Пьер Незелоф

Роскошная и трагическая жизнь Марии-Антуанетты.

Из королевских покоев на эшафот

Pierre Nezelof

La Vie Joyeuse et Tragique de Marie-Antoinette

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2023

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2023

* * *

Полю Ребу, идеальному другу, в знак благодарности

П. Н.

Позволю себе в начале этого повествования выразить особую благодарность госпоже Альме Седергейм и господам А. д’Альмерасу, Э. Бауманну, Р. Голо, Ленотру и Нолаку, чьи превосходные работы помогли мне в написании этой книги.

П. Н.

Часть первая. Взросление

Глава I. Рождение

Сидя за рабочим столом, императрица Мария-Терезия занималась текущими делами своей державы. Одной рукой она поддерживала щеку и время от времени бормотала:

– Боже! Как болит зуб!

Но упрямо продолжала работать, и папки с делами, одна за другой, перекочевывали слева направо, где скапливались стопкой.

Вдруг она вздрогнула и замерла, не донеся перо до бумаги. От тревоги на лбу прорезалась морщина. Она подождала, и почти тотчас поясницу пронзила резкая боль. Императрица посмотрела на часы.

– Ничего! – сказала она. – У меня есть еще добрых два часа.

Она с трудом поднялась и стоя попыталась на секунду уравновесить свой огромный живот, округлившийся от подошедшей к завершению беременности, после чего тяжелыми шагами подошла к камину, в котором огонь лизал бронзовые прутья.

Она немного погрелась, затем направилась к окну и выглянула наружу. Уже смеркалось. По грязно-серому небу неслись гонимые ноябрьским ветром темные, тяжелые тучи. Колокола монастырей, церквей и часовен разносили над Веной поминальный звон.

Мария-Терезия вздрогнула и, прижав ладонь к распухшей щеке, продолжила путь. На стене, между двумя гобеленами, висела карта ее владений. Она долго, с нежностью, как будто живое существо, рассматривала рисунок гор, равнин и рек. Австрия, Венгрия, Богемия, а выше последней – широкое пятно, обведенное красным: Силезия, которую семь лет назад у нее отнял прусский король.

Она не могла оторвать глаз от несчастной провинции, как будто это был до сих пор кровоточащий кусок ее собственной плоти. Воспоминание об этом несчастье, наполнявшее ее сердце отчаянием и гневом всякий раз, когда она вызывала его в памяти, заставило на мгновение забыть про боль.

– Ах, Фридрих, – сказала она, – однажды тебе придется вернуть ее мне.

Однако признаки приближающегося разрешения от бремени становились все настойчивее. Мария-Терезия сдержала крик и прижала руки к бокам. Сильная волна уходила по бедрам, в то время как острая, пронизывающая боль терзала ее челюсть. Решительно, зуб причинял ей больше страданий.

Она позвонила, и тотчас вошла горничная.

– Милое дитя, – сказала она, – попросите господина де ла Фёй немедленно зайти ко мне.

Через несколько минут вошел дантист с саквояжем под мышкой.

– Ла Фёй, – обратилась к нему Мария-Терезия, – у меня болят зубы, я страдаю, словно мученица.

– Если ваше величество позволит, я осмотрю вас.

Он придвинул кресло к окну, императрица села и открыла рот.

– Я его вижу, – сказал дантист. – Он совершенно сгнил, в нем причина всей боли.

– Так что же надо делать, друг мой?

– Вырвать его, мадам, другого средства нет.

– Чего же вы ждете? Рвите!

Ла Фёй, опытный специалист, но робкий человек, вздрогнул от ужаса.

– Пусть ваше величество даже не думает об этом в том положении, в котором находится! Я не могу принять на себя ответственность за подобную операцию. Следует по меньшей мере посоветоваться с лейб-медиком вашего величества.

Мария-Терезия жестом выразила нетерпение.

– Сколько предосторожностей! Ладно, пусть позовут господина Ван Свитена. Он должен быть в библиотеке.

Врач действительно находился неподалеку, потому что очень скоро вошел в комнату.

– Что мне сказали? – взволнованно воскликнул он. – Ваше величество хочет вырвать зуб, в то время как может разродиться с минуты на минуту?

– Ван Свитен, – произнесла императрица, морщаясь от боли, – сразу видно, что вы не чувствуете того, что чувствую я.

– Соблаговолите меня выслушать, ваше величество. Это было бы величайшей неосторожностью. Данная операция может вызвать кровотечение… Что обо мне скажут, если…

– Ладно, – отрезала императрица, – я беру всю ответственность на себя.

Ее голос, до этого момента спокойный и ласковый, вдруг стал повелительным. Ван Свитен и Ла Фёй подчинились. Дантист открыл свой саквояж, разложил инструменты и, вооружившись щипцами, приблизился к пациентке. Послышался слабый вскрик.

– Есть! – воскликнул Ла Фёй, потрясая окровавленным коренным зубом.

– Ах, мне уже лучше, – прошептала Мария-Терезия.

Она прополоскала рот и улыбнулась.

– Самое трудное сделано, мой дорогой Ван Свитен, – весело сказала она. – Теперь вы видите, что ваши страхи были безосновательны. А мне осталось лишь произвести на свет ребенка.

В этот момент открылась дверь, и вошедший дворянин-гвардеец поклонился.

– Господин князь фон Кауниц[1], – доложил он, – просит ваше величество уделить ему минуту для беседы.

– Мадам, – вмешался Ван Свитен, – вам необходимо отдохнуть. Было бы благоразумно отложить эту аудиенцию на завтра.

– Вот еще! – возразила Мария-Терезия. – Я знаю, что мне делать. Что же до вас, мой друг, попросите моих служанок постелить постель в моей спальне, рядом с постелью моего мужа, затем известите императора, а после находитесь возле меня.

Ла Фёй и Ван Свитен вышли.

– Пригласите господина канцлера, – велела императрица, – а главное, плотно закройте за ним двери, я не люблю сквозняков.

В рабочий кабинет медленно, с изяществом, заученным во всех мелочах, вошел князь фон Кауниц – высокий, стройный, в голубом камзоле с золотыми пуговицами и кружевными манжетами. Он почтительно склонил перед своей государыней голову, увенчанную тщательно напудренным париком.

– Мой дорогой министр, – сказала Мария-Терезия, – я очень рада вас видеть. Вы пришли вовремя.

– Таков долг всех, кто служит вашему величеству, – преданно ответил канцлер. Бросив взгляд на императрицу, которая побледнела и сжала губы, чтобы сдержать стон, он продолжил: – Но я думаю, не стоит ли мне удалиться, ибо мое присутствие, очевидно, станет для вашего величества источником усталости.

– Ничего подобного, мой милый. Как вы знаете, я к этому привыкла: это мой пятнадцатый.

– Действительно, ваше величество уже подарили императору четырнадцать детей.

– В основном дочерей, слишком много дочерей, Кауниц. Вот моя забота, потому что их придется выдавать замуж. Конечно, позднее они станут полезны при заключении союзов. Будем надеяться, что на этот раз наконец-то появится мальчик.

– Искренне этого желаю, мадам, для вас и для династии.

– Герцог Тарука утверждает, будто бы получил по сему поводу откровение небес, и уверяет, что я произведу на свет эрцгерцога. Он даже поставил на это два дуката.

Кауниц тихонько засмеялся:

– Похоже, предсказатель не слишком уверен в себе.

– Я знаю, мой добрый Кауниц, что вы не любите герцога; однако он очаровательный человек. Но время поджимает, поговорим о том, что привело вас сюда.

– Мадам, – сказал канцлер, открывая красный кожаный портфель, который держал в руках, – я принес вам на утверждение черновик письма нашему послу в Париже Штарембергу. Дело первостепенной важности. Я собрал здесь точные предложения, которые могут стать основой нашего союза с Францией.

В голубых глазах Марии-Терезии сверкнул огонек.

– Нашего союза с Францией? Ах, Кауниц, как только мы сможем на нее положиться, моему соседу Фридриху останется лишь ждать, когда мы прогоним до Берлина его самого и его голодранцев. И что же, по-вашему, мы должны предложить Людовику XV?

– Это всего лишь предварительные наброски, мадам. Мы предлагает ему Монс и обязуемся разрушить крепость Люксембурга, а взамен Франция производит с нами обмен: Брабант и Эно на герцогства Парму и Пьяченца-Гуасталла…

Мария-Терезия восхищенно посмотрела на своего министра. Все в лице Кауница – тонкий нос с горбинкой, острые, близко посаженные глаза – выдавало твердую волю, терпение и хитрость.

– Идея хороша, – сказала она. – Но согласится ли Людовик?

– В любом случае это станет поводом завязать переговоры.

– Вы правы. Оставьте мне досье, я изучу его и выскажу вам мое мнение.

– Возможно, мадам, следовало бы рассказать об этих проектах императору?

Мария-Терезия покачала головой:

– Моему мужу? Нет, Кауниц, пусть все остается между нами. Он плохо разбирается в политике. Впрочем, она его и не интересует. Кроме того, – добавила она лукаво, опустив глаза на живот, – по-настоящему я доверяю ему только в одном деле…

– И с ним он справляется превосходно, – заметил канцлер с галантной улыбкой.

Установилось молчание. Постепенно темнело; языки пламени от дров в камине прогоняли с мебели из темного дуба последние отблески дня. Вошла горничная, неся два канделябра, в которых горели восковые свечи.

Внезапно Мария-Терезия, побледнев и закрыв глаза, откинулась в кресле. Стиснув зубы, она собрала всю свою волю на борьбу с болью, которая и в этот раз отступила. Ее лицо на мгновение расслабилось от облегчения.

– Друг мой, – сказала она, – пора. Дайте мне, пожалуйста, руку и проводите до моей спальни.

Тяжело, мелкими шажками, она вышла, опираясь на руку князя. Идти ей становилось все тяжелее, но она пыталась шутить:

– Согласитесь, Кауниц, я жалко выгляжу, идя с вами под руку.

– Мадам, – серьезно ответил министр, – я знаю многих, кто отдал бы год своей жизни, чтобы сегодня оказаться на моем месте.

Наконец они пришли. Мария-Терезия открыла дверь и отдала себя в руки служанок.

Через час, на раскладной кровати, поставленной рядом с супружеским ложем, она произвела на свет ребенка.

– Девочка! – объявил Ван Свитен, поднимая новорожденную, чтобы показать всем присутствующим.

Мария-Терезия грустно и покорно улыбнулась.

– Девочка, – прошептала она. – Тарука проиграл пари…

Довольно долго она лежала неподвижно, собираясь с силами, и вдруг подала знак:

– Я хочу видеть малышку.

Ребенка поднесли к ней. Ее взгляд остановился на только что вышедшем из ее чрева хрупком существе, словно желая уловить в этот трогательный момент первой встречи знак судьбы.

Но ребенок был похож на всех остальных. Однако, не сводя взгляда с дочери, Мария-Терезия вслушивалась. Перекрывая приглушенный шум дворца, за окнами завывал ветер, стучался в стекла. Колокола наполняли ночь последними заупокойными ударами.

– День мертвых… – прошептала императрица. – Девочка родилась в День мертвых.

Она помотала головой на подушке, чтобы прогнать дурную мысль.

– Унесите ее, – приказала она.

И пока камеристка уносила эрцгерцогиню Марию-Антонию-Йозефу-Иоганну, которая, красная и сморщенная, кричала и вырывалась из пеленок, императрица повернулась к мужу, сидевшему у ее изголовья.

– Франц, – сказала она, – скажи моему секретарю Пильхеру, что я его жду… Мне надо продиктовать ему несколько писем.

– Друг мой, – нежно запротестовал император, – ты ведешь себя неразумно. Сейчас не время думать о делах королевства, тебе нужно отдохнуть…

– Я не устала, Франц. Ты прекрасно знаешь, что подданные – мои первые дети и я должна прежде всего думать о них. Ладно, иди!.. Ах да, скажи Пильхеру, чтобы он захватил портфель Кауница, который остался на моем рабочем столе. А пока Ван Свитен окажет мне необходимую помощь.

Император, прекрасно зная, что не сможет переубедить жену, встал и пошел отдавать распоряжения. Проходя мимо камина, он бросил взгляд на часы и вздохнул: прошло всего лишь два часа с того момента, как Мария-Терезия вошла в эту комнату.

Глава II. Раннее детство

Мария-Антония, которую скоро станут называть госпожа Антуан, родилась 2 ноября 1755 года, в семь часов вечера, в день Лиссабонского землетрясения, унесшего тридцать тысяч жизней.

Не зная об этом совпадении, госпожа Антуан, которая была младенцем, думала только о хорошем. Ее окрестили 3 ноября. Крестными родителями стали как раз король и королева Португалии, пережившие тяжелое испытание. У купели их заменили эрцгерцог Иосиф и эрцгерцогиня Мария-Анна.

В тот же самый день ей была назначена в кормилицы фрау Вебер, выбранная больше за свою пышную, полную молока грудь, нежели из-за того, что была женой начальника управления продовольственного снабжения.

Едва Мария-Антония научилась ходить, для нее началась свободная жизнь маленькой принцессы, не знающей ни в чем отказа. Мария-Терезия, поглощенная делами управления империей, мало занималась детьми. Император же, которому государственные дела оставляли больше свободного времени, напротив, следил за ними с нежной и снисходительной заботой.

Но где императрица нашла бы время для того, чтобы воспитывать своих сыновей и дочерей? Как, сражаясь на протяжении семи лет с прусским королем, укравшим у нее Силезию, среди тревог безжалостной войны, она могла бы проявить себя заботливой матерью? Сегодня радуясь победе, завтра грустя из-за известия о поражении, она постоянно была настороже, наблюдая за событиями по всей Европе, занимаясь расстройством козней врагов и следя за верностью союзников.

Тем временем госпожа Антуан росла среди братьев и сестер. Компания была многочисленной, и не было нужды прибегать к помощи посторонних для организации ее игр. Всего детей было одиннадцать, считая госпожу Антуан и маленького Максимилиана, который был на год ее моложе.

Когда политика и война давали им небольшую передышку, Мария-Терезия и император любили проводить время с детьми. Венский двор был большим и не придерживался этикета, но заведеный распорядок устанавливал режим дня.

Императорская семья просыпалась рано. Начало дня освящали месса и молитвы. После завтрака эрцгерцогини читали или занимались вышиванием, тогда как их братья катались верхом на лошадях либо играли в мяч. В полдень подавался обед, быстро съедаемый молодыми людьми с хорошим аппетитом. Потом император и императрица, окруженные всеми своими детьми, словно добропорядочные буржуа, отправлялись на прогулку по Вене или ее окрестностям. Гуляли пешком, одетые, как обычные частные лица, не беря с собой ни охраны, ни свиты. Процессия не вызывала большого любопытства со стороны народа, привыкшего к этому зрелищу. По возвращении проходили короткие учебные занятия и продолжительные перемены в дворцовых галереях вплоть до ужина. В девять часов все должны были спать.

В плохую погоду Мария-Терезия устраивала для семьи концерт какого-нибудь местного или заезжего музыканта. Так, однажды Моцарт, завитый семилетний мальчуган, исполнил перед августейшей аудиторией большое произведение на клавесине.

Когда он слез с табурета, на который его подсадили, каждый поблагодарил его, а Мария-Терезия, поцеловав, сказала:

– Иди поиграй с Антуан в галерее.

И двое детей ушли, держась за руки.

– Во что будем играть? – спросила госпожа Антуан.

Моцарт подумал и, как мальчик миролюбивый и спокойный, предложил:

– В дочки-матери…

Девочка предпочла бы побегать.

– Ладно, в дочки-матери так в дочки-матери, – без восторга согласилась она.

Удивленный таким равнодушием, Моцарт обеспокоенно посмотрел на нее.

– Ты не хочешь, чтобы я был твоим мужем? – спросил он.

Тронутая столь лестным предложением и все еще пребывая в восторге от талантов этого жениха, так виртуозно владевшего клавесином, госпожа Антуан хлопнула в ладоши:

– О, хочу! Ты и никто другой…

Проходя по галерее, Мария-Терезия услышала это обещание руки и сердца, улыбнулась и удалилась. А на следующий день камергер принес маленькому Моцарту, жениху на час, расшитый золотом парадный камзол с кружевными манжетами и шелковыми обшлагами, а также шпагу – настоящую!

Летом двор иногда выезжал в Лаксенбург, старый замок, окруженный водой, где все предавались охоте на цапель.

Но большую часть года госпожа Антуан проводила в Шёнбрунне вместе с сестрами Йозефой и Каролиной и тремя братьями: Леопольдом, Фердинандом и Максимилианом, к которым иногда присоединялся маленький Вебер, ее молочный брат.

Шёнбрунн был лишь охотничьим домом в нескольких километрах от Вены, но в его парке имелись прекрасные тенистые аллеи, а рядом протекала быстрая речка. Там было много свободного места и свободы; никаких правил, кроме собственных капризов и удовольствий.

Каждое утро Ван Свиден приезжал из Вены удостовериться, по-прежнему ли у принцев и принцесс розовые щеки и здоровый язык. Этим и ограничивался официальный контроль.

У каждого ребенка были своя гувернантка и свои учителя. Гувернантку госпожи Антуан звали фрау Брандеис – имя, звучавшее словно пение птички. Отличавшаяся нежностью и добротой, фрау Брандеис никогда не ругала ее и тем более не наказывала. Она только улыбалась, и ее подопечная ни разу не видела, чтобы гувернантка рассердилась.

Когда Йозеф Месмер, ректор венских школ – единственная достаточно важная персона, достойная обучить эрцгерцогиню буквам алфавита, – задавал госпоже Антуан написать страницу, девочка, придя в отчаяние от грандиозности задачи, бежала к гувернантке. Та обнимала и целовала ее.

– Моя добрая госпожа Брандеис, – молила девочка, – помогите!.. Этот ужасный Месмер хочет моей смерти.

Тогда госпожа Брандеис писала буквы карандашом, а госпожа Антуан обводила их чернилами, слегка высунув язык и оставляя много клякс.

Учить маленькую принцессу игре на клавесине было поручено Глюку. Но он нашел в ней недисциплинированную ученицу, у которой никогда не было времени на разучивание гамм.

– Простите, господин Глюк, – говорила она, – у меня совсем не было времени для учебы. Я так занята! Садитесь и сыграйте что-нибудь… Нет, не сонату, а ту милую вещицу, которую сочинили в прошлый раз…

И пока польщенный музыкант исполнял просьбу, госпожа Антуан стоя восхищенно слушала ариетту или менуэт, от которых ноги сами пускались танцевать, а голова чуть кружилась.

По-настоящему принцесса любила только итальянский язык, которому ее учил служивший при венском дворе поэт Метастазио. Она не уставала наслаждаться тем, как ее слух ласкают произносимые учителем горячие звучные фразы, окружавшие ее, словно полное колоколов небо. Но когда речь заходила об изучении синтаксиса, этот прекрасный язык вдруг начинал казаться ей похожим на птицу с островов со слишком густым оперением.

– Ну правда, это слишком сложно, господин Метастазио, – огорченно говорила она. – Я никогда не сумею…

– Однако необходимо, чтобы ваше высочество сделали небольшое усилие. Что скажет ее величество, если ей вздумается попросить показать ваши тетради?

– О, господин Метастазио, – беззаботно отвечала принцесса, – вы с ней договоритесь.

Тогда поэт вздыхал и сам составлял сочинение или изложение. За свои труды он получал улыбку, а когда бывал особенно послушен, то и воздушный поцелуй.

Так, еще будучи совсем маленькой девочкой, госпожа Антуан испытывала на мужчинах силу своего обаяния.

Месяц шел за месяцем, а в обучении эрцгерцогини не было заметно прогресса. Она едва научилась читать, а письмо всегда казалось ей очень сложной наукой. Она любила красивые наряды, но неохотно мылась, а под ногтями у нее часто была грязь.

Свободная от любых официальных обязанностей, она чувствовала себя счастливой, и казалось, что эта прекрасная жизнь для нее никогда не закончится. Однако над ее юной головкой пронеслось дыхание смерти.

Ей было десять лет. Ее брат, эрцгерцог Леопольд, собирался жениться на испанской инфанте Марии-Луизе. Празднества должны были проходить в Инсбруке. Император Франц покидал Вену, чтобы присутствовать на них. Перед отъездом он наведался в Шёнбрунн поцеловать детей. Поиграл с ними, съел с ними полдник, потом, пообещав приехать после возвращения и рассказать, как прошли торжества, сел в карету.

Но едва карета выехала из парка, он, охваченный внезапной печалью, приказал кучеру остановиться.

– Приведите ко мне госпожу Антуан, – велел он.

Сопровождавший императора дворянин-гвардеец удивленно посмотрел на него.

– Да, сходите за моей малышкой, – продолжал он. – Я должен еще раз увидеть ее.

Его желание исполнили. Госпожа Брандеис привела к нему дочь. Император посадил ее к себе на колени, поцеловал, поговорил. Он никак не мог расстаться с этим резвым и веселым ребенком, чья белокурая головка, лежавшая у него на груди, была как бы талисманом против смутной угрозы. Однако надо было ехать…

Через несколько недель, 18 августа 1765 года, в Инбруке, на выходе из оперного театра, император был сражен апоплексическим ударом. Госпожа Антуан больше не увидела отца.

Эта смерть потрясла венский двор. Эрцгерцог Иосиф наследовал покойному на императорском троне, но реально делами империи продолжала управлять Мария-Терезия. Эта деятельность требовалась ей, чтобы приглушить боль, причиненную смертью нежно любимого супруга.

Она облачилась в вечный траур и стала еще ревностнее исполнять религиозные обряды. Ежедневно, сидя за рукоделием, ткала понемногу саван, в котором желала быть погребенной.

Смерть супруга сделала более необходимым присутствие возле нее детей. Юные эрцгерцогини отныне теснее приобщились к придворной жизни. Поначалу госпожа Антуан ощутила перемены в появлении некоторых неудобств. Ей пришлось сопровождать мать в ее визитах с благотворительными целями, видеть вблизи нищету, находить слова поддержки, но все это было ничто в сравнении с обязанностью появляться на официальных церемониях.

Тогда приходилось часами неподвижно стоять в одеяниях, тяжелая роскошь которых душила; иногда она должна была отвечать на адресованные ей приветствия на латыни. В этих случаях она произносила на языке Вергилия речи, которые приходилось зубрить наизусть в течение многих дней и в которых она порой не понимала ни единого слова.

Казалось, что внешняя воля отныне начертала ее жизненный путь, чтобы привести ее к давно намеченной цели.

Мария-Терезия задумала научить ее хорошим манерам, которыми блещут в обществе. По ее мнению, сделать это мог лишь французский учитель. Императрица решила, что для ее дочери нелишне будет взять двух учителей, и вот однажды вечером из Парижа в Вену приехала пара знаменитых актеров с ореолом славы и хорошего тона вокруг их париков. Господину Офрену было поручено обучение декламации, а господину Сенвилю – пению. Теперь каждое утро госпожа Антуан пела и декламировала.

Но скоро девочку ждал жестокий сюрприз. Однажды Мария-Терезия навестила апартаменты дочери и устроила той своего рода экзамен, в первую очередь по орфографии и письму. Императрица сразу все поняла.

– Этот ребенок ничего не знает! – воскликнула она. – Разве ее совсем ничему не учили? Это необходимо изменить!

И с недовольной миной вышла. Через час Метастазио был отчитан, словно набедокуривший школьник, а назавтра госпожа Антуан узнала, что ее добрая и ласковая гувернантка, госпожа фон Брандеис, уступила свое место госпоже фон Лерхенфельд, суровой, никогда не улыбающейся даме, получившей строгие инструкции.

Госпожа Антуан чувствовала себя неуютно. С некоторых пор мать смотрела на нее с озабоченностью. При ее прохождении начиналось шушуканье. Придворные демонстрировали ей почтение, которым не удостаивали ее сестер. Наконец, стало много разговоров о Франции, и при этом всегда поглядывали на нее.

Что ей готовило будущее? Госпожа Антуан смутно предчувствовала, что против нее что-то затевается, и с тревогой ждала…

Глава III. Брачные планы

Заканчивался 1778 год. Стоял пасмурный день, мороз сковал землю.

Госпожа Антуан в двадцатый раз перечитывала и не могла уместить в голове немецкие предлоги, управляющие по каким-то непостижимым правилам дательным и винительным падежами.

– Итак, – говорила она себе, – их восемь: in, vor, auf, unter… Ох, как же мне тяжело!

В этот момент вошла госпожа фон Лерхенфельд.

– Ее величество просит ваше высочество немедленно прийти к ней, – сказала она. – Она ожидает вас в своем кабинете.

Несколько успокоившись, госпожа Антуан повиновалась. В чем она снова провинилась? Войдя, она сразу заметила, что у матери непривычно серьезный вид.

– Подойди, мое дорогое дитя, – сказала императрица, – не бойся, то, что я тебе сообщу, доставит только радость.

Доверившись столь любезному вступлению, девушка улыбнулась и подошла.

– Иди сюда, – продолжала Мария-Терезия, – сядь возле меня.

Когда они обе сели рядом на диван, императрица взяла дочь за руки и ласковым ровным голосом произнесла речь, слова которой, должно быть, долго взвешивала заранее.

– Антуан, – сказала она, – тебе идет четырнадцатый год, то есть ты уже не ребенок. С тобой можно говорить о серьезных вещах, а то, что я сообщу тебе сегодня, имеет особую важность…

Госпожа Антуан удивленно повернулась к матери.

– Не тревожься, – успокоила ее императрица, – речь идет о твоем счастье. Ты знаешь, какие виды у меня были на твоих старших сестер. Мария-Анна и Елизавета хотят уйти в монастырь. Я им это позволила, ибо для женщины нет лучшей доли, чем стать Христовой невестой. Два года назад я выдала твою сестру Кристину за саксонского принца. Йозефа должна была выйти за короля Неаполитанского, но оспа унесла ее, да примет Господь ее душу! Ее место заняла Каролина. Скоро ты будешь присутствовать на свадьбе Марии-Амалии с герцогом Пармским. Теперь настал твой черед…

– Не может быть, матушка! – воскликнула госпожа Антуан. – Вы собираетесь выдать замуж и меня тоже?

– Конечно, дитя мое, но будь спокойна: хоть ты и последняя, ты будешь счастлива не менее их.

– О, матушка, я никогда не сомневалась в вашем добром отношении ко мне.

– Послушай, Антуан, я мечтала для тебя о самой прекрасной, самой завидной судьбе. Чтобы осуществить ее, я тружусь вот уже десять лет, и мне в моем деле помогают такие люди, как Кауниц и граф де Мерси, наш посол в Париже. Тебе известно, что Франция наша союзница. Людовик XV и я нашим согласием обеспечиваем мир Европы. Но что такое союз? Ничего не стоящий пергамент, если его не скрепляют кровные узы. Я попыталась создать такие нерасторжимые узы. Когда твой брат, император Иосиф, потерял жену, мы какое-то время надеялись, что он вступит в новый брак с Луизой Орлеанской, но этот проект провалился. Вскоре у Кауница и у меня появилась новая надежда. Когда в июне прошлого года овдовел Людовик XV, Мерси ему намекнул, что я была бы счастлива отдать ему в жены твою сестру Елизавету. Переговоры продвигались успешно, но проект сорвался из-за появления в Версале одной женщины…

– Какой женщины, матушка?

– Г-жи Дюбарри, однажды ты с ней познакомишься.

– О! Я ее уже ненавижу.

– Остерегайся излишне горячих чувств, дитя мое. Необходимо думать, прежде чем судить. Но оставим это… Тем не менее у меня осталась одна надежда, Антуан, та, что была наиболее дорога моему сердцу…

Голос Марии-Терезии дрогнул от едва сдерживаемого волнения. Госпожа Антуан, похолодевшая от нарастающей тревоги, не могла оторвать взгляд от губ матери, с которых должно было слететь объявление о ее судьбе.

– Ты оправдаешь наш девиз: Bella gerant alii, tu, felix Austria nube… – с усилием продолжала императрица.

– Что вы сказали, матушка? – переспросила смущенная девушка.

– Это означает, что Австрия должна больше рассчитывать на браки, чем на силу оружия… Но вернемся к твоему браку. При версальском дворе есть юный принц, внук Людовика XV, дофин. За него ты и выйдешь замуж.

– Я?

– И в один прекрасный день станешь королевой.

– Я? Королевой Франции?

Госпожа Антуан прижала обе ладони к груди. Кровь мощными волнами приливала к ее щекам. Голова закружилась. Мария-Терезия улыбнулась при виде этого волнения.

– Успокойся, дитя мое, и позволь мне рассказать о твоем будущем женихе. Он христианин, его чувства прямы, его воспитание было особо тщательным; это рассудительный молодой человек, любящий порядок. Если захочешь, ты станешь с ним счастлива, и таким образом совпадут радости твоего сердца и интересы наших государств.

Госпожа Антуан слушала. Ей казалось, что слова матери долетают до нее сквозь туман, в котором оставляют неясный свет.

– Большую поддержку в этом деле, – снова заговорила Мария-Терезия, – нам оказал Шуазёль, королевский министр. Не забывай его, дочь моя. Маркиз де Дюрфор, французский посол, тоже проявил себя ловким посредником. Благодаря им мы сумели расстроить козни той партии в Париже, которая считает этот брак недопустимым… Скоро Людовик XV обратится ко мне с официальным предложением.

Девушка безуспешно пыталась проглотить ком в горле, а императрица продолжала, и голос ее стал жестче:

– Тем не менее необходимо, чтобы принцесса, которую мы отправим во Францию, была достойна меня и страны, в которой родилась. А ты, малышка, ничего не знаешь, ты легкомысленна и ленива.

– О! матушка…

– Я знаю, что говорю. Мне уже пришлось отослать от тебя госпожу Брандеис и заменить ее госпожой Лерхенфельд.

– Она очень строга, – простонала девушка.

– Это для твоего же блага. Но тебе необходимо лучше узнать Францию. Шуазёль дал мне понять, что версальский двор с неудовольствием узнал, что тебя учат господа Офрен и Сенвиль. Эти комедианты не кажутся там достаточно квалифицированными, чтобы обучать будущую дофину. Я их уволю. Шуазёль мне сообщил о предстоящем приезде наставника, которого я приставлю к тебе. Его зовут аббат Вермон, он библиотекарь коллежа Четырех наций. Это святой человек и большой ученый. Он научит тебя французскому языку и орфографии, а также истории Франции. Также он будет твоим исповедником.

– Как я рада! – воскликнула эрцгерцогиня. – Значит, он заменит аббата де Терма, который меня все время пугает рассказами об аде?

– Да, дитя мое, но это не все. Мерси мне сказал, что ты должна привыкнуть к роли, которую станешь играть в будущем. Мы устроим для тебя версальский этикет. Ты будешь давать балы в твоих покоях и несколько раз в неделю устраивать игру в каваньоль. Еще я намереваюсь просить Мерси заняться формированием твоего приданого.

Госпожа Антуан захлопала в ладоши:

– У меня будут красивые платья из Парижа?

Лицо императрицы посуровело.

– Дочь моя, – строго произнесла она, – да будет тебе известно, что твои туалеты должны не столько удовлетворять твои личные запросы, сколько служить средством завоевать сердца жителей страны, в которой ты царствуешь. Хорошенько запомни эти слова! Вот, Антуан, и все, что я хотела тебе сегодня сказать. Будь послушна, следуй моим советам, и твое счастье обеспечено.

– Я буду вам послушна, матушка, – покорно пообещала эрцгерцогиня.

Взгляд императрицы смягчился от волнения. Она притянула к себе дочь и поцеловала долгим поцелуем.

– А теперь иди, дитя мое.

Девушка вышла и, совершенно оглушенная, вернулась к себе в комнату, унося в памяти феерическое зрелище, которое нарисовала ей мать. Она выйдет замуж! Тысяча картинок вертелось у нее в голове, создавая образ чудесной страны. Но она не пыталась представить себе человека, которому была обещана.

Версаль, его двор, которому подражали, мелко и неудачно, все государи Европы начиная с Фридриха; Марли, Фонтенбло, Компьень, другие замки и дворцы, названия которых не удержались в памяти. Непрерывные праздники в этих дворцах, прекрасные женщины, одетые в самые роскошные в мире наряды; галантные и остроумные мужчины, чьи имена можно найти на страницах книг по истории. И все это будет у ее ног! Она будет самой красивой, самой нарядной, и малейшее ее желание будет тотчас исполняться.

– Я стану королевой…

Она бросила презрительный взгляд на мещанскую обстановку своей комнаты и скромные платья маленькой девочки, запачканные в играх и при выполнении домашних заданий. И вдруг увидела себя в зеркале. Мгновение она удивленно рассматривала себя, словно не узнавая, потом, отступив на несколько шагов, улыбнулась и сделала реверанс.

– Добрый день, ваше величество!

И, уносимая божественной легкостью, раскинув в стороны руки, полетела в танце…

Глава IV. Обучение

Программа, начертанная императрицей, начала воплощаться в жизнь. Ко двору прибыл аббат де Вермон. Госпожа Антуан, побаивавшаяся появления этого человека, напичканного знаниями и главными добродетелями, очень скоро признала, что могла попасть в гораздо худшие руки.

Суровый с виду аббат был скорее добрым малым. Скромный и хитроватый, он первым делом постарался завоевать симпатию своей ученицы. Он не слишком распространялся о религии, а больше развлекал занимательными историями. Госпожа Антуан расспрашивала его о французском дворе, он, не заставляя себя упрашивать, отвечал, ловко придавая своему рассказу иронический оттенок и подчеркивая мелкие смешные недостатки людей.

Теперь девушка несколько прилежнее занималась учебой. Ради такой ставки, как французский двор, разумеется, стоило немного потрудиться. Однако не следовало требовать от нее слишком многого; она быстро уставала и становилась рассеянной.

Но это было не всё. Необходимо было привить будущей дофине французское изящество. Чтобы стать совершенной, принцесса должна была уметь прекрасно танцевать. Из Парижа быстро прислали Новерра, известного танцмейстера, который начал посвящать госпожу Антуан в секреты своего искусства.

Из Франции уже поступали туалеты, подчеркивавшие фигуру эрцгерцогини, оживлявшие цвет ее лица и открывавшие ей себя саму. Их опередил куафер, задачей которого было приручить в соответствии с модой ее белокурые волосы, которые раньше она носила, приподняв гребнем надо лбом.

После того как ее завили и нарядили, за кисти взялся художник Дюкро, присланный Людовиком XV в Вену специально, чтобы написать ее портрет.

Отныне госпожа Антуан трижды в неделю устраивала у себя карточную игру. Все зевали от скуки, но, поскольку следовали французской моде, присутствующие, за исключением нескольких самых знатных аристократов, не могли садиться, и все возвращались по домам с больными ногами.

Наконец 7 июня 1769 года императрица получила от Людовика XV письмо, которое ждала уже несколько месяцев:

«Мадам сестра моя. Я не могу больше откладывать выражение вашему величеству удовлетворения, испытываемого мною от намечающегося в ближайшее время брачного союза между эрцгерцогиней Антуанеттой и дофином, моим внуком. Я слишком нежно привязан к вашему величеству, чтобы не льстить себе надеждой о радости, которую она испытает от того, что я в этом смысле опережаю подобающее предложение…»

Испытала ли она радость? Неужели он мог в этом сомневаться? Да она едва сдерживалась, чтобы не расцеловать бумагу, которую держала в дрожащих пальцах и которая была результатом ее пятнадцатилетних усилий!

От радости Мария-Терезия, которая с некоторых пор увеличила количество празднеств и развлечений в честь своей дочери, решила с шумом отметить День святого Антония. 12 июня она организовала в замке Лаксенбург прием с охотой на цапель и угощением для народа. Когда же стемнело, был устроен фейерверк, где главной фигурой был дельфин[2], из ноздрей которого вырывались языки пламени.

– Что вы на это скажете, господин аббат? – спросил Кауниц стоявшего рядом с ним на террасе господина де Вермона. – Он очень горяч. Разве это не прекрасный символ для брака?

– Ваши слова да богу в уши, монсеньор! – ответил аббат, улыбаясь, и аккуратно перекрестился из предосторожности.

Карнавал 1770 года наполнил Вену празднествами и пирушками. На улицах гремела музыка, шумели маскарады. Простой народ и дворянство, чувствуя укрепление империи, демонстрировали радость. Союз с Францией позволял надеяться на продолжительный период жизни в мире и процветании.

Мария-Терезия устроила бал во дворце Каммерфест. Было семь часов вечера. Эрцгерцоги и эрцгерцогини открыли бал менуэтом. Придворные кавалеры танцевали с принцессами, а эрцгерцоги с назначенными императрицей дамами, список которых держал возле нее Пихлер.

Она сидела в конце зала на стуле, который был обтянут черным со времени смерти императора. Вокруг нее на почтительном расстоянии расположились на табуретах люди, которые не танцевали.

Привратник ввел нового гостя. Мария-Терезия подняла голову и узнала аббата де Вермона. Она жестом подозвала его.

Священник подошел. Его тяжеловатая походка выдавала простонародное происхождение. Он носил черные шелковые чулки и башмаки с пряжками, а под мышкой зажал шляпу. Его завитый парик венчала блестящая скуфейка. Черный камзол был застегнут на все пуговицы.

– Мне очень приятно видеть вас, господин де Вермон, – сказала Мария-Терезия. – Подойдите, возьмите табурет, присаживайтесь, и побеседуем немного, пока молодежь резвится.

Аббат с проявлениями величайшего почтения сел.

– Итак, мой дорогой наставник, – продолжала императрица, – что вы скажете о вашей ученице?

Священник прокашлялся, чтобы прочистить голос.

– Ее высочество, – сказал он, – обладает очаровательной внешностью, ее веселость и ум, ее характер и сердце прекрасны. Ей недостает лишь легкости выражения, чтобы продемонстрировать замечательные таланты, которые она унаследовала от своей августейшей матери…

Мария-Терезия искоса взглянула на собеседника:

– Прекратите льстить, господин аббат, я знаю свою дочь… Расскажите о ее учебе; она делает успехи?

– Она их действительно делает, мадам, но, по правде сказать, меньшие, чем мне бы хотелось. Однако ее добрая воля очевидна.

– Ей ничего нельзя спускать с рук, она нуждается в твердом руководстве. Итак, чего же вы достигли?

– Я начал с литературы и истории. Ее очень заинтересовало жизнеописание Генриха IV. Также она с удовольствием слушает мои рассказы на религиозные темы. Но ее орфография и чистописание не такие, какие я бы желал. Правда, я, возможно, бываю излишне суровым…

– Нисколько, милейший. Я не хочу, чтобы вы жалели мою дочь. Это в ее же интересах, и в моих.

– Должен сообщить вашему величеству, – продолжал аббат, – что я начал учить госпожу эрцгерцогиню геральдике и генеалогии различных фамилий, представленных в Версале…

– Это правильно… Я вижу, что госпожа Антуан не могла попасть в лучшие руки. Продолжайте, господин аббат, моя благодарность вам обеспечена… Но я вижу маркиза де Дюрфора; простите, что покидаю вас, мне необходимо переговорить с ним.

Мария-Терезия встала и направилась к французскому послу, разряженному мужчине лет пятидесяти, шедшему ей навстречу. Дипломат приветствовал ее, склонившись в глубоком парадном поклоне.

– Господин де Дюрфор, – сказала императрица, – я благодарна вам за то, что вы посетили этот вечер.

– Вашему величеству прекрасно известно, что в данном случае приятность соединяется для меня с исполнением моего долга.

– Коль так, проявите вашу дружбу ко мне, посещая все празднества, которые я буду давать в течение этого карнавала. Также я буду счастлива видеть вас на наших семейных собраниях.

– Как, мадам? Но подобная честь здесь никогда не оказывалась ни одному иностранному послу…

– Конечно, но я обращаюсь не к послу, а к другу.

– Ах, мадам, – воскликнул пунцовый от восторга Дюрфор, – я смущен такой честью!

Маркиз обвел взглядом зал, по которому двигались танцующие пары. Среди них госпожа Антуан, прекрасно причесанная и одетая, танцевала гавот Глюка.

– Никогда еще госпожа эрцгерцогиня не была столь очаровательна. Если бы мой возлюбленный король знал, что она такова, ему бы захотелось еще скорее увидеть ее.

– Должна признать, – сказала Мария-Терезия, – что танцы ей нравятся. Мне бы хотелось, чтобы так же обстояло дело со всем, что ей предстоит выучить. Но поговорим немного о наших делах, господин де Дюрфор. В каком они состоянии?

– В ближайшее время я получу проект брачного договора, который сразу же представлю вашему величеству, и мы назначим дату для подписания. Во Франции, от границы до Парижа, уже готовятся дороги, по которым проедет кортеж ее высочества. Ей хотят устроить достойный прием.

– Я очень польщена, господин де Дюрфор. Все идет благополучно, тем более что я тоже хочу сообщить вам превосходную новость. Пойдемте, не нужно, чтобы нас слушали чужие уши.

Императрица увлекла посла в оконную нишу.

– Мой дорогой Дюрфор, – сказала она, понизив голос, – то, что я сейчас вам скажу, очень важно. С сегодняшнего утра моя дочь женщина. Вы понимаете: настоящая женщина.

– Я вас понимаю, мадам…

– Таким образом, этот брак, которого, похоже, так боялись в Версале, не станет преждевременным. И как видите, она не испытывает никаких неудобств, смеется и прыгает, как обычно. Многие на ее месте почувствовали бы недомогание и остались бы в постели. Можете написать Людовику XV, что ему посылают принцессу, которая уже готова подарить трону здоровых наследников.

– Не премину, мадам. Я сообщу об этом важном событии уже в завтрашнем донесении.

– Благодарю, господин маркиз, – сказала императрица, протягивая дипломату руку, которую тот поцеловал, словно священную реликвию.

Глава V. Праздники и печали

Едва оставшись одна, госпожа Антуан сняла с груди золотой медальон, на котором был портрет дофина, ее будущего супруга. Секунду рассматривала его при свете канделябра. Ее полноватые губы сложились в обычную гримаску.

«Решительно, – подумала она, – он неплох».

Но обрамление портрета заинтересовало ее сильнее. Портрет принца окружали бриллианты, инкрустированные в эмаль. Она пересчитала их дрожащим пальцем:

– Семьдесят! И какие крупные!

Она опустилась на стул. Голова гудела от приятной усталости.

– Господи! – сказала она. – Как же это забавно – выходить замуж!

Празднества шли уже много дней и должны были продлиться еще неделю.

Накануне, 15 апреля 1770 года, в день Пасхи, маркиз де Дюрфор совершил официальный въезд в Вену. Из окна особняка графини фон Траутманнсдорф, ее обер-гофмейстерины, госпожа Антуан вместе со своей сестрой Кристиной любовалась прохождением процессии: сто восемнадцать дворян, великолепно одетых за счет Людовика XV, сорок восемь карет, запряженных каждая шестеркой лошадей, а в середине процессии два экипажа французского посланника, облицованные золотыми панелями, обитые изнутри синим и алым бархатом, такие роскошные, что даже у Кауница, гордившегося своими экипажами, не было ничего подобного.

Сегодня, в шесть часов, пред всем двором, ее руки попросили официально. Госпожу Антуан позвали в аудиенц-залу. С разрешения матери и императора Иосифа II она взяла из рук французского посла письмо дофина и портрет этого юного принца, который фрау фон Траутманнсдорф тотчас же прикрепила к ее корсажу. Затем двор переместился в зрительный зал, чтобы посмотреть представление комедии Мариво и балета Новерра…

И церемонии пошли одна за другой. На следующий день, на торжественном приеме, госпожа Антуан на Евангелии и распятии отреклась от своих прав австрийской принцессы. И чтобы загладить печаль от этого необходимого акта, император Иосиф дал в своем Бельведерском дворце большой ужин, а затем бал-маскарад и фейерверк, на которых присутствовали три тысячи гостей.

18 апреля маркиз де Дюрфор устроил праздник в своем Лихтенштейнском дворце. Все улицы, по которым проследовал его кортеж, были украшены разноцветными фонариками. После ужина в саду внезапно вспыхнула постройка в двадцать семь туазов[3] в высоту, изображавшая храм Гименея; потом танцевали двенадцать часов без остановки.

19-го, с наступлением темноты, одетая в платье из серебряной ткани, госпожа Антуан прошла через двойной ряд гренадеров в церковь августинцев, чтобы сочетаться браком по доверенности. Эрцгерцог Фердинанд представлял особу дофина. Монсеньор Висконти, папский нунций, благословил кольца и дал брачное благословение.

Госпожа Антуан стала дофиной. Она смеялась, танцевала, опьяненная своей чудесной судьбой, и не замечала, что по мере того, как проходили дни, взгляды Марии-Терезии, обращенные на нее, становились все печальнее.

Было утро 21 апреля. Запоздавшая весна, подгоняемая резким ветром, робко теснила тучи в небе. Перед дворцом растянулся кортеж, который должен был увезти госпожу Антуан: более трехсот лошадей, сотня экипажей.

Мария-Терезия и дофина были одни. На императрице был платок, повязанный под подбородком; кружевная накидка колыхалась по сторонам ее лица, словно два крыла. Отяжелев от полноты, увеличивавшейся год от года, она, опираясь на трость, подошла к дочери.

Девушка смотрела на мать. Императрица постарела. Время и заботы власти стерли и лишили жизни черты ее лица, а ведь некогда она считалась красивейшей принцессой Европы. На щеках остались следы оспы, от которой она едва не умерла два года назад, но ее лоб, высокий и чистый, живость голубых глаз говорили о сохранившихся у нее уме, воле и рассудительности. Госпожа Антуан вздрогнула. Ей показалось, что она впервые видит свою мать, и вдруг она разом ощутила всю цену того, что должна потерять.

– Матушка, – простонала она, – почему я должна вас покинуть?

– Такова судьба, дитя мое, – сказала императрица, – ты должна стать супругой и, если будет угодно Господу, матерью. Но послушай меня, я должна дать тебе несколько важных советов… Когда ты будешь в Версале, не забывай, чем ты обязана своей родине. Помни, что я поручаю тебе задачу очень важную и благородную: укрепить и поддерживать наше сердечное согласие с Францией, от которого зависит безопасность и процветание Австрии. В лице Фридриха мы имеем опасного соседа, он храбр, но хитер и коварен. Ты должна мешать интригам, которые он ведет в Париже.

– Но, матушка, – пролепетала госпожа Антуан, встревоженная масштабом возлагаемой на нее миссии, – как я смогу добиться того, чего вы желаете?

По лицу Марии-Терезы пробежала печальная улыбка.

– Это не так трудно, как ты полагаешь. Тебе достаточно будет завоевать сердца Людовика XV и твоего супруга. Если ты будешь им дорога, они не захотят огорчать тебя, когда им предложат предпринять что-либо против интересов Австрии.

– В таком случае будьте уверены, дорогая матушка, – воскликнула дофина, – что ради этого я не упущу ни единой возможности!

– Я благодарна тебе за твои добрые намерения, Антуан, но твоя задача, возможно, будет не всегда простой. Для начала постарайся понравиться принцессам, дочерям Людовика XV, они не любят Лотарингский дом и были противницами твоего брака; также будь любезна с госпожой Дюбарри. Эта женщина могущественна; не унижая себя, ты можешь несколькими ловкими словами превратить ее в союзницу.

– Я постараюсь, – сказала девушка.

Она была настолько исполнена доброй воли, что готова была пообещать что угодно.

– Аббат де Вермон и князь Штаремберг будут сопровождать тебя до Версаля, – вновь заговорила Мария-Терезия. – В Париже ты найдешь моего посланника, графа де Мерси-Аржанто; это преданный слуга и верный друг, ты будешь слушаться его, как меня; он никогда не подаст тебе дурного совета. Слушайся мужа, будь с ним ласкова. Особенно постоянной будь в отправлении религиозных обязанностей. А еще берегись, как дьявола, всех этих новых идей, которые пытается ввести в моду господин Вольтер; они – гибель для монархий… Но сейчас не время читать тебе мораль, дитя мое; все мои советы записаны в «Наставлении», которое тебе передаст аббат. Читай его каждый месяц.

– Я буду читать его каждую неделю, матушка.

– Так много я от тебя не требую, Антуан… Также я написала Людовику XV, чтобы он не удивлялся твоей живости, твоим капризам и твоей взбалмошности. Ты хорошая девочка, у тебя доброе сердце, но к тебе нужно относиться снисходительно… да, очень снисходительно… – Голос императрицы дрогнул; она усилием преодолела волнение: – Что ж, прощай, мое дорогое дитя. Давай посмотрим друг на друга. Возможно, мы больше не увидимся…

Она прижала дочь к себе. Госпожой Антуан вновь овладела печаль. Она была уже не принцессой, которую ожидает трон, а слабым маленьким ребенком, покидающим, возможно навсегда, свою мать. Она разрыдалась:

– Матушка! О, матушка!

Мария-Терезия легонько оттолкнула ее:

– Иди, дочка, пора…

Дофина, пятясь, сделала несколько шагов, и вдруг мать вновь протянула руки. Она бросилась к ней.

– Антуан, – сказала императрица, – мое сердце будет бдеть над тобой издалека, и, если однажды ты почувствуешь себя несчастной, вспомни обо мне…

Глава VI. Передача

7 мая показался Рейн и французская земля.

Для официальной передачи дофины французские власти, которым было поручено ее встретить, выбрали островок на середине реки, напротив Келя. Они построили там пятикомнатный деревянный домик. Госпожа Антуан и ее свита вошли в часть, отведенную австрийцам. Тут же придворные дамы начали раздевать девушку, чтобы затем облачить ее полностью во французскую одежду. С нее сняли плащ, шляпу, нижнюю юбку.

– Я должна снять всё? – спросила она.

– Всё, ваше высочество, – ответила княгиня Паар.

– Даже сорочку?

– И сорочку тоже.

– О! – возмущенно воскликнула она. – Значит, я не сохраню ничего, что напоминало бы мне о родине?

– Даже платок. Этого требуют этикет и обычаи, – заявила княгиня, решительно спуская чулки своей госпожи.

Госпожа Антуан вздохнула и скрестила руки на груди. Она была совершенно обнаженной. Женщины залюбовались ее изящной стройной фигуркой, маленькими грудями с розовыми сосками, атласными переливами янтарной кожи.

– Поторопитесь, – сказала дофина. – Мне холодно.

На нее торопливо надели новую одежду, шелковую и льняную. Когда ее наконец привели в порядок и напудрили, князь Штаремберг вошел и открыл другую дверь.

– Ее высочество дофина! – объявил он.

Вся австрийская свита перешла в центральную комнату, где уже находилась французская делегация: граф де Ноай, господин Буре, секретарь кабинета короля, и господин Жерар, поверенный в иностранных делах. Госпожа Антуан подошла к установленному на возвышении посредине зала алому бархатному креслу и села в него.

Граф де Ноай тотчас начал чтение актов о передаче:

– Почетное поручение, кое королю, моему господину, угодно было поручить мне, наполняет меня благодарностью к его доброте. Для меня большая честь…

Дофина не слушала этот дипломатический язык. Она не могла оторвать взгляд от большого гобелена на стене напротив нее, изображавшего сцену ужасной резни: пылающий дворец, молодая красивая женщина, извивающаяся в горящей одежде, рядом с ней мужчина с гневным и отчаявшимся лицом протягивает руки к лежащим на земле зарезанным детям, а в это время в небо возносится запряженная драконами колесница.

– Что изображает эта сцена? – спросила она шепотом у княгини Паар.

– Мадам, это история Ясона и Медеи.

Тут девушка вспомнила трагическую легенду о Медее, которая подстроила гибель Креусы, своей соперницы, и подожгла дворец любовников, после чего зарезала собственных детей от Ясона у него на глазах.

Госпожа Антуан вздрогнула. Не было ли изображение этого несчастливого брака, завершившегося в огне и крови, дурным предзнаменованием? Уже перед самым ее отъездом Мария-Терезия обратилась за советом к Гасснеру, врачу-ясновидцу, который лечил все болезни наложением рук:

– Скажите, Гасснер, что вы видите в будущем? Будет ли моя дочь счастлива?

– Мадам, – ответил кудесник, – на каждую спину найдется свой крест.

Разве не совпадают мрачные приметы? А граф де Ноай тем временем закончил свою речь. После этого все члены австрийской свиты прошли перед эрцгерцогиней и, поцеловав госпоже Антуан руку, удалились, чтобы больше не вернуться.

Девушка еле сдерживала слезы. Когда княгиня Паар последней покинула комнату, дофина посмотрела по сторонам: она осталась одна среди чужих людей и напрасно искала лицо друга.

– Если ваше высочество позволит, – произнес граф де Ноай, – я представлю дофине ее двор.

Перед принцессой один за другим склонялись граф де Соль-Таванн, капитан ее почетной стражи, гранд Испании; граф де Тессе, ее главный конюший; шевалье де Сен-Совёр, командир отряда гвардии…

– Госпожа графиня де Ноай! – объявил привратник.

Подошла старая дама, несгибаемо прямая, с хмурым лицом. Дофина в душевном порыве бросилась ей на шею.

– Ах, мадам, – воскликнула она, – как я рада вас видеть! Если бы вы знали, как я готова всех вас любить!

Шокированная статс-дама отступила на шаг и сделала реверанс.

– Ваше высочество не подумали, – заявила она строгим голосом, – что этикет не дозволяет подобных вольностей.

Госпожа Антуан прикусила губу и, похолодев внутри, пробормотала:

– Простите, мадам, я больше не буду.

Представления продолжились: герцогиня де Виллар, гардеробмейстерина; герцогиня де Пикиньи, маркиза де Дюрас, графиня де Майи…

Дофину смущали взгляды этих незнакомых людей, с любопытством рассматривавших ее.

– Мадам, – произнес наконец граф де Ноай, – церемония окончена. Страсбург ждет вас.

Дверь, ведущая во Францию, открылась, и госпожа Антуан шагнула навстречу своей судьбе.

Глава VII. Встреча в лесу

Она въехала в Страсбург под проливным дождем. Маршал де Контад встретил ее под триумфальной аркой, под грохот орудийных залпов салюта и звон колоколов. Празднично разодетые страсбургцы выстроились на ее пути живой изгородью. Для дофины представили комедию, затем был большой обед, за которым последовали бал и ужин.

На следующий день она отправилась в собор. Перед главными воротами ее приветствовал молодой прелат в пурпуре.

– Кто это? – спросила она герцогиню де Пикиньи, чье приятное лицо сразу вызвало у нее доверие.

– Луи де Роган, – ответила молодая женщина, – коадъютор его преосвященства архиепископа Страсбургского, своего дяди.

– Он мне совсем не понравился, – сказала дофина. – Он слишком напомажен, чтобы быть хорошим слугой Божьим.

…Однако пора была продолжать путь. На следующий день кортеж отправился в дорогу. Он проследовал через Саверн, Люневиль, Шалон и Реймс. Каждый вечер устраивались банкеты, представления и балы. Повсюду дворянство и чиновничество выходило приветствовать дофину. Она с улыбкой выслушивала речи, старалась как можно лучше отвечать на них, и каждое ее слово вызывало бурные радостные восклицания.

Посмотреть на дофину население сбегалось за десять лье. Вперед выставляли нарядных маленьких детей с букетами; цветы бросали ей под ноги, усыпали ими карету.

– Боже мой! – повторяла она. – Как весело! Как я счастлива!

14 мая караван покинул Суассон. Впервые за время путешествия госпожа Антуан испытывала волнение, граничившее со страхом. Сегодня она должна была встретиться с Людовиком XV и впервые предстать перед своим супругом.

Наконец-то распогодилось. Караван двигался между цветущими полями, среди вернувшегося весеннего тепла. Вскоре вдали показалась темная масса леса. С этого момента дофина, прильнув к окошку в двери кареты, не сводила глаз с горизонта. И вдруг она заметила едущую навстречу карету.

– Вот они! – воскликнула она.

– Я так не думаю, – ответила госпожа де Ноай. – Скорее, это господин де Шуазёль.

Действительно, это был он. Господин Штаремберг представил министра. Хотя тот был довольно уродлив и весь в конопушках, госпоже Антуан захотелось его обнять. Она протянула ему руки.

– Господин де Шуазёль, – сказала она, – я никогда не забуду, что именно вам обязана своим счастьем…

– А ваше счастье будет счастьем Франции, – ответил министр. Он склонился к протянутым ему белым пальчикам и продолжал: – Мадам, его величество поручили мне объявить вам, что он ждет вас поблизости отсюда, на Бернском мосту.

Кареты вновь тронулись с места, и через лье показались кареты короля и его свиты. Госпожа Антуан вышла из своей берлины и, ведомая господином де Шуазёлем, подошла к Людовику XV.

Среди разодетых дам и кавалеров она видела только его. В свои пятьдесят пять король сохранил изящество и благородную осанку, однако на изможденном лице и в мутных глазах отпечатались следы, оставленные ежедневными излишествами его тайной жизни.

– Сир, – сказал Шуазёль, – позвольте мне представить вам одно из лучших украшений вашей короны…

Госпожа Антуан уже бросилась к ногам Людовика XV. Король ласково поднял ее.

– Добрый день, мое дорогое дитя, – сказал он, поцеловав ее. – Добро пожаловать. Путешествие было приятным? Не бойтесь, вы нашли старого папочку, который будет вас любить… Посмотрите на меня, чтобы я увидел, как вы очаровательны… Ах! Какой милый подарок нам прислала наша дорогая императрица!

Госпожа Антуан улыбалась, уже успокоившись.

– Сир, я уже полна желания отплатить вам за вашу доброту!

– Достаточно продолжать мне улыбаться, – сказал Людовик XV, потрепав ее по щеке. – Пойдемте, я познакомлю вас с вашей новой семьей… Прежде всего, мои дочери, ваши тетушки…

Три дамы стояли немного в стороне, кутаясь в лишенные элегантности плащи, словно боясь, что их потревожат. Одна была костлявой и строгой, вторая толстой, у третьей был испуганный вид.

Король представил их:

– Мадам Аделаида, мадам Виктуар, мадам Софи; они не хотят ничего иного, кроме возможности любить вас.

Госпожа Антуан перешла в их объятья, но ей показалось, что их молчаливые излияния лишены тепла и искренности.

– А теперь, мое дорогое дитя, – вновь заговорил Людовик XV, – вам, должно быть, не терпится обнять вашего супруга… но где же он? Ах, вот…

В нескольких шагах, прислонясь к дереву, стоял высокий нескладный молодой человек, не шевелясь, не дыша, как будто старался остаться незамеченным. На бледном лице выделялись большие голубые глаза. Он был плохо причесан, а камзол его помят.

– Ну, Берри[4], – обратился к нему Людовик XV, – вы ничего не скажете вашей жене?

Это был он. Антуан робко сделала шаг вперед. Дофин, щурясь, посмотрел на нее.

– Ан… Антуанетта, – проговорил он, – я… я очень рад вас видеть…

Он произнес эти слова высоким, почти пронзительным голосом. Она заметила, что он слегка заикается. Ее сердце сжалось. Так вот, значит, каков обещанный ей прекрасный принц?

– Право, Берри, – вновь заговорил король, – такое впечатление, что от вас исходит смерть… Чего вы ждете, чтобы поцеловать вашу супругу?

Дофин послушно, словно с неохотой, наклонился, и госпожа Антуан почувствовала прикосновение его мокрых губ к своей щеке.

Король наблюдал за парой. Он взглядом знатока оценил молодую женщину, ее стройную фигуру, тонкую талию, грудь, еще небольшую, но обещавшую развиться. Он восхищался ее поднятыми кверху белокурыми волосами, живыми глазами и алыми, чуть полноватыми губами.

«Дюрфор решительно был прав, – подумал он. – Это лакомый кусочек. – Сочувственно взглянул на молодого супруга и пожал плечами: – А у него слишком плохие зубы, чтобы разгрызть его».

И меланхолично приказал отправляться в путь.

Глава VIII. Свадьба

Через два часа кортеж прибыл в Компьенский замок, где Людовик XV представил дофине принцев и принцесс королевской крови. Мария-Антуанетта увидела, как кланяются ей толстяк герцог Орлеанский, его сын герцог Шартрский, герцог де Пантьевр, принц де Конде, герцог де Бурбон, принц де Конти…

– А вот принцесса де Ламбаль, – сказал Людовик XV, подходя к последней из представлявшихся особ. – Сожалею, что при моем дворе нет больше дам, похожих на нее.

Дофина увидела перед собой тонкое лицо, подобное цветочному бутону на хрупком стебле-теле. От этой миловидной особы с белокурыми локонами и нежными смеющимися глазами исходило ощущение свежести, живости и доброты. Движимая неосознанной симпатией, Мария-Антуанетта протянула молодой женщине руки.

– Мадам, – сказала она, – я чувствую, что мы с вами станем настоящими подругами…

Госпожа де Ламбаль покраснела и сумела пробормотать в ответ лишь несколько слов, но ее взгляд сказал дофине, что та завоевала ее сердце.

На следующий день кортеж отправился в Париж. Проезжая через Сен-Дени, Мария-Антуанетта познакомилась с мадам Луизой, своей четвертой тетушкой, удалившейся в монастырь кармелиток. По мере приближения к столице движение замедлялось, настолько плотной были толпы любопытных. Наконец в семь часов вечера показался замок Ла-Мюэт, где дофина должна была провести ночь.

Там ее ждали два деверя: преждевременно заплывший жиром граф де Прованс и граф д’Артуа, веселый, искрящийся лукавством. Наконец принцессу увели в ее спальню.

– Ой! – воскликнула она. – Что это?

На столе блестели какие-то предметы. Это были бриллиантовые, жемчужные, изумрудные украшения покойной дофины Марии-Жозефы[5]. Она тотчас надела их на шею, в уши и на руки и стала красоваться перед зеркалом, тихонько восклицая от восхищения.

Но ее ждали к ужину. Вздыхая, она сняла украшения и спустилась в залу. Приглашенные уже собрались за большим столом. Вдруг комнату наполнил ропот. Все повернулись к двери. В блеске бриллиантов в ней появилась роскошно одетая молодая женщина. Она направилась к своему месту, улыбнулась Людовику XV и села с королевской семьей.

– Кто эта дама? – спросила Мария-Антуанетта. – Мне ее не представили.

– Это госпожа Дюбарри, – ответила графиня де Ноай.

– А! Она очень красива… А что она делает при дворе? Статс-дама поджала губы:

– Ей поручено развлекать короля.

– Правда? – наивно переспросила дофина. – В таком случае он наверняка не скучает…

16 мая Мария-Антуанетта прибыла в Версаль. При ее проезде играла музыка, гремели барабаны, была построена швейцарская и французская гвардия. Тысячи любопытных заполнили улицы, громко выкрикивая здравицы.

Расцеловавшись со своими золовками, Мадам Клотильдой и шестилетней Мадам Елизаветой, она прошла в свои апартаменты, где служанки должны были ее причесать и одеть.

Ровно в час, предшествуемая обер-церемониймейстером, свадебная процессия покинула кабинет короля и направилась к часовне. Вокруг Людовика XV собралась вся его семья, принцы крови со своими свитами, принцессы и семьдесят придворных дам.

Во главе шествовал дофин, мокрый от пота и неловко чувствующий себя в одеянии ордена Святого Духа, расшитом золотом и усыпанном бриллиантами. Он вел за руку дофину, которая легко шагала в белом парчовом платье с большими фижмами.

Улыбаясь присутствующим, Мария-Антуанетта незаметно наблюдала за мужем. Он не сказал ни слова очаровательной новобрачной, шедшей рядом с ним. Его отвислая нижняя губа говорила о дурном характере.

– О чем вы думаете, Луи? – тихо спросила она.

– Ни о чем, Антуанетта, – резко ответил он.

Разочарованная, дофина не стала настаивать, и ее спутник вновь погрузился в мрачные мысли, которые не становились менее конкретными оттого, что он не мог высказать их вслух.

«Что я здесь делаю? – спрашивал он себя. – Женюсь? А надо ли мне жениться, когда можно было бы славно поохотиться в Сент-Юбере на оленя?..»

После того как архиепископ Реймский благословил тринадцать золотых монет и кольцо, пара прослушала мессу. По окончании службы королевская семья, подписав акт о бракосочетании, вернулась в апартаменты короля, где Мария-Антуанетта приняла присягу от служащих своего дома. Затем госпожа де Ноай представила ей послов и министров. Перед ней бесконечно следовали разряженные люди, и все эти имена, незнакомые лица заполняли ее голову, как болезненный вихрь.

Она немного пришла в себя, только когда герцог д’Омон принес ей обитую красным бархатом шкатулку, в которой лежали свадебные подарки короля. Перед ее глазами засверкали золото и драгоценные камни. Погружение рук в прохладу камней сразу же сняло усталость. Как бы ей хотелось надеть эти драгоценности все сразу и не снимать их!

Приближался вечер. Людовик XV намеревался перейти в Большую галерею, чтобы играть там в карты, как вдруг глухой шум, перекрывающий звуки праздника, сотряс дворец. Гроза!

Тотчас в окнах замелькали зигзаги молний, от ударов грома закачались люстры; проливной дождь, похожий на потоп, загнал в помещения замка людей, гулявших во дворах и садах. Король подошел к одному из окон и выглянул наружу.

– Сегодня вечером устроить фейерверк не получится, – сказал он. – Перенесем его на завтра.

По толпе придворных пробежал разочарованный шепот; казалось, непогода остудила восторги гостей. В углу галереи герцог де Ришелье наклонил к госпоже Дюбарри свое лицо фавна с продубленной кожей, на котором нос, казалось, жил отдельно.

– Печальное предзнаменование для новобрачных! – сказал он. – Не так ли, мой прекрасный друг?

Графиня, не сводившая глаз с Марии-Антуанетты, загадочно улыбнулась, но промолчала…

Однако в девять часов Людовик XV остановил игру и, сопровождаемый двором, отправился в Оперный зал, специально оборудованный для ужина. Для королевской семьи был поставлен сервированный золотой посудой особый стол. Как только король и члены семьи сели, заиграл симфонический оркестр и шесть тысяч человек приготовились продефилировать за балюстрадой.

Развлекаемая музыкой, удивленная любопытными, пришедшими посмотреть, как она ест, Мария-Антуанетта ела мало, словно птичка. Зато дофина занимало лишь содержимое его тарелки. Он поглощал куски рагу и запивал большими бокалами бургундского. Людовик XV с беспокойством посмотрел на него.

– Послушайте, Берри, – сказал он, – не перегружайте излишне ваш желудок. Подумайте о том, что вы должны делать этой ночью.

Дофин поднял на деда тусклые глаза.

– Это почему? – спросил он, решительно атакуя пирожные. – Я всегда сплю намного лучше, когда плотно поужинаю.

Король воздел глаза к небу и вздохнул. Решительно, в этом юноше текла кровь не Бурбонов.

Когда ужин закончился, двор проводил новобрачных до супружеской спальни. Архиепископ Реймский благословил постель, затем герцогиня Шартрская подала Марии-Антуанетте ночную рубашку, госпожа де Ноай отдернула полог. У того, что произойдет дальше, не должно было быть свидетелей.

– Хорошей ночи, дети мои! – пожелал король.

И удалился в сопровождении дам и принцесс.

Новобрачные остались вдвоем перед полуоткрытой постелью. Дофин, переминавшийся с ноги на ногу, не знал, как себя вести. Застенчивый и угрюмый, он не решался взглянуть на молодую жену, которая, в ожидании большего, улыбалась.

Потупив глаза, раскрасневшись от волнения, Мария-Антунетта напрасно ждала хоть слова или жеста. Молчание становилось тягостным, и она кашлянула. Этот звук словно стряхнул с дофина оцепенение, он резко развернулся и направился к двери.

– Как, Луи! – воскликнула новобрачная. – Вы меня уже покидаете?

– Я слишком хочу спать, – ответил он хмурым тоном. – Спокойной ночи, Антуанетта!

И, не обернувшись, вышел тяжелым шагом. Придя в свою спальню, он стал было раздеваться, но, когда уже ложился в постель, в голове у него мелькнула мысль.

– Право, – сказал он, – я сегодня не в себе.

В одной сорочке он сел за небольшое бюро, взял тетрадку, в которой фиксировал день за днем свое времяпрепровождение и впечатления, и записал: «16 мая 1770 года, среда, моя свадьба, апартаменты в галерее, королевский пир в Оперной зале».

Мгновение он размышлял, не было ли еще какого-нибудь достойного упоминания события; не найдя ничего заслуживающего увековечивания на бумаге, закрыл тетрадь и, довольный, лег в постель. Через две минуты он уже громко храпел.

Следующим утром принцесса де Гемене, которой принадлежала честь разбудить, новобрачных, вскрикнула от изумления, отдернув полог их супружеской постели: дофина была одна.

– Господи прости! – воскликнула принцесса. – Но монсеньор дофин поднялся так же рано, как обычно.

– Не говорите мне об этом, – произнесла в ответ Мария-Антуанетта. – Мне много рассказывали о французской вежливости, но я думаю, что вышла замуж за самого вежливого представителя этой нации.

– Все же я надеюсь, что ваше высочество тем не менее хорошо провели ночь.

– А кто, мадам, мог бы мне в этом помешать? – с раздражением бросила молодая женщина.

Но сейчас было не время жаловаться по поводу напрасно потерянной первой брачной ночи. Ее ждали празднества, которые на какое-то время должны были заставить ее забыть о неудачах супружества.

Служба королевских развлечений приготовила девятидневные увеселения и торжества – дань уважения Франции и двора новой дофине. Для нее ставили оперы, комедии и трагедии; в ее честь устраивались балеты-аллегории. Ежедневно во второй половине дня давался бал, и, ведомая в танце красавцами-кавалерами с прекрасной осанкой, она забывала, что, когда с ней танцует дофин, он топчется, словно деревенщина, и наступает ей на ноги.

Она присутствовала на народных гуляньях в садах; акробаты исполняли для нее свои лучшие номера, а канатоходцы своей смелостью вызывали холодок страха в ее груди. Едва спускалась ночь, начинался треск фейерверков, повсюду светились фонари и гирлянды, каждое дерево казалось охваченным пламенем; по воде, под звуки музыки, скользили сказочные гондолы; фонтаны выбрасывали в черное небо пламенеющие жемчужины и потоки огня.

Все вокруг нее пели и плясали; она вдыхала воздух, в котором смешивались ароматы духов, аккорды мелодий и улыбки; она видела лишь счастливые лица; ее уши слышали только льстивый шепот и здравицы, а любое ее слово, воспринимавшееся словно ответ оракула, передавалось из уст в уста, становясь легендой.

Действительность превосходила все то, что могла придумать фантазия пятнадцатилетней девочки. Это ради нее дворец обтянули золотой парчой, а парк каждый вечер расцветает огнями фейерверков, это перед ней склоняют седые гордые головы представители знатнейших семей Франции, вокруг нее кружатся, точно спутники вокруг звезды, красивейшие женщины мира в ослепительно роскошных туалетах. Кто же она такая, если при ее появлении переменилось лицо мира?

Но вот настал последний день торжеств. 30 мая свадьбу дофина, в свою очередь, празднует Париж. Струятся фонтаны вина, громоздятся горы мяса. В устроенных на каждом перекрестке балаганах акробаты и музыканты собирают народ. Вечером должен состояться большой фейерверк на площади Людовика XV. С восьми часов там собралось сто тысяч любопытных, толпа выплеснулась на улицу Руаяль и на берега Сены.

В этот же час Мария-Антуанетта, которая должна присутствовать при этом действе, выезжает из Версаля в карете с тетушками. Стемнело. Они подъезжают. Вот уже Курла-Рен. Ночь разрывают несколько ракет. Дофина хлопает в ладоши: быстрее! Успеют ли они вовремя, чтобы увидеть, как загорится построенный Руджиери храм Гименея?

Но что это за шум? Уже приветствия, которыми встречают ее появление? Мария-Антуанетта высовывается из окна, готовая улыбаться и махать своими белыми ручками. Нет! Шум нарастает, перекрывает скрип колес и топот копыт. И вдруг громкий вопль заставляет задрожать стекла кареты, которая останавливается. Среди пронзительных криков и глухих стонов колышется и распадается толпа. Люди с искаженными ужасом лицами спасаются бегством; топот перепуганных беглецов окружает экипаж.

Подъезжает кавалер из эскорта. Он ужасно бледен.

– Паника, – бормочет он. – Тысячи людей давятся на площади. Надо разворачиваться, не то карету сметут.

Кучер с трудом разворачивает экипаж среди обезумевших людских волн, сменяющих одна другую. Лошади встают на дыбы, потом пускаются галопом. Мадам Софи пронзительно кричит; откинувшись на подушки, Мария-Антуанетта затыкает уши, чтобы не слышать проклятий, криков боли и стонов умирающих, преследующих ее.

Через несколько часов на очищенной площади подбирают раненых и считают трупы, которых оказывается сто тридцать два.

Служба королевских развлечений этого не предусмотрела.

Глава IX. Визит

Мария-Антуанетта зевнула, возможно, в сотый раз с утра. Господи! Как она скучала в этом дворце! Неужели он тот же самый, куда она приехала несколько недель назад? Какой злой дух вдруг изгнал из него радость, фантазию и свет?

Она больше не принадлежала себе, каждая минута ее жизни была расписана в соответствии с не признававшим ни капризов, ни случайностей расписанием, над которым госпожа де Ноай бдела, словно дракон над сокровищами. Малейшее желание принцессы вызывало скандал, и ежесекундно с уст статс-дамы слетало это слово, звеневшее, точно связка ключей на поясе у тюремного надзирателя: этикет запрещает, этикет не терпит, этикет требует…

– Ах, мадам! – воскликнула выведенная из себя дофина. – Ради бога, оставьте меня в покое с вашим этикетом.

Где были времена Шёнбрунна и свободная жизнь, которую она там вела? Сегодня утром, как и каждый день, она встала в девять часов. После того как прочитала молитвы, ее одели. После завтрака она нанесла визиты тетушкам. Там находился король, сделавший ей комплимент по поводу ее цветущего вида. В одиннадцать часов причесывание. В полдень она наложила румяна и помыла руки перед всем своим двором, потом дамы одели ее для мессы, которую она прослушала вместе с королевской семьей. По окончании мессы Мария-Антуанетта села перед публикой за стол вместе с дофином, потом вернулась к себе. Что делать под надзором стольких женщин, не упускавших из виду ни единого ее движения? Ни чтение, ни музыка ее не интересовали. На стуле валялась куртка, которую она взялась вышивать для мужа. Одному Богу, знающему будущее, известно, когда эта работа будет завершена. А сейчас…

– Мадам, – объявила графиня де Ноай, – только что пробило три часа. Время визита вашего высочества к вашим тетушкам.

– Опять! – вскричала дофина. – Но я уже навещала их сегодня утром.

– Этикет, – сурово заметила статс-дама, – предусматривает два визита в день. К тому же общество принцесс пойдет вашему высочеству только на пользу.

Мария-Антуанетта вздохнула. Любые возражения были бесполезны. Она встала и, сопровождаемая двумя дамами, отправилась в покои тетушек, занимавших на первом этаже бывшие апартаменты госпожи де Помпадур. На пороге она заколебалась. Резкий голос проникал сквозь драпировки и стены.

– Что за женщина! – прошептала дофина в отчаянии, шагая через порог.

Высокая, сухая, с багровым лицом, мадам Аделаида, во власти необыкновенного возбуждения, мерила комнату шагами.

– И я говорю вам, Виктуар, что мое терпение на исходе… Я положу конец этому скандалу; чтобы и слуху не было об этой голодранке! Иначе я устрою публичный скандал…

– Успокойтесь, моя милая, успокойтесь, – уговаривала сестру мадам Виктуар, которая, сидя за столиком, безмятежно макала печенье в бокал с испанским вином, а потом обсасывала его, прикрыв глаза от удовольствия.

В этот момент мадам Аделаида заметила дофину и повернулась к молодой женщине. Рот ее, где не хватало двух зубов, был перекошен от злости.

– А, это вы, Антуанетта, – сказала она. – Вы очень кстати. Мне надо поговорить с вами о серьезных вещах.

– Проходите, моя хоросая, – пригласила мадам Виктуар, – присазывайтесь рядом со мной. Сегодня весером вы просто осяровательны…

Дофина охотно подошла к толстухе, ласково разговаривавшей с ней, пришепетывая по своему обыкновению.

– Антуанетта, – продолжала мадам Аделаида голосом, в котором звучал металл, – когда вы приходили сюда сегодня утром, здесь находился король, и мне пришлось промолчать, но уже давно пора с вами поговорить…

– О чем, тетушка? – спросила смутно встревоженная принцесса.

– О госпоже Дюбарри… Ах, Антуанетта, берегитесь этой женщины, она опасна…

– Что же она сделала?

Мадам Аделаида устремила взгляд вверх, призывая на помощь силы небесные.

– Что она сделала? Вы скоро узнаете это… Да будет вам известно, что король попал во власть бестии, бесчестящей корону.

– Неужели это возможно, тетушка?

– Знайте также, что именно из-за нее и во искупление грехов своего отца наша сестра Луиза удалилась в монастырь кармелиток. Эта девка, вылезшая из помойной ямы, стала больше чем королевой Франции. Людовик XV все видит исключительно ее глазами. Он с ней больше не расстается, развлекается приготовлением пищи в ее апартаментах… я уже не говорю о прочих их занятиях…

– Надо признать, – вставила мадам Виктуар мокрыми от вина губами, – что наш отец превосходно готовит… Ах, Антуанетта, если бы только попробовали его голубей с базиликом!

– Замолчите, Виктуар. Ваше чревоугодие обеспечит вам в аду особое место… А пока подумайте: король Франции каждый день перевоплощается в повара, хорошенькое зрелище!

Представив себе эту сцену, Мария-Антуанетта не сдержалась и фыркнула от смеха. Мадам Аделаида испепелила ее взглядом:

– В этом нет ничего смешного, мадам… Вы могли бы лучше сдерживать себя, когда я с вами разговариваю… Но оставим… Об этой женщине рассказывают вещи, которые стыдливость не позволяет мне повторить, но вы можете попросить вашего мужа просветить вас.

Заинтересовавшись, Мария-Антуанетта навострила уши. Тайна, окружавшая при дворе госпожу Дюбарри, возбуждала ее любопытство. Когда при ней заговаривали о фаворитке, то делали это всегда с недомолвками, вздохами, с шокированным видом. Она приняла невинный вид:

– Луи действительно…

– Луи в курсе всего. Он не раз ужинал в Сент-Юбере с королем и этой потаскухой; он видел, он понял… Обратитесь к нему и все узнаете, моя малышка.

– Хорошо, – согласилась молодая женщина, – при первой же оказии я его расспрошу…

– Очень вам советую… А пока, раз уж мы заговорили об этом, я дам вам еще один совет… В скором времени мы отправимся в Шуази, Марли и Компьень; вы ежедневно будете видеть эту проклятую женщину, она попытается вас обворожить, я ее знаю. Остерегайтесь ее, это змея, ее красота ядовита.

Мария-Антуанетта непроизвольно бросила взгляд на дверь. Хотя серьезный разговор продолжался недолго, он уже утомил ее.

– Сестра, – заметила мадам Виктуар, – мы нагоняем тоску на это дитя… Давайте, милоська, луцсе поговорим о том, сто вам интересно… Вам здесь нравится?

– Конечно, – ответила дофина без особого пыла, – все здесь так любезны со мной.

– Возмозно, вам не хватает развлесений, но я сообсю вам приятную новость: король разрешает вам с завстраснего дня соверсать прогулки по парку на осле. В конюснях есть очень спокойные и добрые ослики. Вы смозете дысать свезым воздухом. Вы довольны?

– Я счастлива, тетушка, и с радостью воспользуюсь этим позволением.

– А как ваш брак, мое дорогое дитя? Вы никогда не упоминаете о вашем супруге. Вы им довольны?

– Я не могу ни жаловаться на него, ни хвалить, – ответила Мария-Антуанетта. – Он совсем не уделяет мне внимания. Мне кажется, он меня боится.

Мадам Аделаида приблизилась и, вперив в дофину блестящие глаза, спросила:

– Но он бывает с вами нежен?

– Нежен? Тетушка, я вас не понимаю…

– Не скромничайте, – раздраженно бросила мадам Аделаида. – Надеюсь, он иногда проявляет в отношении вас те знаки любви, которые всякий добрый супруг обязан проявлять к своей жене… Он одаривает вас некоторыми ласками…

Марии-Антуанетте стало не по себе от этого любопытства старых дев, неуместность и извращенность которого она чувствовала.

– Он? – переспросила она. – Я вижу его только когда мы садимся за стол.

– Боже милосердный! – вскричала мадам Аделаида. – Неужели он не посещает вашу постель?

– Я напрасно жду его эти несколько недель, но каждый вечер…

Мадам Аделаида, на мгновение ошарашенная данным признанием, быстро опомнилась:

– Он придет, Антуанетта, этого требует будущее трона; наберитесь терпения… Впрочем, не следует судить о нем по внешности. Он робок. Не далее как вчера он признался мне, что нашел вас очень милои; что ему очень нравятся ваши лицо и фигура.

– Тогда чего же он ждет, почему не скажет мне это сам? – заметила молодая женщина, которую оставило равнодушной это признание в любви, дошедшее через посредство старой девы.

– Он скоро это сделает, Антуанетта, – заявила мадам Аделаида. – Будьте уверены; он очень много о вас думает; например, выразил желание, чтобы мы виделись чаще. Его мысль очень здравая; вот, малышка, ключ от наших апартаментов, можете приходить сюда без эскорта, когда вам заблагорассудится…

– О, тетушка, как мне дороги знаки вашей доброты! – воскликнула дофина, беря ключ с сильным желанием показать язык.

Она встала, чтобы попрощаться, когда мадам Виктуар с встревоженным видом пощупала свой живот.

– Я проголодалась, – сказала она. – Перекусите со мной, Антуанетта?

– Благодарю, – ответила дофина, – я ничего не хочу.

Однако мадам Виктуар уже открыла шкаф, забитый колбасами, окороками, пирожными и банками с вареньем, и с наслаждением принюхалась:

– Только одну печеньку, смоченную в вине, за компанию?

– Оставьте ребенка в покое, – нетерпеливо произнесла мадам Аделаида, – она не такая, как вы, и не думает только о еде.

Мадам Виктуар затрясла от возмущения толстыми щеками.

– Неужели у вас хватит сердца упрекать меня за то, что я ем, Аделаида… Могут же у меня быть свои слабости? Кстати, я не попрекаю вас, когда вы по два часа кряду играете на валторне или варгане!

Мария-Антуанетта направилась к двери. И вдруг до нее долетел ветерок, означавший приближение человека.

– Добрый день, Антуанетта! – произнес блеющий голос.

Перед ней промелькнула черная тень. Это была третья тетушка, мадам Софи, которая, ссутулив плечи, опустив нос к полу, прошмыгнула через комнату и скрылась в противоположном ее конце, словно нагруженная орехами белка.

– Ну и семейка! – простонала Мария-Антуанетта, выйдя от теток. – А ведь мой день еще не закончился.

