Лутц Бассман

Блэк Виллидж

© Éditions Verdier, 2017

© В. Е. Лапицкий, перевод, 2023

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2023

© Издательство Ивана Лимбаха, 2023

* * *

1. Нуар 1

Медленно, очень медленно Гудман пытался добыть свет. Он уже несколько лет носил в недрах своих карманов крупицы пороха и катышки жира, оберегал их от дождя и пыли и никогда не пытался выменять на них еду, даже в самых крайних случаях. Он сберег их от всех катастроф, предвидя, что наступит момент, когда темнота станет для нас нестерпимой, и с самого начала путешествия, годами ранее, уже говорил нам об этом. Он всячески превозносил их достоинства, используя такие выспренные выражения, как «светоносное сало», «дивно светящиеся жиры», «малодымные порохá» и тому подобное. Мы долго ждали, успокоенные тем, что знали: на теле Гудмана остается про запас этот спасительный огонь. Регулярно, по крайней мере раз в полгода, Гудман расхваливал нам сокровища, которыми обладал, и обещал сполна ими воспользоваться, когда мы уже не сможем больше просто идти через опасности, через неисчислимые страхи и мрак. И вот этот час настал.

Мы, каждый из нас, слышали, как Гудман неловко просыпает свои порошки, которые он прятал в зачастую не подходящих для этого коробкáх и коробочках или солонках, чьи траченные временем крышки обманывали его ожидания, сопротивлялись, а потом крошились у него под пальцами. Вокруг нас рассыпались пущенные на ветер, бесполезные порошки. Гудман, в центре внимания, ничего не говорил, не кряхтел от досады, но нам было слышно его все более натужное дыхание, мы страдали, сопереживая ему, и вместе с ним ощущали ужас этой череды неудач, которые грозили затронуть нас, нас поразить, ввергнуть в уныние и отчаяние в равной степени и его, и нас. Крохотные пакетики лопались, стоило поднести к ним подушечку пальца или кончик ногтя; малюсенькие коробочки не открывались, они сопротивлялись все же осторожным попыткам Гудмана, потом падали на землю и ломались, трескались, с кротким придыханием высвобождая невозвратное облачко. По этим звукам мы заключили, что находимся на каком-то настиле, на мостовой из прочной древесины, на надежных мостках или театральных подмостках. Гудман, не теряя терпения, открывал пакетики со светоносным салом, замедлял свои движения в надежде медлительностью достичь с ним взаимопонимания. Все тщетно.

Затем на левой руке Гудмана вспыхнул огонек, величиной с семечко сои и ничуть его не ярче, с тыльной стороны его левой ладони, почти в развилке между большим пальцем и безымянным.

– Не приближайтесь, – приказал Гудман.

– Осторожно, – сказал я. – Если огонь займется, твоя рука сгорит.

– Нужно, чтобы пламя перекинулось на жир, – сказала Мириам, наша сестренка. – Если огонь перекинется тебе на руку, она загорится.

– Ну и что? – спросил Гудман.

– Возьми жира, – посоветовала Мириам.

– Нет никакого жира, – сказал Гудман. – Весь жир пропал. Не приближайтесь.

В неподвижности прошел час. Пламя колебалось между небытием и несбыточностью, и мы не хуже Гудмана в растерянности понимали, насколько оно слабо, в такой растерянности от его, огня, слабости, что все, все трое, оставались парализованными и почти бездыханными. Пусть и не замечая на протяжении лет ни малейшего отсвета, мы сознавали, что этот ничтожный проблеск может с секунды на секунду угаснуть и что еще ничто не зажглось, по крайней мере в том смысле, который обычно придается этому слову. Левая рука Гудмана не дрожала, но была освещена так скудно, что достаточно было по недосмотру моргнуть, чтобы потом не обнаружить ее на черном фоне, который прощупывали наши глаза. Чуть моргнешь – и она исчезала.

– Не приближайтесь, – вновь призвал Гудман.

Мы не приближались. По ряду причин. Первая состояла в том, что мы уважали друг друга, и когда один из нас высказывал свое мнение в форме приказа, мы следовали ему без обсуждения. Вторая сводилась к тому, что Гудман уже много месяцев как взвалил на себя техническое руководство нашей группой и тем самым был облечен властью, заведовал нашим общим существованием. Третья же заключалась в том, что нам нужно было любой ценой сохранить этот шанс на свет и, стало быть, ни в коем случае не подвергать его угрозе неуместным движением.

Прошел второй час, потом со стороны пламени и Гудмана, со стороны прожигаемых костей Гудмана, со стороны его усталой плоти, его белесых сухожилий, со стороны его твердой, как у мумии, кожи с ее трещинами, с ее старыми-старыми трещинами, донесся звук: пламя таки занялось.

– Пламя занимается, – прокомментировала Мириам.

– Да, – сказал Гудман. – Но не думайте, что мы свое отыграли.

– У тебя сгорит рука, – сказал я.

– Не думайте, что мы свое отыграли, – повторил Гудман.

У него была странная интонация.

– Двигайтесь только по моему указанию, – подытожил он.

Теперь, когда занялось пламя, наконец стало видно его лицо. Ну и наши лица тоже. Мы уже так давно шли без света, что сама мысль о том, что можно обладать физиономией, вернулась к нам как грубый, заставивший окаменеть от своей непристойности факт. Мириам кусала губы, чтобы не взвыть от ужаса. У Гудмана была голова взлохмаченного волка, искромсанная голова с чернеющими на дне запавших глазниц глазами, наблюдательными и грезящими одновременно. Мириам уже не выглядела как оставшаяся у нас в памяти принцесса из дортуара, ее наполовину человеческую мордочку обезобразила короста копоти, месяцами осаждавшейся и въедавшейся в кожу; глаза прятались под густыми, расхристанными ресницами, казалось, они жалким образом светятся, будоражимые всплесками безумия. Что до меня, как поведала потом Мириам, по моему виду можно было подумать, что меня просмолили, а потом избороздили каким-то зазубренным инструментом, например гребнем. Ничуть не лучше были и наши тела.

– Я вижу ваши лица, – сказал я.

– Хватит, Тассили, – сказал Гудман. – Не думай, что мы свое отыграли.

– Но свет именно для этого и служит, – сказал я.

– Для чего? – вмешалась Мириам.

– Для игры, – сказал я.

– Вовсе нет, – сказал Гудман. – Если он для чего-то и служит, то разве что для начала.

Гудман состроил от боли гримасу, потому что пламя норовило подкормиться пальцами его левой руки, которой он размахивал теперь как факелом.

– Ты рискуешь выгореть, – заметила Мириам.

– Это медленный, запредельно медленный огонь, – объяснил Гудман. – Тут хватит на дни и даже на годы. Хватит, чтобы освещать всех нас до самого конца. Я имею в виду, до тех пор, пока мы не сможем выйти отсюда.

Вот отсюда.

Теперь окружающее несколько прояснилось. Мы находились внутри траншеи, целиком выложенной еловым, надо полагать, кругляком с тщательно обрубленными сучьями, плотно подогнанным друг к другу за исключением амбразуры, рядом с которой я находился, но за ней открывался совершенно черный пейзаж, то ли земля, то ли очередной черный окоп, параллельный тому, что мы занимали.

Несколько мгновений мы не произносили ни слова. Несколько мгновений, для нас это могло означать несколько минут, или несколько недель, или того больше. Согласно Мириам, согласно тому, что она объясняла нам много раньше, время вокруг нас протекало бессвязными сгустками, вне шкалы длительности, большими и малыми отрыжками, осознать которые нам было не дано. По ее теории, мы вступили не только в мир мертвых, но и в текущее с перебоями время, которое ни к чему не ведет. Так как мы не вполне понимали, что она имеет в виду, Мириам делала упор на отсутствии непрерывности, на жестоких разрывах, на незавершенности любого момента, как долгого, так и краткого. Незавершенность была единственным ритмом, за который мы могли бы зацепиться, чтобы соразмерить оставшееся от нашего существования, единственной формой измерения внутри кромешной тьмы. Чем больше она пыталась описать нам в деталях временную структуру, которая была у нее в голове, тем меньше мы понимали основы этой структуры. Мириам раз за разом начинала было объяснять, потом, обескураженная, отказалась от попыток нас убедить. Однако спустя какое-то время, спустя, скажем, год или два, может быть, меньше, может быть, больше, мы опробовали ее соображения на практике. Мы поступили так по дружбе, от нечего делать и из коллективного любопытства. Поскольку в окружавшем нас мраке было не найти лучшей материальной зарубки, нежели слово, каждый из нас в свой черед произносил речь. Идея состояла в том, чтобы сочинить рассказы, сказни, вывести на сцену каких-то персонажей, явившихся почти что ниоткуда или из наших совсем смутных воспоминаний, и в первую очередь посмотреть, сможем ли мы довести свои истории до конца и тем самым опровергнуть теорию незавершенности, которую продолжала защищать наша сестренка. Но, независимо от нашей воли, эти истории внезапно и словно бы без всякой причины прерывались, и не было никакой возможности подхватить их. Когда мы пытались продолжить, они оказывались разорванными, зачерненными и недоступными. Продолжение как не появилось, так более и не появлялось. Это уже не сказни, с досадой заключила однажды Мириам, это прерывни. Мы пришли к согласию относительно этого термина, и время от времени один из нас останавливался прямо на ходу, призывая других усесться, послушать и еще раз попытать речь. За редким исключением феномен внезапного разрыва не заставлял себя долго ждать.

Вот в какое время мы продолжали существовать, дожидаясь, когда сможем отсюда выбраться, или, скорее, ожидая того, что должно произойти и что могло быть только угасанием.

Я начал вглядываться в лежащее по ту сторону от амбразуры.

– Там все черным-черно, – сказал я. – Абсолютно ничего не видно. Возможно, это еще один окоп вроде нашего, или срез земли, или параллельная кромешная тьма.

– Там это где? – спросила Мириам.

– Тут есть дыра, – сказал я. – Я смотрю через дыру.

Мириам зашевелилась.

– Где ты видишь дыру? – спросила она.

2. Нуар 2

В продолжение самых первых минут да и первых месяцев похода в кромешной тьме мы не придавали большого значения вопросу о длительности нашего там пребывания. Знать, как протекает время, казалось последней из наших забот. Прежде всего нам нужно было познакомиться и привыкнуть друг к другу.

Мириам, например, долгое время оставалась отстраненной и холодной. Она обращалась к нам с какой-то запредельной настороженностью, не позволяя себе выказать никаких признаков растерянности. Дело в том, что ей нужно было убедиться, что она не подвергнется насилию, сексуальному или какому еще, со стороны двух сопровождающих ее мужчин, иначе говоря, со стороны меня и Гудмана, и в окружавшей нас полной темноте ей было трудно составить впечатление о том, что мы собой представляем как личности. При жизни мы входили в одну организацию, но состояли в разных службах, что не оставляло нам никакой возможности познакомиться. Она знала, что все мы, как члены Партии, разделяли одни и те же этические принципы братства и сочувствия. Но теперь, когда мы втроем оказались опрокинуты в черный как уголь, зыбкий, непредсказуемый, страшный мир, могла ли она быть уверена, что мы не превратимся в тот или иной момент в рыщущих демонов, в монаховмачистов или, того хуже, в незнамо какие сосуды похоти, в агрессивных и плаксивых полулюдей, распираемых спермой? Я сам был терроризирован, осознав, что вершить этот лишенный всяких надежд переход мне предстоит не в одиночку. Я не боялся, что мне придется сражаться с внезапно настигнутыми смертоносным безумием сотоварищами, так как до скитаний по кромешной тьме все же приобрел вполне сносный технический уровень, и мне казалось, что я смогу, как в былые времена, разобраться в случае намечающейся стычки. Нет, я страшился, что мне придется выдерживать болтовню былых коллег, совершенно не приспособленных к одиночеству, пытающихся разделить с другими свой ужас, свои моральные страдания и отсутствие будущего. Более всего меня страшило, что я столкнусь с обычным для паникеров недержанием речи. Полагаю, что подобные опасения относительно нашего психического или морального одиночества обуревали также и Гудмана. Он провел первый месяц в упорном молчании, не задав ни единого вопроса после того, как мы сообщили ему данные о себе и обстоятельствах своей кончины.

Мучительные первые шаги. Как бы там ни было, мы мало-помалу приспособились быть вместе. Стоило нам преодолеть взаимную подозрительность, преодолеть и забыть, как мы сложились в добротную группу, ощупью пробирающуюся к небытию, сплошь и рядом задерживая дыхание, с поднятыми или опущенными вéками в сердце черной как смоль тьмы. Мы считались друг с другом, и между нами царила не знающая полутонов солидарность, суровая нежность товарищей или мертвецов.

Не буду останавливаться на трудностях адаптации к нашей новой среде. У нее были свои подъемы и спады, даже если принято считать, что миры, где ты приземляешься по окончании жизни, отличаются тем, что в них обнуляются противоположности, и, следовательно, ни подъемов, ни спадов там быть не может. Чистая спекуляция более или менее озаренных буддистов, вся эта история про противоположности, которые накладываются друг на друга или не имеют больше места. Наша реальность не настолько прямолинейна. Верх существует в ней точно так же, как и низ, или, по крайней мере, по ходу дела возникают все основания так предполагать. Нет никакого небесного свода, ни зги не видно, все черным-черно, но ты в самом деле находишься на дне чего-то, когда шагаешь, находишься на дороге, которая тянется по горизонтали, по низам, на низовой дороге. Ощущаешь ее под ногами, а не над головой. Это очевидно. В то же время если ты, например, хочешь знать, по чему, по чему в точности ты шагаешь, догадаться об этом можно только примерно. Что за материю ты топчешь и пересекаешь. Порой кажется, что вы проходите сквозь плотную сажу, порой – что шагаете по мелкому шлаку или по песку, по гулкому настилу, по бетонным плитам, по вспаханной земле или по покрытой мхом жесткой почве, или по пеплу, или по свалке запыленной ткани, повязок и лоскутьев, которые наматываются вокруг лодыжек и тащатся потом за вами на протяжении часов или дней.

Часов или дней.

Вот мы и подходим к делу. Куда более чем неровности почвы нас угнетала неравномерность времени и того, как оно длится. Может, и не угнетала, но уж точно беспокоила. Поначалу, как я уже говорил, мы не придавали этому особого значения. В первоочередные задачи не входило установить хронометраж нашего скитания, не говоря уже о календаре: это понятие раз и навсегда улетучилось в непроглядных потемках. Едва успев привыкнуть к присутствию других и к странности нашего продвижения, мы стали предпринимать попытки отмерить время, скорее в силу атавизма, чем в попытке уважить какой-то там временной распорядок, а может быть, из нездорового любопытства, не знаю. Наше дыхание казалось слишком подверженным случайностям, чтобы играть роль эталона. Нам не раз случалось в какой-то момент прокачивать туда-сюда наши легкие, заставляя их работать с известной регулярностью, а потом переставать наполнять их и опустошать, и все это не отдавая себе отчета. Внезапно мы замечали, что прошли километры, так и не переведя дыхание, а нашим легким на это наплевать.

В отсутствие любой другой единицы исчисления мы могли бы считать свои шаги, но процедура эта была чересчур нудной, а с другой стороны, мы продвигались медленно, часто оступаясь и делая паузы. Мобилизовать свой рассудок ради пустой последовательности чисел нам претило, и, даже когда мы все же предпринимали такую попытку, очень скоро мысленно сбивались на другие темы, которые казались не такими отталкивающими: мы предавались воспоминаниям, размышлениям о нашей органической природе, погружались в интимные области воображения или вызывали в памяти триумф Партии вне кромешной тьмы и пришествие счастливого общества всеобщего равенства.

Расставлять словесные вехи в смутной и темной материи, из которой складывалось вокруг нас время, предложила Мириам. Мы могли бы, объявила она, наговаривать вслух истории и в дальнейшем использовать их в качестве ориентиров. Гудман пришел в восторг. В прошлом он не раз выступал на публике в рамках собраний и других мероприятий и, как мы с Мириам, издал под вымышленным именем несколько сборников стихотворений и повестей. Нам достанет литературной энергии, чтобы напитать наши словоизлияния. Идея тем более воодушевляла, что мы увидели в этом средство оживить однообразие нашего путешествия. Мы сможем подсчитывать свои рассказы, думал я про себя, запоминать их порядок, установить исходя из этого решетку, способную откалибровать течение времени. И даже, в более краткосрочной перспективе безотлагательно, сможем измерить более сжатый промежуток длительности, вернуться к понятию часа, получаса, четверти часа, соотнося длину текста со временем, необходимым, чтобы огласить его перед слушателями.

Усевшись рядом, колено к колену и чуть ли не бедро к бедру, мы предоставили начать всю эту антрепризу Гудману. Он очертя голову пустился в какое-то приключение, обещавшее многочисленные перипетии, запустил историю убийцы, чье имя, впрочем, было довольно схоже с его собственным. Эдцельман или Фишман, мне кажется. Я забыл. Его задание выполнено, убийца садится на мотоцикл и исчезает в ночи.

У Гудмана был хриплый, как ручеек пыли, голос, но он выговаривал фразы с тщанием подлинного рассказчика. Я был вял; с удобством развалившись среди сажи, ощущал теплоту почвы у себя под ягодицами или тем, что занимало их место, и был готов сопровождать убийцу в следующем эпизоде – встрече с работодателем, новой вспышке насилия или в следующем свидании со смертью, – когда заметил, что нас окружает тишина. Я не заснул – бывало, мы переживали достаточно близкие к дремоте переходы к пустоте, но никогда не спали. И тут, вместо того чтобы нежиться на земле, выслушивая захватывающую историю, оказалось, что я шагаю по дороге, которая скрипит у меня под ногами, как будто мостовая исчезла под слоем подтаявшей, хрупкой и звучной соли. Было жарко. Мы шли, не открывая рта. Ни слова, только скрип нашей обувки, давящей эту хрусткую поверхность.

– Я не расслышал конец истории, – проворчал я через мгновение-другое.

– Конец, – заметила Мириам. – Как будто такое еще может где-то существовать.

Мы продолжали шагать, еще несколько тысяч шагов, не иначе. Все молчали.

– Все, эта система больше не работает, – сказал Гудман. – Время прерывается когда угодно и как придется.

– Истории остаются, – утешила его Мириам. – По крайней мере, в памяти хранится их начало.

– Да, во всех подробностях, – сказал я. – Но не то, что происходит потом.

– Да прямо уж, что там происходит потом, – подколола Мириам.

– Эта система больше не работает, – повторил Гудман.

3. Корконуфф как-то там

Толстяк лавировал среди лежащих вповалку тел. Раза два или три споткнулся о чьи-то ноги. Коридор был узким, скудно освещенным. Почти все, даже толстяк, были одеты в полосатые хлопчатобумажные хламиды, от которых несло пылью, нескончаемыми скитаниями и нищенским пропитанием. В полутьме толстяку было трудно отличить ткань от плоти. Когда он на них наступал, лежащие толком не протестовали. Они постанывали, чтобы сообщить, что существуют и что им сделали больно, но с их губ не срывалось ничего хоть как-то похожего на фразу.

Толстяк прошел вдоль всего коридора, толкнул меня носком ноги, остановился перед дверью и испустил вздох, будто последние полминуты сдерживал дыхание. У него были лоснящиеся волосы цвета воронова крыла, лицо усеивали капельки пота. Я приподнялся, опершись на локоть, чтобы к нему присмотреться, и теперь видел его во всех подробностях. По его голым икрам тоже тек пот. Ноги в сандалиях были покрыты пятнами грязи. От него пахло пряной пищей, куриной кровью, луком. Он пригладил волосы и постучал, когда чей-то голос дал ему разрешение, повернул дверную ручку, с некоторой настороженностью вошел внутрь и закрыл за собой дверь. Я успел заметить дневной свет в большой комнате. Затем нас снова окружила полутьма.

Опять потянулось сонное ожидание. Кто-то поднялся, отчаявшийся или мучимый неотложной нуждою, и, споткнувшись о нескольких скрючившихся спящих, которые заграждали ему дорогу, повернул направо на лестничную площадку и исчез. Вновь воцарилось спокойствие. Единственная в коридоре лампочка время от времени потрескивала, затухая и угрожая лишить даже и своего зеленоватого ореола. Воздух застоялся. Сорок или пятьдесят секунд я сопротивлялся, потом опять канул ко дну.

Я прибыл тремя днями ранее и занимал лучшее место, прямо перед дверью. Когда ко мне в коридоре стали присоединяться другие кандидаты, никто не оспаривал мое положение. Очередь образовалась втихую и без жульничества. Она доходила теперь до первого этажа и подчинялась возникшей стихийно коллективной дисциплине. Можно было отойти на несколько минут, чтобы попить из крана во дворе или опорожнить мочевой пузырь или желудок, никто не пользовался этим, чтобы продвинуться на полметра и незаконно занять покинутое вами место.

Внезапно я вынырнул из бессознательного состояния. Толстяк приоткрыл дверь и толкал меня в плечо своей сандалией.

– Что такое, этот что, уже помер? – донеслось до меня.

Я тут же встал, вытянулся перед толстяком по стойке смирно. Он оказался одного со мной роста и посмотрел мне в глаза, не скрывая брезгливости. Я счел, что стоит попробовать отдать ему честь. Вдалеке за толстяком виднелись окна, а через них – ослепительное полуденное сияние.

– Он хоть принес свое личное дело? – обратился ко мне с вопросом толстяк, не отвечая, как и следовало ожидать, на приветствие.

Я указал на кипу у моих ног, которая уже более сорока восьми часов служила мне подушкой. Там было все, что касалось моего гражданского состояния, свидетельства о жизни, врачебные записи, ветеринарные отчеты и несколько черных рентгеновских снимков, крайне расплывчатых, но всегда казавшихся мне несколько льстивыми.

– Подбери свое барахло и ступай за мной, – приказал толстяк.

Я вышел из столбняка, нагнулся и обменялся понимающим взглядом со следующим за мной кандидатом, он тоже встал, в надежде, что меня не допустят и взамен вызовут его. Пока я собирал свои немудреные пожитки, в коридоре наметилось оживление. Наконец-то начались слушания, и информация об этом мало-помалу расходилась, вызывая волнение и смену положений. Меня внезапно захлестнуло желание все бросить, повернуть вспять, спуститься по лестнице и, выбравшись во двор, попытаться вести нормальное существование.

Я все же выпрямился и пересек порог большого зала вслед за толстяком, который, повернувшись ко мне спиной, направился вглубь.

– Дверь закрывать? – спросил я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос не дрожал.

Истолковав молчание толстяка как знак согласия, я затворил за собой дверь.

Теперь я находился перед призывной комиссией. Толстяк присоединился к ней и уселся, сопя, как буйвол. Забранное им у меня личное дело уже разлеглось в беспорядке перед двумя врачами, двумя военными, экспертом-психиатром и самим толстяком. Врачи и психиатр были в белых халатах, военные в форме. Только толстяк был одет как обычный человек, под его хламидой неприкасаемого виднелась белая футболка.

Я еще раз вытянулся в струнку, приняв, как мне думалось, позу блюдущего субординацию солдата, и дважды отдал честь рядового пехотинца, второй раз явно преувеличенным и даже фантастичным образом. Я вполне осознавал, что строю из себя шута. Так как я полагал, что все плохо кончится, мне от этого становилось легче.

Толстяк, с которого я не сводил глаз, мерил меня пренебрежительным взглядом. Остальные листали документы, которые представляли меня синтетическим образом, выставляли напоказ мою подноготную и все прошлое и избавляли на данный момент от обязанности отвечать о себе вслух.

Сквозь окна без занавесок припекало солнце. Оно не доходило ни до стола, за которым восседала комиссия, ни до того места, где стоял я, но прогревало зал так, что он превращался в печку. Двух открытых окон не хватало, чтобы освежить воздух. За исключением толстяка, который просто плавился, моих экзаменаторов жара, казалось, ничуть не беспокоила, но я уверен, что под своей формой они были мокры как мыши.

Один из врачей помахал в воздухе рентгеновским снимком и принялся изучать его, повернувшись к окну и словно отгораживаясь им от слишком яркого света. Он отпустил свой комментарий, продолжая внимательно рассматривать кадр.

– Он больше не дышит, – сказал он.

– Да ну, – откликнулся его коллега.

– Посмотри сам, – настаивал врач.

Второй откинулся назад и сощурился в сторону снимка.

– Складывается такое впечатление, – признал он.

Врач тряхнул черным листом, произведя рентгеновский звук, который ни с чем не спутаешь, потом положил снимок на стол.

– Поди знай, дышал ли он вообще когда-нибудь, – бросил он, покачав головой.

Вопросов мне не задавали. Документы переходили из рук в руки. Толстяку не предлагали что-либо прочесть или с чем-либо ознакомиться. Из этого я сделал вывод, что в рамках комиссии он играет второстепенную роль. В его обязанности, несомненно, входило приводить и выводить кандидатов и, если те не отвечают критериям, разрубить их на куски и бросить грифам согласно ритуалу небесных похорон, который посулили нам в случае неудачи и к которому мы как-никак стремились с самого начала, как и к тому, чтобы отобраться для вступления в Партию, или в отряд космонавтов, или еще того хуже.

Я уже встречал этого эксперта-психиатра, не знаю где, то ли в лагере, то ли где-то еще. По-моему, ее звали Медея Крунц. Она повела глазами в мою сторону и не остановила их на мне, как будто я был прозрачен или мое тело не заслуживало никакого внимания. Потом повернулась к военным.

– Если у него есть способности к скрытности, он их отлично утаивает, – сказала она.

– Мы не хотим, чтобы он слепо подчинялся чему бы то ни было, – проговорил угрожающим тоном первый офицер.

– Очевидно, нужно будет за этим проследить, – сказал второй.

Я увидел, что они понемногу собирают бумаги и начинают отодвигать их в сторону толстяка, наверняка для того, чтобы тот вернул их мне или сжег. Они размышляли.

– Предлагаю назначить испытательный срок, чтобы у него было время либо выдать себя, либо себя проявить, – предложил врач, который диагностировал, что я больше не дышу.

– Срок в таком случае весомый, – добавила Медея Крунц.

– Согласен, – кивнул первый офицер, который, похоже, обладал полномочиями для принятия решений. – Скажем, пятьдесят лет. А потом вновь выйдем с ним на связь.

Они выдержали короткую паузу. Теперь мое досье находилось перед толстяком. Он начал стягивать его широкой резинкой.

– А как там его зовут? – спросил первый офицер, обращаясь ко всем вокруг, но не ко мне.

– Корконуфф как-то там, – вздохнул кто-то из врачей. – Имя – язык сломаешь.

– Ну так надо для простоты дать ему другое, – предложил второй офицер.

Первый офицер повернулся к Медее Крунц.

– Если дать ему другое имя, не выведет ли это его из равновесия? – спросил он.

Эксперт по оккультным наукам о человеке и недочеловеке надула губы.

– В принципе, да, это может его встряхнуть, – сказала она. – Но на той стадии, в которой он находится, это уже не имеет большого значения.

– Отлично, – прокомментировал один из врачей.

– Понятно, Чуф? – спросил председательствующий, офицер, который восседал прямо передо мной.

У меня ушло несколько секунд на то, чтобы понять, что он обращается ко мне. Вот, стало быть, какое нелепое имя они решили мне присвоить. Это прозвание было мне глубоко не по нраву, но, в первый раз с начала моих слушаний, я почувствовал, что в моей персональной судьбе сделан важный шаг. Я вновь попытался отдать честь и потерял равновесие. В последний момент все же выровнялся.

– Он понял, – решил офицер.

– Встреча через полвека, – сухо подытожила Медея Крунц.

Председательствующий повернулся к толстяку.

– Можете его увести, – приказал он.

– Отвести куда? – спросил толстяк.

Врачи одновременно пожали плечами. Я увидел, как толстяк берет мое досье и опирается на стол, потом услышал, как он отодвигает стул. Он встал.

Меня слепил свет. Толстяк приближался. Я по-прежнему не знал, намерен ли он порубить меня на куски на поживу грифам или собирается

4. Фишман

Абимаэль Фишман разрядил пистолет в лицо Бреду Макдугласу и, не обращая внимания на осколки костей и брызги крови и серого вещества, которые замарали его рабочую форму убийцы, покинул павильон, бесшумно затворив за собой застекленную дверь.

Ночь была тиха и беззвездна. Едва заметный дождик смочил ему волосы, лицо, пока он шел по улице Шенберга. Не композитора, внезапно подумал он. Некоего Дардана, Дардана Шенберга, а не Арнольда. Может быть, этот самый Дардан – политик, а может – второстепенный, безвестный художник. Или герой одной из их дерьмовых войн. Какая-нибудь знаменитость мелкого пошиба. Не музыкант.

Он повернул за угол и, пройдя вдоль газона, залез в машину, припаркованную под большим деревом, акацией. Стараясь не запачкать сиденья кровью, переоделся.

Теперь на нем был другой комбинезон, и он стал похож на мотоциклиста, почему-то устроившегося на водительском сиденье малолитражки; это была «Бильма 509», которую он угнал чуть раньше и от которой не ждал ничего особенного, видя в ней просто средство выбраться незаметно из города. Бак был заполнен лишь наполовину, сцепление оставляло желать лучшего, но мотор работал исправно. К этому описанию можно добавить, что она была светло-коричневая, пахла псиной, а на заднем, сомнительной чистоты сиденье было полно шерсти.

Улица оставалась пустынной, восемь сотен метров более или менее заунывной пустоты в зеркале заднего вида и две сотни влажного и угрюмого коттеджного квартала прямо по курсу.

Фишман собрал свои принадлежности профессионального убийцы и сложил их в большой пакет из черного пластика, изначально предназначенный для мусора, но оставил у себя на коленях пистолет, не преминув вставить в него новую обойму.

Вместо того чтобы сорваться с места с ветерком, визжа шинами и безумствуя рулем, он запустил мотор с аккуратностью отца семейства, соблюдая правила дорожного движения, несмотря на полное его, оного движения, отсутствие, включил левый указатель поворота, аккуратно отшвартовался от тротуара, неспешно ускорился и лишь тогда выключил поворотник.

Вновь оказавшись на улице Шенберга, он не стал сбрасывать скорость, проезжая мимо дома, где в гостиной лежало тело Макдугласа, голова, глаза, щеки жутко разворочены, лицо превратилось в отвратительное, неопознаваемое месиво. Он не сбросил скорость, но бросил взгляд в этом направлении. Фасад освещали уличные фонари, окна оставались темными, в том числе и окно гостиной, свет в которой он позаботился выключить, перед тем как уйти. Казалось, что внутри все погружено в сон, как и в соседних коттеджах. Фасад из покрытых лаком панелей недавно перекрасили в белый, чуть отливающий голубизной цвет, что должно было наводить на мысль о тихом-мирном мелком буржуа, скуповатом и лишенном вкуса. К Макдугласу это ни в коей мере не относилось, подумал Фишман.

Через несколько десятков километров он обогнул пункт сбора утиля, свернул в темноте в какую-то тесную ложбину и остановился. В свете фар возник мотоцикл, который он оставил здесь, когда начинало смеркаться. Он откупорил канистру, всю дорогу булькавшую в багажнике, плеснул бензина под руль, на пакет со своими пожитками и на сиденья, потом, когда 509-я занялась, нацепил на голову мотоциклетный шлем и отбыл в направлении Пергее, зоны доменных печей, что раскинулась в ста пятидесяти километрах оттуда.

Поначалу все шло без проблем, но потом дождь усилился, и к половине третьего ночи боковые порывы шквалистого ветра, которые было невозможно предвидеть и превозмочь, несколько раз чуть не перевернули его, так что, пересекая недавно переименованное поселение, называемое теперь Блэк Виллидж, он счел, что будет разумнее отыскать какое-нибудь укрытие, нежели балансировать на изрытом щебеночном покрытии, рискуя сломать себе ключицу, а то и вовсе часами отдавать концы в какой-нибудь яме.

Блэк Виллидж оказался поселком, раскинувшимся, скорее всего, чуть шире, чем его главная улица, но для Фишмана он напоминал прежде всего анфиладу мертвых домов, бомбардируемых все более и более яростным ливнем, с обветшалой, неосвещенной автозаправочной станцией в центре и, в качестве завершения анфилады, мотелем, единственным местом, где казалось возможным найти прибежище до рассвета. Неоновая вывеска гласила: Новый Мотель Блэк Виллидж – и обещала круглосуточное обслуживание.

Фишман поставил свой мотоцикл под навесом из рифленого цемента и направился к тому, что могло быть офисом, но оказалось закрыто на ключ и погружено в полную темноту. Струи дождя гулко хлестали по стенам, по окнам. Нажав несколько раз на звонок и настучавшись в дверь, Фишман прохаживался пару-другую минут по галерее, которая, по сути дела, прикрывала вход в шесть номеров, которая, возможно, прикрывала их днем от солнца, но не от порывов ветра или ливня. Пол галереи превратился в бурный ручей, по которому барабанил дождь и плясали злобные черные пятна. Здание было пустынно, пустовала и парковка. На какое-то мгновение Фишман подумал было, не взломать ли замок и не обосноваться где-то в кресле или на кровати, но отмел эту идею как неудачную. Хотя мотель и не охранялся, не исключено, что в нем имелась сигнализация, или предусмотрены обходы, или установлены камеры видеонаблюдения. Он поднял голову и осмотрел галерею, символический навес над офисом, столб, на котором висела светящаяся вывеска. Нигде никаких признаков камер, но стоит ли искушать дьявола. Он отошел от галереи, пересек завывания ветра, потоки ливня, беснующиеся лужи и вернулся к своему мотоциклу, весьма посредственно прикрытому цементным навесом.

Комбинезон и шлем изолировали его от бури. Скафандр, подумал он. На дне чего, какой невообразимой массы воды, спросил он себя. Затем вновь натянул перчатки, вытер подмокшее седло, задумался: я могу обойти эту дерьмовую постройку, окажусь с подветренной стороны, найду там не такое продуваемое место, место, где можно переждать и даже вздремнуть полчасика, три четверти часа, он как раз проговаривал про себя все это, когда вдруг, на самом краю поля зрения, заметил в окне одной из комнат движение.

Кто-то отодвинул внутри занавеску и, повернувшись к нему лицом, выглядывал наружу. Ночь и дождь складывались в экран толщиной в добрые двадцать метров, силуэт мутнел от ручьев, стекающих по его шлему, но, несмотря ни на что, сомнений не оставалось. Кто-то его разглядывал.

Фишман тут же прикинул, что ничего не теряет, вступив в контакт с этим нежданным соглядатаем. Он поднял правую руку и помахал ею в знак привета, ну и, конечно же, чтобы показать, что, направляясь к комнате, не имеет никаких враждебных намерений, затем вновь пересек двор и снова ощутил потоки под ногами, и мельтешение ветра, и канонаду капель по своему комбинезону, потом он вновь очутился под крышей галереи. Силуэт становился все четче и четче и при этом не двигался, и, когда Фишмана отделяло от него лишь стекло и пара шагов, он с трудом сдержал содрогание и ощутил в глубине своих печенок что-то вроде волны холода. Он был не из тех, кто теряется перед лицом опасности, и достаточно обучен, чтобы справиться с какой угодно случайностью, но тут вдруг засомневался, не лучше ли отпрыгнуть назад и бежать со всех ног.

Капли, которые так и ветвились по стеклу, не позволяли видеть все досконально, не упрощала задачу и темнота. Но не приходилось сомневаться, что прямо перед ним находилась очень, очень белая птица, в рост человека, пугающе неподвижная, которая вперила в него золоченый, лишенный всякого выражения взгляд и при этом

5. Крейцер

Блумкинд обогнул здание, в котором с прошлого года успешно занимались разведением варанов, и нырнул под козырек над входом в Дом Партии, Блок 2. Под сумрачным навесом разгуливали сквозняки, и, поскольку разведение шло совсем рядом, воздух пропитали густые запахи логова пресмыкающихся, сих уменьшенных доисторических гадов, гниющей пищи и крокодиловой кожи. Пупырчатой, подумал Блумкинд. Грязной и пупырчатой.

Он пересек мощеный двор с этим настырным ощущением в ноздрях, достаточно мощным, чтобы на три секунды отвлечь от основной темы его размышлений – исключать Громова из Партии или поддержать его.

Если бы все зависело только от Блумкинда, Громов был бы просто-напросто устранен, без каких-либо церемоний, способом, никак не связанным с Партией, например в дорожном происшествии, в столкновении, скажем, с цистерной с дегтем, или, другой пример, в драке у подъезда, развязанной неизвестными, про которых в дальнейшем будет объявлено, что это враги народа. Убийцы, которых невозможно установить и обнаружить, думал Блумкинд. Но было принято решение выслушать Громова, перед тем как его исключить; предоставить ему возможность защититься от обвинений в уклонизме, и именно на это заседание Исполнительного комитета и направлялся Блумкинд.

Миновав подъезд, Блумкинд оказался в практически непроницаемой темноте, которую обрамляли четыре составляющие Блок 2 строения. Ни высокие стены, ни небо не пропускали ни малейшего проблеска света, ни одна лампа не светилась в выходивших в эту сторону помещениях. Ничего не отражали окна. Если кто-то наблюдал за черным колодцем двора, он оставался совершенно невидим за стеклами. Блумкинд на ощупь добрался до двери, лестница за которой вела в конференц-залы. И тут, протянув руку в поисках дверной ручки, наткнулся на человека, от которого разило болотом, змеею и потом.

Он отшатнулся. От неожиданности у него внезапно подпрыгнуло сердце.

– Что ты, товарищ, здесь делаешь? – произнес он властным тоном, за которым скрывался охвативший его на секунду страх.

Он отодвинулся от своего собеседника, чтобы не вдыхать исходящее от него зловоние.

– Вараны сбежали, – сказал человек. – Разбежались повсюду вокруг фермы.

– Я не видел ни одного, пока шел сюда, – заметил Блумкинд.

– Да ну, – усомнился человек.

– Тебе лучше пойти искать в другом месте, – посоветовал Блумкинд. – Здесь ничего нет.

– Меня послали именно сюда, – с гордостью объяснил человек. – Оградить Партию.

– Партия может разобраться самостоятельно, – сказал Блумкинд. – Она и не такое видывала.

– Да ну, – снова усомнился человек.

– И как ты собираешься с ними, этими варанами, договориться? – поинтересовался Блумкинд.

– Вот этой палкой, – сказал человек.

Он помахал чем-то, но вокруг было слишком темно, и Блумкинд не смог ничего разобрать.

– А вы член Партии? – спросил человек. – Член Исполнительного комитета?

– Да, – сказал Блумкинд. – Блумкинд, член Исполкома.

Какую-то долю секунды человек колебался, затем обрушил на голову Блумкинда то, что оказалось железной дубинкой, и раскроил ему череп, затем, когда тело безвольно сползло к его ногам, еще несколько раз изо всех сил ударил его по голове, затем положил палку на землю и оттащил Блумкинда к мусорным бакам, затем вернулся к двери, открыл ее и начал подниматься по лестнице. Здесь было еще темнее, чем во дворе. Он добрался до пятого этажа, проник в самый настоящий лабиринт замкнутых темных коридоров, потом ввалился в ярко освещенный зал и сощурил глаза, пытаясь умерить грубый напор электричества на свою сетчатку.

– А, – сказал кто-то. – Не хватало только Крейцера. Теперь можно начинать.

Вокруг стола собралось восемь человек. Крейцер уселся на свободное место, справа от Степняка, председателя собрания.

– Скажи-ка, Крейцер, – сказал тот, наморщив нос, – почему ты смердишь, аки дикий кабан?

– Варан, – поправил Крейцер. – Мне пришлось целый час торчать в закутке с этими тварями. Она заполонили весь квартал. На ферме их упустили.

– Ты дожидался Блумкинда? – спросил Бутрос, один из заседателей.

– Да, – подтвердил Крейцер, и на его лице не дрогнул ни один мускул.

Собравшиеся сосредоточили на нем все свое внимание. Так как он ничего не добавил, ничего не рассказал, Ночкин, второй заседатель, прервал тишину.

– Ну и? – спросил он.

– Все кончено, – сказал Крейцер. – Проблема урегулирована. Блумкинд больше не нагадит.

– Этот паразит, – прокомментировала Джабинская, единственная женщина на собрании.

– Этот похотливый варан, – пошутил Ночкин.

Никто не подхватил шутку, никто не среагировал на намек, все словно слегка насупились. Установилась тишина. Собравшиеся размышляли о политически карикатурной фигуре Блумкинда, а Крейцер, со своей стороны, вспоминал хруст его лба, его теменных костей и челюстей, на которые он обрушил свою железную дубинку, чтобы выбить жизнь из неподвижной туши Блумкинда.

– Ты и в самом деле очень воняешь, – сказал региональный представитель Улановский.

Крейцер скривился.

– В следующий раз, – сказал он, – вместо того чтобы торчать в говне ради ликвидации предателя, я приму ванну с благовониями, чтобы товарищи не делали мне замечаний.

Джабинская сдержанно хмыкнула.

– А что там за история с этими варанами? – тут же спросила она, чтобы не показаться легкомысленной.

Крейцер посмотрел на нее с суровостью. Он ее недолюбливал.

