воду из снежниц и разрешил её пить только после перегонки в специальном кубе. И это несмотря на необходимость экономить топливо. Но это, скажу я вам, полная ерунда. Единственная причина заболевания цингой – отсутствие в пище аскорбиновой кислоты – витамина С.

Я вернулся в палатку крайне довольный собой и своим ораторским талантом, надеясь, что мне удалось всех убедить в необходимости ежедневно глотать спасительное драже.

Но прошла всего неделя, и я, к своему разочарованию и глубокому огорчению, вновь обнаружил на дне кружек полинявшие шарики витаминного драже и не на шутку расстроился: я ведь был уверен, что моя лекция о витаминах и их значении в предупреждении цинги была достаточно убедительной. Опять двадцать пять! И ведь противниками витаминизации оказались не только Комаров и Курко, но даже Щетинин и Саня Дмитриев. Что-то было это подозрительно. С помощью хитроумных расспросов я выведал у Сани, что кто-то пустил слушок, будто доктор даёт витамины, чтобы в чреслах не зудело. Вот тебе на!

На следующий день, когда все расселись за обеденным столом, Гурий, всегда неукоснительно следовавший моим медицинским рекомендациям, заглянув в кружку, удивлённо спросил:

– А где же витамины?

– Витамины теперь буду вручать каждому вместе с компотом и лично прослежу, чтобы их глотали, – огрызнулся я и бросил взгляд на Сомова, ища поддержки.

Мих-Мих одобрительно кивнул головой. Выдачу драже я сопроводил краткими комментариями об угрозе цинги.

Несколько дней подряд я неукоснительно следил за приёмом витаминов. Прямо детский сад какой-то получался. Наконец все смирились и вернулись к системе «компот плюс два шарика витаминов».

– Ну, доктор, ты меня достал, – проворчал Комаров, отправляя в рот жёлтые шарики. – Долбил, долбил, всё-таки добился своего.

– А ты знаешь, что по этому поводу сказал Овидий?

– Это кто такой? Инструктор политотдела, что ли?

– Именно он, – ухмыльнулся я.

– Ну и что же он такое сказал? – с некоторым недоверием в голосе спросил Комаров.

– Cavat lapidem non vi saed saepe cadendo.

– А по-русски что это значит?

– Капля долбит камень не силой, а частым падением!

Перевод вызвал всеобщие улыбки, и к проблеме приёма витаминов больше не возвращались.

Полярная ночь

Сомневаюсь, чтобы человек, которому не приходилось зимовать в Арктике, мог себе представить, что такое полярная ночь. Только тот, кто день за днём, неделя за неделей и месяц за месяцем вставал утром и ложился вечером при искусственном освещении, может понять, как прекрасен солнечный свет.

Роберт Пири, «Северный полюс»

Ужин давно закончился. Все разбрелись по палаткам. Я перво-наперво перемыл посуду, наслаждаясь прикосновением горячей воды, затем притащил со склада продукты на завтрак, чтобы дежурный не занимался самоуправством, повесил буханки хлеба под потолок и, сколов пешнёй лёд, уже образовавшийся на полу, присел попить перед уходом чайку. Кто-то гулко затопал у входа, сбивая с унтов налипший снег, и в просвете дверей появилась долговязая фигура Петрова.

– Чайком не напоишь, док? – спросил Ваня, расстёгивая свой основательно потрёпанный за много месяцев зимовки «реглан».

Я с удовольствием исполнил его просьбу, добавив к кружке крепкого чая изрядный бутерброд с колбасой.

– А ты чего задержался? Не надоел тебе камбуз?

– Надоесть-то он надоел до чёртиков, – отшутился я, – так здесь хоть тепло, а в палатке наверняка холодина. Саня гидрологам помогает, Зяма на метеоплощадке со своим хозяйством мучается – у него сейчас «срок». Значит, и газ не горит, и лампа потушена. Сам знаешь, как опасно оставлять огонь без присмотра. Но главное – теперь экономить газ придётся. Я там поглядел на наши запасы, что-то баллонов стало маловато. Может до весны не хватить.

Петров допил чай, откашлялся:

– Может, пойдёшь со мной в обход? Вдвоём как-никак веселее.

Вскоре мы уже неторопливо брели по натоптанной тропинке, уходящей в темноту.

Стояла непривычная тишина. Не трещал мотор гидрологической лебёдки, молчал двигатель радистов, не визжала ножовка в палатке-мастерской Комарова. Густые облака громоздились на небе, пряча звёзды. Не подавал голоса лёд: ни треска, ни шороха.

Слышался только скрип снега под ногами.

Эта почти осязаемая темнота, эта звенящая тишина создавали обстановку какой-то отрешённости. Мы какое-то время молчали, погружённые в свои мысли. Непроизвольно в моей голове возникли строки из дневника Юлиуса Пайера: «Мерцая морозной пустотой, высится безграничный небесный свод. Цветные фонари свешиваются с него, поддерживаемые космическими законами. Будто духи, беспокойные и стремительные, пролетают в пространстве падающие звёзды. Созвездия бесшумно меняют своё положение и исчезают за чернеющими за горизонтом торосами. На смену им поднимаются новые звёзды. В круговороте стодевятидневной ночи не меркнут они, не гаснет их дрожащая улыбка. И это всё. Невольно носимся мы по неизвестным путям, и нигде кругом нет спасения. Мы осуждены сидеть на льдине, управляемой слепым случаем. Каждое колебание относит нас всё дальше и дальше в тихую страну смерти».

Этот трагический настрой у полярных путешественников прошлого, лишённых радиосвязи и надежды на помощь, конечно, понятен.

Но не только едва не погибшие во льдах Ледовитого океана полярники с «Тегетгофа» так воспринимали мрак полярной ночи.

Чем изнурительней и опасней были полярные зимовки, тем трагичнее воспринималась темнота полярной ночи, которая всегда ассоциировалась с коварным потусторонним миром, была воплощением зла.

Не раз, забравшись в спальный мешок, я перечитывал дневники полярных исследователей. Многие из них считали, что мрак полярной ночи губительно влияет на психику человека.

Но совсем по-иному воспринимал полярную ночь великий путешественник и неисправимый романтик Фритьоф Нансен: «Ничего не может быть прекраснее полярной ночи! Фантастическое зрелище: разрисованное тончайшими тонами, какие только может придумать воображение. Это точно расцвеченный эфир: всё переходит одно в другое… Форм нет: то лишь тихая дремлющая музыка цветов, далёкая бесконечная мелодия, мелодия на немых струнах… Полярная ночь – мечта в туманном мире грёз».

Я, как ни странно, очень быстро привык к темноте полярной ночи. Она как бы соответствовала моим представлениям о романтике Арктики. В спокойные, ясные часы мной овладевало удивительное чувство восторга перед сверкающими мирами незнакомых созвездий, перед изумрудными всполохами северного сияния, перед этим призрачным видением, возникающим и исчезающим в полной тишине. Хотя порой вечный мрак нёс немало затруднений в нашу повседневную жизнь.

Так что, конечно, на практике моё отношение к полярной ночи было переменчивым. Я то восторгался иссиня-чёрным небосводом, на котором, словно бриллианты, сверкали отполированные звёзды и сплетения созвездий, названия которых напоминали о древних греческих мифах, то проклинал этот непроглядный мрак, окутывающий тебя, будто чёрное покрывало, заставляющий чертыхаться на каждом шагу, проваливаясь в невидимые ямы, затрудняющий все наружные работы.

Иногда темнота полярной ночи подавляет. Ты вдруг начинаешь ощущать какое-то непонятное напряжение. Порой приходилось себя сдерживать, чтобы не ответить резкостью на замечание, особенно если оно казалось несправедливым. Впрочем, это состояние быстро исчезало.

Для моих товарищей темнота – это лишь неизбежное приложение к нашей нелёгкой жизни. Я ни разу не слышал восторженных восклицаний в адрес полярной ночи. Не слышал и жалоб, кроме как на естественные неудобства, которые она создаёт. Причём для многих идея фикс – встреча в темноте с медведем. Правда, к счастью, все последние месяцы они на станции не появлялись.

Ещё перед первой экспедицией в Арктику я после чтения книг о полярных путешественниках не раз представлял себе полярную ночь: непроницаемый мрак, загадочное и многозначительное подмигивание незнакомых созвездий – и даже немного завидовал жителям полярных посёлков и станций. При каждом удобном случае я задавал моим собеседникам-полярникам вопрос: как переносят они полярную ночь. «Да никак», – отвечали они, к моему разочарованию. Я-то готов был услышать, как тяжело жить длительное время во мраке полярной ночи. Впрочем, я напрасно удивлялся. Уже давно в Арктику пришло электричество, победив ночную тьму вместе с её ведьмами, злыми духами и прочими мрачными персонажами. Фонари, горящие на заснеженных улицах посёлков, яркое свечение экранов кинотеатров, голосистое радио напрочь развеяли таинство полярной ночи. Но с победой прогресса стал постепенно теряться романтический флёр, которым многие столетия была овеяна Арктика.

На ходу мы то и дело возвращались к разговору о романтике Арк- тики, пока не обнаружили, что потеряли лагерь из виду. Впрочем, это было не особенно страшно: ночь выдалась тихая, безветренная, и мы легко могли отыскать дорогу по своим собственным следам. Но вдруг мрак, окружавший нас, стал ещё более непроницаемым. Тучи, нависшие над лагерем, поглотили последние звёзды. Стало как-то особенно неуютно и тоскливо. «Давай прибавим шаг», – предложил Петров. Мы обогнули высокую гряду торосов и с радостным облегчением увидели яркую звёздочку, сверкнувшую вдалеке. «Вон она – наша Полярная звезда, – обрадованно заметил Ваня. – Считай, что мы уже дома».

И звёздочкой живой издалека,

Манящей нас во мраке и тумане,

Горит фонарь на мачте «ветряка»,

Единственный в Полярном океане!

Новая кают-компания

Наша старая палатка КАПШ-2, верой и правдой служившая нам восемь месяцев кают-компанией, совершенно обветшала. Солнце и ветер, пурга и дожди доконали её окончательно. Самые героические усилия согреть её пропадали впустую. Тепло уходило сквозь поредевшую ткань тента, как вода через сито. Потерпела неудачу идея утеплить её толстой снежной обкладкой. Она полностью лишала палатку вентиляции, и достаточно было включить газовые конфорки и запалить паяльную лампу, как помещение наполнялось запахами смеси газа, бензина и подгоревшего мяса. Это привело к тому, что кают-компания утратила своё неоценимое значение станционного клуба, куда по вечерам все собирались посидеть в тепле, посудачить, поделиться заботами, выслушать советы друзей.

Всё началось в один из холодных ноябрьских вечеров. Свирепая пурга сотрясала стенки палатки, и её холодное дыхание проникало внутрь, заставляя запахивать шубы.

– А что, Макарыч, – сказал задумчиво Сомов, постукивая привычным жестом мундштуком папиросы о стол. – Может, нам попытаться использовать фюзеляж самолёта под кают-компанию?

– Идея хорошая, но неосуществимая, – сказал Никитин. – Боюсь, что такую махину – а в ней, наверное, тонн двадцать пять, а то и больше, – нам не дотащить до лагеря. Вот если бы «газик» был на ходу – тогда другое дело.

– А почему двадцать пять тонн? – возразил Комаров. – Нам же не нужно волочить в лагерь весь самолёт. Крылья и хвост обрубим, и будет всё в ажуре.

– А сколько останется этого ажура? – оживился Сомов.

– Думаю, тонн десять – двенадцать, не больше. Но зато кают-компания будет – блеск. А доктору такой камбуз соорудим, что он поллитрой не отделается.

Идея новой кают-компании заразила всех, и мы готовы были прямо сейчас мчаться на аэродром для её осуществления.

Наутро, наскоро перекусив, все двинулись толпой на аэродром, весело обмениваясь планами по благоустройству будущей кают-компании.

Пурга поутихла, но из низких туч продолжал валить густой снег. Увязая в сугробах, спотыкаясь о невидимые в темноте ропаки, мы, наконец, добрались до аэродрома. За грудой торосов показались самолётные останки. Печальное это было зрелище. Полузасыпанный снегом самолёт лежал, наклонившись на правый борт. Правый двигатель, сорванный страшным ударом, откатился в сторону. Край плоскости обломился, и из него, словно скрюченные пальцы, торчали лонжероны.

Щетинин скептически осмотрел самолётные останки и мрачно заметил, что тащить за полтора километра такую громадину нам не под силу.

– Ну что ты, Ефремыч, разнюнился, – сердито сказал Комаров, – что нам, впервой грузы ворочать? Справимся и с этим. Представляете, какая у нас шикарная получится кают-компания! Крепкая, надёжная, тёплая. Да ей никакая пурга будет не страшна. Стенки обтянем брезентом.

– А на них развесим картинки из «Огонька». Там такие красавицы – закачаешься, – подхватил Дмитриев.

– Кто о чём, а вшивый всё про баню, – не удержался Комаров.

– Да бросьте вы цапаться, – сказал Никитин укоризненно.

– Кончай травить, – сказал Комаров, – пора работой заняться. Делов там непочатый край. Надо, Михалыч, перво-наперво кабину от снега очистить. Намело там. Сомов, давай командуй.

– Есть командовать! – по-военному отрапортовал Сомов. – Значит, все берите лопаты и освободите кабину от снега, а мы займёмся плоскостями. Их надо напрочь отрубить. Так легче фюзеляж перетаскивать будет.

Но забраться на плоскости и удержаться на их обледенелой поверхности оказалось делом невыполнимым. Выход подсказал Никитин, предложив подкатить к плоскостям пустые бензиновые бочки в качестве подмостков. Сказано – сделано. Крылорубы, вооружившись топорами, предусмотрительно захваченными Комаровым, взобрались на бочки и вонзили топоры в обледеневший дюраль. После четырёх часов изнурительной работы удалось одолеть лишь сантиметров сорок.

Тем временем кабину очистили от снега. Уставшие работяги расселись на снегу, попыхивая папиросками.

– Ладно, друзья, пора кончать. На сегодня достаточно, – сказал Сомов, видя, что все выбились из сил. – Завтра доделаем.

Но «завтра» растянулось на четверо суток. Наконец обе плоскости шлепнулись на снег. За ними последовал хвост.

– Теперь попробуем сдвинуть самолёт с места, – сказал Комаров.

Мы облепили длинную металлическую сигару со всех сторон, как муравьи упавшую ветку. Но, сколько мы ни тужились, фюзеляж словно прилип ко льду и не поддавался нашим усилиям.

– Пожалуй, надо сперва брюхо подчистить, – сказал Петров и, схватив лопату, полез под самолёт.

Проинспектировав работу, Комаров заявил, что теперь полный порядок и можно ещё раз попытаться сдвинуть махину с места.

Мы снова навалились и, сдвинув фюзеляж метров на десять, повалились на снег обессиленные. А ведь впереди предстоял, даже страшно подумать, полуторакилометровый путь через заструги и сугробы.

– Да, такими темпами мы аккурат дотащим самолёт в лагерь только к концу дрейфа, – буркнул Курко, сердито сплюнув.

– Давайте сядем да помозгуем. Может, и найдём какой-нибудь выход, – сказал Никитин.

Мы расселись кружком. Кто-то зажёг фонарик, и его луч засколь-зил по лицам, выхватывая из темноты то заиндевелую бровь, по поседевшую от изморози бороду, то поблёскивающие из-под капюшона глаза.

– Может, откажемся от этой зряшной затеи? – предложил Петров, яростно растирая замёрзший нос.

– Эврика! – вдруг радостно воскликнул Гудкович. – У нас же есть нарты.

– Блестящая идея, – усмехнулся Яковлев, выковыривая сосульки из бороды. – Только тут одними нартами не обойдёшься. Тут целый санный поезд нужен.

– Да не требуется никакого поезда, – отпарировал Гудкович. – Мы просто уложим передок самолёта на нарты, а сзади будем подталкивать.

– Ай да Зямочка! Вот умница! – радостно отозвался Комаров. – И как это такая простая мысль мне самому раньше не пришла в голову?

– По-моему, предложение Гудковича – отличный выход из создавшегося положения, – сказал Сомов. – Только давайте отложим его осуществление на завтра.

Возражений не последовало: все так устали, что буквально валились с ног.

Наутро Курко приволок в палатку-мастерскую длинные чукотские нарты и вместе с Петровым принялся за ремонт: заменил сломанные колышки, тщательно связал медным проводом и сыромятными ремнями деревянные детали рамы, проверил и укрепил в гнёздах каждый копыл. Для проверки на прочность нарты пару раз приподняли и бросили на пол.

Удовлетворённые результатами «технических испытаний», ремонтники выволокли нарты из палатки и перевернули их вверх полозьями. Затем Курко, вооружившись полотенцем и кастрюлей с водой, принялся за процедуру «войданья»: намочит полотенце водой, проведёт пару раз по полозу, а сорокаградусный мороз мгновенно превращает воду в лёд. Он повторял эту операцию до тех пор, пока оба полоза не покрылись толстой ровной ледяной плёнкой. Теперь можно было отправляться на аэродром. Нарты легко скользили, оставляя на плотном снежном покрове две едва видимые дорожки.

Первая попытка водрузить самолётный нос на нарты кончилась неудачей. Даже лишённый плоскостей и хвоста, обледеневший фюзеляж оказался неимоверно тяжёлым – примерно по тысяче килограммов на брата.

– Сюда бы не нас, хлюпиков, а пяток штангистов-тяжеловесов, – посоветовал Яковлев, утирая вспотевшее лицо.

– Постойте, ребята, – вдруг сказал Комаров, потирая ноющую поясницу. – Чего это мы зря корячимся? Давайте раскопаем снег под носом самолёта и всунем туда нарты.

Сказано – сделано. Мы прокопали под носом фюзеляжа глубокую траншею и, подсунув под самолётное брюхо толстые доски, чуть приподняли его. Воспользовавшись моментом, Комаров быстро пропихнул нарты в образовавшуюся щель.

Мы отпустили рычаги, и нос фюзеляжа опустился на нарты, жалобно заскрипевшие под его тяжестью. Заскрипели, но выдержали, не развалились.

– Ну, полдела сделано, – прокомментировал Миляев, – как при изготовлении масла из говна. Мазать можно, а есть нельзя.

– Ну, Николай Алексеевич, – укоризненно сказал Сомов, – вы и остряк. Только, думаю, мы и вторую половину дела одолеем.

После короткого перекура шестеро впряглись в собачьи постромки, а четверо стали у хвостовой части фюзеляжа.

– Ну как, бурлаки, готовы? – спросил Сомов.

– Готовы, хозяин, – откликнулся нестройный хор охрипших от мороза голосов.

– Раз, два – взяли! – скомандовал Сомов.

Казалось, мышцы сейчас лопнут от напряжения. Но нарты стронулись с места и, ускоряя ход, заскользили по насту. За один присест мы преодолели метров тридцать и, обессиленные, повалились на снег. Второй рывок оказался ещё более успешным. Теперь уже даже самые убеждённые скептики перестали сомневаться в успехе нашего казавшегося неосуществимым предприятия.

Наконец в последнем усилии мы протащили фюзеляж к центру лагеря и втолкнули зелёную дюралевую сигару в глубокий котлован, вырытый до самого льда по соседству с кают-компанией.

Рассевшись вокруг, мы с каким-то недоверчивым удивлением разглядывали убегающие в темноту две глубокие колеи, оставленные полозьями. Взявшись снова за лопаты, мы принялись забрасывать самолёт снегом, пока усилившийся ветер, перешедший в пургу, не разогнал нас по палаткам. Но отдых был недолог. У радистов повалило мачту, и Курко прибежал за помощью. Едва передвигая ноги от усталости, мы поплелись к радиопалатке. Злосчастная мачта с оборванной растяжкой валялась на снегу. Растяжку заменили. Костя вручил всем четырём своим помощникам тросы, наказав натянуть и держать как можно крепче, а сам вместе с Щетининым, осторожно приподняв длинный гнущийся ствол мачты, стал медленно приводить её в вертикальное положение. И тут произошло несчастье. Курко поскользнулся, мачта вырвалась из рук и, звонко треснув, обломилась на самой середине. Её тонкий конец, увенчанный сигнальным фонарём, воткнулся в снег и так и остался лежать, ибо на вторую попытку сил уже ни у кого не хватило.

– Ну и чёрт с ней, – мрачно выругался Курко. – Обойдёмся пока одной. Будет время – поставим. Спасибо, бояре, за помощь.

Благоустройство новой кают-компании затянулось до середины декабря. То надо было строить новые стеллажи для имущества и продуктов, чтобы их не замело пургой, то дополнительно утеплять палатки, то гидрологам потребовалась вторая лунка. Я, как все дилетанты, считал, что приготовить лунку – плёвое дело. Просверли буром дырку во льду, засунь туда заряд аммонала побольше, зажги бикфордов шнур, и через считаные минуты бабах – и лунка готова.

Действительно, если лёд был относительно тонок – сантиметров 40–60, его можно было продолбить даже пешнёй, и исследуй себе океан на здоровье. Однако справиться со льдом толщиной в три – четыре метра без помощи взрывчатки было просто невозможно, и приготовление лунки превращалось в долгую, изнурительную работу. С одной стороны, она должна была быть достаточно широка, чтобы в неё проходили любые гидрологические приборы. Но с другой – не настолько широка, чтобы после установки глубоководной гидрологической лебёдки её нельзя было накрыть палаткой, иначе вода в лунке немедленно бы замёрзла, и все труды пошли бы прахом.

Поэтому лунку сначала готовили с помощью мелких взрывов, а затем доводили до нужной кондиции пешнями вручную. После этого ледяной пол палатки застилали досками, расставляли «мебель»: стойки для барометров и термометров, столик для записи результатов наблюдений, стул и газовую плитку – и лаборатория для океанографических исследований была готова.

Наконец, к моей великой радости, на будущем камбузе появился Миша Комаров. Он критическим взглядом обвёл все самолётные отсеки – пилотскую, штурманскую:

– Ну что же. Ты, доктор, не беспокойся. Всё будет тип-топ. Сделаем кают-компанию как надо и камбуз тебе соорудим на славу.

Несколько дней фирма «Комаров и сыновья», каковыми были Зяма и Саша, трудилась на славу.

Металлические бока фюзеляжа исчезли под брезентовыми полотнищами. Для сохранения тепла грузовую кабину перегородили пологом из портяночного сукна.

В уменьшенном помещении наши нагревательные средства стали вдвое эффективнее. В центре появился длинный стол, за которым теперь без труда могли устроиться все одиннадцать человек. Команда умельцев сколотили парочку скамеек, избавив нас от необходимости сидеть на неудобных банках с пятнадцатисуточными продовольственными пайками.

Новый камбуз был великолепен. Под него мне отвели штурманскую рубку, и Комаров превратил его в «конфетку». Газовые плитки поставили на штурманский столик, а для баллона отвели место в пилотской кабине.

Для разделки продуктов Михаил сколотил удобный стол, под ним устроил несколько полок для посуды. На стенке появились крючки для развешивания половников и шумовок. После ужина, приготовив всё необходимое для вахтенного, я зажёг все четыре конфорки и устроился на высокой табуретке, специально изготовленной для меня Комаровым в знак благодарности за избавление от радикулита.

Я взобрался на свой кухонный трон, вытащил из нагрудного кармана свой «Данхилл», набил «Золотым руном», хорошенько раскурил и выпустил в потолок несколько клубов синеватого ароматного дыма. Ну, полный кайф! Но что-то беспокоило меня. Какая-то неотвязная мысль копошилась в мозгу, и я никак не мог поймать её за хвост. И вдруг словно пелена спала с моих глаз. «Болван, – обратился я к себе. – Ты знаешь, где сидишь. Неужели твоя дурацкая память тебе ничего не подсказала? Ты знаешь, где помещается твой проклятый камбуз? Это же Си-47! Тот самый Си-47, бортовой номер Н-369, с которого ты два года назад прыгал вместе с Андреем Медведевым на Северный полюс! Это ж надо! Вот это ирония судьбы. Ну и ну!»

Первым посетил меня Гурий. Он осмотрел мои новые апартаменты и заявил, что теперь мне будут и «стены помогать».

Поскольку наступило время обеда, все собрались за новым столом, в новой кают-компании, и я предложил выпить по случаю новоселья.

Сомов одобрил идею, и в мгновенье ока был оборудован праздничный стол, за которым обед плавно перешёл в ужин.

Быть или не быть

Утро 8 декабря началось как обычно, не предвещая никаких неожиданностей. Погода успокоилась, лёд помалкивал, и я, как обычно, суетился на камбузе, готовя обед. Все собрались вовремя и с аппетитом уплетали наваристые щи из оленины. Запаздывал только Дмитриев, видно, расшифровывая очередную радиограмму. Наконец и он по- явился на пороге и молча положил на стол перед Сомовым листок бумаги. В этом не было ничего особенного. Но я слишком хорошо изучил Сашу, лицо которого было воистину зеркалом души, чтобы понять: произошло что-то особенное. Да и весь его вид, в наброшенной на плечи куртке и с незавязанными ушами потёртой пыжиковой шапки, свидетельствовал, что я не ошибся.

Сомов прочёл радиограмму и медленно обвёл взглядом сидящих за столом. Все затихли, чувствуя, что произошло что-то очень важное.

– Так вот, друзья мои, – начал он. – Правительство приняло решение продлить работу станции ещё на один год. – И снова замолчал.

Все впились глазами в лицо Сомова, понимая, что это лишь присказка, а сказка ещё впереди.

– Руководство Главсевморпути считает, что для успешного продолжения дрейфа необходима преемственность в работе. А для этого надо, чтобы два-три человека из нынешнего состава станции остались дрейфовать на второй год. Я, конечно, понимаю, что выдержать ещё один год – тяжёлое испытание. Но без этого не обойтись. Никого неволить не буду. Это дело сугубо добровольное. Пусть каждый обдумает предложение, оценит свои силы и возможности. Торопиться не надо. Это ведь не к тёще на блины сходить. Не позднее завтрашнего утра тех, кто решил остаться продолжать дрейф, прошу сообщить мне. Вопросы есть?

Наступила тишина. Сомов набросил на плечи шубу и вышел из кают-компании. Вскоре она опустела, и я остался наедине со своими ложками-поварешками. На ужине тоже никто не появился. Помыв посуду, притащив со склада порцию продуктов для дежурного, я отправился восвояси. Гудкович, забравшись в спальный мешок с головой, тихо похрапывал. Дмитриев, покряхтывая, ворочался в своём закутке за занавеской.

Газ был потушен, и в палатке царил мороз. Я торопливо разделся и нырнул, словно в прорубь, в заледеневший за день пуховой вкладыш, скрючившись, как младенец в матке.

Наконец моё гнёздышко прогрелось, и я, вытянув ноги, предался размышлениям. Впрочем, гамлетовский вопрос «быть или не быть» я для себя решил не задумываясь ещё в кают-компании. Я закрыл глаза и предался воспоминаниям. После возвращения из последней высокоширотной экспедиции меня ни на один день не оставляла надежда оказаться на дрейфующей станции.

Вспомнилось, как огорчил меня отказ Кузнецова. Пять долгих месяцев после возвращения из экспедиции я мечтал попасть на льдину к Сомову. И вот неожиданный ночной вызов в Главсевморпуть. Перед моим мысленным взором возник заставленный старинной мебелью кабинет. Вспомнилось, как, затаив дыхание, слушал я Водопьянова и охватившее меня чувство телячьего восторга.

Желание попасть в эту загадочную страну, называемую Арктикой, зародилось ещё в детстве, наверное, тогда, когда я впервые прочёл книгу Лялиной «Русские мореплаватели, арктические и круго- светные». Я воображал себя то отважным первопроходцем, бредущим среди полярной пустыни вслед за собачьей упряжкой, то суровым капитаном ледокола, ведущим свой корабль среди арктических льдов, то бесстрашным полярным пилотом, покоряющим воздушные арктические пространства. Видимо, этому способствовали и присущая мне склонность к романтике, и жилка авантюризма. Случайная встреча с Павлом Бурениным – и мечта стала реальностью. Арктические экспедиции, прыжок с парашютом на Северный полюс, многомесячный дрейф на станции, казалось бы, должны были полностью утолить мою жажду приключений. Но нет. Стоило судьбе поманить меня пальцем, и я вновь готов пуститься во все тяжкие.

Что же заставило меня сейчас безоговорочно согласиться на продолжение дрейфа? Обуреваемый воспоминаниями и сомнениями, я беспокойно ворочался с боку на бок и вдруг явственно услышал свой внутренний голос:

– Ну чего ты мечешься? Ведь решил остаться, и дело с концом.

– Решил-то решил, но всё же…

– А кто тебя заставляет остаться? Никто ведь не неволит?

– Нет, не могу иначе. Совесть не позволяет. Всё же я один из самых молодых, не женат, да и на станции всего несколько месяцев.

– Да брось ты лицемерить, – съехидничал внутренний голос, – молодой, холостой. Уж самому-то себе можешь честно признаться: славы захотелось.

– Захотелось, ну и что? А кому её не хочется? Только о ней даже мечтать смешно. Слава – это известность, портреты в газетах, письма от незнакомых девушек. А тут притаился, как разведчик в тылу врага. Даже родители не знают, где ты находишься.

– Может, экзотика так подействовала? Или просто подзаработать деньжат решил? – съехидничал голос.

– Нет, пожалуй, экзотики я нахлебался досыта. А насчёт подзаработать… – Я даже рассмеялся вслух. – Это с нашими-то командировочными – 2 рубля 26 копеек в сутки. Да и то, как однажды сострил Миляев, как бы нам не переплатили. Ведь мы как бы в сельской местности, а там положено всего 1 рубль 34 копейки.

– Ну, так что же? – продолжал шептать внутренний голос.

– Да ничего, – обозлился я. – Кончай это дурацкое самокопание и спи. Как там у французов: J'y suis, J'y reste?[15]

С этой мыслью я уснул.

– Виталий, ты не спишь? – услышал я сквозь дрёму голос Дмитриева.

– Сплю, сплю. Отвяжись, не слышишь, даже храплю.

– Ладно меня разыгрывать. Лучше скажи, что ты решил. Я вот твёрдо решил остаться ещё на год. Может быть, и ты составишь мне компанию? Вместе веселей будет. А если и Зяму уговорим – вообще блеск.

– Думаю, Зяма не согласится, – сказал я с сомнением в голосе. – Он ведь перед самым вылетом на льдину женился.

– Пожалуй, ты прав. Нам, холостякам, что? Перебьёмся. А ему свою жёнушку ещё целый год не видеть.

Дмитриев замолк, да и я, сморённый усталостью и умственными упражнениями, тоже задремал.

Едва поднявшись с постели, мы отправились в палатку к Сомову. У самого входа нас догнал Гудкович. Судя по его утомлённому лицу, он всю ночь так и не заснул, мучаясь сомнениями.

– Ай да Зямочка! – воскликнул радостно Дмитриев. – Ну, молодец. Теперь нам никакие трудности не страшны! – И, сдержав обуревавшие его чувства, запел, чуть перефразировав известную песню: «Три танкиста, три весёлых друга, экипаж палатки боевой».

Мы ввалились в гидрологическую палатку. Сомов поднял на нас усталые от ночного дежурства глаза и негромко сказал:

– Как я понимаю, вы все втроём решили остаться для продолжения дрейфа. Молодцы! Скажу честно, именно на вас я рассчитывал. – Он помолчал немного и добавил: – Надеюсь, своё решение вы обдумали самым серьёзным образом. Ведь нелегко придётся.

– Обдумали, Михал Михалыч, всё тщательно обсудили, – уверенно сказал Дмитриев. – Можете на нас положиться.

Через два часа в Москву ушла срочная радиограмма: «Продление дрейфа единодушно одобрено коллективом станции. Продолжение дрейфа дали согласие Волович, Гудкович, Дмитриев. Наши координаты на 9 декабря 80˚30' северной широты и 196˚54' западной долготы[16]».

Сбросив с плеч тяжкий груз сомнений, мы разбрелись по рабочим местам: Гудкович на метеоплощадку «за погодой», Дмитриев в гидрологическую палатку помогать Никитину, а я, передоверив готовить завтрак очередному вахтенному, отправился «делать науку»: изучать температурный режим в палатках, утеплённых в зависимости от предприимчивости и изобретательности их хозяев. Одни палатки сиротливо чернели, едва прикрытые снегом, другие были окружены монументальной стенкой из снежных кирпичей, третьи – закованы толстым панцирем обледеневшего снега, придававшим им вид фронтового блиндажа.

Палатку радистов окружала лишь невысокая снежная насыпь. Им, счастливцам, не приходилось страдать от холода. Газовую плитку им вполне заменял движок, который, помимо основной функции – снабжения передатчиков электроэнергией, – излучал столько тепла, что его хватило бы ещё на пару палаток. Закончив обход, я решил осуществить свою давнишнюю мечту: построить эскимосское иглу, воспетое полярными корифеями Амундсеном, Расмуссеном[17], Стефанссоном[18]. Благо количество материала, предоставленного в моё распоряжение матушкой-природой, не могло присниться ни одному строителю. Да и материал какой – лёгкий, плотный, легко поддающийся обработке простой пилой-ножовкой, и, главное, воздух, заполняющий пространство между снежными кристаллами, составляющий до 90 % его веса, превращает снег в отличный теплоизолятор. Недаром он столь любим эскимосами, возводящими из него великолепные куполообразные жилища – иглу. Кнуд Расмуссен, изучавший в течение многих лет жизнь эскимосов на Великом санном пути от Гудзонова залива до Аляски, открыл, что порой эти снежные дома составляли целые архитектурные ансамбли.

Но моё желание построить иглу имело ещё одну, тайную причину. В дневниках полярных путешественников я вычитал, что главным врагом был не только мороз. У него был верный союзник – ветер. Даже небольшое движение воздуха значительно усиливало охлаждающее действие низких температур на человека. В библио- теке имени В.И. Ленина я разыскал статью соратника адмирала Бэрда во время экспедиции в Антарктиду, метеоролога Сейпла. Оказывается, он специально изучал проблему взаимодействия холода и ветра и даже составил целую таблицу, которую назвал ветро-холодовой. Почему-то у нас её не учитывали тогда не только полярные исследователи, но даже городская метеорологическая служба. Так, если в штилевую погоду термометр показывает -5˚, то при ветре 10 метров в секунду его охлаждающее действие соответствует -23˚, при -30˚ равняется -58˚, а при -40˚ достигает -80˚. Вот этот ветро-холодовой индекс и натолкнул меня на мысль научиться строить надёжное снежное убежище, защищающее от ветра и холода. А вдруг понадобится, чем чёрт не шутит? При этой мысли я сам себе сказал вслух «типун тебе на язык» и сплюнул через левое плечо.

И вот наконец я решился, благо уже несколько дней погода была безветренная, поставил на плитку бак с борщом, разложил на большой чугунной сковороде антрекоты для оттаивания и присел за стол, открыв «Путешествие на «Йоа». Затем накинул на плечи свою потемневшую от кухонной копоти «француженку», вооружился лопатой, пилой-ножовкой и лампой «летучая мышь» и отправился реализовывать свою «грандиозную» идею. В соответствии с указаниями Амундсена перво-наперво надо было отыскать подходящее место для строительства – площадку с плотным снежным покровом и достаточно ровную. Мне повезло. Вскоре я обнаружил такое место неподалёку от продуктового склада. Снег на ней был настолько плотен, что на нём не отпечатывались следы моих унтов.

Ночь была лунной, и я решил обойтись без дополнительного осве-щения, чтобы не привлекать к себе внимания любопытных. Прежде всего с помощью нехитрого чертёжного инструмента – метровой верёвки с двумя колышками по концам – я начертил на снегу круг. Затем по соседству в сугробе вырыл лопатой «карьер» метр на метр и, вооружившись пилой-ножовкой, принялся вырезать блоки-кирпичи размером 60х30х10 сантиметров. Поддев блок лопатой и пошуровав ею, я вытаскивал кирпичи и складывал их в штабель.

Заготовив строительный материал, я принялся за строительство. Уложил фундамент из блоков по окружности, а затем от верхнего края первого до нижнего края второго последнего аккуратно срезал снег так, чтобы образовалась ступенька. Теперь можно было начинать укладку кирпичей по спирали. Каждый блок, прежде чем водрузить его на место, я обрезал по краям, придавая ему вид трапеции. Её наружная грань была несколько больше внутренней, чтобы не дать блоку провалиться внутрь хижины. Работа спорилась. Я укладывал блок за блоком, но в строительном азарте забыл о двух основных правилах: во-первых, верхний блок должен был обязательно перекрывать вертикальный стык нижележащих, и, что важнее, блоки следовало наклонять внутрь сначала градусов на пять, а затем постепенно увеличивать угол наклона, иначе никакого купола не получится. Пришлось, поругивая себя за несообразительность, всё начинать сначала. Время бежало незаметно, и я едва не прозевал час обеда. Вовремя спохватившись, я помчался на камбуз и, поставив вариться щи, возвратился к своему детищу.

Наконец последний кирпич стал на место и щели были затерты снегом. Я мог полюбоваться делом своих рук. Конечно, моё иглу было далеко от совершенства. Но всё же это было куполообразное сооружение, которое теперь вполне могло укрыть от ветра. А спастись от холода мне должна была помочь жировая лампа. Её роль выполняла большая жестяная банка из-под сельди, заполненная керосином (за неимением тюленьего жира) с кусочками бинта-фитиля. Следуя указаниям Стефанссона, я прорыл с восточной стороны иглу лаз и забрался внутрь. Большая снежная глыба, уложенная у стенки в самом начале строительства, выполняла роль ложа. Дрожа от холода и нетерпения, я запалил фитили, и они, чадя и потрескивая, осветили внутренность моего жилища. Растянувшись на лежанке, я предался ожиданию минуты, когда наступит «Ташкент». Но мои надежды были безжалостно рассеяны. Фитили так невыносимо коптили, что через несколько минут я, чертыхаясь и отплёвываясь, выбрался наружу, вышвырнув лампу на снег, где она тут же погасла.

Но охота пуще неволи. Не вышло с лампой – попробую обыкновенные свечи. Я притащил четыре штуки и укрепил в центре иглу на фанерной дощечке. Когда свечи разгорелись и посветлевшие язычки пламени потянулись, чуть потрескивая, кверху, внутренность иглу волшебно преобразилась. Стены заискрились, засверкали разноцветными огоньками – красными, синими, зелёными, превратив снежный домик в сказочную пещеру из «Тысячи и одной ночи». Я не стал закрывать отверстие лаза снежной глыбой: воздушная пробка надёжно защищала от проникновения наружного воздуха – и отправился на камбуз готовить обед.

Часа через два я всё же не выдержал и помчался навестить свою постройку. Свечи почти наполовину сгорели, но зато столбик термометра, оставленного мною, поднялся с -30 до 0°. Да здравствует иглу! После обеда я не удержался и похвастался своей работой:

– Приглашаю всех желающих посетить настоящую эскимосскую хижину-иглу.

Охотников оказалось мало. Только Миляев заполз внутрь и, взглянув на термометр, изрёк своё любимое: «Ну, бляха-муха».

Дневник

17 декабря

Всё в мире относительно. Ещё недавно я проклинал нашу старую палатку – кают-компанию и испытывал телячий восторг от нового камбуза в штурманской рубке самолёта. Он действительно был намного комфортабельнее прежнего. Но все его преимущества потеряли цену от царившего в нём холода. Металлические стенки фюзеляжа словно впитывают в себя мороз, и поутру температура в нём немногим отличается от наружной. Деревянный щит на полу покрыт слоем льда. Заготовленная с вечера вода превращается к утру в прозрачный слиток. Стены обрастают белым пушистым мхом. Эх, сюда бы хоть один водопьяновский примус! Цены бы ему не было. Но примусы давно покоятся в каком-то сугробе, а я нет-нет да вспомню недобрым словом их горе-изобретателей. Нет, кулинарное поприще не моя стихия. А ведь старожилы Арктики утверждают, что должность повара – одна из самых завидных. Тут тебе и самые вкусные кусочки достаются, не надо тащиться в мороз и пургу на метеоплощадку или к гидрологической лунке. И, главное, человек постоянно в тепле. Возможно, в этих рассуждениях есть доля правды (а может быть, элементарной человеческой зависти). Но я твёрдо уверен, что ни один человек на нашей станции не завидует моей поварской доле. Ведь даже теплом, этой неотъемлемой привилегий кока, я не пользуюсь, разве что в короткие промежутки, когда баки и кастрюли перестают закрывать горящие конфорки. Пока я нарублю твёрдое, как бетон, мясо, отмерю порции круп и сухих овощей, ноги так замерзают, что приходится приплясывать на обледенелом полу. Чтобы не впасть в уныние, я предаюсь художественной самодеятельности. Читаю вслух стихи, распеваю во весь голос цыганские романсы и патриотические песни, аккомпанируя себе стуком ложки или ножа. Но особенно я люблю исполнять куплеты с «хитрой» рифмой.

В турнирный день один вассал

Весь графский замок… обошёл.

Нигде уборной не нашёл

И в книгу жалоб записал…

И т. п.

В разгар самодеятельности на камбузе появились, несмотря на неурочное время, Дмитриев с Яковлевым. Хулиганистые стихи понравились, и они потребовали донести их до широких масс. Я выполнил просьбу и после ужина продемонстрировал своё творчество, которое было одобрено «бурными аплодисментами».

Потоп

Ох, как не хочется среди ночи вставать на метеорологическую вахту. Гудкович потянулся взглянуть на часы и, расстегнув «молнию» вкладыша, протянул руку под койку, нащупывая унты. Неожиданно пальцы его коснулись воды. Вода на полу палатки? Сон сняло как рукой. «Полундра! – закричал Зяма. – Вода в палатке!!»

Ещё не соображая со сна, что случилось, мы стремглав выскочили из мешков, на ходу натягивая на себя брюки и свитера.

Если под палаткой прошла трещина, она может мигом разойтись, и тогда из нашего жилища быстро не выберешься. Протиснувшись через лаз, волоча за собой шубы, мы выползли на свет божий. Огляделись. В лагере царил полный покой. Даже не слышно было обычного потрескивания льда.

Из-за камбуза показался Петров – вахтенный.

– Вы что это ни свет ни заря поднялись? Бессонницей, что ли, мучаетесь? – спросил он, удивленно разглядывая наши полуодетые фигуры.

– Ваня, ты ничего не слышал? – спросил Дмитриев. – Кажется, льдина под нашей палаткой треснула.

– Это тебе со сна показалось. Никаких подвижек и в помине нет.

– Какое там показалось, если всю палатку затопило водой!

– Как затопило?

– Вот так и затопило. Наверное, под палаткой трещина прошла, – сказал Дмитриев и, повернувшись, нырнул в темноту тамбура.

Мы полезли за ним. Воды на полу прибавилось.

– Вот чёрт, все наши вещи намокли. – Зяма старался дотянуться до большого мешка с обмундированием, лежавшего на полу в ногах кровати.

– Я сейчас вернусь, – вдруг сказал Гудкович, исчезая за пологом. Через несколько минут он появился вновь, волоча за собой пустые деревянные ящики. Мы последовали его примеру, и вскоре над водой поднялись импровизированные мостки.

– Никакая это не трещина, – уверенно сказал Петров, обмакнув палец в воду и попробовав её на вкус. – Вода-то совершенно пресная. Если бы она поступала из трещины, она была бы солёной.

– И правда она пресная, – подхватил Дмитриев, тоже успевший оценить вкусовые качества воды.

– Эврика! – вдруг воскликнул Зяма. – Это аэрологи виноваты. Когда лагерь переезжал, Канаки это место нашел и всё расхваливал, какое оно ровное да удобное. А то, что под ним снежница может оказаться, он и не подумал. Вот теперь мы и расплачиваемся за его неосмотрительность. Лёд, покрывавший снежницу, трескается по науке. Просто в замкнутом пространстве снежницы, полость которой уменьшается, увеличивается давление воды.

Пока мы охали и кляли непредусмотрительность аэрологов, вода продолжала прибывать, затапливая всё вокруг.

– Не повезло вам, друзья, – сказал Петров озабоченно. – Пойду-ка я сообщу Михаилу. Пусть он решит, как вам быть дальше.

Вскоре он вернулся вместе с Сомовым. Михаил Михайлович первым делом попробовал воду на вкус и, убедившись, что она пресная, успокоился.

– Пожалуй, придётся вам перебираться на время в другую палатку. Только вот в какую? Лишь одна комаровская мастерская свободна. Вот там и располагайтесь. Она, правда, поизносилась, и там довольно прохладно, но уж потерпите малость.

Захватив с собой всё самое необходимое, мы поплелись в палатку-мастерскую. Вид у нее был аховый. В протёршийся брезент просвечивали звёзды. Снежная прокладка отсутствовала. Мы стояли посреди палатки, удручённо поглядывая друг на друга.

– Ну что, так и будем стучать зубами? – спросил, поёживаясь, Дмитриев. – Берите лопаты, и начнём утепляться.

Заготовив из ближайшего сугроба десятка три снежных блоков, мы тщательно обложили ими со всех сторон палатку, а тем временем Петров приволок несколько запасных оленьих шкур со склада, расстелил их на полу и зажёг паяльную лампу.

Похлебав наскоро чайку, мы, не снимая курток и свитеров, забрались с головой в спальные мешки. Петров пожелал нам приятных сновидений и, погасив лампу, пошёл охранять лагерный покой. Под утро мне приснился страшный сон. Я готовлю обед и вдруг обнаруживаю, что со стола исчезло всё мясо. Переполошившись, бегу на склад. Стеллаж пуст, куда-то подевались все оленьи туши. Только вроде бы одна торчит из-под снега. Я попытался выдернуть её из сугроба, и тут она как зарычит и превратится в медведя. Хочу бежать, а ноги словно приросли к сугробу. Медведь бросился на меня и ухватил зубами за нос. Я вскрикнул и проснулся. В палатке – кромешная тьма. Сладко похрапывал Саша Дмитриев. Постанывал во сне Зяма. Но почему так сильно болит нос? «Неужели отморозил?» – мелькнула мысль. Я нащупал рукавицу и остервенело принялся тереть нос. Видимо, во сне я раскрылся и едва его не отморозил. И неудивительно: термометр, лежавший у изголовья, показывал -35°. Обезопасив свой драгоценный нос, я снова забился с головой в мешок и вскоре задремал.

Утром, когда Петров просунул в палатку голову и гаркнул во весь голос «Подъём!», со всех коек раздались умоляющие голоса:

– Ванечка, милый, разведи «паялку».

Петров добросовестно накачал паяльную лампу, и она низко загудела, изрыгая голубоватое пламя. Столбик ртути ожил и весело полез вверх, остановившись на отметке -5˚.

– А ведь сегодня 22 декабря, – сказал Гудкович, высунув голову из спального мешка.

– У кого-нибудь день рождения? – осведомился я, тщетно пытаясь запихнуть ногу в окаменевший за ночь унт.

– 22 декабря – самый короткий день, – пояснил Зяма.

– Может, по этому поводу нам доктор лишнюю стопку настойки женьшеня поднесёт, – сказал Дмитриев. – Маленькое, но событие.

Сообщение Гудковича, что сегодня самый короткий день, я воспринял как образец чёрного юмора. Самый длинный или самый короткий – какая для нас разница, ежели круглые сутки стоит непроглядная тьма.

Постепенно нарушенный распорядок нашей жизни восстановился. Первое, чем мне надо было заняться, – провести очередной медицинский осмотр. Закончив все процедуры обследования, я уже достал заветную бутылку с настойкой, как вдруг Петров, ни разу ни на что не жаловавшийся, спросил:

– Послушай, доктор, что-то меня последнее время жажда одолевает. Во рту пересыхает, точно валенок жевал.

– Это, видимо, от обезвоживания организма.

– Чего? – откликнулся из-за занавески Дмитриев. – Даже я знаю, что такое только в пустыне бывает. А то в Арктике. Вот смех!

– Да постой ты, Саша, со своими знаниями. Пусть лучше доктор сам объяснит.

– Понимаешь, Ваня, ничего удивительного в этом нет. Если ты посмотришь дневники полярных путешественников, то многие из них жаловались на жажду. Причины её давно объяснены. Первая – недостаток питьевой воды. Но с этим-то у нас порядок. При работе в стесняющей движение одежде, да ещё при тяжёлой физической работе, значительно усиливается потоотделение – вот тебе и вторая причина. А к этому присоединяются низкая температура воздуха и его сильная сухость. Он, поступая в лёгкие, нагревается и при этом поглощает значительное количество влаги. И потом, мы здесь много чаще бегаем в туалет.

– Это я давно заметил. Иногда раз по десять, а иногда и больше хочется писать. А я подумал, может, с почками что-нибудь приключилось.

– Почки тоже не остаются в стороне от этих дел. При низкой температуре увеличивается секреция мочи. Вот и всё – простенько и со вкусом. Правда, при увеличившихся потерях воды может нарушиться и солевой обмен. Но наша пища содержит достаточное количество соли, и эта штука никому не угрожает.

– Спасибо, док, за объяснение.

Ваня выпил положенную ему стопку женьшеневой настойки и удалился.

Поутру, едва одевшись, мы помчались в свою родную палатку. Но нас постигло полное разочарование. Вода не только не замёрзла, но, по-моему, её даже прибавилось. Дед Мороз явно не торопился выполнить свои прямые обязанности.

Только на пятые сутки вода наконец превратилась в лёд, из которого торчали вмёрзшие обломки досок, ящики, старые унты и даже забытый впопыхах чайник. Пришлось взяться за пешни и лопаты. Когда наконец тридцать пятое ведро ледяных осколков было вынесено за порог, мы всерьёз принялись за благоустройство палатки: сбили все сосульки наледи, выколотили изморозь из старых оленьих шкур, настелили поверх в два слоя новые и вычистили до блеска газовую плитку. Оставалось только разжечь огонь. Палатка сразу приобрела непривычный уют.

– Теперь не хватает только музыки, – довольно сказал Гудкович. – Надо бы попросить Константина Митрофановича провести к нам радио, тогда вообще будет полный порядок.

– Это кто там радио вспоминает? – послышался из снежного лаза знакомый голос, и на пороге появился Курко с мотком провода в руках. – Здорово, бояре, – сказал он. – Как живёте-можете?

– Добро пожаловать, Константин Митрофанович. Ты лёгок на помине. Мы как раз говорили о том, что неплохо бы к нам в палатку провести радио, – сказал Зяма.

– А я затем и пришёл, чтобы радиофицировать ваш ковчег, – сказал Курко, вытащил из кармана пару наушников и потряс ими в воздухе.

Скинув шубу, Курко проковырял ножом отверстие возле иллюминатора, прикрепил кончик провода к заострённому металлическому стержню и, протолкнув его через снежную обкладку, отделявшую нас от «внешнего мира», подсоединил к наушникам.

Костя ушёл, а через несколько минут в наушниках что-то тонко заверещало, захрипело, и сквозь помехи зазвучали бравурные звуки американского джаза.

– Будем по очереди слушать, – решительно заявил Саша. – Только, чур, я первый. – И, развалившись поверх спального мешка, он надел наушники и, блаженно улыбаясь, закрыл глаза.

Дмитриев огляделся вокруг и восторженно воскликнул:

– Ну до чего же здорово стало! Тепло, чисто. Шик-модерн!

– «И жизнь хороша, и жить хорошо», – процитировал Маяковского Зяма.

Я принялся приводить в порядок свой «медицинский уголок», а Дмитриев нырнул к себе в закуток готовить очередную шифровку.

Прошло минут пятнадцать, как Гудкович, куда-то исчезнувший, вернулся, волоча за собой два больших ящика, сколоченных из толстых досок.

Вооружившись молотком, он вбил по их краям четыре гвоздя и взгромоздил на ящики свою койку. Затем, обернув несколько раз ножки верёвкой, он накрепко привязал их к гвоздям.

– Ты что, к новому потопу готовишься? – поинтересовался Саша, высунувшись из-за занавески.

– При чём тут потоп? – отозвался Зяма, проверяя своё сооружение на прочность. – Это от холода.

– От холода? – удивлённо спросил Дмитриев.

– Именно от холода, – подтвердил Гудкович. – Ведь у пола температура -15, а в метре от него – только 10°. Правильно я говорю, Виталий? А если хорошенько протопить, то всего пять.

– Точно, – подтвердил я, ухватив на лету достоинства Зяминой идеи.

– Ай да Зямочка! Голова! – восхитился Саша. – Так чего же мы стоим, Виталий? Пошли за ящиками.

Вскоре все три койки были водружены на деревянные постаменты, и мы раньше обычного забрались в спальные мешки, дабы оценить нововведение.

Дневник

30 декабря

Подготовку к встрече Нового года начали 30 декабря. Кают-компанию мы, как хорошая хозяйка, тщательно прибрали, скололи лёд, покрывающий пол, настелили оленьи шкуры, покрыв их сверху брезентом. Дмитриев, как и обещал, раскурочил все имеющиеся «Огоньки», вырезал из них портреты самых очаровательных девиц и развесил их по стенам. Над столом укрепили транспарант «С Новогодним приветом».

За обедом 31 декабря Никитин, обведя взглядом похорошевшую кают-компанию, сказал, вспомнив о своих обязанностях парторга станции:

– Михал Михалыч, а знаешь, чего здесь не хватает? Стенной газеты.

– Я думаю, Макар Макарыч, это отличная идея. Только кто возьмётся за её осуществление? Может, вы, доктор?

– А на кой нужна эта газета? – спросил Комаров пренебрежительно. – Я ещё в армии насмотрелся на эти «боевые листки». Никакого в них проку не видел.

– Ты это брось, Михал Семёныч, – рассердился Никитин, – занимайся своими железками, а с газетой мы сами разберёмся. Так как, доктор, не возражаешь, если мы тебя назначим редактором?

– Я согласен, – ответил я, памятуя своё богатое редакторское прошлое в школе и в стенах академии. – Только рисовать я не умею.

– Тогда принимайся за дело, – сказал Сомов. – А насчёт рисунков, так ведь у нас Зяма отличный художник.

– А я могу заметки напечатать, – довольно сказал Никитин. – Берите у меня в палатке пару листов ватмана и прямо сейчас, после обеда приступайте к работе. Времени-то до Нового года в обрез.

– Мы готовы, – согласился я, – только вот название газеты надо придумать.

– Может, назовём её «На полюсе»? – предложил Никитин.

– А не лучше ли «В сердце Арктики»? – спросил Яковлев. – Вроде бы звучнее.

Спор грозил затянуться. Наконец пришли к общему мнению – назвать газету «Во льдах».

Когда кают-компания опустела, мы собрались на первое редакционное совещание. Поскольку поиск авторов и выколачивание заметок – дело неблагодарное, да и времени осталось немного, мы решили ограничиться единственной статьёй – передовицей Сомова, а всё оставшееся газетное пространство заполнить рисунками, изображающими новогодние сны-пожелания. Никитину – возвращение из лунки «вертушки», Яковлеву – появление автоматического бура для сверления льда, Комарову – оживший автомобиль, мне – скатерть-самобранку, Дмитриеву – полногрудых красавиц, Сомову – иглу для штопки льдины.

Зяма принялся набрасывать на бумаге рисунки, а я, закусив от усердия губу, занялся сочинением подписей. После короткого перерыва на ужин мы снова погрузились в работу. Было уже далеко за полночь, когда Зяма дорисовал последний «сон», а Саша допечатал одиннадцатое четверостишие, и мы принялись расклеивать их под рисунками.

Мы уже собрались уходить, как дверь кают-компании хлопнула и из-за полога раздался крик Кости Курко:

– Эй, бояре, бросайте к чёрту ваши дела да выходите поскорее. Такое сияние – обалдеть можно!

Уж если Костя, всегда сдержанный к арктическим красотам, пришёл в восторг, значит, действительно происходит что-то необыкновенное. Мы, полураздетые, выскочили наружу. Небо пылало, перепоясанное гирляндами разноцветных огней. На юго-востоке с небес до верхушек торосов опустился полупрозрачный, переливающийся розовыми, зелёными и золотистыми красками занавес. Его складки трепетали, словно под порывами ветра. По небосводу катились яркие разноцветные волны, а в зените неистовствовал огненный смерч, то свиваясь в единый гигантский багровый клубок, то распадаясь на бесчисленные красные языки. Но это там, в космическом пространстве, а здесь, внизу, царила тишина.

А по небу всё катились багровые тучи. Они убыстряли ход и, достигнув горизонта, словно наткнувшись на невидимый берег, бесшумно разлетались на мириады брызг.

Но вот краски стали меркнуть, исчез занавес, и лишь бледная зелёная дуга, окутанная прозрачным голубым газом, проступила на почерневшем небе. Вскоре и она исчезла. Из облака торжественно выплыла луна, озарив мертвенно-жёлтым светом бескрайние ледяные поля.

– Ну и ну! – сказал Гудкович, переводя дыхание.

– Вот уж сколько раз бывал в Арктике, а такого не видел, – сказал Никитин.

– Если честно, и я тоже, – согласился Курко.

Возбуждённые спектаклем, показанным нам природой, мы готовы были обсуждать увиденное до рассвета, если бы Комаров не потребовал «кончать базарить» и расходиться по палаткам, не то проспим встречу Нового года.

– Виталий, вставай – Новый год проспишь. Пора стол накрывать. – Это Саша. Он уже оделся и даже успел умыться.

А в кают-компании уже царила предпраздничная кутерьма. Все бегали на склад и обратно, кто с усердием резал сырокопчёную колбасу, кто вскрывал банки со всевозможными консервами. Никитин бережно распеленал заветные бутылки с портвейном. Петров, устроившись в углу, колдовал над флягой со спиртом, разводя его клюквенным экстрактом. Шум, суета, смех царили в кают-компании, придавая обстановке особую праздничность. Стол, застеленный белоснежной скатертью, заполнялся всё новыми яствами. До встречи Нового года оставалось всего полчаса, и все разбежались по палаткам прихорашиваться. Когда стрелка часов подошла к десяти и репродуктор донёс до нас гулкие удары часов на Спасской башне, все, умытые, побритые, пахнущие одеколонами (разных сортов), подняли железные кружки со спиртом.

– Дорогие друзья, – говорит Сомов, – поздравляю вас с наступившим 1951 годом! Желаю всем здоровья, счастья и успеха в нашей нелёгкой работе!

Одиннадцать кружек поднимаются над столом и сталкиваются с глухим стуком. Здравствуй, Новый год!

Саша разбудил меня чуть свет. Я открыл глаза и увидел его радостное лицо.

– Виталий, просыпайся. Нас поздравили! – крикнул он, потрясая листочком бумаги. – Вот только что расшифровал правительственную. За подписью самого Ворошилова. Поднимайся, а я побежал к Сомову.

Новость немедленно разнеслась по лагерю, и уже через полчаса мы как один снова собрались в кают-компании. Уныния как не бывало. Я тоже развеселился и объявил, что сейчас будет исполнена новогодняя песня (её я сочинил несколько дней назад, но вчера не было никакого настроения её исполнять). Она была написана в подражание известной «Песне военных корреспондентов» К. Симонова и на ту же мелодию.

– Давай, доктор, не стесняйся, – поддержал нестройный хор голосов.

Я прокашлялся и, аккомпанируя себе ударами ложки по столу, затянул:

Далеко от юга,

Где бушует вьюга

И трещат морозы круглый год,

Трудится на льдине

В северной пустыне

Наш неунывающий народ.

А если иногда

Не брита борода,

Мы друзьям ответим на упрёк:

«С наше покантуйте,

С наше позимуйте,

С наше подрейфуйте хоть денёк!»

Ледяные скалы,

Пурги и авралы,

С ними мы встречалися не раз,

Но сильней металла

Дружба нас спаяла,

И они не страшны нам сейчас!

Скажете, одной

Дружною семьёй

Стали мы в такой короткий срок:

С наше позимуйте,

С наше покантуйте,

С наше подрейфуйте хоть денёк.

И т. д.

Последние две строчки припева все подхватывали хором. Когда я пропел песню до конца, слушатели наградили меня аплодисментами, чем ублажили моё авторское самолюбие. В разгар веселья из-за стола поднялся Коля Миляев и торжественно заявил:

– Судари и сударыни, должен официально заявить, что мы есть первые люди на планете, которые встречают Новый год на 80-м градусе северной широты.

– Что ты заливаешь, Алексеич, – сказал обычно сдержанный Никитин, – а как же папанинцы?

– Опять же заявляю: мы первые, поскольку у папанинцев широта была 79 градусов 54 минуты.

– Да что вы всё: папанинцы да папанинцы! Наверное, наша станция для науки побольше сделала, – вдруг взвился Костя Курко. – Что они там вдвоём, Ширшов с Фёдоровым, могли…

Сомов укоризненно покачал головой:

– Экспедиция папанинцев ценна не только результатами их работ в области геофизики и океанографии. Её значение в том, как именно нужно исследовать труднодоступные части Арктики. Несомненно, опыт, приобретённый во время экспедиции, в ближайшее время будет использован для исследования громадных пространств Арктики. Эти слова принадлежат моему учителю Николаю Николаевичу Зубову – признанному авторитету в арктической науке. А мы, кстати, своей работой полностью подтвердили высказанную Зубовым мысль.

Дела житейские

До чего же холодно и неуютно стало в нашей новой кают-компании!

– Я тут обмозговал одну идею, – сказал Комаров. – Можно со- орудить камелёк из газового баллона. Он прекрасно будет работать на этилированном бензине.

– А ну, Комар, выкладывай свою идею, – встрепенулся Яковлев.

– Да делов всего ничего. Вот посмотрите, я тут чертёжик нарисовал. – Комаров достал из кармана лист бумаги с изображением странного устройства. – Вот здесь, – он ткнул карандашом в основание баллона, – вырубим отверстие для топки, приделаем к нему дверцу, а сбоку приклепаем вытяжную трубу и выведем её через дырку в стенке фюзеляжа.

– А горелки из чего сделаешь? – спросил Дмитриев.

– Да никакой горелки не потребуется! Просто поставим на улице бочку с бензином на высокую подставку, пустим в неё трубочку от самолётного бензопровода, я его уже подготовил, а другой конец вставим в баллон. Вот и пойдёт бензин самотёком. Зажигай – и грейся на здоровье.

– Пожалуй, это дельная идея, – сказал Сомов.

Сорокалитровый газовый баллон притащили в кают-компанию, и работа закипела. Нарисовав на стенке баллона прямоугольник, Комаров вооружился дрелью и принялся сверлить дырки. Перемычки между ними он перерубил зубилом. Получилось отверстие размером 20 на 15 сантиметров. Из вырубленного куска металла он соорудил дверцу. Тем временем Сомов с Петровым разделали две жестяные банки из-под пельменей и соорудили вытяжную трубу, которую Комаров приклепал к верхушке баллона и вывел наружу. Гудкович и Петров, захватив нарты, отправились на аэродром, приволокли три бочки этилированного бензина и водрузили одну из них на подставку из ящиков. Комаров отвинтил крышку, опустил в бочку один конец тонкой медной трубки, а второй протолкнул сквозь отверстие в головке баллона.

Наступил волнующий момент. Заработает камелёк или не заработает? Комаров открыл краник и поджёг струйку бензина факелком. Раздалось громкое «у-у-ф-ф». Кверху взметнулось оранжевое пламя, и камелёк загудел приятным низким баском. Запахло горелой краской. Стенки баллона покраснели, и от них повеяло живительным теплом. Не прошло и пары часов, как на отсыревшем пологе появились светлые пятна высохшего брезента.

Языки наледи, украшавшие стенки, срубили топором. Кают-компания на глазах преображалась, приобретая жилой вид.

Давно уже мы не испытывали блаженного чувства тепла. Все поснимали верхнюю одежду, оставшись в одних свитерах.

Я тут же, проконсультировавшись с Михаилом Семёновичем, сочинил инструкцию и вывесил её на стенку.

Несколько дней все наслаждались теплом, по поводу и без повода заглядывая в кают-компанию, чтобы посидеть у гудящего камелька. Но особенно доволен был я свалившимся на мою голову счастьем. На радостях я даже решил поставить приготовление пищи на научную основу. Обложившись справочниками и руководствами по гигиене питания, я углубился в подсчёты нашего рациона.

– Ты это чего там мараракуешь? – полюбопытствовал Курко, заглянувший на огонёк. – Стихи пишешь или пасквиль какой сочиняешь?

– Голую прозу, Костя. Всего-навсего подсчитываю, сколько в нашем рационе содержится калорий, белков, жиров и углеводов.

– И что ты там насчитал?

– По калорийности наш паёк не очень отличается от папанинского.

– Ты мне своей калорийностью, доктор, мозги не засирай. Я, конечно, в твоей науке слабо разбираюсь, но объясни мне, зачем нам столько калорий. Я вроде бы припоминаю: один доктор сказал мне, что человеку требуется в день всего три тысячи калорий, и этого вполне достаточно.

– Так это же в обычных условиях. А в Арктике их недостаточно, так как они не покрывают энергозатраты организма.

– Дело в том, Митрофаныч, что в условиях низких температур энергозатраты на 15–30 % больше, чем в умеренном климате. Но не только это. Расход энергии увеличивается при ношении тяжёлой зимней одежды, сковывающей движения, при воздействии ветра, от хождения по глубокому снегу.

– Ну ладно, убедил, – согласился Курко. – А всё же стол у папанинцев был побогаче, не чета нашему, – упрямо повторил он.

В душе я был согласен с Костей. Не мешало бы нас снабдить пайком поразнообразней. Но тут моей вины не было. Снабженцы и без меня постарались, как могли. Слишком много требований предъявлялось к продуктам для станции.

Они должны были долго храниться, не бояться мороза, содержать витамины и, конечно, быть по возможности разнообразнее. Мясо и рыба не вызывали сомнения, их можно было хранить в замороженном виде до самой весны. Консервы – тоже. Сложнее дело обстояло с овощами. Конечно, небольшой запас свежего картофеля и лука можно будет разместить по жилым палаткам, чтоб не замёрзли. Но только небольшой. В основном все овощи – картофель, лук, морковь, свёкла – были представлены в сушёном виде.

Только накануне отлёта на станцию мне попалась на глаза небольшая книжка, написанная М.Ф. Беляковым, директором Московского института инженеров общественного питания, «Питание папанинцев на дрейфующей станции». Это он руководил подготовкой продовольствия для дрейфующей станции «Северный полюс – 1». Книжка содержала множество полезных советов. Но воспользоваться ими я уже не мог. Запас продуктов для станции был без меня отобран, запакован и хранился на складе в МАГОНе. Единственное, что я успел сделать, – добыть витамины. Их я получил в большом количестве – всяких драже, таблеток, аскорбиновой кислоты и клюквенного экстракта.

Завершив научные расчёты, я пришел к мысли, что пора бы мне покончить с ежедневными мытарствами по изобретению очередного обеда и ужина и сочинить меню сразу на неделю.

Меню вызвало повышенный интерес у всех без исключения. Некоторые, правда, посчитали, что я зачастил с пельменями, на что у меня нашёлся веский довод: пельмени предназначены для облегчения жизни вахтенного, отвечающего за приготовление завтрака. В общем меню было одобрено, особенно после того, как я заявил, что некоторые блюда будут вне плана, как то: строганина, бараньи отбивные, холодец и лечебный кекс.

Дневник

3 января

Выбравшись поутру из палатки, я увидел на востоке робкую лиловую полоску, которую сначала принял за отблеск луны. И вдруг меня осенило. Это же зорька! Первая зорька – предвестник окончания полярной ночи. Значит, недолго ждать и появления солнца. И сразу же в голову пришли слова Харальда Свердрупа: надо прожить некоторое время без дневного света и солнца, чтобы оценить их по достоинству. Святые слова.

Но радость была преждевременной. Небо вновь потемнело. То ли солнце, оповестив нас о своём приближении, снова провалилось за горизонт, то ли тучи, прижавшись к торосам, скрыли зорьку за своим пологом… Как я ни всматривался в даль, напрягая зрение, – ничего. Только надо мною в разрыве облаков сверкнули искорки звёзд. Я вернулся в кают-компанию, где меня уже ждали несколько едоков. Все сидели за столом, не снимая тёплых курток. Изо рта при дыхании вылетали клубы холодного пара.

5 января

Занемог Никитин. Его познабливает. Появился сухой лающий кашель. Померил Макару температуру – 37,5˚. Я долго, внимательно прослушивал его лёгкие. К счастью – там всё спокойно. Правда, дыхание, как говорят медики, немного жёсткое, но ни единого хрипа. В порядке профилактики уложил его в постель, поставил круговые банки и напоил его крепким чаем с малиновым вареньем. Макар переживает, нервничает: как там Сомов справится с вахтами у лебёдки. Дмитриев немедленно вызвался помогать Михал Михалычу. Как-никак он всё же числится на станции гидрологом и при каждом удобном случае старается оправдать свою причастность к науке.

Я не раз выслушивал высказывания различного начальства о роли врача в экспедициях, и особенно полярных. Оно почему-то свято верило, что в экспедициях участвуют одни супермены. Возможно, поэтому врач обязательно должен был совмещать свои дела с обязанностями повара, кладовщика, приёмщика грузов, метеоролога и т. п.

К сожалению, болезни не обходят станцию стороной. То Костя Курко клянёт свой радикулит, полученный на зимовке в Амбарчике. То Миляев занедужил, жалуется на «ужасную» ломоту в суставах – результат астрономической деятельности без перчаток.

6 января

Первым перед ужином появился Саша Дмитриев. Он как-то смущённо огляделся, молча, ничего не говоря, взял с ящика, заменяющего тумбочку, вахтенный журнал и, присев, принялся что-то выводить своим каллиграфическим почерком. Я украдкой заглянул через плечо и ахнул, прочитав написанное.

«По указанию начальника дрейфующей станции камелёк в кают-компании начиная с 6 января разрешается топить:

с 18:30 до 20:30

с 23:30 до 04:30

с 6:00 до 10:00».

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Пока камелёк работал, и в кают-компании, и на камбузе было сказочно тепло. Лёд на полу стаивал, а брезентовый полог просыхал. Все эти дни после появления камелька я, пользуясь блаженным теплом, разоблачался вплоть до суконной куртки, сбросив на время не только свою «француженку», но и даже меховой жилет. Конечно, умом я понимал, что камелёк жрёт уйму топлива, но то – умом. Всё моё существо требовало тепла.

Ужин прошёл как обычно. Но на этот раз, выпив положенную кружку чая, все убрались восвояси, едва Комаров перекрыл краник и пламя, охнув, погасло: кому охота сидеть в холодине, которая незамедлительно наступила. Я с мрачным видом принялся мыть посуду, когда на пороге появился Сомов. Увидев мою кислую физиономию, он дружески потрепал меня по плечу.

– Ну что вы, доктор, приуныли, – сказал он. – Чтобы вы в ледышку не превратились, разрешаю вам ненадолго включать камелёк. Но предупреждаю: ненадолго. А завтра сходим на аэродром и пошуруем: может быть, найдем там, в сугробах, несколько бочек с горючим.

А теперь о главном. Как там наши больные?

– Курко вроде бы полегчало. А Миша Комаров снова скрюченный ходит. Всё эти радикулиты, артриты.

– А как у Никитина дела?

– Надеюсь, что всё ограничится трахеитом. Остальные надолго не залежатся. Постараюсь их поскорее поставить на ноги.

– Вот и отлично, – улыбнулся Сомов, – смотрите сами не захворайте.

Ободрённый Сомовым, я было собрался отправиться домой, как на пороге возник Миляев.

– Чегой-то не спится сегодня. К пурге это, что ли? – спросил он, положив в рот кубик рафинада. – Не желаешь сейчас астрономией заняться?

– Готов, как юный пионер, Алексеич, – вдохновился я.

Мы прошли к палатке-складу и воззрились на иссиня-чёрное небо, на котором в отсутствие луны звёзды щеголяли своей яркостью друг перед другом.

9 января

Сегодня поводом для торжества стал день рождения Вани Петрова. Ему исполнилось двадцать девять.

В соответствии с традицией мы отмечаем это событие маленьким банкетом. Именинник заявился ровно в 20:00 в белой рубашке, при галстуке, благоухающий «Шипром». Его усадили на почётное место во главе стола, где он и принимал поздравления и маленькие презенты.

С Ваней Петровым мы сблизились как-то с первых дней моего пребывания на льдине, несмотря на полное различие темпераментов. Высокого роста, худощавый, если не худой, с усталыми, обведёнными тёмными кругами глазами, он удивительно доброжелателен и потому пользуется всеобщей любовью. Он всегда сосредоточен, нетороплив и даже застенчив. Я по случаю торжества приготовил своё коронное блюдо – заливное из нельмы и испёк праздничный пирог в «чудо-печке». Саша Дмитриев извлёк из кармана чудом сохранившийся флакон одеколона, а Гурий повязал имениннику на шею цветастый галстук. Миша Комаров преподнёс собственноручно изготовленный из старого напильника финский нож с великолепной наборной плексигласовой ручкой.

После официальных тостов я выступил «соло» со свежесочинённым тостом: «Есть у моего друга дача на Кавказе. Вокруг дачи высокий каменный забор. Но это не самое важное. Есть в заборе дырочка. Посмотришь в неё – весь Кавказский хребет виден. Так выпьем же, друзья, за перспективу». Тост был шумно одобрен, и все отдали должную дань заливному, которое исчезло со стола с фантастической быстротой.

И сегодня, как это бывало обычно, праздничное застолье после всевозможных официальных и неофициальных тостов плавно перетекло в вокал. Правда, большинство исполнителей не обладало ни голосом, ни слухом, но это нисколько не умеряло энтузиазма певцов.

Полярный хор звучал несколько своеобразно, но удивительно дружно. Вероятно, потому, что этому способствовали многомесячные тренировки. Особым разнообразием наш репертуар, правда, не отличался. Первой, как обычно, исполнялась любимая песня полярных лётчиков «Летят утки и два гуся». За ней следовала «Ревела буря, дождь шумел. Во мраке молнии блистали». Про Ермака, к которому коварный Кучум прокрался тайною тропой. Следующим номером программы была песня из популярнейшего в тридцатые годы фильма о полярниках «Семеро смелых». С особым чувством нами исполнялся последний куплет: «Мы не раз отважно дрались, принимая вызов твой. И с победой возвращались к тихой гавани домой».

Эти строки звучали как своеобразное заклинание.

Вскоре я заметил, что, кроме обязательного набора, у каждого хориста имелась своя любимая песня, и, что любопытно, вполне соответствовавшая характеру исполнителя. Например, у Вани Петрова это был «Мост длинный, чугунный на тысячу вёрст». Коля Миляев отдавал предпочтение «Хасбулату удалому». Костя Курко с особым воодушевлением исполнял: «Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить. С нашим атаманом не приходится тужить» – и при этом многозначительно поглядывал на Сомова. Саша Дмитриев был верен «Песне о Стеньке Разине» и с особым смаком выводил: «И за борт её бросает в набежавшую волну».

Концерт завершался нетленным «Камышом». Когда затихали слова последнего куплета насчёт возлюбленной пары, что «всю ночь гуляла до утра», все, раскрасневшиеся, довольные, расходились по своим остывшим палаткам.

10 января

За хлопотами по вчерашней организации Ваниного дня рождения я дал слабину и сегодня за это расплачиваюсь. На столе меня дожидается груда немытой посуды, бак с водой наполовину пуст. Но сначала придётся сходить на продовольственный склад за консервами и оленьей тушей. Поставив на газ бак с водой, превратившийся за ночь в айсберг, и натянув «француженку», я выбрался из камбуза, насквозь пропитанного запахами пережаренного мяса, лука и успевшей оттаять кислой капусты.

12 января

Наше полярное обмундирование далеко от совершенства. Правда, куртка спецпошива из палаточной ткани с подстёжкой из пуха изготовлена из вигони (так указано было на этикетке). Эта загадочная ткань не имела никакого отношения к жвачным животным из южно- американских прерий, относящимся к роду лам, а представляла собой пряжу, изготовленную из смеси шерстяных счёсов и хлопка или хлопчатобумажных отбросов, называемых угарами. По своим тепловым качествам она больше подходила для защиты от холода где-нибудь в южных краях. Но особенно плохо дело обстояло с обувью. На летний период при изобилии снежниц каждый зимовщик получал по паре яловых сапог на меху с рекомендацией носить их на толстый шерстяной носок. Сапоги были бы добротные, если бы их цигейковое нутро вскоре не сваливалось, образуя бесчисленные комочки. Впрочем, на пару месяцев летнего потопа их вполне хватало. Значительно хуже обстояло с унтами. Эта столь популярная в Арктике обувь, называемая бокарями, с войлочными подошвами и высокими голенищами из меха, стоившего жизни множеству собак, почему-то считалась идеальной для полярников (не аборигенов). Сия оригинальная конструкция отлично грела икры и весьма посредственно – стопы. В наших же условиях это свойство доставляло немало хлопот. При каждом удобном или, скорее, неудобном случае войлок подошвы намокал, и поутру требовалось немало усилий, чтобы втиснуть ноги в заледеневшую обувку. Ко всему бережливые хозяйственники поскупились, ограничив нас одной парой унтов.

Наши арктические авторитеты, многократно зимовавшие на полярных станциях, – Костя Курко и Жора Щетинин – считали, что нам бы больше подошла национальная обувь, вроде чукотских торбазов. Но кто из высокопоставленных чиновников будет прислушиваться к мнению каких-то радистов? А надо бы. Все самые знаменитые полярные исследователи именно качеству обуви придавали огромное значение, так же как уходу за ногами. Может быть, следовало для создания полярной обуви её конструкторам почитать книги полярных корифеев?

Пушистые, тёплые пыжиковые шапки-ушанки, которые могли стать предметом гордости столичных модников, не выдерживали столь длительной и варварской эксплуатации и давно уже утратили свой первоначальный шикарный вид. Мех свалялся, вытерся местами. Суконные костюмы основательно поизносились, а обещанных кожаных мы так и не видели в глаза. То ли севморпутские хозяйственники забыли их выдать, то ли они разошлись по начальству.

Но зато спальные мешки из волчьего меха были великолепны. Только в них мы находили спасение от проклятого холода.

13 января

Сегодня день явно не лекционный: 45 градусов, да ещё с ветерком. Вскоре мы с Миляевым превратились в ёлочных Дедов Морозов. Борода, усы, брови поседели от инея. Ресницы смерзаются, и их приходится то и дело оттирать рукавицей. Пальцы отказываются держать карандаш, а пар от дыхания, ложась на страницу, превращается мгновенно в плёнку изморози.

Я сжался в комок на своей подстилке. Но Миляеву, обдуваемому ветерком, ещё муторнее.

– Ну всё, финиш, – просипел он, натягивая чехол на теодолит. – Бежим греться, не то я в сосульку превращусь.

Мы помчались в кают-компанию. Какое же это блаженство – оказаться снова под защитой дюралевых стен фюзеляжа! Я мигом убрал с плитки бак, закрывающий газовые горелки. Сразу потянуло теплом.

– Давай, доктор, неси лекарство от холода, – сказал Миляев, отбивая зубами морзянку. Я наполнил кружку спиртом, и он, недолго думая, опорожнил её одним махом и, громко выдохнув, захрустел луковицей. Я последовал его примеру. Спирт словно огнём опалил рот, пищевод и пошёл растекаться по жилам, разнося тепло в застывшие клеточки организма.

– Ну, вот теперь порядок, – довольно сказал Миляев, опрокидывая мензурку со спиртом, и, натянув куртку, исчез в темноте.

А я остался наедине с размышлениями о том, что же хуже – адское пламя или полярный мороз с ветром.

Поставив на газ кастрюлю со щами, я принёс оленью тушу со склада и отправился в гости к радистам. Их палатка, словно Мекка, была местом постоянного паломничества жителей лагеря. Здесь всегда было тепло. Движок для зарядки аккумуляторов, нагреваясь во время работы, служил отличной печкой. Только в ветреные дни радисты, экономя бензин, давали ему отдохнуть, передавая «зарядные функции» ветродвигателю ВД-3,5. Ещё весной его установили на верхушке десятиметрового деревянного столба, вмороженного в лёд и закреплённого шестью стальными растяжками. Он чем-то напоминал бескрылый самолёт с пропеллером и хвостом. Хвост-флюгер позволял держать «нос по ветру», а набегавший ветерок добросовестно вращал лопасти пропеллера, приводя в действие динамо-машину, питавшую энергией аккумуляторы.

Миновав просторный снежный тамбур, я приподнял дверцу и бочком, по-крабьи, влез внутрь палатки. Курко, склонившись над столиком, сосредоточенно крутил кремальеру, настраиваясь на рабочую волну. Из репродуктора сквозь шорохи и трески эфира пробивались то звуки незнакомой речи, то обрывки джазовых мелодий. По одну сторону от столика на койке, уронив на грудь книгу, дремал Щетинин. На Костиной койке привалился к стенке с блаженной улыбкой Дмитриев.

Чтобы не мешать Косте, я тихонько присел в ногах у Щетинина и осмотрелся.

Почти треть палатки занимал рабочий столик, заставленный матово-чёрными коробками приёмника и передатчика мощной восьмидесятиваттной радиостанции «ПАРКС-0,08». Под ними теснились деревянные, выкрашенные зелёной краской ящики с аккумуляторными батареями. Справа от входа дышал жаром бензиновый движок Л-3, соединённый с генератором ГС-1000. Слева на ящике с запасным рейдовым передатчиком виднелась газовая плитка. Между койками возвышался фанерный ящик из-под папирос – обеденный стол.

На тросике, протянутом под куполом, покачивались повешенные для просушки куртки, унты, меховые носки.

Тем временем Курко настроился на нужную волну, отбил свои позывные, прислушался и, получив «квитанцию», лихо застучал телеграфным ключом. Передав зашифрованные данные наших координат, метеосводку, Костя завершил передачу традиционным «ОК», что на языке радиста обозначало «всё в порядке», и, щёлкнув тумблером, выключил станцию и повернулся на стуле.

– Здорово, док. Как насчёт чайку?

– С превеликим удовольствием.

– Эй, Жора, просыпайся. Надо попотчевать чаем дорогих гостей.

Через несколько минут на ящике-столе появились кружки, блюдечко с наколотым рафинадом, похожим на льдинки, и пачка печенья.

Но распивать чай долго не пришлось: на камбузе меня ждали кипящие кастрюли и оттаивающее мясо, которое надо было ещё превратить в котлеты. Они-то меня сегодня и подвели. В соответствии с указаниями кулинарного талмуда я, оттаяв оленью ляжку и кусок свинины, нарезал их ломтями и принялся запихивать в жерло мясорубки, обнаруженной на складе.

Когда в тазике выросла гора бледно-розового фарша, я, добавив в него размоченного хлеба, сухого лука и перца, оставил «котлетный полуфабрикат» лежать до обеда, чтобы подать блюдо «с пылу с жару».

Когда до прихода едоков осталось минут двадцать, я, засучив рукава, принялся яростно месить фарш. И вдруг обнаружил, что пальцы словно онемели, потеряли чувствительность. Выдернув руки из фарша, я увидел, что они совершенно побелели. Вот тебе и раз. Это надо же – отморозить пальцы в котлетном фарше. Узнают – позора не оберёшься. Я с перепугу сунул пальцы прямо в кастрюлю с горячей водой. Средство помогло. Пальцы покраснели, и я почувствовал, как в них впитываются тысячи острых иголок. Превозмогая боль, я то сгибал, то разгибал пальцы, пока не понял, что опасность миновала. Но котлеты я всё же приготовил.

14 января

– Ну, братцы, и морозище сегодня, – сказал Яковлев, подсев к камельку так близко, что запахло паленым мехом унтов. – Это же надо: всего трёх десятых не хватило до -50 градусов.

– Бедняга Николай Алексеевич. Вот уж сегодня на астрономической площадке ему достаётся, – сказал Никитин, зябко поёживаясь, грея руку о кружку с чаем. – Бр-р!

– Достаётся, точно достаётся, – сказал Миляев, появившийся на пороге кают-компании.

– Сегодня ещё ветерок поднялся, так прямо кровь застыла в жилах, пока звёзды ловил. Может, Ропака научить координаты брать? У него одежда потеплее, чем моя куртка.

– Алексеич, – удивлённо спросил Комаров, – а это что за одеяние на тебе какое-то непонятное?

– Это защитная одежда новой конструкции, – сказал Миляев, хитро прищурившись и стягивая с головы странной формы покрывало, которое при ближайшем рассмотрении оказалось брюками. – Кстати, Михал Михалыч, у вас с Макаром вроде бы пятнадцатисуточная станция начинается. Придётся координаты каждые четыре часа брать. Боюсь, что вдвоём с доктором мне не управиться. Надо бы ещё помощников подбросить.

– Может, есть добровольцы? – спросил Сомов, оглядывая сидящих за столом.

– Конечно, поможем, – раздался в ответ хор голосов.

– Тогда, Николай Алексеевич, в ваше распоряжение переходят Щетинин с Гудковичем. А уж очерёдность сами установите.

– Только ты, Алексеич, доктора нам не заморозь, – сказал Курко. – Не то мы сразу и медицинской, и кулинарной помощи лишимся.

– Меня, Михал Михалыч, вот что ещё тревожит, – сказал Яковлев, – ассманы[19] наши на такие низкие температуры не рассчитаны. Ведь никто в АНИИ и представить себе не мог, что в Центральном полярном бассейне могут быть такие методы. Как-никак океан – большая грелка. Наверное, следовало заменить ртутные термометры на спиртовые. Я сегодня ухватил ненароком резервуар, а он возьми и тресни. Гляжу, в руках замёрзший шарик ртути, как пуля.

– Вот жалость, что у нас охотничьего ружья нет, – усмехнулся Миляев, – а то бы эта пуля для охоты на медведя сгодилась бы.

– Да и медведей не видать, – заметил Петров.

– Да, друзья, если дело так дальше пойдёт, мы, глядишь, новый Полюс холода откроем.

Да, морозы стоят такие, что даже Костя, отнюдь не отличающийся сентиментальностью, записал в вахтенном журнале: «Хуже всех приходится магнитологической группе, в которую входят Миляев, Гудкович, Волович, Щетинин, созданной на период 15-суточной гидрологической станции.

Участникам этой группы приходится работать на 49-градусном морозе почти голыми, а иногда совсем голыми руками».

Что за удовольствие мне пришлось испытать во время очередных астрономических наблюдений! Минус 49, да ещё с ветерком метров шесть в секунду. Если судить по таблице ветро-холодового индекса, придуманной американским метеорологом Сейплом, то такая комбинация равна морозу 85˚. Пока Миляев «брал звёзды», мы успели оба превратиться в живые сосульки. Добежав до кают-компании, я, к счастью, обнаружил, что забыл на плите чайник, который весело звонил крышкой. Выпив по кружке обжигающего чая со стопкой коньяку (из моего секретного запаса), мы постепенно пришли в себя. С теплом ко мне вернулась любознательность.

– Скажи, Алексеич, правду говорят, что в Арктике компасом можно только гвозди забивать да спирт из него выпить? Мол, для другой цели он не пригоден?