В четыре часа пришел аббат Вермон побеседовать о Боге и морали; в пять часов явился учитель игры на клавесине. С семи до девяти она устроила у себя карточную игру, потом в девять часов должен был начаться ужин у тетушек, где, как почти каждый вечер, пришлось дожидаться короля до одиннадцати, прежде чем сесть за стол. Чтобы как-то убить время, она прикорнула на диване, а дофин тем временем храпел в кресле. Наконец все поужинали, и около полуночи она смогла лечь спать.

На следующий день все повторилось сначала, и в последующие дни тоже.

– Нет, нет! – сказала она себе с глухой яростью. – Это невозможно. Это надо изменить.

Глава X. Разговор наедине

Мария-Антуанетта, дофин, граф де Прованс и граф д’Артуа вышли из-за обеденного стола.

Граф де Прованс шел мелкими шажками, выпячивая живот. Его коротенькие руки выписывали в воздухе франтовские жесты.

– Чем вы собираетесь заниматься сегодня во второй половине дня, сестра? – спросил он дофину.

– Буду кататься на осле. Составите мне компанию?

– Ах, моя красавица! – сказал принц. – Вы отлично знаете, что я куда лучше сижу за столом, чем верхом на животном. Моя комплекция не позволяет мне делать резких движений. Поверьте, мне очень жаль… При вашем проезде лесные нимфы умрут от зависти, что же касается сатиров, я уже сейчас вижу, как поднимаются их… уши…

Он издал игривый смешок и, довольный собой, принялся грызть ногти. Мария-Антуанетта косо взглянула на деверя, чьи слащавые манеры и вульгарный язык вызывали у нее неприязнь. Она собиралась ответить, как вдруг шум спора заставил ее повернуть голову.

Стоя на пороге залы, дофин, согреваемый теплом успешного пищеварения, потянулся во весь рост. Внезапно граф д’Артуа, шедший сзади, резко отодвинул его:

– Ты не мог бы посторониться, когда я прохожу?

Дофин в ярости обернулся.

– Чтоб тебя… в бога и дьявола! – гневно крикнул он. – Хочешь, я надеру тебе уши, чтобы научить уважению?

– Попробуй, длинный балбес!

Граф д’Артуа, отбежав на безопасное расстояние, показывал брату язык. Дофин было бросился к нему, но Мария-Антуанетта удержала его за рукав.

– Ну же, – сказала она, – успокойтесь оба. Что за манеры! Пойдемте со мной, Луи.

Смягчившись, дофин, вернувший себе обычное спокойное выражение лица, последовал за женой.

– Куда вы направляетесь теперь, мой друг? – спросила молодая женщина.

– Мне надо проведать моих собак и доезжачих. Завтра мы охотимся в Медонском лесу на косулю.

– Не могли бы вы уделить мне несколько минут?

На лице наследника престола появилось беспокойство.

– Вы хотите меня о чем-нибудь попросить? Я вас слушаю… Только быстрее!

– Нет, Луи, не здесь. Нас не должны слышать. Пойдемте к вам…

Она потянула мужа, который покорно, хоть и с недовольным видом, последовал за ней. Свернув в галерею, ведущую к апартаментам дофина, они встретили высокого худого мужчину в черном, поклонившегося им до земли.

– Здравствуйте, герцог! – поприветствовал его дофин.

Мария-Антуанетта поджала губы и отвернулась.

– Решительно, куда ни глянь, встретишь этого злого субъекта, – сказала она.

Когда они прошли, господин де Ла Вогийон долго смотрел вслед удаляющейся паре; тонкая улыбка сузила его глаза, и, не сводя глаз с дофина и дофины, он небрежным шагом пошел назад.

– Итак, Антуанетта, в чем дело? Небо загорелось? – спросил молодой человек, едва они остались одни.

– Друг мой, речь идет о госпоже Дюбарри.

– Не говорите мне об этой женщине, мадам! – грубовато воскликнул дофин. – Эта тварь – позор Версаля.

– Напротив, месье, поговорим о ней. Ваши тетушки посоветовали расспросить о ней вас. Они из стыдливости не осмелились открыть мне истину. Но если мой муж не хочет меня просветить, хотя это его долг, я обращусь к другим…

Дофин раздраженно махнул рукой:

– Ладно! Пусть будет так, раз уж вы хотите. Знайте, что госпожа Дюбарри – любовница короля…

– Его любовница? Как я должна это понимать?

– Они вместе спят…

– О!

– Точно так же, как если бы они были женаты! Он в постыдной власти этой мерзавки. Она осыпает его ласками, малейшая из которых стоила бы последнему нашему конюху вечного адского пламени. Но самое худшее то, что, ради удержания моего деда в своей власти, она потворствует его разврату, толкает его в объятия других женщин… И все это творится в маленьком домике в Оленьем парке.

Глаза Марии-Антуанетты вспыхнули.

– Что он там делает?

– Не знаю… Наверняка… ужасные вещи…

– Вам бы следовало знать, Луи… в вашем возрасте! Убеждена, что граф де Прованс, хоть и младше вас, знает всё.

– Мой брат хитрец. Его действительно видели в этом доме.

– Я это предчувствовала… Ах, Луи, вам бы тоже следовало, до знакомства со мной, взять там несколько уроков. Они бы вам сейчас очень пригодились. Меня больше не удивляет то, что вы мною так пренебрегаете.

– Антуанетта! Подумайте о том, что вы говорите! – воскликнул дофин.

Но молодую женщину уже понесло.

– Вы думаете, меня это очень веселит? Все здесь говорят, что я получила мужа, который ни на что не годен, надо мною смеются. Не далее как вчера Артуа спросил меня: «Ну что, ваш Луи по-прежнему…» и постучал пальцем по лбу. Так не может продолжаться.

Смущенный дофин отвернулся и, чтобы как-то скрыть смущение, принялся барабанить пальцами по столу. Вдруг он, казалось, принял решение:

– Вы правы, Антуанетта, мы должны жить, как настоящие супруги… Подождите несколько дней, когда мы будем в Компьене или Фонтенбло…

– А почему не прямо сейчас, мой друг?

Бледное лицо дофина покраснело до ушей.

– В общем… должен вам сказать… сейчас мне мешает… маленький дефект моей природы… О! Не волнуйтесь, ничего серьезного, господин де Лассон меня заверил, что достаточно будет простой операции…

– Чего же вы ждете, чтобы отправиться к вашему хирургу? Вы боитесь?

– Я? Как вы могли предположить… но я об этом подумаю, Антуанетта, обещаю вам.

Повисло молчание. Дофин почувствовал, что сейчас самое время сменить тему разговора.

– Мы говорили о госпоже Дюбарри, – напомнил он. – Если бы эта женщина была только куртизанкой самого низшего сорта, это было бы полбеды, но она желает управлять королевством, интригует…

– Против господина де Шуазёля, которого поклялась погубить?

– Откуда вы знаете, Антуанетта?

– Кое-что рассказал господин де Мерси, австрийский посол. Меня просили предостеречь вас. Впрочем, я не запомнила, в чем именно обвиняют господина де Шуазёля.

– Во многом. Прежде всего в том, что он поддерживал парламент[6] Бретани против короля, затем в том, что изгнал иезуитов. Неужели нельзя было оставить этих людей в покое? Что плохого они сделали?

– Вы от меня слишком многого требуете, Луи; политика меня не интересует, но я знаю, что господин де Шуазёль – друг моей матери и что именно он устроил наш брак. Вы об этом сожалеете?

– Я? Нисколько, – пробормотал дофин.

– В таком случае надо поддержать того, кому мы обязаны нашим счастьем; но вы, кажется, не готовы пойти на это. Что вы имеете против этого министра?

– Он дурно отзывался о моем отце; я никогда ему этого не прощу.

– Что же такого он про него говорил?

– Вы хотите это знать, Антуанетта? Хорошо, слушайте. Этот человек посмел заявить моему отцу: «Монсеньор, возможно, в один злосчастный день я стану вашим подданным, но я никогда не буду вашим слугой».

Мария-Антуанетта пожала плечами:

– Все это в прошлом, Луи, надо думать о настоящем, а в этот момент господин де Шуазёль противостоит всей клике госпожи Дюбарри.

– Я их плохо знаю, – признался дофин, – этих Мопу, Терре, д’Эгийона и герцога Ришелье, который, как Вольтер, продал душу дьяволу…

– Вы забыли, мой друг, еще одного, и не из последних: господина де Ла Вогийона…

– Моего наставника?

– Его самого… Можно сказать, что вас доверили неприятному субъекту. Этот господин лжив, у него низкая душа. В лицо он улыбается, но на самом деле ненавидит меня и думает только о том, как бы разлучить нас с вами.

– Антуанетта, – запротестовал дофин, – уверяю вас, вы заблуждаетесь относительно господина де Ла Вогийона.

– Я знаю, что говорю. Впрочем, достаточно просто открыть глаза: мы не можем шагу ступить вдвоем, чтобы он не оказался у нас за спиной. Он кружит возле нас, шпионит. Я уверена, что и в этот момент…

Мария-Антуанетта не договорила, одним прыжком подскочила к двери и распахнула ее. За дверью оказался тот самый дворянин, который, будучи застигнутым за подсматриванием в замочную скважину, не успел распрямиться.

Хлесткий смех дофины, как кнут, рассек воздух.

– Разве я была не права, Луи? Взгляните на этого добродетельного человека, которого вы защищали! – И, обращаясь к господину де Ла Вогийону, который с жалким видом встал, отчитала его: – Мои поздравления, герцог! Значит, теперь вы подслушиваете под дверью? Прекрасное занятие для дворянина! Не буду скрывать от вас, что на моей родине этому развлечению предаются только лакеи.

– Прошу вас, Антуанетта! – простонал дофин.

– Я закончила, – заявила молодая женщина. – Я вас не задерживаю, герцог, но хорошенько запомните, что с сегодняшнего дня я запрещаю вам попадаться мне на глаза. Уходите!

Бледный от гнева, господин де Ла Вогийон поклонился и, не сказав ни слова, ушел, пятясь.

– Вы видели, Луи, – с торжествующим видом обратилась Мария-Антуанетта к мужу, – этот уж точно больше не станет нам досаждать. Разве вы не довольны?

Дофин с тревогой посмотрел на жену. Эта живость, быстрота в решениях вызывали у него ощущение дискомфорта.

– Вы правильно поступили, – сказал он, – но, возможно, были слишком суровы.

– Так было нужно, мой друг. Бросьте! Оставьте вашу кислую мину! Я с удовольствием вижу, что мы созданы, чтобы поладить. А поскольку в скором времени заживем в интимной дружбе, нам пора откровенно поговорить. Так нам было бы легче исправить свои мелкие недостатки. Хотите, чтобы мы устроили этот душевный экзамен?

– С удовольствием, Антуанетта. Вы со своей стороны в чем можете меня упрекнуть?

– В немногом, но все-таки: вы по любому поводу ругаетесь. Ежесекундно оскорбляете Господа и его святых; у меня от этого дрожь по телу…

– А вот мой предок Генрих IV… – возразил дофин.

– Вы очень сильны в истории, я знаю, но, послушайте меня, оставьте ругательства слугам… Теперь другой момент, Луи. Вы грязнуля…

Наследник престола возмутился:

– Грязнуля?! Странно это слышать от вас, которая до ужаса боится воды.

– Может быть, – согласилась обиженная Мария-Антуанетта. – Но я если не моюсь, то потому, что хочу досадить госпоже де Ноай. А вы? Вот вчера вы сели за стол, весь усыпанный штукатуркой и с руками как у угольщика… фу!

– Ну, наверное, я спешил, – пробормотал пристыженный дофин.

– Пусть так, но, надеюсь, впредь вы станете лучше следить за собой. И потом, раз уж мы заговорили о столе, примите от меня совет, хоть и неприятный. Сделайте над собой усилие, чтобы есть опрятнее. Вы пускаете слюну на жабо. Вместо того чтобы постоянно глотать пищу, улыбайтесь, скажите что-нибудь, продемонстрируйте свой ум, знания, это поможет желудку. А так только на этой неделе у вас уже дважды было несварение.

– Да, но я принял сыворотку и слабительное.

– Я предлагаю вам лучшее средство. Вплоть до отмены этого распоряжения я запретила подавать вам пирожные. Они вам противопоказаны.

Дофин подпрыгнул, в его глазах блеснул гнев.

– Вы это сделали? – переспросил он. – Не посоветовавшись со мной? Я так люблю пирожные… я вам запрещаю…

– Это для вашего же блага, мой друг, позже вы скажете мне спасибо.

Она улыбалась, глядя ему в глаза. Он потупился и пробурчал:

– Значит, вы здесь командуете?

– Боже упаси, Луи, но согласитесь, что я поступила, как подобает доброй супруге… Впрочем, я вижу, что утомляю вас… На сегодня достаточно, можете идти осматривать ваши экипажи.

Не заставляя повторять, дофин развернулся и направился к двери.

– Вы не поцелуете меня перед уходом? – спросила Мария-Антуанетта.

Хмурый, но покорный, он вернулся, неловко поцеловал жену в подставленную ею щеку и широкими шагами ушел.

Глава XI. Мадам де Ноай у короля

Госпожа Дюбарри полулежала на канапе в своей спальне. Белое муслиновое платье с золотой вышивкой и тонкими английскими кружевами оставляло широко открытыми ее плечи и ступни в серебристых туфельках с красными каблуками.

Людовик XV сидел рядом с ней. Он обнимал любовницу за талию и прижимал к себе ее прекрасное покорное тело.

– Ах, моя милая, – сказал он, – как же у вас хорошо.

– Да уж точно лучше, чем в Компьене или Фонтенбло, мой маленький Луи. По крайней мере, здесь, в Версале, вы мой; стоит вам подняться по лестнице, и вы прижимаетесь к моему сердцу. Разве это не прекрасно?

Король с удовольствием осматривал спальню фаворитки. Ему нравились интимность и уют обстановки. Все вокруг него было свежим, позолоченным, нарядным; любая вещица напоминала об изяществе и молодости, от расписного фарфорового комода Севрской мануфактуры до часов работы мастера Жермена, на которых стрела Амура поражала цифры.

На столике розового дерева урчала на горелке пузатая кофеварка. Комнату наполнял приятный аромат кофе. Людовик XV поднялся и с благоговейной осторожностью долил немного воды в фильтр.

– Хм! Думается, он получится крепким, – сказал он, с наслаждением принюхиваясь.

– Мы с удовольствием выпьем его, мой дорогой сир, – отозвалась молодая женщина, – а пока этот божественный напиток готовится, садитесь сюда, напротив меня, и позвольте представить Возлюбленному[7] проект «визави»[8], для которого я желала бы получить его одобрение.

Госпожа Дюбарри взяла большой лист бумаги, который развернула на коленях у короля.

– О! Прекрасная карета! – воскликнул Людовик XV.

– Это Франсьен[9] для меня сделал. Чудо, не правда ли? Ни у одной женщины в Версале не будет ничего подобного.

– Вы уже и так превосходите их во всем, – лукаво заметил король, – кроме как в целомудрии.

– Эй, сердечко мое, а что бы вы стали делать с добродетельной женщиной?

– Хороший ответ, милая моя! – сказал Людовик XV, мимолетно целуя мушку на щеке любовницы.

– Будьте благоразумны, мой маленький Луи, и послушайте меня. Видите, гирлянда из цветов идет вокруг панелей, а вот на этих будут нарисованы атрибуты Амура; наконец, на корзине с розами будут любовно целоваться клювами два голубка. Что вы скажете о моей идее? Не правда ли, галантно?

Людовик XV кашлянул.

– Несомненно. А вы не боитесь, мой ангел, что вид этих сладострастных птиц вызовет смех моего доброго народа? Я голубок без малого шестидесяти лет и летаю плоховато, да и воркую уже не так, как прежде…

– О, сир!..

– В то время как вы, моя белая голубка, вы – выдающаяся мастерица в ворковании. Кажется даже, если верить злым языкам, вы воркуете за пределами королевской голубятни.

– Что вы хотите сказать, Луи? – переспросила смутившаяся женщина.

Король улыбнулся и, покопавшись в кармане, извлек из него мятый листок бумаги:

– Вот что я нашел сегодня утром на моем столе. Нет, лучше я сам вам прочту. Слушайте:

Что настораживает и волнует,

Юбка, третья по счету,

Влюбилась в иголку.

У нее немало иголок,

Но – увы! – кому понравится

Видеть Францию севшей на иглу![10]

– О, Луи! – воскликнула молодая женщина. – Это глупая клевета. Чтобы я тебя обманывала? Какая подлость! Ты единственный владыка моего сердца. Герцог д’Эгийон для меня только друг, надеюсь, ты в этом не сомневаешься… Необходимо разыскать мерзавца, посмевшего написать эту гнусность…

– …и отправить в Бастилию? – договорил Людовик XV, разражаясь смехом. – Успокойтесь, моя красавица, эта бумага не имеет для меня значения. Вот, возьмите ее и собственноручно бросьте в огонь. А теперь, пожалуйста, вернемся к колеснице нашей любви…

В этот момент дверь с шумом распахнулась и в комнату, подпрыгивая, вбежал маленький человечек – негритенок в шапке с помпоном и с белым воротничком на шее.

– В чем дело, Замор? – спросила графиня.

– Мадам, внизу спрашивают его величество.

– Ты знаешь кто? – осведомился Людовик XV. – Один из моих министров или господин де Ришелье?

– Нет, сир, это госпожа де Ноай.

– Что от меня понадобилось этой старой ведьме? Передай ей, что я не могу ее принять.

– Сир, – продолжал Замор, не выговаривая «р», – она утверждает, что это срочно, что ваше величество должны принять ее немедленно.

Людовик XV нетерпеливо махнул рукой.

– Когда же они оставят меня в покое?.. Ладно, малыш, скажи ей, что я спускаюсь.

Король повернулся к фаворитке:

– Вы позволите? Одну секунду. Я только отошлю эту мегеру и вернусь… Следите за моим кофе!

Он легонько погладил груди любовницы:

– Какие они нежные и упругие, моя милая! Они из алебастра и розы. Амур не терял время зря, когда лепил их своей рукой.

– А как ты хотел, подлый голубь! – воскликнула молодая женщина, стыдливо прикрывая грудь руками.

Король вышел и спустился по потайной лестнице в библиотеку на первом этаже. Госпожа де Ноай нервно расхаживала по комнате, тяжело вздыхая и воздевая глаза к небу; ее нос, ставший острее, чем обычно, был белым, словно полотно.

– Итак, мадам, – спросил Людовик XV, – что случилось?

– Ах, сир, – простонала графиня, – госпожа дофина меня уморит.

– Она заболела?

– Слава богу, она так же крепка, как мост вашего августейшего предка[11].

– Может, она подожгла дворец?

– Умоляю вас, сир, не насмехайтесь надо мной, дело серьезное; я больше не могу это выносить. Если так пойдет и дальше, я буду вынуждена отказаться от своей должности… Я присягала вашему величеству, но не смогу долго нести ответственность за воспитание юной принцессы, которая…

– Успокойтесь, прошу вас, мадам, и переходите к фактам… В конце концов, в чем вы обвиняете мою малышку Антуанетту?

– Сир, она хочет все делать по-своему, а в голове у нее одни глупости. Госпожа де Марсан согласна со мной в том, что до сегодняшнего дня, она получила самое дурное воспитание.

– Гувернантка Детей Франции[12] очень строга, это известно всем… Но я прошу вас, говорите скорее, мое время дорого.

– Все просто, сир, – возбужденно заговорила графиня. – Госпоже дофине необходимо учиться. Она неправильно сидит за столом, ходит, как женщина дурного вкуса, переваливается, качается…

– Все это несущественно…

– Вы очень снисходительны, сир, – желчно заявила старая дама. – Каждое утро приходится спорить по четверти часа, чтобы она согласилась почистить зубы; также невозможно заставить ее надеть корсет из китового уса; можно себе представить, как она будет выглядеть, когда ее талия расплывется! А когда я делаю ей замечание, она смеется мне в лицо… Впрочем, она постоянно смеется, ни с того ни с сего, без удержу…

– Послушайте, мадам де Ноай, она еще ребенок…

– Сир, вы не забыли, что речь идет о будущей королеве Франции? – с достоинством возразила статс-дама. – Но и это не всё. Вот уже несколько дней она желает выходить в парк одна… Позавчера она заметила бабочку, побежала за ней и потеряла туфлю. Ваше величество может мне верить, не менее десяти человек видели ее высочество босой…

– Какой ужас! Какая беда!

– А видели бы вы ее апартаменты! На каждом шагу натыкаешься на собак и маленьких детей. Собаки задирают лапу на гобелены, а мелюзга, которую она ласкает, полагает, что может все крушить. Она ведет себя почти спокойно, только когда навестить ее приходит госпожа де Ламбаль. Они подруги, и не могу от вас это скрыть и выскажу: на мой вкус, они слишком много целуются.

– Действительно, у госпожи де Ламбаль, должно быть, очень нежная кожа, – произнес Людовик XV мечтательным тоном.

– Вы меня не понимаете, сир, – с упреком заявила госпожа де Ноай. – Но, возможно, хоть это заставит вас обеспокоиться. Знайте, что мадам дофина вбила себе в голову сесть на лошадь, не по-дамски, то есть прилично, а как мужчина, верхом!

– У нее оригинальные идеи, – констатировал король, которого забавлял этот разговор. – Но я полагал, что она каждый день катается на осле?

– Ослы! Ах, сир, давайте поговорим о них! – воскликнула госпожа де Ноай, охваченная внезапно накатившим гневом. – Каждый или почти каждый день, после обеда, она отправляется на прогулку с тетушками и монсеньором графом д’Артуа. Молодые люди удаляются, развлекаются друг с другом, и, признаюсь вам, их игры мне сильно не нравятся.

– И чем же они занимаются? – спросил заинтересовавшийся вдруг король.

– Его высочество позволяет себе с мадам дофиной недопустимые вольности. Он щиплет ее…

– Вы хотите сказать, что он ее ласкает?.. Я его понимаю. Я всегда говорил, что Артуа намного умнее Берри.

Госпожа де Ноай бросила на короля злой взгляд:

– Заклинаю ваше величество отнестись к моим словам серьезно… Эти прогулки на осле служат к тому же предлогом для непристойных падений. Госпожа дофина с удовольствием падает со своего животного вверх ногами…

– И Артуа, естественно, всегда оказывается со стороны, наиболее достойной интереса?

– Но вы еще не слышали самого главного, сир, – продолжала оскорбленная графиня. – На днях госпожа дофина упала с осла. И знаете, что она сказала своему спутнику? «Шарль, сходите к госпоже де Ноай, пусть она вам скажет, что предписывает этикет, когда королева Франции не может усидеть на осле»…

Госпожа де Ноай замолчала; ее глаза пылали, парик топорщился от негодования. Она ожидала, что при подобном проявлении непочтительности король станет на ее сторону, чтобы осудить дерзкую, но Людовик XV улыбался.

– Я остаюсь при моем первоначальном мнении, – сказал он, – в этом нет ничего серьезного. Наша дофина жива, беззаботна, но, поверьте мне, с возрастом это пройдет; она станет более рассудительной. Конечно, она не во всем права, но она такая веселая, такая юная! Ах, мадам, если бы вы знали, как прекрасна молодость и как правильно ею наслаждаться! У госпожи дофины будет достаточно времени, чтобы стать похожей на нас…

– Сир, – произнесла униженная графиня, – если вы воспринимаете это так…

– Я не хочу никоим образом доставлять вам неприятности, моя дорогая графиня, поэтому сегодня же поговорю с моей внучкой… Я скажу ей, чтобы она лучше следила за собой, и она меня послушает. Ступайте, мадам. Вас никто и никогда не упрекнет за излишнюю снисходительность к нашей маленькой Марии-Антуанетте.

Сухая и прямая, с натянувшейся от огорчения кожей, госпожа де Ноай удалилась. Оставшись один, Людовик XV открыл дверь на потайную лестницу. И вдруг он услышал смех своей любовницы, который, отражаясь от ступенек, долетал до него каскадом жемчужин.

«Надо же, – подумал он, – ведь есть же такие старые дуры, которые хотели бы все это уничтожить… Ах, молодость!»

В этот момент у него над головой раздался чистый голосок госпожи Дюбарри:

– Луи, поторопись! Твой кофе убежал!

– Она очаровательна! – прошептал взволнованный Людовик XV.

И с юношеской прытью взбежал по лестнице.

Глава XII. Серьезный разговор

Мария-Антуанетта решительно макнула перо в чернильницу и написала: «Дражайшая матушка, прибытие почты принесло мне приятные новости, доставившие мне огромную радость…»

Она остановилась, как будто на эти две строчки ушел весь ее эпистолярный пыл, и, кусая перо зубами, в отчаянии посмотрела по сторонам.

– Ты даже не представляешь, как тебе повезло! – сказала она собачке, поскуливающей от удовольствия, греясь возле камина.

Какой кошмар это письмо! Она неделями откладывала это дело. Отвращение, испытываемое ею к пюпитру, вселяло отчаяние в душу господина де Мерси и тревожило посольство.

– Ну, смелее! – сказала она себе.

«…Я чувствую себя хорошо, дорогая матушка; дофин тоже в добром здравии. Все было бы благополучно, если бы после отправки моего последнего письма не произошли важные события…»

Перо зацепилось за бумагу, порвало ее, плюнуло кляксой и, как будто в нем что-то сломалось, отказалось двигаться дальше.

Мария-Антуанетта потянулась и зевнула. Ей казалось, что слова ведут себя по отношению к ней так же, как мятежные подданные, которые, вместо того чтобы ответить на ее зов, разбегаются с недовольными минами.

«… Господин де Мерси, – продолжала она, – должен был рассказать вам о немилости, которая…»

– Мадам, – сказала бесшумно вошедшая госпожа де Мизери, – здесь господин де Вермон. Время вашего чтения…

Мария-Антуанетта соскочила со стула.

– Вот мой спаситель, – воскликнула она. – Живее, приведите ко мне этого славного аббата.

Она быстро схватила лист бумаги, скомкала и со вздохом облегчения швырнула в огонь.

Вошел священник с книгой под мышкой. Маленькая рыжая собачка с черной курносой мордой бросилась к визитеру и, лая, принялась прыгать вокруг него.

– Тихо, Мопс! – прикрикнула на него Мария-Антуанетта. – Извините его, господин аббат, он, как и я, очень рад вас видеть… Как раз когда вы вошли, я писала матери.

– Нет более добродетельного занятия, мадам, – ответил аббат. – Вне всяких сомнений, обращаясь к ее величеству, ваше высочество находит самые прекрасные слова выражения своей дочерней любви… Я помешал вам, а посему удалюсь и оставлю вас продолжать на бумаге беседу…

– Не делайте этого, господин аббат! – испуганно воскликнула дофина. – Я вернусь к этому письму завтра. Останьтесь. У меня остались только вы и господин де Мерси, да и тот теперь навещает меня тайно.

Лицо господина де Вермона выразило сожаление.

– Ах, мадам, изгнание господина де Шуазёля стало для всех нас тяжелым ударом.

– А ведь я предупреждала дофина относительно тех, кто хотел его погибели, но он ничего не предпринял для его защиты.

– Теперь герцог в Шантелу, а его, они же и наши, враги торжествуют, – вздохнул аббат. – Казалось, его величество дорожит министром, которому он стольким обязан. Рассказывают, будто он только смеялся, когда госпожа Дюбарри подбрасывала в воздух два апельсина, приговаривая: «Падай, Шуазёль! Падай, Прален![13]» Но враги герцога оказались слишком могущественными. Фаворитка не могла забыть, что он сделал все, чтобы она не была представлена ко двору.

– Этот поступок недостоин Людовика XV! – с жаром воскликнула Мария-Антуанетта.

– Тем не менее победа госпожи Дюбарри полная, – продолжал аббат, будто бы и не услышавший ее непочтительного возгласа, – ее друзья берут власть. Господин де Мопу остается хранителем печатей, что же касается аббата де Терре, некоторое время ходили разговоры о том, чтобы вручить ему военное министерство. Ваше высочество представляет себе священнослужителя, отвечающего в правительстве за пики и мушкеты?

– А господин д’Эгийон? – спросила дофина.

– Он претендует на министерство иностранных дел, куда собирается насажать своих ставленников. Он уже упомянул о желании назначить послом в Вену герцога де Рогана.

– Его? Священника, который, как говорят, погряз в разврате? Моя мать никогда на это не согласится. Господин аббат, то, что произошло, просто постыдно. Я ненавижу всех этих людей, а особенно – ту тварь. Слышите? Я буду плевать им в физиономии…

Господин де Вермон подпрыгнул.

– Что вы такое говорите, мадам? Успокойтесь. Подобные вспышки лишь повредят и вашим интересам, и интересам вашей августейшей матушки… Храните вашу признательность господину де Шуазёлю, готовьте реванш, но не смотрите косо на тех, кто его заменил.

– Как, вы, господин аббат, вы советуете мне лицемерить?

Священник сложил руки на животе и прошептал, полуприкрыв веками глаза, чтобы спрятать сверкнувший в них огонь.

– Это слишком громкое слово, мадам. Разве сам Иисус не советовал нам прощать наших врагов? Вы просто поступите как истинная христианка. Кроме того, важно, чтобы ваше высочество сдерживали себя, поскольку речь идет об очень важных интересах. Госпожа Дюбарри сейчас всемогуща. Ее каприз может потрясти королевство и даже развязать войну. Вы понимаете, что по вашей вине союз с Австрией может быть разрушен? Каким в таком случае станет ваше положение здесь и в какие затруднения вы ввергнете ее императорское величество?

Дофина сжала кулачки и топнула ножкой:

– Ах, эта женщина! И подумать только: я ничего против нее не могу! Но, в конце концов, господин аббат, что же мне делать? Не попросят же меня перед ней унижаться.

– Об этом нет и речи, мадам, просто немного ловкости, чтобы укрепить ваше положение. Король по-прежнему проявляет к вам сильное расположение?

– Он все время придумывает для меня развлечения; дважды в неделю велит показывать для меня комедии, по его приказу в мою честь устраиваются балы. Всякий раз, встречая меня, целует. Вчера угостил своим кофе…

– Вот видите, мадам, для вас не будет ничего проще сохранить любовь его величества и уравновесить влияние фаворитки. Так что обращайтесь со всеми просьбами напрямик к нему, не прося ваших тетушек служить вам посредницами; они часто находятся под влиянием дурных советников, а их интересы не совпадают с вашими. Что же касается госпожи Дюбарри, господин де Мерси сообщил мне, что ваша августейшая матушка была бы очень довольна, если бы вы время от времени обращали к ней хоть слово…

– Никогда, господин аббат! И пусть у меня не просят подобных вещей. До сего момента я игнорировала эту женщину. В Шуази, в Компьене и в Фонтенбло, всякий раз, когда она оказывалась в моем присутствии, я сдерживалась…

– Надо признать, что во всех этих случаях ваше высочество вели себя совершенно правильно. Однако сегодня нам бы хотелось чуть больше тепла… всего одно слово, мадам, одно маленькое слово, сказанное походя.

Голос дофины рассек воздух:

– Бесполезно настаивать, месье, я знаю, что мне следует делать…

Священник на мгновение замолчал. Наморщенный лоб, выпяченная губа, прищуренные глаза и весь воинственный вид молодой женщины говорили о том, что ему следует дать разговору другое направление. Он затронул тему, в которой чувствовал себя увереннее.

– Хотелось бы думать, мадам, – сказал он, – что вы, со времени моего последнего визита, получили хорошие новости о ее величестве?

– Gott sei dank![14] – ответила Мария-Антуанетта, уже немного успокоившаяся. – Похоже, она не испытывает недовольства мною, вот только ее несколько беспокоит холодность дофина.

Аббат жестом как бы отмел эту деталь, не относящуюся к его компетенции.

– Она ничего не писала вам относительно вашего чтения? – спросил он.

– Писала, господин аббат, – призналась явно смущенная дофина.

– И она удивлена тем, что вы все так же мало прилежны в этом деле?

– Если б вы знали, как мало у меня времени!

– Я вижу, что у вас его слишком много, мадам, – возразил священник. – Ослы и лошади окончательно отбили у вас интерес к чтению. Позвольте старику, каковым я являюсь, огорчиться по данному поводу. Подобное отвращение к серьезным вещам однажды станет помехой вашему высочеству в том, чтобы достойно носить корону Франции.

– Какой напыщенный слог, господин аббат!

– Умоляю ваше высочество серьезно отнестись к немного строгим словам, котрые я вынужден вам говорить. Ваше высочество должны перестать играть в ваших апартаментах с детьми и собаками; эти игры больше не соответствуют вашему возрасту. Вам следует улучшить ваш почерк и орфографию, которые оставляют желать много лучшего…

– Вы слишком требовательны, господин аббат, – простонала дофина.

– Следовало бы сказать, что я слишком снисходителен, мадам. И потом, раз уж мы заговорили о лошадях, позвольте вам напомнить, что вы обещали вашей августейшей матери никогда не ездить на конную охоту и передвигаться очень медленной рысью. Это так же важно для правильного формирования вашего организма, как ношение корсета.

Мария-Антуанетта зевнула:

– Ах, месье, вы говорите как госпожа де Ноай.

– Сожалею, мадам, но это мой долг. И поскольку у нас пошел разговор о неприятных предметах, позвольте вас спросить, перечитываете ли вы хоть иногда ваше «Наставление»?

– Какое «Наставление», господин аббат?

– То самое, которое ее императорское величество передали вам перед вашим отъездом из Вены; неужели его у вас больше нет?

– Дело в том… я должна вам сказать, – забормотала Мария-Антуанетта, краснея, – что однажды искала его… да, я хотела его перечитать, но не смогла найти…

Священник грустно посмотрел на свою нерадивую ученицу.

– Ах, мадам, – горько сказал он, – начинаю думать, что я очень плохой учитель… Надеюсь, ее величество не узнает, как малопочтительно вы обошлись с документом, в который она вложила все лучшее, что было в ее сердце… Но я вижу, прошел уже час. Я принес вам книгу, чтобы почитать. Это книга Товии. Оставляю ее вам. Она серьезная, но в ближайшие дни я принесу вам другую, более увлекательную.

– Роман? – весело поинтересовалась Мария-Антуанетта.

– О! – воскликнул аббат, шокированный, как если бы в его присутствии кто-то вызвал дьявола; но потом, подмигнув, признался с заговорщицки-лукавым видом: – Нет, это «Моральные безделицы» аббата Куайе.

Он уже подошел к двери, когда Мария-Антуанетта жестом остановила его.

– Еще секунду, господин аббат, – взмолилась она. – Знаете, что бы вы сделали, если бы были по-настоящему милым?

– Не знаю, мадам, но скажите. Я всецело предан вашему высочеству.

– Успокойтесь, – сказала Мария-Антуанетта, – ничего сложного. Только что я писала письмо матери, но у меня не получалось, и я сказала себе: «Вот еще одно письмо, которое будет плохо написано и которым императрица останется недовольна». Господин аббат, не могли бы вы составить для меня черновик, чтобы избавить ее от огорчения?.. А я бы потом его переписала…

– То, о чем вы меня просите, мадам, абсолютно невозможно! – воскликнул Вермон. – Нет, я не могу участвовать в подобном подлоге, я бы обманул доверие ее величества ко мне, я…

Но, видя, как сдвинулись брови Марии-Антуанетты, замолчал и перевел дыхание:

– Все, что я могу сделать, мадам, – это прийти завтра, вы мне покажете это письмо, а я исправлю ошибки в нем. Но не требуйте от меня большего.

– Большего мне и не надо. Ах, господин аббат, какую услугу вы мне окажете! Я никогда не любила вас так сильно; если б я могла, вы бы немедленно стали кардиналом.

Господин де Вермон с достоинством распрямился.

– Да будет известно вашему высочеству, что я не желаю ни кардинальской мантии, ни епископской митры. Мое честолюбие удовлетворено тем, что я верно служу вам.

– Ваше рвение меня трогает, господин аббат, но я думаю, вы не отказались бы от какого-нибудь бенефиция.

– Конечно, мадам, но я не требователен… Мне хватило бы маленького аббатства… само собой, не очень далеко от Парижа, чтобы мне было легче за ним присматривать… Да, если его величество в своей безмерной доброте соблаговолил бы позаботиться обо мне, думаю, я бы поддался искушению, но дело терпит.

– Изложите все сказанное на бумаге, – велела Мария-Антуанетта. – Я поговорю об этом с дофином. Прощайте, господин аббат. И не забудьте завтра про мое письмо!

Глава XIII. Дружба и сплетни

Мария-Антуанетта была готова отправиться на бал, который госпожа де Ноай давала по средам в своих апартаментах. Она повторяла перед зеркалом па, которым Гардель из Оперы тщетно пытался обучить дофина, ей же удавалось моментально усвоить их ритм. Ее тело, уравновешиваемое двумя прекрасными белыми руками, казалось, едва касается пола.

– Раз… два… три… Раз… два… три… В этот раз я сумела.

Вдруг она заметила в зеркале отражение знакомого лица.

– Госпожа де Ламбаль! – воскликнула она. – Как я счастлива!

Она бросилась гостье на шею и пылко поцеловала ее.

– Вашему высочеству следует быть осторожнее, – заметила госпожа де Талейран-Перигор, шокированная подобными излияниями чувств. – Вы сотрете всю вашу помаду.

– Наложим заново, – весело парировала дофина. – Повернувшись к своим дамам, она добавила: – Сударыни, я была бы вам признательна, если бы вы оставили меня на минуту наедине с принцессой.

Дамы удалились, и Мария-Антуанетта увлекла госпожу де Ламбаль к оттоманке.

– Как вы красивы сегодня! – сказала она. – В этом голубом платье вы просто божественны.

Польщенная принцесса повела рукой, демонстрируя свой рукав.

– Это идея моей новой модистки, – сказала она.

– Как ее зовут? – живо поинтересовалась дофина.

– Роза Бертен. Она недавно открыла свое заведение на улице Сент-Оноре под вывеской «Великий Могол». Ей нет еще тридцати, но она гений моды. Герцогиня Шартрская тоже очень довольна ее работой. Если хотите, я пришлю ее к вам…

– Эта девица совершила чудо. Мне не терпится с ней познакомиться… Ах, я жалею сердца мужчин, которые будут смотреть на вас этим вечером.

Госпожа де Ламбаль равнодушно махнула рукой.

– Не жалейте их, мадам… Мне всего двадцать два, но я уже знаю, чего они стоят. Впрочем, я, скорее всего, не пойду на этот бал и пришла принести вам свои извинения за это.

– Вы заболели? – спросила встревоженная дофина.

– Мне сегодня после обеда было нехорошо. Я чувствую нервозность, любая мелочь выводит меня из себя… Вот только что я была у маркизы де Дюрфор, возле меня стоял букет фиалок, которые сильно пахли! Я думала, что лишусь чувств…

– Вам необходимо лечиться, сердце мое… Хотите, я пришлю к вам господина де Лассона, моего врача? Он великолепный специалист.

– Благодарю, у меня есть свой, тоже неплохой… Но я вижу, что задерживаю ваше высочество…

– Ваше высочество! – воскликнула Мария-Антуанетта. – Она называет меня высочеством! Ах, Тереза, очень плохо, что вы так ко мне обращаетесь! Когда мы одни, называйте меня просто по имени. Разве вы не являетесь моей ближайшей подругой?

Госпожа де Ламбаль покачала напудренной головой:

– А госпожа де Пикиньи?

– Герцогиня? – переспросила дофина, смеясь. – Неужели вы ревнуете? Какое счастье! Стало быть, вы меня любите? Успокойтесь, госпожа де Пикиньи меня лишь развлекает, она очень остроумна, но вы, Тереза, здесь единственная женщина, которой я могу доверять, единственная, кто меня понимает.

Насмешливые глаза принцессы посерьезнели.

– Вы можете рассчитывать на мою преданность, Антуанетта. Она принадлежит вам навечно…

– Благодарю вас, Тереза, – взволнованно ответила дофина. – Как вы видите, рядом со мной нет ни одного по-настоящему доброго и снисходительного друга. Моя мать далеко, письма, что она мне пишет, не более чем длинные проповеди о добродетели. Господин де Мерси за мной присматривает, аббат де Вермон шпионит и все докладывает ему.

– А дофин?

В голосе Марии-Антуанетты зазвучала горечь.

– Он? Он меня игнорирует, я его почти не вижу. Он охотится, занимается строительными работами или слесарничает.

– Но это днем, Антуанетта, а по ночам?

Дофина презрительно засмеялась:

– Превосходный муж! Когда он случайно забредает в мою спальню, ложится и сразу засыпает. И храпит. Это настолько неприлично, что я не могу сомкнуть глаз, а наутро он первым делом спрашивает меня: «Хорошо ли вы спали?» Какой жалкий человек!

– Вижу, вам повезло в браке не больше, чем мне, – вздохнула госпожа де Ламбаль[15].

– Но хуже всего, мой друг, – продолжала дофина, – то, что все здесь смотрят на меня как на чужую. Что бы я ни сделала, я все равно остаюсь Австриячкой.

– Однако союз с Австрией не был вреден для Франции, – заметила принцесса.

– Очевидно, но правда в том, что я мешаю очень многим людям. Тетушки только и думают, как бы меня использовать, Дюбарри меня ненавидит, любезности, оказываемые мне королем, бросают на него тень. Граф де Прованс, с тех пор как полгода назад женился, сильно переменился по отношению ко мне. Его против меня настраивает жена. Эта савойская принцесса не может забыть, что д’Эгийон хотел женить дофина именно на ней. Если бы не Шуазёль, она заняла бы мое место… Она считает, что я украла у нее королевскую корону… Помимо короля, только один герцог Шартрский мил со мной.

– Он? – в ужасе воскликнула госпожа де Ламбаль.

– Он чуть ли не каждый день присылает мне цветы в китайских или саксонских фарфоровых вазах, сопровождая их стихами… Но что с вами, моя милая?.. Вы вся взволнованы…

– Антуанетта, – взмолилась принцесса, чье тонкое лицо выражало сильное волнение, – умоляю вас, остерегайтесь этого человека.

– Почему? Он же ваш свояк, верно?[16]

– Вы не знаете о моем горе, мадам. Да будет вам известно, что это герцог Шартрский стал причиной смерти моего мужа. Он втянул принца де Ламбаля в жуткие оргии: вино, игры, женщины. Одна из этих тварей заразила его дурной болезнью, и он сгорел в несколько месяцев. Ему было всего двадцать лет. И не подумайте, что герцог действовал по легкомыслию, нет, его план был хорошо обдуман. Он желал остаться единственным наследником моего свекра, герцога де Пантьевра, на дочери которого женился.

– Какой ужас! – воскликнула Мария-Антуанетта. – Я благодарна вам за предупреждение, впредь я буду его остерегаться… Ах! Мужчины в большинстве своем жалкие создания.

– Поэтому, – вновь заговорила госпожа де Ламбаль, – мне и не нравится никто из новых претендентов на мою руку.

– Вы правы, сердце мое, оставайтесь моим другом, моим единственным другом.

– Это будет самый лучший мой титул, Антуанетта… но вы забываете, что вас ждут, я действительно бессовестная, что задерживаю вас.

– Не беспокойтесь, Тереза, этот бал меня вовсе не привлекает. Госпожа де Ноай решила сегодня сделать его более пышным, чем обычно, и, кажется, разослала много приглашений. Я рискую встретить там малосимпатичные лица. Видите ли, лучшее мое время – это то, что я провожу в вашем обществе; по крайней мере, с вами мне не приходится постоянно следить за собой, обращать внимание на любое произносимое слово. Моя жизнь совсем не такая, какой ее представляют, я очень часто плачу…

Госпожа де Ламбаль нежно привлекла дофину к себе.

– Cara mia[17], – произнесла она мелодичным голосом, – верьте, все изменится.

Мария-Антуанетта съежилась в обволакивавших ее объятиях.

– Cara mia! – прошептала она. – Почаще зовите меня так, эти слова сладко звучат в ваших устах! Они напоминают мне Метастазио, Шёнбрунн, блаженные времена моего детства… Как я вас люблю! Я хотела бы видеть вас счастливой и богатой… Если я однажды стану королевой…

Дверь в глубине комнаты открылась, и появилась фигура разодетой госпожи де Талейран-Перигор. Мгновение маркиза искала взглядом дофину. На темном фоне оттоманки выделялась крепко обнявшаяся парочка в светлых платьях. Благородная дама жестом выразила возмущение.

– Ваше высочество забыли? – спросила она. – Бал уже начался, что скажет госпожа де Ноай?

Мария-Антуанетта поднялась и оправила примявшиеся юбки.

– Ну вот, я готова. Сердце мое, – обратилась она к госпоже де Ламбаль, – непременно навестите меня завтра, в любое время. Вы будете желанной гостьей. А теперь пошли танцевать!

Кончиками пальцев она послала принцессе воздушный поцелуй и, легкая, вдруг сбросившая печаль, отправилась, сопровождаемая маркизой де Талейран-Перигор, графиней де Таванн, герцогиней де Бовилье и маркизой де Клермон-Тоннер, через террасу в апартаменты госпожи де Ноай.

В ярко освещенных залах звучал клавесин и скрипичный оркестр. Мужчины надели камзолы с жилетом из бархата или золотой парчи, красные каблуки их туфель[18] с блестящими пряжками подчеркивали изгиб их икр, обтянутых чулками из лионского шелка. Дамы были в платьях светлых тонов, с широкими фижмами, на их высоких, тщательно завитых напудренных прическах свет люстр играл, словно бледное солнце на присыпанных снегом елях.

Приход Марии-Антуанетты со свитой вызвал оживление. Танцующие пары остановились, кланяясь ей, когда она проходила мимо. Поскольку она направилась к своему месту, ей навстречу быстро пошла молодая женщина.

– А, вот и моя милая гардеробмейстерина, – радостно сказала дофина.

– Ваше высочество пришли так вовремя, – заметила герцогиня де Коссе. – Без вас этот праздник был унылым.

– Действительно, я вижу, что здесь не очень весело, – констатировала Мария-Антуанетта. – И вы сама, моя дорогая, выглядите печальной… Вы недовольны?

– Как я могу быть недовольной, имея счастье служить вам, мадам? – ответила герцогиня. – Однако я не могу не думать о моем муже.

– Герцог большой негодяй, – сурово заявила Мария-Антуанетта. – Иметь такую безупречную супругу, как вы, и оставить ее ради какой-то Дюбарри, потаскухи самого низкого пошиба… Он не заслуживает ни малейшего снисхождения.

В глазах госпожи де Коссе сверкнуло пламя.

– Ваше высочество и представить себе не можете, как я ненавижу эту женщину! Она отняла у меня мужа, он потерял из-за нее рассудок, он сохнет, я боюсь за его здоровье и жизнь.

– Как он не похож на моего, – прошептала Мария-Антуанетта. – Уж тот-то умеет себя пощадить и, если дело так пойдет и дальше, доживет до ста лет.

– Не понимаю, – с досадой продолжала герцогиня, – что есть в подобном существе такого, что сводит всех мужчин с ума. А король молчит!

– Он закрывает глаза, – сказала дофина, – но наберитесь терпения. Недалек тот день, когда герцог на коленях приползет к вам молить прощения за свои измены.

– Если б только ваше высочество оказались правы! Но я вижу госпожу де Пикиньи…

Молодая женщина подошла с хитрым выражением лица и лукавой улыбкой.

– Мы говорили о наших мужьях, – произнесла дофина. – Надеюсь, господин де Пикиньи не похож на них.

– Мой совсем другой человек, – призналась герцогиня. – Он знаток естественной истории и общается только с лягушками и пауками.

– Это более безопасно…

– Пусть ваше высочество не будет столь уверены. Он вбил себе в голову препарировать крыс и лягушек. А вдруг у него разыграется честолюбие и однажды утром, не говоря ни слова, он возьмет и сделает вскрытие мне, чтобы тоже препарировать?

Дофина рассмеялась:

– Господин де Пикиньи большой шутник…

В этот момент перед ней склонился стройный кавалер.

– Мадам, могу ли я надеяться на то, что вы окажете мне честь станцевать следующую кадриль со мной?

Мария-Антуанетта узнала прыщавое лицо герцога Шартрского. Откровения госпожи де Ламбаль вызвали в ней волну негодования.

– Благодарю, месье, – сухо ответила она, – я устала и предпочитаю посидеть…

Она отвернулась.

– Мы поболтаем с вами, госпожа де Пикиньи, – сказала она. – Это будет веселее…

– Ваше высочество не знает новость? – спросила молодая женщина, когда герцог Шартрский, зло блеснув глазами, удалился. – Мы, очевидно, увидим госпожу Дюбарри.

– Что? Она посмеет?

– Подобные твари очень наглы. В конце концов, утешимся надеждой, что она, быть может, оживит этот вечер новым чудом, вдобавок к тем, что уже совершила.

– Что вы хотите сказать? – спросила заинтригованная дофина.

– Первое чудо она совершила у короля, воскресив покойника.

– Очень смешно! А второе?

В глазах госпожи де Пикиньи сверкнул недобрый огонек.

– Оказывается, она умеет прыгать на огромную высоту, что и доказала, прыгнув из постели лакея в постель короля.

Мария-Антуанетта фыркнула в свой кружевной платочек. Когда же она подняла голову, увидела перед собой присевшую в реверансе бледную молодую женщину с тонкими чертами лица.

– Ах, мадам, – сказала Мария-Антуанетта, – я так давно вас не видела. Вы выздоровели?

Герцогиня Шартрская жалко улыбнулась:

– Ваше высочество очень добры, что интересуется моим здоровьем. Мне немного лучше, мои роды, как вы знаете, были тяжелыми, ребенок умер.

– Утешьтесь тем, что у вас будут другие дети. Хотела бы я сказать то же самое о себе. Но вы снова с нами, чем очень меня обрадовали. Вы знаете, что сегодня вечером причесаны лучше, чем богиня?

Мария-Антуанетта с завистью рассматривала прическу герцогини Шартрской, завитки и пряди, деликатно присыпанные голубоватой пудрой.

– Такой шедевр может сотворить лишь настоящий художник, – сказала она.

– Его зовут Леонар, – поведала герцогиня Шартрская. – Он новый куафер, которого мне рекомендовали.

– Не могли бы вы прислать его ко мне? – с жаром попросила Мария-Антуанетта. – Мой Ларсенёр в сравнении с ним просто приказчик из лавки…

– Я завтра же передам ему ваше желание, мадам, и он все бросит, чтобы примчаться к вам.

Мария-Антуанетта собиралась поблагодарить, как вдруг комната наполнилась ропотом. Вошла госпожа Дюбарри. Часть присутствующих бросилась к ней.

– Ах, вот она, великая прыгунья, воскрешающая мертвых! – громко произнесла дофина.

– Берегитесь, ваше высочество, – шепнула госпожа де Пикиньи, – с нею герцог Ришелье.

– Как он уродлив! – воскликнула Мария-Антуанетта.

– Сам он так не считает и в свои семьдесят пять лет не собирается складывать оружие. Чтобы сохранить свежий цвет лица, он каждый вечер кладет на щеки ломтики телятины. Эта кухня очень веселит его сына, герцога де Фронзака; когда он узнал про эту хитрость, воскликнул: «Черт побери! Я знал, что мой отец старый козел, но не знал, что он гримируется под теленка…»

– Хватит, моя милая, вы меня уморите до смерти! – воскликнула Мария-Антуанетта, заливисто хохоча.

Однако ее взгляд вновь обратился на госпожу Дюбарри.

– Вы видите, она даже не осмеливается на меня посмотреть, она боится, ее мучает нечистая совесть. Вы знаете, что она однажды сказала королю на мой счет? «Луи, берегитесь, эта рыжая малышка вполне способна позволить задрать себе подол где-нибудь в темном уголке!»

– Какая наглость! – воскликнула госпожа де Пикиньи.

– Это еще не все. Она утверждает, будто у меня большая ступня, жирные, мужиковатые бедра и сомнительной упругости грудь… О! Она мне за это заплатит! Можно подумать, что она совершенство! Вот вы, вы находите ее красивой?

– Она стареет. Я рассмотрела ее вчера при свете дня, кожа на лице увядает и вся усыпана конопушками.

– Я очень довольна. Это ей за рыжую малышку.

Женщины замолчали, погрузившись в созерцание пар, танцующих менуэт.

– Ваше высочество заметили графиню де Прованс? – спросила вдруг герцогиня.

– Действительно, я вижу там мою свояченицу. Она танцует, как слон.

В центре зала с трудом передвигалась молодая черноволосая женщина со вздернутым носом, ширина которой почти равнялась ее росту.

– Какой любопытный экземпляр, – продолжала Мария-Антуанетта, – со своей конской гривой и усами над верхней губой она напоминает дракона.

Госпожа де Пикиньи обнажила в язвительном смехе свои острые зубы.

– А взгляните на ее грудь, мадам. Корсет как будто выплевывает ее по причине несварения.

– Что не мешает ее мужу находить ее вполне по его вкусу.

– У него сохраняется пыл первой брачной ночи, – заметила госпожа де Пикиньи с тонкой усмешкой. – Если верить Месье[19], он вел себя в тот раз очень мужественно. «Четыре раза. Друзья мои, – объявил он на следующий день, – вы слышите: четыре раза я побывал под пологом наслаждения!» Решили поздравить его супругу с таким счастливым началом. «Но, месье, – ответила она графу д’Артуа, принесшему ей поздравления, – я не понимаю, что вы хотите сказать… Я совсем ничего не заметила…»

Со слезами на глазах Мария-Антуанетта задыхалась от хохота. Госпожа де Пикиньи, гордая своим успехом, обвела присутствующих веселым взглядом.

– Мне кажется, – сказала она, – у нас сегодня вечером большой выбор: все наши старые знакомые собрались. Не хватает только тетушек…

– Вы вовремя о них вспомнили. Вот они…

Вошли три дочери Людовика XV; все они были одеты по одной модели: длинный шлейф, прицепленный к талии, извивался вокруг вышитых золотом юбок; мантильи из черной тафты укутывали их до подбородка.

– Господи! – прошептала герцогиня. – Как они одеты!

– Вот дьявольская троица: Тряпка, Лоскут и Ворона, как их зовет отец… Королю нет причин гордиться этаким потомством!

– Тсс! – шепнула госпожа де Пикиньи. – Мадам Этикет…

Мария-Антуанетта замолчала. Госпожа де Ноай приближалась.

– Я сегодня не в настроении ее выслушивать, – сказала дофина.

В этот момент она заметила графа д’Артуа, прокладывавшего себе путь между группами гостей, и подала ему знак. Младший принц, быстрый, словно ящерица, тотчас подбежал к ней.

– Шарль, – игривым тоном обратилась к нему Мария-Антуанетта, – вы не пригласите меня на этот контрданс?

– Моя милая сестра, – ответил Артуа, – я ваш слуга, идемте…

– И ведите себя прилично, договорились? Не распускайте руки, мы не в лесу.

Госпожа де Ноай подошла как раз в тот момент, когда дофина, которую ее спутник незаметно щекотал, смешалась с парами, увлекаемыми музыкой.

Глава XIV. В лесу Фонтенбло

Запряженный одной лошадью кабриолет медленно катил по аллее, ведущей к Апремонскому ущелью. Лесом мягко и незаметно овладела осень с ее тихим ветерком и нежными улыбками неба. Колеса шуршали по опавшим листьям, устилавшим посыпанную мелким белым песком дорожку, и экипаж на мягкой подвеске покачивался между пучками пожелтевшей травы, одетыми в золото листвы дубами и полуоблетевшими березами. Иногда дорогу пересекал олень и убегал по освещенным солнцем полянам.

Мария-Антуанетта сидела рядом с графом д’Артуа, который держал поводья, предоставив лошади идти, как ей заблагорассудится. Приоткрыв рот, насупившись, принц, казалось, был занят мрачными мыслями. Дофина, наблюдавшая за ним, толкнула его локтем в бок:

– Эй, Шарль, вы мрачный, точно капуцин; сегодня утром вы скучный спутник.

Граф вздрогнул и посмотрел на невестку. Из-под голубого бархатного берета искрились под солнечными лучами глаза Марии-Антуанетты, а щеки под воздействием лесного ветерка приобрели перламутровую прозрачность.

– Господи! – воскликнул он. – Как вы хороши!

Молодая женщина рассмеялась:

– А поэтому у вас такой мрачный вид? Вы совершенно не галантны.

Артуа вздохнул:

– Повезло же этому чертову Берри жениться на такой женщине, как вы! Впрочем, всегда одно и то же: простакам все достается полной чашей.

Дофина грустно вздохнула:

– Вы ошибаетесь, мой дорогой, он еще не пробовал из этой чаши.

– Какая досада! – усмехнулся молодой человек. – Ах, Антуанетта, хотите знать, кто вы есть? В трех словах: жемчужина перед свиньей.

– Артуа! – воскликнула дофина. – Не будьте так грубы, прошу вас, и помните, что говорите о моем муже.

– И это ваша вина: знай вы латынь, я бы сказал вам эту истину на языке Вергилия. Почему так: моему брату дали в жены самую красивую принцессу Европы, а мне…

– Замолчите, Шарль, – жеманничая, остановила его Мария-Антуанетта. – Есть другие. Уверена, что вам найдут такую невесту, в которую вы влюбитесь настолько, что даже не будете смотреть в мою сторону.

Принц опустил голову и пробормотал:

– Кажется, уже нашли. И это самое печальное.

– Что? – воскликнула заинтересовавшаяся Мария-Антуанетта.

– Меня хотят женить, – сообщил подавленный Артуа. – Я вчера узнал… Дурная новость… Эту штуку придумали мерзавцы д’Эгийон и Мопу… Укрепить союзы! У них это выражение не сходит с губ, лучше б они проявляли такую же заботу о сиськах своих жен и любовниц.

– А на ком вас хотят женить?

– Кандидатка еще не выбрана окончательно, но говорят о сестре графини де Прованс.

– А какая она? Хорошенькая?

– Я со вчерашнего дня изучаю «Королевский альманах», чтобы узнать. Вот она: ребенок ростом четыре фута шесть дюймов; аппетитный кусочек, как вы видите! Да я потеряю ее в своей постели… Ничего спереди, ничего сзади. Нос длинный, глаза косят…

– И всё?

– Танцует, как корова… Вам этого мало? Хорошую жену я получу! Наше несчастье, Антуанетта, будет похожим, поскольку, полагаю, Берри не утомляет себя проявлениями доказательств любви к вам.

– Доказательств? Друг мой, я не претендую на множественное число, мне вполне достаточно единственного.

– Какая скромность! – с горечью прокомментировал Артуа. – Подумать только, что мой брат целыми днями торчит в кузнице, возясь с замками, но оставляет нетронутым тот, что является шедевром, драгоценностью…

Мария-Антуанетта бросила на собеседника лукавый взгляд:

– Может быть, все дело в том, что он еще не сумел выковать ключ к нему?

Артуа так подпрыгнул в кабриолете, что испугавшаяся лошадь побежала галопом.

– А если этот ключ предложу вам я? – спросил он.

– О, Шарль! – воскликнула дофина, покраснев до ушей. – Что вы осмеливаетесь мне предлагать!

– Вполне разумную вещь, моя красавица… Поразмыслите, ведь это же вы декламировали мне четверостишие Жантиль-Бернара:

Будем жить в этом маленьком пространстве,

Достаточно большом для всех наших желаний;

Для счастья надо так мало места!

И пусть Бог никогда не меняет это.

Будьте спокойны, Антуанетта, вам не придется жаловаться на жильца, которого я вам рекомендую.

В этот момент коляску резко дернуло, лошадь споткнулась и остановилась как вкопанная.

– А, вот и ущелье, – сказала молодая женщина.

Самое время! Открывшийся пейзаж был достаточно интересным, чтобы отвлечь их от принявшего опасный оборот разговора. Круто вниз уходил отвесный обрыв. Лес, словно испугавшись, не приближался к его краям. Ни деревца, ни травинки, ни птичьего крика, лишь хаотическое нагромождение чудовищных скал, насколько хватало взгляда, висящая над ними мертвая тишина и яркое солнце.

Под впечатлением от вида этой пустыни Мария-Антуанетта прижала руки к груди.

– Господи! – произнесла она. – Можно подумать, что видишь ад.

Граф д’Артуа молчал, мысленно проклиная излишне живописную природу.

– Как я люблю этот лес! – продолжала дофина. – В нем чувствуешь себя свободной. Как подумаю, что скоро придется возвращаться в Версаль и запереться там на всю зиму… Если бы вы знали, Шарль, как я скучаю!

Молодой человек трижды облизал губы, что говорило о его глубокой задумчивости.

– Правда? – спросил он. – В таком случае доверьтесь мне, я беру на себя обязанность развлекать вас.

– Надеюсь, вы станете мне предлагать только благопристойные развлечения…

– Черт побери! Даже ангел счел бы их невинными… Я задумал устроить в Версале маленький театр, мы будем разыгрывать там комедии.

– Но для этого понадобятся декорации и костюмы.

– Ни о чем не беспокойтесь, Антуанетта, я все беру на себя… Теперь другой вопрос: вас порадовала бы поездка в Париж?

Глаза дофины заблестели от предвкушения.

– В Париж? Да я уже несколько месяцев умираю от желания съездить туда! Как-то раз я попросила у короля дать разрешение; госпожа де Ноай не возражала, но мадам Аделаида сделала все, чтобы мне помешать.

– Ничего! – заверил Артуа. – Обойдемся без позволения Вороны и прочих тетушек. Как только мы вернемся, я повезу вас на бал-маскарад.

– Вы хотите, чтобы я отправилась с вами ночью, одна? Вы с ума сошли, Шарль! Вы прекрасно знаете, что это невозможно. А мой муж?

– Берри нам не помешает. Вечером, который мы назначим для вылазки, вы переведете стрелки часов на час вперед, и мы устроим так, что этот муж, любитель вина, выпил на одну бутылку бургундского больше, чем обычно. В десять он уже будет храпеть. Вы выйдете из ваших апартаментов; я буду ждать вас в наемном экипаже, который галопом домчит нас до павильона Флоры в Париже. Там уже будут готовы маскарадные костюмы, например серое домино и костюм швейцарской крестьянки для вас.

– Я бы предпочла что-нибудь другое, – заметила Мария-Антуанетта. – Это слишком банально…

– Тогда пускай вы будете цыганкой в черном парике… Затем мы отправимся к Добервалю.

– Кто это такой? – спросила заинтригованная молодая женщина.

– Танцор из Оперы, который дает у себя, в своих салонах, самые галантные в Париже маскарады. Их посещает лучшее общество. Вы разучите там чакону и куранту, мы весело поужинаем. Ах, моя дорогая, даю вам слово, что и самая глубокая меланхолия не сможет устоять перед таким лечением…

Мария-Антуанетта, порозовевшая от приятного сюрприза, молчала. Артуа видел в глазах молодой женщины огонек искушения, который он в ней зажег. Он начинал узнавать свою невестку и понимал, что она совершенно не способна сопротивляться предложению, из которого может извлечь удовольствие для себя.

– Главное, ничего не бойтесь, – сказал он. – Мы вернемся до рассвета, и никто не заметит вашего отсутствия…

– Ах, Шарль, – ответила Мария-Антуанетта, – мне кажется, мы созданы, чтобы понимать друг друга… Я подумаю… Вы мне напомните об этом снова.

Артуа понял, что настаивать – значило бы совершить ошибку. Он посмотрел на часы.

– Моя красавица, – объявил он, – пора возвращаться в замок.

Он натянул поводья, и лошадь развернула коляску.

– Шарль! – взмолилась Мария-Антуанетта, – позвольте управлять мне, сейчас моя очередь.

– Нет, – ответил принц, – не здесь, вы нас опрокинете в пропасть. Позже, на дорожке…

– И вы еще читаете мне мораль, чудовище! Подвиньтесь!

Молодая женщина решительно схватила вожжи и ударом хлыста погнала лошадь галопом.

– Черт подери! – воскликнул Артуа, цепляясь за край. – Я вижу, в один прекрасный день королевская колесница окажется в надежных руках!

Кабриолет, раскачиваясь и подпрыгивая, несся к Фонтенбло, вздымая тучи пыли…

Глава XV. Художник: Леонар

Закутавшись в батистовый пеньюар с широкими малинскими кружевами, Мария-Антуанетта сидела перед зеркалом. Рядом с ней, на столике, накрытом газовой тканью, теснились баночки с помадами, тенями и магическими эликсирами в драгоценных флаконах.

– Госпожа де Мизери, – сказала она, – пригласите господина Леонара.

Первая горничная вышла, и почти сразу же на пороге появился молодой человек. Несмотря на то что в одной руке он держал небольшой кожаный чемоданчик, а в другой – широкополую шляпу с золотым галуном по краям, он исполнил поклон в самом изысканном стиле.

– Вы великолепны, Леонар! – воскликнула дофина. – Повернитесь, чтобы я вас лучше рассмотрела.

Парикмахер, улыбаясь, подчинился. В парике, с живым взглядом, высокий, стройный, с прямыми ногами, Леонар был красивым мужчиной. На нем был жемчужно-серый камзол, черные шелковые кюлоты, галстук, умело выложенный красивыми складками. На боку висела шпага со стальным эфесом.

– Право же! – сказала Мария-Антуанетта. – Вас можно принять за какого-нибудь маркиза!

– А разве волосы вашего высочества не выдали мне соответствующих грамот? – произнес Леонар, скромно потупив глаза.

– О, сегодня утром вы переполнены парикмахерской гордыни, надо воспользоваться этим моментом! – воскликнула молодая женщина. – Я очень нуждаюсь в ваших услугах. Сегодня вечером я с дофином и моими деверями иду в Оперу на представление «Пирам и Фисба». И вы должны сделать меня красивой.

– Ах, мадам, – сокрушенно вздохнул парикмахер, – природа так постаралась, что на мою долю не осталось практически ничего.

– Ну вы и льстец! Ладно, делайте, как сочтете нужным, я должна иметь вид лукавый и кокетливый, однако сохраняя величие… Итак, что вы мне предложите?

– Что скажет ваше высочество, если я вплету ленточки, как на прошлой неделе?

– Вы снова хотите разместить у меня на голову дюжину локтей розового газа? Вы неразумны, Леонар. Идея была замечательной, согласна, но теперь все кинулись ей подражать. Я хочу нечто более оригинальное.

– Может быть, ваше высочество предпочитает, чтобы я сделал вам прическу феи с изумрудами, жемчужинами и цветами, распускающимися между локонами волос? Я бы выложил вокруг вашей головы гирлянду из золотых звезд, соединенных незаметной тонкой проволокой, и…

– Какая сложная механика! Нет, я была бы похожа на комедиантку… Леонар, неужели вас покинуло вдохновение?

Уязвленный парикмахер с достоинством распрямился.

– Меня, мадам? Меня вдохновляет всё, весь мир, у меня в голове множество идей. Я черпаю их в политике и любви, в героизме наших солдат и моряков, в покое полей и сотрясающих мир катастрофах. Если бы сегодня Неаполь поглотила земля, завтра же… Да что я говорю?! Сегодня же вечером я создал бы прическу «Землетрясение». Мой гребень так внимательно следит за событиями, что, по мнению многих, опережает их. Да позволит ваше высочество привести один пример: астрономы возвещают приближение кометы… едва она появится, как все мои клиентки будут причесаны а-ля комета: светлые локоны и огненные ленты…

– Так чего же вы ждете, любезный, чтобы причесать меня так? – воскликнула Мария-Антуанетта.

– Мадам, – серьезно ответил Леонар, – боюсь, опережать события – это дурной вкус. Но у меня есть другие идеи. Ваше высочество не желает перья?

– Перья? – прошептала дофина. – Возможно… В общем, делайте на ваш вкус, Леонар, но я хочу прическу, которая всех удивит и, главное, которая мне пойдет.

– Положитесь на меня, мадам, я поработаю умом столько же, сколько завивочными щипцами… Госпожа де Мизери, будьте добры, принесите мне белые перья, самые большие, самые густые, какие только сможете найти.

Он быстрыми ловкими движениями разложил на столе свои инструменты, разжег горелку и положил на нее щипцы. Когда ему принесли перья, он на мгновение застыл, призывая вдохновение, и вдруг его руки начали летать вокруг головы дофины, словно птицы. Он завивал локон, вплетал ленту, извлекал из шкатулки сапфир или изумруд и изучал его свечение в волнах волос.

– Да простит меня ваше высочество, – неожиданно сказал он, – но для меня счастье и удовольствие причесывать вас… Только что я завивал Мадам[20], волосы у нее толстые, жесткие и непослушные, а ваши! Ах, какая мягкость! Какая легкость! Какие отблески! Мне кажется, что я работаю с золотой пеной… Это райское вознаграждение после испытаний чистилища…

– Чума вас побери! – бросила польщенная дофина. – Вы говорите как поэт.

Леонар пощелкивал над головой клиентки своими ножницами, блеск которых создавал возле ее лба своего рода нимб.

– Ваше высочество произнесли главное слово. Искусство причесывать дам – это свободное искусство, такое же, как поэзия, музыка или стратегия; мой гребень – это смычок виртуоза, шпага военачальника, перо, которым Расин писал свои шедевры… Мадам, мадам, настоящий мастер-куафер рождается раз в сто лет. Легро и – избави меня боже от злословия в его адрес – сам ваш Ларсенер – не более чем заурядные ремесленники. Они используют отвратительные сочетания цепочек, крючков и лент, их прически карабкаются вверх и ломаются. А мои, мадам, устремляются в небо, я даю им крылья! Я считаю, что они являются продолжением души, выражают меланхолию или легкость, томность или побеждающую дерзость. Мои щипцы для завивки – тоже оружие Амура…

– Знаете, Леонар, вы не страдаете излишней скромностью, – заметила Мария-Антуанетта, которую забавляли эти речи.

– Может ли ваше высочество назвать мне имя куафера, который на моем месте не почувствовал бы законную гордость? Я пудрил и завивал всю Францию; в Париже самые хорошенькие головки Оперы, «Комеди Франсез» и Итальянской комедии доверяли мне; я способствовал известности мадемуазель Клерон, мадемуазель Гиймар, а мадемуазель Софи-Арну сама приходила умолять меня…

– А мужчины? – с любопытством спросила дофина. – Их вы тоже завиваете?

Леонар махнул рукой, словно далеко от себя отгоняя эту зловредную породу.

– Мужчин я тоже причесываю, но другим манером.

Мария-Антуанетта рассмеялась, что, похоже, мешало куаферу, который в данный момент выстраивал конструкцию из волос молодой женщины.

– Кстати, Леонар, – спросила дофина, – вы достали рецепт белил для лица для меня?

– Они в моем саквояже, мадам, это секрет мадемуазель Кошуа; он творит чудеса: вишня, мед, камедь, растолченные улитки. Я сообщу вам пропорции, очень важно, чтобы улитки были вскормлены на листьях латука.

– Мне вас послало небо; скоро я не смогу без вас обходиться. Я добьюсь выделения для вас маленькой квартирки здесь, в Версале.

– Ваше высочество слишком добры, – ответил покрасневший от удовольствия Леонар. – В такой близости от солнца красоты из-под моих пальцев будут выходить настоящие шедевры из волос.

Он отступил на несколько шагов и прищурился, оценивая свою работу:

– Пусть ваше высочество наберется терпения… Немного пудры, и я закончу.

Для того чтобы пудра не попала в глаза, Мария-Антуанетта прикрыла лицо большим картонным рожком, а Леонар напудрил ей волосы. Белое облако заполнило комнату, в одно мгновение все покрылось белым.

– А теперь, мадам, – сказал он, – позвольте мне предложить вам мушку. Всего одну. Мне кажется, она напрашивается сама. Ваше высочество предпочитает «галантную особу», «кокетку» или «любительницу поцелуев»?

– Приклейте мне лучше «страстную особу».

Леонар кончиками пальцев зацепил мушку из золотой с эмалью коробочки и ловко прилепил ее в углу левого глаза.

– Вот, – сказал он. – Ваше высочество может полюбоваться на себя.

Мария-Антуанетта наклонилась, но то, что возвышалось у нее на голове, не умещалось в зеркале; ей пришлось опуститься на колени, чтобы полностью увидеть голову, которая от подбородка до верхушки прически имела длину в добрый локоть.

– Но вы же построили у меня на голове целую пирамиду! – воскликнула она. – Не боитесь, что она окажется слишком высокой?

– Высокой? – с презрительной гримасой переспросил Леонар. – Да завтра же сотня придворных дам станет носить еще более дерзкие прически. Ваше высочество, именно высота и составляет оригинальность этой конструкции… Возможно, никогда прежде в вашем высочестве не было столько величия и величества…

– Вы надо мной насмехаетесь, Леонар?

– Я абсолютно серьезен, мадам, как и сейчас, говоря, что газеты несколько дней будут обсуждать эту прическу как главное событие.

Мария-Антуанетта, уже успокоившись, смотрелась в зеркало с все возрастающим удовлетворением.

– Вы правы, – признала она. – Эти три белых пера сбоку, закрепленные большим рубином посреди розового бутона, образуют удачную комбинацию, все здесь мне кажется совершенным и чудесно задуманным… А вот и мой муж, я спрошу его мнение.

Вошел дофин. Мария-Антуанетта бросилась к нему. При этом движении перья задели подвески люстры, издавшие хрустальный звон.

– Взгляните на меня, Луи. Что вы скажете о моей прическе?

Дофин быстро моргнул и взглянул на прическу жены светло-голубыми глазами.

– Хм! – ответил он. – Вы отлично знаете, Антуанетта, что я не разбираюсь в этих ваших штучках.

– Правда, очаровательно? Это мне соорудил Леонар, вот он, кстати. И у него на это ушло всего-навсего каких-то два часа…

– А! Так это вы Леонар? – спросил принц, меряя куафера взглядом.

– К вашим услугам, монсеньор! – пробормотал, похолодев, молодой человек.

– Я бы предпочел видеть вас, юноша, в рядах французской гвардии. Это более почетное занятие. Чем завивать и расчесывать локоны, вы, такой высокий и сильный, могли бы при случае хорошенько начесать врагам морды.

Дофин разразился грубым смехом, развернулся и, довольный собой, вышел.

Леонар обратил к небу глаза, полные мольбы.

– Святой Лен, – прошептал он, – небесный покровитель куаферов и цирюльников, сделай так, чтобы этот принц никогда не царствовал!

Глава XVI. Проходят месяцы

Теперь одна лишь Мария-Антуанетта осмеливается противостоять госпоже Дюбарри. Она поклялась никогда не говорить ей ни слова и не упускает случая ее задеть. Между ними идет глухая борьба с интригами и словесными колкостями, привносящая во дворец военную атмосферу.

При каждом унижении, устроенном его воспитанницей королевской любовнице, посол Мерси прибегает, словно пожарный, на место возгорания. Он рвет на себе волосы и умоляет. О чем она думает? В Европе назревают важные события. Англия и Пруссия стараются завоевать симпатии госпожи Дюбарри. Что станет с Австрией, лишившейся поддержки Франции? Мария-Терезия мечет громы и молнии в Шёнбрунне, посол в отчаянии бросается к дофине. Неужели она хочет погубить свою родину?

Наконец Мария-Антуанетта, сломив гордыню и преодолев отвращение, в первый день нового, 1772 года, при большом выходе придворных дам, роняет, проходя мимо фаворитки:

– Сегодня в Версале много народу…

Двор тотчас приходит в лихорадочное возбуждение. Госпоже Дюбарри кажется, что это заговорил с небес ангел. Людовик XV, не помня себя от радости, чуть ли не молится на Антуанетту.

Самое время. Приходят известия, что Пруссия, Россия и Австрия вонзили свои когти в Польшу и рвут ее на части. Что делать Франции? Обнажить шпагу в защиту давней союзницы? Кое-кто надеется на такой поворот событий, польский король Станислав-Август просто убежден в нем. Но разве Людовик XV может начать войну против Австрии и тем самым заставить плакать свою любимую внучку, которая так мила с госпожой Дюбарри? Франция оплакивает – совсем тихо – несчастья Станислава, но не делает ни одного ружейного выстрела. Банальная фраза, произнесенная семнадцатилетней молодой женщиной, решила судьбу четырех миллионов поляков.

Радость дофины была бы полной, если бы одержанный успех не имел для нее горького привкуса. Посол Франции в Вене, принц де Роган, этот странный прелат, посещающий злачные места чаще, чем церковные службы, посмел написать герцогу д’Эгийону:

«Я действительно видел, как Мария-Терезия оплакивает беды разделенной Польши; но эта государыня опытна в искусстве быть непроницаемой; мне кажется, она умеет плакать по заказу: в одной руке у нее платок, чтобы вытирать слезы, а в другой меч, чтобы оставаться третьей державой – участницей раздела».

Д’Эгийон зачитал это письмо Дюбарри; фаворитка, желая позабавить короля, процитировала его Людовику XV во время интимного ужина с ним. На следующий день весь Версаль знал его содержание наизусть. Ознакомившись с ним, Мария-Антуанетта содрогнулась от негодования и гнева.

– Этот Роган негодяй! – воскликнула она. – Осмелиться так написать о моей матери! О, рано или поздно он мне за это заплатит! Дорого заплатит!

Это было твердое решение. Правда, она уже не ребенок. Все согласны, что она растет и формируется. Она становится более рассудительной, и ее уже не нужно упрашивать носить корсет или чистить зубы; она полюбила наряжаться и теперь требует большего разнообразия в своих туалетах. Скоро, с помощью Розы Бертен, ее гардероб оказывается забит, а кошелек пуст. Когда у нее не остается ни единого экю, чтобы купить хоть локоть тафты, она обращается с просьбой к королю. Госпожа Дюбарри, узнав об этой просьбе и надеясь, что ее жест оценят, высказывается за то, чтобы ее удовлетворить. Отныне дофина будет получать 96 тысяч ливров в свою личную шкатулку.

Однако Мария-Терезия в Вене обеспокоена и взволнована. Пармская инфанта Мария-Амалия беременна, беременна также и Мария-Каролина, королева Неаполитанская. Когда же Мария-Антуанетта последует примеру своих сестер? Неужели она бесплодна? К счастью, императрица знает, в чем дело, знает, что причина в дофине. Она умоляет дочь проявить немного тепла, чтобы разморозить этого принца, чье целомудрие вызывает скандал и ставит под угрозу будущее трона. Ничего не происходит, любовь остается для него книгой на незнакомом языке. Ночь существует, чтобы спать, день – чтобы класть кирпичи, слесарничать и охотиться на оленей… «Дорогая матушка, – пишет Мария-Антуанетта, – уверяю вас, что, со своей стороны, не пренебрегаю своими обязанностями».

Все же разочарованная в душе, Мария-Антуанетта ищет вокруг себя средства забыть об этом оскорбительном пренебрежении. Рядом граф д’Артуа, изобретательный, острый на язык весельчак. Его общество очаровательно, и ради него вполне можно стерпеть со стороны Артуа некоторые излишне вольные ласки, которые порядочной даме стоило бы пресечь. Когда речь заходит о балах, прогулках по суше или воде, ночных вылазках пешком, на лошади или в экипаже, Артуа все организовывает и предусматривает.

Он сдержал обещание и создал в Версале, на чердаке, маленький театр. Он был там поочередно актером, декоратором, рабочим сцены. Граф и графиня де Прованс, Мария-Антуанетта и господин Кампан образовали труппу. Дофин был единственным зрителем: его сажали в кресло и позволяли выражать удовлетворение, хлопая по своей шляпе. Вдруг посреди какой-то сцены актеры останавливались из-за странного шума. Что это: свист или аплодисменты? Ни то ни другое. Монсеньор дофин храпел.

Но господин де Мерси убеждает Марию-Антуанетту отдавать предпочтение более подобающим августейшим особам развлечениям. Дофине пора показаться своему народу; уже завтра она может стать королевой, и подданные должны знать ее, заранее подготовиться к радости иметь ее государыней. Тогда молодая женщина просит у Людовика XV разрешения посетить Париж, и 8 июня 1773 года дофин и дофина въезжают в столицу при ликовании народа. Вечером, на балконе, нависающем над террасой Тюильри, старый маршал де Бриссак говорит Марии-Антуанетте, указывая на площадь, улицы и окна, где теснится выкрикивающая ей здравицы толпа:

– Мадам, там двести тысяч влюбленных в вас…

Так события показывают дофине меру ее власти. Она отправляется в Оперу, в «Комеди Франсез», в Итальянскую комедию; посещает Салон и показывается на ярмарочных празднествах. Повсюду ее встречают крики «виват!». Опьяненная восторгами зевак, она мало-помалу начинает обретать уверенность в себе и высвобождаться из-под влияния тетушек, недовольно смотрящих на то, что она избавляется от их опеки, бывшей полезной для их политики. В это же самое время госпожа де Ноай в отчаянии констатирует, что ее авторитет тает, словно кусок масла на раскаленной сковороде…

И наступает 1774 год… судьба Марии-Антуанетты определяется.

Глава XVII. Первая встреча

Был понедельник, начало января, пять часов. Дофина только что открыла бал, который давала у себя в апартаментах каждую неделю по пятницам. Общество было немногочисленным, но избранным. Дофин, прислонившись к консоли, смотрел большими близорукими глазами на танцующие пары. Заплывшие жиром граф и графиня де Прованс подпирали стенку. Мадам, красная, как огромная редиска, задыхалась в своем корсете; неподалеку от нее ее муж отпускал пересыпанные латинскими фразами остроты, которым вежливо улыбались граф Эстергази и герцог де Куаньи. В углу салона Артуа дразнил старую даму, отвечавшую ему со смехом, вскриками и ударами веером.

– Милая моя, – шепнула Мария-Антуанетта госпоже де Ламбаль, наклонившись к ней, – посмотрите на моего деверя. Он все еще терзает бедную герцогиню де Шон.

– Не волнуйтесь, мадам, – ответила принцесса, – она достаточно остроумна, чтобы защитить себя.

– Надо ее поздравить с предстоящим бракосочетанием, – заметила дофина. – Вот ведь история! Я чуть не плакала… Как вы знаете, старая дура упрямо хочет выйти за господина де Жиака, моего сюринтенданта[21], никак не желает отказываться от этой идеи… ей шестьдесят, ему – тридцать…

– Ну, это-то ее беспокоит меньше всего. Она рассказывает каждому, кто желает ее слушать, что для простолюдина герцогине всегда тридцать лет…

Мария-Антуанетта улыбнулась, но тут же тяжело вздохнула:

– Мне не нужно это осложнение в моем доме в тот самый момент, когда ходят слухи о скором визите моего брата Иосифа.

– Император собирается приехать?

– По последним известиям, его путешествие откладывается. Конечно, я буду счастлива его увидеть, но…

– Вы его боитесь?

– Он очень строг, милочка, настоящий моралист! Будет все критиковать, назовет меня безалаберной, ленивой, необразованной…

– Вы больше не ребенок, мадам, вы сможете ему ответить. Кроме того, слухи расскажут ему, как вас любит народ. Успокойтесь, парижане не забыли, что вы сделали для жертв пожара, разрушившего Отель-Дьё[22]; только и разговоров, что о вашей щедрости к крестьянке, чей муж погиб на охоте и…

Дофина больше не слушала. Вот уже некоторое время внимание ее было приковано к одинокому молодому человеку, стоящему возле двери. Ему не было и двадцати, он держался без аффектации, был высок, строен, с гордо посаженной на широкие плечи головой, с тонкими чертами лица. Густые брови подчеркивали блеск его прозрачных глаз. Рот с тонкими губами был маленький, нос прямой, цвет лица матовый, но при этом с румянцем. Ни один из присутствующих мужчин не мог сравниться с ним красотой и благородством осанки.