– Ферма пущена на самотек, – сказал он. – Директор набивает себе карманы и не имеет никакого авторитета. Служащие бастуют. Кто-то открыл клетки. Животные разбежались по канализации и водостокам, даже через ворота для посетителей. Я был вынужден битый час дожидаться Блумкинда в углу двора, который вараны приспособили в качестве нового логовища.

– Они были там? – справился Слепняк.

– Кто? – выдохнул Крейцер.

– Вараны, они что, пробрались во двор?

– Да, – сказал Крейцер. – Пришлось побиться.

В следующие секунды в головах у членов Исполнительного комитета пронеслись образы жуткой схватки в потемках с агрессивными, тошнотворными ящерицами с цепкими челюстями, с сиплым дыханием, удары хвостов которых несли с собой боль и невыносимо кислые фекальные массы. В действительности Крейцер наугад ударил раз-другой палицей и не дождался никакой контратаки. Один варан тут же отдал концы, остальные убрались куда подальше: под крыльцо, на лестницы, куда глаза глядят.

– Поговорим теперь о деле Блумкинда, – сказал Слепняк, формально открывая тем самым собрание.

Поскольку никто не высказывался по этому поводу, слово вновь взял Слепняк.

– Не стоит исключать Блумкинда из Партии, прежде чем будет найден его труп, – сказал он. – Иначе нас обвинят, что мы его устранили. В данный момент мы не можем допустить, чтобы Партия оказалась запятнана клеветой. Мы доведем до общего сведения, что Блумкинд по семейным причинам переживал не лучшие времена. Упомянем незначительные расхождения с Бюро, но в общем спустим все на тормозах. Блумкинда скоро забудут.

– Для начала надо будет, чтобы его труп обнаружили подальше от Блока 2, – заметил Бутрос.

– Да, кому-то надо этим заняться, – сказал Ночкин.

– Тому, кто действительно на это способен, технически подкованному специалисту, – подсказал Симпсон, еще не открывавший ни разу рта.

– Ну, это буду уже не я, – вмешался Крейцер.

Все посмотрели на него с легким смущением. Негативное отношение к еще не высказанному решению Партии исключало положительную оценку, и на основе одной только этой детали, этой уклончивости, высказанной в тот момент, когда дискуссия еще даже не клонилась к завершению, кое-кто уже начал задаваться вопросом, не заразился ли Крейцер от Блумкинда уклонизмом. Задаваться вопросом, не занял ли Крейцер откровенно антипартийную позицию.

– Я свое дело сделал, – объяснил Крейцер.

Слепняк с наигранно нерешительным видом покачал головой.

– Крейцер, – сказал он. – Нужно, чтобы это был один из нас, иначе все получит огласку и придется затыкать горлопанам рот. Такое по плечу только тебе.

– Ты начал с Блумкиндом, тебе с ним и кончать, – ядовито отчеканила Джабинская.

Крейцер пожал плечами. Он собирался подчиниться Партии, но затянул паузу, прежде чем сообщить об этом, возможно, потому, что как раз заметил перед дверью варана, который переваливался с боку на бок и

6. Клара Шифф 1

Я вынырнула из бессознательного состояния на рассвете или, скажем, в самом начале предвещающих рассвет сумерек. За окнами величественно проплывал пейзаж, но пока различимы были далеко не все формы. На небе проступали совсем темные потеки берлинской лазури, которые с виду вовсе не собирались спешно меняться, и, если на горизонте виднелся черный раскрой гор, а ближе – очерчивающие луга линии кустов с нечеткими силуэтами окутанных туманом лошадей на переднем плане, всему этому недоставало деталей. Я снова закрыла глаза. Я была уверена, что, когда вновь их открою, внешний мир выиграет в ясности, и в продолжение нескольких минут меня не оставляло желание извлечь из остатков своего сна какую-то выгоду. Мне казалось, что, если чуть повезет, я смогу вспомнить один или два увиденных во сне образа. Не я одна ставлю это при пробуждении своей целью, наверное, это блажь, ведь чаще всего воспоминания о снах радикально и мгновенно стираются, отчего блажь становится и вовсе убогой. Так как поезд нежно меня укачивал, а стук колес отличался безукоризненной размеренностью, я снова задремала. Мне не привиделось никаких образов. Ни сновиденческих, ни полубессознательных, вообще никаких. Одна только повторяющаяся раз за разом пустота, наполненная кружащими по кругу размышлениями о памяти и снах, о том, что она в приложении к ним ни на что не годится. После паузы, оцепенения, определить длительность которого не представлялось возможным, я в очередной раз разлепила веки в готовности встретить зарю. Черт возьми, подумала я, что это, кошмар, метафизическая ловушка или что-то еще? Снаружи пейзаж, вместо того чтобы просветлеть, погрузился в темноту. Посему я переключила внимание на то, что внутри вагона. Через каждые два метра в нем были зажжены масляные лампы. Обстановка указывала, что мы погружаемся в ночь, тогда как я надеялась, что мы ее покидаем.

Поезд продолжал свою убаюкивающую тряску, бесперебойно доносился стук колес на стыках, но помещение, где я находилась, ничуть не напоминало те вагоны, что курсируют по железным дорогам, ибо оно не только не было разделено на отдельные купе, но и раскинулось в ширину, словно просторная комната, в которой уютнейшим образом расположились диваны и более или менее глубокие кресла, как в холле роскошного отеля. Освещение обеспечивали многочисленные бензиновые или масляные лампы в старомодном стиле, они отбрасывали желтый свет и порождали тут и там подрагивающие зоны тени и темноты. Паркетный пол устилали толстые ковры с монгольскими узорами. Небольшие вощеные столики, комоды, секретер с цилиндрическим верхом и два книжных шкафа, до отказа набитые книгами в кожаных переплетах. Бόльшая часть окон скрывалась под тяжелыми коричневато-охристыми драпировками, а там, где были видны оконные стекла, они отгораживали от погруженной во мрак местности, возвращая отраженным внутреннее пространство. И ни души, ни одного пассажира, исключая меня, если взбредет в голову причислить меня к этой категории. Я имею в виду к категории душ, ибо кем-кем, а пассажиром-то я была точно.

Я выпрямилась у себя на сиденье и тут заметила собак. Их было трое. Все три рыжеватые, огромные; беспородные, но мощные псы, они разлеглись под столами совсем близко от моего кресла и следили за мной своими живыми, своими блестящими карими глазами. В их наблюдении не было ничего дружественного. Стоило мне сделать малейшее движение, как они подняли головы и зарычали – достаточно громко, чтобы я услышала их сквозь лязг металла, сквозь тысячу бряцаний, задававших ритм ночи.

Я ненавижу убивать собак. Меня научили драться с ними голыми руками, дать им выпрыгнуть в направлении горла, в последний момент избежать столкновения, уклониться и схватить их за задние лапы – собаки не умеют их защищать и немедленно становятся уязвимыми. Я знаю, как отбить нападение голой рукой и как за несколько секунд взять верх над собакой. Подобная схватка внушает мне отвращение. Я могу, не принимая близко к сердцу, ликвидировать людей любыми возможными, в том числе и весьма жестокими, способами и, само собой, делаю то, что нужно сделать, чтобы выжить, когда на тебя нападают, но смерть любого члена собачьей братии приводит меня в отчаяние.

Очень медленно, легкими прикосновениями, которым регулярно вторило тройное угрожающее рычание, я придвинула правую руку поближе к пистолету. Я ощущала оружие у себя за спиной, в кобуре на поясе, и знала, что там ждет «Байкал-442», за месяц до этого прихваченный мною с трупа. С еще теплого трупа, трупа того типа, которого мне поручили убрать, что я, не принимая близко к сердцу, и сделала. Незачем вспоминать об этом эпизоде. Я оценивала минимум в секунду время, которое потребуется собакам, чтобы среагировать, когда они поймут, что у меня в руках что-то для них опасное, и минимум в три секунды время, которое понадобится им, чтобы добраться до моего горла, запястья, паха. Так что голова у меня была занята чем-то совсем другим, нежели детали моего предыдущего задания, происхождение этого пистолета, его технические характеристики, имя прежнего владельца, путешествие, которое мне пришлось проделать до, собственно говоря, акции. Мои пальцы продвигались сантиметр за сантиметром. Мне удалось пробраться ими за спину, не потревожив свирепых церберов, и тут я уже знала, что дальше проблем не будет. Минута протекла в неподвижности, даже отдаленно не напоминавшей напряжение. Потом я резко вскочила на ноги, «Макаров-Байкал» в руке, предохранитель сброшен, и они тут же метнулись на меня. Три пули поразили их прямо в прыжке, и если я говорю: поразили, то думаю, что они действительно были поражены, я сужу об этом по их ошарашенному взгляду. Каждая пуля пробила свой череп на уровне лба. Я не такой уж дурной стрелок. Они рухнули почти одновременно, прерванные в своем полете, и по инерции доскользили до моих ног, словно кто-то швырнул их шкуры в моем направлении. Один из них застонал. Я его добила.

В вагоне теперь пахло кровью, дикой шерстью, звериным духом, порохом. Ко всему в воздух поднимался запах мозгов.

У меня не было никаких причин медлить. Я перешагнула через собак, провальсировала среди мебели и перешла в соседний салон. Двери разъехались в стороны, там было что-то вроде тамбура, но без растяжной гармошки. Железнодорожный лязг не прекращался, и пол у меня под ногами ходил ходуном. У меня в венах продолжал пульсировать адреналин, но шла я без всякого воодушевления. Я не сожалела, что застрелила нападавших, вместо того чтобы, как полагается, порвать им связки задних конечностей, все это среди слюны, неразберихи и лая; но, отнюдь не оплакивая зверюг и не прикидывая, что вела себя как убийца, все равно не могла стряхнуть ощущение грязного месива. Мои руки дрожали так, будто их покусали.

В соседнем вагоне я восстановила спокойствие и дыхание. Большая доля предшествующих событий развернулась, когда оно останавливалось. Я всегда полагала, что, если не дышать, можно остановить или, по крайней мере, замедлить действие метафизических ловушек, когда ты начинаешь подозревать, что тебя угораздило попасть в одну из них. Между учеными мужами на сей счет идут споры, но их доводы кажутся мне один другого нелепее. Что до меня, у меня нет никакого мнения, просто, попав в переделку, я стараюсь не слишком нагружать легкие воздухом, который неизбежно оказывается испорченным, особенно поначалу. Я по опыту знаю, что это ребяческая, бесполезная защита. Но себе ее навязываю. Это к тому же и способ остаться начеку. И еще, когда не дышишь или почти не дышишь, легче прицелиться в выбранную мишень.

Я сделала несколько шагов по новому вагону и присела. Он походил на первый. Шторы были полностью задернуты, так что все, что снаружи, ночь, черные луга, черная вселенная, не участвовало более в приключении. Псов среди столиков не оказалось, да и вообще, помимо меня, там можно было насчитать всего одну живую или около того душу.

Единственная живая душа. Под конусом света от большой масляной лампы, взгромоздившись сверху на кресло и прислонясь спиной к этажерке, по-турецки восседал полностью погруженный в чтение мальчуган восьми-девяти, от силы десяти лет от роду. В руках у него была книга, покетбук в плохом состоянии, глаза скрывались за очками с небольшими, круглыми, абсолютно черными стеклами, и он не выказывал ни малейшего любопытства в мой адрес. Я подошла к нему и присела на диван прямо напротив. Устроившись в равновесии, на подголовнике своего кресла, он возвышался надо мной. Я поправила за спиной еще горячий «Байкал» и уставилась на него с нейтральным, ничуть не агрессивным видом. Так мы и пробыли какое-то время, молчаливые, как двое старых знакомых, каковыми мы не были, отдавшись постоянному раскачиванию поезда, но в остальном не двигаясь. Я смотрела, как он с проворством и изяществом перелистывает страницы, чему я всегда завидовала у людей, так как хотя мои руки и похожи на их, они не способны на такие же движения. Они сильнее и подчас столь же ловки, но нужно признать, что им недостает тонкости. Догадываюсь, что большинство наблюдателей ничего не замечает, но я-то, когда мне нужно перелистать что-то, кроме газеты, я чувствую разницу.

– Эй, мальчик, – в конце концов заговорила я. – Что ты читаешь?

Мальчуган нагнул голову, чтобы взглянуть на меня поверх своих очков для слепых. Это спокойное судейское поведение привело меня в замешательство. Вообще-то, меня не смущают взгляды, которыми смеряют меня люди, подозрительные, презрительные из-за того, что они смутно догадываются, что я не принадлежу к их роду-племени. Их приучили бороться со своими расистскими инстинктами, их уже несколько веков донимает стыд за погромы, и сегодня они безболезненно братаются с неандертальцами и всеми прочими, но, когда они различают во мне чуждую природу, они вздрагивают и тут же, удается им подавить подергивание лица или нет, выказывают недоверие, отвращение и враждебность. Или страх. Их приучили бороться с тем, что им генетически диктует расизм, но под поверхностью продолжают жить инстинкты.

Что до мальчугана, он, на первый взгляд, изучал меня самым объективным и разумным образом, и, возможно, из-за эффекта, порождаемого его неподвижностью и черными очками, я начала было думать, что он, как и я, не имеет ничего общего с людским племенем.

– Почему ты убила тут рядом собак, Клара? – внезапно спросил он.

У него был не детский и не взрослый голос, как будто он охотнее, чем членораздельным языком, пользовался телепатией или смесью того и другого, что делало никчемным физическое измерение речи.

– Тебя ведь зовут Клара Шифф, да? Так почему же ты их убила? – тут же присовокупил он.

– Откуда ты знаешь мое имя? – откликнулась я.

Я была удивлена и немного не в себе. Он не отвечал.

– С каких это пор ты знаешь мое имя? – повторила я, чтобы он нарушил свое молчание.

Мальчуган чуть-чуть пошевелился. Мне кажется, это можно было счесть за пожатие плечами.

– Я знаю его никак не менее трех орогонов, – сказал он.

Орогонов. Вот как он считал. Стало быть, было мало шансов, что он человек.

– А, так ты считаешь в орогонах, – начала было я.

– Ну да, – сказал он. – Но почему же

7. Сабакаев

Трамвай остановился, вагоновожатый встал со своего места и повернулся к пассажирам:

– Сожалею, – сказал он. – Дальше не едем. Теперь вам придется разбираться в одиночку. Следуйте за путями как можно дольше.

Среди абстрактной ругани поднялись и громогласные, четко сформулированные протесты. Поскольку все лампы в трамвае, как только он затормозил, погасли, было не слишком ясно видно, кто именно ведет эти речи, кто немедленно взял на себя роль вожака. Сабакаев засек одного из них, вожаков, как раз на сиденье перед собой. Толстяк с квадратными плечами, бритым черепом и слишком высоким голосом – как мы между собой говорили, гласом холощеного цыпленка. Он требовал объяснений и плевать хотел на извинения вагоновожатого.

От вожаков они исходили или нет, вопросы оставались без ответа. Вагоновожатый талдычил, что сожалеет, несколько секунд размахивал руками, потом живчиком скользнул между пультом управления и креслом, распахнул небольшую дверцу, которая находилась спереди и предназначалась для него, узкую служебную дверь, которая со скрипучим стоном подалась под его нажимом, и, не попрощавшись, скрылся. Стояла глухая ночь, ни проблеска на небе, чтобы осветить эту сцену, лампы не подавали признаков жизни, и через щепотку мгновений он без дальних слов бесследно сгинул.

Гомон в трамвае чуть затих, потом вспыхнул с новой силой. Сабакаев еще сильнее сполз к окну. Он старался остаться незамеченным, прижимал к ляжке пропитанный кровью носовой платок и чувствовал, что кровь продолжает сочиться. Его пырнули горлышком разбитой бутылки в тот момент, когда он думал, что ускользнул от погрома, который, должно быть, и сейчас продолжался в центре города.

Здоровяк с бритым черепом повернулся в его сторону с громогласными инвективами, явно домогаясь знаков взаимопонимания и моральной поддержки.

– Ему нельзя было давать уйти, – услышал Сабакаев. – Его нужно было поймать и подвесить за яйца.

Дыхание Черепа было пропитано сельдереем, мясными объедками и кариесом. Казалось, он выхлебал лоханку крови.

Сабакаев, не дыша, ограничился тем, что покачал снизу вверх головой. Это покачивание сопровождалось носовым звуком, достаточно двусмысленным, чтобы идиот мог принять его за одобрение, но слишком слабым. Недостаточно озвученная гласная затерялась в гаме, который не затихал среди пассажиров, и не удовлетворила Бритый череп. На протяжении двух исполненных презрения секунд он пристально вглядывался в Сабакаева, потом резко отвернулся в поисках более явной поддержки.

Двое пассажиров встали, их примеру тут же последовали почти все остальные. В темноте они возились с рукоятками, отвечавшими за аварийное открытие дверей. Складные створки раздвинулись, внутрь проникло дуновение свежего воздуха, добралось до Сабакаева. Спустя полминуты трамвай без особой толкотни опустел. Сабакаев хотел остаться на своем месте, но, чтобы не привлекать внимание, тоже встал и вышел. Он сделал это последним, сразу за крупной женщиной с необычно светлыми волосами, блондинка или седая? – с определенностью в темноте сказать было невозможно.

Сабакаев зажимал как мог рану на ноге. Он изо всех сил старался не выглядеть подозрительно. И все же, поставив ногу на землю, не мог удержаться от стона. От контакта каблука с цементом боль прокатилась по всему левому боку. В его приглушенном вскрике сквозило также и удивление, ибо почву на несколько сантиметров покрывала вода. Он подумал, что ступил в лужу, но, услышав, как хлюпают вокруг пассажиры, понял, что здесь нет ничего сухого. Если у выхода из трамвая раскинулась лужа, то это была очень большая лужа.

Женщина, которая шла впереди, повернулась. Насколько Сабакаев мог понять при таком отвратительном освещении, это была индианка, возможно из кайакоев. Да, некоторые из них выжили, но в этой части кошмара встретить кого-нибудь из них было почти что чудом. Несомненно, ее волосы были совершенно белы скорее по причине перенесенных испытаний, чем из-за возраста, так как ей, судя по всему, едва ли было больше пятидесяти или шестидесяти лет.

Она секунды три разглядывала Сабакаева с головы до ног, догадалась, что он ранен в верхнюю часть бедра, никак это не прокомментировала и присоединилась к толпе, которая шумно копошилась вокруг трамвая. Пассажиры нестройно и неразборчиво роптали и через каждые три или четыре шага выплескивали свой гнев: то вода была слишком горячей, то слишком холодной или слишком глубокой, хотя она не доходила им даже до лодыжек и ничуть не мешала ходьбе. Вожаки тем временем сплачивали вокруг себя маленькие свиты. Они изрекали краткие, категоричные разборы ситуации, дабы экстренно настропалить тех, кто из страха остаться без начальника или просто из страха теперь лип им на пятки.

Вожаков набралось трое, каждого сопровождало примерно пятеро сателлитов. Остатки компании, нерешительная масса из семи или восьми одиночек, растянулась позади. Сабакаев и индианка шагали в хвосте кортежа.

Посыл состоял в том, чтобы следовать за трамвайными путями, куда бы они ни вели. Рельсы проступали на поверхности стоячей воды и подчас терялись из виду, что усложняло задачу группы Бритого черепа, который шел впереди и выбирал курс, когда причуды развязочных стрелок ставили перед ходоками проблемы.

Продвижение началось под пылкие речовки вожаков; на протяжении первых сотен метров они хотели увериться в единомыслии своего окружения, потом, поскольку только Бритый череп продолжал ораторствовать голоском охолощенного цыпленка, своим пронзительно верещащим во тьме недосопрано, второй вожак подошел заверить его в верности, и состав авангарда удвоился.

Между авангардом и группой третьего из вожаков возник зазор. Этот третий тут же воспрял духом. Послушать его, так он намеревался набрать добровольцев для борьбы с трамвайной компанией; потом, когда словесный бред стало не остановить, громогласно заявил, что начинает коллективную борьбу против властей предержащих, а затем и против смутных сил, ответственных за провал любого разумно организованного сообщества и любой органической или вроде того жизни. Так как его речи становились слишком абстрактными и уже двое из последователей от него отделились, он вернулся к конкретным задачам и предложил не придерживаться более трамвайных путей, а направиться к пакистанскому ресторану, который он знал и в котором, как он был уверен, их приютят и накормят в ожидании, пока не кончится ночь.

По словам третьего вожака, ресторан находился где-то неподалеку, но темнота оставалась настолько плотной, что было невозможно обнаружить хоть какой-то ориентир. В стороне от трамвайных путей – пары поблескивающих черных линий, которые становились все менее и менее параллельными, пересекались, расходились, без особой логики вновь соединялись – было не различить ничего определенного и уж точно ничего, что напоминало бы постройки или мир городов с их улицами, с анфиладами жилых домов и уличных фонарей. Начинало казаться, что окружающее пространство невероятно, и невозможно было понять, бесконечно ли оно, искривлено ли или до жути ограничено и герметично.

Через четверть часа группу Бритого черепа было уже и вовсе не слышно. Тем лучше, подумал Сабакаев, меньше дураков – меньше слез.

Боль стреляла в левую ногу, в растерзанных мышцах вопило отчаявшееся мясо. Он потерял слишком много крови, и его потихоньку одолевало головокружение вкупе с желанием лечь в воду и умереть.

Индианка шла размашистым шагом, но не проявляла намерения расстаться с Сабакаевым. Он, возможно, для того, чтобы удержать ее в непосредственной близости, вступил в разговор.

– В определенной степени, – сказал Сабакаев, – все это напоминает роман, прочитанный мною в прошлом году в лагере, историю одного типа, который, опоздав на поезд, в результате несколько дней, несколько недель шагает по шпалам, проходя при этом через целую череду приключений, одно абсурднее другого.

Индианка не выказала ни интереса, ни его отсутствия.

– Жизнь заносит его в самых невероятных направлениях, – продолжал Сабакаев, – он трогается умом, меняет пол, становится монахом, женится на колдунье…

Поскольку индианка не кивала головой в знак внимания, не говорила ни слова и продолжала шагать, ни в чем не меняя своего поведения, Сабакаев смолк. Он чувствовал себя идиотом. Не будучи от природы болтуном, он сделал усилие ради общения и, ничего этим не достигнув, испытывал теперь в первую очередь стыд. Он прочистил горло, и в тот же миг его бедро пронзила боль. Он не мог сдержать стон и в очередной раз сказал себе, что лучшим решением будет дать индианке удалиться и оставить его, а затем улечься в темноте в воду и ждать.

– А на ком, как вы сказали, он женился? – внезапно спросила кайакоенка, принимая

8. Демидян

Пока Демидян заканчивал фразу, дом на секунду, самое большее, содрогнулся со звуком, который вызвал у всех в представлении удар отказавшего лифта, резко остановившегося в конце своего пути, – маслянистый скрежет, краткий отголосок в воображаемом подвале, – затем воцарилась тишина.

Демидян был на взводе и вел себя так, будто нет ничего важнее его тирады, которую он завершил словами:

– Нам предстоит расстаться, и больше мы никогда не увидим друг друга.

Все трое сидели в продавленных креслах, и между ними стоял низенький стол. Среди пачек и стопок долларов в сто и тысячедолларовых купюрах прямо под рукой лежали пистолеты. Нет, никто не собирался с их помощью уменьшать число долей, и все они до сих пор были спокойны и профессиональны, но каждый знал, что от малейшей искры все может взлететь на воздух и что присутствие оружия означает, что в любой момент число долей в награбленном может измениться. В ответ на какие-то внезапные и оглушительные взрывы оно вполне могло измениться.

Демидян неизвестно почему снова натянул на голову капюшон с прорезями для глаз, который надел перед налетом, а потом снял, отгоняя грузовичок подальше от города; Эскобар улыбался всеми своими пожелтевшими от табака зубами при мысли, что теперь он богат; Маккинли не переставал проводить своей, сплошь в рыжих веснушках, рукой по растрепанным, тоже рыжим, волосам. Шевалье лежал в стороне, он не выжил после ранения, которое ему нанес один из охранников, прежде чем Демидян и Эскобар не прикончили его заодно с напарником. С подбородка Шевалье еще капали остатки артериальной крови – крови, которая в обилии стекла ему на манишку, на пол в грузовичке, потом на его сотоварищей, когда они переносили его в свое укрытие в «Хаунд Дог Крийк», потом на и без того грязный и зассанный палас, и без того вонючий, во всевозможных пятнах, пока наконец не иссякла.

Тишина продержалась три секунды, после чего Эскобар, продолжая улыбаться всеми своими не слишком эмалированными зубами, как-то странно кудахтнул.

– Что за… куда оно скользит, – выдохнул он вместе с кудахтаньем.

Он хотел донести до своих сообщников, что прямо сейчас происходило пренеприятное явление. Просиженное кресло из кожзаменителя, в котором он вразвалку сидел последние минут десять, приподнялось, движимое какой-то неведомой силой, и дрейфовало по нескольку сантиметров за секунду в направлении трупа Шевалье, что внезапно делало уже не такой простой любую попытку завладеть пистолетом или кучей долларов.

Остальные смотрели на него вытаращенными глазами. Все нервно вцепились в подлокотники своих кресел. Те тоже поплыли куда-то на высоте сантиметров в десять над омерзительным паласом. Они перемещались как бы скользя, очень медленно, без малейших толчков: Демидян вроде бы приближаясь к столу, Маккинли, напротив, от него удаляясь, словно плывя наискось в направлении телевизора, который никто и не подумал включать, настолько зрелища долларов на столе хватало, чтобы занять воображение.

– Сука, это неправда, – выругался Маккинли хриплым голосом, не вдаваясь в тонкости деликатной проблемы правды и правдоподобия. Затем внезапно попытался выбраться из своего кресла.

Кресло не покачнулось от его движения, как несомненно произошло бы, если бы оно плыло по воде. Маккинли попытался встать на ноги, придать всему своему большому телу вертикальное положение, но не сумел опереться ступнями на землю, потерял равновесие и опрокинулся вперед. При своем падении он со всего размаху расквасил локоть об угол стола. Остальные слышали, как он вопит от боли, видели, как он, вытянувшись во весь рост, левитирует над паласом, и, пока он пытался извернуться, чтобы ухватить и поддержать разбитую руку, их обуял страх.

– Что это, что за дерьмо, – растерялся Эскобар, разинув рот, как вытащенный из воды карп, карп с неровными и грязными зубами.

Скорее инстинктивно, а не преднамеренно он протянул руку к столу, чтобы завладеть своим оружием, но сумел только рассыпать несколько тысяч долларов и закряхтел. Совсем свежий пример Маккинли послужил ему уроком, и он не осмелился рискнуть и попытаться покинуть свое седалище.

У Демидяна ушло несколько секунд на то, чтобы восстановить дыхание, сглотнуть слюну. В прикрывавшем лицо капюшоне он выглядел как член Ку-клукс-клана, заплутавший в параллельной вселенной, член особо идиотический и лишенный будущего.

– Это не может быть полиция, – сказал он. Это все из-за гравитации. Гравитационная проблема.

Он тоже пытался побороть беспокойство. Он сумел подхватить свой пистолет до того, как расстояние между ним и столом снова стало увеличиваться, и ему пришло в голову, что на данный момент только он ощущает рукой успокоительное прикосновение оружия.

Почти у самых его ног продолжал страдать Маккинли. При каждом выдохе он испускал мычание от боли. Из сострадания или по какой-то другой смутной причине Демидян вытянул ногу и дотронулся до его бедра. Маккинли прервал стоны.

– Сука, что происходит? – завопил он. – Вытащите меня отсюда, бля!

Движимый, надо думать, тем же желанием приободрить Маккинли или, по крайней мере, его утихомирить, а может, и приободриться самому, Эскобар прорычал в направлении паласа, что нужно сохранять спокойствие.

– Мы все отсюда выберемся, – сказал он. – Это всего-навсего подлянка гравитации. Это пройдет, Маккинли. Это пройдет.

Между всей троицей на краткие полминуты установилось согласие. Его прервал голос Демидяна.

– Не знаю, что происходит, – сказал Демидян, – но такое не могло произойти только с нами. Этот сбой должен был затронуть как минимум весь регион. Они там что-нибудь придумают. Нужно только дождаться помощи.

– Какой такой помощи? – завопил Эскобар. – Так не пойдет! Ты что, хочешь позвонить легавым? Хочешь, чтобы сюда нагрянули легавые?

– Я этого не говорил, – взвился Демидян.

Он ощущал, как под его капюшоном стекает пот. Невозможно точно определить, был ли это холодный пот испуга или испарина, вызванная шерстяной тканью его клобука.

– Достал уже со своей гравитацией, – взревел Маккинли.

Так они и плавали втроем вокруг стола, ни на что не опираясь, вовлеченные невидимыми слабыми течениями в бесцельное движение, которое по спирали разносило их друг от друга или сближало, но с чудовищной медлительностью. От освободившегося от гнета кресел паласа разило пивом, прогорклостью и гнилой синтетикой. Хрипы Маккинли заглушали порой тревожное дыхание остальных, но не всегда.

Эскобар попытался зацепиться за что-нибудь, чтобы добраться до стола и чернеющих там среди серо-зеленых пачек пистолетов. Для этого он крайне неловко воспользовался трупом Шевалье, который, в свою очередь, тоже слегка оторвался от земли. Труп шевельнулся, но ничуть не помог ему приблизиться к столу. Время от времени Эскобар свешивал с кресла ногу, словно для того, чтобы встать на ноги, но не осмеливался выпрямиться над этой пустотой, все же не головокружительной, поскольку речь шла от силы о дюжине сантиметров. Он предпочитал оставаться на своем гротескном суденышке, в гротескной позе, которая стала угрожающей, когда он вытянулся, чтобы попытаться достать до стола.

– И не думай добраться до оружия, – пригрозил Демидян.

– Я делаю то, что считаю нужным, – отрезал Эскобар.

Демидян направил на Эскобара пистолет и был готов нажать на курок, когда входная дверь распахнулась и какой-то человек, как и они, на плаву, наставил свой обрез прямиком в голову Демидяну.

– Не мешкай, клади его! – бросил Эскобар.

Человек

9. Борщук

Еще не до конца проснувшись, Борщук перевернулся на правый бок и, не открывая глаз, протянул руку, чтобы обследовать содержимое ночного столика. Среди разбросанных там предметов он искал тетрадь в коричневой обложке, в которую взял в привычку заносить поспешную сводку своих снов, следуя в этом и сугубо личным склонностям к странному, и просьбе своего лечащего врача. Тот заведовал кабинетом психиатрии, где его пытались вернуть в форму после смерти жены, и продолжал лечить его от депрессии, из которой Борщук никак не мог выбраться.

Шариковая ручка выкатилась из пальцев и на мгновение от него ускользнула. Он старался не сосредотачивать внимание на отдельных жестах, чтобы не загромождать ближайшую память чем-либо, кроме образов, которые все еще смутно проплывали в сознании или в том, что лежало под оным, или в том, что занимало его место. Образы, подумал он. Сначала образ, потом история. Не думать ни о чем другом. Он подхватил ручку и завладел тетрадью, которую оставил накануне вечером открытой на новой странице, потом перевернулся на другой бок и облокотился на пропитанные потом простыни. В то же мгновение он услышал, как единожды и громко всхрапывает, и не мог удержаться, чтобы это не прокомментировать. Он не мог разобраться, насколько ясно в данный момент его сознание: не продолжает ли он прямо сейчас спать, действительно ли прямо сейчас манипулирует предметами, прямо сейчас следует инструкциям, которые дал психиатр? Борщук снова увидел кабинет психиатра, самого доктора Унд Гасс Хунда, и в ту же секунду обретавшиеся в нем сновиденческие образы стерлись. Что за черт, все исчезло, с дикой скоростью рассеялось, расстроился он. Улица, скорее проспект. Там были деревья, да или нет? И машины, наполовину увязшие в мостовой. Занесенные песком. И Моника, там была Моника, молодая, в коротком платье. Такая, какою была сорок лет назад. Она только что вышла из чего-то вроде трамвая без окон. Было темно? Ответить уже невозможно. А я, что я? Был там? Все рассеялось. Даже нет уверенности, что это была Моника.

Для чего все это, подумал он с горечью. Записывать сны. Что это мне дает. Разве что Унд Гасс Хунду будет с чем работать.

Он окончательно проснулся. Как почти всегда, приходилось фаталистически смириться с распадом образов. Под вéками застряли последние обрывки. Половина из них была полностью выдумана и ложна, плоды паразитической работы его рассудка. Моника, подумал он. Или, быть может, кто-то другой.

Он открыл глаза. Все еще стояла ночь, но между рейками ставней просачивался слабый свет, который позволял различать объемы и даже расположение складок на простынях. Он бросил взгляд на бесполезную тетрадь и обнаружил, что там уже что-то написано, пять или шесть строк корявым почерком, с буквами вразнобой и зачеркиваниями. Сначала он обрадовался, подумав, что несколькими часами ранее, во время приступа сомнамбулизма, успел записать свой первый сон, о котором сейчас не осталось ни малейшего воспоминания. Потом у него екнуло сердце: даже со скидкой на неуверенность руки сразу по пробуждении это был не его почерк.

Он рывком выпрямился, – кишки сжались в комок в тисках ужаса, – и обежал взглядом окоем.

Комната была освещена очень и очень плохо, но ему не составило труда прочесать все ее пространство и обнаружить, что между окном и шкафом находится какая-то странная форма. Она держалась неподвижно, и ее можно было спутать, например, с огромным угольным мешком, если бы она не издавала характерные для живых существ запахи: тут читались старые зассанные обноски бродяги, под ними – грязное полотняное исподнее и, еще глубже, неделями не знавшее бани оперение, немытая кожа. Короче говоря, между окном и шкафом угадывалась птица с комплекцией битюга, закутавшаяся в омерзительное темно-серое пальто, и Борщук тут же прочитал в ее застывшей позе недоброжелательность.

Не сомневаясь, что теперь он покинул свои кошмары и воссоединился с жуткой реальностью, Борщук живехонько отбросил простыни и одеяла, забыл про тетрадь и бросился прочь от кровати. В точности в ту же секунду его кишечник изрыгнул мощную струю экскрементов, рефлексивное и абсурдное защитное оружие, которым его снабдила природа. Он услышал, как позади в стену ударяет струя поноса, и тут же комнату наполнило зловоние, лишая всякой приятности любой вдох как для непрошеного гостя, так и для него самого. За несколько миллионов лет до этого подобная процедура была задумана, чтобы отбросить хищника в условиях нападения на открытом воздухе, но здесь, в замкнутом пространстве, она вскрыла все свои нежелательные последствия.

Другой, в углу, подал наконец признаки жизни. Он присвистнул от отвращения и отклеился от стены, чтобы распушить свои перья. Борщуку показалось, что он еще более раздался вширь и стал еще тяжелее.

– Эй ты, что тебе надо? – прохрипел Борщук.

Он напряг голос и старался тщательно выговаривать все слоги из боязни, что они свернутся в бестолковое мычание, как частенько бывало, когда он хотел позвать на помощь или положить конец безвыходной череде сновидений. И в общем и целом ему удалось совладать с потоком слов, но он не смог справиться со сжимающей горло дрожью страха.

– Браво твоему высеру, такие, как ты, горазды защищаться, – иронично прокомментировала устрашающая птица, расправляя перед окном одно из своих крыльев и еще более сгущая тем самым полумрак.

Борщук отступил к двери комнаты и попытался ее открыть. Она оказалась заперта на ключ, но ключа в скважине не было. Он прислонился спиной к дверной филенке и стал ждать. Он не знал, как теперь, когда он не мог выйти, действовать. В груди колотилось сердце. Адреналин циркулировал в крови и кружил голову, вместо того чтобы подсказать, какой линии поведения придерживаться.

Завязалась схватка. Дурные запахи были просто чудовищны и к тому же менялись от стадии к стадии битвы. Кислое до оскомины гуано, сальная гусиная кожа, обноски нищеброда, изгвазданная пижама, отрепье босяка, день за днем влачимое по полу в доме для бездомных, послеполуночное дыхание, тухлые простыни, намокшее от пота оперенье, мерзкая испарина, кровь.

Когда конфронтация подошла к концу, пернатый уселся на кровать, возвышаясь над расхристанным трупом Борщука.

– Ишь ты, с тобой было трудно, – произнес он в качестве похвалы.

В действительности он остался практически невредим, если не считать надорванного воротника пальто и нескольких ушибов на ногах, так как в какой-то момент Борщук схватил стоявшую у изголовья лампу и попытался размозжить ему колено.

Пернатому не было нужды восстанавливать дыхание или массировать натруженные мышцы, тем не менее он с минуту, погрузившись в размышления, не двигался. Потом, протянув руку, схватил тетрадь, в которой Борщук архивировал свои сны. Он перелистал ее, ничего особо не разыскивая, потом вернулся к тому абзацу, что записал сам, когда только-только проник в комнату, а Борщук почивал сном праведника. Это было скорее нечто вроде подписи, нежели пересказ сновидения. Он чудовищно изуродовал свой почерк, но это была подпись. Он всегда старался оставить на бумаге след своего присутствия, и на сей раз, для этого задания, почувствовал настоятельную потребность внедриться в среду старательно воспроизведенных снов Борщука. Эти несколько строк были также и братским жестом в адрес Борщука, по отношению к которому он никогда не испытывал ни малейшей враждебности, даже после того, как получил задание его ликвидировать.

Он швырнул тетрадь через плечо, в направлении зловонной лужи, потом поднялся и подошел к окну. С той стороны от ставней начинал угадываться свет зари, но это почти ничего не меняло в скуповатом освещении комнаты. Он ухватился за шпингалет и для проформы подергал за него, хотя знал, что имеет дело с герметичными рамами. В любом случае через окно выбраться не представлялось возможным. Крылья были недостаточно сильны, чтобы его понести, а этаж слишком высок. Он отвернулся от окна, перешагнул через то, что осталось от Борщука, и подошел к двери. Взялся за ручку и крутил ее до тех пор, пока она не осталась у него в руке. Бесполезно, подумал он.

Не хватало воздуха, затхлость и вонь становились все сильнее.

Он вернулся и сел на кровать. Вспомнил, что ему сказали, прежде чем он отправился убивать Борщука: окно так и останется закрыто, дверь так и останется заперта.

И он уже знал, что вскоре прошепчет фразу, которую ему велели произнести и которая для него почти ничего не значила: Моника? Дело сделано.

Он прошепчет ее, перед тем как вновь погрузиться в молчание и зловоние, и, через пространство, через время, она его услышит.

Но в настоящую минуту он

10. Адло Трицанг

Плотно закрывавшая окно штора из плетеной соломы начинала трепетать. Поднимался ветер. Он не добавлял никакой свежести в лишенную всякой обстановки комнату, совсем наоборот. Он приносил снаружи еще больше жáра, влажности и насекомых.

Сидя в позе для медитации, ягодицами на жесткой как из дерева подушке, Адло Трицанг подремывал в ночной духоте. Он выглядел словно бонза зрелых лет, но еще в весьма приличном состоянии, бронзовый и блестящий, точно статуя в храме, и, хотя и дремал, лишь на самую малость ослабил свою позитуру, и ни его одеяние, ни его телеса не давали слабины. Повторяющийся стук утяжелявшей штору планки положил конец дреме. В то время как его мысль унесло далеко от первоначальной цели – та заключалась в ментально безмолвном созерцании пустоты, – он вновь оказался в комнате с цементными стенами и без какой-либо обстановки, окруженный полумраком, омываемый назойливым запахом кокосового масла, питавшего крохотную лампу, стоящую у него за спиной, между ним и соломенным тюфяком. Несколько комаров устроилось у него на плече и на голых руках и угощалось ничтожной толикой его крови. Он, конечно, им в этом не мешал. Раздражение от укусов привечалось, и он почитал скорее приятным констатировать, что тем самым играет активную роль в безбрежном круговороте животного мира и экзистенции – безбрежном, смехотворном и эфемерном.

Свет колебался, тени медитирующего плясали на белых стенах. Адло Трицанг без намека на насилие отогнал порхающих вокруг мушек и букашек и встал на ноги. Воздух обжигал, соломенная завеса конвульсивно билась об оконный переплет. Монах подошел, чтобы потуже затянуть узлы, которые должны были удерживать планку. Одна петля лопнула. Занавесь раскачивалась, как охваченный паникой живой организм, затем успокаивалась, затем почти тут же вновь предавалась череде иррациональных подскоков. Казалось, она отчаянно хочет высвободиться от препон. Через просветы до Адло Трицанга долетало черное дыхание универсума, его нарастающая ярость, его чудовищно влажные выделения. Еще час, два часа – и мрак обернется вихрями, завываниями и хаосом.

Когда Адло Трицанг вышел из кельи, по коридору монастыря разгуливали мощные потоки воздуха. Он привел в порядок свою пурпурную рясу, прикрыл плечо. Задев тыльной стороной пальцев шею, заметил, что потеет. Свистел ветер, знакомая музыка, он всегда вслушивался в нее, словно речь шла о гармоническом послании, руководствуясь которым можно испытать счастье в настоящем. Лампы не горели, и он прошел около тридцати метров в почти полной темноте, ни слева, ни справа из монашеских келий не проникало ни отблеска света. Оттуда тоже доносилось постукивание жестких соломенных занавесей, которые служили единственным препятствием, отделявшим внутреннее от наружного. В какой-то момент Адло Трицанг обернулся, потревоженный звуком голосов. В конце коридора несколько монахов спокойно направлялись к дортуару послушников, несомненно намереваясь убедиться, что и самые молодые предприняли предосторожности, которые рекомендовалось предпринимать перед тайфуном, – закрыть ставни, если таковые имеются, обезопасить книги от воды, сохранять спокойствие при мысли, что природа вот-вот сорвется с цепи.