– Это дураки говорят, а умный, коли отправится в Арктику, обязательно захватит с собой карту магнитных склонений, и всё будет тип-топ.

Заметив моё недоумение, он сказал со своей обычной усмешечкой:

– Ну, коли ты у нас такой необразованный, я тебе сейчас всё разъясню.

Он взял лист бумаги, валявшийся на столе, достал карандаш и нарисовал круг. Потом поставил на окружности точку и написал рядом: СП.

– Представь, что это земной шар, а СП – Северный географический полюс. Уразумел?

Я кивнул головой.

– Вот теперь проведем меридианы. – И он начертил несколько дуг, сходившихся почему-то много правее точки, обозначавшей полюс.

– Так вот, это – магнитные силовые линии, и сходятся они на Северном магнитном полюсе. Как известно, на стрелку компаса воздействует сила земного магнетизма, которая складывается из горизонтальной и вертикальной составляющих. С увеличением широты сила горизонтальной составляющей постепенно ослабевает и не может удержать стрелку в направлении север – юг. А следовательно, показания компаса искажаются и могут отличаться на 4–5 и даже 10˚. Вот угол между географическим и магнитным меридианами и есть магнитное склонение. Усёк?

– Усёк, – понимающе сказал я.

– Тогда заруби себе на носу: отправишься в путешествие по Арк- тике – не забудь карту магнитных склонений, иначе уподобишься матросу Железняку.

– А при чём тут Железняк? – удивился я, не поняв подвоха.

– А при том, что, как поётся в песне, «он шёл на Одессу, а вышел к Херсону». Только в Арктике эта ошибка дорого обойдётся. Промахнёшься, и не будет тебе ни хе́ра, ни сона, – ухмыльнулся ехидно Миляев. – Говорят, что один такой умник – штурман Ту-4, забыв о шутках магнитного компаса, умудрился проложить курс в обратную сторону и шибко удивился, когда вместо палаток лагеря на полюсе узрел горы Северной Земли. Вот шума было.

– М-да, – хмыкнул я, припомнив эту историю. – Ну, Бог с ним, с этим штурманом. Ты лучше просвети меня насчёт магнитного полюса. Насколько я припоминаю, его открыли даже раньше, чем гео- графический.

– Точно, намного раньше. Почти на 80 лет. В 1831 году его открыла английская экспедиция Джона Росса во время плавания на колёсном пароходе «Виктория» в ходе второй своей зимовки в районе полуострова Бутия Феликс. Зимовка оказалась намного продолжительней первой. Однако полярные путешественники не теряли времени даром. Племянник командира Джеймс Кларк Росс предпринял несколько санных экспедиций для изучения неведомой земли, установив, что полуостров связан с континентом нешироким перешейком. Ему удалось открыть ещё один полуостров, названный впоследствии Землёй Короля Уильяма. Но главным подвигом молодого исследователя было открытие точки, на которой стрелка компаса стала отвесно. Это был Северный магнитный полюс. Здесь, на 70˚05' северной широты и 96˚ западной долготы, Джон водрузил английский флаг. Но, что самое интересное, – завершил рассказ Миляев, – магнитный полюс, в отличие от географического, как оказалось, не стоит на месте, а перемещается. Много лет спустя его обнаружили на острове Принца Уэльского в Канадском Арктическом архипелаге на 75˚ северной широты и 100˚ западной долготы. Но, чтобы тебя уже полностью просветить, в Ледовитом океане пару лет назад обнаружили ещё одно место к северо-востоку от Новосибирских островов, на 86˚ северной широты, принятое за второй магнитный полюс. Впрочем, наши геофизики доказали, что это ошибка. Сгущение магнитных меридианов в этой точке было вызвано гигантской магнитной аномалией, почище, чем известная тебе Курская, протянувшейся узкой полосой от Таймырского полуострова к полуострову Бутия, открытому Россом.

Природа окончательно разрешила спор, затеянный на днях Гурием с Миляевым. Гурий утверждал, что, по имеющимся данным, в приполюсном районе температуры воздуха должны достигать 43–45 градусов. Сегодня спиртовой столбик термометра пересёк отметку 50 градусов. Когда поднимается хотя бы небольшой ветерок, работы на открытом воздухе превращаются в пытку холодом. Никаких масок или защитных шлемов нам не положено. Коля Миляев буквально приползает из своего астрономического павильона, и я специально для него держу наготове горячий чайник, банку с вареньем и початую бутылку водки. Даже приборы с трудом выдерживают такой морозище. Ртутные термометры уже давно заменили спиртовыми, круг теодолита вращается с большим трудом, а оптика (в том числе очки) мгновенно покрывается изморозью, с трудом поддающейся очистке. Гальванометры под стать людям шевелятся с трудом, так что рассчитывать на правильность их показаний не приходится.

Но чем сильней мороз, тем ярче пылает северное сияние. Описать красоту этого природного явления не хватает моих поэтических попыток. Сначала северную сторону ночного неба словно запорашивает морозной пылью. Но прямо на глазах эта «звёздная пыль» превращается в полупрозрачную вуаль. Она насыщается изумрудным цветом, и вот уже на северной стороне (почему-то сияния избрали эту часть небес) ниспадает фантастический ярко-зелёный занавес. Он колышется, образует тяжёлые складки под порывами космического ветра. Краски наливаются, сочнеют. Красота этого явления помогает преодолеть холод, порывы ветра и страх превратиться в сосульку.

Обычно, выползая поутру из палатки, в первую очередь оглядываешь горизонт, тайно надеясь, что на востоке на побелевшем небе выступит фиолетовая полоса зари – предвестницы весны.

Сегодня наше желание исполнилось. Хотя заря неярка и в небе светлая полоса очень робка, но почему-то становится радостно на сердце. После обеда ледоисследователи решили проведать старое годовалое поле. Из-за туч выползла полная луна, залив окрестности лагеря ярко-жёлтым сияньем, при свете которого мы с удивлением обнаружили, что всторошенное годовалое ледяное поле исчезло, а вместо него к горизонту уходит широкая, 80–200 метров, полоса молодого ровного льда. Гурий с Ваней произвели замер толщины и радостно доложили, что наросло уже целых полметра. Вот бы сохранить его до весны, и тогда можно принимать любые самолёты.

Зяма пришёл с метеоплощадки еле живой. Он уселся рядом с паяльной лампой и, подкачав насос, стал свирепо тереть заледеневшие щёки. Только отогревшись, он облегчённо вздохнул.

– Ну и мороз. Представляешь, Виталий, переползли через 50-градусную отметку – температура для океана уникальная. А тут ещё ветер усилился. Значит, по твоему ветро-холодовому индексу – за восемьдесят. Прямо как в Антарктике!

15 января

– Ну, что там, доктор, у тебя на ужин? – спросил Костя Курко, заглянув через моё плечо на плитку. – Никак антрекоты? Ты их, наверное, в экспедициях намастырился так вкусно готовить?

– Точно, в экспедициях, – отозвался я, польщённый таким отзывом. – Мы там главным образом, если не считать пельменей, мясными полуфабрикатами питались. До чего же удобная штука эти полуфабрикаты. Нам для экспедиции Микояновский комбинат наготовил. Ящик – бифштексы, ящик – свиные отбивные, ящик – антрекоты. И каждый аккуратненько в пергаментную бумагу завёрнут. Штучка к штучке. Любая хозяйка, глядя на них, от зависти бы померла.

– А ты, Виталий, во всех трёх высокоширотных участвовал? – спросил Дмитриев, смачно пережёвывая сочное мясо.

– Нет, только в двух. В сорок девятом и в пятидесятом. В первой, в сорок восьмом, врачом был Паша Буренин. Он, кстати говоря, и рекомендовал меня главсевморпутскому начальству после своего поступления в адъюнктуру.

– И что, тоже по совместительству поваром работал? – поинтересовался Миляев со своей неизменной усмешечкой.

– Нет, функцию повара я выполнял совершенно добровольно. Когда ребята возвращались из очередного полёта, мне всегда хотелось хоть как-то проявить своё внимание. Да и работы чисто врачебной было совсем немного. Так, одни пустяки: ушибы, ссадины. Кому горло подлечить. В общем, к счастью, никаких серьёзных травм.

– Всё же удивительно, – сказал Никитин, – такая чертовски трудная работа. Полёты в адских условиях, посадки на неизвестные льдины. И ни одной аварии?

– Ни одной, – подтвердил я. – В душе я даже удивлялся фантастическому мастерству полярных летунов. Впрочем, одно серьёзное происшествие всё-таки было. Помните, Михал Михалыч?

– Это вы про историю с самолётом Черевичного? – отозвался Сомов.

– Да, переволновались мы тогда. Штаб экспедиции решили переместить поближе к полюсу. Всё начальство погрузилось на самолёт Черевичного, вылетели и… исчезли.

Всё – решили мы! Наверное, самолёт потерпел катастрофу. Отозвали все группы «прыгунов» и начали поиски. Искали долго, пока случайно Осипов не заметил странные обломки. Принял их сначала за американцев, а потом выяснилось, что самолёт упал из-за ошибки механика Васи Мякинина. Но, в общем, всё кончилось благополучно, и прыгать с парашютом мне не пришлось.

– Весёленькая история, – сказал Никитин, покачав головой. – А ведь никто об этом и слыхом не слыхал.

– Вот и вся история, – закончил я свой рассказ. – Так что без ЧП всё же не обошлось. Но, к счастью, всё окончилось благополучно. Главное, люди целы. А самолёт – его списали. Как-никак Арктика.

– Пожалуй, при наших порядках самолёт легче списать, чем обыкновенный спирт, – сказал Зяма, вспомнив случай, рассказанный кем-то в Арктическом институте. Самолёты улетали из Моск- вы на ледовую разведку. Как и положено, каждый экипаж перед вылетом получил изрядный запас спирта для борьбы с обледенением. Ничего другого пока не придумали. Так вот, спирт почти весь выпили в Москве, уверенные, что в Архангельске наверняка получат новый. И надо же, под Череповцом экипаж сел на вынужденную посадку. Самолёт сактировали, а спирт никак не могли. Погода до Череповца была отличная, и никакого обледенения быть не могло.

16 января

Весело булькает уха в кастрюле, ей вторит бак с компотом. Покачиваются от ударов пурги буханки, висящие под потолком. А в такие короткие минуты перерыва в кухонных хлопотах хочется сидеть не шевелясь, предаваясь воспоминаниям о такой далёкой, кажущейся сейчас нереальной прошлой жизни. И вдруг в голове непроизвольно зазвучала мелодия и сами по себе возникли слова: «Спустилась на льдину полярная ночь». Я схватил карандаш и на обложке тетради стал набрасывать слова песни. «И ветер, настойчиво в мачтах звеня, у двери стучится, как будто не прочь погреться». Строфы рождались одна за другой, словно в душе открылся поэтический шлюз. К началу обеда я написал семь куплетов, а затем, вспомнив начатки музыкального образования, полученного в детские годы, попытался музыку положить на ноты.

Полярный вальс

Спустилась на льдину полярная ночь,

И ветер, настойчиво в мачтах звеня,

У двери стучится, как будто не прочь

Погреться у огня.

В палатке тепло нелегко удержать.

Брезентовый пол покрывается льдом,

Но кто в ней не пожил – тому не понять,

Как дорог этот дом.

Пускай нелегко приходилось подчас

И в трудности много мы пожили дней.

Но дружба нас сделала в тысячу раз

Отважней и сильней.

И с кем не бывало, взгрустнётся кому

О ласке далёкой, о доме родном,

Грустить не позволим ему одному,

Мы вместе с ним взгрустнём!

Пусть тысячи вёрст пролегли,

За месяцы, право, домой не дойдёшь,

Но мы друг для друга тепло берегли,

А с ним не пропадёшь.

У нас под ногами дрейфующий лёд,

Пурга наметает сугробы вокруг,

Мы вместе с тобою всю ночь напролёт

Не спим, мой друг.

Спустилась на льдину полярная ночь,

И ветер, настойчиво в мачтах звеня,

У двери стучится, как будто не прочь

Погреться у огня.

К моей радости, песня всем понравилась, а неугомонный Миляев заявил, что «песня даже очень, вполне соответствует нашей жизни», и предложил мне выпить за здоровье новорождённого поэта.

17 января

Происшедшее сегодня событие вызвало в лагере настоящий переполох. Уже готовясь забраться в спальный мешок, я вспомнил, что забыл погасить свет в кают-компании. Вот незадача. Как мне ни тошно было, пришлось снова одеваться. Я воткнул ноги в унты, набросил на плечи «француженку» и отправился исправлять допущенную ошибку, памятуя: Курко обнаружит – житья не даст. По дороге в кают-компанию мне пришла в голову мысль заглянуть на склад за консервами, а заодно захватить пару тушек нельмы для ухи. Небо вызвездилось. От мороза захватывало дыхание. Отыскав всё необходимое, я собрался было уходить, как вдруг услышал у самой палатки-склада странные звуки – не похожие ни на заунывные постанывания ветра, ни на потрескивание льда, ни на шуршание снега. Они напоминали тихое повизгивание, какое-то странное копошение, едва слышные стоны и ворчание. Я внимательно прислушался. Звуки доносились откуда-то из щели между ящиками с оборудованием. Я приподнял закрывавший отверстие брезентовый полог и увидел какую-то шевелящуюся кучку тёмных тел. Батюшки! Так это же Майна ощенилась! Вон они, ещё влажные, копошатся у неё под брюхом. Сколько же их? Три, пять? Бедная собачка тщетно пытается их обогреть. Но что она может своим маленьким тельцем, чтобы защитить щенят от гибели? А ведь счёт уже шёл, наверное, не на минуты, а на секунды. Майна подняла голову, и в её глазах, как мне показалось, было столько муки и полной безнадёжности!

Я бегом направился в палатку, с необычной прытью протиснулся в наш узкий лаз и, едва переводя дыханье, заорал: «Саша, скорее! Майна ощенилась. Там под ящиками их не меньше трёх штук».

Дмитриев схватил оказавшиеся под руками пару оленьих шкур, которые он ещё вчера прихватил со склада, и помчался вслед за мной к собачьему убежищу. Чуть не плача от умиления, он бережно завернул бедолаг в тёплые оленьи шкуры, и мы помчались обратно в палатку. Майна семенила рядом, тихо, благодарно поскуливая. Ну вот мы и на месте. Щенят оказалось целых пять. Мы заботливо разместили их поближе к газовой плитке, и они смешно копошились, расталкивая друг друга, пытаясь занять место у материнских сосков. Майна свернулась калачиком и лишь тихонечко поскуливала, видимо, переживая прошедшие события. Время от времени она приподнимала голову и, как мне показалось, благодарно смотрела на своих спасителей.

Папа – Ропак, непосредственный виновник событий, с любопытством вертел головой, пытаясь разобраться, что к чему. Но когда он ткнул морду в шевелящийся, пищащий клубок, Майна приподнялась и глухо зарычала. «Намёк понял», – видимо, сказал Ропак и неторопливо покинул палатку.

Наутро от посетителей не было отбоя. Все охали, ахали.

– Недаром говорят: нет худа без добра, – сказал Ваня Петров, почёсывая Майну между ушками. – Ведь надо же, чтобы именно сегодня доктор забыл погасить свет, да ещё решил на складе пошуровать. Ну просто чудо какое-то!

Все согласились, что это настоящее чудо, и довольные отправились на завтрак, который, по случаю спасения щенков, был усилен баночками с икрой и батоном твёрдокопчёной колбасы.

18 января

– Чего это ты, Митрофаныч, такой хмурый сегодня? – спросил я, глядя на поскучневшего Курко. – Не захворал, часом?

– Тьфу-тьфу, типун тебе на язык, – отозвался Курко, поглаживая поясницу, – разве что радикулит. Так куда от него денешься! Как в Амбарчике спину застудил, так с тех пор и мучаюсь.

– Ну так в чём причина твоего необычного настроения?

– Если сказать честно, так меня просто достала эта секретность. Не с кем словом перемолвиться. Ведь как в Арктике? То с одним погуторишь радистом, то с другим. А здесь одни проклятые цифры. Ни одного живого слова. Вот вчера попалась мне на глаза книга Кренкеля «Четыре товарища», и такая меня зависть взяла! Он ведь как даст в эфир свой позывной «УПОЛ», так коротковолновики во всех концах света на уши вставали.

19 января

Даже с завязанными глазами можно без труда определить, в чьей палатке ты оказался. Каждая из них имеет свой специфический запах. Воздух палатки радистов насквозь пропитан парами бензина. В обиталище гидрологов постоянно чувствуется запах химических реактивов, с помощью которых они исследуют состав проб воды. Жилище Комарова можно узнать по ароматам машинного масла и металлических стружек. В домике гидрологов приятно благоухает одеколоном. Палатка кают-кампании пахнет пережаренным луком, испарениями щей-борщей. Только наше подснежное убежище пахнет лишь сыростью и газом. А теперь, после поселения к нам собачьего семейства, добавился запах псины, пропитавший полог и спальные мешки.

20 января

Запасы бензина тают. Поэтому стоило Комарову вспомнить, что где-то под снегом спрятаны две бочки с керосином, как Сомов приказал немедленно их разыскать. О, если бы кто-нибудь мог предположить, сколь пагубными будут последствия этого опрометчивого решения! Едва я открыл краник и поджёг вязкую керосиновую струйку, как из трубы повалил клубами чёрный густой дым.

Ветер подхватил облако сажи и расстелил его по окрестным сугробам.

Первым примчался Яковлев.

– Доктор, – крикнул он, – кончай это безобразие! Ты нам всю рабочую площадку загадишь. А что здесь будет весной? Потоп. Всё к чёрту растает.

Но предстоящий весенний потоп меня мало беспокоил. Гораздо важнее, что камелёк не желал работать на керосине. Густая жирная сажа забивала широкое жерло трубы, похожей на самоварную, и я то и дело вынужден был прочищать её, орудуя поварёшкой.

Перед обедом на камбуз заглянул Курко. Выслушав рассказ о моих мытарствах, он предложил воспользоваться способом, который применял кто-то из его родственников. Я слова сказать не успел, как он полез на крышу с кастрюлей воды и вылил её содержимое прямо в трубу. Раздался взрыв. Кверху поднялся столб пара, смешанный с сажей; труба полетела в одну сторону, камелёк – в другую. Из топки вырвались языки пламени и, лизнув полог, поползли вверх по брезенту.

Пожар!!! Я кинулся в тамбур к огнетушителю. Издав странное шипение, он выплюнул тоненькую струйку пены и затих. Отшвырнув огнетушитель в сторону, оставляя на скобе примёрзшие к металлу клочки кожи с пальцев, я схватил стоявшее на плитке ведро с водой и выплеснул её на огонь. Пожар удалось быстро потушить, но на кают-компанию было страшно смотреть. Всё было в дыму, копоти, пол залит водой, со стенки свисал обгорелый брезент. Сам я с головы до ног вымазался в саже и растерянно стоял посреди учинённого разгрома.

– С первым пожаром, – сказал Миляев, появляясь на пороге.

– Это почему же с первым? – возразил Яковлев. – Лично для Курко это второй.

Костя аж побелел от ярости, но сдержался. И, процедив сквозь зубы: «Ну, Гурий, погоди у меня», – вышел из кают-компании, громко хлопнув дверью.

Злополучное событие, напоминание о котором вызвало гневную реакцию Курко, произошло летом. 12 июля по неизвестным причинам в палатке радистов вспыхнул пожар. Пламя быстро охватило высох- ший под лучами летнего солнца брезент, и, когда прибежали хозяева, палатка уже превратилась в огромный костёр. «Документы, спасайте документы!» – не своим голосом закричал Петров и кинулся в огонь. К счастью, чемодан с записями наблюдений стоял у самой стенки и его удалось спасти, разрезав палаточный тент ножом. Взорвался бачок с бензином, и четырёхметровый столб огня взвился с грохотом кверху. А за ним стали рваться от жары винтовочные патроны. Пришлось оставить дальнейшие попытки спасти что-либо из имущества. Но основная беда состояла в том, что лагерь остался без радиосвязи. Курко, Щетинин и Канаки, проявив бездну изобретательности, собрали радио- передатчик из остатков сгоревшей аппаратуры и небольшого запаса радиодеталей. Связь с землёй была восстановлена.

В связи с пожаром был объявлен аврал. Кают-компанию прибрали, отмыли от сажи. Стены заново обтянули брезентом. Камелёк тоже привели в порядок, и Сомов даже разрешил попользоваться им немного, чтобы просушить помещение.

21 января

Все разошлись после ужина. И тут в кают-компании появился заступивший на вахту Щетинин. Мы мирно беседовали, как вдруг за стенкой камбуза раздались странные звуки, словно кто-то передвигает железные бочки. Торошение!!! Набросив шубы, мы выскочил наружу. Шум всё усиливался, превратившись в непрерывное «бу-бу-бу».

– Слышишь, как корёжит? Может, пойдём поглядим? – спросил Жора, зажигая фонарь.

Неподалёку что-то грохнуло, застонало и смолкло. Льдина вздрогнула от удара. Мы прошли метров сто – сто пятьдесят, и яркий луч фонаря выхватил из темноты груду шевелящихся, словно живые, глыб. Ледяной вал двигался довольно быстро. Под его тяжестью край поля треснул, а за нашей спиной появилась тёмная полоса воды. Мы отбежали назад, чтобы не оказаться отрезанными от лагеря, едва не угодив в быстро расширяющуюся трещину.

Торошение усиливалось. Из лагеря навстречу нам приближались огоньки. Всё население станции спешило к месту происшествия.

– А всё потому, что мы без конца твердили: «Наша льдина надёжная, прочная, ей никакое торошение не страшно». Вот и сглазили, – пробурчал Щетинин, пытаясь закурить на ветру папироску.

– Точно, сглазили, – поддакнул Миляев. – Надо было говорить: «Всё равно она треснет. Всё равно она треснет». Может быть, и помогло бы. Но вообще – во всём Комар виноват.

– А при чём тут Комаров? – удивился Курко.

– Он же обещал скрепить её гидрологическим тросом, чтоб она не треснула, – пояснил Миляев, довольный, что его хохма попала в цель.

– Может, Алексей, мы твоими шуточками льдину скрепим, – отозвался сердито Курко.

– Ладно вам пререкаться, – сказал Никитин. – Пошли лучше аэро- дром посмотрим. Вдруг его сломало.

– Типун тебе на язык, Макарыч, – отозвался Комаров, на котором, как на коменданте аэродрома, лежала главная забота об аэродромной полосе. – Вот сломает ВПП – куда будем самолёты принимать?

– Фью-ю, – присвистнул Миляев. – Весной! Дык до неё ещё дожить надо, мил человек! Дай Бог, чтобы наша лагерная льдина уцелела. А ты говоришь – аэродром. Там ледок-то годичный, всего метр-полтора. Как нажмут на него соседние поля, и хана ему.

К счастью, наши опасения не оправдались. Мы обошли всё аэродромное поле, не отметив ни единой трещины. Но вокруг льдины наворотило полуметровые гряды торосов.

Льдину нашу основательно помяло. Взлётная полоса, к счастью, пока не пострадала. Только нашим щенятам на всё это наплевать – и на торошение, и на холод. Они уже прозрели, окрепли, твёрдо встали на ножки и целыми днями ведут нескончаемую игру: носятся как угорелые по палатке, тявкают, дерутся и всё время норовят что-нибудь утащить или разорвать. То Саша, чертыхаясь, разыскивает пропавший меховой носок, оказывающийся в ведре с водой, то исчезает унт, то портянка превращается в лоскутки. В довершение ко всему их маленькие желудки работают в непрерывном режиме, и ты то и дело рискуешь вляпаться в пахучую кучку, оказавшуюся в самом неподходящем месте.

22 января

– Гурий Николаевич на обед не придёт, – сказал Ваня Петров, заглянув на камбуз, – нездоровится ему что-то. Всю ночь кряхтел и охал. Боюсь, не захворал ли. Ты зайди к нам, когда народ накормишь.

Едва кончился обед, я тотчас же отправился в палатку к ледоисследователям.

– Плохо дело, док, – мрачно сказал Яковлев, поворачиваясь ко мне лицом.

– Ты что ж это захандрил, Гурий? – Я присел рядом на койку.

– Мы вчера на дальнюю площадку с Иваном ходили. Видимо, перемёрз я сильно. Вернулись в палатку – не могу согреться. Знобит. Я и чайку, и стопку спирта выпил. Не помогает. Забрался в мешок, да так и не заснул до утра. А под утро, чувствую, грудь заложило и кашель появился. – Словно в подтверждение Яковлев закатился глубоким, лающим кашлем и, обессиленный, откинулся на подушку.

– А температуру не мерил?

– Иван предлагал, но я что-то не решился. Но думаю, что повышенная.

– Тогда держи. – Я протянул ему термометр.

Пока Яковлев мерил температуру, то и дело вытаскивая из-под мышки градусник и со страхом вглядываясь в неуклонно ползущий вверх серебристый столбик ртути, я огляделся вокруг. После переезда Зямы в нашу палатку, называемую в честь её бывших хозяев «аэрологической», гляциологи навели уют в своём жилище. Кровати-раскладушки поставили по обеим сторонам от входа. Центр палатки занял складной столик, на котором теснились разнообразные научные приборы – предмет неустанных забот хозяев. Они то и дело замерзали, обледеневали и отпотевали, а посему их приходилось постоянно оттаивать, просушивать, ремонтировать и снова проверять. Под иллюминаторами висел длинный листок с расписанием «сроков», порядка проверок приборов и ремонтных работ. Над Ваниной койкой красовались пришитые к пологу фотографии двух малышей с симпатичными серьёзными мордашками. Это петровские отпрыски Филька и Саша. А вот я – дурья голова – в спешке забыл захватить фотографии моих мальчишек: Гули и Серёжи.

Вот теперь любуюсь на этих да поругиваю себя за рассеянность. На ящике у самого входа ярко пылали обе газовые конфорки, и потоки тёплого воздуха медленно вращали лопасти небольшого вентилятора, укреплённого под куполом.

– Давай градусник.

Гурий вытащил из-под мышки термометр.

– Тридцать восемь и пять, – убитым голосом сказал Гурий и снова закашлялся.

– Ладно, ты не паникуй – сейчас послушаю твои лёгкие, и всё узнаем.

Я надел белый халат, что всегда положительно действует на пациентов, даже на полюсе, и прижал фонендоскоп к груди Гурия.

– Так-так. Теперь перевернись на живот. Дыши глубже. Отлично. Ещё подыши. – Я невольно подражал манере детских врачей, вносивших в эту настораживающую процедуру элемент успокоения. В лёгких явно царил непорядок. И если в правом было довольно спокойно, то левое, особенно в верхней доле, хрипело и свистело на все лады. Отложив стетоскоп, я принялся выстукивать, задерживаясь на каждом подозрительном участке. Результат перкуссии был не очень утешительным. Область под лопаткой на удары пальца отвечала глухим, притуплённым звуком. Правда, температура оказалась небольшой – всего 37,8˚. «Неужели всё-таки воспаление лёгких? – с тревогой подумал я. – Нелегко его будет лечить здесь, на льдине, в царстве холода и сквозняков».

– Ну как там у меня, док, что-нибудь серьёзное?

– Да нет, Гурий, тривиальный бронхит, – ответил я, пытаясь придать голосу уверенность. – Сейчас сделаю тебе укольчик пенициллина, а затем будешь принимать три раза в день сульфазол и аспирин. У меня их запас немереный. В общем, ничего серьёзного. Так что причин для беспокойства у меня нет.

– А как там мои лёгкие? – настороженно спросил он.

– Ну, твои лёгкие меня не особенно беспокоят, – сказал я и невольно улыбнулся.

– Чего это ты ухмыляешься, док?

– Да так. Просто вспомнил историю с Черчиллем.

– А при чём здесь Черчилль?

– Я прочёл в его мемуарах, что однажды знаменитый английский премьер-министр сломал ногу. Врач, чтобы утешить пациента, сказал: «Ваша нога, господин Черчилль, меня совершенно не беспокоит». «Это понятно, – отпарировал Черчилль, – ваша нога, доктор, меня тоже совершенно не беспокоит».

О чудодейственная сила шутки! Яковлев сразу как-то повеселел, заулыбался. С лица исчезло настороженное выражение, и он, откинувшись на подушку, вздохнул с облегчением:

– Ну слава Богу, а то я думал, что воспаление лёгких прихватил.

– Вот и прекрасно. Ты полежи, а я сбегаю к себе в палатку за лекарствами.

Вернувшись, я приказал Гурию лечь животом вниз и принялся ставить банки. Намотав на корнцанг ваты, я окунул её в кружку со спиртом и поджёг. Спирт бесшумно вспыхнул голубоватым пламенем. Одну за другой я прогревал банки и с размаху прижимал к спине. Кожа мгновенно вздувалась багровыми подушечками.

– А ведь я теперь рекордсмен – первый человек, которому банки поставили на восьмидесятой широте, – хохотнул Гурий и закашлялся.

– Сейчас мы установим ещё один рекорд, – подыграл я Гурию. – Вот сделаю тебе укол пенициллина – и ты будешь первым, кому на этой широте вкололи в задницу антибиотик.

Мы перебрасывались шутками, как вдруг Гурий поскучнел.

– Чего это ты вдруг скуксился? Вроде бы всё у нас идёт как надо.

– Да нет, я не о себе, – сказал Гурий. – Я о Ване беспокоюсь. У нас завтра должны начаться долгосрочные наблюдения. Вместо четырёх надо будет восемь раз ходить на площадку. Боюсь, он без меня совсем ухайдакается.

– Да ладно, старик, не беспокойся. Найдём ему помощника. Если надо, я сам могу поучаствовать в исследованиях.

Приказав Гурию лежать и не канючить, я сходил на камбуз и вскоре вернулся с пятком бутербродов и кастрюлей горячего куриного бульона. Увидев принесённые яства, Гурий радостно охнул: «Ну, док, спасибо».

– А скажи, – начал он просительно, – может, и стопарик можно принять?

– Как говорил знаменитый римский эскулап Цельсий, Praesente medico nihil nocet – «в присутствии врача ничто не вредно».

Убедившись, что настроение у Яковлева явно исправилось и даже появился аппетит, я пошёл докладывать Сомову.

Он встретил меня встревоженным взглядом.

– Что там с Гурием приключилось, доктор? Что-нибудь серьёзное?

– Подозреваю, Михал Михалыч, что у него воспаление лёгких.

– А вы не ошиблись в своём диагнозе?

– Боюсь, что не ошибся.

– Вот незадача, – огорчённо сказал Сомов, закуривая папиросу. – Это же надо – подхватить такую хворь в наших условиях!

– Ничего, Михал Михалыч. Надеюсь, что с ней я справлюсь. У меня такой арсенал лекарств заготовлен, что любую болезнь осилим.

– Ну, ваши слова Богу в уши, – сказал Сомов, несколько успокоенный моим уверенным тоном. – Но меня тревожит подозрительная тишина. Как бы торошение не началось. Ветер неделю дул не переставая – и вдруг прекратился. Не к добру это.

Я вышел из сомовской палатки и замер перед открывшимся мне зрелищем. Ещё минуту назад чистое, украшенное звёздами небо пылало. А сейчас красноватые смерчи с бешеной скоростью неслись по небосводу, то свиваясь в кольца, словно гигантские огненные змеи, то образуя бесформенные пылающие облака. А над горизонтом повисло, мерцая, насыщаясь зеленью, огромное драпри. Словно порывы ветра шевелили этот волшебный занавес, и он переливался, подрагивая бесчисленными складками. Вдруг словно ураган подхватил его зеленовато-серебристую ткань, унёс в зенит, и она рассыпалась серебристой пылью. Я замер, заворожённый фантастическим зрелищем, подавленный его буйством и размахом. Краски быстро померкли, и снова на льдину опустился мрак, ставший ещё гуще и непроглядней.

30 января

Погода, словно настроение капризной женщины, непрерывно меняется: то насупится низкими лохматыми тучами, то улыбнётся, сверкнув драгоценными камешками звёзд, то рассвирепеет, обрушив на лагерь снежные смерчи, то снова наступает блаженное затишье. Эти непрерывные смены погоды, скачки атмосферного давления небезразличны для организма. Но уж тут ничего не поделаешь. Приходится смириться.

К моему удовольствию, здоровье Гурия пошло на поправку. Он приветствует меня радостной улыбкой, высунувшись до половины из спального мешка. С некоторых пор он окончательно уверовал в мои врачебные способности и безропотно выполняет все прописанные процедуры. Я стараюсь навещать его почаще, помня ещё по академии, сколь благотворно действует на больного приход врача.

А здесь, на льдине, когда Петров уходит проводить наблюдения, ему становится особенно одиноко и… страшно. Впрочем, чтобы понять это, надо самому оказаться на льдине и заболеть.

Я внимательно прослушиваю ему лёгкие и, похлопав по плечу, удовлетворённо хмыкаю. Скоро всё будет о'кей.

– Ну, слава Богу, не то я уже совсем захандрил.

Сняв с плиты чайник, я наливаю нам обоим по полной кружке и усаживаюсь рядом у изголовья.

– Послушай, док, это правда, что ты первым в мире прыгнул с парашютом в Арктике? – спросил Гурий, прихлёбывая крепкий ароматный чай.

– Да, вместе с Андреем Медведевым 9 мая 1949 года. Это был первый в мире парашютный прыжок на Северный полюс. Но первым в Арктике спустился на парашюте Павел Буренин, врач-десантник из тульской дивизии, в июле 1946 года.

– А ты с ним знаком?

– Знаком.

– А он что, тоже доктор?

– Доктор, да притом отличный.

– А зачем ему понадобилось прыгать в Арктике с парашютом? Ради спорта, что ли?

– Да нет. Это целая история.

– Может, расскажешь? – умоляюще сказал Гурий. Ему так не хотелось остаться в одиночестве.

Я отпил глоток обжигающего губы чая и начал свой рассказ.

– Всё началось с радиограммы, принятой Радиоцентром. Радист полярной станции на острове Бунге, это островок в архипелаге Новая Сибирь, сообщил, что в результате несчастного случая его напарник получил серьёзное ранение глаза и требуется немедленная медицинская помощь. Стало начальство думать и гадать, что делать. Навигация только началась, да и по суше к острову быстро не добраться – море Лаптевых забито тяжёлыми льдами. На собаках доставить врача с материка – тоже нереально. Значит, остаётся одно – послать доктора с гидросамолётом. Если отыщет открытую воду – сядет. Если не отыщет – сбросит врача на парашюте. Так и порешили и обратились к десантникам. Вот так Буренин и очутился на борту летающей лодки, известной в Арктике под названием «Каталина». Через неделю «Каталина» взлетела с Химкинского водохранилища и понеслась на северо-восток. Экипаж на ней подобрался первоклассный. Да ты, наверное, о многих слышал. Командиром назначили Матвея Ильича Козлова – кавалера аж трёх орденов Ленина, вторым пилотом – Виталия Масленникова, Героя Советского Союза. Путь прокладывал знаменитый полярный штурман Валентин Иванович Аккуратов. А бортмеханика Глеба Косухина вся полярная авиация знала как первоклассного спеца. Вместе с Бурениным полетел и мастер парашютного спорта Опаричев. Только 1 июля они добрались до Хатанги. Дальше путь почти прямо на север. Погода была отвратительная. Облачность, снегопад. В общем, все удовольствия. А тут началось обледенение. Пришлось снижаться чуть ли не до самого льда. Так и шли на высоте 100 метров. Ледовая обстановка тоже была малоутешительной. Всюду битый лёд, торосы, ни единого хорошего участка чистой воды. Наконец вдали показался долгожданный остров – пологий, какой-то унылый, весь изрезанный оврагами. Покружились они, покружились – ни одного приличного разводья. Только недалеко от берега пара широких промоин.

Матвей Ильич посовещался с Масленниковым и решил: будем доктора бросать с парашютом. Запросили у радиста Бунге скорость и направление ветра, чтобы парашютиста снесло поближе к домику станции.

Буренин совершенно окоченел в неотапливаемом отсеке, а тут, как назло, меховые перчатки, полученные перед полётом, оказались на два размера меньше. Масленников предложил свои, но и они не подошли. Опаричев помог Паше надеть парашют, проверил, надёжно ли привязана медицинская сумка, унты, иначе при открытии парашюта их может сорвать напрочь. Пока они возились, машина легла на боевой курс, и Буренин услышал в наушниках шлемофона голос командира: «Приготовиться!»

Масленников открыл колпак блистера, и Буренин, поднявшись на ступеньку, просунул ноги в открытый люк и ухватился за поручни. Масленников хлопнул Пашу по плечу: пошёл!

Буренин подался вперёд и, отпустив поручни, полетел вниз, прямо в клубящиеся облака. Отсчитал три секунды свободного падения, как было условлено, дёрнул за вытяжное кольцо. Купол с шорохом помчался вверх. Рывок открывшегося парашюта. Но почему-то скорость падения почти не замедлилась. Буренин взглянул вверх и ахнул. Вместо купола над ним болталась огромная белая тряпка. Видимо, при динамическом ударе ткань парашюта не выдержала, и он почти полностью оторвался от кромки. Буренин попытался открыть запасной, но пальцы так задеревенели от холода, что он никак не мог ухватить вытяжное кольцо. Наконец это ему удалось. Запасной парашют мгновенно открылся. Но скорость падения оставалась ещё приличной, и он тяжело плюхнулся в промоину, нахлебавшись чёрной, горько-солёной воды, и потерял сознание. И тут выручил парашют. Порыв ветра надул купол, и он, словно парус, поволок Пашу к берегу. Буренин пришёл в себя от удара о ледяной припай. С трудом выкарабкался на лёд и, чувствуя, что замерзает, побежал по берегу, едва передвигая непослушные ноги. Силы были на исходе, когда его подхватил на руки выбежавший навстречу радист. Добравшись до станции, Буренин снял промокшую насквозь, отяжелевшую одежду, сбросил ставшие пудовыми унты и, наскоро растеревшись махровым полотенцем, принялся осматривать пострадавшего. Поставить диагноз не составило труда: тяжёлое ранение глаза. Нужна немедленная операция.

Паша отлично справился с задачей. Зимовщик был спасён. Прошёл не один месяц, прежде чем Буренин вернулся на материк.

Ну что, Гурий, добавить к сказанному?

31 января

Кончается самый долгий, самый суровый месяц полярной зимы. Льдина доплыла до восьмидесятой широты, и, по утверждению Миляева, пора бы появиться зорьке.

Она порадовала нас лишь однажды, украсив восточный край неба светлыми полосками. Её мягкие, чуть розовые тона плавно переходили в густую синеву предрассветного неба. Но природа радовала нас недолго. Низкие тучи нахлобучились чуть ли не на самые верхушки торосов. Повалил снег огромными тяжёлыми хлопьями.

А к вечеру опять заговорил лёд на южной окраине нашего поля. Гул стоит непрерывный, сопровождаясь скрежетом и хрустом наползающих друг на друга льдин. От толчков вздрагивает льдина, как это бывает при землетрясении. Только при землетрясении всё-таки под тобой матушка-земля, в надёжность которой изо всех сил стараешься верить, а здесь под нами многокилометровая бездна. Впрочем, нам достаточно и нескольких метров воды, чтобы успокоить свою душу. Не ровён час, и лёд может треснуть прямо под нашей палаткой. А через наш узкий снежный лаз и выползти не успеешь. Весёленькая перспектива.

Но торошение торошением, а чистота – залог здоровья. Намеченная на сегодня баня состоится, как говорится, «при любой погоде».

Гудела АПЛ, булькала вода в баке, и густые облака пара поднимались из дырки, проделанной в потолке, образуя странное лохматое облако. Помылись от души все, лишь Гурию я строго-настрого запретил даже подходить к банной палатке. Яковлев, человек дисциплинированный, повздыхал-повздыхал и смирился со своей немытой участью.

Ублажив себя банькой, все, распаренные, довольные, собрались в кают-компании. В такую погоду хорошо посидеть в тепле, побаловаться чайком, при особом желании – усладить себя после бани ещё кое-чем и, естественно, беседой о полярных экспедициях. Все уже считали себя достаточно опытными полярниками. Одни утверждали, что наиболее выдающимся полярным исследователем был Руаль Амундсен, другие отдавали предпочтение Роберту Пири. Гурий полагал, что выдающимся исследователем надо считать Фритьофа Нансена. У каждого были свои резоны.

– А вы, Михал Михалыч, как считаете? – спросил Зяма.

Сомов ненадолго задумался.

– Я бы всё-таки отдал свой голос Фритьофу Нансену. Если хотите, я вам кое-что могу рассказать интересное о Нансене. Удивительный он был человек. Не случайно он национальный герой Норвегии.

Все с таким интересом слушали Сомова, что не заметили, как, пыхнув, погас камелёк.

– Всё, хана, – с грустью сказал Ваня Петров.

– Ребята, а ведь это последняя бочка бензина, – заявил Курко. – Чё будем делать, бояре?

– Мёрзнуть, – тут же изрёк Миляев.

– Не будем! – воскликнул Зяма радостно. – Я знаю, где можно разжиться бензином.

– И много там бензина? – осведомился Константин Митрофанович.

– Наверное, Зяма обнаружил в торосах тайный склад, – усмехнулся Щетинин.

– Именно в торосах, – отпарировал Гудкович.

– Где же вы, Зяма, обнаружили эти запасы? – с интересом спросил Сомов.

– Да в самолёте. Ведь в баках разбитого самолёта запас бензина на весь обратный путь. Наверное, несколько тонн. Не меньше.

– Ай да Зяма! – радостно воскликнул Яковлев. – Ну, светлая голова!

– Да кто же вам разрешит жечь в камельке авиационный бензин? – усмехнувшись, спросил Комаров.

– А ничьего разрешения и не требуется, – сказал Курко.

– Моё требуется, – сердито сказал Комаров. – Все авиационные дела на станции поручены мне, и я не допущу, чтобы ценный бензин, предназначенный для заправки самолётов, расходовали на отопление.

– А мы тебя и спрашивать не будем, – зло отпарировал Курко.

– Ещё как будете, – сказал Комаров. – Сказано не разрешаю – значит, не разрешаю, и точка.

– И чего ты, Комар, выпендриваешься? – возмутился Дмитриев. – Тоже мне начальник нашёлся!

Но Комаров продолжал твердить своё: «Самолётный бензин расходовать не дам».

– Что значит «не дам»? – не выдержал невозмутимый Щетинин. – Что, мы по твоей дурости должны от холода дрожать, когда на аэродроме валяются несколько тонн бесхозного бензина?

– Это почему бесхозного? Он государственный, – упорствовал Комаров.

– Что ты чушь порешь? – снова вступил в спор Курко. – Самолёт уже давно в УПА (Управление полярной авиации). А бензин, что остался в баках, нигде не числится. Какого чёрта ты здесь раскомандовался?

– Ну что вы раскудахтались, как квочки в курятнике при виде петуха? – попытался разрядить обстановку Никитин.

Но в голосах спорщиков уже появились злобные нотки. Спор перерастал в серьёзный скандал.

Молчавший до этой минуты Сомов решил, что пора вмешаться. Зная поразительное упрямство Комарова, он понимал, что если Михаил Семёнович что-нибудь вбил себе в голову, переубедить его невозможно.

– А теперь, друзья, послушайте моё мнение. Я понимаю важность проблемы, я думаю, что Комаров в чём-то прав. Поскольку с бензином у нас напряжёнка, он может потребоваться и радистам, и лётчикам, я сейчас подготовлю шифровку в УПА с просьбой разрешить использовать бензин, имеющийся в самолётных баках, для отопления жилых помещений. А пока прошу успокоиться и прекратить всякие разговоры на эту тему.

Все нехотя согласились с решением Сомова и недовольные и злые разбрелись по палаткам. В кают-компании задержался один Сомов.

– Вот так-то, доктор, – сказал он, пуская к потолку очередное колечко дыма. – Вот так иногда на ровном месте вспыхивает пожар, который потом очень трудно потушить, а порой и невозможно. Я, конечно, понимаю упрямство Комарова и вполне закономерную реакцию и Курко, и Щетинина, но из двух зол я предпочёл выбрать меньшее.

Это была уже не первая доверительная беседа с Михаилом Михайловичем. Видимо, моя профессия располагала его к откровенности. Он всегда с необычайным тактом умел погасить возникший конфликт. Думаю, Сомов придерживался взглядов Руаля Амундсена на методы руководства коллективом полярной экспедиции. «Я по собственному своему опыту, – писал Амундсен, – решил по возможности широко проводить на борту систему свободы – пусть каждый чувствует себя независимым в своей области». Таким образом – у разумных людей создаётся сама собой добровольная дисциплина, гораздо более ценная, чем дисциплина принудительная. У каждого появляется сознание, что на него рассчитывают как на мыслящего человека, а не как заводную машину. Успех экспедиции, открывшей Северо-Западный проход, был блестящим подтверждением его демократических идей руководства. В нашей экспедиции, несмотря на различия людей, своеобразие их характеров и привычек, без всякой психологической подготовки «на совместимость» участников объединяло высочайшее чувство ответственности, долга перед Родиной, доверившей нам эту трудную, опасную, но почётную работу. Все эти месяцы дрейфа на станции царит удивительный дух доброжелательности, готовности в любую минуту прийти на помощь товарищу, подставить своё плечо.

– Ну что ж, пошли по домам, – сказал, натягивая куртку, Сомов. – В вашей аптеке нет чего-нибудь снотворного?

– Найдём, Михал Михалыч.

Я забрался в спальный мешок и долго не мог заснуть. Сегодняшний «бензиновый конфликт» продемонстрировал не только усилившуюся раздражительность у всех без исключения, но и как мастерски Сомов умеет укрощать страсти, а также дал наглядный урок, как надо руководить коллективом в экстремальных ситуациях.

1 февраля

Арктика не устаёт напоминать о себе всяческими каверзами. То напустит на лагерь свирепый ветер, грозя унести палатки, разметать бочки с горючим, то удивит небывалым снегопадом, выполняя двухнедельную норму осадков. Но её сегодняшний сюрприз особенно неприятен: задвигались окрестные ледяные поля, полезли друг на друга ожившие глыбы. Воздух наполнен треском и гулом. Толчки то и дело сотрясают льдину, и палатки испуганно вздрагивают, натужно скрипя. Всю ночь мы не спали, прислушиваясь к каждому подозрительному звуку. Подвижки стихли только к утру, и мы тут же скопом отправились к месту событий посмотреть, что же натворила природа. А она на этот раз расстаралась. В серых рассветных сумерках открывшаяся картина выглядела удручающей. Примыкавшие к нашей льдине молодые поля превратились в беспорядочные груды торосов. Местами ледяные плиты наползли друг на друга, образовав какие-то гигантские надгробья. Но главное – аэродромная полоса оказалась в целости и сохранности, разве что местами появились неширокие трещины. Зато дальше за ней зловеще чернела огромная тёмная полоса открытой воды.

2 февраля

Сегодня – очередное медицинское обследование. Такие осмотры с измерением артериального давления, частоты пульса, выслушиванием и выстукиванием я регулярно провожу – каждые 15 дней. Одни – Яковлев, Никитин и Дмитриев – относятся к этому мероприятию с повышенным интересом, забрасывая меня всевозможными вопросами: что да как. Другие – со спокойным равнодушием, понимая необходимость своевременного обнаружения какой-нибудь хвори. Миляев – с ироническим любопытством, Курко и Комаров – с ворчанием, как к неизбежному злу и докторской причуде. Комара часто приходится по нескольку раз приглашать на осмотр, и лишь категорическое распоряжение Сомова заставляет его подчиниться. Но все без исключения охотно вкушают мензурку с настойкой женьшеня, охотно соглашаясь, что сие зелье весьма полезно: снимает усталость и повышает бодрость. Что это – результат благотворного влияния веществ, содержащихся в таинственном таёжном корне, похожем на фигурку человечка, или моих восторженных описаний его таинственных свойств? Трудно сказать. Сегодня должен прийти на осмотр Макар Макарович. Он во всём пунктуален и протискивается в лаз за час до ужина.

Развожу паяльную лампу, чтобы хоть немного прогреть воздух в палатке. Облачившись в белый халат, я внимательно выслушиваю лёгкие, сердце, а потом въедливо выспрашиваю, нет ли каких-либо жалоб, не изменился ли сон, аппетит и прочее. Макар Макарыч внимательно следит за моим лицом – не появилось ли на нём озабоченное выражение.

– Ну, как мои дела, доктор?

– Всё в порядке, – убеждённо заявляю я, укладывая инструменты на место. – Всё – как часы.

– Ну и слава Богу, – облегчённо вздыхает он, – а то я стал замечать, что аппетит ухудшился, и спать стал беспокойно – просыпаюсь по нескольку раз за ночь. Да и нервишки немного пошаливают – раздражаться стал по пустякам.

Впрочем, жалобы эти я выслушиваю почти от всех подопечных. Все они – признак полярного невроза. А причин для его возникновения в наших условиях предостаточно. Дают себя знать и условия нашей жизни на льдине. Всё чаще на медицинских осмотрах я выслушиваю жалобы на возросшую раздражительность, повышенную утомляемость, тревожный сон. Это – результат воздействия темноты полярной ночи, холода, неуюта палаток, постоянного ощущения опасности, которое усиливается при каждом торошении. Ко многому мы уже притерпелись. Но свыкнуться с полной оторванностью от Большой земли, отсутствием известий от родных и близких, видимо, невозможно. Это особенно гнетёт и давит.

Да и сам я чувствую порой, что стали пошаливать нервишки. Меня вдруг стали раздражать мелочи, на которые я раньше не обращал внимания: кто-то стучит ложкой по тарелке, кто-то хлюпает супом. Я стал болезненнее реагировать на ехидные замечания по поводу моей поварской неумелости и кулинарного новаторства. Но я сдерживаюсь, памятуя наставления Водопьянова и обещание, данное ему перед отлётом на льдину.

Смех – драгоценный дар

Смех – это драгоценный дар, ниспосланный нам Богом. Он облегчает нам жизнь в этом смешном мире и помогает терпеливо выносить удары судьбы.

Сомерсет Моэм, «Каталина»

Я давно усвоил постулат классика английской литературы и по мере сил старался не забывать об этом. Но время шло, запас смешных историй, остроумных розыгрышей и анекдотов уже истощился, и мы, как в знаменитом анекдоте, могли пронумеровать имеющиеся «хохмы» и потом хохотать, называя только их номера.

Буквально с первых дней пребывания в высокоширотной экспедиции я понял, как высоко среди лётчиков ценится юмор и особенно всевозможные розыгрыши, иногда совершенно неожиданные.

Наиболее популярным был розыгрыш с солью и сахаром. Обычно его использовали при появлении за столом новичков. Во время вой- ны в Арктику по ленд-лизу завезли множество продуктов, и в их числе соль и сахар одинакового помола. При обнаружении в столовой новичка шутники пересыпали соль в сахарницу и с нетерпением ждали момента, когда любитель сладкого отпивал солёный чай. Меня не раз заставляли пересказывать историю про мамонтов с Чукотки и про часы со Шмидтом. Повторяли, к неудовольствию Саши Дмитриева, историю с резиновыми дамами.

– Кстати, доктор, – вдруг сказал Макар Макарыч, – что это за историю рассказал мне летом Канаки о ваших научных изысканиях, связанных со сбором говна на полюсе? Он говорил, что вас здорово лётчики разыграли.

– Давай, док, рассказывай, не стесняйся, – хором сказали Гурий и Саша, всё ещё жаждавший сатисфакции за историю с резиновыми дамами. Я стал отнекиваться, но тут на меня навалилась вся честная компания.

– Ладно, расскажу, – согласился я. – Ну так слушайте. Прибыли мы на полюс первой группой человек пятнадцать и не успели обосноваться, как нашу лётную полосу разнесло вдрызг. Круглые сутки мы возили нарты, нагруженные снежными глыбами, таскали на горбу куски льда, разбирая груды торосов, забивали ими трещины и поливали их, а потом уминали бензиновой бочкой-катком, набитой снегом. Но стоило капризнице природе пошевелить пальчиком, и взлётная полоса мгновенно покрывалась чёрными полосами трещин, превращаясь в шкуру зебры. И так раз за разом. Наконец природа всё же смилостивилась над нами, и на Большую землю полетела радостная радиограмма: аэродром готов к приёму самолётов. Через несколько часов над лагерем появился серебристый Ил-14 и, сделав круг почёта, помчался по полосе, подняв персональную пургу.

А несколько минут спустя мы уже потчевали дорогих гостей «чем Бог послал». «Пиршество» подходило к концу, когда Михаил Васильевич Водопьянов, порывшись в карманах необъятного «реглана», извлёк на свет конверт.

– Принимай, доктор, корреспонденцию. Лично. Секретно.

– Это откуда? – удивился я, рассматривая плотный, с сургучной печатью конверт.

– Прямо из Тикси.

– Из Тикси? Да у меня вроде бы и знакомых там нет.

– Ладно, не скромничай. Наверное, успел там завести какую-нибудь зазнобу.

Когда гости разошлись по палаткам, я вскрыл пакет и в первую очередь взглянул на подпись. Профессор Мац. Профессора я знал – это был известный гигиенист, неоднократно работавший на Севере.

«Дорогой Виталий Георгиевич! Наша научная группа проводит в настоящее время важные исследования, вызванные вспышкой гельминтоза среди полярников. Как известно, источником этого заболевания является сырое мясо арктических животных – белых медведей, нерпы и ряда сортов рыб, заражённых различными видами гельминтов, особенно широким лентецом (Diphillobotrum latun) и трихинами (Trichinella spiralis).

Заражение происходит при использовании в пищу строганины – сырого замёрзшего мяса, считающегося в Арктике деликатесом, а также при контактах с собаками, которые также являются носителями этих паразитов. (По американским данным, процент заражённости превышает 66,5 %.) Поскольку участники высокоширотной экспедиции в основном жители средней полосы, весьма важно вы- явить, имеются ли среди них случаи глистных инвазий. Это представляет большой научный и практический интерес. Поскольку вы являетесь единственным представителем медицины в экспедиции, прошу вас принять посильное участие в этой важной и актуальной работе. С этой целью необходимо собрать пробы кала у всех участников экспедиции, упаковать их в металлические ёмкости (можно использовать тщательно отмытые консервные банки), утеплить и с попутным самолётом отправить в Тикси, в адрес Экспедиции Института коммунальной гигиены. Ваша работа войдёт в комплексный отчёт института в качестве самостоятельного раздела.

С глубоким уважением, профессор Мац.

P. S. Если вам потребуется для работы книга профессора Заварзина «Глистные инвазии» – сообщите. Пришлю с первой оказией».

Весьма лестное предложение. И какой молодой врач не мечтает стать служителем науки, поставив своё имя рядом с корифеями? Актуальность работы не вызывала сомнения: об этом мне было дополнительно известно из литературы об Арктике. Но внутренний голос мне шептал: а вдруг это розыгрыш, и тогда я погиб. Вот уж когда отольются все мои «покупки», какую бурю восторга вызовет моя «научная деятельность»! Однако, «обсосав» возникшую проблему со всех сторон, я пришёл к выводу, что письмо не может быть подделкой. Да и кто смог бы соорудить столь хитрый документ, коли вокруг на тысячи километров не было не только ни единого врача, но даже фельдшера? Особенно убедительным был постскриптум о книге Заварзина.

Ладно, решил я, пожалуй, соглашусь, но осторожность не помешает. Пошлю-ка я радиограмму в Тикси. Пусть Мац подтвердит предложение. С этими мыслями я набросал текст радиограммы в Тикси и, накинув «француженку», потопал в соседнюю палатку к радистам.

– Привет труженикам эфира!

– Привет, док. С чем пожаловал? Присаживайся к столу.

– Спасибо. Но я на минутку. Мне бы радиограмму отбить в Тикси.

Из-за полога, где размещались шифровальщики, высунул голову Валентин Костин. Он прочёл радиограмму и, покачав головой, спросил:

– А где виза?

– Какая виза?

– Кузнецовская. Без неё не имею права. Закон – тайга. Сам понимаешь.

– Сейчас схожу. Будет тебе виза, и белка, и свисток.

Я помчался в штабную палатку. Палатка штаба была вдвое просторней нашей, но зато и холоднее. В центре на двух составленных вместе столах лежала огромная карта Центрального полярного бассейна, над которой склонились начальник экспедиции Александр Алексеевич Кузнецов в своём неизменном синем генеральском кителе и накинутой поверх меховой безрукавке и главный штурман Александр Павлович Штепенко. На походной койке под иллюминатором о чём-то беседовали Водопьянов и учёный секретарь экспедиции Евгений Матвеевич Сузюмов.

– Разрешите, Александр Алексеевич?

– Как дела, доктор? Больные, что ли, появились? – спросил Кузнецов.

– С больными всё в порядке. Их просто нет. Я бы хотел радиограмму завизировать.

Кузнецов взял бланк, внимательно прочёл и вдруг заулыбался.

– Никак не могу завизировать. Вы, кажется, письмо получили?

– Так точно, – отчеканил я. – Предлагают интересное исследование.

– Должен вас разочаровать. Вас ловко разыграли, – сказал, усмехнувшись, Кузнецов.

– Не может быть, – уверенно заявил я.

– Даже очень может быть, поскольку я знаю авторов.

Крыть было нечем. Я постоял несколько секунд, смущённо переминаясь с ноги на ногу, и, сказав упавшим голосом: «Разрешите идти?» – выбрался из палатки.

Ну и ну. Так влипнуть! Но кто? Кто так блестяще подготовил это послание? А ведь я было начал даже присматривать банки, лежавшие рядом с палатками. Ответ на мучивший меня вопрос я получил только через полгода. Авторов было двое: Водопьянов и Сузюмов. Помимо присущего им обоим чувства юмора (которого было бы недостаточно), Евгений Матвеевич, как оказалось, в молодости был ветеринарным фельдшером. Именно ему принадлежали тонкости вроде латинских наименований паразитов и книги Заварзина в постскриптуме. Если бы не секретность, остановившая мою радиограмму, я бы погиб. Сценарий всех событий был продуман до тонкостей, начиная от добровольного приношения в мою палатку пустых банок и кончая шумом, который должен был поднять лётчик, которому я бы попытался передать ценный груз.

Да, в Арктике надо было держать ухо востро! – закончил я свой рассказ под дружный хохот.

– Ну, признайся, док, – сказал Гурий. – Ведь ты всё же начал собирать пробы.

– К счастью, не начал. Но молва разнесла эту «покупку» по Арктике.

Веселье было общим, но особенно доволен был Саша Дмитриев, не забывший историю с резиновыми женщинами.

– А кто-нибудь слышал историю со сгущённым молоком? – спросил Сомов. – Эта история приключилась накануне высадки папанинцев на льдину на острове Рудольфа. Время ожидания тянется всегда медленно, и все коротали время кто как мог. Среди лётных экипажей было несколько новичков, и они с нескрываемым интересом слушали полярные байки. Командиром одной из машин был знаменитый Головин, а бортмехаником – не менее известный Флегонт Бассейн. Однажды Бассейн, заботливо следивший за состоянием своих новеньких лётных ботинок, густо смазал их жиром, от которого в швах и рантах остались белые следы. Идея розыгрыша возникла мгновенно.

Головин скептически взглянул на ботинки, ткнув пальцем, сказал с укоризной:

– Нехорошо, Флегоша, мазать ботинки сгущённым молоком.

– А ты разве не знал, Паша, – мгновенно оценив обстановку, отреагировал Бассейн, – лучше сгущённого молока для смягчения кожи ничего нет. И от промокания хорошо охраняет. Вот сам посмотри, – и он протянул ботинки Головину, – какие они теперь мягкие.

– А ведь и верно – мягкие, – сказал, пощупав, Паша.

Капкан захлопнулся. Один из молодых лётчиков, не говоря ни слова, взял со стола банку со сгущённым молоком и, ловким движением вскрыв её финкой, принялся смазывать свои меховые сапоги густой белой массой.

– Мажь, Ваня, мажь гуще, – подзадоривал Головин, едва сдерживая смех.

Он уже хотел заняться и вторым сапогом, но громкий хохот окружающих подсказал ему, что его просто разыграли.

– Эту историю, – сказал, усмехнувшись, Сомов, – мне рассказал Михаил Васильевич Водопьянов, сам большой мастер подобных розыгрышей. Я сам за остроумную «покупку», но категорически против шуток, унижающих человеческое достоинство. Как сказал Сервантес, «плохи те шутки, что приносят боль».

– Это кто такой Сервантес? – шёпотом спросил Саня.

– Автор «Дон Кихота», – тоже шёпотом ответил я.

– Иногда розыгрыши бывают смешные, хотя и довольно грубоватые. В полярной авиации был один начальник, которого многие пилоты за хамство невзлюбили. И вот 8 марта у него в кабинете раздался телефонный звонок. Петров, назовём его так, поднял трубку. Незнакомый голос спросил: «Это Иван Петрович?»

– Кто говорит? – возмутился Петров.

– Все говорят, – сказал незнакомец и повесил трубку. Вскоре об этом прознало всё Управление полярной авиации, но автор остался неизвестным. Эту историю мне рассказал штурман Бахтинов, пока мы летели на Северную Землю. Но рассказывал её он с таким удовольствием, что я понял, какая сволочь был этот начальник.

Наш шумный «банкет» завершился чаем с кексом, приготовление которого я уже успешно освоил, и все в отличном настроении разошлись по домам. Помыв посуду – процедура, которую я всегда делал с большим удовольствием, наслаждаясь ощущением тепла, разливающегося по всему телу, я притащил со склада продукты на завтрак для вахтенного, надел свою «француженку» и направился в свою палатку. Но, остановившись у входа, передумал и протопал дальше, к аэродрому. Морозный воздух был крепок и вкусен. Перевалив через гряду торосов, я остановился. В душе появилось ощущение, что я нахожусь в каком-то другом, нереальном мире. Сквозь тучи, помигивая, сверкают яркие звёзды. Тишина. Не слышно ни тарахтенья движка, ни трелей гидрологической лебёдки, ни человеческих голосов, ни скрипа снега под ногами вахтенного, обходившего с дозором лагерь. Царство белого безмолвия. Тишина удивительная, неправдоподобная. Я вслушиваюсь в неё, охваченный каким-то щемящим чувством одиночества.

Дневник

3 февраля

Макару Макаровичу Никитину сегодня исполнилось 40 лет. Не всякому человеку повезёт отпраздновать круглую дату полярной ночью на льдине.

Покончив с хлопотами, я присел у краешка стола, разглядывая моих товарищей. Каждый раз удивляюсь, какие же разные собрались на льдине люди. Такие разные не только по возрасту, привычкам и склонностям, жизненному опыту! Одни высокообразованные, разбирающиеся в науке, литературе и философии, другие путают Эйнштейна с Эйзенштейном.

Вот они сидят тесным кругом, весёлые, возбуждённые. Подвижный как ртуть, неистощимый выдумщик и остроумец Коля Миляев, всегда доброжелательный Зяма Гудкович, ироничный бородач, умница Гурий Яковлев, самый уравновешенный и неизменно доброжелательный Ваня Петров, доверчивый и суматошный миляга Санька Дмитриев, немногословный опытный полярный волк Жора Щетинин, беззлобно-ворчливый Костя Курко, мудрый именинник Макар Никитин, трудяга и талантливый изобретатель, упрямец Миша Комаров. И во главе этой разношёрстной компании – Михаил Михайлович Сомов. Просто удивительно, как Сомову удаётся поддерживать нормальный психологический климат на станции. По законам психологии, когда люди попадают в условия «групповой изоляции», люди с разными характерами, привычками, манерой поведения, взглядами на жизнь не могут уединиться, возникающее чувство антипатии переходит постепенно в прямую вражду. В человеке постепенно накапливается раздражение, подобно заряду в шарах электростатической машины, и, когда он превысит допустимый предел, между ними проскакивает разряд – молния.

Но, к счастью, сия чаша нас миновала. Конечно, бывает, что вдруг за столом вспыхнет из-за пустяка шумный спор. Не обходится без резких слов и «непарламентских» выражений. Но главное – при всех наших различиях нас объединяет высочайшее чувство ответственности и долга. Все эти месяцы на станции царит удивительный дух доброжелательности, готовности прийти на помощь друг другу.

Сплочению нашего маленького коллектива помогают наши скромные торжества: дни рождения, официальные праздники и торжественные даты. Они помогают расслабиться, снять нервное напряжение, усталость, помогают дружескому общению. Кстати, и пара чарок вина, которые мы себе позволяем, играют роль смазки в механизме человеческих отношений.

Однако, как ни странно, во многих широко известных арктических экспедициях царит «сухой закон». Иногда он порождён указанием свыше, иногда – прихотью начальника, его осторожностью – как бы чего не вышло, а порой трагическими результатами неумеренных возлияний. Кстати, именно эти возлияния привели к тяжёлому обморожению рук одного талантливого кинооператора. Даже великий Фритьоф Нансен считал, что «употребление вина на Крайнем Севере вредно, и оно, взятое в такую трудную, опасную экспедицию, может сослужить очень печальную службу». Но я утвердился в мысли, что эти запреты порождены недоверием к людям. К счастью, Сомов не принадлежит к начальникам такого рода. Сам Михаил Михайлович довольно равнодушно относится к «горячительному», и запас портвейна, хранящийся у него в палатке, расходуется только по праздникам. Но он не отрицает благотворного действия алкоголя, позволяющего немного расслабиться, поднять настроение, снять нервное напряжение.

За всё прошедшее время ни один из нас «не перебрал», хотя издавна повелось, что в кают-компании на ящике у книжной полки стоит бутылка спирта. Намёрзнувшись на открытом воздухе, любой может опрокинуть чарку «для сугрева».

Было уже поздно, когда мы гурьбой вывалились из кают-компании.

– Братцы, а пурга-то тю-тю. Тишь да гладь – божья благодать, – воскликнул Курко.

Действительно, пурга, бушевавшая трое суток подряд, неожиданно стихла. Наступила удивительная тишина, словно кто-то могущественный закрыл заслонку на гигантской аэродинамической трубе.

– Ох, друзья мои, – пробормотал Яковлев, теребя бородку, – интуиция мне подсказывает: не сегодня завтра надо ждать торошения.

– Интуиция не менструация, приходит не регулярно, – брякнул Миляев.

– Ну, Алексеич, ты даёшь, – усмехнулся Курко.

Сомов только укоризненно покачал головой.

– Я согласен с Гурием Николаевичем, – сказал Никитин. – Эту закономерность я уловил давно. Впрочем, это вполне объяснимо. Ветер разгоняет ледяные поля, а когда прекращается, большие по массе поля продолжают дрейфовать по инерции, а скорость дрейфа малых полей затухает. Вот они и сталкиваются. Так что, Михал Михалыч, надо быть готовым к неприятностям.

– Ладно, – сказал Сомов, – чего зря гадать на кофейной гуще. Надо уже сегодня принять меры: проверить состояние наших запасных баз. Наверное, их изрядно снегом замело. Все документы ещё тщательней запаковать и вместе с личными аварийными рюкзаками вынести из палаток и положить на ящики у входа. И ещё одно. Категорически запрещаю покидать лагерь в одиночку. Ответственным назначаю Комарова.

4 февраля

Вчера, подготавливая стол для юбилея Никитина, я так устал, что сегодня на камбузе меня встретила груда грязных тарелок и полупустой бак с водой, успевшей до утра превратиться в настоящий айсберг.

Пришлось, засучив рукава, разбираться в своём хозяйстве. Осталось только принести со склада продукты на обед. Я прикинул, что, наверное, в самый раз сгодятся антрекоты и греча. Накинув «француженку», перешагнул через порог и застыл в удивлении. Воздух наполняли звуки. Откуда-то из-за гряды торосов неслись привычные стоны и всхлипы торосящегося льда. Разносились звонкие трели движка радистов. Звонко тявкал Ропак. Хрустя подмороженным настом, проследовал на гравитационную площадку Ваня Петров. Звуки рождались со всех сторон, переплетались, сливаясь друг с другом. Я вернулся в камбуз и на листе из блокнота набросал родившиеся стихи.

Нас окружает мир многоголосый:

Невдалеке потрескивает лёд,

И ветер, заплутавшийся в торосах,

Тоскливую мелодию поёт.

То хрустнет наст, придавленный унтами.

Морозно-звонкий голос Ропака

Сплетается с жужжанием над нами

Моторчика на балке ветряка.

Звучат движка раскатистые трели,

Визжит пила в палатке-мастерской,

И шорох нескончаемой метели,

И шёпот звёзд над нашей головой.

Вдруг смолкло всё в одно мгновенье ока,

Над льдиною повисла тишина,

И лишь в разводье ближнем одиноко

Чуть слышно плещет чёрная волна.

Ветер разогнал остатки облаков, и звёзды засияли особенно ярко. Я потоптался на месте и решил использовать чистое небо для проверки собственных знаний по небесной навигации. Из уроков, преподанных мне Миляевым, я твёрдо усвоил, что нормальный штурман и астроном должен чётко разбираться в небесном путеводителе. Для этого в первую очередь надо уметь находить основные небесные ориентиры – звёзды, называемые навигационными. Пораздумав, я приступил к делу. В первую очередь я отыскал Большую Медведицу – по-гречески Арктос. Откуда-то я раньше вычитал, что именно в честь неё Арктику и назвали Арктикой. Во-первых, её огромный сверкающий «ковш с ручкой» найти не представляет труда, а во-вторых, с её помощью нетрудно отыскать главную звезду астрономов, штурманов и путешественников – Полярную. Вспомнив объяснения Миляева, я мысленно провёл прямую линию между двумя крайними звёздочками ковша, прикинул величину расстояния между ними, а затем, тоже мысленно, отложил это расстояние пять раз. Приглядевшись, на конце пятого отрезка я обнаружил довольно невзрачную звёздочку, которую признал как Полярную. Я был несколько разочарован. Но теперь можно было продолжить путешествие по ночному небу.

Прикинув названия созвездий, ибо именно в их состав входили навигационные звёзды, я начал с Ориона.

Потом я решил проверив своё умение определять время по звёздным часам. Представив небосвод в виде гигантского циферблата небесных часов с цифрами 12 наверху и 6 внизу, я напряг воображение и линию, проходящую через две крайние звёздочки ковша, превратил в часовую стрелку. Стрелка указывала на 2 часа. Произвести простейший арифметический расчёт было несложно. Для этого к показанию стрелки 2 я прибавил ещё одну двойку – порядковый номер месяца (февраль) и, удвоив сумму, получил восьмёрку (2+2=4 х 2=8). Теперь следовало отнять восьмёрку от постоянного числа 53,3, а поскольку разность была больше 24, то и ещё 24. Получилось 46,3–24=22, что значило 22 часа 20 минут. Я зажёг спичку и посмотрел на часы. Они показывали 22 часа 35 минут.

Я ещё раз проделал свои расчёты и, вполне удовлетворённый усвоенными знаниями в области астрономии, отправился на камбуз.

Человеческий фактор

Люди – самая неопределённая величина в Антарктике. Самая тщательная подготовка, самый образцовый план могут быть сведены на нет неумелым или недостойным человеком.

Р. Амундсен

Михаил Михайлович явился на медицинский осмотр точно в 20 часов.

– А у вас, доктор, после наводнения стало совсем неплохо.

– Да уж постарались. Только больно наша палатка просторна. Нашими убогими нагревательными средствами не натопишь. Да ведь износилась она тоже основательно. Так что по утрам осваиваем космический холод.

Обе конфорки работали на полную мощь, но лампу пришлось загасить: она слишком гудела и пахла парами бензина.

Я осмотрел Сомова по полной программе и убедился, что за здоровье начальства можно не опасаться.

– А как чувствуют себя ваши пациенты? – поинтересовался Мих-Мих.

– Вроде бы на сегодняшний день особых хлопот не доставляют, разве что кулинарными изысками я их не балую. Но всё же чувствуется, что у всех нервы напряжены. Думаю, что «бензиновый инцидент» возник не случайно.

– Ну, это не удивительно, доктор. Нервы – одна из главных причин неудач многих экспедиций. Зайдёмте ко мне в палатку, я дам вам пару интересных книжонок по этому вопросу. Прочтите на досуге.

Из сомовской палатки я вышел, бережно сжимая три книги. «Последнее плаванье «Карлука» капитана Бартлетта, «Три года в Арктике» Адольфа Грили и «Подвиг штурмана Альбанова».

Это были удивительные книги и крайне полезные для решения практических вопросов на случай всякого рода возможных обострений.

За две с половиной тысячи лет, прошедших со времени первой полярной экспедиции, которой руководил известный в те времена астроном и математик Пифей, многие сотни экспедиций пытались проникнуть в тайны страны, названной Арктикой. Они преследовали разные цели, но большинство из них вело любопытство. «Самое сильное чувство, – как писал американский фантаст Дж. Финней, – движущее родом человеческим, неодолимое желание узнавать. Оно может стать и нередко становится целью всей жизни».

История полярных путешествий хранит немало случаев, когда конфликты между участниками приводили к непоправимым последствиям: к срыву амбициозных планов и даже гибели людей.

Иногда причиной неудач было незнание реальных условий жизни в Арктике, некачественное снаряжение и питание. Но зачастую решающим фактором, от которого зависела судьба экспедиции, был «человеческий фактор».

Люди, их поведение в экстремальных условиях, склонность к сварам и конфликтам, различия в характерах, амбиции, вызванные общественным положением, нетерпимость к чужому мнению и просто элементарная грубость. Да разве перечислишь все недостатки человеческой натуры, которые особенно остро проявляются в суровых условиях экспедиционной жизни! Провалу экспедиции могло способствовать появление «неформального лидера» из числа её членов, убеждённого в своём превосходстве над руководителем экспедиции.

Любая полярная экспедиция – это не только тяжёлый физический труд в суровых природных условиях, лишения и опасности. Это ещё жёсткая проверка человеческих характеров, стойкости, испытание, которое в условиях зимовки может выдержать не каждый, даже хорошо закалённый физически, человек. И чем значительней разница в характерах и привычках участников экспедиции, тем выше вероятность конфликтов. В маленькой, изолированной от мира горстке людей из-за суровых природных условий, бытовых неудобств конфликты просто неизбежны. Главное, чтобы они не перешли во враждебность. В условиях городской жизни с человеком, который тебе не по душе, можно расстаться после первой же встречи. Но в экспедиции, где твоё пребывание ограничено «четырьмя стенами», ты вынужден постоянно встречаться с тем, кто тебе неприятен. Ты живёшь словно в доме со стеклянными стенками. Всё, что ты говоришь, все тайники твоей души становятся известными всем. И никого не обманешь ни вынужденной улыбкой, ни лживыми заверениями. Всё на виду: и твои недостатки, и помыслы, и взгляды на жизнь. Как ни выдрючивайся, скрыть дурные черты характера невозможно. Как говорил Лука из пьесы Максима Горького «На дне»: «Как ни вихляйся, как ни ломайся, как ни кривляйся, всё равно твоя суть будет видна». Это порой и служит первопричиной конфликтов, столкновений характеров, которые ведут к непостижимым, непредсказуемым последствиям.

Неудачи многих полярных экспедиций требовали серьёзных перемен в методах полярных исследований.

Дневник

5 февраля

– Наконец-то потеплело, – сказал Зяма, зашифровывая метеорологические данные для очередной отправки на материк.

– А сколько тех самых градусов?

– Всего-то 20 градусов. Пустяки.

– Всего-то -20, – не удержался я. – Представляешь, как бы такое сообщение восприняли радиослушатели в Москве?

– Наверное, как хохму, – отозвался Зяма и, дописав последние цифры, удалился на радиостанцию.

Я взял в руки книгу, но читать не хотелось. Может быть, заняться полезным делом? Достав из стерилизатора хирургические инструменты, я принялся смазывать их вазелином, чтобы не поржавели от сырости. Подозрительно громкий скрип заставил меня оторваться от начатой работы; палатку резко тряхнуло, словно на неё наехал комаровский газик. Я пулей выскочил из палатки и огляделся: вроде бы всё спокойно. Как вдруг раздался обрывающий сердце крик: «Полундра! На помощь!!» – и у входа в тамбур миляевской палатки, словно привидение, возникла фигура её хозяина. Размахивая руками, он прокричал что-то невнятное и снова исчез в отверстии тамбура. Не раздумывая, я кинулся к нему на помощь. Перемахнув через сугроб, я очутился перед тамбуром палатки. В этот момент льдину потряс удар, и передо мной появилась трещина. Она быстро расширялась, проскользнула под тамбур, и тот, скособочившись, стал разваливаться, грозя рухнуть и преградить выход. В этот момент, протиснувшись через груду снежных обломков, из палатки выскочил Коля Миляев. Полуодетый, в одном шерстяном нижнем белье и сбившемся набок лётном шлеме, он протянул мне две деревянные коробки.

– На, держи! – крикнул он. – Это хронометры. Смотри не урони. – И, подавшись назад, завопил не своим голосом: – Берегись!!!

Я отпрыгнул назад и едва не угодил в трещину, уже заполнившуюся водой. В это мгновение свод тамбура рухнул. К счастью, обледеневшие обломки тамбура образовали мостик через трещину. Тут прибежали Гудкович с Дмитриевым, и мы общими усилиями выволокли из палатки оставшееся имущество. Лишь теперь, когда первая опасность миновала, Миляев, которого полундра застала спящим в спальном мешке, вспомнил, что одет явно не по сезону, и, схватив в охапку одежду, помчался к гидрологам одеваться.

– Ну, кажется, всё обошлось, – сказал Дмитриев, усаживаясь на сугроб и пытаясь закурить на ветру папиросу.

– Вероятно… – начал Зяма, но тяжёлый гул, раздавшийся за нашей спиной, прервал его на полуслове. Трах, трах – словно спички, с сухим треском переломились радиомачты. Крак, бубух – и толстенная балка ветродвигателя, сломавшись пополам, шлёпнулась на снег. И тут мы с ужасом увидели, как между радиостанцией и гидрологической палаткой разверзся лёд. Быстро расширяясь, трещина прошла под геофизическим павильоном, и брезент его разорвался надвое.

– Гравиметр! – закричал Миляев. – Спасайте гравиметр! – И кинулся к павильону.

Мы последовали за ним. К счастью, мы подоспели вовремя. Ещё секунда, и драгоценный прибор соскользнул бы в воду. Мы едва успели перетащить гравиметр в палатку Гурия, как вдруг прямо на глазах ледяное поле стало расползаться по швам. То там, то тут возникали всё новые трещины, сквозь которые проступала вода. Мы метались по льдине, оттаскивая от края трещин научные приборы, бочки с бензином, ящики с продовольствием, газовые баллоны. А тут ещё запуржило. Стало совсем темно. Повалил густой снег. Чёрная вода в трещинах покрылась салом. К счастью, природа сжалилась над нами. Подвижки внезапно прекратились, и наступившую тишину нарушало лишь посвистывание ветра, гуляющего среди торосов.

Поужинали наспех. Часам к десяти вечера к нам в палатку «на огонёк» пожаловали гости: Миляев и Яковлев с Петровым. Саша мигом застелил ящик-стол полотенцем, достал кусок копчёной колбасы, галеты и головку чеснока. Пока на плитке закипал чайник, начался обмен впечатлениями о сегодняшних событиях.

– Я только добрался до опытной площадки, быстренько отсчитал показания приборов и полез в рабочую палатку, чтобы сделать отсчёты по зеркальному гальванометру температуры в различных слоях снежного покрова, как вдруг я почувствовал, что ноги мои разъезжаются. Глянул вниз, а подо мной расползается трещина. Футляр с пси- хрометром – бултых в воду, а за ним соскользнул аккумулятор и мигом, пустив пузыри, пошёл ко дну. Трещина прошла у самого входа. Упади я, и не выкарабкался бы сам, без посторонней помощи. Я перетащил гальванометр в безопасный угол палатки и достал нож, чтобы распороть брезент полога, как вдруг материя треснула – гляжу: по ту сторону трещины Алексеич в одном белье и с треногой теодолита в руках.

– Да, натерпелся я сегодня страху, – сказал Миляев. – У входа – трещина, и прямо к астрономической площадке идёт. Теодолит накренился. Вот-вот в воду шлёпнется. Я его успел оттащить. Вдруг чувствую – ноги холодит. Мама родная, так ведь я босиком на снегу стою. Кинулся обратно в палатку, только успел ноги в унты всунуть, опять как толкнёт. Я хвать хронометры – и ходу. Тут доктор, к счастью, подоспел.

Вот и кончилась наша относительно мирная жизнь. Две большие трещины пересекли льдину, расколов её на несколько частей. Одна из них протянулась извилистой линией от северной кромки льдины к старой «датской палатке» с приборами, прошла под палаткой-баней, затем скользнула к рабочей палатке Миляева, разрушив по дороге снежный тамбур его жилой палатки. Затем сделала крутой поворот, уничтожив астрономический павильон, едва не утопив теодолит, чудом устоявший на её краю. Отсюда она, круто повернув, нырнула под мою палатку и, наконец, в пяти метрах от градиентной мачты слилась со второй трещиной. Вторая трещина, образовавшаяся у северного конца поля, пересекла аэродром и прошла около радиостанции и жилой палатки гидрологов, отделив их от лагеря вместе с автомобилем, складом продуктов, газовыми баллонами.

Время от времени с уханьем обваливается где-то в воду подмытый водой снежный пласт. Заунывно стонет в торосах ветер. Над станцией плывёт ночь, и только дрожащий зеленоватый луч северного сияния равнодушно скользит по горизонту. В ночь с 5 на 6 февраля на вахту заступил Гурий Яковлев. Дежурство выдалось у него хлопотное. В разных концах льдины раздавались трески и шорохи – это то сходились, то расходились края трещин.

Да и нам было не до сна. Лишь под утро природа, видимо, утомилась. Горизонт окрасился алой полоской зари. Хотя до появления солнца остаётся не меньше месяца, но сумерки с каждым днём становятся всё светлее. Теперь «на улице» можно не только обходиться без «летучей мыши», вечно коптящей и гаснущей, но даже книгу читать. К сожалению, сейчас нам не до книг. А ледовая обстановка с каждым днём становится всё тревожней. Молодой лёд, надёжно служивший буфером столько времени, оберегая нас от натиска окружающих полей, превратился в беспорядочное месиво. Куда ни глянешь – всюду торчат груды торосов. Трещина, отрезавшая нас от аэродрома, непрерывно дышит, плещет чёрной водой. Края её то отходят на несколько метров, то сходятся, противно скрежеща. А тут ещё запуржило.

Теперь мы спим урывками, не раздеваясь, готовые по первому сигналу покинуть палатки. Но наша палатка внушает особенные опасения. Если при подвижке завалит вход-лаз, то из неё не выберешься. Мы даже подумываем, не переехать ли в комаровскую палатку-мастерскую: чёрт с ним, с холодом, зато безопаснее.

– Да не завалит нас, – неуверенно сказал Дмитриев, – не должно завалить. А в комаровской палатке мы скорее околеем от холода, чем провалимся в трещину.

– Может, раскопаем лаз пошире и сугроб у входа сроем? Легче будет выбираться в случае полундры, – предложил я.

Мы долго спорили, обсуждая возникшую ситуацию, я невольно вспомнил историю с примусами – а может, и не взорвутся… Хорошо, что Комаров настоял и уговорил меня не дожидаться, пока они рванут. В итоге мы избрали известную формулу легкомыслия – авось пронесёт – и остались на старом месте. Но вход всё же расширили и сугроб перед палаткой срыли напрочь.

6 февраля

Всё тревожнее становится обстановка на нашей льдине. То в одном, то в другом конце лагеря раздаётся грозный треск, и льдину встряхивают резкие толчки. Только к утру природа дала нам передышку. Ветер стих, разогнав тучи, на небе загорелись звёзды. Радостным событием стало появление узкой розовато-фиолетовой полоски. Ур-ра! Ур-ра! Заря! К полудню она расширилась, превратившись в светлую дорожку на восточной стороне неба. Стало настолько светло, что можно было без особых усилий прочесть журнальный текст. Явным поводом к улучшению моего настроения было появление в кают-компании Гурия. Он с бодрым видом заявил, что готов заступить на дежурство. Гурий в сопровождении Вани Петрова совершил «генеральный» обход окрестностей лагеря и записал в вахтенный журнал: «Всё ледяное поле, на котором базировалась станция, разломано, и трещины прошли по всевозможным направлениям. Местами лёд разломан на мелкие куски, где образовалась целая сетка трещин. Жилые палатки оказались расположенными в вершине узкого клина, зажатого между двумя ледяными массивами. На север от него протянулись широкие трещины, заполненные чёрной водой. Разводья шириной до 50 метров. Тишину то и дело нарушает треск ломающегося льда. На дежурство теперь выходим только вдвоём и всегда носим с собой ракетницу, чтобы подать сигнал в случае опасности. Всё самое ценное – журналы наблюдений, протоколы исследований, рабочие дневники тщательно упакованы в чемоданы и сложены на нарты на открытом месте. Их будем спасать в случае опасности в первую очередь. Несмотря на опасную обстановку, научные наблюдения не прерываются. Повреждения, вызванные последним торошением, постепенно устраняются. Широкая трещина, разделившая лагерь на две неравные части, продолжает «дышать», с хрустом ломая образующийся молодой лёд. Ну и февраль. Прошла всего неделя, а неприятностей выше крыши. Хорошо, что в этом месяце всего двадцать восемь дней».

Поскольку подвижки временно прекратились, мы занялись наведением в лагере порядка: перенесли палатку Миляева в безопасное место, обнесли стенкой новый астрономический павильон, навели через трещины, которые уже затянуло молодым льдом, мостки из широких досок. Подняли и надёжно закрепили радиомачты. Только ветряк так и остался лежать на снегу: второй такой толстой балки-станины в лагере не нашлось.

Жизнь постепенно входила в свою привычную колею.

7 февраля

Последние несколько дней Ропак проявлял странное беспокойство. Он бегал по лагерю, что-то вынюхивал, засовывал свой нос между ящиками и мешками. Причину столь странного поведения нашего любимца открыл Курко. Разбирая ящики из-под старых аккумуляторов, он наткнулся на тушку песца.

– И откуда он только взялся, – сказал Щетинин, разглядывая неожиданный трофей. – Наверное, его под ящики Ропак загнал, там он и подох. А может, его и сам Ропак придушил, видишь, пятна крови на шкурке.

Это был единственный песец, ставший нашей добычей. Правда, осенью строчки из следов на снегу видели многие. Но живой зверёк так и не попадался.

Хитрые, осторожные, они были неуловимы. Капканы, расставленные Курко по всем правилам охотничьего искусства у медвежьих туш, лежащих в сугробах с самого лета, продолжали пустовать. Но сам факт, что песцы забираются так далеко от земли, должно быть, весьма интересен для биологов. Песец считается типичным обитателем тундры, населяющим все крупнейшие острова Ледовитого океана и его побережье от Кольского полуострова до Чукотки.