– Кто этот молодой господин? – спросила Мария-Антуанетта госпожу де Ламбаль.

– Граф Аксель Ферзен, мадам; мне кажется, господин Крейц, посол Швеции, собирался просить оказать честь представить вам его.

– Он очарователен. Что вы о нем знаете?

– Его отец, фельдмаршал, является в Швеции лидером партии «шляп»[23], в его лице Франция имеет преданного друга, тем более что он тринадцать лет прослужил в королевской армии…

– Стало быть, он вправе ожидать, что его сыну окажут наилучший прием, – заявила дофина.

Через мгновение молодой швед, в голубом камзоле, подшитом мехом и украшенном позолоченными пуговицами, изящно подошел к дофине.

– Рада с вами познакомиться, господин Ферзен, – сказала Мария-Антуанетта. – Мне рассказывали много хорошего о вашей семье, и я знаю, что вы любите Францию.

– Мадам, – серьезно ответил граф, – эта любовь не должна вас удивлять; в моей матери течет французская кровь; один из ее предков, барон де Ла Гарди[24], некогда находился на службе у Дании…

– Следовательно, вы немного наш, месье, с чем я вас и поздравляю. Вы впервые в Париже?

– Да, я здесь всего несколько дней, мадам. Я покинул Швецию четыре года назад; отец отправил меня в заграничное путешествие для получения образования и подготовки к профессии военного. Я уже посетил Пруссию, Швейцарию и Италию… Сюда я приехал из Милана…

– И долго вы намерены у нас пробыть?

– Еще не знаю… возможно, что вскоре уеду в Лондон.

– Какая же вы перелетная птица! – со смехом заявила Мария-Антуанетта.

Она с любопытством рассматривала собеседника. Он не был похож ни на одного из тех мужчин, с кем она общалась, не пытался выставить напоказ свои достоинства, не рассыпался в комплиментах. Он был не по годам серьезен, оставался спокойным, сдержанным, как бы отстраненным от самого себя. Он произносил банальные вещи медленно, словно спотыкаясь на отдельных словах, и голос его звучал жестче из-за северного акцента, однако молодая женщина испытывала тайное удовольствие от того, что слушала его.

– И вам здесь не скучно? – спросила дофина с лукавой ноткой.

– Где бы я нашел для этого время, мадам? – ответил Ферзен. – Граф Крейц очень добр ко мне и изо всех сил старается меня развлекать. Он уже водил меня к испанскому послу и к госпоже де Брионн; так что от нехватки общения я не страдаю.

– И все же, – произнесла Мария-Антуанетта, – я надеюсь, что до вашего отъезда мы снова увидим вас здесь. Приходите на мою игру…

Ферзен понял, что разговор окончен.

– Ваше высочество слишком добры, проявляя ко мне такой интерес, – произнес он, кланяясь.

И с высоко поднятой головой, изящным шагом удалился так же неспешно, как подошел.

Мария-Антуанетта повернулась к госпоже де Ламбаль:

– Что вы скажете об этом молодом шведе, моя милая?

Принцесса покачала головой:

– Он слишком красив, чтобы когда-нибудь стать счастливым.

– Чума! Тереза, что-то вы слишком мрачны сегодня! – прошептала дофина.

Сама же она, напротив, ощущала прилив необычной легкости. Это было нечто вроде скрытого расцвета, зарождения в сердце чего-то неизвестного, чья странная власть, выплескиваясь из нее, делала свет люстр ярче, воздух свежее, а игре скрипок придавала особую душевность.

И вдруг она вздрогнула. Стоя на своем месте, Ферзен не сводил с нее глаз, точно хотел запечатлеть в памяти улыбавшееся ему очаровательное лицо. На мгновение их взгляды встретились через шорох шелковых одежд танцующих, среди звуков музыки. Мария-Антуанетта отвернулась.

– Шарль, – обратилась она к проходившему мимо графу д’Артуа, – пригласите меня на эту чакону!

И, полуприкрыв от удовольствия глаза, она понеслась среди других пар, сопровождаемая огнем светлых глаз, не отрывавшихся от нее. Она танцевала легко, как в свете занимающегося ясного дня.

Глава XVIII. Смерть Людовика XV

Предзнаменования предсказывали приближение важных перемен. Во время Великого поста два проповедника сделали громкие объявления. Метая молнии в церковь, склонившую голову перед сильными мира сего, они без страха на публике намекнули на развратную жизнь, которую вел король. Их пламенные речи сулили грешнику настежь распахнутые двери ада, в котором жарятся те, кто при жизни слишком предавался похоти.

Людовик XV с ужасом почувствовал на своем лице горячее дыхание демонов. В течение нескольких дней фаворитка и ее клиентела прятались, дрожа, как прячется курица, когда сильный ветер вздыбливает ее перья.

И вот предупреждения становятся еще явственнее. После ужина у госпожи Дюбарри король увидел, как господин де Шовлен, один из дворян его свиты, рухнул и умер прямо у него на глазах. Вскоре после этого дофин, проходя через одну из зал Версаля, оказался очевидцем странного явления: портрет его деда внезапно сорвался со стены и упал изображением на пол.

Тогда Людовик XV догадался о невидимом присутствии рядом с собой смерти. Чтобы спастись от незримой опасности, он побежал, подобно преследуемому животному, которое петляет, чтобы сбить охотников со следа. Сегодня он в Версале, завтра в Ла-Мюэт; он переезжает из Бельвю в Шуази, а из Шуази в Сент-Юбер…

27 апреля 1774 года он просыпается в Трианоне с болью в голове и ломотой в теле. Тем не менее отправляется на охоту, возвращается сильно уставшим и ложится в постель. Ночью у него начинается жар. Примчавшаяся госпожа Дюбарри сразу же вызывает королевского врача. Ле Монье осматривает больного и оптимистично заключает, что это простое недомогание, без осложнений.

Однако на следующий день королю не становится лучше. Срочно зовут первого хирурга. Ла Мартиньер озабоченно хмурится. «Сир, – говорит он, – болеть следует в Версале». Монарха перевозят во дворец, где укладывают в постель и делают кровопускание. Тем не менее его состояние ухудшается.

Фаворитка и д’Эгийон вызывают из Парижа своих личных врачей, Бордё и Лорри; к Лассону, доктору Марии-Антуанетты, также обратились за консультацией. Теперь их собралось в спальне короля четырнадцать: шесть врачей, пять хирургов и три аптекаря. Все по очереди осматривают королевский язык и щупают пульс. Наконец консилиум приходит к заключению: Людовик XV болен катаральной лихорадкой.

Ла Мартиньер велит вторично пустить кровь и сообщает, что операция будет проделана снова на следующий день. При этих словах монарх выражает сомнение.

– Третье кровопускание меня ослабит, – говорит он. – Нельзя ли обойтись без него?

Доктора советуются с д’Эгийоном и госпожой Дюбарри. Третье кровопускание требовало предварительной исповеди и приобщения Святых Тайн. То есть в королевскую спальню должен был войти субъект с тонзурой и изгнать фаворитку во имя спасения души больного. Госпожа Дюбарри и первый министр, на мгновение растерявшиеся, берут себя в руки: они готовы на все, лишь бы избежать катастрофы.

Доктора – люди с большими возможностями и умением совмещать интересы больных и их окружения. Они просто сделали второе кровопускание более обильным, вот и всё. Ла Мартиньер взял ланцет и выпустил из Людовика XV четыре паллеты крови.

Но температура повышается, боли в голове усиливаются, а врачи остаются беспомощными перед болезнью, которую они не могут определить. Наконец, 29 апреля, около десяти часов вечера, на лице короля появляется сыпь. Присутствующие в ужасе переглядываются. Это оспа!

Госпожа Дюбарри и д’Эгийон хотели бы сохранить новость в тайне, но она вырывается на свободу, носится по дворцу, зажигает все умы. Версаль становится похожим на улей, на который вдруг наступили. Два лагеря, «дюбарристы» и «антидюбарристы», мобилизуются и готовятся к схватке. Первые надеются на близкую победу, вторые верят в божественные перемены.

Арбитр в схватке – жизнь короля, ставка в игре – верховная власть, поле битвы – спальня. Известие о болезни заставляет бежать на дальнее расстояние тех, кто не заинтересован напрямую в торжестве той или другой партии; для вождей настал час играть главные роли…

Дочери короля тотчас примчались к отцу. Мария-Антуанетта предложила присоединиться к ним, но ее удаляют, как и дофина, из страха перед заражением. Несмотря на изложение консилиумом опасности, которой они подвергаются, Аделаида, Софи и Виктуар тверды в своем решении. Их поддерживает дочерняя любовь. Весь день они находятся в спальне, где установили закон добродетели. Однако вечером им приходится уступать место госпоже Дюбарри, которая располагается возле изголовья больного на ночь.

Тело короля начинает источать зловоние, но молодая женщина умеет побеждать отвращение; если бы ее ласки и улыбки могли исцелить Людовика XV, он был бы уже спасен. Но ничто не может помочь монарху справиться с врагом, прокравшимся в его изношенную излишествами плоть. По ночам фаворитка, склонившись над распухшим лицом царственного любовника, с отчаянием и бессилием наблюдает за продвижением или отступлением болезни, предвестниками ее триумфа или краха.

Идут дни. 30 апреля врачи решают прижигать язвы, а в Париже, в помощь науке, устраивают публичные молебны. Все бесполезно: Людовик XV слабеет и слабеет. До сих пор от него удавалось скрывать название болезни, но симптомы ее становятся настолько очевидными, что он сам называет ее, и врачи не осмеливаются ему лгать.

Оспа! Он закрывает глаза, и вдруг в его уже замутненном мозгу возникает видение, полное языков пламени. Смерть! Ад! Эти два слова пожирают вокруг него все, что еще осталось от мира.

Он собирает последние силы и приказывает позвать свою любовницу, с которой долго беседует, после чего она выходит, шатаясь и сотрясаясь от рыданий. Герцог д’Эгийон, в свою очередь, пропущен в королевскую спальню и получает приказ отвезти фаворитку в Рюэй, в двух лье от Версаля, в свой загородный дом.

Надо подчиняться. В лагере госпожи Дюбарри царит паника, в лагере дочерей короля и Марии-Антуантты ликование. Однако д’Эгийон еще не сдается. Партия не проиграна; проходит слух, что в состоянии короля наступило улучшение, и кареты придворных тотчас устремляются в Рюэй.

Дофин и дофина наблюдают за драмой издалека, но, похоже, события мало-помалу выдвигают их в актеры первого плана. В зависимости от улучшения или ухудшения состояния Людовика XV толпа придворных, словно волна, приливает в их апартаменты или откатывается назад…

Но Людовику XV не справиться с болезнью. 7 мая, в три часа ночи, в момент просветления, он требует своего исповедника. Самое время облегчить душу, которую исповедь не очищала уже тридцать восемь лет. Приходит аббат Моду, это на нем лежит миссия подготовить монарха к встрече с Высшим судьей. На выполнение этой тяжелой задачи уходит шестнадцать минут.

В семь часов великий раздатчик милостыни[25] кардинал де ла Рош-Эймон, окруженный епископами, со следующими за ним принцами, в святительских одеждах приходит дать королю причастие. У лежащего в постели Людовика XV черное лицо и красные глаза. Он прерывисто дышит. Приходится открывать ему рот, чтобы положить туда облатку. Слышит ли он? Понимает ли смысл данной церемонии с зажженными свечами и белыми стихарями, так похожей на заупокойную мессу? С его губ не слетает ни единого слова раскаяния, ни одно движение не нарушает неподвижность маски его лица. Но, окончив обряд причастия, прелат направляется в кабинет совета, где среди придворных стоят на коленях дофин, Мария-Антуанетта, принцы и принцессы.

– Господа, – произносит он, – король поручил мне сказать вам, что просит у Господа простить его за нанесенные ему обиды и оскорбления.

Отныне Людовик XV порвал все связи с земным; от его тела отваливаются куски; источаемый им отвратительный запах держит даже самых любопытных на почтительном расстоянии. Один за другим те, кто должен был помогать умирающему, покидают провонявшую комнату, чтобы больше туда не возвращаться. Король Франции агонизирует под наблюдением лакея, держащего у окна зажженную свечу, пламя которой погаснет с последним вздохом.

Вторник, 10 мая, вскоре после полудня. Несмотря на плохую погоду, сотни людей стоят на Королевском и Мраморном дворах, не сводя глаз с окна, в котором все еще мерцает огонек свечи – символ слабо теплящейся жизни. Со вчерашнего дня двор готов выехать в Шуази. Кареты запряжены, конюшие сидят в седлах.

Внезапно раздается громкий крик, свеча гаснет.

– Король умер! Да здравствует король!

Мария-Антуанетта находится в одном из своих кабинетов, дофин рядом с ней. Они молчат и едва осмеливаются взглянуть друг на друга. Их сердца сжимаются от непередаваемой тревоги. Их судьба приближается, словно огромная птица, чьи черные крылья, повернувшись в воздухе, становятся белыми.

Они прислушиваются и улавливают крик, сопровождающий последний вздох Людовика XV. Их взгляды встречаются. Они поняли.

– Все кончено, – говорит дофин.

Его лицо из бледного становится землисто-серым, в глазах появляется страх. И вдруг в глубине дворца зарождается гул, который приближается, усиливается, отражается от стен, проникает сквозь двери и яростно катится на них.

Мария-Антуанетта и дофин отступают в глубину комнаты. Молодая женщина инстинктивно прижимается к мужу.

– Господи! – подавленно произносит он. – Мне кажется, весь мир рухнет мне на голову!

Внезапно дверь распахивается. Позади госпожи де Ноай появляется толпа запыхавшихся придворных, которым не терпится поприветствовать своих новых государей. Перед этим двором, этой толпящейся на пороге сотни людей с жадными взглядами дофин и Мария-Антуанетта, которым нет еще и двадцати, остро ощущают свою слабость. Молодая женщина напугана.

– Господи! – бормочет она. – Защити нас, мы слишком молоды, чтобы царствовать.

Она хочет улыбнуться, но разражается рыданиями. Вокруг этой августейшей скорби знатные дамы и господа образуют почтительный кружок скорбящих. Она плачет долго, но вот, словно прекрасный цветок, чей аромат успокаивает и пьянит, в ней постепенно расцветает одна мысль: «Я королева… Я королева…»

Часть вторая. Веселая королева

Глава I. Первые шаги

Пока двор обустраивается в Шуази, тело Людовика XV торопливо, ночью, отправляют в аббатство Сен-Дени. За каретой, в которой на большой скорости через Булонский лес везут королевские останки, не следует никакого эскорта; но добрые парижане, прознав об этом, сопровождают монарха напутственными речами. «Ату! Ату!» – кричат одни. «Вот это радость! Вот это радость!» – распевают другие.

Старый король похоронен возле своих предков, а новые властители делают поначалу красивый жест. Людовик XVI отказывается от крупной суммы, полагающейся ему, по обычаю, в честь восшествия на престол, и Мария-Антуанетта следует его примеру. Король обещает быть экономным и провести реформы. Народ не верит ни собственным ушам, ни своим глазам: неужто для него начинается золотой век?

А пока что двор занят зачисткой, требуемой приличиями. Бить надо сильно и сразу в голову. 16 мая госпожа Дюбарри тайным королевским приказом отправлена в монастырь бернардинок в Пон-де-Дам, где будет очищаться молитвами и каяться за свое беспутное поведение. Герцог де Ришелье оттеснен за то, что был слишком пылким сторонником фаворитки. Граф Дюбарри, которого намеревались арестовать, сумел опередить пущенных по его следам сыщиков и перебраться в Англию.

Государство нуждается в новых руководителях. Мария-Антуанетта желает опалы герцога д’Эгийона, в чем с ней согласен народ, ненавидящий министра иностранных дел, канцлера Мопу и генерального контролера финансов Терре, которых считает виновниками своей нищеты.

Людовик XVI колеблется, он склоняется к кандидатуре господина де Машо, честного и строгого старика. Но у мадам Аделаиды есть свой претендент, которого она проталкивает изо всех сил. Это граф де Морепа. Ему 73 года, он болен подагрой, но он некогда попал в опалу из-за насмешливого стишка, сочиненного о госпоже де Помпадур. Разве это не прекрасная рекомендация? Людовик XVI не решается спорить с Вороной, которая разговаривает с ним, как жандарм с арестованным, и первым министром назначается Морепа.

Мария-Антуанетта узнаёт об этом назначении во время прогулки по Булонскому лесу. Сначала известие повергает ее в изумление, затем переполняет негодованием. Разве не Шуазёль должен был вернуться к власти? Она спешно возвращается в Шуази и мчится к королю, которого осыпает упреками, прося, требуя возвращения своего протеже. Но Людовик XVI занял глухую оборону и выдерживает бурю; мольбы, угрозы и слезы напрасны, Шуазёль останется в Шантелу.

Неожиданные интриги мадам Аделаиды застигли Марию-Антуанетту врасплох. Несколькими днями позже она, очевидно, добилась бы желаемого. Тетушки, в свою очередь, заболели оспой. Двор моментально бежал от смертоносных бацилл и перебрался в замок Ла-Мюэт, перед которым зеваки приветствовали королеву радостными криками всякий раз, когда она появлялась на публике.

Наконец 2 июня герцог д’Эгийон подает в отставку; на посту министра иностранных дел его сменяет граф де Верженн, но он тем не менее остается при дворе живым напоминанием о временах унижения. Такая полуопала воспринимается королевой как оскорбление. Ей необходим реванш. Она вновь и вновь донимает мужа просьбами вернуть Шуазёля. Взятый измором, Людовик XVI соглашается принять изгнанника.

Торжествующий герцог приезжал в Ла-Мюэт; он не сомневается, что его поставят во главе правительства, но король, смерив его взглядом, бурчит:

– Вы сильно потолстели, господин де Шуазёль, полысели…

Несмотря на все улыбки и любезности Марии-Антуанетты, бывший министр, взбешенный, возвращается в Турень. Он никогда не простит Людовику XVI того, что он заговорил о толщине и облысении человеку, уже приготовившемуся управлять королевством.

Но король понимает, что должен чем-то вознаградить жену. В приступе галантности, не имевшем продолжения, он дарит ей маленький замок Трианон и, несмотря на отвращение к этой процедуре, соглашается сделать прививку от оспы.

Пока Людовик XVI лежит с температурой и большим волдырем на носу, Мария-Антуанетта решает, что время запретов закончилось и она может немного развлечься. Уже много месяцев она мечтает увидеть восход солнца. По ее желанию и к ужасу госпожи де Ноай, а также всех добропорядочных людей, полагающих, что в девять часов утра королева должна еще находиться в своей постели, однажды ночью устраивается веселый ночной поход на Мёдонские вершины. Погода превосходна и благоприятна для забав на природе; едва опускается ночная темнота, банда легкомысленных весельчаков рассыпается по парку. Граф де Водрёй, Артуа, барон де Безенваль и Лозон устраивают игры в кустах. Слышатся смех, воркование, звуки тайных поцелуев, видны светлые платья убегающих дам, угадываются падения на мягкую траву.

– Это еще лучше прогулок на осле, – заявляет Артуа, чей нос шевелится от удовольствия.

Старые придворные дамы настолько шокированы, что их возмущение берет верх над уважением к королевскому величеству.

– А что сказали бы, мадам, если бы вы в этот момент сделались бы беременной? – спрашивает графиня де Марсан.

Мария-Антуанетта смотрит ей в лицо и пожимает плечами:

– Сказали бы, что через девять месяцев я рожу, только и всего.

Подобный ответ затыкает рот самым смелым. Ошарашенные кумушки замолкают. Мария-Антуанетта торжествует.

Когда австрийский посол граф де Мерси-Аржанто вошел в Марли в кабинет, где находилась Мария-Антуанетта, там были пять или шесть придворных дам, составлявших компанию королеве. Герцогиня де Коссе вышивала, принцесса де Шиме шила куртку, а госпожа де Ламбаль, с задумчивым взглядом, склонив голову набок, перебирала пальцами струны арфы под какую-то звучащую в ее голове мелодию.

Как только посол закончил кланяться и распрямился, он оказался наедине с королевой; все дамы вышли. Мария-Антуанеттаа протянула визитеру руку с диванчика, на котором сидела.

– Вы меня застали в большом расстройстве, господин де Мерси, – сказала она.

Граф посмотрел на молодую женщину, и его острый взгляд заметил ее недовольную мину, гримасу рта, подчеркивающую выступающую нижнюю губу; погасший взгляд и покрасневшие веки говорили о том, что она плакала.

– Ваше величество чем-то огорчены? – с сочувствием спросил посол.

– Ах, Мерси, если бы вы знали! – воскликнула молодая женщина. – Я только что получила письмо от сестры, аббатисы Пражской. Мария-Анна пишет, что недавно ей приснился кошмар: будто бы огромная окровавленная рука обрушилась на Европу и вырвала Французское королевство, оставив на его месте глубокую яму, полную пепла и трупов… Какое жуткое предзнаменование, мой друг, и это в начале моего царствования!

Посол, утопив подбородок в кружеве своего галстука, казалось, на мгновение задумался.

– Это не более чем сон, мадам, и лишь от вашего величества зависит, сбудется он или нет.

– Да услышит вас Бог, Мерси, но что я должна делать?

– Прежде всего, мадам, следовать советам вашей августейшей матери. Ее величество сильно беспокоится за вас. Она считает очень тяжелой свалившуюся на вас ношу. Не могу скрыть от вас, что ситуация во Франции критическая, финансы разрушены, она совершенно утратила престиж на внешнеполитической арене и находится в руках – простите мне эти суровые слова – легкомысленной и разложившейся аристократии, которой завидует снедаемая честолюбием буржуазия. Народ доведен до отчаяния нищетой, но еще верит в своих правителей и очень надеется на короля и на вас…

Мария-Антуанетта заломила руки:

– Но что же я могу, Мерси?

– Сами вы – ничего, мадам, но все через влияние, которое способны оказать, – громко объявил посол. Затем, понизив голос, елейно, убедительно, настойчиво, подкрепляя слова покачиванием парика и взглядами, продолжил: – Король, как вам известно, слаб, нерешителен, робок, он нуждается в управлении. Уступите ли вы эту роль его теткам, его братьям или какому-нибудь интригану, обуреваемому честолюбием? Нет, она принадлежит вам. Вы его жена, вы должны приобрести над ним абсолютную власть. Задача не легкая, но чего не сможет добиться красивая и ловкая женщина? Не атакуйте в лоб, поддерживайте его в трудные моменты и сможете все получить своей тактичностью, сочувствием и ласками.

– Моими ласками? Ему на них наплевать! Мне легче было бы растрогать статую.

– Будьте терпеливы, мадам, умейте ждать. Король замкнутая натура, которая может раскрыться неожиданно… В связи с этим позвольте мне вам заметить, что вы слишком часто спите врозь.

– Достаточно часто для того, что он делает, когда мы вместе!

– Я знаю, мадам, – произнес посол, опуская глаза. – Эта холодность вызывает тяжелое беспокойство у вашей матушки. Она очень хочет, чтобы вы подарили трону наследника.

– Разве это в моей власти, мой друг? Вы знаете, как я люблю детей! И вот, чтобы забыть о моем печальном положении, я развлекаюсь, стараюсь забыться…

– Пусть ваше величество поостережется! Такие развлечения могут завести очень далеко. Поверьте мне, мадам, ваше место возле короля, и, всегда находясь рядом, вы будете управлять им, не показывая виду…

Этот серьезный разговор начал утомлять молодую женщину, то и дело бросавшую взгляды на дверь, из-за которой могло прийти избавление.

– Простите, мадам, – смиренно сказал Мерси, – я вижу, что досаждаю вам… Потерпите, это ради вашего блага. Я хочу поговорить еще о некоторых мелочах. Речь не идет о том, чтобы вы навязывали королю свою волю силой, нет, только лаской и уговорами. Будьте его спутницей во всех его действиях, создайте доверительность и близость между вами. Для начала добейтесь права участвовать в устраиваемых им охотничьих ужинах, к которым до сих пор королевы не допускались. Риски подобных собраний очень велики; именно там покойный король стал добычей фавориток.

Мария-Антуанетта расхохоталась:

– Насчет этого, Мерси, я совершенно спокойна: его не привлекает ни одна женщина. Однажды на моем пути попытались поставить создание подобного сорта, весьма смазливую девицу из Парижа. Он взглянул на нее и сказал: «Эта женщина действительно довольно красива, но кто она по своему статусу?» – «Торговка», – ответили ему. «В таком случае ей лучше вернуться в свою лавочку…» Успокойтесь, мой друг, та, которая его разморозит, возможно, еще не родилась.

Посол вздохнул.

– С мужьями никакие предосторожности не бывают лишними, – заметил он. – Но ее императорское величество просила меня поговорить с вами не только о ваших отношениях с королем; вам угрожают и другие опасности. Берегитесь честолюбия Месье и его лести, остерегайтесь Морепа, его назначили тетушки, он их креатура, он станет улыбаться вам в лицо, чтобы легче было вам вредить, когда вы повернетесь к нему спиной. Но ваше величество легко расстроит все эти козни, если не будет фамильярничать с придворными и сумеет держаться с достоинством, подобающим ее рангу. Малейшая деталь имеет значение; разумеется, следует избегать ненужных трат и щадить народ; но когда вы, например, играете в карты, вы должны требовать, чтобы только вы сидели в кресле. Мадам, я не боюсь вам повторять: каждая прерогатива, которой вы пренебрегли, станет очередной ступенькой, по которой вы спуститесь с вашего трона…

Мария-Антуанетта приложила ладонь ко рту, чтобы скрыть зевок, потом, поднявшись, подошла к арфе и тронула ее струны. Два аккорда с шумом водопада заглушили последние слова торжественной речи.

– Кстати, господин де Мерси, – сказала королева, – вы видели последнюю прическу герцогини Шартрской? Это нечто невероятное; на ней присутствуют фигурка женщины, попугая и негритенка.

Дипломат внешне никак не отреагировал на новый оборот, который принял разговор.

– Нет, мадам, – ответил он, – но, если позволите, я откланяюсь и, поскольку еще не слишком поздно, навещу герцогиню Шартрскую. Надеюсь, к моему счастью, рассмотрю ее прическу.

Королева ободряюще улыбнулась собеседнику:

– Прекрасно, господин де Мерси. Ступайте! Благодарю вас за визит. Я подумаю над тем, что вы мне сказали… Это трудно, но я приложу все усилия, можете так и написать моей матери…

Едва посол скрылся за дверью, вернулись дамы.

– Быстро, мадам де Коссе, мадам де Ламбаль, – воскликнула Мария-Антуанетта, – пойдемте гулять! Посмотрите, как хорош сегодня вечером парк Марли! Мне безумно хочется прыгать, кататься по траве.

И, взяв своих подруг под руки, она потянула их к террасе. Мгновение спустя смех трех молодых женщин разносился по большим каменным лестницам и затихал в саду, где заходящее солнце окрашивало потемневшее серебро прудов и одевало золотом белые плечи статуй.

Глава II. Супружеская сцена

Мария-Антуанетта отдыхала в своей комнате после обеда, лежа на канапе. Голову она осторожно положила на подушку, чтобы не повредить драгоценное сооружение своей прически. Белое муслиновое дезабилье с розовыми кружевами едва выделялось на нежной розовой коже ее груди и плеч. На полу возле нее маленькая собачка грызла ленты соломенной шляпки, к которой был приколот букет полевых цветов.

Почти закрытые ставни сохраняли прохладу в комнате, где в полумраке виднелись белизна кружев на кровати, позолота инкрустированной мебели и краски фресок на стене.

Снаружи на парк Марли навалилась июльская жара. По обеим сторонам павильона Солнца, где жили король и королева, павильонов двенадцати знаков зодиака, соединенных друг с другом переходами, вода текла, словно расплавленный металл.

Мария-Антуанетта вытерла мокрый лоб батистовым платком.

– Как мне жарко! – прошептала она и позвонила.

Тотчас вошла горничная.

– Мадам Перен, – сказала королева, – прикажите подать мне стакан воды.

В соседней комнате засуетились слуги, и вскоре вошел лакей, несущий, согласно правилам этикета, поднос, на котором стояли прикрытый крышкой стакан и графинчик; за ним шла госпожа де Мизери, первая горничная. За три шага от королевы госпожа де Мизери взяла у лакея графин, налила из него воду в стакан и подала своей государыне.

Мария-Антуанетта почти допила, когда в приоткрытой двери показалась голова госпожи де Коссе.

– Мадам, пришел король…

– Что ему от меня надо? – с досадой бросила королева. – Он же знает, что я отдыхаю.

– Тяжелые шаги приблизились, и в комнату, поводя плечами, вошел Людовик XVI. Вспомнив советы Мерси, молодая женщина, улыбаясь, пошла навстречу мужу.

– Как галантно с вашей стороны навестить меня, Луи, – сказала она. – Я как раз думала о вас. Нам здесь не так удобно, как в Версале, не так ли? И я готова биться об заклад, что вам здесь очень не хватает вашей кузницы…

Монарх издал какое-то ворчание. Мария-Антуанетта пригляделась; у него был хмурый, насупленный вид.

– У вас неприятности? – спросила она. – Присаживайтесь и расскажите мне, что вас тревожит. Хотите, я прикажу подать токайского вина?

– Не надо. Я не испытываю жажды…

Это начало не вселяло оптимизма. Мария-Антуанетта решила предпринять обходной маневр.

– Посмотрите на меня, Луи! Что вы скажете о моей новой прическе? Это придумка Леонара и Розы Бертен: прическа на прививку от оспы. Я ношу ее в честь вашего полного выздоровления. Правда, оригинально?

Людовик XVI прищурил большие близорукие глаза.

– Очень странная штуковина, – сказал он.

– Как! – воскликнула Мария-Антуанетта, наклоняя перед мужем голову. – Вы не понимаете символического смысла этой прически?.. Вот восходящее солнце – то есть вы, мой дорогой Луи, – а вот оливковая ветвь с плодами; а разве вы не видите змеи, обвившейся вокруг украшенной цветочной гирляндой палицы, – эмблемы гения, сразившего монстра-оспу?

– Я не вижу ничего, кроме бесформенного сооружения. Черт побери! Мадам, вы могли бы внести больше умеренности в ваши туалеты… Это же гротеск в законченном виде! Скоро, чтобы вы могли войти в помещение, придется прорубать более высокие двери, а кареты заказывать высотой с дом.

– Вы сегодня очень нелюбезны, мой друг, – вздохнула молодая женщина.

Он не ответил, а, опустив голову и заложив руки за спину, принялся расхаживать по комнате. Мария-Антуанетта догадалась, что он пришел искать ссоры. Она выпрямилась, готовая к бою, взгляд стал острым, на лбу залегла складка.

– Что с вами? Ну что вы мечетесь, как медведь по клетке? – сказала она. – Объяснитесь!

И тут его прорвало.

– Что со мной?.. Мне стыдно за вас…

– За меня?..

– Ваше поведение недостойно… каждый вечер, здесь, вы бегаете по кустам с Водрёйем, Лозоном и другими, имеющими не лучшую репутацию. Артуа рассказывает каждому, кто желает слушать, что видел вас валяющейся на земле, задрав ноги. Это поза, приличествующая королеве?

– Артуа лжец! И потом, если бы даже было так, что в этом дурного? Всякий может поскользнуться и упасть на землю. Если вам не нравится, что я гуляю одна с вашими дворянами, вы можете сопровождать меня на прогулках. Но вы в это время спите…

– А вы поступили бы правильно, последовав моему примеру… Тогда бы не шокировали госпожу де Марсан дурацким ответом… Все придворные дамы шокированы вашим бесстыдством и вашей дерзостью.

Мария-Антуанетта возмутилась:

– Ах да, история о родах через девять месяцев… Ну конечно, ведь вы не были бы к этому ни с какого боку причастны… Успокойтесь, я просто хотела заткнуть рот этой старой вороне, которая каркала мне в уши…

– А при этом все узнали, что у вас голова без мозгов. И та прогулка, когда вы пожелали увидеть восход солнца, еще одно тому доказательство. Теперь весь Париж знает, что вы таскаетесь ночами по лесам и полям без мужа. Вчера у себя на столе я нашел листок с памфлетом, в котором ваши похождения расписаны во всех подробностях. Да, вы славно тогда повеселились! Это называется «Пробуждение Авроры».

– Он у вас?

– Конечно, но я воздержусь от того, чтобы показывать его вам.

– Как! – вскричала молодая женщина. – Вы позволяете писать про меня разные гадости? Чего вы ждете? Почему не начинаете следствие и не сажаете автора этой дряни в тюрьму?

– Если так пойдет и дальше, Бастилия очень скоро переполнится узниками, виновными в том, что дурно отзывались о королеве. Меня предупредили, что еще один памфлет против вас готовится к выходу в Англии. Я отправил в Лондон Бомарше, чтобы попытаться его выкупить… Но и это еще не всё…

– Не всё? Да что же я сделала всем этим людям?

Голос Людовика XVI поднялся на один тон:

– В тот день, когда вы принимали выражения соболезнования от придворных дам, ваше поведение было откровенно скандальным. Вы рассмеялись в лицо дамам, принадлежащим к древнейшим семьям нашего дворянства. И это в тот самый день, в день памяти моего деда, покойного короля Франции!

– Кто вам это сказал?

– Тетушка Аделаида.

– И вы, разумеется, ей поверили? – усмехнулась Мария-Антуанетта. – Было бы удивительно, если бы Аделаида не оказалась замешанной в эту историю.

– Не она одна. Слухи о ваших непристойностях дошли даже до ушей моей тетушки Луизы, и она из своего монастыря написала мне письмо, которое мне стыдно вам зачитывать… Я уже не говорю о куплетах, которые про вас сочинили по этому поводу:

Маленькая двадцатилетняя королева,

Вы, которая так дурно обходится с людьми,

Вы переходите границу…

И сегодня этот припев распевают все лавочники. Я устал смотреть, как бесчестят мою корону. Здесь я король, я здесь командую, и я вам повелеваю…

Он отступил. Мария-Антуанетта, с горящими глазами, надвигалась на него, наставив указательный палец:

– Вы хорошо заучили урок, который вам преподали! Несчастный! Неужели вы не понимаете, что это Ворона и вся клика д’Эгийона подстроили заговор против меня, велят печатать эту грязь и распространяют ее? Если бы я захотела, то тоже могла бы порассказать много интересного насчет ваших тетушек. Разве не говорят, что Аделаида спала со своим братом, что она была любовницей епископа Санлиского, а у Виктуар есть ребенок?

– Замолчите, Антуанетта! – пронзительно завопил Людовик XVI. – Я вам приказываю замолчать…

– И вот такие женщины смеют обсуждать чужую добродетель! – с яростью продолжала королева. – Вот уж действительно: прекрасный пример! Разве очевидность не бросается вам в глаза? Ворона меня ненавидит, она хотела бы управлять Францией, водя вас за нос… А поскольку я ей мешаю, она пойдет на что угодно, лишь бы избавиться от меня… Это она прозвала меня Австриячкой, это она настраивает людей против меня. А что делаете вы? Позволяете оскорблять меня, не только не защищаете, хуже того: выступаете против меня… О, вы меня не любите… Я самая несчастная из женщин…

Она внезапно рухнула на канапе и разрыдалась. Смущенный Людовик XVI секунду смотрел на нее. Он видел только растрепавшиеся волосы, которые от рыданий дрожали, колебались, точно застигнутый бурей корабль, который вот-вот уйдет под воду. Ему было тяжело смотреть на такое сильное горе. У этого грубоватого с виду человека было доброе сердце. Он неуклюже подошел к молодой женщине и положил руку ей на плечо.

– Это… успокойтесь, Антуанетта… я… я не хотел вас… огорчать…

Он немного заикался, его голос стал глухим. Мария-Антуанетта продолжала шмыгать носом и вытирать глаза.

– Злюка! – бросила она. – Вы только и думаете о том, как бы заставить меня страдать… Вы довольны только, когда унижаете меня, и для вас хороши все поводы, чтобы осыпать меня упреками, преследовать меня…

– Я?

Прижимая руки к груди, словно призывая весь мир в свидетели чистоты своей души, он что-то бормотал, не зная, как снять с себя обвинения. Молодая женщина, наблюдавшая за ним через складки платка, увидела, как у него на глазах выступили крупные слезы. Момент был удачным для возобновления наступления.

– Луи, – устало сказала она, – вы причиняете мне много горя, но я на вас не сержусь. Вас настроили против вашей жены. Садитесь рядом со мной… Послушайте, не нужно больше верить ничему из того, что вам будет рассказывать Аделаида… Конечно, в тот день я могла улыбаться на траурные реверансы, но я вовсе не насмехалась над придворными дамами. Хотя некоторые из них выглядели весьма забавно в своих маленьких черных чепчиках с ракушками и бабочками!.. Это маленькая чертовка де Клермон-Тоннэр, которая сидела на полу, позади нас, скрытая нашими фижмами, смешила нас… Вот видите, Луи, какой злой язык у вашей тетки. Поверьте мне, если так продолжится, эта женщина разрушит наш брак.

– Этого не бойтесь, Антуанетта, – сказал Людовик XVI. – Когда я в следующий раз увижу ее, то серьезно с ней поговорю.

– И будете правы. Кстати, нехорошо, что ваши тетушки по-прежнему с нами; они все еще считают вас маленьким мальчиком. Однако вы достаточно взрослый мальчик, чтобы самому руководить собой. Дайте Аделаиде и ее сестрам какое-нибудь владение, ренты, не важно что, но, ради бога, пусть они оставят нас в покое.

– Я об этом подумаю… Как раз есть замок Бельвю. Он им прекрасно подошел бы.

– Пусть будет Бельвю! Ваша идея великолепна, мой дорогой Луи. И раз уж вы занялись наведением порядка, не могли бы вы также решить и судьбу герцога д’Эгийона и выслать его в какую-нибудь глухую провинцию?

– С этим придется повременить еще немного, но его черед настанет, Антуанетта, обещаю вам… А пока Мопу и Терре будет настоятельно предложено подать в отставку. И могу объявить вам еще одну приятную новость: принц де Роган отозван, на днях он должен покинуть пост посла в Вене.

Мария-Антуанетта вздрогнула от радости.

– Моя мать будет очень довольна. Наконец-то она избавится от человека, устраивавшего в Вене всевозможные скандалы. Он погряз в долгах, его преследуют кредиторы… Надеюсь, вы не примете его, когда он явится в Версаль?

– Если это доставит вам удовольствие, я откажу ему в аудиенции.

– Благодарю вас, что же касается меня, я не скажу ему ни слова! Ах, Луи, я вас не узнаю… Вы вдруг стали таким милым, вы так близко ко мне. – Она еще больше придвинулась к мужу, взяла его за руки и произнесла тоном маленькой девочки: – А вы не хотите ничего больше сделать для господина де Шуазёля?

Людовик XVI встряхнулся, словно сбрасывая чары, которым начал поддаваться. В его глазах появился огонек досады.

– Не напоминайте мне больше об этом человеке. Это интриган, безумец…

– Не впадайте в гнев, мой друг. Возможно, однажды вы признаете, что советы герцога могли бы быть вам полезны, и тогда…

– Антуанетта, не вмешивайтесь в дела государства, прошу вас. Конечно, мы должны подавать хороший пример, но каждый со своей стороны. Я правлю, а вы держите двор. Я составил список порядочных людей моего королевства, которыми хочу себя окружить. В первую очередь я хочу ввести экономию в свой собственный дом…

– Экономию? – переспросила встревоженная королева.

– Успокойтесь, речь идет о сокращении двух экипажей для охоты на оленя и вепря… А раз уж мы затронули эту тему, я очень прошу вас проявить умеренность в ваших тратах на туалеты.

– Вы считаете, мой друг, что я трачу слишком много?

– Хм! – хмыкнул он. – Ваша Бертен начинает вам стоить слишком дорого… А есть еще Трианон…

– Но ведь должна же я обставить этот дом. Он слишком уж мещанский для королевы.

– Ну что ж, расширим сады.

– Вы муж, который имеет ответы на всё… Но ведь кто угодно сможет войти в парк, я не буду там у себя…

– Прикажите возвести забор, Антуанетта, и наймите консьержа. Отдайте распоряжение, его выполнят.

Молодая женщина бросилась супругу на шею.

– Вот видите, как хорошо мы поладили? Только что вы пришли сюда в ярости, а сейчас улыбаетесь…

Она легко поглаживала ладонью его щеки и уши. От прикосновений ее нежной теплой руки лицо короля расслаблялось и светлело. Мария-Антуанетта позвонила.

– Теперь, – сказала она, – вы, надеюсь, уже не откажетесь выпить токайского.

Королева отдала распоряжение, и первая горничная принесла бутылку и бокалы.

– Оставьте, я сама налью его величеству.

Она наполнила бокал и подала королю.

– Попробуйте, его мне недавно прислала моя мать.

Глаза Людовика XVI смягчились, он прищелкнул языком.

– Если вино императрицы такое же доброе, как она, я угощусь на славу… Она, по крайней мере, любит свой народ… Ваше здоровье, Антуанетта!

Молодая женщина с видимым удовольствием смотрела, как муж пьет.

– Господи! – прошептала она. – Какая выходка!

Глава III. Нежная дружба

В этот декабрьский день Мария-Антуанетта ждала в своей спальне принцессу де Ламбаль, которую велела позвать к себе. Она скучала. Было холодно; землю покрывал снег, большой парк Версаля покрылся льдом. Фонтаны, в которых на зиму отключили воду, обращали к набухшему снеговыми тучами небу бледные застывшие лица своих статуй.

Мария-Антуанетта оставила рукоделие, в котором рассеянно добавила несколько узелков, и нетерпеливо прошлась от амарантового комода до широкой королевской постели, поставленной на возвышение и окруженной балюстрадой из позолоченного дерева. В камине, между подставками с львиными лапами и коронованными головами сатиров, горел огонь, едва согревавший большую комнату, обтянутую гобеленами.

Вошла госпожа де Ламбаль, закутанная в накидку из куницы и горностая. Королева бросилась ей навстречу.

– Ну наконец-то, Тереза! – воскликнула она.

Она усадила принцессу рядом с собой на синее канапе, украшенное гирляндами и медальонами.

– Эта погода нагоняет на меня тоску, – сказала она.

Тонкое лицо госпожи де Ламбаль стало озабоченным. Молодая женщина подняла на королеву красивые взволнованные глаза.

– Мадам, – сказала она, взяв ее за руку, – что случилось, что вас так взволновало?

– Я только что получила две дурные новости. Госпожа де Коссе покидает меня: здоровье сына вынуждает ее отказаться от должности. А еще мне сообщают, что графиня д’Артуа беременна…

– Эта пигалица? Непостижимо!

Мария-Антуанетта вздохнула:

– Ее муж не терял времени даром. Они женаты всего лишь год… Но что меня беспокоит сильнее всего – это то, что их ребенок, если это будет мальчик, станет наследником престола.

– Не надо так отчаиваться, Антуанетта. Вы тоже можете скоро подарить Франции дофина.

Королева горько усмехнулась:

– С таким-то мужем, как мой? Ему бы пойти в монахи. Когда мы возвращались из Компьеня, я почувствовала недомогание, и меня стошнило в карете. Тут же на всех углах стали кричать, что я беременна. Но я знала, что со мной. Увы, причиной этой болезни стали пирожные, а не мой муж. И Мерси еще хочет, чтобы я не отходила от него ни на шаг! Представьте себе это удовольствие, Тереза! У этого Мерси странные идеи, он хотел бы, чтобы у меня был брак на испанский манер, когда жена сопровождает мужа даже на стульчак.

Упоминание данного предмета развеселило принцессу.

– Возможно, в этом недоставало бы величия, – заметила она.

– Но я позвала вас, моя милая, не затем, чтобы плакаться о своей судьбе, – продолжала королева. – Мне необходимо посоветоваться с вами о важных вещах…

– Надеюсь, не о политике? – насторожилась госпожа де Ламбаль.

– Успокойтесь, речь пойдет о развлечениях этой зимы. Траур закончился, и мне не терпится наверстать потерянное время. Кампан, мой кабинет-секретарь, обладает гениальной способностью организовывать праздники, мы можем на него полностью положиться, он все достанет. Главное – предлагать ему идеи.

– Мне это нравится больше, Антуанетта. Но каковы ваши планы?

– Я рассчитываю, что будет три спектакля в неделю, два французских и один итальянский. Для оперы, например, нам придется ездить в Париж, но это будет лишь еще одна прогулка.

– А балы?

– Я над этим думаю, Тереза. Мы потанцуем, обещаю. Ваши ноги, как и мои, нуждаются в разминке, верно? Я буду давать по понедельникам балы у себя или в малой театральной зале, вы будет устраивать их у себя, еще мы попросим госпожу де Гемене, герцогиню Шартрскую…

– А маскарады будут?

– Конечно! Мы изучим этот вопрос, друг мой. Главное – не скучать. Доверьтесь мне, меланхолия к нам не придет. Я уже забронировала себе партнера для танцев – графа Дийона. Вы его знаете? Тереза, как он красив! А как танцует!.. настоящий бог. Вы не ревнуете?

– У меня нет на это права, мадам, – холодно ответила принцесса.

– Обиделись? Быстро улыбнитесь мне… Вот так… Нет, я не хочу вас огорчать, одно ваше слово, и я вам клянусь никогда больше не вспоминать Дийона… Но вернемся к нашей программе. Естественно, я включаю в нее гонки на санях. Зима, к счастью, обещает стать длинной и суровой, однажды мы рискнем добраться даже до Парижа. Представляете себе физиономии зевак, когда они увидят нас несущимися по бульварам?

– Вы не боитесь вызвать неудовольствие короля? – спросила госпожа де Ламбаль, напуганная такой дерзостью.

Мария-Антуанетта нахмурила брови.

– Короля? Успокойтесь. У него не будет иной воли, кроме моей. Мы будем гулять и танцевать, сколько и как нам заблагорассудится. Наконец, в те дни, когда мы не сможем выезжать, я стану заниматься Трианоном. Он должен быть готов к лету.

– Работы продвигаются?

– Они начаты, но замедлились из-за зимы. Как вы знаете, я посетила в Париже сад графа де Карамана. Тереза, это чудо! Он устроен на английский манер, и я хочу, чтобы в таком же стиле был переделан мой парк. Здесь все холодно, жестко, без уюта, думали только о внешней красоте и роскоши, которые замораживают. Трианон ни в коем случае не станет похож на Версаль. Это будет мое королевство, я хочу быть в нем свободной, чувствовать себя дома, спокойно предаваться мечтам. Король, я его уже предупредила, будет туда приходить только по моему приглашению.

Принцесса подскочила:

– Как, Антуанетта, вы осмелились разговаривать с его величеством в подобном тоне? И он не возмутился?

– Этот добряк только посмеялся! Но я покажу вам проект, составленный Караманом. План начертит мой архитектор Мик, Ришар воплотит его в жизнь, а Юбер-Робер будет давать нам советы.

Мария-Антуанетта встала и пошла взять свиток бумаги с письменного стола из серого атласного дерева. Она вернулась, снова села рядом с принцессой, развернула свиток на их сдвинутых коленях, обняла подругу за плечи, сблизив их белокурые головы, и стала водить розовым ногтем по бумаге.

– Смотрите, Тереза, первым делом будет убран ботанический сад, но я сохраняю французский сад с павильоном Людовика XV. Здесь я собираюсь построить небольшой театр, где мы будем представлять комедии в своем кругу, а здесь, справа от замка, раскинется мой английский сад. Здесь выроют канавы, здесь насыплют холмы. Жюсьё высадит разные деревья, названия которых я позабыла. Цветы и рощи будут высажены как бы по воле природы. Будут гроты, скалы, речка с мостами, настоящее озеро, по которому мы станем кататься на лодках.

– Вы задумали настоящий Эдем! – воскликнула госпожа де Ламбаль.

– Это будет просто Трианон. Трианон, где я буду не королевой, а женщиной, как все. Буду жить, как мне нравится, в окружении тех, кого люблю. Когда мне понадобится стакан воды, я сама его наполню; я смогу принимать Розу Бертен или кого мне заблагорассудится, в любое время, не вызывая возражений моих придворных дам. Больше никаких принуждений, моя милая! Никакого этикета! Я не потерплю там того, что мне пришлось вытерпеть вчера…

– Что случилось, Антуанетта?

– Ах да, вы же не присутствовали при моем туалете… Я была совсем голой и надевала сорочку, которую мне подавала горничная. В этот момент в дверь поскреблись. Это была госпожа де Ноай. Она подошла, сняла перчатки, взяла сорочку, но тут в дверь снова поскреблись, вошла герцогиня Шартрская, которая тоже сняла перчатки. Госпожа де Ноай протянула сорочку герцогине. Тут входит Мадам, которой, согласно этикету принадлежит честь подать мне сорочку… Наконец, она ее на меня надела, но так неловко, что растрепала всю прическу. И во время всех этих ужимок я дрожала от холода и щелкала зубами, скрестив руки на груди… Это было отвратительно! Тереза, клянусь вам, в Трианоне этого не будет, я окружу себя только настоящими друзьями… Во-первых, вы, вы меня не покинете?

– Это самое горячее мое желание, Антуанетта…

Королева неожиданно отодвинулась от принцессы. Огонь восторга освещал ее глаза и окрасил розовым щеки. Она ласково положила руки на плечи своей фаворитки и посмотрела ей прямо в лицо, изменившись от внезапной надежды:

– Вы правда думаете то, что только что сказали, Тереза?

– Сердце мое подле вас, Антуанетта, не способно лгать.

– Ах, моя милая, как мне приятны ваши слова! Вы знаете, что самое горячее мое желание сделать вас счастливой. Послушайте, я поделюсь с вами одной идеей, пришедшей ко мне. Это пока лишь проект, но только от вас зависит, осуществится ли он. Хотите стать сюринтендантом моего дома?

– Вашей управляющей?

Госпожа де Ламбаль сильно покраснела, ее дыхание участилось от волнения.

– Но, – пробормотала она, – эта должность была упразднена во времена покойной королевы!

Рука Марии-Антуанетты пролетела в воздухе с изяществом птицы, преодолевающей горы и пропасти.

– Мы ее восстановим, только и всего… Итак, моя милая, вы не замечаете моего нетерпения? Вы согласны?

– Как я могла бы отказать вам, Антуанетта? Однако вы не боитесь, что король, думающий только об экономии, воспротивится вашим желаниям?

– Он? Я сумею найти к нему нужный подход. Тюрго еще может возражать, но Морепа, который желает мне угождать, хотя меня не любит, заставит его подчиниться.

Мало-помалу госпожа де Ламбаль пришла в себя.

– Это может оказаться сложнее, чем вы думаете, – заметила она. – Мадемуазель де Бурбон, последняя обладательница этой должности, получала пятьдесят тысяч экю.

Королева подпрыгнула:

– Сто пятьдесят тысяч ливров! Это много… Вы хотите столько же?

Принцесса приняла невинный вид.

– Мне предстоит управлять большим хозяйством; у меня и так много обязанностей; я много помогаю бедным…

– Пусть это вас не заботит, сердце мое, вы получите ваши пятьдесят тысяч экю. Но не говорите о моих планах никому, я дождусь благоприятного момента, чтобы изложить их королю.

В глазах госпожи де Ламбаль мелькнул тревожный огонек.

– А госпожа де Ноай, Антуанетта, как вы поступите с ней? Она никогда не согласится быть отодвинутой на второй план.

Белая рука королева рассекла воздух.

– Она уйдет! Я не стану ее удерживать… Вот видите, моя милая, какую услугу оказываете мне?.. Вы избавляете меня от этой старухи, которая делается больной от вида помятой ленты или вылезшей оборки чепчика.

– Если я окажу вам услугу, Антуанетта, то у меня больше нет возражений; можете полностью мною располагать.

Королева привлекла к себе свою фаворитку и порывисто поцеловала ее.

– Тереза! Я без ума от счастья при мысли, что скоро обязанности вашей службы будут заставлять вас постоянно находиться возле меня… вы будете отрадой моей жизни.

Некоторое время две молодые женщины сидели крепко обнявшись. Потом госпожа де Ламбаль мягко высвободилась. Она секунду поколебалась и, опустив глаза, тихонько сказала:

– Мне очень неловко, мадам; после того, что вы мне предложили, я, право, не решаюсь изложить вам желание, которое тем не менее мне очень дорого… да, я хотела попросить у вас милость.

Королева нежно взяла принцессу за руку:

– Говорите скорее, моя красавица, она уже вам оказана.

– Это для моего брата, принца де Кариньяна. Он хотел бы получить во Франции должность, например полк, а министры этому воспротивились.

– Куда они лезут? Успокойтесь, ваш брат получит полк. Если понадобится, мы специально сформируем еще один для него. Что же касается его жалованья…

– О! Он не требователен и просит лишь самого необходимого, чтобы поддерживать свой ранг. Все, что он получит от ваших щедрот, покажется ему бесценным даром…

– В конце концов, Тереза, назовите цифру.

Госпожа де Ламбаль робко произнесла:

– Я не знаю, предположим, сорок тысяч ливров… На меньшее он не сможет содержать себя приличным образом.

Смех Марии-Антуанетты поднялся к потолку звонкими пузырьками.

– Пустяк! Франция не разорится. Передайте вашему брату, моя милая, что я назначаю его полковником. Сегодня я военный министр.

Принцесса хотела выразить свою благодарность, но тут вошла госпожа де Ноай.

– Сани вашего величества ждут во дворе, – сказала она голосом неприятным, как она сама.

– Сани! – воскликнула Мария-Антуанетта, вернувшись к реальности. – Ах, Тереза, вы заставили меня забыть про то, что я решила устроить прогулку… Пойдемте, сердце мое, мы прокатимся по лесу.

Горничная набросила на плечи королевы тяжелую шиншилловую накидку, и вскоре, в окружении пяти или шести придворных дам, Мария-Антуанетта спустилась в Мраморный двор.

Там фыркали лошади, запряженные в позолоченные санки, украшенные изображениями: первые льва, вторые обезьяны, третьи лебедя. Д’Артуа, Безенваль, Куаньи и Водрёй сидели на козлах, готовые исполнять обязанности кучеров.

– Садитесь со мной, Тереза, – сказала королева принцессе де Ламбаль. – Мы хорошенько прижмемся друг к другу, и так нам будет теплее.

Подруги сели в сани, украшенные королевским гербом. Мария-Антуанетта махнула рукой, щелкнули хлысты, лошади заржали, и сани с тихим, мягким шорохом покатились вдаль, в покачивании белоснежных султанов, оставляя за собой треньканье колокольчиков и смех счастливых женщин.

Глава IV. На скачках

Зима проходила весело. Для тех, кто танцует, играет, ходит на спектакли и прогулки, дни и ночи кажутся короткими. Людовик XVI, как мудрый супруг и любитель покоя, одобрял все развлечения своей жены. Сам он мало в них участвовал и видел королеву только на официальных придворных церемониях, поскольку в жизни придерживался принципа, которым руководствуются добропорядочные буржуа: если хочешь дожить до старости, ложись спать рано и спи долго.

Однако у него не было недостатка в советах изменить свой режим дня. Утром Богоявления он нашел под своей тарелкой сложенный листок бумаги с таким текстом:

Людовику XVI наши надежды

Каждый выражал в эту неделю.

Сир, сегодня вечером вам следовало бы

Вместо того, чтобы тянуть короля[26], потискать королеву.

Он только посмеялся! Вот еще советчики! Короли не совокупляются как кролики… И все осталось по-прежнему…

Наступил март, похожий на фокусника, у которого ничего нет в руках, зато в карманах лежит много разных вещей, начиная с весны.

В тот день любопытствующие парижане сбежались в Булонский лес, чтобы присутствовать на первых скачках на английский манер, которые граф д’Артуа, герцог де Лозон и маркиз де Конфлан устроили в Саблонской долине.

В час в открытой коляске приехала Мария-Антуанетта. При ее выходе из экипажа не прозвучало ни единой здравицы; народ с глухим ворчанием просто расступился, пропуская ее.

Однако она была очень хороша под весенним небом, оживлявшим ее глаза, дарившим бархатистость ее щекам и лучистость улыбке. У нее была высокая прическа с «кесако» с тремя перьями, закрепленными на затылке. Светлый редингот облегал контуры ее бедер и груди, а в руке она держала длинную позолоченную трость. Она пошла к графу д’Артуа, который бежал ей навстречу.

– Антуанетта! – воскликнул он. – Мы ждали только вас, чтобы начать.

– Господин де Лозон здесь? – спросила королева.

– Уже давно, как и все, кто интересуется скачками. Но не все такие, поскольку ваш супруг отказался приехать, а моего брата Прованса лошади вообще приводят в ужас… Ведь такую тушу можно взгромоздить на лошадь только с помощью лебедки!

Артуа расхохотался и изогнулся, с гордостью демонстрируя изящную талию.

– Кстати, как поживает ваш «хрю-хрю»?

Мария-Антуанетта, похоже, нисколько не оскорбилась тем, что принц так назвал ее мужа.

– Великолепно! Толстеет. Но вы ничего не рассказываете мне о вашей жене.

Принц скривился.

– Графиня тоже округляется, правда, по иной причине. Скоро она станет в ширину такой же, как в высоту.

– Тем более героическим выглядит ваш супружеский подвиг, мой маленький Шарль.

Артуа лицемерно скривился.

– Кое-кто до сих пор удивляется, как я это смог. Ах, Антуанетта, если бы вы знали, как черна ее кожа! Как подумаю о вашей, которой Амур дал божественный цвет роз! И нет никого, кто бы эти розы сорвал! Но пойдемте…

Он повел королеву к бельведеру, возведенному специально для нее и возвышавшемуся над беговой дорожкой. Павильон был полон жокеев, конюхов и сеньоров, одни были в ливреях, другие в сапогах и камзолах. Мария-Антуанетта без малейшего смущения пошла сквозь эту толпу смеющихся, перекликающихся и разговаривающих людей с такой горделивой осанкой, что все они освобождали ей дорогу.

– Шарль, – сказала она, – я совсем не вижу знакомых лиц.

– Мир скачек – это несколько особый мир, моя красавица. Однако здесь находятся очень благородные дворяне… Смотрите…

Принц тут же назвал своей спутнице, показывая их издалека, сеньоров с весьма древними гербами. И вдруг радостно воскликнул:

– О! Я вижу маркиза де Виллета… Что он здесь делает?

– Маркиза де Виллета? Где он?

– Вон тот молодой человек с большим носом, в сливовом камзоле… вне всяких сомнений, это он… Прошлым летом его недолго подозревали в авторстве памфлета, в котором вас не пощадили…

– «Пробуждение Авроры»?

– Он самый… Бедняга неспособен на такой мужской подвиг… Знаете стишок, сочиненный про него?

– Нет, и мне не терпится его услышать.

– Слушайте, это жемчужина:

Виллет все меняет местами,

Сражается он или ласкает.

Он не видит врага своего,

А любовница не видит его…

Мария-Антуанетта засмеялась.

– Очаровательно придумано, – сказала она. – Шарль, вы должны переписать мне это чудо, чтобы я положила его в свой архив, как драгоценный экспонат.

– Вы получите его завтра же… Но я вижу Лозона…

К ним с трудом пробирался между группками собравшихся высокий молодой человек с томным, нежным и одновременно гордым лицом с почти женскими чертами.

– А, вот, наконец, и вы, месье де Лозон! – вскричала Мария-Антуанетта.

Герцог взял протянутую ему руку королевы и понюхал ее, словно розу.

– Ах, мадам, какую честь вы мне оказываете! Ваше присутствие наверняка сильно поспособствует улучшению породы лошадей…

– Наглец! Но скажите, почему я вчера не видела вас в моем кружке?

– Очевидно, он проводил время со своими колдунами, Антуанетта, – лукаво заметил Артуа. – Он же помешан на магии, а желание увидеть дьявола лишило его сна.

– И вы его увидели? – спросила королева.

– Нет, мадам, но в качестве компенсации он сегодня позволил мне увидеть прекраснейшую женщину Франции.

Артуа поднял указательный палец.

– Берегитесь, Антуанетта, Дон Жуан, в сравнении с ним, всего-навсего неловкий волокита. В эту самую секунду в мире по нему страдают, не соврать бы, десятка два сердец.

– Однако же вы женаты, месье де Лозон! – заметила молодая женщина с наигранной суровостью.

– Настолько мало, мадам, что об этом даже не стоит и вспоминать.

– Как я сочувствую бедной Амели де Буффлер! – прошептала королева.

– Я вас покидаю, – сказал Артуа, – мне надо подбодрить моего жокея, несколько добрых слов пойдут ему на пользу; вот уже неделю он сидит на воде и хлебе.

Он ушел. Они видели, как он переходит от группы к группе, жестикулирует, хлопает по животу каких-то дворян, расталкивает лакеев из конюшни; наконец он затерялся в толпе, в той стороне, где были выстроены лошади, готовящиеся к старту.

– Итак, мой друг, – сказала Мария-Антуанетта, – вы мне не ответили… Почему же вас не было у меня вчера?

Лозон сделал неопределенный жест.

– Артуа вам только что объяснил: я занимался колдовством.

– Не выдумывайте сказки, вы были у любовницы. Она вас так сильно приворожила, эта княгиня Чарторыйская?

– Меня? – переспросил герцог с невинным видом. – Ни одна женщина не может похвастаться тем, что сделала меня своим рабом.

И сладким голосом пропел финал песенки Бомарше:

Мудреца запомните совет

(Заключен великий в нем секрет):

Всякая женщина достойна поклонения,

Но лишь немногие заслуживают сожаления.

– Какой вы жестокий! – воскликнула Мария-Антуанетта. – Но вы заплатите за ваши грехи муками в аду…

– К тому времени, – ответил Лозон с очаровательной беззаботностью, – мы с лукавым давно уже будем добрыми друзьями… Нет, мадам, княгиня не занимает в моей жизни того места, какое вы ей приписываете… Впрочем, через несколько дней я покидаю Париж.

Мария-Антуанетта вздрогнула.

– Вы уезжаете?

– Я должен вернуться в мой полк в Саррегемин.

– Так далеко! Значит, мы больше не увидимся?.. Послушайте, Лозон, я говорю серьезно, хотите, я попрошу господина де Мюи, военного министра, чтобы он перевел королевский легион поближе к Парижу?

– Не трудитесь, мадам, княгиня Чарторыйская вполне обойдется без меня в течение нескольких недель.

Она посмотрела ему прямо в лицо и нежно сказала:

– Болван!

– Не сердитесь на меня, мадам, – шутливым тоном попросил он. – Меня зовет не только долг военного. Имейте добрую душу, подумайте обо всех этих мелких буржуазках, которые скучают в маленьких гарнизонных городишках и ждут нас, чтобы мы их немного пообтесали; благодаря нам они выйдут замуж, имея гораздо более утонченные манеры.

– Прекратите шутить, Лозон, вы доставляете мне сильное огорчение… я привыкла к вам… Ах, если бы вы остались!

Молодой человек придвинулся к Марии-Антуанетте и бросил на нее из-под ресниц взгляд, перед которым не смогли устоять столько женщин.

– На что я мог бы надеяться?

– На немногое… А вы что имели в виду? – осведомилась, жеманничая, королева.

– Чтобы вам ответить, простым словам недостает величия, но один поэт когда-то написал стихи, прекрасно выражающие мою мысль… Могу ли я осмелиться их повторить?

– Неужели королевский офицер испытывает страх?

Тогда Лозон наклонился к уху Марии-Антуанетты, которая стала розоветь, краснеть и багроветь по мере того, как слушала непочтительные рифмы:

Если в твоем саду, обворожительная иностранка,

Яблоня или густая груша

Позволяет так неудачно опылять цветы,

Что после этого не завязывается плод,

Следует сменить руку, ухаживающую за нею,

И выбрать работника получше…

Если мой совет дошел до твоего сердца,

Ах, в один из ближайших вечеров возьми в садовники меня!

– Какая спешка! – воскликнула молодая женщина. – Я бы все-таки заставила вас немного набраться терпения, господин наглец.

Сверкая глазами, она грозила ему своей длинной, украшенной лентами тростью. Вдруг поднялся гул, за которым последовал глухой топот копыт.

– Скачка началась, – объявил мокрый от пота Артуа, вытирая лоб.

Мария-Антуанетта взяла свой лорнет и направила его на дорожку. Лозон с невозмутимым видом стоял рядом с ней. Люди вокруг них размахивали руками, топали ногами, кричали. Артуа в одиночку производил больше шума, чем десять человек. Под крики партера лошади трижды обежали вокруг арены. Финиш сопровождался громким воплем.

– Опять выиграл Лозон! – простонал Артуа. – Двадцать пять луидоров!

– Чудовище! – сказала Мария-Антуанетта молодому человеку. – Вы были уверены в победе. Это я приношу вам удачу, а вы хотите меня покинуть?

– Я вернусь, мадам, – пообещал герцог с проникновенными интонациями в голосе, – я вернусь, и тогда вы найдете в моем лице самого покорного, самого верного из ваших рабов… Но если позволите, я представлю вам моего жокея. Это молодой англичанин, обладатель больших достоинств.

– Приведите его, я дам ему сто экю за труды.

Когда Лозон ушел, Мария-Антуанетта обратилась к деверю:

– Шарль, пока мы вместе, давайте обговорим, чем будем заниматься завтра. Что вы придумали?

– Поездку на «телеге», моя очаровательница. Мне как раз доставили новую карету… перышко! Мы понесемся, словно ветер. Придется крепко держаться. Затем поужинаем в «Безделушке»…

– А послезавтра? Как вы знаете, я более чем когда бы то ни было нуждаюсь в том, чтобы меня развлекали.

– Я намереваюсь организовать в Булонском лесу охоту на оленя, ужин состоится в Ла-Мюэт. Соберется вся веселая компания наших друзей: Водрёй, Безенваль, Эстергази…

– Шарль, – произнесла королева, небрежно поигрывая лорнетом, – не забудьте попросить присоединиться к нам Лозона, он очень милый юноша…

Глава V. Любовь с первого взгляда

К громадному разочарованию графа де Мерси, Мария-Антуанеттаа более чем когда бы то ни было демонстрировала свое отвращение к занятиям государственными делами. Но если речь шла об удовлетворении личного каприза или о том, чтобы добиться милости для одного из своих протеже, она шла напролом к цели. Ее приказы разваливали хитроумные комбинации министров, словно шары фигуры из кеглей. После все приходилось расставлять по местам.

Принцесса де Шиме нежно любила своего отца, герцога Фитц-Джеймса, а у того было единственное желание – стать маршалом Франции. От этого он потерял сон и стал немного заговариваться. Как хорошая дочь, заботящаяся об отцовском покое, госпожа де Шиме замолвила словечко королеве. Мария-Антуанетта с улыбкой обещала маршальский жезл. Людовик XVI сказал «аминь», и дело пошло на лад.

Однако военный министр граф де Мюи, неподкупный человек, воспротивился столь скандальному назначению. Он подкрепил свой отказ сотней доводов, главным из которых была неспособность герцога правильно командовать хотя бы четырьмя карабинерами. Король, убедившийся в своей ошибке, стал на сторону здравого смысла и добродетели: Фитц-Джеймс не будет маршалом. В окружении королевы разразился вопль, Мария-Антуанетта помчалась к мужу и устроила его величеству взбучку. Оказавшись между любовью и долгом, монарх пережил несколько трагических минут. Наконец он нашел решение проблемы: чтобы прошла кандидатура Фитц-Джеймса, в маршалы будут произведены семеро: господа д’Аркур, де Муши, де Дюрас и еще несколько, которые ничем не отличились и большинство из которых всю свою военную карьеру если и осаждали что-то, то только приемные короля и других высокопоставленных персон.

Примерно в это же время Марии-Антуанетте представился еще один случай оценить степень своей власти. Произошло это в связи с делом графа де Гина, которому французское правосудие намеревалось устроить крупные неприятности.

Гин, посол в Лондоне, был человеком примечательным, особенно своими штанами, которые у него были двух видов: облегающие, когда он собирался оставаться на ногах, и более широкие, когда должен был садиться. Обвиненный своим секретарем в занятии контрабандой под прикрытием дипломатического иммунитета и использовании секретной информации для игры на бирже, он предстал перед парижским парламентом.

Известие о процессе вызвало сильное волнение при дворе. К Гину слетелись все его друзья, клан Шуазёлей окружил его и занял оборону в ожидании атаки. Имя бывшего министра было для королевы достаточной гарантией. Она взяла обвиняемого под свое покровительство и постаралась создать ему образ жертвы. Присутствие в противостоящем лагере д’Эгийона, интриговавшего против Гина, дополнительно стимулировало ее рвение. Она пришла к королю, льстила ему, тормошила, запугивала; министрам казалось, что на них налетел ураган. Постановление Государственного совета аннулирует памятную записку графа де Гина, оскорбительную для герцога д’Эгийона? Мария-Антуанетта вмешивается, постановление отправляется ко всем чертям в корзину для мусора, а д’Эгийон может быть публично вывалян в грязи, чего и заслуживает. Наконец процесс все-таки состоялся. Тор де ла Сонд, секретарь, был осужден, а торжествующий де Гин вернулся на свой пост в посольстве.

От внимания графа де Мерси не ускользнуло, что этот успех – дело рук Марии-Антуанетты. Возможно ли, чтобы королева имела такое влияние на своего мужа? В этом случае следует закрепить и развить успех. Австрийскому послу пришла в голову идея, которой он был очень горд. Он предложил молодой женщине проделать в Версале потайной коридор, соединяющий ее апартаменты с покоями короля. Тогда, чтобы попасть друг к другу, им больше не придется ходить через «Бычий глаз»[27], где всегда полно людей.

Мария-Антуанетта с восторгом согласилась. Вызвали рабочих, которые принялись пробивать стены и ломать перегородки. Мерси поздравлял себя с удачной придумкой; он уже представлял себе, какую выгоду сближение супругов принесет австрийской политике… Но однажды ему стало известно, что, ссылаясь на насморк, королева уже полтора месяца спит одна, при этом каждую ночь ужинает и танцует со своим деверем.

Теперь она практически не разлучается с Артуа. Всё для нее служит поводом для шуток и развлечений. Когда народ, разъяренный скачком цены на хлеб, принялся громить версальские булочные и лавки, королева два дня спустя отметила данное событие в своей манере, надев «бунтарский чепец».

Впрочем, у Марии-Антуанетты нет времени сочувствовать страданиям народа. Надо готовиться к коронации Людовика XVI, которая в скором времени пройдет в Реймсе. Несмотря на личные настояния и усилия де Мерси, она так и не сумела добиться совершения над ней акта помазания одновременно с супругом, но король предложил ей приятнейшую компенсацию: герцог д’Эгийон получил приказ удалиться в свои гиеньские поместья. Выехать он должен немедленно, и вот, с тяжелым сердцем, герцог уже пакует в сундук роскошный мундир капитана шеволежеров[28], пошитый им специально для церемонии коронации.

5 июня 1775 года двор покидает Версаль и отправляется в Реймс, куда прибывает 19-го. Отныне все время королевы поглощают дела ее друзей. Более чем когда-либо она заботится о том, чтобы сделать госпожу де Ламбаль управительницей своего дома. Хотя проект этот был встречен королем прохладно, он начал осуществляться; Морепа отнесся к нему благоприятно, а Тюрго, вечно боящийся, что дьявол похитит экю из его кассы, безропотно принял кровопускание, которое устраивало казне создание новой должности. Назначение принцессы было вопросом нескольких дней.

Мария-Антуанетта уже радовалась благоприятному исходу дела, как вдруг трудности выскочили оттуда, откуда она совсем не ожидала. Едва новость распространилась, госпожа де Ноай, именовавшаяся маршальшей де Муши после того, как ее муж получил это звание, заявила, что подаст в отставку в тот же день, когда госпожа де Ламбаль вступит в свои обязанности. Но это было предусмотрено.

Но вот уже принцесса де Шиме и госпожа де Майи, которые должны были занять места одна статс-дамы, другая гардеробмейстерины, отказываются приносить присягу королеве, если та не обещает им, что они ни в чем не будут подчинены сюринтендантше.

Госпожа де Ламбаль бросилась защищать свои прерогативы с пылом тем более сильным, что она чувствовала грозящий ее престижу урон. Окружение Марии-Антуанетты закипело; образовалось два лагеря, обменивавшиеся язвительными колкостями, и брызги попадали на королеву.

Ежесекундно кто-то плакал перед ней, ее осаждали жалобами и упреками. Наконец, устав жить в подобной атмосфере недовольства и враждебности, она повысила голос. Г-жи де Шиме и де Майи, поставленные перед выбором, подчиниться или подать в отставку, покорились, затаив в сердцах обиду. Внешне восстановилось спокойствие.

Но во время этих баталий Мария-Антуанетта с удивлением и печалью открыла для себя, что совсем не знает свою новую сюринтендантшу. Она никогда бы не подумала, что госпожа де Ламбаль, такая мягкая и почти незаметная, оказывается, обладает такой скрытой жаждой почестей и богатства.

Более того, желая, чтобы королева принадлежала ей одной, принцесса попыталась отдалить от нее госпожу де Грамон, принцессу де Гемене и госпожу де Брион; она обиделась из-за мимолетной дружбы, которую ее повелительница почувствовала к графине де Дийон, при каждом случае она демонстрировала ревность, была деспотична и невыносима.

И Мария-Антуанетта спросила себя, не придется ли ей скоро пожалеть о госпоже де Ноай, которая, по крайней мере, не требовала, чтобы улыбки, нежные взгляды и поцелуи королевы принадлежали ей одной.

Под руку с графом де Водрёем, одетым с крайней элегантностью в алый камзол и обутым в башмаки с лентами, Мария-Антуанетта направлялась в салон, где оправлявшаяся после родов графиня д’Артуа устраивала концерт.

На пороге пару встретили аккорды. Перед клавесином с двумя рядами клавиш перед нотным пюпитром стояла молодая женщина.

Мария-Антуанетта остановилась возле двери, жестом попросила присутствующих не вставать и стала слушать певицу, начавшую исполнение пасторали шевалье де Буффлера:

Под ивой, на лугу,

Однажды юный Колине

Заметил прекрасную Сильви

В короткой юбочке и белом корсете…

Голос поднимался, мягкий, теплый и свободный, его переливы, казалось, уносисили слова на золотых крыльях. По спине Марии-Антуанетты пробежала приятная дрожь. Она нагнулась к госпоже де Ламбаль, присоединившейся к ней.

– Какой прекрасный голос! – шепнула она. – Вы знаете эту особу?

Принцесса поморщилась:

– Кажется, она родственница одной из дам свиты графини д’Артуа… Графиня де Полиньяк… семья невысокого положения.

Мария-Антуанетта внимательно смотрела на молодую женщину, продолжавшую воспевать любовь Колине и Сильви:

Он подходит и бросает на нее

Нежный и удовлетворенный взгляд,

Восклицая: «Ах, как она хороша

В короткой юбочке и белом корсете!»

Она была небольшого росточка, но, хотя и сидела, мягкий изгиб плеч, мягкие линии бедер и упругость маленьких грудей показывали изящество и молодость безупречного тела. Изящная головка покачивалась на тонкой шее в такт музыке, словно цветок на стебле.

– Она очаровательна, – сказала королева. – Что еще вы о ней знаете?

Тонкая улыбка госпожи де Ламбаль стала лукавой.

– Немногое. Но мне кажется, что вас мог бы просветить на ее счет господин де Водрёй.

Водрёй, стоявший позади королевы, вздрогнул. Его красивое лицо, на котором оставила свои следы оспа, вспыхнуло от гнева. Он смерил сюринтендантшу разъяренным взглядом и скорчил ей гримасу.

– Итак, месье де Водрёй? – спросила Мария-Антуанетта.

Граф принял непринужденный вид.

– А что я могу вам сообщить, мадам? Как и многие здесь, я плохо знаю Полиньяков, и то, что я мог бы вам о них рассказать, не представляет интереса. Расспросите лучше графиню д’Адемар. Она и ее муж их друзья.

Если у Марии-Антуанетты появлялось какое-либо желание, она не успокаивалась до тех пор, пока не получала того, что хотела. Она поискала глазами графиню д’Адемар, заметила и подала ей знак.

Пока старая придворная дама спешила подойти к своей государыне, госпожа де Полиньяк продолжала петь романс:

Рассуждая таким образом,

Дерзкий начал действовать.

Вы прекрасно знаете, что не очень просто защищаться

В короткой юбочке и белом корсете.

– Мадам д’Адемар, – сказала королева, – можете ли вы рассказать мне о даме, которая так хорошо поет?

Лицо графини просветлело.

– Конечно, если ваше величество этого желает… Эта молодая женщина достойна интереса.

– Как получилось, что я не встречала ее здесь чаще?

– Причина проста, мадам: Полиньяки не богаты, большую часть времени они живут уединенно в своем поместье Клэй и появляются при дворе, лишь когда им позволяют средства.

– Они из хорошего дворянства? – спросила Мария-Антуанетта, вдруг заинтересовавшись.

– Из лучшего. Род молодой женщины, Поластроны, старинная семья из Лангедока, имеет блестящее происхождение, ее герб – черный лев с алыми языком и когтями на серебряном поле. Что же касается Полиньяка, в числе его предков один великий хлебодар[29] Франции; еще один, кардинал де Полиньяк, занимал высокий пост при дворе Людовика XIV, но с тех пор они претерпели много ударов судьбы.

– Несчастные люди! – с сочувствием заметила Мария-Антуанеттаа. – Как, должно быть, тягостно им жить в вынужденном уединении!

В этот момент молодая женщина допела последние куплеты пасторали:

Уступить ему… да… но благоразумие

Молчит, когда говорит любовь.

И интересует одно лишь наслаждение

В короткой юбочке и белом корсете!

Девушки, это приключение

Учит вас, что нескромно

Находиться на природе

В короткой юбочке и белом корсете.

Послышались аплодисменты, и певица с очаровательным изяществом несколько раз поклонилась присутствующим.

– Мадам д’Адемар, – сказала Мария-Антуанетта, – не угодно ли вам привести ко мне госпожу де Полиньяк? Скажите ей, что мне будет приятно поздравить ее.

На другом конце залы молодая женщина как будто почувствовала, что речь идет о ней. Она повернула голову, увидела улыбающуюся королеву, покраснела, прижала руку к сердцу и замерла в смущении.

Через мгновение она склонилась перед Марией-Антуанеттой.

– Мадам де Полиньяк, – сказала королева, – я только что испытала большое удовольствие, слушая ваше пение. У вас просто соловьиный голос… Ваше величество слишком добры.

– Нет, нет, я говорю правду… Знаете, мне было бы очень приятно слушать вас почаще.

Певица вздохнула:

– Ваше величество, очевидно, не знает, что наше финансовое положение не позволяет нам, моему мужу и мне, жить в Версале.

– Я это знаю, и никто в мире не сожалеет об этом сильнее меня.

Мария-Антуанетта внимательно рассматривала молодую женщину и с радостным волнением обнаружила, что вблизи госпожа де Полиньяк еще красивее, чем издали. Масса волнистых черных волос венчала ее удлиненное лицо с безупречным овалом и нежной бархатной кожей, носик был маленьким и почти вздернутым, рот как у ангела, питающегося лишь небесной пищей.

– Друзья, которые дорожат вами, – продолжала королева, – рассказали мне, что вы не имеете здесь положения, подобающего вашей семье по ее заслугам.

Госпожа де Полиньяк подняла на Марию-Антуанетту глаза глубокого лазоревого цвета.

– О, мадам, – сказала она, – мы не честолюбивы и умеем довольствоваться тем, что имеем. Я очень люблю деревенскую жизнь.

Она говорила медленно, с гармоничной небрежностью, и при каждом произносимом ею слове показывались ее блестящие мелкие зубы. Внезапно вспыхнувшая симпатия повлекла королеву к этой нежной и наивной молодой женщине, казалось отдававшей ей всю душу своим взглядом.

– Не важно, – сказала она. – Я не могу допустить, чтобы и впредь семья Полиньяк, после всех услуг, оказанных ею Франции, держалась вдалеке от двора. Приглашаю вас приходить в мой кружок и на мои балы. Также я рассчитываю на то, что для моих концертов вы обучите меня этой милой песенке, принесшей вам заслуженный и законный успех. Вы принимаете мое приглашение?

Госпожа де Полиньяк, вся розовая от волнения, поклонилась:

– Ваше величество могут быть уверены, что я постараюсь оказаться достойной чести, которую вы соблаговолили мне оказать.

Она присела в реверансе и плавной походкой направилась на свое место.

Мария-Антуанетта задумчиво смотрела ей вслед.

– Бедная малышка, – произнесла она. – Я должна что-нибудь для нее сделать.

Когда час спустя королева вернулась в свои покои, она чувствовала себя легкой, довольной, полной загадочной уверенности в будущем. Все люди, приближавшиеся к ней, все предметы ее окружения казались более красивыми из-за отблесков, отбрасываемых на них ее внутренней радостью. Отчего с ней это происходит? Почему красивое лицо той молодой женщины не уходит из ее памяти? Может быть, потому, что та, когда их взгляды впервые встретились, в знак того, что дарит себя, приложила одну руку к сердцу, а палец другой, словно посылая воздушный поцелуй, приложила к губам?

Глава VI. Узы дружбы, путы уздечки

Когда Мария-Антуанетта увидела ее вновь, сразу поняла, что ее сердце, взволнованное первой встречей, не ошиблось. Наконец-то! Появилась та, кого она представляла в своих мечтах, подруга, рядом с которой она всегда найдет убежище от утомительных и раздражающих обязанностей королевской жизни. Это ее она так долго ждала, кроткую, сдержанную женщину с простыми вкусами, у которой не будет ни непримиримости госпожи де Ламбаль, ни бурной экзальтированности принцессы де Гемене и с которой можно будет в тишине наслаждаться радостями дружбы. По крайней мере, эту у нее никто не отнимет, она будет принадлежать ей как самое дорогое сокровище души; королева своими руками создаст счастье этого нежного создания, это будет результатом каждодневной заботы и любви, в обмен на которые она не попросит ничего. Она была заранее уверена в том, что эта подруга, обязанная ей всем, никогда не станет алчной, деспотичной и неблагодарной.

Держа свое обещание, госпожа де Полиньяк стала бывать в кружке и на балах, участвовать в концертах королевы, а потом внезапно покинула Версаль. Мария-Антуанетта начала беспокоиться, когда получила письмо, в котором графиня объясняла, что, с разрывающимся сердцем, все же вынуждена была уехать, так как недостаточность средств не позволяет ей дольше оставаться при дворе.

Надо было принимать решение, и королева приняла такое, какого требовала ситуация. В первую очередь, решая самый насущный вопрос, она вознамерилась отдать графу Жюлю де Полиньяку должность заместителя своего первого конюшего с правом преемственности, к которой прилагались двенадцать тысяч ливров дохода. Граф де Тессе, обладатель этой должности, и семейство Ноай, узнав, что этот источник дохода скоро уйдет из семьи[30], в ярости раскричались было о грабеже; но, столкнувшись с твердой позицией Марии-Антуанетты, вынуждены были оставить свои претензии при себе. В то же время виконту де Полиньяку, свекру госпожи де Полиньяк, пообещали должность посла в Швейцарии, а графине д’Андло, бедной тетушке новой фаворитки, заплатить в скором времени шесть тысяч ливров пенсиона – запоздалое возмещение за то, что когда-то она отправила мадам Аделаиде фривольные книжки.