Вместе с Дагджером Пофеном, помощником настоятеля монастыря, дородным и улыбающимся, и двумя ламами с невозмутимыми лицами, Дондупом Джерингом и Тхамса Рампогом, он вышел во двор. В задачи четверки входило привязать покрепче флажки и закрепить на всех проемах щиты, призванные защитить от слишком сильных порывов шквалистого ветра наиболее уязвимую внутренность молитвенного зала. Да и в целом они собирались совершить обход, проверяя, что все безопасно. Неба не было видно. Монахи вслепую разбрелись по особенно темной эспланаде. Дондуп Джеринг отправился на поиски панели, которую он знал, как вставить в пазы портала, ведущего в молитвенный зал, но не вернулся. Тхамса Рампог и Адло Трицанг затолкали в укрытие литую курильницу, потом вторую. Дагджер Пофен решил проведать шеренгу молитвенных мельниц, растянувшуюся вдоль крепостной стены.

Ветер выл все громогласнее. В лицо Адло Трицангу неслись крупицы песка, пыль, сухие травинки, заблудшие жесткокрылые. Он отвернул голову, чтобы передохнуть, вновь подставил лицо ветру. Он ощущал глубокую радость от своего бытия, оттого, что может стоять на ногах на земле, так яростно ометаемой неподвластными ярости стихиями. И поскольку он замер так на минуту, пока ряса полоскалась на ветру вокруг него, а тело жалили приносимые ночью живые и мертвые осколки, Адло Трицанг остался во дворе один-одинешенек. Другие монахи вновь укрылись за стенами.

Он направился к молитвенным мельницам и одну за другой начал приводить их в движение. Они были настолько тяжелыми, что даже под ударами торнадо стояли как влитые. Обойдя их все, он пошел на второй заход. Темень небес тяжело простерлась над землей, со всех сторон налетали порывы ветра, протяжные, без завихрений, продолжали донимать его безвредными, по крайней мере когда они не попадали ему в глаза или рядом, копьецами. На ходу он почти полностью сомкнул веки и, когда слышал удары по своему наголо остриженному черепу, по щекам или рукам, говорил себе, что под кожей он в надежном укрытии и что ощущение безопасности является одним из чудес света и не меньшее чудо – возможность это осознать. Какое-то безмерное время он поддерживал в себе этот внутренний покой, продолжая прохаживаться из конца в конец среди тяжелых бронзовых цилиндров.

Время так и не сподобилось меры, и, выйдя из него, он побрел было по эспланаде как пьяный. Воздух ревел, темнота еще более сгустилась, отягченная теперь электричеством и туманом. Дождь был уже совсем рядом, в его авангарде вперед забежало несколько почти обжигающих капель. Адло Трицанг согнулся в противоход ветру и приблизился к стенам монастыря, тем, в которых были пробиты окна. За шторами кое-где продолжали теплиться лампы, но в большинстве келий они были погашены. Монахи, должно быть, подули на фитили или защипнули их, перед тем как отправиться в зал собраний, где настоятель и его помощники наставляли послушников. Адло Трицанг отсчитывал проемы в стене, начав от центрального входа, его комната была по счету одиннадцатой. И была все еще освещена. Он подошел и через штору, которая не переставала колебаться, бросил взгляд внутрь.

Все кельи были совершенно схожи, различия могли возникнуть разве что из-за того, где стояла масляная лампа, или из-за повешенной у входа мандалы, или из-за более или менее выцветшего покрывала и матраса, или внешнего вида подушек, на которых монахи сидели во время медитации. Разницу, само собой, привносили и сами обитатели, чьи физические характеристики, такие как упитанность, худоба, рост или оттенок кожи, бросались в глаза.

И поначалу Адло Трицангу подумалось, что он ошибся окном. На секунду он растерялся, потом отмел свои легкие сомнения. Через соломенный экран среди изменчивых теней предстало изображение его собственной кельи, где при свете раскачивающейся лампы виднелся застывший монах. Эту восседающую в позе медитирующего форму, полностью отрешенную от остального мира, было не так-то трудно узнать. Даже для того, кто редко прибегал к услугам зеркала или созерцанию фотографий для документов, ее было невозможно спутать с кем-то еще. Монах, восседающий к нему лицом к лицу, спокойный и кажущийся спящим, мог быть только Адло Трицангом.

Мой близнец, подумал он, мой исчезнувший близнец. И тут же упрекнул себя за эту глупую идею. Как бы там ни было, его безмятежность пошла на убыль, и ни с того ни с сего им овладело внутреннее возбуждение.

Несколькими годами ранее приглашенный лама провел в монастыре беседу на тему исчезнувших близнецов, рассказал о случаях незавершенной многоплодной беременности и часто остающейся незамеченной утрате второго зародыша, исчезающего без схожих с выкидышем физических расстройств, – явление, которое, согласно некоторым исследованиям, затрагивает каждую восьмую многоплодную беременность. Адло Трицанг воспринял эту информацию с внезапной ностальгией, как будто она объясняла некоторые из фантазмов, посещавших его в глубинах медитаций и навевавших надежды не столько на слияние с ясным светом, сколько на братское слияние с существом, которое составило бы вместе с ним новую живую сущность; он с нежностью представлял ее себе, но никогда не мог определить с биологической точки зрения.

Он нажал на штору и попытался ее отодвинуть. Казалось, что на монаха внутри кельи никак не влияли внешние звуки, все более громкий рокот бури, похрустывание песка на стенах, а теперь и необычное поведение шторы, которую схватила и дергала чужая рука. Его глаза были по-прежнему полузакрыты, черты лица хранили полную бесстрастность.

С бьющимся сердцем Адло Трицанг оставил в покое штору и, касаясь рукою стены, пробрался вдоль нее до входа в здание. Он с трудом открыл дверь и с трудом закрыл ее за собой. За порогом было темным-темно, в вестибюле погасли все огни, но он знал путь как свои пять пальцев и направился прямиком к себе в келью.

Когда он, не без некоторой боязни, вошел, лампа была при последнем издыхании, но он успел заметить, что никто не сидел ни на соломенном матрасе, ни на подушке, которую он столько раз использовал днем и ночью в качестве площадки для размышлений. Затем пламя испустило дух. По келье проносились мощные дуновения, живые и мертвые насекомые, крупицы земли. Его хлестали по лицу сосновые иголки. Он попытался оживить пламя, но не преуспел в этом.

Вновь обрети спокойствие, высокородный брат, не бойся, подумал он; формула, к которой, вообще говоря, прибегают, чтобы наставить покойника, отправившегося в последнее путешествие в зыбком мире. Не бойся, Адло Трицанг, высокородный брат, повторил он себе, потом уселся в темноте на пол и закрыл глаза.

Почти в ту же секунду в наружную стену с неожиданной яростью застучал дождь, и он приоткрыл веки. Ему показалось, что он заметил руку, которая пыталась снаружи отодвинуть соломенную занавесь. Не позволяй увлечь себя этому иллюзорному миру, подумал он. Была ли это рука Адло Трицанга или кого-то другого, не имеет значения. Он представил себе монаха во дворе, словно захлестнутого мощной волной, ему казалось, что тот, другой, снова и снова пытается отодвинуть завесу, и он спросил себя, не его ли невозможный близнец

11. Бурдушвили

Бурдушвили сложил крылья и укрылся под навесом. Его сапоги прохудились, и вода, набравшаяся в них за последние сотни метров, промочила ноги и противно хлюпала внутри. Прислонившись к металлическому порталу, который леденил ему лопатки, он попытался снять обувь, чтобы вылить из нее воду, потом с разочарованным вздохом отказался от этой идеи. Вокруг не стихал потоп, чудовищно шумный, но невидимый, ибо весь квартал был заброшен и электрическое освещение отключено. Сквозь ночную тьму ничего было толком не разглядеть. Дурацкое задание, подумал он. Очередное.

За пятнадцать истекших лет, которые соответствовали сроку его службы после периода обучения, его посылали на многие объекты, и он устранил немало негодяев, что ни в коей мере не отягчало его совесть, но вот уже несколько месяцев, как его мучили сомнения. Поначалу он, не дрогнув, выполнял доверенные ему задания, без угрызений и даже с четким ощущением торжества. Он был молод, у него было оружие, он сражался за правое дело, и идентифицировать постоянно возрождающихся из пепла врагов не составляло труда. Враги относились к очень простым категориям, ярлыки, которые он мысленно пришпиливал к очередному трупу, не оставляли места двусмысленности, они говорили сами за себя, и это было решительное и окончательное суждение, смертный приговор, и никому из нас не пришло бы в голову поставить его под сомнение: руководитель подпольной сети Вершвеллен, убийца-погромщик, мафиозный судья, торговец похищенными детьми, похититель женщин и детей, разжигатель войны, насильник, мучитель, спонсор несчастий, брызжущий ядом пропагандист, продажная шавка властей.

Но потом, в качестве вознаграждения за безукоризненную эффективность его выступлений, Бурдушвили прикомандировали к другой ветви Центра действия. Это был орган, который занимался особыми поручениями, не обязательно более сложными в техническом плане, но куда более спорными в плане идеологическом, далеко не такими прозрачными. Ему объяснили, что теперь нужно считаться с апокалиптическим сдвигом универсума, но прежде всего от него потребовали повиноваться, не задавая вопросов.

Именно так он устранял в последнее время непонятных людей – определить их роль в кровавом месиве мира ему было не дано. На протяжении месяцев его мишени оставались лишены четко опознаваемого профиля палачей, внесших свою лепту в общую жестокость, рьяных приспешников наихудшего. В тот момент, когда он препровождал их в мир иной, у него уже не было переполнявшего его некогда внутреннего ощущения, что он восстанавливает попранную справедливость, слегка подчищает мерзость окружающего кошмара, следует высшей морали добра. Он по-прежнему действовал, не совершая ошибок, со сноровкой и по возможности не прибегая к грязным методам; он тщательно подчищал за собой все следы, способные его выдать или навести дознавателей на след Организации, но, покидая место преступления, уже не испытывал того почти что радостного облегчения, которое познал в былые годы. Теперь, покидая место преступления, он пребывал в дурном расположении духа.

Задание всегда детально разрабатывалось в Центре действия. Бурдушвили всегда вел себя как дисциплинированный солдат: он получал и усваивал всю информацию, какую ему предоставляли, в случае необходимости требовал уточнений по нуждающимся в прояснении пунктам, но никогда не пытался выведать что бы то ни было у курирующих его чинов в бессмысленном намерении разузнать больше относительно скрытых мотивов грядущего убийства. Он не ставил под сомнение существо возлагаемых на него задач и, как только задание оказывалось выполнено, предоставлял о нем отчет, не присовокупляя к нему никаких личных комментариев.

Тем не менее ему все сильнее хотелось подобные комментарии сформулировать, и речь шла вовсе не о мелких проявлениях неодобрения.

Например, не так давно его посылали убить паучиху. Сколь бы странным это ни могло показаться, ибо так названный противник на первый взгляд кажется не заслуживающим особого внимания, задание оказалось весьма непростым и стоило ему немалых хлопот.

Начать с того, что целую неделю ему делали прививки и инъекции, ни состав, ни предназначение которых не раскрывались, что, очевидно, свидетельствовало о враждебности ждущей его среды и о том, что предстоящее столкновение малиной ему не покажется. Затем старшие чины подвергли его тесту на профпригодность, испытание, которое предполагалось проходить регулярно, но срок очередного еще далеко не приспел. Он, как обычно, блистательно преодолел все ловушки, которые могли бы поставить иного в тупик, как в легочной сфере, так и в мозговой, в физической и в ментальной. И только потом, после положительных результатов, ему передали сугубо секретный обзор, резюмирующий предстоящую операцию. Паучиха сплела гнездо в доме 19 по улице Тамбараньян, но часто бывала и чуть дальше в том же секторе, в бездействующем синтоистском храме. В картотеке разведданных уточнялось, что она говорит на нескольких языках, склонна к полноте и занимает по шкале опасности, используемой Организацией для ориентировки своих агентов, очень высокую позицию, обычно отводимую мастерам по владению боевыми искусствами.

Снабженный этими предостережениями, Бурдушвили проник в дом 19 по улице Тамбараньян и долго обследовал помещение, не оставляя ничего на волю случая и безжалостно уничтожая всех способных скукожиться там паразитов. Паукообразных там было вдосталь, как, впрочем, и повсюду на планете, они скрывались под мебелью, по закоулкам, в глубине стенного шкафа, за раковиной, за канализационными трубами в туалете, за шкафами. Завершив гекатомбу, он вынужден был признать, что нужная ему мишень не обнаружена.

Он повсюду расставил за собой ловушки, призванные нейтрализовать любого вторгшегося и дать знать о его присутствии. Ресурсы, которые предоставляла ему Организация, частенько оказывались непригодными к употреблению, но он прикинул, что добрая половина имевшихся в его распоряжении инструментов окажется достаточно чувствительной, чтобы сработать при появлении незваного гостя. Затем он направился к синтоистскому храму и устроился там на ночь, держа ухо востро, очень и очень востро. Он знал, что разбил бивуак в уязвимой зоне и что его засек неприятель. Он рассчитывал на нетерпение, на опрометчивость паучихи, которая в конце концов выдаст свое местоположение и предоставит ему достаточно времени, чтобы среагировать. Каким бы молниеносным ни было нападение, он достаточно доверял своим рефлексам и верил, что сможет вмешаться в самый разгар атаки и немедленно обеспечить себе превосходство. Ночь прошла в тишине, точнее – в тишине внутри помещения, под взглядами синтоистских божеств, низведенных до статуса раскрашенных деревянных фигур, тогда как снаружи все шумело: порывы ветра, нескончаемый лай собак, отголоски разговоров, споров, урчание мотора, ибо это была людная улица. Паучиха не двигалась, утро уже просачивалось сквозь закрывающие окна филенки, а Бурдушвили так и не получил никаких сигналов от расставленных в квартире на улице Тамбараньян ловушек. Это означало, что неподвижная облава, эта застывшая дуэль должна быть продолжена, и на протяжении девяти дней так ничего и не происходило, а потом все кончилось: паучиха сделала свой ход и Бурдушвили ее убил. Он вернулся в Центр предельно изможденным.

Десятью неделями позднее ему поручили убить на той же самой улице Тамбараньян знахаря по имени Аттилас Тафф. Это было совершенно рутинное поручение, но в момент, когда надо было переходить к делу, Бурдушвили поджидал неприятный сюрприз. Ему передали определенное количество информации касательно этого самого Аттиласа Таффа, касательно его заведения, касательно расписания, которое он выбрал для приема клиентов, но ему не сказали, что это монах. А Бурдушвили сам воспринимал себя как монаха и испытывал большую симпатию к носителям рясы и тонзуры. Убийство Аттиласа Таффа уложилось в рамки правил, но Бурдушвили не завершил зачистку территории, принялся что-то бурчать, расхаживая взад-вперед, и на скорую руку, абы как затер следы. Поджег дом и ушел оттуда среди бела дня на своих двоих, что по протоколу характеризовалось как безответственность. По возвращении курирующие его чины не стали ни в чем его уличать и даже не сделали никакого замечания, но в первый раз за всю свою карьеру он остался не у дел на целых три месяца. Вполне вероятно, что те, кто наверху, порекомендовали предоставить ему принудительный отдых или предпочли какое-то время понаблюдать за ним во время тренировок в спортзале, в бронзовых пусковых шахтах, предназначенных для симуляции полета, и в библиотеках. И вот нынче эти самые чины вновь установили с ним контакт, чтобы поручить новое задание.

Дурацкое задание, повторил он про себя.

Он был одет как нищий, таковы были правила, когда речь шла о посещении мест запустения, секторов, стертых в порошок бомбами, чрева убогих городов. Ко всему прочему это соответствовало обету бедности, который являлся моральным устоем Организации и распространялся также на используемые бойцами материалы, всегда сомнительные, всегда под подозрением, что в критический момент их заклинит или они выйдут из строя. Бурдушвили оставил без внимания позыв задрожать, потом позыв глубоко вдохнуть и, поскольку дождь шквалистыми порывами хлестал его по лицу и груди, теснее прильнул к порталу. Ему в ноздри, вплоть до основания языка, проник запах ржавого железа. Капли воды хлестали перед ним мостовую. Дождь лил как из ведра и не выказывал намерения в скором времени ослабеть.

С другой стороны улицы он смутно различал небольшой полуразрушенный дом, внутри которого скрывалась его цель. Согласно спущенным ему сведениям, он в очередной раз должен был казнить весьма странную цель по имени Альфан Гавиаль. Начальство не смогло прояснить ему, о мужчине или о женщине идет речь и даже идет ли речь о существе, находящемся в близкой или не очень связи с человеческим родом. Бурдушвили знал, что Альфан Гавиаль весит меньше пятидесяти килограммов, закутан в лохмотья, что удесятеряет его реальный объем и усложняет нанесение ударов в случае намечающейся схватки, обладает смрадной полостью и живет в недоступной цементной выемке под развалинами своего дома. А еще подозревается, что во время смертельного поединка Альфан Гавиаль может прибегнуть к телепатии. И последнее, Альфан Гавиаль полагает, что человечеству пришел конец и, в противоположность тому, что проповедует Организация, пришла пора ему об этом поведать.

Бурдушвили сделал пару шагов под хлещущим ливнем, потом отступил и снова прислонился к железной стенке, которую только что покинул. Его оттолкнула ярость водяных каскадов, но также и мысль, что он послан казнить кого-то, кто придерживается относительно человечества и его различных слагаемых того же мнения, что и он сам. А вдруг окажется, что Альфан Гавиаль состоит в Организации, внезапно пришло ему в голову. Если так, меня втягивают в жалкие внутренние разборки. И что же я

12. Кирковян

Загорелась красная лампочка срочного вызова, в комнату отдыха вторглась медсестра, и Кирковян, который как раз соскальзывал из дремоты в сон, пробудился и встал. Он не ощущал ни свежести, ни бодрости. Медсестра была рыжая, совсем не красавица, и Кирковян вопросительно на нее уставился. Женщина смутилась, как будто была в Кирковяна влюблена. Ее веки задрожали.

– Блок 2, – сказала она.

– Роды? – спросил Кирковян.

Медсестра колебалась.

– Не совсем, доктор, – сказала она.

Ее звали Паула Дженнакис, ей было тридцать, она недавно развелась, и Кирковян знал, что теперь она живет на пару с одной из сиделок. Хирург относил ее к замечательным профессионалам и, пытаясь объяснить ее смущение, отмел в сторону гормональное или сентиментальное расстройство. Ее беспокоило что-то другое.

– Все в порядке, Паула? – произнес он дружеским тоном.

Женщина помолчала секунду, прежде чем ответить.

– Там проблема, – сказала она.

Кирковян кончал застегивать свой белый халат.

– Поглядим, – сказал он. – Проблема какого рода?

Они уже вышли в коридор. Каких-то двадцать метров до лифта, потом еще сто до операционного блока.

– Раненый ни на что не похож, – сказала Паула Дженнакис.

– Эка невидаль, – пошутил Кирковян. – Несчастный случай на производстве? Мотоциклист?

– Инопланетянин, – сказала Паула Дженнакис.

Кирковян надул губы, потом поднял брови в фаталистической гримасе.

– Видали и такое, – произнес он.

– Он действительно ни на что не похож, – настаивала Паула Дженнакис.

Лифт остановился на втором подземном уровне. Все вокруг сияло белизной, но с одной стороны стена была покрашена в оранжевый цвет. Как всякий раз, когда двери лифта открывались в этом месте, Кирковян вспомнил собрание, на котором был поставлен вопрос о цвете. Он проголосовал против оранжевого, против предложения архитектора, и, как зачастую когда его мнение запрашивалось в рамках демократии, оказался в меньшинстве.

Не говоря ни слова, они дошли до центра неотложной помощи. В конце коридора из зала вышел Пуччини, весь в синем, в шапочке на голове, подал им знак. Он помахивал большими рентгеновскими снимками, и в тишине сотрясаемые им тяжелые листы издавали негромкий пластиковый рокот, один из привычных для этого этажа шумов.

– Никогда такого не видел, – прокомментировал Пуччини, когда они подошли вплотную друг к другу.

У него был скорее обескураженный, а не возбужденный вид. Кирковяну нравилось работать с ним в одной команде, даже если приходилось мириться с отсутствием у него чувства юмора.

Кирковян вошел в предоперационную и принялся изучать на освещенных сзади экранах то, что зафиксировали рентгеновские лучи. Теперь вместе с Кирковяном и Пуччини изображения молча рассматривали еще несколько людей: двое интернов из неотложной помощи, две медсестры, санитар и Виллмер, дежуривший в эту ночь как травматолог, – хирург, которого Кирковян как-то вечером застал за понюшкой кокаина и которому с тех пор не очень-то доверял.

Семь-восемь секунд все были не в силах оторвать взгляд от черно-белых снимков. Низшие в медицинской табели о рангах ожидали комментария от специалистов.

– Действительно, это ни на что не похоже, – в конце концов произнес Кирковян.

– Почему их всегда доставляют именно к нам? – пожаловался Пуччини.

– Хотелось бы знать, что они собираются тут делать, – пробормотала Паула Дженнакис.

– Это все из-за бесплатного обслуживания, – пошутил Кирковян. – У них такого нет.

Напряжение слегка ослабло.

– Ну так что же с ним стряслось, с нашим чудищем? – спросил Кирковян.

– Химический ожог, а потом его слегка раздавили, – сказал Пуччини. – Так сказали, сплавляя его нам. Никакой другой информации.

– Военные предупреждены? – поинтересовался Кирковян.

– Они его и доставили, – сказала Альбина Травник, одна из медсестер.

Кирковян продолжал изучать рентгеновские снимки. Он указал на расплывчатое пятнышко в туберкулярных разветвлениях, окруженное, казалось, четырьмя располовиненными морскими ежами.

– Вот это, что это такое? – сказал он, не стесняясь показать свое неведение.

– Межмакромиальная каверна, – сказал Виллмер. – Она распухла и будет продолжать раздуваться из-за разрыва перульенового канала. Придется все удалить, когда мы туда доберемся. Но сейчас важнее это.

Он в свою очередь указал на что-то на одном из снимков. Кирковян кивнул. Кокаинщик там или нет, теперь он полагался на Виллмера. Виллмер вел семинар по ксенохирургии в Межармейском центре обороны, до того как ему пришлось подать в отставку по так никогда и не проясненным причинам, которые заведомо никак не были связаны с его компетенцией. Иметь сегодня вечером Виллмера в команде, которая собиралась прооперировать инопланетянина, служило гарантией, что все не пойдет наперекосяк, вот о чем начал думать Кирковян. Даже если оперировать будет Кирковян, познания Виллмера в области тератологически модифицированных организмов будут иметь ключевое значение.

– Военные уже тут, – сказал Пуччини. – Напялили свои космические комбинезоны и ждут.

– Лучше не откладывая сделать то же самое, – посоветовал Виллмер. – В смысле комбинезонов.

С помощью медсестер они облачились как вылитые космонавты. Для хирургических контактов с внеземными цивилизациями протокол требовал носить что-то вроде нелепых скафандров.

При входе в операционный зал на посту стоял часовой. Он не чинил проходу команды препятствий, но сверлил каждого входящего холодным глазом серийного убийцы и не переставая говорил что-то у себя под шлемом, не включив звук, чтобы конфиденциальные военные переговоры не вырвались наружу. Кирковян не обратил на него никакого внимания. Не обратил он внимания и на двух армейских медиков, которые находились в зале. Он прихватил с собой рентгеновские снимки и установил их на подсвечиваемом сзади экране в двух метрах от операционного стола, прямо над измерительными аппаратами. Следом за ним вошли Виллмер, Пуччини, две медсестры и Паула Дженнакис.

На операционном столе военные медики установили длинный прозрачный резервуар, внутри которого раскинулись ворохом ни на что не похожие органы. В зависимости от складок или шишек, основной цвет был либо синюшно-белым, либо тускло-черным. По этому конгломерату волнами пробегала дрожь, регулярно доносилось посвистывание, хотя не было видно, что за отверстие его издает. Между плотью и прозрачной стенкой скопилось почти бесцветное желе.

– Я сделаю ему укол, – объявил Пуччини, выбирая нужное на маленьком столике на колесах, который подкатила Альбина Травник.

– Потише, – вмешался первый из военных медиков. – Укол чего? И куда вы собираетесь втыкать иглу?

В продолжение одного или двух откашливаний восемь скафандров ели друг друга глазами, как в научно-фантастическом фильме, когда герои-исследователи вдруг понимают, что в их группу затесался предатель.

– Прошу прощения, – внезапно произнес Кирковян не терпящим возражения тоном. – Здесь командую я.

– Нет, – тут же откликнулся медик.

У Кирковяна ушло несколько секунд на то, чтобы снести удар и задуматься. Потом он отстранился, оперся на стену у двери и снял свой шлем. Пуччини сделал так же, затем и Паула Дженнакис. Виллмер заколебался.

Под нещадным светом хирургических ламп инопланетянин издал звук сродни протяжной отрыжке, и когда второй военный медик нагнулся над ним, чтобы посмотреть, что происходит, он

13. Театр 1

В глубине сцены, с левой стороны, время от времени позванивал стоящий на земле телефон, не слишком громко, не создавая помех монологу исполнителя главной роли, который, сидя в метре от него, во всеуслышание размышлял о своих персональных кошмарах и отвратительном провале гуманизма на всех фронтах. Дребезжание аппарата повторялось шесть или семь раз, после чего следовало долгое обессиленное молчание. Этот звук напоминал звонок допотопного пролетарского велосипеда, и Гаваджиев, который тоже находился на сцене, но помалкивал, пускал свои мысли на самотек вдаль от театрального текста, вспоминая счастливые месяцы, которые он провел с прекрасной Мариной Гаваджиевой в Гуанчжоу в те времена, когда на улицах не было слышно треска моторов, а велосипедисты, десятками тысяч нахлынув в час окончания заводской смены, педалировали в безмятежном хаосе уйму стандартных серых велосипедов и притворялись, в свою очередь тоже серые и бравые, что равнодушны к тяготам существования. Монолог шел своим чередом, черный телефон стрекотал время от времени заикающимися в агонии нотами, и Гаваджиев пересматривал на внутреннем экране безвозвратно ушедшее и разрушенное прошлое. Он не должен был вставлять настоящие реплики, его роль сводилась к тому, чтобы поддерживать одноголосное словоизлияние партнера кратким и редким одобрительным ворчанием.

Сцена была наскоро обустроена в складском помещении, и за пределами освещенной зоны, где выступали артисты, все терялось в хищных потемках. Зрителей не было и в помине. Уже неделю, несмотря на вывешенную у входа в зал афишу, несмотря на плакаты слева и справа от дверей, оповещавшие, что представление ничего не стόит, публика спектаклем манкировала.

Публика спектаклем манкировала. Эта формулировка отдавала эвфемизмом. В первый вечер, когда начался монолог, на сиденья в последнем ряду повалились трое тяжело обожженных, возможно решивших, что здание, в которое они только что проникли и которое одно из немногих все еще стояло в городе, предназначалось для медицинских целей. Не имея времени оценить масштаб своей промашки, они испустили несколько хрипов и далее хранили чуть ли не гробовое молчание. Под единственной лампой, на другом конце хранилища, какой-то человек, предположительно воплощающий совокупную жертву прискорбной человеческой подлости, одетый в лохмотья и носящий маску как раз таки тяжело обожженного, изливал в адрес второстепенного пособника свою нескончаемую горечь, свое отчаяние и философию пустоты. В тот вечер Гаваджиев, услышав, как входят и устраиваются эти трое зрителей, в продолжение всего представления с удовольствием размышлял об эффектах изустной молвы, которая не преминет вскоре привлечь в театр новых дилетантов. Он ценил тот факт, что троица оставалась без движения, подтверждая тем самым серьезность своего отношения к услышанному. К концу спектакля его все же слегка охладило отсутствие аплодисментов, и, когда в зале вновь зажегся свет, он был вынужден смириться с реальностью: публика не пережила спектакль.

В одиночку, без помощи исполнителя главной роли, Забабурина, сославшегося на боль в пояснице, он вытащил тела из зала и постарался прислонить их по сторонам от двери в достаточно пристойной, не принижающей их достоинство позе. Раз уж так получилось, он позволил себе зачислить их в труппу или, по крайней мере, наделить функциями статистов-помощников, запихнув им в руки картонные прямоугольники, на которых черным фломастером повторил отраженные на афише сведения: «Motus, morituri[1], трагедия в одном действии»; «При участии Баты Гаваджиева, автора, и Сашки Забабурина, заслуженного артиста»; «Вход бесплатный, сегодня и ежедневно в 21.00».

В последующие вечера никто так и не решился толкнуться в дверь театра. Гаваджиев поначалу был склонен обвинять в этом три наполовину обугленных трупа, которые, как он счел по зрелом размышлении, сыграли разубеждающую роль, но в дальнейшем, когда после каждого спектакля он, погасив огни, выходил со стороны эспланады и видел перед собой подавленный ночью и чудовищно тихий разрушенный город, он стал думать, что коренной причиной отсутствия публики является отсутствие выжившего населения. Он с тоской вдыхал царящий вокруг запах пепла и гнили и возвращался на склад, где Забабурин подметал площадку, которую было принято называть сценой. Они расчехляли коробки с галетами и сушеными фруктами, набирали воды из-под крана и, разделяя поздний ужин, принимались обмениваться скупыми фразами о снижении посещаемости культурных центров, об удачном завершении очередного спектакля, который они, несмотря ни на что, благополучно довели до конца, то есть обошлись без провалов в памяти и заметных происшествий, потом Забабурин отправлялся выключить блок электрогенератора, запирал на засов двери, и оба они сворачивались калачиком, каждый в своем излюбленном закутке, среди ящиков и тряпок, которые служили то кулисами, то артистическими уборными, то декорациями.

Пьесу Motus, morituri Гаваджиев написал в дни полной хандры. Он сочинял ее среди развалин и в дыму пожаров, которые продолжались даже тогда, когда все уже рухнуло, когда для выгорания не осталось ни домов, ни жильцов, ни цивилизации. Если бы выжили критики, они бы могли упрекнуть автора в своего рода карикатурном пессимизме и в отсутствии веры в способность человечества возрождаться после бедствий, но, на удачу для приятия пьесы, журналисты и литературные судии, как и все – или почти – прочие, свелись к обуглившимся комьям.

Итак, звонил телефон, не нескончаемо, а небольшими, заикающимися порциями. Забабурин продолжал свой монолог, но в этот вечер был явно не в себе. Он прерывался, как жертва рассеянности или настолько полного упадка духа, что, казалось, был просто не в силах продолжать. Представление грозило принять дурной оборот, и после длительного молчания Гаваджиев счел нужным встать и подойти к товарищу, чтобы похлопать его по плечу, потом нагнулся и снял трубку. На другом конце провода кто-то, похоже, не смог сдержать изумления от внезапного возникшего собеседника и для начала разразился серией придыханий, затем завязался краткий разговор.

– У аппарата Бата Гаваджиев, – сдержанно произнес Гаваджиев. – Больше по номеру, по которому вы пытаетесь дозвониться, никого нет. Нигде больше никого нет. Вы ошиблись.

– Скоро будем, – сказал голос.

В трубке раздался щелчок и за ним сигнал, что линия занята, потом еще щелчок и тишина.

– Ошиблись номером, – сказал Гаваджиев. – Всё, разъединились.

– Ну что, продолжаю? – спросил Забабурин.

Гаваджиев кивнул головой и вновь уселся. Забабурин еще десяток минут тянул свой монолог, потом смолк. На мгновение они безвольно замерли друг напротив друга. Это была финальная сцена, немая сцена, за которую ратовал постановщик, автор и актер второго плана, но в этот вечер она, кажется, не получила завершения.

Когда блок питания стал проявлять признаки слабости, в дверь склада толкнулось два персонажа. В густой тени было не разобрать, о ком идет речь, но, когда они приблизились к освещенному кругу, Гаваджиев увидел, что они выглядели как огромные грифы-урубу, черные, закутанные в плащи Организации.

– Пернатые, – сказал Гаваджиев Забабурину.

– Мне плевать, – выдохнул Забабурин.

Грифы вытащили одну скамью на свет, уселись на нее в метре от артистов и приготовились наблюдать представление. Они расстегнули плащи, под которыми теперь угадывались их жилеты из темно-коричневого вельвета, их темно-серые брюки. Было слышно, как они отдуваются, словно только что выполнили сложное задание. Гаваджиев и Забабурин обменялись ничего не выражающими взглядами и вновь замкнулись в своем одиночестве и тоске.

Ничего не происходило. Артисты сидели лицом к лицу на железных стульях и оставались погружены в немую неподвижность. Урубу расположились на скамье поудобнее и шумно дышали.

– Можете продолжать, – сказал в конце концов один из пернатых.

– Представление уже состоялось, – сказал в конце концов Гаваджиев. – Приходите завтра.

Оба пернатых зашевелились. Один из них покопался в недрах плаща и вытащил оттуда что-то вроде брошюры в плачевном состоянии или, скорее, кипу разрозненных страниц, некоторые рукописные, другие напечатаны на машинке, к которым прилагались кое-как пришпиленные фотографии, вырезанные из журналов.

– Motus, morituri, трагедия в одном действии, – прочел он, покопавшись – или сделав вид, что копается, – в документе. – Мы посланы Организацией, чтобы это послушать.

Забабурин пожал плечами.

– Это в основном молчание, – объяснил он. – Остаемся друг перед другом и молчим.

– Мы за этим и пришли, – вмешался второй урубу.

– За чем? – спросил Гаваджиев.

– За молчанием, – сказал второй.

– Давайте же, – приказал первый не допускающим возражений тоном.

Забабурин сделал вид, что сосредотачивается, затем

14. Марта Богумил 1

Занавеска провоняла пригорелым жиром и выпотом кроющего телку быка, и, когда Марта Богумил приподняла ее, чтобы войти в магазин, ей пришлось подавить тошноту. Ей особенно не хотелось, чтобы ткань касалась волос и лица. Проходя, она задержала дыхание, и, когда обозначила паузу, чтобы не слишком насильственно вторгаться в принимающий ее мир, что могло вызвать подозрение в агрессивности ее намерений, тяжелая штора упала ей на левое плечо, огладив щеку и виски. Она состроила гримасу и именно в таком виде возникла перед клиентами мясной лавки: перекошенное лицо, безумные, наполовину прикрытые от приступа тоски и отвращения глаза, судорожно напряженное тело.

Потом она повалилась на пол, усыпанный смоченными ледяной водой опилками. Поскольку в качестве одежды на ней был только церемониальный шаманский шарф, она почувствовала, как опилки налипают на кожу, пристают к грудям, к животу, к коленям. Должно быть, она на несколько секунд потеряла сознание, а когда закопошилась, чтобы снова подняться на ноги, мясник уже накинул на нее черный резиновый квадрат. После чего оставил в покое, чтобы возобновить прерванную торговлю. Первой в очереди была дородная матрона, одетая, как и прочие клиентки, в длинное войлочное пальто. Она колебалась, что именно выбрать.

– А это? – показала она рукой в серой шерстяной перчатке.

– Сплошные мышцы, отборный кусок, – объяснил покупательнице мясник.

– А это?

– Содранная кожа. Совсем свежая, спускали шкуру сегодня утром.

– Животное по меньшей мере страдало?

– Девять шансов из десяти, что да.

– Хорошо. Тогда заверните мне в два пакета.

– Сейчас все упакую.

В проеме двери, которая вела в подсобное помещение, Марта Богумил снова приняла вертикальное положение и стряхнула мерзкий сор, налипший на грудь и ляжки. Она придерживала на плечах резиновый коврик, которым ее прикрыл мясник. Она старалась сделать хорошую мину или, по крайней мере, не выказать признаков бесстыдства. Отряхиваясь одной рукой, другой она все время прилаживала на место свое импровизированное полупончо, фактура и вес которого вызывали у нее не меньше отвращения, чем пропитавший его трупный душок. Никто не наблюдал за ней в открытую, но она угадывала взгляды исподтишка в свою сторону. Позади живодера и его клиентуры через витрину виднелись высокие, однообразные фасады, вычерненные грязью, как в шахтерском городке. По небу, низкому и очень тяжелому, плыли барашки облаков. Она прибыла по назначению, но не обязательно в нужный район или даже в нужный город. Она знала, что все зависит от того, как проходило ее путешествие.

Но насколько она могла вспомнить, путешествие это прошло не слишком гладко. Оно растянулось на аномальное число часов или лет, она прошла через долгие периоды пустоты, несуществования и раз за разом пробуждалась в окружении незнакомцев, которые, сойдясь вокруг нее в круг, молчали вселяющим беспокойство образом, если не предавались злобным комментариям касательно ее наготы, касательно ее костной структуры, ее шансов выжить в маслянистой среде, ее легочных или сексуальных возможностей, касательно уродства ее внутренних органов. Вот такие у нее остались воспоминания. Ни одно на самом деле не было отчетливым, и чем сильнее она пыталась зафиксировать детали, восстановить ход событий и образы, тем хуже функционировала ее память. Все ускользало. Оставалась только одна изолированная сцена, которая казалась ей настолько неправдоподобной и отталкивающей, что она отказывалась в нее верить. Но там, в этой сцене, ничего не изглаживалось. На нее взгромождался какой-то мужлан, грубо раздвигал ей ляжки и, не церемонясь, беспардонно в нее внедрялся, потом убирался восвояси, орошая ее отвратительной черной спермой.

– Ломоть печени, – попросила мегера с головой, затянутой темно-коричневой косынкой. – С того края, где животное больше всего страдало.

– Я отрежу вам вот отсюда, – засуетился мясник.

Теперь Марта Богумил пришла в себя. Она пересекала кромешную тьму не для того, чтобы очутиться голой, дрожащей и замаранной в лавке, где торгуют кровью, плотью и страданием. Она схлестнулась с отсутствием длительности, отсутствием света не для того, чтобы торчать здесь с грязным резиновым листом на плечах, среди морального и физического зловония любителей боен. Она должна была выполнить ключевое задание. Ей поручили отправиться на поиски шаманки Горджом, которая заблудилась где-то в промежуточных мирах, но была замечена здесь, во всяком случае поблизости, на улице Дайчууд или бульваре Барабасс. Ей поручили разыскать шаманку, успокоить, если ее ад окажется слишком непереносимым, и помочь ей умереть, если она в самом деле захочет со всем покончить.

Она отпустила резиновый коврик. Тот воссоединился с плиткой на полу с таким хлопком, что все в лавке подскочили на месте. Внезапно на ней сошлись все взгляды, как будто эти женщины, слившиеся в одно красочное целое, осознали наконец ее присутствие. Она пробежала взглядом по их лицам: пятидесятилетние, познавшие на собственной шкуре наихудшее, изрытые морщинами, окартоненные, не иначе пекущиеся о семейных очагах, вокруг которых копошились непристойные пáры истых живоглотов, – властные матроны, муштрующие стадо своего клана ходить по их струнке.

– А это? – спросила одна из женщин, поднимая руку на Марту Богумил.

Мясник пожал плечами, несколько секунд выбирал подходящий резак и ответил:

– Пока не готово, нужно еще промариновать.

Ошеломленная, ничуть не сомневаясь в значении того, что произнес живодер, Марта Богумил приняла боевую стойку. Даже если бы противник напал на нее с ножом, у него не было бы ни единого шанса. И все же ей не верилось, что ее рассматривают в качестве животного, которое нужно помариновать в его страхе и боли, прежде чем освежевать и выпотрошить, и до сих пор она и думать не думала, что ей придется сражаться, чтобы выбраться из того места, где она приземлилась. Она снова затянула шарф вокруг шеи, не заботясь о том, чтобы прикрыть груди или лобок. Собственная нагота ее не смущала. По правде говоря, когда ты провел несколько часов или несколько лет в кромешной тьме, тебе уже наплевать на достоинство или внешний вид твоего тела, ты просто счастлив, что его, тело, тебе возвращают, и если оно раздето, это не играет никакой роли.

Тем временем мясник попросил своих клиенток покинуть помещение. Пятеро мегер подчинились, не мешкая и не произнеся ни слова. Хозяин неторопливо нажал на пуск, чтобы опустить железный занавес, наглухо отделяющий мясную лавку от улицы, и, когда механизм замолк, расположился прямо напротив Марты Богумил, соблюдая дистанцию в три метра, достаточно разумную, чтобы никто из них не оказался застигнут врасплох внезапным нападением. Он принял со своим резаком низовую боевую стойку, слегка развернувшись при этом наискось. И воспользовался брюшным дыханием. При своей внешности самого заурядного торгаша он выказывал несомненные боевые навыки.

– Что ты тут делаешь, Марта? – спросил он.