В поисках пищи песцы пробегают порой огромные расстояния, мигрируют, или, как говорят полярные промышленники, «текут». Их добычей становятся мелкие грызуны – лемминги, пеструшки, полевые мыши, птицы, особенно в период линьки, когда они теряют способность летать. Не брезгуют зверьки ягодами и водорослями. Иногда им достаются остатки медвежьей трапезы. Хозяин Арктики весьма привередлив в пище. Поймав тюленя, он обычно поедает только его подкожный жир. Всё остальное остаётся на долю песцов. Полярный медведь, в отличие от своих бурых сородичей, не впадает в зимнюю спячку и бродит по льдам океана, преодолевая сотни километров.

Песцы следуют за ним в ожидании «звёздного часа». Устроившись неподалёку от пирующего медведя, они терпеливо ждут подачки с барского стола. Впрочем, наши песцы неплохо пристроились к лагерному камбузу и, несмотря на опасность, грозившую им со стороны собак и лагерных охотников, бесстрашно шуровали на помойке, полной сытных кухонных отбросов.

Костя осмотрел тушку со всех сторон и поцокал языком от удовольствия. Отличный воротник получится. Вот Валя (жена Курко) будет довольна подарком. Она толк в песцах понимает.

Вечером я наведался к радистам, чтобы посмотреть, как Костя будет готовить шкурку. К моему приходу тушка уже успела оттаять, и Курко её «обминал» между ладонями, то разгибая, то растягивая в разные стороны. Когда, по его мнению, тушка дошла «до кондиции», он подвесил её на гвоздь и, подрезав кожу вокруг дёсен, стал не торопясь стягивать с головы. Я с интересом следил за его манипуляциями, хотя понимал, что мне вряд ли когда-нибудь придётся обрабатывать такой охотничий трофей. Тем временем Курко, содрав шкурку, разложил её на колене и, орудуя острым ножом, принялся удалять с мездры остатки мяса и жира. Работа требовала большого терпения и умения, ибо при неосторожности тонкую мездру было легко повредить.

– Теперь бы горсточку пшеничных отрубей, – сказал Курко, – хороший охотник ими всегда протирает мездру, но придётся обойтись мешковиной.

Он тщательно протёр шкурку, а затем вспорол ножом огузок и лапки.

– Ну, вот теперь вроде бы и всё, – сказал Курко, довольно оглядывая дело своих рук. – Теперь растяну её на доске-правилке, и пусть просыхает. Ну, доктор, такое дело требуется обмыть, – добавил он, доставая из-под койки початую бутылку коньяка…

Я побрёл в свою палатку. Явно похолодало. И, хотя ветер стих, пока я добирался до дома, пришлось то и дело тереть нос. Оказалось, что я не ошибся. Зяма, только что вернувшийся с метеоплощадки, сказал, что температура понизилась до -46˚.

Едва пурга утихомирилась, Комаров, Яковлев и Петров отправились на аэродром. Цел ли он? Это был вопрос, беспокоивший всех. Ведь с его состоянием связана не только наша безопасность, но, может быть, даже жизнь. Сломайся он – и некуда будет садиться спасательным самолётам. Одевшись потеплее, разведчики тщательно обследовали взлётно-посадочную полосу. Результаты осмотра оказались малоутешительными. Она вся покрылась сеткой трещин шириной от 3 до 50 сантиметров. Конечно, в случае необходимости мы бы сумели её отремонтировать, забив трещины осколками льда и снегом. К сожалению, трещины, даже самые маленькие, есть трещины, и их поведение непредсказуемо. Поднажмёт лёд, и они разойдутся, сделав полосу непригодной для приёма самолётов.

Комаров так расстроился из-за увиденного, что в вахтенном журнале вместо 10 февраля 1951 года записал: 10 января 1950-го.

Как показали события следующего дня, затишье оказалось кратковременным. Стрелка барометра быстро поползла вниз, и пурга не заставила себя ждать. Она ворвалась в лагерь, словно пытаясь похоронить его под снегом. Сейчас бы посидеть в кают-компании. Какое там! Авральные работы не прекращаются ни на минуту. Кто знает, сколько времени отвела нам природа на передышку? Комаров сутками не вылезает из мастерской, оказавшейся в «Замоскворечье» – за трещиной, берега которой соединены широким обледеневшим трапом.

11 февраля

История с песцом получила сегодня своё продолжение. За обедом я объявил, что нынче «второе» будет необычным. Все насторожились.

– Неужели, док, ты отыскал завалявшуюся на складе свиную тушу? – поинтересовался Яковлев, старательно обгладывая великолепный мосол, выловленный в бачке.

– Нет, Гурий Николаевич, – торжественно заявил я. – В связи с охотничьими успехами уважаемого Константина Митрофановича сегодня на второе будет подано рагу из… – я сделал паузу, – песца.

– Что? Ты, доктор, решил нас уморить? Мало тебе щей с биркой, – вскинулся Комаров.

– Ну что ты, Комар, – ехидно ухмыльнулся Миляев, – просто доктор решил сократить поголовье станции для уменьшения работ.

– Я эту гадость есть не буду, – решительно заявил Дмитриев, отодвигая тарелку.

– И чего вы шумите, – примирительно сказал Ваня Петров. – Мясо есть мясо, и песец, наверное, ничуть не хуже зайчатины.

– Дай-ка мне лучше лишнюю порцию компота, – проворчал Курко.

Я спокойно выслушал все нелестные высказывания в свой адрес и, когда весь пар был выпущен, предложил послушать, что по этому поводу сказал Амундсен, авторитет которого на станции был крайне высок.

Я нарочито не торопясь извлёк из тумбочки «Плаванье Северо-Западным проходом на судне «Йоа», вытащил заранее заготовленную закладку и попросил минуту помолчать. Так вот: «Жаркое из песца- самца – лучшее кушанье, какое мы когда-либо ели здесь, на судне. Мясо песца было действительно очень вкусным и напоминало, – я сделал паузу и, поглядев на Ваню Петрова, закончил, – зайца!»

Эффект был поразительный. Все мгновенно заткнулись, а Петров обвёл едоков снисходительным взглядом. Ведь он был единственным, кто угадал, что мясо песца похоже на заячье.

И только Михаил Михайлович, посмеиваясь, дымил папиросой. Он-то, видимо, сразу догадался о затеянном розыгрыше. Либо читал книгу Амундсена раньше.

12 февраля

Никитин объявил, что сегодня состоится открытое партийное собрание. Сомов коротко сообщил о телеграмме из Арктического института, высоко оценивающего качество полученных научных материалов, и сразу же перешёл к нашим насущным делам.

– Главное, – сказал Михаил Михайлович, – надо тщательно подготовиться к возможной эвакуации станции на новое место.

План был чёткий. Каждый получил конкретную задачу. План обсуждался долго, уточнялась каждая деталь, порядок спасения имущества, проверка аварийного снаряжения и многое другое. Это было совещание единомышленников, связанных не только научными интересами, единой целью, едиными заботами, но ещё объединённых чувством громадной ответственности и грозящей опасностью.

Когда собрание подошло к концу, слово попросил Миша Комаров.

– Михал Михалыч, хочу доложить, что ремонт автомобиля на днях закончу. Всё будет в ажуре. Так что транспорт на случай переезда на другую льдину у нас будет.

Действительно, Комаров проявил чудеса находчивости и изобретательности. Он ремонтировал старые детали, вытачивал новые. перебрал по винтикам весь двигатель. Я невольно вспомнил ту далёкую беседу с Сомовым и не мог с ним не согласиться, что самоотверженная работа Михаила Семёновича полностью искупала недостатки его характера.

13 февраля

Ужин давно закончился, но все продолжали сидеть за столом, неторопливо прихлёбывая чаёк, который водился на камбузе без ограничений и в любое время. Но беседа как-то не клеилась. То ли все переутомились и перенервничали за последние дни, то ли внимание наше то и дело отвлекало скрежетание и уханье льда, сопровождавшееся несильными, но вполне ощутимыми толчками.

– А знаете, братцы, – сказал вдруг Гурий Яковлев, привычным жестом протирая очки на удивление чистым платком. – Сегодня в некотором роде юбилей. 17 лет назад, 13 февраля 1934 года, в этих краях день в день затонул «Челюскин».

– Это как в наших? Он же утонул недалеко от Чукотки, – возра- зил всегда готовый поспорить Дмитриев.

– Конечно, не совсем в наших. Но если брать в мировом масштабе – то недалеко, – примирительно сказал Макар Макарыч.

– Вот порадовал, – ухмыльнулся Миляев. – Глядишь, по закону парности случаев и с нами чего-нибудь приключится.

– Типун тебе на язык, – буркнул Костя Курко и, нахлобучив свой малахай, поднялся из-за стола.

Великое торошение

Опасные ситуации, как правило, внезапны. Даже большой опыт не всегда подскажет, как лучше поступить, когда нет времени для размышлений.

М. Каминский, «В небе Чукотки»

Всю ночь на 14 февраля мы не спали. Льдину то и дело встряхивало. Она вздрагивала от ударов, поскрипывала, как старый деревянный дом, но пока ещё держалась. Трещины, которые образовались десять дней назад и вели себя вполне мирно, сегодня задышали. Они то расходились, то снова сходились, и тогда вдоль их краёв возникали невысокие грядки торосов, шевелившихся и похрустывавших.

Порой казалось, что торосит совсем рядом, и тогда дежурный выпускал несколько ракет, тщетно пытаясь разглядеть за короткие секунды их горения, что там происходит.

Наконец забрезжил рассвет, окрасив всё вокруг – сугробы, торосы, палатки – в унылый пепельно-серый цвет, придававший ещё большую мрачность происходящему.

Часы показывали восемь, когда льдину потряс сильный удар, от которого закачались лампочки, а со стеллажа на пол свалились несколько тарелок. Палатки мгновенно опустели, и их встревоженные жители столпились в центре лагеря, напряжённо вглядываясь в густой туман, невесть откуда взявшийся. Что скрывается там, за его непроницаемой пеленой?

– И откуда столько тумана натащило? – удивлялся Дмитриев.

– Чертовски дурной признак, – пробормотал, покачав головой, Яковлев. – Наверное, неподалёку образовалась большая полынья. Вот она и парит.

– Может, сходить разведать, что там творится? – предложил Курко. – Мы с Иваном мигом управимся, одна нога здесь, другая там. Как, Михал Михалыч? – И, не дожидаясь ответа, Костя шагнул в серую густую мглу. За ним последовал Петров.

– Вернитесь! Немедленно вернитесь! – крикнул Сомов, но обоих уже поглотил туман.

– Вот чертовщина, – возмутился Никитин. – Ну чего они на рожон лезут? Подождали бы немного. Скоро рассветёт, и тогда разберёмся, что к чему.

– Вроде бы жмёт с востока, – сказал Яковлев, вслушиваясь в громыхание льда. – Похоже, дело серьёзное. Только бы наша льдина выдержала.

– Должна выдержать, – уверенно сказал Сомов, – всё-таки трёхметровый пак. Окружающие поля много тоньше, и они должны служить хорошим буфером при подвижках.

Понемногу туман начал рассеиваться. Стали хорошо различимы дальние палатки, а за ними чёрные фигурки Курко и Петрова, удалявшиеся от лагеря. Они были в сотне метров от нас, как вдруг ледяное поле за их спиной треснуло с пушечным грохотом. Обломки поля разошлись на несколько метров, а затем поползли друг на друга с лязгом и скрежетом. За несколько минут образовалась высокая гряда торосов. Наши лихие разведчики бросились бежать назад к лагерю, а мы, затаив дыхание, следили, как они карабкаются через шевелящиеся льдины. Ведь стоит сделать один неверный шаг – и их раздавит многотонными громадами. Лёд наступал. Огромные ледяные глыбы наползали одна на другую, обрушивались вниз и снова громоздились. Будто адская мясорубка перемалывала трёхметровый пак, и наша надёжная льдина метр за метром исчезала в её прожорливой пасти. Маленькая брезентовая палатка гляциологов затрепетала на верхушке голубовато-белой скалы и, перевернувшись, исчезла в ледяном хаосе. Вал торосов поднимался всё выше и выше. Вот он достиг уже шести, восьми метров. Лёд впереди него, не выдержав, трескался, ломался и под тяжестью глыб, давивших сверху, уходил под воду. Шум стоял такой, что приходилось кричать друг другу. Снова грохнуло, и метрах в двадцати перед наступавшим валом возник новый. Он стал расти на глазах. Льдины скрипели, охали, налезая друг на друга. Когда высота вала достигла 7–8 метров, поле, не выдержав тяжести, снова раскололось с оглушительным треском, метрах в пятидесяти от камбуза-фюзеляжа образовался третий ледяной хребет и с угрожающим рокотом покатил на лагерь. Он, словно лавина белых танков, продвигаясь вперёд, сокрушал всё на своём пути. Тем временем северное крыло вала неумолимо приближалось к радиостанции. Палатку то и дело встряхивало от толчков. С жалобным звоном посыпались со стола миски. Из перевернувшегося ведра выплеснулась вода, залив пол. Щетинин, стоя у отброшенной кверху дверцы, с тревогой следил за приближающимся валом.

– Давай, Костя, давай, – поторапливал он Курко. Но тот словно оглох. Приникнув к рации, он побелевшими от напряжения пальцами сжимал телеграфный ключ, впившись глазами в стрелку часов. До чего же медленно ползёт эта проклятая стрелка! Наконец из приёмника раздалось долгожданное «ти-ти-ти», и Курко лихорадочно застучал ключом, открытым текстом сообщая о надвигающейся катастрофе: «Сильным сжатием базовая льдина дрейфующей станции уничтожена тчк На лагерь наступают три вала торосов тчк Пытаемся перебраться на соседнее поле тчк Все здоровы тчк Сомов тчк Связь кончаю тчк Торосы подошли к станции тчк Находитесь непрерывно на связи». Наверное, точно так, не бросая ключа до последней минуты, посылали свои последние сообщения наши подпольщики-радисты, обнаруженные вражеской разведкой. Закончив передачу, Костя выключил станцию. Торопливо отсоединив кабели, он вместе с Щетининым вытащил из палатки рацию и бережно опустил на приготовленные нарты. За ней последовали аккумуляторы, аварийный передатчик и спальные мешки, зарядное устройство и движок. Радисты взялись было за постромки, и вдруг Костя заорал: «Антенна! Антенну забыли!» – и, бросив верёвки на снег, кинулся навстречу наступающему валу, на пути которого сиротливо торчала спичка радиомачты. За ним последовал Щетинин. Сбросив рукавицы, обдирая руки о торчащие стальные жилы растяжек, они принялись распутывать намертво затянутые, обледеневшие узлы. А ледяные глыбы, скатывающиеся с гребня вала, уже падали рядом с ними.

– Пора тикать. Чёрт с ней, с мачтой. Придумаем что-нибудь, – в сердцах сплюнул Курко.

Неожиданно из клубов морозного тумана вынырнула фигура Комарова, размахивающего топором.

– Держитесь, хлопцы! Сейчас я вам помогу.

Несколькими точными ударами он перерубил стальные жилы растяжек одну за другой. Упавшую мачту уложили поверх груза на нарты и поволокли их прочь от наступающего льда. Через несколько минут на месте, где стояла радиомачта, уже бурлила ледяная каша.

И вдруг я вспомнил, что забыл захватить чайник.

– Чайник, чайник остался на камбузе, – крикнул я и, перепрыгнув через трещину, края которой снова сошлись, пустился бежать к фюзеляжу.

– Куда?! Назад! – закричал Никтин. – Немедленно вернитесь!

Я влетел в раскрытую дверцу камбуза. Здесь царил полный мрак. Описать, что ощущает человек, оказавшийся в железной бочке, катящейся с горы, невозможно. Всё вокруг меня лязгало, словно сотни молотков колотили по дюралю фюзеляжа. Я метался в темноте, пытаясь нащупать что-то полезное, но руки хватали то какую-то кастрюлю, то тарелку. Наконец я нащупал чайник и по запаху газа понял, что конфорки открыты. Я добрался до газового баллона и закрутил вентиль. Вдруг фюзеляж резко встряхнуло, дверца захлопнулась, и я оказался в ловушке. Но новый резкий толчок вновь открыл дверцу, и я, задыхаясь, вывалился на снег. Рассмотрев «спасённую» утварь, я понял, что мой «героический» поступок по спасению социалистического имущества был полным идиотизмом. Это мне доходчиво объяснил Костя Курко. Кроме чайника и кастрюли, я всё-таки прихватил полезную вещь – заиндевевший свиной окорок. Сомов никак не комментировал мой поступок. А дальнейший разгром лагеря разбушевавшимися стихиями заставил забыть мой порыв.

К 10 часам утра от всего огромного ледяного поля, столь надёжно служившего нам почти десять месяцев, остался лишь жалкий клочок метров пятьдесят в поперечнике. Но это было единственное место, куда мы снесли всё уцелевшее имущество: нарты с продуктовым аварийным запасом, газовые баллоны и плитки с редукторами, столь предусмотрительно подготовленные нами за несколько дней до катастрофы. Вторые нарты нагрузили журналами наблюдений, упакованными в прорезиненные мешки, погрузили миляевский магнитометр и хронометры.

Тем временем Никитин, Петров и Яковлев выковыривали из ледяного фундамента гидрологическую палатку и, быстро разобрав её, поволокли через трещины. Только когда всё самое необходимое оказалось в безопасном месте, мы остановились, чтобы перевести дух. Вот когда мы по-настоящему оценили мудрость и предусмотрительность Сомова, настоявшего на разработке детального плана эвакуации станции в случае неожиданных коллизий. Сегодня, в час беды, каждый из нас точно знал, что и как надо делать. Это уберегло нас от многих потерь и, главное, от паники, неизбежно возникающей при катастрофах.

Впрочем, и сейчас, перебравшись через трещину, мы не могли чувствовать себя в безопасности. Уцелевший кусок льдины был слишком мал, и, кроме того, если он тоже треснет, неясно было, куда драпать дальше. Ледяные валы продолжали наступать, сжимая лагерь смертельным полукольцом. Несколько обнадёживало, что скорость их значительно замедлилась, а дальше к западу обнаружился ещё один кусок неповреждённого поля.

А торошение всё продолжалось. Казалось, ещё немного, и лагерь будет погребён под ледяными грудами. И вдруг!!! Словно кто-то могущественный взмахнул волшебной палочкой, и всё замерло. Остановились грозные валы, сомкнулись трещины, и наступила тишина, ошеломляющая своей неожиданностью. Этот переход от грохочущей круговерти к полному покою был столь неожиданным и разительным, что все застыли, не веря своим глазам, и лишь поглядывали друг на друга, растерянно улыбаясь.

– Уф, кажется, пронесло, – сказал Петров, вытирая пот, стекавший со лба.

– Да, хотелось бы надеяться, что подвижки прекратились окончательно.

– Как думаешь, Гурий Николаевич? – спросил Никитин, жадно затягиваясь сигаретой.

– Кто его знает, – сказал осторожно Яковлев с таким видом, словно он лично был ответственен за случившееся. – Похоже, что лёд временно выдохся. Но всё может запросто повториться.

Пока радисты с помощью Дмитриева и Гудковича ставили палатку, укрепляли антенну, разворачивали радиостанцию, мы, воспользовавшись затишьем, вернулись в лагерь. Мрачное зрелище предстало перед нашими глазами. Самый опасный из валов замер, насупившись зубьями торосов, местами голубых, местами черновато-бурых, словно вымазанных глиной, остановившись буквально у порога кают-компании. Всюду валялись брошенные второпях разбитые ящики, рассыпанные консервные банки, старое обмундирование, опрокинутые баллоны. Палатки с разрушенными тамбурами и обвалившейся снежной обкладкой выглядели как после землетрясения.

Ужинать решили в кают-компании. Холодно и мрачно. Бак с водой упал с плитки от сильного толчка, и пол покрылся коркой льда. Электричества нет, и в кают-компании царит кромешный мрак. Вместе с Зямой мы решили навести хоть какой-нибудь порядок. Подвесив к тросику две «летучие мыши», мы при их скудном свете скололи лёд, поставили на ножки перевернувшиеся скамьи и стол, расставили миски, вскрыли десяток банок консервов, распечатали пачки галет. К приходу товарищей я успел вскипятить чайник, и все расселись за столом, не снимая курток, перебрасываясь короткими фразами.

Дневник

14 февраля

Все палатки остались в лагере. Они так вмёрзли в лёд, что вызволить их из плена у нас просто нет сил. Пока мы воспользовались единственной палаткой, хранившейся на аварийных нартах. Набившись в неё, как сельди в бочке, мы расстелили мешки прямо на полу, застелив его в несколько слоёв оленьими шкурами. И улеглись, не раздеваясь, при тусклом свете «летучей мыши», подвешенной под потолок. За тонкой сеткой палатки бушевала пурга, и мы напряжённо прислушивались, пытаясь уловить сквозь её завывание грозные звуки начинающегося торошения. Но, к счастью, лёд молчал, и очередной вахтенный, нырнувший в снежную круговерть, возвращался весь облепленный снегом, извещая нас, что «пока всё спокойно». Пока.

Обстановка удручающая. Но мы уже пришли в себя, и сейчас, когда непосредственная угроза гибели станции временно миновала, мы не только оклемались, но уже с юмором вспоминаем свои «подвиги».

– Ну, братцы, и перетрухал же я сегодня, – сказал, ухмыляясь, Ваня Петров. – Только мы с Костей отыскали завалящую бочку с бензином, вдруг как грохнет, льдина треснула, и края её полезли друг на друга. Мы ахнуть не успели, как перед нами целая гора выросла. Мы туда-сюда, куда ни ткнёмся, вокруг глыбы трещат, шевелятся. Сунулись в одно место, где вроде проход образовался, а его тут же завалило. Решили, была не была – будем перебираться. Не оставаться же вдали от лагеря, ещё унесёт. И полезли. К счастью, всё обошлось.

– Я тоже, сказать честно, натерпелся сегодня страху. И угораздило меня сунуться в фюзеляж за чайником, будто он последний. Всё вокруг грохочет, трясётся. Конец света. Мечусь в кромешном мраке. Еле нащупал этот проклятый чайник. Выбрался на свет божий, и только тогда стало по-настоящему страшно.

– А меня здоровенная глыба чуть с ног не сбила. Ну, думаю, хана тебе пришла, Курко. Думать-то думаю, а руки своё дело делают, – сказал Костя, разглядывая свои руки, покрытые глубокими, чуть подсох- шими царапинами. – Вроде бы пора драпать, а совесть не позволяет мачту бросить. Ведь без неё на аварийном передатчике ни с кем связаться не сумеешь. Жора тоже говорит – пора драпать, а сам чуть ли не зубами трос распутывает. Хорошо – Комар подоспел.

И действительно, в те страшные часы мы позабыли об опасности, кидались в самое пекло, рискуя провалиться в трещину или попасть под ледопад.

Вечером Щетинин принял радиограмму из Москвы: «Повседневно следим за вашей работой, представляющей огромную, необыкновенную ценность. Уверены, что ваш отважный коллектив зимовки с честью преодолеет все трудности и выполнит задание правительства».

15 февраля

– Михал Михалыч, – сказал, зябко поёживаясь, Яковлев, – может, всё же рискнём и переночуем в старом лагере? Вроде бы лёд утихомирился. А то какой здесь отдых – одно мученье, хоть, как говорят, в тесноте, да не в обиде…

– Вы, Гурий Николаевич, бросьте анархию разводить, – сердито отозвался Сомов. – Ладно торошение. От него мы сумеем убежать. Я боюсь, не ровён час, расползётся льдина на куски, разнесёт в разные стороны, и будем мы тогда аукаться, отрезанные друг от друга.

– Да, пожалуй, вы правы, – нехотя согласился Яковлев.

Ещё одна тревожная ночь на новом месте.

Под утро палатку резко тряхнуло. Петров, стоявший на вахте, выскочил наружу. Вскоре он вернулся, весь запорошённый снегом.

– Михал Михалыч, – сказал он, протирая очки, – на севере началось торошение.

Мы повыскакивали из мешков. Сквозь пелену мятущегося снега в серой рассветной мгле на севере, словно белые призраки, возникли гряды торосов. Они росли на глазах, надвигаясь на наше убежище с неумолимостью рока. А на западе, метрах в ста от палатки, клубились, словно дым лесного пожара, буро-чёрные испарения над огромным разводьем.

– Быстро собирайте вещи, уходим обратно в лагерь, – скомандовал Сомов.

Мы мигом погрузили на нарты палатку и поволокли их в старый лагерь. Там, к счастью, царило спокойствие. Валы замерли в грозной неподвижности. Мы собрались в кают-компании, развели паяльные лампы, зажгли фонари и принялись наводить порядок. А я тем временем поставил на газовую плитку чайники, благо и плита, и баллон оказались в целости и сохранности, наготовил бутербродов. Все молча жевали подмороженный хлеб с застывшим беконом, прихлёбывая горячий чай.

– Ну, что приуныли, друзья, – раздался голос Сомова, – вспомните, что говорил Нансен. Трудное – это то, что может быть сделано немедленно; невозможное требует немного более времени. Так вот, трудное мы уже преодолели, а невозможное наверняка преодолеем. Так что выше голову.

Постепенно еда и горячий чай сделали своё дело. Все повеселели и принялись обсуждать наши перспективы. Было решено, как только закончится пурга, немедля начинать поиск подходящей льдины для перебазирования лагеря.

Однако рассиживались мы недолго. Первым поднялся Миляев.

– Вы, ребята, чаёвничайте, а я пойду погляжу, как там торошение повлияло на силы земного магнетизма, да и в магнитном павильоне порядок надобно навести.

– Нам, пожалуй, тоже пора… – сказал Яковлев, застёгивая куртку на все пуговицы. – Пошли, Ванечка, трещины промерим, а заодно структуру льда поглядим.

– А у меня метеосрок подоспел, – сказал Гудкович, нахлобучивая шапку.

– Пойдём, Саня, к машине, – позвал Комаров, – надо бы из снега вызволить. Там такой сугроб навалило, что мне одному не справиться.

За ними ушли Сомов с Никитиным разбираться со своим гидрологическим хозяйством, а я отправился на склад за продуктами. Притащив на камбуз всё необходимое, я, то и дело опасливо поглядывая на восьмиметровую громаду вала, нависшего над фюзеляжем, заполнил бак снегом, водрузил его на плитку и принялся наводить порядок в кают-компании. Работа шла споро. Под ударами пешни толстый слой льда, покрывшего пол, вскоре превратился в груду зелёных осколков. Покончив с ледяным «паркетом», я принялся палкой выколачивать брезент полога, очищая его от инея. Кают-компания заполнилась снежной пылью. Она набивалась в рот, в уши, лезла за воротник и, мгновенно тая, превращалась в холодные струйки, стекавшие по спине. Когда работа была благополучно завершена, я уселся на скамью, распрямив занемевшую поясницу.

– Теперь, пожалуй, можно и чайком побаловаться, – сказал я вслух и, отодвинув бак, поставил на газ чайник. Хлопнула дверца, и между полотнищами полога просунулась заиндевевшая физиономия Гудковича.

– «Шёл по улице малютка, посинел и весь дрожал», – продекламировал он осипшим голосом. – Может, Виталий, обогреешь сироту?

– Как не обогреть? А вот и чайник крышкой сигнал подаёт. Присаживайся за стол, я сам с тобой с удовольствием почаёвничаю.

– Может, теперь пойдём поглядим на лагерь? – предложил я, допивая вторую кружку.

– Я не против, – согласился Зяма.

Метрах в десяти от самолёта путь нам преградила трещина шириной метра в полтора. Её полупрозрачные зеленоватые стены разошлись под углом 45˚, образовав глубокий овраг, по дну которого, журча, извивались ручейки чёрной воды. Неподалёку валялся трап. Перекинув его через трещину, мы ползком перебрались по обледеневшим доскам на противоположный берег. Ещё несколько шагов, и мы у подножия вала. Огромные глыбы нагромоздились друг на друга. Взобраться по ним на гребень вала было делом весьма рискованным. Ноги то застревали между льдинами, то цеплялись за их зазубренные края, скользили по отполированной поверхности. Иногда глыба, казавшаяся устойчивой, вдруг уходила из-под ног, и мы с прыткостью горных козлов прыгали на другую, рискуя сломать шею. Наконец мы добрались до гребня вала. Открывшаяся панорама лагеря повергла нас в уныние. С трёх сторон его окружали огромные ледяные валы. За каждым из них виднелись словно застывшие волны морского прибоя, разделённые между собой неширокими проходами, забитыми ледяным крошевом, присыпанным снегом. В полукилометре от нас на западе чернело широкое разводье. Наша паковая льдина напоминала кусок стекла, по которому ударили молотком.

Во всех направлениях разбегались извилистые трещины, уже подёрнутые молодым ледком. На белом фоне свежевыпавшего снега чернели купола палаток. На месте актинометрической площадки возвышалась пирамида торосов. Всюду валялись ящики, баллоны, какие-то свёртки, брошенные при спешном бегстве.

– Последний день Помпеи, – мрачно изрёк Зяма. – Да, накрылся наш лагерь.

– Ладно, старик, не печалься. Бог не выдаст – свинья не съест. – Я вытащил из-за пазухи трубку. – Не весь же океан переторосило. Может, где-нибудь остался кусок приличного льда.

Сильный порыв ветра едва не сбросил нас вниз, напомнив, что пора возвращаться. Добравшись до подножия, промёрзшие до костей, мы рысью пустились к радиостанции, откуда доносилась весёлая трель ожившего движка.

– Здорово, бояре, – приветствовал нас Костя. – Где вас носило?

– Путешествовали на вершину вала.

– Ну и как? Очень хреново?

– Да куда уж хреновее, всё вокруг перемолото. Живого места нет. А у вас, Константин Митрофанович, может, есть новости поприятнее?

Новостей оказался целый ворох. Пришли радиограммы со Шмидта, из Тикси, из Ленинграда, Москва сообщила, что готовится группа самолётов для проведения спасательной операции. Судя по тону радио- грамм, все крайне обеспокоены свалившимися на нас бедами.

– Конечно, самолёты – это хорошо, – сказал Курко, – только вот сесть им будет некуда. Да и не очень-то нужно нас спасать. Теперь, думаю, сами управимся. А ты, Зяма, как считаешь?

– Конечно, управимся. Пока год не продрейфуем, никуда не уйдём. Вот только льдину понадёжнее найдём, и тогда всё само собой образуется.

Топот ног и громкие голоса у входа прервали нашу беседу. Мы выглянули наружу. У палатки, отряхивая снег, столпились наши поисковики. Судя по улыбкам и весёлым голосам, им удалось обнаружить подходящую льдину для нового лагеря. И действительно, километрах в двух от старого лагеря они наткнулись на вполне приличный островок размером километр на километр, совершенно не тронутый подвижками. Правда, путь к нему преграждали несколько трещин и четыре невысокие гряды торосов. Но это никого не смущало. Главное – есть новое пристанище!

– Михал Михалыч, – сказал я обрадованно, – давайте все в кают-компанию. Обед уже готов, и горячих щей похлебать никто не откажется.

Когда все отогрелись, выпили по чарке спирта, принялись обсуждать наши перспективы.

– Льдинку мы нашли неплохую, – сказал Никитин, затягиваясь папиросой, – но покорячиться нам придётся. Боюсь, что без автомобиля нам не управиться. Теперь слово за Комаровым.

– За мной дело не станет, – сказал Комаров, раздвигая полог. – Мы с Сашей разгребли сугроб, и я осмотрел двигатель. Полный порядок. Можно даже на Северный полюс махнуть.

– Что ж, Михаил Семёнович, надеюсь, вы нас не подведёте, – сказал Сомов.

Однако большинство отнеслось к оптимистическому заявлению Комарова несколько настороженно, зная его самоуверенность. У каждого в глубине души шевелился червячок сомнения: а вдруг какая-нибудь деталь полетит, а вдруг разогреть не удастся?.. Как-никак, а «газик» почти четыре месяца провёл в сугробе, как медведь в берлоге. Однако автомобиль автомобилем, но для него надо будет проложить двухкилометровую дорогу на новую льдину через трещины и торосы. Но мы так поднаторели в такелажно-строительных делах, что предстоящий сизифов труд никого не смущал.

Полные радужных надежд, все разбрелись по палаткам. Лагерь погрузился в непривычную тишину, нарушаемую лишь посвистыванием ветра в торосах да лёгким покряхтыванием льда. Небо очистилось от туч, и молодая луна залила окрестности жёлтым призрачным светом.

16 февраля

Снова всю ночь гул торошений не даёт нам уснуть. То в одном конце поля, то в другом раздаётся хруст ломающихся льдин. Трещину у палатки радистов исторосило, и вывороченные льдины стали частоколом. Трап сбросило в трещину и придавило льдом. Единственная радость – посветлело. А при дневном свете всё воспринимается спокойнее. Вроде бы теперь знаешь, куда бежать, если начнётся очередное наступление льдов. Трое суток подряд мы работаем почти без отдыха.

В первую очередь на соседнюю льдину перетащили запасы продовольствия, баллоны с газом и оставшуюся пару бочек с бензином, без которого наша радиосвязь с землёй могла оборваться. Запасные радио- передатчики не внушают радистам доверия. Слишком долго пролежали они в холоде и вполне могли выйти из строя.

– Как, Константин Митрофанович, – поинтересовался Сомов, – бензина для движка нам хватит?

– Надеюсь, до весны дотянем, – сказал Курко, почесав голову.

– Неплохо было бы наконец воспользоваться осиповским бензином. Что ж, он так до весны и пролежит на аэродроме бесполезным грузом? – спросил Никитин. – Разреши, Михал Михалыч, мы с Гудковичем и Дмитриевым сходим на аэродром, разведаем.

Но, увы, нашим надеждам не суждено было сбыться. Команда поисковиков исходила весь аэродром вдоль и поперёк, раскапывая каждый подозрительный холмик снега. Но всё было напрасно. Ни плоскостей с двигателями, ни хвоста, ни даже каких-либо признаков самолёта обнаружить не удалось. Они исчезли. То ли их заторосило, то ли они провалились в разводье. Впрочем, куда они исчезли, уже никого не интересовало. Главное, что бензин был утерян безвозвратно.

Злые, замёрзшие, честя Комарова на все лады, они вернулись в лагерь. И, словно в насмешку, Курко вечером принял радиограмму из Москвы: «Разрешаем использовать авиационный бензин из машины Осипова для отопления палаток».

18 февраля

Поутру нас с Зямой разбудил громкий голос Дмитриева:

– Вставайте, лежебоки! Важное сообщение!

– Что, опять начало торосить? – спросил Зяма, высунувшись из спального мешка. – Нет, пока не торосит.

– Ну и чего ты раскричался? – недовольно проворчал я, не успев досмотреть приятный сон.

– Пришло указание от начальства сегодня провести на льдине выборы в Верховный Совет РСФСР. – И он потряс над головой бланком радиограммы. – Приказано проголосовать и до 24 часов по мск передать на Шмидт результаты.

Когда все собрались в разорённой кают-компании на завтрак, Сомов прочёл текст радиограммы, а затем передал бразды правления в руки Никитина, как главного партийного начальника. Все единогласно его же и выбрали председателем счётной комиссии, а секретарём, естественно, Дмитриева.

Выборы решили провести перед обедом, а пока Сомов приказал нашей «аэрологической тройке» навести в кают-компании порядок: сколоть толстый слой льда, покрывший пол, выбить промороженные насквозь брезентовые полотнища, отмыть от копоти скамьи. В общем, провести шмон по полной программе. Но главное – Сомов разрешил по случаю выборов зажечь камелёк. Мы втроём рьяно принялись за дело. Работа спорилась, ледяные брызги разлетались в разные стороны, как шрапнель, жарко гудело пламя камелька. Мы не заметили, как время подошло к обеду. Дмитриев умчался в палатку-склад, а мы с Зямой и Ваней Петровым развесили брезентовые полотнища, вымели пол и водрузили на плитку чайник.

В 14 часов все собрались в кают-компании, с приятным удивлением оглядывая наш «салун», который приобрёл вполне цивилизованный вид. Вскоре на пороге появился Дмитриев с пачкой избирательных бюллетеней в одной руке и фанерным ящиком, превращённым в урну, – в другой. Каждый опустил свой бюллетень в этот ящик, и через несколько минут в эфир ушла шифрограмма: «Коллектив дрейфующей станции единогласно проголосовал за представительницу блока коммунистов и беспартийных от чукотского народа».

После процедуры решили отметить важное мероприятие. Сомов не стал возражать, но предупредил, чтобы не рассиживались.

– Да мы, Михал Михалыч, отметим чисто символически.

Застолье оказалось кратковременным. У всех мысли были заняты планами постройки дороги на новую льдину. К тому же где-то на востоке вновь заскрежетал лёд. Зяма и Александр Иванович остались в лагере, а все остальные пошли посмотреть, что там ещё приключилось. Они ещё не успели уйти далеко, как вдруг раздался «салют», от которого вздрогнула кают-компания. Трещина между радиостанцией и рабочей палаткой гидрологов снова ожила, её края быстро сошлись, сминая, как папиросную бумагу, ледок, образовавшийся за двое суток. Мы едва успели вытащить палатку из-под шкворчащих, переваливающихся льдин и оттащить на безопасное расстояние.

Где-то около часу ночи лёд снова пришёл в движение. Раздалось знакомое потрескивание. Мы выскочили из кают-компании. Широкая трещина, разделившая радиостанцию и палатку гидрологов, стала быстро сходиться. Буквально прямо у нас на глазах вырос трёхметровый вал торосов. Положение становилось критическим. Зяма, недолго думая, выпустил две красные ракеты – тревога. Строители дороги примчались на помощь. Но что мы могли поделать с разгулявшейся стихией? Льдина стала покрываться сеткой морщин-трещин. Некоторые из них задышали. Заторосило у рабочей палатки гидрологов; кое-как очистив её от ледяного панциря, её перенесли в безопасное место. Одна из старых трещин разошлась уже на три с лишним метра, отрезая нам путь к отступлению. С треском лопнула льдина под тамбуром жилой палатки гидрологов, и новая трещина зазмеилась рядом с палаткой гляциологов. Следом за ней задышала и расползлась на несколько метров трещина, разорвавшая несколько дней назад их рабочий павильон. За ними угрожающе зашевелились доселе молчавшие главные валы, едва не погубившие недавно нашу станцию. Мы метались по лагерю, перетаскивая с места на место наше добро. Впрочем, угадать, какое место действительно безопасно, было невозможно. Всё трещало и рвалось, не подчиняясь никаким логическим законам. Только к вечеру, когда мы совершенно выбились из сил, подвижки прекратились так же неожиданно, как и начались, и мороз принялся наводить порядок на трещинах, сковывая их льдом.

Эвакуация среди торосов

Едва рассвело, как Сомов, Никитин и Яковлев пошли обследовать лагерь. Он сейчас напоминает селение, затерянное в горах, с той только разницей, что горы в любую минуту могут прийти в движение. Зрелище разгрома, учинённого природой, было удручающим. Бесчисленные трещины избороздили льдину вдоль и поперёк. Исследовав состояние буквально каждой из них, измерив высоту каждого вала торосов, высота которых достигала местами восьми метров, они пришли к неутешительному выводу: дальнейшее пребывание в старом лагере невозможно и надо как можно быстрее эвакуировать всё имущество на соседнюю льдину, оказавшуюся целой и невредимой. Правда, она была чертовски мала, каких-нибудь 150 на 200 метров, но это всё, что есть сегодня в нашем распоряжении. Некоторые упрямцы пытались отсрочить переезд. И не только потому, что перетаскивание нашего имущества требовало гигантских усилий. Уж больно жалко было покидать насиженное место. Однако Сомов был непреклонен. И эвакуация началась.

Поскольку все аварийные запасы, документы, важнейшая аппаратура уже покоились на соседней льдине, пора было заняться палатками. Это оказалось непростым делом. Утеплённые толстыми снежными обкладками, сцементированными морозом, они буквально вросли в лёд. Смёрзшийся снег с трудом поддавался ударам пешнёй и топором. Первой на очереди была палатка радиостанции, и после двухчасовой работы она была водружена на нарты и перевезена на новое место. За ней последовала жилая палатка гидрологов. Но ледяной дот гляциологов оказался нам не под силу. Наша аэрологическая палатка тоже обречена. Её можно было бы извлечь из-под снега только с помощью экскаватора. Пришлось удовлетвориться двумя. Но и они, обледеневшие, насквозь промёрзшие, оказались неподъёмными. А ведь на очереди оставались тонны других грузов – метеобудка, катушки с тросом, гидрологические лебёдки и множество разных необходимых вещей. Пожалуй, мы бы справились с этой задачей, решив остаться на соседней льдине. Но ведь нам предстоял переезд в новый лагерь. А сколько до него километров? Теперь все взоры с надеждой обращены на Комарова: удастся ли ему оживить свой автомобиль? Пока что «газик» стоит рядом с мастерской, до самых бортов заполненный снегом. При взгляде на этот промороженный, заиндевевший агрегат в голову закрадывается мысль: неужели удастся его оживить? Мы нерешительно топтались на месте, пока сердитый окрик Комарова не привёл нас в чувство.

– Ну что вы стоите, ворон ловите, – гаркнул он, – беритесь за лопаты и расчищайте сугроб!

Команда была исполнена незамедлительно, и вскоре машина уже стояла на ровной, утоптанной площадке.

Комаров прихрамывающей походкой обошёл машину кругом, постукал ногой по скатам, а затем, подняв крышку капота, засунул под него голову. Он долго копался в моторе, а мы стояли рядом, полные надежды на чудо. Наконец Комар спрыгнул на снег, неторопливо вытер руки ветошью и, сказав, «всё в ажуре», обратился к Дмитриеву:

– Давай, Санёк, тащи аккумулятор.

Распеленав источник электроэнергии, Комаров установил его на раму под капотом, тщательно зачистил наждачной бумагой свинцовые култышки и, насадив на них клеммы, туго затянул барашки. Тем временем Ваня Петров уже намотал ветоши на длинный железный штырь, обмакнув его в банку с бензином, и поднёс спичку. Факел мгновенно вспыхнул, и дымные языки пламени осветили сосредоточенные лица окружающих. Комаров, став на колени, долго водил факелом по днищу машины, отогревая застывшие узлы. Я притащил два ведра горячей воды, залил её в радиатор. Комаров проверил рейкой уровень бензина в баке и протиснулся на сиденье за баранку. Все замерли в ожидании. Но Комаров продолжал сидеть не двигаясь, словно не решался нажать на стартёр.

– Ну давай, Семёныч, не томи, – первым не выдержал Дмитриев.

Комаров только отмахнулся, но вдруг решительно повернул ключ зажигания и нажал педаль стартёра. «Уу-уу-уу» – натужно, словно просыпаясь, заурчал стартёр. Но двигатель не подавал признаков жизни. Комаров выждал несколько мгновений и вновь нажал на педаль, и вдруг – это был незабываемый момент – двигатель рыкнул раз, другой и, чихая и фыркая, загудел, выстреливая облачка чёрного дыма из выхлопной трубы.

– Ура! – заорал Дмитриев, и все подхватили этот радостный крик. Комаров выжал сцепление, включил скорость, и «газик» рывком двинулся с места, покатил по льдине, громко фукая ещё не прогретым двигателем. Теперь нам не страшно никакое переселение.

Вооружившись пешнями, топорами и лопатами, мы дружно принялись за прокладку автомобильной трассы. Впереди шли разведчики – Яковлев с Петровым со щупами в руках. За ними следовали строители. Колонну замыкал «газик» с Комаровым за баранкой. Они удалились уже метров на двести, когда лёд в старом лагере вновь пришёл в движение. Всё загудело, затрещало, словно природа, опомнившись, решила возместить упущенное.

Я выпустил одну за другой три ракеты, подавая сигнал тревоги. Прямо на моих глазах трещина под миляевской палаткой расползлась метров на десять, а следом за ней треснул лёд под палаткой-баней. Края трещины мгновенно разошлись, и «баня» повисла над глубоким обрывом, грозя свалиться при малейшем новом толчке. Подбежавшие Курко с Никитиным, ухватив её за торчащие дуги, с трудом отволокли от края обрыва.

На следующий день мы заторопились с переездом в новый лагерь. Одни ремонтировали дорогу, другие свозили на нартах грузы для «газика». Работы всем хватало. Наконец загруженный под завязку автомобиль отправился в свой первый рейс. Погода была ясная, безветренная, хотя синий столбик в спиртовом термометре не поднимался выше -45 ˚С. Безоблачное небо казалось прозрачным и отливало опалово-розовым. Из-за торосов уже посверкивали первые лучи приближающегося солнца.

Итак, старый лагерь постепенно пустеет. На него нельзя смотреть без грусти. Разломанные укрытия палаток, обрушившиеся тамбуры, разбросанные ящики, валяющиеся старые бочки из-под бензина. Везде следы запустения. Только Ропак с Майной в сопровождении своры щенят носятся по лагерю в поисках чего-нибудь вкусного.

Дневник

20 февраля

Спать больше трёх – четырёх часов в сутки не удаётся. И мы, словно в полусне, грузим, возим, опять грузим – и так без конца. А тут ещё немало хлопот доставляет автомобиль. Он то проваливается в присыпанные снегом незаметные трещины, то застревает в ямах, то буксует на ровном месте. К тому же его не удаётся нагрузить, как хотелось бы. Впрочем, эту проблему мы решили довольно быстро, сообразив, что к нему можно прицепить нарты. А это уже 300–400 килограммов дополнительного груза. Но оставалась другая проблема – как перевозить палатки? Разобрать палатку нельзя: её потом не соберёшь – дуги смёрзлись, тент при малейшей неосторожной попытке освободить его от намёрзшего льда рвётся, как гнилая тряпка. Тащить палатку целиком на себе – об этом нечего и думать: в каждой из них не меньше 200 килограммов. У нас едва хватило сил перенести их на соседнюю льдину, но полутора километров нам не осилить. На нартах они тоже не помещались.

– Может, их укрепить на крыше «газика»? – осторожно спросил Дмитриев. Но Комаров так зло зыркнул на него, что Саша тут же смолк.

– А почему нет? – вмешался Миляев. – Давайте соорудим из досок раму, укрепим её на капоте, а на неё поставим палатку. Тент с машины снимем, а чтобы Михаилу не закрывать обзор, отшнуруем пол и повернём палатку дверью вперёд.

– Молодец, Алексеич – одобрил миляевскую идею Никитин. – Давай, Александр Иванович, забирай доски, не меньше четырёх, они лежат возле нашей рабочей палатки. Тебе Петров поможет. А у входа в деревянном ящике большие гвозди. Захвати их штук двадцать.

Вскоре они вернулись, волоча за собой четыре толстых обледенелых доски, десятка два гвоздей и моток верёвок.

Комаров на правах главного специалиста по транспорту, вооружившись топором, быстро обколол намёрзший лёд.

– Давай, Саня, помоги. Вот так. Поровней. – Он отошёл, прищурился. – Нормально.

Рама из обледенелых досок была тяжёлой. Руки скользили, и нам стоило немалых усилий водрузить её на «газик». Комаров обошёл машину кругом и сказал:

– Вяжите, да покрепче, не то свалится мне на голову. – Он потыкал пальцем. – Спереди крепче вяжите за бампер, а сзади за буксировочный крюк.

Затем все облепили палатку и под дружное «раз-два – взяли» водрузили её на раму. В общем, получилось даже очень ничего.

Я тем временем притащил всё своё кухонное хозяйство – баки, тарелки, кружки – и не забыл прихватить оленью тушу и десяток банок с мясными и рыбными консервами.

Жора Щетинин помог мне упаковать мои шмотки в несколько брезентовых мешков, уложить их на нарты, а затем надёжно увязать. Тем временем появился Комаров.

– Ну что, доктор, готов?

– Готов, Семёныч. Можно отправляться.

«Газик», урча, покатился по очищенной от ледяных осколков дороге, набирая скорость. Уже темнело. Короткие серые сумерки сменились непроницаемым ночным мраком. Лучи фар пронизывали его, образуя туннель. Свет отражался от ледяных глыб, наваленных по обеим сторонам дороги. Ветер усилился. Пошёл густой снег. Я уже почти не чувствовал ни пальцев, ни носа. Единственная мысль, сверлившая мозг: не вывалиться бы. Комаров прибавил скорость, и нарты стало швырять то в одну, то в другую сторону, а я цеплялся изо всех сил, чтобы не свалиться с них. Было что-то фантастическое в этой гонке во мраке над океанской бездной. Я как бы утратил ощущение реальности происходящего.

Резкий толчок вернул меня на бренную землю. Нарты подпрыгули, наскочив на большой обломок льда, и я шлёпнулся на груду оледеневшего снега. Комаров помог мне заново увязать мои вещи, и последние 100–150 метров мы преодолели без приключений.

21 февраля

Пока все занимались перевозкой грузов, я отправился в новый лагерь и там принялся оборудовать одну из привезённых палаток под камбуз. Вымел снег, настелил лучшие из имеющихся оленьих шкур, расставил койки, установил в центре палатки столик и несколько стульев. У входа в палатку укрепил большой деревянный ящик, водрузив на него обе газовые плитки. Теперь оставалось подключить их к газовому баллону, и новая кают-компания могла принимать гостей. К их приходу уже закипел чайник, в большой кастрюле весело бурлили пельмени, а под потолком, мерно покачиваясь, оттаивали три буханки хлеба.

Трудно передать восторг товарищей, уставших, промёрзших, когда они снова оказались в тепле, вдыхая аромат кипящих пельменей. Но Комаров, проглотив несколько штук, снова уселся за руль «газика», и все нехотя покинули наше новое уютное гнёздышко.

Особенно много хлопот доставляет нам наша новая трасса. То её переметёт, и в зыбучих сугробах, словно в песке, вязнут колёса. То разведёт одну из трещин, и приходится на себе таскать плиты сторошенного льда, сооружая из них мостик. То неожиданная подвижка завалит дорогу ледяными глыбами, и их надо растаскивать, освобождая проезд. То очередным сжатием выдавливает на поверхность зубчатый забор, перегораживающий путь машине. И так без конца. Комаров терпеливо ждёт окончания ремонтных работ, и снова колёса «газика» отмеривают километр за километром, швыряя из стороны в сторону тяжело гружённые нарты.

На новой льдине

Переселение в новый лагерь и отсутствие отдельного камбуза отнюдь не освободили меня от обязанностей кока. Время от времени я хожу готовить в нашем старом камбузе-фюзеляже, который с помощью Гудковича и Дмитриева удалось немного прибрать и навести относительный порядок. Неожиданно на продуктовом складе за мешками с крупой я обнаружил сырокопчёные окорока – два самых что ни на есть настоящих тамбовских окорока. Я немедленно принялся листать «Книгу о вкусной и здоровой пище» и, почерпнув необходимые сведения, растопил большой алюминиевый бак воды. Засунув туда окорок, я набросал, не скупясь, все имевшиеся под рукой спе- ции и поставил вариться, как указывала книга, на шесть часов. Первым на ужин прибыл Яковлев.

– Здесь русский дух, здесь Русью пахнет, – сказал он, принюхиваясь и демонстрируя незаурядное знание классической поэзии.

Когда все собрались на обед, я поставил на стол блюдо с дымящимся окороком. Это была приятная неожиданность, и вскоре от огромной копчёной свиной ляжки осталась одна лишь кость. Я хотел попотчевать едоков аппетитно пахнувшим бульоном, но от этой идеи пришлось отказаться. Бульон на вкус был солонее океанской воды. Чтобы добро не пропало даром, я вынес бак на мороз. К вечеру бульон превратился в круглый тёмно-коричневый слиток. Разбив его на куски, я целую неделю добавлял его в борщи и супы, придавая им не- обычную духовитость и особый, ветчинный привкус.

Но вскоре прогулки на обед за полтора километра всем надоели, и было решено организовать камбуз в новом лагере. Поскольку свободной палаткой мы не располагали, камбуз решили разместить в нашей жилой палатке, где, кроме меня, обосновались Сомов, Дмитриев и Яковлев. Конечно, соседство с кастрюлями и сковородками ни у кого не вызвало прилива энтузиазма, но иного выхода пока не было. Вторую палатку отдали радистам, подселив к ним Гудковича. В третьей поселились Миляев, Петров и Никитин с Комаровым. Две палатки, совершенно непригодные для жилья, отдали гидрологам и Миляеву под магнитный павильон. Исследования, прерванные ледовой катастрофой, развернулись в полном объёме. Снова каждые три часа Гудкович измерял температуру воздуха, влажность и прочие показатели атмосферы, и каждые три часа радисты передавали на Большую землю сводки погоды. Никитин с Сомовым, проделав во льду новую лунку, принялись обустраивать её, делая перерывы лишь на принятие пищи и короткий сон.

Миляев установил самописцы магнитного поля Земли и, как и раньше, бегал, в сопровождении «записаки», к своему теодолиту. Только гляциологи никак не могли оклематься на новом месте. Все их актинометрические площади с вмороженными в лёд электротермометрами, реперами и рейками остались в старом лагере.

А природа всё не оставляла нас своим вниманием. То налетит пурга, и в круговерти снежных потоков погружаются в сугробы грузы и палатки. То жахнет так, словно льдина сейчас развалится, и ты вскакиваешь как оглашенный, прислушиваясь к треску льда. А вчера сильным порывом ветра сорвало с места палатку гидрологов и понесло её по снежной целине. Так бы и катиться ей до самой Аляски, если бы не гряда торосов. В ней она и застряла, метрах в двухстах от лагеря. Но 22 февраля, в преддверии годовщины Советской Армии, «хозяин Арктики» обрадовал нас солнечной, ясной погодой. Густые, мохнатые тучи, похожие на стадо бизонов, неторопливо брели, прижимаясь к верхушкам торосов, исчезая за горизонтом. До полудня мы трудились, наводя порядок в нашем хозяйстве. Перенесли остатки продовольствия из старого лагеря, привезли на автомобиле клипербот и очистили его от наледи.

Едва я принялся накрывать на стол (подоспело время обеда), как раздался чей-то восторженный голос:

– Самолёт! Самолёт летит!

Я выскочил из палатки.

– Где самолёт?

– Да вон там, – сказал Саша, показав рукой куда-то на северо-восток. Я пристально всмотрелся в белёсое небо. – Слышишь, гудит?

Действительно, где-то на северо-востоке я уловил шмелиное гудение самолётных двигателей. Оно постепенно усиливалось, и вскоре уже можно было различить чёрную точку. Она быстро увеличивалась в размерах, принимая очертания самолёта, позади которого тянулись белые хвосты инверсии.

– Американский тяжёлый бомбардировщик Б-29, – безапелляционно заявил Комаров, приставив ладонь к глазам. – «Летающая крепость». Высота 5000 метров.

– А может, и не Б-29, – возразил Дмитриев.

– Точно «летающая крепость», – подтвердил Никитин. – Американцы с 1947 года проводят разведку погоды несколько раз в неделю. Это так называемая операция «Птармиган», что значит «Белая куропатка». Они летают по маршруту Фэрбенкс – Аклавик – Северный полюс – Барроу – Фэрбенкс, обычно на высоте 3000–5000 метров. Полёт продолжается 13–19 часов. Каждые полчаса передают по радио в метеоцентр на Аляске сведения о температуре и влажности воздуха, барометрическом давлении, скорости и направлении ветра, состоянии облачности. Заодно с метеонаблюдениями экипаж проводит испытания образцов нового навигационного оборудования, пищевых рационов, спецснаряжения. А медики, которые находятся на борту, занимаются физиологическими и психологическими исследованиями членов экипажа.

– Я вот подумал, – сказал Миляев, усмехнувшись, – сидят себе америкашки, попивают кофий. Глядь вниз, а там наша станция. Вот бы они засуетились. Как бы не надумали пониже спуститься, чтобы нас рассмотреть.

– Только этого нам не хватало, – сказал Курко с опаской, – вот накроется наша секретность.

– Да не до нас им, – сказал Никитин. – Но на всякий случай надо бы посыпать палатки снегом, чтобы не так выделялись.

Пока шло оживлённое обсуждение этого события, я решил известить Сомова. Он сидел в рабочей палатке, склонившись над лункой, из которой выползал очередной батометр. Видимо, за тарахтением лебёдки он не слышал ни звуков самолётных двигателей, ни наших громких голосов.

Сомов поднял на меня глаза, покрасневшие от ночного бдения и гари паяльной лампы.

– С чем пожаловали, доктор?

– Самолёт над станцией, Михал Михалыч! Наверное, это американцы. Они с сорок седьмого года регулярно летают. А нас они не могут заметить?

– Надеюсь, что нет.

– Ну а вдруг заметят, – настаивал я, – да ещё подсядут на наш аэродром?

– Упаси нас Бог от этой напасти, – сказал раздражённо Сомов.

23 февраля, День Красной Армии, мы встречаем в тесноте, но отнюдь не в обиде. Хотя наши запасы почти на исходе, но ещё осталось немного вкусностей, к которым, ко всеобщему ликованию, Сомов разрешил добавить две последние бутылки армянского коньяка. В палатке тепло не столько от газового пламени, сколько от дыхания 11 человек. Все сбросили осточертевшие тяжёлые куртки и пропитавшиеся потом свитера. Неожиданно оказалось, что у некоторых остались в запасе нерассказанные истории, случаи из жизни, но, главное, никто не утратил оптимизма.

Отшвырнув полог, в палатку ворвался Костя Курко, размахивая листиком радиограммы.

– Бояре, танцуйте! Телеграмма от Мазурука: «Сижу на Врангеле. Собираюсь вылететь к вам на льдину. Сообщите состояние аэро- дрома».

От дружного «ура» вздрогнула палатка.

Но едва стихли радостные восклицания, как всегда практичный Комаров сердито сказал:

– Ну что вы раскричались? Аэродрома-то нет. Я с Гудковичем вчера обошёл все окрестности – ни одной приличной льдины мы так и не нашли.

Тут же Сомов распорядился завтра с утра разбиться на группы по два-три человека и отправиться на поиски подходящей льдины.

Однако погода вмешалась в наши планы, и мы так и просидели в палатках целые сутки, пережидая пургу, которая разразилась столь некстати. На следующий день Сомов собрал всех в нашей палатке-камбузе.

– Надо искать подходящее место для аэродрома, – сказал он, нервно разминая папиросу. – Прошу, друзья, не забывать, где мы находимся. Оденьтесь потеплее, а вы, доктор, выдайте каждому на всякий случай по пять плиток шоколада и пачке галет. Поначалу особенно далеко от лагеря не уходите. Не хватает нам ещё, чтобы кто-нибудь заблудился. А вы, Николай Алексеевич, – обратился он к Миляеву, – дайте каждой группе по компасу и объясните, как ходить по азимуту. Это будет дополнительной гарантией безопасности похода.

Группа в составе Курко, Воловича и Гудковича пойдёт на юго-восток. На север идти бесполезно. Там много открытой воды.

– А почему, Михал Михалыч, вы определили, что на север путь заказан? – спросил Зяма.

– Тут ничего мудрёного нет. Вон посмотрите на север. Видите на низких облаках бурые пятна? Это типичное «водяное небо». Здесь в Арктике небо словно огромное зеркало, в котором отражается поверхность океана. А на северо-западе вообще сплошные разводья. Об этом говорит чёрно-бурый туман, напоминающий дым лесного пожара. Зато на юго-востоке есть шансы обнаружить хорошее ледяное поле. Видите белесоватое отсвечивание на облаках? Это «ледяное небо», значит, есть шанс найти подходящее поле.

Кстати, имейте в виду, что «ледяное небо» хорошо заметно в тёмную облачную ночь, когда при высокой прозрачности воздуха ледяной отблеск бывает виден миль за двадцать, а заснеженный берег земли – особенно.

– Готовы, бояре? – спросил Курко, назначенный старшим, как наиболее опытный полярник. – Давайте, доктор, по пять плиток шоколада – и вперёд.

Согласно решению Сомова мы двинулись, руководствуясь показаниями компаса, на юго-восток. Идти против встречного ветра оказалось непросто. Мы то и дело поворачивались спиной, чтобы отдышаться и оттереть замерзающее лицо. Костя Курко, которому не раз во время работы на полярных станциях приходилось бродить по тундре, предложил делать короткие переходы, предварительно наметив какой-нибудь заметный ориентир: характерную гряду торосов, причудливый ледяной холм. С час мы брели по прямой, пока не добрались до высокого, похожего на сопку холма.

– Давайте взберёмся на него и осмотрим окрестности, – сказал Гудкович.

Открывшаяся перед нами картина была безрадостной. Повсюду, куда хватало глаз, простирались искорёженные сжатиями ледяные поля. Местами разводья уже покрылись молодым ледком, казавшимся на белоснежном фоне уродливыми чёрными заплатами.

Мы направили свои стопы к северу, где примерно в километре от нас виднелась высокая гряда торосов. Подойдя поближе, мы с удивлением обнаружили, что это не привычные взгляду торосы, которых мы насмотрелись в районе старого лагеря. Это было какое-то хаотическое нагромождение гигантских глыб. Что это? Остатки айсберга, принесённого откуда-то от Канадского архипелага, или следы чудовищной битвы между полями многолетнего пака? Наших познаний в гляциологии оказалось недостаточно, чтобы ответить на этот вопрос. Будь с нами Ваня Петров или Гурий Яковлев, они бы быстро разобрались, что к чему.

Солнце и ветер основательно поработали над льдинами, сгладив их резкие очертания, отполировав лёд до прозрачной голубизны. Прямо перед нами зиял просторный портал, от которого вглубь нагромождения уходил неширокий коридор. Куда он ведёт? Любопытство пересилило осторожность. Чтобы не заблудиться, Костя на всякий случай привязал к торчащей у входа льдине кончик шпагата, обнаруженного в кармане. Мы не без опаски перешагнули «порог» и вскоре оказались в сказочном лабиринте. Призрачно голубели стены, уходившие на высоту пяти-шести метров. Коридор то сужался, и мы с трудом протискивались между стенами, то уходил направо, то сворачивал круто влево. Часа три мы бродили по лабиринту. Перебираясь через груды битого льда, проваливаясь в ямы-ловушки, засыпанные пушистым снегом, мы наконец выбрались наружу и оказались на старом бугристом поле.

Аэрологи за работой

Кинооператор Евгений Яцун

Полярная полночь

«20 лет спустя»: 1-й ряд снизу (слева направо): И. Петров, М. Никитин, А. Дмитриев, В. Волович, Елена Серебровская (жена М. Сомова), Г. Яковлев. 2-й ряд: 3. Гудкович, М. Рубинчик, М. Комаров, К. Курко

Председатель Президиума Верховного Совета СССР Н.М. Шверник вручает орден Ленина Виталию Воловичу. Кремль. 1951 г.

Бывшая жилая палатка

– Смотрите, – вскрикнул Курко, – а здесь водятся песцы! – И он показал на бисерную цепочку следов, убегавших к югу. Следы были свежие, чуть припорошённые снегом. Как удалось уцелеть зверьку среди этой пустыни? По всей видимости, от голодной смерти спасала его наша «непросыхающая» свалка отбросов у камбуза.

Не питая никаких надежд, взобрались мы на гребень. И – о чудо! – перед нами раскинулось гладкое, как стол, поле годовалого льда, чуть припудренное снежком. Мы шагами измерили его длину – 500 метров. Небольшая, вполне приличная полоса, на которую можно посадить Ли-2 и даже Ил-14. Конечно, ей требуется косметический ремонт: надо будет срубить ступеньку сантиметров 15 высотой, растащить верхушку тороса на подходе к полосе. Но это уже мелочи.

Из-за гряды торосов на севере вынырнули две знакомые фигуры. Это Миляев и Петров.

– Как успехи? – спросил Курко, яростно оттирая замёрзший нос.

– Порядок, – сказал Петров. – Мы побродили, побродили и на- ткнулись на отличное поле годовалого льда. Наверное, метров пятьсот в длину, если не больше.

– Нас тоже можно поздравить, – сказал Зяма. – Мы тоже нашли неплохое поле, и тоже с полтыщи метров.

– Вот уж ни гроша и вдруг алтын, – просипел Миляев.

– Всё бы хорошо, – заметил Курко, – да уж больно далеко от лагеря.

– А «газик» на что?

Мы возвращались домой с хорошими вестями. Но после многочасовой «прогулки» мы так промёрзли и утомились, что долго не могли согреться ни чаем, ни стопками коньяка, преподнесённого нам в награду за успех Михал Михалычем.

На следующее утро, едва рассвело, Комаров в сопровождении Петрова и Гудковича отправился «взглянуть намётанным глазом» на наши находки. А остальные, вооружившись лопатами, занялись ремонтом дороги в старый лагерь. Её сильно перемело, а ветер превратил надувы в столь плотную массу, что её не брала никакая лопата. Пришлось возвращаться в палатку за ножовками. Только с их помощью удалось пропилить сугробы.

Стало смеркаться, аэродромщики всё не появлялись. Дежурный выпустил три ракеты, но ответного сигнала не последовало. Хотя все были измучены до крайности, беспокойство о товарищах заставило нас подняться на ноги. Мы снова натянули свои обледеневшие шубы и гурьбой двинулись в направлении аэродрома. Вся троица повстречалась в 300 метрах от палаток. Они застыли от ветра и холода, устали и поморозились. Особенно Зяма. Щёки и нос у него побелели и потеряли чувствительность. Пришлось уложить его на койку и долго оттирать их шерстяной перчаткой, пока они не приняли нормальную окраску.

А ночью запуржило. Чтобы не подвергать людей риску, Сомов отменил все наружные работы и посоветовал воспользоваться передышкой и заняться починкой обмундирования, которое изрядно истрепалось, ремонтом приборов и другими хозяйственными делами. Дмитриев принялся чинить карабин, то и дело меняя тряпки, принимавшие коричневую окраску от ржавчины, покрывшей ствол.

Сомов, положив на колени рабочий журнал, что-то писал. Время от времени он откладывал карандаш и, откинув голову, застывал в задумчивости, отрешённым взглядом уставившись в светлый круг иллюминатора. Я принялся приводить в порядок дневник, который запустил со дня «великого торошения».

К вечеру 28 февраля ветер стал понемногу стихать, и 1 марта встретило нас тихой, морозной, солнечной погодой.

Итак, сегодня – первый день весны. Но весна здесь, в центре Полярного бассейна, понятие весьма условное. И не потому, что нет ни набухших почек, ни щебета птиц и прочих приятных признаков пробуждения природы, а потому, что так же холодно, так же пуржит и ломается лёд. И всё-таки это весна. Стоило мне перешагнуть порог палатки, как меня буквально ослепил яркий солнечный свет. Ветер разогнал тучи, и солнечные лучи подожгли окружающие сугробы. Всё вокруг сверкало. Казалось, что кто-то разбросал драгоценные камни, и они вспыхивали, переливаясь разноцветными огоньками – синими, красными, зелёными. Это был какой-то праздник света, от которого на душе становилось особенно радостно. Полюбовавшись игрой света, я, наконец, вспомнил о своих обязанностях врача. Эти разноцветные огоньки словно предупреждали – опасно!!! Я немедленно вернулся в палатку, разыскал лежащие много месяцев в рюкзаке очки-светофильтры и оповестил всех товарищей, что после обеда состоится маленькая лекция.

– Опять о витаминах? – съязвил Комаров.

– Ладно тебе, Михал Семёныч, – сказал Яковлев. – О чём, док, сегодня просветишь?

– Расскажу вам, ребята, о снежной слепоте.

– Это с чего бы? – поинтересовался Костя Курко.

– Вы что, не заметили, что солнце заработало по-весеннему? Вот и берегитесь, чтобы потом не мучиться от этой хвори. Эта самая снежная слепота, или, как она зовётся по-научному, «снежная офтальмия», не что иное, как ожог слизистой оболочки глаза и его роговицы ультрафиолетовыми лучами солнца, отражёнными от кристаллов снега и льда. Особенно часто она возникает весной, в период «сияния снегов», когда отражательная способность снежного покрова возрастает. Жителям арктических районов давно известно это заболевание, которое поражает любителей щеголять без очков в весеннее время, в марте – апреле. Возьмите любые книги-дневники полярных путешественников, и вы обязательно наткнётесь на описание случаев снежной слепоты у членов экспедиции.

Каковы же признаки этой болезни? Сначала вы замечаете, что стали плохо различать уровни снежной поверхности. Потом чувствуете «песок» под веками, затем появляется резь в глазах. Начинается слезотечение по поводу и без повода. И наконец, вы слепнете, – я выдержал паузу, – правда, временно. Попытка раскрыть глаза причиняет сильную боль.

– И долго продолжается это состояние? – поинтересовался Никитин.

– Дня два-три, если правильно лечить. Но лучше всё-таки не болеть. Тем более снежной слепоты легко избежать. Надо только носить очки-светофильтры. Как из палатки вышел – так и надевай очки. Однако должен предупредить, что очки надо носить не только в солнечную, но и в облачную погоду.

– Ну это ты, доктор, загибаешь, – усмехнулся Комаров. – Какая же может быть снежная слепота без солнца?

– Очень даже может, и даже скорей в облачный день из-за рассеянного света ропаки и заструги перестают отбрасывать тень, и вся снежная поверхность становится однообразно серой. Ничего не различишь. Чтобы не зацепиться за притаившуюся торосину, не угодить в яму, приходится непрерывно напрягать зрение. Глазная щель, естественно, расширяется до предела, и глаз теряет свою естественную защиту от отражённых ультрафиолетовых лучей. А в солнечную погоду вы невольно щуритесь от яркого света и тем непроизвольно защищаете глаза от ультрафиолетовых лучей.

– Это всё понятно, – сказал Курко, – ты вот лучше расскажи, какие стёкла больше годятся для защиты от лучей.

– Я, например, разделяю точку зрения своего знаменитого коллеги доктора Старокадомского и предпочитаю всем другим очкам дымчатые.

– Но ведь очки – это изобретение относительно недавнего времени, – сказал Никитин, – а снежная слепота известна с незапамятных времён. Как же тогда защищались от снежной болезни?

– Кто как мог. Например, Ф.П. Врангель и участники его экспедиции завешивали глаза чёрным крепом: экипаж Де-Лонга защищался сетками из конского волоса, Фритьоф Нансен перед знаменитым переходом через Гренландию предусмотрительно запасся красными и синими шёлковыми вуалями, Роберт Пири во время санных путешествий к Северному полюсу пользовался для этой цели кусочками меха, а Руаль Амундсен снабдил всех участников штурма Южного полюса кожаными повязками с узкими прорезями. Северные народы, которым издавна была известна эта болезнь, защищали глаза с помощью пластинок из дерева или моржовой кости, с дырочками или узкими щёлками.

– Ты лучше скажи: если я заболею, чем ты меня вылечишь? – спросил Яковлев, уверовавший в мои врачебные способности после исцеления от пневмонии.

– Раньше слепоту лечили довольно зверскими методами: нюхательным табаком, спиртовой настойкой опия. Если кто у нас заболеет, то ему придётся полежать два-три дня в палатке с холодными примочками и тёмной повязкой на глазах. Закапаю ему альбуцид. В общем, вылечу. Но очки, Михал Михалыч, надо всем носить в обязательном порядке.

Не знаю, насколько была убедительной моя лекция, однако на следующий день все нацепили очки и при встрече со мной разводили руками: видишь, мол, как добросовестно выполняем твои рекомендации.

Дневник

2 марта

Подул сильный юго-восточный ветер, и лёд немедленно отреагировал: трещина на дороге в старый лагерь разошлась на восемь метров, хоть переплывай её на клиперботе. За одни сутки мы уплыли на север аж на 18 километров. Правда, до Северного полюса нам даже с такой скоростью не доплыть.

Сегодня все порадовались за гидрологов. Впервые после длительного перерыва они опустили трал на 3300 метров и были приятно поражены обилием выловленной живности. Вот вам и утверждение, что фауна Центральной Арктики крайне бедна. Возможно, что их ждёт ещё много неожиданностей, поскольку началась очередная 15-суточная станция.

Когда палатка пустеет, я приступаю к своим поднадоевшим обязанностям кока. Оленье мясо на исходе, да и запас других продуктов основательно поредел. О вкусностях пришлось позабыть, и я каждый раз лихорадочно листаю поваренную книгу, ища блюда попроще. Благо разных круп пока предостаточно. Я поставил вариться на плитку суп из мясных консервов неизвестного содержания из-за отсутствия этикеток и, усевшись на койку, предался размышлениям. Вроде бы прошло всего полгода, а сколько событий, сколько впечатлений! Я чувствовал, как внутренне изменился за эти месяцы. Стал по-иному оценивать людей и их поступки, понимать и ценить жизнь, воспринимая её в каком-то новом, непривычном измерении.

Мои философские рассуждения прервал приход Дмитриева.

– Доктор, нальёшь стопарик женьшеня, тогда первым узнаешь потрясающую новость.

– Давай не томи, рассказывай, а за стопкой я не постою.

– Так вот, слушай. Операция по снятию станции начнётся в апреле. Руководить ею будет Илья Мазурук.

Вот это новость!

3 марта

Мазурук кружит где-то в районе мыса Челюскин и сообщил радиограммой, что при первой возможности прилетит к нам на станцию. Просит хорошенько подготовить полосу для приёма самолёта на колёсах.

Отложив все несрочные работы, мы скопом двинулись на аэродром.

Неподалёку от лагеря Яковлев с Петровым обнаружили обширное разводье, покрытое ровным молодым льдом толщиной почти 50 сантиметров. По их утверждению, с которым согласился Комаров, этого вполне достаточно, чтобы принять тяжёлый Ил-14.

Уже поздно вечером пришла наконец долгожданная радиограмма: «Завтра в 3 часа 50 минут по мск буду у вас. Мазурук».

4 марта

Полночи мы трудились на аэродроме, наводя марафет, то и дело поглядывая на небо – не портится ли погода? Но она не подвела. Небо было чистым, безоблачным, и лишь лёгкий ветерок весело носился по полосе, подметая снежную пыль.

Спозаранку мы с Костей Курко отправились на аэродром. Но оказалось, что мы не первые. Там уже развил бурную деятельность Комаров, вновь ощутив себя начальником аэродрома. Снова и снова заставлял он своих помощников то засыпать снегом обнаруженные ямки, то сковыривать небольшие, ставшие торчком льдинки. Наконец кто-то заорал во весь голос:

– Летит!!!

– Зяма, зажигай шашку! – скомандовал Комаров.

Гудкович воткнул в отверстие шашки толстую специальную спичку, и столб густого чёрного дыма, свиваясь в кольца, поднялся в небо. Мазурук пронёсся над куполами палаток, а мы прыгали от радости, подбрасывая вверх шапки. Машина пошла на посадку и, легко коснувшись колёсами льда, покатила по полосе. Развернувшись, Мазурук зарулил на стоянку, где маячила фигура Комарова с красными флажками в руках. Один за другим члены экипажа высыпали на лёд, а мы побежали навстречу. Мы тискали друг друга в объятиях, целовались, что-то пытались рассказывать, перебивая друг друга. Нам пихали в руки какие-то свёртки, яблоки, ещё тёплые булки, хлопали по спине, не зная, как выразить радостные чувства. К сожалению, свидание оказалось недолгим. Ледовая обстановка вокруг лагеря внушала опасения – слишком уж много было свежих разводий, – и Мазурук решил не задерживаться.

– Не журитесь, – говорил он, добродушно улыбаясь, – скоро опять прилечу, тогда и лагерь осмотрю, и докторский обед попробую, а сейчас не стоит рисковать.

Закрутились винты. Мазурук, открыв остекление кабины, приветственно помахал рукой. Самолёт разбежался и, проскочив над самыми торосами, ушёл в небо, оставив на льдине одиннадцать радостно бьющихся сердец, гору писем, журналов, две свиные туши, мешок свежего лука, два десятка нельм, четыре бутылки шампанского и свежие булочки – личный презент экипажа. Но бочка мёда редко бывает без капли дёгтя. Комаров, разряжая ракетницу, не удержал курка, и ракета попала прямо ему в ладонь. К счастью, толстый мех рукавицы спас его от серьёзных неприятностей. Он отделался лёгким испугом, синяком во всю ладонь и небольшим ожогом, а я обзавёлся новым пациентом.

8 марта

– Сегодня восьмое марта, – сказал Миляев, – это самый шумный женский день в моей жизни.

Метрах в ста от палатки с громким треском лопнула льдина и разошлась метров на десять. Но то ли яркое солнце, то ли весеннее настроение, то ли прилив бодрости, вызванный прилётом Мазурука, то ли привычка, но это событие не вызвало никаких эмоций, кроме шуток.

Однако жизнь в нашей палатке-камбузе становится просто невыносимой. От непрерывно парящих кастрюль, подтекающих газовых редукторов и кухонного чада здесь нечем дышать, и приходится время от времени выскакивать на улицу глотнуть свежего воздуха. Я-то уже адаптировался к подобной обстановке, но каково Сомову и Яковлеву? Они молча переносят муки, выпавшие на их долю, а глядя на них, помалкивает и Дмитриев.

11 марта

Подвижки льда не прекращаются, вызывая в нас неуверенность в завтрашнем дне. Кажется, пора подыскивать новую подходящую льдину, которая послужит нам убежищем на случай очередной катавасии. Пользуясь ясной, солнечной погодой, мы ежедневно уходим из лагеря в поисках надёжной льдины, пригодной для постройки аэродрома. Но наши поиски, кроме разочарования, ничего не приносят. Старый аэродром перемолот до неузнаваемости, а новый, на котором мы принимали самолёт Ильи Павловича, за одну ночь сломало, и обломки разнесло в разные стороны.

В общем, сказка про белого бычка. Опять со всех сторон торосит. Потрескивает лёд под ногами. Даже всезнающий, всеведущий Яковлев не может дать гарантию, что лёд не разверзнется под палаткой.

После некоторого перерыва, вызванного февральскими событиями, мы вновь отдаём регулярную дань гигиене: моемся, чистимся, бреемся. Бородачи, к которым принадлежу и я, стали тщательно подстригать свои бороды. Но вид у нас всё-таки очень затрапезный. Из протёртых местами брюк торчат клочки меха, швы на куртках расползлись, унты стёрлись до ранта, свитера почернели от копоти, растянулись и посеклись. О моём костюме и говорить нечего. Он так просалился и прокоптился, что стал водонепроницаемым. Миляев утверждает, что мне не страшно никакое разводье, ибо я просто не могу в нём утонуть.

Щетинин занемог. Ангина. Я пичкаю его лекарствами, заставляя по сто раз на дню полоскать горло.

И всё же весна есть весна. Это особенно чувствуют щенки. Они носятся вокруг палаток, играют с консервными банками, гоняются друг за другом, методично покрывая снег вокруг лагеря жёлтыми кружевами. Воздух напоён солнечным светом. Всё вокруг искрится, блестит, переливается, на южных скатах палаток снег полностью стаял, обнажив изрядно выгоревший, но пока ещё сохраняющий прочность кирзовый тент. Гидрологи развили кипучую деятельность. Взорвав лёд, они приготовили вторую лунку и теперь в шесть рук (две из них Сашиных) стараются наверстать упущенное в результате обрушившихся на нас разломов и торошений. А сегодня природа преподнесла нам ещё одно любопытное зрелище. На небе, чуть подёрнутом перистыми облаками, появилось сразу четыре ложных солнца.

Ложное солнце – это всего лишь одно из своеобразных оптических явлений, наблюдаемых в Арктике. Они вызваны отражением лучей от горизонтальных граней ледяных кристаллов, плавающих в воздухе. Поскольку кристаллы отличаются многообразием форм и различным расположением в пространстве, они возникают то в виде огромного радужного кольца вокруг солнца, внутренняя сторона которого наиболее ярка и окрашена в красноватый цвет, а внешняя может быть желтоватой, зеленоватой или сине-фиолетовой, то в форме вертикальных, сверкающих столбов или крестов, то в виде ложных солнц, которые мы с интересом наблюдали сегодня.

12 марта

С утра Сомов с Никитиным, чтобы наверстать упущенное, решили пробить во льду ещё одну лунку и продолжить одновременно гидрологические исследования в двух точках. Они долго долбили лёд, с трудом поддававшийся ломам и пешням. Наконец к вечеру шурф был готов. Никитин заложил обмотки аммонала и поджёг бикфордов шнур. Грохнул взрыв, фонтан ледяных осколков, смешанных с водой, взметнулся к небу. Широкое жерло лунки заполнилось чёрной водой. Призвав на помощь Дмитриева и Гудковича, они довольно быстро расширили отверстие, настелили доски и, установив лебёдку, опустили в океан первую гроздь батометров. Тем временем Миляев возвёл из снежных кирпичей новый астрономический павильон и, дождавшись, когда солнце выползло из-за туч, определил координаты станции. Оказалось, что мы наконец пересекли 81-ю параллель и продвинулись к северу ещё на 34 минуты.

14 марта

Утро не предвещало никаких неприятностей. Все жители палатки-камбуза разбрелись по рабочим местам, а я решил совершить небольшое путешествие в старый лагерь, пошуровать в фюзеляже – может, что-нибудь затерялось в спешке из посуды, которой стало почему-то катастрофически не хватать. Нагрузив нарты найденным добром, среди которого оказался ящик рыбных консервов, пара помятых, но ещё вполне пригодных кастрюль и спрятавшаяся под снег крупная нельма, я, довольный собой, неторопливо брёл, волоча за собой нарты. Всё собачье семейство, отправившееся меня сопровождать, с весёлым лаем носилось вокруг, радуясь солнцу и свободе. Разложив по местам свои драгоценные находки, я ухватил за ручки опустевший водяной бак и, наполнив его снегом, притащил в палатку, водрузил на плитку и в ожидании, пока снег превратится в воду, присел на край кровати. И вдруг вскочил, лихорадочно ощупывая одежду: кольт исчез. Я обшарил всю палатку, заглядывал под каждую койку в отдельности, но пистолет словно испарился. «Спокойно, – сказал я сам себе, – не трепыхайся». Может быть, он выпал из кобуры, когда я набивал бачок снегом? Не одеваясь, я помчался к месту снегозаготовки. Никаких признаков пропавшего кольта. Может, я уронил его во время похода в старый лагерь? Не теряя надежды, я медленно побрёл по дороге, всматриваясь в каждый тёмный предмет. Но на льду, тщательно выметенном позёмкой, не лежало ничего хотя бы отдалённо напоминавшего пистолет. Я тщательно обследовал камбуз, кают-компанию, палатку-склад, но безуспешно. Пришлось возвращаться домой ни с чем. Но мне не сиделось. А вдруг я его не заметил где-нибудь под обломком льда? Я повторил путь в старый лагерь. Позёмка усилилась, и потоки снега, словно пыль на дороге, извиваясь, мчались по отполированному ветром льду. И опять ничего. Вот это подарочек судьбы! Теперь неприятностей не оберёшься. Затаскают. Попробуй убеди начальство, что я его потерял, а не спрятал «на память». И это под самый конец дрейфа. Все труды и муки – всё напрасно. Ругая себя последними словами, я внутренне поклялся, что, если отыщу этот проклятый кольт, не произнесу до окончания дрейфа ни одного матерного слова и вообще буду тих, как мышка. Посетовав, я решил всё же ещё раз сходить к снежному «колодцу». Вот он, с плоским кругом, оставленным днищем бачка. Но что это чернеет в сугробе? Я вгляделся и с радостным криком стал разгребать снег. Вот он, милёночек! Как выпал из проклятой брезентовой кобуры, так и торчит кверху стволом, только самый кончик выглядывает. Я даже подпрыгнул от радости. Хорошо, что меня никто не видел, иначе решили бы, что я «того» – совсем умом тронулся. Тронешься тут от такой потери! Надо сказать, что клятву свою я твёрдо сдержал до конца дрейфа, и, даже оказавшись на острове Врангеля, когда подвернулся повод отвести душу, я остался верен данному обету.

17 марта

– Знаешь, Михал Михалыч, нам пора бы заменить флаг. Уж очень он хреново выглядит, – сказал Никитин, в котором проснулся парторг. – Ведь это как-никак символ государства.

– Да, пожалуй, ты прав, Макар, – согласился Сомов.

– Так чего тянуть? Давай прямо сейчас и заменим, – оживился Никитин.

– Торопиза не надо, – ухмыльнулся Сомов. – Вот предупредим ребят за столом, что в 15 часов состоится торжественная церемония, и тогда тебе карты в руки.

Действительно, наш флаг, гордо реявший над лагерем все одиннадцать месяцев (за исключением дней февральской катастрофы и хлопот с переселением на новую льдину), совсем обветшал. Его когда-то алое полотнище, иссечённое снегом, истерзанное ветрами, выжженное солнцем, превратилось в кусок ткани неопределённого цвета.

Ровно в 15 часов мы собрались вокруг флагштока. Никитин отвязал шнур, и флаг соскользнул и улёгся бесформенным комком на снегу. Сомов бережно развернул трёхметровое алое полотнище с золотыми серпом и молотом, надёжными морскими узлами прикрепил к фалу и, скомандовав по-флотски: «На флаг и гюйс смирно!» – потянул за шнур. Флаг медленно пополз вверх, добрался до кончика флагштока и, подхваченный порывом ветра, гулко хлопнув, затрепетал, словно язык пламени. Раздалось дружное «ура». «Гав-гав-гав» – тявкнули кольты, «бух-бух» – отозвались карабины, «фу-ух» – взвились в небо ракеты и рассыпались фейерверком зелёных звёздочек.

Сомов подозвал меня взглядом, и я бегом отправился на камбуз. Через несколько минут я вернулся, неся в руках поднос, точнее крышку ящика, застеленную белым полотенцем, с двумя бутылками шампанского и одиннадцатью кружками. Моё появление было встречено громким «ура». Хлопнули пробки, и струя пенистого напитка хлынула в подставленные кружки.

– Ну, теперь сам чёрт нам не брат, – сказал, отдуваясь, Миляев, – жаль только, шампанского мало. Может, ещё один флаг поднять? – заключил он под общий смех.

21 марта

– Ну, док, совсем ты уморил нас своей стряпнёй, – проворчал Яковлев, втягивая в себя воздух, в котором, наверное, уже не осталось кислорода.

– Так что же ты предлагаешь, Гурий, перейти на сухой паёк? – спросил я. – Я лично не возражаю. Мне эта стряпня самому осточертела.

– А может, пошуруем в старом лагере? Вдруг найдём какую-нибудь завалящую старую палатку, – сказал Дмитриев.

– Зачем же завалящую, – сказал Сомов, появившись на пороге нашего комбинированного жилья-камбуза. – Над старой лункой должна остаться палатка. Мы, когда делали с Макаром новую лунку, так и не смогли высвободить её из ледяного фундамента.

– Это же отличный выход, – радостно вскинулся Гурий, потирая руки.

– Так чего раздумывать, – подхватил Саша, – сейчас возьмём нарты, пешни, лопату и махнём в старый лагерь. Как, Михал Михалыч, не возражаете?

– А вам что, только одним тошно? – засмеялся Сомов. – Конечно, отправляйтесь.