Что же касается самой госпожи де Полиньяк, для себя она ничего не хотела и просила лишь дать ей возможность всегда находиться рядом с ее государыней, которая, потрясенная до слез подобным бескорыстием, больше не могла жить вдали от той, кто становился ей все дороже и дороже.

Успокоившись относительно ближайшего будущего своего семейства, прекрасная графиня согласилась быть любимой. Отныне ее темноволосая голова стала изящной тенью белокурой головы Марии-Антуанетты. Рядом со своей августейшей подругой она присутствовала на церемониях, имевших место в Версале по случаю бракосочетания Мадам Клотильды, «Толстой Мадам», с принцем Пьемонтским; она сопровождала ее в Шуази и Фонтенбло; она была на всех празднествах, всех торжествах, всех прогулках: пеших, конных, в экипажах и на лодках.

В какой-то момент, в состоянии радостной эйфории, королева решила, что принцесса де Ламбаль и госпожа де Полиньяк вполне могли бы подружиться, но события быстро разубедили ее. Сюринтендантша с тревогой наблюдала за новым увлечением, которое мало-помалу лишало ее привязанности Марии-Антуанетты. Могла ли она согласиться с тем, что кто-то другой заменит ее в сердце той, над которой она рассчитывала властвовать?

Началась подковерная борьба между двумя фаворитками, точнее, между их сторонниками, знавшими, что победитель будет по своему усмотрению распоряжаться почестями и выгодами. Госпожу де Ламбаль поддерживали граф д’Артуа и все принцы крови, а госпожу де Полиньяк – Водрёй, который, похоже, заметно продвинулся в нежных милостях у графини, барон де Безенваль, энергичный любитель непристойных шуток, пятидесятилетний подполковник швейцарской гвардии Эстергази, герцог де Куаньи и вся молодежь двора, собиравшаяся у любовницы герцога, принцессы де Гемене.

Пока госпожа де Ламбаль отчаянно цеплялась за призрачную власть, каждый день, несмотря на упреки и слезы, теряя очередную частицу влияния, госпожа де Полиньяк, спокойная и улыбчивая, как будто парила над схваткой, словно божественная десница раз и навсегда поместила ее на трон дружбы в обстановке спокойствия.

Людовик XVI решил уладить вопрос с уздечкой. Какова была причина этого внезапного решения мужчины, который, достигнув возраста двадцати двух лет и будучи уже пять лет женатым, еще не испытывал никакого влечения к любви?

Решил ли он, как человек, рассуждающий логически, что необходимо занять делом принцессу де Гемене, только что унаследовавшую от своей тетушки должность гувернантки Детей Франции? Или, скорее, с опозданием понял, насколько смешон, когда до его ушей дошли откровения Марии-Антуанетты Безенвалю?

Этот весельчак-балагур, совершенно не умевший держать язык за зубами, повсюду рассказывал, что королева во всех подробностях поведала ему об оскорбительном небрежении своего супруга, отличного слесаря, компетентного географа, опытного каменщика, страстного охотника – короче, человека выдающегося во всех сферах, кроме ремесла мужа и искусства сладострастия.

Эти соображения в соединении с опасением, что корону Франции однажды унаследует только что родившийся сын графини д’Артуа, подвигли Людовика XVI на то, чтобы принять в начале ноября в Фонтенбло героическое решение.

Он вызвал господина Луи, своего первого хирурга, и изложил, чего от него ждет. Доктор долго изучал орган, от которого зависела судьба короны и который король доверял ему с некоторой настороженностью, а потом добродушно и оптимистично заявил:

– Ничего серьезного, сир, вам нужно просто сделать операцию, которая празднуется первого января[31].

Людовик XVI даже подпрыгнул:

– Но я же не еврей!

– Ваше величество не сообщил мне ничего нового, но правда такова, что мы имеем дело с загадкой природы: Александру Македонскому пришлось мечом разрубить гордиев узел… Ваше величество же может порадоваться тому, что в вашем случае медицина ограничится скальпелем.

– Легко вам говорить, Луи. Сразу видно, что вы не на моем месте. А нет другого способа мне помочь?

– Ни единого, сир.

– Естественно! Вы, хирурги, только и думаете о том, чтобы резать и потрошить… А если я не решусь?

Врач развел руками и открыл королю мрачное будущее:

– У королевы не будет детей, что может повлечь за собой серьезные беспорядки. Вы сами, сир, не будете защищены от неудобств этого аномального целомудрия. Осмелюсь также напомнить вам о том, что станет с троном ваших предков и как будет рад монсеньор граф д’Артуа…

– Ладно… – согласился Людовик XVI. – Скажите, Луи, эта операция болезненная?

– Как щелчок, сир. Не успеете вы до половины прочитать «Ave»[32], и дело будет сделано…

Король недолго подумал; в нем шла жестокая борьба между страхом боли и долгом государя.

– Ладно, пусть будет так! – произнес он наконец. – Господин Луи, будьте наготове завтра, в семь часов утра. Я отдам себя в ваши руки…

На следующее утро, ровно в назначенный час, король вошел в кабинет, где его дожидались хирург и его ассистент. Но едва он ступил за порог, как отпрянул назад и непроизвольно прикрыл рукой ту часть своего тела, угрозу которой чувствовал.

На столе были разложены зловеще поблескивавшие варварские инструменты.

Людовик XVI неуверенно протянул палец к хирургическому снаряжению:

– И… всем этим вы будете пользоваться, господин Луи?

– Почти, сир.

Монарх побледнел:

– А как вы называете эти маленькие острые предметы?

– Скальпели.

– А эти?

– Щипцы и крючки.

– Брр… – произнес он, содрогнувшись. – Спрячьте все это, господин Луи, спешки нет.

Он подошел к окну, распахнул его и крикнул во двор:

– Эй! Моих лошадей! Я еду на охоту.

Изумленный хирург молитвенно сложил руки:

– Ваше величество! Умоляю вас подумать о будущем династии.

– Мы еще вернемся к этому разговору, господин Луи, – весело сказал король. – Королева подождет еще немного. Ну, прощайте! Стоит великолепная погода, приятно будет добыть дичь; я чувствую, что сегодня способен завалить не меньше трех кабанов.

И ушел.

Едва он покинул комнату, как ассистент хирурга печально покачал головой.

– Бедная королева! – сказал он. – Такая привлекательная женщина!.. Думаю, будь я на месте короля, все бы отдал…

– Потише, дружок, – остановил его господин Луи с добродушной улыбкой, – эка вы разбежались! Надеюсь, ему-то вы оставите хоть что-то?

Глава VII. Где скачут блохи и слетают министры

– Ах, Безенваль, как она опаздывает!

– Наберитесь терпения, мадам, – ответил барон, – она должна прийти с минуты на минуту.

– Если бы вы знали, мой друг, как медленно тянется время, когда я вдали от нее! Вы ведь хорошо ее знаете; не правда ли, она очаровательная женщина?

Безенваль кивнул головой, которую жесткие седые волосы увенчивали серебристым ореолом.

– Ваше сердце не обмануло вас, – сказал он, – никто не достоин вашей привязанности больше, чем госпожа де Полиньяк.

В глазах Марии-Антуанетты сверкнул веселый огонек. Высокий, со стройными ногами, представительный и элегантный в своем мундире швейцарской гвардии, барон де Безенваль, бесцеремонно сунув руки в карманы, грелся, стоя спиной к камину. Напротив него сидела в кресле королева, в чепце и в наброшенной на плече шали из индийского муслина.

Заканчивалась зима. Они были одни в маленьком будуаре, в который во время пребывания в Версале Мария-Антуанетта любила уходить после ужина. У королевы выдался неудачный день, она устала и время от времени промокала батистовым платочком припухшие красные глаза.

– Мадам, – спросил Безенваль, – что с вами? Похоже, вам нездоровится.

– Я вам сейчас все расскажу, мой друг… Ах, я думала, что быть королевой намного проще.

Она обвела рукой будуар, замок, окутанный туманом парк.

– Все это давит на меня, – сказала она. – Порой я чувствую себя здесь несчастной, как узник в тюремной камере… Послушайте, Безенваль, когда несколько месяцев назад Месье и Мадам отправились инкогнито в Савойю, я плакала… Я бы хотела, как и они, убежать далеко отсюда и несколько недель дышать другим воздухом, посещать новые страны, разговаривать с людьми, которые не станут просить у меня милости. Но мне суждено до конца моих дней торчать или здесь, или в Фонтенбло, или в каком-нибудь еще дворце, я буду видеть одни лишь позолоченные стены, сады, в которых мучили природу, и лицемерие, маскирующее зависть и злобу.

Удивленный такими речами, Безенваль внимательно посмотрел на королеву.

– Что за меланхолия, мадам! – заговорил он строгим тоном дедушки, отчитывающего внучку. – С чего вдруг эта ерунда пришла вам в голову? Берите из этого королевства только хорошее, а прочее выбросьте. Например, вы обязаны в определенный день устраивать приемы для целой армии злых людей, исполнять всякие глупые обязанности. Освободитесь от этих стеснений, научитесь навязывать свою волю и живите для себя и ваших друзей! Этикет? Обычаи? Выкиньте все это на свалку… Вы хотите путешествовать? Отлично! Следующим летом придумайте повод съездить на воды, мы отправимся впятером или вшестером, и я отвезу вас в Швейцарию. Вы увидите прекрасные горы моей родины, снег, темные сосны и долины, в которых…

– Остановите его, Антуанетта, не то он целый час будет воспевать нам швейцарских коров…

Едва лишь с порога прозвучал мелодичный голос госпожи де Полиньяк, как Мария-Антуанетта, мигом изменившись в лице, бросилась навстречу своей подруге:

– Габриэль, ну наконец-то!

Фаворитка неспешно подошла, свежая и розовая; из-под волос, специально зачесанных на лоб, ласково смотрели блестящие глаза. На ней было светло-коричневое платье-полонез, поднятые передние полы которого открывали нижнее платье небесно-голубого цвета, а очень тесные рукава были покрыты тонкой золотой сеткой.

Королева суетилась вокруг подруги с предупредительностью любовника, встречающего свою давно ожидаемую пассию.

– Злюка, вы заставили меня ждать, – пожаловалась она, – и заслуживаете того, чтобы я вас разлюбила… Проходите, садитесь поближе к огню… О! какое прекрасное на вас платье и какого миленького цвета!

Госпожа де Полиньяк отступила на несколько шагов, чтобы Мария-Антуанетта могла полюбоваться ее полонезом:

– Новый модный цвет. Цвет бедра блохи…

Внезапно лицо королевы исказилось.

– Ах, Габриэль, не напоминайте мне про эту тварь.

– Неужели они поселились в вашей постели, мадам? – с невозмутимым видом осведомился Безенваль.

– Они у меня… в печени сидят! – ответила Мария-Антуанетта дрожащим от гнева голосом.

Удивленная фаворитка поджала губы:

– Не понимаю, мадам, что в моих словах вызвало столь сильное ваше недовольство? Ведь сам король так окрестил этот цвет, верно?

– Вот именно… Когда несколько месяцев назад я показывала ему новое платье, пошитое мне мадемуазель Бертен, то спросила: «Как оно вам нравится?» Он прищурился и буркнул: «Ну!.. цвет блохи». Слово услышали в прихожей, и назавтра все продавцы модного товара выложили вещи блошиного цвета. С тех пор вопрос изучили в деталях, определили нюансы между молодой блохой и старой, брюшком блохи и спинкой… А сегодня в «Бычьем глазе» нашли вот это… И естественно, сразу же притащили мне.

Мария-Антуанетта нервно открыла свой секретер и вынула из него бумагу, которую протянула Безенвалю:

– Читайте… Эта мерзость с претензией именуется «Придворными новостями».

Пока барон разворачивал свиток, госпожа де Полиньяк, точно кошка, подкралась к нему и, встав на цыпочки, заглянула в лист блестящими от любопытства глазами. Взгляды обоих упали на стишок следующего содержания:

Коронованная чета

Одержима блохами.

Каждый на свой манер.

Королева скачет, как блоха,

А король, видать, ловит блох

Вместо того, чтобы исправить крайнюю плоть.

– Какой ужас! – воскликнула госпожа де Полиньяк.

– Какая гнусность! – подхватил Безенваль с возмущением, выдаваемым его раздувшимися ноздрями.

– И это не всё, – сказала Мария-Антуанетта. – Появилось двадцать четыре куплета того же сорта.

– Худшей мерзости даже не придумаешь, – заявил барон. – Неужели вы оставите их безнаказанными?

Королева энергично покачала головой, и бриллиантовые серьги-подвески, стоявшие ей «каких-то» четыреста шестьдесят тысяч ливров, окружили ее голову мстительным свечением.

– Негодяя, сочинившего эту дрянь, будут искать. Если это мужчина, его отправят в Сен-Лазар, и, клянусь вам, он выйдет оттуда не скоро! А если женщина, наказание уже придумано: ее две недели подряд на два часа ежедневно будут выставлять у позорного столба на Новом мосту.

Госпожа де Полиньяк нежно обвила рукой шею Марии-Антуанетты и поцеловала ее в щеку.

– Вы правы, надо преподать им урок, – сказала она. – Только успокойтесь, не то вам станет плохо.

– И все это по вине короля, – продолжала королева. – Если бы он вел себя как нормальный мужчина, никто бы не лез в нашу семейную жизнь. Я едва ли не каждый день терплю подобные унижения. Позавчера я ужинала вместе с ним в его покоях и в шутку стала кидать в него шарики из хлебного мякиша. Он повернулся к господину де Сен-Жермену, военному министру, присутствовавшему там, и спросил: «Что бы вы сделали, граф, если бы вас начали так бомбардировать?» Сен-Жермен, который не выбирает выражений, ответил: «Все просто, сир: заклепал бы жерло вражеского орудия…»

Безенваль и госпожа де Полиньяк одновременно фыркнули со смеху.

– Вы находите это смешным, – обиженно сказала Мария-Антуанетта, – а я бы хотела увидеть вас на моем месте. Я не знала, куда деваться…

– А что на это сказал его величество? – спросил барон, неожиданно заинтересовавшись.

– Он? Вместе со всеми громко расхохотался, как болван, каковым и является. Но давайте поговорим о чем-нибудь менее грустном… Пойдемте, я хочу вам кое-что показать.

Она повела своих гостей в соседний кабинет. На столе стоял какой-то предмет, напоминающий кукольный домик.

– Это восковая модель театра, который Мик построит мне в Трианоне, – объяснила королева. – Видите, здесь все есть, вплоть до двадцати четырех маленьких лампочек, освещающих его.

Фаворитка и Безенваль с любопытством наклонились над детально представленным белым с золотым залом с галереями, шелковыми драпировками и обтянутыми синим бархатом креслами и сценой, над которой разместился вензель королевы.

– Какая прелесть! – воскликнула госпожа де Полиньяк.

– Ведь правда? – заметила Мария-Антуанетта, чьи глаза блестели от удовольствия. Ее мозг обладал счастливой способностью моментально переключаться с неприятных тем на более радостные. – Мик мне обещал, что все будет готово к будущему году. Я прикажу ускорить работы, сад уже вырисовывается… Ах! Мне не терпится поскорее все завершить, чтобы я могла там поселиться. И больше никаких пышных переездов в Марли, в Компьень и Шуази! Я хочу иметь только одну летнюю резиденцию: Трианон! Мы будем там в своем кругу, и обещаю, скучать не… В чем дело, мадам Кампан?

В комнату неслышно, точно мышка, вошла молодая женщина, поднявшая на королеву острую мордочку с тонким носом и маленьким полным ртом.

– Мадам, – сказала она, – господин де Водрёй спрашивает, можете ли вы его принять, он должен сообщить вам нечто важное.

– Конечно, пусть войдет.

Через мгновение в комнату вошел Водрёй.

– Чума! Мой дорогой граф, – вскричала Мария-Антуанетта, протягивая ему руку, – какой на вас роскошный жилет! Сколько вышивки!

– Мадам, – напыщенно объяснил Водрёй, – это аллегорический жилет; если вы посмотрите на него вблизи, то увидите, что он изображает одну из моих плантаций на Сен-Доменг[33], с пальмами, негритянками и всем, что положено, вплоть до обезьян и попугаев.

Мария-Антуанетта заметила, что он обменялся взглядами с госпожой де Полиньяк, и подтолкнула его к молодой женщине:

– Где моя голова? Ну, поцелуйтесь же! Ладно, я закрою глаза, а вы, Безенваль, повернитесь лицом к стенке: эти игры вам уже не по возрасту.

Барон распрямился во весь свой немалый рост и вперил в королеву горящий взгляд:

– Если ваше величество бросает мне вызов, я готов немедленно дать опровержение вашим словам.

Мария-Антуанетта рассмеялась и повернулась к Водрёю, высвободившемуся из пухлых рук госпожи де Полиньяк и выглядевшему сильно возбужденным.

– В чем дело?

Граф понизил голос:

– Мадам, простите, что нарушаю ваш праздник, но я принес дурную весть. Вам, очевидно, неизвестно решение, принятое сегодня на Совете?

– Вы прекрасно знаете, – ответила Мария-Антуанетта, – что, если я не спрашиваю, король мне ничего не рассказывает о происходящем там.

– К счастью, у Морепа длинный язык… Да будет вам известно, что решено отозвать нашего посла из Лондона.

– Что… Де Гина?

– Вот уже несколько часов наш друг больше не посол; новость скоро будет объявлена официально.

– Как они посмели? – воскликнула Мария-Антуанетта.

– О! – огорченно протянула госпожа де Полиньяк. – Устроить такое де Гину, другу, который нам так дорог!

Печаль, отразившаяся на ее миловидном лице, потрясла королеву.

– Не бойтесь, моя милая, я сумею воспрепятствовать этому.

– Боюсь, не было бы слишком поздно, – заметил Водрёй. – Письмо уже отправлено…

– Раз все обстоит так, оставьте это дело, – устало посоветовала фаворитка. – Вы ничего не сможете. Что бы вы ни делали, результатом станут лишь разочарование и огорчение; вы же знаете, что Тюрго вьет из короля веревки.

Задетая за живое, королева закусила удила:

– Это мы еще посмотрим, кто возьмет верх: он или я. Сейчас удобный случай покончить с этим противным субъектом.

Безенваль лицемерно подлил масла в огонь:

– Ах, мадам, сейчас не времена господина де Шуазёля! Сейчас для вашего протеже не сделать и такую малость!

От неприятных воспоминаний щеки молодой женщины стали пурпурными.

– А я больше чем когда бы то ни было полна решимости не терпеть этого. Ах! Они смеют задевать одного из моих друзей? В таком случае я иду к королю; он отдаст виновных мне на милость… Тюрго, Верженн и прочие узнают, во что им обойдется дурная шутка, которую они решили со мной сыграть… Ждите меня здесь, я скоро вернусь.

Она вышла с пылающими от гнева ушами.

Оставшись одни, госпожа де Полиньяк, Водрёй и Безенваль переглянулись.

– Отлично сыграно! – произнес граф.

Фаворитка потянулась и подмигнула любовнику.

– Это было не трудно, – сказала она.

– Все равно, – заявил Безенваль, потирая руки, – не хотел бы я оказаться на месте короля…

Мария-Антуанетта решительным шагом пересекла прихожую и вошла в «Бычий глаз». Всех встретившихся на пути она спрашивала: «Где король? Вы видели короля?» Никто не знал, где находится его величество. Продолжая путь, молодая женщина заглянула в спальню монарха и в зал Совета. На пороге апартаментов она наткнулась на Тьерри, первого камердинера Людовика XVI.

– Мадам, – сказал Тьерри, – его величество в кузнице с Гаменом, своим наставником в слесарном деле.

Королева отправилась туда; она поднялась на верхний этаж, прошла через географический кабинет, оттуда в слесарную мастерскую. Гнев добавлял ей сил. Она пересекла библиотеку и поднялась по лестнице на чердак. Наконец она увидела перед собой длинную темную комнату, в которой горел горн, рядом с верстаками, заваленными разного рода инструментами.

Гамен длинными щипцами держал в огне железный брусок, а Людовик XVI раздувал меха. Мастерскую заполнял едкий желтый дым.

– Сильнее! Сир, прибавьте! – крикнул Гамен. – Вы сегодня очень нерадивый подмастерье.

Мария-Антуанетта кашлянула. Король обернулся и от удивления, что видит здесь свою жену, отпустил меха.

– Как, это вы, Антуанетта?

Решив, что ее привело любопытство, желание посмотреть, как он работает, он пошел ей навстречу с самым любезным видом, на какой только был способен.

– Венера! – воскликнул он. – Добро пожаловать в кузницу Вулкана.

Молодая женщина усмехнулась и ледяным ответом охладила этот неуместный восторг с мифологическими мотивами:

– Прекрасное сравнение. Но вы не забыли, месье, что Вулкан выковывал не только молнии Юпитера, но и собственные рога?

С побелевшими губами, с искаженным от отвращения лицом она рассматривала потное лицо, черные руки и запачканную одежду мужа.

– Не прикасайтесь ко мне! – крикнула она, пятясь. – Господи, какой же вы грязный! Да, прекрасный у вас вид для короля!

Он хохотнул:

– Надо же мне себя чем-то занять… Погодите, пока вы здесь, я покажу вам мою последнюю работу… Гамен прекрасный наставник, я у него многому научился. Посмотрите на эти шпингалеты. Это я их выковал. Дарю их вам, можете поставить их на окна вашей спальни.

– Металлическая рухлядь! Мне необходимо с вами поговорить, и немедленно.

– Здесь? Даже не думайте. Вы не можете немного подождать, пока я закончу?

– Невозможно! Спускайтесь, я не могу терять время.

– Но, Антуанетта…

– Поторопитесь, месье!

Она разговаривала так властно, что он подчинился. Бросил огорченный взгляд на наковальню и сказал:

– Гамен, приберитесь здесь. Мы вернемся к этой работе в другой раз.

Королева пальцем указала ему на выход:

– Идите! Я следую за вами… Но сначала причешитесь и вымойте руки, а потом приходите в вашу спальню. Я буду ждать вас там.

Когда, более или менее отмывшись, он пришел в спальню, Мария-Антуанетта встала перед ним и с угрожающим спокойствием сказала:

– Что я узнала? Господин де Гин уволен в отставку и вы отзываете его из Лондона? Это верно?

Смущенный, он старался избегать взгляда, который она вперила в него.

– Я не мог поступить иначе. Поймите, Антуанетта, после его дела в парламенте Гин больше не имел в Лондоне нужного, необходимого уважения… Он нажил себе врагов… Вы следите за моими словами?.. Мне пришлось, к моему огромному сожалению…

Он запинался и заикался. Мария-Антуанетта пожала плечами:

– Прекрасный предлог! И кому пришла в голову эта идея? Вам?

– Мне?.. Нет… то есть…

– Об этом я догадываюсь, но кому? Ну, отвечайте!

Потупив голову, он стоял, замкнувшись в смущенном молчании. И вдруг голос молодой женщины просвистел над ним, словно хлыст:

– Тогда я скажу: это ваши министры, ваши мерзкие министры. Тюрго, Верженн, Мальзерб. Они меня ненавидят. Верженн из-за своей жены, бесчестящей своим поведением двор, потаскухи, которую он подобрал то ли в Константинополе, то ли черт знает где. Мальзерб – потому что хочет быть хозяином в вашем доме, а я ему в этом мешаю. И разумеется, когда появляется возможность мне досадить, вы непременно его поддерживаете. А особенно Тюрго, ваш Тюрго, который водит вас за нос. Честное слово, можно подумать, что это он король Франции! А я приехала из Австрии затем, чтобы сын купеческого старшины навязывал мне свои правила? Даже не надейтесь!

Людовик XVI наконец осмелился поднять голову:

– Не говорите дурного о Тюрго, Антуанетта. Это аккуратный и порядочный человек, превосходный министр финансов…

Королева разразилась агрессивным смехом:

– Ах, вы только посмотрите! Белая ворона! Вам надо будет набить его соломой, чтобы подольше сохранить.

Злость, хоть и с опозданием, начала разогревать тяжелую кровь монарха.

– Замолчите! Вы не понимаете, что говорите. Не думайте, что я буду колебаться в выборе между вами и хорошим министром финансов. Ваша Бертен со своими финтифлюшками стоит мне дороже целой армии… В прошлом году я вам дал больше ста тысяч экю на украшения, а теперь вам вдруг понадобилось еще четыреста тысяч на покупку серег! А все ваши капризы! А Трианон! Знаете, во что мне обходится ваш Трианон?!

Мария-Антуанетта отступила, чувствуя свою слабость на этой позиции, но тут же начала атаку с другой стороны:

– Только послушайте его! Он защищает своих министров, а не жену! Вам все равно, что меня вываливают в грязи, оскорбляют, унижают при дворе и в городе! Графиня д’Артуа снова беременна, а вы, вы чем занимаетесь? Охотитесь, строгаете, куете! Господи! И не способны заклепать орудие!

Он не отвечал, пристыженный и насупившийся. Она интуитивно почувствовала, что он ее боится. Это ощущение придало ей дерзости, и она принялась развивать преимущество:

– Ах, если бы моя мать знала, за какого жалкого человека она меня выдала! Он неспособен ни править, ни сделать мне детей! Лучше уж открыто признайтесь: правит Тюрго. Он все время стоит на моем пути. В прошлом году я хотела сделать управляющим почтовым ведомством шевалье де Монморанси; и кто же этому воспротивился? Тюрго! Когда умер военный министр, господин де Мюи, я предложила вам господина де Кастри; кто добился назначения на его место Сен-Жермена? Тюрго! Все время он! Он сует свой нос повсюду. Он даже устроил мне трудности из-за лужаек Трианона…

– Не слишком ли дорого: пятьдесят тысяч ливров на ваши газоны?

– Не ваше дело! Я у себя дома и буду делать то, что захочу. До сих пор я ничего не говорила; но вот он, вместе со своим сообщником Верженном, посмел тронуть одного из моих друзей, нанести ему публичное оскорбление. Этого я не потерплю.

– Но чего, в конце концов, вы хотите? – спросил выведенный из себя король.

– И вы еще спрашиваете? Я хочу, чтобы вы оставили Гина в должности посла.

– Но это невозможно… его преемник уже назначен.

– Могу я узнать имя этого счастливчика?

– Господин де Ноай.

– Естественно, здесь одни только Роганы и Ноайи. Тогда нет! Чтобы Гин вернулся ко двору, а уж я сумею устроить ему прием, которого он достоин. А пока вы должны ему компенсацию… Вы напишете ему письмо, в котором выразите удовлетворение его службой вам и объявите, что жалуете его титулом герцога…

– Вы с ума сошли?

– Именно герцога… И это еще не все. Я рассчитываю на полную уборку. Мне необходима отставка Верженна, Мальзерба, Тюрго и еще письмо, которым вы отправите вашего любимого министра финансов за решетку… В Бастилию!

– Антуанетта, – простонал король, – не требуйте от меня так много… Тюрго верный слуга, возможно, только он и я здесь любим народ.

Королева двинулась на мужа:

– Народ? Какое он имеет значение?! А я ваша жена. И потом, хватит, довольно спорить. Я хочу, я требую, чтобы вы отправили Тюрго в отставку, иначе я нанесу ему оскорбление при всем дворе… Вы меня плохо знаете!

Она была бледна и дрожала от гнева. Король чувствовал свое бессилие противостоять этой ярости. Он капитулировал:

– Хорошо, вы получите удовлетворение… Поскольку Тюрго и остальные вам так неприятны, я отправлю их в отставку… но дайте мне время придумать приличный предлог…

– Вы мне обещаете?

– Даю вам слово.

Мария-Антуанетта не позволила ему перевести дух:

– И не вздумайте его нарушить. А теперь напишите Гину. И пусть ваше письмо будет теплым, ясно?

Она придвинула к нему чернильницу. Он покорно сел и взял перо. Заглядывая из-за плеча, она следила за ним и вдруг вырвала листок бумаги и скомкала.

– Не так! Больше теплоты!

Не возражая, он взял другой лист и начал заново. Не написал он и двух строчек, как клочки разорванной бумаги полетели по комнате.

– Нет, все не то! – воскликнула Мария-Антуанетта. – Решительно, вы ни на что не годитесь. Я сама продиктую вам это письмо…

И, расхаживая по комнате, стала решительно надиктовывать:

– «Когда я велел вам передать – запятая – месье – запятая – что время вашего пребывания на посту посла закончилось – запятая – я одновременно хотел отметить – запятая – что намерен достойно вознаградить вас за вашу службу – точка. Я отдаю справдливость…»

Людовик XVI, у которого от усердия выступил на висках пот, старательно выводил на бумаге буквы, словно школьник, желающий порадовать учителя.

– А теперь подписывайте, – велела Мария-Антуанетта, когда он закончил. – Нет, не запечатывайте, отдайте эту бумагу мне. Я хочу иметь возможность отправить ее в нужный момент.

Людовик XVI покорно отдал ей письмо. Она опустила на него полный сочувствия взгляд.

– Ну вот, оказывается, вы не такой плохой, как я думала… Спокойной ночи.

На пороге она обернулась и погрозила пальцем:

– И помните ваши обещания!

Она вышла, сжимая письмо в кулаке, словно трофей. Людовик XVI вытер со лба пот. Лишь через два часа он смог прийти в себя.

Глава VIII. Развлечения королевы

Если Людовик XVI рассчитывал, затягивая время, спасти своих министров, он в своих расчетах не принял во внимание упрямство своей жены. Мария-Антуанетта донимала его каждый день. Наконец он сдался. Возмущенные вопли духовенства, дворянства и всего двора против Тюрго, посмевшего убедить его издать эдикты об отмене профессиональных корпораций и цехов, а также налога, называвшегося королевская барщина, дали королю искомый тем повод.

Мальзерб, которому все это надоело, сам подал прошение об отставке, но Тюрго отказался последовать его примеру, так что Людовику XVI пришлось приказать упрямому министру отдать свой портфель и больше не показываться в Версале. Один лишь Верженн, уцепившийся за Морепа, как в непотопляемый буй, спасся при этом кораблекрушении.

Избавившись от своих противников, Мария-Антуанетта могла отпраздновать победу. Она, Артуа, госпожа де Полиньяк и их друзья теперь расставались лишь для сна, без которого, впрочем, часто обходились. Веселая компания отправлялась на бал в Оперу, где отплясывала всю ночь, возвращаясь в Версаль лишь в шесть утра, а в десять выезжала снова, чтобы присутствовать на скачках в Саблонской долине. После обеда охотились на оленя в Булонском лесу, потом обедали в Ла-Мюэт, а потом танцевали под звуки скрипок; и когда, разбитая, с ввалившимися щеками и с темными кругами под глазами, Мария-Антуанетта наконец валилась на кровать, требовалось очень сильно ее потрясти, чтобы разбудить через двенадцать часов.

Однако граф д’Артуа подхватил корь, и двор вынужден бежать в Марли; госпожа де Ламбаль уехала в Пломбьер лечить свои слишком расшатанные нервы; госпоже де Полиньяк, со своей стороны, пришлось отправиться в провинцию навестить родителей. Лишившись своих самых дорогих друзей, Мария-Антуанетта не знает, чем ей заняться. Она решает пожалеть себя и в качестве утешения приобрести браслеты за сто тысяч экю. И вот уже ее уши и запястья сверкают одинаково ярко, но шкатулка получила такой удар, что с треском и громом приказала долго жить. Попрыгунья-стрекоза королева на сей раз решает покорно попросить у короля средств, чтобы было на что прожить следующий месяц. Людовик XVI, не помня обид, великодушно дарит ей две тысячи луидоров.

И тут приходит новость, что сюринтендантша заболела в Пломбьере корью. Площадка свободна, и госпожа де Полиньяк, приехавшая к королеве в Марли, пользуется случаем, чтобы усилить свои позиции.

Мария-Антуанетта заболела трехдневной малярией и вынуждена сохранять постельный режим. Все фрейлины и статс-дамы выставлены за дверь, фаворитка сама ухаживает за своей госпожой. Награда за ее заботы не заставляет себя ждать. Господин де Полиньяк, несмотря на стоны и крики семейства де Ноай, получает должность заместителя первого конюшего. Расходы на конюшню королевы от этого возрастут на восемьдесят тысяч ливров в год, но Мария-Антуанеттаа считает эту цену не слишком дорогой платой за счастье видеть свою подругу улыбающейся.

Находясь в Вогёзах, госпожа де Ламбаль узнаёт о фаворе своей соперницы. Неужели она не получит никакой компенсации? Она берется за перо и просит пост губернатора Пуату для своего свояка. Мария-Антуанетта не хочет казаться неблагодарной по отношению к далекой подруге. Герцог Шартрский получит губернаторство.

Королева хочет, чтобы все окружающие ее были счастливы. Достаточно просто попросить, чтобы получить желаемое. Всем известно, что с врачами лучше поддерживать добрые отношения, поскольку от них зависит жизнь, а еще чаще смерть. Герцогу де Куаньи захотелось сделать приятное своему доктору. Одно слово королевы, и сын доктора получает место генерального откупщика почт с шестьюдесятью тысячами ливров дохода. Теперь Куаньи может не волноваться за свое здоровье: врач о нем позаботится.

Король принимает то, чему не может помешать. Однако он чувствует необходимость найти хорошего министра финансов. Суета и неразбериха на государственном корабле привели к тому, что он опасно накренился. Где же рулевой, который сумеет провести его по кишащему рифами бурному морю, шторм на котором все усиливается? Людовику XVI кажется, что он нашел нужного ему человека в Неккере, экономном банкире, не кидающемся в рискованные операции. Он назначает его заместителем Табуро, который, слишком покорно исполняя просьбы королевы, плохо бережет казну.

Мария-Антуанетта не возражала против назначения Неккера. В данный момент ее голова была занята иными делами, и для политики в ней места не оставалось.

Наступило время путешествий. Из Шуази королевская чета едет в Брюнуа, где Месье устраивает в их честь праздник в только что приобретенном им замке. Говорят, будто празднества там закончились настоящими сатурналиями, о которых упомянули все европейские газеты. Мария-Антуанетта не может остаться в долгу и тотчас устраивает с аналогичной роскошью праздник в Трианоне.

И вот двор в Фонтенбло. Королева, вокруг которой собрались все ее друзья, счастлива. Они поют, танцуют, прогуливаются; трижды в неделю выезжают в лес охотиться на крупного зверя. Мария-Антуанетта следует за охотниками верхом или в коляске; в остальные дни она присутствует на скачках лошадей Артуа, Лозона и Шартра, организуемых на большой равнине в полутора лье от замка.

Дни королевы коротки, ее ночи еще короче. Ею овладела новая страсть: азартные игры. Каваньоль ее больше не интересует, триктрак со ставкой в один су годится разве что для короля; зато фараон, в который можно выиграть – или проиграть – тысячу луидоров за несколько часов!..

Два банкомета специально приехали из Парижа приобщить двор к этому изысканному времяпрепровождению. Мария-Антуанетта больше не мыслит себе жизни без фараона; в него играют у нее, у принцессы де Гемене, у госпожи де Ламбаль…

30 октября партия началась в салоне сюринтендантши. Банкометы сдавали карты всю ночь, на рассвете игра все еще продолжалась. Лакеи погасили люстры. Все по очереди отходили немного отдохнуть и перекусить, а потом вновь занимали свои места. Карты передавались, как факелы античными гонцами. Банкометы сменились, и с наступлением ночи игра продолжилась; от усталости лица стали свинцовыми, не важно! Прошла еще одна ночь – игра продолжалась. Мария-Антуанетта не сводила глаз с кучи золота перед собой, которая то увеличивалась, то уменьшалась. Занимался второй рассвет, но кто бы заикнулся о том, чтобы остановиться? Утро заканчивается, и вдруг туманный воздух колеблется от колокольного звона.

– Что за шум?

– Это звонят колокола часовни в честь праздника Всех святых.

– Господи! Месса! – восклицает королева.

Она бросает карты и встает. С начала игры прошла тридцать шесть часов.

Завтра Мария-Антуанетта начнет снова, но очень скоро ей потребуются новые развлечения. Вихрь удовольствий уносит всё: наставления матери, советы Мерси, увещевания Вермона, память о датах, которые она не должна забывать.

А там, в Шёнбрунне, Мария-Терезия уже две недели ждет, когда дочь наконец напишет ей и поздравит с именинами.

Двор перебрался на зиму в Версаль. Жизнь там пошла бы в обычном монотонном ритме, но ей придало остроту неожиданное событие.

3 июля 1776 года английские колонии в Америке провозгласили свою независимость. Вся Франция ликовала, видя ненавистного соседа в затруднительном положении, и благосклонно следила за попытками повстанцев освободиться из-под британского ига. Придворная молодежь, прозябавшая в безделье, вдруг воспылала интересом к делу свободы. Маркиз де Лафайет, виконт де Ноай и сотня других обнажили шпаги и потребовали выделить им корабли, чтобы плыть за океан и там рубить в капусту англичан.

Так что, когда в декабре в Версале принимали Франклина, его встретили со смесью любопытства и восхищения. Каждый праздновал на свой манер. Мария-Антуанетта решила подать пример, начав у себя в его честь игру в бостон и введя «повстанческую» прическу.

Впрочем, королева вернулась к своим обычным занятиям, то есть балы сменялись бильярдом, фараон – театральными постановками, катания на санях – продолжительными нежными беседами у госпожи де Полиньяк; а все вокруг покорно исполняли ее капризы.

Но в феврале ей пришлось испытать сильное огорчение. Когда-то, в минуту слабости, король пообещал семейству Роган отдать одному из них должность великого раздатчика милостыни Франции, когда та станет вакантной. Также он дал Марии-Антуанетте слово, что коадьютор Страсбурский никогда не получит этого места. И вот однажды ранним утром графиня де Марсан[34] узнала, что нынешний обладатель должности кардинал де Ла Рош-Эймон при смерти. Не дожидаясь, когда душа святого человека отправится на небеса, графиня бросилась к королю, прорываясь через закрытые двери, застала его в одной рубашке и мольбами, угрозами и слезами заставила сдержать обещание. Обескураженный быстротой атаки, Людовик XVI забывает о своей клятве и позволяет себя уговорить. Принц де Роган станет великим раздатчиком милостыни, а королева могла сколько угодно называть мужа клятвопреступником, но отныне ей придется терпеть, что клеветавший на ее мать прелат служит мессу в дворцовой часовне.

Едва она оправилась от этого поражения, как еще одна новость угрозой повисла над ее головой. Ее брат Иосиф II, германский император, прибудет в Версаль в середине апреля. Перед Мерси, радующимся прибывающему к нему в лице императора подкреплению, она играет комедию радостного предвкушения встречи с братом, но какое смятение у нее в душе!

Иосиф II – человек строгий и мрачный, это государь, для которого существует только его долг, который живет, замкнувшись в своей добродетели, словно моллюск в раковине. Зачем эта постная физиономия притащится во Францию? Спросить Мария-Антуанетта не решается. Дрожа, она начинает копаться в своей совести. Лучше не надо, она знает брата, он ничего не поймет в ее женских слабостях.

Некоторое время она надеется, что поездка будет отложена, но нет, приходится оставить все надежды! Тревожная встреча приближается, завтра император будет здесь, придется быть благоразумной, скромной, сдержанной, играть роль любящей и покорной супруги. Сколько же продлится эта пытка?

Глава IX. Советы старого петуха

18 апреля Иосиф II, путешествовавший под именем графа Фалькенштейна, инкогнито прибыл в Париж. 19-го утром наемная карета привезла его в Версаль.

Аббат Вермон сразу же провел его по потайной лестнице в покои Марии-Антуанетты. Встревоженная и оробевшая, королева в дезабилье ждала императора, которого не сопровождала свита, зато предшествовала репутация строгого человека.

Брат и сестра упали в объятия друг другу, а когда родственные излияния закончились, его императорское величество соизволил улыбнуться.

– Какая вы красавица! – сказал он. – Ах, Антуан, если бы мне предложили принцессу, похожую на вас, я бы завтра же на ней женился.

Несколько успокоенная этим вступлением, Мария-Антуанетта расслабилась. Играя на опережение, она стала расспрашивать о матери и всей семье, потом пустилась в многословные воспоминания о детстве. Всякий раз, когда разговор переходил на дела современные, она ловко переводила его вновь на прошлое, почву, на которой ей нечего было опасаться. Она была приятно удивлена, обнаружив, что Иосиф II сам старается не затрагивать темы, которых она избегает. Так они проболтали два часа. Император выглядел удовлетворенным и пожелал дать тому бесспорное доказательство:

– Слушайте меня внимательно, Антуан, если вдруг вы овдовеете и у вас не будет детей, помните, что наша мать и я всегда будем рады принять вас.

После этих ободряющих слов королева отвела его к принцам и принцессам. Она представила его Людовику XVI, который с ним расцеловался, Месье и Мадам, графу и графине Артуа и тетушкам. Для каждого он нашел любезные слова.

– А это Елизавета, моя младшая золовка, – сказала Мария-Антуанетта. – Не правда ли, она очаровательна? Ей тринадцать лет, она уже взрослая девочка.

Иосиф II потрепал принцессу по щеке и задумчиво произнес:

– Действительно. Но было бы лучше, если бы король был взрослым мальчиком…

Они поужинали втроем в спальне королевы. Стол был накрыт возле кровати. Мария-Антуанетта и король сели рядом, император напротив них. Атмосфера была напряженной. Сначала, из-за хождений туда-сюда слуг, они говорили о незначительных вещах. Людовик XVI, зажато сидящий в кресле, интересовался только своими бокалом и тарелкой.

– Черт побери, Луи, – заметил Иосиф II, – у вас отменный аппетит.

– Мне это необходимо! – ответил король.

Император посмотрел на сестру, которая посчитала нужным вмешаться.

– У Луи отменный желудок, – сказала она. – Не то что у вас, увы! Но я надеюсь, что вы не будете воздавать должное французской кухне все то время, что мы будем иметь счастье принимать вас. Вы намерены пробыть во Франции долго?

– Точно не знаю. По меньшей мере целый месяц…

– Мы счастливы, мой дорогой Иосиф… Поверьте, я сделаю все, что могу, чтобы вы увезли не самые худшие впечатления о Версале. Мы приготовили несколько праздников в вашу честь.

– Антуан, я вам признателен за эти приготовления, но я приехал во Францию не развлекаться, а учиться; мои подданные должны извлечь выгоду из моего пребывания здесь. Также я намерен совершить небольшое путешествие по вашим провинциям. Я хочу увидеть Нормандию и Бретань, возможно, доберусь до Бордо…

Мария-Антуанетта почтительно слушала, макая печенье в стакан с водой.

– Но большую часть времени я проведу в Париже, – продолжал император. – Я побеседую с вашими выдающимися людьми, их разговор станет для меня ценным уроком; я осмотрю ваши памятники, ваши академии и мануфактуры. Поскольку вы здесь, Луи, будьте любезны дать мне кое-какие сведения относительно двух заведений, которым завидует вся Европа: Дома инвалидов и Военной школы…

Король широко раскрыл глаза.

– Я? Но я… ничего не знаю… – пробормотал он.

– Как? Вы шутите?

– Э-э… Я ни разу не бывал в двух этих заведениях, – с жалким видом признался Людовик XVI.

Иосиф II притворился шокированным:

– Не может быть! Вы, король, не знаете ни Дом инвалидов, ни Военную школу? Позвольте мне, как старшему брату, огорчиться такому невежеству.

Людовик XVI уткнулся носом в свою тарелку и вместо ответа попросил еще жаркого. После этого разговор как-то увял. Император, евший мало и пивший только воду, пристально наблюдал за странной парой, сидящей напротив.

Когда со стола убрали и они вновь оказались одни, Иосиф II подошел к зятю и фамильярно положил руку ему на плечо:

– Мой дорогой Луи, настал момент побеседовать о серьезных вещах. Давайте говорить совершенно откровенно, вы готовы?

Король кивнул в знак согласия, а Иосиф II обошел вокруг него, с удовлетворением рассматривая.

– Я по-настоящему рад видеть вас в таком добром здравии, но не кажется ли вам, что вы, такой высокий и сильный, должны подумать о том, чтобы завести детей, которые будут на вас похожи. Вам этого не хочется?

– Хочется, – вздохнул Людовик XVI.

– Так чего же вы ждете?

– Дело в том…

– Я знаю… имеется помеха. Я вам от всего сердца сочувствую, но ведь существует же средство исправить дело.

– Недостатка в добрых советах нет, – вставила Мария-Антуанеттаа. – Не так давно один аббат, который, несомненно, изучил вопрос, представил ему мемуар с объяснением, что в определенном положении тела это было бы для него пустячной игрой…

Император так посмотрел на нее, что она замолчала.

– Не слушайте эту белиберду, мой дорогой Луи, – сказал он. – Было бы лучше, если бы вы решились освободить то, что природа по своему недосмотру соединила… Один маленький надрез скальпелем – вы обретете голос, запоете, как лучший петушок… Я думаю, вы знаете хорошего доктора; нельзя доверяться неизвестно кому…

– Господин де Лассон великолепный специалист, – вновь встряла в разговор королева, – но Луи такой неженка! А что было бы, если б ему собирались отрубить голову?

Иосиф II резко повернулся к сестре:

– Не вмешивайтесь в наш разговор, Антуан, как собачонка, которая лает когда надо и не надо. Лучше сотрите румяна и помаду, которыми вы измазаны, как ведьма.

Королева поджала губы и замолчала.

– Поверьте мне, мой дорогой, – снова обратился император к Людовику, – положитесь на искусство врачей, и после будете жить, как ваш свояк, король Неаполитанский, который счастлив в супружеской постели, словно ангел в раю, настолько, что, когда он вызывает неудовольствие своей жены, та изгоняет его оттуда на количество ночей, пропорциональное тяжести совершенного проступка.

Людовик XVI громко рассмеялся.

– Вы должны последовать этому примеру, – сухо заметил Иосиф II. – У короля Неаполитанского, по крайней мере, есть дети, и будущее его трона обеспечено. Итак, когда вы обратитесь к вашему хирургу?

Король слегка поморщился:

– Скоро, обещаю вам… после вашего отъезда… незадолго до начала охотничьего сезона…

– Пусть так! – согласился император. – Вы дали мне слово… Впрочем, вы будете благодарить меня за совет… Ладно, спокойной ночи, мне пора возвращаться в Париж.

Мария-Антуанетта робко подошла к нему:

– Мой дорогой Иосиф, я надеюсь, вы вернетесь сюда вечером… вот ключ от небольших покоев, которые я приказала для вас приготовить…

Император отвел ее руку с ключом.

– Чтобы я жил в этом дворце? И не думайте об этом! В нем слишком много повес… я благодарен вам за предложение, но тем не менее возвращаюсь в Париж, где господин де Мерси окажет мне гостеприимство; а в Версале я забронировал комнату в гостинице «Справедливый».

– Но вам там будет неудобно! – воскликнула королева.

– Не беспокойтесь обо мне. Я привык во время путешествий останавливаться в харчевнях… О, я не привередлив: соломенная подстилка на пол, медвежья шкура вместо матраса и мой редингот вместо одеяла… До завтра!

Он пошел к двери. Мария-Антуанетта в задумчивости смотрела ему вслед: спина сутулая, одно плечо выше другого, шпага бьет по ногам, словно палка.

Неожиданно ее внимание привлек шум оживленного разговора. Людовик XVI привел из соседней комнаты герцога де Круа, одного из дворян своей свиты, и, словно по волшебству обретя дар красноречия, рассказывал ему о своих последних охотничьих подвигах:

– Боже мой! Вы себе не представляете, герцог, какого труда задал нам этот олень! Мы вышли с большой сворой от Башенного пруда. Подняли зверя, крупного однолетку; пускаем собак, травим его… Ату! Ату! Сначала собаки идут хорошо, но потом зверь…

Королева, упав духом, опустила голову.

– Ах! – вздохнула она. – Веселенькие денечки меня ждут!

Глава X. Братские нагоняи

Мария-Антуанетта и Иосиф II без какой бы то ни было свиты вышли из кареты перед Малым Трианоном и вошли внутрь.

Королева, охваченная неясным нехорошим чувством, наблюдала за братом. По мере того, как шли дни, он становился все мрачнее и сдержаннее, порой даже отвечал на публике с резкостью, выдававшей сдерживаемую ярость. Что ему могли о ней наговорить? А еще он отличался нездоровым любопытством, все осматривал, бегал по Парижу, совался всюду и разговаривал с кем попало, с представителями всех классов и сословий…

– Мой дорогой Иосиф, – сказала Мария-Антуанетта, – я по-настоящему счастлива оттого, что вы оказали мне честь, посетив мой скромный домик.

Изящная и легкая в синих атласных туфельках, каблуки которых бойко стучали по плитам пола, она вошла в вестибюль впереди императора. Они проследовали мимо светильника, где двенадцать сатиров держали восковые свечи, и поднялись по каменной лестнице с перилами из розового мрамора.

– Здесь столовая, – поясняла Мария-Антуанетта. – Стол разработан Лорио для Людовика XV. Видите, можно поднимать его полностью сервированным через люк в полу. Это очень удобно, когда не хочешь, чтобы во время ужина тебя беспокоили лакеи.

Император смотрел, но не произносил ни слова. Королева привела его в маленький салон, украшенный виноградными гроздьями, гитарами и баскскими барабанами, потом в большой салон, где амуры водили хороводы вокруг хрустальной люстры. Она много говорила. Иосиф II раскрывал рот только затем, чтобы нейтральным тоном прошептать:

– Это очаровательно… действительно очаровательно…

Наконец они пришли в маленькую комнату, стены которой были покрыты дымящимися треножниками, рогами изобилия и голубками, сидящими в гнездах из роз. Через открытое окно, в котором были видны весеннее небо и деревья парка, в комнату проникли солнечные лучи и птичье щебетание.

– Посмотрите на мой маленький будуар, – сказала королева. – Как вы его находите? Я люблю приходить сюда, когда хочу немного собраться с мыслями; здесь я мечтаю, вспоминаю о юности, обо всех, кто был мне дорог… молюсь…

В ее голосе зазвучали сладкие и ностальгические нотки, но Иосиф II ее не слушал. Он остановился перед небольшим книжным шкафом:

– Поглядим, что вы читаете. Вы позволите?

Мария-Антуанетта жестом попыталась остановить его, но он решительно открыл дверцу шкафа, взял одну книгу, потом вторую, потом третью, пролистал их. Между бровями у него залегла морщина озабоченности.

– Так!.. так! – произнес он. – «Один год из жизни шевалье де Фобла»… Вы не любите серьезные темы… «Турецкие мемуары», превосходно!.. «Китирский конгресс»[35], еще лучше! А какие прекрасные гравюры! Женщины демонстрируют голые груди, голые бедра и… все остальное. Я вас поздравляю. Это с подобными произведениями вы собираетесь с мыслями?

Он свистнул, словно разъяренная змея. И вдруг обнаружил на полке часослов.

– А вот эта книга оказалась тут в очень дурной компании! – с иронией заметил он.

Он взял переплетенный в сафьян и украшенный гербом Марии-Антуанетты томик. Машинально заглянул в него и вздрогнул.

– Такое возможно? «История Эрнестины»? И вот это вы читаете во время мессы?

– Что вы хотите, – прошептала королева, – службы такие длинные!

Он швырнул книгу в дальний угол, распрямил свою хилую фигуру и скрестил руки на груди.

– Стало быть, – воскликнул он, – вот этой мерзостью вы и забиваете себе голову: великолепно! Я еще мог строить иллюзии на ваш счет, но теперь я все понял, Антуан! Пора высказать вам все, что накипело у меня на сердце…

«Началось…» – подумала королева.

Она подошла к окну, закрыла его и встала перед братом, откинув голову назад, сузив глаза, как кошка, приготовившаяся к драке.

– Объясните, чего вы от меня хотите, – потребовала она.

– Чего я хочу? Предостеречь вас против вас самой. Ваш образ жизни возмущает всех порядочных людей. Да, вы совершенно не похожи на нашу мать, которая думает только о своих подданных и упрекает себя даже за то, что тратит время на сон. А у вас, у вас в голове только развлечения, танцы, скачки, азартные игры. Ничто серьезное вас не интересует. Мерси уже отчаялся вразумить вас, разочарованный Вермон подумывает покинуть двор.

– Вижу, вы хорошо осведомлены…

– Даже лучше, чем вы думаете… Мне известно, что не так давно вы задолжали более четырехсот тысяч ливров и вынуждены были обратиться к королю с просьбой их уплатить… Я также знаю, что по вашему настоянию казначейство оплатило два миллиона, которые ваш красавчик-вертопрах Лозон задолжал своим кредиторам. Вам не стыдно? А все эти бриллианты, которые вы покупаете в долг и которыми увешаны, как дикарка, в то время как в вашем королевстве люди умирают с голоду. А ваши туалеты? Посмотрите на себя! На те деньги, что уплачены за тряпки, что на вас, можно прокормить минимум сто семей!

Мария-Антуанетта бросила взгляд в зеркало и улыбнулась. Ей было приятно посмотреть на себя в турецкой чалме с султаном из черных перьев цапли и в платье из нежно-голубой (цвета глаз короля) тафты, к корсажу которого, украшенному белыми кружевами, был приколот букетик роз.

– Мне очень жаль, что я вам не нравлюсь, – с усмешкой заявила она. – К счастью, не все в мире разделяют ваши вкусы… Но если бы я выходила в рубище, как вы того желаете, завтра же закрылись бы двести ателье.

– Речь идет не об этом, а о том, чтобы выглядеть прилично… Вам явно незнакомо это понятие, судя по тому, кто вас окружает…

– На кого вы намекаете? – агрессивно спросила она.

– На ваше общество! Прекрасная компания! Настоящая шайка! Вы умеете подбирать друзей! Хлыщ Артуа, только и думающий, какой бы скандал устроить, и отличающийся только в разврате, истеричка Ламбаль, принцесса де Гемене, которая спит с Куаньи, Полиньяк, которая спит с этим мерзким Водрёйем, и все эти женщины трутся о вас, словно кошки…

Мария-Антуанетта выпрямилась, дрожа от негодования:

– Я вам запрещаю говорить в подобном тоне о моих друзьях, слышите? И вы еще смеете осуждать моих знакомых! Мы знаем, с кем водитесь вы… Да, да, аббат Горжель рассказал… всем известна ваша связь с дочкой садовника, которую вы поселили в вашей псарне… фу! Это такие женщины вам нравятся?

– Во всяком случае, от тех, что похожи на вас, меня тошнит! А от них я требую только того, что они могут дать… Но если я не люблю женщин, вы их любите слишком сильно.

– Что вы хотите сказать?

– Вы меня поняли. Я предпочитаю не представлять себе, чем вы занимаетесь с этой Полиньяк.

Мария-Антуанетта дрожала от бессильного гнева.

– В конце концов, – бесцветным голосом произнесла она, – я просто по доброте своей выслушиваю вас. По какому праву вы со мной так разговариваете?

– Я на четырнадцать лет старше вас, и я глава нашей семьи…

– Только король имеет право читать мне нотации.

Иосиф II рассмеялся:

– Король, который позволяет вам повсюду носиться с бандой волокит? У вас очень снисходительный супруг.

– Не хватало еще, чтобы он мешал мне жить так, как я хочу.

– Не стройте из себя незаменимую! Когда ему пытались подложить в постель Луизу Конта, ничего не получилось, но в тот день, когда он заведет любовницу, вы будете себе локти кусать…

– Он? Любовницу? Да на здоровье! Если он когда-нибудь обзаведется любовницей, я в тот же день дам девятидневный молитвенный обет святому Иосифу! Бедолага, если б хоть это могло придать ему немного сил и энергии!

Император воздел руки к небу:

– Только послушайте ее! И вы не краснеете, говоря подобные гадости, выставляя на посмешище своего мужа, глумясь над его недостатком?

Она пожала плечами:

– Он обращает на это так мало внимания, что было бы глупо стесняться на сей счет.

– Станете ли вы после этого удивляться слухам, будто у вас имеются любовники?

Она парировала удар моментально, и ей даже показалось, что она вернула себе преимущество:

– Любовники? И вы, мой брат, осмеливаетесь меня обвинять? Я вам запрещаю сомневаться в моей добродетели!

Он осторожно уклонился:

– Я просто повторяю слухи, ходящие по парижским улицам… Не подавайте повод для клеветы, и на ваш счет не будут злословить. Решительно, вы пали даже ниже, чем я полагал, и хуже всего то, что вы не видите, куда вас ведет ваше поведение. Если б вы хоть думали только о развлечениях, но нет, вы встреваете в государственные дела, смещаете и назначаете министров! Тюрго, этого порядочного человека, вы с легкостью изгнали из-за этого жирного борова Гина! Вы истощаете казну, вы переиначиваете решения Королевского совета, министры уже не знают, как им действовать. Вы, как дура, непременно должны влезть во все! Какая нужда вам, королеве, поддерживать этих мятежников? Они провозгласили республику! Ну и оставьте их в покое с их громоотводами[36].

Под этой лавиной слов Мария-Антуанетта постепенно теряла уверенность и почувствовала, что близится ее полное поражение.

– Довольно! Довольно! – крикнула она, зажимая ладонями уши.

– Я не замолчу, пока вы не услышите всего, что я имею вам сказать. Нет, так не может дальше продолжаться, каждый день вашей беззаботности, вашего неразвитого ума, незаслуженные милости, раздаваемые вами, создают вам новых врагов. Все верные слуги короля испытывают отвращение, скоро в Версале не останется ни души. Я вам предсказываю, что если вы продолжите в том же духе, то очень скоро потеряете вашу репутацию… Но вы меня выслушаете и дадите слово мне подчиниться, не то мне придется поставить императрицу в известность о вашем поведении, а вы без труда вообразите себе, какую боль она испытает, узнав, что одна из ее дочерей снискала такой позор. Я составлю для вас «Наставление»… В нем будут изложены все ваши обязанности, вам останется лишь вдохновляться моими советами и следовать им, и вы снова станете тем, кем не должны были переставать быть: добродетельной и покорной супругой, скромной и уравновешенной королевой, а не пустоголовой особой самого худшего сорта… Но что с вами? Антуан! Антуан!

Не в силах дольше продолжать эту неравную борьбу, Мария-Антуанетта выбрала единственный способ прекратить ее: упасть в обморок. Она поднесла руку ко лбу и опустилась в кресло. Иосиф II бросился к ней:

– Антуан! Что с вами?

– Это ужасно! – простонала она. – О, как мне больно! Скорее! У меня на поясе соли…

Он потянул за золотую цепочку, которую королева носила на поясе; появился футляр, из которого он вынул наполненный летучей щелочью пузырек, который открыл под носом сестры. Испуганный, он неловко суетился вокруг нее:

– Очнитесь, Антуан! Ах, как вы меня напугали! Вам лучше?

Мария-Антуанетта чихнула, но глаза не открыла. Она лежала бледная, с закрытыми глазами, закинув голову, свесив руки. Только судорожно дергавшиеся ноги в туфельках говорили, что она жива.

Охваченный угрызениями совести, Иосиф II покачал головой.

– Бедная малышка! – прошептал он. – Возможно, я был слишком строг с ней, но это послужит ей уроком…

– Он уехал, Габриэль, он уехал!

Мария-Антуанетта протянула руку госпоже де Полиньяк, вошедшей в комнату и принесшей на своих щеках и в глазах золотистую свежесть ясного июньского утра.

– Ах, сердце мое, – сказала она, – какой тяжелый месяц я прожила!

Она прижала к себе подругу так, словно их разлучило много лет назад долгое путешествие в дальние страны. Иосиф II покинул Версаль, отправившись в провинцию, а она тотчас убежала в Трианон.

Две молодые женщины находились в спальне королевы. Из окна была видна искрящаяся под солнцем речка, извивающаяся между лужаек, яркая зелень которых служила как бы оправой клумбам с ирисами, тюльпанами и розами.

Жестом, которым прижимают к груди ребенка, Мария-Антуанеттаа обхватила полный трескотни насекомых парк и свою свежую, словно букет цветов, уютную спальню с утопающей в кружевах кроватью и обтянутой синим мебелью.

– Наконец-то! Я снова могу быть собой. Если бы вы знали, моя милая, как мне необходимо расслабиться! Избави вас бог от испытания, которое пришлось перенести мне.

– Я вам сочувствую от всего сердца, Антуанетта. А думаете, я не страдала?

– Бедная моя душечка! – нежно сказала королева. – Вы видели? Встречи с родней не всегда радостны. Иосиф ведь не плохой человек. Расставаясь со мной, он со слезами на глазах сказал: «Я никогда не буду счастлив, пока не узнаю, что вы счастливы». В душе он добрый, но жуткий зануда и моралист! Добродетель – очень скучная штука, моя милая.

– Не думайте больше об этих дурных днях, Антуанетта. Пришел час отдыха…

– Вы мудрее меня, Габриэль. Мы позовем господина Кампана и устроим здесь кое-какие развлечения. О, не беспокойтесь, в самом узком кругу. Но прежде я должна избавиться от последнего обязательства…

Чистые глаза госпожи де Полиньяк затуманило облачко.

– Вы еще не закончили?

– Не беспокойтесь, я всего лишь напишу письмо матери. Думаю, будет правильно, если я поделюсь с ней правильными решениями, принятыми под влиянием брата. Что вы об этом думаете?

– Ваша идея великолепна, Антуанетта. Императрица получит желанное успокоение и будет довольна и сыном и дочерью.

– Конечно, но у меня совершенно нет желания этим заниматься. Как вы знаете, я не слишком сильна в этом занятии. А сегодня моя голова возмутительно пуста.

– Хотите, я вам помогу? – предложила фаворитка.

– Вы будете просто золотце! Давайте поскорее покончим с этим письмом! Чувствую, вдвоем мы создадим настоящий шедевр. Я вас слушаю…

Пока Мария-Антуанетта усаживалась за секретер, госпожа де Полиньяк, нахмурив брови, размышляла.

– Так, нам понадобится хорошее начало, что-то берущее за душу… А! Придумала. Пишите, друг мой: «Дражайшая матушка, расставание с братом стало для меня жестоким потрясением. Ничто не может заменить мне счастье, принесенное нашей встречей, и знаки дружбы, продемонстрированные им мне. Я была совершенно уверена, что он желает мне лишь счастья, и все его советы, которые я никогда не забуду, доказывают это…»

Диктуя, госпожа де Полиньяк расхаживала мелкими шажками по комнате. И вдруг заметила на комоде что-то вроде брошюры; взяла ее и пролистала.

– Что это? – заинтригованно спросила она.

Мария-Антуанетта бросила перо и, смеясь, встала.

– Это же «Наставление», оставленное мне Иосифом. Весьма любопытное сочинение. Посмотрите, мой добрый братец не поленился, предусмотрел всё: обязанности перед королем, перечень дозволенных мне азартных игр, выбор туалетов – вы ничего не забыли? – полезные занятия… Так я стану само совершенство.

Госпожа де Полиньяк поморщилась:

– Похоже на поварские рецепты… И что вы собираетесь с этим делать?

– А вот увидите…

Мария-Антуанетта позвонила. Вошла госпожа Кампан.

– Принесите мне спички и головню, – сказала она.

Когда горничная передала ей затребованные предметы, королева чиркнула спичкой, зажгла головню и, аккуратно держа брошюру за угол, поднесла к огню.

– Вот так! – воскликнула она, бросая ее в камин.

«Наставления» вспыхнули разом. Мария-Антуанетта послала им на прощание воздушный поцелуй:

– Какой прекрасный костер, моя милая! Можно подумать, дьявольские языки…

Схватив госпожу де Полиньяк за руку, она потянула ее к себе, и обе, словно одержимые, принялись отплясывать перед этим благодетельным аутодафе.

Глава XI. Супружеские подвиги

Подобно отшельнику, Иосиф II проповедовал в пустыне. После нескольких недель вполне заслуженного отдыха Мария-Антуанетта вернулась к своим привычным занятиям: азартным играм и развлечениям. Водные прогулки в Шуази, спектакли, ночные шалости на террасе и в рощах Версальского дворца чередовались с увеселениями в Трианоне.

Хотя королева спала отдельно, она тем не менее при случае вела себя с мужем очень предупредительно. Увидела печаль в глазах короля? Разве праздник в Трианоне – не лучшее средство прогнать меланхолию? Спешно организуют представление в китайском стиле с комедией, балетами и ужином. Тысяча восемьсот венецианских фонарей освещают до рассвета пары, танцующие под музыку оркестра французской гвардии, одетого мандаринами. Развеселился ли король? Никто этого не знает, но Неккер заплатил четыреста тысяч ливров.

В октябре двор переехал в Фонтенбло. Потом в Марли, в Компьень, в Шуази. Мария-Антуанетта любит этот большой дворец, стоящий вдали от Парижа, посреди большого леса. По ее желанию для нее оборудовали новые апартаменты. Скульпторы, художники и обойщики переделали по требованиям дня будуар, спальню и музыкальный салон. И поскольку королева испытывает потребность в тишине, чтобы подумать, она может, если ей заблагорассудится, подняться по потайной лестнице в турецкий будуар. Только госпожа де Полиньяк, герцог де Куаньи и минутные фавориты получат доступ в это святилище, когда им нужно будет просить милости и подарки для себя и своих друзей.

А тем временем Людовик XVI, после сильных колебаний, все-таки сдержал обещание, данное Иосифу II. Скорее мертвый, чем живой, он отдал себя в руки господина де Лассона, первого хирурга своей жены. Операция прошла столь удачно, что по возвращении в Версаль Мария-Антуанетта сообщила госпоже Кампан, от которой у нее больше нет секретов, что стала королевой Франции в полном смысле слова.

Она не испытала от этого ни удивления, ни наслаждения. Человек, с которым она должна делить ложе, не из тех, кто возбуждает сильные чувства к себе, вызывает эмоции и физический экстаз. Он действует энергично, как будто желая наверстать упущенное время, но на свой манер; он совсем не похож на скрипача, изящно водящего смычком по инструменту, на котором играет, а скорее напоминает каменщика, укрепляющего постройку сильными мазками мастерка…

Заканчивающаяся зима не прошла для Марии-Антуанетты без волнений. Во-первых, она с удовлетворением отмечает, что к ее советам прислушались, между «Короной и Соединенными Штатами Северной Америки» заключен союз. Франция направит флот и вспомогательный корпус на помощь повстанцам.

Но в момент объявления войны англичанам произошли важные события в Германии. Курфюрст Баварский умер, не оставив наследников. Иосиф II потребовал передать ему некоторые округа Нижней Баварии и в обеспечение своих притязаний сразу направил двенадцатитысячный корпус оккупировать их. Реакция Фридриха II была моментальной: он сосредоточил армию на границах Богемии и заявил, что является защитником баварцев, курфюрст Саксонский и герцог Цвайбрюккенский присоединились к прусскому королю[37], и все трое угрожающе рычали вокруг Иосифа II, не желавшего выплюнуть кость, которую схватил.

При этой новости Франция возмутилась и заявила, что раздел Баварии осуществляется без ее согласия. Положение Австрии сложное. Мария-Терезия бдит; она выбрасывает против Фридриха свой лучший козырь: дочь. Императрица пишет Марии-Антуанетте одно письмо за другим, в которых внушает, что Людовик XVI может вытащить Австрию из западни, в которую ее завлек Иосиф II. Она льстит, блещет красноречием, увлекается патетикой; поочередно взывает к привязанности и самолюбию своей обожаемой дочери, к ненависти, которую та, бывшая австрийская эрцгерцогиня, должна испытывать к Фридриху; виртуозно играет на всех струнах ее чувствительного сердца. Необходимо любой ценой предотвратить войну, одна мысль о которой убивает ее. В результате ценой нескольких слезинок, своевременно пролитых в объятиях Людовика XVI, Мария-Антуанетта спасла союз. Все зависит от нее: благополучие Австрийского дома, процветание Европы, даже судьба всей планеты.

Разволновавшаяся Мария-Антуанетта приняла дело близко к сердцу, однако непредвиденное событие отвлекло ее и заставило умерить дочернее рвение.

Людовик XVI, на протяжении нескольких месяцев проявлявший похвальную настойчивость в исполнении супружеского долга, в начале весны получает наконец награду за свои усилия. Каждое утро королева спрашивает себя: не беременна ли она? «Я столь сильно хочу, чтобы было именно так, что принимаю до сердечных болей мысли, мелькающие у меня в голове». Ее тошнит, недомогания становятся конкретнее. После совещания врачи выносят вердикт: вне всяких сомнений, королева беременна.

Двор потрясен этой новостью, которую напрасно ждал шесть лет. Месье и граф д’Артуа, надеявшиеся наследовать Людовику XVI, первый сам, второй для своего сына, с трудом скрывают охватившее их разочарование.

Их сторонники отказываются верить, что Людовик XVI оказался способным на подобный подвиг; они вспоминают факты, сопоставляют даты. В ночь на Марди Гра[38], на балу в Опере, королеву видели входящей в ложу герцога де Куаньи, где она пробыла довольно долгое время и вышла с припухшими глазами, вся растрепанная и в сильном возбуждении. Слух передавался из уст в уста и дошел до Версаля. По пути он набрал силу и уверенность. Подозрение превратилось в уверенность, гипотеза обрела подтверждение; продаваемые из-под полы памфлеты обеспечивают ему необходимую рекламу. Очень скоро не остается тех, кто не знал бы, что, по всей вероятности, отцом ребенка, которого носит королева, является герцог де Куаньи.

Как истинный куртизан, герцог находит эту честь, сколь бы лестной она ни была, несколько стеснительной. Король, до которого слух тоже дошел, может рассердиться. Охваченный страхом, первый конюший исчезает из Версаля, и, пока Мария-Антуанетта высмеивает его храбрость, он намеренно выставляет напоказ, демонстративно афиширует связь с одной танцовщицей из Оперы.

Если Мария-Терезия пришла в восторг от новости о беременности дочери, сама Мария-Антуанетта испытывает не меньшее удовлетворение от своего состояния. Ее положение королевы упрочилось. Нося в себе будущее трона, она является предметом самых просвещенных забот, самой изысканной предупредительности. Она, всегда любившая детей до такой степени, что взяла на воспитание маленького крестьянина, который живет в ее апартаментах, теперь с радостью думает, что в скором времени будет нянчиться с дофином, потому что она, разумеется, и мысли не допускает о том, что родится дочь.

Эта мысль заставляет ее послушно исполнять советы Лассона. Никаких экстравагантных выходок, балов, охот и безумных шалостей. Ей дозволены только короткие прогулки, то, что она садится за игорный стол, едва терпимо.

В мае назначен акушер. Разворачивается настоящее сражение за выбор человека, на которого ляжет тяжелая ответственность. Окружение королевы хотело бы, чтобы это был Левре, известный практик. Но в хор рекомендаций вставляет свое слово аббат Вермон. И это слово божьего человека кладет конец амбициям мирян. Акушером станет Вермон, родной брат аббата. Он грубоват и неуклюж на вид, зато превосходный специалист.

Ежедневно после обеда Мария-Антуанетта гуляет по часу, а остальное время занимается в своих покоях рукоделием: вышивает или плетет кошельки. Она умиляется беременным женщинам и родителям многодетных семейств, она приказывает отпустить из тюрем всех бедняков, посаженных туда за то, что не могли оплатить услуги кормилиц своих младенцев.

По мере того, как идут дни, она набирает соответствующий обстоятельствам вес, который считает чрезмерным; поскольку жалуется Вермону на увеличение объема своих бедер и груди, тот с успокаивающей грубостью отвечает:

– Эх, мадам, на что вы жалуетесь? Подумайте о том, что вы от природы пузатая и сисястая.

Тем временем приходит новость, рискующая нарушить гармоничное развитие этой беременности. Баварское дело приобрело неприятный оборот: Фридрих II объявил Австрии войну и вторгся в Богемию. Мария-Терезия взывает о помощи. В ответ на этот призыв Мария-Антуанетта разражается слезами. Испугавшийся король обещает вмешательство Франции, но, поскольку он бессилен в одиночку утишить столь сильную боль, то письмом просит помощи у отдыхающей у родителей госпожи де Полиньяк, которая вскакивает в почтовую карету и без остановок мчится к подруге, неся ей утешение своих ласк и поцелуев.

Но австро-прусский конфликт благодаря посредничеству Франции затихает, и мало-помалу Мария-Антуанетта избавляется от своих тревог. 31 июля она впервые чувствует, как ребенок шевелится в ней, и, радостная, прибегает к королю, разговаривающему со своим братом, графом д’Артуа.

– Сир, – говорит она, – я пришла просить у вас правосудия в отношении одного из ваших подданных, который грубо меня оскорбил…

– Кто он? – восклицает возмущенный Людовик XVI. – Назовите его имя, и я отправлю его в Бастилию.

– Не думайте, что я лгу, – продолжает Мария-Антуанетта, – но он оказался настолько дерзким, что нанес мне несколько ударов ногой в живот… это ваш ребенок!..

Пока Людовик XVI выражает свою радость, хлопая себя по ляжкам, Артуа, усмехнувшись, шутливо замечает:

– В таком случае он может и моему брату дать пинка по заднице.

4 августа о беременности королевы объявлено официально. В церквях служат Te Deum, архиепископ Парижский приказывает совершать публичные молебны. От имени короля и королевы беднякам раздают двести тысяч ливров.

По мере приближения срока король оказывает все больше забот и внимания жене, которая, напуганная своими размерами, начинает утверждать, что в ней шевелятся не один, а два ребенка. По десять раз на дню он ходит из своих покоев в покои королевы, донимает расспросами врачей и акушера и, поскольку опасается, что Мария-Антуанетта скучает, поступает вопреки своим вкусам и устраивает для нее бал-маскарад, на котором она будет присутствовать только в качестве зрительницы. В результате в один из декабрьских вечеров королева получает нежданное удовольствие полюбоваться на шестидесятисемилетнего господина де Морепа в образе Купидона, госпожу де Морепа в образе Венеры, а господина де Верженна с глобусом на голове, картой Америки на груди и картой Англии на спине, в то время как старая маршальша де Мирпуа нарядилась Авророй и другие участники в том же духе.

Наконец, 20 декабря 1778 года, вскоре после полуночи, у Марии-Антуанетты начинаются первые схватки. В три часа госпожа де Шиме бежит за королем, а госпожа де Ламбаль приказывает известить принцев и принцесс крови. Королевская фамилия собирается в комнате будущей матери, где уже находятся придворные дамы и госпожа де Полиньяк, поскольку, в соответствии с традицией, королева Франции рожает на публике, и толпа куртизанов заполняет покои государыни.

В восемь часов начинаются сильные схватки. Толпа в комнате настолько плотная, что едва можно шевельнуться. Люди толкаются, задыхаются. Два савойских дворянина, в стремлении ничего не упустить из редкого бесплатного зрелища, кое являет собой лежащая на кровати возле камина королева, вспомнив свои привычки горцев, забираются на мебель.

В половине двенадцатого рождается ребенок. Это девочка. Едва она появляется на свет, Мария-Антуанетта литшается чувств.

– Воздуху! Горячей воды! – кричит акушер. – Необходимо пустить кровь из ноги.

Людовик XVI резко распахивает законопаченные окна. Но тазика с горячей водой все нет. Вермон режет насухую, кровь брызжет, королева открывает глаза. Она спасена!

Она спасена, но облегчение, испытываемое ею от избавления, далеко не полное. Она надеялась на дофина, а произвела на свет принцессу! Она смотрит на мужа так, как на лекарство, не произведшее ожидаемого действия, вздыхает и думает: «Значит, придется начинать все сначала»…

Но король не помышляет о будущем. Гордый своим новым статусом, он предается радостям отцовства. Он также полон признательности жене и неожиданно открывает щедрость души. Что он может подарить королеве, которая так хорошо рожает детей?

Как раз в этот момент придворный ювелир Бёмер является к нему предложить бриллиантовое колье. Украшение стоит миллион шестьсот тысяч ливров, но равного ему нет во всей Европе. Вот прекрасный подарок за рождение ребенка.

Когда несколько дней спустя Мария-Антуанетта впервые видит это колье, ее глаза загораются. Но, едва услышав цену, она роняет свою белокурую голову на подушку.

– Нет, Луи, – произносит она смиренным голосом, – мы ведем войну с англичанами… Боевой корабль будет нам полезнее этой игрушки.

Людовик XVI не впечатлительный человек, но от этого ответа у него начинается звон в ушах.

Неужто Мария-Антуанетта вдруг стала рассудительной?

Глава XII. Сердце пробуждается

Она ждала…

Снаружи мартовское солнце, зябко кутающееся в тучи, спешило скрыться за деревьями Трианона. Она сидела в малом салоне в белом дезабилье и шали лебяжьего пуха, и ее светлый силуэт выделялся на темном фоне. Напротив нее в камине пылали дрова, словно представляя для нее одной сине-розовый огненный балет.

Но ее глаза, ее мысли, ее сердце давно уже были не здесь, они устремились навстречу тому, кто спешил к ней. Напряженно вслушиваясь, она вздрагивала от шороха колес проезжающей кареты, от стука копыт. Внезапно скрипнувшая дверь наполнила ее приятным волнением. Но это была всего лишь госпожа Кампан.

– Ваше величество желает, чтобы зажгли люстру? – спросила горничная.

– Позже, – ответила Мария-Антуанетта. – Как только господин Ферзен приедет, проводите его сюда и проследите, чтобы нас оставили вдвоем.

Она вновь погрузилась в болезненную мечтательность, заново проходя по цветущим берегам реки воспоминаний. Какое счастье она испытала, ощутив, что ее сердце живо!

Это было в августе прошлого года в Версале, в День святого Людовика. Госпожа де Шиме представила ей молодого дворянина, приехавшего из Швеции:

– Граф Аксель Ферзен.

Она закрыла глаза, и тотчас перед ее мысленным взором четко возник образ серьезного юноши, которого она четыре года назад она увидела на балу у госпожи де Ноай. Она протянула ему руку, со словами:

– О! Да это же старый знакомый!

Она смотрела на него, немного смущенная фамильярностью своего непроизвольного жеста. За эти несколько лет он еще больше вырос, плечи его стали шире, а мужская красота лица приобрела законченность.

Он же, со своей стороны, пытался найти в этой величественной, но раздавшейся от беременности королеве звонко смеющуюся дофину, танцевавшую, точно сильфида. Эти общие воспоминания сблизили их. И поскольку он заговорил о новой шведской военной форме, которую привез с собой, она выразила желание увидеть его в ней.

Через несколько дней он приехал в Версаль, великолепный в прекрасном голубом мундире с белым жилетом и в плаще с белой шелковой подкладкой; когда он поклонился ей среди восхищенного шепота придворных дам, Мария-Антуанеттаа испытала простодушную гордость от одержанного им успеха.

Сначала, из стыдливости, она не решалась слишком часто показывать ему свою изменившуюся фигуру и лицо, носившее маску беременной женщины. Но вскоре после того, как оправилась после родов, пошла к нему, уверенная в себе, похорошевшая от недавнего материнства.

Какая-то таинственная сила влекла их друг к другу. Вначале между ними была лишь эта внезапная симпатия, сближающая двух молодых красивых людей. Для Марии-Антуанетты Ферзен был лишь одним из приятных кавалеров в ее окружении. Но скоро она с удивлением констатировала, что он не похож ни на одного из ее знакомых мужчин. Не кривляка, как Артуа, не самоуверенный интриган, как Гин, не сплетник, как Безенваль. Во всех обстоятельствах он легко оказывался возле нее, сдержанный и естественный, и с нежной серьезностью проявлял почтение, обращенное к женщине в той же мере, что и к королеве.

С этих пор она стала наблюдать за Ферзеном и лучше его узнала. Она догадалась, что холодные и отстраненные манеры скрывают чувствительное и верное сердце, не вспыхивающее мгновенно, зато верное навсегда.

Ею овладевало новое чувство; это было нечто очень нежное и одновременно болезненное, выплеск всех сил ее существа, который, в зависимости от времени и настроения, окрашивался в радостные или печальные тона.

И незаметно образ задумчивых глаз, чувственных губ, сложившихся в меланхолическую улыбку, проникал в самые сокровенные уголки ее существа, волнуя разительными контрастами.

Когда на парадном обеде она, не притрагиваясь к блюдам, даже не развернув тарелку, сидела напротив Людовика XVI, она не могла не представлять на месте короля, разрывающего зубами кусок мяса из своей тарелки, благородное лицо Акселя Ферзена, изящно берущего лишь то, что необходимо для поддержания жизни. А по ночам, ожидая мужа на широкой кровати, рядом с которой в качестве смехотворных символов королевской мужественности лежала короткая шпага и стояла серебряная подставка, в которой горел факел, она закрывала глаза и призывала себе на помощь образ… Нет, не короля, который должен был прийти, не его заплывшее жиром тело, которое должно было улечься на нее, не его блеклые глаза и пухлая физиономия, налитая вином, склоняющаяся к ее сжатым губам. Нет, сейчас в ее спальню скользнет стройная фигура, прекрасный принц из девичьих грез, любовник, желать которого заставляют разочарования в супружеской жизни… Они приблизятся друг к другу, неся, словно священную реликвию, любовь, и в объятиях его сильных и нежных рук она забудет, что является королевой, обязанной хранить верность супругу, а станет обычной женщиной, которую чувственность унесет на головокружительную высоту, на небо…

Она изощрялась в придумывании предлогов, чтобы почаще быть рядом с ним. Назначала ему свидания на балах в Опере, а когда однажды ее карета сломалась по дороге, чтобы не отрывать времени от дорогой встречи, наняла фиакр и прибыла в экипаже мелкой буржуазки из Марэ.

Она встречалась с ним у госпожи де Ламбаль и в салоне принцессы де Гемене; ходила на вечер к госпоже де Полиньяк в большой зал, построенный в конце дворцового крыла, что напротив Оранжереи. Ферзен приходил в ее кружок, присутствовал при ее туалете, сопровождал на прогулках и навещал в Трианоне.

Если она пела, то это для него ее голос становился таким мелодичным; надевая платье, она думала: «Понравлюсь ли я в нем ему?» А когда 8 февраля 1779 года в сопровождении всей королевской фамилии пришла в Нотр-Дам вознести благодарственную молитву за счастливое разрешение от бремени, ее, казалось, не взволновала холодность, проявленная к ней парижанами, несмотря на раздачу милостыни, фонтаны с вином и приданое в сто ливров, отпущенное из казны каждой из ста девушек, выданных в этот день замуж в соборе. Какое значение имели кислые мины ста тысяч зевак, если незадолго до того она разговаривала с ним, а завтра они пойдут один к другому, взволнованные, как после долгой разлуки, неся каждый в себе чудесную хрупкую тайну, которую еще не осмелились доверить своим губам!

И вот настал день, когда они, возможно, увидятся в последний раз…

Мария-Антуанетта сжала руками голову, в которой крутились печальные мысли.

– Он меня покинет, – прошептала она. – Ах, если бы он знал, как я его люблю, разве заставил бы он меня так страдать?