– Мы что, знакомы? – огрызнулась Марта Богумил.

Вокруг нее царил запах сырых опилок, расхристанных трупов, костяков, содрогающейся в отчаянии агонии, стали, погружающейся в чудовищный ужас плоти.

Она незаметно чуть сместила опору, почти неуловимо для глаза изогнув подошву правой ноги. Живодер приподнял клинок на несколько сантиметров. Определенно, он умел сражаться. Он выдохнул сквозь сжатые зубы, что не дало Марте никакой полезной информации, потом решил вступить в разговор.

– Пока не совсем, – сказал он.

– Будет лучше, если я узнаю об этом побольше, – сказала Марта.

– Тебя ждут здесь уже четверть века, – объяснил живодер резким, но не очень звучным голосом. – Тебя зовут Марта Богумил, ты должна разыскать шаманку Горджом и убить ее.

– Не обязательно, – возразила Марта. – Установить с ней контакт, но не обязательно ее убивать.

– И убить ее, – повторил живодер. – В любом случае все уже сыты по горло этой сволочью. Вредная старуха, мы пытались поладить с ней своими силами, но она постоянно ускользает. Так что запросили специалиста. Это ты. Спасибо, что явилась. Ты могла бы добраться побыстрее, ну да ладно, теперь не время для жалоб. Так или иначе, спасибо.

– Путешествие – это отнюдь не отдых, – сказала в оправдание Марта.

Она без особых колебаний встряла в эту нелепую беседу, притворно расслабившись, но оставалась начеку, готовая отразить неожиданное нападение и не давая сбить себя с толку речам противника. Тот, в конце концов, вполне мог оказаться порождением кромешной тьмы, психованным чудищем. Она слишком легко уверовала, что покинула зыбкий мир, прибыла на зону, покончила с метафизическими ловушками, темнотой и соскальзыванием между реальностью и сновидением, между воспоминаниями и фантазмами, между небытием и кошмаром. И теперь не была уже так уверена, что не находится все еще внутри очередного эпизода своего путешествия, еще одного омерзительного эпизода.

– Представляю себе, – согласился живодер. – Но все это для тебя позади. Отныне ты покоишься на твердой почве, на плитках, которые не угрожают уйти из-под ног, стόит на миг смежить веки. Приди в себя, высокородная дочь Марта. Тебе почти нечего больше бояться. Теперь ты отправишься на охоту, ты выследишь шаманку Горджом и убьешь ее так, как тебя научили убивать, используя приемы, которыми мы не обладаем. Ты нам поможешь. Ты обоснуешься у нас, на улице Дайчууд по старому адресу шаманки. Мы дадим тебе одежду, ты вольешься в наше сообщество, выйдешь за меня замуж, чтобы обрести социальный статус и вести себя так, как тебе заблагорассудится. Нужно, чтобы ты обрела социальный статус, чтобы ты вела себя, как тебе заблагорассудится, и отыскала след, ведущий в тайное обиталище шаманки Горджом…

– А ты, ты-то кто? – прервала его Марта Богумил.

– Но сначала я должен буду содрать с тебя кожу, – продолжал живодер, не обращая внимания на то, что его перебили.

– Что… – начала было Марта, потом отступила на шаг и

15. Ошаяна

Нелепость школьных требований и упреки учительницы мало-помалу вносили свою лепту в вызревание ее ярости, и, как результат, Ошаяна подожгла помещение, где проходили курсы по ликвидации безграмотности, единственной слушательницей которых она являлась, и сбежала в лес. Ей было одиннадцать, у нее было железное здоровье и предостаточно всяческих уловок в рукаве.

Бела Бельштейн, учительница, недолго причитала над почерневшими балками школы, она загрузила в котомку провизию и отправилась по следам Ошаяны с твердым намерением вернуть ее домой, восстановить вместе с ней разрушенное строение и возобновить с нуля ее прерванное образование. Во влажном сумраке с огромных деревьев свешивались лианы, по временам с высоты падали капли дождя или холодных древесных соков, но ближе к земле расползалась удушающая жара. Не считая шума шагов и каких-то отдаленных похрустываний, кругом царила тишина. Птицы попадались редко, Бела Бельштейн замечала одну из них два, от силы три раза за день, когда птица, огромная и черная, пролетала между огромными и черными стволами и исчезала, не вскрикнув, как наваждение. Помалкивали даже насекомые. Бела Бельштейн не любила ходить по лесу, чей покой всегда ее настораживал, но превозмогла приступы тревоги, думая о счастье, которое наполнит ее в тот момент, когда она найдет Ошаяну. Ночи были мучительны, чересчур, слишком долгие, и она практически не спала, домогаемая запахами личинок и болота, которые поднимались в эту пору от земли с еще большей силой, как будто их подстрекал мрак.

Через три дня она окончательно потеряла следы Ошаяны, но решила не оставлять своих поисков. Она не звала маленькую беглянку, понимая, что ее голосу не вырваться за пределы поистине смехотворного круга. Она двигалась в казавшемся ей наиболее логичным направлении, решительно оставляя за спиной то, от чего хотела убежать Ошаяна, но спустя какое-то время ей стало казаться, что она идет наугад и даже пустилась во все тяжкие, рыщет и петляет зигзагами, утратив все ориентиры. Тем не менее она упорствовала еще неделю. Потом все же решила повернуть назад. Запасы продовольствия, которые она экономила, как в военное время, подходили к концу, надежда догнать Ошаяну угасла.

На возвращение у нее ушло еще пять дней, но в конце концов она добралась до села, до того, что мы годами называли селом: ансамбля из четырех хижин, одна из которых была отведена под обучение и теперь представляла собой лишь жалкую кучу обломков.

Ошаяна и Бела Бельштейн являлись, по сути, единственными выжившими в региональной антиуйбурской операции, которая развернулась в этом районе и была объявлена ее организаторами последней. Их было двое. Третьей была я.

Меня зовут Анассия Конг. В ту пору мне было семнадцать, и я не ходила на курсы по ликвидации безграмотности. Во время погрома я вначале ускользнула от насильников и убийц из отрядов Вершвеллен, потом, еще раз, от тех, что окрестили себя поскребышами и возвращались к себе в казармы только тогда, когда их жертвы были на сто процентов обобраны, искромсаны и обескровлены. Спустя четыре месяца я появилась в селе Белы Бельштейн. Цела и невредима. Но физически и ментально я постарела лет на сорок, не меньше, я чувствовала себя так, будто принадлежу к касте старух, и громогласно об этом заявляла; я поняла, что для нормальных людей человеческий род слишком опасен и лучше держаться от него как можно дальше.

Бела Бельштейн быстро оправилась от бесплодного странствия по лесам и поручила мне в свою очередь отправиться по следам Ошаяны. Она была убеждена, что мне удастся разыскать беглянку, и ее убеждение основывалось на том, что она не могла предположить, что Ошаяна в своем позыве к независимости потерпела неудачу. Она посоветовала мне оставить село в прошлом и идти прямиком за Ошаяной, которая, выйдя из леса, не сможет долго выживать в одиночку и попытается обустроить свое существование в чреве населенных преступниками городов. Не знаю почему, наверное, потому, что она наблюдала за маленькой девочкой вблизи, потому, что, несмотря на ее дурной характер и неспособность к учебе, выявила ее задатки, Бела Бельштейн была уверена, что Ошаяна сумеет проскользнуть в любую прореху системы, притаиться в ней и выжить. Она просила меня пойти на все, ни за что не отказываться от поиска, сколь бы долго он ни продлился, и, когда Ошаяна будет найдена и вновь приручена, помочь ей не впасть в губительное безумие и сопровождать ее шаг за шагом, помогать день за днем в той новой жизни, что откроется перед нами. Она не высказывалась о природе той пары, которую мы рисковали составить, но рассчитывала, что мы останемся вместе до самой смерти.

Я попрощалась с Белой Бельштейн. Мы знали, что очень и очень долго не свидимся и что в промежутке у нас не будет никакой возможности установить хоть какой-то контакт. Мы несколько минут сжимали друг друга в объятиях, но не проронили ни слезинки. Нам довелось присутствовать при такой уйме гнусностей, что мы больше не выражали наших эмоций плачем. Я углубилась в лес, даже не потрудившись нагнуться, чтобы отыскать их следы, Белы Бельштейн и Ошаяны. Поначалу я шагала точно по прямой, потом, через неделю, перестала заботиться о том, чтобы придерживаться строго определенного направления. Поутру я на глазок засекала светлое пятно, откуда должна была приспеть заря, и, повернувшись к нему спиной, начинала свой путь. Я решила идти на запад и ни в коем случае не отступаться от этого решения. Лес никогда меня не притягивал, я не знала названий деревьев, никто не научил меня раздобывать в нем себе пропитание. Затхлый звериный душок вызывал во мне отвращение. Бела Бельштейн заверила, что на протяжении сотен километров я не встречу ни одного хищного зверя и совсем немного змей, самое большее немногих крыс и изредка обезьян, но если мне на глаза не попадалось ничего угрожающего, меня постоянно преследовал запах мочи и экскрементов прячущихся вокруг или скрывшихся бегством при моем появлении животных. Неуклонно продвигаясь на запад, я не раз натыкалась на естественные препятствия, где-то это были буйные заросли, которые мне приходилось обходить стороной, где-то лощины, заполненные стоячей водой, непреодолимые трещины в земле, вынуждавшие меня до бесконечности тащиться по заросшей кустарником равнине или унылой анфиладе заболоченных низин. Я держалась стойко, возможно, потому, что почти никогда не сталкивалась нос к носу с пауками или многоножками, – или, скорее, потому, что когда такое случалось, мне доставало места и времени, чтобы удержаться от них подальше.

У меня не было четкого плана, кроме как пересечь континент деревьев и добраться до того мира, на риск внедриться в который должна была пойти Ошаяна, добраться там до нее и больше не спускать с нее глаз. У нас в селе мы хорошо понимали друг друга, она стала воспринимать меня как сестру, но, что правда то правда, она втайне подготовила свой побег, она упорно скрывала свои планы, и первой из моих задач было завязать между нами нерушимые узы доверия.

После месяца переходов в полумраке, переходов, которым подчас днями и ночами мешали проливные дожди, я добралась до равнины, где деревья сильно поредели, и, поскольку там объявилась дорога, пошла по ней. Дорога привела в город под названием Джумгурд. Я никогда о нем не слышала, и после всех этих недель в одиночестве и полумраке мне оказалось не под силу рассуждать здравым образом. Я не понимала, достигла ли в самом деле своего жизненного предназначения или проникла в края мертвых. Джумгурд оказался приземистым, беспорядочно раскинувшимся и донельзя уродливым городом. Пристроиться в нем не составило труда. Я назвалась помощницей команды археологов, которые послали меня прощупать почву, прежде чем решить, будут ли они разбивать здесь лагерь для раскопок. По-видимому, я хорошо сыграла свою роль, так как никто даже в местной администрации не заподозрил во мне самозванку. По правде говоря, люди, с которыми мне приходилось общаться, не блистали понятливостью, и идея полевой университетской экспедиции, когда весь мир тонул в огне и крови, казалась им не более странной, чем все остальное. Постепенно я отбросила археологическую легенду, стараясь устроиться на конторскую работу и теснее влиться в местное сообщество. Я объяснила, что потеряла все контакты со своими работодателями. И опять меня не стали донимать расспросами. Очевидно, всем было бы лучше, вернись я в более здравые социальные рамки, не такие экзотические, как круг ученых, желающих исследовать руины, дабы извлечь из-под них постыдные или унизительные следы древних культур.

Я прожила в Джумгурде несколько лет, то и дело наведываясь в соседние, и даже не очень, населенные пункты. Я работала в канцелярии завода по производству тапиоки, так как в районе выращивали маниок, и, будучи наемным работником, включенным в местную экономику, и, в глазах обитателей Джумгурда, девушкой без прошлого, не прерывала скромных поисков, надеясь все же найти Ошаяну. Какое-то навязчивое предчувствие убеждало меня, что беглянка где-то здесь, поблизости, и я не отчаивалась, но у тех, кого я опрашивала в своем кругу или в барах, подчас даже в криминальных кругах, в которые я проникала, выдавая себя за приблудную проститутку, мне не удавалось выловить никакой полезной информации. Ни об Ошаяне, ни о ее тени, ее двойнике, ни о ком-то, кто о ней слышал, не было ни слуху ни духу.

И вот однажды вечером ко мне на улице пристала какая-то не то пьяная, не то одурманенная нищенка, которая ни с того ни с сего вдруг спросила, не встречала ли я когда-то некую Белу Бельштейн. Я тут же ощутила жуткое смятение и в неверном свете зажженного на фасаде дома фонаря попыталась всмотреться в черты женщины, которая схватила меня за руку. Невозможно, чтобы это была Ошаяна. Я в свою очередь сжала ее руку и стала расспрашивать. Она с трудом выражала свою мысль, у нее было траченое лицо, и она жутко пахла. Тем не менее она

16. Стрельба 1

Пуля прошила окно, потом засиженную мухами кисейную занавеску с иссохшими, сублимированными в расцвете юности ночными мотыльками, потом брюшину Клокова. После чего протекло какое-то время. Царила темнота, но теперь лунный свет позволял намного лучше расставить события и действующих в них лиц. Раненый оставался в сознании. Он скорчился среди осколков оконного стекла и, прислонившись к стене, ожидал собственной кончины, испуская отрывистые стоны, но никто не обращал на них внимания, даже дочь смотрящего за переездом дежурного, Наташа, которую в двух шагах от него била дрожь от тоски и одиночества.

Это недалекое юное существо очень гордилось, ощущая проистекающие в себе перемены, но грубый контакт с насилием взрослых отбросил ее к исходной точке, в детство, в двусмысленную тюрьму детства, полнящуюся жуткими звуками и шепотами, которые нужно издавать самому, если ждешь от них утешения. Было слышно, как закричал ее отец, приказывая укрыться под столом, было видно, как ее уже во многом недетский силуэт рассекает нырком полумрак, было видно, как она ускоряется, приседает, потом ее движения замедлились. Дурочка делала вид, что по большей части отделалась от внешнего мира. Она сплетала и расплетала свои буйные лохмы, она замкнулась в себе, изо всех сил сжимала веки. Кстати, пара слов об этих дрожащих перепонках, изборожденных розоватыми прожилками, по которым можно было судить о мощи пробивающегося наружу гормонального извержения. Подкрепляясь перед наступлением сумерек, Клоков поглядывал на них с легким отвращением. Они так и сяк помаргивали вокруг него, норовя вскружить ему голову в рамках акции по обаянию, в которой не было ни обаяния, ни ума, ни стыда. В филиграни крошечных веночек в этой кожице и в самом ее лице для него сквозило нечто первичное, нечто пронырливо животное, и теперь, когда он вновь очутился рядом с Наташей, эта ветеринарная интуиция лишь подтверждалась.

Боль сжимала Клокова клещами и повергала в мелочно-раздражительное расположение духа. Он сокрушался, восстанавливая в памяти обольстительные эскапады и комично ищущие прикосновений виляния, побудившие его, так и не распробовав толком омлет, поспешно встать из-за стола и совершенно необдуманным образом подставиться перед окном, в одном из тех идеальных положений, которые вызывают у снайперов улыбку. В этот миг девчонка прекратила свои маневры. Когда пальба усилилась, она насупила лоб, брови, щеки. И попеременно принялась то гундосить идиотские песенки, то призывать кого-то, кого – он не знал, то могли быть ее куклы, или умершая мать, или непотребные мужские идолы. Она то распускала и ерошила собранные в белобрысую связку волосы, то зачесывала их снова, чтобы начать всю операцию с нуля. И так длилось часами. Клоков готов был ее возненавидеть, потом кровавая отрыжка затопила ему рот. Он отвернулся.

Чуть дальше дежурный костерил последними словами нападавших, горстку марионеток капитализма, которые, не принадлежа к регулярным частям, выбрали, чтобы немного поразвлечься, в качестве мишени пришлагбаумную сторожку смотрящего за переездом и ее обитателей. Он разбил нижний правый квадратик в оконном застеклении, и когда не материл, не резал в лицо всю правду-матку про них, этих марионеток, этих холуев, этих мелкотравчатых клевретов, то просовывал в просвечивающую брешь ствол карабина и слал в темноту громы и молнии, барабанную дробь салюта, который, возможно, убивал, а возможно, нет. Ему помогал, ему подражал его брат, внезапно возникая рядом, чтобы, в свою очередь, учинить едкий и краткий анализ, вынести беспощадное пролетарское суждение, но его основное занятие сводилось к тому, чтобы перезаряжать оружие. Поскольку он был без пяти минут слеп, на него вряд ли стоило возлагать задачу по истреблению врага.

И все же он оставался более чем компетентен в военном ремесле и как нельзя лучше, безошибочно манипулировал на ощупь пустыми гильзами, патронами и затворами. Три карабина сменяли друг друга у него в руках, обжигающие, черные, дымящиеся, возможно несущие смерть, вонючие, засаленные, клацающие, побуревшие, благоухающие порохом и селитрой, возможно неэффективные, тяжелые, мощные, устаревшие, древние, верные, часто востребованные в анархистской жизни своего хозяина, изящные, непритязательные, неуклюжие, старомодные, авангардистские, отложенные в долгий профсоюзный ящик как чисто декоративные предметы, с уважением отлитые, с любовью изготовленные пролетариями с гор Орбизы, не требующие наладки, преданные делу, в хорошем состоянии, не дающие слабины, безотказные в эксплуатации, безупречные в классовой борьбе, не слишком точные, но достаточно гулкие, чтобы обратить в бегство вражескую шушеру, серебрящиеся в лучах луны, матовые, поблескивающие, легкие. Таков арсенал смотрящих за переездами с тех пор, как рухнула революционная Орбиза. Таков их арсенал, и, если требуют обстоятельства, они им пользуются.

Когда эти двое не полоскали гордость врага, не бичевали черными и красными эпитетами его мелкобуржуазную шкуру, его социал-демократическое мурло и вымя, его изгвазданные фашистским навозом копыта, они переговаривались во вполне нейтральном тоне. Несмотря на всю их отвагу, чувствовалось некоторое беспокойство.

– Сдюжим их или как? – спросил без пяти минут слепой.

– Будет видно, – прикинул дежурный.

– А если они справят нас до рассвета? – поинтересовался без пяти минут слепой.

– Поди знай, – проворчал дежурный.

Выдавались и периоды взлетов, когда братья куда убедительнее расправляли крылья своего языка, полностью разворачивали фразы, которые неспешно планировали между кухней и ушами Клокова, потом растворялись в лунной гризайли. Подчас было слышно, как они повторяют знаменитые лозунги, отчеканенные поэтами Орбизы. И у тех и у других, как в прозаических извлечениях, так и в том, что осталось невысказанным, витала идея оправданной жертвы, неотвратимой, но тщетной. Теперь, когда Орбиза находилась на пути к уничтожению, все еще вести существование, очищенное от всякого слабоволия, позволял только безотчетный мазохизм; только этот самоубийственный, решительный, непреклонный, восхитительный мазохизм, питаемый вековой давности сетованиями, черпающий свою силу в напевах идеологов, менее безотчетный, чем казалось с виду, позволял умереть стоя.

– Только бы они не озверели, главное, чтобы не задумывались, не решили сдуру спалить нашу хату, – проворчал дежурный.

– Нужно не дать им думать, – посоветовал без пяти минут слепой, протягивая брату очередной карабин. – Они невеликого ума, но лучше как можно скорее сбить их с мысли. Подсыпь и от меня им крупки в мозжечок.

Дежурный отодвинул в сторону кисейную занавеску, на треть секунды оказался залит лунным светом и уязвим. Не прицеливаясь, выстрелил. Крупная дробь побила градом кусты, траву. Малинник застонал, потом смолк.

– Слишком низко, – прокомментировал без пяти минут слепой.

Клоков попытался выпрямиться. Он тоже хотел внести в бой свою лепту, тем более полагая, что часть вины в стечении врага к сторожке смотрящего за переездом лежала на нем. Его, не иначе, выследили, когда он покидал жилище Мирьяны или когда звонил по телефону, чтобы передать сообщение Мимякину. И может статься, видели, как он утирает слезы, когда на том конце провода Мимякин сообщил ему о смерти Мирьяны.

Враг всегда был для него чем-то отвратительным, чудовищем, которое надо любыми средствами уничтожить, и он не представлял себе, как можно остаться безучастным среди ведущихся боевых действий, без толку скрестив руки на крохотной прорехе, что терзала его живот, в то время как луна всходила над горизонтом и настоящие герои, герои без чина и имени, изрыгали на энтузиастов новой власти град жестких витийств и жестоких шариков, пронзающих, кромсающих, ударяющих, дырявящих, резвящихся в мясе как рыба в воде, свистящих, возможно фатальных, возможно варварских, но заслуженных, о! до чего заслуженных. Клоков закруглился с лавиной качеств и встал-таки на ноги. На выходе из раны тут же захлюпало. Он ощутил на языке карминную гущу, волну, едва ли более густую, нежели слюна, но омерзительную на вкус, в котором нотки гемоглобина перемежались омлетом с белыми грибами. Последнюю трапезу Клокову готовил без пяти минут слепой, когда день уже угасал, и в сумерках столовой Клокову не удалось просмаковать его стряпню. Он никак не мог оправиться от смерти Мирьяны и заставлял себя глотать, уделяя не слишком много внимания пересудам, которыми обменивались его соседи по столу, жалобам дежурного по переезду относительно условий снабжения яйцами, относительно поражения Орбизы, возврата социальной несправедливости, реставрации капитализма, реабилитации всех его гнусностей, нового подъема эксплуатации человека человеком. Пока Клоков нерешительно пережевывал откушенное, дуреха так и порхала вокруг, то и дело его задевая, предаваясь непотребному кривлянию, которое она, надо думать, принимала за брачный танец. Внезапно разъярившись, Клоков оттолкнул тарелку, за ней стул, после чего и предстал в три четверти перед окном под тем предлогом, что услышал чей-то голос. Ни оконное стекло, ни кисейная занавеска не могли ничего сделать, чтобы предохранить его от первого же снайперского выстрела.

Итак, Клоков пошатываясь тащился вдоль стены, потом разогнулся. Стáтью он напоминал матроса, политрука с массивным костяком боксера-полутяжа, дальнобойщика, плебейского трибуна. Он храбро распрямил все это добро и, опираясь на темноту, замер на несколько секунд в равновесии. Он хотел ружье. Он промямлил несколько выражавших это намерение дифтонгов и, поскольку никто ему не отвечал, шагнул было к силуэтам бойцов, к наполовину невидимым силуэтам двух братьев.

В это мгновение по соседству с его левой щекой грянул новый взрыв, что-то оцарапало ему десну, и он опрокинулся в круговерть ссадин и падающих звезд, на сей раз раскинув руки крестом, словно в пародийном номере, словно стремился подражать неуклюжей жестикуляции попавшего в передрягу зомби. Дежурный тут же выпалил в ответ. Опрокинутый шумом и мукой, Клоков елозил физиономией среди тарелок, вилок и крошек хлеба на массивном деревянном подносе из черешни, наверное, или из дуба. Когда он свалился к ногам Наташи, вперемешку выблевывая что-то красное и зубы, та наконец разлепила веки и посмотрела на него. Ее глаза, несмотря на полумрак, блестели. Радужные оболочки были у нее с золотистыми отблесками, сиреневатые, чуть-чуть шалые из-за легкого косоглазия, которое, вопреки тому, что втемяшивают женские журналы, не добавляло им ни грана таинственности. Клоков встретился с ней взглядом и подумал о столь же прекрасных зрачках своей жены Мирьяны, существенно более темных, но тоже усыпанных незабываемыми золотинками; потом, снедаемый ностальгией, закрыл глаза. Через секунду так же поступила и девочка.

– Справа от сирени, один на виду, – подсказал без пяти минут слепой.

– Ничего не видно, – отозвался дежурный.

– Ну же, пли, – вышел из терпения без пяти минут

17. С Буйной Йогидет

Ни вблизи, ни вдали мне так и не довелось увидеть мою кузину Буйну Йогидет во плоти и крови. Я не знал звука ее голоса или ее запаха, я никогда не обнимал ее, не прижимал к себе, не ощущал у себя на пальцах сопротивление ее волос, одежды, рук. Не знал, какие она любит игры. Я никогда не шептал ей на ухо, у нас не было времени, чтобы начать хоть как-то понимать друг друга. Для меня в те времена Буйна Йогидет сводилась к лицу на заднем плане семейной фотографии. Лицо маленькой девочки, которая не улыбалась; фотография, которую всего один раз показала мне Бабуля Шмумм; семья, которой предначертано погибнуть… Так что нельзя сказать, что при ее, что при нашей жизни нас с ней соединяли особо прочные связи.

И тем не менее в тот день, когда моя матушка сообщила мне о ее смерти, я ощутил в груди острую боль, такую же сильную, как если бы, например, мне сообщили о смерти моего младшего брата. Все было так, будто у меня вдруг грубо вырвали какой-то внутренний орган. Что-то разверзлось во мне, трагическое пространство, в котором не было ничего абстрактного и чья пустота причиняла мне физическое страдание. За этой острой болью тут же последовала неотвязная тоска, и она не проходила. Под кожей на руках и под ребрами меня постоянно донимало ощущение слабости, легкое сжатие тканей, то самое едва заметное пощипывание нервов, которое испытываешь, когда кружится голова оттого, что ты склонился из окна на двадцать втором этаже. Боль никак не желала затихать. Отверстая рана не зарастала, не оставляла печаль. Мне казалось, что я потерял кого-то очень близкого, незаменимую спутницу. Компания моего младшего брата и наши с ним шалости не утешали меня. Подавленный, в поисках одиночества и тишины, я постоянно думал о ней. Я воскрешал ее в памяти с безмерной, неутоленной нежностью. Я нуждался в ней, нуждался в ней рядом с собой, я томился по ней, страдал, что не могу с ней сообщаться. Моя меланхолия не знала конца.

Вскоре, однако, между нами установился контакт. Буйна Йогидет сумела, насколько могла, воссоздать себя и вновь обрести опору в реальности. Она скиталась внутри моих снов. Должен сразу сказать, что это скитание было не так уж безобидно и ее появления не приносили мне того умиротворения, которого я мог бы от них ожидать. В моих снах Буйна Йогидет представала в не самом привлекательном свете. Она была ворчлива, капризна, грубо со мной разговаривала, ставя под сомнение искренность моих чувств и даже мое существование, требуя от меня доказательств, которых в сновиденческом мире, где мы находились, я чаще всего был не в состоянии ей предоставить, а если предоставлял, она проходилась по ним самым жестким образом. Мне не нравилось такое отношение, мы спорили, и по пробуждении во мне преобладали смятение, недовольство и горечь.

У себя в доме, в комнате, где были собраны временные алтари с изображениями или статуэтками, напоминавшими нам об умерших, мы установили маленький алтарь и в ее память. Я присутствовал на церемониях, организованных там семьей в память о Буйне Йогидет и ее родителях, убитых вместе с ней, той же бомбой. На протяжении недели каждый вечер мы собирались перед их изображениями, с тоской слушали молитвы и хвалы взрослых, в очередной раз припоминали об истоках уйбуров и о их решимости выстоять, несмотря на сменяющие друг друга истребления, пересматривали в то же время принципы мировой революции и все «как» и «почему» непримиримой радикальности революционеров, в очередной раз признавая необходимость репрессий, которые нужно жизнь за жизнью продолжать в отношении капиталистов и их служек. Потом моя тетушка Васильяна, которая обычно ведала этими церемониями в качестве шаманки или вместо оной, прибила между стойками двери красную ленту и повесила вертикальный вымпел с весьма сложными знаками, которых наверняка не найдешь ни в одном словаре, которые передают из поколения в поколение только для того, чтобы записывать магические лозунги или проклятия. Комната снова превратилась в символическое пространство, куда никто не мог проникнуть без весомого на то основания.

С того дня я был единственным членом семьи, кто пересекал порог, регулярно наведываясь в комнату. Ведόмый моей матушкой, побуждаемый тетушкой Васильяной, я перешагивал через ленту, материализовавшую разделительную линию между живыми и мертвыми. Меня предупредили, что речь идет вовсе не о безопасном перемещении, что, заходя в эту неподвижную комнату, я вхожу в промежуточный мир, где в случае опасности ничто не сможет прийти мне на помощь, и мой младший брат, который оказался очень впечатлителен в этом отношении, не выказал никакого желания за мной последовать. Он старался держаться подальше и даже отказывался сопровождать меня в это пустынное крыло нашего дома. Мне никогда не приходилось жаловаться, что меня отвлекает его присутствие, в то время как целыми днями напролет мы ходили вместе, держась за руки, чтобы безбоязненно встречать взрослых и ужасы мира. Когда приходил час заняться кузиной и ее останками, мой младший брат Йойша исчезал. Здравый смысл или инстинкт говорили ему исчезнуть. Я в одиночку выдвигался к крохотной деревянной конструкции, в которой помещались дощечка с именем моей кузины, яблоко, наполненная водой чашка и блюдце с гранулами, чтобы отвадить тараканов.

Мне было всего шесть лет, и, несмотря на мой возраст, меня назначили опекать покойницу.

И стало быть, именно я зажигал и гасил свечу перед алтарем, именно я пел ритуальные фразы, пристально вглядываясь в яблоко, чашку с водой или табличку. Очень скоро меня перестали убеждать, наставлять, подбадривать и держать за руку, перед тем как я перешагивал через порог. Спустя две недели никому уже не приходило в голову подсказывать мне издалека, какие жесты я должен сделать, какие фразы нараспев произнести, в какие моменты должен хранить молчание. И как раз к концу сорока девяти дней мне предложили разбираться дальше с моей питомицей в полном одиночестве.

Опекунство – это ответственность, которую нужно принимать на себя днем и ночью и как минимум на протяжении своего существования. Я выполнял свою задачу с рвением, подчас оттененным усталостью, ибо у Буйны Йогидет был трудный характер, она была склонна к упрекам, и, особенно поначалу, вела себя со мной так, будто я от природы был ее слугой. Она никак не могла примириться, что я нахожусь рядом с ней, и сама идея об опеке, когда мы были одного возраста, представлялась ей ненавистной.

У меня ушло много времени, чтобы добиться от нее более дружественного отношения. Мы прошли через моменты ссор, в которых каждый из нас вел себя как бог на душу положит и которые приводили нас подчас на край катастрофы. В продолжение какого-то периода мы оставались в присутствии друг друга, не произнося ни слова. Но потом наша пара успокоилась. Мы поняли, что мы неразлучны.

На протяжении всего моего детства Буйна Йогидет постоянно была для меня верным союзником, добрым советчиком, а позже, когда я вырос, стала бескорыстной возлюбленной, сексуально сформировавшейся и пылкой, а еще позже, когда пришла моя очередь скитаться по чужим снам, она стала преданной, терпеливой, образцово самоотверженной сестрой.

Я перенес ее алтарь в соседнее здание, небольшой трехэтажный дом, который не перестраивали и не заселяли снова после пожаров, и, среди тишины и запахов обуглившегося пластика и усопших уйбуров, мы проводили вместе долгие послеполуденные часы. Буйна Йогидет выскребла в стене дыру. Мы спрятали туда наши сокровища и немного пищи.

Думаю, если кто-то возьмет на себя труд отправиться туда и присмотреться к трещинам в стенах здания, в предположении, что оно все еще существует, он найдет там, куда могла дотянуться детская рука, завернутые в красную тряпицу ракушки, ключ, панцирь золотистой жужелицы, значки с изображениями партизан и вождей, капсулы против тараканов, кусочек железа в форме звезды и костяную плашку, на которой значится имя Буйны Йогидет с точной датой ее смерти в уйбурском исчислении и мое имя с примерной датой моей смерти, вычисленной Буйной Йогидет на основе движения звезд и теории перманентной революции. Я занес ее, эту вторую дату, не без боязни, так как никогда не знаешь, какие дурные сюрпризы припасет для тебя судьба, и у меня было такое впечатление, что зафиксированное раз и навсегда число обяжет меня умереть при плачевных обстоятельствах. А что, если я умру раньше? – беспокоился я. А что, если я умру во время сна, в мире, где длительности исчисляются совсем по-другому? А что, если, проскочив эту дату, я уже не смогу умереть? Кость вопияла под острием моего перочинного ножа. Буйна Йогидет настаивала, убеждала меня, что бояться нечего. Пиши, повторяла она, пусть твоя смерть вопиет под ножом в мертвой кости. Это сработает, вот увидишь. И еще, это станет для нас памяткой. Мы держались совсем рядом, Буйна Йогидет и я. Кость вопияла, скрежетала. Я больше ничего не говорил. Я ободрал палец, на землю упала алая капля. Буйна Йогидет присела на корточки, она рассматривала кровь и проверяла по ней свои вычисления. Я слышал, как она бормочет, словно маленькая колдунья. Последующие события доказали, что в конечном счете она почти не ошиблась, поскольку

18. Игрияна Гогшог

Многие из нас об этом сожалеют, но убийцы безумно дороги.

Так что надо решиться выполнить работу самому.

Со всем тем, что за этим стоит в плане и затруднений, и рисков.

Первое затруднение: раздобыть оружие, пронести его и потом спрятать, в то время как по дортуару так и рыщут надсмотрщики и воры. Второе затруднение: сумма, которую нужно выложить за оружие, почти столь же чудовищна, как и вознаграждение убийцы. За добротный пистолет и обойму к нему придется выложить порядка четырех долларов. Четыре доллара! Кто готов пожертвовать таким состоянием, не будучи стопроцентно уверен в успехе?

Третье затруднение: а что, если ваша цель не окажется на линии прицела, а, напротив, сама встанет на путь войны и вас пристрелит?

Вот что вполголоса говорила себе Игрияна Гогшог. Вот что крутила в уме, стараясь не свалиться в воду, потому что выхлебала до дна, чтобы набраться храбрости, стакан прозрачного алкоголя, который протянул ей кореец из дортуара, и теперь ей было не всегда легко удерживать равновесие. Она шла по кромке набережной, и над портом не было ни огонька. Она прошла в темноте еще с десяток метров, ставя своей первоочередной целью контейнер с отбросами. Еще десять метров, подумала она и остановлюсь за контейнером. Несколько шагов и все. Ее донимаемые артрозом и соджу ноги дрожали. Она старалась не споткнуться о тросы. Кому пришла в голову идея пришвартовать лодки такими толстыми гребаными тросами, подумала она. А когда они натянуты, их можно принять за гребаные куски дерева, еще подумала она.

Я уже не в том возрасте, подумала она. Несколько шагов и останавливаюсь.

Слева, пониже, вяло раскачивались и поскрипывали три джонки. Старуха догадалась о них, стоило ей сощурить глаза, чтобы вглядеться во тьму, но, не напрягая век, она ничего не видела. Приходилось положиться на свой нюх, который, несмотря на преклонный возраст, она ничуть не утратила, который, напротив, с течением лет только обострился. Как раз рядом с ней зловоние отбросов было не таким назойливым. Что же до суденышек, от них исходили запахи пряной пищи, рыбы, покрытых илом сходней, разложившегося дегтя. Фонари на носах джонок пахли керосином, но были потушены.

Естественно, их потушили, подумала Игрияна Гогшог. Незачем облегчать задачу снайперам.

Снайперы. Незачем задавать им легкие задачи.

Да ладно, подумала она. Тому, что от них, снайперов, осталось. Они все перестреляли друг друга. В конце концов.

Мимо ее правого башмака неспешно просеменила крыса, потом отскочила, словно охваченная внезапной паникой, в какое-то неведомое темное укрытие.

На джонках, под отсыревшими одеялами, все спали. Было слышно, как кто-то мучительно кашляет во сне, кто-то взрослый, в нескончаемом приступе. Его слышал бассейн и вообще весь порт. Только и было, что темнота, прогорклая вонь джонок, воспоминание о керосине, петляющее до самого контейнера, да эти изъеденные вражеским газом или раком легкие.

Хорошо, подумала она. Никто за мной не следил. Все идет своим чередом.

Она сделала еще шаг, переступила через последний швартов.

Меня никому не видно, подумала она.

Ее правый локоть скользнул по контейнеру. Она подобрала к животу юбку, присела на корточки, сдернула трусы и пустила нескончаемую струю мочи. Поскольку она долго сдерживалась, эта операция доставила ей настолько живое наслаждение, что она перестала цедить что-то сквозь зубы, издала стон и улыбнулась. Переждав мгновение, отодвинулась от тошнотворной лужи, выпрямилась и привела в порядок одежду. Она уже не улыбалась. Теперь, облегчившись, она хотела лишний раз убедиться, что предохранитель пистолета находится в правильном положении.

Она запустила руку в фартук, который надела в момент выхода, такой, какие носят на рынках торговки морепродуктами, черный и блестящий, с большим карманом на животе, чтобы опускать туда нож, монеты, иногда купюры. Ее пальцы тут же наткнулись на металлическую рукоятку и принялись играть с отлично смазанным механизмом предохранителя.

Нижнее положение, чтобы немедленно выстрелить, напомнила она себе.

Верхнее положение, чтобы чего не вышло.

Это был «Стечкин-Авраамов» с магазином на восемнадцать патронов, который за три дня до этого продал ей один дезертир; он никак не соглашался снизить цену, хотя вместе с оружием мог предложить только четыре патрона. Старуха знала: это не слишком выгодная сделка, но уступила, прикинув, что солдатик вполне мог быть ее внуком и что в данных обстоятельствах деньги были ему нужнее, чем ей. По сути, ее жизнь подходила к концу, и, растратив свои скромные запасы, она вполне могла бы и умереть. То, что она потратила на одну покупку все свои сбережения, не имело никакого значения.

Ее жизнь. Подходила к концу.

Да ладно, моя жизнь, подумала она. Когда я пристрелю этого типа, Бахуума Дрыждяка, к чему мне будет дальше коптить небо?

За сорок лет до этого она сумела ускользнуть от второго истребления уйбуров. Она была одной из немногих, кто мог этим похвастаться, и с тех пор никогда не носила одежды других цветов, кроме черного, – из симпатии к анархистам, но также и потому, что хотела заявить, что носит траур по своему народу, что будет в трауре по своему народу до последнего издыхания.

Она опять принялась брюзжать. И продолжала теребить механизм «Стечкина». В нижнем положении – немедленный выстрел. Рычаг по горизонтали – выстрел невозможен. Вниз – можно стрелять. Вверх – можно не особо беспокоиться.

Она повторяла термины, которые использовал солдат при купле-продаже. Он излагал все это со скукой, несомненно убежденный, что ей никогда не приходилось обращаться с предметами подобного рода. Между тем она когда-то прошла военное обучение и отнюдь не чувствовала себя беспомощной, сталкиваясь с разнообразными механизмами, которые довели до ума люди, чтобы убивать друг друга.

«Стечкин-Авраамов», пробормотала она. Из новинок, запущенных в производство сразу после падения Первого Советского Союза. Отменное устройства. С этим не шутят.

Ну да, хмыкнула она. С этим не шутят.

Ее накрыл влажный порыв ветра, пришедший с юго-востока. Прежде чем добраться до нее, ветер прочесал доки и вход в порт. Она узнала затхлый запах пожара, который на прошлой неделе полностью уничтожил лагерь беженцев Аня Виет, оставив от построек всклокоченные остовы.

Совсем рядом с хрустом и плеском шевелились джонки. Хворого разбирал новый приступ кашля. Казалось, будто слышишь, как поодиночке лопаются альвеолы в его легких и исходят влагой.

А что, если этот кашляющий тип – Бахуум Дрыждяк? – процедила она сквозь зубы.

Четвертое затруднение: а что, если ты, не будучи профессиональным убийцей, окажешься с глазу на глаз с целью, к которой испытываешь жалость? Которая, поскольку ее легкие разъедает гангрена, внезапно не покажется заслуживающей четырех предназначенных ей пуль?

Она настороженно подошла к краю набережной. Запах ее собственной мочи смешивался с миазмами хлюпающей у самых ног грязной воды. Она вынула из фартука пистолет и направила его в сторону неопределенной массы, в которую слились три джонки. Кореец из дортуара утверждал, что Бахуум Дрыждяк скрывается на одной из них, и не дал никаких дополнительных указаний. Чтобы убить, ей придется отыскать его там, в чреватых случайностями потемках, среди внезапной неразберихи, непредвиденных жестов и криков, пока лодки будет укачивать зыбь, и это оставляло мало шансов, что удастся с полной уверенностью опознать цель.

Первый риск: действовать без разбора, как скоты из отрядов Вершвеллен или империалистический враг, стрелять наудачу, убивать женщин и детей, упуская при этом цель.

А если дождаться, пока забрезжит утро? – размышляла она. При свете я смогу разобраться с силуэтами, лицами.

Забрезжит утро. Если дождаться его, чтобы не упрекать себя в идиотской бойне.

Надо разобраться, где невинные и где цель, процедила она сквозь зубы.

Она убрала оружие в карман фартука и отступила, намереваясь привалиться спиной к контейнеру. Жижа хлюпнула у нее под ногами.

Ну вот, вляпалась в свои же ссаки, рассердилась она.

Она распалилась до такой степени, что высказалась чуть ли не в полный голос.

– Ну и дела, – сказала она. – Вляпалась в свои ссаки, как последняя засранка.