Мы, одевшись потеплее, отправились за имуществом в старый лагерь. Всё собачье семейство под предводительством Ропака увязалось за нами, визжа и тявкая. Им были нипочём ни тридцатиградусный мороз, ни ветер, набегавший порывами из-за гряды торосов. Они с любопытством обнюхивали каждый попадающийся на дороге незнакомый предмет, будь то обломок доски, старый унт или консервная банка.

Лагерь встретил нас мёртвой тишиной руин. Палатку удалось разыскать сразу. На первый взгляд она казалась вполне пригодной. Сквозь наледь и снег темнела хорошо сохранившаяся кирза тента. Осмотрев палатку со всех сторон, мы пришли к общему мнению, что если хорошенько очистить её, то она ещё послужит не одну неделю.

Пока Саша и Гурий, вооружившись обломками досок, принялись очищать палаточный тент, я решил покопаться в снегу около стеллажа, на котором раньше хранились продукты. К моей радости, в одном из свежих сугробов я обнаружил целую тушу оленя, а по соседству выковырял тройку нельм, полмешка муксуна и большую тёмно-коричневую ледышку – остаток бульона из окорока. Сложив находки на стеллаж, я отправился в нашу старую добрую палатку.

Протиснувшись сквозь полузаметённый снегом лаз, я зажёг фонарь. Здесь был полный бардак – следы поспешного бегства. Но под иллюминатором всё так же мирно желтел медицинский столик, рядом валялись два перевёрнутых стула. Оглядев внутренность палатки – нет ли здесь ещё чего-нибудь подходящего, я вытащил «мебель» на свет божий и заковылял, увязая в пушистом снегу, к гидрологической палатке, где полным ходом шла работа. Палатка так основательно вросла в лёд, что с нас сошло семь потов, прежде чем её удалось высвободить.

– Ну, и что мы с ней теперь будем делать? – спросил Гурий, тяжело дыша. – В ней ещё пудов десять осталось. Нам её никак не дотащить. А ведь ещё всякого барахла пуда на три набрали.

– Ничего не поделаешь, придётся идти на поклон к Комарову, – сказал Дмитриев.

– Давайте, ребята, захватим с собой что полегче: продукты, часть посуды да мебелишку. А потом вместе с Комаром вернёмся, и тогда на машине привезём палатку и всё, что осталось, – предложил я.

Нагрузив нарты, мы впряглись в постромки и, как репинские бурлаки, побрели, поминутно останавливаясь, обратно в лагерь.

Разгрузив имущество возле палатки-камбуза, мы без сил повалились на койку. Однако мне разлёживаться не пришлось: надо было готовить ужин.

– А теперь, Михал Семёныч, дело за тобой, – сказал я, разливая по кружкам чай. – Мы в старом лагере выковыряли изо льда гидрологическую палатку, но без твоего «газика» нам её сюда не дотащить.

– Ну, это мы завсегда пожалуйста, – неожиданно быстро согласился Комаров. – Завтра утречком разогрею двигатель, и сразу отправимся.

22 марта

Как только завтрак пришёл к концу, мы забрались в автомобиль и без особых затруднений добрались до старого лагеря. Используя приобретённый опыт, водрузили палатку на деревянную раму, уложили на нарты длинный деревянный стол, скамью, пару больших фанерных ящиков для обустройства камбуза и ещё кое-что из мелочей.

В организации кают-компании приняли участие все, кто был свободен. Поскольку пол в палатке отсутствовал, мы перво-наперво расчистили снег до самого льда. Пол получился шикарный: гладкий, блестящий, словно из зеленоватого мрамора. Но от него несло такой стужей, что пришлось от шика отказаться и застелить его листами фанеры, а поверх укрыть брезентом от клипербота. Обеденный стол из старой кают-компании поставили в центре. Когда все основные работы по благоустройству нового камбуза были завершены, меня оставили в одиночестве наводить марафет, чем я и занялся. Чтобы довершить убранство палатки, я натыкал повсюду с десяток стеариновых свечек. Когда узенькие оранжевые язычки, дымя и потрескивая, потянулись кверху, палатка сразу приобрела какой-то особый, давно забытый нами уют.

По случаю новоселья я учинил шикарный обед из строганины, наваристого оленьего супа, свиных отбивных и сладчайшего компота, чем привёл в неописуемый восторг товарищей, давно отвыкших от разносолов.

23 марта

– Гляди, ребята, земля, – раздался за стеной палатки голос Дмитриева. Мы высыпали из палаток и в первое мгновенье обомлели от неожиданности.

На северо-востоке от нас поднимались крутые скалы неизвестного острова. Сквозь туманную дымку можно было хорошо различить острые пики невысоких гор, изрезанных расселинами, и уходящие вглубь узкие ущелья.

– А вдруг это Земля Санникова? – восторженно воскликнул Саша.

– Ладно, не суетитесь, – насмешливо протянул Миляев. – Это же обыкновенный полярный мираж.

– Конечно, мираж, – подтвердил подошедший Сомов. – Такие чёткие миражи не раз вводили в заблуждение полярных путешественников.

– А жаль, – вздохнул Дмитриев. – Вот никогда бы не подумал, что такое на свете бывает!

За ужином снова завязался разговор о сегодняшнем мираже.

– А всё-таки жаль, что это мираж, – мечтательно вздохнул Гудкович. – Вот было бы здорово открыть ещё никому не известную землю. Ну, хоть бы паршивенький островочек!

– Запоздал ты, Зяма, появиться на свет божий эдак лет на сорок, – сказал, улыбнувшись, Никитин.

– А почему на сорок? – спросил Дмитриев.

– Потому что последнюю неизвестную землю открыли 38 лет назад, в 1913 году. Это была экспедиция Вилькицкого на кораблях «Вайгач» и «Таймыр», – сказал Макар Макарович.

24 марта

Сегодня природа ещё раз побаловала нас зрелищем полярного миража. Правда, очертания «земли» несколько изменились, но впечатление, что перед нами остров, было поразительным. И подумать только, что это всего-то навсего оптический обман, вызванный преломлением световых лучей при прохождении через слои воздуха с разной плотностью. Прямолинейный луч света, отражённый от какого-нибудь предмета, искривляется, образуя дугу, превышающую радиус Земли. При этом видимый горизонт расширяется и повышается. Поэтому объекты, скрытые за горизонтом, становятся видны наблюдателю. При плавании в Арктике не раз обнаруживали открытую воду среди ледяных полей или груды торосов, находившиеся на большом отдалении. Это явление называется рефракцией. В тех случаях, когда нагретый слой воздуха оказывается внизу, а холодный и более плотный – над ним, траектория светового луча имеет выпуклость вниз, и отдалённые предметы представляются наблюдателю в перевёрнутом виде.

Полярным мореплавателям не раз миражи внушали чувство удивления, смешанного с благоговейным ужасом.

Рефракция порой выкидывает такие фокусы, что даст сто очков вперёд любому самому изощрённому фокуснику.

Во время экспедиции «Север-4» за вечерним чайком Водопьянов рассказал историю, как в Арктике он впервые познакомился с шутками рефракции.

«Летели мы однажды на Землю Франца-Иосифа. Это было в марте 1936 года. Погода была мерзкая: густая облачность, встречный ветер. Где находимся, над каким из восьмидесяти островов архипелага – чёрт его знает. В общем, принял я решение садиться. Мороз был под тридцать. Сели благополучно. Я подрулил «Каталину» к островку. Мотор остановился. Теперь без посторонней помощи нам не взлететь. Позёмка усилилась, и мы кое-как расположились на ночлег. Поставили палатку, обложили её снегом и залезли в спальные мешки. К концу второго дня видимость улучшилась. Я взобрался на мысок. Приставив к глазам бинокль, осмотрелся и вскрикнул от радости. Теперь всё в порядке. На ровной снежной глади отчётливо выделялся чёрный силуэт, сверху покрытый снегом. Я пристально всматривался. Дом?! Да! А если не дом, то склад. Есть чему радоваться! Ведь возле каждой одинокой постройки, возведённой рукой человека в Арктике, обычно возвышается гурий – груда камней, скрывающих бутылку с запиской. Прочитав её, можно узнать точные координаты острова.

– Без сомнения, дом, – уверенно говорит штурман Сима Иванов. – И недалеко, не дальше двух – трёх километров.

– Больше дела, меньше слов, – весело говорю я и, захватив винтовку на случай встречи с белым медведем, отправляюсь в путь.

Вселивший в нас столько надежд загадочный дом оказался ближе, чем мы предполагали. Я насчитал до него всего пятьсот шагов. Но меня постигло жестокое разочарование. Рассчитывая найти домик или, на худой конец, склад, я остановился у самого обыкновенного камня, да ещё таких ничтожных размеров, что, если бы он накрепко не примёрз к земле, я без труда отнёс бы его к самолёту.

– Вот так-то, – закончил свой рассказ Водопьянов. – Думаю, нам ещё удастся поближе познакомиться с рефракцией. Интереснейшая штука. Кстати, я забыл рассказать, что фокус рефракции меня ничему не научил. На следующий день погода стала отличной, и на юго-западе открылась цепь островов. Ближе других оказался один с высокой горой.

– Сколько до него, ребята, думаете?

– Да километров пять – шесть, – сказал Флегонт (бортмеханик Бассейн. – В.В.).

– А вдруг это тоже рефракция? – усомнился я.

– Да какая тут может быть рефракция при такой прекрасной видимости, – уверенно заявил Бассейн.

Вернулся я только через несколько часов, еле живой. Всё-таки эти острова и высокая гора оказались опять рефракцией. Едри её мать! – заключил свой рассказ Михаил Васильевич. – В общем, в Арктике не верь глазам своим. Страна чудес – что и говорить».

25 марта

Комаров чуть свет ушёл на аэродром посмотреть, в каком состоянии посадочная полоса. Возвратился он только в полдень, злой и расстроенный.

– Что-то вы сегодня не в духе, Михал Семёныч? – спросил Сомов, увидев его хмурое лицо.

– Будешь не в духе, – отозвался Комаров, – если аэродром пропал.

– Как это пропал? – удивился Сомов.

– Нету аэродрома, унесло его куда-то. Вроде бы никаких серьёзных подвижек последние дни не было, а он словно в океан провалился.

– Ну и что же будем делать? Ведь скоро Мазурук снова собирается нас навестить.

– Надо искать новый. Вот отдохну, а потом прихвачу пару ребят – и отправимся искать подходящую льдину.

– Это зачем же? – вмешался незаметно подошедший Яковлев.

– Вот Михал Семёныч сетует, что аэродром пропал.

– Пропал? – удивился Гурий. – Да мы с Ваней только что по нему гуляли, хотели взять пробу молодого льда.

– Брось заливать, Гурий, – окрысился Комаров.

– Ты, Семёныч, не горячись – миролюбиво возразил Яковлев. – Ты где его искал?

– Как где? Пошёл вдоль гряды торосов, знаешь, там есть такая льдина, похожая на белого медведя, а потом завернул направо.

– Вот тебе и на, – усмехнулся Гурий, – так ведь аэродром совсем в другой стороне.

Комаров смущённо потоптался на месте.

– Неужели я перепутал?

– Значит, перепутал. Аэродром целёхонький, на том же самом месте, где принимали последний раз Мазурука.

И действительно, «непогрешимый» Комаров на этот раз ошибся. Следом за Гурием, взявшим на себя роль Сусанина, мы отправились на аэродром. Он действительно оказался целым и невредимым, если не считать десятка небольших торосов. Навести на нём порядок было для нас сущим пустяком.

26 марта

– Михал Михалыч, может, баньку организуем? – спросил Саша Дмитриев, почёсывая голову. – А то уже терпежа никакого нет.

– Пора, наверное, – отозвался Сомов. – Как, Михал Семёныч? Наверное, наш банный агрегат уцелел. Его бы привезти сюда. А по случаю такого важного мероприятия можно на один день использовать нашу гидрологическую палатку.

Комаров не заставил себя упрашивать. Он быстренько «развёл пары» и в сопровождении добровольцев отправился на «газике» в старый лагерь. Часа через два банная команда уже устанавливала агрегат, заправляла бензином АПЛ, таскала снежные брикеты из соседнего сугроба. Вскоре в бочке забулькала, закипая, вода, и первые счастливцы, орудуя мочалками, уже оттирали многомесячную грязь. Впрочем, это радостное событие было несколько омрачено неприятным происшествием. В АПЛ кончился бензин, и Курко, залив в бачок горючее, принялся качать поршнем. Но второпях он забыл прочистить капсюль. Неожиданно пламя пыхнуло и опалило ему руки. Костя примчался ко мне на камбуз, ругаясь на чём свет стоит. Руки у него покраснели и покрылись волдырями. Обработав ожоги по всем правилам, я обмотал ему обе кисти бинтами. Взглянув на толстые повязки, украсившие его руки, Миляев заметил, что нет худа без добра и теперь Костя может обойтись без перчаток.

К сожалению, это происшествие было не первым. Пару дней назад Саша Дмитриев, прибирая в гидрологической палатке, не- осторожно повернулся и опрокинул горящую паяльную лампу. Пламя лизнуло просохший полог, и он вспыхнул как спичка. К счастью, Дмитриев не растерялся и, зачерпнув ведром воду из лунки, выплеснул её на пламя. Пожар удалось погасить, но в пологе образовалась огромная дыра. Макар Макарович, очищая палаточный тент от наледи, полоснул ножом по руке, да так, что кровь брызнула фонтаном. Я с трудом остановил кровотечение, наложив тугую повязку. К счастью, сухожилия остались в целости. Я тоже умудрился подпалить полу своей «француженки», а Яковлев едва не лишился меховой шапки, упавшей на горящую газовую плитку.

Все эти события крайне настораживали. Это были не просто случайности. Видимо, дали себя знать накопившееся утомление и постоянное нервное напряжение. В результате ослабло внимание, появилась рассеянность. Мы утратили осторожность, стали пренебрегать правилами безопасности. Всё это могло привести к самым непредсказуемым и роковым последствиям.

27 марта

Сегодня гляциологи отправились добивать «кабана». После трёх дней утомительной работы, спустив семь потов, им удалось выдолбить шурф глубиной 115 сантиметров. Теперь предстоял заключительный этап. Вооружившись пешнями, пилами, связкой верёвок, прихватив с собой нарты, они вместе с добровольными помощниками навалились на «кабана». Поплевав на рукавицы, Яковлев с Петровым взялись за ручки пилы. «Джик-джик, джик-джик» – визжала пила.

В расстёгнутых куртках, с разлохмаченными бородами, они мне напомнили детскую игрушку – двух маленьких медведей на деревянных планках. Подёргаешь планки, и каждый из них тянет пилу на себя. Только через четыре часа утомительной работы им удалось наконец отхватить внушительный ломоть льда шириной 70, длиной 60 сантиметров, толщиной метр с небольшим. Усталые, но довольные, они бережно погрузили свой охотничий трофей на нарты и, увязав верёвками, поволокли его в лагерь прямо к палатке, выпрошенной у Сомова для гляциологических исследований. Их встретило весёлое тиканье двух дисковых гальванометров, непрерывно записывающих суммарную солнечную радиацию и радиационный баланс. Здесь же стоял мощный пресс для изучения физико-механических свойств льда. Гурий с Ваней полны энтузиазма и разделывают «кабана» по всем правилам. К сожалению, их «кабан» – единственное «мясо», которым можно воспользоваться, ибо оленья ляжка, пошедшая на приготовление вчерашнего борща, оказалась последней. Придётся переходить на мясные консервы. Но их у нас предостаточно.

Ещё одна новость, сообщённая мне Яковлевым, оказалась действительно хорошей. Возвратившись с «охоты на кабана», он зашёл на камбуз и, заглянув в бак, в котором на дне плескалось немного воды – всё, во что превратилась целая гора снега, сказал укоризненно:

– И чего это ты, док, со снегом мучаешься, когда у тебя под боком опреснённого льда навалом? Идём покажу.

Яковлев отвёл меня метров за тридцать от палатки и ткнул пальцем в ледяной бугор, нежно голубевший в лучах солнца.

– Вот это и есть старый лёд, – пояснил он, – в нём соли кот наплакал, не то что в молодом.

– Это почему ж?

– Да всё очень просто. При повышении температуры льда увеличивается объём включённого в него рассола, и ячейки постепенно удлиняются, превращаясь в сквозные каналы, по которым рассол проникает между ледяными кристаллами, опускаясь всё ниже и ниже. Этот процесс, особенно интенсивный в летние месяцы, ведёт к непрерывному опреснению верхних слоёв льда, которое распространяется на всю его глубину. Чем лёд старше, тем меньше в нём содержится солей. И в зимнее время этот процесс не прекращается, вследствие разности температур верхней и нижней поверхностей льда. Старый опреснённый лёд легко узнать по своеобразной голубой окраске, блеску и сглаженным очертаниям. Вот, он как раз перед тобой. Видимо, эта глыба пролежала здесь не один год.

Воспользовавшись советом Гурия, я принёс бак, набил его до краёв кусками льда и, погрузив на нарты, потащил на камбуз. И действительно, через некоторое время бак оказался почти до краёв наполненным совершенно пресной водой. Ай да Гурий!

2 апреля

В очередную экспедицию в старый лагерь отправляется сразу человек шесть. У каждого свои дела. Я должен пошуровать в фюзеляже, может, что-нибудь интересное завалялось. У Комарова в мастерской остались какие-то инструменты и детали, а Яковлев с Петровым, уговорив Зяму, пришли за последним «кабаном». За нами увязалась шумная собачья компания. Щенки бежали, то и дело падая на скользком льду. Но первая же гряда торосов повергла их в смущение. Мы перебрались на другую сторону и остановились, с любопытством ожидая, как щенки преодолеют возникшее препятствие. Впрочем, в собачьем коллективе, как и в людском, всегда обретается скрытый лидер. Им оказался мохнатый Шарик с белой звёздочкой на лбу. Он повертелся на месте, а затем затрусил неторопливо вдоль гряды и, наконец обнаружив проход, втиснул своё лохматое тельце и проскользнул на другую сторону. Остальные щенки последовали его примеру.

Яковлев с Петровым облюбовали толстенный ледяной лоб и принялись пилить его голубую твердь. Но щенки оказались тут как тут. Они рычали на пешню, лезли под самую пилу, совали любопытные мордашки в шурф, вертелись под ногами, радуясь возможности принять участие в новой игре. Наконец Петрову это надоело, и он, вытащив из кармана кусок колбасы, заманил всю щенячью компанию в палатку и захлопнул дверцу. Они сидели там, возмущённо тявкая, пока глыба полтора метра толщиной не была выпилена из ледяного массива, разделена на куски и погружена на нарты. Лёд оказался совершенно пресным. Вот почему так заманчиво голубели вокруг оттаявшие льдины. На некоторых снег полностью исчез, и они поутру были лишь припудрены голубоватым инеем.

3–4 апреля

Нас закружила, задёргала предотъездная суета. По лагерю несётся перестук молотков. Вся аппаратура тщательно запаковывается. По воздуху летают обрывки бумаги, клочья ваты, стружка, хранившаяся по сусекам до поры до времени.

Неожиданно Москва подкинула нам хлопот. Очередной радиограммой нам предписано вывезти на Большую землю порожние газовые баллоны и бензиновые бочки. Приказ есть приказ. Приходится выполнять, и мы в сопровождении «газика» отправляемся в старый лагерь. Бочки грузим на автомобиль, а баллоны – на санки, в которые превратилась грузовая дверца, выдранная Комаровым с помощью лома из фюзеляжа.

Казалось бы, нами должно владеть единственное чувство – радость. Радость по случаю успешного окончания работы, окончания многотрудной лагерной жизни. Но почему же тогда то один, то другой полярник, отложив в сторону топор или молоток, отрешённо смотрит куда-то в пространство? Почему всё чаще и чаще я улавливаю во взглядах товарищей нескрываемую грусть? И всё-таки трудно поверить, что всего через несколько дней наступит конец всему – вахтам, тревогам, изнуряющей работе. И всё чаще звучит слово – последний. Последний «срок», последний «кабан», последняя вахта, последнее наблюдение. А ведь скоро прозвучат и слова «последний обед».

Строительство дороги на аэродром подходило к концу, как вдруг лёд задвигался, закряхтел, и в считаные минуты от дороги остались рожки да ножки. Надо было только посмотреть на наши кислые лица. Столько трудов, и всё насмарку! Ну, да Бог с ней, с дорогой. А что с полосой? Этот вопрос мучает нас до самой ночи. Едва затихло торошение, мы, найдя окольный путь, устремились на аэродром. Нам повезло. Он остался целым и невредимым.

С самого утра все занялись такелажными работами. Одна бригада отправилась в старый лагерь за остатками имущества, вторая приступила к приведению в порядок аэродрома и расчистке дороги из лагеря к взлётно-посадочной полосе. Мазурук попросил нас на всякий случай удлинить полосу метров на триста. Мы уже давно приноровились к ремонтным работам и, несмотря на изрядный мороз, работали довольно бойко, благо Миляев подал рациональную идею притащить на аэродром палатку, газовый баллон, плитку и несколько ящиков, послуживших табуретками. Теперь, промёрзнув, можно было посидеть у огонька, отогреться и даже попить чайку с печеньем.

Гурий с Иваном на всякий случай промерили толщину льда на аэро-дроме и радостно доложили Сомову, что толщина достигла уже метра, так что мы могли принять не только «Ли» и «Илы», но даже Пе-8. Но все изрядно намучились, срубая торосы, засыпая осколками льда трещины и выбоины, и обед прошёл необычно – без разговоров, тем более никаких праздников не предвиделось, разве что дождаться мая. Так мы похлебали бы уже щей из остатков бульона от окорока, пожевали бы осточертевшую кашу с жёсткой олениной и отправились продолжать «доведение до ума» взлётно-посадочной полосы, как молчаливо проходившую трапезу нарушил голос Миляева:

– Михал Михалыч, а как же завтрашний праздник?

Все мигом насторожились, ожидая очередного миляевского розыгрыша.

– Это какой такой праздник, Николай Алексеевич? – удивился Сомов.

– Как какой? Насколько я помню, завтра у вас день рождения. Дата не круглая, но всё-таки дата.

Я взглянул на Сомова. Глаза его смеялись.

– Ну, Алексеич, вы хитрец.

– А что доктор наш скажет? Что у него по сусекам? Не завалялось ли чего вкусного?

Все сразу оживились, и конец обеда прошёл в бурном обсуждении праздничного меню.

5 апреля

Покормив всех завтраком, я прихватил волокушу и отправился в старый лагерь. К моему удивлению, экспедиция прошла весьма успешно. Во-первых, я вспомнил, что в аварийной укладке, так и не понадобившейся, должен быть ящик с ромштексами. И не ошибся. Они спокойно пережили зимние коллизии и теперь дождались своего часа. В запорошенных снегом руинах бывшего продсклада нашлись закатившиеся под тент три баночки икры, пяток банок шпрот, два круга краковской колбасы и, о чудо, заледеневшая, но хорошо сохранившаяся нельма.

Что касается напитков, то, кроме традиционного спирта с томатным соком и трёх (последних) бутылок портвейна, неистощимый на выдумки Миляев преподнёс имениннику бутылку напитка неопределённого цвета с этикеткой ручной работы «Трест Арарат, ГУСМП. Ликёр. ДС-Юбилейный». Напиток сильно отдавал горелым спиртом и жжёным кофе, но оказался весьма приятным на вкус и ядрёным по крепости. Список напитков дополнила бутылка шампанского, подаренного Ильёй Павловичем.

8 апреля

Старый лагерь опустел. Сиротливо чернеют брошенные палатки. Осталось лишь самое ненужное. Зато в новом посёлке и на аэродроме высятся штабеля грузов, готовых к отправке.

Отобедав, все вышли из камбуза покурить на свежем воздухе. И вдруг Миляев вытянулся перед Сомовым по стойке смирно и отрапортовал: «Геофизик Миляев готов к отлёту на Большую землю. Последние наши координаты 81˚45' северной широты и 162˚20' западной долготы. Для продолжения работ на станции оставляю своего заместителя». И он показал на геофизическую площадку. Мы посмотрели в направлении его руки и ахнули. На площадке у треноги теодолита стоял Миляев. Да, да, Миляев, в своей неизменной зелёной ватной куртке спецпошива, подвязанной верёвкой, чёрном меховом шлеме и стоптанных с обгорелым мехом чёрных унтах.

Первым расхохотался Гурий:

– Ай да Коля! Ну и выдумал!

Двойник был сделан превосходно. Миляев с помощью подставки придал ему свою столь характерную позу, что, не будь Николай Алексеевич рядом, ни за что бы не усомнились, что он берёт очередные координаты, прильнув к теодолиту.

Мы несколько ошиблись с расчётами и, когда раздался крик «Летит!», были ещё в лагере. Все попрыгали в машину. Она, к счастью, завелась с пол-оборота, и Комаров погнал её по ледяным ухабам и выбоинам, рискуя поломать рессоры.

Пока самолёт кружил над льдинами, Комаров развёз нас по аэродрому, вручив каждому по круглой зелёной банке – дымовой шашке и коробку спичек с толстыми жёлтыми головками.

Самолёт Мазурука садится у самого «Т» и, пробежав половину полосы, заруливает на площадку-стоянку, расчищенную от бесчисленных ропаков и надувов после ожесточённого спора с Комаровым. Теперь каждая дополнительная работа кажется нам особенно тяжёлой. Следом приземляется Ли-2. Его командир – наш старый друг Виктор Перов. Мы радостно обнимаемся с «крёстным отцом» станции, с которым не виделись целый год. Следом за ним на лёд выпрыгивает знакомая приземистая фигура в длинном, до пят, кожаном «реглане». Это Титлов. Он тоже переходит из объятий в объятия, пристально вглядываясь в наши похудевшие, осунувшиеся лица. Михаил Алексеевич прилетел на разведку. Его «Ил» тоже будет участвовать в эвакуации станции, но пока ожидает своего командира на острове Врангеля. Комаров усаживает его в «газик» и с хозяйским видом везёт по аэродромной полосе. Судя по улыбающемуся, довольному лицу Титлова, аэродромом он остался доволен.

– Ждите нас завтра, – сказал он. – Как только вернёмся с Виктором Михайловичем, так сразу и вылетим.

– Может, на минуточку заскочите в лагерь? Чайку попьём, а если хотите, то чего-нибудь покрепче, – предложил Никитин.

– Нет уж, ребята, спасибо. Как-нибудь в следующий раз, – поблагодарил Титлов и полез по стремянке в кабину.

Но особенно радостной была встреча с Женей Яцуном. Уж как его мяли, тискали в объятиях. Поскольку времени на киносъёмку у него немного, всего два дня, Женя со свойственной ему деловитостью мигом «организовал» дюралевые самолётные санки и, нагрузив их доверху киноимуществом, отправился пешком в старый лагерь. На предложение Комарова «подмогнуть» попутным транспортом он лишь отмахнулся, и вскоре его одинокая фигура исчезла за торосами. Яцун снимал всё. И грозные валы, подступившие к камбузу и радиопалатке, и полузасыпанные снегом широкие трещины, и развалины снежных домиков. Ему, проведшему полгода на станции, всё было до боли понятно. Он словно очутился вместе с нами в тот роковой день «великого торошения». Кассета за кассетой ложилась в меховой мешок. Вернулся он лишь поздно вечером, усталый, потрясённый разрушениями в старом лагере.

Сидя за столом в кают-компании, он всё повторял с сожалением:

– Эх, не дало мне начальство остаться на станции. Это же были бы такие фантастические кадры. Я когда рассмотрел ледяные валы – ужаснулся. А скажите, Михал Михалыч, как это вам удалось дотащить самолёт с аэродрома в лагерь? Откуда только силы взялись справиться с такой махиной?

Сомов только пожал плечами.

Самолёты ушли на юго-запад, увозя с собой двух наших товарищей – Гурия Яковлева и Колю Миляева. Как им не хотелось расставаться!

10 апреля

Снова в небе гудит самолёт. Это Титлов. Едва затихли двигатели, вниз по трапу буквально скатилась фигура в кожаной куртке. Я первым попал в объятия старого приятеля, штурмана Льва Рубинштейна. Он то прижимал меня к себе, то, отстранившись, вглядывался в моё лицо, словно пытаясь отыскать следы зимних испытаний, с умилением разглядывал мою ассирийскую бороду.

– Ну, молодчина, – то и дело повторял он. – И вообще вы все молодцы. Нам Мазурук ещё на Врангеле рассказал, что вам пришлось пережить.

С Титловым прилетел ещё один кинооператор – Саша Кочетков, непременный участник всех высокоширотных экспедиций, ученик и помощник знаменитого Марка Трояновского, с именем которого связана не одна полярная эпопея.

Погода стояла отличная. На небе ни облачка. Тридцатиградусный мороз приятно щипал щёки и нос. Только лёгкий ветерок сдувал снежную пыль с верхушек торосов.

Следом за Титловым снова прилетел Мазурук. Пока грузились самолёты, Мазурук и Титлов, прихватив с собой кинооператора, отправились в сопровождении Сомова навестить старый лагерь.

Вернулись они потрясённые увиденным.

– Сказать честно, я не ожидал такого, хотя в Арктике многого насмотрелся. – Титлов покачал головой. – Уж очень страшные эти валы торосов. Даже сейчас. А представляю себе, что здесь творилось, когда они наступали.

– Да, в опасную вы попали переделку, – сказал Мазурук. – Но молодцы. Всё выдержали, со всем справились. Настоящие герои.

Мазурук взлетел, а следом за ним Титлов, забрав с собой ещё двоих – Макара Никитина и Сашу Дмитриева. А мы, оставшиеся, возвращаемся в наши опустевшие палатки.

Яцун устраивается на койке улетевшего Яковлева. Монотонно гудит паяльная лампа. Покачиваются подвешенные для просушки унты и куртки. В запотевший круг иллюминатора льётся солнечный свет. В его широком луче резвятся серебристые пылинки. Где-то потрескивает лёд, и тихонечко посвистывает ветерок в вентиляционном отверстии.

Последняя ночь на льдине. Неужели последняя? Даже не верится. Неужели всё осталось позади: холод, испытания, опасности? Но чувство радости смешивается с грустью.

11 апреля

Последний день на льдине. Неужели конец? Этот вопрос чувствуется во взглядах каждого из нас. Почти все грузы сложены на аэродроме, ожидая своего часа.

Прилетевшие Мазурук с Аккуратовым начали торопить нас с отъездом, но поддались на нашу общую просьбу принять участие в последнем торжестве – дне рождения Кости Курко. Я решил блеснуть перед гостями кулинарными талантами: сварил щи из свежей капусты, добавив в них обломок ветчинного бульона, нажарил антрекотов, открыл последние баночки с икрой, наварил картофеля, настругал мороженую нельму. К сожалению, на коронный кекс «сырья» уже не хватило. Стол украсили бутылки шампанского и гора салата из овощей, привезённых лётчиками. После скромных возлияний и чая все отправились в старый лагерь.

– А что будем делать с фюзеляжем? – спросил Сомов, повернувшись к Мазуруку.

– А зачем с ним возиться? Пусть себе лежит как лежал до Второго пришествия, – сказал Илья Павлович, недоумённо пожав плечами.

– Так с меня в Москве шкуру спустят, если мы его не уничтожим, – сказал Сомов. – Только как его ликвидировать, ума не приложу. Аммонал у нас закончился. Да и, будь у нас его хоть тонна, мы бы трёхметровый лёд всё равно не пробили.

– Может быть, ПАРсами (парашютные осветительные авиационные ракеты. – В.В.) попробовать, – подсказал Комаров, – они горят, как звери.

– Ещё как горят! – сказал, ухмыльнувшись, Аккуратов. – Помнишь, Илья Павлович, ту историю с пожаром машины Черевичного?

– Ещё бы, – отозвался Мазурук.

– Так дюраль запылал – не хуже сухого полена.

– Ну что ж, может, попробовать для очистки совести? – согласился Сомов. – Давай, Михаил Семёнович, неси свои ПАРсы.

Комаров отправился в палатку-мастерскую и приволок полные нарты завёрнутых в промасленную бумагу метровых трубок. Их затащили внутрь фюзеляжа, протянули бикфордов шнур. На всякий случай все укрылись за торосами. Но, видимо, пролежавшие под снегом в течение полугода ракеты так отсырели, что даже не пшикнули.

– Ладно, – махнул рукой Сомов, – семь бед – один ответ.

Собрав остатки имущества, мы возвратились в лагерь. Последняя палатка всё ещё сиротливо чернела после учинённого разгрома. Её разобрали без особых хлопот, погрузили на нарты и окружили мачту, на которой трепетало алое полотнище, развевавшееся 376 дней над арк- тическими льдами. Сомов обрезал фал, и тот медленно, словно нехотя, пополз вниз. Раздался залп, второй, третий. Всё. Финиш. Дрейфующая станция «Северный полюс – 2» прекратила своё существование.

Комаров сел за баранку, выжал сцепление и дал газ. Машина медленно покатилась на аэродром. Мы потопали следом за ней. Дорогу за ночь перемело, и нам то и дело приходилось вызволять «газик» из глубоких сугробов. Ветер усилился, швыряя в лицо горсти снега. Наконец машина выбралась на лёд аэродромной полосы и увеличила скорость. Позади неё из стороны в сторону болтались тяжело нагруженные нарты. Из притороченного к ним большого ящика с решёткой выглядывали растерянные мордочки щенков. Мы разобрали последнюю палатку, служившую убежищем для строителей аэродрома, и один за другим поднялись по стремянке в мазуруковский «Ил», где борт-механик Камирный уже накрыл для гостей стол. Только Ваня Петров со своими громоздкими ящиками, набитыми оборудованием гляциологов, погрузился в самолёт Титлова.

Двигатели прибавили обороты, и машина, набирая скорость, покатилась по полосе. Быстрее, быстрее. И вот уже колёса оторвались ото льда. Мы в воздухе. Мазурук делает прощальный круг над руинами лагеря. Мы до боли в глазах всматриваемся в чёрные пятачки вросших в лёд палаток, грозные валы торосов и редеющий столбик дыма над костром.

Герой Советского Союза полярный лётчик И.С. Котов

Герой Советского Союза лётчик И. Черевичный (справа) и полярный штурман В. Аккуратов

У могилы полярных лётчиков Шикова и Воробьёва на мысе Челюскин

Герой Советского Союза И. Мазурук

Эпилог

Миновало три года. И снова надо мной был купол палатки, в иллюминатор заглядывал луч незаходящего полярного солнца, и позёмка тихо скреблась в кирзовую стенку.

Я снова на льдине, снова в роли врача и на этот раз – завхоза, должности столь же ненавистной, как и прошлая – повара. Теперь нас именуют «Северный полюс – 3». На станции 17 человек, и среди них трое – друзья по незабываемому дрейфу СП-2: радист Костя Курко, шифровальщик Саша Дмитриев и механик Михаил Комаров. Мы уже два месяца как обосновались в нашем новом ледяном лагере и с нетерпением ждём главной новости: сообщения геофизиков о прибытии льдины на Северный полюс. Однако новость, услышанная нами, была ещё более удивительной.

– Доктор, – раздался за стенкой палатки голос радиста Лёни Разбаша, – Константин Митрофанович просит срочно зайти на радиостанцию.

Я встревожился и, быстро одевшись, помчался к радистам, на ходу прикидывая, что там могло приключиться. Едва я переступил порог радиостанции, как Саша Дмитриев, сидевший рядом с Костей, вскочил на ноги.

– Виталий, – радостно воскликнул он, – наша льдина отыскала нас! Представляешь? Масленников во время ледовой разведки её не- ожиданно обнаружил. Жаль только, сесть ему не удалось. Как назло, по соседству не оказалось ни одного порядочного поля.

Действительно, лётчик Виталий Масленников, совершая полёты в районе Полюса относительной недоступности, где была высажена одновременно с нашей дрейфующая станция «Северный полюс – 4», обнаружил среди льдов всего в 300 километрах от неё палатки никому не ведомой экспедиции. Ошеломлённые открытием, они прошли бреющим полётом над льдиной и лишь тогда поняли, что это остатки нашей доброй СП-2.

Немедленно было принято решение высадиться на неё. И это было не только ностальгическое любопытство. Для учёных крайне важно было обследовать состояние льдины, узнать, насколько изменилась её поверхность, что произошло с ледяными валами, сокрушившими лагерь, какие превращения претерпела льдина за три прошедших года. Однако и второй полёт не принёс успеха. И третий, и четвёртый. Льдина словно сквозь землю провалилась.

6 июня 1954 года с дрейфующей станции СП-4 поднялся вертолёт Ми-4 и взял курс на север, туда, где лётчик Лебедев обнаружил льдину, покинутую три года назад зимовщиками станции СП-2. Вертолёт был в воздухе уже часа полтора, как вдруг командир машины В.Е. Мельников, обернувшись, крикнул в открытую дверцу пилотской:

– Внимание! Вижу по курсу сомовскую льдину.

Все приникли к иллюминаторам.

Вертолёт сделал круг над лагерными руинами и опустился неподалёку от фюзеляжа – кают-компании. Первым выпрыгнул на лёд Иван Григорьевич Петров. Под лучами незаходящего полярного солнца всё вокруг искрилось и сверкало.

– Вот это и есть наш старый лагерь, – сказал дрогнувшим голосом Ваня, пытаясь смахнуть набегающие слёзы.

Все молча столпились вокруг, понимая, сколь волнительна для него эта встреча с прошлым. Первым молчание нарушил Александр Григорьевич Дралкин. Почти четыре года назад он вместе с Сомовым высадился на эту льдину, ставшую надолго островом жизни для маленькой группы зимовщиков.

– Давай, Иван, поделись с нами своими воспоминаниями, – сказал он, оглядываясь по сторонам.

– Это наш лагерь, где мы едва не погибли в феврале пятьдесят первого. А вон и наша палатка, в которой мы жили вместе с Гурием Яковлевым много месяцев. – И он показал рукой на сооружение, напоминавшее огромный диковинный гриб. Ножкой ему служил полутораметровый толстый ледяной столб, а шляпкой – выгоревший добела купол палатки. Ещё два таких же «гриба» возвышались неподалёку. Видимо, брезент и шкуры, устилавшие пол, препятствовали таянию, в то время как лёд вокруг палаток расплавился под лучами солнца.

– А вот это – наша кают-компания, где мы провели немало весёлых часов. Это всё, что осталось от самолёта Осипова, разбившегося осенью 1950 года.

– Как же вам удалось перетащить такую махину? – удивлённо спросил штурман Н.Г. Черногорский.

– Так у них же автомобиль был, – сказал Дралкин.

– К сожалению, Александр Григорьевич, наш «газик» мирно покоился в сугробе.

– Неужели вы своими силами приволокли такую груду металла? Это ж надо, – сказал Мельников, покачав головой. – Наверное, от аэродрома до лагеря расстояние не меньше полутора километров.

– Точно полтора километра, – подтвердил Петров.

– Ну, богатыри, – восхитился Мельников. – Только за одно это вам надо памятник поставить.

– Да уж какой там памятник! Разве что этот курган, – показал Иван пальцем на ледяной холм, возвышающийся неподалёку от фюзеляжа. – Это всё, что осталось от вала, который едва не отправил нашу станцию в преисподнюю.

Глядя на эту мирно сверкающую голубизной восьмиметровую громаду, трудно было представить, что она двигалась, грохотала, сокрушала всё на своём пути. Льдины, образовавшие вал, обтаяли, спаялись, превратившись в единый монолит.

– А где же ваши знаменитые трещины, расколовшие льдину на части? – спросил Дралкин, осматриваясь по сторонам.

– Ума не приложу, – сказал Петров. – Одна, самая широкая, была здесь, рядом с нашей рабочей палаткой, и разорвала её пополам. Другая образовалась вон там, неподалёку, за палаткой гидрологов. Видите, на её месте остался лишь небольшой холмик?

– Я думаю, – сказал Дралкин, – они смёрзлись, а затем в процессе таяния сровнялись с окружающим льдом. В общем, гляжу я, ваша станция ни дать ни взять настоящий арктический музей среди льдов.

– Давайте, ребята, тащите бур. Интересно, насколько изменилась толщина льдины за эти годы?

Принесли бур, и Ваня первым взялся за его ручки. Сантиметр за сантиметром стальное жало вгрызалось в лёд. Когда наконец оно коснулось воды, Петров опустил ледомерную рейку в лунку и присвистнул от удивления.

– Вот это да! Как было три метра, так и осталось три.

– Вот вам яркий пример равновесия в природе, – сказал Дралкин. – Сколько стаяло сверху под лучами солнца, столько и наросло снизу. Так что научный факт омоложения льда можно считать доказанным.

Побродив по лагерным руинам, Ваня с горечью убедился, что, кроме фюзеляжа, трёх палаток-грибов да холмика на месте гидрологической палатки, больше ничего не осталось. Исчез даже сломанный столб ветряка и деревянные стеллажи, на которых хранились продукты.

– Может, навестим наш последний лагерь? – предложил Петров. – Там, возможно, тоже что-нибудь сохранилось.

Но поиски оказались безуспешными. То ли льдину сломало новым торошением, то ли её унесло в неизвестном направлении. Пока учёные обследовали льдину, штурман вертолёта уловил момент, когда солнце, вырвавшись из объятий лохматых облаков, явило свой огненный лик, и, определив его высоту, вычислил координаты льдины: 73˚ северной широты и 176˚65' западной долготы. Взглянув на эти цифры, Петров даже присвистнул от удивления. Продрейфовав четыре года и описав гигантскую окружность, льдина вернулась почти на то самое место, откуда начались её скитания.

В общем, всё возвращается на круги своя. И лишь наше последнее пристанище – лагерь № 2 бесследно исчез в океане вместе с остатками палаток, снежными домиками и двойником Миляева, склонившимся к теодолиту.

Часть 3

Год на полюсе

24 марта 1954 года

Последняя ночь перед отъездом. В комнате, с которой придётся надолго расстаться, всё напоминает о дороге: полуоткрытый чемодан, мохнатая пыжиковая шапка на стене, меховые сапоги с раскрытыми молниями, развешанные на стульях многочисленные предметы полярного туалета. Становится немного грустно. Правда, если верить приметам, я завтра не улечу: чёрные кошки, пустые вёдра и, наконец, зуб, сломавшийся чуть ли не за три часа до отлёта.

Всё ещё не верится, что через несколько часов начнётся долгий путь. Впереди холод, метели, гул торошений, скрежет льда и борьба с суровой арктической природой.

Меня будят громкие автомобильные гудки. Потом раздаётся нетерпеливый звонок. У входа стоит Игорь Владимирович Заведеев – радист будущей станции «Северный полюс – 4». «Иду, иду!» – торопливо говорю я и бросаюсь к вещам. Ещё несколько минут, и машина увозит нас на аэродром. За стеклом мелькают по-зимнему голые скверы, пробуждающиеся улицы, ещё полупустые автобусы и троллейбусы… Мы больше молчим, изредка перебрасываясь короткими фразами, и всё смотрим по сторонам. Когда-то снова мы вернёмся на эти улицы, встретим ясное московское утро, вдохнём мартовский весенний ветер Москвы, порывисто залетающий к нам в машину! Вот уже и окраина. Машина мчится мимо маленьких деревянных домиков и, круто повернув, въезжает в рощицу. По сторонам бегут тёмные стволы деревьев, утренний ветер прощально качает их обнажённые ветви. Аэродром – огромное бурое поле с белыми пятнами ещё не стаявшего снега. Длинная цепь экспедиционных самолётов поблёскивает серебром распластанных крыльев. На носу каждой машины в голубом круге нарисован вставший на задние лапы белый медведь – эмблема полярной авиации. Всюду, куда ни глянешь, оживлённые группы людей, одетых явно не по-весеннему: скрипящие кожей коричневые тёплые куртки, меховые шапки и сапоги. Люди толпятся у открытых самолётных дверей, передавая стоящим внутри бесчисленные ящики, мешки с продовольствием, баллоны с газом, тяжёлые катушки с гидрологическим тросом… А в ворота аэродрома то и дело въезжают гружённые доверху ЗИСы и ГАЗы. Участники воздушной экспедиции уже в сборе. Среди них полярные лётчики, налетавшие многие тысячи километров над Ледовитым океаном, и широко известные учёные – геофизики, метеорологи и аэрологи, многократные участники высокоширотных экспедиций. Немало здесь и молодых специалистов, впервые отправляющихся в Центральный полярный бассейн.

У каждого своя задача. Одни, проведя «сезонную» исследовательскую работу на льду океана, через два-три месяца вернутся на Большую землю. Другие – сравнительно небольшая часть экспедиции – останутся на дрейфующих льдинах для непрерывных научных изысканий в течение целого года.

В отличие от всех предыдущих, нынешняя высокоширотная воздушная экспедиция, носящая название «Север-6», разбита на три самостоятельных отряда. Один из них, во главе с Героем Советского Союза Ильёй Спиридоновичем Котовым, должен высадить в Западном секторе Северного Ледовитого океана дрейфующую научно-исследовательскую станцию «Северный полюс – 3», которой поручено руководить Герою Социалистического Труда, кандидату географических наук Алексею Фёдоровичу Трёшникову.

Второму отряду, опытнейшего полярного лётчика Михаила Алексеевича Титлова, поручено организовать дрейфующую станцию «Северный полюс – 4» в Восточном секторе океана, начальником которой назначен кандидат географических наук Евгений Иванович Толстиков. Третий отряд проведёт научные работы в ещё не обследованных районах Центрального полярного бассейна. Эту группу возглавят два героя Советского Союза – полярный лётчик Иван Иванович Черевичный и учёный-геофизик Михаил Емельянович Острекин.

…Итак, через 30–40 минут машины с бело-голубыми эмблемами полярной авиации понесут нас в Страну вечных льдов.

Последние минуты перед вылетом. Неутомимые корреспонденты щёлкают со всех сторон фотоаппаратами, пока не раздаётся команда: «По самолётам!» В руках у жён появились носовые платки. То одна, то другая нет-нет да и отвернётся, стараясь скрыть набежавшие слёзы. Прощальные слова и добрые напутствия потонули в гуле моторов.

Первым в воздух уходит флагманский Ил-2 Н-440. За его штурвалом Герой Советского Союза Илья Павлович Мазурук. На борту корабля начальник Главсевморпути Василий Федотович Бурханов, возглавляющий экспедицию «Север-6». Самолёты взмывают один за другим. А вот и наша очередь.

Машина, чуть подрагивая на бетоне взлётной дорожки, заруливает на старт. Лётчик убирает газ, и становится вдруг необыкновенно тихо. Но ненадолго. Моторы загудели снова, сильнее, сильнее. Винтов уже не видно: лопасти слились в прозрачную серебряную плёнку. За окнами проносится череда самолётов, ещё стоящих вдоль дорожки, аэродромные строения, фигурки провожающих… Земля начинает исчезать в густых облаках, лениво обступающих нас. Механики включают подогрев кабины. Становится тепло, и мы, сбросив тяжёлые полярные одежды, располагаемся со всеми возможными удобствами.

Каждый коротает время как может – и четыре часа полёта проходят незаметно. Скоро Архангельск. Уже зачернели вдали высокие трубы заводов, а под крыльями проплыла извилистая белая лента Северной Двины.

После ночёвки на Кегострове самолёт уходит на Амдерму. Совсем недавно этого посёлка, находящегося на арктической границе Европы и Азии, не было на картах, а сегодня здесь высятся двухэтажные дома, поблёскивают окнами магазины, и голоса ребятишек, весёлые даже в непогоду, звучат на некогда безлюдных берегах Карского моря.

Арктика зовёт на лёд, бездействие томит, и дни вынужденной задержки в Амдерме тянутся необычно медленно.

Только 30 марта погода наконец угомонилась, и мы берём курс на остров Диксон, с тем чтобы вылететь оттуда дальше, на мыс Челюскин. Отсюда и с островов Северной Земли начнётся наступление на полюс.

Отряд Котова должен был найти для нашего лагеря подходящую льдину, тогда через океан перекинется невидимый воздушный мост, и тонны грузов для дрейфующей станции «Северный полюс – 3» совершат далёкое путешествие – за тысячи километров от земли. Распростившись с гостеприимным хозяином «Ила», лётчиком Васильевым, перегружаемся на Ли-2 Н-531, которым командует хорошо знакомый нам лётчик Пётр Павлович Москаленко. Пока я вожусь со своим объёмистым медицинским багажом, в кабину входит ещё один пассажир, высокий, плотно сбитый человек. Это Константин Митрофанович Курко, начальник будущей радиостанции «Северный полюс – 3», мой старый приятель по дрейфу на станции «Северный полюс – 2» в 1950–1951 годах. Он не раз зимовал на полярных станциях, летал бортрадистом и, как говорят, собаку съел по части полярных дел. Сейчас он досадует на свою неосмотрительность: лётчик, с которым он прилетел на Диксон, по ошибке увёз его спальный мешок. По-хозяйски устраиваясь в кабине, неторопливо расстёгивая меховую куртку, Константин Митрофанович продолжает ворчать на ни в чём не повинного лётчика.

Путь от Диксона до мыса Челюскин затягивается на четыре с лишним часа из-за сильного встречного ветра. Сквозь замёрзшие стёкла едва виднеются изрезанные гребнями свежих торошений ледяные поля Карского моря.

Мы садимся, встреченные яркими солнечными лучами, сверканием снега и тридцатиградусным морозом.

Здесь уже трое наших. Аэролог Платон Платонович Пославский, человек с коротко подстриженной бородкой, неторопливыми жестами и застенчивой улыбкой, – старейший полярник, уже поседевший на арктической стезе. Комсомолец-радист Леонид Наумович Разбаш – потомственный северянин: его отец и братья тоже осваивали Север. Несмотря на свою молодость, он уже имеет четырнадцатилетний полярный стаж. По характеру живой и остроумный, Лёня, однако, ещё по-юношески вспыльчив, и при слишком острой шутке в его серых глазах загорается огонёк обиды. Евгений Павлович Яцун, кинооператор станции, хорошо знаком мне по прошлым экспедициям в Арктику. Бывал он и сдержанно-молчаливым, и прямолинейным до резкости. Но трудолюбие и настойчивость всегда были неизменны в нём. Яцун давно свыкся с трудностями походной жизни. Где только не побывал со своей камерой этот неутомимый кинолетописец: в степях Монголии и на далёком Сахалине, под солнцем Средней Азии и на дрейфующей станции «Северный полюс – 2»! Теперь он уже приступил к съёмкам нового кинофильма, посвящённого Северу…

Вместе со старожилами мы расположились в одном из домиков, громко названном гостиницей. Из щелей голых дощатых стен выглядывали пучки войлока; большая, в полстены, печь, топка которой входила в обязанности постояльцев, распространяла приятное тепло; походные складные койки, на которых нам предстояло спать ещё целый год, и увесистые тюки с нашим полярным обмундированием придавали этой большой комнате бивуачный вид. Но этот домик был последним земным уютом на пути к полюсу.

Спали мы недолго. Яркие солнечные лучи, пробившись сквозь заледеневшее стекло окон, приветливо глянули в комнату. Первым высунулся из-под одеяла Разбаш.

– Вставайте, завтракать пора, – произнёс он довольно бодрым голосом, взглянув на часы.

– Ну что ж, не будем нарушать местных порядков, – сонно сказал Платон Платонович, садясь на койке.

Наскоро умывшись, мы вышли из домика.

Утро, необыкновенно тихое, приветливое, встретило нас ослепительным блеском снега, непорочной голубизной неба, морозным воздухом, каким-то удивительно чистым и вкусным.

– «Мороз и солнце, день чудесный», – продекламировал за моей спиной Лёня.

– Хорошо, слов нет, но холодновато, – поддержал Яцун, плотно застёгивая меховую куртку. – Боюсь, как бы затворы у фотоаппаратов не замёрзли.

– Хватит философствовать, пошли завтракать, – раздался сердитый голос Курко, видимо, всё ещё не забывшего об «уехавшем» спальном мешке.

По хрустящему снегу мы неторопливо идём в столовую авиапорта.

Вдруг утренняя тишина разрывается заливистым лаем. Навстречу нам со всех сторон сбегаются собаки всевозможных мастей и оттенков; стараясь поспеть за всеми, ковыляют жертвы драк и капканов, две трёхногие мохнатые калеки. Псы здесь, как и на других зимовках, очень приветливы: умильно заглядывают в глаза, виляют хвостами и всячески стараются выразить свои чувства к человеку. Самые смелые подходят совсем близко, с любопытством обнюхивая наши собачьи унты.

После завтрака каждый из нас принимается за неотложные дела. Радисты заливают аккумуляторы. Яцун бродит по торосам, нагромоздившимся прямо у берега, проводя первые съёмки. Я с помощью Пославского перекладываю медицинское оборудование. За работой быстро наступает вечер. Огромный солнечный диск уплывает за горизонт. Всё вокруг погружается в голубоватую дымку сумерек – домики полярной станции и ледяная гладь пролива Вилькицкого.

3—13 апреля

До чего утомительны эти дни ожидания! Когда уж наконец мы улетим на льдину? Эта мысль не даёт покоя ни днём ни ночью.

Котов и начальник дрейфующей станции «Северный полюс – 3» Алексей Фёдорович Трёшников ежедневно по многу часов подряд летают в поисках подходящей льдины для дрейфующей станции. Вот уже в который раз возвращаются они «с пустыми руками», усталые, молча забираются в спальные мешки, чтобы после короткого сна вновь продолжать разведку. Ледовая обстановка в районе, намеченном для нашей высадки, крайне неблагоприятна: большие пространства чистой воды, исторошенные ледяные поля.

Пока идут эти бесплодные поиски основной льдины, самолёт Москаленко совершил посадку на лёд почти посредине расстояния между островами Северной Земли и районом будущей станции. Отсюда легче будет производить поиски. На эту промежуточную базу уже начали завозить бочки с бензином, баллоны с газом и продовольствие. Наконец 9 апреля на землю полетела долгожданная радиограмма: «Льдина найдена; координаты 86˚ северной широты и 175˚ западной долготы».

Наступило 13 апреля. С утра задул ветер. Замела позёмка, шелестя потоками снега по насту.

Мы никого не ждали: аэродром закрыт… Но вот всё сразу стихло, и вместе с успокоением природы начались наши беспокойства. Сначала маленькие: у туманной станции зимовщики убили трёх напавших на них медведей, и мы отправились туда смотреть охотничьи трофеи. Но уже на полпути кто-то воскликнул: «Самолёт!» И действительно, на горизонте появилась отчётливо видная и быстро приближающаяся точка – самолёт полярного лётчика Героя Советского Союза Фёдора Анисимовича Шатрова. Итак, едем!

Начался сложный процесс переодевания, натягивания громоздких ватных костюмов, от которых с треском отлетали плохо пришитые пуговицы. Но такие мелочи уже не способны были испортить наше настроение…

Последним забрался в кабину Константин Курко, держа под мышкой большого серого пса. Тот, безразлично свесив лапы, никак не проявлял своего отношения к происходящему, его преданные глаза, казалось, говорили: «Льдина или берег – не всё ли равно… Вокруг люди, значит, всё в порядке…»

В 13:05 самолёт поднялся в воздух. Проплыли под нами заметённые снегом домики полярной станции, ветряк с обломанными крыльями, гурий Амундсена – проплыли и исчезли. Впереди только белое пространство, сверкающее в лучах солнца. Самолёт лег курсом на норд. Внизу – ледяное поле, изрезанное грядами торосов и разводьями. Но час прощания с землёй ещё не наступил. Слева, то исчезая в тумане, то проглядывая сквозь лохматые облака, долго маячили обрывистые берега Северной Земли, открытой осенью 1913 года русской гидрографической экспедицией. Я всматриваюсь в их суровые, неприветливые очертания, и мне кажется, что где-то там, во мглистой дали, движутся длинные нарты, запряжённые собаками, и трое людей, измученные долгими переходами, настойчиво продвигаются всё дальше и дальше на север…

Наконец осталась позади северная оконечность острова Большевик.

Прощай, земля!.. Самолёт поворачивает на северо-восток, и вот уже под нами бескрайние пространства Северного Ледовитого океана.

Разводья становятся шире, то превращаясь в длинные извивающиеся реки, то образуя просторные озёра, чуть подёрнутые «салом», над которыми клубится лёгкий дымок. Здесь и там белые глыбы айсбергов курганами возвышаются над полем. Ритмично гудят моторы, и под их размеренный говор невольно складываются строки стихов:

Подо мною океан без края,

Далеко остались берега.

Мы летим, и впереди, я знаю,

Холод, лёд и вечные снега.

А внизу, куда ни глянешь, всюду

Чёрной тушью трещины легли,

И торосов дремлющие груды,

Как хребты, виднеются вдали.

И винты поют не умолкая.

Эта песнь прекрасна и строга.

Подо мною океан без края,

Холод, лёд и вечные снега.

В 16 часов мы проходим над промежуточной базой Москаленко. Внизу отчётливо видны самолёты и крохотные фигурки людей. А ещё часа через два вдали на снегу показалось чёрное пятнышко. Мы у цели! Снизу нам приветственно машут первые поселенцы льдины. Но мы проходим мимо, чуть дальше, туда, где на ровном ледяном поле виднеется маленькая двукрылая птица Ан-2. Здесь – перевалочный пункт, который назван «подскоком». Это своего рода станция «Северный полюс – товарная». Лагерь будущей станции, который мы видели с воздуха, лежит километрах в семи к северо-востоку на паковой, трёхметровой толщины старой льдине. На ней слишком много застругов и «лбов» – тяжёлые самолёты на неё сесть пока не могут. Грузы приходится возить на подскок, а оттуда с помощью Ан-2, выполняющего роль грузового такси, перебрасывать в лагерь станции.

Мы перегружаемся на эту машину Героя Советского Союза Михаила Протасовича Ступишина и через несколько минут приземляемся (если можно приземляться посреди океана) прямо возле одиноко стоящей маленькой палатки. Навстречу нам, размахивая шапками, выбегают зимовщики, прилетевшие за пять часов до нас на облюбованную поисковой партией льдину.

В палатке приветливо горит газ, аппетитно шипят приготовленные гостеприимными хозяевами бифштексы. Но, как ни широко полярное гостеприимство, в одной палатке нам всем не разместиться. Жителей на льдине пока ещё немного: кроме нас – кинооператор Яцун, гидролог Александр Иванович Дмитриев, метеоролог Анатолий Данилович Малков, геофизик Николай Евдокимович Попков и корреспондент «Огонька» Савва Морозов.

Выходим на «улицу». Кружась над головой, падает мелкий снег. Тридцатиградусный мороз, сдобренный изрядной порцией ветра, заставляет поначалу кутаться в шерстяные шарфы. Однако время не ждёт. Мы, новоприбывшие, берёмся за свёртки с палатками…

Это добрые старые КАПШ-1, не раз хорошо послужившие нам в экспедициях. Их сконструировал для арктических исследователей инженер-полярник Сергей Анатольевич Шапошников в 1948 году, и с тех пор они надёжно укрывали участников высокоширотных арктических экспедиций от северной непогоды.

Яцун и Разбаш ловко соединяют с помощью поперечин нижние концы дюралевых дуг, а я, став в центре разостланного на снегу прорезиненного пола, высоко поднимаю над головой металлический круг с секторами – соединительный венец. Как только Курко вставляет в сектор верхний конец дуги, я туго завинчиваю барашек. Работать приходится без перчаток, и невыносимо мёрзнущие руки то и дело засовываешь глубоко за пазуху, чтобы хоть немного отогреть задеревеневшие пальцы. Наконец дюралевый каркас собран. «Теперь наденем верхний намёт», – говорит, поёживаясь от холода, Яцун. Его уверенный тон «старого практика» заставляет всех взяться за тяжёлое черное полотнище из плотной тонкой кирзы. Раскачав посильнее, мы набрасываем его на каркас и, завернув нижний край под поперечины, пристёгиваем полог клевантами.

Двое из нас забираются в палатку закреплять внутренний полог из грубой двухслойной белой бязи, а двое «несчастливцев» остаются снаружи на ветру подвязывать пол к петлям, нашитым вдоль всей нижней кромки кирзового полотнища. Остаётся укрепить у входа раму с откидной дверью, вставить в прорезь круглый глаз иллюминатора – и наше экспедиционное жилище готово. Оно весит всего 68 килограммов, так что перенести его с места на место в случае необходимости не составит большого труда.

Если в палатке разместиться поплотнее на пушистых оленьих шкурах, которыми в два слоя плотно застлали пол, места хватит и на десять человек.

Но в столь малых коммунальных нормах жилплощади нет никакой необходимости, тем более каждая палатка будет нам служить не только жильём, но и рабочим местом. Теперь остаётся «последний штрих»: мы берёмся за лопаты, и скоро вокруг основания палатки вырастает снежный вал – так её будет меньше продувать. Оглядев с довольным видом плоды рук своих, мы весело бежим в палатку «старожилов».

Уютно позванивает крышкой кипящий чайник. Тепло медленно разливается по всему телу, и тотчас же начинает клонить ко сну. Но об отдыхе думать рано. Отогрелись, попили душистого грузинского чайку – и снова за дело. Пока мы собирали ещё одну палатку, Курко и Разбаш распаковали радиостанцию. Это была стандартная полевая радиостанция типа ПАРКС-0.08 мощностью в 80 ватт. Радисты тут же принялись монтировать на столе матово-чёрные коробки приёмника и передатчика, а мы тем временем стали заносить в палатку зеленоватые ящики с аккумуляторными батареями НКН-60. Сюда же пришлось втащить и генератор ГС-1000, спаренный с бензиновым движком, для выхлопной трубы которого пришлось проделать в полотнище большую дыру. Сразу стало тесно, и становится ещё теснее, когда в палатке появляется лёгкая газовая плитка, соединённая шлангом с газовым баллоном. Но как радостно видеть первый язычок пламени, вспыхивающий над горелкой!..

Закончив работу, ложимся спать. Скоро стенки палатки начнут содрогаться от богатырского храпа. А за стеной будет всё так же тихо шуршать ветер, и тридцатиградусный мороз будет покрывать мохнатой изморозью всё вокруг. Снег запорошит голубоватые торосы, обступившие льдину, которая с сегодняшнего дня станет нашим пристанищем. А пока мы будем спать, она продвинется к северу километров на шесть – семь.

Дрейф начался.

14 апреля

Сегодня впервые мы не можем сказать, что поднялись чуть свет. Солнце, не заходя за горизонт, бродит вокруг льдины. Два радужных столба по сторонам – ложные солнца – переливаются бледными красками.

В нашем городке высятся уже три палатки, и мы принялись с утра за сборку четвёртой – для будущей кухни-камбуза. Эта вместительная овальная палатка тоже конструкции Шапошникова. Тем временем радисты всё подготавливают для подъёма радиомачты. Каждому из нас вручается длинная стальная растяжка. Мачта медленно поднимается и становится вертикально. Ещё одна – и мы надёжно будем связаны с далёкой землёй.

Но пока Яцун запечатлевал организацию радиосвязи, перед нами выросла запорошённая снегом фигура Попкова. Ему требуются помощники по строительству снежных домиков для приборов. Через несколько минут большой сугроб, облюбованный Попковым, превращается под натиском лопат и пил в штабель ровных плотных кирпичей размером 70х30х30 сантиметров. Возвести из них стены – дело уже совсем несложное, надо только, чтобы середина каждого кирпича верхнего ряда ложилась на шов между двумя кирпичами нижнего.

После этой работы отдохнуть снова не пришлось: прилетел Котов, и все пошли на разгрузку самолёта. Правда, в лагере прибавилось ещё четыре рабочих руки, так как с Котовым на льдину прибыли корреспонденты московских газет Павел Барашев и Владимир Севастьянов.

Лохматый старый пёс с громкой кличкой Мамай, привезённый гостями, боязливо жмётся к ногам: не очень-то приветливо встретил его Блудный – так зовут лайку, «похищенную» Костей Курко с мыса Челюскин. Их первое знакомство пришлось прервать, так как оно чуть не перешло в драку.

15 апреля

Где-то за облаками прогудели моторы: на подскок прошёл самолёт Героя Советского Союза Василия Никифоровича Задкова, могучая четырёхмоторная птица, доставляющая нам сразу по несколько тонн продовольствия и бензина.

Ветер усилился. От его резких порывов буханка хлеба, подвешенная для оттаивания в самом тёплом месте, под потолком палатки, раскачивается, грозя свалиться на головы сидящим. Большой фанерный ящик, заменяющий стол, заставлен кружками и невымытыми тарелками. Изо рта идёт пар. Мёрзнут руки. Сильный ветер без труда выдувает из палатки тепло. Перед сном перелистываю вахтенный журнал, в котором уже появились записи. Первая из них гласит: «12 апреля в 11:30 по мск начальник дрейфующей станции СП-3 Трёшников А.Ф., командир лётного отряда центрального направления Котов И.С. и кинооператор Яцун Е.П. высадились на большое поле многолетнего льда. Этот пак был выбран с воздуха несколько дней тому назад, но из-за неровностей поверхности и больших застругов самолёт Ли-2 Н-95 совершил посадку не на нём, а на ближайшей подходящей льдине в 7 километрах к юго- западу.

Сегодня, когда подошёл Ан-2 Н-139, пилотируемый Ступишиным, совершить посадку на пак не представляло большого труда. Дополнительный осмотр показал полную пригодность данной льдины для размещения лагеря.

Размер – 2х2,5 километра.

Толщина в пробной бурке – 2,75 метра.

В 14:00 на аэродром подскока сел флагманский корабль Ил-12 Н-440, пилотируемый Мазуруком И.П. Прилетевшие с ним начальник экспедиции Бурханов В.Ф. и директор Арктического института Фролов В.В. осмотрели льдину и дали добро.

Вечером с Москаленко прилетели начальник аэрологического отряда Василий Гаврилович Канаки, аэролог Игорь Ильич Цигельницкий и повар дрейфующей станции Иван Максимович Шариков. С Канаки мы уже не раз встречались в экспедициях, а в 1950 году, когда дрейфующая станция «Северный полюс – 2» вступила в полярную ночь и часть работников её возвращалась на Большую землю, первым, кого я увидел, выпрыгнув на лёд, был Василий Гаврилович.

– Вот мы с вами так на перекрёстках и встречаемся… – шутил он, аккуратно укладывая в самолёт аэрологическое оборудование для отправки на материк.

На этот раз нам долго придётся работать вместе.

Сколько лет прошло с того дня, когда в Уэлене его руками были выпущены первые радиозонды! За плечами Василия Канаки лежит долгий, трудный путь бывалого полярника, годы зимовок и путешествий по Северу. В каждом его наблюдении, в постановке каждого эксперимента чувствуется большой опыт неутомимого исследователя. Едва успев вылезти из самолёта, он тотчас же принялся за поиски удобной площадки для аэрологических работ.

Игорь Цигельницкий – самый молодой из коллектива станции, худенький голубоглазый шатен с девичьим румянцем на щеках, только недавно окончил арктическое училище. Работа на станции – это его первое боевое крещение в Арктике.

Широкоплечий, высокий Шариков – старый полярный волк. Где он только не зимовал! Метеоролог по специальности, Иван Максимович всё же охотно согласился – лишь бы участвовать в дрейфе! – на должность повара: это была единственная вакансия на станции. Во время зимовок ему не раз приходилось кухарить, и он в совершенстве изучил искусство полярного борщеварения и пирогопечения, а опыт подсказывал, что и как метеоролог он не окажется лишним на льдине.

И вот сегодня заработал камбуз. Наш кок развернулся вовсю: навёл порядок, застлал пол фанерой, а вместо ящиков расставил аккуратные, симпатичные складные столики с такими же складными стульями.

Вечером снова в двух местах промерили толщину нашей льдины. В центре – 2 метра 15 сантиметров, а по краям у трещины – 1 метр 75 сантиметров. Прямо сказать, немного. Но ничего, лучшего во всём окружающем районе нет.

17 апреля

Трудовой день начинается рано. Так как завтракаем мы все в общей столовой, уменьшилась грязь в палатках.

Сразу же после завтрака аэрологи занялись оборудованием своей площадки: расчистили её от снега, поставили радиомачту для приёма сигналов радиозондов. Метеорологи установили будку, флюгер и ветромер. Но, как обычно, кроме основных – профессиональных – обязанностей, у каждого много дополнительных – общелагерных. Вот и аэрологи, кончив свою работу, уходят вместе со всеми остальными выравнивать лётное поле. Оно сплошь покрыто застругами. Потоки ледяных кристаллов, гонимые ветром, словно безостановочный резец, выкраивают на снежном насте эти острогорбые хребты и борозды. Их приходится срезать лопатами почти до основания, а ямы и выбоины заравнивать снегом.

Самолёты экспедиции начали летать один за другим. Полюс – Диксон, Диксон – полюс, полюс – мыс Челюскин. Какими обычными стали для полярных лётчиков эти сложные трассы, словно маршруты самолётов и поездов где-нибудь на материке!

На береговых базах быстро пустеют склады, ещё вчера до отказа набитые оборудованием для дрейфующей станции. Часть наших товарищей заняты там отправкой грузов на лёд, а мы принимаем их в лагере, укладывая и рассортировывая по назначению. С каждым рейсом на нашей льдине появляются новые обитатели. Сегодня в лагере нас уже пятнадцать. Почти две трети состава станции.

Прилетел Алексей Фёдорович Трёшников; до сегодняшнего дня он следил за ходом переброски оборудования на льдину. Его фигура, кажущаяся в полярном обмундировании особенно массивной, появляется то в одном, то в другом конце лагеря. Высокий, плотно сбитый человек с ясным, открытым лицом, с серыми глазами, в которых отражаются твёрдость и невозмутимость характера, он всегда оказывается там, где больше всего нужна его помощь, совет и то, чего не хватает некоторым из нас, – выдержка и спокойствие. В Арктику Трёшников пришёл 16 лет назад, ещё будучи студентом Ленинградского университета. Юношей он уже зимовал на Новосибирских островах. С той поры вся его жизнь связана с работой на Севере. Океанограф, он неоднократно принимал участие в трудных арктических экспедициях. Его диссертация, защищённая в 1944 году, имела большое практическое значение для научно-оперативного обслуживания навигации на Северном морском пути. За большие заслуги в изучении Арктики ему было присвоено звание Героя Социалистического Труда.

По-хозяйски обойдя все палатки, он, как говорится, вступил в свои права.

18 апреля

Дежурный по лагерю гидролог Дмитриев громким голосом оповещает о наступившем часе подъёма. Действительно, на часах уже восемь утра. В палатке светло и страшно холодно: ночью кончился газ в баллоне. Сегодня моя очередь, и приходится, торопливо одевшись, бежать за полным баллоном. Когда пламя снова появилось над плиткой, все остальные вылезли из спальных мешков. Умываемся снегом из свеженаметённого сугроба. Снег мягкий, пушистый, но действовать руками приходится очень энергично, так что хлопья мыльной пены разлетаются по сторонам, замерзая прямо в воздухе.

В 08:50 над лагерем появился долгожданный вертолёт, похожий на гигантскую стрекозу. Машина с гудением покачивается в воздухе, то спускаясь почти отвесно, то бочком-бочком, то вдруг стремительно перемещаясь вперёд. Она опускается на отведённую площадку, и долго ещё крутятся длинные лопасти её несущего винта. Наконец они замирают, и на лёд весело спрыгивает командир вертолёта Алексей Фёдорович Бабенко, с которым многие из нас познакомились несколько лет тому назад на стадионе «Динамо» во время четвертьфинального матча на Кубок страны по футболу между столичной командой Центрального дома Советской Армии и куйбышевской «Крылья Советов». В этот день любителям футбола, заполнившим просторные трибуны стадиона, предстояли сразу два удовольствия: во-первых – посмотреть интересную игру между первоклассными командами, а во-вторых – присутствовать при торжественном вручении золотых медалей чемпионов игрокам ЦДСА, победителям недавно окончившегося футбольного первенства страны. Но зрителей ожидал сюрприз, не предусмотренный программой дня. Не успели затихнуть аплодисменты, как над стадионом, уже окутанным вечерней мглой, послышался рокот мотора. Он всё ближе, ближе, и вот из темноты вынырнул маленький юркий вертолёт. Он завис над самым центром поля, в метре над землёй. По лёгкой лесенке, сброшенной из кабины, вниз быстро спустился человек с огромным букетом цветов, тут же вручённым капитану команды армейцев. Новый взрыв рукоплесканий расколол воздух стадиона. Вертолёт вертикально ушёл вверх и скрылся во мраке неба. За штурвалом машины находился молодой лётчик Алексей Бабенко – голубоглазый украинский парень, уроженец воспетого Гоголем Миргорода.

Экспедиция «Север-6» в гостях у СП-3

Ионосферист Иона Кучуберия

Георгий Матвейчук

Константин Курко (слева), командир вертолёта Алексей Бабенко (в центре), Виталий Волович – на строительстве аэродрома

Отечественный «лендровер»

Перекур

Виталий Волович в роли ассистента профессора-микробиолога Анатолия Крисса

Почти 43 часа находился вертолёт в воздухе по дороге из Москвы до полюса. Впервые в истории авиации эта оригинальная машина проделала столь трудный и опасный путь над Ледовитым океаном на Северный полюс. Теперь роль грузового такси вертолёт возьмёт на себя, и Ан-2 Ступишина может спокойно лететь на промежуточную базу.

Устав за двое суток полёта, вертолётчики укладываются спать.

Прилетевшие вместе с Трёшниковым гидрологи Владимир Александрович Шамонтьев и Георгий Андреевич Пономаренко уже торопятся начать промеры глубины океана. Но для этого во льду надо сначала пробить широкое сквозное отверстие – лунку. Орудуя то пешнёй, то топором, гидрологи выдолбили полутораметровое углубление. Остальную часть работы выполнит аммонит. Безобидный на вид серый порошок насыпается в большую банку из-под сухого масла, которая осторожно опускается в глубокий шурф, проделанный специальным буром. Через четыре с половиной минуты раздаётся грохот. Высоко надо льдом поднялся столб воды, ледяных осколков и белого дыма. Когда дым рассеялся, глазам открылась двухметровая прорубь. На поверхности воды плавают куски льда и комья снега. Гидрологи укладывают над этим окном в океан толстую деревянную раму, укрепляют на ней красноногую лебёдку и, отшнуровав пол у одной из палаток, покрывают ею лунку.

На льдине появляется ещё один брезентовый домик; среди «старых», уже белых от изморози палаток вновь возведённая выделяется чёрным пятном. Под гул паяльной лампы, от которой скоро нечем будет дышать, там идут последние приготовления к промеру дна. Но вот начинает быстро вращаться барабан лебёдки, и трос с грузом на конце погружается в воду. Весело побежала стрелка счётчика. Километр, два, три с половиной! А дна ещё нет. Через сорок пять минут после начала спуска груз коснулся наконец твёрдой земли. Для надёжности промер повторяется. Снова та же цифра. Всё правильно. Лицо обычно невозмутимого Шамонтьева озаряется довольной улыбкой.

– Поздравляю с почином, Георгий Андреевич!

«Видавший виды» Пономаренко тоже радостно улыбается и, раскурив папиросу, присаживается на стоящий рядом стул. Шамонтьев раскрывает гидрологический журнал и на его первой чистой странице выводит чётким почерком: «18 апреля, 12 часов. Глубина океана 3949 метров».

Жизнь в лагере не замирает круглые сутки. Метеорологи каждые три часа идут к своим метеобудкам, стоящим на специально отведённой площадке. Из радиорубки доносится писк морзянки. Над лункой оглушающе трещит мотор лебёдки. Все эти звуки вместе с ярким дневным светом делают представление о ночи весьма расплывчатым.

19 апреля

Под живительными лучами солнца всё вокруг сверкает, переливается красками. Трудно поверить, что сейчас в лагере ночь. Не спят только дежурные – радист и метеоролог.

Как только наступило утро, вертолёт сделал свой первый рейс на аэродром подскока за грузами; он доставил 14 баллонов с газом и мачты для радиостанций.

Перед тем как возвратиться в «гараж» – на стоянку, расположенную возле палатки экипажа, вертолёт совершает несколько кругов над лагерем. Бабенко, Трёшников и Яцун осматривают окрестности с высоты птичьего полёта. Обстановка вокруг льдины вполне благоприятна. Всюду – внушающий доверие сплочённый лёд. Лагерь может разрастаться всё шире и шире.

Аэрологам наконец привезли долгожданное оборудование для получения водорода, которым будут наполняться воздушные шары радиозондов. Огромный резиновый газгольдер – шестикубометровое вместилище для водорода – пока ещё лежит на снегу безжизненным серебристым мешком. Но вот в конусообразном металлическом генераторе с двумя отводами заклокотала, забулькала кипящая вода. Из толстого шланга с хрипом и свистом вырвалась струя пара. Реакция ферросилиция и едкого натра с водой протекает так бурно, что снег, который мы бросаем на бак генератора, шипит, как от прикосновения к раскалённому железу. Водород вместе с парами воды проходит во второй, тоже конусообразный, но несколько меньший по размерам сосуд и, там, как в кальяне, очистившись от этих паров, потом попадает в газгольдер. Однако такого газгольдера хватит на заполнение почти двух шаров. Так впервые на 86˚ северной широты человек налаживает химическое производство.

20 апреля

Вертолёт то и дело улетает на подскок. Невольно проникаешься уважением к этой юркой машине, которой Бабенко владеет в совершенстве. Повинуясь его уверенной руке, вертолёт то вертикально уходит вверх, то пятится назад, словно ухваченная за узду лошадь. При ограниченных возможностях посадки на льдины этот аппарат просто незаменим. Ему не нужна посадочная дорожка: достаточно «пятачка» для колёс – и он уже на «земле». Правда, вокруг, в радиусе 40–50 метров, поднимается настоящая пурга. Но кинооператоров это даже радует. Удивительно удобно: по мановению руки – пожалуйста, в вашем распоряжении метель на Северном полюсе.

21 апреля

Сегодня и мне посчастливилось попасть на борт вертолёта. Мы летим на подскок за автомобилем – вездеходом ГАЗ-69, который доставил с материка тяжёлый транспортный самолёт в полностью собранном виде. Надо помочь перевезти его в лагерь.

«Газик» медленно сползает по доскам на лёд, но тут же застревает в глубоком снежном сугробе. Мы с трудом вытягиваем его на проезжую дорогу. К нашему всеобщему удовольствию, оказалось, что во время перелёта мотор автомобиля не особенно остыл и специального подогрева не требует. Несколько нажатий на стартёр – мотор заворчал, пару раз оглушительно откашлялся и ровно загудел.

Михаил Семёнович Комаров, механик станции, отпустил тормоза, прибавил газку и почти с места, набрав скорость, покатил по аэродрому подскока, оставляя позади снежное облачко. Доехав до конца лётного поля, Комаров развернулся и с шиком бывалого автомобилиста резко затормозил возле самого вертолёта. Однако оказалось, что трудности только начались. Бабенко, промерив несколько раз «газик» в длину и ширину, подозрительно хмыкнул и заявил, что «так сказать, собственно говоря, ничего из этого дела не выйдет: негабаритная штука». Пришлось браться за гаечные ключи; отвинчивать крылья, боковую фару буфера. Примёрзшие гайки поддаются с трудом, миллиметр за миллиметром. Пока мы «пыхтим», демонтируя автомобиль, Кузнецов и Кунченко, механики вертолёта, подкатили бочки с бензином для заправки опустевших баков. Наконец дело сделано. Комаров садится за руль и по уложенным под колёса толстым доскам, готовый по первому сигналу «стой» замереть, въезжает в фюзеляж вертолёта. Бабенко забирается на пилотское сиденье, и вертолёт, едва не касаясь колёсами торосов, улетает в лагерь. Но там при первой попытке проехаться «газик» увязает по самые крылья в снегу, на этот раз всерьёз и надолго. Несмотря на все наши старания, он не двигается с места. Видно, суждено ему будет оставаться в таком печальном положении до запуска трактора.

24 апреля

– Угадай, кто сегодня прилетает к нам в гости? – спросил Костя Курко, усаживаясь рядом со мною за обеденным столом, и, не дожидаясь ответа, сказал: – Мих-Мих.

– Это кто? – словно стесняясь своей полярной неосведомлённости, шёпотом переспросил у меня Жора Кузнецов.

Мих-Мих – это Михаил Михайлович Сомов, наш бывший начальник дрейфующей станции «Северный полюс – 2».

Через несколько часов с машиной Котова на подскок прилетел Сомов. Вот он идёт по лагерю, такой же, как четыре года тому назад, высокий, неторопливый, в тяжёлой меховой куртке. По-прежнему юношеским блеском сверкают его глаза, только резец времени провёл несколько новых морщин на лице. Скоро около Сомова собираются все старые «соратники-дрейфуны» – Женя Яцун, Миша Комаров, Вася Канаки, Саша Дмитриев, Костя Курко. Началось бесконечное: «А помните?» Вспомнить действительно есть о чём. Триста семьдесят шесть дней вместе на льдине в тесных палатках, в мороз и пургу. Дни, которые время никогда не сотрёт из нашей памяти.

23 апреля

С утра задул резкий ветер, небо стало серым, словно полог наших палаток после долгого употребления. У нас ещё по расписанию ночь, но мы работаем ночью, так как самолёты летают по московскому времени, которое отстаёт от местного на девять часов. Накануне на подскок подвезли много груза, и мы непрерывно летаем с Бабенко туда и обратно.

Из кабины вертолёта видны бескрайние ледяные поля, трещины, полукольцом окружающие нашу льдину с запада. Свежезамёрзшие, чуть убелённые мягким снежком, они ещё не утратили своего зелёного океанского цвета. Когда заканчивается рабочий день, оказывается, что осталось ещё много дел, и не только крупных – ведение наблюдений, сборка моторов, измерение глубин, – но и помельче: надо наладить плохо горящую плитку, просушить обмёрзшие койки, зачинить порванные при погрузке брюки, направить бритву…

Понемногу начинают одолевать и предмайские заботы. Первого мая в лагере соберётся не менее 50 человек, а помещения для встречи праздника нет. Наша кают-компания не только мала, но и крайне неудобна: камбуз размещается тут же, рядом со столом. Стены, сыреющие за день, ночью покрываются густым инеем. Он быстро оттаивает уже за завтраком, и холодные капли то и дело норовят попасть за воротник. В такой малоуютной обстановке за праздничным столом не засидишься – тут и в будний день задерживаться не хочется. После обсуждений был разработан грандиозный проект «снежного дворца», к постройке которого мы приступим с завтрашнего дня. Женя Яцун принял на себя обязанности главного архитектора, а прорабом назначили Сомова.

Между прочим, среди грузов Разбаш отыскал ящик с будильниками. Оттаяв, они затикали у нас на столиках совсем по-домашнему.

25 апреля

Из низко нависших туч падает снег. Большие мягкие снежинки кружатся в воздухе, как вечерние мотыльки где-нибудь на Черноморье…

Грузы, палатки покрываются пушистым белым покрывалом. Но для снежного строительства снег не помеха. Сразу же после завтрака, пользуясь нелётной погодой и теплом -7˚, мы берёмся за строительство «дворца».

Возле камбуза после точных промеров и перемеров вычерчивается прямоугольник семь метров на четыре. Вот уже лёг первый кирпич, за ним – другой, третий… По расчётам их нужно всего около трёхсот. Так как поблизости нет подходящих сугробов, человек шесть, запрягшись попарно в нарты, возят строительный материал из «карьера» рядом с вертолётом. Как на солидной стройплощадке, протянуты верёвки с прикреплёнными отвесами. Строители увлечённо возводят стены. Цигельницкий ровняет кирпичи огромным кухонным ножом и, отойдя на несколько шагов, любовно разглядывает то, что получилось. Для него, новичка на зимовке, всё интересно.

К часу дня тучи немного рассеялись, выглянуло солнце. Природа повеселела. Сели перекусить. Странный скрип заставил нас насторожиться. Все прислушались. Скрип и визг торосящегося льда стал слышен совсем явственно – он раздавался где-то совсем близко. Вдруг кто-то крикнул:

– Разводит!

Действительно, метрах в семидесяти пяти от палаток появилась быстро увеличивающаяся тёмная полоса. Когда мы подбежали, западный кусок поля уже отошёл метров на тридцать. В чёрной воде медленно покачивались обломки льда, куски снега. Они медленно плыли навстречу ветру. Обнажённую поверхность океана покрывала мелкая рябь.

– Рано что-то нас начало ломать… – невесёлым голосом сказал штурман вертолёта Минаков, с опаской косясь на разводье.

Старые полярные волки, стараясь казаться равнодушными, тут же начали припоминать «аналогичные случаи».

– Вот помнишь, Саша, – сказал Курко, обращаясь к Дмитриеву, – как нас в феврале пятьдесят первого ломало? По сравнению с теми неприятностями эта трещина – сущий пустяк.

– Пустяк оно, конечно, пустяк, – мрачно вставил Бабенко, – но это дело ни к чему. – Он с досадой бросил ком снега в разводье и повернулся к трещине спиной.

Теперь подскок был отделён от лагеря полосой воды. Трёшников решил обследовать с воздуха ледовую обстановку, и через несколько минут Бабенко поднял свою «жар-птицу» над океаном. Оставляя за собой голубоватую полоску выхлопа, она понеслась на юг, в сторону, куда ушла трещина, оторвавшая от нашей льдины изрядный кусок.

Воздушной разведкой было установлено, что в окружающем лагерь районе появилось несколько новых трещин, идущих параллельно первой.

26 апреля

С очередным самолётом прилетели на льдину два последних члена экспедиции: геофизики Ольгерд Евгеньевич Змачинский и Иона Забыджевич Кучуберия.

Сероглазый худощавый сдержанный Ольгерд и всегда застенчиво улыбающийся Иона как бы дополняют друг друга. Они с первой минуты прибытия в лагерь развивают кипучую деятельность, и по всему видно, что им смертельно надоела затянувшаяся «земная» жизнь.

Работы геофизикам предстоит немало, но пока они вынуждены обходиться своими собственными силами, так как все свободные от научных наблюдений развозят в три отделённых друг от друга места запасы газа и продовольствия.

…Ветер усилился, и красный флаг в центре лагеря бьётся неистово, сгибая алюминиевую мачту. Снега намело столько, что при неосторожной ходьбе можно увязнуть по пояс.

Дрейфуем быстро, почти 10 километров в сутки. Скоро 87˚. Мы плывём безостановочно, хотя движения и не чувствуется, как не чувствуют люди вращения Земли.

27 апреля

Трещина заставила нас поторопиться с рассредоточением грузов. На вертолёте развезли десятисуточные пайки, резервные газовые плитки, ящики с шоколадом и сухарями. Чтобы в случае необходимости удобно было каждый такой склад перетащить в безопасное место, мы укладываем всё на длинные чукотские сани – нарты.