Неужели судьба так жестока, что свела их лишь затем, чтобы легче измерить окружающую сердце королевы пропасть, преодолеть которую не смогут ни любовь, ни счастье?

Внезапно она вздрогнула. Она не слышала, как он пришел, а он был здесь, за дверью. Казалось, что вместе с ним в комнату зашел оставшийся дневной свет.

Она встала и гибкой, покачивающейся походкой, которая сама уже была как ласка, пошла ему навстречу.

– Аксель, это вы?

Он взял ее дрожащие руки, протянутые ему.

– Вы одна? – спросил он.

– Я хотела, чтобы этот час был только вашим.

Они долго стояли друг напротив друга, и у обоих горло перехватило одно и то же чувство. Наконец она сумела произнести пугающий вопрос:

– Вы уезжаете?

Он отвел взгляд.

– Я пришел попрощаться с вами…

Она вздрогнула. Каждое сказанное им слово камнем падало ей на грудь. Ее глаза наполнились слезами; дрожащим голосом, спотыкаясь на каждом слове, она решилась высказать мучавший ее страх:

– Мне сказали… что вы… женитесь…

Он жестом отмел эту басню:

– Ах, мадам, только злые люди могли сообщить вам такую глупость. Я никогда не был так далек от мыслей о браке. Конечно, моя семья была бы счастлива, женись я на мисс Лиджел; ее отец – богатый английский купец, акционер Индийской компании. Но я ее не люблю…

Мария-Антуанетта пошатнулась, ослепленная скрытым смыслом этого признания. С какой живой искренностью это было сказано! Все, что он сказал бы: «Успокойтесь, я люблю вас!»

– Почему же в таком случае вы хотите меня покинуть?

Он опустил голову:

– Вам хорошо известно, что наша дружба вызвала слишком у многих зависть, уже сейчас о нас распространяют грязные слухи, написали моему отцу. Мадам, я вас слишком уважаю, чтобы допустить, чтобы вас могли запачкать. Я ни в коем случае не хочу стать причиной ваших неприятностей. Кажется, на меня начинает недобро смотреть король…

– О короле не беспокойтесь! – воскликнула она. – Если он захочет что-то спросить, пусть обратится ко мне, а уж я сумею ему ответить.

– Не забывайте, что мне надо думать о карьере, – пробормотал он, стыдясь столь эгоистичного аргумента.

Этот обманный ход не ввел ее в заблуждение.

– О карьере? Я устрою вам здесь лучшую карьеру, чем вы могли бы сделать в любом другом месте.

– Нет, – возразил он с нежной гордостью, – если я чего-нибудь добьюсь, то только собственными силами.

Она поняла, что не сумеет уговорить его изменить принятое решение. Должна ли она была броситься в его объятия, чтобы удержать его, предложить себя ему?

– Возможно, я вас больше не увижу? – жалобно прошептала она.

– Я вернусь…

– Через сколько месяцев? Через сколько лет? Аксель, вы подумали, что каждый день уносит частичку нашей молодости?

Он повернул к ней свое бледное лицо с впалыми щеками, на котором отражалась борьба, ведущаяся между его сердцем и разумом.

– Сжальтесь надо мной, мой друг, – взмолился он, – не отнимайте у меня мужество. Если бы вы знали, как дорого оно мне стоит!.. Решение принято; раньше я намеревался поступить на службу к королю Пруссии, но теперь хочу служить вам на другом конце света. Я предложил свою шпагу Франции. Скоро экспедиционный корпус королевской армии отправится в Северную Америку; его командир, граф де Во, взял меня к себе адъютантом. Через месяц мы грузимся на корабли в Авр-де-Грас…

Она была раздавлена этими словами, неожиданно разделившими их грозным океаном, войной с ее опасностями, всем этим неизвестным и тревожным будущим, в котором каждый час таил в себе смерть.

– Господи! – простонала она. – А если вас ранят, убьют, что я буду делать? И это жуткое плавание!.. Надо же было этим американцам взбунтоваться…

– Не стоит на них за это сердиться, мадам, они сражаются за свою свободу.

– Я должна их ненавидеть, Аксель, потому что это ради них вы покидаете меня, но их дело – это и наше дело, не оставляйте их. Я видела Лафайета, который оттуда вернулся, он рассказал мне новости. Положение повстанцев великолепное; и знаете, что он у меня попросил?.. Мой портрет для генерала Вашингтона… Я тотчас велела его написать.

Ферзен попытался улыбнуться:

– Вот видите… Я найду вас там, и мы не совсем расстанемся…

В этот момент она заметила, что они все еще стоят возле бильярдного стола.

– Проходите, – пригласила она, – садитесь вот здесь, рядом со мной… О, Аксель, мне страшно… как будто я вижу вас в последний раз…

Он покорно опустился на табурет у ее ног. Она нежно привлекла голову молодого человека к себе, положила ее на свои колени и скоро почувствовала сквозь юбку, как горит его лицо. Она легко гладила рукой его волосы и иногда чувствовала подрагивание его губ на другой ее обнаженной руке, которую дала ему.

Такие близкие друг к другу, они долго тихо разговаривали. Он безуспешно пытался успокоить ее своими обещаниями. Ее тревожило все: она беспокоилась о том, не будет ли он мерзнуть, достаточной ли будет его пища, не станет ли он излишне подставлять себя под пули и клинки врага. При мысли, что он может страдать вдали от нее, она содрогалась от ужаса.

Наступила ночь. В комнате, освещаемой только пламенем из камина, темнота выступила сообщницей тишины, чтобы замедлить бег времени. Они по-прежнему сидели, прижавшись друг к другу, он – подняв глаза на прекрасное лицо своей подруги, она – склонившись над своей мучительной любовью, вглядываясь в его глаза, губы, вслушиваясь в его дыхание, словно предлагая себя в качестве талисмана, который защитил бы его от всех бед…

Прозвонили часы. Он поднялся, стряхнув наваждение, державшее его в плену.

– Надо прощаться, – сказал он. – Пора…

– Еще секунду… – взмолилась она об отсрочке.

Она смотрела на него с печалью и тревогой, пытаясь навсегда запечатлеть в памяти его дорогой образ.

– Аксель, – сказала королева, – мы не можем расстаться так…

Она шагнула вперед, и руки Ферзена обхватили ее. Прижимаясь к нему, она тихо стонала. Он чувствовал, что она напряжена, что ею владеют бунт и отчаяние. Он нагнулся и стал с жаром целовать ее гладкий лоб, щеки, которые были нежнее шелка, ресницы, трепетавшие, словно птичьи крылья. Она ответила ему поцелуем, имевшим вкус цветов и слез.

– Прощайте, моя королева, – сказал он. – Моя прекрасная королева…

И ушел.

И, прижимая руки к груди, раздавленная горем, она вслушивалась, как затихают в ночи шаги Акселя Ферзена, словно это ее сердце постепенно переставало биться.

Глава XIII. Искусство получать милости

Мужчина разбудил ее сердце, возбудил желание ее плоти, но в тот момент, когда она была готова довериться ему, уехал, возможно чтобы никогда больше не вернуться.

Печальное одиночество души позволяло ей оценить размер потерянного счастья. Чем были ласки госпожи де Полиньяк и поцелуи Людовика XVI в сравнении с радостями, испытанными ею в объятиях Ферзена? Милой иллюзией и отвратительной карикатурой на любовь.

В течение нескольких дней она была подавлена, а потом вдруг, с каким-то ожесточением, вновь бросилась в вихрь несовершенных утешений, даваемых ей фавориткой, в азартные игры, развлечения и безумные ночи: не думать, забыться, не давать сердцу никакой передышки, чтобы оно не могло воспользоваться ею, чтобы вспоминать…

Да! И главное – чтобы муж больше не приближался к ней! Когда рассчитываешь на роскошный пир, не довольствуешься жалкими объедками. Коронованный супруг теперь внушает ей непреодолимое физическое отвращение. Она отказывает ему в доступе в свою спальню. Он настаивает, но она не сдается. Он призывает на помощь медицину. Он вошел во вкус супружеских баталий и сгорает от желания поразить мир своими подвигами.

Наконец, когда она уже готова уступить, у нее обнаруживается очень своевременная корь, дающая передышку. Она запирается в Трианоне, и первая ее мысль о короле. Только бы он не пришел ее навестить! Говорят, в этом году корь особенно коварна, люди от нее умирают; она никогда не простит себе, если заразит мужа столь опасной болезнью.

Растроганный до слез такой заботой, Людовик XVI подчиняется и остается в Версале, вдали от болезнетворных микробов. А Мария-Антуанетта, выздоровев, скучает. Да еще несчастное стечение обстоятельств: госпожа де Полиньяк тоже заболевает. Вокруг себя королева видит только строгие добродетельные лица. Ей нужно оживление, чтобы переносить карантин. Безенваль, Куаньи, Гин и Эстергази приглашены составить компанию их государыне.

Они мгновенно появляются! Да, великолепные сиделки! Их лекарства – грубые шутки. Они располагаются в спальне, изгнав оттуда женскую прислугу. Они с удовольствием проводили бы там и ночи, если бы господин де Мерси не добился, приложив массу усилий, чтобы они умерили свой пыл. В одиннадцать часов вечера они покидают свой пост, но ровно в семь утра вновь заступают на него. Они великодушно предоставляют врачам неблагодарное занятие врачевания тела, а на себя берут лечение души коронованной больной. Впрочем, они не отказываются взглянуть и на плоть, так что, если Мария-Антуанетта случайно показывает им некое место, каковое обычно скрывают, они обсуждают увиденное, как просвещенные любители.

Но Людовику XVI кажется, что карантин слишком затянулся, и он требует свою супругу. Проинструктированная Мерси и Вермоном, королева соглашается принять супруга, но только так, чтобы он не заразился. Свидание происходит. Мария-Антуанетта появляется на балконе, тогда как король стоит внизу, на твердой земле и свежем воздухе. Беседа продолжается несколько минут. Спрятавшись за шторами, Куаньи, Безенваль, Эстергази и Гин фыркают от смеха и держатся за бока при виде этого коронованного трубадура, которому недостает лишь гитары, чтобы исполнить серенаду.

– Дорогое мое сердечко, – сказала Мария-Антуанетта между двумя вздохами, – если бы вы знали, как я скучала без вас эти два месяца!

– Мне вас недоставало не меньше, моя нежная подруга, – ответила госпожа де Полиньяк с небрежной мягкостью, – но эта поездка, как уверяли, необходима для моего здоровья.

– Не всегда следует верить докторам, Габриэль. В конце концов, главное, то, что вы не скучали. Впрочем, вы были в компании с любезными Водрёйем, Куаньи и его последней пассией.

– Куаньи и госпожа де Шалон обожают друг друга. На них приятно посмотреть.

– Я рада за них; по крайней мере, воды Спа пошли им на пользу, в отличие от вас, моя милая, потому что вы по-прежнему плохо выглядите.

Фаворитка взглянула на свое отражение в висящем напротив зеркале.

– Увы, я сама это прекрасно знаю, – прошептала она.

В этот теплый сентябрьский вечер они сидели рядом на канапе в малой туалетной комнате Трианона. Вокруг них подвижные зеркала множили до бесконечности их лица, головка с белокурыми завитками совсем рядом с темноволосой, украшенной пурпурной розой. Чтобы лучше насладиться прохладой, они устроились поудобнее: на Марии-Антуанетте было перкалевое дезабилье, на госпоже де Полиньяк розовая муслиновая сорочка; обе были без чулок, на ногах бумазейные тапочки.

Нежным жестом, открывшим ее темную подмышку, фаворитка прижала к своей обнаженной груди голову Марии-Антуанетты. Королева с удовольствием потерлась щекой о свежую атласную кожу.

– Вот лучшее место в королевстве, – сказала она.

– Король не может похвастаться, что когда-либо слышал от вас подобное, Антуанетта.

– Не напоминайте мне о моем муже, моя хорошая, я достаточно насмотрелась на него за последние два месяца. Подумайте только, что по три-четыре раза в неделю я следовала за ним на охоту. Это единственное развлечение, которое он способен мне предложить…

– Его величество действительно великий охотник, – иронично заметила госпожа де Полиньяк.

– Дальше больше, чем вы думаете, моя милая. Ему просто необходимо загнать и убить несколько несчастных животных. Но ему перестало хватать диких птиц и зверей. Он открыл для себя новый вид охоты в дождливые или слишком солнечные дни: он сбивает палкой кошек с версальских крыш.

– Какой палач! – воскликнула фаворитка.

– Он устроил такую бойню котов, что мыши скоро станут хозяевами дворца. Ангорский кот господина де Морепа, неосторожно вышедший погулять, так лишился жизни. Морепа был в ярости, он очень любил это животное. Мы были в двух пальцах от смены кабинета. Вот таковы мои развлечения, моя красавица. О, в ваше отсутствие я стала такой серьезной! Много времени занимает моя дочь. Вы знаете, она стала говорить «папа» и ходить в своем манеже?

– Милое дитя!

Госпожа де Полиньяк произнесла эти слова вялым голосом, глядя на что-то, что видела она одна. Мария-Антуанетта, лежавшая на ее груди и смотревшая на нее снизу вверх, заметила, что ее лицо, прежде яркое, сейчас уже не противостояло победоносно сумеркам, придававшим ему свинцовый оттенок. Под глазами у нее залегли тени, виски пожелтели, губы стали бледными.

– Решительно, Габриэль, – сказала королева, – мне кажется, вы больны. Пребывание в Спа не пошло вам на пользу. Вам следовало бы попить ослиного молока и овсяного настоя. Мне это очень помогло. Посмотрите на цвет моего лица…

– Ах, здесь не поможет ни ослиное молоко, ни другое лекарство, – угнетенно произнесла госпожа де Полиньяк.

Мария-Антуанетта поднялась и взяла свою фаворитку за руки:

– Неужели вы действительно больны? Ах, Габриэль, вы от меня что-то скрываете, я чувствую… Что с вами?

Госпожа де Полиньяк провела тонкой рукой по лбу, словно смахивая с него терзавшую ее заботу:

– Мадам, позвольте мне промолчать и не докучать вам моей бедой…

Мария-Антуанетта вздрогнула, ее огромная тревога выразилась в словах:

– Она сказала «моей бедой»! Неужели все настолько плохо? Я в страшном волнении… Говорите! Разве я вам не подруга? Неужели вы мне не доверяете?

Побежденная такой заботой, фаворитка положила голову на плечо королевы.

– Раз вы требуете… знайте, что я беременна.

Мария-Антуанетта рассмеялась:

– Беременны, вы? Ну, это небольшая беда… А виновный этот повеса Водрёй?

Госпожа де Полиньяк мило покраснела и потупила глаза.

– Да, – прошептала она. – Бедный друг! Он так нервничает в последнее время!

– Что он вам и доказал.

– Я не это хотела сказать, Антуанетта. Он больше не владеет собой с тех пор, как у него начались крупные финансовые затруднения.

– У него? Я полагала, он богат…

– Так и есть, но все его владения находятся на Сен-Доменг, а с тех пор, как мы вступили в войну с англичанами, он не получает с острова ни экю!

– Что же вы мне раньше не сказали! Необходимо возместить бедняге Водрёю убытки, это прямой долг короны… Как вы думаете, примет он компенсацию в тридцать или сорок тысяч ливров на время, пока продолжается война?

– Он был бы рад, но думаю, что, если это будет исходить от вас, он откажется.

– Я поговорю об этом с королем и Морепа… Вот видите, как хорошо вы поступили, доверившись мне, Габриэль… Нет, не благодарите… когда я впервые вас увидела, то дала себе обещание сделать вас счастливой; я стараюсь держать слово. Как и в случае с вашим будущим зятем, графом де Грамоном, я вбила себе в голову, что он, вопреки семейству Сиврак, получит место капитана гвардии, о котором вы для него мечтали, и он его получил. Что же касается приданого вашей дочери, не беспокойтесь, я сама займусь им; и, разумеется, я возьму на себя обеспечение всем необходимым этого ребенка, который уже сейчас доставляет вам столько забот.

– Вы самая прекрасная и самая могущественная из фей, что склонятся над колыбелью этого младенца, – смущенно пробормотала госпожа де Полиньяк.

– Вот видите, моя милая, со мной решаются все проблемы. Велика беда, что Водрёй сделал вам ребенка; после родов вы станете еще красивее.

– Да услышит вас Небо, Антуанетта! Но вы не подумали о том, что эта беременность разлучит нас? Возможно, найдутся такие, кто воспользуется моим отсутствием, чтобы заменить меня в вашем сердце…

– Кого вы боитесь?

– Я не знаю… Госпожа де Ламбаль…

– Она? – пылко возразила Мария-Антуанетта. – Успокойтесь, мое дорогое сердечко! Она опостылела мне со своими требованиями и придирками.

– Возможно, ей можно найти извинения, – заметила фаворитка с лицемерным сочувствием. – Ее здоровье оставляет желать лучшего! С ней случаются нервные припадки и конвульсии из-за пустяков. Ее остается только пожалеть… Вы знаете, что она не может даже смотреть на омаров? Так вот, однажды у принцессы д’Энен она заметила одного, нарисованного на картине… И тут же упала в обморок…

Королева рассмеялась:

– Как забавно! Нарисованный омар! Согласна, это в ее духе; все ее шокирует и ранит. Уверяю вас, Габриэль, что ее общество мне совсем не приятно.

– Однако же, вы с ней еще видитесь…

– Приходится. Время от времени я провожу с нею несколько часов, но чего мне это стоит! Как я жалею, что поставила ее на то место, которое она сейчас занимает! Если бы я знала!.. Мне следовало подождать; и моей сюринтендантшей были бы вы, моя милая.

Госпожа де Полиньяк всполошилась:

– Я?.. Но я ничего не хочу; важные должности меня не манят.

Мария-Антуанетта растрогалась:

– Ах, вы совсем не такая, как принцесса, которая постоянно у меня что-нибудь просит. Разве некоторое время назад она не просила назначить великим адмиралом своего свояка, герцога Шартрского? Выдающийся мореплаватель, который во время битвы при Уэссане[39] спал мертвецки пьяный в трюме своего корабля! Она его ненавидит, но он член ее семьи. Впрочем, себя она тоже не забывает. Представьте себе, она осмелилась попросить моей поддержки в том, чтобы ей подарили поместья в Лотарингии. Эта маленькая операция принесла бы ей шестьсот тысяч ливров годового дохода.

– Она требует слишком много, – заметила госпожа де Полиньяк.

– Вот именно! Я бы еще поняла ее действия, если бы у нее ничего не было, но ее дом богат…

Фаворитка опустила голову и вздохнула. Мария-Антуанетта тут же прижала ее к себе:

– Главное, моя милая, не принимайте это на свой счет! Мне было бы неприятно причинить вам малейшую неприятность.

– О, мадам, я никому не завидую. Мы бедны, но умеем довольствоваться тем, что у нас есть. Если бы я пожаловалась, то проявила бы неблагодарность к вам.

– Оставьте, Габриэль.

– Разве вы не были уже слишком щедры к нам? – продолжала госпожа де Полиньяк голосом, дрожащим от волнения. – У меня никогда не хватило бы дерзости просить у вас о столь непомерных милостях; хотя Бог ведает, как мы нуждаемся! Сумма наших долгов…

– У вас есть долги? – воскликнула королева.

– Не в упрек вам будь сказано, мадам, но положение, занимаемое мною при вашей особе, вынуждает меня к крупным тратам. Я иду на них с радостью и ни о чем не жалею, однако приходится занимать, покупать в кредит…

– И много вы должны?

– Около четырехсот тысяч ливров… – тихонько пролепетала госпожа де Полиньяк. – Но мне бы не хотелось донимать вас моими домашними заботами.

– Меня? Вы прекрасно знаете, что мне интересно все, что касается вас. Я знаю, что такое долги. Однако невозможно, чтобы вы зависели от милостей ваших кредиторов. Не могу ли я что-нибудь сделать для вас?

Фаворитка уныло махнула рукой:

– Зачем? Через несколько месяцев наше положение станет точно таким же. Так будет продолжаться, сколько угодно Богу, а потом…

– Не говорите так, друг мой; вы забываете, что я королева… Посмотрим, как вас можно выручить из неприятностей.

– Я не хочу, чтобы вы доставляли себе из-за меня неудобства, Антуанетта, но мне кажется, что лучше всего было дать нам землю, приносящую фиксированный доход. Нам как раз не хватает значительных земельных владений.

– Великолепная идея! А у вас уже есть что-нибудь на примете?

Госпожа де Полиньяк сглотнула слюну, а вместе с ней и название, вертевшееся у нее на языке.

– Что вы, откуда? – как бы удивилась она. – Вы застали меня врасплох.

Мария-Антуанетта секунду подумала и задумчиво прошептала:

– Понимаю… Нужно какое-то вакантное владение короны… Случай может представиться…

Госпожа де Полиньяк опустила веки, чтобы скрыть торжествующий огонек, сверкнувший в ее глазах.

– Это не горит, Антуанетта. Главное, я не хочу, чтобы вы утруждали себя, бросив ради меня все дела. А главное, если возникнут трудности, не настаивайте.

Она взяла руку королевы и стала осторожно целовать ее, поднимаясь от ладони к ямке плеча.

– Успокойтесь, – сказала Мария-Антуанетта. – Ну а пока вопрос решится, если вы не сможете ждать, я всегда помогу вам из моей личной шкатулки. Возможно, ее содержимое надо будет удвоить. Я не укладываюсь в двести тысяч ливров; это нищета!

Госпожа де Полиньяк вздохнула, покраснела и подняла на королеву глаза, во влажной лазури которых отражалась опечаленная наивность ее души.

– Как вы добры! – произнесла она. – И как бы я хотела быть богатой, чтобы денежный вопрос никогда больше не вставал между нами! Мне кажется, деньги пятнают нашу прекрасную дружбу. Если бы вы знали, чего мне стоит вести с вами эти меркантильные разговоры!

– Забудем об этом и поговорим лучше о чем-нибудь другом, – предложила королева, гладя фаворитку по ее черным волосам. – Сейчас я отведу вас посмотреть на мой новый театр. Он полностью готов, и будущим летом мы сможем играть там комедии. А пока нужно совершенствовать навыки. Дазенкур будет нам давать уроки для комедий, а Кайо и Мишю для комических опер.

– А нас будет много?

– О, только свои! Вы, ваша дочь, ваша кузина, маркиза де Шалон, две мои невестки, граф д’Адемар, Эстергази, Водрёй, еще несколько… И естественно, Артуа; без него у нас ничего путного не получится.

– Он душа общества, и его трудно заменить… Но что с ним случилось? Я не видела его с момента моего возвращения.

– Мы теперь видимся реже… но, действительно, вы же не в курсе этой истории… Она приключалась в ваше отсутствие. Вообразите себе, что мои отношения с Шарлем возбудили остроумие памфлетистов… После Куаньи Артуа… Ах, сколько же у меня любовников! Однажды утром в «Бычьем глазе» нашли целую пачку пасквилей.

– Опять!

– Я начинаю к этому привыкать. В июне был «Портфель Красного каблука», потом тот, о котором я рассказываю: «Любовные похождения Шарло и Туанетты». Хорошенькое название!

– Вы можете мне его показать? – спросила госпожа де Полиньяк, уже терзаемая любопытством.

– Для вас найдется экземпляр в каком-нибудь ящике секретера. Вроде бы их печатают в Лондоне. Этот особенно оскорбителен по отношению к королю, а меня там не слишком обижают. Милая моя, что вы думаете об этих стихах? Скажите мне, стоят они того, чтобы учить их наизусть:

Под изящной шеей, цвет которой посрамит алебастр,

Находятся две высоких груди,

Чуть трепещущие, округлившиеся от любви;

На каждой из них маленький розовый

Сосок. Очаровательный сосок, который никогда не отдыхает.

Словно приглашает вашу руку нажать на него.

Глаз – посмотреть на него, рот – поцеловать его взасос.

Антуанетта божественна, и все в ней само очарование…

– Великолепная поэзия! – воскликнула госпожа де Полиньяк. – Прохвост, написавший эти стихи, заслуживает вашего снисхождения за свой хороший вкус… А что сказал король?

– Он воспринял это очень плохо. Стал беспокойным, нервным, у него появились подозрения. А Артуа в то время как раз каждое утро приходил в Трианон. Король приказал одному слуге следить за ним и шпионить, и знаете, что тот сообщил? Ни за что не угадаете: что его брат приходит ко мне учиться танцевать на канате…

– Не может быть! Вы это видели?

– Я раз двадцать, не меньше, присутствовала при его упражнениях! Он этим увлекся, глядя на Николе и прочих канатоходцев. Хотел сделать нам сюрприз. Скоро он выступит перед нашим тесным кружком. Уверяю вас, это просто чудо – наблюдать, как он скользит по канату, в белом трико, с розовым поясом и шапочке с пером…

Пока Мария-Антуанетта говорила, вошла госпожа Кампан.

– Мадам, – объявила она, – пришла мадемуазель Бертен.

– Наша добрая Роза! – воскликнула Мария-Антуанетта. – Не заставляйте ее ждать; немедленно проводите ее в мою спальню. Пойдемте, моя милая, я хочу выбрать несколько нарядов, вы мне выскажете ваше мнение.

Едва королева и госпожа де Полиньяк вошли, мадемуазель Бертен, гордо распрямившись во весь свой небольшой рост, вошла следом за ними. Она была миловидна и с изяществом и достоинством носила черную кружевную блузку, накидку из тафты, круглую плиссированную юбку, приподнятую сзади, и шелковые перчатки. За ней шагали три работницы, груженные картонными коробками. Она сделала перед королевой хорошо заученный реверанс.

– О, мадемуазель Роза, что вы мне принесли? – спросила Мария-Антуанетта.

– Много чего, мадам, – ответила модистка. – Целых три дня в «Великом Моголе» работали только для вашего величества… Ну-ка, девочки, подойдите!

Оробевшие работницы приблизились; но Мария-Антуанетта и госпожа де Полиньяк уже набросились на картонки, открыли их и с тихими вскрикиваниями, удивленными восклицаниями и хихиканьем стали разбирать туалеты из газа, шелковых кружев, лебяжьего пуха, цветочные гирлянды, переплетенные золотой нитью, перья, золотое и серебряное шитье, как будто у них в руках оказалась вся государственная казна.

Глава XIV. Театр и королевский суд

Те, кто рассчитывал заменить госпожу де Полиньяк в сердце королевы, вынуждены были признать свое поражение. Никогда еще фаворитка не имела такого влияния, никогда другая беременная женщина не была окружена такой заботой.

Зима 1780 года, суровая для бедняков, выдалась благоприятной для наглостей Полиньяков. Королева обещала им милости и выгоды; министры вынуждены подчиняться. Напрасно экономный Неккер торгуется, защищая казну, словно свой собственный кошелек. Он предлагает фаворитке двести тысяч ливров постоянной ренты в уплату ее долгов и двадцать пять тысяч ливров постоянной ренты в приданое ее дочери. Какая же это мелочь! Госпожа де Полиньяк не желает получать милостыню; самое большее, на что она согласна, – это временный отказ от графства Биш, хотя его передача была уже согласована.

В конце концов, министр капитулирует. Подруга Марии-Антуанетты получит четыреста тысяч ливров, необходимых ей, чтобы успокоить прожорливых кредиторов, а в свадебную корзину ее дочери положат восемьсот тысяч ливров. По тому же случаю ей обещают в ближайшем будущем поместье с двенадцатью тысячами экю дохода.

Одаренная подобным образом, госпожа де Полиньяк спокойно округляется, и, поскольку беременность подходит к концу, Мария-Антуанетта ухаживает за ней с удвоенной нежностью. В начале апреля двор должен переезжать в Марли, но королева приказывает остаться в Версале, где ей удобнее видеться с подругой, обосновавшейся в Париже.

Кроме того, она желает присутствовать при родах. По этому случаю двор в конце мая перебирается в Ла-Мюэт. Каждое утро Мария-Антуанетта летит к своей фаворитке, располагается там, обедает, принимает посетителей. Наконец госпожа де Полиньяк производит на свет толстого мальчика, которому королева дарит приданое на восемьдесят тысяч ливров, тогда как Людовик XVI кладет в его колыбельку такую же сумму наличными.

Заботясь о ребенке, Мария-Антуанетта не забывает и о матери. После выгод – почести. Фаворитка всего лишь графиня; а у короля есть право даровать герцогский титул, чем он распоряжается не всегда удачно. Вскоре госпожа де Полиньяк станет герцогиней. Не правда ли, милый подарок к выздоровлению после родов?

Едва фаворитка восстановила здоровье, Мария-Антуанетта запирается с ней в Трианоне. Здесь они вдвоем, лишь редкие друзья допускаются в этот храм. Сам король очень осторожно рискует туда наведываться. Когда он ведет себя хорошо, в качестве вознаграждения с ним играют в жмурки, а по вечерам – в лото в салоне. В одиннадцать он уходит. Королева предпочитает спать на своей кружевной постели в одиночестве; у нее каникулы.

Тем временем Мария-Терезия в каждом своем письме оплакивает факт, что ее дочь до сих пор не родила дофина; она рекомендует «Марсовы шары», пилюли на основе железа, творящие чудеса для зачатия детей. Мария-Антуанетта, когда отвечает матери, заверяет в ее в том, что ревностно исполняет супружеские обязанности; однако в этом году она не подарит трону наследника; если только в дело не вмешается Святой Дух. А пока у нее в голове комедия.

Она осуществила проект, занимавший ее долгое время. Уроки Дазенкура, Кайо и Мишю принесли свои плоды, труппа готова. 1 августа она дебютирует на сцене маленького театра. Дают «Король и фермер» и «Непредвиденная дерзость». Мария-Антуанетта исполняет роль Женни в первой пьесе и роль субретки во второй. Госпожа де Полиньяк, ее дочь, графиня Диана де Полиньяк, госпожа де Шалон, граф д’Артуа, Адемар и Водрёй составляют ей компанию. Зрителями являются король, члены королевской семьи, а также прислуга.

Успех большой. Пусть актеры новички, пусть Мария-Антуанеттаа играет весьма неловко и кое-где поет фальшиво, все своим старанием заслуживают аплодисменты. Королева не сомневается, что ее труппа может соперничать с труппами г-жи де Монтессон и мадемуазель Гимар, и решает более масштабной постановкой поразить двор и город своим артистическим талантом.

Подобно Ясону на «Арго», они отправились в путь за золотым руном. В пункте назначения, на другом берегу озера, их ждала цель экспедиции: украшенный лентами и розами барашек мирно пасся на лугу. Рядом с ним держался Бонфуа де План, привратник Трианона, который в сером шелковом костюме изображал дракона, стерегущего сокровище.

Они уселись в две раззолоченные и убранные цветами гондолы под флагом цветов королевы: в синюю и белую полоску. На первой, капитанской, гондоле плыла Мария-Антуанеттаа с госпожой де Полиньяк, Мадам Елизаветой, Безенвалем, Гином, Водрёйем и графом де Поластроном; во второй находились дочь фаворитки герцогиня де Гиш, графиня Диана и графиня де Поластрон, ее золовка и невестка; госпожа де Шалон, ее кузина; герцог де Куаньи; его брат шевалье де Куаньи – Мими для красивых женщин, Артуа и граф д’Адемар.

Обе лодки тихо покачивались в ритме движения весел, на которых сидели матросы. Над озером было августовское небо, залитое солнцем. Лежавшая возле Марии-Антуанетты под навесом гондолы госпожа де Полиньяк запела. Когда она закончила, Безенваль затянул тирольскую песню. Дабы прогнать тоску от долгой дороги и бросить вызов сиренам, герцог де Гин и граф де Поластрон, прихватившие с собой, один флейту, другой скрипку, заиграли менуэт из «Орфея» Глюка. Склонившийся над госпожой де Шалон герцог де Куаньи, изображая опытного навигатора, искал звезды в глазах молодой женщины. Но вдруг, буквально перед тем, как лодки причалили, над водой разнесся свежий смех с воркованием и кудахтаньем женщины, которую щекочут:

– Мими! Я вам запрещаю! Мими, извольте прекратить!

Аргонавты переглянулись и заулыбались, успокоившись. Это всего лишь шевалье де Куаньи, решивший, что они сбились с курса, вздумал исследовать вместо карты упругие груди графини де Поластрон.

Артуа, Водрёй и Безенваль с дикими воплями прыгнули на твердую землю и сразу побежали к руну. Напуганный этой атакой одержимых, Бонфуа дю План удрал с проворством зайца. Баран собрался последовать его примеру, когда Артуа, нырнувший в траву, ухватил его за ногу. Пока Водрёй удерживал его, одна за другой подошли женщины, а замыкал шествие граф д’Адемар, хромавший по причине ревматизма.

– Мадам, – обратился Безенваль к королеве, протягивая ей длинные золотые ножницы, – дракон бежал, руно наше. Вам принадлежит честь остричь животное.

Все встали в кружок, Мария-Антуанетта опустилась на колени и начала стричь барана. Операция была в самом разгаре, когда животное резким движением высвободилось и толкнуло королеву, которая упала, вскинув ноги. Реакцией на этот грациозный кульбит стал общий взрыв хохота.

– Мое руно! – воскликнула молодая женщина, протягивая руки к наполовину остриженному барану, который скрылся в рощице.

– Не жалейте, Антуанетта. За золотым руном далеко ходить не надо, – сказал граф д’Артуа, – я его только что видел. Даже если бы вы дошли до края света, уверяю, руна такого чистого золота вы бы не нашли…

– Наглец! – возмутилась королева, бросая ему в голову свой веер.

Она поднялась, опираясь на руку, протянутую Водрёйем, и далеко забросила свою шляпку из флорентийской соломки.

– Как же здесь хорошо! – воскликнула она. – Давайте на минутку присядем, друзья…

– Присесть, мадам? – переспросил Водрёй с наигранной серьезностью. – Это хорошо для вас или для нас, а вы подумали о Гине, на котором сегодня, возможно, тесные штаны, а если так, то он не сможет опустить свой зад на землю.

Задетый герцог де Гин запротестовал:

– Мадам, не слушайте его; это самый злой язык во всем королевстве… Посмотрите, как я опровергаю клевету…

Улыбаясь, герцог смело опустился на газон; раздался треск, похожий на звук паруса, разрываемого бурей, и Гин, подобно потерявшему управление галеону, заерзал на заду.

– Чего я и боялся, – сказал Водрёй. – Ваши панталоны приказали долго жить…

Все, и королева подала в этом пример, легли на траву, в тень фиолетовых буков и тюльпанов. На женщинах были легкие одеяния светлых тонов; мужчины отказались от официальных костюмов; яркие, расшитые золотом камзолы и жилеты они сменили на простые фраки из тафты или тонких материй.

Все расположились, как им было удобно, образовались парочки, без оглядки на этикет, исключительно по склонности на данный момент. Госпожа де Полиньяк легла рядом с Марией-Антуанеттой, положив голову на обнаженную руку подруги, зажав в розовых губах травинку и глядя в небо. Неподалеку от них тихонько переговаривались, улыбаясь друг другу, герцог де Куаньи и госпожа де Шалон. Граф д’Артуа выделывал пируэты перед герцогиней де Гиш, пытаясь очаровать эту тринадцатилетнюю девочку, всего лишь несколько дней назад выданную замуж, и надеясь сорвать плод раньше мужа. Шевалье де Куаньи шептал о любви в изящное ушко графини де Поластрон, и она, бледная и томная, слушала его, склонив голову на плечо. Все прочие собрались вокруг графини Дианы де Полиньяк и Безенваля и играли в мокрый палец[40].

Их окружал тихий парк, весь в зелени и цветах. Тянулось время. В тишине слышны были только шелест ветра в листьях, плеск воды, стрекотание насекомых, женский смех и звук поцелуя.

Вдруг из группки играющих донеслись смех, крики, хлопки в ладоши. Водрёй, тряся рукой, звал королеву и госпожу де Полиньяк. Молодые женщины поднялись и подбежали.

– Вы очень вовремя, – сказал Водрёй. – Безенваль потерял фант. Чтобы его выкупить, он должен рассказать историю, которая заставит покраснеть нашу остроумную графиню Диану.

Безенваль, явно не смущаясь трудностью предстоящей задачи, уверенно начал:

– Король Португальский открыто сожительствовал с некой монашкой и, когда ходил к ней, всегда делал это со своими исповедником и врачом. На пороге дома кортеж останавливался. Врач щупал пульс его величества; когда он находил его нормальным, король проводил ночь возле любовницы…

– А если, наоборот, пульс не соответствовал обстоятельствам, – продолжила Диана де Полиньяк, – король требовал от исповедника отпущения грехов и возвращался к себе… Так было дело?

При виде ошеломленной физиономии барона присутствующие фыркнули.

– Смейтесь! Смейтесь! – сказал задетый Безенваль. – Я не признаю себя побежденным. Я буду продолжать до тех пор, пока наша дорогая графиня не будет вынуждена скрыть свое лицо лучше, чем наш друг Гин спрятал самую важную часть своего тела…

В этот момент в замке прозвенел колокол.

– Пора перекусить! – воскликнула Мария-Антуанетта. – Пошли! Мы продолжим ваш словесный турнир позже.

Подавая пример, она побежала, таща за руку госпожу де Полиньяк, и вся компания последовала за ними.

Закуски были сервированы в павильоне Людовика XV, посреди кадок с апельсиновыми деревьями французского сада. Все уселись за стол и утолили голод сластями, клубникой со сливками и молоком из Эрмитажа госпожи де Помпадур.

Потом компания вернулась в парк, и, после того как Безенваль вывалил свой запас непристойностей, так, впрочем, и не вызвав стыдливого румянца на лице графини Дианы, Артуа организовал партию в жмурки, в то время как Гин удалился исправлять ущерб, который претерпел его туалет. Наконец, в ожидании ужина, все отправились в китайский павильон, под сенью которого была организована игра в кольца. Мужчины оседлали драконов, дамы павлинов, и круг, приведенный в действие невидимым механизмом, пришел в движение… Все с разным везением нанизывали кольца, только лишь Адемар не получил ни одного.

– Мой бедный друг! – шепнула ему графиня Диана. – Полагаю, вы с большей ловкостью поймали бы министерский портфель.

Победителем турнира был провозглашен шевалье де Куаньи. Размахивая палочкой, унизанной кольцами, он низко склонился перед графиней де Поластрон и, посвящая ей свои трофеи, произнес сокрушенным тоном:

– Мадам, мне не хватает всего одного…

– Какого же? – неосторожно спросила молодая женщина.

– Ах, жестокая! Как вы можете задавать мне такой вопрос? Конечно же, речь идет о колечке Ганса Карвеля[41], моя очаровательница!

Они поужинали на террасе, в золотистом свете сумерек. Постепенно ночь укутывала мраком парк, поднималась вдоль стволов деревьев к их еще освещенным верхушкам. Сады катили волны прохлады к замку. Стояла полная тишина, и вдруг в небе появилась луна и звонкой стрелой ночь разорвал крик птицы.

Мария-Антуанетта встала.

– Друзья мои, не будем же мы сидеть взаперти в такой прекрасный вечер… Что вы предлагаете? Хотите, сыграем в буриме или в шарады?

– Нет! Нет! В королевский суд.

– А кого выберем королем?

– Водрёйя! – ответил общий хор.

Избранный волей народа, Водрёй подчинился и торжественно, под пение Te Deum был проведен в тронную залу, каковой стала поляна, в центре которой возвышался трон из папоротников. В короне из цветочного венка, держа в руке вместо скипетра узловатую палку, он величественно сел.

– Подойдите, мои любимые и верные подданные! – сказал он. – Мы готовы благосклонно выслушать ваши справедливые прошения.

– Сир, – тоненьким голосом заявил шевалье де Куаньи, – я жалуюсь на возмутительные ухаживания графини де Поластрон; моя стыдливость бежит от ее опасных чар, как лань, преследуемая жестокой сворой. Помогите, сир, не то скоро весь возмущенный свет станет свидетелем гибели моей добродетели.

– Сир! – запротестовала графиня. – Не слушайте его, напротив, это он…

– Молчать! – рявкнул Водрёй.

Он ненадолго задумался, поигрывая своим скипетром.

– Слушайте, – объявил он, – мы требуем и повелеваем нашей страже схватить сьера Куаньи и даму Поластрон, заточить в комнате, должным образом запираемой на замок и снабженной мягкой постелью, дюжиной бутылок шампанского и надлежащим количеством пищи телесной, и вернуть им свободу только после того, как истец заявит, что удовлетворен принесенными извинениями.

– Сир, – сказала герцогиня де Гиш, – прошу вас взять меня под ваше покровительство. Только что граф д’Артуа ущипнул меня за мягкое место…

– Было ли сие случайно или же преднамеренно?

– С ногтями и до крови.

– Это подлый поступок, заслуживающий самого сурового наказания… Посмотрим, что написано в нашем Кодексе?

Водрёй извлек из кармана записную книжку, перелистал и при лунном свете зачитал:

– А, вот оно! Статья 237: «Ежели кто-то, при помощи ладони, пальцев, зубов либо каких инструментов или приспособлений, зажмет, ущипнет – одним словом, повредит часть тела другого человека, должен будет поцелуями, ласками и действиями языка восстановить прежнее состояние поврежденного предмета. В случае ежели поврежденным местом является ягодица хорошенькой женщины, наказание будет удвоено…»

– Пощады! Пощадите этого негодяя! – взмолилась герцогиня.

– Сир, – вступил в разговор Артуа, – я осознал гнусность своего поступка; mea culpa, mea culpa![42] И, дабы тяжесть наказания соответствовала тяжести совершенного мною преступления, прошу вас его утроить…

– Вот благородные слова, свидетельствующие, что душа преступника тронута раскаянием… Да будет так! Мы решаем, что он получит право искупить свою вину, а на следующем заседании нашему королевскому взору будет представлено место преступления…

Этот приговор, соответствующий морали и справедливости, был встречен аплодисментами.

– А теперь, мои любимые и верные подданные, – продолжал Водрёй голосом, дрожащим от волнения, – мы должны сообщить вам об очень важных событиях… Ровно через двадцать лет и девять месяцев наши грозные соседи объявят нам войну… Успокойтесь, мы всех их перережем и вывесим их кишки сушиться на солнце, мы изнасилуем их женщин, что же касается их девственниц, мы, по несказанной доброте и великой милости нашей, подарим их нашему возлюбленному кузену, королю Франции Людовику, шестнадцатому этого имени, который любит ими лакомиться больше, чем белка орешками…

Слова короля заглушил взрыв хохота.

– Тишина! – крикнул Водрёй. – Как вы можете предаваться развлечениям, когда враг стоит у наших ворот? Caveant consules![43] Уже сегодня нужно подумать о солдатах, которые обеспечат нам победу. Нам нужно много крепких мужчин. И в этом мы рассчитываем на вас, наши возлюбленные и верные подданные… Смелей! Пусть с этого вечера никто не ворчит на тяжесть поставленной задачи! Но, с почтением к обычаям, морали и божественному закону, мы предполагаем, что это воинственное потомство станет плодом законного брака… Приблизьтесь, высокородная дама де Полиньяк и сьер де Безенваль, шевалье де Куаньи и графиня де Поластрон, граф д’Артуа и герцогиня де Гиш, герцог де Куаньи и маркиза де Шалон, и слушайте меня все… Берете ли вы друг друга в мужья и жены?

– Да!

Тогда Водрёй простер над склонившимися перед ним парами свою тяжелую палку для благословения:

– Именем короля Папоротников, одновременно Отца, Сына и Святого Духа, объявляю вас соединенными священными узами брака… А теперь я запрещаю вам возвращаться в тронную залу ранее, чем через два часа, запрещаю видеться, встречаться или ходить друг за другом; запрещаю разговаривать! Все остальное дозволено… Идите!

Монарх сделал паузу, перевел дыхание и, хлопнув в ладоши, громко крикнул:

– Расходитесь!

По этому сигналу парочки, обнявшись, разбежались во все стороны и скрылись к темноте рощ и кустов. Мария-Антуанеттаа и Водрёй остались одни, лицом к лицу.

– А я? – спросила молодая женщина.

Водрёй далеко зашвырнул свою палку и корону.

– Вы, – сказал он, – королева, и, поскольку я король, мы как нельзя лучше подходим друг другу… Кроме того, солдатам понадобится генерал. Хотите, прямо сейчас займемся его созданием?

Он ожидал увидеть улыбку Марии-Антуанетты на свою шутку, но она стояла, странно серьезная, отстранившись вдруг от комедии, которую они разыгрывали. Он интуитивно почувствовал, что чары разрушены, и отступил… Она слушала сердце, словно откровение, бившееся в ее груди в эту тихую ночь. Тишина, входя в нее, приводила ее мысли в порядок, и одно имя с болезненной дрожью подступило к ее губам: Ферзен!

Экспедиционный корпус, в который он вступил, отправился в Америку с годичным опозданием. Всего три месяца назад он покинул Брест.

Мария-Антуанетта подняла глаза, и со звездного неба на нее вдруг спустилась тревога. Где он? Благополучно ли пересек океан корабль, на котором он плыл? Те же звезды, что следили за их бесстыдными ребяческими играми, возможно, в это самое мгновение смотрели на него: изможденного, раненого или убитого?

Ей стало стыдно за себя, и ее глаза наполнились слезами.

– Водрёй, – сказала она, – я устала и возвращаюсь в замок… Нет, благодарю, не стоит меня провожать; прошу вас лишь принести мои извинения нашим друзьям.

Она ушла, оставив стоящего посреди поляны Водрёйя, который в лунном свете казался белым, как Пьеро.

Глава XV. Смерть Марии-Терезии

Людовику XVI не хватило мужества сообщить жене только что пришедшую новость, и он возложил эту жестокую миссию на аббата Вермона. Сгорбившись под смертельной ношей, наваленной на него, аббат нерешительно вошел в библиотеку, где Хиннер[44] давал королеве урок игры на арфе.

Увидев, как он входит, Мария-Антуанетта поднялась и пошла ему навстречу:

– Вы, аббат! Я полагала, вы в Париже.

– Мне пришлось проделать это путешествие, мадам, – ответил Вермон глухим голосом.

Он рассматривал ее. Она стояла перед ним: цветущие губы, свежий, отдохнувший цвет лица. Он с тревогой думал, что должен внести горе в сердце этой молодой женщины, чьи искрящиеся глаза выражали беззаботность. Принесенное им несчастье обжигало, словно раскаленное докрасна железо, которое не знаешь, как взять.

– Мадам, – решился он, – прошу меня простить за то, что помешал вам, но мне необходимо поговорить с вами наедине.

Мария-Антуанетта с удивлением посмотрела на него:

– Это настолько важно?..

Она увела его в соседний кабинет.

– Слушаю вас, – сказала она. – Может быть, вы хотите рекомендовать мне какого-нибудь своего протеже?

– Мадам, я позволил себе потревожить вас в этот час не затем, чтобы испросить у вас милость.

– Уж не надумали ли вы меня покинуть? У вас неприятности?

– Увы, дело не во мне, мадам. Господь каждому из нас посылает испытания и не щадит никого, как бы высоко он ни стоял…

– Какой торжественный слог! – шутливо воскликнула королева. – Вы вгоняете меня в дрожь…

Однако тревога постепенно закрадывалась в нее; она заметила, что у Вермона дрожат руки.

– Что с вами, мой друг?.. Что происходит?

– Мадам, – произнес он, не смея поднять глаза, – вам понадобится все ваше мужество.

При этих словах Мария-Антуанетта побледнела; в глазах у нее потемнело от страха.

– Мужество? Зачем? Ах, Вермон, вы от меня что-то скрываете… Случилось несчастье?.. С королем?.. С моей дочерью?

– Успокойтесь, речь идет не о них.

– Тогда о ком? Говорите же!

– О вашей августейшей матушке…

– О матушке?

– Только что прибыл курьер из Вены… Он привез плохие новости… Императрица…

Он не смог продолжать. Мария-Антуанетта бросилась к нему, схватила за руку и, прерывисто дыша, забросала отрывистыми вопросами:

– Что вам известно?.. Она заболела?.. Тяжело заболела?.. Надежды на выздоровление нет? Отвечайте, умоляю… Вы молчите? Вермон, неужели она…

Она не решилась произнести это слово. Голова закружилась, как на краю пропасти. Вермон отвернулся.

– Двадцать девятого ноября, – сказал он, – вечером… Семь дней назад. Ах, мадам, ваше горе безмерно, но, возможно, его хоть как-то облегчит мысль, что ее величество мирно закончила свой земной путь. Господь призвал ее к себе, и мы должны покориться его воле. Императрица ушла так же, как и жила: великой государыней и доброй христианкой…

Мария-Антуанетта села, положив руки на колени и уставившись в одну точку. Она не плакала. В ушах неясно гудели утешения Вермона. Разве могли религиозные аргументы стать тем бальзамом, что излечит образовавшуюся в ней рану? Ее мать умерла! Она с ужасом подумала, что в прошедшие с этого момента семь дней она развлекалась и не было никакого предчувствия, никакого знака с небес, подсказавшего бы ей, что случилось. Неужели возможно, что она смеялась и танцевала в тот момент, когда ее мать испускала последний вздох?

– Вермон, – тихо спросила она, – она сильно страдала?

Аббат повторил то, что ему рассказал солдат венгерской дворянской гвардии.

Мария-Терезия уже давно страдала от катара. Она чувствовала, что словно каменеет внутри, а силы ее уменьшаются. 24 ноября она совсем разболелась, ее пожирал внутренний огонь. Она вызвала своего врача и вытянула из него правду. Узнав, что ей осталось жить несколько дней, решительно стала готовиться к смерти. Непрерывный кашель и сильные приступы удушья заставили ее встать с постели. Особенно страшными были ночи; она задыхалась и безуспешно требовала воздуха, который не поступал.

26-го она захотела причаститься. Нунций принес ей облатку, которую она приняла под молитву, покрыв голову траурной вуалью, как в пятницу на Страстной неделе. Врач предупредил, что пора принять последнее причастие. Она приняла его в окружении коленопреклоненных сыновей и дочерей. С ней были Иосиф II, Максимилиан, Мария со своим мужем, принцем Альбрехтом, а также Елизавета и Мария-Анна. Получив последнее причастие, она обсудила с императором государственные дела, а потом с ним, с его братьями и сестрами некоторые детали собственных похорон. Она думала обо всем: о своих подданных, о своих детях, о присутствующих и о тех, кто далеко от нее, об их будущем.

28 ноября после особенно сильного приступа кашля она воскликнула: «Господи! Когда же это кончится!» Священник, находившийся рядом с ней, посоветовал ей смириться. Она ответила: «Я желаю окончания моих страданий не ради себя, а ради вас всех. Я вас убиваю; я вижу, как вы терзаетесь».

В ночь с 29 на 30-е приступы удушья участились. После одного из них показалось, что она засыпает. Дети посоветовали ей поспать, но она отказалась. «Как я могу спать, – сказала им она, – если в любое мгновение мой судья может призвать меня к себе. Я не хочу быть застигнутой врасплох, я хочу видеть приход смерти!»

Почувствовав, что конец близок, она велела дочерям выйти – не хотела, чтобы они видели, как она умирает. Последним усилием поднялась с кресла, дошла до шезлонга и села в него. Ее устроили так, чтобы ей было как можно удобнее, и она еще помогала себе. Император спросил: «Вам плохо?..» Она ответила: «Достаточно хорошо, чтобы умереть». Сказала Сторку, своему врачу: «Зажгите погребальную свечу и закройте мне глаза, ибо было бы слишком жестоко требовать это от императора». Иосиф II опустился перед ней на колени, Максимилиан и принц Альбрехт сделали то же самое, и все закончилось…

Мария-Антуанетта, похолодев, с расширившимися глазами, слушала и словно сама присутствовала при этой продолжительной агонии, при этой мирной кончине, достойной и почтенной. Она видела эту старую женщину, свою мать, которая, закутанная в коричневый халат, бледная под белым чепцом, до последних ударов сердца ждала свою смерть. Она видела комнату, зажженную свечу, своих братьев на коленях, плачущих слуг, весь город, собравшийся, несмотря на снег, вокруг дворца, целый народ, молящийся за свою правительницу.

Она вспоминала ее такой, какой увидела в последний раз в то апрельское утро 1770 года, с измученным лицом под черной вуалью, с потускневшими от переживаний глазами. Услышала ее голос: «Давай посмотрим друг на друга. Возможно, мы больше не увидимся…»

А теперь она мертва… «Однажды и я… как она…» – подумала Мария-Антуанетта.

Ее начала бить дрожь, и с губ сорвался отчаянный крик о помощи, на который никто не ответил:

– Мама!

И только сейчас она закрыла лицо руками и разрыдалась.

Глава XVI. Возвращение Ферзена

Встав с постели королевы, куда он допускался не чаще одного раза в неделю, Людовик XVI потирал руки и с грубым смехом сообщал каждому, кто хотел слушать, что изо всех сил постарался над зачатием дофина.

Наконец его похвальные усилия увенчались успехом. В начале 1781 года Мария-Антуанетта забеременела. Беременность, о которой было официально объявлено в апреле, протекала нормально до осени. Будет ли это девочка или мальчик? Живот королевы, живая загадка, заключал в себе все надежды и все разочарования двора.

Родился дофин. Мария-Антуанетта благополучно разрешилась им от бремени 22 октября. Наследование короны наконец-то было обеспечено. Людовику XVI пришлось пить сердечные капли, чтобы справиться с радостным волнением. В прихожей королевы смеялись и плакали от радости; мужчины и женщины, аббаты и маркизы бросались друг другу на шею.

Однако радость была далеко не единодушной. Граф де Прованс, которого рождение у королевской четы сына отнимало надежду однажды взойти на трон, и граф д’Артуа, увидевший, что корона ускользает от его сына, с трудом скрывали огорчение.

– Господи, папа, – сказал юный герцог д’Ангулем, выходя из комнаты, – какой он маленький, мой кузен!

– Настанет день, сынок, – ответил Артуа, – когда он покажется вам слишком большим.

А пока что новорожденному выбирали имя. В его честь давали залп в сто один орудийный выстрел и служили благодарственный молебен. Ему сразу же дали голубую ленту ордена Святого Духа, крест ордена Святого Людовика и, что для него сейчас было гораздо важнее, кормилицу, получившую прозвище Мадам Грудь, которая ругалась, точно гренадер, и отказывалась пудрить волосы.

Через несколько дней делегации цехов и профессиональных корпораций Версаля и Парижа пришли, согласно обычаю, принести свои поздравления королю и королеве. Все они под музыку продефилировали по Мраморному двору: трубочисты и мясники, носильщики портшезов и башмачники. Рыночные торговки спели для Людовика XVI шутливый куплет:

Не бойся, дорогой папаша,

Увеличения семьи.

Если Боженька дает,

Пусть детишками кишит весь Версаль.

Пускай Бурбонов будет хоть сотня.

Для всех для них найдется хлеб.

Версальские слесари, когда настал их черед, подарили королю замок с секретом. Будучи профессионалом в этом деле, Людовик XVI сам раскрыл его. В момент нажатия на пружину посреди замка выскакивала изящно выточенная маленькая фигурка дофина.

– Дайте этим добрым людям на тридцать ливров больше, – сказал он, придя в полнейший восторг.

Потом прошли булочники и портные, кондитеры и каменщики; наконец, замыкая шествие, явились с лопатами и заступами на плечах могильщики и гробовщики с гробом, которых с трудом отправили обратно.

Мать дофина, защищенная колыбелькой, в которой лежал наследник трона, Мария-Антуанетта могла теперь бросить вызов двору и народу. Она понимала, что власть ее укрепилась, и теперь ждала лишь случая, чтобы испытать свою силу.

Ждать пришлось не долго. В начале ноября граф де Морепа слег с подозрением на гангрену. Ему был восемьдесят один год. Когда ему сообщили, что Лозон привез известие, что Вашингтон, Лафайет и Рошамбо принудили лорда Корнуоллиса к капитуляции при Йорктауне, он ответил: «Я уже не принадлежу этому миру». И действительно, умер два дня спустя, 21 ноября.

Кто заменит этого гибкого человека, льстеца, привычного к хитрым комбинациям? Предлагают герцога де Нивернуа, поговаривают о де Сартине и де Машо, всплывает даже кандидатура Шуазёля; мадам Аделаида проталкивает кардинала де Берни, а Вермон – своего друга и бывшего покровителя Ломени де Бриенна, архиепископа Тулузского.

Мария-Антуанетта счастлива, что может вставить свое слово. Она уже поднаторела в выборе министров. Руководствуясь советами Безенваля и Водрёйя, подстрекаемая госпожой де Полиньяк, она к концу 1780 года добивается назначения военным министром графа де Сегюра на место принца де Монбарре и оказывает сильное влияние на замену Сартина маркизом де Кастри в качестве морского министра.

Однако в мае ей не удалось предотвратить падения Неккера, который, неосторожно опубликовав отчет об истинном положении государственных финансов, пал жертвой недовольства двора и хитрых интриг Морепа.

А что дальше? Наученная опытом, Мария-Антуанетта обрабатывает мужа, поучает и наставляет. Нужен ли ему первый министр, чья власть тиранична? Неужели он недостаточно взрослый, чтобы править самостоятельно? Задетый за живое, Людовик XVI признаёт справедливость доводов жены. Претенденты могут лить слезы. У Морепа не будет преемника! Королева всех примирила – первым министром станет она сама. Ничто не будет предприниматься без ее одобрения, и скоро, хотя она и не посещает заседаний Совета, голос ее в нем станет решающим.

Серьезное заболевание графини д’Артуа и превратности войны с англичанами привели к тому, что официальные празднества по поводу рождения дофина состоялись в Париже лишь 21 января 1782 года, но с помпой, подобающей подобным церемониям. Зеваки радостно приветствовали короля, но королеву встречали прохладно.

В тот день, несмотря на здравицы, он пребывал в дурном настроении. Утром обнаружили прибитый к дверям Нотр-Дама памфлет, оскорбительный для Марии-Антуанетты и для ее супруга. В нем говорилось, что скоро короля и королеву отвезут под надежным конвоем на Гревскую площадь, сначала в ратушу, где они исповедаются в своих преступлениях, а потом на эшафот, где их сожгут заживо.

Подобные предсказания, сколь неприятными они бы ни были, возможно, не нарушили бы благостного душевного расположения монарха, если бы народное остроумие не прибавило болезненную для его отцовского тщеславия инсинуацию.

Рождение дофина вызвало оживление среди смутьянов. Недовольные, сплетники, все, кто ел не досыта – а число таковых увеличивалось ежедневно, – отрицали возможность того, что отцом наследника престола был Людовик XVI. Разве Мадам Руаяль[45] не была дочерью Куаньи? А в отношении нового ребенка Марии-Антуанетты выбор кандидатов на отцовство был еще больше: Водрёй? Артуа? Безенваль? Какая разница! Не все ли равно королю, если в результате ситуацию в его семье резюмировало это грубоватое четверостишие:

Луи, коли хочешь увидать

Рогоносца, ублюдка и б…

В зеркало на себя посмотри скорее,

Взгляни на дофина и королеву!

…Он вернулся… После четырех лет отсутствия он был здесь, загоревший, продубленный морскими ветрами, принесшими его к ней, хранящий в глазах отблеск незнакомых небес, еще окруженный миражами сказочной страны, в которой жил.

Первый же взгляд, которым они обменялись, стер прошедшие ожидание и сомнения. В глубине сердца Мария-Антуанетта нашла свою любовь нетронутой и чистой, подобной бриллианту, ценность которого не уменьшили прошедшие месяца и годы.

Они больше не боролись, покорившись своей судьбе, подчинившись таинственной руке, которая из холодной Швеции с ее тяжелыми елями и свинцовыми водами и пряной сладострастной Австрии привела их навстречу друг другу сквозь время и пространство в бесконечность, где бродят ищущие друг друга души.

Только что, в маленьком салоне, где они прощались, он рассказал ей о последнем плавании через океан и о том, как в виду берегов Южной Америки его корабль чуть не затонул во время бури, погубившей «Бургундию» и четыреста человек, плывших на ней. Рассказал о тоске, о бесконечной дороге и своем нетерпении, возраставшем по мере приближения к Франции, к Бресту, к Версалю, к ней, наконец!

Не отрывая взгляда от его губ, она переживала его страдания, его терзания, его тревоги. Задавала вопросы, интересуясь всем, что имело к нему касательство, желая, чтобы еще больше сблизиться с ним, заполнить общими воспоминаниями прошлое, в котором была далеко.

Она слушала, восхищенная чудом, каковым было его присутствие. И мало-помалу ею овладевала поразительная уверенность. Коль скоро он избежал смертельных опасностей на суше и на море, ловушек, устраиваемых людьми и войной, поскольку он вернулся живым и невредимым, привезя свое верное сердце, не есть ли это знак, что Провидение разрешает их любовь?

А сейчас она тянула его в сады Трианона, как невеста ведет с собой выбранного ею жениха, чтобы сказать ему: «Смотри, здесь мы будем любить друг друга, здесь мы будем счастливы».

Она шла рядом с ним, легкая, в белом муслиновом платье с синим пояском, с просто приподнятыми гребешком волосами, в которых распылился свет. Он не уставал смотреть на нее и любоваться ее красотой, гармонирующей с этим июньским днем, насыщенным солнцем, зеленью и ароматами.

Они шли между китайскими розовыми акациями, одетыми в белое жасминами, корсиканскими соснами, зелеными прованскими дубами и критскими кипарисами. При каждом их шаге видны были розы, пионы, лилии и туберозы. Они следовали вдоль речки, плещущейся в своем каменистом ложе, мимо Храма Амура, где под коринфской колоннадой стоял пузатый божок со своим луком; пересекли деревянный мостик, и вдруг Ферзен остановился как вкопанный.

Перед ним, на противоположном берегу озера, возникла деревушка с покрытыми соломой домами, с маленькими квадратами стекол в окнах. Из труб вился легкий дымок. Мельница, деловая, как большое насекомое, казалось, пожирала тишину.

– Что это? – спросил Ферзен.

Мария-Антуанетта улыбалась его удивлению.

– Это моя деревня, – сказала она.

Она вытянула руку, показывая на самую высокую хижину с галереей и лестницей, обвитой диким виноградом и жимолостью.

– Мой дом, – сказала она, – где я не королева, а фермерша.

Они прошли мимо мельницы, колесо которой крутилось.

– Знаете, она мелет настоящее зерно. Я угощу вас хлебом из моей муки.

Покорный и восхищенный, он следовал за ней. Она хотела, чтобы он увидел все: амбары, куда складывали урожай, башню Мальборо, отражавшуюся в озере, полный кудахтаньем курятник, голубятню, где голуби ворковали о любви, и, наконец, облицованную мрамором молочную ферму. Они вошли туда; на столе, в севрских вазах с вензелем королевы, выстаивалось молоко утренней дойки.

– Чашечку молока, Аксель? – предложила Мария-Антуанетта.

Она наполнила чашку, пригубила и протянула ему. Он взял, припал к тому месту, где остался розовый след ее губ, выпил, не сводя глаз с молодой женщины.

– Пойдемте, – сказала она, – я вам еще не все показала.

Она с детской гордостью продолжила показ своей королевской игрушки. На лугу паслись белые фрибурские козы, белый четырехрогий козел и две коровы. Она позвала их:

– Беляночка! Чернушка!

Животные прибежали на знакомый голос. Мария-Антуанетта погладила их рога и влажные морды.

– Я иногда дою их… когда встаю достаточно рано, – сообщила она.

– Да это же настоящая овчарня! – воскликнул Ферзен. – Не хватает только волка…

Она приложила к его губам ладонь, которую он поцеловал.

– Он был бы очень смелым, если бы решился меня укусить!

Она, улыбаясь, смотрела на него, а он любовался ее окруженным светлым завитком розовым ушком, ставшим бы неплохой закуской для волка.

Они медленно поднялись по холму, на котором среди миртовых и жасминовых кустов возвышался Бельведер. Вход в него охранял сфинкс с женской головой. С этого места можно было охватить взглядом все имение. Пол был выложен белой, синей и розовой мраморной плиткой, на которой стоял серый мраморный столик с ножками из позолоченной бронзы.

– Я часто завтракаю здесь, – сказала Мария-Антуанетта.

Она говорила, но он слышал лишь мелодию ее голоса.

Он смотрел вдаль, на мерцающие тихие воды и на этот очаровательный сад, который был под стать его спутнице. Ему казалось, что всемогущая фея привела его в какое-то волшебное место.

Но он стряхнул чары, чтобы следовать за молодой женщиной, которая бегом спускалась с холма. В глубине оврага, под арками, образуемыми деревьями, они нашли лестницу, вырубленную в скале. Ее ступени увели их в поросший мхом грот, освещаемый через пробитую в потолке дыру.

– Присядем ненадолго, мой друг, – сказала она. – Здесь нас никто не побеспокоит.

Они сели рядом на каменную скамью. Зеленая тень окутывала их прохладой; у их ног журчала вода. Сначала они говорили о незначительных вещах, но каждое сказанное слово сближало их сердца… Наконец она взяла его за руку и, не смея поднять на него глаза, шепотом спросила:

– Что вы намерены делать теперь, Аксель?

Его голос прозвучал твердо и строго:

– Я хочу обосноваться во Франции.

– Не бросайте вызов судьбе… Возможно, придет день, когда вы вновь меня покинете…

– Я больше не уеду.

Она тряхнула локонами, сомневаясь в таком счастье.

– Ваша семья потребует от вас вернуться, и рано или поздно вы решите жениться.

Он мягко взял ее за запястья и заставил поднять голову.

– Успокойтесь, – сказал он. – Мадемуазель Лиджел вышла замуж за соотечественника, что же касается Жермены Неккер, которую мой отец желал бы видеть своей невесткой, я оставляю ее Питту, моему другу Сталь фон Гольштейну или любому другому, кто пожелает ее взять… Антуанетта, вы меня плохо знаете. Я никогда не пытаюсь получить то, что отдал. Мною сделаны все распоряжения. Отец купит мне полк, это будет Королевский шведский…[46] – Он улыбнулся и продолжил шутливо-доверительным тоном: – У меня будет полковничий мундир, еще более красивый, чем тот, что вам тогда так понравился… Вот увидите, теперь никто не сможет помешать мне находиться подле вас.

Она положила голову ему на плечо и, закрыв глаза, расслабившись, с благоговейной радостью принимала каждое его слово, открывавшее ей путь к свету…

Глава XVII. Тучи на горизонте. Дело о колье

Мария-Антуанетта начинает отстраняться от окружающих ее корыстных друзей. Она наконец ясно разобралась в действиях госпожи де Полиньяк. В начале 1783 года она предложила своей фаворитке должность воспитательницы Детей Франции, с которой госпожа де Гемене была вынуждена уйти в отставку вследствие банкротства своего мужа, задолжавшего двадцать восемь миллионов.

По настоянию Безенваля герцогиня, после многих вздохов и ужимок, согласилась принять должность, но с условием присовокупления к ней пенсиона в восемьдесят тысяч ливров. Это при том, что несколькими месяцами ранее ей было подарено поместье Фенестранж, а герцог де Полиньяк возглавлял почтовое и конюшенное ведомства. За семь лет только они вдвоем получили более шестисот тысяч ливров ренты, не считая милостей, пенсий и мест, которыми были осыпаны их блажайшие родственники.

«Я ничего не хочу для себя, ни должностей, ни почестей», – повторяет фаворитка при каждом случае. Однако эти отказы и скромность вызваны ее ленью и страхом быть вынужденной что-то делать; но едва речь заходит о ее муже и ее семье, она, улыбаясь и обвораживая, демонстрирует невероятную алчность и доводит до гениальности способность получать желаемое.

Впрочем, чего стесняться? Все тащат из государственной казны; одни запускают в нее руку, другие подставляют шапку. Разве граф де Прованс не получил двенадцать миллионов ливров на уплату своих долгов, а граф д’Артуа не требует четырнадцать для погашения своих?

До сих пор Мария-Антуанетта не сталкивалась с исключениями из этого печального правила: все, кто приближался к ней, видели в ней лишь королеву и думали только о том, чтобы извлечь выгоду из интереса или симпатии, проявленных ею к ним. Но появился Ферзен, гордая и бескорыстная душа, и никогда сомнительная интрига или денежный вопрос не пятнали их любовь. И теперь она убеждена, что на чистую нежность он, что бы ни случилось, всегда отплатит ей чистым золотом своего ревниво сохраненного для нее сердца, а не фальшивой монетой лести и лицемерия.

Аксель сдержал слово. Он остался во Франции. В сентябре 1783 года он был назначен полковником – владельцем Королевского шведского полка. Охваченная радостью, Мария-Антуанетта с веселой небрежностью интересуется государственными делами и, уступая настояниям Полиньяков, назначает Калонна генеральным контролером финансов взамен д’Ормессона, совершенно растерявшегося из-за дефицита бюджета.

Способен Калонн справиться с этой задачей или нет, королеву мало интересует. В ее глазах министр финансов хорош только тогда, когда в любой момент способен выдать ей деньги, в которых она нуждается. А бывший интендант Фландрии приходит во власть, потрясая невероятной программой. «Никакой мелочной экономии! – заявляет он. – Тратьте больше, чтобы двор был блестящим! Чтобы миллионы весело кружили в воздухе. Роскошь и расточительность внушают доверие и улучшают кредит».

Никогда еще прежде Мария-Антуанетта не слышала таких разумных вещей. Она счастлива, ее шкатулка приятно позвякивает, она любит и любима. Отныне она уверена, что Ферзен ее не покинет; если он куда-нибудь и уедет, то лишь затем, чтобы проинспектировать свой полк, расквартированный на севере, а когда им придется расставаться, даже на день, они будут обмениваться письмами.

Теперь она думает только об этом друге, которому обещала себя, и подчиняет все свои поступки этой любви. Король Швеции намеревается посетить Францию под именем графа Гаги? Она устраивает в его честь 21 июня 1784 года праздник в Трианоне. Официально этот праздник, который она захотела сделать еще более пышным и роскошным, чем все прочие, королева Франции дает в честь короля Швеции, но на самом деле влюбленная женщина посвящает его Акселю Ферзену.

Он приехал и идет вдоль ряда венгерских гайдуков и лакеев в алых ливреях, она видела только его. Он одет в белое, как и другие приглашенные, но именно он истинный король, самый благородный, самый красивый; со спокойной величественностью несущий корону на голове, горделиво поднятой оттого, что он любим королевой.

Это для него она захотела быть красивее, чем обычно, для него надела платье из белой парчи, браслеты и серьги, которые больше никуда не надевает. Она идет к нему, и складки ее длинной муаровой мантии безукоризненно белого цвета кажутся похожими на крылья огромных северных птиц.

Они обменялись лишь несколькими словами, но их взгляды сказали все, и тут же она оставляет его, потому что должна уделить внимание своим гостям, которые прибывают сотнями.

Один в толпе, Ферзен не расстается со своей мечтой, сообщницей которой является окружающая его феерия. Вокруг него музыка, игра света и красок. На сцене маленького театра представляют «Разбуженного» Мармонтеля. Не он ли сам этот разбуженный, который, открыв глаза, думает, будто видит наяву волшебный сон? И не он ли, обращаясь к Марии-Антуанетте, поет, стоя перед дирижером, между зажженными канделябрами:

Приди, моя Роза, верни мне

Мое безумие или мой рассудок…

По окончании спектакля приглашенные расходятся по освещенному саду. Спрятанные в ветвях фонарики образуют над гуляющими светящиеся арки; разноцветные глиняные плошки, укрытые вдоль бордюров, льют на лужайки топазовый, рубиновый и изумрудный свет. В роще пастух играет на флейте; два фавна отвечают ему дуэтом на рожке и гобое. На речке и озере гондолы, увешанные гирляндами из венецианских фонарей, катают музыкантов и певцов. Симфония скрипок чередуется с хорами, исполняющими пасторали.

Ферзен видит двух проходящих мимо него мужчин; один маленький, толстый и нескладный; у другого крестьянская походка, он идет, выпятив живот. Это Людовик XVI и король Швеции… И пока два этих нелепых персонажа удаляются, молодой человек горделиво распрямляется во весь рост.

И вот толпа устремляется к Храму Амура. Зажгли пять тысяч вязанок дров, сложенных позади него. Дерево во рвах трещит, пламя поднимается, лижет колонны, касается роз на ротонде, огонь прогоняет темноту до облаков, где его встречает граница ночи и пурпура. Вдали фанфары славят апофеоз Амура.

Ферзен подходит к Марии-Антуанетте. Королева едва заметно улыбается, и он понимает, что эту яркую музыкальную ночь она посвящает ему. Со своей стороны королева находит на его невозмутимом лице выражение обожания, которое он вынужден скрывать на людях.

Стоя рядом, думая об одном, они смотрят на костер, в центре которого сын Венеры продолжает улыбаться, настраивая свой лук. Они еще не принадлежат один другому; между ними еще лишь нежность жениха и невесты, восторги первых поцелуев и благоговейный пыл открывающих друг друга душ. Но сегодня вечером кажется, что пламя вокруг храма, посвященного богу любви, соединяет их, окутывает, словно желая унести в вихре искр на небо. Внезапно Мария-Антуанетта вскрикивает от удивления.

– Смотрите! – шепчет она.

Ферзен наклоняется. В реке, текущей у них под ногами, появляется огненное отражение божка. Их взгляды встречаются; они поняли. Амур, устав их ждать, сам пришел к ним…

Все больше уставая от пышности двора, Мария-Антуанетта жаждет покоя, уединения, где вокруг нее будет лишь кружок избранных друзей. Но вокруг нее постоянно возникают проблемы, заставляющие интересоваться делами королевства.

В начале 1785 года ей с большим трудом удается предотвратить братоубийственную войну между Францией и Австрией, вознамерившейся вторгнуться в Голландию, чтобы открыть для себя устье Эско[47]. Она в одиночестве защищает Иосифа II перед Советом и общественным мнением, ставшим на сторону Нидерландов. Она давит на короля и министров, обращается к брату. Император отказывается от своего плана; однако пусть голландцы выплатят ему компенсацию. Но Иосиф II требует 9 500 000 флоринов, а республика готова уплатить только 5 миллионов. Мария-Антуанетта примиряет противников. Разницу оплатит Франция.

Народ начинает находить, что королева ему слишком дорого обходится. А сюрпризы еще не закончились. В Версальском дворце начинаются длительные реставрационные работы, из-за чего жить в нем будет некомфортно. Мария-Антуанеттаа, никогда не любившая Версаль, хватается за этот предлог, чтобы попросить себе новую резиденцию. У нее имеется великолепный аргумент: ее сын, дофин, чахнет, и никто не может понять причину его недуга. Врачи посоветовали сменить обстановку. Куда ехать? Она делится своими планами с Калонном, который на каждую ее просьбу отвечает: «Если то, что ваше величество желает, возможно, это уже сделано; если невозможно, то будет сделано».

Калонн хлопает себя по лбу и восклицает:

– Мне пришла великолепная идея!

Как раз в этот момент герцог Орлеанский намеревается продать свой замок Сен-Клу. Поместье приобретается на имя королевы, и таблички, прикрепленные к ограде парка, сообщают, что это ее собственность. Узнав об этой покупке, парламент приходит в возбуждение. Д’Эпременель заявляет на заседании, что ошибочно с политической точки зрения и аморально, чтобы дворцы принадлежали королеве Франции. Народ возмущен растратами Австриячки. Разве у короля не достаточно замков? Разве у его жены нет Трианона, что ей понадобится еще и этот замок? Разве она не знает, что уже разорила финансы государства? Разве не видит она нищету всего королевства – следствие ее легкомыслия и безмерных трат?

Недовольные повторяют при дворе шепотом, во всех салонах громко, на улицах криком новую кличку, данную ей. Отныне Мария-Антуанетта навсегда останется Мадам Дефицит.

Все подданные, прежде такие почтительные, такие восторженные, вскоре получают новый предмет для упражнений в сарказме над своей государыней. Мария-Антуанетта беременна в третий раз и 2 марта 1785 года производит на свет второго сына, герцога Нормандского. Вскоре начинаются поиски отца и быстро приходят к согласию: этот новый побег на дерево Бурбонов добавил Ферзен.

Когда эти слухи приносят Марии-Антуанетте, она только пожимает плечами. Главное заинтересованное лицо, король, ничего не говорит и как будто не оскорбляется близостью своей жены со шведом. Да он бы и побоялся; добряк, руководствующийся страхом, он принял разумное решение мириться со всем и подчиняться требованиям королевы.

А Мария-Антуанетта находит удовольствие в том, чтобы с какой-то извращенной беззаботностью играть с огнем и позволять выставлять авторитет королевской власти на посмешище.

Господин де Бомарше, часовщик, музыкант, финансист и торговец оружием, замешанный в 1774 году в историю о выкупе оскорбительных для королевы памфлетов, к тому же человек, тесно связанный с полицией, вдобавок ко всему прочему еще и пишет пьесы. Одна из них, «Севильский цирюльник», имела в 1775 году большой успех. Комеди Франсез получил «Женитьбу Фигаро», новую комедию автора; но цензура запретила ее постановку. Людовик XVI приказал прочитать ему пьесу и счел ее отвратительной; он не нашел в ней ничего, кроме дерзостей и вольнодумства, нападок на королевскую власть и дворянство, выпадов против судейской системы и государственных институтов. Короче, произведение, достойное костра.

Но хитрый и ловкий Бомарше посещает разные аристократические салоны. Количество его сторонников растет, они кричат о тирании и репрессиях. Хор настолько впечатляющ, что Людовик XVI дает разрешение сыграть пьесу, но затем тайным приказом вновь запрещает чуть ли не в момент поднятия занавеса. Водрёй, покровитель искусств и изящной словесности, набирается дерзости нарушить королевский запрет. Он ставит крамольную пьесу в своем доме в Женневилье перед графом д’Артуа и частью двора. Людовик XVI, не выдержав давления, наконец сдается, убежденный, что пьесу ждет грандиозный провал. 27 апреля 1784 года «Женитьбу Фигаро» играют в Комеди Франсез, и это триумф!

Теперь Бомарше, с высоты пьедестала, на который его вознесла слава, дразнит своих врагов и издевательски высмеивает Месье, который жалуется брату. Король решает покарать эту дерзость. И вот писатель в тюрьме, не в Бастилии, а Сен-Лазаре, вместе со сбродом самого низкого пошиба.

Мария-Антуанетта возмущена. Как смел Месье подобным образом обойтись с самым острым умом королевства?! Она принимает сторону писателя, томящегося в темнице; она вытащит его оттуда. Но этого мало: она решает, что узник имеет право на публичную компенсацию. Ею станет постановка «Севильского цирюльника» в Трианоне, на сцене ее маленького театра. Бомарше получает приглашение; распределяют роли, репетируют; королева будет Розиной, граф д’Артуа – Фигаро, Водрёй – Альмавива. Назначена дата представления: 19 августа 1789 года…

Но за четыре дня до того над головой королевы, словно гром среди ясного неба, грянет дело о колье.

Два придворных ювелира, Бёмер и Бассанж, создали колье, для которого подобрали очень дорогие бриллианты. Оно было единственным в мире и стоило около двух миллионов ливров. В 1779 году, после рождения Мадам Руаяль, Людовик XVI хотел подарить его жене, но та отказалась. В дальнейшем ювелиры безуспешно пытались продать колье иностранным монархам, а однажды Бёмер в Трианоне бросился к ногам Марии-Антуанетты, умоляя купить колье, иначе он разорен и ему остается только одно: утопиться в реке. Королева его сурово отчитала и прогнала. Он ушел в отчаянии, а она с тех пор больше не слышала об украшении.

И вот в начале августа 1785 года Мария-Антуанетта в разговоре с госпожой Кампан узнаёт пугающую новость: Бёмер приходил к ее первой горничной и сообщил, что находится в страшном затруднении. 1 февраля он продал королеве колье при посредничестве кардинала де Рогана, великого раздатчика милостыни Франции, показавшего подписанные Марией-Антуанеттой письма, разрешающие ему совершить данную покупку. Цена была установлена в миллион шестьсот тысяч ливров, платежи должны были осуществляться в четыре приема; срок первого наступал как раз в начале августа. Но к этой дате ювелиры не только не получили ни единого экю, но и узнали, что показанные им письма были поддельными.

Мария-Антуанетта упала с небес. Она тотчас вызвала к себе Бёмера, который лично подтвердил ей, словами и письменно, то, что говорил госпоже Кампан. Королева убеждена, что столкнулась с хитроумным мошенничеством, задуманным принцем де Роганом, человеком, которого она всегда ненавидела.

Она идет к королю и рассказывает ему об этой невероятной авантюре. Они договариваются о дальнейших действиях, и 15 августа, в полдень, в момент, когда великий раздатчик милостыни в священническом облачении намеревается отправиться в часовню, Людовик XVI зовет его в свой кабинет.

Допрошенный в присутствии хранителя печатей Миромениля и министра двора барона де Бретёйя, Луи де Роган смущается, что-то невнятно бормочет и, наконец, признаётся, что действительно купил колье, полагая, что тем самым сделает приятное королеве, которой оно предназначалось.

Нет сомнений в его невиновности. Однако король приказывает его арестовать и препроводить в Бастилию. Несколько дней спустя за решеткой оказывается его главная сообщница, госпожа де Ламотт. Остальные соучастники: Калиостро, мадемуазель д’Олива и Рето де Виллет – тоже скоро будет задержаны полицией: первый в Париже, вторая в Брюсселе, третий в Женеве.

Верженн, предвидя скандал, в котором окажутся скомпрометированы королева и корона, хотел бы замять дело, но Мария-Антуанетта, уверенная в своей невиновности, требует публичного наказания преступников.

Кардинал, которому Людовик XVI предоставил право выбора суда, перед которым он предстанет, просит судить его в парламенте, который, увлекшись делом, пытается распутать нити подлой интриги…

Принц де Роган, после своего отзыва из Вены и получения должности великого раздатчика, тщетно пытался войти в милость к Марии-Антуанетте. Письма, мольбы, ходатайства третьих лиц в его пользу не принесли этому честолюбивому придворному ничего, кроме оскорбительных для его самолюбия отказов.

Кардинал уже отчаялся войти в близкое окружение королевы, когда познакомился с графиней де Ламотт. Хорошенькая женщина не слишком строгих нравов, Жанна де Валуа была потомком узаконенного бастарда короля Генриха II. Проведя детство в нищете, она вышла замуж за некоего графа де Ламотт, почти такого же нищего, как сама. Парочка, в которой муж снисходительно смотрел на то, как жена привечает мужчин, способных дополнить свои вздохи звоном монет, поначалу жила благодаря займам, мошенничествам и разного рода махинациям.

Сблизившись с кардиналом, графиня легко разглядела слабую сторону этого человека, которого амбиции и досада лишили всякого здравого смысла. Впрочем, имевший два миллиона ливров дохода принц де Роган был мужчиной, которым вполне может заинтересоваться привлекательная женщина, оказавшаяся в затруднительном материальном положении.

Наконец, госпожа де Ламотт, которая с некоторого времени усердно посещала Версаль, под большим секретом объявляет своему покровителю, что заручилась при дворе поддержкой всемогущей особы; и особа эта не кто иная, как королева. Мария-Антуанетта, тронутая несчастной судьбой правнучки Генриха II, решила вернуть ее семье земли, богатство и статус[48]. Более того, государыня почтила ее своей дружбой и иногда дает деликатные и секретные поручения. И свои слова графиня подкрепляет доказательствами; она показывает кардиналу письма, написанные ей Марией-Антуанеттой, в которых та называет ее «моя дорогая графиня» и «мое дорогое сердечко».