– Скажи-ка, старая, ты что, не видишь, что шлепаешь по своим ссакам? – произнес резкий голос совсем рядом с ней.

Мужской голос. Или очень низкий женский. Женский или, скорее, птичий. Птицы в человеческий рост, как ни крути. Игрияна Гогшог не подпрыгнула на месте, но у нее подскочило сердце. Кровь отхлынула от лица вместе со вздохом, от которого задрожала ее старческая кожа и содрогнулись кости черепа, так что в нем наложились два слоя мысли. Шалый тýпик, подумала она задней мыслью, на заднем плане. Не иначе шалый тупик, какие бытовали некогда в уйбурских легендах, существо с не вполне ясными функциями, которое появлялось и исчезало, не принося на самом деле утешения или поддержки тем, кто в этом нуждался. Которое появлялось в момент полного внутреннего крушения или смерти.

Я его не заметила, подумала она более четким, более острым образом, на переднем плане. Он наблюдал за мной из тени контейнера с отбросами. Он наблюдал за мной, когда я присела и справляла нужду.

Ее рука все еще медлила у живота. Она нерешительно взялась за оружие, положила указательный палец на курок, толкнула рычаг предохранителя вниз. И вдруг поняла, что уже не помнит, чему соответствует этот жест. Нижнее положение, растерянно подумала она. Верхнее положение. Немедленный выстрел. Нет. Скорее наоборот. Она ощупывала предохранитель большим пальцем. Ей даже не удавалось разобраться, был ли рычаг заблокирован по горизонтали или же нет. У нее вдруг окоченела рука, как бывает всякий раз, когда ты больше не уверен, где находишься: в уйбурской легенде, в дурном сне, в реальности или того хлеще.

Пятое затруднение: а если, столкнувшись с шалым тупиком, не очень-то знаешь, как поступить?

– Ну и? – бросила она подосипшим от страха голосом. – Ты что, никогда не видел, как старуха ссыт точно животное?

Она вытащила пистолет и без особого энтузиазма направила его туда, откуда, как ей казалось, исходил голос. В темноте, прямо перед ней, ничто не шелохнулось. Она не различала ничего, что могла бы счесть формой. Наступил миг полной тишины, потом что-то навело ее на мысль о распушенных перьях.

– Этот пистолет не по тебе, – сказал тот. – Убери его на место. Осторожнее. Поставь на предохранитель.

– Поставлю, если захочу, – бросила Игрияна Гогшог, – паршивец.

– Проверь, что он стоит на предохранителе, – настаивал невидимый незнакомец. – Убери палец с курка. Подними рычаг предохранителя и положи это к себе в карман.

Она по-прежнему ничего не видела. Ну или разве что набухшую темноту, словно пространную, бесформенную черную массу. Не доставлял надежной информации и нюх. Она стояла слишком близко к контейнеру, запахи тухлятины служили препятствием потенциальному запаху курятника, исходившему от шалого тупика.

– И, для начала, ты-то кто такой? – спросила она.

Тот пропустил несколько секунд.

– Откуда явился? – настаивала она.

Она понимала, что говорит, вместо того чтобы действовать, но никак не могла взять инициативу в свои руки. Ей никак не удавалось все осмыслить. Ее рука начала дрожать, скорее от нервов, чем от страха. Она покрепче сжала рукоятку. Оружие покачнулось. Она судорожно вцепилась в него. Оно продолжало раскачиваться.

– Ты уже получал в жизни пулю? – с угрозой бросила она.

– Да, случалось такое, – сказал тот.

– Со мной тоже, – смягчилась она.

Как раз в этот момент на западном краю порта, со стороны резервуаров с горючим, зажглись автомобильные фары и, несмотря на расстояние, донеслось хлопанье двери. Если зажигание и было включено, рокот мотора сюда еще не донесся.

– Полиция, – предупредил голос. – Это час обхода. Тебе не поздоровится, если они застукают тебя со «Стечкиным». Спрячься в мусорный бак.

Второй риск: попасть в руки полиции до того, как ты свершил правосудие. Снова оказаться в лагере за незаконное ношение оружия, когда психологически ты был готов к тому, чтобы ответить за убийство негодяя и быть убитым на месте или позже, после той или иной юридической процедуры.

Вдалеке пучок света от фар неспешно прошелся по стене, потом стерся. Автомобиль, должно быть, завернул за какое-то здание.

Игрияна Гогшог проворчала три или четыре полуфразы. Он советует, думала она, чтобы я спряталась в контейнере. Идиотский совет, но этот тип знает толк в оружии. Он знает толк в оружии, не любит полицию и не воспользовался темнотой, чтобы меня прикончить.

Теперь в ночной тишине был слышен мотор машины. Урчание добавлялось к другим шумам тишины. К новому приступу кашля в джонках, к хрусту швартовых и, по части крыс, к мимолетным пискам.

– Как ты хочешь, чтобы я забралась в этот бак? – сказала она. – Тут слишком высоко. Нужно, чтобы меня кто-то подсадил.

Фар больше не было видно, потом они появились вновь. Машина не все время следовала по набережной, петляя между пакгаузами. Она была еще далеко, но она приближалась.

– Выпутывайся сама, старая, – сказал тип. – Я должен идти.

– Ты бы мог сначала меня подсадить, – попыталась выторговать старуха.

– У меня нет времени, – сказал тот. – Рассчитывай на собственные силы.

Игрияна Гогшог продолжала смотреть туда, откуда исходил голос. Свет фар ничуть не ослабил густоту мрака. Тем не менее теперь можно было составить более точное представление о том, на что походил шалый тупик. Не такой, каким его описывали уйбурские легенды, а такой, каким он был в реальности: в нищенском плаще, который почти не скрывал майку и залатанные брюки, а к нему стать дровосека, клюв алкоголика и растрепанные перья. Скорее олицетворенное вырождение, нежели фантастическая фигура спасителя.

Машина приближалась, и если тупик заявил, что у него нет времени помочь старухе, то у той, в свою очередь, не было времени на колебания. Она заглотнула побольше воздуха, как делают перед тем, как решиться на дурацкий поступок или заговорить. Воздух был пропитан зловонием, заражен смрадом пищевых отходов, разносящимся из контейнера, и не придал ей тех сил, на которые она рассчитывала. Несмотря ни на что, она спешно сунула пистолет в карман фартука и вытянула руки, стараясь дотянуться до борта мусоросборника. Схватилась за него. В конце концов, этот контейнер не так уж и высок, подумала она. Она начала раскачиваться и дрыгать ногами в некотором исступлении, достаточно удивительном для персоны подобного возраста, стремясь подтянуться к краю емкости и в панике свалиться на отходы. Мотор урчал куда громче, чем минутой ранее. Она слышала, как ее тело трется о стенку, ноги искали опору на неровностях металла, на подъемных стержнях, на распорках.

– Увидишь, могу ли я рассчитывать на собственные силы, гребаный петух, – проворчала старуха.

Сделав акробатический переворот, она опрокинулась с той стороны от вертикальной стенки. Падая, ушиблась.

Теперь она съежилась внутри мусоросборника, где все провоняло блевом левиафана и тухлой рыбой, она оказалась в запредельном нутре темноты, в нутре неизвестно чего, вдали от мира и от полиции, вдали от своих начальных намерений, вдали от всякого достоинства и в конечном счете в самом подходящем месте, чтобы закончить свое провальное существование, свое долгое провальное существование.

Она встряхнулась, постаралась обрести среди невнятных материй равновесие и несколько секунд потирала ушибленные при падении места: левое колено, левое плечо, лоб. Вокруг были картонки и консервные банки, но относительно мало липкой грязи. Она устроилась как могла и затихла. Снова темнота вокруг нее не давала никакой слабины. Она услышала взмахи крыльев, звук хлопающей на ветру простыни, вздох. Шалый тупик взлетел.

Полицейская машина была теперь совсем рядом. Под шинами заскрипел гравий, люди распахнули двери, хлопнули ими. Они направлялись к контейнеру, к джонкам.

– Эй, – сказал один голос, – ты это видел?

Ответа не последовало.

– «Стечкин», – сказал тот же голос через несколько секунд.

Игрияна Гогшог положила руку на живот. Оружия у нее больше не было. Пистолет выпал на землю, когда она залезала в контейнер. Она этого не заметила.

Полицейские, должно быть, исследовали находку. Они ничего не говорили.

– Слишком странно, что кто-то оставил его здесь, – заметил еще один голос.

– Не нравится мне это, – заявил заговоривший первым. – Напоминает ловушку. Лучше слинять. Не ловушка ли это снайпера?

– Снайперы, – возразил кто-то из полицейских. – Они же все порешили друг друга.

– В конце концов.

– И все же.

Какое-то мгновение они пребывали в нерешительности.

– А джонки? – спросил тот, который подобрал пистолет.

– Да ладно, – сказал другой. – В другой раз. Лучше слинять.

Игрияна Гогшог слышала, как они залезают в машину и уезжают. Она соскользнула на полметра вглубь мусоросборника, она вроде бы сидела внутри старой покрышки и теперь, не двигаясь, снова бормотала.

Этот самый Бахуум Дрыждяк, с него не убудет подождать, процедила она сквозь зубы.

У нее над головой упорно чернело небо.

Нечистоты, на которых она примостилась, издавали головокружительную вонь, но, неизвестно почему, она решила устроиться поудобнее и остаться там до утра.

По крайней мере до утра, процедила она сквозь зубы. Да, здесь, конечно, воняет, но вряд ли сильнее, чем в дортуаре.

– Вряд ли сильнее, – отчетливо произнесла она.

Возможно, она повысила голос, чтобы напугать одну или двух крыс, которые копались в гнили у нее за головой, возможно, также и потому, что от встречи с шалым тупиком ее здравый смысл дал трещину и она уже не так контролировала свои отношения с миром, с пространством, с речью и молчанием.

– Ну да, дортуар или контейнер, – сказала она еще.

В порту не слышалось ни звука. В глубине мусоросборника, за его железными стенками, она в любом случае была отделена от потрескивания дерева, от плеска и поскрипывания веревок, которые, должно быть, все так же раздавались совсем рядом, но которых она больше не слышала. До ее ушей доносился только кашель больного.

– Ну да, как же, дортуар, – сказала она.

Далее для нее наступил долгий период полного бездействия. Она подозревала, что ее одолела дремота, но не была в этом уверена и, по правде говоря, ей было на это наплевать. Время от времени она возобновляла свое брюзжание. Она брюзжала по поводу того, что пережила за последнее время, по поводу покупки «Стечкина-Авраамова», по поводу поднесенного ей корейцем алкоголя, по поводу полиции и по поводу шалого тупика.

А еще этот, Бахуум Дрыждяк, снова забрюзжала она. Надо будет подумать, как его устранить. Нужно будет обзавестись, чем его устранить, и его устранить.

Нужно будет избавить от него мир.

Нужно будет избавить от него, этого самого Бахуума Дрыждяка, мир.

Запахи отбросов можно было вынести.

Во всяком случае старуха их выносила.

Небо было абсолютно черным, бархатисто-угольным, без малейшего проблеска.

Крысы опять принялись шуршать. И особо не суетились.

Эй вы, только попробуйте укусить меня за ногу, процедила еще Игрияна Гогшог. Делайте в мусоре все что угодно, но не вздумайте кусать мои ноги.

Крысы без особой спешки занимались своими делами. Они не придавали большого значения присутствию старухи.

Ночь продолжалась.

Так всегда, процедила Игрияна Гогшог. Знай: что бы и как бы ни случилось, ночь продолжается.

Ты потеряла орудие преступления.

Ты уже даже не перед своей целью.

Ты дремлешь внутри мусоросборника с отбросами.

Но, по крайней мере, ночь продолжается.

– По крайней мере хоть это, – сказала она в направлении крыс. – Ночь. Это-то остается. А впрочем

19. С Йойшей

Мне было четыре года, моему младшему брату годом меньше, мы жили одновременно в руинах гетто Адианы Дардаф и в мире, где вне круга близких все было колдовским и необъяснимым. Этот мир был населен ропотом, яркими персонажами, облаченными в пропахшие огнем и пылью шинели бойцами обоего пола, проскальзывающими, как тени, женщинами, юными или усатыми санитарками, молчаливыми бабушками и бабушками вопящими, и мы должны были найти среди всего этого путь к собственной независимости и к своему счастью малых зверьков, рискуя, если что-то пойдет не так, свернуться в нашем детском мраке и больше уже не пошевелиться. Незнакомцы, которых мы встречали на лестничной площадке или в коридорах, иногда останавливались, поравнявшись с нами, чтобы дотронуться до нашей головы или задать доброжелательный вопрос о том, сколько нам лет, о наших любимых животных или о восхищавших нас красных героях. Мы были склонны видеть в них как бы своих дядюшек, если речь шла о мужчинах, или тетушек, если о женщинах, но по большей части ограничивались констатацией, что это просто-напросто взрослые, что подтверждали их взрослые запахи и манера обращаться к нам так, как будто мы умственно отсталые, со смехом или со слезами гладить нас по головке, поскольку некоторые из них были эмоциональны, а потом оставлять нас и заниматься совершенно другими вещами, как будто мы им внезапно разонравились или абсолютно ничего для них не значили. Мы мало чего ждали от всех этих людей, но всегда хранили в душе привязанность к ним, и даже когда они вновь распрямлялись, к нам перед этим нагнувшись, даже когда нас оставляли, мы вели себя в их присутствии с послушанием и терпением. Мы не протестовали, когда они отрывали нас от наших игр, мы держались перед ними почти что по стойке «смирно», чтобы сподобиться в ответ брызг слюны и ласк, которые мнились им нежными, а нам казались грубыми, и чтобы со всей серьезностью отвечать на их неуместные расспросы.

В соседней с нашей комнате было выделено место, снабженное железной койкой, железным шкафом и стулом, где взрослые подобного рода, дядюшки и тетушки, чьих имен мы не знали, а их самих путали между собой, могли провести несколько дней, открывая дверь разве что ночью, когда они пользовались царящим в коридорах покоем, чтобы пойти сполоснуть лицо и справить нужду. Они как можно меньше вмешивались в текущую жизнь дома, редко можно было видеть, как они сидят за столом в столовой или участвуют в общих собраниях. Они старались, чтобы о них забыли, и проскальзывали вдоль стен, как тени, и, пусть они прятались от внешнего мира и улицы, они оставались наполовину в подполье даже с нами. В основном они появлялись в компании моего отца, который приводил их из города по самым неподнадзорным проходам и галереям. Они приветствовали мою матушку и женщин из нашего дома, солдат и медсестер, которые курили у входа, потом запирались в комнате, где, как мы знали, не раздеваясь, падали на кровать и тут же засыпали. Нам велели их не беспокоить и не обращать на них внимания, и даже, если нас будут спрашивать по их поводу, сделать удивленный вид и настаивать, что мы не замечали дома их присутствия. У нас вошло в привычку слушаться наставлений, мы уже усвоили определенное количество принципов коллективной дисциплины, и, если бы нас подвергли допросу, мы бы придерживались того, что знать ничего не знаем и, следовательно, ничего не скажем. Не знаю почему, благодаря какой детской интуиции или вследствие какого дошедшего до нас и нас задевшего разговора, мы прозвали этих чужаков стреляными. Стреляные попадались нам на кухне, в устланном старым потрескавшимся линолеумом коридоре, у входа, где мы смотрели, как солдаты и медсестры играют в карты, и, как и все подобные им взрослые, они находили время, чтобы к нам наклониться и ласково с нами поговорить. Один из них даже как-то раз затеял рассказывать нам истории. Это был болтливый стреляный, который любил шутить и даже хохотать в нашей компании. Он рассказывал нам анекдоты про Чапаева, про слониху Марту Ашкарот, про чревовещателей, как людей, так и не вполне, про подземную войну, про войну помоечную, про войну против богачей, о конце недочеловека и человечества в целом.

Сегодня я не могу вспомнить его имя, но помню его жизнерадостную физиономию стреляного, его сияющий взгляд и его летную куртку, всю в пятнах нефти и пропахшую керосином.

Потом, с какого-то момента, эта комната для захожих гостей все чаще оставалась незанятой. У стреляных появились новые привычки, и даже если они продолжали время от времени стучаться в наши двери, спали они теперь не у нас. Мой отец отводил их в отдаленные убежища, они вместе уходили темными дорогами, вместе пропадали целыми днями. Все чаще и чаще теперь отсутствовал и сам отец. Мы воспринимали мир через фильтр. Нам ни о чем не сообщали, а когда мы пытались разузнать что-то в запретных, по мнению взрослых, областях, нас осаживали медсестры. Внешний мир не претерпел с виду никаких изменений, гетто Адианы Дардаф не казалось более опасным, чем обычно, улицы и руины, по которым мы никогда не разгуливали одни, еще не пахли гарью и войной, но на уровне, который мы с Йойшей были не в состоянии оценить, международная обстановка переменилась, наш концентрационный мир ждало наихудшее. Позднее я узнал, что группа Цааш была реабилитирована и прошла в столице парадом вместе с отрядами Вершвеллен. Но в тот момент своей жизни я только и заметил, что комната, где спали стреляные, теперь постоянно пустовала. Все, что там находилось, куда-то переехало, устоял только каркас кровати с заголенной металлической сеткой, на которую мы не покушались, и табурет. Когда ты пересекал ее порог, тебя посещало впечатление, что ты входишь в аскетичную келью, где ничто не было ни удобным, ни привлекательным.

Однако именно там мы довольно скоро обрели магическое пространство, отведенное только нам, нам с Йойшей.

Мы не закрывали за собой дверь, поскольку не имели на это права, и к тому же я думаю, что мы слишком боялись оказаться отрезанными от мира, оказаться в изоляции в этом месте, хранившем память о стольких стреляных, мужчинах и женщинах. Но отныне мы были единственными обитателями дома, имевшими причины туда зайти. У нас вошло в привычку тайком обживать эту комнату, вершить в ней свои мистерии и ритуалы.

Стена, которая была напротив окна, оказалась ободрана, когда оттуда выносили мебель, обои разорваны, и из-под прорехи проглядывала штукатурка. Мы расширили дыру, затирая обои смоченным слюной пальцем. У нас не вызывало никакого сомнения, что там, в этой выемке, царит божество, которому мы должны в том или ином смысле поклоняться. Мы окрестили его Малышка Диди. Мы кормили его, вминая снаружи остатки еды и плевки. Мы пичкали его тайком, ничуть этим не кичась, так как из опыта знали, что по некоторым поводам общение между нами и взрослыми может выйти боком. Нам казалось, что взрослые вряд ли одобрят нашу благотворительную деятельность. Малышка Диди никак себя не проявляла, но мы упорствовали, натирая ее потайное логово жиром и слизью. В том же помещении время от времени плясало и отражение солнца, которому мы не приписывали божественного статуса, но тем не менее поддерживали с ним достаточно интимные отношения. Мы звали его Люлеткой. У нас вошло в привычку играть с этой Люлеткой в прятки. Игра состояла в том, чтобы пришлепнуть рукой место на стене или наступить ногой на место на полу, где появилась Люлетка, в надежде увидеть, как она померкнет, а главное – окажется у нас под рукой или ногой. Такого никогда не случалось. Нас в равной степени возбуждала и подготовка трапезы для Малышки Диди, и тщетные попытки заловить Люлетку. Снаружи, чуть пониже, длинными скучными колоннами шли танки, в конце концов мы перестали их замечать, но от Малышки Диди и чуть менее божественной Люлетки мы, так сказать, никогда не уставали. С ними прошло наше детство, по отношению к ним у нас никогда не возникало ни малейших претензий, и я пользуюсь случаем, чтобы передать им послание. Если они все еще существуют и в состоянии услышать мой голос, пусть они опять выйдут на связь с одним из нас, по крайней мере со мной, выжившим; я более чем расположен обменяться с ними кое-какими воспоминаниями о старом добром времени.

И вот как раз чуть меньше недели тому назад у меня появилась возможность

20. Стрельба 2

Из-за кустов лавровишни донесся ружейный выстрел, пуля выбила доселе нетронутую порцию оконных стекол. Далее металл срикошетил от абажура и уткнулся в угол кирпича. Эхо незримо осы́пало влажные волосы Клокова, его пыльные бока, его то и дело парализуемые судорогами ноги.

– Какой там уже час пошел? – спросил дежурный по шлагбауму.

Клоков услышал ответ без пяти минут слепого, но ничего не понял. Наложились шумы головного мозга. В висках Клокова плескалось серое вещество, билось, стучась, стучась как безумное в запасной выход, запечатанный, похоже, чистой костью. Этот феномен воздействовал на звуки внешнего происхождения.

Судя по всему, было около одиннадцати вечера, слишком далеко до рассвета, чтобы возлагать на него какие-то надежды.

Дежурный вновь выпустил в никуда излишек крупной дроби. В комнате воняло селитряным дымным порохом, изготовленным пиротехниками Орбизы, неустойчивой едкой сажей, взрывчатая сила которой так страшит марионеток из пула предпринимателей и энтузиастов рыночной экономики.

Без пяти минут слепой разворчался по поводу боеприпасов, которые, не ровен час, придется экономить.

Наташа распевала под столом какую-то немудреную считалку, все время одну и ту же. Несмотря на неблагоприятное мнение, которое он вынес о девчонке, Клоков чувствовал, как у него в глубине накатывают волны жалости, естественная симпатия к тем, кто потерян, кто вот-вот все потеряет и кто боится. Он превозмог бесчинствующую в грудной клетке тошноту и протянул руку, чтобы установить физическое взаимопонимание с этим томящимся своим девичеством, но несчастным, о, до чего несчастным подростком. Он пошарил рукой среди затхлых миазмов селитры, пока под ней не округлилась правая лодыжка Наташи. На ней оказался шерстяной носок с до половины спущенными сверху петлями, дальше довольно грязный. Пальцами Клокова во всем этом не читалось никакой нежности.

Наташа, возможно, открыла глаза, возможно, испугалась, не взвидев света ни лампы, ни луны, возможно, различила рядом с собой объемистую, тяжело дышащую массу мужских мышц. Она не прервала свою надоедливую песенку и, сочтя, что дело наконец-то дошло до тисканья, слегка соскользнула в сторону Клокова, вытянув ногу так, чтобы облегчить следующий этап или этапы. Благодаря этой стратагеме рука Клокова была тут же препровождена под созревшую коленку. Юбка, казалась, просто не была предусмотрена. Канул в Лету как некий пережиток и носок. Воспользовавшись стоном, вырванным у него желудком, Клоков отвел руку. Дурочку это не смутило. Она знай тянула свою заунывную мелодию. Снова, как крохотный аутичный зверек, оказалась в заточении за своими вéками. Заблудшее беззащитное существо, которое барахталось в страхе и было достойно, о, до чего достойно сочувствия. Тем не менее получалось так, что ее отношения с Клоковым до самого конца наталкивались на неодолимые препятствия. Через основное отверстие на своем лице Клоков выпустил в темноту замаранный кровью аэрозоль, после чего ожесточился в приступе нон-альтруизма. Он отказывался кого бы то ни было утешать. Теперь он пытался сосредоточиться на своей собственной дисфункции и собственных напастях.

– Они на исходе, – после долгого молчания бросил без пяти минут слепой.

– Кто? – сказал дежурный.

– Нам не хватит торпедулек, – сказал без пяти минут слепой.

– Дерьмово нам, – пробурчал дежурный.

– Бери левее фуксий, может, кого таки и пришьешь, – посоветовал без пяти минут слепой.

Дежурный выстрелил. В саду, схлопотав со всего маху, рухнул еще один неприятель. С полминуты слышались скорбные завывания. Потом пошли на убыль.

– Сглотнул дерьмеца, – заметил без пяти минут слепой.

– Откуда ты это? – поинтересовался дежурный.

– Распознал по икоте, – распетушился без пяти минут слепой. – Его раскурочило за георгинами. Лежит, весь продробленный, и хрипит.

– Дерьмово ему, – оценил дежурный.

В уголке своего уже хаотического сознания Клоков вызвал образ врага, человека такого же возраста, как и он сам, такого же веса, такой же стати, ноги которого не переставали гнусно подергиваться. Этот человек выронил пистолет и скрючился на благоухающей земле, не обращая внимания на капельки, проступившие на листьях георгинов, на сырость, на шелест трав и ветвей, в первую очередь держа в голове бисерную красную росу и начало прогулки по пляжу цвета сырого мяса, цвета баклажана, малины, цвета сломленной революции. На него понемногу накатывали расхристанные волны и боль, о да, боль.

Наступило затишье. Два брата совещались вполголоса, не заботясь о том, не осудит ли их гость, Клоков, который бредил возле лодыжек Наташи, тасуя в уме авангардные и получеловеческие мысли.

– Ну и каким тебе видится наше будущее? – допытывался дежурный.

– Перспективы поганые, – поведал без пяти минут слепой. – Обуглёжка и расчлененка.

Дежурный нахмурился.

– Присмотришь, может, какой вариант, – сказал он.

– Есть такой один, – сказал без пяти минут слепой.

– Ну и? – сказал дежурный.

– Смываемся отсюда, – провещал без пяти минут слепой. – И за свое где-то в другом месте.

– И как это…

– Придется оплатить очень грязной монетой, – вздохнул без пяти минут слепой.

– Но за свое? – спросил дежурный.

Без пяти минут слепой процедил сквозь зубы невнятную реплику, возможно, неодобрительную, возможно, нет. Кисея на окне вздулась с похотливым шуршанием, пробежали наискось складки, разгладились, заплясали под потоком воздуха, который принес на смену сульфидам селитры испарения сирени. Клоков захрипел, его вырвало. Несмотря на бесцветность ночи, относительно цвета, преобладавшего в этой жиже, в их умах не водилось никаких сомнений.

Два брата помолчали мгновение-другое, потом повернулись к Клокову.

– Ну а этот, что там с ним, – спросил дежурный.

– Пошел третий литр, – констатировал без пяти минут слепой.

– С такой-то пробоиной в бόчке, стόит ли упираться, чтобы дотянуть до рассвета? – рискнул отпустить задумчивым тоном дежурный.

– Ему не дотрепыхаться, – подумал и его брат.

Прочими размышлениями они делились, понизив голос.

– Жертва их успокоит, – продолжал без пяти минут слепой. – Это же мелкая сошка, явились к шапочному разбору, полупьяные дикари. Разъярились, понеся потери и не видя, что мы тоже.

– Думаешь, это их уймет? – спросил дежурный.

– Стόит попробовать, – сказал без пяти минут слепой.

– В его-то судьбе это ничего не изменит, – сказал дежурный.

– А в нашей отложит дерьмо на потом, – просчитал без пяти минут слепой.

– Надо бы выгрузить его возле малинника, – прошептал дежурный.

– Но чтобы они унялись, этого может и не хватить, – возразил без пяти минут слепой. – За голову этого самого Клокова была назначена цена, но не ахти какая.

Шелест речей понемногу стих. Как бы там ни было, без зазрения совести, этакого задника за спиной гадостных идей, обойтись не могло. Даже ради спасения собственной шкуры нелегко с легким сердцем выдать врагу почти что незнакомца, возможно героя, безвестного соратника в безвестной борьбе.

– А пацанка? – сказал дежурный. – Если отослать им девчонку?

– Это ты сказал, – бросил без пяти минут слепой.

– Уверен, это раздрочит их в нужную сторону, – сказал дежурный.

На треть минуты они смолкли.

– Надо будет выгрузить ее возле малинника, – предложил без пяти минут слепой.

Хоть он и был на пределе сил, Клокова вновь подмывало

21. Яльзана Оймон

Между двумя контейнерами проскользнула тень, и это была маленькая девочка по имени Яльзана Оймон. Ей было девять лет, и она жила одна. Свое жилье она обустроила в третьем с краю контейнере, о существовании которого можно было догадаться, только если ты прибыл по морю или с воздуха. Ну а морскими путями никто не пользовался со времен окончания войны, и точно так же никто не парил больше над портовой зоной. Птицы чурались радиации, а воздушные корабли перестали бороздить небо со времен последней битвы, которая окончательно исчерпала все доступные на этом континенте военные ресурсы и уничтожила несусветно большую долю бойцов, их семей и тех, мужчин и женщин, кого они должны были защищать. Начиная с этой пресловутой эпохи, которая в общем и целом представляла собой последнюю икоту агонизирующего человечества и имела место семьдесят лет тому назад, мир остепенился. Все так же ощущались последствия опустошения, никто не пытался восстановить обращенные в прах города, никто так и не надумал завести на селе какое-никакое хозяйство, никто среди выживших не мог и помыслить об основании новой цивилизации, но мир купался в невеселом покое, которого не знал ранее, заведомо, скажем, с момента, когда человеческий род начал выкидывать на планете свои грязные коленца. Снова, под мирную капельницу дней и ночей, воцарилась исконная тишина.

В порту неспешно отхаркивали свою незримую заразу выпотрошенные подводные лодки, некоторые из них были способны продолжать в том же духе еще добрых пару десятков столетий. Время было на их стороне, пусть даже размеренная толкотня прибрежной зыби и запустила сложный, долгий процесс дезинтеграции. Суда в конце концов разваливались, их обломки ржавели и утопали в иле, но топливо, оно-то оставалось в полном здравии и казалось неисчерпаемым.

Дом Яльзаны Оймон возвышался над остовом меньшей из двух подводных лодок, название которой навсегда скрыла вода, а национальная принадлежность в те времена, когда в умах еще витала идея национальности, так и не была выяснена. Девочка звала ее Дядя Тобби, приписывая второй, той, что выходила на поверхность чуть дальше, личность, сообразную тому, что могла прочесть у нее на плавнике: 7026 Б-В.

Яльзана Оймон умела читать. Перед тем как сдать и почернеть, одна молодая женщина научила ее азам алфавита, и им еще достало времени, чтобы приобщиться к тайнам письма. Приемные родители поощряли ее усилия, повторяя, что ей девять лет, скоро будет десять, и что после их смерти ей придется в одиночку справляться с множеством жизненных испытаний, а в этом ей поможет умение читать и писать. Она с ними не спорила, но нужно признать, что за истекшие с тех пор полвека у нее было мало возможностей применить на практике искусство складывать слова, не произнося ничего вслух, как и искусство их понимать. Книги, которые она открывала, были непонятны и попадались все реже и реже. В них говорилось об обществе, о человеческих отношениях и чувствах, которые больше не имели ни малейшего касательства к действительности, которые полностью изгладились и, будучи изложенными на бумаге, казались сродни скорее нагромождению нелепостей. С другой стороны, письменный язык, язык литературный, перегруженный, помпезный, тяжеловесный, претенциозный, насыщенный несуразными, заумными, уклончивыми, полными намеков отступлениями, не мог донести до нее информацию, годился лишь на то, чтобы донести, причем в очень неудачном переложении, грубый шум и грубые непреложности.

Книги ничего ей не принесли, их страницы оказывались то обожженными, то клейкими, слипшимися между собой, газеты и журналы на протяжении тридцати или сорока лет, пока их запас не начал иссякать, а затем совсем исчез, служили в качестве растопки. Как бы там ни было, вне зависимости от носителя, ничто из этого не могло ответить на вопрос, который терзал ее долгое время и который она предпочла спровадить куда-то на задворки сознания: почему она не старела?

Ее физическое развитие внезапно застопорилось незадолго до того, как ей исполнилось десять. Она не обращала внимания на замедление своего роста, пока не наступил окончательный застой. Ее тело больше не менялось. Возможно, оно стало более крепким, более стойким, но по сути она так и осталась навсегда девочкой девяти лет. С жизненным опытом, который, что правда, то правда, не прекращал обогащаться десятилетие за десятилетием, с рассудком, который окреп перед лицом повседневных трудностей, ежедневного выживания, перед отсутствием будущего. Яльзана Оймон была теперь маленькой девочкой, которая прожила долгую взрослую жизнь в послевоенной тишине и среди странностей созданных человеком декораций, на фоне которых любое его, человека, появление становилось событием.

Событием, впрочем, далеко не всегда приятным. Хотя уцелевшая популяция сильно поредела, Яльзане Оймон за годы ее существования встретились десятки, если не сотни лиц мужского и женского пола, но она не извлекла из этого большой выгоды. Ее изнасиловали четыре раза, типы разного возраста и при различных обстоятельствах, но эти четыре случая в конце концов оказались схожи друг с другом, все оканчивались на один лад: она притворялась, что согласна на второй заход и даже на более длительную связь, завлекала обещаниями своих истязателей в уютное, по ее словам, место, которое ко всему прочему было снабжено ловушками, чьи расклады были известны ей с точностью до полумиллиметра, и топила мужланов в верше, откуда у них не было шансов выбраться. Она присутствовала при их агонии и позже, безуспешно попытавшись их разделать и употребить в пищу, выбрасывала тела неподалеку от Дяди Тобби, чтобы они просмолились или были съедены муренамимутантами и крабами, всей той фауной, которая оставалась почти незаметной, поскольку вода была далеко не прозрачна, а излучения оказывали влияние на ее, фауны, поведение, делая новые виды ракообразных и угреобразных недоверчивыми и параноическими.

Что касается языка, Яльзана Оймон регрессировала не сильнее, чем прочие реликты человеческого рода. Раз в полугодие она принимала участие в сходках райсовета, который, несмотря на отказ претендовать на нечто большее, нежели сугубо местные полномочия, вполне мог бы объявить себя верховной властью, ибо ему не было ни равных, ни конкурентов на тысячи километров вокруг. Она высказывала свое мнение по поводу обстановки в порту, по поводу возможных проблем, которые могут встать перед портовой зоной, единственным обитателем которой сама была. Выступали в свою очередь и представители других зон. Диалоги шли трудно, с шероховатостями, становилось ясно, что между тем, что месяцами перетасовываешь в уме в одиночестве, и тем, что внезапно, бесстыдно срывалось с губ на публике, лежала пропасть. Обычно на собрания сходилось не более полутора десятков душ, в основном полные больные женщины с сумрачными, в пятнах пыли, лицами или старики. Время от времени какой-нибудь восьмидесятилетний старец собирался с силами и выбирался из своего тайного пристанища, чтобы пожаловаться, прошамкать об упадке всего на свете и засилье его, света, язв. Мужчины вносили беспокойство, им недоставало смелости и искренности, в них сидела какая-то темная, способная в любой момент сорваться с цепи грубость, но Яльзане Оймон удавалось отпугивать их умением дать словесный отпор и колдовской аурой своей вечной юности. Если разобраться, сам факт, что за семьдесят лет она подверглась сексуальным нападкам всего четырех персонажей, показывает, что она сумела навязать уважение этим человекообразным отбросам, последним представителям вида. В этих самых восьмидесятилетних старцах еще в большей степени, чем в женщинах, воплощалась сама фигура истощения и несчастья. Они были произведены на свет невесть как и неведомо когда, неведомо кем, много позже опустошения, и в них укоренились горечь и отвращение к жизни. Яльзана Оймон и думать не думала, что бывает такая вещь, как сострадание, но и не испытывала радости, сознавая, что ими легко манипулировать и интеллектуально помыкать. По сути, в большинстве своем они оставались боязливыми животными, с которыми не церемонилась смерть. У нее-то она не вызывала страха.

Я познакомилась с Яльзаной Оймон три года тому назад, когда меня послали в этот район провести экзекуцию. И вот ты уже стоишь на земле, и тут оказывается, что географические пункты, расположение улиц, пути водных потоков – все не соответствует тому, что изображено на карте, которую на глазок набросала Организация после последних встрясок апокалипсиса. Мне поручили выследить и устранить существо по имени Джоназе Милуоки, которое не было ни мужчиной, ни женщиной, хвасталось, что достигло бессмертия и сплотило вокруг себя труппу людоедов. Организация уже отказалась от осуждения людоедства, она, впрочем, просто не вмешивалась больше в людские дела, полагая, что вымирание людского рода неминуемо, и все же распознала в Джоназе Милуоки не знаю уж какую угрозу, которую мне и следовало коренным образом нейтрализовать. Заблудившись в лабиринте развалин, я в конце концов очутилась в порту и именно в тот день, в сумерках, увидела, как между контейнерами скользит тень, поразительный силуэт маленькой девочки, про которую я тогда еще не знала, что ее зовут Яльзана Оймон.

О том, как я нашла и убила Джоназе Милуоки с семью его или ее учениками, расскажу позже. Скажу только, что порученное мне задание могло быть не таким гнусным. По исполнении задания, процессу возвращения в Организацию воспрепятствовала череда магнитных бурь, и до моего сведения довели, что переход откладывается вплоть до нового приказа. Я все еще жду, чтобы механизм, если это можно так назвать, начал функционировать. Я жду этого, в свою очередь обосновавшись в порту, неподалеку от жилья Яльзаны Оймон, рядом с подводными лодками, чьи реакторы и боеголовки постоянно распускают вокруг смерть без запаха и звука.

За три года я узнала о Яльзане Оймон много разного, но начну с того, что

22. Марта Богумил 2

Тропинка полого сбегала вниз, пересекая сельский ландшафт. Стояла ясная погода, солнце палило за равномерно серым пластом, и, хотя небо и не было беспримесно лазурным, оно ослепляло. Марта Богумил толкнула калитку, затворила ее за собой и вышла на луг, где паслись тучные, неповоротливые в движениях лошади, наводящие на мысль скорее о мясной лавке, нежели о бегах или элегантных кавалькадах – или даже о пахоте. Вокруг животных кружили мухи, в воздухе настоялся острый запах навозной жижи и пота. Марта прошла мимо, не пытаясь погладить их по крупу или с ними заговорить. Насекомые не отставали от нее на протяжении доброй полусотни метров. Она яростно их отгоняла, понимая при этом, что, размахивая руками, расширяет тем самым поле потоотделения и привлекающей их пахучей кожи. Слепень приземлился рядом с левым глазом и в ту же секунду, словно движимый неотложной потребностью, болезнейшим образом ее ужалил. Для нее укус слепня ассоциировался с грязью и столбняком, и она уже начала сожалеть, что решила срезать путь, вместо того чтобы идти себе по асфальтированной дороге, которая, что правда, то правда, вынудила бы ее лишние полчаса печься на жаре, прежде чем добраться до колонии. Ей следовало экономить силы. Плечи оттягивал тяжеленный рюкзак, она была на седьмом месяце беременности и сомневалась, что сможет осилить трудные моменты, особенно когда придется объясняться с приемным трибуналом.

У нее из-под ног улепетнула землеройка и тут же затерялась в зарослях шалфея. Марта остановилась на минуту в надежде разглядеть под листьями крохотное животное, чье появление взволновало ее, но ничего не увидела. Воздух над травами полнился жужжанием, луг пах разгаром лета. Ей больше не досаждали мухи. В последний раз проверив, что землеройка не горит желанием показаться ей на глаза, она зашагала дальше. Чтобы добраться до ограды, ей осталось пройти каких-то три сотни метров.

Она открыла служебную калитку и вышла на дорогу. По другую сторону от канавы начиналось нечто простирающееся до самого горизонта, череда строений, где добротных, где дощатых, лишь немногие из них насчитывали более одного этажа. Исправительная колония напоминала бесконечный город, очень серый и очень плоский.

Марта прошла несколько метров по обжигающему дорожному покрытию и, не в восторге от причмокивания, с которым ее подошвы соприкасались с асфальтом, свернула на обочину. Так она преодолела с полкилометра бараков. Колония казалось необитаемой. По другую сторону от канавы тянулась электропроводка, предназначенная для того, чтобы не дать потенциальным коровам выйти за пределы зоны, но Марта знала, что в ней не было электричества и что в этом районе уже много лет не было зафиксировано ни одного стада.

Молодая женщина так и следовала за дорогой вплоть до небольшого домика с деревянной лакированной крышей цвета хаки, где и замерла на пороге. Дверь была из толстой клееной фанеры, и над расписанием часов работы, которые покрывали все календарные сутки за одним заметным исключением, часовым перерывом между восемью и девятью утра, виднелась недавно подновленная красной краской надпись: «ВОЗВРАТ». Марта постучала справа от надписи.

Как в сказке о феях-несмеянах, перед Мартой предстали сразу три старухи и, не говоря ни слова, предложили ей войти. На них были слишком большие военные гимнастерки с оторванными воротничками, напяленные на одной поверх крестьянского платья в синеватый цветочек, на другой – поверх потрепанного на коленях рабочего комбинезона и на последней – поверх гарнитура из бурых лохмотьев, слишком бесформенного, чтобы его описать. Несмотря на изрытые морщинами и забронзовевшие от возраста лица, они олицетворяли скорее плачевное социальное положение, нежели ветхое биологическое состояние. Нет, никаких горбов на спине, никаких крючковатых носов или пальцев, ничто не отсылало к истории о колдуньях от братьев Гримм, но они все же скорее напоминали хранительниц какой-то другой реальности, а не охранников лагеря. Между губ у них, у всех троих почти в одном и том же месте, приклеилась и поблескивала струйка слюны.

– Садись, – приказала та, что была в бурых лохмотьях, самая корпулентная, почти лысая, но все же с прядью седых волос, спадавшей ей за левое ухо.

Остальные тоже не отличались особой волосатостью, но соорудили себе некое подобие причесок. У той, что носила крестьянское платье, были еще тесные очки в круглой оправе, какие обычно носят близорукие, они поддерживали ее скудный, скорее желтоватый, чем седой, парик.