С воздуха лагерь выглядит маленьким посёлком. Между палатками протоптаны тропинки. Тянутся вверх тонкие мачты с ниточками проводов. Всюду снуют люди. На льдине постоянно царит оживление. Вот группа людей, как по сигналу, разбежалась в разные стороны, и тотчас стало видно, как около радиорубки начала медленно подниматься ещё одна высокая красная мачта. Поднялась, замерла, и к её вершине пополз красный флаг. Дополз до верхушки и вдруг, развернувшись, ало заполыхал под свежим ветром…

Палаток становится всё больше: две недели назад была одна, а нынче стало уже шестнадцать. В одних расположились для жилья зимовщики: эти палатки легко отличить по красным газовым баллонам, стоящим рядом с ними. В других ведутся научные работы. В третьих, похожих на шестигранники, сложено научное и техническое оборудование. Радиорубку, обычную жилую палатку, отведённую под радиостанцию, легко узнать по высокой мачте с тонкими щупальцами строп. Едва различимые на белом фоне льда снежные домики принадлежат геофизикам. Всюду штабеля грузов – они подняты на стеллажи, сооружённые из бензиновых бочек, и укрыты сверху брезентом. Пройдёт день – и лагерь ещё расширится. Потом ещё и ещё… Пробьют гидрологи в ледяной толще новую лунку – и над ней раскинется ещё одна палатка. Установят геофизики новый прибор – и поднимутся стенки нового снежного домика. А когда доставят в лагерь разборные арктические домики, тогда уж действительно это будет настоящий посёлок.

После ужина все идём достраивать «зимний дворец». Ещё несколько кирпичей – и стены будут готовы. На пол ляжет ковёр, крышу покроет брезент, подшитый бязью, чтобы было светлее в нашем снежном зале.

28 апреля

Днём заторосило трещину. Молодой лёд, с хрустом наползая на льдину, образовал небольшой вал из голубоватых плоских льдин. Усилившийся ветер свистит в недалёких торосах, рвёт флаги, налетает на палатки, ожесточённо тряся их, и наша льдина, повинуясь ветрам, пересекла 87-ю параллель. Значит, за 15 дней льдина продрейфовала более 100 километров к северу. Температура упала до -13˚.

Завтра в эллинг-палатке, где аэрологи готовят к пуску шары радиозондов, будет организована баня. Поэтому сегодня Бабенко объявил поголовную стрижку и ходит с машинкой в руках по палаткам, расхваливая своё мастерство. Пилот и парикмахер – сочетание специальностей явно уникальное.

29 апреля

Котов привёз неутешительные известия: неспокойно в океане. На всём пути от материка до нашей льдины он видел сплошные разводья и свежие торосы. Значит, идут большие подвижки льда. Наше поле внушает ему опасения.

Ночью, когда все улеглись, я долго брожу по лагерю – сегодня моё дежурство. После разговора с Котовым надо бы испытывать тревогу. Но нет, её подавляет странное чувство радости, покоя.

30 апреля

Лагерь кипит. Достроен наш «зимний дворец». Солнечные лучи пронизывают насквозь его снеговые стены, и от этого внутри домика стоит лёгкий голубоватый полусвет. Яркие ковровые дорожки на полу придают какую-то особую роскошь этому необычному сооружению. А снаружи его украсил даже фронтон, над которым немало пришлось поработать нашим строителям. У Канаки, в эллинг-палатке которого мы вчера наслаждались баней, неожиданно обнаружились сегодня, кроме способностей хозяйственника-организатора, ещё и способности скульптора. Кропотливо ковыряя большим кухонным ножом в снеговой глыбе, он одну за другой «создал» две медвежьи головы, которые получились так удачно, что были тотчас поставлены у фасада «снежного дворца». Ветер колышет флаги, стоящие у каждой палатки. Площадь расчищена. Укрытые зеленоватым брезентом штабеля грузов, выстроившиеся в ряд нарты, трактор, автомобиль – всё имеет праздничный вид. Солнце вдруг разогнало тучи, и ослепительным блеском засияло снежное поле, словно природа вместе с нами готовится к встрече Первого мая.

В палатке вертолётчиков мы лихорадочно доканчиваем выпуск нашей праздничной фотогазеты. Георгий Иванович Кузнецов, механик вертолёта и способный художник, делает последние штрихи; наклеиваются стихи под фотомонтажами, и, наконец, начинаются поиски наиболее выигрышного места для газеты.

1 мая

Первое мая. Мы ждали праздник с таким нетерпением, считая оставшиеся дни, и вот он пришёл к нам на далёкую льдину у Северного полюса. Праздник чувствуется во всём: в радостном оживлении людей, то исчезающих в палатках, то спешащих к кают-компании со свёртками в руках, в широких улыбках на лицах, в кумаче развевающихся знамён, в ароматах, доносящихся с камбуза, в смехе, в блеске глаз, наконец, в самой природе.

Суровая северная природа, словно встречая вместе с нами великий народный праздник, предстала во всей своей чистой, строгой красе.

На площадке посредине лагеря, названной Советской площадью, высится наш «зимний дворец».

К 12 часам, когда флагманский самолёт экспедиции сел на подскоке, Трёшников вылетел встречать гостей. И едва над торосами показалась красная точка возвращающегося вертолёта, как все мы, одетые в пушистые коричнево-белые оленьи малицы с отброшенными назад капюшонами, высыпали навстречу гостям.

Со снежной трибуны, украшенной флагами, Трёшников открыл праздничный митинг. Вслед за тем Василий Федотович зачитал поздравительную телеграмму от председателя Президиума Верховного Совета СССР Климента Ефремовича Ворошилова.

После митинга пришла минута открытия «снежного дворца». Просунув голову через мохнатый полог из оленьих шкур, закрывавших вход, Евгений Яцун пригласил всех пожаловать к столу. Наш почётный гость, учёный-географ, академик Дмитрий Иванович Щербаков, осторожно разрезал ленточку перед пологом и, первым войдя в ледяной зал, замер от удивления. Бурханов, следовавший за ним, приостановился и, не находя слов, развёл руками. Действительно, было отчего прийти в изумление. На длинных столах, застланных такими белоснежными скатертями, точно их вырезали прямо из покрывающей льдину чудесной зимней накидки, переливались красками оранжевые апельсины, розовые свежие яблоки, серебристые горлышки шампанского и пёстрые этикетки коньяков. Что говорить, мы сами, устроители праздничной встречи, были смущены совершенной необычностью этой обстановки.

Тамадой за столом единогласно выбрали Д.И. Щербакова. По-юношески оживлённый, седовласый академик пересыпал свою речь шутками и пленил нас своим остроумием. Мы торжественно решили принять его в семью полярников-зимовщиков, и от имени коллектива станции Трёшников преподнёс ему чукотскую малицу. Тут же за столом Бурханов помог Дмитрию Ивановичу облачиться в эту столь необычную для академика-москвича одежду.

…Первый праздник на льдине удался как нельзя лучше.

3 мая

Третьего и четвёртого мая на льдине прошли два важных политических мероприятия: первое комсомольское собрание, на котором четверо наших станционных комсомольцев избрали своего вожака, каковым стал Лёня Разбаш.

На следующий день «сформировали» и нашу «первичную партийную организацию». После формального обсуждения парторгом станции избрали Жору Пономаренко.

4 мая

Завтрак. Помимо пельменей, шпрот и овощей, оставшихся от праздничного банкета, всех порадовала полученная от Котова радиограмма. По дороге из Челюскина в наш лагерь он не удержался и решил нас обрадовать: «Везу пианино. Встречайте». Не прошло и двух часов, как на юге послышалось знакомое гудение котовского Ли-2. Сделав над лагерем пару кругов, он посадил машину на наш импровизированный аэродром.

Вся компания окружила машину и, облепив со всех сторон ин-струмент, бережно опустила его на снег. Кто-то крикнул «ура», под-хваченное двумя десятками простуженных глоток. Яцун метался вокруг нас, то приседая, то ложась на снег, а его «Конвас» стрекотал, как пулемёт, отражающий атаку неприятеля.

Первый этап прибытия пианино завершился «речью» Трёшнико-ва, который, смеясь, выполнил требование Яцуна поздравить нас с по-явлением пианино на Северном полюсе впервые в истории Арктики.

Но радовались мы рановато.

Саша и Игорь разрезали верёвки, связывавшие брезент, в который было тщательно закутано пианино. Володя приволок ящик. Брезент упал, и нашим глазам представилось старенькое, исцарапанное пианино популярной марки «Красный Октябрь».

Я приподнял крышку. Вид у пианино был плачевный: часть клавиш были ободраны, часть исцарапаны.

– Давай, Виталий, давай, – поторопил меня Вася Канаки.

Я уселся на подставленный кем-то ящик из-под пельменей и взял первый аккорд. Пианино отозвалось странным звуком, отдалённо напоминавшим требуемый мотив. Видимо, рука настройщика не касалась его ни разу.

– Давай, Виталий, сыграй что-нибудь, хоть «Чижика-пыжика», – сказал Миша Комаров, – а я сегодня его настрою, хоть оперу Чайковского играй.

Зная поразительные технические способности Миши Комарова, можно было не сомневаться в том, что он это сделает.

– А пока, – распорядился Трёшников, – тащите инструмент в «снежный дворец», а то его снегом занесёт.

Сказано – сделано.

– Давай, Виталий, изобрази что-нибудь, – попросил Матвейчук.

Я взял пару аккордов.

И хотя исполненные мною «Я встретил вас, и всё былое» и даже «Полярная ночь» были далеки от совершенства, но это были первые музыкальные произведения, прозвучавшие на 85-м градусе северной широты. Играть меня заставили до онемения пальцев. Но чего не сделаешь ради такого выдающегося события.

…Сегодня около часу ночи с борта самолёта Шатрова поступила радиограмма: «Срочно требуется врач. На борту больные». Пока я торопливо собираю медикаменты, механики запускают вертолёт, и через несколько минут мы уже на подскоке. Вскоре садится и шатровский «Ил». Вглядываюсь в стёкла пилотской кабины – что там произошло, кто пострадал? Шатров и его второй пилот Михайленко подозрительно ухмыляются… Ах, понятно! Это подвох. Я уже не спрашиваю, что случилось, а жду объяснений. И узнаю: несколько партий грузов, завезённых Шатровым на подскок, до сих пор не оформлены, и лётчики решили, что надо одним махом покончить с этим проявлением «полярной беспечности». Но как вызвать меня, кроме роли врача, выполняющего роль суперкарго[20], на подскок точно к моменту своего прилёта? Они нашли для этого единственный способ, не дающий осечки: призыв о помощи…

Вот что значит быть опытными полярниками!

5 мая

Высокоширотная экспедиция подходит к концу. Уже сделаны сотни посадок на лёд, исследованы новые районы Центрального полярного бассейна, а на 75˚48' северной широты и 175˚25' восточной долготы одновременно с нами начала дрейф станция «Северный полюс – 4».

В последний раз перед отлётом в Москву нас посетил Бурханов. В палатке аэрологов все разместились на высоких нарах, как на сцене. Руководству экспедиции предложены стулья. По этому поводу острят, что это единственный случай, когда слушающие сидят в президиуме, а начальство – в зале. Когда совещание окончилось, гости, тепло попрощавшись, садятся в вертолёт. Сквозь снежные вихри, поднятые винтом, видно, как кинооператор Марк Трояновский из открытой дверцы машины наводит глазок киноаппарата. Мы машем им вслед, пока вертолёт не скрывается за торосами.

Поздно вечером Курко занялся радиофикацией палаток. Подтянул провода, подключил репродуктор, и сразу же наше маленькое жилище заполнили чудесные звуки вальса из «Лебединого озера». На секунду забываешь, где ты, но резкий порыв ветра, сотрясающий палатку, возвращает к действительности. Как бы не начало торосить! Так ведь обычно бывало во время прошлого дрейфа: кончится сильный ветер, и тут же лёд начинает ломать.

6 мая

Солнце так весело льёт свой яркий свет с поголубевшего небосвода, что никто не хочет задерживаться в палатках. Из радиорубки выглянул Разбаш, прищурился на солнце, блаженно потянулся и сел на порожек палатки, совсем как на даче. Грузноватой походкой проследовал в конец лагеря Попков, навьюченный свежевыструганными кольями и рейками; в ожидании потепления он уже занялся подготовкой запасных площадок для приборов – просверливает ручным буром лёд, а затем в отверстия вколачивает заготовленные брусья. Яцун, вызвавшийся помогать ему, тоже на целый день исчез из дому. Возле жёлтых фанерных ящиков, сложенных грудой у эллинга, хлопочут аэрологи.

Посылка с Большой земли

Снегомерные съёмки

Начальник станции Алексей Трёшников

Виталий Волович

Командир вертолёта Алексей Бабенко

Шариков в белом фартуке, который так не вяжется с толстыми меховыми штанами и разлохмоченными унтами, что-то выговаривает Мамаю. Видно, пёс покусился на какой-нибудь соус, выставленный на мороз для охлаждения.

Так как завтрак уже кончился, а до обеда остаётся несколько часов, Иван Максимович покидает свой пост и, напоследок пригрозив ещё раз Мамаю, идёт вместе со мной на склад продовольствия, довольно живописно раскинувшийся прямо за камбузом. Находятся ещё помощники. Краснощёкий, уже успевший загореть на майском солнце Анатолий Данилович Малков в лихо заломленном набок чёрном берете присоединяется к нам. Пришёл Лёня Разбаш, передавший на землю очередную сводку погоды.

Все продукты раскладываем «по полочкам»: мясо – к мясу, крупы – к крупам, овощи – к овощам. Правда, Малков время от времени ворчит, что селёдку положили слишком близко от конфет. Но эти «шероховатости» нисколько не мешают работе.

7 мая

На льдину приходят последние самолёты, с которыми нам доставили части разборных домиков. Тепло прощается с нами экипаж Шатрова. Мы с Бабенко долго сидим у них в кабине, пьём кофейный ликёр, приготовленный штурманом Фёдором Бурлуцким на прощание. Закуриваем по последней папиросе и крепко жмём руки улетающим товарищам. «Ил» поднимается в воздух, ложится курсом на юг и пропадает в тумане. Они летят на Диксон, где собираются все самолёты экспедиции, чтобы идти в Москву.

После обеда в палатке устанавливаю термограф – прибор для непрерывной записи температуры воздуха с суточным заводом. Такие записи помогут выяснить, как изменяются температуры в жилом брезентовом домике в зависимости от различных условий погоды и режима газового отопления. Медленно ползёт стрелка по ленте барабана, и синяя полоса температурной кривой то взмывает кверху, то быстро опускается вниз, к нулю, стоит только ненадолго выключить газ. Измерения показали, что через пять минут после включения горелки температура у потолка подскакивает с +1 до +22, но на уровне кровати не поднимается выше +3 градусов. Однако, по сравнению со всеми другими средствами обогрева, газовая установка имеет много преимуществ. Она очень проста в обращении, а одного баллона, содержащего 23,3 килограмма жидкой смеси пропана с бутаном, нам вполне хватит на 12–15 дней. Ведь каждый килограмм её при сгорании выделит 11 000 килокалорий тепла (теплотворная же способность самых лучших каменных углей не превышает 8800 килограмм-калорий).

8 мая

Сборка специальных домиков для станции идёт полным ходом. На широкие полозья, обитые арктилитом – пластмассой с впрессованной стальной сеткой, – укладывают семь продолговатых, окрашенных малиновой краской плит из пенопласта. Это тоже особого рода пластмасса, очень лёгкая, обладающая низкой теплопроводимостью. Толщина плит всего 50–60 миллиметров, а между тем они защищают от холода и сберегают тепло, как шестнадцатисантиметровые сосновые брёвна. Из этого же материала сделаны не только плиты пола, но и стены, и крыша, и переборки внутри дома.

Вот уже поднялись стены, наброшена двускатная крыша, а в пустых глазницах окон блеснул плексиглас. Вдруг Канаки, укреплявший дверные петли, объявил, что в голову ему пришла гениальная мысль. Все на минуту оторвались от работы.

– Если в одном домике всем не разместиться, – излагает свою инженерную идею наш аэролог, – то можно составить два, бок о бок, сняв торцовые стены, и тогда образуется просторное помещение для кают-компании.

Сказано – сделано. У двух уже собранных домов снимаем боковые торцы, а перед тем, как соединить их вместе, втаскиваем в один из них пианино: в двери оно явно не пролезло бы. Зашив досками стыки стен, мы с удовлетворением оглядываем большую, почти правильной квадратной формы, просторную комнату, которая прекрасно заменит нам летом «зимний дворец».

В ящиках с запасными деталями неожиданно обнаружились письма, выполненные в оригинальной форме. На продолговатых кусках пенопласта неровным девичьим почерком выведены слова привета будущим зимовщикам.

9 мая

Воскресенье. Когда-то на земле мы называли его «выходной день», но здесь, на льдине, такое название как-то само по себе вышло из обихода, так как выходных дней в наблюдениях не бывает.

– Михал Семёныч, Миша, вставай, пора на завтрак!

Правда, я бужу Комарова не очень настойчиво, так как знаю, что он лёг совсем недавно, проработав всю ночь над бурами, привезёнными из Ленинграда. Они что-то всё не ладились, но Комаров, верный своей привычке «лечь костьми, но сделать», забрался в спальный мешок только под утро, добившись наконец своего. Надо сказать, что буры – его детище, рождённое ещё четыре года назад, во время дрейфа станции «Северный полюс – 2». Стоит Михаилу Семёновичу напомнить об этом времени, как он часами может рассказывать о том, как талые воды, затопившие станцию, грозили сорвать научные работы. День и ночь бились люди с водой. Сотни буров пронизали трёхметровый лёд, но диаметр отверстий был настолько мал, что мокрый снег мгновенно забивал их, препятствуя воде уйти под лёд. Промокшие насквозь, измученные бесплодными усилиями, зимовщики снова и снова сверлили лёд ручными бурами. Вот тогда-то Комаров и предложил новый бур с широким, 190-миллиметровым пером. Когда поток воды с урчанием устремился в широкое отверстие первой лунки, даже скептики согласились, что вода будет побеждена. Правда, буры, доставленные к нам в лагерь, так же мало походили на своего родственника со станции «Северный полюс – 2», как современные локомотивы на первый паровоз Стефенсона. Мотоциклетный моторчик, смонтированный на металлических полозьях, мог вращать буровое перо с различной скоростью, а поворотом штурвального колеса штанга с насаженным на неё буром легко поднималась и опускалась на нужную высоту. В саду Арк- тического института в Ленинграде буры работали безукоризненно. Но как они поведут себя здесь, на льду?

Буквально проглотив завтрак, Михаил Семёнович устремился к бурам, на работу которых пришли посмотреть все свободные от вахты.

Комаров ещё раз внимательно осмотрел свой агрегат и включил моторчик. Завертелось перо, быстро вгрызаясь в лёд.

– Идёт в репу, – удовлетворённо сказал Миша, вытирая замасленные руки.

Прошло несколько минут, и перо достигло воды. Теперь летний паводок нам не страшен.

10 мая

Накануне вечером Алексей Фёдорович предупредил всех, что мы переходим на новый распорядок дня: подниматься будем в 2 часа по московскому времени, а ложиться в 18 часов. По местному времени это будет соответствовать 11 часам утра и 3 часам ночи. Новое расписание вызвано тем, что аэрологам приходится выпускать радиозонды ночью, совпадающей с днём на земле. Собственно говоря, нам всё равно, так как солнце светит ярко в любое время.

Ровно в 2 часа загудела рында – рельс, подвешенный к треноге вместо сигнального колокола. Дежурный старается вовсю, и настойчивый звон проникает в спальные мешки, прогоняя сон. Невольно подумалось: «А Москва-то сейчас, наверное, крепко спит. Все давно пришли из театров, из кино, отдыхают от дневных забот…»

Медленно кружатся мелкие снежинки. Не видно солнца, и Попков безуспешно топчется у теодолита, пытаясь определить координаты.

– Дмитриев, Саша, иди быстрее! – крикнул Шамонтьев, на мгновение выглянув из гидрологической палатки.

Топот Сашиных ног показал, что зов услышан.

Осторожно, чтобы ненароком не свалиться в лунку, Шамонтьев прикрепил к тросу батометр – толстостенную трубку, снабжённую сбоку термометром.

– Теперь пускай.

Дмитриев отпустил тормоз, и батометр, бесшумно раздвинув воду, быстро исчез в чёрно-зелёной глубине.

Ещё несколько таких батометров, ожидая своей очереди, лежат рядом на столике.

Стрелка счётчика бежит по кругу, отсчитывая метры троса.

– Стоп. Давай следующий!

Процедура повторяется. Но вот все пять батометров опущены на нужные глубины. Саша надевает на трос грузик с прорезью, и он, булькнув, отправляется вдогонку за батометрами.

Если бы глаз мог проникнуть в толщу океана, мы увидели бы, как грузик, достигнув первого батометра, автоматически захлопнул его открытые клапаны. Проба воды попала в плен. Но грузик не только закрыл клапаны. Одновременно он освободил верхний конец батометра. Щёлк – и батометр перевернулся, а вместе с ним и термометры, капилляры которых устроены таким образом, что столбик ртути, показывающий температуру данного горизонта, перелился при этом в противоположный конец. Теперь в плен попала и температура того слоя воды, откуда взята проба. Однако и это не всё. Словно приняв эстафету, от перевернувшегося метра отделился второй грузик и несётся дальше вниз. Так одна за другой взяты пробы воды со всех пяти горизонтов.

Когда наступает время, батометры извлекаются на поверхность и в заранее приготовленные бутыли сливается вода, которую относят в соседнюю палатку, где живут гидрологи. Шамонтьев исследует её на солёность, определив, сколько же миллиграммов солей растворено в одном литре океанской воды, узнаёт концентрацию водородных ионов и количество растворённого в ней кислорода.

Для более детальных исследований пробы воды, заключённые в бутылки с притёртыми пробками, совершат с первым же самолётом путешествие в Ленинград, где опытные гидрохимики «разложат её по косточкам».

Сопоставив данные химического анализа с температурой, гидрологи безошибочно скажут, какие воды, атлантические или тихоокеанские, проходят в исследуемом горизонте: дело в том, что одни отличаются от других именно по этим показателям…

Скрипит лебёдка. Батометры уходят в недра океана.

11 мая

Постройка кают-компании подходит к концу. Одни забивают войлок в щели между стенами и полом, другие прибивают плинтусы, третьи, забравшись на крышу, соединяют её скаты листами из жести. Работа есть для каждого, в особенности для кинооператора. Однако актёры мы неважные. Стоит кому-нибудь заметить направленный на него объектив, как тотчас человек перестаёт работать и начинает «играть». Это страшно бесит Яцуна, старающегося всеми силами возвратить товарища к нормальному состоянию.

Правый угол получившейся 24-метровой комнаты отделён под камбуз перегородками.

Но вот выброшен строительный мусор, выметены полы и внесен тяжёлый угольный камелёк. Разгорелись стружки, и из трубы повалил первый дым. «Заплакали» оттаивающие окна.

12 мая

Погода немного улучшилась. Мутно-жёлтое солнце пробивает себе дорогу в облаках. Но вот небо прояснилось. Вспыхнул снег, и его ослепительный блеск заставляет невольно щурить глаза. Пришлось надеть тёмные очки: иначе легко заработаешь снежную слепоту. Это очень неприятная штука – снежная слепота. Она подкрадывается незаметно. Об этом приходится помнить не только в яркий солнечный день, но и в облачный.

Пользуясь погодой, астроном спешит определить наше местонахождение. С хронометром в руках он торопит своего помощника:

– Быстрей, а то опять, проклятое, спрячется!

Но опасения его напрасны. И через некоторое время Попков наносит на карту новую точку – опять 87˚ северной широты. Пока мы дрейфуем, почти не приближаясь к полюсу.

В 7 часов ко мне в палатку-амбулаторию влетел Дмитриев.

– Скорей спирту! – кричит он, едва просунув в дверь голову.

– Что случилось?

В ответ раздаётся самый неожиданный возглас, какой можно услы-шать в ледяной пустыне:

– Рачка поймали!

Дмитриев показывает руками внушительные размеры добычи. Но, судя по скромной величине пробирки, принесённой для спирта, рачок не столь уж велик. Так скудны проявления жизни на этих широтах, что даже маленький рачок-бокоплав вызывает шумную реакцию, и не только у Саши, страдающего экспансивностью, но и у всех обитателей льдины.

…Лагерь спит. Спят аэрологи, запустив очередной зонд. Спят радисты в новой квартире – сборном домике-радиостанции. Спят вертолётчики, утомлённые «регламентными работами». Спит механик Комаров, которому весь день не везло – то порвалась цепь регулировки сконструированного им бура, то отказал мотор, то вода набралась в унты. Задремал Дмитриев и видит, верно, во сне пойманного рачка, превращающегося постепенно в осьминога, для которого даже Шариков не может подобрать подходящей посуды. Спит и наш кок-метеоролог Шариков, отдыхая от кухонного чада. Заснул и начальник станции, забывшись на несколько часов от дневных забот и треволнений. Не спит только дежурный по лагерю. Сегодня моя вахта. В палатке шипит газовое пламя. Огромный кусок снега, торчащий из ведра, медленно оседает, превращаясь в воду. Тикают часы, отсчитывая минуту за минутой, и, словно в такт им, покачиваются подвешенные под потолком сохнущие унты. На столе нет свободного места. Его загромождают приборы, книги, тетради, пишущая машинка, разные склянки и такая вовсе уж не мужская, но необходимая здесь вещь, как флакон «Красной Москвы», запах которой напоминает о далёкой Большой земле, о многом том, что особенно ярко вспоминается теперь, когда вокруг бесконечный лёд, когда ветер одиноко стучится в стенки палатки, будто и он не прочь погреться у огня, а брезентовый пол покрывается льдом, когда привычную обстановку московской квартиры заменяют лёгкая алюминиевая койка со спальным мешком, газовая плитка да маленький фанерный столик, раскачивающийся от каждого неосторожного движения…

Растёт груда папирос, прибавляются кляксы на листах, и всё хочется писать, писать! Писать обо всём, что видишь, обо всех мелочах этой необычной жизни на льдине…

13 мая

У нас, как на корабле, привилась морская терминология. Кухня называется камбузом, столовая – кают-компанией, повар – коком, дежурство – вахтой, а сигнальный колокол – рындой. Это не только потому, что так уж принято на полярных станциях; наша льдина, как настоящий корабль, плывёт по океану.

В новой кают-компании идут отделочные работы, расставляются столы, расстилаются коврики. Быстро прогревается помещение. Вопрос, как нам рассесться, решается просто: квадратики картона с номерами мест бросаются в шапку, и каждому входящему хором кричим:

– Тяни!

Так за каждым закрепляется постоянное место. На камбузе, в углу за перегородкой, гремит кастрюлями Ваня Шариков – он не жалуется на тесноту, хотя помещение ему явно не по комплекции.

18 мая

Вчера появилась первая пуночка, полярный воробышек – маленький комочек серого пуха. Она весело чирикает у палатки метеорологов, как бы говоря: «Весна, чирик, а вы не замечаете, чирик-чирик, эх, вы, люди! Что же вы спите!» Чудесная вестница весны, какие ветры занесли тебя так далеко от земли? Сколько воспоминаний принесла ты с собой, маленькая гостья! Мы работаем у огромной груды разнообразных грузов, перебираем, рассортировываем их, и то один, то другой из нас оглядывается, ищет глазами пуночку. «Где она? Не улетела бы!»

Группа Черевичного и Острекина полностью закончила научные исследования в Центральном полярном бассейне и по дороге на землю нанесла нам прощальный визит. С ними в лагерь наконец возвратился Пономаренко, всё это время работавший в одной из «прыгающих групп» экспедиции, радостно встреченный всеми, и особенно Шамонтьевым и Дмитриевым. Гости скоро улетают. Загудели винты. Однако машине никак не удаётся стронуться с места: примёрзли лыжи. Костя Курко получает в руки огромный деревянный молоток, словно в насмешку названный микрометром, и несколько раз с размаху бьёт то по одной, то по другой лыже. Средство помогло. Машина рванулась, стронулась с места и, зарулив на полосу, замерла, гудя моторами. Вот она промчалась по аэродрому, взмыла кверху, развернулась над торосами и, вся серебряная от солнечных лучей, прошла над самыми нашими головами.

19 мая

Тот, кто хоть однажды видел Арктику в тихий солнечный день, тот никогда не забудет сверкающих серебром огромных белоснежных пространств, голубых льдов, пронизанных солнцем, отчего они как-то особенно светятся, и, наконец, чистейшей голубизны неба, переходящей на горизонте в голубизну отдалённых торосов.

Метеорологи Матвейчук и Малков, прихватив меня с собой, выходят на снеговую съёмку: надо измерить высоту снега, узнать его плотность. Эти наблюдения, проводимые регулярно, помогут проследить за процессами таяния снегового покрова. Специальный цилиндр погружается в снеговую толщу на всю её глубину. Полученная проба взвешивается на особых весах, а затем по простой формуле метеорологи вычисляют плотность снега. Мы движемся неторопливо вдоль гряды торосов, останавливаясь каждые двадцать шагов, чтобы взять пробу.

21 мая

Сегодня и завтра у аэрологов напряжённые дни: в течение этих двух суток каждые шесть часов они должны выпускать в атмосферу новый радиозонд. Такой цикл наблюдений проводится одновременно по всему Советскому Союзу 20-го и 21-го числа каждого месяца. Есть что-то волнующее в мысли о том, что сейчас вместе с нами будут зондировать атмосферу аэрологи станции СП-4, Диксона и Ялты, Архангельска и Владивостока, Таллина и Баку, Ленинграда и Ташкента. В эти минуты зонды поднимаются над нашей землёй во всех точках, где есть аэро- логические станции. Так изучаются явления в атмосфере в их взаимной связи над всей территорией страны. Тысячи глаз одновременно следят за удаляющимися воздушными шарами, сотни приборов регистрируют их полёт.

…Под вечер гидрологи опустили на океанское дно трал, прикреплённый к тросу. Эта большая металлическая рама со специальным скребком и сеткой, следуя за льдиной, словно на привязи, будет захватывать всё, что встретится на её пути по дну. И будь то необычайное морское животное или обыкновенная галька – гидрологи с одинаковой бережностью разместят их среди прочих, уже добытых «трофеев». Здесь всё ново, всё важно, всё вызывает интерес.

21 мая

Иван Максимович Шариков оказался весьма способным коком и наше меню по мере сил разнообразит соусами и пампушками, но и он порой вздыхает о свежем огурце.

– Какой бы я вам салат закатил! – говорит Иван Максимович, размачивая сухую картошку. – Да где их напасёшься, свежих овощей! Всё равно замёрзнут.

Но без салата ещё можно обойтись. А вот как обойтись без витаминов? Регулярно, каждый день все получают за обедом два шарика поливитаминов, хотя некоторые норовят оставить их на дне стакана с компотом. Комаров даже как-то заявил, посмеиваясь, что его цинга никогда не брала и не возьмёт. Вот почему сегодня, пользуясь правом «очередной пятницы», я рассказываю о цинге, с которой никому из моих слушателей, к счастью, не пришлось встречаться.

22 мая

В палатке, где устроились Яцун и я, идёт «семейный совет»: скоро начнётся таяние снега, и мы обдумываем способ, как уберечь себя от воды. Ещё вчера мы приглядели у трещины ровные плиты молодого 15-сантиметрового льда, выдавленного наверх после недавнего сжатия полей. Я предлагаю подвести под наш брезентовый дом ледяной фундамент.

– Давай сделаем так, – соглашается Женя, – в два слоя положим плиты, а вокруг палатки, чтобы солнце их не расплавляло, соорудим снежную насыпь.

Но работа оказалась значительно тяжелей, чем мы думали. До трещины добрых 200–300 метров. Нагрузив нарты доверху строительным материалом, мы тянем их изо всех сил и к обеду оказываемся способными двигать только челюстями. Помощь пришла к нам в лице Комарова, и весьма вовремя. Михаил Семёнович подогнал к трещине свой трактор, и мы, связав бок о бок две пары саней с помощью деревянных балок и канатов, доставили нужное количество плит прямо к палатке.

Но строительными работами заняты не только мы. На другом конце лагеря вертолётчики мастерят две деревянные вышки для ремонта вертолёта – одну поменьше, другую побольше, метра в четыре высотой.

Мимо нас с пешнями на плечах прошагали гидрологи, только что закончившие установку контрольных реек. Метрах в двухстах от лагеря, за аэродромом, они облюбовали небольшую площадку, обнесли её колышками и в центре вморозили в лёд деревянные рейки, размеченные на сантиметры. С их помощью можно будет точно следить, как быстро под влиянием солнечного тепла будут таять снег и лёд.

23 мая

Приход весны чувствуется во всём: в ртутном столбике, поднимающемся всё выше и выше, в желтовато-бурых пятнах оседающего снега, в весёлом чириканье пуночек, оживлённо порхающих над лагерем, в звонком лае Блудного и Мамая, которые безуспешно охотятся за ними.

С приходом весны становишься если не поэтом, то, по крайней мере, стихотворцем:

Пришла весна за тридевять земель,

В далёкий край, где вечный лёд и стужа.

И в первую весеннюю капель

Наш лагерь утром солнечным разбужен.

Она пришла сперва на полчаса,

В едва знакомом пасмурном обличье.

И воздух разбудили голоса

Обыкновенные, земные, птичьи.

Везде видны следы её шагов.

С палаток чёрных капли то и дело

Стекают вниз. Ручей среди снегов

Отыскивает путь себе несмело.

Обильный снег растаял наконец,

Заплаты луж виднеются повсюду.

А наша гордость – ледяной дворец

Обрушился бесформенною грудой.

Пускай весна, что к нам пришла сюда,

Покажется иному скромной тенью

«Земной» весны. Пусть тающего льда

Не сменит яблонь пышное цветенье,

Но тем дороже нам её приход,

Без соловьёв и без небесной сини.

Ведь мы её встречаем в этот год

У Северного полюса на льдине.

Но весна несёт и новые заботы. Стали портиться свежие продукты – мясо, рыба.

– Давайте построим хранилище, вырубив во льду яму, – предложил всегда молчаливый механик вертолёта Володя Кунченко. – Сверху укроем досками. – Он замолчал, увидев саркастические улыбки на лицах Канаки и Курко.

Казалось невероятным: вокруг миллиарды тонн льда, а путного ледника не устроить. Беда заключалась в том, что лёд, подобно стеклу, обладает так называемым парниковым эффектом. Солнечные лучи без труда проходят через стекло, но если под ним находится тёмный предмет, он немедленно поглощает тепловую часть спектра, и тепло как бы аккумулируется под стеклянным сводом. Кто не слышал о клубнике и помидорах, зреющих среди зимы в парниках и теплицах, при постройке которых используется именно эта особенность солнечного света! Так и лёд.

Аэролог Игорь Цигельницкий

Начальник радиостанции Константин Курко

Гости с Большой земли

Лётчик Алексей Бабенко, кинооператор Евгений Яцун

Гидрологи Георгий Пономаренко и Александр Дмитриев

Поверхностная корка льда как бы задерживает эти лучи, и под ней накапливается тепло даже при значительных отрицательных температурах воздуха.

Пришлось из пустых бензиновых бочек и досок построить стеллажи, на которые мы перенесли мясные брикеты, рыбу, хлеб. Правда, мясо быстро обветривалось, и его 5–10-сантиметровый поверхностный слой становился негодным в пищу, но это всё же был выход. Справиться с хранением рыбы помог опыт Канаки. Полдня мы, усевшись вдвоём у камбуза, потрошили рыбу, разрезали от головы до хвоста рыбные спинки и обильно посыпали солью. Вот только с хлебом справиться нам не удалось, и последние ссохшиеся буханки так и остались нетронутыми, пока Иван Максимович не использовал их в котлеты.

Комаров, которому наши «строительные лавры» не давали покоя, сегодня нас «переплюнул»: прикатил от стоянки вертолёта шесть бензиновых бочек, вкопал их в снег и, накрыв сверху помостом из досок, водрузил на этот фундамент свою палатку. Получился ни дать ни взять полинезийский свайный домик.

24 мая

Мы всё болтаемся возле 87-й параллели. То отъедем на несколько минут на юг, то снова перемахнём через неё – на север. Скоростью и направлением движения нашего ледового корабля мы, к сожалению, не управляем. А всем хочется поскорее подъехать ближе к полюсу. Можно подумать, будто от этого что-нибудь изменится вокруг: цвет снега, вид на торосы, погода. Или появится вдруг среди океана ещё нечто неизвестное… Это, видимо, свойственное только человеку чувство – достичь наконец заветного! А полюс… Даже в самом названии – Северный полюс – заключено нечто необыкновенно романтическое, особенно для тех, кто никогда не был от него так близко, как сейчас.

Мы с Евгением Яцуном достроили полуметровый фундамент из торосов и подняли на него наш шатёр. Два баллона у входа заменяют колонны, а ящики из-под батарей – мраморные ступени. Пол застлан в два слоя мягкими оленьими шкурами, покрыт листами фанеры и брезентом. Вдоль боковых стенок поставлены кровати. У самого иллюминатора укреплён стол. По обеим сторонам от него – самодельные фанерные шкафы, справа – газовая плитка. В общем – все удобства. В палатке тепло. Поблескивают на полках стерилизаторы, а когда порыв ветра ударяет в стенку, тонко позванивают мензурки.

По случаю создания «нормальных бытовых условий» извлекаем из ящиков пуховые одеяла, белые простыни. Мы даже не подозревали раньше, как приятно спать на простынях под одеялом, когда каждое твоё малейшее движение не ограничивает теснота спального мешка и не надо затягивать молнию вкладыша, которая то не открывается, то не закрывается. Сегодня впервые за много дней мы спим совсем «как на Большой земле».

Правда, не совсем как на земле. Апрельская трещина вдруг разошлась метров на двести. Чёрные волны бегают по ней, слышно, как они плещутся, бьются о ледяной берег. Мелкие брызги долетают до нашей палатки. Океан снова грозится: «Вы меня ещё узнаете!»

26 мая

Михаил Комаров – мой первый настоящий пациент. После внимательного осмотра прихожу к выводу, что третье ребро у него сломано. Он честно признаётся, что во время возни с трактором сильно ударился грудью о вал. Надев халат и простерилизовав нужные инструменты, приступаю к лечению. Миша косится на ампулы с новокаином, упрашивает меня: «Лей поменьше», – но я придерживаюсь правил, рекомендованных хирургией, и осторожно ввожу в место повреждения десять кубиков новокаинового раствора. Боль проходит быстро, и Комаров с удовольствием свободно прокашливается.

…Сегодня после ужина назначен первый киносеанс. Все приходят в кают-компанию на час раньше. Лёня Разбаш и Василий Канаки, радист и аэролог, выступают в роли киномехаников. Первый мастерит экран из простыни, а второй налаживает киноаппарат. Ровно в 2 часа дня из динамика вырвались первые звуки песни, сделались чёткими изображения на полотне. Это первый сеанс не только на нашей льдине, но и вообще на 87˚ северной широты! Кино – замечательное новшество на дрейфующих станциях. Идёт южная, знойная картина «Вернись в Сорренто». Трудно описать выражения наших лиц, устремлённых на экран. Дело не в картине – удивительно само это событие: кино в ледяной пустыне!

27 мая

Так как теперь в нашей палатке стало достаточно просторно и тепло, можно начинать регулярные медицинские осмотры.

Правда, каждый относится к этой довольно длительной процедуре соответственно своему характеру. Малкова, например, интересуют детали: на каком принципе построено измерение кровяного давления, должно ли меняться число красных кровяных шариков в крови? Дмитриеву интересно, как определяются группы крови и что будет, если перельют не ту кровь, которую надо. Володю Шамонтьева беспокоит, нельзя ли сократить время осмотра (он вечно загружен по горло и боится потерять лишнюю минуту).

А осмотр действительно занимает немало времени. Надо подсчитать пульс, измерить температуру и кровяное давление, провести так называемые физиологические пробы с нагрузкой, определить количество гемоглобина и, конечно, самым подробным образом расспросить обо всём, что связано с изменениями в самочувствии. Такие ежемесячные осмотры помогут мне непрерывно контролировать состояние здоровья моих товарищей.

Приём занимает весь день. Только несколько раз я делаю перерывы, чтобы навестить Комарова, который стал чувствовать себя значительно лучше, да ещё пообедать и поужинать.

Поздно вечером я захожу в радиорубку. На верхней койке, свесив вниз ноги в толстых шерстяных носках, сидит Лёня, восторженно рассказывая Матвейчуку о своём маленьком сынишке Андрейке, фотография которого прибита над самой Лёниной головой.

Курко сосредоточенно выстукивает ключом очередную метео- сводку, которую только что принёс Георгий Иванович.

Трёшников, который тоже поселился здесь, попыхивая трубкой, перелистывает журнал поступивших радиограмм.

– Да, – вдруг невесёлым голосом произносит он, – Толстикова-то льдину разломало на две части.

28 мая

Очередная пятница начинается лекцией Василия Канаки о проблемах аэрологии, которая стала теперь неотъемлемой частью науки о погоде.

– Погода ведь нужна всем – транспорту, сельскому хозяйству, авиа- ции, – говорит лектор и добавляет с улыбкой: – Даже любителям футбола. И вот перед тем, как синоптики садятся за составление прогнозов, они прежде всего обращаются за помощью к аэрологам, ведающим облаками, ветрами, температурами и давлениями, столь непостоянными в атмосфере.

Канаки сел, и вниманием аудитории завладел Матвейчук.

Георгий Иванович посвящает нас в таинства метеорологии, «самой неточной из точных наук», как шутя её называют наши остряки. Он рассказывает, как со всех концов Союза в Центральное бюро погоды слетаются сведения о погоде и опытные техники-синоптики, покрыв цифрами географическую карту, наносят на неё тонкие извилистые линии равных давлений – изобар, фронты, определяют их перемещение, а затем составляют свои прогнозы.

1 июня

Наступил первый день официального календарного лета. Хотя солнце греет по-настоящему и мороз не более 9˚, всё же холодно, так как дует сильный ветер с юга. Мы снова продвинулись на 10 минут и за 87-й градус. Нас несёт теперь то на север, то на восток. Ветер усиливается, и, видимо, мы начнём набирать скорость. Хорошо бы это происходило без поломок и торошений.

После обеда мы уходим небольшой группой на киносъёмку окрестностей лагеря. Всё так нарядно сверкает под приветливыми солнечными лучами, что нет-нет да и снимешь тёмные очки, чтобы полюбоваться природой. Между нагромождениями льдин местами синеет незамёрзшая вода, и мы осторожно движемся вдоль гряды, время от времени останавливаясь, чтобы не провалиться ненароком. Уходящее вдаль широкое разводье, подёрнутое молодым льдом и чуть запорошённое свежим снегом, стало вдруг похоже на мирную деревенскую дорогу в зимний день. Но торосы, окружающие лагерь с юга и юго-запада, постепенно растут, и мы уже начинаем привыкать к мысли, что рано или поздно нам придётся перебираться на поле за аэродромом. Там, пожалуй, лёд надёжнее.

Лагерь раскинулся перед нами как на ладони. Иней с палаток стаял, и они почернели, словно загорев на солнце. Из трубы камбуза вьётся дым. Удивительно мирная картина.

3 июня

После кают-компании самое просторное помещение – палатка аэрологов. Здесь, кроме Канаки, Пославского и Цигельницкого, поселился и Шариков. Но хотя её жители постоянно отсутствуют – Иван Максимович весь день на камбузе, а один из аэрологов дежурит у газгольдеров, – в палатке теснота из-за обилия приборов.

Я сижу на ящике возле Канаки, который, не отрываясь от работы, – он готовит к выпуску очередной радиозонд, – увлечённо рассказывает о результатах последних наблюдений. А они сегодня особенно интересны.

Несмотря на отрицательные (-6˚) температуры у земли, на высоте 400 метров воздух стал теплеть, и к 500 метрам его температура достигла +4˚. Только на высоте 1500 метров от земли температура снова начала понижаться. Таким образом, тёплые воздушные массы, проникшие к центру Полярного бассейна, образовали почти километровую прослойку в холодном арктическом воздухе.

4 июня

Хотя до зимы осталось ещё немало времени, мы, как предусмотрительные хозяева, «готовим сани летом», составляя подробный список продуктов на осенне-зимний период. Время от времени в палатку просовывается чья-нибудь голова, и мы выслушиваем самые неожиданные просьбы и советы: «Не забудьте включить в список «советские» сосиски». «Воблы бы неплохо попросить». Когда заявка была закончена, оказалось, что получилось без малого семь тонн. В общем, это не так уж много, если учесть наши хорошие аппетиты.

5 июня

Штиль. Бессильно повис флаг на мачте. Замерли мелкие серебристые облака на бледно-голубом небе. Ничто не шелохнётся.

Чёрный тент палатки так притягивает солнечные лучи, что даже на уровне стола температура держится близкой к +20˚, хотя газ с утра потушен. Не пройдёт и двух-трёх дней такой погоды, как по льдине потекут реки. И всё время сохраняется ощущение, что вот сойдёт вода, и мы увидим чёрную землю. Однако оно мигом рассеивается, стоит только зайти в гидрологическую палатку и заглянуть в лунку: видно, как в чёрной воде кончается толща льда. Лёд кажется совсем тонким, и невольно в голову закрадывается мысль о непрочности почвы под нашими ногами. Да и в самом деле – что такое три метра льда по сравнению с четырьмя километрами океанской воды, от которой они нас отделяют!

Сегодня даже самые отъявленные враги резиновых сапог вынуждены были сдаться – в другой обуви теперь уже не уберечься от воды…

Чем теплее «на дворе», тем больше у меня пациентов. И не удивительно: стоит только пригреть солнышку, как все выскакивают из домиков и палаток в чём попало, словно мы в тропиках, а не на Северном полюсе. Правда, пока закалённые зимовщики отделываются пустяками – лёгкий кашель, чихание, небольшой катар горла (впрочем, тут и папиросы виноваты!). Всех больных прельщают мятные таблетки с пенициллином; я, не скупясь, раздаю их.

…Нежатся псы, щурясь на солнце и лениво потягиваясь. Они впервые не изъявляют никакого желания бегать и играть. Их пушистые шубы сегодня уже не по сезону. Да и нет больше птиц, за которыми наши лайки с таким азартом охотились, – улетели пуночки. Что заставило их отказаться от столь обильного стола? Где ещё вдали от земли им удастся отыскать хлеб-соль? Наверное, их унесло сильными ветрами, дувшими в предыдущие дни.

7 июля

К нам летит Мазурук. Как описать охватившее всех чувство ожидания? То там, то здесь зимовщики собираются группами, гадают: «Что он нам привезёт?»

– Неужели не будет писем? – расстроенным голосом вот уже в какой раз говорит Лёня Разбаш, ни к кому не обращаясь.

Даже спокойные Матвейчук и Змачинский и то нет-нет да и начинают сомневаться: будут письма или не будут? А вдруг забыли их взять, а вдруг дома не знали, что улетает самолёт…

Когда до прилёта остаётся минут сорок, мы садимся в вертолёт и отправляемся на подскок. Раскладываем стартовое имущество, расстилаем большое чёрное «Т», втыкаем рядком вдоль полосы чёрные флажки. Наконец на южном склоне неба появляется тёмная точка, быстро увеличивающаяся в размерах. Самолёт уходит в сторону лагеря и, сделав над ним круг, возвращается к нам. Вспыхнула дымовая шашка. Клубы чёрного дыма, завиваясь в кольца, плывут за торосы. Ил-12 Н-525 идёт на посадку. За стёклами кабины виден Илья Павлович в своём традиционном синем джемпере – он машет нам рукой, а когда машина останавливается, открыв стекло, что-то кричит. Мы ничего не можем понять. Тогда он надувает щёки и дует, смеясь, в нашу сторону. Кто-то догадывается: надо развернуть машину против ветра. Комаров ещё раз поднимает руки, показывая направление стоянки.

…Все собираются в кают-компании. Столы завалены бесконечными свёртками и пакетами. На пианино розовеет большая герань – подарок лётчиков.

Иван Максимович любовно перекладывает из ящиков на тарелки свежие овощи и фрукты и неумолимо отвергает все просьбы «попробовать кусочек до обеда».

В первую минуту все устремляются к письмам. Воцаряется молчание, прерываемое порой громкими восклицаниями. Через час-другой лётчикам предстоит снова отправляться в долгий путь над океаном – надо дать им отдохнуть и подкрепиться на дорогу…

Проводив самолёт, мы опять погружаемся в чтение писем. Хочется без конца перечитывать эти строки.

8 июня

Тепло даёт себя знать всё сильнее. Снег значительно осел, и местами появились впадины, обнажившие старые трещины. Видно, льдину нашу в прошлом изрядно ломало.

Тишина. По голубому небу медленно плывут прозрачные белые облака, похожие на перья какой-то огромной диковинной птицы. Обтаяли торосы, поблёскивающие на солнце, словно облитые глазурью. Каждый тёмный предмет, оставленный на снегу, как магнит, притягивает к себе солнечные лучи и втаивает глубже прямо на глазах.

Под большинством палаток уже хлюпает вода, и только Комаров да мы ещё не «плывём». Однако то Яцун, то я время от времени засыпаем снегом ледяной фундамент, иначе ему не удастся долго продержаться.

С севера приполз туман, окутав палатки густой пеленой, но так же быстро проплыл дальше, оставив серые клочья на грудах ящиков.

9 июня

Бабенко поднялся сегодня «до петухов» и измучил метеорологов, чуть ли не каждые десять минут справляясь о погоде – не портится ли. Получив утешительный ответ, он бегом отправляется к вертолёту, возле которого с утра суетятся механики. Вертолётчикам предстоит совершить первый дальний рейс для проведения гидрологических работ в 50–100 километрах от станции, которые дадут дополнительные сведения о рельефе дна и характере течений в Центральном полярном бассейне.

К 3 часам Шамонтьев с помощью экипажа перетащил в машину гидрологическую лебёдку, буры, связки батометров. Начальник нашей рации Курко летит с ними в качестве бортрадиста, и это тоже подчёркивает серьёзность задания…

Около вертолёта собралась небольшая группа провожающих. Машина быстро скрылась вдали, а через час приходит первое известие: «Сидим, меряем глубину океана».

…В 7 часов вечера на юго-востоке послышался гул мотора, и вскоре из-за торосов вынырнул благополучно возвращающийся вертолёт. Путешественники оживлённо рассказывают обо всём увиденном, но для них у нас тоже припасено интересное известие: сегодня от Бурханова получена телеграмма.

Шестого июня командир вертолёта станции «Северный полюс – 4» Василий Мельников совершил посадку на ту самую льдину, где апрельской морозной ночью 1950 года высадились первые члены коллектива дрейфующей станции «Северный полюс – 2». Совершив круг, льдина вернулась через четыре года почти к тому же месту, откуда начала свой дрейф, в район 75˚05' северной широты 184˚40' восточной долготы. Всё сохранилось, даже палатки, которые стойко выдержали многолетний натиск полярных бурь. Правда, тенты их выгорели, превратившись из чёрных в белые. Ледяной пол под ними, укрытый от солнечных лучей, оставался неизменным, в то же время вокруг ежегодно шло интенсивное таяние, и палатки, как гигантские грибы на толстых полуметровых ножках, поднялись над льдиной. По высоте ножки можно было легко судить о толщине льда, стаявшего сверху за эти годы. Это было своего рода «омоложение» льдины, так как толщина её сохранилась прежней – три метра.

Иван Григорьевич Петров, участник дрейфа СП-2, прилетевший вместе с вертолётчиками, без труда мог восстановить расположение лагерных строений. Остался даже ледяной вал, наступавший на станцию в феврале 1951 года, только очертания его несколько сгладились и перестали выглядеть грозно, как когда-то.

10 июня

Северный ветер натянул на небо плотные шторы облаков. Солнце исчезло, но таяние снега продолжается. Теперь, выходя из камбуза, по щиколотку залезаешь в воду. Возле кают-компании, там, где некогда сверкал «снежный дворец», образовалась глубокая «снежница», воду в которой Шариков поспешил использовать для хозяйственных нужд, экономя этим время и газ на таяние воды из снега. Появившиеся талые воды не вызывали у нас особых опасений, так как с помощью механических буров мы всегда могли просверлить льдину в местах наибольшего их скопления и спустить воду в океан. Но наши первые попытки окончились неудачей: снегу скопилось на льдине очень много, она глубоко осела, и уровень океанской воды в скважине оказался выше, чем это нужно для успеха дела.

В последние дни дрейф несколько приостановился, и мы блуждаем между 2-й и 10-й минутами 88-го градуса. Алексей Фёдорович предполагает, что наше дальнейшее движение будет происходить в направлении Земли Элсмира. Если вдруг не вмешаются ветры, мы, вероятно, обойдём полюс стороной, с востока. И, хотя возле полюса особой кривизны земного шара не видно – вопреки совершенно серьёзным уверениям одного из наших друзей-корреспондентов, – многие члены коллектива весьма сожалеют, что дрейф складывается «так неудачно».

11 июня

Сегодня пятница. Евгений Яцун долго и увлечённо рассказывал нам о цветной фотографии и технике комбинированных съёмок. Он, вероятно, так бы и не кончил, если бы Трёшников не напомнил, что пора расходиться.

Небо, затянутое дымкой, над нами серовато-белое, ледяное. Оно – как огромное зеркало, в котором отражается поверхность океана. Вот там, дальше, километрах в трёх – пяти на север, много чистой воды, и небо над ней совсем бурое, или, как его называют, водяное.

13 июня

Вчера вертолёт ушёл в очередной гидрологический рейс на север. Вернувшиеся сегодня только поутру вертолётчики и гидролог полны впечатлений. Даже немного флегматичный Шамонтьев необычно оживлён: результаты промеров океана оказались неожиданными. В точке, имеющей координаты 87˚40' северной широты и 164˚50' восточной долготы, определили глубину 2500 метров. Это на 1200 метров меньше, чем под нашей льдиной. Двукратные опускания лота подтвердили правильность измерений. Видимо, гидрологи наткнулись на один из отрогов подводного хребта Ломоносова. Кроме научных новостей, привезли они и охотничьи: с воздуха обнаружены на снегу следы медведицы с медвежонком.

16 июня

Туман, обволакивающий лагерь, ничуть не уменьшает таяния. Наоборот, в солнечный день часть снега испаряется, а сейчас он просто продолжает превращаться в рыхлую серую массу.

Пасмурно. Закружили в воздухе мелкие снежинки. Они садятся на плечи, забираются за воротник. После завтрака все свободные от «сроков» – так у нас называется время научных наблюдений – собираются у кают-компании. Её надо передвинуть на новое место, так как вокруг старого образовались глубокие озёра талой воды. Наш сдвоенный сборный домик очутился на снежном бугре. Домик может развалиться на составные части.

Подогнали трактор, стальной трос пропустили через петли на полозьях. Трактор рванул… и обрывки троса разлетелись в разные стороны. Так, пожалуй, ничего не выйдет. Трос слишком тонок.

– Сейчас принесу потолще, – сказал Комаров и, соскочив с трактора, направился к своей палатке, возле которой стараниями её хозяина образовался настоящий технический склад.

Ни один механик самолёта не покидал нашу льдину, не оставив под нажимом Комарова каких-нибудь инструментов, запасных деталей, трубок и болтов. В нашем хозяйстве всё пригодится, всё можно куда-нибудь приспособить.

Через несколько минут он возвращается, волоча за собой длинный, с палец толщиною кусок троса.

Канаки и Змачинский, сделав из него петлю, накидывают её на кают-компанию. Тем временем несколько человек, вооружившись лопатами, уже расчистили от снега площадку метрах в тридцати впереди кают-компании. Комаров осторожно тронул трактор. Трос натянулся. Кают-компания заскрипела и медленно поползла вперёд.

Первое время было как-то непривычно видеть кают-компанию на новом месте. Порожка из ящиков тоже нет, и теперь многие, входя в помещение, стукаются головой о притолоку.

С каждым днём становится всё реальней невесёлая перспектива и другого, более сложного переезда – переезда всего лагеря на новую льдину. В 200 метрах от стоянки вертолёта лёд снова лопнул, и за торосами появилась тёмная извилистая полоса воды.

17 июня

Первыми «поплыли» аэрологи. Глубокая снежница, в которой до колен тонут ноги, окружила их палатку, и вода грозит вот-вот проникнуть внутрь. Василий Канаки, перекинув через снежницу мостик из толстой доски, побежал за помощью. Через пять минут возле палатки собралось несколько человек. Затарахтел бур, вгрызаясь в лёд, – новая попытка отвести воду в океан. Затем в качестве временной меры вокруг палатки насыпали высокий снежный барьер. Но переселения аэрологам не миновать. Днём летим на подскок. Там пока всё в порядке – снег ещё плотен, лёд цел, и аэродром в полной готовности к приёму очередных самолётов. Но зато наша собственная льдина с высоты птичьего полёта стала неузнаваемой. Лагерь с трёх сторон окаймлён разводьями. Правда, они ещё не очень широки, однако уже сократили льдину по меньшей мере на треть. Там, где недавно простиралось сверкающее на солнце белое поле, сегодня всюду рыжеют пятна тающего снега, голубеют озёра, с каждым днём становящиеся всё шире и шире. Между домиками и палатками видны бурые полоски тропинок.

По северо-восточному краю поля прошла новая трещина, отхватив от льдины ещё изрядный кусок. Что-то быстро ползём мы по швам.

18 июня

Туман так плотно закрыл нас от солнца, что таяние приостановилось. Вдруг по-зимнему звонко захрустел под ногами снег. Подмёрзли снежницы, но ледок над ними так хрупок, что неосторожный шаг грозит купанием в холодной воде.

Координаты станции определяются регулярно, так как «адресом» нашей льдины все интересуются ежедневно. Многим из нас приходится часто помогать Попкову во время его астрономических наблюдений, без которых исследовательские работы научных групп потеряли бы свою ценность: ведь тогда было бы неизвестно, в какой точке океана проделаны те или иные исследования.

Стоит только солнцу выглянуть из-за туч, как Попков уже спешит к теодолиту, бережно неся хронометр, точность которого он каждый день проверяет по радиосигналам Пулковской обсерватории.

19 июня

Вылет вертолёта для продолжения гидрологических работ задерживается, и все участники предстоящего полёта ворчат на погоду. Александр Минаков – штурман – уже давно произвёл прокладку предстоящего маршрута по карте, но, видимо, в него придётся вносить поправки, так как подул сильный южный ветер и мы снова передвинулись к северу.

20 июня

День авиации. Из репродуктора льются весёлые, бодрые звуки марша. По случаю праздника вечером мы собираемся на торжественный ужин. Все, кроме аэрологов: ведь сегодня уже 20-е число, а значит, начинается очередная месячная серия радиозондов.

В такие дни не хочется расходиться по домам. Константин Митрофанович без устали крутит магнитофон, а Саша Дмитриев тщетно уговаривает то одного, то другого потанцевать. Наконец Шариков отзывается на его просьбы, и под шутливые замечания окружающих они вальсируют на маленьком пятачке между столиками.

21 июня

Всё утро небо было прозрачно-ясным, и Канаки побил рекорд терпения, простояв у теодолита во время наблюдений за выпущенным зондом в течение 300 минут, то есть почти в четыре раза дольше обычного. Но к тому времени, когда наша летающая гидрологическая группа собралась в путь, на лагерь с севера надвинулся туман, и полёт пришлось опять отменить. Воспользовавшись тем, что Бабенко и Кузнецов внезапно освободились, Яцун (он редактор) решил созвать первое заседание редакционной коллегии. Газету назвали «Во льдах», а сатирический отдел – «Сосулькой» и тут же наметили первые жертвы тяжёлых капель этой сосульки…

22 июня

Нынче – весеннее равноденствие, и теперь полярный день уже пойдёт на убыль.

Льдина продвинулась на север ещё на семь минут, другими словами – почти на 14 километров. Гидрологи обнаружили изменение глубины на 300 метров. Они очень довольны тем, что на дне океана по- явился хоть какой-нибудь рельеф, – им кажется, что теперь и они не зря работают…

Пока все занимались своими делами, далеко на горизонте показалась крохотная точка; скоро в ней мы узнали контуры Ту-4, тяжёлой четырёхмоторной машины. Она ведёт ледовую разведку, необходимую для навигации на Северном морском пути. Над нами, гудя могучими моторами, прошёл среброкрылый воздушный гигант. Мы радостно приветствуем его «с земли».

Однако нам не повезло. Вымпел, сброшенный с самолёта, угодил прямо в разводье.

24 июня

Восемнадцать часов. Снова над нами пролетел Ту-4, а когда вниз упал свёрток с длинной красной тряпицей вместо хвоста, все мы наперегонки бросились к нему. В большом рогожном мешке – свежие газеты, журналы и дружеская записка от экипажа… Спасибо, товарищи!

Магнитолог Николай Попков, метеоролог Анатолий Малков, штурман вертолёта Володя Кунченко

Аэролог Платон Пославский

Потоп на станции

3

25 июня

Ветер. Над самой головой громко хлопает полотнище флага. Провода антенны то гудят низким басом, напоминающим звук органа, то начинают звенеть тонким недовольным фальцетом. Снежницы покрыты густой рябью, и маленькие голубые волны то и дело перекатываются по их поверхности. Возле нашей палатки образовалось глубокое озеро. Переступишь порог – и тут же по колено погружаешься в воду. Выручают только резиновые сапоги. Надо бурить скважину. Лёд стал совсем рыхлым, и через несколько минут отверстие готово. Когда часть воды сошла, засыпаем дорожку от палатки снегом, утаптывая его ногами, в надежде, что на какой-то короткий срок мы оградили себя от наводнения.

26 июня

До времени прилёта самолёта Мазурука остаётся каких-нибудь сорок пять минут, и летящая на подскок группа заботливо собирается, на ходу дожёвывая галеты (обед в связи с прилётом отложен, а многие успели проголодаться).

Мы в воздухе. Теперь на подскок даже при большом желании не дойти пешком: всюду трещины, широкие разводья, молодой сторошенный лёд, но аэродром совершенно гладкий. Только там, где заруливали самолёты, под тёмными каплями масла – небольшие лужи. Огромные торосы, окружавшие аэродром, обтаяли. Длинные толстые сосульки свисают с их голубых боков, и сочные, сверкающие, как алмазы, капли, звонко плюхаясь, стекают вниз.

На самолёте, кроме продовольствия и почты, привезли запасные лопасти к вертолёту, и нам предстоит ответственное и не совсем приятное дело – везти их в лагерь. Беда в том, что они не умещаются в фюзеляже вертолёта. Пришлось их накрепко приторочить канатами к хвостовой балке. Мы с опасением посматриваем то на машину, то на её командира. Но Бабенко так уверен в себе и в своём бескрылом аппарате, что его уверенность передаётся и нам. Скоро мы убеждаемся, что наши тревоги были напрасными, – всё прошло благополучно. Когда мы возвратились в лагерь, все уже давно разошлись по палаткам, только дежурный хлопотал на камбузе, подогревая нам обед.

…За сутки льдина задрейфовала на север энергичней, чем когда-либо. Мы продвинулись на целых шесть минут и перепрыгнули наконец роковой порог – 87˚12', у которого столько времени безуспешно толкались. Наши широтные координаты стали 87˚18,6' северной широты.

27 июня

Банный день – самый тяжёлый для дежурных, но Платон Платонович успешно справляется со своей задачей, утешая себя мыслью, что дежурному придётся «париться» в зимнее время гораздо больше.

28 июня

Идёт интенсивное таяние. Там, где были глубокие сугробы, остался лишь 30–40-сантиметровый слой вязкого, намокшего снега. В большинстве мест его покров не превышает 20–25 сантиметров. Торосы вокруг льдины значительно уменьшились в размерах.

Но сегодня нам не удалось проделать снегомерную съёмку до конца. В 300 метрах от огромной глыбы льда, с которой мы в прошлый раз осматривали окрестности, нам пересекла дорогу трещина шириной в несколько метров. Она образовалась ещё 17 июня, но пребывала в неподвижности, а сегодня разошлась, и поле, расположенное за ней, оказалось расчленённым двумя перпендикулярными разводьями.

На обратном пути мы заходим на запасные продовольственные базы. Здесь царит полнейший беспорядок: лёд под ящиками подтаял, и они рассыпались в разные стороны; бочки с бензином опрокинулись. Пришлось изрядно повозиться. Но самая большая работа предстоит вечером: надо сменить все четыре лопасти несущего винта вертолёта. Это не так-то просто сделать без всяких технических приспособлений.

Только после многих часов усилий Бабенко, вытерев крупные капли пота со лба, разрешил нам присесть отдохнуть. Но ненадолго. Из лагеря раздался крик. Пока мы подбежали, высокая мачта с флюгером покосилась и рухнула вниз, едва не сломав, к ужасу Малкова, его актинометрическую установку. Дело в том, что Анатолий Данилович не только метеоролог, но и актинометрист.

Каждый день Малков ведёт наблюдения с помощью приборов, измеряющих силу прямой и отражённой солнечной радиации, за изменениями радиационного баланса.

Потоки солнечного света льются на нас с высоты; ни одна пылинка не задерживает лучей на их пути к земле. Мы даже успели загореть за несколько тихих, безоблачных дней. Отчего же так холоден воздух? Отчего не стаивают вечные льды океана? Ослепительно-белая снеговая поверхность отражает 85 % падающей на неё лучистой энергии солнца обратно в пространство, а незначительная часть её, которую всё-таки поглощает покров океана, превращаясь в тепловую, идёт на таяние снега и льда. Температура же воздуха почти целиком зависит от нагрева почвы.

Актинометрическая установка уцелела. Но предчувствие близких, более серьёзных бед овладело нами.

29 июня

Ремонт вертолёта закончен. Все четыре лопасти сменены, и Бабенко, чрезвычайно довольный, долго летал над лагерем.

1 июля

Вчера мы с нетерпением ждали солнечного затмения. Однако ясная погода, стоящая последние дни, вдруг испортилась. Набежали густые облака, и нам удалось лишь на минуту увидеть сквозь тучи бледно- жёлтый диск солнца, едва прикрытый серповидной чёрной тенью. Потом облака стали ещё гуще, и солнце скрылось окончательно. Мы были очень огорчены, и, хотя каждый из нас не раз в своей жизни наблюдал затмение, почему-то всем казалось, что здесь, на полюсе, затмение должно быть каким-то необыкновенным.

С утра мы с Яцуном занялись газетой. Если не считать стихов о полярной весне, заметок получилось десять, но зато появился отдел, начинающийся словами: «А знаете ли вы, что…» Всем интересно проверить себя. И вот отдел сразу привлёк общее внимание. Действительно, многие из нас не знают, что 47 % – почти половину! – территории СССР занимает вечная мерзлота… что на Северном полюсе солнце один раз в году восходит и один раз заходит… что наша льдина весит около 11 миллионов тонн… что самая большая глубина Северного Ледовитого океана была обнаружена во время дрейфа ледокольного парохода «Георгий Седов» и равна 5220 метров… что самые высокие облака, называемые серебристыми, доходят до высоты 80–85 километров… что в Антарктике нет белых медведей, а в Арктике – пингвинов…

По тенту палатки тарахтит «крупа», словно и в самом деле кто-то в шутку сыплет на нас горох. Но вот к этому тарахтению присоединяется новый звук, и по стеклу иллюминатора, обгоняя друг друга, бегут крупные капли дождя. Дождь! Нежданно-негаданно пришёл к нам на 87-й градус летний дождь.

Выскакиваем из палаток укрывать брезентами грузы.

Меньше всего собирались мы защищать их от воды, льющейся сверху! Закапало в кают-компании. Бабенко и Комаров, забравшись на крышу, расстилают там сверкающее серебром перкалевое полотнище, концы его закрепляя верёвками. Капли падают всё чаще и чаще, отчего снег становится ноздреватым и рыхлым. За один час выпало целых два миллиметра влаги, то есть больше, чем почти за целый месяц.

По кожаным курткам стекают струйки воды. Но это не летний ливень. Это скорее холодный осенний, безрадостный дождик.

Промокшие псы жмутся к людям. Видимо, они никак не могут понять, что же такое происходит, и жалобно скулят, то и дело отряхивая воду с остатков вылезшей шерсти.

У разводий на льду появились нерпы. Значит, можно ждать и медведей. Об этом давно мечтают завзятые охотники Константин Курко и Василий Канаки.

2 июля

Медленно, но верно льдина продвигается к 88˚. На сегодняшний день мы достигли 87˚37' северной широты, а тем временем солнце продолжает плавить остатки снега. Этому помог и вчерашний дождик. Станция превращается постепенно в своего рода Венецию. Местами снежницы так глубоки, что не спасают и высокие резиновые сапоги. То в одном, то в другом месте приходится перекидывать мостки.

Возле аэрологической палатки образовалось широкое озеро, и Канаки с Цигельницким устроили в свободную минуту катание на клиперботе – небольшой надувной резиновой лодке. Игорь гребёт с такой лихостью, будто всю жизнь ему приходилось плавать в снежницах на дрейфующем льду.

5 июля

Радиорубку со всех сторон окружило водой, и мы, совершенно вымокшие, передвигаем её на сухое место.

Снег идёт не переставая. Он по-зимнему одевает белыми чехлами грузы, ложится пластами на палатки, заползает в щели. Ну и июль! Сугробы, холодный ветер и промозглое ненастье.

Пурга разыгрывается не на шутку. Жалобно стонет палатка, шатаясь из стороны в сторону. Где-то с глухим грохотом падают ящики. Я на минуту выбегаю и вижу, как стеллаж, стоящий неподалёку от нас, кренится набок. Ещё один натиск бури – и всё обрушится вниз.

Стараясь перекричать шум ветра, зову на помощь соседей. Это – астрономы. Они идут, согнувшись в три погибели, то и дело поворачиваясь спиной к ветру, чтобы перевести дыхание. Втроём мы кое-как приводим стеллаж в порядок, а потом вместе бежим в палатку – сохнуть и греться…

7 июля

Стало несколько тише, словно силы пурги истощились и она, ещё не перестав злиться, из последних сил досаждает нам своим воем и свистом. Отдельные снежинки сиротливо кружатся в воздухе и, не успев присесть на лёд, снова взмывают вверх и улетают дальше. Снег сырой и липкий. На свеженаметённых сугробах сразу выступили серые пятна воды. Две утки, покружившись над лагерем, с кряканьем полетели дальше. Нет, никак нельзя назвать наш край безжизненным…

Из очередного полёта вертолёт вернулся раньше срока: оказывается, недалеко от станции штурману Минакову удалось застрелить нерпу. Когда она заметила вертолёт, с гудением несущийся к ней, бедняга с перепугу помчалась прочь от лунки, вместо того чтобы нырнуть в неё.

Это был так называемый обыкновенный тюлень, или нерпа Foca hyspida, широко распространённый в Атлантике и Северном Ледовитом океане. Тело нерпы, веретенообразное, почти двухметровой длины, покрытое тёмно-бурой короткой блестящей шерстью, украшенное чёрными, неправильной формы пятнами, заканчивалось яйцевидной головой с короткой тупой мордой с жёсткими усами. В больших чёрных круглых глазах застыл испуг.

Тюлень, как любят говорить на Севере, – животное универсальное, и достоинства его может по-настоящему оценить только истинный житель Арктики. Действительно: из шкуры его получаются прекрасные непромокаемые сапоги – торбаза и юркие лодки – каяки; тюленье мясо – пища для людей и собак; жир – тепло и свет; даже из кишок шьют непромокаемую одежду, а при отсутствии стекла их можно использовать как прозрачный материал для окон снежных домиков.

Но в наших условиях все нерпичьи достоинства не имели особой ценности. И этот первый охотничий трофей доставил удовольствие Минакову – как «автору». Цигельницкому – как начинающему коллекционеру шкур, Мамаю с Блудным – как любителям нерпичьего мяса. Впрочем, все мы тоже не остались без угощения – на ужин была подана жареная печень нерпы, лакомое блюдо, которое многие ели впервые. Правда, каждому досталось по крохотному кусочку.

8 июля

Снова лето. Солнце светит в глаза. Воздух не шелохнётся. Это спокойствие после пурги ощутимо, как примирение после ссоры. Многие из нас особенно рады хорошей погоде: поддавшись уговорам Бабенко, мы постриглись под машинку, и головы стали изрядно мёрзнуть.

На днях к нам прибывают с Большой земли гости. Трёшников распорядился подготовить одну из палаток под «гостиницу». Мы стараемся оборудовать «гостиницу» со всеми удобствами, хотя для новичков на льдине они могут показаться весьма сомнительными.

Солнце приводит наши грузы в полный беспорядок. Мы снова и снова перетаскиваем их, спасая от всё прибывающей воды. Надо сказать, что не один из нас уже принял холодную ванну в снежницах, дно которых «коварно скользко». Уже возле нескольких палаток развешаны куртки, брюки и бельё, вымокшие после «купания».

Кончился трудовой день. Солнце заглянуло в окна кают-компании, окрасив все предметы в золотистые тона. Чуть потрескивает горящий в камельке уголь. Слева от входной двери висит очередной номер стенгазеты «Во льдах». Редакционная коллегия жалуется на отсутствие материалов, а литературно-художественный отдел «Сосулька» приобрёл своих постоянных художников и поэтов. На большой доске, обтянутой кумачом, поблёскивают иллюстрации фотохроники ТАСС. Рядом с ней виднеется длинный коричневый ящик, в который помещён так называемый инспекторский батометр – предмет постоянных забот метеорологов. На стенах повсюду развешаны синоптические карты. На большой карте Центрального полярного бассейна тонкой ломаной линией пролёг путь дрейфа, и, когда Попков с карандашом в руке готовится нанести очередную точку местоположения нашей льдины, его немедленно окружает группа любопытных. В углу на полках теснятся выстроенные рядами книги нашей библиотеки, тускло поблёскивает чёрным лаком пианино, совершившее далёкий путь через океан на полюс. Мягкие ковры устилают пол – за их чистотой особенно тщательно следят дежурные по станции и «директор клуба» Бабенко. В этом уютном, тёплом домике в вечерние часы собираются все, кто не занят на вахте или неотложной работой. На столе сверкает своими начищенными боками самовар, ещё белеют последние неубранные чашки. Но вот ужин закончился.

Любители шахмат поспешили засесть за партию в окружении многочисленных болельщиков, горячо переживающих развернувшуюся битву. Положение на доске всё время меняется, но о том, кто побеждает, нетрудно узнать по интонациям игроков.

– А мы вот хлопнем ладью, – язвительно сообщает Канаки.

В голосе его звучит торжество. Но, видимо, оно не долговременно. Фортуна обратила свой благосклонный взор на его противника Яцуна.

– Простите, Василий Гаврилович, – ехидно замечает он. – А вот куда пойдёт теперь ваш ферзь? Не чувствует ли он себя плохо?

По многозначительному молчанию Канаки нетрудно догадаться, что ферзю действительно стало неважно.

Но особенно шумный народ – любители домино. Из угла, где сидят Трёшников, Кунченко, Дмитриев и Минаков, несётся такой треск, что порой кажется – вот-вот разлетятся вдребезги костяшки. Ожидающие своей очереди сочувствуют только выигрывающим, так как это приближает время их вступления в игру.

За одним из столов углубился в чтение газеты Платон Платонович Пославский. Он так увлечён какой-то статьёй, что самые громкие вечерние шумы не в силах отвлечь его внимания.

Цигельницкий, назначенный библиотекарем, возмущённым тоном что-то объясняет Кузнецову. Видно, опять «зачитали» книгу, и его попытка отыскать пропажу потерпела неудачу.

Разговоры становятся оживлённее, и только в коротких паузах слышно, как колотится за стенами ветер, гудя в растяжках радиомачт, да покряхтывает лёд.

Но больше всего в такой вечер любят петь. Обычно начинает Лёша Бабенко, хотя Разбаш утверждает, что ему лучше петь в… балете…

Песни выбираются всё лирические, задушевные…

Наше старенькое пианино играет не последнюю роль в таких вечерах.

Кто-то просит:

– Давай попробуем «Полярный вальс».

Эта песня рождена здесь, на льдине. Я медленно перебираю клавиши.

В палатке тепло нелегко удержать.

Брезентовый пол покрывается льдом.

Но кто в ней не пожил, тому не понять,

Как дорог этот дом…

Облокотившись на руку, еле слышно подпевает Малков. Змачинский, склонившись к роялю, чуть притопывает ногой в такт музыке. О чём-то задумавшись, смотрит в окно Яцун, покачивая головой. Тихо плывут голубоватые кольца табачного дыма. А ветер всё шумит, что-то громко напевая, словно и он решил присоединиться к нашему хору, самому северному хору на Земле.

9 июля

Чем дальше продвигаемся мы на север, тем «круче» уменьшается глубина океана.

– Сегодня уже 2273 метра, – говорит Шамонтьев, протягивая Трёшникову маленький листок с результатами последних наблю- дений.

Итак, океан становится всё «мельче», а наша льдина – меньше. И надо сознаться, что второе обстоятельство нас беспокоит значительно больше. Мы теряем кусок за куском от первоначального ледяного поля. На плане, лежащем перед Трёшниковым, оно выглядит очень несимпатично. Большие пятна голубой краски указывают на озёра талой воды, покрывшей льдину. Вдоль и поперёк её тянутся трещины. Льдина превратилась в неправильный многоугольник – едва ли не одна треть её апрельской величины.

10 июля

Летим за грузами, которые привёз лётчик Перов на подскок. Сверху открываются широкие реки чёрной, какой-то мёртвой – от отражённого в ней пасмурного неба – воды. Плавают белые пластины битого льда. На одной из них, похожей на ровный, будто высеченный из мрамора прямоугольник, виднеются два неподвижных тёмных пятна. Однако при приближении вертолёта они зашевелились и мгновенно исчезли. Это – нерпы. Местами с вывороченных торошением льдин свисают густые лохмы диатомовых водорослей. Они обычно развиваются на нижней поверхности морского льда – в карнизах, впадинах и углублениях, – образуя довольно широкие скопления растительности, сантиметров до пятнадцати в диаметре. Значит, и здесь, в этих высоких широтах, идёт массовое явление так называемого «цветения льда».

Вместе с Перовым в лагерь прилетела группа учёных – профессор-микробиолог А.Е. Крисс, доктор географических наук, гляциолог (ледоисследователь) П.О. Шумский и аспирант Б.И. Втюрин.

12 июля

Итак, с приездом Крисса я становлюсь морским микробиологом. Мой новый шеф – заведующий отделением морской микробиологии и электроники Института микробиологии Академии наук Анатолий Евсеевич Крисс – небольшого роста, подвижный человек с тёмным лицом, тонкими усиками над верхней губой и ясными чёрными глазами, поблёскивающими из-за больших круглых стёкол в тонкой золотой оправе. У него учёнейший вид, с которым гармонирует неторопливая, уверенная речь человека, точно знающего, чего он хочет, необыкновенно вежливого, твёрдого и волевого.

С самого утра в палатке у гидрологов рядом с лункой на ящиках и столах мы расставили широкогорлые склянки с рогами торчащих трубок, тёмные склянки для проб воды, чашки Петри, спиртовки, пробирки, колбы… Нам предстоит проделать несколько серий опытов…

Первый из них таков: на двадцати одном горизонте от поверхности до дна будут взяты пробы воды и исследованы находящиеся в них микроорганизмы. Полученные данные помогут ответить на вопрос, какие же микробные формы присущи тем или иным океанским глубинам в центральной части Полярного бассейна.

Тем временем Шумский и его помощники готовят «кабана». Это внушительная, полуторатонная глыба льда. Её доставят в палатку, подготовленную для гляциологов неподалёку от кают-компании. Здесь из ледяного монолита вырежут тонкую, просвечивающую пластинку и с помощью специальных приборов будут исследовать строение льда Центрального полярного бассейна методами микроскопии и кристаллооптики. Хорошо сказать – доставить в палатку. Сначала лёд надо извлечь на поверхность. Над «кабаном» устанавливается тренога из брёвен, к которой прикреплён таль. Скоро «кабан», опутанный стальным тросом, повиснет в воздухе. Оттащить его в лагерь трактором – это уже пустяки.

…Перед обедом в кают-компании собрались чуть ли не все зимовщики. Костя Курко наладил магнитофон, и несколько счастливцев имеют возможность послушать голоса своих близких, записанные на плёнке, привезённой Перовым. Слышно, как взволнованные мамы подсказывают малышам, что говорить:

– Ну, скажи папе «До свидания, я не буду шалить, буду слушаться маму», – раздаётся чей-то тихий, наставительный голос.

14 июля

Сегодня мы наконец перешагнули 88˚. Значит, за три месяца льдина продрейфовала к северу почти на 220 километров.

15 июля

Микробиологические работы понемногу идут к концу. Сегодня с помощью специальной грунтовой трубки мы подняли с океанского дна бурый столбик ила. Теперь ил погружается в пробирки, причём в каждой последующей концентрация его уменьшается в десять раз. Часть иловой взвеси переносим на специальные питательные среды. Микробы – народ прихотливый, одни из них специализируются только по солям азотной кислоты, восстанавливая их до чистого азота, другие – предпочитают серу, и под их воздействием соли серной кислоты превращаются в сероводород, третьи – расправляются с аммиаком, окисляя его в соли азотной и азотистой кислот…

С помощью этих крохотных живых существ происходит грандиозный процесс круговоротов азота и серы в природе.

Но вот последний сосуд принял своих обитателей, и длинный штатив с пробирками я уношу в самое тёплое помещение – в радиорубку.

Пользуясь советами Анатолия Евсеевича, я провёл микробиологические исследования воздуха «на улице», в кают-компании, в домиках и палатках. В Москве, в лаборатории института, будет произведён подробный анализ отправляемых мною проб. Любопытно – что покажет этот анализ?

17 июля

Мы получили ответ на первый шахматный ход в партии, которую наши шахматисты начинают играть по радио со станцией СП-4. Одновременно толстиковцы сделали первый ход во второй партии, где они играют белыми. Это самый северный шахматный матч. На стене кают-компании появились две демонстративные шахматные доски, сделанные Яцуном и Цигельницким.

В шесть утра я захожу в кают-компанию «на звук». Костя Курко возится с магнитофоном и время от времени поглядывает на репродуктор, из которого несутся торжественные звуки гимна.

«Говорит Москва…» – голос диктора сообщает об урожае.

И вдруг… Костя тотчас включает магнитофон, и мы слышим, буквально глотая каждое слово: «Весной этого года Главное управление Северного морского пути совместно с Академией наук СССР организовало на дрейфующих льдинах Арктики две научные станции для продолжения научно-исследовательских работ в Северном Ледовитом океане…»

Диктор говорит о широкой программе научных исследований на станциях, о том, что далеко от земли на полях многолетнего льда развёрнуты подлинные лаборатории, оснащённые новейшими точными приборами для гидрологических, аэрологических и геофизических наблюдений. Мы с таким вниманием слушаем диктора, словно то, что он рассказывает о наших палатках, отапливаемых газом, о нашей технике – вертолёте, тракторе и автомобиле, – для нас нечто новое, удивительное.

Радостное волнение охватило нас. Теперь мы трудимся на виду у всей Родины, у всего мира. За нами будут следить миллионы глаз. Миллионы людей, открывая утром газеты, включая радио, будут с добрым беспокойством спрашивать о нас, как мы когда-то спрашивали о папанинцах: «Ну как они там, на льдинах, всё ли у них в порядке?»

Анатолий Малков

Алексей Трёшников

Константин Курко (слева), Алексей Бабенко

Гидролог Володя Шамонтьев

Ионосферист Ольгерд Змачинский

Штурман вертолёта Александр Медведь

Мы извлекли из тайников шесть заветных бутылок шампанского. Захлопали пробки. Шипя и пенясь, потекла золотистая жидкость в подставленные кружки.

– Пьём за Родину, за успех в работе, за счастье!

Трёшникова уже засыпали вопросами с Большой земли, и Курко вот уже целый час передаёт его подробную статью о станции, о её людях, работе и жизни.

18 июля

Полярная станция «Мыс Челюскин» прислала нам в подарок живую свинью. Это хороший запас мяса, вызвавший массу острот по поводу «подложенной свиньи».

Наши барбосы с любопытством обнюхивают клетку, а Мамай уселся рядом с таким видом, словно решил ни на шаг не отходить от странной гостьи. Склонив набок голову, он то и дело поглядывает на свинью, удивлённо прислушиваясь к звонкому хрюканью. Стая чаек – целых шесть штук – с криком пролетела над лагерем.

19 июля

Накануне вечером мы с Женей решили заняться стиркой белья. Сразу же после завтрака я притащил большую жестяную банку из-под папирос, а Яцун тем временем нагрел на плитке воды, которую можно в любом количестве черпать прямо из снежницы у самой палатки. Закатав рукава, мы бодро берёмся за дело, весело посмеиваясь друг над другом: опыта у нас явно маловато. Намочив и намылив порядочную груду белья, мы опускаем его в бак и туда же выплёскиваем густой раствор марганцовки. Вода в баке побурела, что признано за полную эффективность метода.

Мимо нас, волоча нарты с двумя пустыми баками, проходит Иона Кучуберия. Он сегодня дежурный по лагерю и обеспечивает камбуз водой из специально отведённой на краю лагеря снежницы. Иона останавливается в недоумении и тут же получает «стиральный рецепт»: двенадцать ведёр воды, два грамма марганцевокислого калия – и вы обладатель чистого белья.

Мы вполне вошли в роль «полярных прачек», но поспешили дать рецепт стирки. Это обнаружилось несколько позднее.

Бельё действительно стало чистым, но нерастворившиеся кристаллы марганцовки оставили всюду на ткани многочисленные бурые пятна. Марганцовку-то следовало предварительно насыпать в мешочек из марли и только после этого готовить стиральный раствор.

20 июля

Радисты сделали первую попытку установить прямую связь со столицей. До сих пор они работали только с береговыми станциями. Это создавало неудобства, усложняло и удлиняло передачу научных данных в Москву. Долго остаётся их зов безответным. Но вот наконец Курко радостно кричит: «Есть!» – и начинает быстро работать ключом, о чём-то спрашивая своего далёкого собеседника…

21 июля

Там, где стояли баллоны с газом, образовалось глубокое озеро, в котором они плавают, словно толстые красные рыбины. В разгар работы пошёл дождь, но мы к этому времени уже так вымокли, что к льющейся сверху воде отнеслись с полным безразличием.

Вытащенные из снежницы баллоны ставят на попа по 15–20 штук и туго обвязывают верёвками. Это хотя бы на время поможет сохранить относительный порядок на газовом складе.

22 июля

У гидрологов неудача – отказал мотор, и трос с глубины несколько тысяч метров приходится выбирать руками. Сменяя друг друга, мы крутим барабан лебёдки.

– Ну и работка, – проворчал Яцун, разминая затёкшие руки.

– Каково было папанинцам!.. – с укором сказал Пономаренко. Передав мне ручку лебёдки, он садится рядом на ящике. – Они ведь всё время работали вручную.

Наконец из воды показался конец троса с грузом. Работа окончена. Можно передать лебёдку в полное распоряжение Комарова. Мы можем не беспокоиться: отказавший мотор в Мишиных руках скоро снова войдёт в строй.

– Алексей Фёдорович, Москва у микрофона! – кричит Курко, высунувшись из радиорубки.