Госпожа де Ламотт желает показать своему благодетелю, что не является неблагодарной, и предлагает ходатайствовать за него перед королевой. Принц де Роган, обезумев от благодарности, вручает молодой женщине для передачи Марии-Антуанетте длинный мемуар, в котором оправдывается перед ней.

Через несколько дней графиня приносит ответ, написанный рукой самой королевы. Та уверяет, что больше ни в чем его не винит, но рекомендует соблюдать сдержанность. Роган благодарит запиской и, опять же при посредничестве госпожи де Ламотт, между Марией-Антуанеттой и великим раздатчиком милостыни якобы завязывается переписка.

Графиня, которой в Версале не удалось попасть дальше прихожей Мадам и которая не имела возможности ни разу поговорить с королевой, пишет королевские письма сама, потом показывает их Рето де Виллету, бывшему жандарму, своему секретарю и любовнику, который так же преуспел в искусстве любви, как и в разного рода мошенничествах.

А кардинал тем временем, желая вымолить прощение, требует встречи с Марией-Антуанеттой, которая в этом ему по-прежнему отказывает. Наконец госпожа де Ламотт решает, что ее протеже достаточно помариновался. Она нашла в Пале-Рояле некую девицу Ле Ге, именуемую баронессой д’Олива, уличную девку, которая похожа на королеву. За плату девица соглашается сыграть главную, но пассивную роль в комедии, смысл которой ей непонятен. Госпожа де Ламотт информирует кардинала, что Мария-Антуанетта согласна встретиться с ним 24 июля, в одиннадцать вечера, но не в Версальском замке, а в окружающей его роще.

Рогана не удивляют ни время, ни место, вся эта таинственность его увлекает и укрепляет в надежде, что королева желает составить его богатство и счастье. Графиня, ее муж и Рето де Виллет построили сцену со знанием дела. Баронесса д’Олива одета в белые платье и шаль, причесана, как королева. Ее тщательно проинструктировали и поставили в тени деревьев…

В назначенный час кардинал в темном рединготе и в шляпе с опущенными полями является на свидание. Он замечает в темноте фигуру в белом. Королева! Весь дрожа, он подходит к ней и падает на колени. Псевдо-Мария-Антуанетта протянула ему розу и прошептала: «Вы знаете, что это значит…»

И вдруг чей-то крик: «Сюда идут Мадам и графиня д’Артуа!» «Быстрей! Быстрей!» – торопит госпожа де Ламотт, увлекая принца, и все актеры растворяются в ночи.

Держащий розу в зубах кардинал никогда еще не был так близок к райскому блаженству. Он уже видит себя в фаворе у Марии-Антуанетты, членом Королевского совета, первым министром, вершителем судеб Франции. Он и не догадывается, что один из людей его окружения, которому он слепо верит, действует заодно с госпожой де Ламотт. Это некий Жозеф Бальзамо, называющий себя Калиостро, франкмасон, чудотворец, маг, фокусник; он прочитал на кофейной гуще, картах и звездах знаки, предвещающие скорый и полный триумф великого раздатчика милостыни.

Тем временем графиня решает, что настал момент пожинать плоды своей изобретательности и своих трудов. Рето вновь берется за перо, и в один прекрасный день кардинал получает письмо, в котором Мария-Антуанетта просит его одолжить ей шестьдесят тысяч ливров. Несколько месяцев спустя новая просьба, уже на сто тысяч ливров, которые, как и в предыдущий раз, должны быть переданы через госпожу де Ламотт. Роган, которому известны финансовые затруднения Марии-Антуанетты, с восторогом дает эти деньги, которые должны принести ему милости и конкретные выгоды от государыни.

В шкатулку супругов де Ламотт льется веселый каскад экю. Теперь они покупают дома, держат открытый стол и разъезжают в карете. Их внезапное богатство и роскошь производят сенсацию; своими доверительными рассказами они ловко поддерживают слух о своем большом фаворе у королевы.

Бёмер и Бассанж, ищущие любую возможность, чтобы помочь себе, решают воспользоваться этим кредитом доверия госпожи де Ламотт и просить ее использовать свое влияние, чтобы уговорить Марию-Антуанетту приобрести разорительное для них колье.

Графиня просит показать ей украшение, осматривает его, обещает свою помощь и оставляет ювелиров в состоянии дрожи от волнения и надежды. Она уже придумала гениальный способ использовать доверчивость принца де Рогана, которая, кажется, не имеет границ.

И вот Рето снова за работой. На голубой бумаге с виньетками и золотыми обрезами, уже столько раз успешно служившей ему, он, даже не пытаясь изменить почерк, составляет письмо для кардинала. В этом совершенно конфиденциальном послании Мария-Антуанетта делится с Роганом своим жгучим желанием купить, без ведома мужа, колье, которое Бёмер и Бассанж намереваются разобрать, и просит его, из дружбы к ней, провести переговоры по этому делу.

Принц, который, как и все, знает о любви королевы к бриллиантам, находит ее просьбу совершенно естественной. Еще одно маленькое усилие, и всем его неприятностям придет конец.

Он вступает в контакт с Бёмером и Бассанжем. Обнадеженные статусом кардинала, ювелиры готовы на все условия. Разве не видели они писем, подписанных Марией-Антуанеттой Французской, позволяющих великому раздатчику милостыни действовать от имени королевы?

1 февраля заключается сделка купли-продажи, и колье передается графине, которая должна будет отнести его королеве. Через несколько дней Рето де Виллет и господин де Ламотт выезжают в Лондон продавать бесценное украшение по частям.

Теперь главное – выиграть время и успокоить ювелиров и кардинала, который находит странным, что Мария-Антуанетта не носит приобретенное колье. Поначалу госпоже де Ламотт это успешно удается, но время идет, приближается срок первого платежа, и вот мошенничество раскрыто.

Дело вызывает жгучий интерес двора, Парижа, всей Франции, но очень скоро оно приобретает оборот, не предвиденный ни королем, ни королевой. Неслыханно! Король посмел отправить в Бастилию, словно мелкого воришку без роду и племени, принца Луи де Рогана, великого раздатчика милостыни Франции, кардинала, епископа Страсбурского, члена Французской академии, директора Сорбонны, аббата Шэз-Дьё и иных мест! Могущественный клан Роган-Гемене облачается в траур и взывает о помощи. Тут же на крики слетаются Конде, Субизы, Ноайи и д’Эгийоны. Принцы крови ходатайствуют в пользу обвиняемого; дворянство, видя, что задеты его честь и привилегии, солидаризируется с арестованным; духовенство протестует против оскорбления, нанесенного католической церкви, князя которой собираются предать светскому суду. Короля осуждают даже в его собственной семье: тетушки и Месье. Герцог Шартрский, ставший после смерти отца герцогом Орлеанским, возглавляет компанию.

Умело обработанный народ очень скоро начинает видеть в Рогане единственную жертву этой темной махинации. По его мнению, ее задумала Мария-Антуанетта, которой вечно не хватает денег, а теперь, видя, что разоблачена, она бесстыдно валит вину на своего сообщника. Разве не вышвырнула она за один только год двести пятьдесят тысяч ливров на свои туалеты? Разве постройка яхты, на которой она всего лишь раз поплавала в Фонтенбло, не стоила шестидесяти тысяч ливров?

Памфлетисты натачивают перья, сочинители песенок придумывают самые острые стишки. Мария-Антуанетта беременна в четвертый раз – разве это не доказательство того, что наивному кардиналу заранее заплатили за его труды и тяготы? По курьезному совпадению, на золотых луи, отчеканенных в этом году на страсбурском монетном дворе, голова Людовика XVI оказывается украшенной деталями, которые обычно встречаются лишь на головах жвачных.

Кардинал сидит в тюрьме с комфортом. В Бастилии ему выделили двойные апартаменты и трех слуг, он принимает гостей и пьет с ними шампанское, к смущению своих обвинителей. Следствие топчется на месте, а сторонники великого раздатчика милостыни не жалеют ни сил, ни денег на подкуп судей. Некоторые знатные дамы без колебаний готовы для торжества правого дела пожертвовать своей добродетелью. Тот или иной советник, сурово отвергающий взятки и «подарки», не может устоять перед цветущей грудью и сдается опытным в сладострастии губам.

Наконец, после девяти месяцев ожидания и многочисленных бурных заседаний, вынесен приговор – госпожа де Ламотт приговорена к публичному битью кнутом, клеймению раскаленным железом и пожизненному заточению в Сальпетриер. Ее муж заочно приговорен к галерам (пожизненно), Рето де Виллет к изгнанию; баронесса д’Олива и Калиостро оправданы; что же касается принца де Рогана, парламент снимает с него все обвинения.

Десять тысяч человек аплодируют этому оправданию, и, когда кардинал выходит из Бастилии, зеваки провозглашают здравицы в его честь, а рыночные торговки готовы нести его на руках.

Престиж королевской власти растоптан, в доверии к ней пробита брешь. Народ с радостью ухватился за чудовищное обвинение как за повод вывалять в грязи Австриячку[49], которую считает виновной во всех своих бедах.

Королева с яростью в сердце вынуждена присутствовать при триумфе своего личного врага. И что с того, что король лишил великого раздатчика милостыни всех наград, всех должностей и сослал в его аббатство Шэз-Дьё! Она, глотая слезы, переживает величайшее унижение.

Подойдя к завершению срока беременности, которая ее утомляет, выматывает, огорчает, Мария-Антуанетта констатирует, что вокруг нее образовалась пустота. В этой битве ее покинули даже Водрёй и госпожа де Полиньяк. Она ищет поддержку, сердце, с которым можно разделить свою боль; и есть только одно, дающее ей убежище, верную и понимающую привязанность. Это сердце Ферзена…

Глава XVIII. Любовь

Они долго скакали рядом, он на рыжем коне, она, сидя по-мужски, на любимом сером. Синие бархатные кюлоты обтягивали ее длинные ноги, темный редингот с золотыми пуговицами облегал стройную фигуру, покачивавшуюся в такт бегу лошади.

Осенний лес рыжел и открывал перед ними свои бесконечные тропинки, чередуя тень и свет. Они ехали, соединенные молчанием лучше, чем словами. Время от времени она поворачивала голову, увенчанную треуголкой с белыми и черными перьями, и улыбалась ему. Время от времени она останавливала коня, отпускала поводья и откидывалась назад, поднимая к небу раскрасневшееся на свежем воздухе лицо; он принимал ее в свои объятия, и их губы соединялись под шелковое шуршание падающей на землю листвы.

Он ненадолго прижимал ее к себе, и она закрывала глаза, ожидая чуда. Красавец всадник сейчас схватит ее, как добычу, и увезет на огромном коне, как в легендах, из ее страны в новый свободный мир, где не будет ни короля, ни королевы и где они смогут без помех любить друг друга. Она прижалась бы к нему, как маленькая девочка, они стали бы одним целым под темным плащом, наступила бы ночь, а конь все несся без устали, прошел бы еще один день, еще одна ночь, а они бы все скакали, и вот в одно розовое утро, сквозь нежную березовую и ольховую листву, они увидели бы восход зари, которая была бы не такой яркой, как их соединенные взгляды…

В час заката они остановились на Медонских холмах. У их ног блестела ленточкой Сена, удерживавшая их в плену. Надо было возвращаться. Они повернули к Версалю и Трианону…

Сейчас, одетая в светлое муслиновое платье, оставлявшее открытыми шею и руки, она пришла в малый будуар, где он ждал ее. На столе была приготовлена легкая закуска: цыпленок, печенье, шампанское. Собака, совершенно белый шпиц, присланный им ей из Швеции, дремала возле них на ковре.

– Мы одни, – сказала она, – здесь только привратник и преданная мне горничная; король охотится в Сент-Юбере.

Ферзен понял. Вечер и ночь принадлежали им. Они смогут собрать и насладиться всеми прекрасными плодами каждой минуты этих часов, что хитростью вырвали у своей официальной жизни.

Он лег у ее ног и положил голову на ее колени. Она осторожно провела пальцами по волосам молодого человека.

– Аксель, – сказала она, – вы даже не представляете, как я вас люблю…

Он закрыл глаза, как будто чтобы лучше слышать звучание ее слов.

– Дорогая, – прошептал он, – скажите, что я сделал, чтобы заслужить такое счастье?

Она улыбнулась, на мгновение задумалась и ответила просто:

– Вы единственный, кто никогда и ни о чем меня не попросил.

– Как бы я посмел, получив от вас самый прекрасный дар, на который мужчина мог когда-либо надеяться?

Она тряхнула головой и с нежным упрямством продолжила свою тайную мысль:

– Нет, что бы ни случилось, мое сердце всегда останется в долгу у вашего.

Она говорила прямо, без уловок. Действительно, именно Ферзен дал ей то, чего не мог предложить ни один мужчина: понимающую нежность, чистую и бескорыстную. Она была уверена, что ей принадлежит в нем лучшее, и с гордостью думала, что, хотя не может встречаться с ним с частотой и безудержностью любовницы, которая сама выбирает часы встреч, ни одна другая женщина не имеет для него значения.

Он поднялся, сел рядом с ней, и они начали тихий разговор. Придворные интриги, дела королевства не существовали для них в этот благословенный час. Он уносил далеко от Версаля и Франции, как будто затем, чтобы полнее принадлежать ей. Он рассказывал ей о своей родине, Софи, своей сестре, доброй и нежной душе, о своем отце, человеке строгом, но добром, о замке Лёвстад, где родился.

– Когда долго идешь по темным лесам, – рассказывал он, – он возникает внезапно, одинокий и черный, на берегу зеленого озера… В нем живет русалка, но я ее никогда не видел, потому что она показывается лишь тем, кто любил и был любим… Друг мой, однажды я, возможно, отвезу вас туда…

Она наклонилась к нему, взяла его голову руками и приблизила свое лицо к его.

– Посмотрите на меня, Аксель… Небо и вода вашей родины остаются в ваших глазах, они как озеро, в котором отражается ваш замок, то голубые, то зеленые, они меняются в зависимости от времени суток, освещения и облаков… Не двигайтесь, если легенда верна, я увижу озерную фею…

И действительно, в глубине глаз постепенно стало вырисовываться маленькое изображение, ее собственное.

– Я ее вижу, – сказала она, – кажется, она похожа на меня.

Тогда он улыбнулся, гордый и счастливый тем, что носит ее в себе, неразрывно связанную с его жизнью.

Теперь ночь сообщнически окутывала их. Они больше не разговаривали, потому что любовники обладают даром понимать друг друга без слов и используют лишь язык поцелуев и ласк. Мечта о невозможном бегстве сблизила их еще больше. Мысленно она раздевала его, и он представал перед ней в облике героя из нордических сказаний, который унесет ее на своих сильных руках в небеса, где вечная весна.

Прерывисто дыша, закрыв глаза, она расслабилась. Его губы и пальцы чувствовали трепетание ее груди, он ощущал на затылке усиливавшееся тепло ее голых рук, а на плечах давление нетерпеливых пальцев. Он угадал, что в прекрасном теле, отдававшемся ему, поднимается волна желания, сорвал ее цветок с губ, ставших вдруг мягче, покорнее и в то же время требовательнее, как только они прижались к его губам.

Стон сообщил ему, что момент настал. Одним рывком он поднял молодую женщину. С дикой жадностью она прижалась к нему, как если бы сила их объятий могла вернуть потерянные ими для любви годы.

– Аксель, – прошептала она, – я люблю тебя… в радости и в горе… тебя одного, до самой смерти!

Глава XIX. Тучи собираются

Финансовая система, предложенная Калонном, чуда не совершила. Ненавидимый народом, проклинаемый Ассамблеей нотаблей, которую сам же посоветовал созвать, дезавуированный Советом и самим королем, министр вынужден был подать в отставку и отправиться в изгнание.

На его место претендуют двое: Неккер и архиепископ Тулузский Ломени де Бриенн; но Людовик XVI испытывает по отношению к обоим одинаковое отвращение.

– Я не желаю ни женевского банкира, ни тулузского попа! – сказал он.

Однако своего слова еще не сказала Мария-Антуанетта. Пусть архиепископ Тулузский очень умеренно верит в Бога, пусть любит женщин и развеселую жизнь, он слывет орлом в финансовых вопросах. Аббат де Вермон пылко проталкивает его на должность, граф де Мерси считает единственным человеком, способным навести в королевстве порядок. Сам Иосиф II испытывает к нему большое уважение. Для королевы этого больше чем достаточно, чтобы составить собственное мнение. Бриенн становится ее человеком, и 1 мая 1787 года Людовик XVI назначает его главой Финансового совета.

Мария-Антуанетта считает, что спасла страну. Она хвастается своим выбором, желает, чтобы вся Франция знала, какое участие она приняла в назначении нового министра.

Но вот Бриенн берется за дело, и скоро всем становится понятно, что этот орел, когда на него взглянешь вблизи, всего лишь индюк. Он распускает Ассамблею нотаблей и, за неимением лучшего, возобновляет, несколько их изменив, проекты Калонна, которые представляет на рассмотрение парламента.

Со времени дела о колье парламент осознал свою силу и чувствует способность побороться с королевской властью. Увлеченный в большинстве своем идеями Дидро, Руссо и Вольтера, он позиционирует себя защитником свободы. Некоторые советники, такие как д’Эпремениль, Фрето, Дюпор и Сабатье, организовывают сопротивление; и, когда Бриенн представляет эдикт, вводящий новый земельный налог, ассамблея отказывается его регистрировать и заявляет, что одни лишь Генеральные штаты могут дать королю субсидии, необходимость которых будет доказана.

Завязывается борьба. Сосланный в Труа в начале августа, парламент вскоре возвращен и въезжает в Париж под ликующие крики толпы. Но огонь уже зажжен, и дыхание сотен мятежных ртов раздувает его. То слабый, то грубый, Людовик XVI громоздит ошибку на ошибку. Он упорствует в требовании зарегистрировать новые эдикты, но советники не сдаются. И вот они получают неожиданную поддержку. Герцог Орлеанский объявляет процедуру незаконной. Король в бешенстве приказывает арестовать аббата Сабатье и Фрето и одновременно высылает в Виллер-Котре своего обнаглевшего родственника, который по этому случаю приобретает имидж гонимого героя…

Год 1787-й заканчивается в политических баталиях, в которых в смертельной схватке лицом к лицу сошлись королевская власть и древнейший институт монархии, а народ собирается вокруг противников, подбадривает того, кому симпатизирует, считает удары, ворчит, грозит и готовится тоже выйти на арену.

Однако Мария-Антуанетта не беспокоится. Это возбуждение не может не быть скоротечным; самое большее, чего стоит опасаться двору, – это повторение смут Фронды, но разве после них трон не стал еще прочнее?

Она интересуется печальной судьбой герцога Орлеанского, который в Виллер-Котре страдает вдали от госпожи де Бюффон, своей любовницы. Испытав на себе, как жестоки любовные муки, она вмешивается в пользу герцога, который получает дозволение перебраться в Ренси, поближе к своей красавице.

Любая благоприятная для нее мелочь приводит ее в радость. В одно декабрьское утро госпожа де Полиньяк застает ее радостно резвящейся и спрашивает причину такого настроения.

– Как, моя милая, – восклицает она, – вы еще не слышали эту новость? Мадам Луиза, добрая тетушка короля, только что умерла в монастыре кармелиток в Сен-Дени, и последними словами этой благочестивой женщины, как говорят, были: «В рай, скорей, галопом!», как будто она приказывала кучеру своей кареты отвезти ее в Оперу.

Мария-Антуанетта и Людовик XVI, второй подстрекаемый первой, решили покончить с парламентом, нанесшим им поражение. Они планируют повторить по отношению к дерзкому собранию силовой прием, так хорошо удавшийся Мопу семнадцатью годами ранее.

Но д’Эрмениль раскрывает заговор, предупреждает коллег и все высшие суды Франции. В каждой провинции организуется оппозиция; народ выходит на улицы и подбадривает ее, призывая сопротивляться королевскому угнетению. В Бретани, Провансе, Лангедоке вспыхивают беспорядки. Шестьсот депутатов, собравшихся в замке Визий, возле Гренобля, издают воззвание, призывая не платить налоги до тех пор, пока не будут созваны Генеральные штаты. Высший податной суд также требует их созыва, и ассамблея духовенства говорит о необходимости данного шага.

Перед таким единодушием король и Бриенн капитулируют и 8 августа 1788 года объявляют, что Генеральные штаты соберутся в мае следующего года. Всякое доверие и уважение к Бриенну потеряны. В то время как он призывает к экономии, а государственная казна пуста, он назначает родственников на теплые местечки, а для себя добивается передачи аббатства и архиепископства Санского, а также дара в девятьсот тысяч ливров для погашения своих долгов.

Это уже слишком. Объявление о завуалированном банкротстве ускоряет его падение. 25 августа 1788 года он вынужден подать в отставку, но в качестве утешительного приза получает кардинальскую шапку. Неккер, заменивший его, найдет в казне всего четыреста тысяч франков.

Поначалу Мария-Антуанетта отнеслась к идее созыва Генеральных штатов враждебно, поскольку у нее вызывало неприязнь все, что могло умалить власть и достоинство короны. Именно в этот момент Ферзен, чьи бескорыстные советы, внушаемые одной любовью, так нужны ей, находится вдали от нее. Ему пришлось покинуть ее в июле: Густав III отозвал его в Швецию, которая воюет в Финляндии с Россией.

Подвергаясь давлению со всех сторон, королева позволяет своему окружению уговорить себя. Да и чего опасаться от сборища этих разорившихся дворянчиков, неимущих кюре, нищих адвокатов, прокуроров, врачей и нотариусов? В случае необходимости их можно просто разогнать, и, как говорит Водрёй:

– Дайте мне хлыст или палку, и я задам этой сволочи хорошую трепку! Эй, бродяги, разойдись! Эй, мужичье, еще хотите?.. И всё!

Мария-Антуанетта сейчас испытывает большую, чем когда бы то ни было, потребность в поддержке и любви. Она испытала горе как мать: ее младшая дочь, Софи-Беатрикс, умерла в июне 1787 года в возрасте одиннадцати месяцев. В это же самое время ее самолюбие государыни жестоко уязвлено. Парижане, которые в бытность ее дофиной и молодой королевой встречали ее радостными возгласами, больше не желают ее видеть, даже на портретах. Уже в 1783 году публика возмутилась тем, что Австриячка посмела дать себя запечатлеть в легком муслиновом платье, в котором усмотрели сходство с ночной сорочкой, а в 1787-м пришлось отказаться от выставления на Салоне картины, на которой госпожа Виже-Лебрен запечатлела ее в окружении детей. Едва повесили пустую раму, как толпа собралась и начала осыпать Мадам Дефицит проклятиями.

Общественное мнение, зная ее роль в делах, возлагает на нее ответственность за ошибки Калонна и алчность Бриенна. Ее обвиняют в расхищении казны, в том, что она ежегодно отправляет миллионы своему брату Иосифу II. Ярость памфлетов, направленных против нее, удваивается, их находят повсюду; список ее любовников удлиняется. Она улыбнулась мужчине? Так она с ним спит! Любезна с женщиной? Эти любезности – проявление противоестественных наклонностей. Госпожа де Ламотт, бежавшая из Сальпетриера и обосновавшаяся в Лондоне, публикует там «Мемуары», в которых ложь перемешана с подлинными фактами, что придает всему сочинению правдивый вид. Ее сравнивают с Мессалиной, Фредегондой и Изабеллой Баварской; карикатуристы изображают ее в непристойных и похотливых позах. Ее освистывают в Опере; однажды вечером, в Комеди Франсез, весь зал разражается овациями при этих словах из «Аталии», применяя их к ней: «Расстрой замыслы этой жестокой королевы…»

Плебс в предместьях, который видит в ней виновницу всех бед, ненавидит ее; завидующие горожанки проклинают. Ярость парижан достигает такого накала, что начальник полиции вынужден передать королеве, что с ее стороны было бы неосторожно появляться в столице. Она закрывается в Трианоне и больше оттуда не выходит. Тем не менее она отказывается верить в то, что короне грозит опасность из-за того, что кучка оборванцев горланит на улицах. Кто посмеет напасть на трон, являющийся воплощением воли Божьей?

– Это всего лишь кваканье лягушек, – заявляет она.

И вот уже при дворе, даже в собственном окружении, обязанном ей всем, Мария-Антуанетта обнаруживает дезертиров. Из всех реформ, предложенных Бриенном, народ благосклонно встретил лишь одну: экономия и сокращение домов короля и королевы. Сокращается личный состав телохранителей и жандармов, шеволежеров и привратной стражи, конная почта, ведающая и транспортным сообщением между городами, объединяется со службой обычной доставки корреспонденции, большая конюшня с малой. Людовик XVI решает продать свои замки Ла-Мюэт и Шуази, он упраздняет службу соколиной охоты, охоты на волков и вепря.

Но эти мероприятия фатальны для большого числа придворных. Герцог де Куаньи теряет свою должность первого конюшего, герцог де Полиньяк – генерального директора конной почты, Водрёй – главного сокольничего. Сотни служащих низшего ранга кричат, что их ограбили. «В этой стране больше ни в чем нельзя быть уверенным, – заявляет Безенваль. – Можно подумать, что находишься в Турции».

Все вчерашние протеже, вмиг лишившиеся теплых мест, пополняют толпу тех, кого на протяжении восемнадцати лет Мария-Антуанетта унижала, обделяла и удаляла от себя неловким и скандальным распределением милостей среди людей, не имеющих никаких заслуг. Что бы ни случилось, Роганы, Субизы, Эгийоны и Ноайи никогда не смогут полностью забыть старые обиды.

Даже королевская семья разделена соперничеством честолюбий и мелочными личными счетами. Принц де Конде не забыл, как Мария-Антуанетта воспротивилась его назначению на должность главного начальника артиллерии и отказалась принять его любовницу, госпожу де Монако; а за Конде, разделяя его досаду, группируются другие Бурбоны – Конти и все их приверженцы.

Тетушки, со своей стороны, никогда не простили королеве того, что она отстранила их от государственных дел, и теперь с мстительной радостью наблюдают за падением популярности племянницы. Они даже тайком способствуют этому падению, действуя заодно с Месье, который, распространяя памфлеты и вдохновляя авторов эпиграмм, осторожно подливает масла в огонь в надежде, что пожар очистит трон и вознесет на престол его самого.

Но самый опасный враг королевы – это герцог Орлеанский, первый принц крови. Впрочем, он предложил Марии-Антуанетте мир, условием которого стал бы брак его сына с Мадам Руаяль, но мать отказалась выдавать дочь за сына человека, которого ненавидит.

С этого момента между ними завязывается борьба не на жизнь, а на смерть. Обосновавшись в Пале-Рояле, чтобы, как он говорит, жить среди любимого им народа, герцог становится во главе оппозиции. Открыто исповедуя принципы либерализма, он льстит общественному мнению, не упускает случая навредить репутации короля и королевы, а в награду получает восторженные крики парижан, видящих в нем своего защитника.

Все эти легкомысленные аристократы, все эти привилегированные враги режима запустили машину, которой они вскоре не смогут ни управлять, ни остановить. Идеи свободы, справедливости и социального равенства, посеянные философами, взросли на навозе нищеты; они поднялись, упрямые, глубоко укоренившиеся, многочисленные, бросая вызов желающим их вырвать рукам. Уже больше века народ не ест досыта; голод многих поколений бурчит в его животе, кричит в его горле; завтра он вложит оружие в его руку, даст смелость и дерзость отчаяния и, ни в грош не ценя жизнь, которую и жить-то не стоит, заставит рискнуть всем ради куска хлеба…

И все же кто бы мог подумать, что огромный королевский корабль, который, гордо подняв флаг, на протяжении прошлых веков успешно справился со столькими бурями, скоро пойдет ко дну? Посмотрите на него! Вот он, еще величественный, излучающий свет и роскошь; кажется, что ему хватит и парусов, и прочности корпуса; но крысы уже прогрызли днище трюма, подводная часть корпуса прогнила и трещит каждый раз, когда начинается шторм. Штурмана нет, к штурвалу прорываются какие-то случайные люди, а наиболее проницательные члены экипажа уже собираются бежать. На разукрашенной палубе еще поют и танцуют, Людовик XVI и королева ничего не видят, ничего не слышат. Если бы ей сказали, что крушение корабля совсем близко, Мария-Антуанетта только улыбнулась бы.

Часть третья. Путь на эшафот

Глава I. Взятие Бастилии

Под грохот барабанов и звуки труб военных оркестров, под колокольный звон и пение церковных хоров торжественная процессия депутатов Генеральных штатов шла по улицам Версаля между двумя рядами французской и швейцарской гвардии.

Бесчисленная толпа собралась, чтобы приветствовать представителей третьего сословия. «Виваты» удвоились, когда проходила делегация Дофинэ и герцог Орлеанский занял место среди депутатов от своего бальяжа. Когда появилась Мария-Антуанетта, печальная, со сжатыми губами, ее встретили громкие крики:

– Да здравствует герцог Орлеанский!

Оскорбленная этим криком, радовавшим ее врага, она побледнела, пошатнулась и едва не упала в обморок.

На следующий день, 5 мая 1789 года, в зале Малых забав состоялось торжественное открытие Генеральных штатов. При появлении Людовика XVI весь зал поднялся и закричал: «Да здравствует король!» Когда королева, в короне с бриллиантами, в фиолетовом платье с расшитой серебром юбкой, в свою очередь вошла в зал, ее встретило ледяное молчание…

Казалось, что против Марии-Антуанетты не только люди, но и предметы. Вокруг нее множились зловещие предзнаменования.

Однажды вечером, когда она сидела за туалетным столиком, разом погасли три свечи. Она схватила за руку госпожу Кампан.

– Смотрите, – испуганно сказала она, – если и четвертая погаснет, со мной случится несчастье…

Четвертая свеча погасла, и, как бы подтверждая это мистическое предупреждение, 4 июня в Медоне умер дофин. Уже несколько месяцев этот рахитичный и уродливый ребенок влачил там жалкое существование, скрываемый от людей, как позор короны.

Однако от материнского горя Марию-Антуанетту отвлекли ускорившиеся политические события. 17 июня, устав ждать инициативы правительства, третье сословие объявило себя Национальным собранием. Король, подстрекаемый королевой и привилегированными сословиями, наконец решил действовать. Он объявил королевское заседание и, дабы помешать депутатам вести дебаты, приказал закрыть зал Малых забав.

Но третье сословие, усилившееся за счет ста сорока девяти депутатов от духовенства, приняло вызов, собралось в Зале для игры в мяч и, под председательством Байи, дало клятву не расходиться, пока не даст стране конституцию.

Королевское заседание, поначалу назначенное на 22 июня, состоялось 23-го, на фоне внушительного сосредоточения военных сил. После речи, властный тон которой оскорбил чувства народных представителей, Людовик XVI повелел депутатам разделиться и заседать посословно. Духовенство и дворянство подчинились, но третье сословие отказалось освободить зал; а когда маркиз де Дрё-Брезе явился повторить королевский приказ, граф де Мирабо, депутат от Экса, выступил вперед и бросил в лицо обер-церемониймейстеру:

– Ступайте и передайте тем, кто вас послал, что мы находимся здесь по воле народа и уйдем, только подчиняясь силе штыков.

Дрё-Брезе передал эти горделивые слова Людовику XVI, который только пожал плечами:

– Если они хотят остаться, ну что ж! Черт с ними, пусть остаются!

Почувствовав свою силу после этой победы, третье сословие навязало свою волю двору. Духовенство уже примкнуло к нему, и вот теперь присоединились сорок шесть депутатов от дворянства во главе с герцогом Орлеанским. Импульс дан, все три сословия соединились, и Ассамблея, с одобрения короля, принимает название Национального конституционного собрания.

Однако двор лишь притворился, что смирился с поражением, чтобы лучше подготовиться к реваншу. Мария-Антуанетта, граф д’Артуа, семейство Конде и Полиньяки побуждают короля к сопротивлению. Он отдает иностранным полкам, чья верность еще не поколеблена, приказ сосредоточиться в окрестностях столицы. Маршал де Бройль будет командовать в Версале, а Безенваль в Париже.

Не дожидаясь прибытия всех этих войск, которые должны дополнить уже имеющиеся, двор решается начать контрреволюционное наступление. 11 июля Неккер, пользующийся доверием народа, рантье и буржуазии, отправлен в отставку и сформировано правительство войны во главе с бароном де Бретёйем и Бройлем.

Как только об этом узнали в Париже, Биржа рухнула, народ пришел в возбуждение, а французская гвардия взбунтовалась и перешла на его сторону. В Пале-Рояле ораторы, вроде Камиля Демулена, призывали безработных и голодных из предместий на защиту революции и предавали публичному поношению имена Марии-Антуанетты и графа д’Артуа, которые изгнали Неккера.

Народ с триумфом носил бюсты министра и герцога Орлеанского, атаковал и оттеснял войска принца де Ламбеска и Безенваля, разграбил дом лазаристов, освободил заключенных из Сент-Пелажи, построил баррикады и стал хозяином улиц.

Утром 14 июля он направился к Дому инвалидов, захватил там 28 000 ружей и 20 пушек и двинулся на Бастилию, которую взял штурмом, перерезал горло ее губернатору и открыл камеры.

Известие о победоносном восстании повергло двор в ужас. Всех придворных охватила паника. Каждый дрожал за свою жизнь. По Пале-Роялю гуляли списки, в которых самым знатным головам обещали топор и плаху. На первых местах стояли имена графа д’Артуа и госпожи де Полиньяк. Госпожа Кампан рассказывала, что слышала, как одна женщина под вуалью сказала: «Герцогиня еще в Версале; она как крот – роет под землей, но мы сумеем выковырнуть ее мотыгами».

Король встревожен за брата, королева за подругу. Они их умоляют уехать, потом приказывают. Мария-Антуанетта собирает для своей фаворитки все деньги, которые нашла во дворце, и в ночь с 16 на 17 июля граф д’Артуа, принц де Конде, герцог де Бурбон и герцог д’Ангьен бегут в Бельгию. Полиньяки и Водрёй бегут в Швейцарию, герцогине поручено передать Неккеру, уехавшему в Базель, что король вновь призывает его.

По настояниям Марии-Антуанетты Людовик XVI тоже задумывается о бегстве. План прост. Он поедет в Мец, под защиту войск, и вернется во главе их, чтобы покарать мятежников. Королева сожгла свои бумаги и сложила бриллианты в шкатулку. Но король, который никогда не был способен принимать самостоятельные решения, вынес этот план на обсуждение Совета, который его не одобрил. Вместо бегства король отправится в Париж, где его присутствия будет достаточно, чтобы успокоить разгоряченные головы.

17 июля он в качестве побежденного отправляется сдаваться на милость победителя. На городской заставе Байи вручает ему городские ключи. В ратуше, пройдя под сводом из скрещенных шпаг, он получает новую трехцветную кокарду – белую с цветами города красным и синим, цепляет ее на шляпу, бормочет несколько фраз, в которых изъясняется в любви к парижанам, появляется в окне и получает несколько здравиц в качестве награды за покорность.

В девять часов вечера он возвращается в Версаль, где Мария-Антуанетта уже отчаялась его увидеть, уверенная, что Лафайет, назначенный командиром городского ополчения, удержал его пленником и с ним случилось самое худшее. В момент паники она уже подумывала бежать с дофином в Валансьен, где расквартирован полк Ферзена, потом, отказавшись от этого замысла, решила, в случае несчастья, просить убежища и защиты у Собрания.

Но вот он здесь, спокойный, добродушный, проголодавшийся от волнений и поездки и теперь требующий ужин. Будучи добрым человеком, он довольно потирает руки при мысли, что по его приказу не было пролито ни единой капли крови.

Пока в Париже революционная власть оформляется, создавая Коммуну и Национальную гвардию, восстание распространяется на провинции. Все старые обиды пробуждаются, согнутые многовековым угнетением спины распрямляются. Крестьяне осаждают, разрушают и поджигают замки, бросают в огонь книги с перечнем их повинностей и грабят монастыри. Дворяне, монахи и аббаты устремляются за границу.

Собрание продолжает свою работу. В ночь с 4 августа оно отменяет феодальные права и все привилегии; чуть позже оно принимает Декларацию прав человека и гражданина. Но ни возвращение Неккера, ни эти победы, одержанные над старым режимом, не успокаивают возбуждение парижан. Они возмущены тем, что король может своим вето до бесконечности задерживать осуществление принятых законов. Камиль Демулен, собрав пятнадцать тысяч человек, направляется в Версаль, чтобы привезти в Париж короля и заточить в тюрьму королеву.

Двор чувствует свою слабость, над ним веет панический ветер. В его распоряжении всего несколько швейцарцев и телохранителей, которых явно недостаточно для того, чтобы защитить его. Кроме того, национальная гвардия Версаля ненадежна. Людовик XVI наконец решается вызвать Фландрский полк, верность и дисциплинированность которого ему хорошо известны.

23 сентября полк прибывает в Версаль. Чтобы отметить встречу, телохранители решают устроить для его офицеров банкет, на который также приглашены егеря, лотарингские драгуны и офицеры швейцарцев. Король предоставляет в распоряжение участников пирушки Оперный зал. В нем поставлено двести десять кувертов. Участники садятся за стол, едят, пьют, умы распаляются, подстегиваемые грубоватыми армейскими шутками.

За десертом в ложе появляется королевская семья; присутствующие встают, приветствуют ее криками и просят спуститься к ним. Король и королева исполняют эту просьбу. Мария-Антуанетта, держа за руку дофина, обходит зал. Офицеры выхватывают свои шпаги и клянутся защищать их до смерти. Оркестр Фландрского полка играет арию «О, Ричард, мой король! Весь мир тебя покинул…».

Внезапно один из офицеров кричит:

– Долой разноцветные кокарды! Пусть каждый возьмет черную, она правильная!

Тотчас же трехцветные кокарды летят на пол, их топчут ногами и заменяют на черную, австрийскую, кокарду королевы.

А Мария-Антуанетта, счастливая, успокоившаяся, улыбается, со слезами на глазах, среди виватов.

Но одна версальская газета пронюхала об этом святотатстве. Новость доходит до Парижа и вызывает там оцепенение, а затем взрыв ярости. Секции непрерывно заседают, особой активностью отличаются кордильеры. Марат в своей газете «Друг народа» гремит громче труб Страшного суда. Газеты действуют на собравшиеся толпы, словно языки пламени. Они разоблачают контрреволюционный заговор, затеянный Австриячкой, предъявляют сто доказательств измены короля и королевы. Людовик XVI не отказался издать декреты лишь для того, чтобы выиграть время, подготовить свой побег в Мец, а там обдумать скорейшее истребление патриотов. И все эти козни показывают, что вдохновительница их – мерзавка Мария-Антуанетта.

Также с мельчайшими деталями, вызывающими негодование, описывается банкет, на котором обжиралась до отвала сотня офицеров. Их изображают пирующими, бьющими бутылки, валяющимися пьяными под столом. Народ, месяцами живущий впроголодь, очень восприимчив к подобным скандалам. За жарким летом, которое сожгло весь урожай на корню, пришла зима, настолько суровая, что дети замерзали насмерть в своих колыбелях. Продовольственное снабжение городов нарушилось. Вот уже много месяцев парижане питались лишь несъедобным грубым черным хлебом. А сейчас и его нет, булочные пусты, пусты и другие магазины, молока нет даже для грудничков. Пустые животы не знают, что такое терпение, а голод обостряет злость.

И тогда возникает крик, он ширится, он летит над Версалем, словно туча, готовая разразиться молниями:

– Хлеба! Хлеба!

Глава II. Дни 5 и 6 октября

5 октября Мария-Антуанетта находится в Трианоне, сидит в гроте, когда записка господина де Сен-При сообщает ей, что парижане идут на Версаль. Она спешно возвращается в замок, где царит страшное смятение.

– Где король? – спрашивает она.

Людовик XVI охотится в Медоне. Господин де Кюбьер, главный конюший, мчится предупредить его и вернуть. Куртизаны вокруг королевы в панике. Что смогут несколько сотен телохранителей, егерей и драгун против тысяч готовых на все разбойников?

Дверь открывается: это Ферзен. Он бледен, лицо осунулось, камзол помят; все в его облике говорит о тревоге и усталости. Мария-Антуанетта устремляется к нему, ей хотелось бы броситься в его объятия, как в убежище, но комната полна людей, которые на них смотрят. Она останавливается напротив него, успокоенная, несмотря ни на что, его присутствием.

– Ах, мадам, – говорит он, – если бы вы знали! Быстро прикажите закрыть ворота, взять под охрану все входы и выходы… Они следуют за мной по пятам…

И он рассказывает то, что видел в Париже, откуда примчался сломя голову по боковым дорогам. Бунт начался утром в районе Центрального рынка. Сотни женщин собрались по звуку набата; с факелами в руках они заполнили ратушу, все круша и оскорбляя членов муниципального совета. Разграбив оружейные склады, они выступили в поход, крича: «На Версаль!» Их количество росло с каждой минутой; очень скоро их насчитывалось много тысяч. По дороге они встретили судебного пристава Майяра, отличившегося при взятии Бастилии, и потребовали его стать их предводителем. Тогда, взяв барабан, Майяр стал по главе толпы, которая, таща за собой две пушки, распевая песни и крича, взяла курс на Севр…

– Если там только женщины, – говорит королева, – мы рано беспокоимся.

Ферзен печально качает головой:

– Увы, не только они! Едва эти мегеры покинули ратушу, как взбунтовалась Национальная гвардия. Несколько гренадеров возбудили своих товарищей. «На Версаль, – кричали они, – перережем телохранителей, топтавших национальную кокарду! А потом свергнем короля…».

– А Лафайет? Что он делал? – спрашивает дрожащая королева.

– Жалкий генерал больше не управляет своими людьми, мадам. В какой-то момент он пытался их вразумить. «На фонарь!» – крикнули ему и показали веревку. Он позеленел… Я насмотрелся достаточно и уехал. Эти люди – господа положения, их решения не подлежат обсуждению. В данный момент они направляются в Версаль.

Присутствующие подавленно переглядываются.

– Что же вы мне посоветуете? – спрашивает королева.

– Бежать отсюда как можно скорее, – отвечает Ферзен. – От этого зависит ваша жизнь.

– Возможно, вы правы, – говорит Мария-Антуанетта, – но мы не можем ехать без короля, решать ему.

Тем не менее она приказывает держать кареты наготове, и все ждут в молчании, с сжимающимся сердцем, навострив уши.

– Слушайте!.. Это они!

Эти слова, полные ужаса, повторяются раз двадцать. Снаружи ветер переходит в бурю, хлещет по оконным стеклом струями дождя.

Наконец, промокший и замерзший, возвращается король. Его вводят в курс событий. Собирается Совет, начинаются прения. Неккер предлагает уступить, господин де Сен-При склоняется к тому, чтобы оказать сопротивление, он убеждает своего повелителя уехать в Нормандию, в остающуюся верной провинцию.

– Я, король, беглец?.. – шепчет Людовик XVI. – Нет, нет, кто убегает, тот проигрывает.

Как всегда, слабый и нерешительный, он не знает, что выбрать. Мария-Антуанетта торопит его и заклинает принять решение. Наконец он соглашается уехать в Рамбуйе, но тут же отменяет это свое решение. Кареты отсылают, двор остается в Версале.

Однако король приказывает организовать оборону замка. Фландрский полк выстраивается на площади, а телохранители перед Воротами министров.

И вдруг в сгущающихся вечерних сумерках где-то у горизонта возникает гул, он приближается, нарастает, усиливается. Это пришли из Парижа женщины, которых ведут Майяр и Теруань де Мерикур. Промокшие до костей, они приближаются беспорядочно, растрепанные, волосы падают на глаза. Дрожа от гнева, они потрясают ружьями, пиками и палками и выкрикивают слова ненависти к Марии-Антуанетте:

– Смерть Австриячке! Смерть шлюхе! Мы отрежем ей голову, мы вырвем ее печень, мы вытащим ее кишки и наделаем из них кокарды!

Первый визит они наносят в Национальное собрание. Чтобы успокоить их, Мунье, председатель, соглашается провести нескольких участниц похода к королю. Людовик XVI их принимает, целует самую хорошенькую, обещает им хлеб и заверяет, что подпишет декреты.

Тем временем на Оружейной площади телохранители схватились с версальским ополчением и чернью. Они дают ружейный залп, чтобы очистить подходы. Гремят выстрелы, слышны стоны, крики и шум схваток, которые завязываются и прекращаются. Людовик XVI понимает, что совершил ошибку, не уехав в Рамбуйе, но, бросив взгляд наружу, понимает, что теперь это уже невозможно.

Часы проходят во все усиливающейся тревоге. Каждую минуту количество восставших растет, их кольцо плотнее сжимается вокруг дворца, и солдаты Фландрского полка, подавляемые числом, отступают. Наконец в полночь приезжает Лафайет с тридцатью тысячами своих подчиненных. Он вплоть до Севрского моста безуспешно уговаривал их повернуть назад. На Парижском шоссе он останавливается, обращается к своему войску с речью, заставляет вновь поклясться в верности нации и королю, а затем идет с докладом к Людовику XVI.

Собравшийся вокруг короля двор ждет. Как друг или как враг пришел командующий Национальной гвардией? Он входит, высокий и стройный; его синий мундир с золотыми эполетами, его шляпа с белым пером и трехцветной кокардой блестят от дождя. Мария-Антуанетта смотрит на этого неблагодарного, на его голову с редкими волосами, покатым лбом, орлиным носом, большими глазами навыкате и тонкими губами, и ею овладевает непреодолимое отвращение к человеку, предавшему свой класс и своего государя и теперь размахивающему, точно зажженным факелом, республиканскими идеями, привезенными из Америки.

– Вот и Кромвель! – произносит кто-то, когда он проходит через «Бычий глаз».

– Месье, – парирует Лафайет, – Кромвель не пришел бы один.

Он подходит к Людовику XVI и склоняется перед ним.

– Сир, – говорит он, – я принес вам мою голову, чтобы спасти голову вашего величества. Если моя кровь должна пролиться, то пусть это будет на службе моему королю.

– Я всегда рад вас видеть, господин де Лафайет, равно как и наших добрых парижан, – добродушно отвечает Людовик XVI. – Идите и передайте им от моего имени эти мои чувства.

У всех очевидцев этой сцены вырывается вздох облегчения. Генерал говорит, что ручается за свою армию и берет на себя обеспечение безопасности двора. Король спешит принять эту пришедшую с небес помощь. Решено, что внешние двери замка будут охраняться национальными гвардейцами, а внутренние – телохранителями.

Лафайет уходит. Два часа ночи, спокойствие, кажется, восстановлено. Мария-Антуанетта собирается пройти в свои апартаменты, но ее заклинают идти к королю, где она будет в большей безопасности. Она уже готова согласиться, но тут замечает Ферзена, который, стоя рядом, не сводит с нее глаз. Если в момент опасности кто-то должен заключить ее в объятия и спасти, то только он.

– Нет, – отвечает она, – я не боюсь…

И идет в свою спальню.

А тем временем Лафайет, отдав приказы и проследив за их исполнением, уверенный, что королевской семье ничто не угрожает, отправляется спать во дворец Ноай[50]. Версаль погружается в тишину, сорок тысяч мятежников спят крепким сном. Национальные гвардейцы расположились по казармам, церквям и частным домам. Женщины, пьяные от усталости и вина, повалились, где придется, вперемежку с мужчинами; несколько сотен устроились на скамейках Собрания, другие разожгли большой костер на Оружейной площади, на котором изжарили и съели лошадь, а потом тоже завалились спать.

Около шести часов начинает светать. Внезапно странный звук вырывает Марию-Антуанетту из сна: глухой топот под окнами. Встревоженная, она приподнимается на своих подушках и вслушивается. С каждым мгновением звук усиливается, бьется о стены дворца.

Женщины и пришедшие следом за ними из Парижа мужчины проснулись; они замерзли и голодны. Они собираются в группы, агитаторы выступают с речами, в которых доказывают, что они были обмануты королем, королевой и Лафайетом. Вчерашняя ярость вспыхивает вновь.

– На дворец!

Бьют барабаны, разворачиваются знамена. Банды врываются во Двор министров, находят малую королевскую дверь запертой, возвращаются назад и через Ворота принцев устремляются в парк в поисках выхода. Проход через Колоннаду охраняют всего несколько солдат, толпа сминает их, заполняет Королевский двор, хватает господина де Ворикура, телохранителя, поставленного часовым у ворот, волочет его, убивает и идет дальше, насадив его голову на пику.

Их теперь несколько тысяч, они размахивают пиками, ружьями и саблями, крича:

– Смерть королеве! Смерть потаскухе, шлюхе! Убить! Убить! Никакой пощады!

– Мы съедим ее сердце! – грозятся женщины.

Один из версальских ополченцев, хилый и чернявый, становится во главе штурмующих:

– Сюда! Идите за мной к королеве…

Словно змея, гибкая и опасная, толпа взлетает по мраморной лестнице. Наверху вход в апартаменты защищают два телохранителя. Их хватают, валят на пол, бьют прикладами. Одному из них, господину де Мьонмандру, удается подняться на ноги; весь в крови, он открывает дверь и кричит:

– Спасайте королеву!

Призыв услышан. Госпожа Огье, одна из горничных Марии-Антуанетты, запирает дверь второй прихожей на засов. Перепуганная королева встала.

– Они здесь, мадам! – кричит госпожа Тибо. – Скорее бегите к королю.

Под грохот выбиваемых дверей и крики громил она надевает на нее нижнюю юбку, набрасывает на плечи накидку и увлекает в потайной коридор, ведущий в «Бычий глаз»… Они спасены… Нет, дверь заперта.

– Друзья! Дорогие мои друзья, спасите меня!

Проходит несколько смертельно опасных мгновений. Наконец королевский лакей услышал стук и открывает дверь. Мария-Антуанетта бросается в спальню Людовика XVI, но его там нет. Что с ним случилось? Но вот и он входит, сопровождаемый госпожой де Турзель; на руках у него завернутый в одеяло дофин.

– А моя дочь? – кричит королева.

Со свечой в руке она бежит в спальню Мадам Руаяль, будит ребенка и приводит к остальным. Вся семья в сборе. Дворец дрожит от яростного вторжения бунтовщиков, крушащих и грабящих все, что попадается им под руку. Штурмующие наконец добрались до спальни Марии-Антуанетты и, придя в ярость оттого, что нашли ее пустой, кромсают штыками и ножами еще теплую постель.

Телохранители тем временем забаррикадировались в «Бычьем глазе». Со шпагами наголо они атакуют, чтобы освободить подступы к нему. Как долго продлится эта отсрочка? Но тут во главе своих гренадеров прибегает извещенный о происходящем Лафайет, разгоняет грабителей, выставляет их из дворца и восстанавливает подобие спокойствия; затем он идет к королю, который совещается со своими министрами.

Вся королевская семья собралась в спальне Людовика XVI. Стоя у окна, Мария-Антуанетта наблюдает за толпой, бурлящей на Мраморном дворе. Перед ней дофин, поставленный на стул, играет с волосами своей сестры.

– Мама, я хочу есть, – говорит он.

– Потерпи, мой мальчик, – отвечает королева, раненная в самое сердце этой просьбой, слабым отголоском громких криков о голоде, сотрясающих дворец.

Все присутствующие охвачены мрачным отчаянием. Снаружи мятежники начинают терять терпение, слышатся требования:

– Короля! Булочника! Мы хотим видеть короля!

Людовик XVI решается показаться. Он хочет что-то сказать, но получается какое-то невнятное бормотание, его голос заглушается ревом толпы. Крики становятся громче:

– Да здравствует нация! Короля в Париж! В Париж!

Бледный и хмурый, он заходит внутрь, и тотчас слышатся вопли:

– Королеву! Булочницу на балкон! Выйди на балкон, потаскуха!

Мария-Антуанетта взглядом советуется с Лафайетом.

– Мадам, – заявляет генерал, – одна вы можете их успокоить.

Ее бьет дрожь, она боится, собирается отказаться; но воспоминание о матери, которая одним своим появлением умела усмирять толпы, заставляет решиться. Она берет за руку сына и дочь и выходит с ними на балкон.

– Без детей! – кричат снизу одержимые. – Одна королева! Одна!

Она отстраняет дофина и Мадам Руаяль и делает пару шагов вперед, прямая в своем плаще в желтую полоску. Долгих две минуты она стоит над толпой, отбросив назад растрепанные волосы, скрестив руки на груди, подняв голову и презрительно выпятив губу. У ее ног на солнце блещет смертоносный лес сабель, пик и штыков, между которыми сверкают глаза диких хищников. Какой-то мужчина берет ее на прицел.

– Стреляй! Стреляй! – кричит женщина.

А она не шевелится, словно окаменев, открытая смерти. Ружейный ствол опускается. Повисает долгая тишина. В свою очередь выходит Лафайет, кланяется ей, целует ее руку и, подняв свою, провозглашает:

– Да здравствует королева!

Неожиданно масса народу вздрагивает, словно вода, которая вот-вот закипит, и к небу летит единый крик:

– Да здравствует королева!

Она возвращается и, подхватив на руки сына, разражается рыданиями.

Но нужно действовать и воспользоваться этой разрядкой. Собирается Совет. Людовик XVI выражает сожаление из-за того, что не уехал накануне в Рамбуйе, но он все еще колеблется. Сен-При говорит, что ради выигрыша времени королю следует притвориться, будто он уступает требованиям народа. Лафайет заявляет, что в случае отказа не сможет больше ручаться за свои войска. Король капитулирует и объявляет Совету, что переезжает в Париж.

Радость победы будоражит толпу, громом гремят крики, трещат ружейные и громыхают орудийные выстрелы. Но мятежники не трогаются с места, они ждут. Король должен отправиться в Париж не через неделю, не завтра, а прямо сейчас. И они увезут его с собой, живого или мертвого.

В час двадцать пять королевская семья спускается по мраморной лестнице и садится в большую шестиместную карету с алыми панелями. То, что осталось от двора, размешается в экипажах для свиты, и кортеж, более тридцати тысяч мужчин и женщин, трогается с места. Во главе двое мужчин несут на остриях пик окровавленные головы убитых королевских телохранителей, затем шагают национальные гвардейцы, потрясающие нанизанными на штыки буханками хлеба, вместе с рыночными грузчиками, окружающими шестьдесят телег, груженных зерном и мукой, прикрытых листвой; за ними следуют парижские гренадеры и разоруженные телохранители; рядом с королевской каретой едет Лафайет, то и дело задевающий ногой ее дверцу, а дальше другие кареты, в которых заняли места депутаты Собрания. Замыкает шествие основная часть Национальной гвардии. Вдоль всей процессии идут, меся грязь, рыночные торговки, увешанные трехцветными кокардами, другие оседлали пушки, кто-то залез на лошадей, все размахивают тополиными ветками и вопят:

– Да здравствует нация! Долой попов! Всех епископов на фонари!

Время от времени их ненависть обращается против королевы:

– Чертова мерзавка! Мы выпустим из нее кишки!

Время от времени процессия делает остановку. Участники пьют, закусывают, палят из ружей; мужчины и женщины водят хороводы, распевая:

– Мы везем булочника, булочницу и подмастерье!

Кортеж медленно ползет между раззолоченных осенью лесов, направляясь в Париж под прозрачным небом, полным тепла и света.

Ферзен едет тоже, в фиакре. Мрачный, со стиснутыми зубами, он ужасно переживает оскорбления, унижения и муки, которые претерпевает его любимая женщина. Он следит взглядом за действиями толпы, его уши ловят угрозы, выкрикиваемые этой рванью в адрес королевы. Сжав эфес шпаги, он готов броситься на ее защиту, отдать жизнь ради ее спасения.

Вечером, после семичасового пути, Байи, мэр Коммуны, встретит короля на заставе Конферанс и скажет ему, вручая на золотом блюде ключи от города:

– Какой прекрасный сегодня день, сир: парижане вновь завоевали своего короля и его семью!

Глава III. Ожидание и переговоры

Пока Собрание, проголосовавшее за свой переезд в Париж, обустраивалось в залах архиепископского дворца, королевская семья, отныне пленница, расположилась во дворце Тюильри, среди рабочих, производивших в нем необходимые починки. Нежилой с 1665 года дворец пребывал в состоянии неописуемого запустения. В открытых всем ветрам залах гнездились летучие мыши и совы, которых следовало выгнать.

Людовик XVI с дофином поселился на первом этаже, в трех комнатах, выходивших на двор. Мария-Антуанетта заняла апартаменты рядом с мужем. На антресолях находился кабинет географии и библиотека, на втором этаже – спальни короля и дофина, комната для заседаний Совета и апартаменты Мадам Руаяль. Внутренние лестницы позволяли членам королевской семьи легко сообщаться между собой.

Это удобство было ценно для них тем, что хотя бы частично выводило из-под слежки, объектами которой они стали. Король, чтобы потрафить народу, распустил своих телохранителей и заменил их национальными гвардейцами, преданными революции.

Лихорадочное возбуждение Парижа, казалось, стихло, как будто присутствие монарха среди жителей города придало им уверенность в том, что их несчастья закончились. Действительно, цены на хлеб стали снижаться, продовольственное снабжение улучшилось. Мария-Антуанетта актами благотворительности пыталась смягчить сердца бедняков. Она приказала выкупить из ломбарда все вещи, чья цена не превышала луидора, и выпустить на свободу четыреста отцов семейств, посаженных за долги кормилицам. Наконец, враг двора, герцог Орлеанский, был отправлен с миссией в Лондон.

Мало-помалу жизнь королевской семьи налаживалась. Дважды в неделю они устраивали игру и иногда, по воскресеньям, обед для приближенных. Лишенный физических упражнений Людовик XVI толстел. Он проводил время в географическом кабинете или в слесарной мастерской, которую приказал оборудовать рядом с кабинетом.

Мария-Антуанетта выходила лишь в церковь на мессу или совершить, под враждебными взглядами и насмешками толпы, короткие прогулки по террасе замка. Остальную часть дня она проводила в разговорах с принцессой де Ламбаль и госпожами де Мако, де Грамон, д’Оссон и герцогиней де Турзель, новой воспитательницей Детей Франции. Она занималась обучением сына и дочери, после обеда играла с мужем на бильярде и занималась вышиванием.

В этом унылом существовании, над которым тяготело мрачное будущее, у нее было единственное утешение, единственная радость: присутствие Ферзена. Каждый день он покидал свой маленький дом на улице Матиньон и отправлялся в Тюильри. Он заходил к Марии-Антуанетте в любое время; часто проводил у нее вторую половину дня, а потом возвращался еще раз вечером и оставался до полуночи. Что бы с нею сталось, если бы не он? Она слушала его и под магией его нетерпеливой нежности и преданности забывала, что находится в центре огромного враждебного города; прильнув к нему, она вновь переживала волнения часов, проведенных в Трианоне, где их любовь цвела в мире, под сенью душистых садов.

Двор жил в оцепенении, из которого, казалось, его ничто не могло вывести. Мирабо, один из наиболее яростных противников абсолютистского режима, теперь тревожился по поводу развития революции. Сторонник конституционной монархии, он предсказывал худшие эксцессы со стороны распоясавшего плебса. Бездействие короля и ничтожество министров его возмущали.

– О чем думают эти люди? – восклицал он. – Неужели они не видят пропасти, которая разверзается у них под ногами? Все пропало, король и королева погибнут, и чернь будет глумиться над их трупами.

Он занялся спасением королевской семьи. Через посредничество своего друга Ла Марка, бывшего завсегдатая Трианона, он сообщил Месье, чтобы тот передал королю и королеве план, который должен был обеспечить спасение короны при сохранении завоеванных свобод. В первую очередь король должен был покинуть Париж и удалиться в какую-нибудь верную провинцию, например в Нормандию, где, освободившись от опеки Собрания и диктатуры парижан, он смог бы свободно высказать свои намерения своему народу.

Но эти предложения были холодно встречены королевой. Мария-Антуанетта брезговала получать помощь от человека, уничтожившего престиж королевского власти, которого к тому же она подозревала в сговоре с герцогом Орлеанским, поднявшим против нее народ в начале октября.

– Надеюсь, мы не будем настолько несчастны, – сказала она, – чтобы оказаться принужденными к печальной крайности обращаться за помощью к господину де Мирабо.

Король, со своей стороны, оставался инертным. Человек, который в своем личном дневнике резюмировал дни 5 и 6 октября: «Охотился у Шатийонской заставы, убил 81 животное, прервался из-за событий, туда и обратно верхом», казалось, смирился со своей участью и сожалел лишь об охоте и верховой езде, которые теперь были ему недоступны. Когда господин де Монморен докладывал о делах, он слушал министра рассеянно, как будто тот говорил о Китае или Патагонии.

Но тлевшее народное возбуждение только ждало предлога, чтобы вновь вырваться наружу. Таковым стал арест маркиза де Фавра. Обвиненный в том, что во главе тридцатитысячного корпуса хотел похитить короля и задушить революцию, маркиз был предан суду, признан виновным и повешен под радостно-жестокие крики. Патриоты мстили ему за дурные замыслы, которые приписывали двору.

В этот самый момент Мария-Антуанетта получила известие о смерти своего брата: Иосиф II умер в Вене 10 февраля. В апреле Собрание решило опубликовать «Красную книгу» со списком пенсий и прочих тайных финансовых выплат членам королевской семьи, министрам и фаворитам. На следующий день народ знал, куда утекли его денежки. Мария-Антуанетта, Полиньяки, Артуа и все эти аристократы с ненавистными именами получили 228 миллионов.

Газетчики и памфлетисты придали этому скандальному грабежу всю возможную огласку, на которую только были способны. По всей стране поднялся крик возмущения. Наконец-то были получены доказательства того, что именно королева и ее фавориты разорили казну. Не зря ее прозвали Мадам Дефицит!

Народ вопил от ярости под окнами Тюильри; произошли стычки, с площади перед дворцом были произведены ружейные выстрелы. Лафайет, испугавшись штурма, приказал удвоить посты.

Двор наконец испугался и стал инстинктивно искать вокруг человека, способного ему помочь. Такой был только один: Мирабо. Мало-помалу Мария-Антуанетта отказалась от своих предубеждений в отношении трибуна. Господин де Ла Марк убедил ее в полной непричастности своего друга к событиям 5 и 6 октября. К тому же он враждовал с Неккером. Лафайет и он только что разругались с Месье, что являлось одной из лучших рекомендаций в глазах королевы.

В большом секрете между двором и Мирабо было заключено соглашение. Король обязался заплатить долги трибуна, выплачивать ему ежемесячный пенсион в шесть тысяч ливров и подарить миллион по окончании срока действия полномочий в Собрании. Взамен Мирабо ставил на службу королевской чете свои советы, свое влияние в Собрании и популярность в стране.

Депутат от Экса тут же начал осуществлять свой план. 20 мая, рискуя своим престижем, а возможно, и жизнью, он выступил против всей левой фракции Собрания, отстаивая права короля. Видя, что трудности возрастают, он подталкивал Людовика XVI к действиям и слал ему записку за запиской.

Но его призывы оставались без ответа. Двор презирал этого человека, которому платил и влияние которого надеялся использовать для реставрации старого режима. Раздосадованный встречаемым сопротивлением, убежденный в том, что от Людовика XVI толку не добьешься и что воздействовать надо на королеву, он попросил о встрече с Марией-Антуанеттой в тайной надежде, что при личном свидании, при помощи своего красноречия, легко убедит ее в своей правоте. Господин де Ла Марк принес ему разочаровывающий ответ. «Позже…» – сказала королева.

Тем временем наступило лето. 4 июня, с разрешения Собрания, двор переехал в Сен-Клу. После восьми месяцев заключения в Тюильри узники вновь наслаждались простором, свежим воздухом, деревьями и одиночеством. Слежка за ними стала менее строгой. Король в сопровождении единственного адъютанта мог целыми днями скакать верхом по полям и лесам. Мария-Антуанетта прогуливалась в коляске по окрестностям и вновь собирала свой кружок, куда, не возбуждая подозрений и неприязни парижан, могли приходить ее немногочисленные близкие друзья.

Ферзен, со своей стороны, поселился у друга в Отёйе. Почти каждый вечер он приходил пешком в Сен-Клу, где Мария-Антуанетта приходила к нему на свидания в парк. Он осторожно открывал калитку, шел под каштанами и замечал вдали приближающееся к нему светлое платье и развевающуюся на ветру косынку.

Это она! Они одни, их руки сплетаются, их губы соединяются. Прижавшись друг к другу, они поднимаются по зеленым склонам, между белых статуй, спускаются в овраги, где сгущается тень, и, наконец, садятся на каменную скамью. Вокруг них поет вода бассейнов и фонтанов; на безоблачное небо поднимается луна. Мария-Антуанетта поворачивает к нему лицо, залитое серебристым светом. В легком одеянии она кажется богиней, феей, которая сейчас начнет танцевать на лужайках и воде.

– Ах, как я вас люблю! – шепчет он. – Разве можно вас не любить?

Ему хотелось бы сказать ей все, что он нашел в ней, какой простой, доброй, нежной и наивной она кажется ему в эту минуту.

Но она улыбается, приложив палец к губам, и он молчит, уверенный, что она все поняла без слов.

– Аксель, – говорит она, – иди сюда…

Держась за ее руку, он следует за фигурой в белом к замку. И вдруг хватает молодую женщину и поднимает на руки. Он чувствует, как под тонкой тканью начинает волноваться ее послушное тело, и уносит ее в ночь, которая смыкается за ними, в ночь, где до самого рассвета не будет места для прошлого и будущего.

Глава IV. Мирабо и Мария-Антуанетта. Свидание в Сен-Клу

Она наконец согласилась принять того, кого аристократы называли «монстром с кабаньей мордой», а рыночные торговки – «наша матушка Мирабо». Встреча, назначенная на 2 июля, в ночь, была из осторожности перенесена на 3-е, на половину девятого утра.

Она ждала его на холме в Сен-Клу, на месте, где сходятся садовые аллеи. Верный слуга пошел встречать его у калитки, через которую каждый вечер приходил Ферзен, и привел к ней. И вот они стояли лицом к лицу.

Несколько мгновений они молча рассматривали друг друга. Он, склонившийся перед ней в поклоне, походил на приготовившегося к прыжку хищника. Мария-Антуанетта, бледная и дрожащая, с отвращением смотрела на человека, поколебавшего трон. С вымученной улыбкой на губах она подошла ближе. Перед этой красивой и величественной женщиной, идущей ему навстречу, он отступил на шаг и распрямился. Тогда она рассмотрела его полностью: высокий, массивный, растрепанный, одетый в плохо сидящий немодный камзол, на котором блестели огромные пуговицы из самоцветов. На квадратных плечах сидела огромная голова, лицо поражало некрасивостью, настоящая львиная морда, а густая вьющаяся шевелюра как грива.

– Месье, – сказала она, – по отношению к заурядному врагу, решившему уничтожить монархию, мой демарш был бы неуместен, но когда обращаешься к Мирабо…

Он поклонился и заговорил, и Мария-Антуанетта тотчас вздрогнула от удивления: из этого грубого тела, из этой чудовищной и отвратительной головы изливался четкий, звонкий, мелодичный голос с широкими, ласкающими модуляциями. Этот голос проникал в молодую женщину и проходил по ее нервам, словно смычок по струнам скрипки.

– Мадам, – сказал он, – какое бы мнение обо мне вы ни имели, каким бы странным ни показалось вам мое появление здесь, я заклинаю вас верить мне; мой порыв чист, а моя преданность вам безгранична.

– Мне это говорили, месье де Мирабо, и я хочу, чтобы факты как можно скорее убедили меня в этом.

– Я бы желал, чтобы вы могли прочесть это в моем сердце. Я знаю, как трудно доверять человеку, которого давит его прошлое, но этот человек, мадам, в данный момент жестоко страдает из-за недоверия, вызываемого ошибками его молодости.

– Согласитесь, месье де Мирабо, что вы причинили нам немало зла.

Он опустил свои серые глаза, в которых дремало двойное пламя.

– Необходимого зла, мадам. До сих пор у революции было немало жертв, но их число было бы много больше, если бы мне не удавалось многократно останавливать патриотов, раздраженных колебаниями короля и той неспешностью в признании завоеванных свобод.

– Согласна, но будьте уверены, что король смирился с потерями, причиненными ему революцией. У него нет никакого желания восстанавливать свою власть в полном объеме, как было раньше.

– Это язык разума, мадам, но сейчас самое время довести это до всеобщего сведения, и, главное, важно, чтобы поступки его величества соответствовали его словам. – Он сделал паузу, потом продолжил медленнее, чтобы лучше подчеркнуть важность своих слов: – Мадам, я хочу прежде всего рассеять недоразумение между нами… Я не продаюсь. Если я принял ваши деньги, то лишь для того, чтобы обеспечить себе независимость, а своей работе свободу. Я хочу лишь служить королю, но при условии, что он примет то, что справедливо и разумно. Я не разрушитель, мне отвратительны акты насилия, но надо быть слепым, чтобы не видеть, что прежнее положение вещей отжило свое. Народ хочет иметь в государстве свое место, и вы ему его дадите по доброй воле, из страха, что он возьмет его силой.

Брови Марии-Антуанетты сдвинулись. Ее раздражал такой язык, в котором проскальзывали скрытые угрозы, как неприятен был человек, мягко говоривший ей грубые вещи и разговаривавший с ней, как с равной.

– Я думаю, – сказала она, – что мы найдем защитников и помимо вас.

Ответ был хлестким:

– Меньше, чем вы думаете, мадам; до сих пор король не умел выбирать, он разочаровал своих сторонников, он настроил против себя противников, а сейчас ситуация такова, что, если вы не станете во главе революции, не сдержите поток, направляя его в нужное русло, он просто сметет вас. Очень скоро вы ничего не сможете сделать, а он потащит вас в бездну…

Мария-Антуанетта вздрогнула и опустила голову.

– А если и так, месье де Мирабо, что же мы можем сделать? Вы не можете не знать, что любые наши шаги вызывают подозрение.

– Конечно, и это недоверие – главная преграда, которую следует сокрушить. Мадам, я долго раздумывал над способами вытащить вас из плачевного состояния, в котором вы находитесь, и пришел к убеждению, что только вы можете обеспечить спасение трона.

– Я?

– Глубоко проникнитесь этой мыслью: вы спасете вашу жизнь, только если сохраните корону… значит, вы должны сохранить корону.

– Но я всего лишь королева!

– Умоляю вас простить мне мою искренность, мадам, но вы, как и я, знаете, что король слаб, нерешителен, неспособен править. Необходимо, чтобы вы заняли его место и были энергичной ради него. Прежде всего, окружите себя надежными и решительными людьми. Отправьте в отставку Неккера, этого банкирчика с узким мозгом, воображающего, что он спасает Францию своими методами мелкого лавочника. Избавьтесь от всех ваших министров, они слабы и бездарны; призовите людей, которые не побоятся противостоять демагогам. Да, и главное: остерегайтесь Лафайета, отдалите его от себя, это честолюбец, который спит и видит, как бы повторить судьбу генерала Вашингтона.

Молодая женщина испугалась:

– Как, по-вашему, мы в это время сможем принять подобные меры? Вы отлично знаете, что нас тотчас же убьют.

Мирабо упрямо покачал большой головой.

– Поэтому вы должны действовать хитро и осторожно. Вам не придется бояться народной ярости, если вы назначите министров-якобинцев. О, не бойтесь! Они станут действовать в контакте с вами. Королевская власть имеет еще достаточный авторитет, а королева так красива и величественна, что они не могут не стать на вашу сторону, когда узнают вас поближе.

Мария-Антуанетта вздохнула:

– Боюсь, граф, что вы строите иллюзии относительно моей власти.

Они посмотрели друг другу в лицо, и она прочла в его глазах, что в данное мгновение он восхищается ею как женщиной больше, чем как государыней. Она догадалась, что этот человек, покоривший столько женских сердец, в свою очередь, очарован ее шармом и красотой.

– Мадам, там, где ничего не даст сила, успех порой приносит одна улыбка королевы, – сказал он. – Но вам нужно будет действовать и иными способами. Повторяю: вам срочно необходимо покончить с нерешительностью и предупреждать события, направляя их. Вам угрожают четыре врага: налоги, банкротство, армия и зима. Снизьте налоги, обеспечьте привоз в Париж большого количество продовольствия – люди, когда у них полный желудок, кричат не так громко – и создайте в армии ядро сопротивления. Это самый важный пункт: вы привяжете к себе войска, чтобы они были готовы защищать вас.

– Но это же гражданская война! Разве вы не знаете, что король не хочет кровопролития?

– Не надо этого бояться. Неужели вы будете колебаться, принести или нет в жертву нескольких голодранцев ради спасения всей страны? Для очистки вашей совести назовем это, если не возражаете, восстановлением порядка. Но чтобы довести это благое дело до конца, необходимо, чтобы сначала вы вновь получили доверие ваших подданных, которое потеряли. Не упускайте случая заявить, что принимаете завоевания революции; хватайтесь за любые предлоги, чтобы появиться на публике; посещайте приюты, больницы, крупные мастерские, будьте доброжелательны и щедры; присутствуйте вместе с дофином на смотрах Национальной гвардии, низко склоняйтесь перед трехцветным флагом; не смущайтесь садиться на коня; королева, которая ездит верхом, всегда производит на толпу впечатление…

Мария-Антуанетта в ужасе протянула вперед руки:

– У меня никогда не хватит смелости, господин де Мирабо, у меня в ушах все еще звучат призывы этой черни к расправе…

– Позвольте, мадам, напомнить вам о вашей августейшей матушке. Берите пример с нее! Когда казалось, что все потеряно, Мария-Терезия переломила судьбу, представ перед венграми с ребенком на руках. Наконец, если бы я не боялся пробудить в вас печальные воспоминания, то напомнил бы, как вы, только выйдя на балкон, заставили замолчать собравшуюся под вашими окнами сволочь. Народ, он как зверь: только почувствовал, что укротитель боится, прыгает на него и разрывает на части…

Мирабо замолчал и окинул острым взглядом королеву. Он чувствовал, что она колеблется, уже готова сдаться. Этот энергичный план, похоже, соответствовал ее боевому темпераменту. И он продолжил тоном, который с каждой фразой становился все горячее:

– А когда вы перетянете на свою сторону армию, когда будете уверены, что парижане не шевельнутся, тогда вы, со всем двором, покинете Париж, но не убегая и, главное, не призывая себе на помощь иностранные войска, а среди бела дня, свободно, предупредив Собрание и под охраной Национальной гвардии. Вы удалитесь в Фонтенбло, а оттуда, избавившись от всякого принуждения, король сможет сообщить стране свою волю и созвать новые Генеральные штаты. Агенты, которых вы разошлете во все провинции, газеты, которые вы купите, подготовят общественное мнение. И это слишком могущественное и слишком популярное Собрание, находящееся в руках одержимых, вы замените другим, составленным из людей без состояния и без талантов. В этот момент вы примените Конституцию в полную силу, и народ осознает неудобства, которые она несет. Он на собственных страданиях поймет свою ошибку и сам станет желать изменения режима. Тогда настанет час вашего реванша и вашего триумфа, мадам, потому что это вы по собственной воле предоставите ему те свободы, которые он хотел вырвать у вас силой и которыми так плохо распорядился…

Мария-Антуанетта смотрела на него. Он говорил, помогая себе резкой жестикуляцией, подняв голову к небу, на которое его голос, казалось, поднимался по золотой лестнице. Мало-помалу он перестал казаться ей уродливым и неловким, перед ней действительно стоял вдохновенный, ясно мыслящий гений, который, доминируя в этой революции, управлял людьми и событиями, распоряжался будущим, словно послушной его звучным командам армией.

– Господин де Мирабо, – сказала она, – мне действительно жаль, что король не присутствовал при нашей беседе, вы меня убедили… Думаю, вы правы, спасение короны в предложенном вами плане.

Она была совершенно искренна.

– Если вы будете следовать моим советам, мадам, я вас спасу, ничто меня не остановит, я скорее погибну, чем нарушу свои обещания.

– Благодарю вас, – произнесла она, взволнованная сильнее, чем хотела бы показать. – Однако вам придется подать мне ваш план в письменном виде, чтобы я представила его королю… Наше соглашение заключено, я рассчитываю на вас, как вы можете рассчитывать на меня…

Он остановил на ней тяжелый взгляд, в котором читалось нечто вроде смутного желания.

– Мадам, я действительно мучился бы угрызениями совести из-за того, что причинил вам в прошлом неприятности, если бы не был уверен, что поспособствую вашему счастью… А теперь я должен удалиться… Но прежде осмелюсь вам напомнить, что ваша августейшая матушка никогда не отпускала никого из своих подданных, не дам им руку для поцелуя…

Она протянула руку. Он склонился над ней; она почувствовала его горячее дыхание на своих пальцах и легкое прикосновение дрожащих губ, отчего по ее коже пробежали мурашки.

Он выпрямился. Его лицо преобразилось от уверенности в триумфе.

– Мадам, – заявил он, – монархия спасена!

Глава V. Бегство

Двор ненадолго поверил в то, что праздник Федерации, устроенный в честь годовщины взятия Бастилии, успокоил разгоряченные умы и восстановил единство страны. 14 июля 1790 года, среди трехсот тысяч обезумевших от энтузиазма зрителей, в присутствии представителей королевства и делегаций от всех соединений Национальной гвардии, король поклялся в верности нации и закону. Когда он давал клятву перед алтарем, где служил Талейран, епископ Отэнский, которому помогали триста священников, опоясанных трехцветными шарфами, его приветствовал гром приветствий. А когда Мария-Антуанетта представила толпе дофина, которого закутала в шаль, чтобы защитить от проливного дождя, собравшиеся присоединили ее имя к имени Людовика XVI: «Да здравствует король! Да здравствует королева! Да здравствует дофин!»

Казалось, люди разных классов ощущают себя братьями. Но по городу пошла гулять песенка, легкая, угрожающая, наэлектризованная июльской жарой:

А! Дело пойдет, дело пойдет,

Аристократов на фонарь!..

А! Дело пойдет, дело пойдет,

Перевешаем аристократов…

Королевская семья не воспользовалась этой короткой передышкой, а удалилась в Сен-Клу. Казалось, она поражена полным бессилием. Людовик XVI не мог решиться последовать советам Мирабо. Он спрашивал мнение у всех, но не следовал ничьему. Трибун возмущался этими уловками и инертностью.

– Трусы! Коронованные бараны! – в отчаянии кричал он. – Дом, в котором они спят, может сгореть дотла, а они даже не проснутся.

Мария-Антуанетта вновь стала с настороженностью относиться к этому человеку, который время от времени продолжал выступать в Собрании с резкими выпадами против короны. Без блеска и магнетизма голоса Мирабо, превращавшего предположения в уверенность, а сомнения в веру, его план казался теперь сложным и авантюрным. Не зная, на что решиться, она приходила к выводу, что время и терпение решат все проблемы.

Но опасность, которую она пыталась игнорировать, вокруг нее становилась острее. Вернувшийся из Лондона герцог Орлеанский, пользуясь своим влиянием, с удвоенной ненавистью возобновил нападки на нее. Стало понятно, что именно через королеву трон уязвим, поэтому газеты, памфлеты и карикатуры вновь взялись за нее. Эксплуатировались совершенные ею ошибки, ее траты, ее избыточные милости фаворитам, ее надменность и враждебность реформам. Свою лепту в эту адскую кухню внесла вызванная из Англии госпожа де Ламотт.

В самом ее окружении подумывали избавиться от нее. Конституционалисты уговаривали ее покинуть Францию до момента принятия Конституции. Дюпон дю Тертр, хранитель печатей, предлагал более простое решение: устроить суд над ней; пришедший к ней на помощь Лафайет предложил развод по причине супружеской измены. Некоторые склонялись к еще более надежному способу: убийству.

Пока король оставался пассивным, народ становился хозяином улицы. Якобинский клуб натравливал его, точно охотничьего пса, на Собрание и правительство. Погромы и бунты следовали один за другим.

Тогда перепуганные королевские тетки решили бежать из Парижа и укрыться в Риме. Выехав 19 февраля 1790 года, они были арестованы в Арне-ле-Дюк и смогли продолжить путешествие лишь после принятия Собранием по инициативе Мирабо специального декрета.

Через несколько дней после этого разнесся слух, будто король приказал отремонтировать донжон Венсеннского замка, чтобы превратить его, по словам одних, в новую Бастилию, а по мнению других, чтобы оттуда бежать по подземному ходу в направлении границы. Все рабочие Сент-Антуанского предместья поспешили в Венсенн, полные решимости снести донжон. Лафайет и Национальная гвардия последовали за ними и разогнали этих любителей пик и кирок. Тем временем триста вооруженных дворян явились в Тюильри, полные решимости защитить короля от гнева народа и, при необходимости, помочь его бегству.

Извещенный об этой манифестации, Лафайет примчался во главе своих войск, оцепил дворец и приказал разоружить этих «рыцарей кинжала», которым пришлось покидать Тюильри между двух рядов национальных гвардейцев, чье хорошее настроение не избавило королевских защитников ни от насмешек, ни даже от пинков пониже спины.

Это оскорбление, нанесенное дворянам из его окружения, стряхнуло апатию с Людовика XVI, который наконец решился начать осуществлять план Мирабо. Взяв ведение переговоров на себя, Мария-Антуанетта вошла в контакт с губернатором Меца маркизом де Буйе, чьи верные полки могли обеспечить успех предприятия. Было решено, что король уедет в Компьень под защиту войск де Буйе, а оттуда обратится к французам с воззванием, в котором дезавуирует Конституцию и призовет народ примкнуть к нему.

Но 2 апреля умер Мирабо. Он ушел из жизни в тот самый момент, когда двор как нельзя больше нуждался в его советах, указаниях, его энергии в столь рискованной и деликатной авантюре. Похоже, ни Людовик XVI, ни Мария-Антуанеттаа так до конца и не осознали тяжесть этой потери. Но скоро они ее почувствуют…

С отчаянием в душе и со слезами на глазах, Людовик XVI был вынужден санкционировать гражданское устройство духовенства и декреты, обязывающие епископов и священников давать присягу на верность нации; однако в своей часовне он оставил священников, отказавшихся присягать. Приближалась Пасха, он решил не принимать причастия от конституционного кюре в Сен-Жермен-л’Оксеруа, своем приходе, а отправиться за этим в Сен-Клу.

Народ недобро посматривал на короля, который должен был подавать пример подчинения закону, но первый же его нарушал. 17 апреля один национальный гвардеец предупредил Клуб кордельеров, что этим утром мессу в дворцовой часовне служил неприсягнувший священник, кардинал де Монморанси.

Клуб тут же поднял свои войска и выпустил прокламацию, опубликованную в «Друге народа» и «Парижской революции», национальные гвардейцы и безработные собрались вокруг Тюильри, полные решимости в очередной раз преподать урок своему суверену.

Именно этот день Людовик XVI и Мария-Антуанетта выбрали для переезда в Сен-Клу. В 11 часов они вместе с детьми, Мадам Елизаветой и госпожой де Турзель заняли места в карете.