– Давай Марта, присаживайся, – вмешалась она.

Марта заняла место на деревянной скамье, поставила у ног рюкзак и прислонилась к стене. От прикосновения штукатурки к лопаткам по ней тут же прокатилась волна свежести.

Охранницы вернулись в комнату. Все указывало на то, что они намерены учинить допрос. Их угрюмые лица, нахмуренные остатки бровей. Бурые лохмотья с прядью за ухом уселась за небольшой деревянный стол, который, очевидно, выполнял роль письменного. Помимо рук старухи, на нем расположились две тетради в черных обложках и печать, а также две шариковые ручки. Крестьянское платье плюхнулась в кресло из дерматина и, расставив ноги, не постеснялась продемонстрировать Марте свои панталоны – такие носили на деревне веком ранее. Третья, со своим двадцать раз штопанным и двадцать один раз лопнувшим на коленях за последние десять лет рабочим комбинезоном, обосновалась на табурете в двух метрах от Марты. От нее несло щами, крапивной запеканкой, прокаленным растительным маслом. Она первой взяла слово.

– Ну вот, тебя таки угораздило залететь, – сказала она в качестве вступления.

– Я была на задании, – начала оправдываться Марта. – Я должна была слиться с местным населением.

Прядь за ухом ухмыльнулась.

– И вон оно, как она слилась, – прокомментировала она. – Так слилась, что это даже принесло свои плоды.

Марта скривила рот в недовольной гримасе, которую она никоим образом не попыталась замаскировать.

– Меня это ничуть не забавляет, – сказала она. – Меня это забавляет куда меньше, чем вас, как я погляжу.

Старухи, чтобы посоветоваться, обменялись взглядами. Марта воспользовалась этим, чтобы попросить пить. Рабочий комбинезон поднялась, покопошилась с посудой в смежной комнате, которая казалась очень темной, потом вернулась с наполненной чаем кастрюлькой, которую и передала по кругу, начиная с Марты. Чай был холодным и пах овощным бульоном. Марта в знак благодарности кивнула головой, потом подождала, пока все утолят жажду и Прядь за ухом поставит кастрюльку на стол, прямо на ручки и тетради, как будто бюрократические материалы состояли из совершенно бесполезных предметов.

– Я на двадцать седьмой или двадцать восьмой неделе, – сказала она.

– Не рассчитывай на нас, чтобы от этого избавиться, – сказала Крестьянское платье.

– Тебя просили донести не об этом, – сказала Запах супа.

– Ну я же не только это и доношу, – возразила Марта.

– Мы тебя слушаем, – подбодрила Прядь за ухом.

– С чего начать? – спросила Марта.

– Твои первые впечатления, – подсказала Запах супа. – На что это похоже, там, с первого мгновения? Все так, как описывают монахи? Темнота, зыбкость, тишина и кружащие вокруг разъяренные божества? Ни верха, ни низа, ни завтра, ни вчера?

Марта пожала плечами.

– Монахи попали пальцем в небо, – сказала она. – Ничего такого и в помине. Их книги несут околесицу. Ты проходишь через смерть и оказываешься по ту сторону, но по ту сторону и здесь – это одно и то же. Нужно время, чтобы начать замечать разницу.

– Значит, все же есть разница, – вмешалась Крестьянское платье, расставляя чуть шире свои ноги мумии, что позволило Марте увидеть, что в деревенское трико она вставила прокладку от недержания.

– Ну да, – поддакнула Марта, не став развивать эту мысль.

Три экзаменаторши дали истечь пятой части минуты, после чего Прядь за ухом сочла нужным подвести итог ситуации.

– Марта Богумил, – сказала она голосом, которому не удалось скрыть нотки озлобленности. – Тебя отправляют на задание, чтобы ты рассказала, что находится по ту сторону колонии. Ты шляешься, где ветер носит, десять месяцев, не подавая о себе никаких новостей. Возвращаешься, не предупредив, обрюхаченной. Ты можешь сказать нам, чем еще занималась снаружи, кроме как забавлялась с тамошним фанфароном?

Марта вздохнула. Она знала, что после неофициальных реплик начнется собственно допрос. Старухи будут часами засыпáть ее вопросами, просьбами уточнить, требованиями подробностей, жесткими возражениями, на протяжении всего дня, потом на протяжении всей ночи, не давая ей роздыха, не давая ей пить.

Быть может, потому, что она хотела по-детски выиграть время или привести их в замешательство, чтобы не навлечь с самого начала на себя их немилость, она, не сообщив, что собирается делать, нагнулась, распустила завязки на своем рюкзаке и, открыв его, вынула оттуда

23. Театр 2

Люба Акунян играла на сцене с тряпичной, в заметной своей части обугленной куклой. В совершенно заурядной пьеске она исполняла роль чародейки, виновной в исчезновении человечества, а компанию ей составлял старьевщик, который порывался загладить причиненную порчу и предложил повторно использовать то, что осталось, благодаря чему ей, быть может, удастся возродить это сгинувшее племя. И на публике влезть в шкуру старьевщика довелось мне. На мне был костюм оборванца, и он, к несчастью, кишел клещами, так что с самых первых реплик они начали причинять мне нестерпимый зуд. Возбужденные светом единственной лампочки, которая накалялась у нас над головами и играла роль прожектора, клещи разгуливали где придется по моей коже, особенно настойчиво между ляжек и на спине. Для борьбы с этим всеохватным зудом мне приходилось по возможности незаметно извиваться на стуле. Люба делала вид, что не замечает постигшую меня физически напасть и равнодушно тормошила воплощавший пропащее человечество комок почерневших лоскутьев, который, не иначе, тоже слал в меня дополнительные клубы паразитов. На протяжении четверти часа мы были совсем рядом друг с другом, мы вели диалог по поводу непоправимого, относительно использования отходов в качестве сырья, относительно гибнущих планет и уничтоженных доминантных видов. Это была из ряда вон идиотская постэкзотическая феерия, которую нам совершенно не хотелось показывать, но ее захотели посмотреть пернатые, угрожая закрыть театр, если мы этого не сделаем. Театр представлял собой всего лишь крошечный барак, но, помимо артистических соображений, для нас это было единственное жилище, которое выстояло посреди окружающей кромешной катастрофы. И в результате мы целую неделю репетировали сей неудобоваримый текст, а в тот день состоялась наконец премьера.

Что касается лично меня, на протяжении многих дней меня не отпускал вопрос, стόит ли упорствовать в своем актерском ремесле, когда снаружи все уничтожено и впредь нашу публику будут составлять исключительно странные урубу и бакланы, огромные тýпики или кто того хуже. Меня не оставляли эти вопросы, но от усталости и, не буду скрывать, под влиянием бурной привязанности к Любе они отходили на второй план. Несомненно, идея уйти сталкивалась с конкретной реальностью: стоило выйти из дверей этого дома, где наши, ее и моя, жизни – или то, что заняло их место, – оказались чудесным образом сохранены, и не останется уже ничего, кроме бесформенных масс, оплавленных и темных, и будет уже не к чему стремиться. Не существовало больше ничего, кроме навсегда ночного, закопченного пейзажа, пыльных дорог, где ходок утопал по пояс, непригодного для дыхания воздуха, безымянных отбросов под небом, которое не меняется, небом, которое больше не изменится, небом без луны, без звезд и без солнца. С виду птицы были вполне этим удовлетворены, они жили в кошмаре как ни в чем не бывало, но мы, Люба и я, отлично знали, что высланными туда протянем разве что несколько часов.

Люба остановилась посреди фразы и, выдержав длительную паузу, опустила куклу на колени, свесила левую руку со стула и слегка осела. Мы не репетировали эту мизансцену, и сначала мне подумалось, что она импровизирует, и, чтобы попасть с ней в такт, мне пришло в голову встать со стула и слегка попаясничать. И заодно воспользоваться этим, чтобы поскрести себе промежность, как сделал бы похабник-клоун. У меня не было ни малейших угрызений совести по поводу театрального правдоподобия, настолько нелепой и плохо написанной казалась эта феерия. С другой стороны, меня явно нервировало присутствие публики. Зрители сидели менее чем в метре от святая святых представления, нужно было непрестанно делать усилие, чтобы об этом забыть, при этом лампочка освещала их почти так же, как и нас, как будто автор пьесы предусмотрел их немое соучастие в действии. Трое урубу, разодетых схожим, не слишком различающимся образом, с нелепостью следователей по политическим делам, руки в карманах чудовищно длинных плащей цвета хаки, большущие золоченые, лишенные всякого выражения глаза посреди печальных лиц, толстые пучки коричневых перьев, раскиданные по топорщащейся гранулами коже, темно-розовой, кое-где дряблой. Они сидели на скамье практически рядом с нами и до сих пор ни разу не пошевелились.

Через несколько секунд до меня дошло, как давит тишина. Подойдя к Любе, я зашла сзади и обхватила ее руками. Так, чтобы не было видно трем стервятникам, нашептала ей продолжение ее текста. Чуть коснулась губами изгиба ее левого уха, и оно внезапно показалось мне ледяным, откуда-то пахнуло отвратительным запашком плесневелой земли и свеклы. И Люба начала неумолимо сползать со своего стула. Она выпустила из рук куклу, она теряла стать и сползала. Несмотря на все мои попытки удержать ее за ворот чародейского костюма, через несколько мгновений она повалилась на пол, между двумя стульями, в позе убитого млекопитающего, в которой не было ничего театрального.

Следовало смириться с очевидностью: Люба либо отключилась, либо преставилась. Я склонилась над ней. Люба была для меня не просто партнером, она была спутницей по катастрофе, я прошла с ней сквозь апокалипсис, а потом встретила лицом к лицу одиночество и ужас того, что за ним последовало. Она больше не дышала. От ее тела еще исходило немного тепла, но уже разнесся и душок нежития, упадка и конца.

Я присела на корточки. Повернулась к публике и сделала объявление. Спектакль прерван по не зависящим от труппы причинам, присутствующих просят покинуть помещение, деньги за билеты по предъявлении подтверждающих документов можно будет вернуть начиная с завтрашнего дня.

На полминуты растянулась пустота, потом со стороны публики докатился ропот. Один из урубу встал с места. Так как я приникла к самой земле, он показался мне настоящим гигантом. На груди у него была нацеплена бляха. Его звали Мойом Закс.

– Ну нет, так дело не пойдет, – сказал он. – Вы так дешево не отделаетесь.

У него был хриплый и желчный голос.

– Все кончено, – сказала я. – Основная актриса мертва.

Снова на всех нас обрушилось мгновение тишины, снова от пернатых послышался ропот.

– Смерть никогда не была оправданием, – продолжил Мойом Закс. – Кончено все или нет, решать публике.

Эта нелепость дошла до меня за пределами непосредственного сознания, я не придала ей никакого значения, я изо всех сил обнимала Любу. Меня сотрясали судороги, но слезы никак не хотели течь. Люба сопровождала меня на протяжении двенадцати лет скитаний до апокалипсиса, а после погружения мира в кромешную тьму продолжала ссужать мне тепло своей привязанности. Из нас двоих она была бόльшей оптимисткой, если это слово сохранило хоть какое-то значение. Нас было всего двое, но, несмотря на такое малое число, наши метафизические подходы разнились. Для меня не оставалось никакой надежды, а для нее, моей восхитительной Любы, нельзя было быть категоричным в вопросах вне нашей компетенции. И подчас она рассуждала вслух о лучезарном будущем, через, скажем, семь или восемь тысячелетий, о времени, когда мрак отступит, а горстка выживших оправится, выкарабкается из ямы и что-то восстановит.

– О’кей, чародейка замолкла, – не удержался Мойом Закс, дав мне повсхлипывать полминуты. – Но слово берет старьевщик. Берет слово и продолжает.

– У него нет выбора, – добавил второй урубу.

– Он продолжает – или за дверь, – подытожил третий.

Я смутно помнила, что наше существование висит на волоске и птицы могут в любой момент этот волосок оборвать. Если об этом задуматься, впредь они были нашими господами, я имею в виду абсолютными хозяевами, с правом распоряжаться нашей жизнью и смертью. Таким было одно из последствий апокалипсиса, по крайней мере для Любы и для меня. Я не пыталась вспомнить условия связывавшего нас с ними договора, в них было нечто настолько бредовое и настолько мрачное, что они оказались задвинуты на задворки воспоминаний.

Я поднялась, птицы, на мой взгляд, посчитали, что я собираюсь вновь войти в роль старьевщика. Я пересекла очерченный светом лампочки круг и хотела дать пощечину второму урубу, потом сцепилась с третьим, но была ему не ровня. Моим познаниям в рукопашной был уже не один десяток лет, а после апокалипсиса я потеряла много мышечной массы. Мойом Закс бросился на меня, намертво зажал мне руки и повалил на землю.

– А на эту-то что нашло? – спросил пернатый, которому мне даже не удалось отвесить пощечину.

– Она последняя, последняя из последних, – объяснил Мойом Закс.

– Вышвырнем ее вон, – предложил третий.

– Оставьте меня, – пробормотала я. – Все кончено. Я уйду. Возьму с собой Любу и уйду.

Они посовещались. Мойом Закс наполовину возвышался надо мной и не давал пошевелиться.

– Валяй, – в конце концов сказал он, отпуская понемногу мои лопатки.

Я подползла к Любе, лежавшей в каком-то метре от меня, поднялась на ноги. Мойом Закс повредил мне сустав правого локтя, но я все же могла двигать рукой, а впрочем, мне было наплевать на боль, мне было наплевать на свое увечье. Мне было наплевать на все. Я начала подтаскивать Любу к двери.

– Никогда не видел, чтоб в театре так плохо играли, – сказал второй, несомненно для того, чтобы унизить меня в последний раз, перед тем как я

24. Корчиган

В момент, когда взорвался стартер его небольшого катера, вмиг высвободив неимоверное количество воспламенившегося бензина, Ремулу Корчигану выдалось чудное мгновение: в сотне метров от себя он увидел свой дом, освещенный лучами заходящего солнца, и за окном силуэт смотрящей в сторону пристани жены. Его дом был выстроен в дорогом сердцу нуворишей помпезном неоклассическом стиле. Его жена напоминала бесформенный ком, который с годами он стал ненавидеть. Что же до мотора его лодки, он взорвался в миг первого контакта, и было маловероятно, чтобы причина тому была механической или естественной. Это клише обманчивого счастья – несколько ступеней частной пристани, полого сбегающая к воде лужайка, роскошная вилла и, за чуть отодвинутой тюлевой занавеской, дородный образ семейственности – продлилось две или три микросекунды, потом все перемешалось в чудовищном желтом фонтане, и Ремул Корчиган, не раздумывая, подгоняемый обжигающим выдохом бомбы, бросился в воду.

В этом месте практически не было течения, и катер едва заметно сносило к понтону. Хотя пловцом он был никудышным, Корчиган по здравом размышлении вполне мог рассчитывать буквально за несколько гребков добраться до идущей вдоль берега каменной стены или до понтона. Но положение тут же осложнилось, так как путь ему преградила огненная лужа, а когда он от нее отстранился, то заметил, что бензин сплошь и рядом разлился по той поверхности, которую ему нужно было пересечь, чтобы добраться до твердой земли. Он подплыл к катеру, дотянулся до его корпуса и упал духом. Зацепиться было решительно не за что, и он понимал, что ему недостанет ни сил, ни ловкости, чтобы взобраться на палубу, да и в любом случае скручивающиеся над ним красные шарфы подсказывали, что искать там убежища не рекомендуется. Он развернулся и поначалу потерял самообладание. Намокшие одежда и обувь тянули его вниз, он с трудом пытался не замочить голову. Вода заливала рот. Он представил себе реку внизу, под собой, глубокую и илистую, и отчаянно забился на месте, потом сообразил, что надо, чего бы это ни стоило, добраться до берега и не дать унести себя течению. Внизу лужайки стена резко уходила под воду, а стоило выбраться за понтон всего на несколько метров, как начинало чувствоваться течение, способное быстро вынести легкий катер в первое из озер. Ремул Корчиган шлепал и хлопал по воде, будоражил ее вокруг себя какофонией бездумных жестов, и внезапно ему показалось, что он потерял все ориентиры или, по крайней мере, бόльшую часть, так как совсем рядом неотступно оставалась граница огня, которая смердела у него под боком и от которой он должен был во что бы то ни стало уклоняться. Он ощущал запах горючего в воде, прежде чем успевал ее выплюнуть, он чувствовал, как нарастает жар, и видел, как языки пламени дробятся в новые плавучие очаги, окружающие его со всех сторон и все более ему угрожающие. Из-за этого оранжевого витья малый причал оказался вне досягаемости. Когда вонь стала слишком удушающей и жаркой, он прекратил барахтаться, увидел между двумя желтыми вихрями далеко над собой небо, вблизи – не слишком замшелую стену, а много дальше угадал последний этаж псевдоионической колоннады и глянцевитую белую крышу, после чего решился нырнуть.

Ему было пятьдесят шесть лет, он не питал ни малейшей склонности к спорту и испытывал достаточно четко выраженную неприязнь к плаванию, но, поскольку речь шла о спасении собственной шкуры, вдохнул поглубже и ушел под воду. Перед ним с молниеносной скоростью пронеслись взятые с киноэкрана эпизоды подводного боевика, из которых он сделал еще более сжатую выжимку и теперь, в спешке, попытался как можно лучше ее воспроизвести. С комфортом посиживая у себя в гостиной, он взял за привычку задерживать дыхание вместе с героями и героинями, которые, чего бы это ни стоило, продолжали свою миссию во враждебной жидкой среде, подолгу спасаясь от плотоядных рыб, а то и инопланетян, или в окружении теней и водорослей успешно бились с неподатливыми дверцами автомобиля, или продолжали разборки на ножах, начатые еще на твердой земле. Сидя без движения у себя в кресле, он никогда не мог задержать дыхание так же долго, как потрясающие атлеты и поборники справедливости на кинопленке. Тем не менее эти кинематографические образы придали ему смелости и даже вдохновили в первые четыре или пять секунд, они всплыли в нем, заняв определяющий все остальное задний план его сознания и диктуя, как лучше всего вести себя под водой. И поэтому эти первые секунды сложились для него в общем-то удачно. Вода не спешила просачиваться в носовые пазухи, плавные гребки брассиста удаляли его от наиболее угрожающих оранжевых сполохов, а глаза, которые он за всю свою жизнь ни разу не преуспел открыть, ныряя в море, довольно безболезненно переносили контакт с взбаламученной водой. И так ему удалось покрыть несколько вполне заурядных метров, не испытывая настоятельной потребности обновить заполнивший легкие воздух, потом его нагруженные обувью ноги потянулись ко дну, икры огладила омерзительная растительность, ему показалось, что через плотину губ пробивается вкус речного ила и тины, и Ремул Корчиган запаниковал. Панический страх утонуть затмил ему рассудок, грудь содрогнулась от спазма, который он не преминул истолковать как прелюдию к смертельному натиску воды на дыхательное горло. Полностью во власти непроизвольной пляски, уже ни в коей мере не координируя деятельность верхних и нижних конечностей, он отказался от всякой цели; забыв об осторожности, выплюнул весь запасенный кислород и вынырнул на поверхность, задыхающийся, хрипящий и брыкающийся. В двух метрах от Корчигана бушевала лужа огня, прочерчивая перед ним узкий коридор, ведущий к пришедшему в упадок каркасу старого причала. Понтон нового причала едва виднелся сквозь завесу черного дыма. Катер не уносило течением, он колебался, наполовину в пламени, словно желая любой ценой остаться там, где его чаще всего швартовали, словно выказывая свою идиотическую животную преданность.

Ремул Корчиган не стал звать на помощь и привлекать внимание к своему положению. Он не был параноиком, но с самого первого мгновения понял, что речь не идет о несчастном случае. Он слышал взрыв, и тому, если ограничиться чисто механическими причинами, не могло быть никаких объяснений. Неполадки со стартером не могли послужить причиной такого внезапного и мощного возгорания: тут была замешана какая-то адская машина. Моя дочь, подумал он, Тамара Корчиган. Дочь и зять Ульганг Шнатц. У него не было времени развить эту интуицию: почувствовав, что его ноги опять уходят ко дну, а коридор в огне может в любую секунду закрыться, Ремул Корчиган овладел собой и проскользнул между двумя очагами к старому причалу. От него только и уцелели, что остатки свай и прогнивших сходней, а доступ к соседствующей с виллой территории сделали непроходимым заросли колючих кустарников. Осознавая теперь, что он более-менее ускользнул, по меньшей мере временно, от покушения, он, как мог, затаился среди развалин. Встал на покрытом грязью дне, высунул из воды голову, нащупал ногой опору. Он старался двигаться как можно меньше. Пока что останусь здесь, подумал он. Посмотрим, что будет дальше.

На понтоне появился Джимми Корчиган, его восемнадцатилетний сын. Он держал в руках шест с крюком на конце и, вроде бы не смущаясь жирными клубами дыма и храпом, которые порывы ветра несли в его сторону, принялся шуровать им среди невысоких маслянистых волн, плескавшихся и пенившихся у него под ногами. В его жестах сквозила определенная небрежность. Он прочесывал своим багром кромку огня без особой цели, словно играя. Вскоре к нему присоединилась мать, Лолла Корчиган, у нее был не столько обеспокоенный, сколько рассерженный вид. Оттуда, где он скрывался, Ремул Корчиган не пропустил ни полслова из их диалога, ибо над рекой воцарилась тишина, а сын и мать не потрудились понижать голос.

– Его нигде нет, – сказал Джимми Корчиган.

– Нужно тыкать чуть глубже, – посоветовала Лолла Корчиган. – Возможно, он плавает не слишком глубоко под водой.

– Или его унесло течением, – сказал сын.

– А что, если он все еще на катере? – возразила жена.

– Ты же сказала, что видела, как он свалился в воду, – сказал сын.

– Я уже не так в этом уверена, – призналась мать.

Они оба жестикулировали посреди черного облака, пронизываемого оранжевыми языками пламени, сцена по-своему удивительная, так как мать и сын, казалось, спорили, вместо того чтобы активно заняться поисками тела Ремула Корчигана. Джимми был под два метра ростом, этакая дылда с дергаными жестами, а Лолла Корчиган выглядела как разжиревшая клуша. Комичный дуэт, бегло отметил Ремул Корчиган, вжимаясь поглубже в темноту старого причала. Его затылок утонул в зарослях тех сомнительных растений, что расползаются по заброшенным уголкам свалок, среди крошащихся досок и полотнищ паутины, вдали от света и вблизи застойных вод.

Держись, Ремул, подумал он, не отдергивая головы и стараясь держать под контролем свой застарелый страх перед всем ползучим и паучьим. Это всего-навсего трава, а в ней – разве что гады мелкого пошиба. Не то что члены моей семьи.

– Ткни поглубже, – посоветовала Лолла Корчиган.

– Это ничего не дает, – констатировал Джимми Корчиган.

– Дай-ка мне, посмотрим, как это ничего не дает, – запротестовала Лолла Корчиган.

Мать и сын спорили теперь из-за оснащенного крюком шеста. Хорошо, что больше не добраться до старого причала, подумал Ремул Корчиган. Если я не буду двигаться, если себя не выдам, им не придет в голову искать меня здесь.

Поврежденный катер сносило к берегу. Когда уже почти весь бензин выгорел, его прибило к стене с другой стороны от понтона.

Сверху на лужайке показался зять, Ульганг Шнатц. Он спокойно зашагал по склону вниз и

25. Мириамна Шуйго

Лагерь беженцев располагался в восьми километрах от города и от мира в целом. До него нельзя было добраться, не миновав последовательно три пропускные пункта, причем третий и последний из них представлял собой длинную темную кишку, проходя по которой путник должен был задержать дыхание по меньшей мере на три минуты и не терять времени. После прохождения шлюза нужно было утихомирить судорожные трепыхания легких и открыть глаза под жгучим солнцем. Необузданность пустыни и запах экскрементов тут же подавляли того или ту, кому достало отваги предпринять это путешествие. Чаще всего их встречало четверо или пятеро скотов из местной мафии, так называемых сотрудников безопасности. Мафии сменяли друг друга, но требования их представителей оставались неизменны: десять долларов и половину имеющихся у вас с собой медикаментов, отсосать и палец, если вы явились с пустыми руками.

На протяжении месяцев лагерь был забит под завязку. Потом он постепенно опустел, и тому было несколько причин: трудности со снабжением, катастрофические санитарные условия, вспышки эпидемии холеры, засилье злодейств и жестокостей, вершимых детьми-солдатами. К этим бедствиям добавлялось полное отсутствие сочувствия со стороны горожан. Враждебность простых людей не знала сбоев и дважды увенчивалась налетами, жуткими налетами погромщиков, которые называли их «нападением индейцев», оставившими после себя сотни калек и трупов.

Организация поручила нам с Элианой Валустани внедриться в лагерь, составить точный список спекулянтов, бандитов и ответственных лиц, сотрудничающих или сотрудничавших с погромщиками, и затем, после передачи списка целей в Бюро действия, устранить двух или трех из них, прежде чем вернуться на базу и передать эстафету специалистам, таким как Абимаэль Фишман или Бурдушвили, которые сумеют восстановить справедливость быстрее, чем об этом успеешь сказать.

Мы с Элианой Валустани предстали перед небольшой группой так называемой пропускной проверки. Их было пятеро, все в гротескной военной форме и омерзительных париках, которые на самом деле могли быть недавно снятыми скальпами. Они уже миновали отрочество, но выглядели как дети-солдаты, их глаза блестели от наркотиков. Мы восстанавливали дыхание после прохода через входной туннель и чувствовали, как солнце обжигает нам лица, уши, руки. Воздух провонял пылью и нужником под открытым небом. Мы предпочли проникнуть в лагерь в качестве медицинских работников и несли в рюкзаках впечатляющее количество медикаментов, в основном болеутоляющих, антибиотиков, средств от поноса и материалов для дезинфекции. Юнцы выслушали нас, непристойно, угрожающе подшучивая, затем обследовали наши пожитки и изъяли все емкости с содержимым алкоголя в 90 градусов, несомненно, чтобы выпить их содержимое. Обступив нас вплотную, они продолжали копаться в наших вещевых мешках, задевали нас и толкали. От них изрядно попахивало нечистотами. На омерзительной одежде виднелись потеки крови, уши и щеки пятнали бурые струпья. Мы снова дышали, не испытывая боли, когда один из двух старших в группе, парень в топорщившемся на лбу скальпе с длинными и сальными черными волосами, предложил нам проследовать за ним под предлогом «дополнительной идентификации». Не иначе, он был за главного. Он держал в своих грязных лапах наши пропуска, но не смотрел в них. Его сподвижники гоготали как слабоумные.

Лагерь раскинулся на склонах пологой долины, на которую, выйдя из последнего пропускного пункта, мы могли взирать сверху вниз. Исходно палатки были разбиты в соответствии с четким геометрическим планом, но очень скоро, с уходом гуманитарных команд, логика пошла под откос, обустройство граничило с кошмаром, к исходным палаткам добавились ублюдочные постройки, возведенные из остатков предшествующего бидонвиля и натащенного из пригородов хлама. Теперь в чертеже аллей и в общей географии того, что стало местом жительства для скопища оборванцев, никакой логики не осталось. Большая синяя палатка санитарной службы была частично сожжена погромщиками, и в любом случае медицинские материалы либо оказались непригодными, либо были перепроданы сомнительным городским клиникам. Над всем этим с неумолимой жестокостью и пугающим самоуправством царили мафии, подчас устанавливая нечто вроде порядка, препятствовавшего сведению счетов и анархии.

Поскольку мы колебались, идти ли нам на поводу у этого разбойника с большой дороги, он обратился ко мне. Он умел читать, он усвоил имя, значащееся у меня в бумагах.

– Мириамна Шуйго, можешь назвать разницу между собой и твоей товаркой?

Мы с Элианой Валустани обменялись беглыми взглядами.

– Она врач, я тоже, – сказала я. – Между нами нет никакой разницы.

– Ну нет, разница налицо, – заметил главарь банды. – Она-то смазлива, а ты выдра выдрой.

Остальные так и покатились со смеху. Они хлопали себя по ляжкам и разевали рты, чтобы заглотнуть побольше воздуха для жуткого гогота. Меня не очень-то интересовал мой внешний вид. Двадцать лет тому назад, во время охоты на уйбуров, меня поймали два члена фракции Вершвеллен. По необъяснимым причинам, возможно, потому, что они уже более чем перекрыли свою квоту на убийства, а их опьянение шло на убыль, погромщики удовольствовались тем, что пару раз полоснули меня по лицу и позволили убраться восвояси. В дальнейшем я вела нормальную жизнь в школах Партии и ничуть не страдала из-за своих ранений. Организация не принимала в расчет красоту, уродство или увечья, значение имели только интеллектуальная или бойцовская компетентность и моральное соответствие. Но что правда, то правда, у Элианы Валустани в отличие от меня не было на левой щеке вздутого белесого креста, который доходил до самого лба. В этом смысле она определенно от меня отличалась.

Когда взрывы смеха потихоньку затихли, атмосфера еще более накалилась. Было ясно, что они не удовольствуются, реквизировав все наши запасы этилового алкоголя, и собираются стребовать с нас кое-что другое. Мы прошли тренировку перед заданием, и перед «пропускной проверкой» в частности, мы научились сносить насилие, групповое насилие и отсос в контексте скотства, зловония и болезней. Мы были подготовлены к ужасам, к жертвам, но все же намеревались до последнего и ужасов и жертв избегать.

– Мириамна Шуйго, можешь забрать свое барахло и идти в лагерный госпиталь, – сказал Длинные черные сальные волосы, невнятно махнув рукой в направлении неопределенной части лагеря.

Я взглянула на жалкий лабиринт, занимавший дно долины. Рядом с остатками большой санитарной палатки виднелись пункты, крытые синей холстиной. Возможно, именно это он называл госпиталем.

– Элиана Валустани останется здесь, – продолжал главарь банды. – Нужно еще кое-что проверить.

Элиана Валустани повернулась ко мне. Между нами было метров десять. По ее взгляду я поняла, что она в панике. Внешне так не казалось, она держалась прямо и без дрожи, ее лицо было невозмутимо, но я достаточно хорошо ее знала, чтобы распознать: что-то в ней стремительно выходит из-под контроля. Нам было знакомо это явление, одновременно и рациональный, и иррациональный отказ, внезапная, неконтролируемая неспособность погрузиться в самое сердце гнусности, внутреннее ошеломление, воздействовать на которое не способна никакая процедура, особенно в решающий момент. Эту слабость не могла исправить никакая тренировка. Мы называли ее «Амок № 1» и знали, что такое может случиться с каждым, с женщиной, мужчиной, без предупреждения, как смерть. Для меня отблеск в глубине взгляда Элианы Валустани читался как в открытой книге: Амок № 1 был на подходе, и она не собиралась подвергаться испытанию, которое ждало бы ее, подчинись она главарю банды.

Я прикинула, что, может быть, удастся вернуть ситуацию под контроль, продемонстрировав твердость.

– Мы уже отдали половину медикаментов, – вмешалась я злобным тоном. – Проверки пройдены. Верни наши бумаги и оставь нас в покое.

Длинные черные сальные волосы заколебался, и какую-то секунду я думала, что он подчинится. Мы же, как ни крути, медики и, стало быть, наделены почти магической властью. Я подтвердила свою решимость, направившись в сторону наших вещевых мешков, чтобы завязать их, надеть на себя, помочь надеть Элиане Валустани и тем самым закрыть дискуссию. Возвращать наши пропуска или нет, было, очевидно, второстепенным вопросом.

Пока я прилаживала мешок себе на спину, Длинные черные сальные волосы внезапно занервничал и схватил Элиану Валустани за плечо, очевидно намереваясь увлечь ее в одну из жалких палаток «пропускной проверки». Я услышала, как Элиана Валустани издала разъяренный возглас и тут же, вопреки тому, чему нас учили относительно подобного сорта сцен, приступила к жесткому разносу. Схватившая ее рука оказалась в момент сломана, у него не было времени даже закричать, как безукоризненно выверенный захват размозжил ему хрящи дыхательного горла. Что касается демонстрации боевых навыков, я восхитилась мастерством Элианы Валустани, но в ту же секунду сказала себе, что наше появление в лагере пошло наперекосяк, что оно идет по отвратительному сценарию и наше задание теперь обречено на провал. Элиана Валустани между тем закончила с этим типом ударом пятки, который снес ему физиономию и, скорее всего, то, что за ней крылось. После чего выправилась, безукоризненная, уравновешенная, чуть ли не улыбающаяся фигура, справившаяся с накатившим страхом, вновь обретя свою личность после эпизода с Амоком № 1, и закричала, ни к кому не обращаясь:

– Что еще нужно проверить?

Остальные пребывали в шоке, просто окаменели. Их глаза перебегали с того, что осталось от их главаря, чей мерзкий парик, соскользнув, приоткрыл лоснящийся сальной кожей раскроенный череп, на

26. Солдатов

Хотя его не приглашали, Солдатов пристроился к очереди поклонников и дальних родственников Саши Йомошигина и, добравшись до столика регистрации, за которым главенствовала невестка Йомошигина, Лейла Йомошигина, выложил окаймленный серым конверт со своим пожертвованием. И встретился при этом взглядом с глазами женщины, черными, вопрошающими, блестящими и влажными, в точности как он успел заметить четырьмя днями ранее, когда она сжалась на заднем сиденье лимузина в ожидании смерти, которая так и не последовала. Он не сморгнул, но почувствовал, как где-то в глубине горла у него что-то сжалось. Он оказался не готов встретить ее в этом месте и спрашивал себя, не узнала ли она его. Борясь с рефлекторным желанием сглотнуть слюну, он безразличным тоном назвал содержащуюся в конверте сумму. Женщина опустила глаза и чуть поклонилась в знак извинения. Попросила повторить. Не расслышала или не была уверена в услышанном и не хотела вписывать в реестр неправильное число. Потянулась нескончаемая секунда замешательства, в продолжение которой она пристально всматривалась в конверт, не в силах расшифровать каракули, которые Солдатов сделал и вовсе нечитаемыми, присовокупив взятые с потолка росчерки из разряда тех, которые придумывают полуграмотные люди, когда их просят подписать официальный документ. «Тридцать долларов», – повторил Солдатов приглушенным голосом, словно по секрету. Это была разумная сумма, не слишком щедрая, но вполне подобающая для взноса, который хотел внести для семьи посторонний, желающий поучаствовать в погребальной церемонии, принести свои соболезнования и возжечь благовония перед портретом усопшего. Лейла вновь подняла взгляд на Солдатова. В этой обсидиановой вспышке Солдатов уловил скорее безразличие, нежели неприязнь. «Она меня не узнаёт», – подумал он, прежде чем чуть поклониться в знак приветствия, потом отодвинулся, уступая место следующему визитеру.

Солдатова, как ни крути, было не так-то легко опознать. Он выбрил череп, повязал на шею черный галстук и вырядился самым стандартным образом, в темно-серую пару, что обезличивало его среди мужчин, собравшихся здесь, чтобы поприсутствовать при погребении Йомошигина. У себя на поясе, скрыв его под пиджаком, он пристроил пистолет, из которого четырьмя днями ранее застрелил Сашу Йомошигина и его шофера.

Он медленно направился к алтарю, за которым была выставлена огромная фотография Саши Йомошигина, два ее угла были убраны черными лентами. Человек, портрет которого был теперь перед Солдатовым, ничем не напоминал того, в кого он выпустил две смертоносные пули и кто там, в лимузине, выглядел как пьяный бугай, похотливо лапающий свою невестку, похотливо щупающий грудь своей невестки Лейлы. В тот момент, когда он открывал огонь, Солдатов уже понял, что казнит не того Йомошигина, всего лишь брата того, кого ему поручили убить, но не колебался, отчасти потому, что шофер и телохранитель были уже обезврежены и операция не могла быть прервана, отчасти потому, что его сугубо персональная мораль осуждала адюльтер и он находил данную ситуацию шокирующей. На протяжении той доли секунды, когда он решил выпустить в голову Йомошигину вторую пулю, этот аспект отмщения за честь прибавился к, собственно говоря, убийству, словно, по сути дела, он исправлял то, что ошибся целью, мстя за попранное достоинство Бориса Йомошигина, которому Лейла Йомошигина в данный момент изменяла. Именно тогда он поймал взгляд неверной жены, потрясающий взгляд расширенных из-за страха глаз, и, вопреки всем базисным принципам проведения операции, требовавшим устранения всех свидетелей, отказался от мысли послать ее вслед за своим любовником и шофером. «Тем хуже, – подумал он. – Займусь ею вместе с Борисом Йомошигиным на похоронах Саши».

Он подошел к алтарю, преклонился перед ним, зажег палочку благовоний, потом воткнул ее в чашу среди пепла десятков и сотен других, преклонился еще раз. Он действовал, сосредоточившись на своих жестах, чтобы не броситься в глаза из-за оплошности, которая бы, даже минимально, нарушила ход ритуала. И при этом старался не слишком брать в голову предельно опасную ситуацию, в которой находился, повернувшись спиной к собравшимся, особенно телохранителям Бориса Йомошигина, чье присутствие угадывалось совсем рядом, менее чем в десяти метрах. Он преклонился в третий раз. «Даже если не слишком вероятно, что они начнут стрелять в направлении алтаря, они могут меня прикончить, – подумал он. – Если они заметили подозрительную выпуклость у меня на поясе, они будут настороже и, когда я повернусь, меня, прикончив или нет, нейтрализуют».

Воздух был отравлен дымом догорающих благовонных палочек и спиралей. Слева от Солдатова священник в белом облачении и высоком траурном колпаке декламировал невразумительные молитвы и заклинания. «Возможно, это мои последние впечатления от реального мира, – подумал он, – последние образы, перед тем как они меня изрешетят, последние звуки, последние запахи, которые останутся в моей памяти, пока не угаснет мой мозг».

Без спешки, смакуя свои ощущения как осужденный на смерть, он сделал пол-оборота. Поскольку в зале не происходило ничего особо подозрительного, выпустил на волю кислород и снова замер. «Нет, не сразу», – подумал он. Слева от себя заприметил компактный конгломерат, группу хорошо одетых, но вызывающих настороженность молодцов, которые окружали Бориса Йомошигина и в определенном смысле отделяли его от остальных скорбящих. Из соображений безопасности Йомошигин не занял то место, которое полагалось ему в соответствии с клановой иерархией, с краю в первом ряду, где он был бы удобной мишенью. Солдатов, не поднимая глаз, почтительно склонился перед этой группой, выражая тем самым свои соболезнования всем им в целом, потом присоединился к той части собравшихся, которая держалась от семьи дальше всего. Все члены семейного клана выказывали подобающее благоговение – с выпрямленными торсами, несгибаемыми затылками, бесстрашными, ничего не ищущими и старающимися не мигать глазами.

Среди присутствующих на церемонии, скорее всего, находился и заказчик, тот, кто перевел Солдатову аванс за ликвидацию Йомошигина, не все равно какого Йомошигина, за убийство Бориса Йомошигина и никого другого, и он должен был быть в ярости оттого, что ему предстоит присутствовать при кремации Саши Йомошигина, а не его брата. Солдатов, примостившись чуть в стороне, обежал толпу взглядом, растянув это, чтобы не привлекать внимание, на несколько приемов. Помимо телохранителей, он засек трех персонажей, выказывавших едва заметные признаки нетерпения, двух мужчин и одну женщину. «Не слишком надежный метод, – подумал он. – И ни о чем не говорит». Один из мужчин держался в третьем ряду семьи, время от времени он менял положение своих рук. Второй находился среди официальных лиц. Этот подчас поворачивал на секунду голову, контролируя Йомошигина и его громил, потом вновь начинал изображать уместное в подобном случае медитирование. Женщина стояла между столиком регистрации, где продолжала заправлять Лейла Йомошигина, и квартетом монахов, которые, казалось, вершили в своем углу побочную, если не вовсе независимую церемонию. Как и Лейла Йомошигина, женщина была в трауре, с льняным платком в форме капора на голове, но вместо того, чтобы проявлять абсолютную умиротворенность, она, казалось, слегка нервничала. Речь, несомненно, шла о вдове, но никто не позаботился подвести ее к алтарю или из вежливости постоять рядом с ней. «Это ничего не значит, – продолжал размышлять Солдатов. – И к тому же заказчик, надо думать, умеет прекрасно себя контролировать. Им может быть кто угодно в этом зале, при условии, что он здесь присутствует».

Второй священнослужитель и его аколиты пришли помочь первому, и теперь в тишине гулко разносились новые молитвы, ритмизуемые новой перкуссией. Выражения чувств шли своим чередом: посетители все еще сменяли друг друга перед алтарем, торжественно складывались вдвое, потом поворачивались спиной к фотографии усопшего и с серьезной миной приветствовали собравшихся. Солдатов задумался, что церемониал не следует в точности тому, что ему довелось почерпнуть из религиозных материй. Основополагающие принципы были соблюдены, но ритуал, на его взгляд, развивался довольно-таки хаотичным образом. Близкие родственники не окружали вдову, у нескольких женщин из семьи голова оставалась непокрытой, монахи следовали необычным правилам, словно принадлежали конкурирующим сектам, которые согласились на сотрудничество в последнюю минуту и не успели толком сговориться, телохранители занимали скамью, где обычно восседают близкие коллеги или известные личности. Что же касалось тех, кто отдавал покойному дань уважения, они не следовали предписаниям священника, а воспроизводили заученные некогда жесты, одни растирая пепел между большим и указательным пальцем, прежде чем поставить свою палочку благовоний в чашу, другие воздерживаясь от этого, одни сгибаясь перед портретом Йомошигина лишь раз, другие же, как Солдатов, отбивали три поклона. «Уже ничего не уважают, – подумал Солдатов. – Религия пошла прахом. Не при делах даже служители культа».