Мы бежим к радистам. Костя держит у рта микрофон.

– «Риб-риб» – я «Тюлень». Как слышите? – настойчиво повторяет он.

Из Москвы спрашивают, как погода, как живёт коллектив.

Трёшников, улыбаясь, отвечает:

– Погода плохая, идёт дождь; коллектив бодр, здоров.

Это пока что всё. Микрофонная связь ещё не совсем надёжна.

23 июля

Наконец погода прояснилась, и стоило выглянуть солнцу, как мы тотчас же позабыли о последних хмурых днях. Термометр показал +1°. Пора проверять аварийные склады. Полуторакилометровый путь к ним лежит через сплошное озеро талой воды. Надо быть осторожными, так как глубина некоторых снежниц доходит до метра.

Вооружившись карабинами, несколько человек отправляются в путь. Мы пришли своевременно, так как лёд под бочками, на которых были уложены десятисуточные пайки и ящики с различными продуктами, подтаял, и наше имущество оказалось в воде. Пришлось всё наиболее размокшее тащить на себе в лагерь, в котором, правда, тоже нелегко отыскать сухое место.

24 июля

Очередной вылет гидрологов едва не закончился в 100 километрах от лагеря печальным приключением.

Когда гидрологическая станция была уже развёрнута и мотор, затрещав, стал выбирать трос из океана, Бабенко зачем-то обернулся в сторону вертолёта и с ужасом увидел трёх приближающихся медведей. Ещё минута-другая – и медведи перережут ему и Шамонтьеву путь к отступлению. Как на грех, карабин остался в машине, а перспектива встретиться лицом к лицу с грозными хозяевами Арктики не сулила ничего хорошего. Вся надежда теперь была на быстроту ног.

Оба стремительно помчались к вертолёту. Когда, еле переводя дух, беглецы захлопнули дверцы кабины, медведица с двумя пестунами была уже рядом. Бортмеханик Кузнецов, высунув ствол карабина в окно и тщательно прицелившись в шедшего справа пестуна, спустил курок. Медведь стал на дыбы и медленно повалился на бок – пуля попала прямо в сердце.

– Что вы делаете? Стойте, не стреляйте! – раздался вдруг умоляющий голос Яцуна. – У меня плёнка кончилась.

Евгений Павлович лихорадочно заряжает киноаппарат, а медведи тем временем удивлённо обнюхивают упавшего.

Прогремели один за другим ещё несколько выстрелов в воздух – Кузнецов хотел напугать непрошеных гостей, чтобы заставить уйти прочь от работающей лебёдки. Но надежда, что медведи уйдут подобру-поздорову, оказалась тщетной.

– Придётся убивать, – сказал уже пришедший в себя Володя Шамонтьев. – Мотор продолжает работать, мы и батометры потеряем, и с тросом потом не распутаемся.

Снова раздались выстрелы, и один за другим мёртвые медведи упали на снег. Огромную медведицу освежевали тут же. При этом в желудке, ко всеобщему удивлению, обнаружили обрывки резиновой оболочки радиозонда, упавшего где-то на лёд, и – ни крошки пищи. Видно, медведи с удовольствием полакомились бы нашими друзьями.

Шкуру медведицы и два огромных окорока вместе с тушами медвежат, каждый из которых был ростом с хорошего телёнка, привезли в лагерь. Так как свежего мяса у нас почти не осталось, предложение Василия Канаки приготовить котлеты из медвежатины встретило всеобщее одобрение. Но многие от второй порции отказались – видимо, потому, что медвежатина сильно отдавала запахом рыбы.

– Может быть, жареной медвежьей печёнки желаете отведать? – язвительно заметил Василий Гаврилович, явно задетый столь пренебрежительным отношением к его кулинарному таланту.

Однако любителя не нашлось, так как все знают, что печень белого медведя ядовита.

…Пока в 100 километрах от лагеря шла эта война с медведями, мы наблюдали на нашей льдине любознательных нерп. Не знаю, что привлекло их – звон рынды, треск моторов или залихватский свист Разбаша, утверждавшего, что нерпы любят музыку, – но головы их с круглыми чёрными глазами то и дело появлялись в разводьях недалеко от палаток. Убивать этих безобидных животных ни у кого не возникало желания. Ни шкуры, ни мясо нам не нужны. А живых существ здесь так мало, что уничтожать их из одного спортивного охотничьего интереса, право же, грешно.

26 июля

«Говорит Москва, говорит Москва. Вызываем дрейфующие станции «Северный полюс – 3» и «Северный полюс – 4». Начинаем передачу для коллективов полярников, находящихся на дрейфующем льду…»

В кают-компании мгновенно воцаряется тишина. Голос далёкого певца поёт о белокрылых чайках, летящих над морскими просторами вдали от родимой земли, о Родине, которая всегда с нами…

«Дорогие товарищи, – говорит диктор, – шлём вам привет от миллионов советских слушателей».

К микрофону подходит Василий Федотович Бурханов. Он говорит о важности работы дрейфующих станций для народного хозяйства, о благородной задаче советских учёных, о трудностях, которые ждут нас впереди и которые мы должны преодолеть.

Матери, отцы, жёны, дети одного за другим вызывают работников дрейфующих станций. Взволнованными голосами они передают нам приветы с далёкой, но такой необыкновенно близкой Большой земли.

30 июля

Бабенко пришёл в кают-компанию мрачнее тучи. Весь вчерашний день вертолётчики возились с мотором, и выяснилось, что требуется замена важной детали. Один за другим входят Кузнецов, Кунченко и Минаков. Руки, лица перемазаны чёрными полосами смазки. Они молча садятся за обеденный стол, не отвечая даже на самые «задиристые» замечания соседей.

Положение создалось серьёзное. Запасные части нам могут доставить с Большой земли, но… только на подскок. Посадка самолёта на нашу льдину, искорёженную летними таяниями и почти сплошь залитую водой, невозможна.

Мы долго обсуждали создавшееся положение и пришли к выводу, что остаётся только один выход – идти на подскок пешком. Правда, добраться до подскока будет нелегко. Путь к нему лежит через многочисленные трещины и разводья. Некоторые из них достигают ширины десятков метров. Их, конечно, можно переплыть на клиперботе. Но все понимают, что предприятие, затеянное нами, не из лёгких. План, предложенный Трёшниковым, состоит в следующем. Одна группа из восьми человек отправляется завтра же на подскок, а вторая, вспомогательная, сегодня вечером доставит всё необходимое на четыре километра от лагеря к кромке ледяного поля. Слова Трёшникова встречаются одобрительным гулом.

Неожиданно возникло непредвиденное затруднение. Для участия в экспедиции требуется лишь двенадцать человек, а хотят пойти все, причём каждый горячо старается доказать, что его присутствие крайне необходимо. Видя, что споры ни к чему не приведут, Алексей Фёдорович сам назначает состав участников, утешая «несчастливцев», что в следующий раз их кандидатуры будут первыми.

Механики вертолёта вместе с Комаровым отправились модернизировать клипербот, приспосабливая широкие полозья из кусков арктилита, чтобы его легче было перетаскивать по льду. Змачинский и я занялись подготовкой продовольствия на дорогу.

Однако природа облегчила нашу задачу. Бабенко, ходивший на разведку, обнаружил, что на южной оконечности льдины вода за последние дни спала, а под оставшимся пятнадцатисантиметровым слоем находится довольно ровный лёд. Мы поспешили использовать открывшуюся возможность и после детального осмотра согласились, что здесь можно будет построить аэродром. Необходимость в рискованном походе на подскок отпала.

31 июля

Участникам встречи с медведями эта история не прошла даром. Когда Бабенко вошёл под вечер в кают-компанию, первое, что бросилось ему в глаза, – оживлённая группа зимовщиков, столпившаяся у очередного номера стенной газеты. Заметив Лёшу, кто-то нарочито громко прочёл:

– «Фельетон «Удачная охота».

Лёша попытался состроить кислую мину, но не выдержал и весело расхохотался вместе со всеми. Уж он, как никто другой, умел ценить шутку.

1 августа

Ветры относят нашу льдину всё дальше и дальше на север. Скоро 89-й девятый градус.

Все сутками работают на аэродроме. В первую очередь необходимо освободить будущее лётное поле от воды.

Две партии по три человека, волоча за собой механические буры, начали с двух концов полосы сверлить лёд. Через каждые 20–30 метров проделываются бурки, и вода, шипя и булькая, устремляется в них, образуя водовороты, в которых мгновенно исчезают брошенные папиросные коробки, щепки и обрывки бумаги. Перо бура то и дело застревает в рыхлой ледяной массе, что вызывает едкие замечания в адрес ни в чём не повинного Миши Комарова.

Несколько других групп пешнями и лопатами пробивают во льду каналы, отводя часть воды в трещины. Работаем по колено в холодной воде. Перчатки, куртки, брюки – всё промокло насквозь. Но, подбадривая себя шутками, мы не останавливаемся ни на минуту.

Понемногу там, где расстилалась водная гладь, начинают выступать белые зернистые полосы высыхающего снега.

Но трудности ещё впереди. Вряд ли после того, как сойдёт вода, аэродром будет готов для приёма самолётов. Лёд вытаял неравномерно, и рубить да ровнять придётся немало часов.

1 августа над станцией прошёл самолёт ледовой разведки. На этот раз пакет с почтой угодил рядом с палатками, и мы снова пережили радостное волнение, читая письма из дому.

2–3 августа

Вода сошла, оставив кое-где небольшие лужи. Обнажились «лбы» – обтаявшие ледяные бугры, рытвины и выбоины. Лбы взрываются аммонитом, а осколки их тут же используются для заравнивания рытвин. Лязгая гусеницами, трактор движется по полю, сгребая бульдозером ледяное крошево и мокрый снег. Наконец Бабенко и Комаров – ответственные за ремонт поля – согласны дать добро на приём самолёта.

Правда, Михаил Семёнович, верный своему осторожному характеру, делает это с тысячью оговорок. Бабенко же без обиняков заявил:

– Пусть летит….

После установления прямой связи с Москвой среди нас появилось множество «специальных корреспондентов» различных газет и журналов. Писание статей превратилось в эпидемию, с которой, кажется, скоро придётся бороться, так как на них уходят короткие часы отдыха между авралами.

Литературная горячка привела к тому, что Курко и Разбаша окончательно завалили работой. Они даже забывают порой поливать свой огород, разведённый пару недель назад в ящике, прибитом под окном в радиорубке. А между тем уже потянулись к свету зелёные стрелы лука и чеснока, вьются по шпагату тонкие усы гороха. Это столь же удивительное зрелище, как и пуночки, чайки, утки над льдиной….

4 августа

К вечеру мы ждём прилёта Перова, впервые за три месяца принимая самолёт прямо на нашей льдине. Курко держит непрерывную связь с бортрадистом. Трудно разыскать затерянные в ледяных просторах маленькие станции. Нет внизу привычных глазу лётчика ориентиров: ни лесов, ни гор, ни железных дорог. Всюду – белое сверкающее пространство.

Но самолёт не собьётся с пути. Нажмёт Курко на телеграфный ключ, давая «привод», и чуткая рамочная антенна самолётного радиокомпаса немедленно повернётся в ту сторону, откуда несётся поток радиоволн.

Наконец самолёт, вынырнув из облаков, касается колёсами дорожки и, разбрызгивая успевшую скопиться воду, пробегает по полю, подпрыгивая на ледяных ухабах.

Виктор Михайлович Перов сразу же идёт осматривать полосу: взлететь с неё труднее, чем сесть.

Прилетевшего с Перовым инженера тут же похищают вертолётчики, которым не терпится начать ремонт.

5 августа

Пасмурно. В иллюминатор палатки видно, как Попков и Минаков настойчиво «ловят» солнце. Стоит капризному светилу только намекнуть на своё появление, как они опрометью кидаются к теодолиту. Николай Евдокимович приникает к окуляру, но разошедшееся было в одном месте облако, словно дразня, приоткрыло уголок солнца и, заклубившись, снова спрятало его в серую муть. Постояв так минут двадцать, оба медленно возвращаются в палатку, чтобы через некоторое время вновь стремглав бежать обратно. Второй день всё не удаётся определить координаты.

У гидрологов тоже неприятности: не успели опустить трос в океан, как оборвался груз и ушёл на дно.

Часов в шесть утра меня зовёт Алексей Фёдорович. Он сидит хмурый, чем-то явно расстроенный.

– У Жоры Пономаренко большое несчастье, – сдавленным голосом говорит он. – От Сомова телеграмма. Сообщает жена, что их дочка, двадцатитрёхлетняя Катя, ушла в море на яхте и не вернулась.

Как сообщить такую ужасную новость товарищу? Может быть, лучше подождать? Но связь теперь, как на грех, слишком хорошо работает, и он может неожиданно узнать об этом из чужого письма. Наконец решаем – скажем.

Володя пошёл за Жорой, а мы ждём в кают-компании. Входит Пономаренко и, подсевши к столу, вопросительно смотрит на Трёшникова.

– Понимаешь, Жора, – стараясь не волноваться, говорит Алексей Фёдорович, – дома у тебя не всё в порядке с дочкой.

Видно, что ему стоит большого труда договорить до конца. Лицо Пономаренко застывает, он понимает, что произошло что-то непоправимое. Я вижу, как сжимаются его узловатые руки, на которых набухли извилистые крупные вены. Он молчит, и только голова его медленно клонится вниз. Вдруг резким движением Пономаренко поднимается и выходит из кают-компании, направляясь к своему домику.

Мы сидим молча, переживая вместе с ним так неожиданно свалившееся горе.

Об этом узнают скоро все, и каждый старается даже говорить тише. Не слышно за обедом обычных шуток. Эта весть ещё более горька тем, что получена с Большой земли, оттуда, где меньше всего можно было ждать несчастья. Так на фронте боец, каждую минуту рискующий жизнью, теряет вдруг родного человека, находившегося, казалось бы, в полной безопасности.

У него ещё теплится надежда: а вдруг её найдут. Он берёт себя в руки и, стараясь быть как можно спокойнее, принимает участие в общем разговоре.

6 августа

Наконец вертолёт отремонтирован. Отказавшие детали заменены.

Бабенко поднял вертолёт в воздух и направился проведать подскок. Вместе с ним полетели Трёшников и Перов. Однако разведка разочаровала всех: подскок покрыт водой, а лёд под ней рыхл и ненадёжен. Вторая же запасная льдина разломилась на части.

Придётся совершенствовать наш аэродром.

Проводив самолёт, все возвратились к повседневным делам.

Пора опять проверить аварийные склады. Комаров предлагает это сделать на автомобиле. Михаил Семёнович садится за руль, и юркий ГАЗ-69, весело урча, несётся по льдине, подпрыгивая на ледяных ухабах, шелестя колёсами по бесчисленным снежницам.

Успели мы как раз вовремя. Ещё день – и всё бы снова очутилось в воде.

Вечером Канаки и Матвейчук рассказывают о предварительных результатах работ аэрологической и метеорологической групп. Дело привычное, но сегодня они оба волнуются, как школьники на экзамене: их сообщения записываются на магнитную плёнку, которая будет послана с первым же самолётом в Ленинград и прослушана на учёном совете Арктического института. Это новая, своеобразная форма научной связи с Большой землёй. Передовая техника и здесь помогает нам. После доклада Попков отметил на карте дрейфа последние координаты льдины: 88˚56' северной широты и 177˚46' западной долготы.

…Солнце катится по горизонту. Широкая блёклая, словно выцветшая, радуга упёрлась в лениво шевелящиеся торосы.

Полупрозрачные облака над нами окутали солнце белёсой кисеёй.

Где-то позвякивает железным кольцом о бочку брезент. Вдруг затрещит мотор, и снова тишина обволакивает спящий лагерь.

7–9 августа

Льёт дождь. Настоящий частый, осенний дождь. Небо беспросветно серое. Несмотря на непогоду, всё время работаем на аэродроме. Без устали бурим, спускаем воду, засыпаем снежницы.

10 августа

Ветер резко переменился. Нас гонит к полюсу. Сегодня мы перешагнули последнюю, 89-ю параллель. Из-за неожиданной перемены ветра разводья с северной стороны сразу увеличились, а на южную оконечность льда полезли соседние массивы. Горы торосов растут на глазах с протяжным хрипом, рушась, как карточные домики.

Высокий ледяной забор непрерывно колеблется. С коротким оханьем вдруг сваливается огромная глыба, и снова, скрипя, наползают на неё новые и новые.

С прилётом самолёта население нашего «посёлка» увеличилось ещё на одно живое существо, к радости Мамая и Блудного. Живая, весёлая сучка Дружба быстро освоилась с обстановкой, обследовала весь лагерь, перезнакомилась со всеми его жителями, вплоть до поросёнка, к которому проявила особенный интерес, попытавшись залезть в его ящик. Наконец она удобно расположилась на нартах с мотором, благосклонно принимая ухаживания собачьих кавалеров, которые пока ведут себя довольно мирно по отношению друг к другу.

11–12 августа

Опять снег, дождь, снег, дождь. Трещины широко разошлись, и на восточной окраине видна на полтора – два километра полоса открытой воды. Мелкие чёрные волны с плеском набегают «на берег», усиливая ощущение ненадёжности нашей «прочной» льдины.

Дрейф так стремителен, что можно без всяких приборов наблюдать, как соседняя с нами льдина с огромной грудой свеженавороченных торосов проплывает мимо. За день нас отнесло к востоку на целых восемь градусов. И мы уже так близки к полюсу, что один градус долготы равен всего двум – трём километрам. Цифра «восемь» пока звучит весьма внушительно. А ведь скоро настанет день, когда мы сумеем просто прогуливаться от меридиана к меридиану и даже перешагивать через несколько градусов сразу: меридианы всё теснее и теснее сходятся к «вершине» Северного полушария.

Под нами глубина – 1223 метра.

Это почти мель. И гидрологи, опустив трал, к которому Комаров приспособил специальные скребки, выудили много живности: тут и маленькие шершавые ракушки, и медузы, похожие на небольшие клочки слизи, и морские ежи – крохотные коричневые комочки, усыпанные хрупкими иголочками, и, наконец, три ярко-оранжевые морские звезды. Звёзды по размерам значительно уступают своим южным сородичам, но выглядят очень нарядно. К сожалению, через несколько минут они тускнеют, блекнут, теряя всю свою красоту.

…Василий Канаки сбрил бороду и появился в кают-компании неузнаваемо помолодевшим и похорошевшим. Это самый удобный и безобидный способ помолодеть: отпускать периодически бороду, а затем сбривать её. Но если ты и без того молод, тобою овладевает на зимовке противоположное стремление – хочется выглядеть старым морским волком. Вот юный Игорь Цигельницкий настойчиво держится за свою рыжеватую поросль, однако стариком, несмотря на все свои усилия, никак не становится, и на его розовощёком, девичьем лице борода выглядит наивно-театрально; это крайне огорчает Игоря, но ничего не поделаешь, приходится мужественно нести свой крест.

13 августа

Мы потрудились недаром. На этот раз Перов, посадив самолёт, остался доволен аэродромом. С самолётом к нам прибыли корреспондент «Последних известий по радио» Константин Ретинский, звукооператор Игорь Иванов и писатель Николай Михайлов. Гостям не терпится осмотреть лагерь. Они заходят в палатки, засыпают нас вопросами, пока ещё с опаской поглядывают в тёмные жерла гидрологических лунок. Хотя каждый прилёт гостей осложняет нашу работу и быт, мы всегда им очень рады и пытаемся сделать всё, чтобы гости не чувствовали себя неловко в непривычных условиях лагеря на льдине.

14 августа

Ретинский с утра приступил к работе. Из палатки гидрологов слышится неестественный, деревянный голос Шамонтьева. В жизни он никогда ещё так не говорил. У вертолётчиков дело тоже обстояло не лучше, и даже бодрый голос Бабенко как-то потускнел.

Вместе с Михайловым и Ивановым обходим льдину вдоль трещины. Сначала они идут, осторожно ступая, боясь провалиться, но скоро вполне осваиваются с грунтом. Взобравшись на одну из груд льда, осматриваемся. Всюду, куда хватает глаз, – нагромождения торосов самой причудливой формы.

У нас появились первые конькобежцы. Они быстро скользят по молодому, но уже достаточно прочному льду, сковавшему снежницы. Самый лучший, гладкий каток – возле кают-компании.

Медленно кружится над лагерем одинокая чайка, то скользя над самой поверхностью льда, то скрываясь в низких облаках. Значит, лето ещё продолжается.

16 августа

Заболел Саша Минаков. Он, хмурый, сидит на кровати, сжав руками голову, проклиная своё подкачавшее здоровье. Боли в области лба всё усиливаются, резко воспалились слизистые оболочки левого глаза, появился отёк, глаз почти перестал видеть… Поднялась температура, и сильно зачастил пульс. Всё это симптомы фронтита – воспаления лобных пазух. Но не только боли мучают Минакова. Его угнетает сама мысль о том, что он хворает здесь, на льду. Я стараюсь успокоить Сашу как могу, но его состояние волнует меня очень сильно, так как в наших условиях фронтит может дать серьёзные осложнения. Немедленно уложив больного в постель, я делаю ему первый укол спасительного пенициллина. Николай Евдокимович Попков, живущий с Минаковым в одной палатке, превратился в заботливую сиделку. Для него болезнь Саши – двойной удар, так как он, кроме того, сразу потерял помощника в производстве астрономических наблюдений.

17 августа

Каждые три часа я прихожу в палатку к Минакову, кипячу шприц и ввожу очередную порцию пенициллина в сто тысяч единиц. Саша вздыхает, подсчитывая по пальцам, сколько ещё осталось уколов. К концу дня наступило улучшение: боли значительно уменьшились, и он в первый раз спокойно уснул.

О болезни Минакова мы сообщили в Москву, и сегодня же от Бурханова и доктора Шворина – начальника отдела полярной медицины – поступила телеграмма с подтверждением диагноза и детальными рекомендациями, как лечить. Саша знает об этом. Консультация по радио – это не только помощь советом, но в наших условиях и большая моральная поддержка.

В палатке вертолётчиков собрались комсомольцы. Они долго и горячо спорят, принимая близко к сердцу каждую неполадку в работе. И, надо сказать, молодёжь наша не отстаёт от стариков.

18–19 августа

Мой больной чувствует себя совсем хорошо. Боли прекратились, температура стала нормальной, и он настойчиво уговаривает меня разрешить ему выйти на воздух. Убедившись, что я остаюсь глухим к его просьбам, Минаков отыскал новую возможность работать «с бюллетенем». Так как палатка находится недалеко от астрономической площадки, Минакову слышны сигналы Попкова, и он записывает отсчёты хронометра, не вылезая из постели…

В радиорубке меня встречает озабоченный Трёшников:

– Как Минаков?

– Теперь уже значительно лучше, но летать ему придётся ещё не скоро.

– Значит, гидрологические полёты отменяются, – огорчённым голосом говорит Шамонтьев.

Да, без штурмана далеко от станции не улетишь.

В довершение всех бед из Ленинграда сообщили, что дочь Георгия Андреевича погибла.

Пономаренко уже знает об этом, и мы только скупым мужским участием стараемся облегчить постигшее его горе.

20 августа

Проснувшись, вдруг вспоминаю: сегодня ведь день моего рождения! Как необычен он в этом году: вместо привычной августовской зелени и цветов, птичьего гомона и шелеста листвы за окнами вокруг лёд и снег. Кружатся в воздухе снежинки и, медленно оседая, образуют ровный белый полог.

Вечером я вытаскиваю из-под стола «именинный пирог», проделавший путешествие из Кисловодска и доставленный на полюс самолётом Перова, беру под мышку бутылку грузинского коньяку и отправляюсь в кают-компанию. У нас уже установилась традиция встречать сообща все дни рождения. И первое, что бросается мне в глаза, когда я переступаю порог кают-компании, большой портрет какой-то индийской красавицы с трогательной надписью Александра Дмитриева. Рядом в белом свёртке подарок Вани Шарикова – одеколон.

Владимир Шамонтьев преподносит от гидрологов смешную вырезку из журнала – усатый кот играет на пианино. Костя долго трясёт мне руку и достаёт из кармана большую фотографию – я и Мамай: Мамай важно отвернулся в сторону, небрежно подав лапу, как большой зазнавшийся начальник. «Старым холостякам от сочувствующих».

Я тронут вниманием друзей. Необыкновенно светло становится на душе от этого трогательного дружеского юмора. Наша мужская дружба навсегда останется нерушимой.

21 августа

89˚14' северной широты. До полюса остались считаные километры.

Шамонтьев заболел, и мы с кинооператором Евгением Яцуном помогаем гидрологу Пономаренко. Яцун записывает отсчёты, а я тяну лебёдку, извлекая один за другим батометры, которые Георгий Андреевич ловко отстёгивает от троса. Вооружившись лупой, он диктует Яцуну показания термометров… В углу, в большой кастрюле, поводя прозрачными плавниками, похожими на крылья мотылька, плавает головастая сайка – маленькая серая рыбёшка.

22 августа

Много дел по хозяйству. Снегу всё больше и больше. Надо убрать кой-какие грузы, чтобы не потерялись в сугробах… Вчера пришлось быть гидрологом, сегодня с утра – хозяйственником, а днём – снова медиком. Так работает каждый на станции.

– Виталий Георгиевич, зайди к Шамонтьеву, ему стало хуже, – зовёт меня перед обедом Саша Дмитриев.

Вхожу в гидрологический домик. Шамонтьев охает, держась за спину.

– Видно, продуло, – говорит он. – Поясница здорово болит.

Мышцы в области поясницы несколько напряжены и болезненны. Я иду за лекарством и задерживаюсь в своей палатке на 10–15 минут. Снова влетает Дмитриев.

– Виталий, скорей! С Володей плохо!

Я бегу вместе с Сашей. Шамонтьев, скорчившись, громко стонет, не находя себе места.

– Страшные боли, терпеть не могу. Когда это только кончится!

Положение серьёзное. Снова прощупываю его живот. Нет, здесь всё благополучно. Но стоит прикоснуться к правой стороне поясницы, как Шамонтьев громко вскрикивает от боли. Боль то на мгновение осла-бевает, то вспыхивает с ещё большей силой.

Я молча сижу у Володиной кровати. Кто может подсказать правильное решение? Единственные помощники – врачебный опыт и книги. Книги – надёжные советчики. Стараясь не упустить ни одной мелочи, шаг за шагом анализирую проявившиеся симптомы. «Острая боль, процесс начался неожиданно. Где он локализуется? В брюшной полости? Нет, там всё спокойно.

Пульс нормальный, и температура 36,6. Нет, это не то, о чём думалось сперва. Острая боль, острая боль. Воспаления нет. Это – колика, она берёт своё начало либо в печени, либо в почках. Но боли при желчной колике, как правило, отдают в плечо и лопатку и распространяются из подреберья, а при почечной – в пах.

Остаётся – почечная».

Начинаю рассуждения с самого начала и снова прихожу к тому же выводу. Надо проверить ещё раз симптом Пастернацкого. Ребром ладони тихонько ударяю по руке, плотно приложенной к пояснице. Володя реагирует сразу:

– Ой, больно!

Симптом положительный.

Я смотрю на его измученное болью лицо и, окончательно остановившись на диагнозе – почечная колика, решаю: можно делать уколы морфия с атропином.

– Правда боль утихнет? – с надеждой спрашивает после укола Шамонтьев, ещё смутно веря в такую возможность.

Но проходит несколько минут, и на лице его появляется счастливая, измученная улыбка.

– Полегчало, – произносит он слабым голосом.

Принято поругивать медицину за «беспомощность». Но что может сравниться с радостным чувством врача, когда ему удаётся не только выяснить происхождение болей, но и снять их своим вмешательством? Я смотрю на часы. С момента моего прихода прошло более трёх часов, и только сейчас, когда спало нервное напряжение, я почувствовал, как безумно устал.

Теперь у меня два пациента, и, хотя оба чувствуют себя немного лучше, заболевания их серьёзны. Особенно в обстановке ледяного дрейфа.

23 августа

С утра Шамонтьев чувствует себя лучше, однако ощущение неприятной тяжести в пояснице не проходит.

– Теперь уже совсем хорошо, – говорит он, улыбаясь. – А то, право, думал, что приступ никогда не кончится.

К вечеру оба пациента встречают меня бодрыми голосами.

Как-то сразу стало легче на душе, но я ночью несколько раз заглядываю то к одному, то к другому.

Шариков превзошёл себя, готовя больным специальные блюда.

25 августа

Где надо поставить дом, чтобы он всеми четырьмя сторонами смотрел на юг? Эту загадку многие слышали в детстве. И вот окна нашей кают-компании обращены к югу. Мы на Северном полюсе. Эту новость принесли астрономы. Они буквально ворвались в кают-компанию и громогласно объявили:

– Товарищи, поздравляем с прибытием на полюс!

Мы словно действительно прибыли к самому сердцу зимнего царства. Но сегодня, как будто специально в честь нашего прибытия к полюсу, солнце озарило светом вечные льды. Заиграло красками небо. Длинные тёмно-синие облака кажутся обшитыми по краям золотой парчой.

– Смотрите, – говорит Трёшников, показывая на карту. – За эти дни на льдине мы прошли 80 километров, с такой скоростью в этих районах ещё никто не дрейфовал. Кроме того, мы перевалили через хребет Ломоносова, и океанские глубины сразу увеличились до 4000 метров.

– Что же, – смеётся Яцун, – мы сегодня запросто можем совершить кругосветное путешествие.

– Ещё бы, – подхватывает Минаков, – меридианы-то здесь сошлись в одну точку.

– Миша, – обращается Дмитриев к Комарову, – пойдём поглядим на земную ось, да не забудь захватить маслица, может быть, придётся смазать.

– Наверное, не придётся, – подхватывает тот давнишнюю полярную шутку, – скрипа не слышно.

Солнце ходит строго по кругу, почти не меняя своей высоты. Метеорологам пришлось переориентировать все приборы на Гринвичский меридиан, и Матвейчук с шутливым удивлением разводит руками.

– Какой же сегодня ветер, товарищи? Действительно, все ветры стали южными.

Но Северный полюс не только экзотика, не только ослепительное солнце, заставляющее сказочно сверкать снега, не только голубые торосы, прозрачность воздуха и переливы небесных красок. Нет. Это напряжённая работа, полная трудностей и опасностей. Капризна суровая Арктика. Об этом напоминает и колючий, пронизывающий ветер, и гул торошений, и пар над разводьями.

У потолка палатки тепло, а у пола – мороз. Это – полюс.

Тихо плывут звуки пианино, по-домашнему трещат дрова в камельке, а за стеной неистовствует пурга. Вот хлопает дверь, и в клубах холодного воздуха исчез Малков: надо выполнять очередные наблюдения. Это тоже Северный полюс.

Правда, астрономы несколько «разочаровали» нас. Оказалось, что до полюса ещё 20–25 километров.

26 августа

Сегодня моё очередное дежурство. Лагерь давно спит, а я, вооружившись веником, убираю кают-компанию, но одиночество моё длится недолго. Входит Георгий Иванович Матвейчук. Он небольшого роста, серо-голубые глаза всегда внимательно устремлены на собеседника. Мне всегда нравился этот спокойный, выдержанный человек. Несмотря на свои 38 лет, он совсем седой: сказались долгие дни зимовок и северных странствий. Синоптик по специальности, Матвейчук возглавляет на станции метеорологический отряд. Часто его можно застать сидящим над синоптической картой с карандашом в руках, он тщательно вычерчивает линии перемещающихся вокруг нас циклонов или рисует ещё какие-нибудь сложные фигуры, непонятные для непосвящённых, а в свободное от работы время упорно занимается, просиживая ночи за учебни- ками.

Мы обмениваемся несколькими словами, и он уходит на метеорологическую площадку, приглашая навестить его там.

Восемь раз в сутки, днём и ночью, в солнце и непогоду, рождаются метеорологические сводки, передаваемые по радио на Большую землю. Сегодня они почти с самого полюса.

31 августа

Уже пятый день я непрерывно веду медицинский осмотр: с утра до вечера выслушиваю, выстукиваю и спрашиваю. Состояние здоровья основной массы зимовщиков не вызывает никакого беспокойства, но несколько человек, в том числе моих недавних пациентов Шамонтьева и Минакова, придётся сменять.

Они тяжело переживают необходимость близкого отъезда, и вместе с ними огорчены все мы – ведь за минувшие месяцы нас крепко связала настоящая дружба… Однако оставаться на период полярной ночи им нельзя.

1 сентября

– Алексей Фёдорович, соседи просят к телефону, – проговорил, улыбнувшись, Курко.

Соседи – это зимовщики полярной станции «Бухта Тихая» на Земле Франца-Иосифа.

Пока Трёшников подсаживался к микрофону, из репродуктора зазвучал заглушаемый хрипами и свистами помех голос начальника полярной станции Ивана Михайловича Титовского. Курко быстро крутит регуляторы настройки, и вот уже можно хорошо разобрать почти каждое слово.

– Хочу также поздравить с двадцатипятилетним юбилеем станции «Бухта Тихая» наших бывших зимовщиков Канаки, Змачинского, Шарикова и Пославского, дрейфующих сейчас вместе с вами на СП-3.

…Трёшников передал поздравления «тихим» от коллектива станции и, поймав на себе вопросительный взгляд Разбаша, усмехнулся:

– Придётся разрешить.

Лёня мигом сбегал на камбуз, и по случаю славного юбилея и присутствия среди нас самих юбиляров на столах к ужину появились праздничные деликатесы: сёмга, икра и коньяк.

…Над лагерем сегодня появился ещё один обитатель Арктики – глупыш, одна из разновидностей чаек. С криком он сделал над палатками три круга, улетел куда-то на юг.

Идёт зима.

Печально небо тучами одето,

Всё явственней предвестники зимы.

И окна снежниц, голубевших летом,

Морозом в первый раз застеклены.

Унылое заснеженное поле

Становится темнее с каждым днём.

Исчезли краски. Кажется, давно ли

Оно сверкало, искрилось огнём.

Всё ближе ночь. Торосы посинели,

Полярный день уже уйти готов,

И солнце, догорая еле-еле,

Позолотило кромку облаков.

Не потухая, газ горит в палатке,

Хотя ещё начало сентября,

И в первый раз на метеоплощадке

Сверкнул глазок электрофонаря.

Теперь воды не наберёшь в «колодце»:

Замёрз до дна. И, сколько ни ворчи,

Дежурному для камбуза придётся

Готовить снеговые кирпичи.

Клубятся наползающие тучи,

Сливаются и небо и снега.

Обдав людей дыханием колючим,

Пришла на льдину первая пурга.

2 сентября

– Эй, кто там в палатке, идите на помощь, автомобиль провалился!

Хотя в голосе Разбаша особой тревоги не чувствуется, мы, накинув куртки, выскакиваем из палатки.

Метрах в двухстах от лагеря виднеется застрявший «газик». Оказывается, Комаров не заметил снежницу, затянутую тонким ледком и припушённую снегом, и автомобиль провалился в неё.

Захватив деревянные балки, несколько человек направляются к месту происшествия. Положив принесённые ваги под колёса, мы дружно наваливаемся, и машина, цепляясь за дерево шипами, набитыми на шины, медленно выползает на лёд…

Всё однообразно серо. Туман, холодный, липкий, окутал домики и палатки, словно паутина. От него в палатке становится сыро, и газ приходится жечь не переставая. Стало суше, но зато у меня и у Яцуна разболелась голова от неумеренного употребления газа.

Итогами последнего медицинского осмотра все довольны. За исключением отъезжающих, никто не жалуется на здоровье. Правда, прошла только первая половина дрейфа, и притом более лёгкая.

3–4 сентября

С пролетевшего над нами самолёта ледовой разведки сбросили пакет с почтой. Я тоже стал счастливым обладателем двух писем. Один корреспондент оказался моим старым приятелем Олегом Газенко, бессменным участником многих арктических экспедиций, а другой…

Несколько лет тому назад, ещё в дни учёбы в Самарканде, в одном очень приятном доме любезные хозяева всегда оказывали мне самый радушный приём. И вот теперь хозяйка дома, врач Мария Георгиевна Патрашкина, встретив мою фамилию в газете, решила написать мне письмо. Очень тёплое, хорошее. В шутку она пишет: «Вы не стесняйтесь, отвечайте в любом стиле, ведь недавно я отмечала своё 55-летие и 32-летие врачебной деятельности».

Как всегда, много радостных минут доставила нам передача из Москвы. Но особенно приятной неожиданностью было для меня выступление Леонида Осиповича Утёсова, который исполнил «Полярный вальс» в сопровождении оркестра под управлением Николая Минха. Я себя чувствовал, вероятно, так же, как всякий начинающий автор, и на радостях даже без возражений согласился перепечатать на машинке для Дмитриева какой-то длиннейший, скучнейший акт.

6 сентября

Пурга. Тонко, как-то жалобно поют растяжки радиомачт. А в натопленной кают-компании шумно и накурено: идёт производственное совещание. За прошедшие полгода выявились недостатки в конструкциях палаток и домиков, в покрое обмундирования. Образовался длинный перечень, который мы собираемся послать в Арк- тический институт с ближайшим самолётом. Наша будущая смена, надо надеяться, своевременно учтёт это при вылете с Большой земли на лёд.

После собрания любители домино занимают традиционный столик в углу, а шахматисты, окружённые болельщиками (таковые есть даже на льдине), доигрывают неоконченные партии.

Наконец все расходятся по палаткам, но Яцун и Бабенко, выпросив разрешение задержаться, строгают дополнительные полки для нашей разросшейся библиотеки.

Яцун аккуратно сбивает ещё сохранившие свой еловый запах доски и, несколько раз примерив, прикрепляет полку над пианино.

– Это, так сказать, собственно говоря, вполне хорошая работа, – заключает Бабенко и, обернувшись к дежурному Змачинскому, умоляюще смотрит на него.

– Ладно, ладно, уберу стружку, – сразу поняв, в чём дело, сказал Ольгерд Евгеньевич. – Идите спать, без вас справлюсь.

Змачинский никогда не может отказать в просьбе – это Лёша знает хорошо и, весело подмигнув Яцуну, выходит вместе с ним из кают-компании.

7 сентября

Утро чистое, морозное. Неярко светит зимнее солнце, слегка искрится снег, принявший бледно-оранжевый оттенок.

Во всех домиках и палатках идёт усиленная обработка материалов наблюдений для отправки ближайшим самолётом на Большую землю. Это то, что в экспедициях называется «предварительной камералкой».

Недаром Шамонтьев часами просиживал в своём домике за колбами и бюретками, проводя химические анализы. Полученные данные солёности, то есть количества миллиграммов солей, растворённых в литре воды, в сочетании с наблюдавшимися температурами на разных горизонтах помогли сделать некоторые предварительные выводы о влиянии хребта Ломоносова на состав воды и направление течений на пути дрейфа. В околополюсном районе, несомненно, существует ряд разветвлений этого хребта. Судя по донным отложениям, его геологический возраст не очень велик – хребет Ломоносова относится, вероятно, к молодым горо- образованиям.

8 сентября

День нынче хлопотливый. Пока мы – в который раз! – наводим порядок и пытаемся создать возможный уют, в воздухе уже послышался гул моторов. Через несколько минут мы пожимали руки лётчикам и новым гостям – доктору физико-математических наук А.М. Гусеву, профессору А.Е. Криссу и кандидату технических наук Н.Н. Сысоеву. Но прилетели не только гости-учёные. Вместо Саши Минакова в лагерь прибыл новый штурман вертолёта Александр Андреевич Медведь. Остряки, разумеется, немедленно отметили, что за пять месяцев дрейфа это первый живой медведь на нашей станции.

Гости решили не терять времени даром и, едва пообедав, принялись за работу.

Снова вместе с Криссом я работаю в гидрологической палатке, и на столике рядом с лункой выстраиваются всё новые и новые склянки с пробами воды.

Анатолий Евсеевич привёз данные микробиологического анализа воздуха, который я проделал в июле. Оказалось, что на питательной среде в чашках Петри, тонком слое желеобразного агар-агара, появились «микробные всходы». На одной из чашек, стоявших в кают-компании, выросли три колонии кокков и грибков, на другой – тринадцать колоний кокков, сарцин и палочек. Исследования в домике дали пять аналогичных колоний. Воздух «улицы» оказался стерильным. Но все микробы были невиннейшими представителями не видимого простым глазом мира живых существ.

Недаром гриппы и ангины обходят нас стороной.

9 сентября

Тесная постоянная связь с научными учреждениями Большой земли – это одна из характерных особенностей нашей жизни. Уже побывали у нас и гляциологи, и геофизики, геологи и аэрологи. А микробиолог даже дважды. Вторичный приезд Крисса не случаен.

…Микробиологическими исследованиями в этих широтах ещё никто и никогда ранее не занимался. А важность этих исследований очевидна. Все формы растительной и животной жизни так или иначе связаны с деятельностью бактерий, населяющих толщу океана от его поверхности до самого дна.

Эти невидимые труженики, превращая серу, углерод, фосфор и азот – основные химические элементы, составляющие более 80 % живой протоплазмы, – в соединения, легко усваиваемые морскими растениями, создают источник питания для водных беспозвоночных – для так называемого зоопланктона. Он же, в свою очередь, является пищей для рыб, а без рыб стало бы невозможным существование среди ледяных просторов Арктики полярных животных и птиц. Таким образом, бактерии дают начало для питания целой цепи живых существ, населяющих Северный Ледовитый океан.

Но изучение микрофлоры и микрофауны арктических морей важно ещё и по другой причине.

Присутствие определённых характерных видов бактерий в различных слоях воды является своего рода индикатором, позволяющим определить, откуда пришли те или иные водные массы.

Ещё в июле с помощью батометров были извлечены пробы воды с двадцати одного горизонта – от поверхности до самого дна. Эта работа требовала величайшей тщательности. Не дыша переносили мы капли воды из колб на питательные среды. Малейшее нарушение стерильности свело бы к нулю все затраченные нами усилия.

Каждая полученная проба воды пропускалась через мелкопористые фильтры, задерживавшие на своей поверхности мельчайших представителей микробного мира океана, величиной не более одной десятой кубического миллимикрона.

Под влиянием специальных растворов фильтры становились прозрачными, и тогда глазам исследователя открывались увлекательные картины.

Здесь были и круглые, словно бусины, кокки, и палочковидные бактерии, и похожие на извитой волосок нитевидные, и даже дрожжи, близкие родственники тех самых известных всем дрожжей, без которых невозможно хлебопечение и пивоварение.

Мы словно опустились с микроскопом в глубины океана. Оказалось, что бактерии населяют всю его толщу – до самого дна; что нет такого слоя, где бы отсутствовали бактерии. Они были найдены и в илистых отложениях, покрывающих океанское дно.

Повторные исследования, которые будут проведены Криссом сейчас, когда дрейфующая станция миновала хребет Ломоносова, позволят дать сравнительную картину бактериального мира по ту и другую сторону порога.

…Работой, посвящённой теории прогноза изменений климата и погоды, будет занят Н.Н. Сысоев. Результаты специальных наблюдений обогатят и разовьют теорию прогноза изменений климата и погоды. А они ещё ценней, так как получают их одновременно с двух далеко отстоящих друг от друга точек – на СП-3 и СП-4.

…Интересная работа в области изучения электрических токов Земли привела к нам на льдину физика А.М. Гусева.

Морская вода из-за обилия растворённых в ней солей является проводником электрического тока. Водные массы перемещаются в магнитном поле Земли. При этом в них возникают электрические токи, в свою очередь влияющие на магнитное поле Земли.

Изучение этих явлений, кроме теоретического, имеет очень большое и практическое значение для аэро- и гидронавигации.

В Полярном бассейне такого рода наблюдения никогда раньше не производились.

Так в тесном содружестве с учёными Большой земли работает коллектив нашей станции.

10 сентября

Вместо Георгия Кузнецова на станцию прибыл новый механик вертолёта Тимофей Андреевич Разумов.

На льду он с первой минуты почувствовал себя вполне уверенно, и скоро у вертолёта можно было увидеть его фигуру в короткой лётной куртке – то исчезающую в кабине, то под поднятым капотом двигателя. Он быстро со всеми перезнакомился и уже к вечеру стал «своим человеком» на станции. Правда, в соревнование с нашими зубоскалами он ещё не вступает, но чувствуется по его белозубой улыбке и хитринке, загорающейся в серых глазах, что в карман за словом он не полезет.

На камельке у двери снова появился бак со снегом. Дежурный после неудачных попыток прорубить лёд и набрать воды из «колодца»-снежницы махнул на него рукой и на нартах притащил груду снежных кирпичей, так сказать, открыв сезон «зимнего водоснабжения».

11 сентября

Сегодня мы расстанемся с вертолётчиками Сашей Минаковым и Жорой Кузнецовым. Оба нуждаются в длительном лечении. Как-то не верилось, что они уезжают, но теперь, когда до отъезда остаются считаные часы, всем становится особенно грустно – и уезжающим, и провожающим.

Мы садимся за стол, и Алексей Фёдорович поднимает тост за отъезжающих. Но как ни торжественны речи, лица Жоры и Саши печальны.

Потом все идут к самолёту. Закрутились винты. Самолёт покатился на старт, развернулся и, взревев моторами, рванулся вперёд. Вот он в воздухе. И нам видно с земли, как приникли к иллюминаторам лица улетающих. Что и говорить, жалко и трудно расставаться, да ещё в середине пути…

12 сентября

Ветер. Туман. Ртуть в термометре быстро ползёт вниз. Сданы в архив резиновые сапоги и кожаные куртки. Все облачились в меховые пальто и унты.

Лежавшая всё лето на складе без употребления меховая чукотская одежда пошла в ход. Первым за ней пришёл Николай Евдокимович Попков. Долго примеряя то одно, то другое, он выбрал наконец пушистую оленью кухлянку – свободный балахон с капюшоном, надевающийся через голову, тёплые чижи – носки из оленьего меха, рукавицы и лохматый малахай – чукотскую шапку, похожую на бабушкин капор.

За Попковым потянулись другие, и скоро на складе осталось лишь несколько пар нерпичьих торбазов да одна рукавица, к которой не нашлось пары. Вновь на смену одеялам пришли тёплые меховые мешки из росомахи и вкладыши из пуха гаги, от которых мы немного отвыкли в тёплое летнее время. Только жители домиков – там значительно теплее – продолжают спать по-прежнему с удобствами.

14 сентября

Унты очень тяжелы, громоздки, и я всё ещё не могу расстаться с сапогами на меховой подкладке. И сегодня утром они примёрзли к полу. Вдоль стенок палатки, там, где к тенту прикасалась кровать, пополз иней. Еле горящий ночью газ уже не справляется с наступающим холодом.

Тусклое солнце, расплющенное рефракцией по краям, сидит на самых верхушках торосов.

15 сентября

Морозы всё больше осложняют труд океанологов. В гидрологической палатке, где на толстом стальном тросе подвешены три самописца- вертушки, сидит Дмитриев, свесив ноги в лунку, почти касаясь подошвами валенок поверхности льда, затянувшего её сверху. Такая же ледяная плёнка в три – четыре сантиметра образовалась и у нижней кромки лунки. В руках у Саши чукотская пешня, похожая на долото, насаженное на длинную ручку. Он равномерно опускает её вниз, раскалывая лёд.

Я вылавливаю металлическим сачком ледяное крошево, и скоро у «ножек» лебёдки образуется бело-голубой холмик.

– Ну как, нравится работка? – посмеивается Саша.

– М-да, на любителя.

– А что ещё дальше будет, когда морозы достигнут 30–40 градусов… – Он морщится, всем своим видом показывая неприятную перспективу в дальнейшем.

Пономаренко обнаружил сегодня, что контрольные бурки замёрзли наполовину.

16 сентября

Комаров готовится начать работы по расчистке и заливке аэродрома. Возле его палатки выстроились широкогорлые водяные помпы, буры, а чтобы во время работы можно было обогреться, Михал Семёныч соорудил из фанеры передвижной домик на санях.

…Густая изморозь по-ёлочному украсила провода мачт, треноги приборов, просверлила чёрные купола палаток. Местами слой её достиг за ночь двух сантиметров. Крупные кристаллы сверкают на солнце, но красота эта для многих из нас «выходит боком». У Змачинского вот уже пять раз обрывалась антенна, а Лёня Разбаш вынужден то и дело выбегать из домика с палкой в руках и с ожесточением колотить по мачтовым растяжкам, отчего воздух вокруг наполняется большими мягкими хлопьями осыпающейся изморози.

17 сентября

Очередной вылет вертолёта для проведения гидрологических работ был назначен на сегодняшнее утро. Но полёт пришлось отложить, так как ночью снова захворал Володя Шамонтьев. Приступ почечной колики повторился, и я до утра почти не отхожу от его постели. Выгляну на минутку из домика – сегодня моя вахта по лагерю – и снова сажусь рядом с ним. Так он чувствует себя несколько спокойней.

Пора поднимать товарищей. Начинаю с палатки вертолётчиков. Первый вопрос Бабенко:

– Как погода? Дымка или туман?

– Без разницы, всё равно полёт отменяется.

– Как отменяется? Это почему ещё? – откликается Бабенко совершенно проснувшимся голосом. – Готовились, готовились…

– Шамонтьев заболел.

В ответ слышится приглушённое чертыханье.

Та же история повторяется в домике радистов.

– Алексей Фёдорович, Шамонтьев заболел, – говорю я.

Трёшников сразу садится в постели и, выслушав моё объяснение, вконец расстроенный, снова ложится, укрывшись с головой одеялом.

А погода, как на грех, стоит ясная, солнечная. Лёгкие порывы ветра едва-едва шевелят флаг на мачте.

Евгений Яцун собирается снимать геофизические наблюдения, и, так как для этой цели требуется много света, Комаров по его просьбе, зацепив трактором нарты с мотором для питания софитов – ярких кинопрожекторов, потащил их к палатке Попкова. На обратном пути он зачем-то свернул в сторону, и… крах! – лёд под гусеницей провалился, и трактор, накренившись, оказался в воде. На подмогу сбежался весь лагерь. Но, как мы ни старались, гусеницы беспомощно скребли лёд, а трактор кренился набок всё больше и больше. Прошло добрых четыре часа. Первым не выдержал Игорь Цигельницкий.

– Чёрт бы побрал такую технику! – произнёс он, снимая вымокшие и тут же замёрзшие перчатки. – Пусть сама себя вытаскивает.

– А ведь правда, пусть он сам себя вытаскивает! – обрадованно сказал Василий Канаки и, убежав куда-то, через несколько минут вернулся с прочным металлическим штырём.

Не говоря ни слова, он быстро пробурил метрах в пяти позади трактора скважину и, вставив в неё штырь, обмотал его тросом по центру, оставив свободными концы. Тут и мы сообразили, в чём дело. Свободные концы троса закрепили за обе гусеницы. Комаров включил мотор, и трактор, скрежеща по льду, пополз назад, сам себя вытаскивая.

Промёрзли мы основательно, но зато каким вкусным был горячий чай после работы, казавшейся нам уже невыполнимой!

Астрономам удалось определить координаты. Сегодня они – 89˚34'3'' северной широты, 65˚14'5'' западной долготы.

18 сентября

После обеда в кают-компании начался ремонт. Одна стена уже оклеена зеленоватыми обоями, по верхнему краю которых тянется бордюр какого-то особенного ядовито-синего цвета. Алексей Бабенко, стоя на коленях, забивает щели войлоком. Яцун обрезает длинные полосы обоев. Я получаю толстую кисть и таз с клейстером, который Шариков наварил в таком количестве, словно предстоит оклейка всех домиков – и имеющихся, и прибывающих. Обои сохнут медленно, по стенам тянутся широкие пятна потёков. Но запах сырых обоев нисколько не уменьшает удовольствия от кинокартины, которую мы смотрим прямо после работы. Как обычно, киносеанс время от времени прерывается – то радистам надо работать с ожидающими их на Большой земле коллегами, то метеорологи уходят наблюдать погоду. К этим маленьким неудобствам все давно привыкли и спокойно покуривают, громко обмениваясь впечатлениями.

Пуржит. В палатку забивается снег, и его белые наносы, теперь уже не стаивая, тянутся по ковровой дорожке, устилающей пол нашей палатки.

Становится всё холоднее, особенно тогда, когда ветер усиливается и тент палатки, довольно истрёпанный за лето, начинает пропускать внутрь холодный воздух.

Хотя газ горит круглые сутки, температура на уровне стола, то есть на 75 сантиметров от пола, +5 градусов, не больше.

19 сентября

В палатке стало настолько темно, что работать без освещения почти невозможно. Радисты весь день возятся с электропроводкой, то и дело зажигаются всё новые и новые маленькие 15-ваттные лампочки.

Наша электростанция – движок Л-3, соединённый с генератором, – разместилась у радиорубки в импровизированном домике, который радисты соорудили из брезента и досок. А для того чтобы не бегать каждые несколько часов заправлять мотор горючим, они на пустые бочки поставили полную, из которой бензин по шлангу самотёком поступает в бак движка. Вот уж действительно – голь на выдумки хитра!

20 сентября

Последняя пурга так замела грузы, что, вооружившись лопатами, мы долго занимались раскопками, пока каждый ящик не был освобождён от сугроба и поставлен на новое место.

Работать сегодня – одно удовольствие: тепло, всего -3˚, штиль. Воздух спокоен и необыкновенно свеж.

Мы не особенно восторгаемся приходом зимы, но зато собаки счастливы. Мамай улёгся у порога и, закрыв глаза, мирно спит, а невдалеке Блудный с Дружбой весело возятся в сугробе.

К октябрю надо сделать тысячу дел: подготовить к отправке грузы, составить списки продуктов и оборудования и начиная с 25-го произвести дополнительный медицинский осмотр и ряд лабораторных исследований.

После отхода ко сну, когда все мы уже забрались в спальные мешки, вдруг по лагерю разнёсся крик Малкова:

– Самолёт, какой-то самолёт летит!

Странно. Ведь сегодня мы никого не ждём.

Наскоро одеваясь, прислушиваемся к нарастающему гулу моторов. Выскакиваем на улицу.

На высоте 400–500 метров с юга к лагерю быстро приближается четырёхмоторная машина. Вот уже с земли можно разобрать на фюзеляже большие чёрные буквы МН-120, на крыльях – опознавательные знаки военно-воздушного флота Канады: в синем кругу красный трилистник.

Самолёт делает круг, второй, третий, четвёртый и, наконец, снизившись в последний раз, проходит над самыми нашими головами, метрах в ста, не выше. Из-за торосов слышен неумолкающий треск кинокамеры Яцуна.

В радиорубке Курко, настроившись на волну канадцев, ловит голос нежданного воздушного гостя. Но в районе его бортрадист, то усиливаясь, то затихая, зовёт самолёт, прошедший над лагерем: «Уан, ту, зеро, уан, ту, зеро – сто двадцатый, сто двадцатый».

Нам хорошо понятно любопытство канадцев: как не посмотреть станцию советских полярников, вот уже больше полугода дрейфующих во льдах океана!

21–23 сентября

Солнце, окончательно потеряв свою былую яркость, ходит по самому горизонту, цепляясь за верхушки торосов, словно не желая расставаться с нами. Временами оно причудливо меняет свою форму, то сплющиваясь в золотистое веретено, то вдруг вытягиваясь в оранжевый столб, вершина которого теряется высоко в облаках. Это шутки рефракции – преломления света.

Густые синие тени легли на потускневшие снега. Потонули в сугробах палатки. Замело протоптанные за лето тропинки. Обросли мохнатым инеем растяжки радиомачт и провисли толстыми белыми канатами, раскачиваясь на ветру. Температура прыгнула вниз. 32˚ мороза. В палатках холодно. Стоит на короткое время погасить газ, как мороз быстро забирается в наше полотняное жилище, разукрашивая зимними узорами его внутренний полог.

Не очень-то приятно поутру выбираться из тёплого «гнезда» в морозную атмосферу палатки, но дежурный Канаки настойчиво кричит: «Подъём! Кончай ночевать!»

Пора вставать.

Но в палатке стоит космический холод, так как газ на ночь погасили.

– Вася, голубчик, сделай «Ташкент», – вкрадчиво просит Яцун, высунув голову из спального мешка.

Канаки, внемля мольбе, залезает к нам в палатку и, чиркнув спичкой, зажигает газ.

Осталось минут двадцать – тридцать. За это время можно натаять воды и побриться. Правда, вода в умывальнике превратилась в прозрачный слиток, но мы уже научились быстро добывать воду из снега. Для этого в ведро я наливаю литр-полтора воды, которую Яцун притащил с камбуза, а затем, выбрав сугроб поплотнее, нарезаю из него кирпичи и до отказа набиваю ими ведро.

Слышится звук рынды – сигнал, что завтрак готов.

Надо сказать, приготовление завтрака – одна из самых неприятных, по общему мнению, обязанностей дежурного. Все продукты надо оттаивать, отпаривать. Буханки хлеба, чтобы они были мягче, обёртываются влажными полотенцами и помещаются в духовку газовой плиты, консервы отогреваются в кипящей воде, и даже пельмени, слипшиеся во время транспортировки с земли и превратившиеся в ледяной конгломерат, приходится нарубать топором.

Закурились купола палаток. Ветер с пронзительным свистом гонит по лагерю снежные смерчи.

Да, работать на открытом воздухе стало значительно труднее. Даже тёплое меховое обмундирование не всегда спасает от холодного, пронизывающего ветра.

Возле медленно наполняющегося газгольдера, подтрунивая друг над другом, приплясывают Канаки и Пославский; руки они уже приспособились «оттаивать» с помощью газогенератора, стенки которого сильно разогреваются во время добывания водорода, но ногам от этого не легче.

Наступившие морозы больше всего хлопот доставляют гидрологам. В их рабочих палатках, раскинутых прямо на льду, особенно чувствуется дыхание зимы. Лунки то и дело затягивает толстая ледяная кора. Теперь каждому наблюдению предшествует долгая, утомительная процедура её уничтожения.

– Ну что, Саша, начнём? – сказал Пономаренко, усаживаясь на край лунки.

– Начнём, пожалуй… – не слишком весело ответил Дмитриев и, поплевав на руки, взмахнул пешнёй.

Лёд крошится под равномерными ударами, разлетаясь колючими брызгами в разные стороны. Жора, склонившись над водой, вылавливает металлическим сачком ледяные осколки, груда которых постепенно растёт у треноги лебёдки.

– Нажми веселей! – покрикивает Жора. – Да смотри не свались ненароком в воду.

Предупреждение оказалось своевременным. Дмитриев, увлёкшись, поскользнулся и, потеряв равновесие, чуть было не принял холодную ванну.

– Разве так можно? – с укоризной говорит Пономаренко. – Я понимаю, ты бывалый матрос, но всё-таки купание на тридцатиградусном морозе тебе не рекомендую.

Когда лунку очистили и произвели промеры глубины, Дмитриев вырубил в стенке лунки небольшие ступеньки и укрепил в них две доски. Тем временем Пономаренко зажёг керогаз и, когда голубоватое пламя разгорелось, осторожно опустил его в лунку, на приготовленную Дмитриевым подставку. Сверху лунку прикрыли брезентом, оставив лишь небольшие отверстия для доступа воздуха.

С помощью этого метода удаётся несколько уменьшить намерзание льда на поверхности лунки. Покончив с этой работой, гидрологи идут дальше: ведь ещё целых пять лунок ожидают своей очереди.

У вертолёта, натянув капюшоны, работает экипаж. Гулко вспыхивает лампа подогрева. Ветер рвёт из рук брезент чехлов, покрывает сединой брови, ресницы. Пальцы примерзают к металлу. Но вертолётчики давно свыклись со всеми неудобствами полярной мастерской, и машина всегда готова к вылету. Как любит говорить Бабенко: «Полёт состоится при любой погоде!»

Оставляя в сугробах глубокие колеи, между палатками движется трактор, волоча за собою тяжёлую гладилку, построенную из шести бензиновых бочек, наполненных водой и скреплённых между собою железными полосами. Водитель, высунувшись из кабины, что-то кричит, но в общем шуме его разобрать невозможно.

– Миша поехал поднимать целинные земли, – шутит кто-то.

Шутка – хороший помощник в работе, она не оставляет нас даже в самые трудные минуты и, как песня, «нам строить и жить помогает».

Сегодняшнюю пятницу Трёшников посвятил арктическим исследованиям.

В 20:00 по радио передали концерт из Москвы, организованный Центральным домом работников искусств. Как нам благодарить дорогих друзей – актёров за их внимание и заботу!

До наступления ночи остались считаные дни, которые мы можем считать только с помощью листков календаря. Но Алексей Фёдорович совершенно спокоен: лагерь подготовлен к встрече многомесячной полярной ночи.

24 сентября

С сегодняшнего дня переходим на новый распорядок. Всё переносится на двенадцать часов вперёд. Но, несмотря на впервые представившуюся возможность подольше отдохнуть – до «подъёма» остаётся целых восемнадцать часов, – использовать её нам не удаётся. Всех крайне беспокоит судьба аэродрома. На имеющийся в нашем распоряжении принимать тяжёлые самолёты рискованно. Значит, надо строить.

Решили расчистить от больших застругов километровую полосу и залить водой – так, как это сделали в 1950 году на станции «Северный полюс – 2». Сегодня с утра Комаров, Разумов, Кунченко, Медведь, Змачинский и Кучуберия приступили к работе. Крепкий зимний лёд с трудом поддаётся буру.

Прошло немало часов, пока тарахтенье моторчиков помп донесло до лагеря весть, что заливка аэродрома началась. Потоки воды хлынули на лёд, сравнивая бугры и заструги, заполняя многочисленные неровности снежного поля. Так где-нибудь в Москве заливают каток. Над образовавшимися озёрами стоит густой морозный пар.

Время от времени то один, то другой «аэродромщик» приходит в кают-компанию погреться. Стягивает обледеневшую кухлянку, скалывает с резиновых сапог (без них на полосе не обойтись) ледяную коросту и громким голосом требует чай, который дежурный всё время держит наготове.

Тем временем Бабенко, Яцун и я наводим порядок на складах с горючим. До ближайшего прилёта самолёта у нас ещё остаётся семнадцать бочек авиационного бензина, семь бочек бензина для автомобиля и электростанции и полторы бочки керосину.

25 сентября

Солнце скрылось, оставив над горизонтом тонкую, похожую на свежий шрам багровую полосу. На фоне сумеречного неба чётко вырисовываются силуэты торосов, окруживших со всех сторон нашу льдину.

Вспыхнула, загорелась зеленоватым светом первая звезда. Она – как светофор, открывающий дорогу ночи.

В обволакивающей темноте постепенно исчезают палатки, домики, сугробы. Стало условным понятие «день», как когда-то было понятие «ночь»… Всё чаще в вахтенном журнале появляется запись: «Сегодня была пурга…» А затем следует подробное описание, как неистово гудел ветер, заметая всё вокруг, как дежурный, проваливаясь в снег, совершал свой обход, оберегая покой спящих товарищей.

Ночь наступила. То и дело мелькают светляки фонариков. На площадке метеорологов вспыхнула фара, освещая приборы, а когда она вдруг потухла, мрак вокруг становится ещё непроглядней. Только по снегу прыгает шустрый зайчик: Малков возвращается в палатку, закончив «срок».

Из палатки гидрологов время от времени раскатывается дробью мотор лебёдки. Снова наступает тишина, глубокая, торжественная. Я напряжённо вслушиваюсь, но ничто не нарушает этого необычайного полярного молчания.

Порой налетит ветер, промчится между палатками, поднимая облачка снежной пыли, и исчезнет в торосах.

Один за другим тухнут жёлтые круги иллюминаторов. Лагерь засыпает.

Мерцает звёзд остывший хоровод.

А где-то по соседству, рядом с нами

По времени потрескивает лёд

Отрывисто-короткими хлопками.

Насупилась зубчатая стена

Истерзанного сжатиями пака.

И мертвенно-спокойна тишина,

Как тишина в бою перед атакой.

Всё замерло, пока не грянул бой

Во мгле непроницаемой тумана.

И дремлют под бронёю ледяной

Бездонные пучины океана.

27 сентября

Пурга разыгралась не на шутку. На земле этой силы было бы достаточно, чтобы сорвать крышу, вырвать с корнем дерево, но здесь на пути её стоят только торосы да маленькие лагерные строения. Ветер обрушивается на палатку, и порой кажется, что она вот-вот взлетит на воздух. На выходе из палатки меня встречает упругая стена воздуха. Слепящие потоки снега бьют в лицо. Приходится добираться до кают-компании ползком – по-пластунски. Обычно короткий путь превращается в целое путешествие. Не обошлось и без комических эпизодов. Миша Комаров высунул голову из палатки, а ветер сорвал с неё малахай и понёс по снегу. Комаров бросился догонять шапку, но, так как бегать со скоростью 22 метра в секунду он ещё не научился, пришлось ему возвращаться ни с чем.

Малков, весь в снегу, пришёл в кают-компанию расстроенный: в метеорологических будках образовались настоящие сугробы, а минимальный и максимальный термометры, лежащие на снегу, найти не удалось – занесло.

– Уж я их искал, искал, всё пространство вокруг лопатой перекопал, – говорит он сокрушённо. – Может быть, после пурги ещё раз поискать?

– Ах, лопатой! Так их, пожалуй, теперь и искать не стоит, – иронически-сочувственно замечает Матвейчук.

Нас гонит на юг (так как полюс остался позади, мы снова обрели стороны света), в сторону Гренландии. Но точнее наше местонахождение пока неизвестно: координаты станции всё ещё не удаётся определить. Теперь уже незачем подходить к карте, на которую легла изломанная линия нашего дрейфа. Вычерченная красной тушью, она то резко отклоняется на север, то на восток, то на запад, то снова возвращает нас к тому месту, где мы были месяц назад.

28 сентября

Пурга стихла. Но как неузнаваем стал облик лагеря! Высокие снежные барьеры перегородили льдину вдоль и поперёк, ушли в снег палатки. Снежная пыль пробралась даже в плотно закрытые ящики. Замело рабочие площадки, засыпало грузы – их не спасли ни брезенты, ни высокие стеллажи. Нашу палатку-склад забило снегом так, что вой- ти в неё, не проделав предварительно туннеля, невозможно.

Пургой и её последствиями доволен, кажется, только один кинооператор Евгений Яцун, сетующий на отсутствие «настоящих трудностей».

Пурга прибавила нам работы, которой и без неё хватало на двадцать четыре часа в сутки. Воспользовавшись погодой, Михаил Комаров с утра поехал укатывать аэродром и, возвратившись к вечеру, с величайшим удивлением узнал о своём дне рождения: жена, мать и дочери прислали поздравительную телеграмму. Это очень похоже на Мишу: за работой он забывает обо всём на свете.

Участившиеся пурги и быстро сгущающаяся темнота заставили нас поспешить с установкой телефонной линии от кают-компании к палатке Змачинского и Кучуберия – она стоит несколько на отшибе. Линию протянули на высоких кольях, и теперь геофизики в случае необходимости могут не только позвонить, но и легко по проводу в темноте отыскать дорогу к кают-компании. В течение первого дня телефон у геофизиков звонил не переставая, и всегда сдержанный и корректный Змачинский в конце концов стал весьма нелюбезно отвечать шутникам. Однако эта забава скоро потеряла свою новизну, телефон замолк, абоненты успокоились.

Меня снова вызвали к Шамонтьеву. Болезнь никак не оставляет его, и хмурое, осунувшееся лицо Володи говорит, как тяжело переживает он – и не столько болезнь, сколько необходимость скорого отъезда. Грустным взглядом обводит он полки лаборатории, в работу которой вложено много труда и энергии, жёлтые цилиндры вертушек, на лентах которых он прочитывал тайны течений.

30 сентября

Очередная снегомерная съёмка. Путь оказывается лёгким только первую 1000 метров. Дальше снег становится рыхлее, глубже, и нам всё чаще и чаще приходится останавливаться на отдых. Сумрачное небо, местами серое с бледно-розовыми мазками последних солнечных лучей, на востоке густо-синее, словно земная тень уже улеглась на небосвод. Через широкие трещины, в которых ещё недавно плескалась чёрная, маслянистая, словно мёртвая вода с медленно кружащимися обломками льдин, мороз перекинул прочные ледяные мосты. Заметённые снегом торосы потеряли свои резкие контуры. С севера приполз туман, и через несколько минут лагерь скрылся с глаз. Только время от времени, нарушая тишину, доносится со стороны аэродрома пыхтение трактора.

Мы возвращаемся к самому началу партийного собрания, посвящённого предстоящей осенней операции по снабжению станции всем необходимым. Решено создать специальную группу по приёму грузов, наметить предварительно места для новых складов оборудования и продовольствия. Курко ратует за экономию электричества. У каждого есть в запасе предложение. Так как расход газа с приходом зимы возрос почти вдвое – одного баллона хватает теперь лишь на семь-восемь дней, – до прилёта самолётов введён строгий лимит.

После серьёзного собрания мы рассаживаемся за столы, чтобы поднять тосты в честь очередного новорождённого – Ольгерда Змачинского. Эта традиция всегда строго сохраняется.

1 октября

Пятница, которую проводит сегодня Попков, вызывает у всех особый интерес. Николай Евдокимович, водя указкой по карте дрейфа, рассказывает, как наша льдина, повинуясь ветрам и течениям, двигалась к полюсу. Она то мчалась со скоростью 32 километра в сутки, то, словно устав, лениво поворачивалась на месте, разворачиваясь по часовой стрелке на 12–16 градусов. Оказалось, что с 13 апреля по 24 сентября мы отмахали добрую 1000 километров по ломаной и 408 по прямой. Пересекли четыре параллели, обогнули полюс и направились в сторону Гренландии.

Много пришлось потрудиться летом Николаю Евдокимовичу. Таяние то и дело угрожало приборам, но ему удалось сохранить исследовательские площадки, засыпав их опилками и укрыв оленьими шкурами.

…Медицинский осмотр теперь продолжается фактически весь месяц непрерывно, так как обследование одного человека занимает несколько часов. К концу дрейфа накопится большой интересный научный материал о влиянии условий работы на дрейфующем льду на организм человека.

4 октября

В гидрологической палатке перегорели электрические лампочки, но так как времени на установку новых (их надо припаивать к проводам) не остаётся, мы прибегаем к свечкам и спичкам. Во всех углах палатки ослепительно загорелись кристаллы инея, покрывшие всё вокруг. На минуту кажется, что мы попали в какой-то волшебный грот. Пономаренко регулирует «вертушки», а затем, плотно завинтив гайки герметического кожуха, опускает их на тросе в лунку.

5 октября

Вышел очередной, пятый номер газеты, возле которого собираются читатели. Он, как обычно, оформлен очень красиво. Художники Цигельницкий, Канаки и Змачинский не жалеют сил: отдел «Сосулька», занявший теперь чуть ли не половину номера, заполнен дружескими шаржами. На одном из них Малков изображён Эзопом (Анатолий Данилович пишет для газеты басни) – в тунике, с лавровым венком на голове. Подпись гласит:

Ты неизвестен был вчера,

Но Север дал стихи и темы,

И вот летят из-под пера

Баллады, оды и поэмы.

Крылов приветствовать готов

Тебя, мой друг Эзоп-Малков!

Досталось и шахматистам, потерявшим интерес к шахматам:

Гром боёв затих над льдиной.

Смолкло ржание коней.

Затянуло паутиной

Полусонных королей.

В выпуске газеты теперь принимает участие весь коллектив дрейфующей станции, в зависимости от открывшихся способностей.

…Работы на аэродроме временно прекращены. Температура повысилась до -3˚, а Канаки сегодня огорчил Комарова известием, что в атмосфере идёт потепление. Но огорчены все, так как без аэродрома мы как без рук.

Падает густой снег. Короткие бледные снопы света из иллюминаторов оставляют на сугробах дрожащие пятна – это ветер колышет палатки.

Только окошко радистов да окна кают-компании, в которых мелькает фигура дежурного, занятого уборкой, яркими прямоугольниками горят в темноте.

7 октября

Мы начали ещё один шахматный радиоматч. Нас вызвал экипаж танкера «Ленинград», плывущего южными морями и океанами к берегам Аргентины. Вчера послан по радио первый ход. Ответ пришёл в стихах:

В тропиках и жарко, и светло.

К нашей цели направляясь прямо,

Мы хотим, чтоб вам радиограммой

Часть тепла и света принесло.

Конь Жора – один, Фёдор – три.

Телеграмму подписал помощник капитана по политчасти Фёдоров. Мы приняли этот вызов, и наш ответный ход последовал тоже в предложенной форме:

Друзья, сегодня мрак ночной

Вы озарили южным светом.

Пойдём Ц – шесть, таким ответом

Конь восемь – Б вступает в бой.

8 октября

На чистом вечернем небе блестят звёзды – представительницы различных созвездий. Но их пока немного, потому что тоненькая розовая полоса, протянувшаяся над горизонтом, ещё отделяет день от ночи… На астрономической площадке достроен из снежных кирпичей павильон для наблюдений за звёздами.

Астрономы, которым присвоен новый титул «охотников за звёздами», громко переговариваются у теодолита. Попков нашёл нужную звезду – это Капелла из созвездия Возничего, – прицелился.

– Саша, приготовиться!

Его неизменный помощник, новый штурман вертолёта Александр Медведь, пристально всматривается в светящийся циферблат хронометра. Звонко тикая, перескакивает по золотистому кругу стрелка, отсчитывающая каждые полсекунды уходящего времени.

– Есть! – коротко произносит Николай Евдокимович.

И в астрономическом журнале рядом с отметкой времени появляется запись высоты светила…

Тучи, набегая, то и дело закрывают звёзды. Работать приходится долго, и наблюдатели постепенно обрастают инеем. Произведя расчёты, Попков наносит на карту точку нашего сегодняшнего месторасположения. 88˚53' северной широты, 151˚ западной долготы.

Мы снова идём над хребтом Ломоносова – глубина океана под нами всего 1677 метров.

10 октября

Полярная ночь наступила. Исследователи Арктики посвятили ей немало страниц своих дневников. Но как различно воспринимали они её! Мрак полярной ночи подавлял исследователей прошлого, внушал мысли о безысходности и смерти.

11–17 октября

Дни проходят в напряжённой работе. Скоро начнут прилетать самолёты, которые доставят всё необходимое – продовольствие, горючее и оборудование для продолжительных исследований в условиях полярной зимы. Мы долго и тщательно составляли подробные списки всего необходимого, стараясь не упустить ни одной мелочи. Хотя, как мы уже убедились, в Арктике мелочей не бывает.

Старый аэродром полностью подготовлен к ночному приёму самолётов. Вместо фонарей вдоль полосы расставлены факелы – банки из-под ферросилиция, наполненные тряпками, пропитанными бензином и отработанным маслом. Комаров на жердях укрепил двадцать семь лампочек, и получилось посадочное «Т», которое он демонстрирует всем и каждому.

18 октября

Всю ночь не могу уснуть. Ворочаюсь с боку на бок, и когда перед самым подъёмом наконец задремал, меня тотчас разбудил Анатолий Данилович Малков:

– Вставайте быстрей, через десять минут – самолёт!

На часах 13:00. Пока я собираюсь, над нами уже слышен гул летящего самолёта. Неожиданно погода переменилась. Лагерь затянуло низкой пеленой туч, приплывших откуда-то с севера. Падает изморозь. В общем, хуже погоды не придумать. Котов кружится над лагерем, и иногда в просветах туч мелькает звездой зажжённая самолётная фара. Все собрались на аэродроме, тревожно вглядываясь в темноту. На уме один вопрос: удастся ли благополучно сесть? В такую погоду машина, наверное, сильно обледенела – назад возвращаться нельзя. Мутно-багровое пламя сигнальных огней мрачно колеблется вдоль полосы. Самолёт, вынырнув из низких ночных облаков, идёт на посадку. Вот он уже над самым льдом. Ещё минута, и он приземлился прямо у «Т». Но что это? Раздаётся глухой звук удара, и мы, ничего не успев сообразить, видим, как самолёт, пробежав метров пятьдесят, стал резко крениться вправо и валиться на крыло. Короткий грохот – и винт отлетает в сторону… Все бросились к замершей на льду машине. Скорее! Что с людьми? Из кабины появилась фигура и, пробежав вперёд, остановилась у мотора. Механик Мякинкин – это он – молча разглядывает подогнутую под крыло правую ногу шасси, задевшую за неожиданно вынырнувший из мрака торос.

– Все целы, – говорит он и больше не добавляет ни слова.

Из самолёта один за другим выпрыгивают лётчики. Свет факелов бросает отблески на толстую корку льда, покрывшую плоскости.

Мы так же молча разгружаем самолёт, переносим продовольствие в кают-компанию и, стараясь не говорить о случившемся, расходимся по палаткам. Пропал интерес и к новостям, и к письмам. Эта первая самолётная авария на льдине всем испортила настроение.

19 октября

С утра в лагере царит оживление: летят сразу два самолёта – Шатрова и Задкова. Фактически с их прибытием начинается осенняя операция по обеспечению станции всем необходимым.

Прямо с наблюдательских площадок, едва закончив очередной срок, все идут работать на аэродром. Там – в какой уже раз! – необходимо подчистить полосу, на которой ветер то и дело образует надувы, расчистить сигнальные факелы, расставленные на полосе. Где-то в вышине на мгновение ярко загорается фара, и через несколько минут самолёт мягко садится на наш ледяной аэродром. Как только остановились винты, мы шумно вваливаемся в фюзеляж самолёта, радостно встречая друзей, с которыми не виделись целых полгода. Пока разгружали самолёт и шёл обмен впечатлениями, прилетела вторая машина – Задкова. Растут горы грузов. А ночь плывёт над станцией, и яркие звёзды загадочно подмигивают нам из бесконечной глубины неба.

20 октября

Растут не только горы грузов на льду, но и пачки писем в кают-компании. Откуда только не пришли эти серые, синие, голубые и белые конверты с чёрными кружками штемпелей! Сколько тепла в этих листках, написанных подчас совсем незнакомыми людьми! Сколько в них заботы о нас, пожеланий счастливого дрейфа и крепкой льдины!

Нет, мы никогда не чувствовали одиночества и оторванности, которые всегда переживали полярные исследователи прошлого.

21–27 октября

Самолёты летят один за другим. Бурная жизнь нашего аэродрома отражается в вахтенном журнале… В 12:50 прилетел Бахтинов, привёз ещё один домик и четырёх пассажиров… В 14:37 прилетел Мазурук. Попков записал: «Мазурук доставил корреспондента Артёмова и кота Ваську…» В 19:54 сел на аэродроме Черевичный, с ним прибыли новые работники станции: гидрологи Александр Легеньков и Валентин Булавкин, повар Александр Ефимов. На станции теперь стало четверо Саш.

То и дело из домика радистов раздаётся голос Курко, ведущего разговор с очередным самолётом.

– Я – «Тюлень», я – «Тюлень», – повторяет Костя в микрофон. – Слышу вас плохо, дайте настройку.

Из наушников раздаётся голос бортрадиста. Он то стихает, то становится совсем отчётливым.

Самолёты приходят уже не с юга, а с севера: ведь мы теперь за Северным полюсом, или, как у нас любят говорит, севернее самого Северного полюса.

Мы уже страшно устали от непрерывного движения самолётов. Они не дают нам ни нормально заниматься научной работой, ни соблюдать распорядок дня. У нас – как на аэродроме первого класса. Одни заруливают, другие зовут с воздуха, третьи настойчиво требуют погоду каждые полчаса. Лётчики тоже хотят поскорее разделаться с этой напряжённой и опасной работой. Ведь им ежедневно приходится часами вести свои машины во мраке полярной ночи, без всяких ориентиров, держа курс на крохотную точку, затерянную в ледяных просторах океана. Случись что с моторами – и даже места для посадки не выберешь в таких условиях… Но опыт и мастерство наших «полярных асов» побеждают беспощадную суровость северной природы…

Неяркие звёзды мерцают в глубине прояснившегося неба, а над самой головой горит Полярная звезда – путеводная звезда моряков. Но вот на востоке появляются, то усиливаясь, то совершенно исчезая, бледные лучи первого северного сияния. Оно ещё совсем робкое, неясное, едва трепещущее, словно зарождающаяся любовь.

28 октября

В 6 часов Попков прибежал в палатку: с Шамонтьевым плохо.

Захватив шприц и ампулы, я бегу в домик гидрологов. Володя как-то странно говорит, плохо слышит мои вопросы. Пульс учащён, прощупывается с трудом. В домике стоит тяжёлый угарный запах. Я рывком открываю настежь дверь, и клубы холодного пара врываются в дом. Сделав укол камфоры с кофеином, я устраиваюсь рядом на койке. Через час ему становится легче, и он спокойно засыпает, а за ним и я, прикорнув у его ног.

29 октября

За полгода мы свыклись с жизнью в палатке, с её постоянной теснотой, низкими сводами и вечным скрипом каркаса, но порой с завистью поглядывали на гидрологов и радистов, живущих в домиках.

Сейчас, когда на станцию привезли ещё пять разборных домиков, мы не покладая рук трудимся, чтобы ускорить переезд в новое жильё. От тридцатиградусного мороза стынут лицо и руки. Время от времени мы бегаем греться к большому костру, разведённому прямо на строительной площадке; так как электрический провод тянуть на аэродром далеко, мы воспользовались фарами «газика», и при их осве- щении груда прямоугольных щитов, реек и планок постепенно принимает очертания жилых сооружений. Одни подносят щиты, другие скрепляют их длинными металлическими шпильками, третьи, поставив у выросших стен пустые бочки из-под бензина, взбираются на них, затягивая верёвками петли крепления.

Желание поскорее перебраться в домики и мороз, безжалостно кусающий то щёки, то нос, заставляют нас работать с особенной быстротой, благо помогает строительный опыт, приобретённый весной.

30 октября

На партийном собрании вместо заболевшего Пономаренко парторгом избран новый гидролог Александр Легеньков.

Легеньков, так же как и второй гидролог Булавкин, – недавний выпускник Высшего арктического училища, но оба они уже успели хорошо познакомиться с Арктикой, с которой теперь связана вся их жизнь.

Сухощавый черноволосый подвижный Легеньков с живыми, бегающими глазами на узком бледном лице – полная противоположность своему напарнику, широкоплечему спокойному блондину Булавкину. Один говорит торопливой скороговоркой, другой – медленно, чуть растягивая слова. Они совсем разные люди, но их роднит страстная любовь к своей специальности.

Сейчас вместе с Шамонтьевым и Пономаренко они часами не выходят из гидрологических палаток, знакомясь с непривычными условиями работы в ледовом лагере.

А на камбузе Иван Максимович Шариков, наш славный кок-метеоролог, передаёт бразды правления Александру Ефимову, так как с завтрашнего дня он возвращается к науке и будет выполнять обязанности аэролога вместо улетевшего на Большую землю Платона Пославского. Последний оказался в числе тех, кому пришлось по состоянию здоровья проститься с нашей льдиной.

– Да, братец ты мой, – наставительно говорит Шариков, – хотя ты и повар первой руки, наш камбуз – это тебе не ленинградский ресторан «Универсаль», у нас фирма посолидней.

Ефимов внимательно слушает Шарикова, стараясь не упустить ни единого слова. Ему всё внове. Но скоро он посвящается во все таинства полярной кулинарии. Он уже знает, что замёрзшую картошку надо варить неоттаявшей, бросая в кипяток: и витамин С сохранится, и шкуру легко счищать; а вот мясо надо сперва оттаивать и только затем жарить; что хлеб отогревать положено на водяной бане, что Комаров любит «мясцо попостнее», а Курко обожает супные «мослы», что Бабенко неравнодушен к сырому луку, а Канаки – любитель поджаренных пельменей.

– В общем, действуй, – заканчивает Иван Максимович. – И, главное, если кто ворчать будет, не обижайся.

Он торжественно вручает Ефимову белый поварской колпак, фартук и, весело подмигнув, уходит прямо на аэрологическую площадку, где его с нетерпением дожидается Канаки.

31 октября

Среди коротковолновиков-радиолюбителей объявлен конкурс: тот, кто первым установит радиосвязь с дрейфующими станциями «Северный полюс – 3» и «Северный полюс – 4», и те, кто дадут наибольшее количество двухсторонних связей с нами, будут награждены призами и дипломами. Радиолюбители знают, как увлекательна эта работа, сколько волнений и переживаний доставляют минуты, когда удаётся услышать свой позывной от далёкого, ещё незнакомого корреспондента. Заглянув в радиорубку, теперь часто видишь сквозь клубы папиросного дыма Константина Курко и Лёню Разбаша, склонившихся над расчётами.

Тридцать первого октября в эфир впервые понеслись радиосигналы нашей дрейфующей станции:

«Всем, всем… Я – «УПОЛ-3», я «УПОЛ-3»… Кто меня слышит, прошу ответить».

Почти 16 лет назад с Северного полюса зазвучал этот позывной четвёрки папанинцев, знаменитый «УПОЛ».

И вот снова коротковолновики всего мира услышали голос советских радистов с Северного полюса.

В рубке наступило напряжённое молчание. Наконец в телефоне зазвучали тонкие звуки морзянки. Лёня Разбаш весь превратился в слух.

– Это из Иванова, – произнёс он через несколько минут и быстро отстучал ключом: «Вас слышу. Ваша связь – первая».

1 ноября

Начало нового месяца мы встречаем в разгаре строительных работ. Уже три домика собраны и перенесены в лагерь. Их будущие хозяева заняты внутренней отделкой: прилаживают полки, монтируют двухъярусные койки, спеша приблизить минуту переселения. Яцун и я тоже хотим к празднику перебраться на новую квартиру и трудимся не покладая рук. Работаем мы пока вдвоём, так как Саша Ефимов, третий житель будущего дома, помочь нам не может: он с утра до вечера занят на камбузе.

Перед тем как начать конопатить щели, Яцун притащил авиационную лампу подогрева, разжёг, и через несколько секунд в домике уже нечем дышать. Но промёрзшие стены надо предварительно хорошенько прогреть. От жары трудно даже сидеть, и мы полулежим на полу, наблюдая, как отступает вниз по стенам влага. Наконец домик основательно просушен, и можно приниматься за дальнейшую работу.

При тусклом свете стеариновых свечей приколачиваем плинтусы, конопатим щели. Из фанеры и арктилита мастерится большой щит для газового камина. Он будет помещаться справа от входной двери.

Время от времени мне приходится возвращаться в палатку: по- явились пациенты. После прилёта самолётов начались гриппозные заболевания. Вот уже добрая половина зимовщиков кашляет и чихает. Грипп протекает в очень вялой форме, без повышения температуры. Начинается, как правило, лёгким першением в горле, головной болью. Постепенно усиливается общее недомогание, вялость, появляются кашель и сильный насморк. К счастью, вся болезнь тянется всего четыре – пять дней и исчезает, но, главное, она перескакивает от одного к другому: ведь мы живём очень скученно, и, хотя все глотают «для профилактики» стрептоцид и кальцекс, пресечь болезнь никак не удаётся.