Появление экипажа было встречено яростным воплем. В воздухе носился слух о бегстве, все знали, что король готов, следуя примеру своих тетушек, бежать за границу.

– Они не уедут! Шиш вам! Друзья, остановите их!

Толпа бросилась к карете.

– Долой лакеев! Долой лошадей!

В одно мгновение постромки были перерезаны, форейторы стащены с седел, а лакеи сброшены с запяток. Доезжачему показали веревку, на которой он будет повешен. Национальные гвардейцы скрестили штыки перед мордами лошадей. Господина де Дюраса, первого дворянина королевских покоев, свалили с ног, и лошади протащили его по земле. Дофин вопил от страха.

Размахивая оружием, одержимые окружили карету и оскорбляли короля:

– Чертов аристократ! Жирный боров!

Рыночные торговки грозили кулаками пытавшейся вмешаться Марии-Антуанетте.

– Австриячка! Шлюха! – орали они. – Эта потаскуха еще собирается нами повелевать!

Лафайет безуспешно пытался призвать свои войска к порядку. Байи попробовал угомонить толпу, но тоже безуспешно. Их голоса тонули в криках:

– Нет! Нет! Мы не хотим, чтобы они уезжали…

Целых два часа королевская семья провела в карете под оскорбления толпы, ярость которой все усиливалась. Гренадеры показывали королю пули, клянясь, что продырявят его шкуру, если он посмеет выехать за ворота. Наконец Людовик XVI, не потерявший своей невозмутимости, мирно сказал:

– Они не хотят, чтобы я уезжал… ладно! Я остаюсь…

И, сопровождаемый членами семьи, вернулся в Тюильри под торжествующие крики и улюлюканье черни.

Они получили доказательство того, что не могут и подумать о том, чтобы, как предлагал Мирабо, покинуть Париж днем. Единственное, что им оставалось, – это бежать ночью, как из тюрьмы, обманув бдительность своих надзирателей.

Но кто возьмет на себя организацию побега? Коммуна следит за ними непрерывно. У каждой двери выставлены часовые; днем и ночью национальные гвардейцы и активисты городских секций патрулируют сад, дворы, даже лестницы и апартаменты. Во дворце проживает множество слуг, большинство из которых предатели. Вечером они стелят матрасы в коридорах, галереях и кабинетах и спят на них вповалку.

Только один человек кажется способным попытаться осуществить это рискованное предприятие: Ферзен. Мария-Антуанетта доверяет только ему. По приказу Густава III он остался во Франции в качестве секретного дипломатического агента. Любовь усиливает его изобретательность и бдительность. Он займется изготовлением дорожной кареты, установит контакт с уехавшим в Брюссель графом де Мерси, с маркизом де Буйе и с бароном де Бретёйем, официальным представителем короля за границей. Он станет душой этой операции.

Ранее уже разрабатывались различные планы побега; наконец выбор делается в пользу плана монсеньора д’Агу, епископа Памье, составленного им в Солёре совместно с Бретёйем. Он предполагает бегство в направлении Монмеди и, кажется, имеет все шансы на успех.

Монмеди находится недалеко от Меца. Несмотря распространение в войсках революционных настроений, Буйе еще может рассчитывать на десяток немецких батальонов и десятка три эскадронов кавалерии. Людовик XVI затребовал помощь, которую Франции должны оказывать швейцарские кантоны; а брат Марии-Антуанетты, Леопольд II, обещал прислать пятнадцатитысячный австрийский корпус.

Однако один пункт продолжает вызывать беспокойство. Европейские державы сохраняют осторожную сдержанность относительно замыслов короля. Если в помощи Австрии можно быть почти уверенным, то поддержка Голландии сомнительна, Пруссии – ненадежна, Англия торгуется, Испания и Сардиния не решаются сделать выбор. Но Швеция и Россия оказывают моральную поддержку.

Ферзен, через посредничество барона де Гогла, поддерживает постоянный контакт с Буйе. Генерал предлагает следовать маршрутом через Мо, Шалон, Реймс, Ретель и Повр. Но Людовик XVI обращает внимание на риск быть узнанным в Реймсе, где он короновался. Тогда принимается решение, что беглецы поедут другой дорогой, которая приведет их в Монмеди через Мо, Монмирай, Сент-Мену, Варенн, Дэн и Стэне.

Буйе и Ферзен хотели бы, чтобы не вызывать подозрений, не использовать слишком большую карету, чтобы король и королева ехали порознь в легких экипажах; но монаршья чета отказалась: они предпочитают ехать все вместе. Кроме того, Людовику XVI не нравится бегство, лишенное какого бы то ни было внешнего представительства.

Гогла поручено разведать дорогу. Он методично изучает почтовые станции, намечает места для постов, которые после Шалона должны будут прикрывать бегство короля и перерезать сообщение с Парижем. В Пон-де-Сом-Вель 40 гусаров Лозона под командованием графа де Шуазёля[51] и Гогла; в Сент-Мену 33 драгуна под командованием капитана д’Андуэна; в Клермоне 140 драгун из полка короля и Месье под командованием полковника де Дамаса; в Варенне 60 гусаров Лозона; в Дэне господин д’Элон и 100 гусаров, наконец, в Стэне 300 всадников Немецкого королевского полка.

Для того чтобы погасить страхи, которые в тех краях непременно вызовут перемещения войск, распустят слух, будто эти люди должны ждать и сопровождать обоз с деньгами, предназначенными для выплаты жалованья полкам, сосредоточенным на границе. Кроме того, условлено, что граф де Шуазёль проедет там на двенадцать часов раньше королевской кареты, чтобы предупредить отряды.

Со своей стороны Людовик XVI применил таланты каменщика и слесаря. Он устроил в коридоре, идущем вдоль его кабинета, потайной ход, через который можно было незаметно попасть в пустующие покои одного эмигранта, герцога де Вилькье, а из них выйти во Двор принцев.

Теперь остается лишь назначить дату бегства. Буйе настаивает, чтобы она была как можно более ранней, поскольку дело к лету и ночи, благоприятствующие своей темнотой бегству, становятся короче. Но Людовик XVI намерен покинуть Париж не ранее первых чисел июня, после того как получит два миллиона, причитающиеся ему по цивильному листу.

Отъезд назначен на 12 июня, однако из-за горничной дофина, которой не доверяют, поскольку она является любовницей господина де Гувьона, адъютанта де Лафайета, его переносят на 15-е, а потом еще раз, на 19-е. Наконец решено: понедельник, 20 июня, в полночь. Через тридцать шесть часов королевская семья будет в замке Тоннель в окрестностях Монмеди, который маркиз де Буйе приказал подготовить к ее приезду.

Ферзен действует, успевает всюду. Он следит за изготовлением каретником Жаном-Луи большого экипажа, добывает, благодаря сообщничеству двух своих друзей, паспортов: одного на имя Квентина Кроуфорда, англичанина, другого – на имя баронессы Корф, вдовы русского полковника, которая даже одолжила королю триста тысяч ливров. Он ежедневно приходит в Тюильри, откуда выходит нагруженный свертками. Он переносит в свой дом пожитки, белье Марии-Антуанетты, серебро и печати, которые доверил ему Людовик XVI.

Он занимается организацией поездки. В карете займут места король, королева, Мадам Елизавета, дофин, Мадам Руаяль и госпожа де Турзель. Две горничные поедут следом в кабриолете. Остается решить, кто из дворян будет сопровождать и, в случае необходимости, защищать беглецов.

Ферзен предпочел бы не оставлять на произвол дорожных случайностей свою любимую, но Людовик XVI четко дает понять, что обойдется без него, потому что он, король Франции, не хочет прибыть в Монмеди под защитой иностранца. Тогда выбирают троих телохранителей: де Валори, де Мутье и де Мальдена. Они будут переодеты в слуг. Один поскачет впереди готовить смену лошадей, двое остальных будут сопровождать карету: один верхом, другой за кучера. Хотя никто не сомневается в их преданности, их введут в курс в самый последний момент. Сам Ферзен выведет карету из Парижа и довезет королевскую семью до Бонди, где его роль закончится.

Хозяева Тюильри считают часы, они живут в лихорадочном возбуждении и тревоге. Необходимость постоянно контролировать свои слова, жесты, вплоть до взглядов, становится изнурительным испытанием для их нервов.

Наконец наступает 20 июня; все предусмотрено, даже смерть короля в дороге…

Было пять часов, когда Ферзен вошел в спальню Марии-Антуанетты. Людовик XVI, заложив руки за спину, тяжелым мерным шагом ходил по комнате. Мария-Антуанетта сидела за рукоделием, но не могла вышивать, потому что иголка дрожала в ее пальцах.

Ферзен, неслышно подходя на цыпочках, открыл каждую дверь комнаты и, убедившись, что никто не подслушивает, вернулся к королеве. Мария-Антуанетта отложила вышивание.

– Господи, друг мой, – сказала она, – приближается ужасная четверть часа.

– Вы готовы, господин Ферзен? – спросил король.

– Да, сир, я приобрел у старьевщика на улице Сент-Оноре одежду для троих ваших телохранителей. Они будут в ливреях слуг принца Конде…

– Сколько трудов и сложностей! – простонала Мария-Антуанеттаа. – Ах, Луи, если бы вы послушали меня, мы бы уехали еще два года назад, на следующий день после четырнадцатого июля.

– Вам отлично известно, – буркнул Людовик XVI, – что маршал де Бройль и Месье воспротивились этому.

– Вы король или нет? – с досадой возразила молодая женщина. – Вы могли бы настоять на своем, но у вас нет воли, вы – тряпка… А какую прекрасную возможность вы упустили в прошлом году в Сен-Клу! За нами там почти не следили, было бы так легко переправиться через Сену, добраться до леса, а затем до Шантийи! Господин де Ла Тур дю Пэн предоставлял в ваше распоряжение полки…

– Мадам, – мягко заметил Ферзен, – сейчас не время для сожалений. Выслушайте меня со всем вниманием, чтобы хорошенько усвоить, что вы должны делать. Малейшая задержка, любой неверный шаг, и наш план рухнет… Сегодня после обеда я, чтобы отвести подозрения, отогнал карету к моему другу Кроуфорду, как если бы он сам должен был отправиться на ней в путешествие.

– Вы все предусмотрели, – прошептала Мария-Антуанетта, с восхищением глядя на него.

– Предосторожности не бывают лишними. Выйдя отсюда, я отправлюсь на улицу Клиши, где карета будет загружена в моем присутствии.

– Главное, не забудьте провизию, – вставил король.

– Ах, Луи, – возмущенно воскликнула королева, – как вы можете думать о еде, когда мы готовимся подвергнуть наши жизни опасности!

– Успокойтесь, сир, – ответил Ферзен; при этом уголки его губ немного скривились в презрительной усмешке, – я собственноручно положил в кофры тушеную говядину, холодную телятину и шампанское. Идем дальше… В восемь часов я буду в Пале-Рояле; Мутье, Валори и Мальден, как только покинут вас, присоединятся ко мне.

– Полагаю, – заметила Мария-Антуанетта, – что господина де Мальдена мы оставим при себе. Он может нам пригодиться, чтобы проводить до места, когда мы выйдем из дворца.

– Но куда вы его денете до того момента?

– Я его спрячу в шкаф, – решил Людовик XVI.

– Хорошо! Мне будет достаточно Мутье и Валори; я отправлю их к Кроуфорду с моим кучером Бальтазаром и пятью лошадьми. Они запрягут карету и перегонят ее к заставе Сен-Мартен. Сам же я в десять часов, переодетый кучером, буду на Королевском дворе с маленьким крытым экипажем. Я схожу за госпожой де Турзель и детьми во Двор принцев и начиная с одиннадцати часов буду ждать вас двоих и Мадам Елизавету на углу улицы Эшель, напротив дворца Гайарбуа. Вы не перепутаете?

– Я все прекрасно поняла, в одиннадцать часов мы будем на улице Эшель, – повторила Мария-Антуанетта. – Но как быть с горничными?

– Вы по-прежнему намерены взять с собой госпожу Невиль и госпожу Брюнье? Вы их предупредили?

– Пока еще нет, я жду последней минуты, когда мы разбудим детей… Вы возьмете этих женщин с собой?

– В экипаже у меня для них не будет места; но в половине седьмого им достаточно будет просто выйти из дворца; желтый кабриолет с тремя лошадьми будет стоять на набережной Опера, возле бань Гиньяра; они сядут в него, и их отвезут в Клэй, где вы их найдете завтра утром.

Людовик XVI подошел к шведу и протянул ему руку.

– Господин Ферзен, – сказал он, – вы наш спаситель. Что бы ни случилось, я никогда не забуду того, что вы для меня сделали… До вечера!

Он вышел. Едва дверь за ним закрылась, Мария-Антуанетта бросилась в объятия Ферзена и разрыдалась.

– Аксель, – простонала она, – я так больше не могу.

Он прижал ее к себе, пощупал кисти рук, потом лоб.

– Боже мой! – сказал он. – Вы вся горите и дрожите! Вам надо взять себя в руки, любимая! Подумайте о том, что вам понадобится все ваше спокойствие, все мужество…

– Будьте снисходительны, Аксель; если бы вы знали, каких усилий над собой мне стоит держать себя в руках! Какую отвратительную комедию мне приходится играть! – Она жалко улыбнулась и продолжила: – Это меня отвлекает от тех, что мы играли в Трианоне… Сегодня утром я, как обычно, пошла к мессе, затем мы все вместе завтракали. Когда вы уйдете, я отведу детей в сад Бутен, в Тиволи, где они погуляют, а по возвращении отдам распоряжения на завтра. Любое изменение в наших привычках могло бы вызвать подозрения… Наконец-то мы вырвемся отсюда! Я здесь задыхаюсь, и иногда мне кажется, что я предпочла бы умереть, чем оставаться здесь и дальше…

– Наберитесь терпения, – посоветовал он. – Через несколько часов вы будете свободны.

– Не смотрите на меня так, Аксель, я страшная… да, я знаю, что говорю… Вот взять хотя бы мои белокурые волосы, которые вам так нравились, – они каждый день понемногу седеют… Не верите? Смотрите… – Она приподняла локоны и показала совершенно седые корни. – Видите, что они со мной сделали.

– Любимая, неужели вы думаете, что мне необходимо, чтобы ваши волосы оставались белокурыми, чтобы любить вас? Верьте мне, скоро уже никто не заставит вас больше страдать, я буду рядом с вами, и мы снова будем счастливы.

Он осторожно укачивал ее, как маленького ребенка, который никак не хочет засыпать, и чувствовал, что ее тело, прижимающееся к нему, постепенно расслабляется, успокаивается.

– Аксель, – прошептала она, закрыв глаза, – вы правда не боитесь?

– Нисколько… Однако должен вам признаться, что вчера испытал сильный страх. Я обкатывал большую карету на Венсеннской дороге, мчался во весь опор, гоня шестерку лошадей, как вдруг встретил герцога Орлеанского, прогуливающегося с госпожой де Бюффон…

Напуганная Мария-Антуанетта высвободилась.

– Его? – воскликнула она. – Если он что-нибудь унюхал, мы погибли… И что вы сделали?

– Я посчитал благоразумным остановиться. «Вы сошли с ума? – спросил меня герцог. – Гоняя так, вы сломаете себе шею!» – «Не хочу, чтобы моя карета сломалась по дороге», – ответил я. «Она очень большая, – заметил он. – Вы, часом, не намереваетесь похитить весь хор Оперы?» – «Нет, монсеньор, я оставляю его вам…»

Не слишком успокоенная, Мария-Антуанетта настаивала:

– Он больше не задавал вам вопросов? Он не нашел странным…

– Он посмеялся, и мы тут же расстались. Не бойтесь, моя королева, все пройдет превосходно… Кстати, Шуазёль уехал?

– В два часа, вместе с Леонаром.

Ферзен нахмурил брови:

– С Леонаром? Зачем он вам понадобился?

– Он везет мои бриллианты и парадное одеяние короля.

– Вам следовало бы выбрать кого-нибудь другого, этот фигаро слишком болтлив.

Мария-Антуанетта покраснела и опустила голову:

– Он ведь еще и мой парикмахер, Аксель, вы забыли? Вы меня разлюбите там, если я не буду носить красивые прически…

Ферзен восхитился тем, что даже в этой полной опасностей ситуации она сохранила свое кокетство.

– Простите, – сказал он, – но я никому не доверяю. Я бы хотел в одиночку спасти вас… А сейчас я должен вас покинуть… Ах! Я отдал бы десять лет жизни за возможность сопровождать вас!

– Король этого не захотел, и он был прав. Я бы дрожала за вас из-за опасностей, которым вы бы подвергались. Если бы нас схватили, что с вами стало бы? А потом, если наша попытка провалится, кто нам поможет с воли? Вы отлично знаете, что вы мой единственный друг.

– И у вас никогда не будет более преданного, Антуанетта.

Он замолчал, заколебавшись, стоит ли произносить слова, казавшиеся ему святотатством, но при этом необходимые.

– И все же… если случится беда, что нужно делать?

– Езжайте в Брюссель, найдите Мерси и заставьте воздействовать на державы, чтобы они добились нашего освобождения, добром или силой.

– О! – воскликнул он. – Я переверну весь мир, но спасу вас.

– Аксель, – с жаром сказала королева, – моя жизнь очень печальна, но в моих бедах я счастлива тем, что своей свободой и, возможно, жизнью буду обязана вам.

Она взяла со стола легкий сверток и подала ему:

– В этой коробочке лежат портрет, который вы мне подарили, и прядь ваших волос; это самое ценное, что у меня есть. Я не могу взять их с собой; вручаю их вам, вы мне их вернете там.

– Через два дня мы встретимся в Тоннеле, и я вам их верну…

В этот момент часы пробили шесть.

– Антуанетта, – сказал он, преодолевая волнение, – я должен вас оставить. У меня еще много дел.

Она протянула к нему руки. Они долго стояли обнявшись. В поцелуе, который сотряс ее сильной дрожью, он попытался передать ей свою силу, свою надежду и веру.

– Обещаете мне не испугаться? – спросил он. – Быть храброй?

– Я тебе клянусь, Аксель…

Тогда, успокоившись, он ушел…

Они поужинали, и все собрались в салоне: король, королева, Мадам Елизавета, а также Месье и Мадам, которые тоже должны были бежать этой ночью, но порознь и в Бельгию. Они разговаривают тихо, прислушиваясь к окружающим звукам, а минуты падают, словно капли свинца на грудь.

Десять часов! Мария-Антуанетта встает, тенью выскальзывает из комнаты и поднимается на второй этаж. Будит дочь, затем сына и объявляет госпоже Невиль и госпоже Брюнье, что они должны приготовиться к немедленному отъезду; те пугаются. Госпожа де Турзель и горничные одевают Мадам Руаяль и переодевают девочкой дофина, который думает, что играет роль в комедии. Когда дети готовы, королева дает знак, и госпожа де Турзель следует за ней, держа за руку Мадам Руаяль и дофина, который не совсем проснулся и спотыкается.

В конце темного коридора Мария-Антуанетта открывает дверь, ведущую в апартаменты герцога де Вилькье. Они входят наощупь. Комнаты пусты, и шаги звучат гулко, как в соборе. Большая стеклянная дверь в глубине отбрасывает на паркет жесткий желтый свет. Королева приближается к ней и выглядывает наружу: спуститься на четыре ступеньки, и вот во Двор принцев, фонари которого освещают брусчатку: проезжают экипажи, суетятся лакеи, кучками стоят национальные гвардейцы. Испуганные, две женщины и два ребенка прижимаются друг к другу. Смогут ли они незамеченными пройти сквозь эту толпу, не будучи узнанными?

Вдруг от витража отделяется тень, и дверь бесшумно открывается. Входит закутанная в плащ фигура в кучерской шляпе. Это Ферзен. Не говоря ни слова, он берет дофина за руку и идет по двору. Госпожа де Турзель и Мадам Руаяль следом. Мария-Антуанетта замыкает группу. Они неспешно следуют вдоль ряда стоящих экипажей, тень которых скрывает их. Так они достигают Королевского двора, где маленькая карета Ферзена стоит на своем месте, среди других карет и фиакров.

Аксель открывает дверцу. Госпожа де Турзель и двое детей садятся в экипаж. Ферзен залезает на свое место и щелкает кнутом. И пока старая карета трогается с места и медленно выезжает со двора, Мария-Антуанетта, пряча лицо, возвращается во дворец, закрывает двери и возвращается в салон, где ее ждут король, его сестра и Месье с женой.

Одиннадцать часов. Королевская семья разделяется – Месье и Мадам прощаются, король уходит в свои апартаменты, королева в свои, а Мадам Елизавета направляется в павильон Флоры, где она живет.

Придя к себе, Мария-Антуанетта приказывает распустить ее волосы на ночь и велит своим горничным, госпоже Гужно и госпоже Тибо, себя раздеть. Госпожа Гужно помогает ей лечь в постель и, закончив, выходит. Лакей Декло задвигает засовы, гасит свет и уходит. С королевой остается только госпожа Тибо, посвященная в ее планы.

– Быстро! – шепчет Мария-Антуанетта. – Оденьте меня.

На втором этаже отход короля ко сну проходит в соответствии с обычным церемониалом. Там появляется Лафайет. Совершенно спокойный, Людовик XVI беседует с ним. Он прохаживается по комнате, останавливается у окна и смотрит на небо.

– Пасмурно, – говорит он. – В четверг, во время процессии в честь праздника Тела Господня, может пойти дождь… Было бы досадно: он испортит праздник…

Он садится в кресло; двое слуг, один слева, другой справа, опускаются на колени, чтобы разуть его.

– Выходите, господа! – кричит привратник.

Присутствующие откланиваются и выходят. Король ложится в постель. Младший камердинер Маркан задергивает полог кровати и тоже выходит. Камердинер Лемуан, который спит рядом со своим господином, уходит в соседнюю комнату, чтобы раздеться. Людовик XVI, следящий за ним, спрыгивает с кровати, задергивает за собой полог и, в одной сорочке, выпятив живот, проскальзывает в соседний кабинет, пересекает комнату дофина и спускается на антресоли покоев королевы, где находит на кресле серый парик и костюм.

Тем временем карета Ферзена, проехав по набережным, пересекла площадь Людовика XV и по улице Сент-Оноре достигла угла улицы Эшель и площади Пти-Карсуель. Там швед останавливает экипаж. Вдруг возникают два всадника, за ними два факелоносца, за ними карета. Аксель прячет лицо в вороте плаща и опускает на глаза шляпу. В свете факелов он узнал человека, сидящего в карете: это Лафайет, направляющийся на вечернюю аудиенцию у короля.

Маленькая площадь полна фиакров и кучеров; по ней непрерывно ходят конюхи и швейцарцы. Окрестные забегаловки, куда они заглядывают пропустить по стаканчику, гудят от их смеха и песен. Чтобы не возбуждать подозрений, Ферзен слезает с козел, обходит свой экипаж и осматривает лошадей, как человек, заботящийся о том, чтобы все у него было в порядке. Какой-то кучер, заскучавший в одиночестве, подходит к нему и окликает. Швед отвечает, и некоторое время они болтают. Наконец Аксель достает из кармана старую табакерку и угощает собеседника, тот нюхает, чихает и уходит.

Время идет. Ферзен нервничает. Его одолевают страхи. А вдруг королю и королеве помешали выйти, что он будет делать с королевскими детьми? Он всматривается в темноту. Придут ли они? Один за другим экипажи разъезжаются, прохожих становится меньше; ему кажется, что в каждом вновь появившемся он узнаёт тех, кого ждет и кто опаздывает. Наконец он замечает женщину под вуалью, сидящую на скамье. Подходит к ней. Это Мадам Елизавета.

– Вас ждут, – шепчет он.

Она встает, идет за ним и садится в карету. А! Вот и король, сопровождаемый высокой фигурой господина де Мальдена. Он идет спокойно, с тростью в руке, в коричневом камзоле и бутылочно-зеленом рединготе.

Не хватает только королевы. В Сен-Жермен-л’Оксеруа пробило полночь. Почему же ее до сих пор нет? Ферзен встревожен. Что с ней? Неужели ее узнали и задержали? Все в нем протестует против возможности такого несчастья. И вдруг он испытывает шок, сердце замирает… темная фигура… там… В темном платье и в черной шляпе с густой вуалью, закрывающей лицо. Это она! Он узнаёт ее.

Запыхавшаяся и взволнованная, она объясняет причину своего опоздания. Она заблудилась в улицах и вынуждена была спрашивать дорогу у караульного; она даже заметила Лафайета, объезжавшего в карете посты, и едва успела укрыться в нише двери какого-то дома. Карета проехала так близко, что она шутки ради провела тростью по ее колесам.

Путешественники усаживаются в экипаж; Мальден устраивается сзади, Ферзен садится на козлы и трогает с места. Из осторожности он делает крюк и заезжает на улицу Клиши убедиться, что его распоряжения точно выполнены. Консьерж дома Кроуфорда сообщает, что около 9 часов трое мужчин пришли забрать большую карету. Он едет дальше. Экипаж медленно катит по темным ночным улицам, которым, кажется, никогда не будет конца. Но вот они наконец прибывают на заставу Сен-Мартен.

Ферзен слезает и оглядывает окрестности: большой кареты нет! Путешественники волнуются. Неужели все сорвется? Наконец швед замечает экипаж на Мецской дороге, уже за заставой. Он стоит на обочине, фонари потушены, Бальтазар в седле. Валори полтора часа назад ускакал верхом в Бонди, чтобы подготовить сменных лошадей.

Ферзен ставит обе кареты рядом, и пассажиры переходят из одной в другую, даже не ступив на землю. Сам он садится между Мутье и Мальденом, берет вожжи и хлещет лошадей. Большая карета несется вперед. Сейчас третий час ночи, они должны быть уже далеко, необходимо во что бы то ни стало наверстать потерянное время.

– Жми, Бальтазар! – кричит граф форейтору. – Еще быстрее! Гоп! Лошади отдохнут завтра!

Горизонт впереди светлеет, рассвет окрашивает поля в розовый цвет.

Полчаса спустя карета останавливается в Бонди, перед зданием почты. Настал час расставания. Ферзен подходит к дверце, наклоняется. Мария-Антуанетта протягивает ему руку, их взгляды ищут друг друга. Он задерживает в своей руке ее руку, трепещущую, словно готовая вырваться птичка; избежит ли она подстерегающих ее опасностей? Ему хочется ее задержать, не дать уйти. Но лошади запряжены в карету, и фыркают верховые кони Валори и Мальдена. Ферзен поднимает руку.

– Прощайте, мадам Корф! – кричит он.

Стоя посреди дороги, он смотрит, как сумерки постепенно поглощают карету; скоро от нее остается лишь звук колокольчика, печально тренькающего в темноте.

Они уехала. В Клэе, на следующей станции, где они меняют лошадей, к путешественникам присоединяются госпожа Невиль и госпожа Брюнье, которые ждут там уже два часа, и уже поручили свои души Богу. Кортеж продолжает движение. Валори во главе, далее по порядке кабриолет с горничными и большая карета, у дверцы которой едет верхом Мальден.

В шесть часов впереди показался Мо, его проследуют без происшествий. В восемь часов они прибывают в Ла-Ферте-су-Жуар. Удобно устроившись на подушках, беглецы отдыхают после пережитых волнений. Карета просторная и комфортабельная; ее высокий кузов покрашен в зеленый цвет, колеса, передок и тележка – в желтый, изнутри она обтянута белым утрехтским бархатом, а шторы из зеленой тафты. Каретник устроил в ней кофры для вещей, серебра и провизии; предусмотрел даже стульчак.

По обеим сторонам дороги с веселой быстротой пролетают деревья, через окна, стекла на которых опустили, врывается свежий утренний воздух. Путешественники расслабились, болтают. Теперь они не сомневаются в успехе своего предприятия.

Однако, на случай тревоги, чтобы не растеряться, они распределяют роли в соответствии с паспортом. Госпожа де Турзель будет госпожой Корф, королева – гувернанткой, король – управляющим по фамилии Дюран, дофин и Мадам Руаяль – дочерьми баронессы Амелией и Аглаей.

Однако у Людовика XVI начинает сосать под ложечкой. Столовая открыта, они атакуют провизию. Король нанизал на нож ломоть говядины и вещает тонким голосом, развивая свой план. Его уверенность растет, он становится воинственным.

– Черт! – говорит он, – вы меня плохо знаете. Посмотрите на меня, когда я сяду в седло.

Чуть позже он достает часы и с довольным видом усмехается:

– В этот момент господину де Лафайету, должно быть, неуютно.

Кажется, что он вырвался на каникулы. Людовик XVI счастлив. Он уже сделал остановку, чтобы справить нужду. На каждой станции он выходит из кареты и завязывает беседы с крестьянами, идущими на полевые работы. После Ла-Ферте-су-Жуар дорога идет в гору. Он выражает желание пройтись пешком.

Жара усиливается, грозовое небо нависает над каретой. В Шентриксе вся королевская семья заходит в дом почтмейстера, где неспешно утоляет жажду. Они вновь отправляются в путь, но в одном лье от Шалона карета цепляется за мост, некоторые постромки рвутся и на приведение сбруи в порядок уходит целых полчаса.

Наконец, Шалон – первая опасная станция. Путешественники напрягаются. Пятый час; на улицах, в тени домов, прячутся от жары зеваки. Появление всадников и карет выводит их из дремоты. Любопытствуя, они окружают карету, из которых выпрягают лошадей. Одному из них кажется, что он узнал короля; он тотчас же извещает об этом начальника почтовой станции и бежит к мэру – доложить о своем открытии. Тот, возможно, роялист, делает вид, что не поверил рассказу, так что путешественники могут ехать дальше.

Однако эта тревога нарушила их уверенность. И вот теперь, в двух лье от Шалона, когда они поздравляют друг друга с тем, что удачно проскочили, какой-то человек, одетый как буржуа, приближается к дверце и кричит:

– Ваша маскировка неудачна, вас арестуют!

Беглецы удручены. Людовик XVI и Мария-Антуанетта постоянно выглядывают из окон посмотреть, не настигает ли их посланный вдогонку отряд… Никого… Мало-помалу, по мере приближения к Пон-де-Сом-Вель, к ним возвращается уверенность. Там их встретят сорок гусаров полка Лозона с Шуазёлем и Гогла. Теперь путешественники смотрят вперед, ожидая увидеть отделанные белым мехом голубые ментики своих спасителей.

И вдруг большая карета останавливается.

– Где мы? – спрашивает королева.

– В Пон-де-Сом-Вель, – отвечают форейторы.

Беглецы замечают большую ферму, одиноко стоящую на берегу пруда. И ни единой души рядом. Куда же девались гусары? Где Шуазёль и Гогла? Валори не решается спросить людей на почтовой станции.

Эта полная угроз загадка вызывает у королевской семьи тревогу. Что делать? Неужели предупреждение незнакомца сбудется? Мутье высказывает предположение, что Шуазёль и его отряд ждут, наверное, в Орбевале, на следующей станции.

– Едем дальше! – говорит Людовик XVI.

Но в тот момент, когда карета трогается с места, две лошади падают и запутываются в постромках. Надо их распрягать и высвобождать форейтора, которому лошадь придавила ногу, и он ругается. Исправив положение, они едут дальше. Прямая дорога идет между полями, монотонность пейзажа нарушают то небольшая рощица, то озерцо, то одиноко стоящая хижина.

В Орбевале ни гусаров, ни сменных лошадей, которые пасутся на лугу, откуда их еще нужно пригнать. Наконец путешественники могут продолжать путь. Шесть часов, пейзаж оживляется, становится ярче: пруды, леса и луга постепенно вытесняют монотонные поля. Слева на холме мельница Вальми, Аргонские холмы как будто спешат от горизонта навстречу беглецам.

Кортеж приближается к Сен-Мену, где должны ждать тридцать драгун; после этого бояться уже нечего. Когда около восьми часов дорожная карета останавливается возле здания почтовой станции, королевскую семью удивляет царящее в городке возбуждение. Удивленное, наэлектризованное с самого утра прохождением гусаров Лозона и пребыванием драгун, население поднялось на ноги. Как только карета появляется, все бросаются к ней. Что это еще за аристократы бегут в эмиграцию в таком роскошном экипаже? Горожане, почуяв тайну, прилипают носами к стеклам, шторки на которые не опущены, и с нездоровым любопытством рассматривают путешественников.

Но где же драгуны? Людовик XVI и Мария-Антуанетта надеялись увидеть их в седле, готовыми их эскортировать; а видят безоружными, в расстегнутых мундирах, бродящими поодиночке по улицам или закусывающими на пороге харчевни. Валори в нескольких шагах дальше вполголоса разговаривает с их командиром, капитаном д’Андуэном, при этом оба сильно жестикулируют. Неожиданно господин д’Андуэн подходит к карете и, приложив руку к каске, бросает госпоже де Турзель:

– Уезжайте! Вы пропали, если не поторопитесь!

От этих слов в жилах беглецов стынет кровь. Мутье торопит конюхов, но в тот момент, когда большая карета трогается с места, появляется какой-то человек. Это Друэ, почтмейстер; он возвращается с поля с косой на плече. Он подходит и заглядывает внутрь экипажа, где видит толстого мужчину, прыщавого, близорукого, в сером парике; потом окидывает взглядом карету, которая кажется ему очень тяжелой. Он делает гримасу и кричит форейторам:

– Не гоните, ребята! Не уморите лошадей.

Кортеж уезжает, но едва он скрывается из виду, как из уст в уста проносится слух: «Это король! Это королевская семья только что проехала!» И весь город начинает жужжать, словно потревоженный пчелиный улей.

Муниципалитет, состоящий из патриотов, немедленно собирается и начинает обсуждать. Отряжают двух эмиссаров к Друэ, чтобы допросить его. Почтмейстер сопоставляет увиденное лицо с портретом Людовика XVI на ассигнациях. Черт побери! Прыщавый и король – одно лицо, он в этом уверен, готов поклясться жизнью своих детей.

Муниципалитет решает послать двух человек нагнать беглецов. Никаких колебаний! Нужны хорошие наездники, это будут Друэ и один трактирщик, Гийом, по прозвищу Морда, служивший в драгунах королевы. Почтмейстер седлает двух лошадей, оставшихся в конюшне, и, несмотря на мольбы жены, мчится, сопровождаемый Гийомом, по Клермонской дороге.

А путешественники тем временем отходят от пережитой тревоги. Было горячо, но они проскочили. Очевидно, им больше повезет в Клермоне, где ждут драгуны полка короля и Месье под командованием полковника де Дамаса.

Тяжелая карета медленно катит по дороге через Аргонский лес. Наконец вдали появляются огоньки. Это Клермон. Десять часов вечера. Рядом со зданием почтовой станции, на пороге гостиницы «Святой Николай» королевская фамилия замечает господина де Дамаса, но с ним нет драгун.

Полковник подходит к карете и объясняет, что несколько часов назад неизвестный путешественник в кабриолете передал ему записку, подписанную господином де Шуазёлем, в которой сообщалось, что казна сегодня не приедет. Он приказал расседлать лошадей и дал отбой. Кстати, это было самым разумным решением. Чернь, обеспокоенная таким количеством солдат, с утра пребывает в сильном возбуждении; следует опасаться кровопролитной стычки. Когда карета проедет, он прикажет солдатам сесть в седло и догонит ее со своим отрядом. Людовик XVI и Мария-Антуанетта переглядываются. Обоим в голову пришла одна и та же мысль: что это, недоразумение или измена?

Несмотря на эту задержку, смена лошадей происходит без происшествий и даже быстро. Поскольку первым поедет кабриолет с горничными, Мутье кричит форейтору, управляющему им:

– На Вареннскую дорогу!

После отъезда карет господин де Дамас хочет собрать своих людей. Толпа, начавшая догадываться о статусе путешественников, поднимает бунт и не позволяет кавалеристам сесть в седло.

– Да здравствуют драгуны! – кричит она.

– Да здравствует нация! – отвечают драгуны и отказываются выполнять приказы своего командира.

Господину да Дама остается только одно: бежать вместе с несколькими офицерами. А за спиной у них раздается набат.

Друэ и Гийом несутся галопом по Клермонской дороге. Они встречают почтарей, возвращаются в Сент-Мену. Почтмейстер расспрашивает их и узнаёт, что большая карета свернула с Мецской дороги на Варенн. Варенн? Лицо Друэ горит, он принял решение.

– За мной! – командует он Гийому.

Он сворачивает в лес и дорогами, известными одному ему, срезая напрямик, мчится в Варенн. Он должен добраться туда раньше королевской семьи, даже если придется загнать лошадей. От прихода к приходу передается колокольный звон, поднимая крестьян с постелей и заставляя браться за оружие. Вся округа кипит и действует.

А в большой карете путешественники не волнуются. Цель близка. Чего им бояться? В Варенне их ждут шестьдесят гусар Лозона со сменными лошадьми, принадлежащими полку; отныне не придется зависеть от почтовой службы. Экипажи едут по дороге, поднимающейся в гору, спускающейся, затем прямой, поворачивающей, извилистой, как будто она нарочно старается задержать беглецов. А те, откинувшись на подушки, дремлют, раздавленные усталостью.

Около одиннадцати часов их вырывает из забытья толчок. Справа и слева высятся темные массы каких-то строений. Они в Варенне, в верхнем городе. Валори просовывает голову в окно. У него расстроенный вид. Он сообщает, что сменных лошадей нет, он безуспешно искал, обшарил окрестности, смотрел в кустах, но ничего не нашел: ни лошадей, ни гусар.

Король выходит из кареты, Мария-Антуанетта следует его примеру. Ночь тихая и свежая. Людовик XVI смотрит и, сориентировавшись, обнаруживает слева низкий домик, в котором должна быть смена лошадей. Он стучит, под дверью появляется полоска света, и чей-то голос бурчит:

– Идите своей дорогой!

Озабоченные путешественники переглядываются. Что делать? Здесь нельзя оставаться. Лучше всего было бы сходить посмотреть, не ждут ли гусары с лошадьми в харчевне «Великий монарх» на той стороне моста через Эру; а дальше будет видно. Но почтари отказываются ехать дальше, ссылаясь на правила и приказы начальницы, отданные им перед отъездом. Наконец, подмазанные несколькими ассигнациями, они позволяют себя уговорить, и две кареты на тормозах начинают спуск в нижний город.

Тем временем Друэ в сопровождении Гийома прибыл в Варенн. Расспросив встреченного прохожего, он удостоверился, что король еще не приехал. Он направляется в верхний город и замечает вдали притулившиеся возле домов две кареты. «Я их настиг», – думает он. Друэ быстро спускается по склону и натыкается на харчевню «Золотая рука», которую держит Леблан и в которой несколько мужчин пьют, обсуждая политические события.

– Ты патриот? – тихо спрашивает он хозяина.

– Конечно, – отвечает трактирщик. – И все, кто сидит здесь, такие же, как я.

Тогда Друэ рассказывает, что приехала карета, где, очевидно, находится королевская семья, бегущая в направлении границы; надо задержать этих подозрительных путников и потребовать предъявить паспорт. Выпивохи недоверчиво смотрят на Друэ, но уверенность почтмейстера производит на них впечатление. А если это все-таки король!

Так что же делать? Во-первых, перегородить мост. Вся компания выбегает из харчевни. Рядом стоит тележка с мебелью, ее выкатывают на мост и там переворачивают. Потом, с Друэ во главе, патриоты устремляются к бакалейщику Сосу, прокурору Коммуны, и будят его. Похожий на перепуганную ночную птицу, Сос сует свои длинные ноги в штаны, набрасывает на сутулые плечи плащ, берет фонарь и выходит. Но перед этим он приказал ударить в набат, а своим детям велел бегать по улицам, крича «пожар!».

Друэ ведет вооружившийся ружьями отряд. Улица, ведущая к мосту, рядом с церковью Сент-Жангу проходит под аркой. Удачное место для засады; они прячутся там и ждут. Скрип колес по брусчатке сообщает им, что кареты приближаются.

– Дадим им въехать под арку, – шепчет Друэ Леблану.

Внезапно ночь разрывает крик:

– Стой! Стрелять будем…

Лошади встают на дыбы и останавливаются. И тут же из окон дверей высовываются напуганные лица путешественников.

– Ваши паспорта! – требует Друэ.

– Вот, но только быстрее! – желчно отвечает Мария-Антуанеттаа.

Госпожа де Турзель протягивает бумагу Сосу, который читает ее при свете переносного фонаря. Всеобщее изумление: паспорт подлинный! Все расступаются, освобождая дорогу. Неужели путешественники продолжат путь? При мысли, что добыча от него ускользнет, почтмейстера охватывает ярость.

– Это король! – вопит он. – Это его семья! Я уверен. Если вы позволите им бежать за границу, то совершите государственную измену.

Эта энергичная речь производит впечатление. Патриоты в нерешительности переглядываются. Наконец Сос находит способ примирить заботу о том, чтобы снять с себя ответственность, с уважением к правам человека.

– Уже слишком поздно, чтобы завизировать паспорт, – говорит он госпоже де Турзель. – Завтра посмотрим.

Несмотря на все настояния путешественников, он не желает менять принятое решение. Наконец Мария-Антуанетта в нетерпении кричит:

– Эй, почтари, вперед!

– Еще один шаг, и вы покойники!

Королева высовывается из окна. Карету окружила угрожающе настроенная толпа; в свете фонарей и факелов блестит сталь ружей, штыков и вил. Над городком гудит набат. Жители поднялись и недовольно ропщут. Приходится подчиниться.

Унылые путешественники выбираются из кареты. Куда идти? Сос предлагает свой дом. Он в двух шагах. Мрачная деревянная постройка, обмазанная глиной. Идут к нему. В доме в ноздри беглецам бьет запах рассола и сырости, с балок свисают свечи; в глубине лавочки узкая лестница с натянутой веревкой вместо перил ведет на второй этаж. Вся королевская семья поднимается по ней, за ними следуют Сос, Леблан и несколько муниципальных чиновников.

Сос и его подручные окружают толстяка в зеленом рединготе, забрасывают его вопросами. Он король или нет? Людовик XVI протестует, упрямо отпирается. Наконец прокурору Коммуны приходит идея позвать местного судью по фамилии Дестез, который жил в Версале и часто видел королевскую чету. Вскоре Сос возвращается, таща Дестеза. Судья подходит, рассматривает загадочного путешественника, бледнеет и падает на колени.

– Ах, сир! – восклицает он.

Тогда Людовик XVI выпрямляется во весь рост.

– Что ж… Да, я ваш король, – признается он, – а вот королева и королевская семья.

Он раскрывает объятия, и Сос бросается к нему. Он поочередно прижимает к своей широкой груди всех присутствующих, мочит их лица хлынувшими у него от волнения слезами, с жаром убеждает в чистоте своих намерений. Он? Бежал за границу? Его плохо знают, он просто хотел укрыться среди своих верных подданных, чтобы обрести покой и свободу. Он нигде и никогда не был так счастлив, как здесь и сейчас.

Все умиляются. Разве дело короля не справедливое? К тому же кому могло прийти в голову, что этот добродушного вида толстяк может питать злой умысел против нации? Тогда решают, что утром он может продолжить путь в Монмеди.

Людовик XVI заявляет, что удовлетворен и что сейчас с удовольствием съел бы кусочек чего-нибудь. Сос и его жена в отчаянии воздевают руки к небу: у них в доме нет ничего, что было бы достойно августейшего желудка. Пристыженные, они приносят хлеб, сыр и бургундское, которому король оказывает превосходный прием, прося хозяина присоединиться к нему. Он отрезает хлеб, берет сыр, наливает полный стакан и пьет за здоровье присутствующих.

Мария-Антуанетта, поджав губы, опустив на лицо вуаль, держится в стороне от пирушки. На кровати, о которую облокотилась госпожа де Турзель, спят дети, а трое телохранителей дремлют на стульях.

Вдруг снаружи раздается сильный шум. Мария-Антуанетта вздрагивает. Галоп атаки! Конница! Помощь! Спасение!

Это Шуазёль и Гогла прибыли со своими немецкими гусарами. Люди и лошади измучены долгой скачкой в двадцать три лье через леса и овраги. На въезде в Варенн их пытались остановить, но Шуазёль прорвался. Очень скоро он заметил на главной улице распряженную большую карету, окруженную вооруженными мужчинами и женщинами в ночных рубашках, и догадался, что случилось.

Он выстраивает своих солдат, командует атаку и, с саблей наголо, первым летит вперед. Площадь очищена в одно мгновение. Он спешивается перед домом папаши Соса и, сопровождаемый Гогла, проходит в зал, где находятся путешественники. Он с трудом пробирается между любопытствующими, набившимися внутрь и давящими друг друга на узкой лестнице, и находит беглецов в душной атмосфере чадящих свечей.

– Сир, – спрашивает он, – каковы будут ваши приказания?

Спрашивать это у Людовика XVI – это слишком. Однако два офицера прилагают усилия, чтобы расчистить королевской семье путь. Король колеблется. Зачем применять насилие, если завтра утром он смогут свободно уехать в Монмеди! Кроме того, господин де Буйе предупрежден и может приехать с минуты на минуту; с Королевским немецким полком он живо разгонит всю эту сволочь.

А тем временем весь город просыпается, колокола, барабаны и гонцы разнесли поразительную новость по округе. Король и королева у папаши Соса; они хотели бежать за границу, их остановили, надо помешать им ехать дальше. Деревни возмущаются и пустеют. Крестьяне берут свои старые ружья, хватают кто сабли, кто вилы и косы и устремляются к Варенну. Они повсюду: на главной дороге, на второстепенных, на тропинках, многие идут прямиком через поля. Национальные гвардейцы соседних коммун спешат на помощь патриотам Варенна.

На улицах кишит толпа где-то тысяч в десять. Вдруг разносится слух, что был замечен авангард армии де Буйе. Тревога! К оружию! Солдатам не позволят похитить короля, чего бы это ни стоило. Возводятся баррикады, из мэрии выкатывают старые крепостные пушки и ставят их на позицию.

Патриоты собираются, они единодушны: король не поедет в Монмеди, а вернется туда, откуда прибыл. Ему это объявляют открыто, скандируя под окнами дома папаши Соса:

– В Париж! В Париж!

Гогла, вышедший освободить карету, получил пулю из пистолета, а гусары, окруженные толпой, не смогли вмешаться. Впрочем, на их помощь рассчитывать уже не приходится. Женщины подходят к ним с кувшинами и с улыбками. Разомлев от вина и ласки, солдаты братаются с населением.

В пять часов утра приезжает офицер, это господин д’Элон с восемьюдесятью всадниками, но их останавливает баррикада. Он приходит к королю за приказом.

– Приказ! – с жалким видом переспрашивает Людовик XVI. – Я пленник и не могу приказывать.

Возле двери комнаты караулят два вооруженных вилами крестьянина в сабо. Любая попытка бегства рискует закончиться резней. Остается только ждать прибытия войск де Буйе.

По мере того, как идет время, беглецы чувствуют, как уменьшается их надежда. Уже рассвело, все дома в Варенне дрожат от топота множества ног на улицах. Вдруг, около семи часов, раздается крик, перекрывающий гул толпы. Путешественники приподнимаются, в их глазах вспыхивает радостный огонек. Это Королевский немецкий полк! Они спасены.

Шум приближается, шаги звучат на лестнице. Мария-Антуанетта прижимает руки к сердцу. Дверь открывается, входят два офицера. Их синие мундиры с красными галстуками покрыты пылью. Кажется, что вместе с ними в комнату ворвался гром. Это Байон и господин де Ромёф, адъютант Лафайета. Они привезли декрет, которым Национальное собрание приостановило полномочия короля и распорядилось арестовать его и его семью. Байон подходит.

– Сир, – бормочет он, – в Париже резня… наши жены, наши дети, возможно, убиты… Вы не проедете дальше, сир… интересы государства…

Ромёф подходит в свою очередь и, опустив голову, протягивает декрет. Людовик XVI берет его и пробегает глазами.

– Во Франции больше нет короля, – говорит он.

И передает декрет королеве, которая тоже его читает, потом бросает на кровать, на которой спит дофин, весь розовый, в белых кудряшках; хватает бумагу и в ярости швыряет на пол:

– Я не хочу, чтобы это пачкало постель моего сына.

Такое святотатство вызывает ропот. Шуазёль нагибается, поднимает листок и кладет на стол. Однако надо принимать решение. У арестованных только одна забота: выиграть время, чтобы позволить подойти войскам де Буйе…

Но толпа под окнами проявляет нетерпение. Она догадывается о замысле короля. Страх перед Буйе, имеющим репутацию безжалостного карателя, еще больше обостряет нетерпение. Скоро нервозное состояние переходит в ярость; слышатся крики:

– В Париж! Пусть они уезжают! Запрягайте лошадей, быстро! Парни, дотащим их до кареты за ноги!

Сос, Дестез, магистраты и офицеры Национальной гвардии, опасаясь несчастья, заклинают короля подчиниться. Но Людовик XVI спорит и медлит. Каждый изощряется в отсрочке отъезда; возможно, спасение зависит от одной минуты. Мария-Антуанетта говорит, что дети устали и спят; отбросив гордыню, она пытается перетянуть на свою сторону госпожу Сос, а через нее и самого Соса. Бакалейщица, может быть, и рада была бы услужить королеве, но она дорожит мужем и боится за него.

– Ответственность лежит на моем муже, – говорит она, – и я не хочу, чтобы у него были неприятности.

Она приготовила завтрак и приглашает путешественников за стол. Король ест, потом притворяется, что засыпает, – будто бы он слишком переел. Потом госпожа Невиль падает на кровать и катается по ней, ловко изображая нервный припадок. Мария-Антуанетта требует позвать врача, тот прибегает, но заявляет, что случай пустячный.

Пленники истощили свои уловки. На улице чернь выражает недовольство их хитростями. Она уже запрягла лошадей и подчеркивает свое нетерпение угрозами и улюлюканьем. Король понимает, что дальше тянуть опасно.

– Едем! – подавленно заявляет он.

Он спускается по лестнице. Мария-Антуанетта следует за ним, опираясь на руку Шуазёля. Она напряженно вслушивается. Стук копыт вдали? Буйе, Королевский немецкий полк? Освобождение? Нет! Насколько хватает взгляда, только вопящая толпа. Все кончено… Она входит в людское море, которое тотчас смыкается за ней.

Как только королевская семья уселась, карета медленно трогается с места по Клермонской дороге. Шесть тысяч мужчин, женщин и детей окружают ее и сопровождают, издавая торжествующие крики.

Четыре дня спустя, 25 июня, по Елисейским Полям двигался гигантский кортеж. Было семь часов вечера. Вот уже тринадцать часов, как карета покинула последнюю почтовую станцию и сейчас, в окружении целой армии, катила под палящим солнцем по удушливой пыли; она двигалась, словно несомая на спине какого-то чудовища, которое принесло ее из Мо в Париж.

Карета превратилась в человеческий муравейник. На сиденье три телохранителя, защищаемые гренадерами, а на багаже, уцепившись за рессоры, держась за брызговики, сидели горланящие патриоты. Внутри, прижатые друг к другу, задыхались члены королевской семьи и комиссары Собрания. Петион занял место между Мадам Елизаветой и госпожой де Турзель, держащей на коленях Мадам Руаяль; Барнав сел между королем и королевой, а дофин стоял между его ног. Все были пыльными, грязными и измученными.

Посмотреть на происходящее сбежались тысячи любопытных. Они заполнили улицы, площади, жадно вытягивали шеи из окон и отдушин. Они были повсюду: на деревьях, на крышах, ухватившись за печные трубы, верхом на карнизах.

По обеим сторонам Елисейских Полей стояли цепью национальные гвардейцы, держа ружья прикладами вверх в знак траура. При проезде королевской кареты зеваки не снимали головные уборы. Ни крика, ни шепота, звенящая тишина. Там и тут висели транспаранты: «Всякий, кто станет аплодировать королю, будет бит палками, всякий, кто его оскорбит, будет повешен».

Наконец карета подъехала к Тюильри. Телохранители собрались выйти.

– Смерть! – взревела чернь.

И бросилась вперед, сминая оцепление; она схватила Мутье, Валори и Мальдена, повалила в пыль и стала рвать на куски. Национальным гвардейцам с огромным трудом удалось вырвать их из рук одержимых и втащить внутрь дворца. Одежда их была разорвана, лица залиты кровью.

Король вышел спокойно – толпа замолчала, но заворчала, когда появилась королева. Наконец вся королевская семья поднялась на крыльцо, и решетка ворот закрылась за ней.

Людовик XVI, улыбающийся и непринужденный, прошел в свои апартаменты, он выглядел счастливым оттого, что снова попал домой, как будто вернулся с трудной охоты, на которой затравил крупного зверя; он даже чувствовал голод.

А Марии-Антуанетте хотелось остаться в одиночестве и тишине. Едва она вошла в свою спальню, как мужество, поддерживавшее ее до сих пор, исчезло. Раздавленная бесконечным отчаянием, с пустой головой, измученным телом, полным отвращения сердцем, она упала в ближайшее кресло.

– Господи! – прошептала она. – Столько трудов, чтобы опять вернуться сюда!

Глава VI. После Варенна

Ферзен еще долго стоит на дороге, глядя вдаль, туда, где исчезла карета. Из задумчивости его выводит конское ржание. Он оборачивается. Бальтазар и пять лошадей ждут его. Вперед! Время поджимает. Он отдает своему кучеру приказ отправляться с четырьмя лошадьми в расположение Королевского шведского полка в Валансьенне. А сам вскакивает на пятую и, устояв перед опасным желанием проехать через Париж, направляется в Ле-Бурже.

Через полтора часа он прибывает туда, берет почтовую карету и едет на север. Его бодрость поддерживает лихорадочное чувство надежды и ожидания благоприятного исхода. Его усталое тело лежит на подушках кареты, а дух следует за беглецами по дороге, ведущей их к свободе. Он видит их в Шалоне, Сент-Мену, Клермоне, Варенне.

Во время смены лошадей на станции в Кенуа он смотрит на свои часы: полночь! Его грудь наполняет огромное облегчение. Они спасены! В этот час они проехали Стэне и приближаются к Монмеди; шведу кажется, что он слышит «ура!», которым им приветствует Королевский немецкий полк.

С целью обогнуть Валансьенн, где стоит гарнизоном его полк и где его могут узнать, Ферзен сворачивает на Бавейскую дорогу, ведущую к границе. В шесть часов утра он в Монсе, куда ночью без проблем прибыли Месье и Мадам. Новость о побеге короля уже распространилась, и многие эмигранты ей рады.

Несмотря на то что он не спал двое суток, Аксель не чувствует усталости. Он отдохнет не раньше, чем присоединится к Марии-Антуанетте в Монмеди. Он вновь отправляется в путь, следует вдоль границы, проскакивает некоторые станции без остановки, проезжает Намюр и едет дальше. Но он исчерпал свои физические силы, поэтому делает остановку и на несколько часов проваливается в сон.

23 июня он вновь садится в свой кабриолет и едет в южном направлении. Он чувствует на груди маленький сверток, переданный ему ею; завтра он его вернет; он видит, как она идет ему навстречу со светящимися от счастья глазами. С каким пылом он ее обнимет.

В одиннадцать часов вечера он приезжает в Арлон, выходит из экипажа… Перед почтовой станцией какой-то человек. Он машинально бросает на него взгляд и тотчас отшатывается, охваченный ужасом: это Буйе, генерал де Буйе, небритый, с написанным на лице страданием. Что он здесь делает? Ферзен бросается к нему, хватает за плечи:

– Ну что?.. Король?.. Королева?

Подавленный Буйе опускает голову:

– Король схвачен.

Акселю кажется, что у него под ногами разверзается земля. Как в тумане он слушает рассказ маркиза о конце трагедии. Король был арестован в Варенне, в шестнадцати лье от границы, и его везут в Париж. Все посты по дороге были дезорганизованы, и отряды не смогли защитить королевскую семью. Хотя Шуазёль и д’Элон предлагали свои услуги, чтобы силой проложить путь, Людовик XVI отказался прибегать к насилию. Сам Буйе, как только узнал об аресте, отдал Королевскому немецкому полку приказ «По коням!» и помчался в Варенн. Когда он туда прибыл, карета уже два часа как выехала обратно. Он оказался с четырьмя сотнями всадников против всей вооруженной округи; лошади, изнуренные скачкой в девять лье, дальше идти не захотели. Пришлось отказаться от мысли нагнать королевскую семью и отбить. Он развернулся и отправился назад. В тот же вечер, вместе с двумя своими сыновьями и несколькими офицерами, он бежал за границу.

Раздавленный, Ферзен слушает Буйе и ясно представляет масштабы поразившей его беды. Крушение всех надежд пробило внутри него жуткую брешь. В нем поднимается протест против несправедливой судьбы. Он злится на короля, виновного в катастрофе. Провалиться так близко от цели! Вот пустая голова! Жалкое создание! Ах, если бы он был рядом, он бы встряхнул этого неуклюжего и беспомощного короля! И сейчас Мария-Антуанетта была бы свободна…

Антуанетта! Теперь это имя наполняет сердце тревогой. Где она? Что с ней произошло? Он безуспешно пытается представить ее в окружении черни, на обратном пути, который они не планировали. Он дрожит. Не расправятся ли с ней эти голодранцы в своем бешенстве? Кто ему скажет, жива ли она еще?

Ему не будет покоя, пока он не сможет ответить на этот мучающий его вопрос. Возможно, он что-нибудь узнает в Брюсселе. Он покидает Арлон, едет целый день и всю ночь и 25 июня, в два часа пополудни, достигает Брюсселя. Там он спешит к эрцгерцогине Марии-Кристине, сестре Марии-Антуанетты, к Мерси и графу д’Артуа, только что приехавшему вместе с Калонном; он расспрашивает всех, кто приезжают от границы. Никто не знает ничего определенного; люди как безумные и рассказывают противоречивые истории: король снова бежал… королевская семья убита… Ферзен переходит от радости к отчаянию… Наконец, 28-го до него доходят официальные сведения. Король вернулся в Париж. Она жива!

На данный момент шведу большего и не надо. От сердца немного отлегло, и он едет в Ахен на встречу с Густавом III, своим государем. Когда Ферзен возвращается оттуда 4 июля, его ждет письмо, письмо от Марии-Антуанетты. Он открывает его и жадно читает: «Я существую… как я беспокоюсь за Вас и сочувствую Вам из-за всего, что вы пережили, не имея от нас известий! Пусть Небо донесет это до Вас. Не пишите мне, это означало бы подвергать себя опасности, и, главное, ни под каким предлогом не возвращайтесь сюда. Здесь знают, что это Вы вывезли нас отсюда; если Вы появитесь, Вы погибли. С нас не спускают глаз день и ночь, но мне это безразлично… Не волнуйтесь, ничего не случится. Собрание хочет обойтись с нами мягко. Прощайте… Я больше не смогу Вам писать…»

Ферзен закрывает глаза; он так страдал, что держать в руках эту бумагу – для него почти слишком большое счастье. Он перечитывает несколько строчек и размышляет. Она лжет, чтобы его успокоить. За каждым словом он угадывает боль, копию его боли, тревогу сердца, забывшего собственные беды, чтобы думать только об опасностях, угрожающих любимому существу. Это втайне нацарапанное письмо дало ему такую уверенность, что он для нее дороже всех на свете, какую не давали их поцелуи и переплетения рук.

Ферзен продолжает действовать, но, стоит ему где-то появиться, люди окружают его и расспрашивают с нездоровым любопытством. Они хотят узнать мельчайшие подробности невероятного приключения. Все женщины вздыхают об этом красавце-мужчине со написанным на лице страданием, который представляется им героем из легенды. Они готовы предложить себя ему, но он их не замечает; его мысль покинула тело, она сейчас рядом с королевой-узницей, жертвой несправедливой судьбы.

Через несколько дней ему передают вторую записку от Марии-Антуанетты: «Я хочу Вам сказать, что люблю Вас и ни на что другое у меня нет времени. Я здорова. Не беспокойтесь обо мне. Хотелось бы знать, что и у Вас все благополучно. Напишите мне шифром по почте, на адрес господина Брауна… двойной конверт для господина де Гужана. Пусть адреса напишет Ваш камердинер. Скажите мне, кому адресовать письма, если я смогу Вам писать, потому что без этого я не смогу больше жить. Прощайте, самый любимый и самый любящий из мужчин. Целую Вас от всего сердца».

Ферзен прикладывает это письмо к губам и черпает в нем новую надежду. Теперь он полностью вернул уверенность в себе. Да, он спасет ее, спасет вопреки мешающему честолюбию, вопреки людям, продающим свою помощь, вопреки дезертирству покидающих дело тех, кого считают проигравшими, и даже радующихся их неудачам.

Его веру будет поддерживать горящий в нем священный огонь обещания, данного ей в вечер перед отъездом: «Я переверну весь мир, но спасу вас…»

Настал час сдержать свою клятву. Задача кажется неосуществимой, но не пугает его; у него есть силы, смелость и его любовь…

С момента возвращения в Тюильри короля и королеву стерегут как преступников. У них под окнами, во дворах и садах расположилась целая армия, чьи крики, песни и шумные пирушки мешают спать. У всех дверей, даже на крышах, расставлены часовые, никто не может войти во дворец без пропуска. Периодически патрули обходят апартаменты, и Лафайет простирает свою бдительность до того, что подгоняет дворцовых трубочистов поскорее проверить трубы, чтобы быть уверенным, что королевская семья не сможет от него удрать этим путем.

Прихожая Марии-Антуанетты превратилась в караульное помещение. Национальные гвардейцы постоянно находятся возле нее; им приказано не выпускать ее из виду. Она должна ложиться в постель, вставать и одеваться при них; ей едва удалось добиться, как милости, чтобы они выходили, когда она меняет сорочку; а по ночам эти революционные ангелы-хранители устраиваются возле ее изголовья.

Неделями королевская семья остается запертой таким образом во дворце, не решаясь больше даже выходить на прогулку в сад, где ее поджидают саркастические насмешки и оскорбления толпы. Людовик XVI составляет географические карты, играет на бильярде и перечитывает историю английского короля Карла I[52], которому подданные отрубили голову. Мария-Антуанетта заполняет время занятиями с сыном и дочерью, вышиванием и приемами делегаций Собрания.

Но народ начинает волноваться. Все более неиствующие якобинцы хотят воспользоваться дискредитацией короля, чтобы его свергнуть и, если момент окажется благоприятным, провозгласить республику. Клуб кордильеров, переходя к действию, зовет парижан прийти на Марсово поле, подписать на Алтаре Отечества петицию о низложении Людовика XVI.

17 июля от восьми до десяти тысяч манифестантов приходят в назначенное место и, соответствующим образом распропагандированные, решают все вместе отправиться в Собрание и навязать ему свою волю. Байи тут же вводит военное положение, и Лафайет выступает во главе Национальной гвардии, с красным знаменем впереди. Солдаты и манифестанты сталкиваются, летят камни, в ответ гремят ружейные залпы. Пули уложили на булыжную мостовую несколько десятков смутьянов, остальные с громкими криками разбежались.

Это энергичное вмешательство как будто придало немного силы и престижа монархии и усмирило дерзость левых партий, которые затаились. Однако стычка заставила задуматься конституционалистов, обеспокоившихся распространением в стране республиканских идей. Пора реагировать; они основывают Клуб фейянов, который объединит сторонников конституционной монархии и попытается сблизиться с двором.

Их трое: Барнав, Александр де Ламет и Дюпор, кто пытается завязать контакты с Тюильри, но Барнав проявляет наибольшее рвение. На обратном пути из Варенна он был тронут несчастьями и шармом Марии-Антуанетты и не желает ничего иного, как прийти ей на помощь. Королева чувствует ценность такой поддержки, но не собирается использовать ее в тех целях, в каких стремится ее молодой воздыхатель. Влияние, талант, популярность, которые депутат от Дофинэ бросил к ее ногам, она без зазрения совести употребит на уничтожение Конституции, которая, в чем она не сомневается, укрепляет трон так же, как виселица поддерживает повешенного.

Нет, она никогда не сможет согласиться с таким умалением королевской власти. Тем не менее она слушает конституционалистов и благосклонно встречает их речи; она кокетничает с Барнавом и делает вид, что следует его советам. Но в глубине души она совершенно не доверяет своим новым друзьям. Разве не достаточно зла они ей причинили, чтобы она усомнилась в искренности их внезапной смены политических симпатий? Как они могут ее уверять, будто спасение придет к ней изнутри страны? Армия потеряна, деньги утратили ценность, насилие со стороны вооруженной черни нарастает с каждым днем и выходит из-под контроля вожаков революции. Последние дворяне, последние слуги короны эмигрировали после бегства в Варенн… Нет, на французов надеяться не стоит…

В таком случае у кого же Мария-Антуанетта может попросить помощи, как не у заграницы? И кто может ей помочь лучше, чем ее брат? Она не сомневается в том, что Леопольд согласится защитить дело короля и абсолютная власть Людовика XVI в скором времени будет восстановлена. Она пишет императору и подталкивает его к действиям. О! Она не желает иностранной интервенции и тем более гражданской войны. Она лишь просит, чтобы державы издали совместную декларацию, в которой объявят о своей солидарности с королем Франции; она убеждена, что этого простого морального давления будет достаточно, чтобы колеблющиеся примкнули к ним, а одержимые испугались.

Леопольд не против, но он не хочет выступать один. Его министры, враждебные Франции, втягивают его в переговоры, которые пробуксовывают. Наконец, совместно с королем Пруссии, он публикует 27 августа Пильницкую декларацию, ставящую акцию против революционеров в зависимость от предварительного согласия всех держав.

Тем временем Собрание завершило работу над проектом Конституции, который представило на рассмотрение короля. Тот попросил время на раздумья. Время идет, а он все не может решиться одобрить этот документ, лишающий его самых ценных прерогатив. Может ли он одобрить гражданское равенство, отмену привилегий, орденов и дворянских титулов и стать соучастником уничтожения всего того, что составляло силу и блеск трона, на котором со славой восседали его предки?

Его сердце обливается кровью, а Мария-Антуанетта еще более чувствительна к такому унижению, чем он. Но могут ли они отказаться? Несмотря на свое горячее желание, у них нет ни сил, ни средств. Народ, силу гнева которого они уже испытали и который продолжает ворчать под их окнами, набросится на них, точно пес, у которого забрали кость.

Людовик XVI решается. 14 сентября он присягает Конституции и, благодаря усилиям Барнава, его восстанавливают в правах. Вся нация, решив, что вступает в золотой век, взрывается от радости. Короля шумно приветствуют, а когда в Опере появляется королева, то и она получает свою долю виватов. Счастливое событие широко отмечается церковными и светскими мероприятиями: благодарственными молебнами, запусками аэростатов и фейерверками.

Посреди этого веселья двор остается грустным и унылым, сосредоточенным на своих обидах, несмотря на то что извлек значительные выгоды из своей покорности. Коммуна Парижа теперь менее жестко контролирует его. Хотя часовые по-прежнему стоят у дверей и в коридорах, охранники больше не находятся постоянно в апартаментах и члены королевской семьи могут свободнее общаться между собой и даже принимать кого им угодно.

Несмотря на эти послабления, Мария-Антуанетта чувствует упадок духа. Вот уже два месяца она не получала известий от Ферзена и представить себе не может, где он и что с ним. Она уже готова написать Софи, сестре Акселя, чтобы у нее узнать, что с ним стало. В надежде, что он, возможно, лучше информирован, она обращается к Эстергази, занимающему пост губернатора Валансьенна, и поручает передать ее мысль их общему другу. Также она отправляет ему два золотых кольца, украшенные камнями и с выгравированным девизом, поясняя в письме назначение обоих: «То, которое завернуто в бумагу, для НЕГО; передайте его ему от меня; оно ему в точности по размеру: я носила его два дня перед тем, как упаковать. Скажите ему, что это от меня. Я не знаю, где он, это ужасная пытка – не иметь никаких новостей и не знать даже, где живут люди, которых любишь».

И вот когда уже заканчивается сентябрь, она наконец получает письмо от Ферзена. Он не сидел сложа руки. Эти три месяца он жил лишь для того, чтобы спасти ее от мучений.

В начале июля Ферзен взял себя в руки. Зная, что в своем государе он найдет могущественного союзника, который не будет требовать платы за свою помощь, он предлагает ему план. То, что не решается сделать Леопольд II, Густав III принимает с энтузиазмом; это он возьмет на себя инициативу по организации вооруженного вторжения, которое освободит короля и королеву Франции. Он договаривается с Ферзеном и составляет в общих чертах план. Пока он будет просить о помощи Испанию и Россию, Кроуфорд отправится в Лондон уговаривать Англию сохранить нейтралитет и дать заем. В это время Аксель отправится в Вену и попытается получить у Леопольда согласие на введение шведским королем своего флота в Остенде и получение там необходимых припасов для своей армии. Оттуда Густав III с 16 000 шведов и 8000 русских вновь выйдет в море и высадится в Нормандии, тогда как швейцарцы вторгнутся во Франш-Конте, сардинцы в Дофинэ, а 20 000 испанцев перейдут Пиренеи.

Прибыв в Вену 2 августа, Ферзен в октябре возвращается в Брюссель, не преуспев в своей миссии. На протяжении двух месяцев он использовал всю свою душу, весь свой ум и всю хитрость, чтобы убедить Леопольда II и вырвать у него твердое обещание. Но император тянет время, он, кто был полон рвения и пыла, кто обещал «деньги и все прочее», теперь испытывает сдержанные чувства к проекту, автором которого является не он сам. Он даже благосклонно прислушивается к опасениям своих министров, боящихся придать чересчур большую важность этому мелкому северному корольку, поставив его во главе европейских держав.

Со своей стороны Кроуфорд, не получив денег, сумел добиться от Питта лишь расплывчатого обещания нейтралитета. Испания действует с такой медлительностью, что порой кажется, что она скорее саботирует совместные действия, а российская императрица Екатерина, ведущая войну с турками, хоть и уверяет в своих дружеских чувствах, не проявляет никакого желания ввязываться в новую авантюру. В общем, все уклонились.

Получается, что Людовик XVI и Мария-Антуанетта должны сами поработать для своего спасения. Принятие Конституции сбило Ферзена с толку. Он пишет королеве и заклинает ее выбрать, на какой она стороне. Рассчитывает ли она ужиться с революцией? Хочет ли помощи и продолжения ведущихся переговоров? Есть ли у короля план?

Требовать план от короля, которого эмигранты называют «бедолагой» и «тряпкой», – все равно что ждать, что на засохшем дереве появятся плоды. Задача спасения трона ложится на королеву; это она должна брать на себя инициативу, просить о помощи, расстраивать козни министерских кабинетов и выявлять ловушки, устраиваемые ей эмигрантами. Она, чей ум столько лет занимали лишь пасторали Трианона, новые прически и цвета лент, внезапно оказалась вынуждена интересоваться делами взбаламученного королевства и направлять судьбы двадцати миллионов человек.

Увы! Придуманные ею меры продиктованы исключительно ее эгоизмом, гордыней, презрением к народу и наивной уверенностью в том, что никакая сила на земле не может быть выше трона, на который ее посадила рука Всевышнего.

План ей подсказывает Ферзен, а она его одобряет и цепляется с яростным упрямством, поколебать которое ничто не может. Она возлагает все свои надежды на Вооруженный конгресс. По инициативе Леопольда его и прусские представители соберутся в Ахене, тогда как войска, сосредоточенные у границы, продемонстрируют революционерам, что за решениями, принятыми на конгрессе, могут незамедлительно последовать энергичные демонстрации, а если понадобится, то и репрессивные меры.

Ссылаясь на европейское равновесие и нарушение гарантий соблюдения международных договоров в результате смены политического режима во Франции, иностранные государи заставят французское правительство позволить Людовику XVI выехать из Парижа и устроить свою резиденцию там, где он пожелает. Восстановив свою власть во всей ее полноте, он дарует народу Конституцию, которую продиктуют ему его мудрость и добрая воля. Здоровая часть нации опомнится и сплотится вокруг него, в то время как бунтовщики, напуганные присутствием войск, готовых перейти границу и покарать их, будут счастливы покориться, уверенные, что с ними обойдутся милостиво. А в ожидании этого король и королева постараются вновь завоевать доверие своих подданных, которые, устав от эксцессов патриотов, очень скоро станут смотреть на них как на спасителей.

Главное – Мария-Антуанетта настаивает на этом пункте – европейские монархи не должны применять силу. Угрозы пушек и ружей должно хватить, чтобы внушить якобинцам спасительный страх. Кто знает, до каких кровавых крайностей против королевской семьи дойдут революционеры, если в королевство вторгнутся иностранные войска?

Еще одно условие тоже кажется крайне важным: державы должны действовать самостоятельно, без помощи принцев-эмигрантов и их сторонников. Месье и графа д’Артуа во Франции ненавидят, и их присутствие в иностранных армиях и на переговорах только вызовет ненужное дополнительное раздражение патриотов. У Марии-Антуанетты имеется и еще одна причина отказываться от их помощи. Если, благодаря им, революция будет задушена и король восстановлен в правах, они станут слишком могущественными и слишком неудобными, будут устанавливать свои законы и им ни в чем нельзя будет отказать.

Разработав свой план, королева приступает к его выполнению. Она переписывается с Ферзеном, Мерси, со своим братом Леопольдом и с Екатериной II, с королевой Испании и королевой Португалии. Ночами она пишет невидимыми чернилами или лимонным соком письма или расшифровывает полученные сообщения. Окруженная шпионами и предателями, зная, что они готовы на все, вплоть до убийства, она постоянно начеку.

В ее жизни поселяются ложь и лицемерие. Чтобы внести в нее какое-то развлечение, она играет комедию верности новому режиму для членов новой ассамблеи, заменившей 1 октября 1791 года Учредительное собрание и продолжающей разрушительную деятельность своего предшественника. Спрятав ярость глубоко в сердце, она любезно улыбается и приветливо беседует с людьми, которых презирает и ненавидит, «с этой сворой негодяев, сумасшедших и скотов».

Но она одинока со своими страхами и слабыми надеждами. Рядом с ней нет никого, кто бы понимал ее, одобрял, поддерживал. Король живет, как растение, не проявляя ни к чему интереса, и ждет помощи только от Провидения. Мадам Елизавета, напротив, склоняется к решительным действиям и желает гражданской войны, поэтому противится проектам своей невестки до такой степени, что, когда они оказываются вместе, между ними вспыхивают споры и ссоры, являющиеся для королевы продолжением ее изнурительной борьбы.

Когда королева сильно устает или ей слишком грустно, она берет на руки своего сына или закрывает глаза и мысленно летит к Ферзену в Брюссель. Она сопровождает его во всех действиях, предпринимаемых им с терпением и упорством, которым не страшны никакие трудности.

Все европейские державы, за исключением Швеции, восприняли представленный им новый план равнодушно либо враждебно. Какие приятные перспективы открываются им! Не теряя убитым ни одного человека, не тратя ни единого гроша, просто наблюдать, как рушится горделивое Французское королевство, которое в течение двух веков навязывало свою волю Европе. Англия и Голландия решили остаться нейтральными; Россия подталкивает других к схватке, чтобы спокойно разобраться с турками; Пруссия намерена действовать только в союзе с Австрией, которой не доверяет и которую остерегается. Что же касается Леопольда, родного брата Марии-Антуанетты, он теперь испугался, что Австрийские Нидерланды могут воспользоваться конфликтом с революционерами и взбунтоваться. Он колеблется и тянет время, руководствуясь советами Кауница и Меттерниха, которые настроены враждебно по отношению к Франции и пытаются сблизиться с Англией. Здесь надеяться не на что.

Даже Мерси, старый Мерси, на протяжении двадцати лет заботившийся о дочери своих государей, сейчас разделяет осторожность своего господина. Когда Мария-Антуанетта настаивает на том, чтобы он поддержал ее дело перед Леопольдом, когда Ферзен, в свою очередь, вновь и вновь умоляет его вмешаться, приводя все новые доводы, он качает головой и замыкается в осторожной сдержанности.

Эмигранты со всей бурной энергией сражаются против плана королевы. В Кобленце вокруг Месье и графа д’Артуа их собралось двадцать тысяч. Они образовали свое правительство, во главе которого стоит Калонн. Они полны презрения к тряпке из Тюильри и осыпают руганью Марию-Антуанетту, которую обвиняют в сделках с революцией. Они держат в отдалении барона де Бретёйя, являющегося официальным представителем короля, и утверждают, что лишь они одни могут решать будущее королевства.

Им не терпится поскорее вернуть свои богатства и привилегии. Бездействие давит на них, они горят желанием вторгнуться во Францию и истребить революционеров. Какая разница, если в заварухе будет уничтожена королевская семья! Разве нет с ними рядом Месье и, на крайний случай, его брата, графа д’Артуа, любой из которых станет для них прекрасным королем?

Ферзену наконец приходится признать очевидное: провал полный. Тем не менее он не теряет мужества и возвращается к первому проекту, составленному им совместно с Густавом III, дополнив его планом бегства в Нормандию. Но, опасаясь проволочек и утечки информации, он не хочет доверять детали своего нового заговора письмам.

Ему необходимо увидеть Марию-Антуанетту и обстоятельно поговорить с ней. Да, и ему вдвойне необходимо сжать ее в своих объятиях; он страдает от их затянувшейся разлуки, в его сердце поселилась тревога. Разве не пошли слухи, что она соблазнила Барнава и стала его любовницей? С другой стороны, он знает, что его обвиняют в том, что он лишь из честолюбия служит той, ради которой готов отдать жизнь из-за любви.

Первым побуждением Марии-Антуанетты было воспротивиться его приезду. А если его узнают? Схватят? Она не может без ужаса думать о судьбе, которую народная ярость уготовит организатору бегства в Варенн. Но он настаивает и посылает Кроуфорда, чтобы убедить ее. Наконец она уступает, не имея сил дольше отталкивать жалкое короткое счастье, которое вновь предоставляется ей.

И 11 февраля 1792 года, переодетый гонцом, с фальшивым паспортом до Португалии, Ферзен отправляется в Париж в сопровождении своего адъютанта Рётерсварда.

Глава VII. Последняя встреча

День подходил к концу, светлый февральский день, когда по-весеннему ласковое солнце задержалось чуть дольше на деревьях вокруг Тюильри.

Она ждала, одетая в воздушное белое платье, похожее на те, которые надевала, когда принимала его в Трианоне. Долго, чтобы вернуть былой блеск, умывала лицо, с кокетливостью, к которой уже много месяцев назад потеряла вкус, чуть подкрасила голубой тушью веки и румянами щеки. Напрасно она пыталась заниматься вышиванием или читать: все валилось из рук. Сцепив руки на коленях, уставившись в одну точку, она вслушивалась в дворцовые шумы. Любой звук шагов заставлял ее вздрагивать, от каждого хлопка дверью замирало сердце.

Где он? Сумеет ли добраться до нее? Господи, а если его арестовали?! Какое безумое предприятие! Но разве он не из тех влюбленных, кто готов собирать цветы для своей милой даже на краю пропасти? Нет, ей не следовало позволять ему рисковать жизнью ради нескольких мгновений счастья…

И вдруг какой-то шелест заставил ее повернуть голову. Она вздрогнула и прижала ладонь к губам, чтобы не дать вырваться наружу крику. Он был здесь, опираясь о дверь, которую она тогда закрыла за ним, и смотрел на нее. Поднятый воротник плаща закрывал часть его лица; парик окончательно делал неузнаваемым.

Она протянула к нему руки.

– Аксель!

– Моя любимая!

Он почти оторвал ее от земли, и их тела соединились. Он целовал ее лоб, подрагивающие ресницы, потом губы, которые восемь месяцев назад разучились улыбаться. Она тихо постанывала, опьяненная этими ласками, словно слишком крепким алкоголем.

Она высвободилась и сложила руки.

– Вы здесь? – прошептала она. – Неужели это вы?

То, что они находились сейчас лицом к лицу, было двойным чудом, в которое они еще не могли поверить. Он жадно всматривался в нее, будто желая лучше совместить реальность со своими воспоминаниями. Она стояла перед ним, и казалось, что в ее седые волосы собрали весь свет комнаты. Для него стали печальной неожиданностью нездоровый цвет ее лица, вызванный ночными занятиями и бессонницей, поблекшие глаза, заострившиеся в борьбе черты.

Она догадалась о его грустном удивлении.

– Вы находите, что я изменилась? – с беспокойством спросила она. – Если бы вы знали, как я страдала!

Он медленно покачал головой:

– Нет… Для меня вы не можете измениться.

В свою очередь она с тревожной заботливостью ощупала его плечи, кости которых натягивали ткань камзола; взяла его за запястья и осмотрела руки, на которых выступили вены, а ногти на похудевших пальцах, казалось, уменьшились в размере.

– Боже мой! – прошептала она. – Как вы исхудали!

Смущенный, он спрятал руки за спиной.

– Это пустяки, – сказал он.

– Аксель, вам необходимо лечиться, беречь себя; если бы я знала, что вы больны вдали от меня! Не прибавляйте эту тревогу к тем, что уже меня терзают.

– Не беспокойтесь из-за этого, Антуанетта, – ответил он, – я отдохну позже, когда спасу вас.

Она вздохнула и закрыла задвижку на двери, ведущей в коридор.

– Идите сюда, – сказала она, – ничего не бойтесь. Я приняла меры, чтобы нас не беспокоили… Моя горничная следит…

Она села на бержерку перед огнем. Ферзен снял парик, как прежде, опустился на пол у ее ног и положил голову ей на колени.

– Поездка прошла благополучно? – спросила она.

– Отлично; все были с нами очень вежливы. В Перонне наша карета сломалась, на починку ушло четыре часа. Муниципалитет и Национальная гвардия вели себя великолепно, не знали, что сделать, чтобы нам угодить.

– А попасть сюда было сложно?

– Никто у меня не спрашивал никаких пропусков. Я прошел обычным путем, не замеченный толпой. Главное, действовать быстро и не выглядеть чужаком. Мне кажется, я с этим успешно справился. – Он посмотрел по сторонам и с горечью заметил: – Ну почему мы должны были встретиться снова в этом месте?

– Не сыпьте мне соль на раны, Аксель, я никак не могу успокоиться из-за того, что все сорвалось так близко от цели. Вы были правы, вам не следовало нас покидать. Телохранители нам ничем не помогли, что же касается короля, предпочитаю не говорить о нем. Если мы оказались в этой ситуации, то в первую очередь по его вине. И кроме того, вмешалась роковая случайность. Если бы гонец, посланный господином де Дамасом из Клермона предупредить вареннский отряд, не заблудился по дороге, гусары были бы готовы нас защитить и мы бы проехали. Наконец, если бы в Варенне нам удалось выиграть немного времени, де Буйе подоспел бы и освободил нас.

– Какие страшные часы вы, должно быть, пережили!

– Я никогда их не забуду, Аксель, и вы еще не знаете всего, что эти бешеные заставили нас пережить потом…

И она во всех подробностях рассказала ему о крестном пути, которым стала для них обратная дорога в Париж. Во время нее им стали известны жуткие детали убийства в Сент-Мену господина де Дампьера, чью отрезанную голову, с которой еще капала кровь, убийцы принесли им, о потасовке в Эперне, где ей порвали платье, о национальном гвардейце, которому она предложила кусок тушеной говядины, а он стал кричать, что королева хочет его отравить, о кюре из Восьенна, привезенного связанным на лошади реймскими патриотами, чтобы «выпустить ему кишки на глазах Капета и его отродья»; он узнал об угрозах, оскорблениях, похабных и жестоких песенках, которые распевали при них и которые бились об карету, словно накатывающиеся волны, каждая выше предыдущей.