На самом деле он отнюдь не жаждал выловить в толпе лицо заказавшего убийство и не особенно интересовался различными вариантами заупокойных ритуалов. Он просто дожидался наилучшего момента для действия. Когда гроб перенесут в вестибюль крематория, семья соберется и начнет медленно проходить перед рядами посторонних для семьи и для клана. Борис Йомошигин выступит во главе группы, чтобы первым расположиться напротив останков брата. Солдатов окажется тогда в идеальной позиции, чтобы его пристрелить, выпустить несколько пуль в телохранителей и скрыться через боковую дверь. Ну а затем, если все пройдет как надо, он отправится на заранее назначенное свидание и получит вторую, весьма значительную часть своего гонорара. Боковая дверь, которая сможет обеспечить его отступление, располагалась менее чем в десяти метрах от того места, где он находился. Он проверил накануне, что она никогда не запирается и выходит в галерею, там он сможет исчезнуть за считаные секунды, следуя пути, который

27. Скворцов

В начале недели Огул Скворцов ни с того ни с сего скончался, и в субботу в его старый деревянный дом наведались братья Борбоджан, пустили в ход свои барабаны, зазвонили в колокольчики, тяжеловесно закружились вдоль стен, бормоча призывы к Пяти Черным Небесам, Троемордвию и Великим Вождям. По внешнему виду на них скорее лежала печать деменции, чем шаманского искусства. От них разило потом, водкой и дымом, бубенцы и оловянные амулеты тряслись в прорехах одежд, пол, сотрясаемый их хождением туда-сюда, прыскал облачками пыли.

Огул Скворцов встал со стула, на котором оставался без движения все предыдущие дни и ночи. Взялся за метлу, открыл дверь и вытолкал братьев наружу. «Я не из ваших!» – заявил он им. Братья извинились, почтительно поклонились и отправились восвояси. Они жили поблизости, на соседней улице, и там, в засаленной избе, открыли в свое время шаманское гнездо широкого профиля: помощь по скитаниям в кромешной тьме, связь с Семью Черными Небесами, связь и общение с вόронами, орлами, с мертвецами, танцы под лунный бубен, ритуальные песнопения, ритуальные вопли и завывания, поддержка умирающих, розыски пропавших животных или любимых и т. д. На самом деле их предприятие не отвечало финансовым требованиям закона и не обращало внимания на нормативные акты, касающиеся гигиены и безопасности, так что время от времени в их развалюху грубо вторгались инспекторы различных управ, потрясая официальными предупреждениями и полными угроз уведомлениями, но братья и не думали отрываться от своих коек, где они отлеживались, и уклончиво отвечали, делая вид, что не понимают ни слова на бюрократическом наречии и, шире, вообще на человеческом языке. Ко всему прочему надо добавить, что в душной комнате, где они пребывали, царила жуткая темень, не говоря уже о запахах тухлого мяса, картошки, спячки, газов, атмосфере хаоса, принадлежащего другому миру, так что все эти чиновники не долго тянули с тем, чтобы отступить и исчезнуть.

Всю свою жизнь Огул Скворцов был человеком неразговорчивым, и после смерти эта черта его характера еще более усилилась, но инцидент с братьями Борбоджан позволил ему ознакомиться со своим новым замогильным голосом. Тот оказался неприятным, слишком хриплым. В первый раз за пять дней Скворцов услышал, как кричит на братьев, и впечатление от этого оказалось настолько отвратительным, что он решил не произносить больше ни слова, даже если это обернется невнятным мычанием. «Достаточно, – подумал он. – Как ни крути, говорить – непристойно». Он сел на место и погрузился в молчание.

Все лето Огул Скворцов так и оставался на стуле, не сделав более ни жеста, не произнеся ни слова. Днем и ночью он медитировал над причудливостью существования, над движением планет, над взвихренными мирами и над тараканами, которые шебуршились поблизости, глодая последние ошметки сала и хлеба.

Когда лето подошло к концу, тараканы, подъев всю провизию, которая могла еще как-то представлять для них интерес, покинули дом, и в комнате, где дремал Огул Скворцов, затих шорох их шагов и жвал. Снаружи на мир размеренно, с правильными интервалами накатывал сумрак, и подчас, когда на дворе стоял день, приближались прохожие, а затем, по непонятным причинам ускоряя шаг, удалялись или перешептывались, не переступая порог, а потом отшатывались. «Что это с ними, – дивился Скворцов, – что их, треклятых, пугает?»

В середине октября заявились двое полицейских. Так же как в свое время братья Борбоджан, но без их бубенцов и огромных, как луна, бубнов, они прошлись вдоль стен, вынюхивая все налево и направо, и несколько минут совершенно не замечали того, кто сидел в центре комнаты. Вслед за ними воздух начал пахнуть военной формой, табаком и занюханной властностью, которой пропитаны лагерные охранники и иже с ними. Потом они прекратили свое бесполезное расследование и решили завершить собственно им порученное. Первый, молодой, светловолосый, с небольшим шрамом на лбу, сбросил карабин и прислонил его к стулу, на котором сидел Скворцов. Что касается второго, сурового бритоголового типа лет сорока с гаком, тот вытащил из кармана официальную бумагу и принялся с запинкой зачитывать абсурдно запутанные бюрократические фразы. Насколько мог судить Скворцов, речь шла об официальном предписании немедленно покинутьпомещение в сопровождении сил правопорядка. «Куда это вы хотите меня увести?» – спросил Скворцов. Сорокалетний скривил губы. «Как будто сам не знаешь, – сказал он. – В казенный дом».

Скворцов прождал три секунды, потом схватил карабин и выстрелил. «Сами туда и идите», – прокомментировал он. Эхо от выстрела долго терзало тишину, дым и запах пороха рассеялись, блондинчик опрокинулся назад, и спустя с трудом поддающееся оценке время обнаружилось, что он лежит без движения на полу животом вверх. «Статья 58-9, вредные элементы», – продолжал бритоголовый, тот, в чьих руках было постановление правосудия. Складывалось впечатление, что он не в состоянии действовать, не дочитав до конца свой документ: возможно, он до такой степени уважал давным-давно устоявшуюся процедуру, установленную законом и идиотическую. «Имя Огул, отчество неизвестно, фамилия Скворцов, неграмотный, местожительство смотри в приложении, национальность неизвестна, наказанию по неизвестным причинам не подвергался». На полу первый полицейский чуть пошевелил руками и застонал. Чтец прервался, чтобы оглядеть напарника. Несколько минут раненый через не могу полз в направлении двери. Когда ему оставалось менее метра, он вдруг напрягся и застыл. Сорокалетний вновь переключил внимание на административный документ и, пробежав его, не разжимая губ, глазами, подвел итог, перейдя на просторечье. «Нужно тебя закопать, – сказал он. – Таков закон».

«Сами туда идите, – проворчал Скворцов. – Я не из ваших». Он выстрелил во второй раз, но не попал в цель. Полицейский бросился на него, вырвал из рук карабин, замер перед ним, запыхавшийся и разъяренный. «Паразитов вроде тебя, их нужно…» – начал было он, потрясая оружием. Его фраза осталась незаконченной, и на протяжении нескольких секунд казалось, что она вот-вот будет завершена, но к ней ничего не добавилось, разве что раздосадованная икота. Чтец пожал плечами, закинул карабин за спину, пошел открыть дверь, подхватил и вытащил наружу больше не реагировавшего на окружающее блондинчика со шрамом и, прежде чем закрыть за собой дверь и отправиться к ближайшему полицейскому посту, выдернув чеку, швырнул в дом Скворцова гранату.

Граната взорвалась, произведя в замкнутом пространстве оглушительный грохот, но взрывная волна никак не подействовала на Огула Скворцова, и спустя каких-то пять или шесть дней все токсичные субстанции и обугленные остатки канули в небытие. Словно никакого вторжения полиции и не было.

В доме вновь воцарились тишина и спокойствие. Наступил ноябрь, а с ним выпал снег, установилось свойственное для зимы безмерное исконное отсутствие шума и суеты. К концу месяца Огул Скворцов встал и направился во вторую комнату своего обиталища, в комнату, где несколькими годами ранее еще спал вместе со своей женой Лидией Шмейн или, скорее, делил с ней бессонницу, которая мучила их обоих. Они познакомились в расцвете юности и оставались едины, несмотря на разлуки и нескончаемые скитания по лагерям. Когда они смогли наконец жить вместе без тревог, без перспектив новых ломок и тюрьмы, они, по сути, были лишь парой стариков и, низостью судьбы, их счастливое совместное существование не продлилось долго.

Лидия Моисеевна исчезла на ровном месте, и все ее поиски ни к чему не привели. Скворцов думал, что ее арестовали в качестве свидетеля по какому-то делу, что она, находясь в предварительном заключении, заболела, и, не зная, что с ней делать, ее попросту прикончили и выкинули тело подальше в лес, чтобы об аутопсии и подобающем погребальном рассеивании позаботились волки.

Он подошел к зеркалу, висящему на стене между сундуком и ночным столиком, и подул на него, чтобы определить, какое место занимает нынче на биологической шкале. Он чувствовал себя не вполне в своей тарелке и, несмотря ни на что, хотел получить доказательство своего существования. Он не строил иллюзий, но, когда на стекле не осело ни капли пара, раздраженно махнул рукой. «Сволочи, – проворчал он. – Отняли у меня даже это!»

Следующие день и ночь, и через день, и через еще один день, он оставался неподалеку от супружеской постели, время от времени подравнивая подушки, вникая в пустоту, в разреженный воздух, полутьму, временами застывая перед окном, но не глядя наружу. Он размышлял. «Лидия Шмейн», – повторял он про себя целую ночь, едва разлепляя губы. Затем принял решение позвать братьев Борбоджан.

«Со своими мерзостными братьями-вόронами, Черными Небесами и Великими Вождями они к чему-нибудь да придут», – подумал он.

Он вернулся и снова расположился в главной комнате. «Позову-ка их», – подумал он.

Стоял ледяной мороз. Хотя за десятки лет она видывала и не такое, древесина его дома не переставала потрескивать, особенно в последние часы перед рассветом. В первую неделю декабря почти никто не осмеливался забредать глубоко в снега. Со стороны улицы, где жили братья Борбоджан, было слышно, как кто-то расчищает дорогу лопатой, и, когда стало смеркаться, к тому же

28. Гронден

Керриган, собиратель, компания «Фринг Аут». Не вдумываясь и не понимая, о чем, собственно, речь, Гронден теребил визитную карточку, которую швырнул в него этот тип, прежде чем исчезнуть в окружающих темный проспект садах. Рядом с ним под дождем валялось двое полицейских, окруженных черными лужами, которые с равным успехом могли быть и лужами крови, и естественными стечениями выпавшей с неба воды. По тротуару барабанили капли. Так как ему в глаза отлетали брызги и сгустки грязи, Гронден принял сидячее положение и стал ощупывать взглядом, что его окружает. Ночь, густая пустынная темень. Ни одного жилого дома, только темные, без огней, фасады административных зданий. Деревья, решетки, затопленный асфальт, проливной отвесный дождь, ни ветерка. С другой стороны от проезжей части – закрытый пакистанский ресторан; его нечитаемая вывеска, его прикрытая деревянными щитами витрина указывали, что этот квартал был отведен не только министерствам или деловым офисам. Кроме двух трупов, которые еще минуту назад таковыми не были, которые минуту назад думали, что выполняют совершенно безопасное задание, что возвращаются к служебной машине, сопровождая находящегося под защитой государства свидетеля, которые спешили, чтобы не промокнуть насквозь, но в действительности двигались навстречу «Стечкину» в руках особых сил, кроме двух этих тел, ныне распростертых на земле чересполосицей членов и плащей, никого больше не было. Проспект был едва освещен, чудовищно мокр и омываем квазитропической жарой. В сотне метров, вдали от фонарей, кто-то звонил по телефону или просто укрылся в телефонной будке. Гронден встал, наскоро пробормотал молитву о путешествии усопших и зашлепал средней уверенности шагом в направлении этой будки.

Все уложилось в несколько кратких мгновений, стрелок поравнялся с ними, и, когда начал стрелять, полицейские грубо швырнули Грондена на землю. Они тут же перекатились на бок, выхватывая оружие, но у них не было времени ответить нападавшему. Убийца немедля их прикончил, нагнулся, чтобы забрать у них оружие, не глядя на Грондена, швырнул ему кусок лощеного бристольского картона и тут же был таков.

Телефонную будку занимали двое. Внутри пылко обнималась парочка совсем еще молокососов, и даже если они не проявляли явных намерений дойти до сексуальных крайностей, то казались достаточно поглощенными своими объятиями, чтобы полностью забыть о внешнем мире. На стеклах осело много пара, темноту едва смягчал слабый светильник, и в этом ограниченном пространстве они, должно быть, чувствовали себя как дома и на свободе. Чтобы обозначить свое присутствие и поторопить их с поцелуями, Гронден постучал по залитому дождем стеклу указательным пальцем, потом прождал не меньше полудюжины секунд и, поскольку ситуация ничуть не менялась, приоткрыл, насколько смог, дверь будки, которая открывалась внутрь и оказалась заблокирована телом парня, потом протянул в образовавшуюся щель руку и дотронулся где-то у основания затылка до одного из партнеров, до парня, наверное, а может, и до девушки. Это прикосновение вызвало у него отвращение: голая и мокрая плоть под слоем пушка, пропитанным потом и желанием. В будке завопила девушка. Гронден отдернул руку. Дверь резко захлопнулась, и кто-то из молодых людей, несомненно по случайности, а не по злому умыслу, оборвал провод, подававший питание к тусклой неоновой трубке, источнику освещения в будке. И без того едва теплившаяся лампа погасла. Девушка перестала кричать.

На темной улице дождь задавал свой мощный ритм последующим мгновениям, неподвижности тех и других, тревожным вздохам молодых людей, нервному дыханию Грондена. Молодые положили конец своей любовной деятельности. Гронден чувствовал, как вода бьет его по бритому черепу и устремляется за шиворот рубашки. Кожаная куртка, в которую он был одет, защищала его от дождя, но не прикрывала сверху. Брюки промокли. Пропиталась водой и обувь.

Они боятся меня, эти юнцы, подумал он.

– Эй, – произнес он громким голосом. – Мне нужно позвонить. Была заварушка. Нужно вызвать полицию.

В будке, пока Гронден успел мысленно досчитать до трех, царила тишина, потом парень блеклым голосом взъерепенился:

– Отвали, урод. Мы отсюда не выйдем.

Гронден шагнул вперед, навалился всем телом на дверь, запустил в черное отверстие руку и прихватил горсть плоти, груди или лопатки, потянул схваченное наружу. Появилась голова парня, и Гронден как клещами впился пальцами в его лицо. Девица опять пронзительно завопила. Дверь отнюдь не помогала движениям парня, который инстинктивно понимал, что сопротивляться не стоит и, наоборот, чем быстрее его извлекут из будки, тем скорее прекратится жестокое чувство, будто его до кости пронимают острыми, как сталь, когтями. На самом деле парень боролся только с дверью, которая мешала ему выйти. Гронден в конце концов извлек его целиком и швырнул на тротуар как некую бесформенную массу, после чего, ударив, чтобы был поспокойнее, ногой в висок, отпустил парня и обернулся к не перестававшей вопить девице. Он жестом показал ей, в какую сторону следует убраться, и отодвинулся, чтобы она могла выйти из будки. Девица поколебалась с полсекунды, потом прекратила рев и бросилась наружу. Гронден увидел, как она нагибается над парнем, словно для того, чтобы оказать ему первую помощь, потом встает, ничего особо не сделав, возможно, потому, что не слишком годилась в санитарки, а может, просто оказалась слишком травмирована произошедшим. Они его больше не интересовали.

Дверь будки пострадала, и он даже не попытался ее за собой закрыть, чтобы стало хоть чуть уютнее. В любом случае он предпочитал проветрить помещение, где, наряду с обычной тухлятиной грязи и засохшей слюны, были разлиты резкие запахи тел на грани оргазма. Он взялся за телефон, набрал номер компании «Фринг Аут». Потом обнаружил, что у него нет долларовой монеты, необходимой, чтобы установить соединение, и опустил трубку на рычаг. Теперь ему предстояло пойти клянчить доллар у этих недорослей.

Дождь еще усилился, неуклонно отвесный, удушливый. Парень стонал, разметав руки и ноги, закрыв глаза, лицо бледнее некуда, как будто затих, лежа на спине на дне сумеречного бассейна. Девица, должно быть, пыталась что-то нашептать ему на ухо, но, когда вновь появился Гронден, вскочила и отступила на несколько шагов, приводя в порядок свой лиф или то, что от него осталось.

– Простите, – сказал Гронден. – Не могли бы вы одолжить мне один доллар?

Так как девица не реагировала, он присел на корточки и стал копаться в карманах юнца. Деньги нашлись в правом кармане, четыре монеты и две или три весьма измочаленные купюры. Гронден взял монеты. Девица наблюдала за ним, шмыгая носом, длинные волосы стекали ей прямо на грудь, на ней был нелепый розовый корсаж, на котором не хватало слишком многих пуговиц, и черные, прорванные на коленях джинсы.

Гронден вернулся в будку. Аппарат наполовину сглотнул его доллар, пока он заново набирал указанный на визитке номер. На другом конце провода кто-то тут же снял трубку, и доллар был шумно проглочен.

– Алло? – спросил старушечий голос и смолк.

– Это не Керриган? – спросил Гронден, чтобы завязать разговор.

– Алло? – повторила старуха.

Гронден состроил раздраженную гримасу и взглянул, что происходит снаружи. Трупы полицейских вдалеке были едва различимы. Рядом с ними остановилась машина. Из нее никто не выходил. Фары освещали превратившуюся в реку мостовую. Машина медленно сманеврировала, развернулась и уехала. Неподалеку копошились девица с парнем. Девица помогала парню усесться в водосточный желоб, как будто было существенно, чтобы его зад был еще мокрее, чем на тротуаре. Девица ничего не говорила, парень покачивал головой и бормотал какие-то слоги, которые полностью перекрывал шум дождя.

– Мне посоветовали позвонить Керригану, – разжевывал Гронден, как будто имел дело с полным дебилом или с глухим. – Нельзя ли передать ему трубку?

К огромной досаде Грондена, старуха спросила у него, кто, собственно, у телефона, и именно в этот момент вновь появилась машина и затормозила прямо перед полицейскими, подняв брызги, обильно оросившие оба тела. Никто не вышел из машины, чтобы взглянуть на мертвых вблизи. Зато убийца, который, должно быть, все это время прятался за кустами, выбрался из своего укрытия и быстро зашагал по тротуару. Он обогнул неподвижных жертв, дошлепал до машины, открыл заднюю дверь и залез внутрь.

В тот же момент старуха сменила тон.

– Отвали, урод, – сказала она и повесила трубку.

Машина

29. Квантц

В то утро Уран Квантц проснулся в холодном поту, и, хотя из открытого окна его ласково обдували горячие и тяжелые порывы ветра, по его телу пробежала дрожь. Его кожа была влажной, но не то чтобы слишком. Ручейки пота составляли часть его сна. Ему приснилось, что он опоздал на междугородный автобус. Он бежал сзади, в дорожной пыли, которая становилась все менее и менее густой. И автобус удалялся, удалялся, исчезал за дорожным бугром и больше не появлялся.

Квантц вылез из постели и вышел на кухню. Было еще очень рано, скажем, сразу после рассвета. Не пела ни одна птица. Во дворе никого не было. Собака хозяина постоялого двора подошла, чтобы, помахивая хвостом, обнюхать его ноги, вернулась к дому своего хозяина и там улеглась. Теперь руки Квантца пахли псиной, облезлой мордой и черноватыми боками грязного пса.

Квантц вытащил из колодца ведро воды и направился с ним в закуток, который хозяин накануне высокопарно указал ему в качестве умывальной комнаты. Он полностью разделся, умыл лицо, потом вымылся с ног до головы, экономя воду, чтобы в конце было чем намылить волосы, то, что осталось у него от волос, а потом ополоснуться, опрокинув ведро на себя.

Он был весь в пене, когда услышал, как с другой стороны от постоялого двора сигналит автобус, и, пока торопливо обливался холодной водой и в спешке подбирал одежду, чтобы напялить ее прямо на мокрое тело, автобус, который остановился совсем ненадолго, снова тронулся с места и набрал скорость. Так и виделся дым, выплевываемый выхлопной трубой, облачко пыли, разлетающийся гравий, смутный и тряский силуэт автобуса, разноцветный бесформенный багаж на его крыше. Затем урчание мотора затихло где-то вдалеке.

Квантц не стал заново раздеваться, чтобы обсохнуть. Жар поднимался от земли и обещал с восходом солнца стать еще сильнее. Брюки и прилипшая к спине рубашка в конечном счете освежали его. Он не успел обуться и как раз вытирал ноги, когда подошел хозяин. Они посмотрели друг на друга, хозяин с туповатым безразличием, Квантц с недовольным выражением лица, поскольку накануне тот заверил, что автобус ни за что не придет до полудня.

– Автобус ушел, – сказал хозяин, помолчав несколько секунд.

– Знаю, я слышал, – сказал Квантц сердитым тоном.

– Ну вот, вы на него опоздали, – прокомментировал хозяин.

Он был похож на заводчика яков или верблюдов, но у него на лице не отражались ни тайна, ни стойкость перед лицом судьбы, ни унаследованные от предков навыки, которые зачастую нужны на высокогорных плоскогорьях, его лицо светилось только упертой глупостью, возможно питаемой толикой скрытого злорадства, подобная смесь тоже не так уж редка среди того, что осталось от человеческой или человекообразной популяции. Я с самого начала говорю о нем как о хозяине постоялого двора. Он именно так представился Квантцу, когда с наступлением ночи тот заприметил горстку домишек, которая заронила в него надежду, что с пустыней покончено. Однако формулировка «хозяин постоялого двора» с ним не очень-то вязалась, как не заслуживали звания постоялого двора и эти разношерстные грязные лачуги, развалины крохотного старого хутора. Несомненно, правильнее было бы звать хозяина этого двора по имени. Так я и буду впредь делать. Хозяина звали Джабраев.

– Больше не стоит здесь ждать, – вновь завел Джабраев, позволяя промелькнуть в своем взгляде толике презрения.

Квантц пожал плечами. Он кончил завязывать шнурки. Встал. У самой земли жара была еще сильнее.

– А следующий, когда будет следующий? – спросил он.

– Следующий что?

– Следующий автобус, когда он будет?

Джабраев надолго уставился на лицо Квантца, сосредоточившись на носу или лбу и избегая его взгляда. Было видно, что он воспринимает собеседника как непонятное, не слишком заслуживающее доверия существо, от которого следует как можно скорее избавиться.

– Следующий автобус, – заставил он себя повторить.

– Да, – сказал Квантц.

Два человека, лицом к лицу. Белесое небо было чуть позолочено на горизонте, в той стороне, где исчез автобус. Из земли сочился ночной жар, она была готова растрескаться под домогательствами белого дня. Два человека или что-то вроде. Один, Квантц, рассержен, редкие пряди седеющих волос прилипли ко лбу, распахнутая рубашка налипла на тело, высок ростом, очень худ, в целом похож на героя снятого кайакоями кайакойского фильма. Другой, Джабраев, довольно полный и рыхлый, настолько идиот с виду, что Квантц уже успел задуматься, не притворяется ли только он кретином, ведь выживание в одиночку в столь негостеприимных краях как-никак предполагает существенную дозу интеллекта.

– А, это… не знаю, – сказал Джабраев.

– Не знаете, – эхом откликнулся Квантц.

Его подавленность настолько бросалась в глаза, что другому стало его жалко, и он счел нужным довершить свой ответ.

– В любом случае в четверг, – прикинул он. – В четверг в тот же час, во всяком случае до полудня. Но когда, не могу сказать. В четверг, как сегодня.

– На следующей неделе?

– Ну не, не так, нет. Не на следующей.

– Ну а когда тогда?

Джабраев нахмурил брови. В первый раз за последнюю минуту его лицо отчетливо изменилось. Подобная мышечная активность явно о чем-то свидетельствовала. О прогрессе в ментальном процессе.

– До этого далеко, – сказал он. – Тридцать три или тридцать четыре года. Надо будет свериться по расписанию.

– Подождите, – сказал Квантц. – Вы хотите сказать, что в ближайшие тридцать три года автобуса не будет?

– Тридцать три или тридцать четыре. Зависит от расписания. Надо пойти свериться.

Квантц уставился на физиономию хозяина. Он все еще тешил себя надеждой уловить на ней шутливую искорку. Тот вот-вот разразится смехом, хлопнет его по плечу, предлагая посмеяться над той благоглупостью, которую только что сморозил. Но нет. Ничего подобного.

Солнце готовилось отделиться от горизонта. Оно было белым, как и небо вокруг него. Предельно подчеркнутые тени вытянулись позади вспученностей пейзажа, позади одиноких кустов, позади комьев земли, превратившихся с течением столетий в кирпичи. Хозяйский пес поднялся, задрал лапу над грудой досок. Все предвещало убийственную жару, но утро стояло прекрасное. Для постороннего наблюдателя, как часто бывает, просто распрекрасное. Но пойди найди этого наблюдателя. Квантц и Джабраев были отнюдь не на киноэкране, не в кадре кайакойского или какого другого фильма. Они были далеко от любого затемненного зала, их окружала реальность, в кругу раскаленной земли, обливаясь потом, они вдвоем были совсем одни.

– Так что будет время обернуться назад, – сфилософствовал Джабраев.

– Ну да, так и есть, – скривился Квантц.

Джабраев повернулся к нему спиной, свистнул, подзывая собаку, и пес вместе с хозяином убрались в одну из уцелевших лачуг. Их, таких лачуг, не считая полуразрушенной хибарки, в которой провел ночь Квантц, было четыре. Пса звали Мальчуган. Он был стар и грязен, но звали его Мальчуган.

Квантц покопался в своем мешке и вытащил остатки пеммикана, которые раскрошил у себя на ладони и медленно пережевывал добрую четверть часа; потом он пошел глотнуть воды из-под крана и немного прогулялся вокруг развалин хутора. Потом вернулся к дремавшему в тени стены Джабраеву и спросил у него, где можно ознакомиться с пресловутым расписанием, о котором шла речь на рассвете.

– В ближайшем городе, – ответил Джабраев. – В той стороне, куда уехал автобус. Можно пешком.

– Хорошо, – сказал Квантц. – А как это далеко?

– Ну…

Квантц решил не проявлять нетерпения. В конце концов, если он поссорится с хозяином постоялого двора или настроит его против себя, не останется никого, кому бы он мог, даже только с виду, доверять, разве что Мальчуган, разговор с которым поневоле будет не таким полезным.

– В километрах, как это далеко? – переспросил он.

Джабраев беспомощно развел руками.

– Нужно считать в днях ходьбы. В километрах не знаю. В днях ходьбы – двенадцать, наверное, или тринадцать. Или пятнадцать, если твои башмаки просят каши.

Удрученному Квантцу вспомнился нудный постэкзотический роман, прочитанный им в тюрьме за несколько лет до этого, история путешественника, который никак не может добраться до пункта назначения и проводит всю свою жизнь в скитаниях с места на место, переряжаясь здесь, меняя пол там, еще дальше – облачаясь в сутану настоятеля монастыря, потом женясь на колдунье, потом становясь бандитом с большой дороги. У романа, как часто случается с литературой подобного рода, не было ни начала ни конца, и Квантц закрыл его, так и не удосужившись узнать, чем дело кончится. Но поначалу речь шла о человеке, опоздавшем на поезд, чей график движения был, самое малое, случаен, так что ему пришлось, чтобы добраться до соседнего города, отправиться пешком по шпалам в путь, который продлится несколько недель и по ходу которого этот человек окончательно потеряет и способность ориентироваться, и рассудок.

– Но я, – продолжал Джабраев, – я бы на твоем месте не ввязывался в эту авантюру. Я бы на твоем месте подождал следующего автобуса.

Пришел черед Квантца беспомощно разводить руками. Ему не светило умереть на пустынной дороге от голода и жажды, но в то же время он

30. Клара Шифф 2

Начиная с девяти часов вечера, два эшелона держались бок о бок, и, поскольку они двигались с абсолютно одинаковой скоростью, складывалось впечатление, что поезд стоит на месте. Это впечатление оставалось, его не удавалось толком поколебать даже стуку колес и регулярным толчкам. Зачарованные трое детей, находившихся на моем попечении, собрались у окна. Они прильнули мордашками и ладонями к стеклу и не шевелились. Речь шла о трех умственно неполноценных малолетних уйбурах, которых мне поручили препроводить в госпиталь Партии, подальше от бомбардировок и погромов. Их родители были убиты у них на глазах, и это, вне всякого сомнения, усугубило владеющее ими расстройство, но на данный момент преступление, свидетелями которого они стали, ни в чем не влияло ни на их поведение, ни на их уже тяжко искаженное ви́дение мира. Они составляли маленькую, располагающую к себе группу, которая мне доверяла и подчинялась, даже если подчас было трудно добиться, чтобы они меня понимали. Они приняли меня с самой первой минуты, когда санитарка Партии, препоручив мне детей, повернулась к нам спиной. Мне было жалко трех этих крохотных существ, у которых единственной защитой перед лицом внешней агрессии было болезненное замыкание в самих себе. Иоганн, восемь лет; Мюриель, десять лет; Игорь, одиннадцать лет. В первые два часа нашего путешествия они время от времени подходили и брали меня за руку или прикасались ко мне, но потом, когда, надо думать, поняли, что я не потревожу их герметический мир, перестали обращать внимания на мое присутствие.

Мы отправились в путь в середине утра, и, когда спустилась ночь, все они начали проявлять тревогу, которая пошла на убыль, когда в вагоне зажгли ночные лампы, в то время как я нашла это освещение недостаточным и мрачным. В нашем вагоне мы были единственными пассажирами, как, наверное, и во всем поезде. Эта гипотеза глубоко обеспокоила меня, когда мы заняли свои места на пустынном вокзале и я в ожидании отправления обратила внимание, что на перроне нет ни души. Когда мы тронулись в путь, я постаралась об этом не думать, но потом эта мысль вернулась и еще более усилилась, когда мы оказались окружены темнотой. Хотя я не верю в подобные вещи, я стала бояться, что, начиная с утра, погружаюсь в метафизическую ловушку.

День тянулся, изнуряя своим однообразием. Поезд шел с весьма посредственной скоростью, не ускоряясь и не замедляясь. Дети оживились в момент раздачи бутербродов, потом вернулись к своей апатичной отрешенности или бесконечно повторяемым поступкам. Игорь раскачивался взад-вперед в ритме стучащих колес, Мюриель медленно, как лунатик, разгуливала из конца в конец по коридору, натыкаясь на двери в тамбур и не пытаясь их открыть, чтобы пройти дальше; так она вышагивала часами. Маленький Иоганн, лицо которого несло следы синдрома Дауна, время от времени пытался примоститься вплотную ко мне, потом отстранялся и цепенел в своего рода дремоте. Ландшафты, которые мы пересекали, ничуть не менялись. Друг друга сменяли возделанные до горизонта поля, черные и жирные, куда не наведывались ни крестьяне, ни вόроны, и сёла или пригороды больших городов, где у нас не было шанса заметить живую душу, так как железнодорожные пути были там отгорожены высокими стенами, такими же черными и жирными, как и поля, или толстыми решетками, усиленными противошумными экранами, тяжелыми пластинами из мутного, замызганного пластика, покрытыми призывающими к погромам граффити. Мы никогда не останавливались на станциях, а впрочем, мне кажется, что наш маршрут их избегал. С исчезновением внешних образов, с их растворением в ночи, я начала думать, что мы уже никуда не направляемся или, вернее будет сказать, нырнули в кромешную тьму, чьи измерения столь же непостижимы, как и те, что организуют, структурируют и размечают путешествие после смерти. Появление рядом с нами другого состава стало, таким образом, поразительным событием, способным развеять мое дурное расположение духа и мрачные рассуждения.

Событием поразительным, но и до жути странным. Наши два поезда сопровождали друг друга, разделенные смехотворным расстоянием в полтора метра, не больше. Точно так же как дети, разве что не пуская на стекло слюни, стала вглядываться внутрь ехавшего вровень с нашим вагона и я. Там все тонуло в темноте, но все же несколько жалких ночных ламп, светивших у нас в коридоре, отражались в стеклах и исподволь освещали то, что происходило там, с другой стороны.

По правде, там не происходило ничего. На сиденьях можно было смутно различить несколько, от силы с полдюжины, неподвижных, как манекены, пассажиров. Они не повернули взгляд в нашу сторону, не знаю, сознательно они нас игнорировали или нет. На них была одежда принарядившихся на праздник крестьян, за исключением одной женщины, которую мне поначалу никак не удавалось толком разглядеть, одетой наподобие школьной учительницы времен Первого Советского Союза. Я сосредоточилась на ней, на ее лице, пыталась поймать ее взгляд или по меньшей мере выражение лица, и внезапно мне показалось, что я ее узнала. Клара Шифф. В ту же секунду поезд тряхнуло, и она чуть-чуть повела головой. Ее глаза устремились навстречу моим. Я была уверена, что она мысленно адресует мне какие-то сокровенные слова, потом на ее красивое лицо вновь набежала тень.

Клара. Некогда я мечтала часами оставаться зависшей во взгляде Клары, единственно с целью вместе с ней зацепиться за осколок существования, невзирая на лагеря, невзирая на все абсурдности мира, невзирая на этнические чистки, невзирая на страх конца, невзирая на всё. Но, по сути, мы встречались всего лишь дважды, при ужасных обстоятельствах, и почти ничего не знали друг о друге. Посреди толпы, а это было во второй раз, среди пожара, мы сжали друг друга в объятиях, будучи убеждены, что вот-вот умрем, и я влюбилась в нее. Мне сказали, что она работает в фантомной ветви Партии, мне так и сказали: «фантомная ветвь». Я больше никогда ее не видела, но долго оставалась в нее влюбленной.

Поезда застыли друг против друга, будто их связывала какая-то неведомая тайна и они старались скрупулезно поддерживать одну и ту же скорость. Два сумрачных миража, которые скользили в темноте вместе, на протяжении нескольких минут, потом получаса, может больше. Мои часы остановились, я была не способна отмерять время.

Кое-как отклеившись от стекла, я вернулась к детям. Не знаю почему, по щекам Иоганна и Мюриель текли слезы. У всех троих остановился взгляд, и, когда я погладила их по голове и потрепала по плечам, они никак не реагировали. Одного за другим я прижала их к себе. Иоганн на полчаса вцепился в мою руку, потом отпустил. Мюриель перестала плакать. Они с Игорем одновременно начали бормотать невнятные, то и дело повторяющиеся слоги, ни смысл, ни посыл которых я не могла расшифровать. Ни он, ни она не пытались как-то согласовать свое бормотание.

Все еще оставаясь единым целым с детьми, я продолжала зондировать темноту в совсем близком вагоне с мыслью снова встретиться взглядом с Кларой Шифф. С этой надеждой. В относительной тишине, в скудном свете, со странно бормочущими рядом Мюриель и Игорем, со слезами и невразумительным сопением Иоганна, на меня накатила иррациональная ностальгия. Я покачивалась в такт тряске поезда на стыках, и меня охватило желание оказаться с другой стороны, вновь найти Клару Шифф, заключить ее в объятия и бесконечно смаковать свою любовь к ней и ее присутствие.

Эта ситуация, если можно назвать это ситуацией, тянулась без конца. Потом пространство разорвал скрип тормозов, и оба поезда сходным образом замедлились, без малейшего расхождения, и, когда составы остановились, то, что мы видели с другой стороны, ни на йоту не изменилось. Сидевшим на скамьях напротив путешественникам не приходило в голову поинтересоваться причинами неожиданной остановки. Не пошевелилась и Клара Шифф. Мне было очень горько.

Наступило несколько минут насыщенной механической тишины. Дети расплющили носы и руки о запотевшее, покрытое соплями стекло, которое они не трудились вытирать, и так и замерли. Мюриель смолкла. Игорь начал не слишком сильно биться лбом о стеклянную перегородку. Я попыталась оттянуть его назад, но он сопротивлялся. Мюриель попятилась в затененный коридор и вновь принялась расхаживать туда-сюда, как делала часами пополудни. Я удостоверилась, что по щекам малыша Иоганна больше не текут слезы, и прижала его к бедру, но он отстранился. В этот момент я была уверена, что Клара Шифф искоса вглядывается в меня из своего сумрака, и мне показалось, что до меня дошел ее зов.

Я должна пойти повидаться с ней, подумала я. Я должна перебраться в другой эшелон. Я должна повидать Клару. Вновь найти Клару Шифф, мою любовь.

Оставив присмотр за детьми, я подошла к двери в вагон. Я была вне себя. Меня охватило необоримое желание открыть эту дверь, в два шага преодолеть расстояние, разделяющее составы, и проникнуть туда, во второй поезд. Дверь, к несчастью, была заблокирована. Я несколько раз безрезультатно ее дернула, потом опомнилась и вернулась к детям, к окну, выходившему на купе, где Клара Шифф делала вид, что не верит, что мы существуем. С той стороны все замерло в неподвижности. С нашей шебуршились дети, и я не могла усидеть на месте.

Я не сообразила, что мы вновь начали двигаться. Мы тронулись с места без всякого толчка, и второй поезд сопровождал нас так гармонично, что я ничего не заметила. Теперь мы снова катили вместе, как спаянные.

– Должна же быть какая-то возможность перейти на ту сторону, – сказала я.

Внезапно я ощутила потребность услышать человеческий голос.

– Что ты думаешь об этом, Игорь, а? – еще бросила я наугад.

Реакция малыша меня ошеломила. Не произнося ни слова, словно он был человеком действия и просто дожидался момента, чтобы проявить себя, он направился к полке вагона и принялся ее разбирать. Это было трудно и ему не давалось, но он продолжал неспешно, методично упорствовать, весьма логично направляя руки в нужные, чтобы отделить сиденье от опоры и спинки, местá.

– Ну да, – вдруг сказала я, чтобы его подбодрить, и в свою очередь нагнулась над скамьей. – Ну конечно же, сиденье послужит мостиком, мы разобьем стекло, а потом второе, и оно послужит нам мостом.

Несмотря на все безумие этого плана, я

31. Шмумм

Перепевы и отголоски Интернационала затихали. Шмумм уже покинул центр города. Миновал магазин, откуда пахнуло сыром, свернул на углу с улицы и оказался один. Небо было до крайности черным, словно заштрихованное угольным карандашом, мрачными были и дома с фасадами цвета дегтя, сепии, угля. Со вчерашнего дня становилось только жарче и жарче.

Выбравшись из какой-то подворотни, на него внезапно налетела одетая в отрепье птица, опрокинула его и, остановившись тремя метрами далее, с гортанным, как у астматика, придыханием вперила в него злобный взгляд. Пернатый запахнул полы своего нищенского пальто и прокаркал:

– Вы ходили на демонстрацию?

– Ну да, – признал Шмумм.

– Это все полная ерунда, – раздраженно бросил пернатый. – Все равно все кончается лагерем.

Шмумм пожал плечами. Так как он угробил в них часть своей жизни, тема лагерей была ему более чем знакома.

– Так надо, – сказал он.

– Что надо? – каркнул пернатый.

– Лагеря. Они нужны, – произнес Шмумм.

Пернатый смерил его презрительным взглядом. Он был такого же роста, как и Шмумм, но благодаря суровости взгляда ему удавалось навязать Шмумму впечатление, будто он – ничтожный карлик, прозябающей на нижней ступени биологической лестницы. Теперь уже Шмумм, в свою очередь, тревожно затеребил пуговицы на куртке, словно для того, чтобы привести ее в порядок после порыва ветра. На нем была куртка из засаленной холстины, которую он надел, чтобы во время шествия влиться в колонну перевоспитанных, полуперевоспитанных, реабилитированных и гордых этим.

– Ты несешь невесть что, чувак, – произнес пернатый после нескольких секунд злобных колебаний.

– Я знаю, о чем говорю, – запротестовал Шмумм. – Как-никак провел там двенадцать лет.

– Двенадцать лет! – воскликнул пернатый, протяжно присвистнув от неожиданности.

– Ну да, – подтвердил Шмумм.

– Столько же, сколько и я, – сказал пернатый. – Двенадцать лет и два месяца.

Шмумм почувствовал неловкость. Он преувеличил срок своего пребывания. Конечно же, о большом преувеличении не было и речи, но, если придираться к цифрам, сказанное им было ложью. Он сглотнул слюну, прочистил горло и через пару секунд поправился:

– На самом деле немного меньше, – сказал он. – Одиннадцать лет и четыре месяца.