Однако все больные продолжают оставаться на ногах и работают наравне со здоровыми. Ничего не поделаешь – в эту горячую, страдную пору подготовки к зиме заменить их некем.

5 ноября

С последним самолётом на Большую землю улетели Владимир Шамонтьев и Георгий Пономаренко, здоровье которых стало внушать серьёзные опасения. Снова испытали мы грусть расставания с друзьями.

Итак, осенняя операция окончена. Шестьдесят раз уходили самолёты с Большой земли на дрейфующие льдины и доставили на обе станции почти 100 тонн груза.

Жизнь снова входит в нормальную колею.

Пора заниматься рассортировкой грузов. В лагере, недалеко от кают-компании, расчистили от снега площадки: одну для хозяйственного имущества, другую для оборудования. Для хранения продовольствия сделали стеллажи из бочек, покрыв их длинным деревянным трапом. Для продуктов потребовалось особенно много места, так как полугодовой их запас составил несколько тонн.

Так как повар у нас теперь вполне квалифицированный, а на разнообразие продуктов пожаловаться нельзя, вместе с Ефимовым мы составили меню на неделю и вывесили его на стенке в кают-компании.

По предварительным подсчётам, суточная калорийность пайка составила 5000 больших калорий.

6 ноября

Завтра праздник. Появились и связанные с ним заботы: редакция торопится с выпуском очередного номера газеты. Яцуну поручено построить снежную трибуну для проведения митинга на площади, Ефимов готовит какие-то необыкновенные блюда к завтрашнему обеду, а бригада парикмахеров во главе с Бабенко ходит с машинками по палаткам, поправляя наши вихры.

Над нами ясное иссиня-чёрное небо, словно скованное тридцатидвухградусным морозом. Призрачно мерцают звёзды. На далёких торосах легла куском раскалённого железа полоска выползающей луны. Ветер стих. Не шелохнётся флаг с бахромой густой изморози. На краю аэродрома весело моргает «мигалка» – ацетиленовый фонарь; удивлённые псы, усевшись рядом с ним, лают в такт появляющемуся свету…

Наши координаты – 88˚35'3'' северной широты, 73˚12' западной долготы.

7 ноября

Праздник. Я уже встречал его на льдине, среди вечного безмолвия Ледовитого океана. Это было четыре года назад. Перед глазами встаёт длинная заиндевевшая палатка, служившая нам тогда кают-компанией. Её когда-то белый полог стал грязно-серым от копоти. Четыре газовые горелки, работающие на полную мощь, не могут заставить исчезнуть пар, идущий от нашего дыхания. Мы сидим в шубах, потирая стынущие руки. Усталость обвела тёмными кругами глаза моих товарищей. Из тех, кто был за тем столом, здесь нас сегодня только четверо: Михаил Комаров, Константин Курко, Александр Дмитриев и я. Думали ли мы тогда, что нам снова доведётся вместе встречать этот торжественный день на дрейфующей льдине!

В кают-компании стоит громкий говор. Но вот радио доносит торжественный звон курантов. Один, другой… С десятым ударом все замолкают. На Красной площади начался торжественный парад.

А в 13 часов мы сами собираемся на площади у снежной трибуны, украшенной кумачом. Алексей Фёдорович поздравляет нас с праздником. Шипя и разбрасывая по сторонам искры, вспыхивают один за другим огни импровизированного фейерверка. На несколько секунд становится светло как днём, и этого времени вполне достаточно для того, чтобы рассмотреть, как все мы покрылись густым инеем.

В 16:00 сходимся в кают-компанию на праздничный обед. Вопреки обычаю, не засиживаемся: нас гонит к спальным мешкам отчаянная усталость.

8 ноября

После недолгого отдыха снова продолжаются авральные работы. На тридцатисемиградусном морозе с ветром работается особенно живо. Стоит на минуту присесть передохнуть, как мороз спешит пробраться под куртку. Перетащить десятки бочек с бензином за 50–100 метров от аэродрома оказалось делом нелёгким. Однако Тимофей Андреевич Разумов, порывшись в грузах, приволок длинные полосы арктилита. Мы постлали его на снег и по образовавшейся ровной скользкой дорожке перекатили бочки одну за другой на отведённое для бензинового склада место. Оставшиеся 30–40 тонн груза мы перевезём поближе к лагерю. Но это уже завтра, а пока собранные пять домиков надо установить в одну линию…

Коллектив нашей зимовки увеличился на одного человека. Владимир Суворов – механик-рационализатор из Арктического института – остался на время в лагере, чтобы помочь гидрологам наладить «вертушки», которые после полугодового использования стали «барахлить».

Суворов оказался не только механиком, но и прекрасным гитаристом. Теперь ни один «музыкальный вечер» не обходится без его деятельного участия.

Сквозь тонкие, прозрачные пряди перистых облаков ярко светит полная луна, окружённая цветными кольцами венца. Голубые, жёлтые, красные, они словно огромная пёстрая мишень с серебряным яблочком-луной посредине. Это белые лучи света, встретив на своём пути завесу из мириадов ледяных кристаллов, отыскали между ними дорогу, но, отклонившись от прямолинейного пути, распались на свои составные цветные части. Это и есть дифракция.

Снежные равнины залиты ровным бледно-голубоватым светом. Даже звёзды померкли в сиянии луны. В такую ночь можно читать крупный шрифт. Но от красот природы не становится теплее, и, довершая авральные работы, мы быстро обрастём сосульками. Трактор то и дело движется взад-вперёд, от аэродрома к лагерю, и гора грузов на аэродроме уменьшается на глазах. Вечером, основательно уставшие и продрогшие, мы с особенным удовольствием поздравляем новорождённого – Александра Ефимова, нашего нового кока. Круглолицый, всегда улыбающийся, Саша постепенно свыкается с совершенно непривычными условиями и за эти дни успел продемонстрировать свои кулинарные способности. Он изощряется, приготовляя для нас, отвыкших от «изысканной пищи», то фаршированную рыбу, то аппетитный люля-кебаб, то ароматный глинтвейн, и без труда вызывает восторги даже самых привередливых едоков. Единственное, что его удручает, – это гора посуды, которую приходится долго мыть, особенно после воскресных ужинов.

10 ноября

Над крышами домиков клубится густой пар, в окнах появился первый свет. Идут последние приготовления к переселению из палаток. Вертолётчики уже обосновались в домике, но первые дни воздух в нём был настолько сырым и удушливым, что даже спички перестали зажигаться, а спальные мешки на нижних койках пропитались влагой. Пришлось поставить чугунную печурку и, раскалив её докрасна, долго просушивать помещение.

Погода стоит неустойчивая. Ветер часто меняет своё направление, вызывая тем самым сильные подвижки ледяных полей, и лёд всё чаще и чаще начинает подозрительно потрескивать, а иногда лопается с гулом, подобно пушечным выстрелам. Но у нас это пока лишь прелюдия, а вот у Толстикова на СП-4 уже сломало поле, служившее им долгое время аэродромом. Трещина прошла прямо под самолётом Ан-2, оставленным для работы на станции, и он едва не затонул. Это неприятное известие лишний раз напомнило нам, чтобы мы всё время были настороже.

12 ноября

Открываю глаза и в первую минуту не могу понять, где я нахожусь. Ах, да ведь мы уже в новом домике!

Над моей головой – койка второго яруса, там спит Александр Ефимов. Третья кровать – Евгения Яцуна – расположена под углом к нашим. И она находится на втором ярусе, а место под ней используется для столика. У самой головы – большая полка с медикаментами и книгами. Возле прямоугольного окна – стол, заставленный лабораторным оборудованием. Рядом с дверью – откидной умывальник. На полу – ковровая дорожка, прямо у входа – серебряный щит камина. Так как газ мы оставили на ночь гореть в полную силу, в домике относительно тепло – можно не торопясь одеться и побриться. Приятно – впервые за долгое время – вбить в стенку гвоздь для вешалки, повесить полочку и перестать сгибаться в три погибели, входя в собственное жилище. Но благоустраиваться придётся ещё долго. Вот сегодня, вырезав из жести длинную полосу, я делаю жёлоб и прибиваю его под окном: с окна каплет, на столе – лужа, надо отвести стекающую воду в ведёрко…

Однако пора уже идти в кают-компанию. Сегодня мне предстоит подготовить и раздать на руки аварийные запасы. Дело в том, что ледовая обстановка делается всё беспокойнее. На юге непрерывно слышится гул торошений, а во время очередного облёта района лагеря там обнаружены сплошное ледовое месиво и открытая вода. Мало ли что может произойти? Обломит часть льдины и унесёт далеко. Надо, чтобы у каждого было с собой всё необходимое до той минуты, пока на вертолёте не придёт помощь. В рюкзаки укладывается продовольствие. В каждый – два килограмма грудинки, три банки мясных консервов, две банки сгущённого молока, килограмм сахару, пол-литровая бутылка спирту, килограмм шоколада, три пачки галет, пачка чаю, папиросы и спички. В аварийный комплект входят ещё пара меховых и пара шерстяных носков, по паре тёплого белья и шерстяных перчаток.

13 ноября

Давно уже наши радисты мечтали связаться с китобойной флотилией «Слава», работающей в Антарктике. В самом деле: где-то в другом Заполярье, в океане, омывающем земли и льды Южного полюса, кочуют по холодным волнам наши земляки – такие же советские люди, как и мы. Заманчиво и радостно было бы обмениваться с ними в эфире крепким дружеским рукопожатием.

Первые попытки окончились неудачей: мы принимали позывные «Славы», но она нас не слышала. Сегодня в назначенный час все, кто был свободен от работ, пришли в радиорубку. Курко снова сел за операторский стол, надел наушники и включил передатчик. Мерное гудение умформера заполнило комнату. Ободряюще подмигнул красный глазок неоновой лампы. Костя настроился на нужную волну и заработал ключом. Позвал, прислушался, опять позвал. Молчание. Но вдруг, широко улыбнувшись, он громко воскликнул:

– Услышала «Слава», услышала!

Радисты обменялись первыми восторженными приветствиями. Потом, в 23:50 по московскому времени, Курко передал текст радиограммы. Над Ледовитым океаном, над Европейским материком, над голубой равниной Средиземноморья, над пустынями Африки, над сливающимися водами Атлантики и Индийского океана, огибая земной шар от полюса до полюса, полетели слова тепла и дружбы: «Приветствуем коллектив отважных китобоев флотилии «Слава» с Северного полюса, где царит холод и мрак. Трёшников».

Ответ не заставил себя ждать. Через пятнадцать минут мы уже читали радиограмму из Антарктики: «Слава». Принято в 00:10 14.11–54. От берегов шестого континента Антарктиды, где почти сто тридцать пять лет назад прошли наши соотечественники, шлю горячий привет полярникам дрейфующей станции «Северный полюс – 3». Желаю здоровья, успехов во славу нашей советской науки. Соляник».

Рукопожатие в эфире состоялось.

14 ноября

В домиках – лампочки, газ и радио. В эфире почему-то превалируют утренние зарядки для всех существующих поясов времени – от Владивостока до Москвы. И это напоминает нам, что мы живём в век не только атомной энергии, радио, электричества, но и норм ГТО.

Однако переход в новое жилище доставляет нам, кроме радостей, и новые неожиданные заботы. Из палатки ветер легко выдувал через тент продукты неполного сгорания газа. А в домах на его пути непреодолимой преградой встали прочные стены. И вот участились жалобы на головные боли по утрам. А сегодня ночью угорели сразу восемь человек. Особенно сильно – Василий Канаки. С трудом добравшись до дверей, он потерял сознание. Хорошо, что дежурный, обходивший ночью все домики по несколько раз, своевременно подоспел и вызвал меня на помощь. Это происшествие послужило серьёзным сигналом, и Алексей Фёдорович распорядился, чтобы в каждом доме были проделаны дополнительные широкие вентиляционные отверстия. Из двух зол – холод и угар – пришлось выбрать меньшее: холод.

15 ноября

Уже поздно. Я делаю последние записи в дневнике и собираюсь спать. Так как мне по жребию досталась нижняя койка, приходится пользоваться спальным мешком. Жители верхних коек живут с большим комфортом: спят на простынях, под одеялами. И не удивительно. Первый же промер температур на разных горизонтах показал, что они, так же как и в палатках, резко падают от потолка к полу. У пола +1,4˚; на уровне нижней койки (40 сантиметров от пола) +3,2˚; на высоте 75 сантиметров +11,4˚; на 140 сантиметров (уровень верхней полки) +17,8˚ и, наконец, под потолком +23˚. В то же время относительная влажность колеблется в той же последовательности от от 74 до 39 %.

Мои соседи по домику не обладают специальными медицинскими знаниями по этому вопросу, но и они согласны с тем, что такой перепад температуры и влажности не способствует здоровью. Иногда относительная влажность в домике достигает почти 90 %; это означает, что количество водяных паров, находящихся в воздухе, настолько велико, что ещё немного – и они перейдут в каплевидное состояние.

При низких температурах, когда сохранение тепла особенно важно, водяные пары повышают теплоотдачу организма человека.

Да, микроклимат, как его называют врачи-гигиенисты, нашего домика довольно неважный.

Но и на нижних койках мы уже привыкли спать, раздеваясь до белья, а чтобы по тревоге успеть быстро одеться, обмундирование раскладывается в строгом порядке: шуба на пуху, меховые брюки, суконная куртка, шерстяной свитер. В ноги ставятся унты. Правда, шерстяные и меховые носки приходится просушивать каждый вечер на каминной трубе, но на всякий случай под подушкой лежит «аварийная пара» носков.

Пока я ворочаюсь в мешке, пытаясь быстрее согреться, в домик возвращается Яцун – он дежурит по лагерю. Оставив в тамбуре карабин, – заносить его в тепло нельзя: «отпотеет» и тут же замёрзнет, стоит его после этого вынести на холод, – он осторожно, стараясь не шуметь, кладёт на столик под своей койкой толстую пачку писем с Большой земли и, вооружившись карандашом, углубляется в работу. Каждое письмо «приходуется» в специальную тетрадь: Яцун выписывает фамилии корреспондентов и ставит аккуратные галочки против тех, кому уже отвечено. Он делает это со скрупулёзностью библиографа, как, впрочем, и всё, чем ему приходится заняться. Даже фотокадры у него строго пронумерованы и наклеены в альбом.

Я долго не могу заснуть. На бессонницу, несмотря на утомление, жалуются многие.

Теперь во время работы всё чаще хочется присесть, отдохнуть, а при самых небольших усилиях появляется сильная одышка, хотя ни один из нас не страдает сердечными болезнями. Кровяное давление у многих снизилось на 10–15 миллиметров.

Физическое и нервное напряжение даёт себя знать постепенно всё больше и больше. Но бодрость нас не оставляет, и шутки в кают-компании не умолкают.

16 ноября

Аэрологи очень довольны переходом из своей неуютной и холодной палатки в домик. Но теперь аэрологическая площадка оказалась расположенной слишком далеко, и Канаки решил её перенести поближе к новому местожительству. Проваливаясь в невидимые во мраке сугробы, мы перетаскиваем тяжёлый, обледеневший эллинг на площадку за линией домиков, куда аэрологи уже перевезли круглые банки с ферросилицием и едким натром.

Слабый свет «железнодорожных» фонариков едва справляется с темнотой, окутавшей нас непроницаемым покрывалом, стоило только луне спрятаться за тучами.

Аэрологи больше не требуют помощи, и мы расходимся каждый по своим делам. Яцун с Комаровым – чинить сломавшийся двигатель, Кунченко – проверять приборы на вертолёте, Медведь и Попков – «брать координаты», а я, вытащив ящик с контрольной партией медикаментов, проверяю изменения их внешних свойств под влиянием понижения температуры воздуха. Почти все растворы в ампулах и флаконах замёрзли, мази можно наколоть ножом, и только спиртовые настойки китайского лимонника и женьшеня остались без видимых изменений.

Координаты станции на сегодняшний день 88˚22'4'' северной широты, 65˚32' западной долготы.

17 ноября

– Пошли мерить лёд!

Эту роковую фразу мы слышим каждые десять дней. Валентин Булавкин, наш новый гидролог, произносит её не терпящим возражения голосом, с шумом отряхивая снег с унтов в тамбуре нашего домика. Мы вздыхаем. Всегда нам кажется, что он поторопился и пришёл раньше срока, что десять дней ещё не миновали. Но приходится беспрекословно натягивать куртки и следом за ним нырять в кромешную темноту.

Луна уже исчезла, и над льдиной стоит непроглядный мрак. Ветер бьёт в лицо, и время от времени приходится поворачиваться к нему спиной, чтобы перевести дыхание.

На площадке, где обычно идут промеры, едва различима доска-указатель. Пока мы с Булавкиным налаживаем бур, Яцун раскопал снег до самого льда, отыскивая старое отверстие. Так и есть, оно успело замёрзнуть за прошедшую десятидневку. Надо снова бурить. Иногда перо приходится прочищать от набившегося льда; вверх-вниз, вверх-вниз – и снова крутится бур, пока последним толчком он не проходит льдину насквозь.

Кажется: почему бы океану в вечном холоде не промёрзнуть до самого дна? Но нет, как правило, толщина льда не превышает трёх метров. В определённый момент наступает тепловое равновесие – толстый слой льда перестаёт «пропускать холод», и намерзание прекращается. Опустив в отверстие рейку, Булавкин осторожно тянет за проволоку, прикреплённую к её нижнему, подвижному концу. Он, согнувшись под углом 90 градусов, упирается в нижнюю кромку льда. Стоя на коленях, я делаю отсчёты при скудном свете фонарика. Сегодня – 2 метра 62 сантиметра. Но столько же было и в прошлый раз. Видимо, 50-сантиметровый снежный покров явился надёжной теплоизолирующей подушкой, и нового намерзания льда не произошло. В той же непроглядной тьме возвращаемся домой. До лагеря всего километр, но сейчас это расстояние кажется нам нескончаемым.

18–20 ноября

Банный день. Баня разбита рядом с аэрологической палаткой, и многие бегут мыться, натянув на себя куртки прямо поверх белья. «В Арк- тике можно разгорячённому и потному съесть добрый кусок снега для утоления жажды или высушить пот на резком ветру, мёрзнуть неделями – и чувствовать себя более здоровым, чем на юге», – писал известный полярник Николай Пинегин. Действительно, так оно и получается. Вряд ли кто-нибудь из нас решился бы на Большой земле в тридцатипятиградусный мороз в одной суконной курточке пройти те 30–40 метров, которые отделяют домик от кают-компании. А тут порой выйдешь, да ещё вспомнишь, что в грузах надо захватить кусок ткани или брус, и разгуливаешь, словно мороз не так уж велик.

После бани все с удовольствием легли чистыми в постели и, по выражению Канаки, должны были видеть «высокохудожественные сны».

Ночью вдруг так ухнуло и треснуло, словно льдина наша раскололась пополам. Все выскочили из домиков, но, к счастью, обошлось без последствий, – видимо, лёд лопнул где-то по соседству.

21 ноября

Метёт пурга. Потоки снега, словно песчаный смерч, несутся по льдине. Ветер обрушивается на маленькие, затерянные во мраке домики и в бессильной злобе гудит и стонет за стенами. Правда, в нашем новом жилище звуки пурги не так слышны, но зато явственней стали потрескивания и уханье льда. Порою кажется, что наша льдина вот-вот рассыплется на куски.

Хлопнула дверь тамбура, и в домик ввалилась заснеженная фигура. Это – Георгий Иванович Матвейчук.

– Ну и погодка! Хороший хозяин собаку на двор не выгонит. Тьма – хоть глаз выколи, да ещё радисты приспустили фонарь на мачте, чтобы ветром не разбило. Ничего не разглядишь. Пока до вашего домика добрался, раза три провалился в сугробы.

Он развязал капюшон, осторожно стянув куртку, повесил её на крюк возле камина и, присев у плитки, которую сегодня пришлось тоже зажечь, протянул над пламенем руки.

– Надолго такая мерзкая погода зарядила? – слышится из-за шторки, которой Яцун задёргивает свою койку, чтобы не мешал боковой свет.

– Вероятно, надолго.

Матвейчук разворачивает на столике синоптическую карту, которую он ежедневно составляет на основании данных, получаемых по радио с земли. Она вся пестрит циклонами, лезущими из Гренландии и Канады. Теперь и на том участке, где ещё недавно лежало сплошное белое пятно, наносятся результаты метеонаблюдений с обеих наших дрейфующих станций, и синоптикам на Большой земле не надо ломать себе голову над догадками: а что же происходит сейчас в Центральном полярном бассейне?

Исчерпав наше любопытство к метеорологии, Матвейчук закуривает папироску и не торопясь начинает просматривать толстую кипу грузовых квитанций, полётных листков и накладных, которые я извлёк из чемодана, стоящего под койкой. После отъезда Шамонтьева Георгий Иванович назначен заместителем начальника станции, и «дела хозяйственные» теперь в значительной мере лягут на его плечи.

23 ноября

Эти дни я с утра до вечера просиживаю за микроскопом. Разбаш по моей просьбе провёл к столику ещё одну лампочку, к которой я приспособил абажур из станиоля, однако света всё же не хватает, и то и дело приходится отрывать от окуляра слезящиеся от напряжения глаза. Интересно, что произойдёт с составом крови за время дрейфа? Станет ли больше красных и белых кровяных шариков или число их в каждом кубическом миллиметре крови останется неизменным, а может быть, уменьшится?

Правда, эти исследования не всегда вызывают энтузиазм у являющихся на очередной медицинский осмотр.

– Опять колоть будешь? – Курко недовольно косится на иглу Франка, блеснувшую в моих руках, но покорно подставляет палец для укола.

Щелчок – и на кончике пальца выступает яркая капелька крови, которую я осторожно насасываю в тонкую трубочку с расширением на конце – смеситель.

– Из пальца науку высасываешь? – ехидно замечает Константин Митрофанович, обрадованный возможностью отыграться хотя бы на этом.

Поздно вечером, когда уже многие легли спать, раздался сильный треск, словно где-то рядом переломило большущую доску. А потом заскрежетало, заскрипело.

Дежурный всех поднял на ноги и вместе с Трёшниковым ушёл в направлении, откуда неслись незатихающие звуки торошения. По дороге к ним присоединились геофизики. Вспыхнул прожектор, и при свете его в 300 метрах от палатки геофизиков обнаружилась широкая трещина. Отколовшаяся часть поля успела отойти так далеко, что луч прожектора не в силах достать до противоположного берега, скрывшегося во мраке.

Разводье стало быстро покрываться молодым ледком, и он ломается всю ночь с пронзительным скрипом, заставляя нас тревожно прислушиваться.

24 ноября

Спокойная жизнь кончилась всерьёз и надолго. Она кончилась сегодня среди ночи.

Около 11 часов дежурный Алексей Бабенко зашёл к нам.

– Слышали толчки? Что-то они нынче слишком часты.

Яцун приподнялся на кровати.

– Вероятно, опять идут в стороне подвижки… – произнёс он сонным голосом.

– Ладно, спите, если что – разбужу, – ответил Лёша, скрываясь за дверью.

Прошло немного времени после его ухода. Неожиданно домик сильно встряхнуло. Закачались лампочки, зазвенели на полках склянки. Заскрипело, заскрежетало, точно начали расходиться стены. Нас словно сдуло ветром с коек. Первым, не говоря ни слова, вылетел на улицу Саша Ефимов, уже на ходу он всовывал ноги в унты… Но толчок не повторился. Кажется, всё успокоилось. Вдруг тишину разорвали громкие крики. Накинув шубу, я тоже выскочил за дверь. Огляделся вокруг и только тут заметил длинные чёрные пятна, появившиеся на снегу рядом с домиком аэрологов.

Трещина! В 10–15 шагах от дома аэрологов зияет огромная щель во льду. Она уже успела разойтись метров на пятьдесят – семьдесят и медленно ширится, дыша чёрным паром, клубящимся, как над кипящим котлом.

Полундра! Это слово, от которого всё живое поднимается на ноги и все силы и нервы собираются в один комок. Трещина прошла между домиками аэрологов и метеорологов. Лагерь разделён на две части. Оторвавшийся кусок льдины быстро смещается на север. На том берегу мелькают фонари, слышатся тревожные голоса. Курко немедленно передал по радио на землю: «Следите за нами непрерывно» – и выбежал из радиорубки, одеваясь уже на улице.

Трещина прошла возле самого вертолёта. Он уцелел, но лампы подогрева, находившиеся рядом с ним, оказались отрезанными полосой воды. А без них двигателя в мороз не запустить. Надо действовать без промедлений, иначе беда! Вместе с Сашей Ефимовым мы бежим к стеллажу с продуктами – там лежит толстый двенадцатиметровый трап. Ящики летят в снег, и через минуту, едва переводя дух, мы подтаскиваем трап к разводью. Большая ромбовидная льдина то приближается к нашему берегу, то отплывает в сторону, сминая шугу.

Скоро экипаж вертолёта быстро перебирается на ту сторону и исчезает во мраке. Через несколько минут из тьмы снова появляются фигуры вертолётчиков – они возвращаются, волоча за собою лампы. А доски трапа успели обледенеть, одно неверное движение – и люди вместе со своей ношей соскользнут в чёрную маслянистую воду, посыпанную белеющими зёрнами изморози. Но вот последний рывок – и, тяжело дыша, они ступают на наш берег.

Луч прожектора, тревожно вздрагивая, ползёт по льдине.

Замолчал телефон. Видимо, где-то оборвалась линия, а это значит, что прекратилась связь с геофизиками и, главное, с метеорологами. Курко встревоженно посмотрел на часы. Скоро «работать» с радистами мыса Челюскин, а метеорологической сводки до сих пор нет. Конечно, на Челюскине поймут, что нам сейчас не до погоды. Но разве от этого станет легче? Надо чинить линию, и как можно быстрее. Радистам скоро удалось отыскать место обрыва – оно у самой трещины. Разбаш, зачистив конец провода, привязывает его к тяжёлому болту. Но в громоздкой куртке трудно размахнуться. Всплеск – и болт, не долетев до противоположного берега, падает в воду.

– Эгей, на том берегу! – слышится из темноты голос Змачинского. – Идите правее, здесь трещина уже!

Разбаш перебегает вправо, по направлению голоса, и, размахнувшись, со злостью кидает болт. В ответ раздаётся обрадованное «есть», и скоро Малков уже передаёт по телефону очередную сводку погоды для Большой земли.

Трещина лишила нас нескольких мешков с углём, теодолита, а главное – куска лётной полосы метров в двести. На обломке аэродрома остались прожекторы старта. Пришлось идти за ними. Почти у самой цели нам пересекла дорогу новая, узкая, извилистая трещина. С опаской поглядывая по сторонам – не расходится ли? – мы перешагнули через неё. Погрузили стартовое имущество на нарты и, уставшие донельзя, тронулись в обратный путь. А когда достигли лагеря, у всех было такое чувство, точно мы прошли не один, а добрых три десятка километров.

Пока мы возились на аэродроме, механики успели прогреть двигатель вертолёта, и Бабенко полетел в «Замоскворечье», как уже кто-то окрестил оторвавшуюся половину льдины. На борту вертолёта – дополнительный запас продуктов, посуды и всего необходимого для наших товарищей, временно отрезанных от «цивилизации» – от камбуза и кают-компании…

На обратном пути вертолётчики захватили с собой Михаила Комарова: аэрологический домик без помощи трактора не оттащить от опасной трещины, которая прошла в нескольких шагах от него. Много часов понадобилось Комарову, чтобы разогреть на тридцатипятиградусном морозе остывший мотор… Но вот и это дело сделано, домик передвинут на новое место. Теперь можно немного передохнуть…

25 ноября

Утро. Условное утро, ничем не отличающееся от ночи. Молодой лёд на разводье достиг уже 12–15 сантиметров толщины. Можно организовать переправу. Спустив на прогибающуюся ледяную корку клипербот – надувную лодку, аэрологи на верёвке перетягивают его от берега к берегу, как паром. Туда – грузы, обратно – люди. На завтрак все «замосквореченцы», кроме дежурного, уже появляются в кают-компании. Если всё пойдёт хорошо, переправленная вчера кухонная посуда, кажется, останется без употребления. Но что нас ждёт впереди – неизвестно…

Аврал продолжается. Наш участок льдины очень ненадёжен. Это – ледяной клин, окружённый разводьями. Одно хорошее сжатие ледяных полей – и лагерь полетит вверх тормашками. Надо готовиться к перебазированию на новое место. Но для этого нужно, чтобы сначала прочно замёрзла трещина.

Во второй половине дня большой группой начинаем обход льдины. Вспоминается прошедшая ночь – мелькающие фонари, спешащие к трещине люди, белёсый луч прожектора, шарящий по снегу… Сейчас здесь, как на поле недавнего боя, стоит зловещая тишина. Загораются факелы. Длинные тени скользят по льду, огибая торосы, проваливаясь в зияющие трещины, местами покрытые молодым ледком. В отсветах пламени на нём видны многочисленные пушистые комочки, усеянные сверху тонкими кристаллами и переливающиеся разноцветными огнями. Это «розы Севера» – кристаллические друзы солей, образующиеся при замерзании морской воды.

26 ноября

Лёд на разводье совсем окреп, но, чтобы ходить по нему без опаски, мы на всякий случай настилаем доски. Так площадь давления будет больше, а следовательно, возможность провалиться – меньше. Один за другим, гуськом мы перебираемся в «Замоскворечье». У самого края трещины темнеют баллоны с газом. Их около ста – больше половины нашего запаса.

– Да, – многозначительно говорит Канаки, – работки здесь на всех хватит.

– А ну, поберегись! – Шариков лихо вскидывает на плечо баллон и, увязая в снегу, несёт его подальше от трещины.

Но там сугробы ещё глубже, и Шариков, сплюнув от обиды, вынужден сбросить свою шестидесятикилограммовую ношу. Если здоровяку Максимычу не по силам одному такая работа, то уж нам и подавно. Разбившись на пары, мы перетаскиваем баллон за баллоном на новое место и наконец, выбившись из сил, рассаживаемся прямо на снегу «перекурить».

Но вот все баллоны вне опасности.

– Пошли по домам, – стряхивая снег, говорит Бабенко.

– Как по домам? А палатки геофизические кто будет тащить? Они тоже у самого края разводья, – торопливо вмешивается Попков.

Алексей что-то буркнул в ответ, но, не возражая, направился следом за Николаем Евдокимовичем.

Мы идём вдоль трещины. Неподвижными громадами застыли ледяные глыбы, окружённые зазубренными осколками сломанного поля. Местами льдины наползли на него, и край, не выдержав тяжести, обломился, обнажив свою толщу. Всюду трещины, груды торосов, обломки льдин и широкая чёрная лента воды, уходящая на северо-запад.

Обледеневшие палатки оказываются настолько тяжёлыми, что не раз пришлось отдыхать, пока Попков наконец, сжалившись над нами, сказал:

– Стоп, дальше нести не надо.

Пока мы занимались «попковскими палатками», аэрологи, соорудив из брезентовых полотнищ палатку-времянку, уже готовят к выпуску радиозонд. Они спешат – надо восстановить пропущенный из-за полундры «срок».

В тишине громко звучат их голоса и шипение «лягушки» – мехов, с помощью которых надуваются оболочки шара.

Дома нас с Женей ждёт разочарование: газ в баллоне в наше отсутствие кончился, и вместо долгожданного тепла нас встречает мороз.

Приходится сначала притащить новый баллон. И только тогда, когда ртуть поднимается к +9 градусам, мы снимаем шубы, и кажется даже, что в домике значительно потеплело. Вероятно, тепло в нашей жизни – это просто отсутствие привычного холода.

Часа через два температура в нашем жилище поднялась настолько, что можно развешивать обмундирование. За эти двое суток оно так промокло и промёрзло, что просушки требует всё, начиная от унтов, носков и перчаток и кончая куртками и шапками. В воздухе запахло сыростью. Но что поделаешь, не ходить же в мокром.

27 ноября

Луны всё нет. А без неё очень неуютно на льду. Свет её окрашивает нашу жизнь. И каждый раз, когда она, холодная, обновлённая, сияющая, поднимается над лагерем, к числу её постоянных поклонников – поэтов и влюблённых – присоединяются все зимовщики двух дрейфующих станций.

Но сегодня особенно темно. Словно плотное чёрное покрывало кто-то набросил на нашу льдину – густые, низкие тучи закрыли небосвод. В такую ночь я особенно люблю посидеть у радистов. В радиорубке постоянно царит оживление: Курко и Разбаш непрерывно занимаются усовершенствованием своей аппаратуры – то меняют передатчики, то мастерят хитроумные контуры, то переделывают антенны. Надо сказать, что работа их не пропадает зря. Даже с далёкой «Славой» им удалось наладить радиотелефонную связь и – чем они окончательно расположили к себе сердца членов редколлегии – получить заметку в нашу стенную газету.

Мы порой втайне завидуем радистам, глядя, как, весело пересмеиваясь, они беседуют с какой-нибудь далёкой радисткой. Язык точек и тире нам, «простым смертным», мало понятен, но мы тоже невольно улыбаемся, глядя на то, как хохочет Лёня Разбаш, выстукивая ответ своему невидимому собеседнику.

Полярные радисты хорошо знают друг друга «по почерку», и Курко всегда безошибочно определяет, кто сегодня несёт вахту на Челюскине, Диксоне или Тихой.

28 ноября

Научные наблюдения чередуются с авральными работами. После долгого пребывания на морозе перестаёшь ощущать вкус во рту, обоняние притупляется. Резкие порывы ветра превращают работы на открытом воздухе в настоящую пытку. Одежда стоит колом, невыносимо мёрзнет лицо. Спасают от холода только плотные шерстяные шарфы, которыми мы вынуждены порой обматывать голову, оставляя свободной только узкую щёлку для глаз. От всякого рода мазей мы давно уже отказались, а маски так быстро покрываются льдом, что опасность обморожения ещё больше возрастает.

Время от времени у меня появляются пациенты с жалобами на летучие боли в мышцах, иногда настолько сильные, что приходится принимать активные меры. Среди прочего медицинского имущества на льдину была доставлена портативная кварцевая лампа. Её установили прямо в радиорубке. Когда с гудением вспыхнула кварцевая горелка и в воздухе запахло озоном, Лёня Разбаш заявил, что у него тоже появились «страшные боли в шее». Пришлось поверить, и Лёня стал первым «облучённым» на Северном полюсе и в его окрестностях, как не преминул заметить Курко.

Сначала облучаться приходили только больные, но скоро число желающих возросло настолько, что кварцевую лампу пришлось перенести в кают-компанию, где по вечерам выстраивалась шумная очередь.

29 ноября

Вырываясь из рук аэрологов, вздрагивает на ветру огромный шар. Вот загорелся фонарь и медленно поплыл кверху, едва отличимый от мерцающих звёзд. Но опытный глаз аэролога непрерывно следит в теодолит за его полётом. Холодно. Даже тёплая одежда не в силах защитить от леденящего ветра.

В такие морозы «отопление» лунок с помощью керогазов оказалось безуспешным, и гидрологи то и дело рубят лёд, быстро образующийся на их поверхности. Но работы продолжаются без перебоев. Сегодня, подняв трал, гидрологи были явно разочарованы скудностью улова: крупная галька да пара мелких моллюсков, которые тут же помещаются в баночки со спиртом.

Утомление даёт себя знать всё сильнее. Та же работа, которую летом ничего не стоило проделать, сейчас кажется тяжёлой. Правда, все ходят бритые, порой подчёркнуто подтянутые, но лица понемногу бледнеют, и в глазах появляется усталость.

30 ноября

Вот кончается месяц. Как много дней осталось за спиной! Мы настолько свыклись с жизнью на льду, что порой совершенно забываем о том, что под ногами непрочная ледяная кора, возвращаясь к этой мысли только после разломов и торошений. Однако последняя полундра сделала нас осторожными. Все тетради и записи на ночь убираются в чемоданы, которые ставятся прямо у выхода, а одежду складываем так, что времени на одевание потребуется совсем немного. Туго набитые рюкзаки висят на задней стенке нашего домика, напоминая: мол, будь готов. А готовыми надо быть всегда, особенно теперь, когда циклоны следуют один за другим и давление прыгает вниз по целому миллибару в час.

Посовещавшись между собой, вертолётчики вооружились топорами, ломами, и скоро от их великолепной пристройки к домику, которую они с гордостью демонстрировали всем приходящим, осталась только груда досок. Но зато теперь в случае необходимости их домик легко передвинуть на новое место.

1–3 декабря

Я пишу эти строки при коптящем свете свечи. Её тусклое пламя так непривычно после стольких дней жизни при электрических лампочках. Горящий газ безуспешно пытается бороться с морозом. В домике -15˚. Замерзают чернила в ручке, стынут пальцы, клубы пара, вырываясь изо рта, оседают изморозью на стоящих рядом приборах. Безумно хочется спать. Голова то и дело склоняется к столу, и ноет всё тело, словно каждая мышца, каждая клеточка переутомлена до предела. На столиках, на полках, на кровати царит необычный хаос. Всё опрокинуто, разбросано, навалено одно на другое. В бутылках с растворами поблёскивает лёд. Лёд – на стенках, на полу, на окнах, по которым уже не сползают весёлые капли. Когда постепенно мысли приходят в порядок и час за часом начинаешь припоминать события прошедших двух суток, перед глазами встают мельчайшие подробности происшедшего.

Всё началось 1 декабря. Новый месяц особенно приятно встречать, словно в дом входит желанный гость. Восьмой час утра, но спать не хочется, и каждый за своим столиком занимается работой. Только иногда мы перебрасываемся короткими фразами и снова углубляемся в работу, время от времени прислушиваясь к подозрительным звукам, доносящимся снаружи. Там, за стенами, мороз 35 градусов, гудит ветер и порой раздаётся треск льда, словно где-то хлопают большой дверью, а порой так гулко, будто выстрелили залпом из многих пушек. Вдруг треск раздался совсем неподалёку. Набросив куртки, выходим из домика, освещая фонариком снег.

– Виталий, посмотри. – Яцун быстро нагибается и показывает на тонкую, едва заметную трещину, появившуюся в трёх шагах от порога. Она тянется через площадь перед кают-компанией, мимо снежной трибуны и исчезает в сугробах.

Потеряв след, мы топчемся вокруг. Из домика вертолётчиков вышли встревоженные Бабенко и Медведь. Меня окликает Алексей Фёдорович, и мы идём в сторону аэродрома по полю, на которое уже легла полоса света фары, зажжённой на вертолёте. Вокруг всё спокойно, только ветер надсадно воет в торосах, образовавшихся несколько дней назад по соседству с аэродромом.

– Кажется, всё в порядке… – говорит Трёшников, чиркая спичкой, пытаясь закурить на ветру. – Пошли домой.

Пока мы осматривали льдину, Яцун обнаружил ещё одну тоненькую трещину, но на этот раз позади нашего домика, всего в одном метре от полозьев.

– Если пойдёт так дальше, то придётся драпать, – невесело усмехаясь, говорит он.

«Может быть, это термические трещины, то есть образовавшиеся в результате огромной разницы температур на поверхности льда и у воды?» – успокаиваем мы себя и, вернувшись в домик, решаем пока лечь спать, правда, не раздеваясь.

В тревожном сне прошло часа два с половиной. Резкий толчок и зловещий скрип движущегося льда подняли нас на ноги. Перескочив через лежащий почему-то на дороге чемодан, я выхожу взглянуть на наши «волосяные» трещины. Они уже не были волосяными – спереди и сзади дома я увидел чёрные ручьи примерно полуметровой ширины. Теперь рассуждать времени нет.

– Трещины разошлись, вещи наружу! – крикнул я с порога.

Через чёрную ленту воды, извивающуюся по снегу, ставшему от контраста особенно белым, наружу из домика полетели чемоданы, спальные мешки. Груда вещей быстро растёт. А к нашему домику уже со всех сторон сбегаются люди.

При свете прожектора видно было, как быстро перемещался лёд. Края трещины то сдвигались, то раздвигались со скрежетом и хрипом. Люди, как муравьи, облепили домик. Скорей, скорей! Каждая минута дорога. Кто-то уже подвёл под полозья ваги. Все навалились на примёрзшие стены, слышно было только хриплое дыхание людей, напрягших все свои силы, и дом заскользил наконец по обледенелому насту. Ещё усилие, и он переползает через трещину, пересекающую всю нашу льдину наискось, зацепив угол домика гидрологов…

А тем временем вокруг появлялись всё новые и новые трещины, словно кто-то молотом бил по льдине и она рассыпалась на куски. Треснул молодой лёд, покрывший коркой старое разводье, и его побелевшую от снега гладь снова избороздили чёрные полосы воды.

У вертолёта надсадно гудели лампы АПЛ, прогревая заледеневшие узлы моторов. Миша, чертыхаясь, грел трактор, без которого не вытянуть наши домики. Гудение ламп, треск льда, ругань механиков, громкие возгласы товарищей, обнаруживающих всё новые и новые трещины, вой ветра – всё это теперь сливается в памяти в какую-то мрачную симфонию борьбы со стихией…

Высокая фигура Трёшникова появлялась всюду. Голосом, глухо звучавшим из-под низко надвинутого капюшона, он отдавал короткие команды. И запомнилась главная из них:

– Немедленно переезжать туда, к аэродрому, за новую трещину. Там ещё остался достаточный кусок ледяного поля. Больше нам на этой льдине делать нечего. Все – в кают-компанию!

Но её не очень-то просто было сдвинуть с места. Она тяжела, громоздка и крепче других домов примёрзла своими полозьями ко льду. Балки, брусья, колья – всё пошло в ход. Но скоро кают-компания сдвинулась с места и поползла за трактором подальше от «гнилой льдины». По широким колеям, проделанным ею в глубоком снегу, мы бегом вернулись обратно в старый лагерь. Вспоминаю побелевшие лица товарищей. До сих пор звучат в ушах частые предупреждающие возгласы: «Три скорее щёки!» В те часы и минуты все забыли о времени, холоде и усталости.

Трактор зацепил радиостанцию, которую радисты успели к этому времени освободить от опутывающих её проводов. Вслед за кают-компанией и она поползла за трещину, через которую ещё можно было переправляться посуху. Так, домик за домиком, перекочевали на относительно целый остаток льдины. И только когда там уже возник наш новый городок, все набились в кают-компанию, чтобы отогреться и перекусить.

Никогда мы ещё так дьявольски не уставали и никогда ещё не подвергались такой опасности. Но замечательно, что на лицах нельзя было прочесть ни подавленности, ни уныния, ни безразличия. Остряки немедленно начали шутить по поводу близкой перспективы каждому плавать на своей индивидуальной льдине. Кто-то уже пустил в обиход словечко «островитяне».

– Ну, Евгений Палыч, – произнёс из угла Трёшников, – вы так сетовали на недостаток «истинных трудностей», что уж теперь-то должны быть удовлетворены полностью.

– Пожалуй, даже с избытком, вот только обидно: когда привезу плёнку, скажут – инсценировал, – ответил Яцун таким тоном, что ясно было: и он сыт по горло подобными осложнениями…

Но отдых был недолог. Надо было снова возвращаться «на пепелище».

…Давно наступило 2-е число, а о том, чтобы поспать часок-другой, нельзя было и подумать. Трактор то и дело уходил к новому лагерю в сопровождении четырёх-пяти человек, бежавших по сторонам саней, чтобы уберечь грузы от падения. Сколько уже было совершено таких рейсов, но и до сих пор далеко не всё вывезено из старого лагеря.

Я бегу рядом с санями, одной рукой придерживая ящики, а другой то и дело оттирая лицо. Бьющий навстречу ветер словно вымораживает сосуды, и каждый его порыв оставляет ощущение, будто по щекам провели наждачной бумагой. Вдруг сани резко накренились – один полоз попал в глубокую колею – и с шумом свалились набок. Это повторяется много раз, но даже возмущаться вслух ни у кого нет сил.

На новом месте домики расставили близко один к другому – льдина-то наша не больно велика.

Радисты запустили движок электростанции, но пока проводка подведена только к кают-компании. Когда в ней снова вспыхнул электрический свет, у всех стало веселей на душе… Первую ночь после переезда спали спокойно, с таким ощущением, будто с опасного ледяного куска мы переехали на твёрдую землю и теперь совершенно уверены в том, что ничего не случится.

В часы первой полундры почти тонна угля ушла на дно океана, и теперь до появления самолёта, который пополнит наши запасы, придётся экономить топливо. Бурханов, уже знающий о наших бедах, сообщил, что самолёт, по условиям погоды, прибудет только в 20-х числах. Но как экономить, если с наступившими сорокаградусными морозами стены кают-компании покрылись наледью? Растопишь печь пожарче, и они оттают у потолка, но стоит только уменьшить в печи огонь – тотчас же снова замёрзнут. Пришлось распроститься с кино и магнитофоном, так как налаживание движка для их питания потребует много времени, а очередной переезд, видимо, не за горами: новое место очень ненадёжно.

Сегодня в 24:00 я принял дежурство от Лёни Разбаша. В 00:30 Трёшников зашёл в кают-компанию.

– Пойдём посмотрим окрестности, – предложил он, проверяя, горит ли фонарь. – Захвати с собой карабин и ещё один фонарь.

Я быстро одеваюсь и, закинув за плечи карабин, догоняю его уже на пути к трещине.

К нам присоединяются Яцун и Курко. Медленно идём по берегу разводья. Свет фонариков скользит по снегу, ныряет в трещины, перескакивает с торосины на торосину. Странно мирно выглядят они сегодня.

Всё вокруг дремлет в непроглядной мгле, но на юге из-за горизонта выглянул багровый краешек долгожданной луны. Мы вернулись к ужину, нагуляв аппетит и порядком промёрзнув. Прогулка на сорокаградусном морозе с ветром – удовольствие сомнительное.

Карабин нам не пригодился, а свет фонарей показал, что в окрестностях лагеря, тёплые огоньки которого манили нас издали, подвижки льда вот-вот могут повториться. И тогда эти огоньки должны будут переместиться ещё дальше.

В кают-компании стало сыро, холодно, хотя печь пышет жаром.

– Не сходить ли нам, Саша, за остатками угля в старый лагерь? – говорю я Ефимову, обнаружив, что последний кусок угля в кают-компании уже исчез в топке.

Он охотно соглашается, хотя к прогулкам в сторону от жилья ещё не очень привык и не питает к ним никакого пристрастия. Прихватив сани, мы трогаемся в путь. Старый лагерь представляет собой мрачное зрелище. Чернеют на снегу разбросанные ящики, грузы, не требовавшие первоочередного спасения. Не видно привычных очертаний домиков, не слышно голосов. Одинокие брошенные палатки, запорошённые снегом, сиротливо белеют во мраке. В котлованах из-под домиков – огромные комья снега, словно в воронках из-под снарядов. Настоящее поле битвы. Как-то щемит сердце при взгляде на эту картину запустения. Когда сани, гружённые углём, снова останавливаются у дверей кают-компании, мы облегчённо вздыхаем.

Пока мы путешествовали, как и следовало ожидать, снова на юго-востоке «заговорил» лёд. Скрежет и лязг всё сильнее нарастали, продвигаясь к юго-западу. Как передать этот голос льда? Словно тысяча поездов проходит где-то невдалеке, наполнив воздух рокотом и гулом.

Звуки торошения приближаются, и порой кажется – они уже совсем рядом. Вот ухнуло, зазвенело, будто на землю швырнули огромные стёкла. Набросив куртку, снова бегу с фонарём к ближнему разводью. Если его начнёт торосить, мне как дежурному надо будет поднимать тревогу. Но, к счастью, здесь всё спокойно. Гладь молодого льда нетронута. Я стою долго, шаря лучом по противоположному берегу, а от домика метеорологов в направлении звуков быстро удаляются огоньки – это Матвейчук и Кучуберия. Они тоже отправились на разведку со своей стороны льдины.

Поднялась луна, осветив мертвенно-жёлтым светом бескрайние недвижные пространства. Но на какое время хватит этого покоя? Синоптические карты не сулят ничего хорошего. Антициклон захватил огромную область от Архангельска до Дальнего Востока, зато над Ледовитым океаном гуляют во всех направлениях циклоны.

– Даже смотреть не хочется на синоптическую карту, – говорит Трёшников.

Матвейчук только плечами пожал и улыбнулся:

– Не я делаю погоду.

Результат сегодняшних измерений глубины – 1473 метра, координаты – 88˚14' северной широты, 59˚26' западной долготы. Стало быть, мы всё ещё дрейфуем над хребтом Ломоносова.

Но ни полярная ночь, ни пурга, ни торошения не в силах нарушить чёткого ритма жизни станции. Все научные наблюдения проводятся в том же объёме, что и в светлые летние дни, когда круглые сутки ласково светило незаходящее полярное солнце. Даже Яцун то и дело устанавливает факелы для киносъёмки, торопясь пополнить кинофонд для будущего фильма.

5 декабря

Чем сильнее морозы, тем больше одёжек появляется на нас. Под привычную суконную куртку, уже изрядно потёртую и засаленную, снова пришлось надеть толстый свитер. Морозы стоят такие, что даже газ из баллона перестаёт испаряться. Вопреки правилам безопасности, их приходится предварительно слегка подогревать с помощью паяльной лампы.

Попытки осушить кают-компанию не дают результата. Весь вчерашний вечер Лёня Разбаш жёг авиационную лампу подогрева, а потом с трёх стен сорвал окончательно отсыревшие и заплесневевшие обои. Но сегодня к обеду снова выступила сырость.

6 декабря

За стеной разыгралась метель, и её шуршанье становится всё сильнее и настойчивее.

Из какого-то домика слышится стук молотка, визг расшалившегося щенка, коротко ухает «лягушка» аэрологов, корпящих в продуваемой со всех сторон палатке, – там идёт подготовка к выпуску очередного радиозонда.

Сегодня вывесили газету. Она получилась какой-то особенно красочной, а поэма Анатолия Даниловича Малкова «Кому живётся весело, вольготно в СП-3, иллюстрированная Ольгердом Змачинским, приносит ему лавры на стезе «эпической поэзии».

7 декабря

После завтрака должен был прийти на медицинский осмотр Георгий Матвейчук, но его почему-то нет. Ждать надоело, и я, ворча, иду в кают-компанию. Но и там его нет. За столом один Попков. Он медленно попивает чаёк, вопреки обыкновению, не торопясь.

– Георгий Иваныч не приходил? – спрашиваю я, усаживаясь рядом.

– А он и не придёт, – меланхолично отвечает Николай Евдокимович.

– То есть как не придёт?

– А очень просто. Трещину развело на 10 метров.

Вот это новость! А мы-то собирались с завтрашнего утра начать строительство дороги через бывшее разводье. Природа предупредила наши планы. Теперь обе половины лагеря снова разделяет широкая полоса воды.

Ко второй половине дня трещину развело метров на сто пятьдесят, и над ней стоит облако пара. Оно клубится, то поднимаясь, то опускаясь. Зловещее, чёрное, словно живое. Вертолёт уходит в воздух, приняв на борт Попкова и обед для «Замоскворечья», приобретающего постепенно всё большую и большую автономию.

Весь рейс занимает минут десять – пятнадцать, и Бабенко, приведя машину назад, тотчас же снова уходит в полёт, захватив с собой Трёшникова. Они долго летают вокруг лагеря, и мы внимательно следим за красным глазком сигнального фонарика, плывущим в сумраке где-то над краем льдины. Когда Трёшников появляется в дверях радиорубки, мы внимательно вглядываемся в его спокойное лицо. Но и по этому признаку ещё не всегда можно судить о результатах ледовой разведки. Терпеливо ждём, когда он наконец расскажет, что же им удалось обнаружить во время облёта.

– Ну что ж, – говорит он, – придётся теперь ждать. Трещина уходит на север, и, видимо она пересекла весь ледяной массив, так как конца её в том направлении и не видно. Зато на юго-западе она кончается метрах в восьмистах от станции. Там, при большом желании, можно перебраться к соседям. Вокруг нас, вероятно, есть неплохие поля, вид их внушает доверие, насколько это можно разобрать с вертолёта…

Вечером Трёшников и Разбаш испытали несколько неприятных мгновений. Они шли из старого лагеря, мечтая поскорее отдохнуть и согреться, как вдруг Лёня закричал:

– Алексей Фёдорович, смотрите, трещина под кают-компанией!

Оба бросились к темнеющей на снегу полосе. И только очутившись рядом с нею, облегчённо вздохнули. Луч света, выбившись из-за неплотно закрытой двери, так улёгся на снег, что создалось полное впечатление свежего разлома.

Будь мы суеверны, это легко было бы счесть дурным предзнаменованием.

8 декабря

От камина придётся отказаться. К этому мы пришли окончательно и снова зажгли газовую плитку. Термограф немедленно отметил потепление, и фиолетовая кривая температуры поползла кверху. Но вентиляция работает плохо, и время от времени мы настежь открываем двери домика, иначе даже спички перестают зажигаться от недостатка кислорода и, зашипев, гаснут, не успевая разгореться.

Когда-то самым тёплым местом была кают-компания. Экономя топливо в домиках (у гидрологов и вертолётчиков стоят угольные печи), для кают-компании дежурные не жалели угля. Но во время полундры, когда кают-компанию таскали с места на место, внутренняя кирпичная кладка печи оказалась повреждённой.

Вернувшись из очередного полёта и разочарованно потрогав руками чуть тёплую печь, Бабенко решил заняться починкой, к ужасу дежурного, так как через несколько минут на полу образовалась гора обломков кирпича и глины. Возился он долго, упорно, не обращая внимания на довольно ядовитые замечания зимовщиков, заглядывающих порой в кают-компанию. Наконец Лёша поставил на место последний кирпич, выбросил «лишние» за дверь, набил топку дровами и, обтерев руки об унты, зажёг огонь. Сначала дым повалил из всех щелей, но вот пламя разгорелось, весело затрещали поленья, и камелёк снова вступил в строй.

Тихая морозная ночь. Неестественно большой лунный диск окружило широкое цветное кольцо – синеватое снаружи, красноватое с внутренней стороны. Это кристаллы льда, крохотные шестигранные ледяные призмы, плавающие в воздухе, преломляя лунные лучи, образовали так называемый гало.

А над горизонтом стоит яркое серебристое сияние, словно скоро должно взойти солнце. Но это всего лишь луна серебрит пар над широкими разводьями.

Тишина, как всегда, оказались обманчивой. Стоило Трёшникову и Разбашу попытаться перейти разводье (толщина льда уже достигла 25 сантиметров), как снова раздался подозрительный хруст, словно кто-то наступил на сухие сучья, и морщины трещин рассыпались по молодому льду. А там зазвенело, застонало. Началось торошение.

Закончив дневные дела, я захожу на огонёк к радистам.

Электрическая лампочка, прикрытая искусно сделанным из бумаги маленьким абажуром, бросает ровную полосу света на лежащую на столе синоптическую карту. Испещрённая линиями и цифрами, она похожа на план боевых действий. Только на этот раз наш противник – суровая арктическая природа… Наступил декабрь, а циклоны, которым давно бы пора утихомириться, то и дело обрушиваются на район, в котором дрейфует станция «Северный полюс – 3».

Трёшников сидит у стола, углубившись в изучение синоптической обстановки, время от времени чиркая спичками, чтобы раскурить погасшую трубку.

– И откуда столько циклонов в разгар зимы? – после долгого молчания говорит он, полуобернувшись к Матвейчуку. – Вот вам и «шапка холода» над полюсом.

Впрочем, мы теперь на собственном опыте убедились в её отсутствии.

9 декабря

Подвижки льда не прекращаются, хотя погода, особенно сегодня, стоит преотличная. Ярко светит луна. Небо, серебристо-синее у горизонта, постепенно темнеет к зениту, загустевая синькой там, где горит Полярная звезда.

Звонко крошится лёд. Но в часы мирного настроения природы эти звуки не производят обычного тревожного впечатления.

Однако, когда в 20:00 вертолёт вернулся после часовой ледовой разведки, выяснилось, что на 30–40 километров вокруг лагеря лёд изломан, есть много новых разводий и свежих торосистых гряд. К счастью, цел ещё аэродром подскока.

В кают-компании после ужина Курко задаёт вопрос общественности:

– Кто хочет смотреть кино?

Так как в тоне чувствуется подвох, все молчат.

– Значит, никто?

Кто-то робко говорит:

– Вообще говоря, желательно.

– Тогда пошли выкалывать кабель у места, где раньше стояла радиорубка.

Охота пуще неволи, и через некоторое время радисты уже налаживают киноустановку.

Киносеанс состоялся, но при полупустом зале. «Зареченцы» не рискуют уходить надолго от своих жилищ, а вертолётчики, изрядно намёрзшиеся за день с машиной, предпочитают отдых в спальных мешках.

10 декабря

Давление полетело вниз. Этот угрожающий симптом, каждому из нас ставший теперь понятным, заставляет насторожиться. Очередные ледовые неприятности начались как по расписанию. Трещина, прошедшая у нас под домиком 1 декабря, разошлась на 10 метров, и на осколок старой льдины теперь не попасть. Снова придётся ждать, но надо привыкать к этому, если учесть, что впереди ещё несколько месяцев. Недаром полярные авторитеты считают, что терпение – одно из важнейших качеств арктического исследователя.

Вода уже успела покрыться густым «салом» – первым тонким ледком, но она необычно беспокойна. Она колышется, словно кто-то прижимает её, стараясь выдавить на поверхность. Дурной признак – стало быть, поля продолжают непрерывно двигаться.

Где-то на юго-западе от лагеря тоже начало торосить. Гул то нарастает, то, постепенно ослабевая, стихает, будто ледяные поля, наползавшие друг на друга, замерли, выбившись из сил. Тогда наступает тишина, ещё более суровая и грозная.

Продержится ли обломок поля, на котором мы расположились временным лагерем, до того времени, пока удастся перебраться на более надёжное место? Этот вопрос настолько заботит всех нас, что после каждой подвижки льда мы внимательно обследуем наш ледяной остров.

Вот и сегодня после ужина несколько человек уходят в обход.

Время от времени слышатся предостерегающие возгласы идущих впереди:

– Осторожно, трещина!

Мы не торопясь продвигаемся вдоль «берега» разводья, которое успело расшириться до 30 метров. Ветер гонит по нему чёрные волны, от которых разводье выглядит ещё более зловеще.

Яцун, Курко и я пошли обследовать трещину, прошедшую 1 декабря под нашим домиком.

– Да, если бы она тогда разошлась сразу так широко, хорошая была бы ванна. Бр-р… Холодно даже от такой мысли. Как ты считаешь, Женя?

Яцун кивает головой, но не знаю, ответ ли это, так как он уже занялся установкой факелов для очередных киносъёмок – и всё остальное в мире для него не существует.

– Пожалуй, даже хорошо, что она разошлась, – раздаётся голос подошедшего Канаки. – Не разойдись она, может быть, мы жалели бы, что зря с места сорвались.

За разговором мы незаметно подошли к полосе старого аэродрома. Беспорядочно наваленные груды торосов переметены рыхлым снегом. Что там за ними? Комаров было сунулся выяснить это и тут же по пояс провалился в трещину. Мы бросились на выручку, но, к счастью, воды внизу не оказалось, и Михал Семёныч отделался только лёгким испугом.

Пришлось от этой рискованной затеи отказаться. Мы выходим на укатанное аэродромное поле. По такой дороге двигаться нетрудно, но дующий навстречу резкий ветер заставляет нас время от времени поворачиваться к нему спиной и оттирать щёки. А ведь сегодня тепло, всего -18˚.

Резкое потепление воздуха сказалось на домике. Лёд на полу начал таять. Под кроватью и в тамбуре появились лужи. Пришлось, засучив рукава, долго вытирать пол тряпками, тут же выжимая их в ведро. Окна покрылись каплями влаги.

11 декабря

Эти проклятые циклоны не дают нам покоя. Давление всё падает, и у нас портится настроение.

Вот и сегодня оно кувырком летит вниз: опять идёт циклон.

– Василий Гаврилыч, надо лететь за химикалиями, – сказал Цигельницкий, протянув Канаки коробку из-под «Казбека», на которой палочками было отмечено количество оставшихся банок с ферросилицием и едким натром.

Во время полундры удалось захватить ровно столько, сколько требовалось, чтобы не прерывать наблюдений.

Канаки тут же получил разрешение от Трёшникова и направился к вертолётчикам.

В домике экипажа его предложение встречает шумное одобрение.

Бабенко рад малейшей возможности полетать, так как в ночное время это удаётся делать не так уж часто.

Быстро одевшись, механики исчезают в дверях. Загудели лампы подогрева, и скоро Кунченко вернулся доложить командиру экипажа, что машина готова к вылету.

Вертолёт над лагерем. Луна едва просвечивает сквозь густые облака, и в её слабом свете только угадываются смутные очертания домиков. Чуть желтеют огоньки в их замёрзших окнах, и лишь лампа, покачивающаяся на радиомачте, приветно светит нам, как маяк во мраке ночи. Где-то далеко с трудом можно разглядеть светлые пятнышки «замоскворецких» огней. Машина летит очень низко. Время от времени Бабенко включает фару, и тогда зловеще вырастают из темноты высокие груды торосов. Вьются чёрные извилистые разводья, местами кажущиеся чуть шире пальца, местами похожие на широкую чёрную дорогу, уходящую куда-то в бесконечность…

Разводье со стороны домика геофизиков метрах в семидесяти – ста от их палатки превратилось в широкое озеро. Такое изобилие чистой воды грозит тем, что половина поля может отплыть очень далеко.

Погрузив всё необходимое в вертолёт, мы торопимся домой.

Механики обнаружили, что из мотора начало бить масло, и всю ночь прокопались в моторе. Выяснилось, что требуется серьёзный ремонт, который своими силами произвести невозможно. Пришлось сообщать в Москву, чтобы с очередным самолётом нам на льдину доставили необходимые детали для замены.

Так как полёты стали небезопасными, а телефонная связь рвётся всё чаще и чаще, Змачинский наладил у себя в домике радиостанцию, и теперь «замосквореченцы» время от времени «вылезают» в эфир.

В 10:00 льдина вздрогнула, словно её толкнули в бок. По молодому льду разводья, отделяющего нас от «Замоскворечья», прошла новая трещина, и немедленно началась подвижка льда во всём северо-западном районе. Льдина зашевелилась и отошла на три-четыре метра. Телефонный провод опять оборвался. Разбаш прибежал к разводью, но конец проводки на той стороне, и до него не дотянуться.

– Разбаш, Лёня, запиши погоду! – крикнул Малков с того берега.

Разбаш вытащил записную книжку, и Малков, сложив руки рупором, стал диктовать ему очередную метеосводку. А когда Лёня вернулся в радиорубку, Анатолий Данилович, держась за верёвку, которую принёс Змачинский, осторожно шагнул на молодой лёд. Однако раздавшийся подозрительный треск заставил его быстро отступить назад.

– Пожалуй, придётся идти за досками, – предложил Змачинский и, не дожидаясь ответа, направился к геофизическим палаткам, возле которых запасливый Попков всегда складывал «лишние» доски, рейки и мотки провода. Вернувшись, он быстро соорудил небольшой помост.

– Теперь попробуем ещё раз.

Малков поставил ногу на доски и понемногу стал переносить на неё тяжесть тела. Шаг, ещё шаг, и вот он у места обрыва. Оказалось, что льдиной придавило конец провода. Но теперь, когда самая опасная часть работы позади, вытащить конец из воды, соединить и обмотать изоляционной лентой – сущие пустяки.

Как правило, по вечерам в кают-компании можно услышать последние лагерные новости.

– Измерили мы сегодня глубину, – оживлённо жестикулируя, рассказывает в углу Легеньков, – на счётчике всего 1470 метров, а только вчера она была около 3000. Булавкин мне и говорит: «Наверное, опять над хребтом вылезли. Так, глядишь, в альпинистов превратимся». На всякий случай промерили ещё раз. Оказалось, всё правильно.

Могу сообщить, сколько весит наше оборудование: куртка спецпошива на гагачьем пуху – три и пять десятых килограмма, унты – три килограмма, брюки на гагачьем пуху вместе с поясом – два и шесть десятых килограмма, суконная куртка и шерстяной свитер – один и семь десятых килограмма, шапка пыжиковая – сто граммов, унтята (меховые носки) – двести граммов, бельё – пятьсот граммов.

– Значит, мы почти пуд одежды на себе таскаем?

– Пуд не пуд, а 11 килограммов 500 граммов получается.

– Это хорошо Максимычу, он у нас Геркулес, а вот Легенькову, да ещё без привычки, наверное, трудновато, – говорит Бабенко.

– Но это ему не мешает гореть на работе, – заметил Разбаш.

Громкий смех свидетельствует, что Лёнина шутка оценена по достоинству. Все сразу вспомнили, как вчера Саша Легеньков во время работы неосторожно присел возле паяльной лампы и подпалил себе брюки. Стоявший рядом Шариков потушил пожар, посадив Легенькова прямо в снежный сугроб.

Ужин у нас захватывает обычно следующее число, значит, сегодня уже 13-е, то есть день, в который восемь месяцев назад на льдину высадилась основная партия зимовщиков. По этому поводу разрешено подать на стол коньяк. И, хотя мы шумно отметили окончание второй трети срока нашего дрейфа, за здоровье льдины на этот раз тостов уже никто не поднимал. Всё равно не помогает.

13 декабря

Утомление даёт себя знать всё сильнее и сильнее. Всё чаще слышатся во время медицинских осмотров жалобы на одышку, вялость, быстро появляющуюся усталость. Многие стали замечать нарушение нормального сна. У одних оно проявляется в сонливости, у других, на- оборот, в бессоннице. Причина этого заключается не только в восьмимесячной напряжённой физической работе в мороз и пургу почти без отдыха, сказывается постоянное нервное напряжение, вызванное частыми подвижками и разломами льдины, необходимость постоянного ожидания перебазировки.

Стоит только треснуть льду, как из домиков выскакивают зимовщики. Выработалась даже своеобразная система проверки – «что случилось». Первый, малый круг хозяева домика делают вокруг собственного жилища. Внимательно осмотрев при скудном свете фонариков лёд под домиком и убедившись, что он цел, приступают к обследованию пятачка, на котором размещается лагерь. А если треск был особенно сильным, то осматривается пространство вокруг на 150–200 метров.

Вертолётчики, конечно, первым делом бегут к своей машине, а Комаров – к трактору.

Так бывает по несколько раз за ночь, а сколько таких беспокойных ночей!

Темнота тоже играет не последнюю роль в нашем самочувствии. Она давит, гнетёт, нельзя сделать ни шагу без фонарика. Да и чем он поможет – маленький снопик света? Только что разглядеть почву под ногами.

Порой кажется, что солнце навсегда покинуло эти края и природа так и не проснётся от мрака и безмолвия.

Электрический свет маленькой лампочки, озаряющей наш домик, как-то особенно благотворно действует на всех нас. Даже работается веселей, когда в темноте видишь неподалёку её приветливый огонёк.

И всё-таки мы никогда не теряем ни бодрости, ни присутствия духа. Никогда в нашу душу не закрадывалось сомнение: справимся ли мы с порученной работой, не отступим ли перед трудностями? И мир наш нисколько «не ограничен светлым кругом от лампы», как писал Пайер, считавший, что «культурный человек никогда не сможет привыкнуть к этой мрачной обстановке». Всегда он будет чувствовать себя чужим в климате, против которого он должен непрерывно бороться, потому что Арктика – это родина таких людей, «которые не знают лучших условий существования и проводят свою жизнь только в еде и сне».

Ночью кончился газ в баллоне, и из мешка вылезать не особенно приятно. В домике температура – 4 градуса мороза. Но будильник показывает уже 14 часов, то есть время начала лагерного дня, и я, наскоро одевшись, в первую очередь сменяю на термографе ленту, заправляю писчик чернилами и, убрав постель, иду за полным баллоном.

Только через три с половиной часа температура в домике становится положительной: +4 градуса. На улице ветрено и морозно.

Луна освещает лохматые облака, какие бывают только летом. Но сейчас погоды стали вверх дном. Потеплело. Всё вокруг покрыто толстым слоем пушистого снега, который нам меньше всего нужен сейчас: во-первых, молодой лёд под таким покрывалом нарастает на разводьях едва-едва (у рыхлого снега очень низкая теплопроводность), а во-вторых – все трещины и ямы замело, и, даже сохраняя осторожность, легко провалиться в воду. Это сегодня со мной и случилось.

Трёшников и Матвейчук ушли в «Замоскворечье», чтобы, пользуясь луной, подобрать место для нового лагеря. Пока я бегал за карабином и одевался, они уже переправились на ту сторону. Тропа ведёт через трещину, и я, ориентируясь по следам шагов, хорошо видным под луною на свежем снегу, осторожно перехожу молодой лёд. Крак! Лёд не выдержал. На счастье, я успел повернуть карабин поперёк проруби, в которую провалился. Мокрый и злой, выбрался я на лёд и от досады решил не возвращаться. Ничего, обойдётся…

Меня утешил Блудный, выбежавший навстречу из домика метео-рологов. Описав несколько приветственных кругов, он повалился на спину и, задрав кверху все четыре лапы, предложил поиграть с ним. Видимо, он не придал значения моему необычному после купания виду. И вправду, пока всё обошлось без последствий.

Но где же товарищи? Сколько ни всматриваюсь я, на тёмном фоне торосов никак не удаётся разглядеть их фигур.

– Поднимайся, Блудный, идём искать.

Словно поняв мои слова, Блудный живо вскочил и помчался к торосам. Действительно, пройдя 300–400 шагов, я наконец разглядел две чёрные движущиеся точки. Это они.

Трёшников и Матвейчук уже успели пройти вдоль торосов и остались вполне довольны.

– Хороша льдина, что и говорить, да как на неё перебраться? За вами дело, за метеорологами. – Трёшников смотрит на Матвейчука, и сквозь густую изморозь, украсившую меховую опушку малахая, видны его смеющиеся глаза.

– Будем стараться, – в тон ему отвечает Георгий Иванович, в шутку становясь по стойке смирно. – Скорей бы лёд окреп на разводье, а переберёмся – и жить будет спокойно.

Но, увы, лёд, не успев окрепнуть, то и дело взламывается.

На обратном пути заходим в метеорологический домик. Попков за занавеской импровизированной фотолаборатории проявляет плёнки, на которых световой глаз прибора записал магнитные колебания.

Малков, примостившись на углу стола, зашифровывает по кодовой таблице очередное метеорологическое сообщение для Большой земли. Увидев нас, он как гостеприимный хозяин кладёт на стол пачку галет, ставит железные кружки для чая, никогда не переводящегося в их доме.

– Может, консервы открыть? – говорит Анатолий Данилович, роясь в ящике под столом.

Постоянная опасность быть отрезанными от кают-компании заставляет метеорологов держать запас продуктов. От консервов мы отказываемся, но горячий чай пьём с удовольствием.

Вечер. Бесшумно горит газ. Я сушусь, сидя за столом. Женя Яцун заснул, уронив на грудь раскрытую книгу. Передо мной на столе, напоминая о недавних злоключениях лагеря, три свечки, укреплённые в зажимах лабораторного штатива. Беру в руки дневник… Порой кажется, что писать нечего, а порой жизнь так насыщена событиями, что некогда прикоснуться пером к бумаге. Но что такое вообще масштаб событий? «Мелкое» для постороннего глаза – для нас часто обладает особой значительностью.

Вот сегодня, например, аэрологи выпустили пятисотый радио- зонд. Достойно ли это внимания? Да, ещё бы! Сколько для этого надо было добыть водорода, сколько часов провести на пронизывающем ветру, наблюдая удаляющуюся во мрак светлую точку фонарика! Сколько тонн химикатов нужно было перетащить на руках! Наблюдения исчисляются уже сотнями. А в каких единицах измерить волю, терпение, выдержку людей?!

За стеной ночь, но до сих пор где-то в глубине души живёт ощущение, что вот встанешь утром – и тебя встретят бледные краски рассвета, а то и гордый солнечный луч, появившись из-за торосов, позолотит лёгкие утренние облака. Но нет – обычное утро, такое же чёрное, непроглядное, как и вчера, занимается над льдиной, и только стрелки часов, обойдя очередной круг, напоминают, что оно, это утро, настало, что новый день пришёл на станцию.

14 декабря

– Опять проклятый «голем» не горит! – произнёс Курко, швырнув в угол кочергу. – Комаров, сделал бы ты бензиновый камелёк, такой же, как на «Северном полюсе – 2».

«Големом» мы назвали нашу громоздкую угольную печь, по имени бестолкового глиняного великана из чешской кинокартины – сказки «Пекарь императора».

– Пожалуй, надо бы сделать, – согласился Михал Семёныч, вылавливая из компота полинявшие шарики поливитаминов. – Вот только мотор у гидрологов налажу, тогда сделаю.

Этот разговор произошёл в кают-компании несколько дней назад. Но Комаров не забыл о нём и наконец, выбрав свободные часы, приступил вместе с Попковым к работе. Рубить и сверлить полуторамиллиметровую сталь баллона оказалось необычайно трудным делом. Однако понемногу пустой баллон из-под газа стал всё больше и больше походить на печь.

В нижней части баллона вырубили прямоугольник, из которого тут же была сделана дверца. С противоположной стороны, в верхней трети, приклепали колено дымохода, внутри укрепили чашку, чтобы горящий бензин не капал на дно. А чтобы на камельке-баллоне можно было топить снег, полукруглый верх его пришлось срубить, закрыв отверстие плоской железной крышкой.

Сегодня вечером отопительный агрегат привезли в кают-компанию. Пока мы выбрасывали на улицу «голема», прибивали к полу и на стены листы асбеста и тащили бочку с бензином, Миша просверлил сбоку баллона ещё одно отверстие, через которое просунул расплющенный конец длинной медной трубки. Другой её конец вывели через стенку наружу и опустили в бочку с бензином, установленную на пустой бочке, чтобы бензин подавался в печь самотёком.

Наступил торжественный момент пуска. Комаров зажёг факел, просунул его в отверстие топки и открыл краник. Тонкая струйка бензина брызнула из трубки, мгновенно превратившись в багровый язычок огня. Миша отвернул краник сильнее. Внутри баллона загудело, забилось пламя. Запахло обгоревшей краской. Но вот почерневшие было стенки камелька стали малиновыми. Пахнуло жаром. Михаил Семёнович с видом победителя оглядел присутствующих: каково, мол?

15 декабря

Присмотрев метрах в двухстах от кают-компании участок, где молодой лёд на трещине был достаточно прочным, а торосы небольшими, после обеда мы заторопились с подготовкой к переезду. Ночью не трещало, не торосило, и это окрылило нас. Правда, лёд на трещине ещё тонок, но мы надеемся на мороз и, чтобы помочь ему, расчищаем от снега полосу 12 на 25 метров. Работаем мы так, как это делают дворники на улицах городов: насыпаем снег на фанерные листы с верёвочными петлями и отвозим их в сторону. Банка из-под ферросилиция, наполненная тряпками, отработанным маслом и бензином, служит нам факелом. Ветер раздувает пламя, и длинные тени от людей и торосов мечутся вокруг нас.

Нам так хочется скорее переехать, что работа, рассчитанная на сутки, оканчивается в несколько часов. Но, увы, наши старания оказались напрасными. Не успели мы приступить к ужину, как снова на трещине сдвинулись с места ледяные поля. Всё надо начинать сначала.

Луна скрылась. До чего же кромешный мрак стоит вокруг! Только выйдешь без фонаря, как обязательно либо споткнёшься, либо провалишься в сугроб. А тут ещё непрерывно трескаются льды, не давая нам отдохнуть.

16 декабря

Ночью трещины не доставили дежурному особенных беспокойств. Но под утро обломки поля сошлись, выперло лёд из разводья, отделяющего нас от старого лагеря. Там, где был молодой ледок, всё поднялось вверх, и длинный зубчатый забор протянулся от ноябрьского разводья до бывшего нашего аэродрома.

Все, кто забыл хоть что-нибудь в старом лагере, помчались туда, торопясь воспользоваться неожиданно образовавшейся переправой. И скоро из темноты стали выныривать фигуры с ящиками и свёртками. Кроме того, мы выяснили, что и после всех разломов от прежнего лётного поля остался кусок, вполне достаточный для приёма самолёта, обещанного Бурхановым. Надо только перенести фонари и прожектора, выложить старт и расчистить площадку от свежих сугробов.

К прилёту самолёта Матвейчук и я должны подготовить подробные списки имущества, необходимого при организации будущих дрейфующих станций. Надо всё предусмотреть – и имевшиеся у нас недочёты, и возможности завоза дополнительного оборудования. Иногда мы вдруг перестаём писать, смотрим друг на друга: неужели наступило время, когда надо готовиться к скорой смене?

18 декабря

Хотя лёд и не внушает нам особого доверия, но ждать лучших, чем сегодня, условий для переезда уже больше нет мочи. К месту переправы подогнали трактор и автомобиль. Уложив на лёд трапы, толстые брусья и доски, мы отходим в сторону, освобождая дорогу машине. Трёшников ещё раз осматривает расчищенный от снега «ледовый мост» и даёт знак Комарову. Тот включает полный газ, и машина, виляя, проскакивает опасное место. Вот она на том берегу. Развернув автомобиль, Комаров направляет свет фар на переправу. Мы громкими криками приветствуем первую победу. Однако выдержит ли лёд вес трактора? Но отступать уже нельзя. Осторожно въехав на лёд, готовый в случае беды выпрыгнуть из кабины, Миша ведёт трактор по следу «газика». Лёд прогибается, скрипит, и позади него образуются волнообразные возвышения.

Известно, что «молодой» морской лёд удивительно эластичен и сгибается очень сильно, не ломаясь… Сегодня мы сами убедились в этом, и эластичность льда нас порадовала. У самого «берега» льдина всё же всколыхнулась, один её край резко поднялся кверху, другой опустился, гулко плеснула вода. Но, выжав из трактора максимальную скорость, Комаров успел въехать на пак. А тяжёлую, многотонную гладилку из бочек, наполненных замёрзшей водой, пришлось перетаскивать на руках. Но и это сделано. Теперь, когда вся наша техника уже на новом поле, можно начать расчистку аэродромной полосы.

Но судьба не хотела нам благоприятствовать до конца. У трактора «полетело» сцепление, и он застрял посредине аэродромной полосы. Несколько дней продлится ремонт. Комаров и Суворов теперь буквально не отходят от трактора, без которого не только аэродром не построить, но и домики не перетащить на новое место. Большей не- удачи трудно было ожидать.

19 декабря

Лёд, как живой, шевелится, сипит, гудит, скребёт. Нет такого звука, которого бы не издавала эта ставшая подвижной ледяная твердыня. Нас то разводит, то сводит, и порой так быстро, что лагерь «замосквореченцев» передвигается по отношению к нашему берегу со стремительностью ледохода на реке. Всё чаще Лёня садится за ключ и связывается с «замосквореченцами» по радио, так как телефонный провод то и дело рвётся.

– Что, опять сломало? – вставляет свой голос далёкий радист одной из береговых станций, непрерывно следящих за нами. – То-то вы между собой опять по радио заговорили.

На материке теперь понимают, что значат эти внутренние радиопередачи.

В разных местах по лагерю расставили банки с маслеными тряпками, пропитанными бензином. В случае разлома мы хотя бы будем иметь возможность работать при свете таких факелов.

Мороз – 45 градусов. Это, пожалуй, самая низкая температура на станции за время дрейфа. Но в кают-компании тепло. Бензиновый камелёк весело гудит. В помещении снова стало сухо. Это облегчает работу и дежурным, и коку: в баке, стоящем на камельке, постоянно кипит вода.

Вечером отметили сорокачетырёхлетие Николая Евдокимовича Попкова. По существующей традиции ему тоже в числе подарков преподнесён женский портрет, вырезанный из «Огонька», с надписью: «Умнейшему из умнейших, мудрейшему из мудрейших, астроному и звездочёту Гусейну-Гуслие».

20 декабря

Если бы сегодняшний день можно было вычеркнуть из жизни! Ужасное известие пришло из Москвы: умер мой отец… Нет ни слов, ни мыслей…

Как заботливы мои друзья, и это хоть немного облегчает горе.

21–22 декабря

Льды грохочут, колются и движутся. Мы живём в страшном напряжении. Это помогает мне бороться с тяжестью, лежащей на душе.

23 декабря

Ночью так тряхнуло, что всё население станции высыпало наружу. Снова торошение. Обломило ещё метров пятнадцать нашего ледяного поля. Оно не выдерживает груды торосов, наваливающихся на него из трещины, и постепенно поддаётся. Гряда торошения подступает к кают-компании. Если так будет продолжаться, то скоро от нашей льдины не останется ни метра.

Днём вскрылась трещина метра на три – четыре. Хотя поля в одном месте сошлись, переезд всё задерживается: трактор по-прежнему не работает, а без него о перевозке домиков и думать нечего.

Вот уже 23-е, а самолёта всё ещё нет. По всему побережью стоит отвратительная погода. На Диксоне ветер 40 метров в секунду. В такую пургу, конечно, самолёт вылететь не может. Как бы мы не остались к Новому году без свежих продуктов, писем и посылок.

24 декабря

Штурман Александр Медведь, дежурный, входит в наш домик в 12:00.

– Поднимайтесь! – зычным голосом произносит он. – Спешите на завтрак. Сегодня обширное меню: кофе, пельмени и… аврал!

Пожалуй, последнее блюдо не особенно приятно, но долгожданно: значит, трактор отремонтирован и сегодня начнётся переезд. Погода не сулит ничего хорошего. Низко стелются тучи, и ветер, порывистый и холодный, взметает снег.

Туда, где сошлись ледяные поля, собираются все жители лагеря, кроме дежурного и повара. Им положено оставаться на своих постах.

Удары пешней и лопат обрушиваются на выползшие торосы, и понемногу в их сплошной гряде появляется проход, вполне достаточный, чтобы провезти и домики, и кают-компанию. Там, где лёд несколько рыхл, помостом для трактора служат брусья, положенные точно на расстоянии между гусеницами, а под ними навалены ровные, плоские ледяные глыбы. Сама переправа пока не внушает опасений, а после первого проезда трактора мы окончательно убеждаемся, что всё кончится благополучно.

Домик за домиком переправляется на ту сторону. Даже кают-компания не доставила ни Комарову, ни нам особых хлопот. После короткого перерыва на обед мы снова принимаемся за дело. Работа идёт сравнительно быстро. Полыхают огнём заготовленные заранее банки с бензином, и длинные мятущиеся тени вздрагивают на снегу. Старый лагерь быстро пустеет. В первую очередь перевозим продукты и газ. Вертолёт, загудев моторами, поднялся в воздух и перелетел на новую стоянку.

После ужина загружаем сани имуществом. Одни облепили тяжёлые сани, другие примостились на нартах. Кому не хватило места, устраиваются прямо верхом на бочке, которую положили на металлические санки и привязали к хвосту каравана. Под звуки пыхтения трактора, из трубы которого клубится синий дым, караван вытягивается в длинную цепочку.

Для ускорения работы используем вторые сани, на которых была построена передвижная мастерская. Сбив их досками со второй парой, мы получили довольно удобное сооружение для перевозки груза. К вечеру все буквально валятся с ног и расходятся по домикам, едва кончился ужин.

25 декабря

С утра работа продолжается. Лагерь, названный «пепелищем № 2», понемногу пустеет. Странно создан человек. Ещё вчера мы волновались, строили планы, беспокоились за судьбу льдины, мечтали о переезде, а сегодня мирно спали на новом месте, словно льдина, на которую совершено переселение, не льдина. Опять потянулись от домика к домику заиндевелые провода, вспыхнул в окнах электрический свет.

Много хлопот доставили нам палатки. Пришлось вырубать их изо льда и, перевернув кверху дном, везти на санях. Но в один из рейсов, увлечённые перспективой быстрого переезда, мы так нагрузили сани, что на первом же крутом повороте раздался треск, всё полетело набок и, что самое печальное, сломался полоз одной пары саней.

Пришлось ограничиться снова прежней «одиночкой».

26 декабря

Трудно поверить, что все бесчисленные тонны груза уже на новой льдине. Казалось, что перевозу не будет конца. Разгрузив доверху наполненные сани, ложишься на спину и под скрип полозьев смотришь в бездонное небо, усеянное тусклыми мерцающими звёздами. Сани бросает из стороны в сторону, но ты ничего не замечаешь. Пыхтение трактора да скрип снега не в силах нарушить ледяного безмолвия. Медленно скользит луч прожектора. Вот он вырвал из темноты огромную шевелящуюся глыбу, на мгновение замер, словно ощупывая подозрительно ожившую громаду, и снова ползёт дальше, высвечивая нагромождение торосов, плотным кольцом окруживших наш старый лагерь. Один за другим, размахивая языками пламени, вспыхивают костры, и тогда вся территория старого лагеря вдруг заливается оранжевым колеблющимся светом.

Нашу работу по переселению можно назвать настоящими раскопками: сугробы поглотили грузы и палатки. Только и слышно:

– Давайте сюда! Ящик с умывальниками нашёлся!

Или:

– Даю премию тому, кто скажет, что в этой бочке!

Шутки не иссякают, и время текло бы совсем незаметно, если бы ноги и руки не ныли от многочасового непрерывного напряжения.

Трактор, мигая фарами, то и дело совершает рейсы между старым и новым лагерем.

Комаров, закутанный до бровей, словно прирос к сиденью. В кабине адский холод. Сквозь заиндевелые стёкла с трудом можно разобрать проложенную дорогу, и Миша иногда съезжает с «накатанного» пути, волоча за собой весь караван из нарт. Так получилось и на этот раз. Мы не успели оглянуться, как трактор вдруг свернул в сторону и на полном газу пополз прямо на снежные холмы. Трёшников бросился за ним, проваливаясь в снегу:

– Миша, Михал Семёныч, Комаров! Стой, стой!!

Но за гулом мотора голос его не слышен водителю, и он продолжает ехать по целине.

Трёшников, выбившись из сил, садится на снег и, в сердцах махнув рукой, кричит ему вслед:

– Да пропади ты пропадом! Езжай куда хочешь!

Но по сугробам далеко не уехать. Трактор застревает в снегу, и с покосившихся нарт весь груз съезжает на землю.

Мы, ворча, увязываем всё заново. Но что делать, если шоссе наше не освещено, а одних фар недостаточно.

Сегодня уже 88˚03' северной широты. Ещё один хороший (относительно) ветреный день, и мы вступаем в новый градус – 87-й.

27–28 декабря

В ожидании самолёта дни тянутся страшно медленно. Пытаюсь писать письма, но что-то это дело не клеится. Сядешь за стол, а мысли улетают совсем в другие края. Воет за стеной ветер, и почему-то этот особенно тоскливый звук навевает грустные мысли. А Новый год всё приближается. Он идёт по сугробам, через валы торосов и зияющие трещины. Времени до него остаётся немного, но даже не знаешь – торопить ли его или просить задержаться.

Сон стал беспокойным, и долго ворочаешься с боку на бок, пока наконец, утомлённый борьбой с бессонницей, не зажигаешь свет и не берёшься за книгу.

Мазурук уже на Челюскине. Но когда же он будет у нас?! Миша весь день не слезает с трактора, пока «банщики»-аэрологи не начинают возмущаться. А баня нынче хороша! В передней половине овальной палатки, перегороженной суконным пологом, поставили снеготаялку, переведённую на дрова, а в мыльной – газовую плиту для обогрева. Только первые моющиеся были не в восторге, так как вода согрелась недостаточно. Но их утешают – на Большой земле в бане так тоже бывает.

30 декабря

Чем меньше остаётся дней до наступления Нового года, тем сильнее возрастает наше беспокойство и ожидание: неужели погода воспрепятствует прилёту долгожданного самолёта? На пороге кают-компании десятки вопросительных взглядов встречают метеорологов, но они молча садятся за столики, словно именно они виноваты в том, что синоптическая обстановка не улучшается. Ветер на побережье продолжает дуть с неистовой силой. Конечно, в такую погоду ни один самолёт не сможет подняться с аэродрома.

Тем временем подготовка к Новому году идёт полным ходом. Художники, используя каждую свободную минуту, дорисовывают большой праздничный номер стенгазеты.

Газета получилась огромная – во всю стену кают-компании. Яцун вырезал из фотографий головы, а Змачинский пририсовал к ним туловища. Каждый дружеский шарж был снабжён соответствующей надписью.

Малкову

Малков повсюду ищет темы —

Пусть даже слушатели немы.

Барбосам пару новых строк

Читает он, окончив «срок».

Комарову

Кто рулём так смело правит,

Всё сметая без следа,

По пути баллоны давит,

Разрывает провода?

Ну конечно, Комаров!

С Новым годом!

Будь здоров!

Ефимову

Младой творец люля-кебаба!

Тебе, конечно, очень жаль,

Что нет привычного масштаба

И льдина – не «Универсаль».

Шагай вперёд под звон посудный,

И станет лёгким путь твой трудный.

Воловичу

Спасены от смерти музы,

А хозяйственные грузы

Оставляет он пока

На плечах Матвейчука.

Газета полна красок, юмора и веселья.

Саша Ефимов, разглаживая свои пшеничные усы, которые он недавно отрастил и которыми невероятно гордится, старательно обсуждает праздничное меню с Иваном Максимычем, снова на время ставшим кулинаром. Здесь и шашлыки, и фаршированная рыба, и пироги с разными начинками… им всё мало. Но ведь каждому хочется внести свой вклад в новогодний праздник.

В радиорубке стоит непрерывный стук пишущей машинки: Курко и Разбаш принимают поток поздравительных телеграмм, количество которых перевалило уже за пятьсот. А они всё идут и идут.

Работа продолжается своим чередом. Аэрологи выпускают радиозонды, борются со льдом гидрологи, опуская в океанскую бездну свои приборы, всё так же настойчиво охотятся за звёздами астрономы, и метеорологи восемь раз в сутки ведут наблюдения за погодой.

– Мазурук сегодня вылетает к нам на станцию! – радостно кричит с порога Лёня Разбаш, с шумом распахнув дверь кают-компании.

Как томительно тянутся часы ожидания!

Но вот настаёт час, когда Комаров включает электростарт. Огни загораются по обеим сторонам посадочной полосы. На аэродроме собрались все. Даже Ефимов на минуту оставил своё хозяйство, рискующее подгореть без присмотра.

Где-то на севере послышалось тихое гудение. Оно всё громче, громче. И вот машина уже над лагерем. Длинные голубоватые шлейфы выхлопов тянутся из-под моторов. Приветливо поблёскивают сигнальные огни на консолях – зелёный и красный. Ярко вспыхивает над нашими головами осветительная ракета и, медленно покачиваясь, опускается вниз, заливая невиданным светом пространство вокруг. Впервые за много месяцев воочию увидели мы, как неузнаваемо изменилась наша льдина. Это уже не бескрайнее поле сплошного льда. Огромные ледяные стены торосов замерли по её краям, и что там, за этими стенами, нам неведомо. Куда ни кинешь взгляд – всюду высокие снежные курганы. Пропадают вдали широкие трещины…

Когда ракета, шипя, ложится на снег, разбрасывая вокруг огненные брызги, непроглядная тьма только на минуту окутывает аэродром – в небе уже протягивается быстро несущийся ослепительный луч самолётной фары. Машина мягко касается колёсами ледяной дорожки и, поднимая винтами метель, катится по аэродрому. Моторы затихли. Лёгкая дюралевая лесенка упала вниз из широко раскрывшейся двери. Объятья, поцелуи.

Здравствуйте, дорогие, долгожданные друзья!

Из пилотской показалась широкоплечая фигура Мазурука – в неизменном синем свитере со стайкой самолётов на груди, такой же спокойный и весёлый, как всегда, точно это не он вёл сейчас машину через Северный полюс, пробиваясь сквозь непогоду.

– Кажется, успели вовремя? – широко улыбаясь, говорит он. – Принимайте новогодние подарки. Тут для вас много припасено всякого… А ведь мне досталось за вас.

Трёшников недоумённо посмотрел на Илью Павловича.

– Нас ведь всю дорогу пеленговать надо, а радисты уже собрались чуть ли не за стол садиться. Вот я и получил по радио от них новогодние стихи:

В далёком северном краю

Куда-то чёрт несёт Илью.

Придумали ж, черти! – Мазурук весело смеётся, довольный шуткой. – Ну, веди меня, Сусанин, в лагерь!

Уже не раз прилетавший на станцию Мазурук сразу же направился в привычную сторону.

– Что это вы без света сидите? – вдруг остановившись, спросил он, вглядываясь в темноту. – Электростанция, что ли, не работает?

– Просто вы не туда смотрите, Илья Павлович. Лагерь теперь – за вашей спиной, оглянитесь, – проговорил Трёшников, показывая рукой в том направлении, где приветливо поблёскивали огоньками наши заснеженные домики.

Идёт обычная разгрузочная суета. Скоро на льду возле самолёта выросла гора посылок, ящиков, оленьих туш. Есть среди подарков даже две ёлки, аккуратно завёрнутые в брезент. Их прислали череповецкие лесорубы.

Мазурук торопится с отлётом: стихший на время ветер снова закрутил снег, и маленькие смерчи побежали по полю.

Самолёт заруливает на старт. С сожалением мы провожаем его, в сущности, не успев встретить. Задерживается там он недолго; моторы то набирают обороты, то затихают. Вот наконец рёв их становится оглушающим. Машина рвётся с места, всё ещё сдерживаемая тормозами. Ещё ярче загорелись фары. Самолёт понёсся вперёд, увеличивая скорость, но дорожка уже кончается, а машина никак не может оторваться от земли. До торосов остались считаные метры. По спине ползут холодные мурашки. Неужели не вытянет? Секунда, вторая – колёса оказываются в воздухе и проносятся над торосами, едва не задев их. Вздох облегчения вырывается у нас из груди: опасность миновала. А как она была близка! Мы-то хорошо знаем, чем это могло кончиться. Нет, не лёгок этот «накатанный путь» Москва – Северный полюс.

…В лагере радостное оживление. Каждому есть весточка из дому, письма, посылки. Особенно много писем, адресованных всем нам, вместе взятым. Они пришли из Москвы и Ленинграда, из Ташкента и Новосибирска, из сёл и деревень, от рабочих Урала и колхозников с целины, от учёных, инженеров, врачей и, конечно, множество писем от пионеров.

С Мазуруком на Большую землю улетел Владимир Суворов, с которым мы расстались очень тепло. Все мы успели сдружиться с этим энергичным, изобретательным и весёлым человеком.

В последний момент Цигельницкий передал на борт самолёта мешок с адресом «Авиапорт Диксон». Только в воздухе лётчики обнаружили, что им подсунули кота в мешке.

Природа Арктики бедна живностью, поэтому благосклонностью полярных исследователей пользуются любые животные, ставшие вольными или невольными спутниками экспедиций. У Джеймса Росса долгое время жил приручённый лемминг – серая арктическая мышка; Хейс и Пири воспитывали лисиц, а у Кэна был даже ручной ворон. И, несмотря на это, аэрологи всё-таки избавились от кота. Обосновавшись с осени в домике аэрологов, кот так досадил им своим непристойным поведением, что они рады были с первой оказией отправить его на землю.

Леонид Разбаш и Анатолий Малков

Иван Шариков

Очередное изобретение Михаила Комарова – помпа

31 декабря

Время идёт к полуночи. Неузнаваемо преобразилась наша кают-компания. Заиндевелые пятнистые обои исчезли под волнами белой марли, на столах, покрытых крахмальными скатертями, искрится вино, высятся желтоватые холмики мандаринов, золотятся тонкие ломтики балыка. Два больших шоколадных торта, искусно украшенные фруктами из марципана, – подарок кондитеров фабрики «Большевик» – занимают почётное место между ними. Посреди комнаты, наполняя воздух смолистым ароматом леса, вызывая чудесные воспоминания о доме, о далёком детстве, зеленеет ёлка, которую прислали череповецкие лесорубы. Она необыкновенно нарядна, эта самая северная из всех ёлок. Золотые звёзды, серебряные шары, длинные цепи бус горят, переливаясь в свете ламп. Гирлянды причудливых лампочек, изготовленные руками мастеров Московского электролампового завода, сделали её совсем чудесной.

Как жаль, что мы уже не так молоды, чтобы сполна оценить всю эту красоту!

Зимовщики сегодня оделись в лучшие свои костюмы. Иные даже извлекли из рюкзаков шёлковые рубашки с галстуками. Возле каждого на столе надписанный конверт с красочной новогодней открыткой и пачкой поздравительных телеграмм.

Когда замер последний, двенадцатый удар кремлёвских курантов, мы вместе с миллионами наших соотечественников подняли тост за Родину, за коммунистическую партию, за наше правительство.

Дружное «ура» сотрясло видавшие виды стены кают-компании. Зазвенели бокалы «за Новый год»!! Невозможно было представить себе в эти минуты, что всего несколько дней назад закончился один из труднейших этапов нашей борьбы с арктической природой, как, согнувшись навстречу слепящему ветру, на сорокаградусном морозе мы спасали имущество от гибели, грузили, таскали, перетягивали, спеша опередить надвигавшуюся опасность. Впрочем, не миновала она и сейчас. Дежурный то и дело покидал праздничный стол, выходил на льдину, настороженно вглядываясь в темноту, прислушиваясь к гулу торошений.

В разгар веселья Женя вопросительно посмотрел на меня: «Пора?» «Пора» – незаметно подмигнув, подал я знак согласия. Яцун поднялся и, перекрывая голосом застольный шум, объявил:

– Прошу минуту молчания! Сейчас вашему вниманию будет представлен новейший музыкальный фельетон, так сказать, новогодний подарок полярному слушателю от работников полярной эстрады.

Сидевшие возле пианино потеснились. Я кое-как устроился за клавишами и, вытащив из кармана стопку тетрадных листков с текстами, разложил их на импровизированном пюпитре. Сначала кают-компания наполнилась звуками «Полярного вальса». Но вот его сменила мелодия песни о Ермаке:

Пурга гудела, лёд гремел,

Во тьме торосы вырастали,

И мрачно Трёшников глядел

На лагерь в искренней печали.

Музыка резко изменила ритм:

Эх, полюшко, поле,

Что ж тебя циклоны колют?

Бегают по полю «герои»,

Только много пота это стоит.

Полюшко, поле,

Было ты – и нету боле.

Эх, да от нашей крепкой льдины

Не осталось даже половины.

Быстрый переход, и уже звучат «Горят костры далёкие»:

Горят костры далёкие,

Горят костры пожарами.

Раскопаны глубокие

Сугробы с хозтоварами.

Скрипят полозья санные,

И слышно слово зычное.

По перевозкам данные

У нас вполне приличные.

Однако слушатели не успели устать, как на смену кострам пришёл знаменитый «Шар голубой»:

Крутится, вертится шар голубой,

Три «кавалера» теряют покой.

Что за работа, ну что за напасть?

Шарик на небо не хочет попасть.

Вася Канаки – воздушный глава.

Шариков Ваня, который сперва

Поваром был, но теперь вместо каш

Варит вполне стратосферный гуляш.

Игорь – мы все познакомились с ним —

Числится самым из нас молодым,

Но бородой стал на Шмидта похож.

Ох, вырастает у нас молодёжь.

На мотив песни «Летят перелётные птицы» написаны следующие дальше куплеты:

Циклоны гуляют без толку.

Но в том основная беда,

Что письма, посылки и ёлку

Мешают доставить сюда.

Но сломлен был Север коварный,

И с неба на станцию вдруг

Спускается лётчик полярный —

Отважный Илья Мазурук.

Знакомые мотивы сменяют друг друга, переходя в чёткий ритм марша:

Друзья, сегодня в этот час,

Когда куранты полночь бьют,

Когда, быть может, и за нас

Тост на земле приветный пьют…

За матерей, отцов и жён,

За сыновей, за дочерей

И за любимых, кто влюблён,

Сосед, не скромничай, налей.

Бокалы выше, громче смех!

Пусть будут трудности и вновь,

Но Арктика не сломит тех,

С кем дружба, спайка и любовь!

Заканчивается всё словами на мотив «Песни военных корреспондентов» Блантера:

Так пускай войдёт

В двери Новый год.

Запоём – и пробка в потолок!

С наше покочуйте, с наше позимуйте,

С наше подрейфуйте хоть денёк.

1 января 1955 года

Первый день нового года. Я просыпаюсь поутру с таким чувством, словно с плеч сброшен какой-то большой, тяжёлый груз. Кажется, давно не спалось так крепко, глубоко и спокойно, как в сегодняшнюю новогоднюю ночь. Разошлись все поздно, и только потому, что ведь надо же когда-нибудь ложиться спать. Но с утра кают-компания уже снова полна, и горячо идёт обсуждение вчерашнего празднества. А оно вышло у нас, прямо сказать, на славу.

Пусть весь 1955 год будет таким счастливым и радостным, как этот новогодний вечер.

В домиках всюду ёлки – маленькие душистые зелёные веточки, наполняющие воздух смолистым запахом леса. Почти каждый из нас обнаружил такую веточку в посылке, присланной из дома. Раскачиваются яркие игрушки, золотистый дождь льётся среди зелени игл. Мы ходим сегодня друг к другу в гости, и у каждого, как на Большой земле, припасено домашнее угощение.

После обеда к нам зашёл Георгий Матвейчук. Ещё не успела завязаться беседа, как раздался громкий треск, домик вздрогнул, закачались лампочки, словно лёд разверзся под полом. Неужели опять начинается? Мы опрометью выскочили наружу. Тихо, ни звука, ни шороха. Тонкий серп молодой, ещё не оперившейся луны удивлённо склонился над торосами. Вооружившись фонарями, внимательно пядь за пядью осмотрели территорию станции. Этим же занялись и вертолётчики, и аэрологи. Кажется, пока всё в порядке. Это льдина просто предупредила нас, чтобы мы не очень-то радовались временному спокойствию.

2 января

На новой льдине устроились по-хозяйски все научные группы, за исключением гидрологической. И не удивительно. Если палатки и домики, газгольдеры аэрологов и метеорологические будки можно перенести на другое место, то с лунками нельзя было этого проделать. Их надо готовить заново. А лёд стал твёрдым, как бетон. Пробить новые лунки – дело нелёгкое, втроём гидрологам с этой работой не справиться. Прийти же к ним на помощь мы сможем только через пару дней – все заняты сейчас развёртыванием своих плановых наблюдений. Между тем каждый потерянный день – это пробел в исследовании. Но выход был найден. И вот два раза в сутки гидрологи отправляются за полтора километра к старым лункам. Нелёгок их путь в полном мраке, сквозь пургу и мороз. Вот хлопнула дверь домика, и в прямоугольном просвете по- явились одна за другой закутанные фигуры Булавкина и Легенькова, и огоньки фонарей, покачиваясь, удаляются в направлении старого лагеря. Только через два-три часа наши молодые гидрологи возвращаются обратно, и в журнале глубин появляется ещё одна запись – 3397 метров.

4 января

Сегодня по помощь гидрологам смогли выйти сразу шесть человек. Работаем тремя группами. Лёд поддаётся с трудом, а громоздкие куртки спецпошива сковывают движения. Несмотря на тридцатиградусный мороз и пронизывающий ветер, становится жарко. Лунка всё глубже и глубже.

Булавкин укладывает на дно заряд аммонита, завёрнутый в резиновый лоскут оболочки шара зонда, и, подпалив бикфордов шнур, быстро выбирается по спущенной в лунку лестнице. Грохочет взрыв. Теперь остаётся очистить поверхность лунки от осколков, накрыть её палаткой и, установив приборы, начинать наблюдение.

К полуночи все лунки готовы полностью, и гидрологи, отказавшись от сна, монтируют свою аппаратуру.

5 января

Яркий лунный свет значительно облегчает перевозки последних партий имущества, оставленного в двух старых лагерях, хотя сорокаградусный мороз мало располагает к работам на открытом воздухе, а от пронизывающего ветра перестали защищать даже шерстяные подшлемники и тёплые шарфы, которыми мы заматываемся до бровей. После работы кают-компания наполняется до отказа, и каждый норовит подсесть поближе к пышущему жаром камельку, и тогда нет конца рассказам и воспоминаниям. Так не хочется расходиться по домам, несмотря на настойчивые требования дежурного.

6 января

– Слушайте, люди города, и не говорите потом, что вы не слышали! – вещает Лёша Бабенко, стоя на пороге кают-компании, и зычный голос его проникает сквозь «звуконепроницаемые» стенки домиков, пробирается в наглухо закрытые спальные мешки. – Сегодня в 20:00 по московскому времени состоится персональная радиопередача для СП-3 из Москвы.

8 января

Время от времени несколько добровольцев обходят льдину вокруг. До ближайших торосов всего 300–400 метров. Их чёткие контуры, словно вырезанные из картона, чернеют на поблёкшем от лунного света небе. За грядой виднеются ещё новые. Они уходят вдаль, чередуясь, ровными, как стол, полями. Обход льдины теперь не так утомителен, как это бывало раньше: твёрдая поверхность снега легко держит человека, и ноги не вязнут, а размеры её стали раз в шесть меньше. Осторожно, чтобы не свалиться на острые ледяные зубцы, мы перелезаем через высокую стену и тотчас же оказываемся словно в кратере потухшего вулкана.

Площадка диаметром 60–70 метров покрыта плотным снегом, из которого местами выглядывают, словно притаившись, зазубренные льдины. Вал торосов окружил площадку кольцом, из-за которого едва виднеется краешек луны. Глубочайшую, ни с чем не сравнимую, какую-то неземную тишину нарушает только наше дыхание. Наверное, нечто подобное открылось бы людям, впервые попавшим на Луну. Холод, безмолвие… Природа здесь «коротает вечность» в своём первобытном состоянии, и кажется – нет такой силы, которая могла бы пробудить её от этого нескончаемого покоя.

9 января

В 08:30 над станцией появился самолёт Перова. Как ни мал наш аэродром, Перов совершил посадку вполне благополучно. Количество обитателей лагеря увеличилось на шесть человек: прибыла бригада для ремонта вертолёта, так как дальнейшие полёты на нём небезопасны.

На аэродроме выгрузили уголь, который особенно ждали гидрологи и вертолётчики (те и другие упорно держатся за угольные печи).

Луна готовится нас покинуть. Потемнели торосы, налилось чернотою небо, и звёзды начали проступать на нём, как на перевод- ных картинках, усердно растираемых детской рукой. На краю аэродрома стоит вертолёт со снятыми лопастями, и два десятка людей не покладая рук трудятся возле него. У многих на лицах уже выступили красноватые пятна обморожения, но ни время, ни погода не позволяют ждать.

Месяцы, прожитые на льдине, не прошли даром даже для самых молодых зимовщиков. На многое смотрится совсем другими глазами. Вот сегодня Игорь Цигельницкий появился в кают-компании неожиданно помолодевшим: сбрил бороду.

– А всё оно, общественное мнение, – пошутил кто-то.

Но дело, пожалуй, проще: после девяти месяцев зимовки Игорь по-настоящему повзрослел, и ему уже не нужно казаться взрослым.

11–13 января

Сорокаградусные морозы особенно досаждают аэрологам. Тонкая резиновая оболочка воздушных шаров становится хрупкой, как стекло. Порой она неожиданно лопается, и тогда надо начинать всё сначала. Хорошо сказать – всё сначала. Это значит, снова часами корпеть на ледяном ветру у газгольдера, мёрзнуть и беспокоиться.

– А при повторном выпуске всегда беспокоишься в тысячу раз больше, чем при первом, – говорят аэрологи.

Снова давление головокружительно полетело вниз, а температура в высоких слоях атмосферы повысилась на 14 градусов: было – 63, стало – 49. Значит, проходит очередной циклон. Действительно, у нас уже гудит позёмок. Ветер несёт через лагерь потоки снега. Они мчатся, переплетаясь, словно неведомая сила гонит их в бесконечный путь. Едва мерцает вдали огонёк домика геофизиков. Горизонт затянут снежной пеленой, но вершина небесного купола чиста и безмятежна.

Как ни хочется в такую погоду посидеть дома, надо идти: слишком много наружных работ. Поплотнее застегнув куртку, завязав капюшон, выхожу из домика и сразу окунаюсь в надвигающуюся со всех сторон темноту. К ней трудно привыкнуть: она, словно обладая материальной силой, сковывает движения, физически утомляет. До аэродрома – площадки, где сложены запасы горючего, – всего 200 метров, но путь превращается в «скачку с препятствиями»: на каждом шагу спотыкаешься о заструги, проваливаешься в сугробы, принимаешь ямы за бугры, бугры за ямы… Наконец в темноте возникают смутные очертания выстроившихся рядком бочек. Их осталось двадцать девять, почти 6 тонн бензина. Этого количества с лихвой хватит нам до весны.

На обратном пути я захожу к гостям. Гости, ремонтники с Большой земли, живут в палатке рядом с нашим домом. Жарко горят полным пламенем обе газовые конфорки. Душно, нечем дышать от табачного дыма и высыхающего обмундирования, развешанного в таком количестве, что палатка кажется обиталищем не шести, а шестнадцати человек. Гости приспособились к тяготам лагерной жизни, но держатся преувеличенно напряжённо. Им свыкнуться с круглосуточным мраком особенно трудно, и они с опаской поглядывают вокруг, стараясь пореже отходить от светлого пятачка, на котором идут ремонтные работы. Сообщение о новых трещинах, появившихся на территории лагеря, придало им новой энергии. Ремонт быстро продвигается вперёд. Довольно часто гости повторяют один и тот же вопрос: может ли лёд разойтись под самой палаткой? Мы не сознаёмся, что эта же проблема беспокоит в неменьшей степени каждого из нас.

16 января

Льдину с такой скоростью несёт на юг, что будь по сторонам берёзки или телеграфные столбы, они, пожалуй, замелькали бы. За сутки проходим более 20 километров. Меньше чем за месяц мы пересекли целый градус. Так того и гляди очутимся у берегов Гренландии раньше, чем закончится годичный цикл исследований. Единственное, что нас радует, – мы движемся на юг, к солнцу, свету, теплу, весне. Её уже предсказывает Василий Канаки: в стратосфере началось потепление, и радиозонды стали подниматься выше. А гидрологи – впервые за много дней – вновь увидели в лунке рачка-бокоплава, резво скользившего по воде. Хотя весна ещё далеко, но эти маленькие проявления её предстоящего наступления вселяют в сердце радостные чувства.

Вечером руководитель ремонтной бригады, довольно улыбаясь, доложил Трёшникову, что ремонт полностью закончен. Вторя ветру, загудел над лагерем вертолёт. Правда, полёт продолжался всего три-четыре минуты, и машина тут же села на свой «шесток» рядом с домиком вертолётчиков, но Бабенко говорит, что теперь можно долететь даже до Миргорода, а если надо, то и дальше – до соседней льдины.

17 января

Сегодня опустела палатка ремонтников. Прилетел Перов и увёз их. Работы идут по строгому плану, и часы отдыха наступают по плану тоже. По вечерам так же шумно в кают-компании: слышны песни, щёлканье костяшек домино и бесконечные споры шахматистов. А сегодня, в день рождения Василия Гавриловича Канаки, стол украшен «земными» подарками – шампанским, прибережённым с Нового года, и тортом, преподнесённым юбиляру Евгением Яцуном.

Но в домиках идёт аврал за авралом. Всё чаще приходится проводить генеральную уборку – счищать наледь, сушить постели. Приходится высоко подвешивать к потолку отсыревшие спальные мешки, подушки, одеяла и вкладыши, используемые на верхних койках, а со стен срубать ледовые сталагмиты. Десять вёдер льда – это, пожалуй, слишком для такого маленького домика!

19 января

Всех интересует один и тот же вопрос: с какой скоростью будет продолжаться дрейф? Папанинцев к этому времени уже понесло через Гренландский пролив. Однако движение льдины столь интенсивно, что мы рискуем в скором времени очутиться вблизи Гренландии.

Ветер стихает нехотя. Он налетает порывами и, закрутив мелкую снежную пыль, вдруг бессильно, со стоном опускает её на землю. Мы плывём по-прежнему на юг, приближаясь снова к 86-й параллели. Только теперь мы проходим к ней по другую сторону Северного полюса. Сегодняшние координаты – 86˚54' северной широты, 28˚15' западной долготы.

21 января

С глубины 4000 метров гидрологи подняли тралом любопытных представителей океанской фауны – небольших существ, величиной от одного до трёх сантиметров, очень похожих на гусениц. По обе стороны брюшка – восемь пар ножек-присосок. В области головы – два маленьких рожка. Но, в отличие от гусениц, которых они напоминают по форме, их мягкое белесоватое тело не разбито на членики.

Я вполне разделяю любопытство гидрологов, однако больше задерживаться у них не могу: надо начинать медицинский осмотр. Правда, для работы с микроскопом по-прежнему не хватает света, и приходится часто отдыхать, так как в глазах от напряжения начинает мельтешить. Но уже сейчас полученные результаты весьма интересны. У многих зимовщиков увеличилось содержание гемоглобина в крови, стало больше эритроцитов, а вот количество лейкоцитов значительно уменьшилось.

22 января

Льдина дрейфует по 9–10 километров в сутки, и расстояние между нами и гренландским берегом сокращается с катастрофической быстротой. Мы сидим в радиорубке над большой картой Центрального полярного бассейна. Костя Курко линейкой промеряет оставшееся расстояние до Гренландии.

– Всего триста с небольшим километров! – многозначительно произносит он.

Нужен западный ветер, тогда бы мы взяли резко влево и пошли по пути папанинцев, то есть за Гринвичский меридиан, в район 5-го градуса западной долготы.

Но это невозможно. Откуда бы ни приходили циклоны – из Гренландии, с запада или со стороны Карского моря, – они будут продолжать нас нести к югу. Мы словно очутились в аэродинамической трубе.

Разбаш, отдыхавший после вахты, не выдержал:

– Алексей Фёдорович, неужели нас могут снять в феврале?

– Пожалуй, такая возможность не исключена. – Трёшников зачерпнул кружкой воды из ведра, подвешенного под потолком для саморастаивания снега, и, сделав несколько глотков, поставил её на стол. – Жаль, конечно, что до года не дотянем, но льдина наша долго может и не продержаться. Можешь об этом написать в своей очередной корреспонденции.

– Я уже написал. – Лёня протянул объёмистую пачку листов. – Это для «Комсомольской правды».

Трёшников пересаживается на кровать и не спеша перелистывает Лёнин труд, время от времени делая пометки карандашом на полях. Разбаш пристально следит за движениями карандаша.

– Интересно, что бы ты сказал, – замечает Яцун, – если бы кто-нибудь в твою вахту попытался переслать в Москву такую объёмистую статью?

– Я бы передал её на редактирование Алексею Фёдоровичу.

– Это, пожалуй, помогло бы, – усмехнулся Яцун, вспомнив, как Трёшников недавно расправился с его литературным творением, – тогда не статья получилась, а настоящий телеграфный столб.

– Это какой такой столб? – поднял голову Алексей Фёдорович.

– Телеграфный столб – это отредактированная ёлка, – ответил Евгений, и все весело рассмеялись.

Трёшников волей-неволей вынужден охлаждать наш писательский пыл, укорачивая пространные описания жизни на дрейфующей станции, так как радисты и без того до предела завалены работой.

24 января

В 24:00 я сменяю Разбаша на дежурстве по лагерю. Перелистывая вахтенный журнал, то и дело натыкаюсь на записи: «Несёт на юг всё быстрее».

Любопытна запись геофизика Кучуберия от 16-го числа: «Расстояние от «гнилого угла» (так мы назвали место интенсивного торошения за домиком геофизиков) до геофизической станции равно 100 метрам, а до кают-компании 353 метра; так как за время дежурства пришлось делать очередные наблюдения, то этот маршрут повторился десять раз – туда и обратно. Получилось около семи километров…»

Что и говорить, в наших условиях этот пеший переход заслуживает внимания!

Наступает время воскресного ужина. За эти девять с лишним месяцев я так усвоил привычки каждого, что, не оборачиваясь (я сижу спиной к двери), могу сказать, кто вошёл. Хлопнула дверь.

– Приятного апптита! – раздаётся голос.

Это Комаров. Он не изменяет своему обыкновению выкидывать из этого слова букву «е» и делать ударение на первом «а».

– Как они, дела? – произносит следующий.

Это, несомненно, Костя Курко.

Чья-то холодная рука прижимается к моей шее, отчего по спине быстро пробегают колючие мурашки. Ясно – затеи Жоры Матвейчука.

Едва ли не каждого можно узнать по туалету. Лёня Разбаш и Костя Курко всегда в суконных куртках с лёгкими шёлковыми платками в горошек на шее. Миша Комаров постоянно в кожаной куртке с молнией, и, как предполагают местные наблюдатели, он не расстаётся с нею даже на ночь. Вася Канаки в неизменном меховом жилете поверх свитера. В таком же традиционном свитере, но без жилета всегда можно видеть Алексея Фёдоровича. Тут нельзя не сказать и о булавке, которой Трёшников суживает всё шире и шире расстегивающийся воротник своего свитера. Эта булавка – обязательная принадлежность его полярного костюма. Лёша Бабенко везде и всюду появляется в голубых фланелевых лыжных брюках, и показалось бы странным, если бы однажды он сменил их на что-нибудь менее оригинальное.

Ночь. Ветер, подхватив клубы дыма, поднимающегося из трубы камелька, расстилает их по сугробам, отчего вся северо-восточная часть лагеря уже потемнела от густой копоти. Если мы задержимся на этом месте до лета, то всё вокруг превратится в огромное озеро. На побледневшем небе – всё-таки дело идёт к весне – тускло мерцают звёзды, только Юпитер блестит по-прежнему ярко. Редкие облака растянулись тёмными полосами между звёздами, словно дирижабли. Быть полному штилю.

25 января

На партийном собрании подвели итоги работы в период передислокации лагеря. Надо сказать, что даже в такое трудное время научные работы шли без пробелов.

Так как времени до конца дрейфа остаётся немного, решено начать обобщение материалов.

К концу собрания в кают-компанию входит Курко.

– Бензин кончился. Кто поможет привезти новую бочку?

Хотя он ни к кому конкретно не обращается, из-за столов сразу же поднимаются несколько человек.

В тихую погоду даже на тридцативосьмиградусном морозе хорошо работается. Конечно, если не очень долго. Яцун, например, торопясь сделать как можно больше кадров, целые дни проводит то на площадке метеорологов, то у торосов, то у аэрологов. Лагерь периодически заливается ослепительным светом юпитеров. Участники съёмки и те, на чью долю выпала только скромная роль осветителей, покрытые с ног до головы инеем, усердно помогают Яцуну. Любопытные собаки, несмотря на крики и пинки, крутятся под ногами, прыгают, радостно визжат, выражая свой восторг перед электрическим солнцем.

28 января

День рождения Ионы Кучуберия. Пока Ефимов занят приготовлением именинного пирога, все жители лагеря уходят на старое пепелище: надо собрать пустые ящики – топливо для очередной бани. Дежурные по бане поторапливают нас: нельзя же опаздывать на юбилейный ужин.

30 января

Начавшийся больше месяца назад шахматный матч Москва – Арк- тика закончен со счётом один – один. Сегодня руководители турнира сообщили нам о том, что шахматисты станции награждены почётным вымпелом.

Но нам сейчас не до шахматных успехов. Надо ремонтировать аэро-дром, куда уже выехал трактор, волоча за собой гладилку, которую с трудом удалось вытянуть из-под снега. Грузы снова утонули в сугробах, а после борьбы с сорокачетырёхградусным морозом и пургой шахматная борьба несколько теряет свою остроту, хотя мы регулярно отвечаем ходами в прозе – толстиковцам и в стихах – теплоходу «Ленинград».

31 января

Определив координаты, Попков установил, что впервые за много дней мы стоим на месте. 82˚28' северной широты, 27˚24' западной долготы. Но океан продолжает свою работу. Сегодня за площадкой метеорологов отчаянно заскрипело. Тотчас же вспыхнул прожектор и пошёл шарить по льдине; геофизики всегда начеку. Однако никаких признаков торошения не заметно. Оно идёт где-то далеко от нас, но звукопроводимость льда очень высока, и нам даже отдалённые трески кажутся возникшими где-то совсем рядом.

Во время ледовой разведки Яцун, споткнувшись о торос, разбил свой большой аккумуляторный фонарь с автомобильной фарой – предмет зависти всей станции. Он возвращался донельзя расстроенный этой потерей. Его смогло утешить только неожиданное открытие Ольгерда Змачинского, шедшего за ним следом.

– Смотрите, смотрите, зорька!

Действительно, на юго-востоке узкая алая полоса окрасила горизонт. Краски ещё бледны, и ночь вот-вот сотрёт их с неба, но с какой жадностью уставились мы на эту полосу – предвестницу идущего к нам солнца.

Когда друг, живший с тобой в одном городе, надолго уезжает, только тогда начинаешь ценить утраченную возможность увидеть его при первом желании или хотя бы услышать знакомый голос по телефону. С каждым днём всё больше и больше ощущаешь его отсутствие и начинаешь по-настоящему понимать, как его не хватает. Так и солнце. Разве ценишь его, встречая каждое утро и провожая по вечерам! Но вот оно скрылось на полгода, и ты с томительным нетерпением ждёшь его возвращения. Где же он, дневной свет? А мы ещё летом обвиняли солнце в назойливости, закрывались от его лучей, желали быстрейшего захода.

Но, увы, радость наша была преждевременной. Заря оказалась всего-навсего отблеском восходящей луны.

1–5 февраля

В вахтенном журнале отражаются маленькие события нашей, казалось бы, однообразной жизни. Дежурные регулярно записывают происшедшее за сутки. Здесь можно узнать о том, какая была погода в день рождения Александра Медведя, 3 февраля, и на какой широте и долготе он отмечался (86˚28' северной широты, 27˚24' западной долготы), и о том, как второй Александр – Легеньков, которому страшно не везёт с нагревательными приборами, еле потушил загоревшуюся от вспыхнувшей паяльной лампы палатку, и о том, как в старые лагеря ходила «экспедиция» в поисках «остатков» бензина для камелька, и даже о том, как Мамай подрался с Блудным на почве ревности.

Как интересно будет нам через много лет перелистывать пожелтевшие страницы этой летописи жизни двадцати двух человек в центре Полярного бассейна, на льдине, кочующей волей течения в океане.

6–9 февраля

Всё чаще по лагерю разносится стук молотков: мы готовим к отправке на землю первые грузы. Эти деловитые звуки отзываются в самом сердце, соскучившемся по земле. Склонившись над ящиками, радисты бережно укладывают часть аппаратуры, ставшей уже ненужной. Штабель аккуратно сбитых ящиков с адресом «Ленинград – АНИИ» растёт у аэрологического домика.

Небо в густых облаках, поглотивших звёзды и луну. Свежий, мягкий снег засыпал только что освобождённые от заносов грузы.

Но уже ничто не может омрачить нашей радости – полярная зима на исходе. Каждый раз перед сном (это 7–8 часов утра по московскому времени) мысли невольно возвращаются на землю. В Москве сейчас поднимаются на работу. По улицам спешат люди. Поток москвичей заполняет светлые подземные дворцы метро. Весело звенят трамваи.

В каминной трубе гудит ветер, и домик порой вздрагивает, заставляя настораживаться: не началось ли торошение, не двинулся ли лёд? Настороженность и постоянное напряжение, постоянная готовность к борьбе со стихией вошли в нашу плоть и кровь.

Шестого ночью от «толстиковцев» пришла радиограмма: они согласны на ничью один – один. Так после семимесячной упорной борьбы благополучно окончился для обоих коллективов этот самый северный шахматный матч. В связи с этим послали им телеграмму: «Дорогих содрейфунов поздравляем окончанием самого северного матча, доставившего обоюдно столько волнений и тревог».

Девятого февраля появилась наконец первая зорька, и даже самые недоверчивые теперь вынуждены согласиться, что рассвет близок. Тёмный горизонт медленно светлеет, и розовая полоса, нежная, чистая, окрасила предрассветное небо.

От этого зрелища нас отрывает Курко.

– Хватит вам зарёй любоваться! Заходите быстрей в кают-компанию – пора кино начинать.

Затрещал киноаппарат, и на экране появились хорошо знакомые нам кадры фильма «Мы с вами где-то встречались».

В нашей жизни кино играет большую роль, всегда вызывая забытые ощущения покоя и тепла, оживляя воспоминания о солнце и земле. Оно приближает к нам далёкие берега. Многие картины мы смотрели несколько раз, но спорим и смеёмся так, словно их показывают впервые. А после новых фильмов, как обычно, много дней можно слышать в быту полюбившиеся нам выражения и остроты.

12 февраля

Точно в предчувствии конца ночи, северное сияние торопится показаться нам во всём своём блеске. Вот широкий зелёный луч поднялся над горизонтом, изогнулся, затрепетал огромным опахалом, устремился к зениту и вдруг растаял в высоте. Новые и новые лучи, вспыхивая на юге, быстро перебежали по небу. Нет сил оторваться от этого удивительного зрелища. Игра холодного огня, мятущегося по небу в глубокой тишине, кажется порою нереальной – так она таинственна и прекрасна.

13–18 февраля

Торошение усиливается, и резкие толчки заставляют нас то и дело выскакивать из домика. Дежурные теперь почти не заходят в кают-компанию, так как со всех сторон непрерывно раздаются подозрительные звуки. Только иногда сорокачетырёхградусный мороз загонит дежурного в кают-компанию, но ненадолго. Немножко «оттаяв», он покидает уютное место у камелька. Вой ветра, слепящие потоки снега и темнота, темнота. Опираясь на лыжную палку, дежурный медленно обходит лагерь, борясь со снежным вихрем.

Идёт вдоль домиков аэрологов, гидрологов, киномедицинского пункта, стоящих в одну линию, потом сворачивает к вертолётчикам, жилище которых, так же как и расположенная рядом с ним радиорубка, обнесено высоким снежным валом, плотным, как асфальт. Дежурный заходит в каждый домик на минуту и, убедившись, что жители мирно спят, забыв на время дневные заботы, поправит соскользнувшее одеяло, подвернёт открывшийся клапан спального мешка, если холодно – увеличит газовое пламя и снова продолжает обход. Остановится, прислушается – не послышится ли сквозь вой пурги треск ломающегося льда – и снова идёт дальше.

19 февраля

К утру ветер стал стихать. Косматые клочья облаков быстро уплывают на юго-восток, туда, где заря уже окрасила небо, пробудившееся после долгой полярной ночи. У горизонта оно ещё тёмно-фиолетовое, но чем выше, тем ярче горят и переливаются краски – розовые и нежно-голубые. Ещё выше, постепенно синея, небо насыщается цветом, словно впитывая в себя черноту ночи, и в самом зените оно такое же иссиня-чёрное, как всегда, с яркими блёстками звёзд, дышащее холодом и покоем.

Порозовели длинные горбатые сугробы, заснеженные штабеля грузов, крыши домиков и купола палаток, едва виднеющиеся из-под снега. По московскому времени 2 часа дня. «Дон, дон!» Протяжные звуки рынды разносятся по льдине. Лагерь просыпается после ночного сна. Захлопали двери; послышался заливистый лай собак; кают-компания наполняется громким говором, смехом, звяканьем посуды. Однако, позавтракав, здесь никто не задерживается. Первыми, как обычно, исчезают аэрологи, а ещё через несколько минут в кают-компании остаётся только дежурный, торопливо убирающий со столов, – дежурство и бессонная ночь не освобождают от очередных научных наблюдений. Рабочий день начался.

Так же, как по костюмам и репликам можно теперь безошибочно узнать любого из зимовщиков, так по звукам, доносящимся с разных концов льдины, можно узнать, кто и чем занимается сейчас в лагере.

…Из домика аэрологов раздалось знакомое птичье чириканье: радиозонд ушёл в атмосферу.

…Вдалеке послышалось ровное гудение, прерываемое металлическим лязганьем. Это Комаров выехал на тракторе чистить и гладить аэродром. Пурга оставила множество языков – надувов. Их надо будет как можно быстрее разровнять и загладить, иначе снег спрессуется – и тогда работы будет непочатый край. Теперь до самого обеда, закутавшись в малицу, обросшую инеем, Михал Семёныч будет «утюжить» взлётную полосу.

…Звонкая трель моторов дробью рассыпалась в морозном воздухе. Это гидрологи промеряют глубину океана. Ещё 4 января она резко изменилась – с 1925 метров до 3384: мы вторично миновали хребет Ломоносова и, как бы скатившись с крутого склона, оказались над приатлантической впадиной. На днях счётчик лебёдки показал 4106 метров. Это максимальная глубина из всех измеренных в течение осенне-зимнего периода.

…С противоположного конца лагеря прозвучали громкие хлопки, а затем полилось однотонное низкое гудение. Значит, вертолётчики готовят машину к облёту станционных окрестностей. Только что Трёшников вернулся с южного края льдины; там непрерывно продолжается торошение, и новые и новые гряды вырастают на том месте, где ещё несколько мгновений тому назад белела ровная поверхность льда. Ряд тонких трещин прошёл и на наше основное поле.

Только сейчас, при утреннем свете, видно, как неузнаваемо изменилось всё вокруг. Валы торосов, образовавшиеся там, где раньше был лагерь, уже заметены снегом, зато вся южная оконечность льдины окружена свежими грядами высотой в шесть – семь метров.

Рабочий день начался. Теперь понятие «утро» уже перестаёт быть условным. Утренний свет и в самом деле озаряет льдину. Темно станет к вечеру. Лишь тонкая светлая полоса будет бродить по горизонту – это всё, что останется от утренних красок.

22 февраля

На столе у радистов лежит толстая пачка открыток с красочными изображениями высотных зданий, старинных памятников, гербов республик. Это «куасель» – карточки, или «куасельки». Названием своим они обязаны радиошифру КУ ЭС ЭЛ, что значит «приём подтверждаю». Такими карточками обмениваются радиолюбители-коротковолновики после установления очередной связи между собой. Откуда только не пришли они на льдину.

Тонкие цветные линии снопиком лучей расходятся по географической карте от полюса к многочисленным пунктам, с которыми установлена радиосвязь. Вот красный лучик пересёк поперёк всю карту до берегов Антарктиды – это связь со «Славой».

23 февраля

На СП-4 появилось солнце! Они значительно южнее нас – их льдина дрейфует на 80-м градусе северной широты. А нам ждать ещё две – три недели, и мы пока довольствуемся рассветом. Откроешь поутру глаза, и первое, что видишь, – светлый квадрат окна. Удивительно!

Необыкновенны первые морозные утра – бледно-голубые, белые и розовые. Необыкновенны стойкие, жизнеутверждающие краски зари. На них невозможно наглядеться. Неужели этот сверкающий, подёрнутый синеватой дымкой тумана зимний пейзаж способен грозно ожить? Неужели эти мирные, запорошённые снегом ледяные скалы снова поползут на нас? Единство грозного и прекрасного – это и есть подлинная Арктика.

В алом зареве рассвета блестит месяц. Он, тонкий, изогнутый, даже какой-то неестественно сверкающий, повис над торосами, словно готовясь рассечь надвое гордую вершину ледяной горы, темнеющей на горизонте.

Сегодня в лунке появилась первая в этом году сайка. Ещё одна верная примета близящейся весны.

Вечером – торжественный ужин, посвящённый Дню Советской Армии.

24–25 февраля

Разбившись на две партии, мы расходимся к запасным складам. Они скрылись в глубоких сугробах, и, чтобы достать припасы, приходится перекопать сотни килограммов плотного снега. Часть продуктов со складов мы свозим на аэродром. Теперь, когда стало совсем светло, такие большие запасы нам уже не потребуются, с вертолёта легко можно будет своевременно обеспечить при необходимости людей, которые останутся оторванными на осколке льдины.

27 февраля

Наша маленькая кают-компания выглядит сегодня особенно празднично: на стенах яркие плакаты, на столах кумач. Здесь – избирательный участок № 71, самый северный участок по выборам в Верховный Совет РСФСР и местные советы. Вот табличка с надписью «Выдача бюллетеней». Вот тщательно отгороженная тяжёлыми занавесями кабина для голосования. Рядом с ней – запечатанная урна, украшенная гербом Российской Федерации.

Шесть раз мерно бьют куранты на Спасской башне, и торжественные звуки гимна заполняют кают-компанию.

Избиратели пришли прямо с наблюдательских площадок, покрытые инеем, раскрасневшиеся от мороза. Первым получает бюллетень самый молодой избиратель Володя Кунченко. Голосование началось.

А в 06:30 Попков объявил:

– Товарищи, сейчас опущен последний бюллетень.

Проголосовали все 100 % избирателей станции.

Долго ещё не умолкают оживлённые разговоры в домиках.

Ровно в полночь избирательная комиссия вскрывает урну. Все бюллетени признаны действительными. Через несколько минут на Большую землю летит радиограмма: коллектив дрейфующей станции «Северный полюс – 3» единодушно отдал свои голоса за кандидатов блока коммунистов и беспартийных.

4 марта

Погода резко ухудшилась. Из густых облаков повалил снег. Исчезают чёрные пятна сажи на сугробах, тропинки, протянувшиеся между домиками, будто природа предпринимает генеральную уборку перед восходом солнца. Температуры повысились до -11˚, и мы как-то неловко чувствуем себя, оказавшись во всесоюзной сводке погоды после… Караганды!

…Позавтракав, я вместе с Медведем и Разумовым отправляюсь в банную палатку. Сегодня наша очередь нагревать воду, поддавать пар и развлекать моющихся. Палатка сверху донизу обросла льдом и инеем. Примёрзло к полу сукно, бак наполнен льдом. Однако щедрое пламя сухих дров (это ящики из-под продуктов) быстро сделало своё дело. Тем временем Медведь приводит в порядок палатку, а я вожу снежные кирпичи. Но когда в баке забулькала вода, возникло непредвиденное осложнение – сломался кран снеготаялки. Решили смастерить черпак. К большой консервной банке приколотили гриф от сломанной и давно забытой гитары. Заодно натянули на гриф струны, и получился настоящий банно-музыкальный инструмент. Его немедленно окрестили «полярой». И вот первые же моющиеся просят отпускать воду «в количестве двух-трёх поляр», а в промежутке между зачерпываниями любители исполняют на поляре цыганские мелодии. Я спешу передать этот единственный в своём роде опыт будущим зимовщикам.

Более весёлой бани не доводилось видеть ещё никому.

6–7 марта

Перед окном, которое долго пришлось очищать ото льда, раскинулся полярный пейзаж. На первом плане, как диковинное животное, изогнулся вертолёт. Его красные бока едва видны из-под снега и изморози. Чехлы, натянутые на огромные лопасти несущего винта, колышутся под ударами ветра. Дальше за ним вправо и влево тянутся нескончаемыми грядами торосы, то высокие, скалистые хребты, то низенькие заборы, зубцы которых едва поднимаются над ровной поверхностью льда.

Наконец после долгого перерыва Попкову удалось взять координаты – 86˚19' северной широты, 32˚36' западной долготы. Последнее время на вопрос, где мы находимся, он сердито отвечал:

– Не знаю. Попробуй определи! Днём ясно – звёзд нет, вечером звёзды есть – небо в тучах. Сущее наказание!

8 марта

Женский день. Раньше даже самые внимательные из нас порой забывали об этой дате. Но теперь… Ещё вчера все послали поздравления жёнам и матерям, которым наша жизнь на льдине стоит многих бессонных ночей.

…Всю ночь домик вздрагивал от ударов ветра. Над океаном творилось что-то невообразимое, а небо над головой было совершенно чистым. Лагерь исчезал в круговерти снега, виднелся только трепещущий флаг на высокой мачте.

А к вечеру вдруг всё стихло. Улёгся ветер, оставив на сугробах зазубрины застругов. Красноватый отблеск приближающегося солнца озарил горизонт. Проглянули звёзды. Ни ветра, ни метели. Как мгновенно изменчива Арктика! Ещё не успеешь восхититься её красотой, как она уже нахмурится, по челу её пробегут тучи-морщины. К ней нельзя привыкнуть, так она всегда нова и разнообразна.

10 марта

Ни свет ни заря поднял нас с постелей Василий Канаки. Он принёс ворох новостей. Во-первых, по всем признакам, солнце должно вот-вот появиться; во-вторых, сейчас с земли вылетает к нам самолёт Задкова; в-третьих, в 17:00 Москва организует для нас передачу в честь прихода солнца; в-четвёртых… Впрочем, достаточно первых трёх новостей, чтобы сон сняло как рукой.

Прошло только двадцать минут с момента подъёма, а уже все позавтракали и разбежались по домам писать письма. Но скоро громкий крик Шарикова заставил нас выскочить наружу:

– Выходите, выходите, солнце показалось, солнце!

Как долго ждали мы этой минуты! О ней говорили мы в глухую полярную ночь, когда казалось порой, что никогда природе не удастся стряхнуть с себя этот мертвенный покой. О ней мечтали мы после долгих авралов, утомлённые переездами и перегрузками. О ней думалось нам под рокот торошения и гул пурги. И вот она наступила, радостная минута солнечного восхода.

Вот за дальними торосами показалась тонкая огненная полоса. Она всё ширится, розовые дорожки бегут по снегу. Солнце всё выше, выше. Это уже не полоса, это огромный шар. Огненно-красный, сияющий, чуть сплющенный сверху рефракцией, он медленно плывёт вдоль ледяной гряды, зажигая верхушки острозубых глыб. Призрачно заголубели торосы, и снег, вспыхнув, засверкал, словно несметная сокровищница старых сказок. Солнце взошло. Над полярным океаном взошло солнце.

Сколько радостных улыбок, сколько весёлых шуток в этот светлый день солнечного восхода!

14 марта

Одна за другой исчезают лагерные палатки, превращаясь в объёмистые тяжёлые тюки. Всё больше и больше ящиков, на которых аккуратно выведено красной краской СП-5. Это имущество, остающееся в наследство нашим преемникам – будущей дрейфующей станции, теперь уже пятой по счёту. В ящиках – научное оборудование, хозяйственные мелочи и запасное обмундирование.

Солнце проглядывает оранжевым мутным пятном, от которого кверху и книзу тянутся пучки лучей. Едва заметные в густых облаках, они вырываются наружу, золотя края «окон», сквозь которые им удалось пробиться к синеве неба. По лагерю гуляет позёмок, и маленькие вихри то и дело возникают у каждого, даже незначительного, препятствия на снегу, будь то бочка или пара консервных банок.

22 марта

Снова наступили беспокойные дни. Неделю назад, в ночь на 15-е, домик так встряхнуло, что закачалось из стороны в сторону всё висящее и зазвенело всё звенящее. Одеться и выскочить на улицу было делом минутным.

Бабенко в весьма странном обмундировании (в шубе на бельё и унтах на босу ногу) рассматривает лёд под вертолётом. Курко – он дежурный – стоит возле кают-компании.

– Слышали, здорово тряхнуло, я думал, лёд под домиком треснул.

– У меня точно такая же мысль была, – подтвердил Бабенко и, махнув рукой, убежал в домик одеться потеплее.

Я поднялся на вышку, установленную посреди лагеря. Торосы на краю льдины едва видны. Заснеженные, они сливаются с белой мутью самого поля. Нигде ни трещины, ни щели. К счастью, всё обошлось без последствий. Но утром раздался грохот и звон, словно рядом опрокинули большой шкаф с посудой. А со стороны аэродрома послышались громкие крики:

– Трещина! Трещина пошла на лагерь!

Через взлётную дорожку под гидрологическую палатку протянулась тёмная извивающаяся полоса. Подойдя к домику гидрологов, она резко поворачивала обратно, уходя к разводью «24 ноября», почти параллельно аэродрому.

Надо скорее спасать приборы, стоящие в палатках. Булавкин и Легеньков бросились вытаскивать «вертушки». Разумов и я, повалив набок лебёдку, между ножками которой прошла трещина, с помощью подбежавших товарищей относим её в безопасное место. Малков и Кучуберия торопливо отбрасывают снег, заваливший основание палаток. Работа идёт быстро, без суеты. Теперь, когда стало светло, на такие разломы мы реагируем просто как на неприятные происшествия.

Однако опять не повезло гидрологам: трещина прошла через обе лунки. Их теперь придётся долбить заново.

Восемнадцатого образовалось несколько тонких трещин. Одна из них сократила аэродром ещё на 50 метров, к отчаянию Комарова, который относится к нему как к своему детищу. Льдина быстро уменьшается в размерах.

Двадцатого марта на западе началось новое торошение.

Двадцать первого марта ледяной вал пополз с севера. Там, где мы ставили на днях бочки для полосы подхода к аэродрому, поднялась трёхметровая стена. Она медленно движется, скрипя и ухая. Тяжёлые глыбы, забравшись на самый верх её, обрушиваются вниз, теряя равновесие. Льдина впереди вала изборождена трещинами, из которых бьют фонтанчики воды.

Подвижки льда идут непрерывно, и к ним постепенно начинаешь привыкать, если только можно назвать привычкой то, что мы уже не выскакиваем опрометью после каждого толчка.

23 марта

Мы задержались у 86-й параллели после январско-февральского «броска», когда за двадцать дней января были пересечены 88-й и 87-й градусы и пройден путь почти в 120 километров.

24 марта

Вертолёт в воздухе. Каким маленьким кажется сейчас лагерь! Жмутся друг к другу домики. Почти не осталось палаток. По белому снежному ватману, словно начерченные тушью, бегут в разные стороны свежие трещины. Потемневший от копоти, высится снежный бугор, перегородивший лагерь пополам. Большим красным пятном виднеются на аэродроме баллоны, свезённые для отправки на землю. У аэрологического домика, из которого время от времени, как чёртик из коробочки, выскакивает чья-то фигурка, аккуратный штабель ящиков. Над кают-компанией, со всех сторон окружённой высокими снежными надувами, висит голубое облако дыма. Вдали, у торосов, передвигаются маленькие чёрные точки – это, наверное, Трёшников и дежурный. Такая же точка виднеется посредине расстояния между домиками геофизиков и радиорубкой – кто-то из них спешит с материалами для передачи на Большую землю.

25–28 марта

Природа не даёт нам передышки. Ветер с неослабевающей силой дует все эти дни, и наши труды по очистке аэродрома пошли насмарку. Плотные снежные надувы пересекают взлётную полосу на каждом шагу. Все попытки заново начать расчистку аэродрома немедленно пресекаются ветром. А тут ещё трещины стали расходиться, и мы находимся в постоянном ожидании очередной полундры. Но куда теперь перетаскивать лагерь? Правда, на юге, километрах в двух от нас, ещё сохранились два больших поля, однако путь к ним изобилует препятствиями, а тут ещё, как назло, сломалась поперечная балка рамы трактора. Без него нам не только не перевезти домики, вес которых вырос по крайней мере вчетверо по сравнению с первоначальным, так они обросли льдом, но и подготовка аэродрома под угрозой. Колёса тотчас же увязают в снегу, и нам каждый раз приходится вытягивать его на своих плечах. Комаров окончательно потерял покой – он не выходит из палатки-мастерской, где вместе со Змачинским сверлит, рубит и точит. К исходу 29-го, совершенно измученные, они всё же добились своего. 30-го утром трактор, гремя гусеницами, пополз по аэродрому, оставляя позади себя выдавленные в снегу зубчатые ленты.

4 апреля

Последний месяц нашего дрейфа начался тревожно. Первого апреля в 12 часов трещина разошлась на 50 метров. Глыбы льда, поблёскивая зелёными боками с грязно-бурыми пятнами диатомовых водорослей, покачнувшись, с шумом обрушились в воду. На всякий случай мы прорыли в сугробах проход для домика, освободили полозья от снега. То же самое проделали и гидрологи, но трактор находится по ту сторону трещины, и мы трудимся скорее для очистки совести. Соседство с трещиной оказалось очень беспокойным. Теперь каждый подозрительный звук заставляет нас прерывать работу и бежать на разведку.

Четвёртого перед самым подъёмом всех разбудил нарастающий грохот. Домик покачнулся из стороны в сторону, словно корабль на волнах. Обломки полей сошлись, и прямо на наши домики поползла четырёхметровая стена рокочущего льда. Расстояние до неё быстро сокращалось – 50, 40, 30 метров. Начало торосить уже не молодой лёд, образовавшийся в трещине, а основную льдину.

Тревожный звон рынды плывёт над лагерем. Мы приготовились к самому худшему, но нам повезло – торошение вдруг прекратилось, и вот уже несколько часов длится эта внезапная передышка.

5 апреля

То, что произошло сегодня, не скоро забудется.

Погода поутру прояснилась, и Трёшников полетел с Бабенко на поиски ледового поля, удобного для посадки самолётов (на старый аэро- дром надежды плохи). Вернувшись, Алексей Фёдорович зашёл к нам в домик.

– Евгений Павлович и Виталий Георгиевич, – сказал он, – вам, придётся сейчас слетать на вертолёте вместе с Комаровым. Мы нашли хорошее поле. Длинное, широкое, в общем, такое, о каком и не мечтали. Надо его обследовать.

В 19:00 мы поднялись в воздух, и лагерь скоро исчез за грядами торосов. Потянулись бесконечные ледяные поля – то ровные площадки, окаймлённые хребтами старых торошений, то хаотические нагромождения льдин, разделённые чёрными лентами трещин, то дымящиеся разводья, пропадающие за горизонтом. Внизу под нами раскинулась огромная рельефная карта с горными цепями, долинами и реками. Нам было известно, что до нового аэродрома всего около 40 километров – 20–30 минут полёта. Конечно, мы понимали, что найти эту затерянную в океане льдину, на которой «для заметки» была оставлена бочка из-под бензина, – дело нелёгкое. Но когда прошёл целый час, а полёт всё ещё продолжался, нами стали овладевать сомнения: а не заблудились ли мы?

– Ну, как дела, Саша? – спросил Бабенко своего штурмана Александра Медведя.

Тот не ответил – всё его внимание было приковано к радиокомпасу. А когда он поднял наконец голову, мы услышали:

– Надо садиться, Лёша. Радиокомпас отказал. Мы сбились с курса…

И вот вертолёт садится на мощное паковое поле. Тучи, вдруг затянувшие небо, клубятся низко над головой. Медведю никак не удаётся «поймать солнце», чтобы вычислить координаты. Холодно. Мы бегаем вокруг машины, пытаясь согреться. В фюзеляже -35˚. Заново проверяется по карте маршрут – теперь уже с одной целью: найти дорогу домой. Мы снова поднимаемся в воздух, но лагеря нет и в помине. Через четверть часа Бабенко вновь ведёт вертолёт на посадку. Новая льдина ещё более массивна, чем предыдущая. Метрах в ста от нас возвышается колоссальный десятиметровый вал осевших торосов, а за ним – бесконечное нагромождение изломанного пака. Лёша беспокойно ходит взад и вперёд возле машины, по временам останавливается и, покусывая мундштук папиросы, вопросительно смотрит на Медведя.

– Что ж, попробуем ещё раз… – говорит Саша. – Если минут через десять не найдём лагерь, сядем и будем ждать солнца. Тогда можно будет установить наше местоположение.

И мы снова летим.

Предупреждающе замигал красный глазок сигнальной лампочки: в баке остаётся 280 литров! Больше тянуть нельзя, надо немедленно садиться. А под нами – разводья, разводья, едва прикрытые непрочным ледком, чистая вода или острозубые торосы. Положение становится серьёзным. Ещё немного – и на обратный путь не хватит бензина. Мы впиваемся глазами в плывущие под нами поля. Вон справа заблестел ровный массив старого льда. Бабенко круто разворачивает машину и опускает её на снег. Третья вынужденная посадка.

Мы натягиваем на моторы чехлы, затыкаем окна сукном, выгружаем из вертолёта на лёд всё лишнее: бочки, лопаты, буры, лампу подогрева… Надо готовиться к затяжной остановке. Кто знает, когда прояснится погода? В просветах туч мелькнуло солнце, и Саша Медведь лихорадочно ловит золотистый зайчик секстаном – только бы успеть определиться… Тем временем мы вытаскиваем аварийный запас и, вскрыв крышки ящиков ножами, выкладываем на пол вертолёта их содержимое: двадцать пять банок мясных консервов, двадцать пять банок сгущённого молока, два килограмма шоколада, килограмм масла, полкилограмма грудинки, четыре пачки галет, немного какао, кофе, чая и соли.

– Надо разделить это добро на десять суточных порций, а там видно будет, – предлагает кто-то.

Все молчаливо соглашаются. В вертолёте нашёлся примус, две кружки и бидон для воды.

Присев на свёрнутые чехлы, Миша Комаров разбирает аварийную радиостанцию.

– Так, на всякий случай, надо посмотреть… – негромко произносит он.

На корпусе жёлтого ящика чернеет несколько ручек с надписями: «настройка», «автоматическая работа», «вкл», «выкл». Сбоку в гнезде укреплена рукоятка. Стоит надеть на неё шестигранный штырь и начать поворачивать, как загорится сигнальная лампочка: динамо дало ток. Если теперь выпустить антенну и перевести рычаг на «автоматическую работу», в эфир уйдут сигналы – СОС! Десятки раций примут их, на материке начнётся тревога, скольких людей охватит волнение и беспокойство… Нет, только в крайней нужде можно прибегать к этому сигналу бедствия. А до крайней нужды нам ещё далеко – справимся сами. Если удастся связаться с лагерем и он окажется не слишком далеко, у нас ещё может хватить горючего.

Медведь, примостившись в тесном простенке, настойчиво зовёт лагерную станцию.

– Клепай, Саша, клепай… Должны же нас в конце концов услышать! – обнадёживающе твердит Бабенко.

И Саша «клепает», не отрываясь. Постучит ключом, послушает, опять постучит, опять послушает… Вдруг он замирает.

– Честное слово, Разбаш ответил!

Остаётся «поймать солнце». Вскоре и это удаётся Медведю, он быстро вычисляет наши координаты.

Теперь можно греть моторы. На сорокаградусном морозе эта операция отнимает целый час. Наконец двигатель запущен. Гул мотора нарастает, и машина отрывается от льдины. Саша Медведь торопливо говорит:

– Курс 275, полетели!

Только бы хватило бензина, только бы дотянуть! Внизу снова сплошные разводья, свежие торосы. Четвёртую вынужденную посадку совершать будет негде.

– Лагерь, вижу лагерь! – радостно кричит кто-то, и мы приникаем к иллюминаторам.

Чёрт возьми, как забилось сердце при виде чёрной полоски вдали! Она быстро делится на пунктирные чёрточки домиков и палаток; показываются ряды бочек и штабеля ящиков. Вон и мачта видна. Ещё несколько минут, несколько минут… Бензина уже нет, но и путь кончен! Вертолёт буквально шлёпается на снег. Бабенко, переведя дух, вытирает катящийся со лба пот.

Всё население лагеря вышло нам навстречу. Мы отсутствовали почти восемь часов, и сейчас уже около трёх утра 6 апреля.

– Ох и заставили же вы нас переволноваться, черти этакие! – говорит Вася Канаки, радостно хлопая нас по спинам от избытка чувств. – Трёшников за это время всю льдину сто раз ногами перемерил.

Алексей Фёдорович, тяжело ступая, молча уходит в домик.

А теперь спать. Добравшись до постели, я засыпаю как убитый, едва успев раздеться.

6 апреля

Как ни крепко спали мы, утомлённые «приключениями», ночью несколько раз пришлось просыпаться. Льдину начало быстро разводить, и к 11 часам Разбаш уже бегал по краю трещины, пытаясь расслышать, что говорит Матвейчук, фигура которого быстро исчезла в клубах пара, поднявшегося над разводьями. А в 13 часов соседняя половина льдины сдвинулась к северу, и четырёхметровая гладь океана разделила лагерь. С вышки видна бесконечная лента воды, окружившая наш обломок с трёх сторон. Густой пар поднялся над нею, и куда хватает глаз – всюду вода. Разводья быстро покрываются льдом, на котором чуть поблёскивают кристаллы солей, и только там, где выглядывали успевшие появиться первые нерпы, видны холмики, окружившие отдушины, пробитые их головами.

7 апреля

На станцию прилетел Перов, однако садиться на наш сильно сократившийся в результате передвижения льда аэродром становится небезопасно. Надо немедленно искать хорошее поле для организации перевалочной базы. Он ушёл на поиски, и через час Костя, зайдя в кают-компанию, сообщил, что аэродром найден и машина совершила посадку в 35 километрах от станции.

То и дело приходится подходить к трещине, края её сводит, и по молодому льду всюду тянутся чёрные полосы воды. Лёд торосит, и то там, то здесь растут невысокие гряды ледышек. Со всех сторон несутся самые разнообразные звуки, похожие то на уханье паровоза, разводящего пары, то на визг пилы, то на тонкий писк, словно десятки мышей весело носятся по снегу. Полуночное солнце льёт свой мягкий загадочный свет, и картина, открывающаяся перед глазами, кажется сказочной, каким-то необыкновенным миражом. Вдали едва видны в тумане палатки Попкова, домики и мачта с алым флагом.

Всё новые и новые самолёты садятся на подскок. Они привозят бензин для экспедиции, которая начнёт научные работы в этом районе, забирая из лагеря на землю палатки, пустые баллоны, освободившееся оборудование. Но 10 апреля подскок так быстро сломало, что Перов едва успел взлететь прямо через расширяющуюся трещину. Поисками нового аэродрома они занялись, едва отдохнув в лагере, и в 20 часов в 50 километрах от станции было обнаружено подходящее поле.

12 апреля

Несмотря на то что мы работаем почти без отдыха, готовя оборудование к отправке, вечером, блюдя традицию, отпраздновали тридцатисемилетие Кости Курко. И, хотя он сетовал на то, что ему в третий раз приходится встречать «приближение старости» в спешке, в самый разгар «авралов», торжественный ужин удался на славу, и наш юбиляр остался очень доволен.

16 апреля

Эвакуация лагеря начнётся двадцатого. Лагерь постепенно пустеет. Какое-то странное чувство сжимает сердце, когда подумаешь, что через каких-нибудь шесть – восемь дней мы навсегда покинем этот непрочный ледяной островок, так долго служивший нам пристанищем. Сейчас всё уже напоминает об отъезде.

Недалеко от кают-компании расставлены таблички с надписями: «СП-5», «ДИКСОН», «МОСКВА», «ЛЕНИНГРАД». Сюда сносятся и свозятся грузы, готовые для отправки по разным адресам. Исправное лагерное оборудование, запасное обмундирование, домики и палатки уйдут на новую льдину… Приборы, требующие сверки и тарировки, – в Москву и Ленинград… Остатки продовольствия и аппаратура, нуждающаяся в ремонте, – на Диксон… Порядок эвакуации продуман до тонкостей. Уже представители станции СП-5 – геофизик Смирнов и новый экипаж вертолёта – деловито расписываются в приёмочных актах, проверяют упаковку грузов. Каждые 40–50 минут у кают-компании, где разбита небольшая посадочная полоса, садится легкокрылый Ан-2 590. Михаил Николаевич Каминский, командир машины, торопит нас с погрузкой. Всё, что он отвезёт на подскок, заберут тяжёлые самолёты и доставят адресатам.

День отлёта назначен на 20 апреля – так сказал на последнем совещании Василий Федотович Бурханов.

Вот уже демонтируют радиостанцию, и аэрологи, выпустив 749-й зонд, свернули своё хозяйство.

20 апреля

Всё-таки не верится, что мы уезжаем, что долгий, трудный год остался за спиной. Неужели скоро наступит такой день, когда поутру, проснувшись, не надо будет спешить в кают-компанию по сигналу рынды, бороться с пургой, выкапывать из сугробов заметённые грузы, отогревать окоченевшие руки над газовой плиткой? Неужели скоро мы будем редко видеть друг друга и только вспоминать, как далёкое прошлое, долгие вечера в кают-компании, когда мы спорили до хрипоты, дружным хором пели любимые песни, когда нужно, шли плечом к плечу встречать натиск природы?

Всё это совершенно не укладывается в голове. И, хотя мы суетимся, упаковывая вещи, не верится, что действительно конец.

Сколько дней прошло с той минуты, как мы впервые высадились на эту льдину! Здесь всё такое близкое. И эти домики, серебристые, с покатыми крышами и поблёскивающими прямоугольниками окон, и запорошённые инеем палатки, в которых не одну ночь провели мы под скрипучий голос пурги, и протоптанные в снегу дорожки привычных маршрутов в кают-компанию и к соседям.

Семнадцатого апреля среди опустевшего лагеря осталась одна кают-компания. Радиостанция перенесена в палатку магнитологов на другой стороне льдины. В последний раз гидрологи измерили глубину – 3458 метров – и улетели. Только астрономы и метеорологи ведут научные наблюдения до самой последней минуты. События развивались так стремительно, что дежурные убывали на материк, не успев закончить очередную вахту.

Сегодняшние, последние, координаты станции – 85˚59,8' северной широты, 32˚53' западной долготы. Мы продрейфовали 376 дней, пройдя путь свыше 2000 километров.

Торжественно спускается флаг.

В 19:12 последняя группа людей вылетела из лагеря на подскок.

Размашистым почерком Алексей Фёдорович сделал последнюю запись в вахтенном журнале: «Вахтенный журнал закрыт. Начальник дрейфующей станции СП-3 Трёшников».

И в это самое время, как бы приняв из наших рук эстафету ледяной вахты, советские учёные подняли «серпастый, молоткастый» флаг нашей Родины на 82-й параллели, на дрейфующей станции «Северный полюс – 5».

…Самолёт ложится курсом на юг. Прощай, полюс!

В.Г. ВОЛОВИЧ – создатель медицины выживания

Мне довелось работать под руководством В.Г. Воловича вначале как адъюнкту, затем как научному сотруднику и впоследствии возглавлять «непотопляемую и непромокаемую лабораторию выживания» (определение ввёл в обиход И.П. Бобровницкий) ГНИИИ АиКМ после его ухода. Тесная связь с Виталием Георгиевичем eго бывших сотрудников и соратников оставалась всегда, и поныне они достойно развивают его идеи в медицине выживания. В юбилейный год нас объединило чувство благодарности к учителю за открытие новых путей в науке, возможность пройти рядом с ним достойный и захватывающий жизненный путь в мир потрясающих натурных экспериментов, ярких и сильных ощущений, а также показать, что его идеи живут и развиваются.

Мы ценили его умение общаться (по-видимому, сказывалась наследственность – его аристократичные предки), он источал удивительное человеческое тепло, был позитивным и жизнерадостным, тонким психологом, обладал развитой интуицией. В любой компании Волович оказывался центром внимания. К каждому быстро находил подход, придерживался высоких моральных принципов, которые, если нужно было, излагал с использованием сотен остроумных сюжетов, без занудства.

К началу 80-х годов прошлого столетия медицина выживания благодаря Виталию Георгиевичу Воловичу прочно заняла своё место в деятельности ГНИИИ АиКМ, а институт стал непрекаемым авторитетом в исследованиях и строгим цензором во всех научно-практических разработках, касающихся профессионального здоровья лётного состава военной авиации и отряда космонавтов. И после его ухода из института в 1983 году лаборатория поддерживала связь со своим бывшим руководителем, продолжала успешно развивать и углублять его идеи. Даже в «лихие девяностые», когда научные разработки в стране сокращались до минимума, проблема выживания сохранялась в институте в числе нескольких приоритетных научных направлений.

В.Г. Волович обосновал государственный стандарт, который определяет понятие «выживание членов экипажей летательных аппаратов», и в 1980 году довёл его до утверждения и издания. Выживание члена экипажа после вынужденного покидания летательного аппарата он представил как целенаправленную активность в условиях автономного существования в различных климатогеографических районах.

Автономное существование лётчика или космонавта имеет два взаимосвязанных измерения: резерв времени выживания и срок спасения. Предметом медицины выживания является состояние человека в условиях автономного существования и возможность обеспечить условия для сохранения жизни и здоровья в течение срока спасения. Образно говоря, критерием выживания является состояние, при котором тело позволяет, мышление направляет, а душа поддерживает мотивацию к активности по спасению. Мы использовали такую модель в разработанной по заказу поисково-спасательной службы компьютерной программе, определяющей резерв времени выживания экипажа (возможный срок поиска) в зависимости от климатогеографического района, метеоусловий и типа ЛА (штатного снаряжения).

Для моделирования условий выживания лётчиков и космонавтов применяли термокамеры, кабину спускаемого аппарата, а также специальные бассейны с холодной водой. Но окончательную оценку наших усилий по развитию медицины выживания мы получали в натурных экспериментах в Арктике и Антарктике, в пустынях, горах и морских акваториях. Состояние испытателей анализировали общепринятыми в физиологии и медицине методами, а также применяли телеметрию и тепловизионную диагностику.

Очевидно, что члены экипажа в безлюдных и труднодоступных районах подвергаются воздействию многих опасных факторов среды: экстремальные температуры воздуха и холодная вода, штормовые ветры и волны, прямая инсоляция, непреодолимый ландшафт, а также агрессивные животные и токсичные растения. Эти факторы воздействуют комплексно и часто одновременно при отсутствии защиты, укрытий, воды и пищи. В то же время очень важна в условиях выживания автономность, необходимость рассчитывать только на собственные силы и сохранение активности в течение срока спасения.

В связи со сложностью и многофакторностью экстремальных условий выживания в исследованиях применяется системный подход. Он включает изучение переносимости экстремальных факторов среды, изучение резервных возможностей человека и т. п. Например, влияние быстрой и медленной систем мышления на принятие решений в экстремальной обстановке; специальной подготовки и жизненного опыта, психоэмоциональной устойчивости.

Было выяснено, что для сохранения способности к действиям по спасению необходимо поддерживать физическую работоспособность на уровне выполнения работы средней тяжести, критическим был уровень ниже 30 % от исходного. Однако выживание человека зависит не только от его физической работоспособности.

Для полезной активности человек должен преодолеть психологический шок первых часов острой фазы выживания, сохранить необходимую ясность и глубину мышления, не совершать неадекватных действий под влиянием состояний апатии, гнева или ярости. А в последующем преодолевать и фрустрацию, кажущуюся безнадёжность от возможной неэффективности отдельных действий, усиливающуюся, если у человека нет опыта и подготовки. Только сохраняя необходимый контроль над психоэмоциональным состоянием, член экипажа сможет принимать адекватные решения в изменяющейся обстановке. Исследования нобелевских лауреатов последних лет (Д. Канеман, Н. Талеб) показывают роль опыта и подготовки в эффективном применении «быстрой» (первой) и «медленной» (второй) систем мышления человека с учётом вероятного появления неожиданных и нелогичных с точки зрения обыденного опыта конкретного человека обстоятельств, так называемых «чёрных лебедей».

В преодолении дистрессов выживания и переносимости экстремальных воздействий важную роль играет вегетативная регуляция функций. В строгих контролируемых лабораторных экспериментах учёные под руководством В.Г. Воловича доказали, что можно значительно повысить переносимость экстремальных факторов, применяя биообратную связь. Так, переносимость гипертермии повышалась до 150 %, а переносимость укачивания возрастала в 2–3 раза. Переносимость охлаждения при применении фармсредств повышалась до 150–200 %.

Изучая возможность длительного (до 28 суток) выживания экипажей стратегической авиации после вынужденного приземления в Центральном арктическом бассейне, мы провели два комплексных эксперимента, в том числе один на острове Среднем в Карском море, а также ряд экспериментов на островах архипелага Земля Франца-Иосифа. В частности, разработан и испытан состав десантируемого аварийного запаса, а также штатный ДАЗ-ГП (десантируемый аварийный запас группового пользования). Один из наиболее опасных факторов в Арктике – холод. В результате эксперимента выяснилось, что уровень общей теплозащиты (убежище, снаряжение, парашют) для длительного выживания экипажей в Арктике должен быть не ниже 9 кло (единица теплоизоляции одежды).

По-настоящему удивительные результаты достигались систематической комплексной подготовкой. Например, команда путешественников под руководством почётного полярника России В.С. Чукова впервые в мире смогла осуществить автономный лыжный переход от берегов России до Канадского архипелага через точку Северного полюса. Переход продолжался 118 дней, а на старте на каждого участника приходилось по 200 кг различных грузов. Или, к примеру, Елена Гусева, занимавшаяся зимним плаванием несколько лет, плыла 2,5 часа под наблюдением сотрудников лаборатории в воде с температурой 6 °C. Такие результаты уже на порядок превышали нормы и показывали, что резервные возможности человека и способы их задействования при выживании изучены недостаточно.

С целью подготовки полярной группы Экспедиционного центра «Арктика» был успешно применён разработанный нами курс психофизиологической подготовки, который включал гипоксическую и гиперкапническую тренировки, биофидбэк, восточные психотехники и рефлексотерапию.

Невозможно переоценить и вклад штатных и нештатных испытателей в непосредственное определение особенностей автономного существования и пределов выживания. История экспериментов по выживанию и автономных экспедиций Экспедиционного центра «Арк- тика» содержит немало случаев тяжёлых повреждений и даже летальных исходов. Глубокие обморожения и нападения белых медведей в Арктике, тепловые обмороки и запредельная дегидратация в жарких пустынях, психологические срывы (аффекты, депрессивные состояния), тяжёлые клинические последствия длительных экспериментов – это малая толика реальных угроз здоровью каждого испытателя. Порой скрытые завесой секретности или договорных отношений, эти самоотверженные солдаты науки выносят на себе всю тяжесть экстремальных условий экспериментов, обеспечивая уникальными данными науку выживания. Определение достойного статуса испытателей и исследователей позволит привлечь свежие силы и достичь новых прорывных результатов в медицине выживания.

И все эти современные открытия, разработки и тенденции научных исследований были заложены в деятельности выдающегося полярника, врача, учёного Виталия Георгиевича Воловича, 100-летие которого его ученики и соратники, а вместе с нами и широкая общественность, отмечают в 2023 году.

В.Г. Волович был не только видным учёным, выдающимся экспериментатором и организатором в авиакосмической и арктической медицине, он был уникальным, смелым, достойным человеком, наделённым многими талантами как в научном поиске путей сохранения здоровья и жизни людей в экстремальных ситуациях, так и в простом человеческом общении.

Память о нём должна быть сохранена в летописи великих достижений отечественной медицины, авиации и космонавтики, мира путешествий, а в сердцах его друзей, соратников и учеников – останется навсегда.

Ю.А. ГОЛЬЦЕВ

врач-профпатолог ФГБУЗ ЦМСЧ № 119 ФМБА России

Москва. Кремль. Декабрь 1951 г. Слева направо:

3-й ряд: 2-й слева Б. Осипов, В. Перов, Д. Морозов, А. Дмитриев, И. Котов, М. Комаров, Г. Яковлев, Н. Миляев, А. Ануфриев. 2-й ряд: В. Волович, В. Аккуратов, М. Водопьянов, И. Будкин, Н. Шверник, А. Кузнецов, М. Чибисов, М. Козлов, А. Дралкин. 1-й ряд: 2-й слева И. Петров, 4-й слева З. Гудкович, Е. Толстиков, М. Никитин, А. Соколов, М. Ходов

Маршруты дрейфующих станций

СП-2: лагерь после катастрофы

1 – баллоны с газом;

2 – склады продовольствия;

3 – ветряк;

4 – жилая палатка;

5 – радиостанция;

6 – радиомачта;

7 – жилая палатка ледоисследователей;

8 – жилая палатка гидрологов;

9 – камбуз;

10 – мастерская;

11 – палатка магнитологов с приборами;

12 – баня;

13 – жилая палатка магнитологов;

14 – снежный футляр для защиты от ветра астрономических приборов;

15 – магнитный павильон;

16 – рабочая палатка ледоисследователей;

17 – снежный домик;

18 – ледоисследовательская площадка;

19 – градиентная мачта;

20 – метеорологическая площадка;

21 – рабочие палатки гидрологов;

22 – туалет.

Чёрными линиями изображены трещины, возникшие 4 февраля; пунктирными – трещины, образовавшиеся 18 февраля.

ОСНОВНЫЕ ПЕЧАТНЫЕ ТРУДЫ В.Г. ВОЛОВИЧА

1. Год на полюсе. М.: Сов. писатель, 1957.

2. Жизнеобеспечение экипажей летательных аппаратов после вынужденного приземления и приводнения. М.: Наука, 1976.

3. Человек в экстремальных условиях природной среды. М.: Мысль, 1983.

4. Космическая биология и медицина. М.: Наука, 1987.

5. С природой один на один. М.: Воениздат, 1989.

6. Основы космической биологии и медицины. М.: Наука, 1994.

7. Милитаризм и экология. М.: Мысль, 1995.

8. Академия выживания. М.: Толк, 1996.

9. Руководство для авиационных врачей. М.: Медицина, 1996.

10. Засекреченный полюс. М.: ТЕРРА, 1998.

11. Энциклопедия выживания. М.: ТЕРРА, 2001.

12. Наука выживать. М.: Академкнига, 2004.

Примечания

1

) Летом 1932 года советская экспедиция на ледокольном пароходе «Сибиряков» под руководством О.Ю. Шмидта впервые в истории полярного мореплавания в одну навигацию прошла Северо-Восточным проходом (Северный морской путь) из Архангельска в Тихий океан за два месяца и пять дней.

2

) КАПШ-1, КАПШ-2 – круглая арктическая палатка Шапошникова. Куполо- образная палатка относительно небольшого веса, легко собирающаяся, не требующая отдельных креплений ко льду. В случае если лёд под ней трескается, её легко можно перенести на новое место. КАПШ-1 (рассчитана на 6 человек): площадь пола – 12,5 м^2, кубатура – 16,75 м^3, высота в центре – 2 м, общий вес с каркасом – 68 кг. КАПШ-2 (рассчитана на 18 человек): площадь пола – 20,5 м^2, кубатура – 29,25 м^3, общий вес с каркасом – 90 кг.

3

) «Летучая мышь» – разновидность герметичного негаснущего фонаря, которым можно пользоваться в ветреную и влажную погоду.

4

) Пири Роберт (1856–1920) – американский полярный исследователь, возможно, первым достигнувший Северного полюса 6 апреля 1909 г.

5

) Врангель Фердинанд Петрович (1797–1888) – русский полярный исследователь побережья Северо-Восточной Сибири.

6

) Пайер Юлиус – известный полярный исследователь, возглавивший австро-венгерскую экспедицию 1872–1874 гг. на архипелаг Земля Франца-Иосифа.

7

) Джексон Фредерик Джордж – руководитель британской экспедиции, направленной для изучения природы Земли Франца-Иосифа в 1894 г. По счастливой случайности к их лагерю вышли Нансен и Иогансен, зазимовавшие на архипелаге после безуспешной попытки достигнуть Северного полюса на лыжах.

8

) Франклин Джон (1786–1847) – известный английский полярный исследователь, возглавивший в 1845 г. экспедицию для отыскания Северо-Западного прохода. Экспедиция погибла от голода и холода, и останки её участников были обнаружены лишь много лет спустя.

9

) Седов Георгий Яковлевич (1877–1914) – лейтенант российского флота. Организатор экспедиции к Северному полюсу в 1912–1914 гг. на судне «Святой Фока».

10

) Русанов Владимир Александрович (1875–1913) – русский полярный исследователь. Руководитель ряда экспедиций, изучавших Новую Землю. Последняя его экспедиция на судне «Геркулес» погибла при попытке пройти Северо-Восточным проходом.

11

) Брусилов Георгий Львович (1884–1914) – лейтенант российского флота, гидрограф. Руководитель экспедиции на паровой яхте «Святая Анна», исчезнувшей среди льдов Баренцева моря. Из всего экипажа яхты уцелели только штурман Альбанов и матрос Конрад, добравшиеся до Земли Франца-Иосифа.

12

) Толль Эдуард Васильевич (1858–1902) – известный полярный исследователь, посвятивший себя изучению морей и островов восточного сектора Арктики. Погиб при переходе по льдам с острова Беннетта на Новосибирские острова в 1902 г.

13

) Де-Лонг Джордж Вашингтон (1844–1881) – американский полярный исследователь, командир яхты «Жаннетта».

14

) Де Ламартиньер Пьер-Мартин – врач датской экспедиции (1653), направленной для изучения северных берегов Новой Земли и Шпицбергена.

15

) Здесь я нахожусь, здесь я и останусь (французская пословица).

16

) Так у автора. Скорее всего – 169˚54' западной долготы.

17

) Расмуссен Кнуд Йохан Виктор (1879–1933) – известный датский полярный исследователь, гренландец по рождению. Его многократные экспедиции в Гренландию и на Канадский Север собрали огромный этнографический материал о жизни эскимосов.

18

) Стефанссон Вильялмур (1879–1962) – один из выдающихся полярных исследователей современности, канадец. Организатор ряда полярных экспедиций, одна из которых, получившая название Канадской арктической экспедиции, продолжалась свыше 5,5 лет, автор замечательной книги «Гостеприимная Арк- тика».

19

) Психрометр Ассмана – прибор для определения относительной влажности воздуха. Он состоит из двух термометров: «сухого» и «влажного». На «влажный» надевается батистовый мешочек, который смачивается дистиллированной водой. Чем меньше влажность воздуха, тем быстрее испаряется вода, охлаждая ртуть. По разности показаний термометра по специальным пси- хрометрическим таблицам рассчитывается влажность воздуха.

20

) Суперкарго – помощник капитана, ведающий грузами.

Content

Виталий Георгиевич Волович
Полярные дневники участника секретных полярных экспедиций 1949–1955 гг

Предисловие

Часть 1 С парашютом на полюс

С парашютом на полюс

Северный полюс – Москва

Часть 2 Засекреченный полюс

Мечты сбываются

Дневник

Ядовитые медведи

Дневник

Коварный враг полярников

Полярная ночь

Новая кают-компания

Быть или не быть

Дневник

Потоп

Дневник

Дела житейские

Дневник

Смех – драгоценный дар

Дневник

Человеческий фактор

Дневник

Великое торошение

Дневник

Эвакуация среди торосов

Дневник

На новой льдине

Дневник

Эпилог

Часть 3 Год на полюсе

В.Г. ВОЛОВИЧ – создатель медицины выживания

Примечания