Пернатый изменил свое отношение. Казалось, он отбросил всякую враждебность. Его глаза затуманились, как будто на него накатила ностальгия. В свистящем дыхании больше не чувствовалось агрессивности.

– Я был на лесоповале Бахромяна, – сказал он уже надтреснутым голосом.

– Я тоже, – сказал Шмумм. – Мы должны были встретиться.

– Возможно, – кивнул пернатый. – Одни из тысяч.

– Если не больше, – добавил Шмумм.

Спускалась ночь. Ближайшие уличные фонари не зажигались. Внезапно, словно вторя угасанию света, на улицу, на квартал накатил вихрь горячего воздуха, обрушив издалека на пернатого и Шмумма отдельные нотки неопознанных мелодий, оставшиеся от праздника, и вновь запахи сыра, скисшего молока, казеина, сквасившегося йогурта.

Шмумм и пернатый минуту оставались друг против друга, ничего не говоря. Они не смотрели друг другу в глаза, не потворствовали друг другу мимикой, но можно предположить, что они безмолвно делились воспоминаниями об изоляторе и лесоповале Бахромяна.

– На самом деле они оправдываются, – проворчал внезапно пернатый, который явно вел внутренний диалог и неизвестно почему вдруг позволил ему выплеснуться наружу.

– О чем ты говоришь, о лагерях? – удивился Шмумм.

Пернатый подскочил на месте.

– Ты шутишь, – сказала он. – Я говорил о молокозаводчиках. Одно время они утверждали, что нужно иметь сострадание к животным. Но на самом деле у них просто было недостаточно коров, чтобы забивать их на мясо. Выгоднее использовать их в качестве бесконечно возобновляемого ресурса. Источника молока, сливок, сыра.

– Вон оно как, – откликнулся Шмумм.

– Лично я не ем ни мяса, ни молочных продуктов, – похвастался пернатый.

– Да, а что же ты тогда ешь? – поинтересовался Шмумм.

– Ничего, – сказал пернатый.

Они принялись рассуждать о том, чтό они едят и чего не едят, о пищевых запретах, которых придерживался пернатый, о тухлой еде, которую им приходилось глотать на лесоповале Бахромяна; потом окончательно спустилась ночь, и вместе с темнотой их окутала жара, как в печи.

Шмумм ощущал, как у него по лбу стекает пот, тяжелые, едкие капли стремительно скользили по носу и затекали под веки, заливали глаза и их разъедали. Пот смешивался с его слезами. Пернатый, со своей стороны, пытался поднять воротник своего грязного пальто, как будто на улице только что взвыл порыв заряженного снегом ветра. Шмумм притворился, что не замечает странного поведения собеседника, но пернатый уловил его невысказанное неодобрение и извинился.

– Я знаю, – сказал он. – Это выбило меня из колеи. Выйдя оттуда, я утратил все ориентиры. И мое тело тоже. Тело отвечает на окружающую температуру как придется.

– Все вернется, – отважился Шмумм.

– Твоими бы словами… – содрогнулся пернатый.

– Ну да, рано или поздно все вернется, – заверил не слишком убежденный в этом Шмумм лишь потому, что чувствовал себя обязанным что-то сказать.

– Брось, Шмумм, – сказал пернатый. – Они выбили меня из колеи, и это раз и навсегда.

Новые капли пота выступали на лице Шмумма, внизу спины, в подмышках, на руках. В темноте он едва различал скособоченный, но в целом массивный силуэт птицы. Они до сих пор не представились друг другу.

– Эй, ты знаешь, как меня зовут, – сказал Шмумм. – Откуда тебе это известно?

Пернатый сумрачно встряхнулся словно для того, чтобы сбросить с себя кошмар. Он пыхтел три секунды и сменил тон на жалобный.

– Да ну там, имена, – сказал он.

– Мое, – рассердился Шмумм. – Откуда ты его знаешь? Ты что, службист?

Так как пернатый молчал, Шмумм шагнул к нему, протянул руку к его груди и свирепо в нее вцепился. Он ощутил под пальцами сопротивление пуговицы и нажал посильнее. Пернатый в ответ извернулся и схватил его за запястье. По его повадкам было ясно, что он поднаторел в рукопашном бою и, если Шмумм немедленно его не отпустит, готов переломать ему все, что попадется под руку: пальцы, локтевые суставы, несомненно сопроводив свое высвобождение ударом предплечьем в подбородок и ногой или коленом в пах. Шмумм сразу отказался от мысли вступать в схватку. На протяжении своего прозябания он дрался много раз, но редко брал над противником верх. Его удручало сознание будущего поражения. Он убрал руку и отступил.

– Ты что, службист? – повторил он, переводя дыхание.

Пернатый пожал плечами и привел в порядок отрепье, помятое в краткой стычке. Стряхнул пыль, как будто Шмумм, прежде чем отступить, швырнул в него горсть земли.

– Вы продолжаете следить за мной, – гнул свое Шмумм.

Замерев на месте, они погрузились в свои мысли. Пернатый прекратил чиститься и шумно дышал. Было слышно дыхание обоих. Два застывших в черном воздухе, черной жаре, силуэта, которые, казалось, теперь без спешки прикидывали силы друг друга, балансируя между агрессией и отчаянием.

– Я как-никак вступил в группу реабилитированных и гордых этим, – внезапно очнулся Шмумм. – Я принимаю участие в ваших демонстрациях. Подал заявление на прием в круг сочувствующих. Почему вы продолжаете за мной наблюдать?

Пернатый вздохнул.

– Просто мера предосторожности, – сказал он.

– Вам не в чем меня упрекнуть, – пожаловался Шмумм.

– Да? А это? – буркнул пернатый.

Налетел новый порыв обжигающего бриза. Шмумму казалось, что он растекается, в висках стучало. Пернатый вытащил из-под нищенских лохмотьев тетрадь.

Они зашагали в направлении единственного уличного фонаря, который, казалось, еще функционировал во вселенной, на перекрестке в четырехстах метрах от них. Пернатый хотел показать что-то Шмумму, а Шмумм – увидеть, о чем идет речь. Его беспокойство только росло. А что, если Службы действительно раскрыли какую-то деталь в его прозябании, из-за которой его не примут в круг сочувствующих? А что, если в той черной тетради, которую держал пернатый, находились доказательства его двойной игры? Фатальная ошибка, которая спровадит его в лагеря?

А если попытаться вырвать тетрадь из рук пернатого, если его задушить? Раз уж ты прямо у него за спиной, что, если его задушить?

Он начал расстегивать ремень на брюках. Руками цели не достигнешь, а вот с ремнем куда больше шансов справиться. В конце концов, можно будет повесить его на незажженном фонаре.

Через сотню шагов пернатый остановился.

– И не пытайся меня убить, Шмумм, – сказал он. – Мы оба знаем, что ты снова попал. Не отягчай свою совесть лишней смертью.

– Мне все же станет легче, если я сверну шею кому-то из службистов, прежде чем вновь загреметь туда, – ответил Шмумм.

– Пф, – хмыкнул пернатый. – Сильно сомневаюсь, что тебе от этого станет легче. И поди знай, не заделаешься ли ты сам со временем службистом.

Шмумм забормотал:

– Я больше не

32. Сара Агамемниан

Ее не впервой снабдили формой и плотью птицы, и она оказалась в окружении пламени. Ее звали Сара Агамемниан, и она с младых ногтей состояла в Службе действия.

Поскольку она только-только пробудилась и еще не слишком четко соображала, она несколько разнежилась в пламени, читая молитвы, которым ее научили, чтобы отразить атаки ярого света и жара. «Макдуглас, – подумала она далее. – Найти Макдугласа, выведать все, убить его и вернуться на базу».

Огонь питался коксом, и его силу приумножали струи жгучего воздуха, которые отхаркивали, насколько она могла видеть, две группы по семь фурм, выступающих с каждой стороны печи. «Семь, – подумала она. – Золотое, магическое число. Что тут, что там. Но, может быть, просто-напросто восьмая пара сопл больше не работает. Да, магия здесь ни при чем. Восьмая пара сломана».

Она потянулась, потом встряхнулась. У нее под ногами, переливаясь радужными цветами, побулькивала липкая смесь расплавленного металла и углеродных примесей, карминная, желтая, черная. Толстым слоем. Если бы она захотела в него нырнуть, то не достала бы дна. Пламя по-настоящему не слепило, но было до жути плотным, и Сара Агамемниан ощущала его на себе скорее как тяжелую драпировку, а не как хлещущий вихрь. Температура казалась едва переносимой, потоки воздуха свистели, выли оглушительным образом. «Ну ладно, – подумала она. – Бесполезно задерживаться в таком очаровательном окружении».

Она вновь прочитала молитву, затем привела себя в равновесие, развернула и снова сложила крылья. Ее рассудок был уже не таким ватным, как когда она открыла глаза, и теперь она в деталях вспомнила, что ей предстояло сделать, как и указания, которые должны были помочь ей добраться до помянутого Макдугласа. В пяти метрах от места, где она находилась, виднелась дверь, она вела наружу, в, несомненно, хорошо освещенный, но по контрасту казавшийся совершенно темным зал. Она направилась к этому черному прямоугольнику, перешагнула через ручеек расплавленной стали, который тек по желобу, сделанному из неведомого жаропрочного материала, и вышла.

Снаружи стояла ночь, но огромное пространство заливал свет фар и прожекторов, в котором были видны как на ладони многочисленные промышленные сооружения, блоки из черной стали в несколько этажей, испещренные лабиринтом люков и оплетенные еще более черными трубами. Дальше, примерно в трехстах метрах, высилась вторая домна. Было жарко, почва казалась промасленной, воздух провонял серой, угольной пылью, горелым маслом и огнем. «Внутри было лучше», – промелькнуло в голове Сары Агамемниан, и ей тут же пришлось парировать удар: на уровне живота на нее со свистом обрушился длинный металлический стержень. Какой-то работяга попытался достать ее кочергой. В самый последний момент она подлетела на пару метров, увернулась от удара импровизированного оружия, сделала пируэт и ринулась на своего неприятеля. Все произошло так быстро, что тот ничего не понял или, по крайней мере, не имел времени подумать, как отбиться от появившейся из печи чудовищной птицы. Не успели откликнуться даже его рефлексы. Железный стержень отлетел в сторону, и человек, выпустив его из рук, ощутил у себя на грудной клетке ласковый пуховой нажим, мгновенно превратившейся в жуткий удар. Далее он ничего не почувствовал, по крайней мере в рамках того, что принято называть миром живых. «Ну вот, начинается», – подумала Сара Агамемниан, подтягиваясь по решетке с мелкими отверстиями, прикрывавшей бетонную облицовку. Отверстия имели форму цветка с четырьмя лепестками. «Как мило», – подумала Сара Агамемниан. И затем обезоружила второго вооруженного кочергой человека, который двигался ей наперерез. Как и первый, он был одет в огнеупорный комбинезон невнятного грязного цвета, но на сей раз с нагрудной бляхой, из которой она вынесла, что имеет дело с техником по ремонтному обслуживанию Майклом Бриггсом. «Это не тот, кого я ищу», – подумала Сара Агамемниан. Обезоружила его и убила.

Поскольку она прибыла туда отнюдь не ради истребления сталелитейного пролетариата, Сара Агамемниан поспешила покинуть завод, не отвечая более на провокации и нападения. Издалека замечая, что к ней приближаются, она всякий раз успевала либо обогнуть первую попавшуюся машину и затаиться в ее тени, либо нырнуть в какой-нибудь проход и выбраться другим путем, так, чтобы никто не перехватил. В какой-то момент добрых полтора десятка человек обсуждали друг с другом, как преградить ей дорогу и ее нейтрализовать. Наряд службы безопасности переговаривался по рации, но не шел на прямой контакт. Очевидно, раздающие приказы поняли, что имеют дело со слишком сильным противником, и, хотя энергично жестикулировали, попав в поле зрения камер наблюдения своего ведомства, в целом примерялись, но не приближались. Спустя несколько минут она преодолела решетки ограждения, оставив позади крики, призывы, сигналы тревоги на фоне апокалиптического лязга и грохота машин. Она пересекла газон, парковку, еще одну, вышла на пустынный бульвар и зашагала по обочине дороги, которая, как она предполагала, вела в неведомый населенный пункт, поскольку ее с двух сторон освещали фонари. Ночь, стоило отступить от высвеченных на траве и асфальте желтых конусов, становилась густой, как чернила. Небо обходилось без звезд. Время от времени внезапно возникали автомашина или грузовик с включенным на полную мощность мотором, просвистывая шинами в застоявшейся на мостовой воде, и тут же стремительно растворялась во мраке. Издалека до нее донеслась назойливая терция полицейских сирен. Если силы перехвата направлялись к сталелитейне, с одной стороны, они выбрали не ту дорогу, по которой сейчас шла Сара Агамемниан, а с другой – явно попадали к шапочному разбору.

Пошел дождь, поначалу как легкая морось, потом, очень быстро, как отвесный, все более неистовый водопад. «Это меня освежит», – подумала Сара Агамемниан, заставляя себя быть оптимисткой, но без особого энтузиазма. Ее перья, пух на лице и крыльях, которые без ущерба выдерживали контакт с огнем и высокотемпературными потоками воздуха, недолюбливали соприкосновение с водой, легко намокали и обвисали, транслируя в адрес плоти неприятные, исполненные усталости и дрожи послания. «Это меня очистит», – добавила она и попыталась заняться самовнушением, дабы полюбить дождь. «После печи я вся покрыта грязью; чего доброго, изгваздалась с ног до головы в дегте».

И тут она набрела на поселение, которое где-нибудь на севере могло бы получить громкое звание городка. Табличка, установленная перед первыми его жилищами, гласила, что называется оно Блэк Виллидж. Это было сумрачное место, занавешенное пеленой ледяных капель, и трудно было вообразить, что кто-то спит за его стенами и темными окнами – впечатление запустения и безлюдья было столь сильным, что в качестве его обитателей на ум приходили только истощенные старики со старухами или бобыли-покойники. Вереница приземистых домов слева, такая же справа, несколько неоновых вывесок над пустыми парковками. Автозаправочная станция с погашенными огнями. Бакалейная лавка с опущенным железным занавесом, над фасадом которой все равно горели три мрачных светильника. Мотель, который сине-белым, местами мигающим курсивом сообщал потенциальным путешественникам, что примет их в любое время дня и ночи и носит симпатичное название Новый Мотель Блэк Виллидж.

«Новый Мотель Блэк Виллидж, – подумала Сара Агамемниан. – Остановлюсь-ка здесь, пока не рассветет».

Она обошла заведение, убедившись, что на стойке регистрации царит запустение, а все ключи висят на своих местах, взломала дверь и наугад выбрала один из них, сняла с доски остальные и, захватив с собой несколько, бросила оставшиеся в ящик, чтобы не выдавать сразу злонамеренному следопыту номер занимаемой комнаты, потом снова вышла на дождь, вновь, как учили, заперла дверь, чтобы не оставлять следов, проследовала по ближайшей галерее и в конце концов вошла в 35-й номер, который выбрала не совсем наугад. Она любила нечетные числа, тем паче кратные семи.

В комнате пахло грязным паласом, носками коммивояжера и моющими средствами на жавелевой воде. Она заперла дверь на засов и для безопасности набросила цепочку; не зажигая света, обошла комнату, удостоверилась, что там имеется вполне пристойный душ и туалет, и, успокоенная, отряхнулась, рассеивая вокруг скопившуюся в перьях влагу. «Могло быть и хуже, – подумала она. – Подожду здесь, пока не прекратится дождь, а на рассвете – в город. Добуду оружие и отправлюсь. Займусь там Макдугласом».

Она зашла в ванную и покопалась на полках из древесностружечной плиты. Раскопала два махровых полотенца, маленькое мыльце, но никакого оружия. «Будто был шанс подцепить здесь пистолет. Мечтать, милая моя, не вредно».

Она замерла напротив зеркала. Несмотря на темноту, она видела себя: элегантная масса белых перьев, почти без пятен сажи, тонкое лицо, пушок на котором вновь распушился, на левой ключице, у самого основания крыла, чуть обуглившаяся зона. «Мечтать, милая моя, не вредно», – повторила она про себя.

Затем она приготовилась дожидаться утра. Подошла к оконному проему, отодвинула занавеску, чтобы придвинуться к стеклу, и оперлась о кирпичную перегородку. Она не шевелилась. Снаружи все тонуло в темноте, лишь в двадцати метрах сквозь нарастающую толщу дождя с трудом прорывался свет от фонаря над стоянкой для мотоциклов. Вода шумно хлестала по двору и, при более сильных порывах ветра, начинала стучать по стеклу. Так прошло два часа. Если не считать водоворотов дождя, в ночи ничто не двигалось. Сара Агамемниан, зная, что ей не понадобится спать вплоть до возвращения с задания, спокойно изучала пейзаж. Ее не клонило в сон, она хранила бдительность и размышляла о своей цели, об этом самом Макдугласе, на которого ее навела Служба действия и у которого в рукаве куда больше уловок, чем у любого нормального человека.

Прокручивая в голове те препятствия, которые ей надо будет преодолеть, прежде чем она доберется до Макдугласа и его обезвредит, Сара Агамемниан увидела, как во дворе появился какой-то силуэт. Это был мотоциклист в кожаном комбинезоне. С него ручьями стекала вода, свет фонаря серебрил его силуэт, и он заметил ее за стеклом. Она не стала прятаться за занавеской. Он направился к ее комнате, подняв, словно в знак приветствия, руку. «А что, если этот тип – первая из ловушек, расставленных Макдугласом?» – подумала Сара Агамемниан.

Она подождала, пока мотоциклист не подойдет к окну на метр, чтобы

33. Йабадгул как-то там

Женщина была почитай что слепой. Ее бесподобные изумрудно-зеленые глаза позволяли разве что уловить разницу между солнцем и луной или обнаружить самые существенные препятствия, которые могли встать у нее на пути, стены, например, или деревья, или буйволов, когда она шла по сельской местности. В остальном она доверялась слуху, а также Моогле, разумному зверьку, которого она днем и ночью носила на поясе, который жил с ней в симбиозе и вел ее сквозь лабиринты напастей. Моогле постоянно описывал ей мир, телепатически или на словах, а чаще смешивая эти две техники. Благодаря этой постоянной поддержке женщина шла бодрым шагом посреди проезжей части, по уходящей вдаль широкой магистрали, которая вела к госпиталю. Она узнала, что там комиссия заслушивает кандидатов на то, чтобы отправиться по ту сторону, собрать там как можно больше сведений и вернуться назад, и почувствовала, что вполне созрела для миссии подобного рода.

Ее звали Сарайя Абадгул. Она была молода, от силы тридцати пяти лет, но так долго жила в экстремальных условиях и в критическом окружении, среди кочевников, нищих, беженцев и осужденных на смерть, что внешне выглядела скорее как старуха. Она выглядела на твердые восемьдесят, с потрескавшимся и почерневшим от десятилетий мытарств лицом. Поскольку мысль о том, чтобы прельщать мужчин, никогда не приходила ей в голову, а сексуальность, напротив, с юношеских лет вызывала у нее ужас, она безо всякой печали принимала износ своего лица. Ее ничуть не беспокоило, что она похожа на старую голодранку, уже почти и не женщину. Это по меньшей мере позволяло ей не быть изнасилованной при первом удобном случае сотоварищами по несчастью или дортуару.

– Осторожнее на следующем шаге, – предупредил Моогле.

Но предупреждение немного запоздало, и Сарайя Абадгул по колено провалилась в иссохшую рытвину. Грязь спеклась здесь в своего рода корку, которая предательски слилась с окрестной почвой, и прямо под ней образовалась наполненная пылью яма величиной с огромную лохань. Такие ловушки встречались сплошь и рядом и были типичными для этих мест. Воздух постоянно разносил мучнистый песок, крохотные чешуйки слюды, которые скапливались в выемках на дороге. Перед рассветом влага, приносимая сюда с моря, оседала на поверхности ловушек, потом, когда она исчезала под натиском одуряющей жары, земля затвердевала слоем в несколько миллиметров. И ничто более не говорило прохожему о наличии западни.

Сарайя Абадгул не вывихнула себе лодыжки и, смакуя ощущения от набившейся в обувь горячей пыли, не спешила выбираться из ямы, но тут ее потревожила подоспевшая к месту происшествия ватага сорванцов. Беспризорники, самому старшему из которых было, надо думать, лет одиннадцать-двенадцать, сбились перед ней в полукруг и покатывались со смеху. Моогле пробормотал, что были они чумазыми, в лохмотьях, и били себя по бокам, как шимпанзе, поднимая вокруг клубы желтой пыли. Сарайя Абадгул навострила уши и насчитала семерых, четырех мальчишек и трех девчонок.

– Справа еще восьмой, – поправил Моогле. – Нагибается. Он молчалив и замкнут, не смеется вместе с остальными. Он нагибается за булыжником.

По-прежнему завязшая в песке Сарайя Абадгул крутанула свой посох из розового дерева, чья древесина тверда как металл, и семеро хулиганов подались назад, сменив хохот на ропот. Восьмой, тот, который нагибался и теперь держал в руке камень, выпрямился, улучил удобный момент и метнул свой снаряд.

– Летит тебе в правую щеку, – оповестил Моогле.

Сарайя Абадгул отклонилась в сторону и тут же почувствовала у виска поднятое камнем дуновение вкупе с весомым запахом выжженной земли и уличных клещей. Надо же, подумала она, ну и подонок этот сопляк. Ему нужен хороший урок.

Одним усилием бедер и икр она выбралась из ямы с пылью. Вся ребятня уставилась на нее, не зная, что и думать. Маленькая ватага грязных и жестоких сирот, способных на все, чтобы выжить и помешать жить другим. Они оторопели от силы и ловкости этой женщины в отрепье и, ничуть не жалея о том, что над ней насмехались, отступили на шаг, чтобы оказаться вне досягаемости ее посоха, продолжая там злобно гримасничать. Самый опасный, тот, что запустил камнем, внезапно понял, что напал на кого-то совсем не такого безобидного, как оборванная старушенция.

– Эй, – глупо пробубнил он. – Вы видели эту штуку у нее на пузе?

Сарайя Абадгул в подробностях поняла все, что он думал, напуганные обрывки его мыслей доносил до нее Моогле. Живая растрепка, думал чумазый пацан, что-то вроде большого плюшевого паука, мохнатого, глаз не видно, а взгляд проникает прямо в сознание. В него-то и нужно целить, подумал он.

Завершив пролет, камень отскочил от окаймлявшего водосточный желоб цемента и докатился до прилавка, за которым какой-то крестьянин, сидя по-турецки, дожидался покупателей, разложив на грязной тряпице пять стручков сладкого перца и горсть грецких орехов. Сарайя Абадгул шагнула к нападавшему и, сориентировав свой посох в горизонтальной плоскости, с силой ударила пацана на уровне виска и уха. Парнишка отлетел на три метра, шатаясь и спотыкаясь, пытаясь унять боль, прижимая обе руки к раненому месту; потом он потерял равновесие и рухнул на край тротуара среди скопившихся дюн пыли.

Остальные предпочли отмежеваться от него и дали деру, даже не оглядываясь через плечо, как будто за ними по пятам гналась какая-то темная сила или собаки. Он остался один, приходя в себя в водостоке.

– Если хочешь его прикончить, – подсказал Моогле, – самое время.

– Я не хочу его приканчивать, – пробурчала Сарайя Абадгул. – Я хочу добраться до госпиталя, пока не закончилась запись.

Она бодрым шагом отправилась по проспекту дальше. Детвора исчезла. Под деревьями чередой выстроились мелкие уличные торговцы и сельчанки. Они восседали на корточках у своих мизерных товаров: пары галет, графина с водой и грязного стакана, еще дальше – помидора и четырех перезрелых бананов. Моогле описывал все это Сарайе Абадгул. Она не останавливалась, чтобы разжиться водой, хотя солнце припекало, а ей хотелось пить. С одной стороны, она годами приучала свой организм бороться против жажды, с другой – полагала, что отыщет в госпитале кран и сможет напиться. Проходя мимо очередной продавщицы воды, она услышала, что ее догоняет все тот же плохиш, и инстинктивно развернулась и подняла посох.

– Э, да у него нож, – заметил Моогле. – Он припустил со всех ног и, судя по всему, хочет с разбега налететь на тебя слева и пырнуть раз-другой.

Сарайя Абадгул сосредоточилась, выждала несколько долей секунды, потом, отступив на полметра, обрушила свой посох розового дерева. Она почувствовала, как трескается череп мальчугана, перехватила орудие и, равнодушная к вою раненого, нанесла еще один мощный удар, пришедшийся между челюстью и ключицей. Нападавший распластался где-то в стороне. Он выронил нож и больше не шевелился.

– На сей раз ты его прикончила, – сказал Моогле.

– Поди знай, – сказала Сарайя Абадгул. – То еще отродье, вроде его пришиб, а он снова за свое.

Она проникла за решетку госпиталя и очутилась в мощеном дворе. Метров через десять к ней подошел охранник и, узнав мотивы ее визита, почувствовал к ней симпатию и стал отговаривать от встречи с комиссией. До нее было слишком много кандидатов, больше сотни, они уже три дня скапливались на лестницах и в коридорах, нет никакой уверенности, что ее вызовет конкурсная комиссия, а кроме того, если у нее нет железобетонного досье, она вполне может кончить в гноилище, а не среди прошедших отбор. Когда он уже заканчивал свою речь и собирался по-братски похлопать посетительницу по плечу, он внезапно заметил Моогле, застыл и умолк. Сарайя Абадгул поблагодарила его за советы и направилась к зданию, на которое он ей перед этим указал.

Ее остановил второй охранник, спросил, в порядке ли у нее досье, но не стал настаивать, когда она заявила, что комиссия примет ее и без досье.

– Как вас зовут? – спросил охранник: чем не повод оправдать свое присутствие или свои функции у входа на лестницу.

– Йабадгул как-то там, – властно объявила она, проходя мимо.

Тот запротестовал было, но почувствовал рядом с собой присутствие Моогле и сглотнул слюну.

– Проходите, – покорно пробормотал он.

Очутившись в коридоре, Сарайя Абадгул, поигрывая локтями и посохом, громогласно заявила, что по причине своего возраста и увечья должна идти вне очереди. Она перешагивала через спящих, полутрупов, скорчившихся, как будто ее право на это не подлежало сомнению. Моогле постоянно вмешивался, чтобы помочь ей в продвижении, которое сопровождалось сумятицей, раздражением, яростными протестами и плевками. Несколько кандидатов пытались было пнуть ее ногой, но реакция на это была столь молниеносной, сухой щелчок посохом по лицу замахнувшегося столь звучным, что урок был усвоен, и очень скоро никто не пытался физически ей воспрепятствовать. С другой стороны, несмотря на недостаточное освещение, кое-кто заметил прицепившееся к ее животу черное пятно и наверняка услышал или почувствовал его немногословное нашептывание, и всех присутствующих с быстротой молнии накрыл ужас. Уже много лет ходили слухи, что по округе бродит слепая колдунья, которая калечит своим посохом всех, кто ей перечит. Своим волшебным посохом и с помощью того, что в легендах становилось то носимой ею на поясе собачьей головой, то огромным пауком, прижившимся у нее на груди, то пригоршней дополнительных глаз, которые жутко сверкали из-под ее рубища. Кандидаты расступались перед ней, стоило им связать ее с этой легендой. Но когда она подошла на несколько метров к двери, за которой заседала комиссия, эта дверь распахнулась, и в проеме появился толстяк, его голые ноги под хламидой были замызганы потом и

34. Нуар 3

Я подумала, что Тассили окончательно впал в неподвижность, но, будто под воздействием внезапного прилива адреналина или того, что занимает здесь его место, он приподнялся и вновь оказался на четвереньках, потом продолжил подниматься, хватаясь за бревенчатую опалубку, у подножия которой мы распростерлись. На операцию ушло какое-то время, но по ее завершении он приник к кое-как ошкуренным стволам, на некоторых из которых еще сохранились обрубки ветвей, торчали сучки. Тассили наверняка цеплялся за них, чтобы крепче держаться и не опрокинуться навзничь. В свою очередь принять вертикальное положение захотелось и мне, я потихоньку зашевелилась в своем углу. Я чувствовала контакт с телом Гудмана. Гудман не шевелился. Сидел на корточках и не шевелился. Все его силы уходили на то, чтобы поддержать крошечное пламя, которое горело у него на правой руке и едва-едва нас освещало. Вокруг царила глубокая тишина, но было слышно, как судорожно дышит Тассили, если этот глагол еще способен что-то означать в нашем положении. Он пыхтел так час или два, за это время я успела встать на ноги и оперлась на горбыли, потом он пробормотал несколько фраз относительно запахов, что веяли на уровне его лица. Я с трудом его понимала. По-моему, речь шла о плесени, сырости, лесе. Потом он смолк. У меня было такое впечатление, будто он сплющил губы и вообще все лицо о бревенчатую стену, высматривая что-то находящееся по ту сторону.

– Ты что-нибудь видишь? – спросила я.

– Эй, Тассили, ты видишь, что там, с другой стороны? – спросил Гудман.

Тассили оторвался от деревянной опалубки и, поначалу очень медленно, потом все быстрее и быстрее, стал заваливаться назад. Через какое-то мгновение он вновь лежал на глинобитном полу, запыхавшийся и, быть может, ушибленный, но, поскольку он не стонал, казалось, что он предпочел вот так растянуться на спине, чтобы отдохнуть, или подремать, или начать рассказывать новую, лишенную конца историю.

Гудман тряхнул в его сторону той рукой, что в огне. От этого движения что-то затрещало и прибавилось света. Появилось лицо Тассили, неразборчивая маска, будто пропитанная угольной пастой, которая свела на нет все ее выпуклости.

– Ты увидел, что там, с другой стороны? – настаивал Гудман.

– Да, – солгал Тассили, чтобы поддержать беседу.

– Это Блэк Виллидж? – предположила я наугад, ничего не имея в виду, опять же, наверное, просто не желая, чтобы наш диалог затух.

– Ну да, – солгал Тассили.

Несмотря на наши усилия, дальше между нами повисло молчание. В нем не было ничего враждебного, оно было лишено всякой неловкости. С самого, или почти, начала мы испытывали чувства братской привязанности и солидарности, но нас одолевала непомерная усталость, и мы проводили бόльшую часть времени, притворяясь, что активны умственно и физически, делая вид, что разговариваем, делая вид, что рассказываем истории, или делая вид, что молчим. На протяжении не знаю уж скольких часов или дней ничего не происходило. Рука Гудмана пылала, с подъемами и спадами, но не гасла. Она не то чтобы сияла, и мы могли долго в нее вглядываться, не причиняя вреда своей сетчатке, если предположить, что на дне наших глазниц еще имелись ткани подобного рода.

Потом Гудман очнулся и встряхнул рукой. В омывавшей нас черноте всплыли едва различимые лепестки огня, замерли перед нашими головами, настолько слабые, что у нас на лицах не заиграла ни одна новая тень. От запястья и до первых суставов пальцев плоть Гудмана нескончаемо истощалась, и так на протяжении дней или лет, или того больше, поскольку с наших первых шагов в кромешной тьме время не подчинялось более известным правилам, уже не текло вокруг нас размеренно, оно не переставало прерываться, останавливаться, потом возобновляться, так что мы никогда не могли его измерить, даже когда предпринимали усилие, чтобы количественно определить его длительность речью, рассказами, или сказнями, или мелкими словесными излияниями подобного рода.

– И на что это похоже? – спросил Гудман.

– В действительности ничего не видно, – вздохнул Тассили. – Блэк Виллидж или что там еще, ничего не видно. Черно и никаких оттенков. Не узнать, существует ли или движется ли там что-то.

– Лучше уж здесь, – сказала я.

– К чему ты все это говоришь, Тассили, – сказал Гудман. – Просто глупости городишь.

– Об этом, о Блэк Виллидж, уже шла речь, – начал оправдываться Тассили.

– К чему об этом говорить, – бросил Гудман.

На меня накатило бессилие. Я больше не могла стоять. У меня задрожали и начали подгибаться ноги. Повалившись рядом с Гудманом, я задела его плечо, и он потерял равновесие. До тех пор он оставался на корточках, а теперь рухнул рядом со мной.

В очередной раз мы втроем лежали вповалку вплотную друг к другу.

Мы оставались в том же положении, медлительно и длительно безмолвствуя, на протяжении медлительных и длительных часов. Я в упор разглядывала угли, почти без света рдеющие на руке Гудмана. Мысли мои кружили на месте и никуда не вели. Мне бы хотелось что-то припомнить, например выдержку из моего предыдущего существования или хотя бы из одного из тех искалеченных рассказов, которые мы пытались огласить во время нашего перехода – скажем, недавно, если представление о недавнем еще имело какой-то смысл. Ничего не приходило на ум.

Вдруг Тассили задал вопрос.

– Твоя рука, она же рано или поздно перестанет гореть? – внезапно забеспокоился он.

Гудман поднес руку к глазам, или, по крайней мере, к лицу, или, по крайней мере, к тому, что занимало его место. Какое-то мгновение он изучал крошечный очажок. Потом вновь опустил руку на колено.

– Пока топлива хватает, – сказал он.

– Хорошо, – прокомментировал Тассили.

– Кончится еще не скоро, – добавил Гудман.

Думаю, он пытался нас обнадежить. В головах у всех промелькнула мысль, что пора шагать дальше в темноте, в кромешной, черной как смоль темноте.

Во всяком случае что касается меня, у меня она, эта мысль, промелькнула.

– Не хотелось бы, чтобы все это кончалось в темноте, – сказала я, – то есть я имею в виду в кромешной, черной как смоль темноте.

– Другой темноты не бывает, – заявил Тассили.

– К чему вы все это говорите, – сказал Гудман.

35. Нуар 4

Я в очередной раз привстал на цыпочки, чтобы выглянуть в амбразуру. Из проема пахнуло влажным ельником и грибами. С той стороны было ничего не различить. Черная как смоль темень была столь густой, что проникала под веки с причмокиванием, как бывает, когда пытаешься выдернуть ногу из лужи дегтя.

– Ты что-нибудь видишь? – спросил Гудман.

Он прервал тишину, которая висела над нами не знаю уж сколько времени. Между нами не было прохладцы, напротив, мы чувствовали себя собратьями, мы были близки друг к другу, но совсем обессилили и копили последние силы на то, чтобы делать вид, что дышим, что стоим на ногах, что живем. Рука Гудмана загорелась с трудом, но продолжала гореть и своим слабеньким светом оказывала нам поддержку – по крайней мере, тогда, когда мы приводили в чувство наше зрение, что случалось все реже и реже. Гудман пошевелил рукой, и из нее брызнули тонюсенькие искорки, тут же превращающиеся в красновато-коричневые, едва светящиеся хлопья, которые замирали, так и не погаснув, на уровне его лица, ничего все же на нем не высвечивая. От запястья и до первых суставов пальцев плоть Гудмана нескончаемо истощалась, и все это на протяжении часов или дней, или того больше, поскольку вокруг нас время больше не поддавалось измерению, больше не разворачивалось, а иррациональным образом прерывалось или заикалось. Огонь был как раз таким, каким, разжигая, характеризовал его Гудман: медленный, очень медленный огонь, огонь запредельной медлительности.

– Ничего не видно, – сказал я. – Темень черна как смоль, так густа, что проникает под веки с причмокиванием.

– С причмокиванием? – заинтересовалась Мириам.

Она повалилась совсем рядом, невидимая, вне досягаемости жалких отблесков, которые срывались с руки Гудмана. Она не шевелилась с тех пор, как в последний раз брала слово. Как всегда, история оказалась закрыта, не окончившись, сама мысль о том, чтобы ее продолжить, растворилась в небытии вместе со всем остальным.

Вопрос Мириам навел меня на воспоминание о начатом ею в другой день рассказе, за которым, сразу после перебоя в самый разгар действия, обрушилась любая длительность, так что он канул где-то за пределами нашей, по крайней мере моей, памяти. И вот ко мне внезапно вернулись обрывки воспоминаний, мало, конечно, связанные между собой, но состоящие из фраз, которые порождали во мне образы. Все это поднялось из дыры, что была как вне, так и внутри меня, из черной дыры наших воспоминаний и нашего мрака, по крайней мере моего. Это была история о слепой женщине, она не могла усидеть на месте и без колебаний встревала в заварушки, пользуясь указаниями, которые постоянно подавал ей своего рода паук, находившийся у нее не то на, не то в животе. Эта женщина хотела предстать перед комиссией, чтобы ее отобрали на роль смертницы, призванной посетить после кончины кромешную тьму и вернуться оттуда с отчетом. Этот сказень сулил захватывающую историю, но, как и другие, оборвался до срока, и здесь я говорю об окончательном и резком прерывании, вроде вырубания тока, словно больше никакой промежуток, никакой глоток или порция времени, какими бы крохотными они ни были, не могли подпитать речь, словно некий сверхрассказчик или обитающий в бездне демон выключил роковой рубильник и не желал возвращать его в исходное положение.

Я прождал какое-то время, пока вспоминал об этой истории, потом ответил Мириам.

– Да, с причмокиванием. Знаешь, как бывает, когда пытаешься вытащить ногу из лужи дегтя.

– К чему ты все это говоришь, Тассили, – выдохнул Гудман. – Просто глупости городишь.

Я вновь начал вжиматься лицом или тем, что занимало его место, в амбразуру. Контакт с внешним мраком, болезненный по причине вызванного пустотой впечатления засасывания, отслоения, смягчали запахи сырого леса и грибов. С другой стороны ничего не было, по крайней мере ничего сверх того, что окружало нас там, где мы находились. Тем не менее эти запахи пробудили во мне воспоминания о предыдущем существовании, когда мне случалось бродить в таежном сумраке, подчас под надзором охранников, подчас с ощущением, что я одинок и свободен или по меньшей мере жив.

Мириам встала и подошла ко мне. Я слышал, как она, пошатываясь, приближается, потом она дотронулась до моей спины. Она дышала с трудом, вновь и вновь, по получасу, останавливая дыхание. Я помог ей привалиться ко мне и постарался следовать ритму ее легких или того, что для нее и меня занимало их место. Оказалось, что запустить это, чем бы оно ни было, очень трудно, и спустя час или два я перестал притворяться, что потребляю воздух, и прижал ее к себе. Мы долго оставались в молчании. Придвинулся к нам и Гудман. Он старался не побеспокоить нас своей тлеющей рукой.

– И куда мы попали? – спросила в конце концов Мириам.

– Не так уж далеко, – произнес я, бросив взгляд в темноту у себя за плечом.

Гудман с виду был не очень доволен тем, какой оборот принимает диалог, его содержанием или отсутствием оного.

– Говорите за себя, – взъелся он.

Мы провели, не открывая рта, час или два, может, больше. Время от времени один из нас поворачивал голову в сторону амбразуры, или в сторону руки Гудмана, или в сторону еще более смутных точек.

Потом мы перешли на шепот.

– Не так уж далеко откуда? – прошептала Мириам.

– Не знаю, – шепнул я.

Постэкзотизм по-русски

(библиографическая справка)

Антуан Володин

Вид на оссуарий (1998)

Постэкзотизм в десяти уроках, урок одиннадцатый (1998)

Малые ангелы (1999)

Дондог (2002)

Бардо иль не Бардо (2004)

Писатели (2010)

Лутц Бассман

С монахамисолдатами (2008)

Орлы смердят (2010)

в книгах:

Антуан Володин. Малые ангелы. М.: ОГИ, 2008. Пер. Е. Дмитриевой.

Антуан Володин. Дондог. СПб.: Амфора, 2010. Пер. В. Лапицкого.

Лутц Бассман. С монахамисолдатами // Антуан Володин. Постэкзотизм в десяти уроках, урок одиннадцатый. СПб.: Амфора, 2013. Пер. В. Лапицкого.

Антуан Володин. Писатели // Вид на оссуарий. СПб.: Амфора, 2015. Пер. В. Лапицкого.

Антуан Володин. Бардо иль не Бардо. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2017. Пер. В. Кислова.

и журнале

Иностранная литература, № 11, 2012 (Лутц Бассман. Орлы смердят. Пер. В. Кислова).

Сноски

1

«Тише, идущие на смерть» (уйб.).

Content

Лутц Бассман
Блэк Виллидж

1. Нуар 1

2. Нуар 2

3. Корконуфф как-то там

4. Фишман

5. Крейцер

6. Клара Шифф 1

7. Сабакаев

8. Демидян

9. Борщук

10. Адло Трицанг

11. Бурдушвили

12. Кирковян

13. Театр 1

14. Марта Богумил 1

15. Ошаяна

16. Стрельба 1

17. С Буйной Йогидет

18. Игрияна Гогшог

19. С Йойшей

20. Стрельба 2

21. Яльзана Оймон

22. Марта Богумил 2

23. Театр 2

24. Корчиган

25. Мириамна Шуйго

26. Солдатов

27. Скворцов

28. Гронден

29. Квантц

30. Клара Шифф 2

31. Шмумм

32. Сара Агамемниан

33. Йабадгул как-то там

34. Нуар 3

35. Нуар 4

Постэкзотизм по-русски (библиографическая справка)

Сноски