Ферзен слушал, дрожа от стыда, отвращения и гнева.

– Палачи! – воскликнул он. – Только адскими муками могут они расплатиться за эти преступления.

– В течение двух дней, – продолжала королева, – нам пришлось ехать вместе с комиссарами Собрания. Этот Петион вульгарное и грубое животное! Вы себе не представляете, до какой степени он был омерзителен! Нам пришлось прислуживать ему, словно слугам, давать ему есть и пить, он стучал своим стаканом о горлышко бутылки, когда ему было достаточно, и вышвыривал прямо у меня под носом куриные кости из окна дверцы.

– А Барнав? – спросил Ферзен голосом, который попытался сделать твердым.

Мария-Антуанетта нежным движением запрокинула его голову и прочла у него в глазах секрет страданий.

– Что вы подумали? О, сердечко мое, неужели вы во мне усомнились? Барнав вел себя с нами вполне пристойно, но он для меня ничего не значит, клянусь… Конечно, я была с ним любезна, поскольку он может быть нам полезен, но я ненавижу его так же, как остальных.

– Но теперь вы слушаете его и, похоже, следуете советам конституционалистов, так что за границей считают, что вы стали на сторону революции.

– Аксель, – простонала Мария-Антуанетта, – неужели возможно, чтобы меня обвиняли в подобной гадости? Ах, если бы император, короли и принцы могли прочитать, что у меня в сердце, они бы отказались от этого заблуждения! Но вы, вы видите меня и расскажете им по возвращении, что мои чувства не изменились. Что мне делать? Я окружена одними предателями. Наши министры – называющие себя монархистами – только и ждут случая погубить нас. Возможно, один из них, Бертран де Мольвиль, добр, но он бессилен что-либо сделать. Если мы санкционируем декреты, то только для того, чтобы избежать большего несчастья. Это надо объяснять всем. Аксель, уверяю вас, и вы можете мне верить, я готова предпринять что угодно, все вынести, лишь бы вырваться из этой жизни, которая меня изнуряет и от которой я деградирую…

Переменившись в лице, Ферзен одним прыжком вскочил на ноги.

– Антуанетта, как я рад слышать от вас эти слова! Наконец-то я узнаю вас! Выслушайте меня, я привез вам план, если вы ему последуете, через месяц вы можете быть свободны… Прежде всего вы должны глубоко осознать эту неприятную истину: ваш брат, император, предал вас, он ничего не станет для вас делать. Пруссия со своей стороны ничего не предпримет без Австрии, но вы еще можете рассчитывать на Швецию, Испанию и, возможно, Россию. Однако подумали ли вы, что, если иностранные войска вторгнутся во Францию, вы рискуете все быть убиты, если только вас не увезут в качестве заложников на юг Франции, где, в случае поражения, вас, несомненно, будет ждать та же участь… Нет, единственный шанс, остающийся у вас, – бежать отсюда; кроме того, это станет лучшим способом известить державы о ваших намерениях. У вас две возможности: добраться до Нормандии, до моря и сесть на маленький английский корабль, который высадит вас в Остенде, или же вы предпочтете бегство через охотничьи леса, а там контрабандисты проведут вас десяток лье до границы, где навстречу вам выйдет подразделение легкой кавалерии, которое вас защитит… Но в обоих случаях вам необходимо будет ехать врозь, в легких каретах, король и Мадам Руаяль в одной, а вы с дофином и Мадам Елизаветой в другой. Об остальном не беспокойтесь, я берусь организовать конские подставы или добыть для вас корабль…

Не останавливаясь, не подбирая слова, он продолжал излагать план, который носил в себе столько дней, как будто, закрыв глаза, читал молитву, заученную наизусть. Он взял ее за руки, склонившись к ней, лицом к лицу, пытался навязать свою спасительную волю. Но по мере того, как он говорил, она опускала голову все ниже и ниже.

– Вы молчите? – спросил он обеспокоенно. – Вы не одобряете этот план?

– Он мне представляется неосуществимым, Аксель… Простите меня, но в том положении, в котором мы находимся, лучший способ вытащить нас отсюда – это опять же Вооруженный конгресс, о котором мы уже говорили; но действовать необходимо решительно и быстро. Я не могу поверить в то, что мой брат решил нас бросить окончательно. Когда вы расскажете ему о наших истинных чувствах, его отношение изменится, я уверена…

– Вы так считаете? В таком случае вы слепы. Значит, вы отказываетесь бежать?

– Аксель, – с болью сказала она, – не судите меня строго… Ваш план, очевидно, прекрасен, но, чтобы привести его в действие, необходимо в первую очередь выбраться отсюда, а это невозможно…

– Что вы такое говорите?

– Правду, мой друг: за нами неусыпно следят, дворец окружен целой армией… Я вам не лгу, послушайте…

Сквозь толстые стены до них доносился глухой, но мощный шум войска, которое отдыхает, разговаривает, поет и пьет.

– Это продолжается восемь месяцев, – продолжала королева, – а по ночам у двери наших апартаментов ложится человек. Петион и Лафайет следят за нами, и я вас уверяю, у них есть глаза повсюду. Вот видите… и потом, у нас больше нет денег. Не так давно мы оставались без гроша целую неделю… Бежать морем очень соблазнительно, но разве вы не знаете, что все отплывающие корабли подвергаются досмотру, а путешествующих теперь останавливают в каждой деревне. Кто нам достанет паспорта? Наконец, надо заставить решиться короля, а это будет очень непросто. Он обещал Собранию, что не станет пытаться бежать, и, дабы не нарушить своего слова…

– Но ведь это слово дано под принуждением! – вспылил Ферзен. – Что за неуместная щепетильность! Он должен был подумать, что речь идет о вашей жизни.

– Мне кажется, его это не заботит, так что, предупреждаю вас, вам будет трудно его убедить.

– Когда я его увижу?

– Завтра вечером.

– Так, значит, я должен буду сюда вернуться? – спросил озадаченный Ферзен.

Она привлекла его к себе, вся размягченная от нежности:

– Нет, я оставлю вас здесь, вы мой пленник! Даже не думайте, чтобы выйти из дворца в такой час! Это слишком рискованно; кроме того, рядом со мной вы будете спрятаны наилучшим образом.

От внезапного прилива сильной радости, на которую не смел надеяться, он закрыл глаза. Значит, у них будут целая ночь и целый день, которые они проведут наедине. Тучи, затянувшие небо над ними, на мгновение разошлись. И все эти часы они будут заниматься только друг другом, черпая в ласках забвение жестокого прошлого и мужества, чтобы продолжать бороться.

Он заключил ее в объятия, покорную и уже нетерпеливую. И мало-помалу в милосердной ночи, скрывающей от них близкий момент расставания, их любовь уничтожила вокруг все угрозы и, разорвав тиски времени, дала их хрупкому счастью вкус вечности.

Глава VIII. 20 июня – 10 августа

Все собрались в спальне Марии-Антуанетты, на третьем этаже малой башни Тампля. Прислонившись спиной к двери, муниципальный стражник в шляпе на голове курил трубку. Людовик XVI давал урок географии своему сыну; Мадам Руаяль рисовала за столом, а Мадам Елизавета рядом с ней заштопывала один из светло-коричневых сюртуков с позолоченными пуговицами, которые носил король. Мария-Антуанетта, устроившаяся возле окна в кресле в сине-белую полоску, читала «Тысячу и одну ночь». Эту буржуазную сценку освещало послеполуденное солнце яркого дня конца августа.

Время от времени снизу доносились грубые шутки. Это караульные солдаты играли в карты и чокались за скорое обезглавливание гражданина Капета.

Вдруг Мария-Антуанетта прислушалась. Возникло какое-то жужжание, словно в комнату залетела пчела. Звук постепенно становился четче. Это была песня. Грубая, агрессивная, выкрикиваемая сотней глоток. Теперь она различала слова, которые ассоциировались у нее с худшими моментами ее жизни:

Дрожи, тиран, решенье смело:

Измене сгинуть суждено,

Братоубийственное дело

Уже разгадано давно.

Мы все на бой пойдем рядами,

И если юный строй падет,

Сама земля произведет

Иных борцов на битву с вами[53].

Королева обратилась к камердинеру Клери, который вошел с графином смородиновой воды:

– Кто эти люди?

Клери скривился от отвращения:

– Очевидно, мадам, это добровольцы, записавшиеся в армию на Алтаре Отечества и поющие гимн марсельцев.

Мария-Антуанетта сдержала улыбку и прошептала сама себе:

– Пусть поют, пока есть возможность. Скоро они запоют по-другому.

Она положила книгу на колени и посмотрела в окно; но ее глаза не видели ни гладкого голубого шелка неба с вышитыми на нем розовыми облачками, ни рабочих, возводящих в саду стену, изолирующую башни Тампля и призванную стать еще одним звеном в сковывающей узников цепи.

Последние шесть месяцев, прожитые ею, запечатлелись в памяти серией мрачных и кровавых картин. Где она нашла мужество переносить столько унижений и страданий? Ей казалось, что она летит в пропасть, а все, за что отчаянно пытаются уцепиться ее пальцы, в последний момент ломается или выскользает.

В начале марта 1792 года, решившийся наконец пренебречь советами Кауница, договорившийся с пруссаками и готовый обнажить шпагу, умер Леопольд II, унесенный за сорок восемь часов болезнью внутренних органов. Ему наследовал его сын, Франц II, человек слабый, полностью находящийся под влиянием своих министров; от него ждать нечего.

Несколько дней спустя королевскую фамилию настиг новый удар. На бале-маскараде самый пылкий и самый искренний ее защитник, Густав III, был смертельно ранен выстрелом из пистолета. Он умер 29 марта.

Эта «эпидемия коронованных голов» ободрила якобинцев. Они осмелели и снова заговорили о том, что следует потребовать от Собрания низложить короля. Что же касается королевы, выбор был широкий: выслать ее в Австрию, заточить в монастырь или отдать под суд.

Под давлением якобинцев правительство фейянов вскоре оказалось вынуждено уйти в отставку и уступить место жирондистскому кабинету, куда вошли Ролан, Клавьер и Дюмурье, ставший министром иностранных дел. Тиски вокруг трона понемногу сжимались. Оскорбления в адрес Марии-Антуанетты усилились.

На празднике, устроенном в честь швейцарцев из полка Шатовьё, которые после восстания в Нанси были приговорены к каторге, патриоты чествовали как триумфаторов этих наконец-то освобожденных жертв контрреволюции. На следующий день «Народный оратор» напечатал: «Надо залить раскаленным свинцом сиськи Марии-Антуанетты», а «Папаша Дюшен» восклицал: «Б…! Какая же радость, какое счастье видеть, как она бесилась в этот славный день!.. Потому что она выла, как тигрица на цепи, из-за того, что не может пить нашу кровь… Мои славные санкюлоты… вашу мать; точите пики, чтобы прикончить аристократов, если они посмеют рыпнуться…»

Но жирондисты хотели начать войну с Австрией и в конце концов все-таки навязали свою волю Собранию, вопреки Робеспьеру, предсказывавшему разгром, если позволить королю и его министрам руководить делом. 20 апреля 1792 года Людовик XVI объявил войну королю Богемии и Венгрии. Мария-Антуанетта в глубине души радовалась этому. Лишь бы только эмигранты сидели тихо, а уж эта война, которую она столь сильно желала, пойдет ей только на пользу. При первом же ружейном выстреле это сборище голодранцев разбежится, как кролики. В этой приятной уверенности ее еще больше укреплял тот факт, что она сумела отправить Мерси зашифрованное письмо с изложением плана кампании, разработанного в Совете министров. Теперь ее очередь подставлять ножку патриотам.

Боевые действия оказались неудачными для революционных армий, плохо организованных и лишенных командования из-за дезертирства офицеров-дворян. В первом серьезном бою войска Теобальда Дийона и Бирона, наступавшие в Нидерландах, были обращены в бегство, а австрийцы оккупировали Кьеврен. Северная граница была открыта.

Робеспьер торжествовал. Парижане, уже представляя себе вражеские передовые разъезды у городских ворот, от испуга набросились на короля, на его министров и особенно на королеву. Лафайет, опасавшийся, что чернь в своей ненависти дойдет в отношении королевской семьи до крайностей, предложил двору взять его под свое покровительство и увезти в Компьень, в его армию. Но Мария-Антуанетта повернулась к предателю спиной, предпочитая умереть, нежели быть спасенной человеком, всегда появлявшимся возле нее в моменты бедствий.

Тем временем Собрание, намеревавшееся принять декрет о высылке не присягнувших священников, озаботилось организацией отпора австрийцам, заканчивавшим сосредоточение своих войск перед тем, как продолжить наступление. 8 июня оно декретировало создание под Парижем военного лагеря на двадцать тысяч человек. Людовика XVI, чья Конституционная гвардия была расформирована за несколько недель до того, встревожила данная инициатива, означавшая перманентную угрозу для него и его близких.

Побуждаемый королевой, он решил действовать. 13 июня он отправил в отставку министров-жирондистов. Видя приближение грозы, Дюмурье, прежде чем отправиться в порученную ему армию, умолял Людовика XVI одобрить декреты; напрасно он на коленях заклинал Марию-Антуанетту позволить ему спасти ее. Королевская чета отвергла авансы этого честолюбивого и подозрительного человека, как отвергла помощь Лафайета и заместителя командира Конституционной гвардии, господина д’Эрвильи, обещавшего во главе тысячи восьмисот бойцов разогнать Собрание, как стаю воробьев.

Подобная пассивность деморализовала их последних защитников; конституционалисты от них отдалились, Барнав, упав духом, в свою очередь, отошел в сторону.

Именно этот момент Людовик XVI выбрал для того, чтобы наложить на декреты вето. Ответ народа был незамедлительным. Уже на следующий день, 20 июня, двадцать тысяч мужчин, женщин и детей, большинство национальных гвардейцев, все угольщики предместий, все рыночные грузчики, вооружившись ружьями, саблями, длинными ножами и пиками с крючьями, «чтобы выпускать кишки аристократам», волоча пушки, двинулись во главе с пивоваром Сантером к Тюильри.

Продефилировав перед Собранием, бессильным их удержать, они заполонили сад Тюильри и двор Карусель. Музыка играла «Дело пойдет», припев которой толпа с удовольствием подхватывала. Кортеж, во главе которого шел мужчина с нанизанным на пику сердцем теленка и с табличкой внизу «Сердце аристократа», подошел к воротам Королевского двора. Растолкав гвардейцев, не получивших приказа оказать сопротивление, орда санкюлотов и рыночных торговок вломилась во дворец и затопила парадную лестницу, как море, прорвавшее дамбу.

Окруженный несколькими дворянами и горсткой национальных гвардейцев, Людовик XVI стоял в салоне. Поскольку штурмующие принялись рубить дверь топорами, он приказал отпереть. Толпа ворвалась в комнату, круша мебель и разбивая зеркала. Сотни глоток кричали:

– Долой жирдяя Вето, мадам Вето и все их отродье! Он должен подписать! Подпись или смерть!

Защищаемый несколькими гвардейцами, король укрылся в оконной нише. Патриоты, хозяева дворца, взялись за скамейку, на которую он залез. Муниципальный служащий Муше под крики «Да здравствует нация» надел ему на голову красный колпак. Булочник Лежандр заставил выпить стакан вина за здоровье народа. В течение трех часов он подвергался оскорблениям и насмешкам.

Наконец приехал Петион, мэр Коммуны, произнес речь толпе и попытался удалить ее из дворца. Но банда не была удовлетворена; она требовала королеву.

– Австриячку! Нам нужна голова Австриячки!

Мария-Антуанетта, которой не дали последовать за королем, сначала укрылась в комнате дофина; но громилы приближались. Королева и ее окружение, онемевшие от страха, слышали, как те приближаются через апартаменты, все круша на своем пути. Они побежали в зал Совета. Мария-Антуанетта в изнеможении рухнула в кресло; ее дети, принцесса де Ламбаль, госпожа де Турзель и госпожа де Ла Рош-Эймон встали рядом с ней. Оставшиеся верными национальные гвардейцы подтолкнули ее в оконную нишу, поставили впереди столик и сами выстроились вокруг.

В этот момент дверь от жестокого удара разлетелась на куски. Сотня бунтовщиков ворвалась в комнату, размахивая кулаками:

– Долой мадам Вето! Ты мразь! Мы тебя повесим!

Начался парад. Один участник показывал королеве издалека пучок розог, другой размахивал в воздухе виселицей, на которой болталась кукла, выкрикивая: «Марию-Антуанетту на фонарь!» Третий пытался сунуть ей под нос маленькую гильотину с надписью «Народный суд для тиранов!».

Сантер встал рядом со столом и, опираясь на свою большую саблю, давал пояснения, словно экскурсовод:

– Смотрите внимательно, друзья: вот королева! Вот наследник!

Когда последний человек вышел, была половина девятого вечера.

Несмотря на вторжение во дворец, народ так и не добился санкции декретов. Он отомстил оскорблениями и обличениями короля и особенно королевы. Новые песенки, новые памфлеты разлетались, словно мухи, вокруг дворца. Патриотов веселил памфлет, озаглавленный «Жизнь Марии-Антуанетты», обвинявший Австриячку в приверженности всем порокам и совершении всех возможных гнусностей.

Стоило ей выйти в сад, как люди, собравшиеся на террасе Фейянов, начинали кричать: «Смерть! На фонарь!» – и бросали ей список лиц, в порочных связях с которыми ее обвиняли. Ей пришлось отказаться от прогулок. Однажды шайка оголтелых попыталась разбить камнями стекла в окнах ее апартаментов. Ей пришлось перебраться на второй этаж, в комнату дофина.

Париж наполнялся солдатами, вызванными Собранием для участия в праздновании Дня федерации. Все они были преданы революции и ненавидели королевскую власть. Им, радушно встреченным Коммуной, получающим от нее вдоволь провианта и вина, не терпелось показать свое рвение.

Напуганные последние защитники королевской семьи изобретали способы ее спасения. Госпожа де Сталь предложила план бегства, Малуэ – проект побега в Руан и далее в Англию. Король слушал, но не мог принять решение. Лафайет предпринял последнюю попытку, тотчас разбившуюся о слепую ненависть к нему Марии-Антуанетты.

А новости, приходившие с фронта, наполняли сердца патриотов печалью. Армия Люкнера отступала к Лиллю, бельгийцы проявляли враждебность; внутри страны аристократы пытались поднять мятежи в Бретани и Севеннах. В этой критической ситуации Собрание объявило Отечество в опасности и призвало нацию к оружию.

Мария-Антуанетта слушала новости с особым наслаждением. Необходимо было во что бы то ни стало продержаться до прихода иностранных войск. Но получится ли это? Каждый день стены Тюильри сотрясались от проклятий, ружейной пальбы и призывов к расправе, и это казалось ветром, предвестником сильной бури.

Растерянная, лишенная поддержки, королева вела жалкую жизнь среди непрерывных тревог. Госпожа де Ламбаль, верная и в несчастье, осталась рядом с ней, но от нее не было никакой помощи. Из короля, этой впавшей в уныние туши, порой за целый день не удавалось вытянуть ни слова. Только письма от Ферзена приносили ей некоторое утешение. В Брюсселе, где он оставался, несмотря на настойчивые призывы отца вернуться в Швецию, Аксель прилагал все силы для ее спасения.

По мере усиления опасности их переписка ускорялась. Письма, по большей части зашифрованные, перевозились в коробках для печенья и шоколада, пакетах чая, иногда под подкладкой одежды либо шляпы. Обычными почтальонами служили Гогла и Леонар.

Перепуганная Мария-Антуанетта писала Ферзену дважды в день, крича о своем отчаянии. Время поджимало, в любой момент всем им могли перерезать горло. Шайка убийц вокруг них непрерывно увеличивалась. В Париж прибыли шестьсот марсельцев, постоянно горланивших на улицах звавшую к ненависти и резне песню, придававшую бунту смертоносную дерзость.

Наконец усилия Ферзена принесли плоды. Австрия и Пруссия, напуганные развитием революции, заключили соглашение. 25 июля герцог Брауншвейгский издал в Кобленце манифест с угрозами подвергнуть Париж военной расправе и полному разрушению в случае применения малейшего насилия к королю и королеве. 28-го его армия выступила в поход, перешла границу и двинулась на Париж.

Спасены! Спасение шло к ним, как она всегда желала, на острие иностранных штыков. Она непрерывно перечитывала записку Ферзена с сообщением об этом чуде. По-прежнему озабоченный ее безопасностью, он указывал ей на подвал в Лувре, где она могла бы спрятаться в случае опасности. В мыслях она уже видела войска коалиции входящими в сердце Франции. Через несколько дней они будут в Вердене, потом в Шалоне, в Мо… возможно, придется подождать их с месяц…

Увы! Манифест герцога Брауншвейгского, который должен был напугать революционеров, лишь подхлестнул их ярость. На провокацию прусского военачальника народ ответил криками гнева и призывами к мести. Как только содержание наглой прокламации стало известно в Париже, якобинцы созвали свои отряды и выдвинули лозунг: на короля и королеву, призвавших иностранных тиранов себе на помощь! Городские секции вновь потребовали низложения Людовика XVI. Сочтя муниципалитет чересчур умеренным, они образовали повстанческую Коммуну, призванную навязать Собранию волю якобинцев. Марсельцев привели в центр столицы, вооружали федератов; на всех стенах плакаты звали патриотов к восстанию и резне.

И настал день 10 августа, воспоминания о котором раскаленным огнем жгли сердце королевы. Накануне они долго не ложились, ожидая штурма, опасаясь худшего. С полночи все парижские колокола забили в набат, на всех перекрестках трещали барабаны. В теплой ночи звучал топот ног отрядов, направляющихся от предместий к Тюильри.

Они собрались в зале Совета: королевская семья, принцесса де Ламбаль, госпожа де Турзель, министры, генеральный прокурор-синдик департамента Рёдерер и несколько верных слуг. Защищать их готовились двести дворян, девятьсот швейцарцев и несколько рот Национальной гвардии.

Встало солнце, его красный диск поднялся над деревьями, и вместе с ним воздух наполнился шумом.

Мария-Антуанетта повернулась к королю, который рухнул в кресло и, казалось, уже не принадлежал этому миру.

– Месье, – сказала он, тряся его за плечо, – самое время вам показаться. Неужели вы оставите нас погибать здесь? Ну, вставайте! Ваши люди ждут вас. Воодушевите их, подбодрите своим присутствием, возглавьте, при необходимости сядьте на коня и атакуйте этот сброд.

Людовик XVI поднял на жену полные слез глаза и пробормотал несколько бессвязных слов. Наконец, подзаряженный ее энергией, поднялся и, робкий и жалкий, как выпоротый ребенок, подчинился.

Было шесть часов. Он спустился во двор, пухлый, в мятом фиолетовом камзоле, в сбившемся набок парике. Внизу гвардейцы и швейцарцы встретили его криками «Да здравствует король!» и «Долой якобинцев!». Мгновение он смотрел на них своими мутными глазами и пошел дальше, тяжелым шагом, опустив голову, не способный произнести ни слова. Едва он дошел до артиллеристов гвардии, как из толпы, собравшейся перед дворцом, раздалось: «Да здравствует нация! Долой Вето! Долой жирного хряка!» Терраса Фейянов, черная от пик, эхом повторила эти полные ненависти слова. Он в нерешительности остановился и, резко развернувшись, возвратился во дворец под улюлюканье.

Семь часов. Штурм неизбежен. Народ заполнил площадь Карусель; несколько самых дерзких уже забрались на стены. Внизу муниципальные гвардейцы, неорганизованные, не имеющие патронов, готовые перейти на сторону мятежников.

– Сир, – обратился к королю Рёдерер, – их там несколько тысяч, с пушками; если вы окажете сопротивление, нас всех перебьют. У вас остается единственный выход: просить убежища у Собрания.

Мария-Антуанетта встала перед дерзким советчиком. Ее лицо было искажено гневом и протестом.

– Капитулировать без боя? Вы этого хотите, месье? Я скорее соглашусь, чтобы меня прибили к одной из этих стен, чем покину их.

Но Людовик XVI, в очередной раз отказавшись от применения насилия, склонился к менее рискованному решению.

– Пойдемте! – сказал он. – Раз так надо, дадим и это последнее доказательство преданности.

Они спустились: король впереди, за ним его семья, госпожи де Ламбаль и де Турзель, министры. Они прошли по саду между двойным строем национальных гвардейцев и швейцарцев. Людовик XVI отметил, что дофин, шаля, подбрасывает ногой устилающие аллею листья.

– Надо же, – сказал он, – листья уже осыпаются. Рановато в этом году.

Он был спокоен, как на прогулке. Под крики черни кортеж похоронным шагом достиг террасы Фейянов. Когда они вошли в Манежный зал, где шло заседание Собрания, крики удвоились:

– Нет! Никаких женщин! Прогоните Австриячку! Она приносит народу несчастье, она не войдет.

Пока Рёдерер уговаривал разъяренных крикунов, несколько депутатов вышли навстречу королевской семье. Наконец, задерганные, получив немало толчков, король и его свита вошли в зал, где почти тотчас их заперли в комнатку для секретарей, ведущих протокол.

Едва они туда вошли, как снаружи донесся жуткий шум: ружейная стрельба, канонада и рев толпы, бросившейся на штурм. Это марсельцы и федераты атаковали Тюильри и после ожесточенного сопротивления его защитников захватили дворец, перерезали швейцарцев, разграбили и подожгли как основное здание, так и служебные пристройки.

Целых восемнадцать часов Людовик XVI и его семья провели в тесной комнатке секретарей, где потолок был настолько низким, что невозможно было даже стоять в полный рост. Снаружи о стены здания билась великая ненависть Парижа, воплотившаяся в реве распоясавшейся толпы, в запахе пороха и крови. Марсельцы, федераты, весь народ, вооруженный пиками, требовали низложить короля. Верньо встал и зачитал декрет, приостанавливающий полномочия Людовика XVI.

Ночью их отвели в соседний монастырь фейянов, где посадили в монашеские кельи. Три дня, каждое утро, их приводили в здание Собрания, где продолжала решаться их судьба. Наконец 13 августа Коммуна нашла для них подходящую тюрьму и перевезла в Тампль. По пути кареты остановились на Вандомской площади, где патриоты только что свалили статую Людовика XV.

– Вот как народ обходится с королями, – сказал Людовику XVI Манюэль, прокурор Коммуны.

Группки революционеров вопили:

– Смерть Австриячке! Укоротим толстяка Вето!

Вцепившиеся в поручни кареты женщины пели «Карманьолу»:

Мадам Вето обещала

Перерезать весь Париж…

Было восемь часов вечера, когда они вошли в башню Тампля, иллюминированную, словно в праздник. Чтобы отметить такое счастливое событие, Коммуна организовала парадный ужин в большом салоне дворца великого приора и пригласила на него низложенную королевскую чету…

Тампль! Посреди сада, за дворцом, возвышалась большая пятиэтажная квадратная башня с острой крышей, а рядом с ней тонкая круглая башенка. К этому 150-фунтовому донжону прилепилась еще одна башня, поменьше, с двумя башенками с конусообразными крышами.

Там королевская семья и ее маленькая свита были помещены в ожидании того, когда будут подготовлены апартаменты в большой башне. Мария-Антуанетта, Мадам Руаяль, дофин, госпожи де Ламбаль и де Турзель устроились на третьем этаже, король и Мадам Елизавета на четвертом. Для услуг им были оставлены Юэ, камердинер Людовика XVI, к которому вскоре добавилась чета шпионов, Тизон и его жена, а чуть позже Клери, бывший камердинер дофина.

Поднимались рано. В шесть часов они уже были на ногах; в девять завтракали у короля. Утро они проводили в комнате Марии-Антуанетты, Людовик XVI учил сына, женщины шили или вязали. В полдень принцессы переодевались в комнате Мадам Елизаветы, после чего спускались в сад под эскортом четырех муниципальных гвардейцев. Когда заключенные проходили мимо караулки, дежурные солдаты, посмеиваясь, разглядывали их, некоторые выдыхали им в лицо табачный дым. В течение часа они прогуливались по большой каштановой аллее, а дофин играл с камешками или с мячиком. Тюремщики вокруг них нарочно читали последние памфлеты против королевы; рабочие, задействованные на строительстве стены, распевали «Карманьолу» или похабные песенки. Почти все оскорбляли узников или высказывали в их адрес конкретные угрозы. «Если палач не гильотинирует всю эту семейку, – воскликнул однажды муниципальный гвардеец Тюрло, – я сам ее гильотинирую!»

В два часа они поднимались на второй этаж маленькой башни, где в столовой им подавали обед. Игры в пикет, триктрак и чтение составляли досуг заключенных до ужина. В десять часов они расставались. Король поднимался к себе, принцессы уходили в свои комнаты и ложились. Когда у них возникала необходимость справить нужду, им приходилось ходить в гардеробную, обустроенную в одной из башенок, и порой ждать, пока муниципальный гвардеец соблаговолит уступить им место. Коммуна установила в Тампле полное равенство абсолютно во всем.

Так прошло несколько дней, когда монотонность их унылого существования нарушило одно событие. В ночь с 19 на 20 августа в башне поднялся переплох. Два муниципальных офицера по приказу Коммуны пришли, чтобы увести «всех лиц, которые не принадлежат к семье Капет». Мария-Антуанетта бросилась в объятия госпожи де Ламбаль и отказывалась ее отпустить. Мольбы, слезы и стоны – все было напрасно, пришлось подчиниться. При свете факелов Мария-Антуанетта смотрела, как ее последние друзья и последние слуги уходят в сад в сопровождении конвоя.

Сколько еще они будут жить этой жизнью, сотканной из лишений и унижений? Где остановятся их падение и издевательства их мучителей? Со времени перевода в Тампль они являлись объектом пристального наблюдения за малейшими их поступками. Все, что им приносили, проверяли, осматривали и ощупывали. Хлеб разрезали пополам, блюда пробовали, графины и кофейники, которыми они пользовались, могли наполняться лишь в присутствии комиссаров, карманы короля обыскивали, и неоднократно производились обыски в занимаемых ими помещениях.

Но самым тяжелым лишением им казалось отсутствие новостей. Газеты были под запретом, ни одно адресованное им письмо не должно было преодолеть порога тюрьмы. Что происходило в Париже? Неужели державы их окончательно покинули? Только Юэ, когда за ним не наблюдали, удавалось шепотом передать им слухи о происходящем в мире, которые он, благодаря терпению и хитрости, выуживал из болтовни охраны.

Таким путем Мария-Антуанетта узнала, что победоносные войска герцога Брауншвейгского, преследуя революционные армии, солдаты которых бегут, «как трусы», успешно наступают на Париж. Лонгви взят, Верден окружен и скоро капитулирует.

Неужели конец их мучений близок? Еще несколько дней, и они вернут те блага, которые начали ценить лишь тогда, когда их лишились: свободу, уважение своего окружения и любовь народа, одурманенного безумием и яростью кучки бандитов.

Мария-Антуанетта закрыла глаза, ослепленная ярким видением этого счастья. Мало-помалу приближался момент, когда она, под знаком любви, сделавшейся от пережитых несчастий еще глубже, еще сильнее, соединится с тем, чье имя она шептала в часы сомнений и отчаяния, словно спасительную молитву: с Акселем Ферзеном…

Глава IX. Смерть мадам де Ламбаль

Лонгви взят, Верден окружен! Новость о двух этих поражениях не только не напугала революционеров, но, напротив, вызвала их ярость. Дантон, член Исполнительного комитета, который после 10 августа управляет вместо короля, отправляется в Собрание.

– Набат, который прозвонит, – восклицает он, – это не сигнал тревоги, это обвинение врагам Отечества. Чтобы победить их, господа, нужны смелость, еще раз смелость и снова смелость!

Смелости патриотам хватает, им даже не терпится ее проявить. Первые враги Отечества находятся рядом с ними, им известно, где их найти. Тюрьмы забиты этой подлым отродьем: аристократами и не присягнувшими священниками.

2 сентября банды вершителей справедливости формируются, вооружаются и, подкрепившись в многочисленных кабачках, отправляются к тюрьмам. Смерть предателям! За несколько часов после пародии на суд в Карм перебиты 224 арестованных, а в Аббатстве 122.

Довольные собой, палачи устраивают себе небольшую передышку. Но дело далеко от завершения. На следующий день, 3 сентября, вопреки мнению Дантона и Собрания, бессильных остановить резню, душегубы собираются снова. В Ла-Форс! В Шатле! Убивай без пощады!

Они приходят в Ла-Форс и, как накануне, в Аббатстве, устраивают там нечто вроде народного трибунала и ставят перед ним заключенных. Когда председатель восклицает: «Да здравствует нация!», это оправдание; когда он говорит: «В Аббатство!», это смерть. Осужденного выталкивают на улицу, где его хватает сотня рук и убивает.

И вдруг проходит слух, что там заключена принцесса де Ламбаль. Тут же раздаются голоса, требующие доставить ее:

– Ламбальшу! Ламбальшу!

Надзиратель уходит и приводит в трибунал бледное напуганное создание. Судьи ее допрашивают. Тронутые ее красотой, а возможно, опасаясь приговорить к смерти столь знатную даму, они колеблются и ищут способ ее пощадить.

– Ты можешь поклясться, – обращается к ней председатель, – что ненавидишь твоего короля и твою королеву?

Она стоит молча, словно окаменев. Ей повторяют вопрос, дающий ей шанс спасти жизнь. Она качает головой.

– Я не дам такой клятвы, – заявляет она. – Это против моей совести.

Раздаются крики, диктующие судьям приговор:

– В Аббатство! – объявляет председатель.

Стражники хватают ее и выталкивают за ворота. На пороге она спотыкается, обезумев от ужаса. На улице, справа и слева от двери, валяются трупы, вокруг них расхаживают по крови, потрясая своими отвратительными орудиями, палачи в красном. Закрыв лицо руками, несчастная хочет отступить, но некто Дикатель подходит к ней сзади и, словно на бойне, наносит удар молотком по голове. Она падает. Мучители хватают ее за волосы и волокут, будто сломанную куклу, на улицу Паве.

– Приведем ее в чувство! – кричит кто-то. – Она недостаточно пострадала. Пусть почувствует, что умирает.

Ее безуспешно пытаются вернуть к жизни. Наконец ученик мясника Лебег теряет терпение; он прижимает голову жертвы к тумбе и тупой саблей пилит шею. Это сигнал. Свора одержимых набрасывается на принцессу и разрывает ее одежду в клочья. Ее тело предстает в своей нежной и изящной наготе. В глазах участников загорается похотливый огонек.

– Красивая, сука!

Один из убийц бросается на колени, склоняется над белой грудью с розовым кружком, вонзает в нее зубы и отрывает; другой кухонным тесаком извлекает матку, отливающую бледно-золотым цветом, и, как голову гильотинированного, которую держат за волосы, со смешком показывает присутствующим:

– Смотрите, мужики! Она больше не будет совокупляться!

Третий втыкает нож в уже истерзанный торс и разрезает его от живота до груди, потом, засунув руку в рану, вытаскивает еще дымящееся сердце. Вокруг них мегеры, которым не довелось поучаствовать в действе, затевают спор за внутренности принцессы.

Палачи наконец поднимаются, завершив работу, и с удовлетворением смотрят друг на друга. Чья очередь теперь? Они уже направляются в сторону Ла-Форс, как вдруг раздается чей-то голос:

– Следуйте за мной, друзья! Отнесем ее в Тампль!

Все останавливаются, пораженные гениальностью идеи.

Несколько дюжин голосов вскоре сливаются в хор:

– В Тампль Ламбаль! В Тампль! Отнесем ее Австриячке!.. Заставим ее поцеловать свою шлюху!

Они уже собираются отправиться в путь, но тут кто-то замечает, что голова принцессы непрезентабельна и что только люди, напрочь лишенные воспитания и светскости, могут отправить ее в таком виде на встречу с королевой. Предложение встречает одобрительный шепот.

– Эй! – кричит Лебег. – Парикмахера!

Такового быстро находят прямо на этой улице. Ему приносят отпиленную голову фаворитки. Белый от ужаса фигаро принимается за работу: моет, расчесывает, завивает и пудрит светлые волосы. Лебег с видом знатока наблюдает за процессом, потом подмигивает и щелкает языком:

– Сойдет!.. В путь, мои славные санкюлоты!

Он насаживает голову на пику и становится во главе процессии. Кровь капает ему на волосы, стекает по древку и пачкает руки, которые он время от времени вытирает о свою карманьолу[54]. Слева от него патриот гордо несет сердце принцессы, нанизанное на саблю; а слева от него здоровенный угольщик размахивает испачканной в грязи и крови сорочкой убитой. За ними волокут на веревке труп, оставляющий кровавый след на булыжной мостовой.

Орда, распевающая песни, богохульствующая и просто вопящая, проходит по улице Фран-Буржуа, поворачивает на улицу Шом, а по пути делает остановку в кабачке. Они требуют выпивку, чокаются стаканами. Зловещий шутник вливает стакан вина в рот принцессе, и оно тотчас проливается алым дождем, который Лебег и его соучастники жадно ловят на лету, подняв лица вверх.

Шествие возобновляется. Вдали уже видны острые крыши большой башни. На каждом перекрестке число участников процессии растет, и вот огромная пьяная толпа наконец достигает тюрьмы, где содержится гражданин Капет.

Предупрежденные о приближении этих одержимых и извещенные об их намерении, комиссары устраивают совещание. Как противостоять готовым на все громилам? Муниципальный чиновник Дожон предлагает натянуть поперек двери трехцветную перевязь. Он забирается на стул и ждет авангард.

Погромщики подходят, но при виде трехцветной ленты почтительно останавливаются. Дожон, стоя на стуле, протягивает руки и требует тишины и добивается ее. Он обращается к толпе с длинной речью, взывает к ее здравому смыслу и патриотизму, заклинает предоставить судьям и палачу наказать, в соответствии с их преступлениями, членов семьи Капет.

При мысли, что ее лишат предвкушаемого развлечения, толпа начинает недовольно ворчать:

– Нет! Нет! Пусть Австриячка поцелует свою шлюху!.. Мы принесли ей ее голову на ужин.

Враждебные крики слышатся и в адрес оратора, который видит, как в его лицо направляют острия пик. Он понимает, что лично для него опасно не уступить.

– Ладно, – соглашается он. – Выберите шестерых делегатов.

Эта капитуляция встречена торжествующим ревом. Перевязь убирают; масса людей разом бросается вперед. Брешь пробита; проходят шестеро, потом десять, потом пятнадцать, несущие куски тела впереди. Вся банда рассыпается по саду. Рабочие, которые там трудятся, бросают свои инструменты и присоединяются к ней. Не сумев войти в башню, все начинают водить адский хоровод вокруг нее.

Патриот, размахивающий сердцем принцессы, вдруг замечает Менье, повара Тампля, и протягивает ему свой трофей:

– Держи, зажарь мне это, я его съем!

Лебег забирается на небольшую кучу мусора и обломков и, встав на цыпочки, пытается поднять голову на уровень второго этажа. Вокруг него сообщники скандируют:

– Австриячку! Австриячку к окну!

Все заранее радуются тому, какую гримасу она скорчит. Вдруг из окна второго этажа долетает пронзительный крик. Ему вторят жестокие выкрики:

– Ага, получилось, мужики! Австриячка увидала! Теперь она должна ее поцеловать.

Однако кричала не королева, а жена Тизона. Увидев покачивающуюся на пике отрезанную голову с белокурыми волосами, она от страха упала в обморок.

Клери, спустившийся поужинать с четой Тизон, бегом возвращается в комнату, где Людовик XVI и Мария-Антуанетта заканчивают партию в триктрак.

– Почему вы не идете ужинать, Клери? – спрашивает королева.

– Мадам, – отвечает слуга, – я плохо себя чувствую.

Он подходит к дежурному муниципальному гвардейцу и шепчет ему на ухо несколько слов. Часовой тотчас встает, подходит к окну и задергивает шторы. Узники, уже встревоженные криками, с беспокойством смотрят на него.

– Ах, так, – произносит Людовик XVI. – Мы здесь больше не в безопасности?

Охранник не успевает ответить; дверь комнаты распахивается и, предшествуемые караульным, в помещение врываются четверо мужчин. Один из них, колосс с огромным красным колпаком на голове, вооруженный огромной саблей, идет к королю.

– Народ требует, чтобы вы ему показались, – говорит он. – Вы и ваша жена. Утверждают, будто вы убежали отсюда. Покажитесь, чтобы успокоить патриотов.

Людовик XVI покорно направляется к окну, но муниципальный гвардеец встает у него на пути, раскинув руки.

– Нет, не ходите! – кричит он. – Какой ужас!

– Да что, в конце концов, происходит? – спрашивает выведенный из себя король.

– Желаете знать? – грубо отвечает человек с саблей. – Ладно! Вам принесли голову Ламбаль…

Стон, за которым следует глухой звук падения тела. Это Мария-Антуанетта, попытавшаяся ухватиться за комод, потеряла сознание и рухнула на пол.

Глава X. Жизнь в Тампле

Постепенно в сердцах узников поселились сомнения и отчаяние. Каждое утро приносило новое несчастье. 21 сентября 1792 года, в тот самый день, когда Конвент сменил собой Законодательное собрание, он объявил об упразднении королевской власти и провозгласил республику. Отныне существовали лишь гражданин и гражданка Капет, с которыми обращались без всякого почтения.

Некоторое время спустя, в исполнение постановления Коммуны, король был переведен в большую башню, и в течение месяца его жена и дети видели его лишь во время трапез и прогулок.

Наконец 26 октября вся королевская семья была переведена в большую башню, оборудование которой завершилось. На первом этаже разместились муниципальные гвардейцы, на втором было караульное помещение, король и дофин поселились на третьем, королева и принцессы над ними. На пятом, между крышей и зубцами, замаскированными жалюзи, открывалась галерея, в которой заключенные могли гулять и дышать воздухом. Винтовая лестница уходила в одну из башенок и на каждом этаже была перегорожена двумя дверьми, одна дубовая, подбитая гвоздями, другая стальная. Для охраны пяти узников были выделены восемь комиссаров, двести восемьдесят стражников под началом старшего майора, двадцать артиллеристов и две пушки.

Комнаты были маленькими и темными. Окна были скорее девятифутовыми амбразурами, забранными решетками и оборудованными снизу козырьками, так что свет мог идти только сверху.

В этой новой тюрьме распорядок дня королевской семьи оставался прежним. Только прогулки в саду стали реже и короче. Узники теперь боялись спускаться, не желая видеть карикатуры и надписи, которые желающие повеселиться патриоты выставляли на самых видных местах: «Мы посадим жирного хряка на диету. Мадам Вето потанцует. Искушение Антуанетты и ее свина». Иногда художник увлекался и, опережая события, рисовал гильотину с пояснительной подписью: «Луи плюнет в мешок»[55].

Когда Мария-Антуанетта возвращалась в свою комнату, канониры распевали куплет песенки про собравшегося в поход Мальбрука:

Мадам поднимается в свою башню,

Неизвестно, когда она спустится…

Коммуна, со своей стороны, изощрялась в попытках дать узникам осознать всю горечь их падения. Она принимала одно за другим постановления, усложнявшие им жизнь даже в самых обычных повседневных деталях. У них отобрали чернила, перья, карандаши и бумагу. 7 октября у короля, у которого уже конфисковали шпагу, отобрали ордена и знаки отличия. Мария-Антуанетта и Мадам Елизавета вынуждены были собственноручно спарывать со своего белья королевскую корону.

1 ноября в Тампль пожаловала депутация Конвента. Во главе шагал человек пяти футов шести дюймов росту, широкоплечий, горбоносый, с пронзительным взглядом; это был Друэ, которого сопровождали Шабо и Сантер. Бывший вареннский почтмейстер сел рядом с Марией-Антуанеттой и с добродушным видом поинтересовался, здорова ли она и нет ли у нее каких-либо жалоб. На протяжении многих часов королева отвечала ему лишь молчанием и презрительным взглядом. По коже у нее бегали мурашки, сердце было полно гневом, но ей пришлось терпеть присутствие этого существа, ставшего причиной ее несчастья, а теперь из авторского тщеславия явившегося взглянуть, в хорошие ли руки попал его шедевр. Наконец, выговорившись, обыскав и обнюхав каждый уголок, он ушел, пообещав вернуться.

Назавтра, в День мертвых и день рождения Марии-Антуанетты, патриоты пришли под окна Тампля требовать, под веселые песенки, головы узников. А те жили в зловещей атмосфере, что не позволило их организмам устоять перед болезнями. В середине ноября занемог король, а несколько дней спустя дофин слег с коклюшем, которым один за другим заразились все остальные члены королевской семьи.

Какое-то время они надеялись, что новая Коммуна, пришедшая на смену существовавшей 10 августа, облегчит их участь, но очень скоро эти иллюзии развеялись. Первой заботой новой городской власти стало поместить в прихожей двух стражников вместо одного и отобрать у заключенных ножи, бритвы и ножницы, которыми они пользовались. «Иголки тоже сдать? – поинтересовалась Мария-Антуанетта. – Ими ведь можно очень больно уколоть». Иголки оставили, но отныне трем женщинам приходилось перекусывать нитки зубами. После продолжительных обсуждений комиссары все-таки согласились иногда давать им ножи для еды при условии их возврата после каждого приема пищи.

Все было против них; события словно сговорились с людьми усугублять их тяжелое положение. От Клери, а еще больше от повара Тюржи, когда-то служившего в Версале и сохранившего им верность, они узнали о крушении своих последних надежд. Пруссаки повсюду беспорядочно отступали. Разбитые при Вальми, они оставили Верден и Лонгви, в то же самое время австрийские войска Марии-Кристины несколькими днями позже были вынуждены снять осаду с Лилля.

Революционные армии преследовали врага. Были завоеваны Савойя и графство Ницца. Кюстин овладел Майнцем, Франкфуртом и оккупировал Пфальц; Дюмурье перешел в наступление в Нидерландах и разгромил австрийцев при Жеммапе.

Сообщения об этих победах в Конвенте встречали радостными криками. Чтобы достойно увенчать их, Робеспьер, Сен-Жюст и Марат ежедневно требовали выдвинуть обвинения и отдать под суд Людовика XVI. Собрание, казалось, не желало слышать этих призывов якобинцев, но тут слесарь Гамен заявил министру внутренних дел Ролану о существовании в Тюильри потайного железного ящика, в котором король спрятал важные документы. Ящик тотчас вскрыли, но что же там обнаружили? Доказательства измены Мирабо и бумаги, подтверждающие сговор двора с иностранными державами для удушения революции.

Робеспьер тотчас взбежал на трибуну и потребовал немедленного осуждения и казни Людовика XVI. В течение трех недель, яростно критикуя жирондистов и подстегивая монтаньяров, он требовал этой меры ради общественного спасения. Наконец 3 декабря Конвент отдал ему жертву, в которую он вцепился.

11 декабря на улицы Парижа были выведены войска; кавалерийские эскадроны и артиллерийские батареи заняли подступы к Тамплю. В одиннадцать часов двое муниципальных гвардейцев привели к Марии-Антуанетте дофина, которого, в соответствии с приказом Коммуны, должны были передать матери на все время процесса. В час короля повезли в суд. Возвратился он только ночью.

В течение полутора месяцев он был разлучен с семьей. Каждый день Мария-Антуанетта и Мадам Елизавета слышали, как его уводят и приводят обратно. Все долгие часы его отсутствия они пытались себе представить драму, разворачивавшуюся в суде Конвента и развивавшуюся, как они подозревали, в ужасном направлении.

20 января 1793 года они наконец узнали развязку. Декрет Конвента разрешал им проститься с Луи Капетом, который завтра должен был быть отдан в руки палача.

Глава XI. Вдова. Планы побега

Мария-Антуанетта рассматривала разложенные на кровати траурные одежды, выданные Конвентом вдове Капет: плащ из черной тафты, черные платье и перчатки. У нее не было слез, не осталось физических сил, мозг словно парализовало ужасом.

Перед ее сухими воспаленными глазами постоянно стояла сцена ее прощания с Людовиком XVI, долгие час с четвертью слез, рыданий, бессильного протеста. В ушах звучало эхо пушечных выстрелов, возвестивших Парижу, что голова тирана отрублена.

Угроза смерти сблизила ее с этим человеком, которого она так и не полюбила, но, в конце концов, стала уважать. Этот низложенный король, который никогда не желал зла, но и не сделал ничего хорошего, смертью искупил свои прошлые ошибки. Он поднялся на эшафот спокойно и невозмутимо, как жил, и даже не вздрогнул инстинктивно перед доской с выемкой, куда надо было класть голову.

И теперь красная молния ножа гильотины показала Марии-Антуанетте всю меру ее слабости и беспомощности в той тьме, в которую она погружалась. Что сделают с ней и с детьми? Министр Гара, приходивший зачитать Людовику XVI декрет Конвента, приговаривавший его к смерти, заверил ее, что Собрание вскоре вышлет ее семью из Франции. Насколько можно было верить этому обещанию? Теперь для нее главным было не спасти трон, а вырвать свою жизнь и жизнь близких из рук кровожадных людей, в которых она находилась сейчас.

Она медленно сняла платье в цветочек и оделась в траурное. Закончив, она пошла к детям и прижала их к себе. Она молчала, не зная, какие слова произнести, чтобы они не напомнили ни о жестоком прошлом, ни о пугающем будущем. И так, очевидно, будет долго, а им осталось одно: ждать, не смея надеяться.

Несколько недель прошли в странном спокойствии, обычно наступающем после сильных бурь. Слежка за узниками, казалось, ослабла. Некоторые из охранников, тронутые их бедами, даже старались как-то смягчить их печальное существование. Это были муниципальные служащие Горэ, Моэль, Корте, Лебёф, а главное, Тулан и Мишлони.

Тулан, бывший книготорговец, член Коммуны 10 августа и фанатичный санкюлот, стал роялистом, общаясь с этими страдающими женщинами. Он дал себе слово устроить им побег из Тампля и сумел завоевать их доверие. Мадам Елизавета направила его к мужу одной из горничных Марии-Антуанетты, шевалье де Жарже, находившемуся в Париже. Тулан встретился с ним и изложил план, созревший в его гасконском уме, холодном и дерзком.

Жарже одобрил. Первым делом он потратил остававшиеся у него деньги на подкуп муниципального служащего по фамилии Лепитр, который, будучи начальником паспортного отдела полицейского управления, должен был добыть необходимые документы и содействовать побегу внутри Тампля. В назначенный день, когда стемнеет, Тизона и его жену усыпили бы наркотиком, подмешанным в любимый ими испанский табак. Мария-Антуанетта и Мадам Елизавета переоделись бы в форму муниципальных гвардейцев, принесенную в башню Туланом и Лепитром и спрятанную в туалете. Замаскированные таким видом, перепоясанные трехцветными шарфами и снабженные соответствующими документами, добытыми Лепитром, обе женщины прошли бы контрольные посты порознь, одна с Туланом, другая с Лепитром.

Оставались юный король и его сестра. Каждый вечер в Тампль, в сопровождении двух своих детей, приходил человек, зажигавший фонари. Входя в крепость в пять часов, он уходил до семи, времени смены часовых. В день побега, через несколько минут после смены, сообщник Тулана, переодетый фонарщиком, подошел бы к посту и потребовал бы выпустить детей, которые якобы задержались, помогая ему. Тулан передал бы этому человеку принца и принцессу, переодетых маленькими фонарщиками. Вся семья присоединилась бы к господину де Жарже, который с тремя кабриолетами ждал бы ее в конце улицы Кордери. Когда около десяти часов стража Тампля заметила бы исчезновение узников, беглецы были бы уже далеко, на пути в Нормандию, откуда корабль увез бы их в Англию.

Побег был назначен на 8 марта. Все было готово; но накануне пришло известие, что революционным армиям пришлось оставить Ахен, а австрийцы вновь заняли Льеж. Совет Коммуны, на который давили районные секции, сразу приостановил выдачу паспортов. Лепитр испугался и заявил, что в настоящее время не может снабдить беглецов необходимыми бумагами. Побег пришлось отложить.

А вскоре он стал вовсе неосуществим, поскольку фонарщик неожиданно перестал брать с собой в Тампль детей. Но Тулан не падал духом. Если теперь вывести из тюрьмы четырех человек было невозможно, он тем не менее был уверен, что сумеет доставить королеву, одну и переодетую в мужской костюм, к господину де Жарже, который отвезет ее в безопасное место.

Мария-Антуанетта согласилась, но в последний момент, при мысли, что она оставит сына, дочь и Мадам Елизавету на ярость и, возможно, на расправу революционерам, мужество покинуло ее. Но Тулан продолжал ловить благоприятный момент.

В это время ему удалось передать королеве кольцо, печатку и пакетик с волосами, которые Людовик XVI утром дня своей казни отдал Клери, но Коммуна забрала их у слуги и поместила под замок. Это было последнее доказательство преданности, представленное им королевской семье.

В середине апреля Тизон донес Коммуне о подозрительных поступках некоторых муниципальных служащих. Совет тотчас отрядил Эбера для производства обыска у Марии-Антуанетты. После пяти часов ночных поисков Эбер и его люди удалились, ничего не найдя, но Тулан, Лепитр и Моэль были вычеркнуты из списка комиссаров, осуществляющих надзор за Тамплем.

Пока Жарже и Тулан обдумывают планы побега в Париже, Ферзен в Ахене и Дюссельдорфе, куда ему пришлось бежать при приближении революционных армий, не прекращает своих усилий. Злая воля австрийских министров, равнодушие Питта, скрытая враждебность эмигрантов – ничто его не останавливает. Иностранные дворы все больше теряют интерес к Марии-Антуанетте. Уже не приходится рассчитывать на помощь держав в вызволении королевы из тюрьмы.

Надо придумать что-то другое. Там, где не сработали масштабные средства, возможно, помогут хитрость и деньги. Швед задумал купить за золото нескольких вожаков революции. В этот момент, как будто для того, чтобы доказать ему правильность его идеи, один человек опережает его желания. Это Дюмурье. Разочарованный в возможности реализации своих амбиций, раздраженный опекой, под которой его держит Конвент, он ищет случая отомстить. Более того, не дожидаясь, пока его купят, он сам предлагает свои услуги эмигрантам.

В последних числах марта 1793 года он заключает соглашение с принцем Кобургом, главнокомандующим австрийскими войсками. Взамен на деньги и почести, которые ему щедро обещают, он обязуется выступить во главе своей армии на Париж, разогнать Конвент и восстановить монархию.

Как только Ферзен узнаёт о заключении сделки, он не сомневается в ее успехе. Его воображение летит на крыльях радости впереди освободительной армии и строит четкие планы на будущее. Мария-Антуанетта, освобожденная из темницы осознавшим свои ошибки народом, назначена регентшей королевства.

Но Дюмурье слишком переоценил свое влияние. Его армия, едва он попытался повернуть ее на Париж, поднимается против него. Ему приходится бежать со своим штабом в Монс, прихватив комиссаров Конвента, присланных его арестовать.

Но еще сохраняется надежда, за которую отчаянно цепляется Ферзен: обменять пленных комиссаров на узников Тампля. Переговоры начинаются сразу. Но Конвент требует признания республики, на что не согласны союзники. С другой стороны, австрийский министр Тугут рассчитывает на частичный раздел Франции в интересах своей страны и не спешит заключать вроде бы выгодное соглашение, предложенное ему: обменять четырех голодранцев на одного короля, одну королеву и двух принцесс. Переговоры тянутся, а через месяц их вообще прерывают.

Покинутая своей семьей и своей страной, Мария-Антуанетта все еще находит рядом с собой людей, готовых рискнуть собственной жизнью ради ее освобождения. С ней уже нет ни Моэля, ни Горэ, ни Лепитра, ни Тулана, но ее несчастья и беда тронули души муниципального служащего Мишониса и бакалейщика Корте, одного из командиров охраны Тампля. Наконец, вокруг тюрьмы бродит барон де Батц.

21 января Батц попытался освободить Людовика XVI на пути к эшафоту. Ему это не удалось; тогда он поклялся вырвать из рук революционеров королеву и ее семью. Неуловимый, раскрывающий все ловушки полицейских, брошенных по его следам, он с тех пор дерзко разгуливает по Парижу, несмотря на то что Конвент оценил его голову в триста тысяч ливров.

Благодаря Корте ему удается, переодевшись муниципальным гвардейцем, пробраться в башню и переговорить с Марией-Антуанеттой. В день, когда его дежурство совпадет со сменой Мишониса, Корте войдет в Тампль с Батцем и тремя десятками верных солдат, которых расставит у дверей башни и на лестнице. Между полуночью и двумя часами Мишонис, несущий охрану в комнате принцесс, оденет их в военную форму и выведет. Они, с оружием в руках, будут вместе с маленьким королем помещены в середину патрульной группы, и Корте, открыв все двери, выведет их наружу, где будут ждать экипажи.

Наступает день, приближается час, опускается ночь. Батц вошел в Тампль со своим отрядом и расставил людей в нужных местах. Скоро полночь. Вдруг появляется комиссар Симон, потрясающий бумагой, которую ему только что передал какой-то жандарм.

– Читай! – говорит он Корте.

Бакалейщик пробегает взглядом записку: «Мишонис предаст вас этой ночью. Будьте бдительны!» Он пожимает плечами, но Симон взбегает на четвертый этаж, где находится Мишонис, и приказывает ему спуститься и следовать за ним в мэрию. Чиновник исполняет приказ, но, проходя мимо Корте, шепчет ему на ухо:

– Все пропало!.. Спасайте Батца!

Корте понял. Он тут же приказывает патрулю обойти вокруг Тампля, включает в него Батца и приказывает открыть ворота.

Барон спасен. А наверху сидящие на стульях узницы опускают головы, онемев от отчаяния, подавленные, словно пассажиры потерпевшего в шторм крушение корабля, которые видят, как исчезают вдали паруса судна, которое, проходя совсем близко, могло их спасти…

Глава XII. Марию-Антуанетту разлучают с сыном

Было 3 июля. День, отмеченный двумя хорошими новостями. Утром, за завтраком, повар Тюржи сумел сообщить узницам, что Рейнская армия отступает под натиском имперских войск.

Изобретательность Тюржи в том, что касалось способов передачи новостей Марии-Антуанетте и Мадам Елизавете, была неисчерпаемой. То он засовывал свои записки в мотки шерсти или ниток, то бросал, обернув в них свинцовую пулю для тяжести, во флакон миндального молока, порой писал симпатическими чернилами на кусках бумаги, которыми затыкал горлышко графинов. Когда он чувствовал за собой слишком плотную слежку, переходил на язык жестов и знаков. Благодаря ему обе женщины постепенно узнали детали поражения республиканских войск на севере, о восстаниях в Вандее, в Нормандии, в Лионе.

После обеда они услышали, как кто-то играет на рожке. Это Тулан, вынужденный скрываться, но все равно решивший быть им полезным, снял комнату неподалеку от Тампля и оттуда, условным кодом, передавал им на своем рожке газетные новости. Между двумя ариями фанфар они узнали, что вандейцы, овладев Сомюром, Анже и Ансени, победно наступают на Нант…

Наступила ночь. В девять часов Мария-Антуанетта уложила сына, который сразу заснул. Чтобы ему не мешал свет, она натянула перед его кроватью большую шаль. Сидя рядом, королева и Мадам Елизавета штопают одежду. Между ними Мадам Руаяль читает вслух страницы «Святой недели».

Время от времени Мария-Антуанетта кладет свое рукоделие на колени и смотрит на спящего ребенка, на его немного бледное лицо, белокурые волосы, маленькую ручку, лежащую поверх одеяла. Когда она наклоняется к подушке, то чувствует, как ровное теплое дыхание ласкает ее щеки. Она вздыхает: жизнь этого восьмилетнего мальчика, ради которого она отказалась от свободы, – это единственное, что удерживает ее на земле. Она думает о неустойчивом настоящем, о еще более мрачном будущем. Ее охватывает огромное отчаяние, вызванное бессилием матери сделать что-нибудь ради счастья своего ребенка.

– Господи! – шепчет она. – Что со мной будет, если я его потеряю?..

Женщины вздрагивает. На лестнице слышатся тяжелые шаги. Они поднимаются, приближаются. Слышны хлопки железной и дубовой дверей, лязг отпираемых засовов. Мария-Антуанетта бросает взгляд на стоящие на камине часы, которые по злой иронии изображают Фортуну, крутящую свое колесо. Скоро десять! Она вздрагивает.

– Сестра, – спрашивает она еле слышно, – кто может прийти так поздно?

Мадам Елизавета не отвечает. Она уже заметила, что их мучители предпочитают ночные часы, чтобы объявлять им дурные новости, потому что темнота и тишина усиливают жестокость известий.

Узницы, окаменев, ждут, не сводя глаз с двери, в которую вот-вот снова пойдет беда. Она открывается, заходят шесть чиновников в шляпах на голове. Один отделяется от группы, достает из кармана бумагу и обращается к Марии-Антуанетте:

– Мы пришли довести до вашего сведения приказ Комитета общественного спасения, гласящий, что сын Капета будет отделен от своей матери и семьи.

Королева вскакивает, бледная, с дрожащими губами.

– Вы пришли забрать моего ребенка? – кричит она, не в силах поверить в такую холодную чудовищную жестокость. Она плохо расслышала, эти люди сейчас все объяснят, успокоят ее.

Но чиновник продолжает:

– У нас приказ препроводить его в отдельные апартаменты и передать наставнику, которого Коммуна назначила для его воспитания.

Марию-Антуанетту бьет дрожь. Она складывает руки:

– Как Коммуна может хотеть разлучить меня с сыном? Он только что переболел, они знают, как необходима ему моя забота…

– Комитет принял постановление, – отвечает чиновник ровным голосом, – Собрание его ратифицировало, и мы должны немедленно его исполнить.

Потрясенная королева пятится к кровати.

– Но почему? Что я сделала? Господа, неужели у вас нет сердца, если вы разлучаете мать с ребенком?

Не отвечая, посланцы Коммуны подходят. Мария-Антуанетта издает крик и, раскинув руки, падает, прикрывая своим телом спящего сына. Мадам Елизавета становится слева от нее, Мадам Руаяль справа.

– А ну! – говорит один из мужчин. – Без истерик. У нас приказ. Отдайте нам ребенка.

Он протягивает руку и срывает шаль, закрывающую от света лицо маленького принца, который сразу просыпается, трет глаза и, заметив мрачного вида мужчин, пугается:

– Мама! Мама!

Мария-Антуанетта берет его на руки, прижимает к себе и осыпает поцелуями.

– Я здесь, Шарль, не бойся.

Малыш вцепляется в нее и прячет голову у нее на груди.

– Не бросай меня, мама, не бросай меня!

– Нет, малыш, успокойся… Вы видите, господа, вы не можете забрать его у меня. Он слишком мал, он нуждается во мне… Господа, вспомните о своих детях… я уверена, что вы меня поймете… Не отнимайте у меня сына… Кроме него, у меня никого больше нет… а у него – никого, кроме меня…

Целый час Мария-Антуанетта убеждает, уговаривает, умоляет; падает на колени перед мучителями, обратив к ним лицо, блестящее от слез. Она забыла сдержанность, величие и гордость королевы, сейчас она лишь мать, защищающая сына, которого у нее хотят отобрать. Комиссары теряют терпение.

– Кончай, – грубо прерывает ее один. – Мы тебя достаточно наслушались. Одень его.

Мария-Антуанетта решительно обнимает маленького принца одной рукой, а другой вцепляется в спинку кровати.

– Лучше убейте меня, – кричит она, – пока я жива, вы его не получите!

Чиновники переглядываются, пристыженные работой, которая им предстоит. Один комиссар, не сказавший до сих пор ни слова, вступает в разговор.

– Граждане, – говорит он, – не станем же мы драться с женщинами. Лучше позовем стражу.

Узницы понимают, что им не победить. Мадам Елизавета бросается к мужчине, собравшемуся выйти.

– Не делайте этого, – просит она, – мы уступаем… Вы можете забрать ребенка, но дайте нам хоть небольшую отсрочку… Видите, он сонный, дайте ему закончить ночь в его постели. А завтра, клянусь, мы вам его отдадим.

– Мы желаем получить его немедленно. Сколько воплей ни из-за чего! Может, вы думаете, мы собираемся убить малыша?

– Позвольте ему хотя бы, – умоляет Мария-Антуанетта, – оставаться в замке, чтобы я могла его видеть каждый день…

Чиновник, посмеиваясь, отворачивается.

– Мы не собираемся перед тобой отчитываться, – говорит он. – Черт побери! Ты, значит, несчастна, потому что у тебя забирают ребенка! А наши дети пускай каждый день подставляют головы под пули врагов, которых ты призвала из-за границы…

Мария-Антуанетта опускает голову; любой ответ только еще больше распалит этих слишком щепетильных патриотов. Она берет с кресла одежду дофина и с помощью золовки начинает одевать мальчика. Ей бы хотелось, чтобы это не заканчивалось никогда. Ее руки дрожат, в глазах туман, почти ничего не видно. Ее терзает одна мысль: неужели она в последний раз касается пальцами кожи своего ребенка, в последний раз чувствует щекой прядь его волос, мягкость которых ей так нравилась, в последний раз целует его глаза, в которых блестит самый чистый огонек ее жизни?

Чиновники, которые считают, что процесс слишком затянулся, прохаживаются по комнате.

– Поторапливайся! – кричит один из них. – Нам тоже хочется поскорее лечь в постель.

Наконец юный принц готов. Он смотрит на мать и начинает понимать. В его глазах ширится тревога. Настал момент расставания. Мария-Антуанетта садится на стул, кладет руки на плечи сына и смотрит на него со всей своей любовью.

– Дитя мое, – говорит она, – мы расстаемся. Никогда не забывай доброго Боженьку, посылающего тебе испытания, и твою мать, которая тебя любит. Будь благоразумен, терпелив и честен, тогда твой отец благословит тебя с небес.

Она в последний раз целует его и, отвернувшись, подталкивает к тюремщикам. Но малыш вырывается от них, подбегает к матери и вцепляется в ее юбки.

– Мама! – кричит он. – Я не хочу уходить с этими людьми, оставьте меня! Почему вы не хотите оставить меня с собой?

– Надеюсь, ты не собираешься снова давать ему наставления? – спрашивает один из чиновников королеву. – Надо признаться, ты слишком злоупотребляешь нашим терпением.

Мария-Антуанетта наклоняется к сыну, берет его за руку, гладит ее и с отчаянием шепчет:

– Мой дорогой, надо подчиниться… надо…

– Ну, пошли, эй, ты! – кричит один из комиссаров.

Он уводит ребенка и в момент, когда вся группа покидает комнату, оборачивается.

– Больше не волнуйтесь, – говорит он, – нация, всегда великая и щедрая, позаботится о его воспитании.

Мария-Антуанетта, стоя посреди комнаты, слушает, как затихают на лестнице всхлипы и крики ее ребенка, вырывающегося и зовущего на помощь. Этажом ниже с глухим звуком захлопывается дверь. Наступает полная тишина…

Ноги королевы подгибаются, ей кажется, что все вокруг нее рушится, что сама она умирает, что она больше не вынесет. Она падает на колени перед кроваткой, судорожно хватает подушку, еще хранящую след головы сына, и, задыхаясь от негодования, возмущения и боли, бьет себя кулаком в лоб:

– О! Это слишком! Это слишком! Неужели Бог от меня отступился?

Глава XIII. В Консьержери

Шум заставил Марию-Антуанетту подскочить на кровати. Прижав руки к груди, с мокрыми от пота висками, она вслушивалась. Окружавшая ее ночь была черна как уголь. Кто-то шел… Дверь открылась, и вошли четверо полицейских. Она узнала Мишониса, Фруадюра и Мишеля; четвертый был ей незнаком.

Словно стыдясь возложенной на него миссии, Мишонис подошел к кровати.

– Гражданка, – сказал он, – мы пришли ознакомить вас с декретом Конвента, согласно которому вы должны быть переведены в Консьержери. Одевайтесь, нам приказано препроводить вас туда незамедлительно.

Мария-Антуанетта молча склонила голову, ее уже ничто не удивляло.

– Оставайтесь здесь, – сказал Мишонис своим коллегам, – присоединитесь ко мне внизу, как будете готовы.

И вышел. Королева встала. Едва она поставила ногу на пол, как ухватилась за ночной столик: у нее кружилась голова. Уже некоторое время кровотечения лишали ее сил. Она оделась на глазах муниципальных чиновников и торопливо собрала кое-какие вещи. Мадам Елизавета и Мадам Руаяль, прибежавшие в ночных рубашках, окружили ее и засыпали вопросами. Она отвечала им жестами, выражавшими неосведомленность, усталость и покорность судьбе.

Когда она была готова, чиновники обыскали ее и оставили только носовой платок и флакончик с нюхательными солями.

– Пошли, – скомандовал один из них. – Тряпки свои оставь тут, тебе их привезут завтра.

Она взяла дочь на руки и с силой прижала к себе, потом поцеловала Мадам Елизавету.

– Сестра, – сказала она, – я поручаю вам моих детей.

Затем, из опасения, что мужество ее покинет, она вышла из комнаты, не сказав больше ни слова, и с гордо поднятой головой спустилась по лестнице. Проходя мимо расположенного этажом ниже помещения, в котором содержали дофина, она непроизвольно замедлила шаг.

– Шагай! – приказал Фруадюр. – Ты что тут, на прогулке, что ли?

Она вздохнула. Сын находился в нескольких метрах от нее, а ей не позволяли в последний раз взять его на руки. Мишонис ждал внизу, после того, как все формальности по передаче арестованной были выполнены, он отдал сигнал трогаться в путь. Мария-Антуанетта шла неровным шагом, ничего не видя. Выходя из башни, она не пригнулась и ударилась лбом о верхнюю притолоку двери.

– Вы больно ушиблись? – спросил Мишонис.

– О, нет! – мягко ответила она. – Теперь уже ничто не может причинить мне боль.

Кортеж пересек сад и дворец великого приора. У дверей стоял фиакр, она села в него вместе с комиссарами, и, под эскортом двадцати жандармов, экипаж поехал через спящий город.

В половине третьего утра фиакр остановился во дворе Дворца правосудия. Фруадюр и Мишель вышли, Мария-Антуанетта последовала за ними. Мишонис собирался сделать то же самое, когда заметил на сиденье, где сидела королева, широкое темное пятно. Он провел по нему пальцами и почувствовал, как кожа коснулась чего-то влажного и липкого. Он поднес руку к огню факела и отшатнулся: она была красной от крови.

Старший надзиратель тюрьмы Ришар ожидал свою новую постоялицу. Он возглавил их группу, которая, пройдя через несколько решетчатых дверей со скрипучими петлями, свернула в длинный коридор, темный и гулкий. Наконец Ришар остановился перед огромной дубовой дверью, снабженной двумя засовами. Он отодвинул их, посторонился, и Мария-Антуанетта, подталкиваемая конвоирами, вошла в узкую сводчатую камеру.

– Вот ваше новое жилище, гражданка, – сказал Мишонис. – Здесь вы будете дожидаться решений Собрания.

Проходя мимо королевы к выходу, он шепнул ей на ухо:

– Мужайтесь, мадам! Мы не дремлем…

Неподвижно стоя посреди камеры, Мария-Антуанетта огляделась и только тогда заметила в углу высокую, стройную и миловидную молодую женщину, рассматривавшую ее.

– Кто вы? – спросила она.

Незнакомка с почтением приблизилась.

– Мадам, меня зовут Розали Ламорльер, я служанка госпожи Ришар, и моя хозяйка приказала мне поступить в ваше распоряжение.

Королева покачала головой.

– Благодарю вас, дитя мое, – сказала она ровным голосом, – но с тех пор, я как стала никем, я сама себя обслуживаю.

Оставшись одна, она обошла свою камеру. Комната, выложенная выщербленным кирпичом, была сырой и низкой, со стен, покрытых плесенью, свисали обрывки бумажных обоев в цветочек; грязный рассвет вставал за зарешеченным окном, выходящим на мрачного вида двор. Мебель была достойна помещения: походная кровать, стол, два плетеных стула, кресло, печка и старая ширма.

Мария-Антуанетта достала свои часы, поискала, куда бы их положить, и повесила на вбитый в стену гвоздь. Потом подошла к кровати и ощупала ее. Одеяло было дырявым, но простыни оказались тонкими и чистыми. Она вынула платок, вытерла лоб, потом медленно, как будто скорость ее движений могла продлить время, которое ей оставалось прожить, стала раздеваться.

Назавтра в ее комнате расположились два жандарма, вооруженных ружьями и саблями. Им было приказано не спускать глаз с узницы даже в самые интимные моменты ее жизни. На следующий день принесли две койки, одну для жандарма, остававшегося в камере на ночь, другую для горничной, восьмидесятилетней старухи по фамилии Ларивьер, которую вскоре сменила более молодая служанка, госпожа Арель.

Едва устроившись в камере, Мария-Антуанетта попросила одежду, которую ей привезли из Тампля только после решения Конвента. Однако по дороге муниципальные гвардейцы, из опасения, что ей придет в голову мысль покончить с собой, конфисковали вязанье, которое сунула в узел Мадам Елизавета. Поскольку у нее не было ни комода, ни шкафа, Розали Ламорльер достала картонную коробку, куда складывала вещи. Ее бедность была такой, что она не имела даже зеркала, чтобы причесаться. Видя ее затруднения, Розали снова пришла на выручку и подарила свое, и теперь королева Франции, каждое утро видевшая, как ее лицо отражается во всех зеркалах Версаля и Трианона, укладывала волосы перед маленьким зеркальцем, купленным за двадцать пять су тюремной служанкой в лавчонке на набережной.

Не имея возможности занять свои руки, она не знала, как скоротать время. Она часами ходила по комнате, время от времени останавливаясь взглянуть на играющих в карты жандармов или горничную Арель, штопающую свою съеденную сыростью одежду. Когда ноги уже не держали ее, она садилась и брала книгу. Это было не благочестивое чтение и не любовные романы, а рассказы о путешествиях и приключениях, переносившие ее в мыслях в далекие страны, в моря и леса, где страдания человеку доставляет только природа.

В девять и в два часа Ришар, которому помогала Розали, приносил ей еду. Пользуясь оловянными ложкой и вилкой, она съедала два блюда, подаваемые в одной и той же тарелке, после чего ложилась на кровать. Когда ей требовалось справить нужду, она, как могла, пряталась за ширму и жгла можжевельник, чтобы освежить воздух.

Ришар и его жена, тронутые несчастьем своей узницы, делали все, что было в их силах, чтобы доставить ей хоть немного приятного. Они ходили на Центральный рынок за дынями и фруктами, которые она обожала, и следили, чтобы у нее всегда была вода из Виль-д’Авре, ее любимое питье.

Иногда госпожа Ришар навещала ее и пересказывала слухи, ходившие по Парижу. Говорили, что члены Конвента настроены к ней довольно благосклонно, что Дантон, Камиль Демулен и сам Шабо не возражают против того, чтобы ее выслали в Австрию. Она упрямо качала головой.

– Нет, – говорила она, – эти люди желают моей смерти, они погубят меня, как погубили короля… Я больше не увижу моих несчастных детей.

Ее дети! В первую очередь сын, о котором она уже почти два месяца не имела никаких известий! Во что он превратится в руках башмачника Симона, которому Коммуна поручила воспитание наследника французского престола! Когда она еще была в Тампле, то ей два-три раза удавалось украдкой взглянуть его. И теперь она, словно воспаленную рану, носила в сердце образ своего мальчика, каким увидела его в последний раз. Он проходил мимо бледный, болезненного вида, в красном колпаке и карманьоле. Симон пихнул его кулаком и ругнулся: «Да шевелись ты, гадючье отродье!», а малыш поднял руки вверх, прикрывая голову.

Однажды, желая сделать Марии-Антуанетте приятное, госпожа Ришар вошла в камеру, держа за руку своего сына.

– Мадам, – сказала она, – я привела вам моего мальчика, его зовут Фанфан…

Королева провела рукой по лбу. Она ощутила огромное счастье и одновременно огромное страдание. Ребенок робко приблизился к ней. Он был одного возраста с дофином, голубые глаза, светлые волосы. Она порывисто прижала его к себе и осыпала поцелуями и ласками. Она закрывала глаза, как будто желая обмануть свое материнское сердце, а Фанфан, напрягшись, с тревогой смотрел на незнакомую женщину, плакавшую, глядя на него, и обнимавшую так, что становилось больно.

Когда госпожа Ришар с сыном ушли, Мария-Антуанетта бросилась на кровать, уткнувшись лицом в подушку, и жандармы долго видели лишь ее плечи, вздымавшиеся и опадавшие от рыданий…

Однако Конвент никак не мог принять решение о дальнейшей судьбе царственной узницы. Следовало ли ее судить, казнить или использовать в качестве заложницы для выгодного обмена?

Эта неопределенность выразилась в Консьержери менее строгим надзором. Благодаря Мишонису, сумевшему занять должность тюремного инспектора, уже не было невозможным попасть к королеве. В этот момент ее остававшиеся в Париже друзья, которые, укрывшись в Париже, ждали благоприятного момента, предприняли последнюю попытку освободить ее.

Конец августа. После обеда Мария-Антуанетта, одетая в черную кофту, сидела у окна. На столе рядом с ней лежала книга «Путешествия капитана Кука». Подняв голову, она смотрела наружу и видела гуляющих по двору заключенных. Ноги часового, который с ружьем на плече караулил возле окна, отбрасывали в комнату тень в виде ножниц.

Королева машинально двигала вдоль исхудавших пальцев три кольца, которые у нее еще оставались. В углу камеры два жандарма играли в карты и курили трубки; от их плевков пол возле них блестел. Открылась дверь, и вошел Мишонис в сопровождении муниципального гвардейца.

Мария-Антуанетта поспешила навстречу полицейскому чиновнику.

– А, это вы, господин Мишонис! – сказала она. – Вы принесли мне новые книги? – И совсем тихо добавила: – У вас есть новости о детях?

– Да, мадам, – ответил офицер. – Я видел господина Юэ. Успокойтесь, в Тампле все благополучно.

В это же время он едва заметным кивком показал Марии-Антуанетте на своего спутника. Королева посмотрела на незнакомца, ноги у нее вдруг подкосились, и она тяжело рухнула на стул. Шевалье де Ружвиль! Вся кровь прилила к ее бледному лицу, руки затряслись, по щекам покатились две слезы. Ружвиль здесь, в ее темнице! Ведь он был одним из немногим дворян, кто 20 июня и 10 августа оставался рядом с ней, решив погибнуть, защищая ее.

– Вы! – прошептала она.

Шевалье приложил палец к губам и, достав из кармана букетик гвоздик, уронил его за печку. В этот момент из коридора донесся шум. Мишонис подал знак Ружвилю, и оба торопливо вышли. Мария-Антуанетта неподвижно сидела на стуле и никак не могла справиться с волнением; она была так взволнована, что даже не подумала подобрать принесенные ей цветы.

Однако Мишонис и Ружвиль почти сразу вернулись успокоившимися, и, пока полицейский смотритель громко шутил с жандармами, шевалье присоединился к Марии-Антуанетте по ту сторону ширмы.

– Какое безрассудство, шевалье, – сказала королева. – Не задерживайтесь здесь, вы рискуете жизнью…

– Не беспокойтесь обо мне, мадам, лучше выслушайте, потому что время поджимает… Я пришел вас спасти.

Королева печально покачала головой:

– Спасти меня! Мне это уже столько раз обещали и не делали, что я больше не верю…

– Надо верить, мадам, – заявил шевалье с мягкой настойчивостью. – Это главное. После нашего ухода найдите записку в букете, который я вам принес, в ней изложен мой план, если мне не удастся рассказать его самому. У меня есть друзья и средства, одна богатая англичанка, миссис Аткинс, предоставила свое состояние в наше распоряжение.

Мария-Антуанетта вздохнула:

– Деньги! Какой от них прок? Что могут деньги против всех этих людей и стен?

– Это будет проще, чем вы думаете, мадам. Через несколько дней я вернусь и принесу вам то, что обеспечит вам симпатии стерегущих вас жандармов… Не жалейте золота, эта публика до него очень охоча. Мишонис, со своей стороны, берется перетянуть на нашу сторону двух своих коллег; супруги Ришар только и ждут, чтобы закрыть на происходящее глаза. В одну из ночей Мишонис явится с приказом Коммуны немедленно доставить вас в Тампль. Он выведет вас отсюда, отметив ваш выход в тюремном регистрационном журнале, чтобы снять ответственность с Ришара. Я буду ждать вас на улице с каретой, и через несколько часов вы окажетесь вне досягаемости.

Мария-Антуанетта слушала, опустив голову, не проявляя ни радости, ни неодобрения. Ружвиль, продолжая говорить, смотрел на нее с мучительным удивлением, силясь найти в этом осунувшемся и заплаканном лице женщины, потрясенной несчастьями, черты блистательной королевы Франции. Розовая и прозрачная когда-то кожа ее щек и лба посерела и стала похожей на камень; нос стал костлявым, кожа на нем шелушилась, горбинка стала заметнее; уголки бледных губ опустились; тяжелые веки наполовину закрывали выцветшие мутные глаза, в которых в какие-то моменты все-таки сверкал металлический блеск, похожий на блеск выхваченного из ножен клинка.

– Ну что? – с тревогой спросил шевалье. – Почему вы молчите? Вы против этого проекта? У вас не осталось мужества?

Мария-Антуанетта распрямилась и положила руку на сердце.

– Я никогда его не теряла, не беспокойтесь. У меня может не остаться ни сил, ни здоровья, но мужество не иссякнет.

В этот момент Мишонис на другом конце комнаты стал громко кашлять. Это был сигнал.

– Нам надо уходить, мадам, – шепнул Ружвиль. – Я говорю вам «до свидания», через два-три дня я принесу вам деньги.

– Ах! – прошептала королева. – Это было бы слишком прекрасно, так прекрасно, что я не решаюсь поверить…

Сразу после ухода двоих мужчин она скользнула за печку и подобрала букетик. В нем была спрятана записка. Она скрытно прочитала ее, разорвала на мелкие клочки и съела их. «Что вы намерены делать?» – спрашивали ее в конце.

Надо было отвечать, но как? Ни пера, ни карандаша нет. Она взяла булавку, которую сумела стащить у служанки Арель, вырвала страницу из книги и, вооружившись терпением, сумела наколоть несколько слов: «Доверяюсь вам. Я приду». Потом сложила записку и стала ждать, когда Ришар принесет ей ужин, чтобы передать бумагу.

И на этот раз побег сорвался, хотя ни одна другая попытка не была так близка к успеху. В ночь со 2 на 3 сентября Мишонис приехал за ней, чтобы отвезти в Тампль. Она уже выходила из камеры, когда жандарм, несмотря на то что она дала ему пятьдесят луидоров за молчание, встал в дверях и пригрозил смотрителю полиции позвать стражу, если тот будет упорствовать в своих попытках увести заключенную. На следующий день заговор был раскрыт, Мишонис арестован, а Ришар и его жена посажены в Маделоннет.

При мысли, что Мария-Антуанетта едва не убежала, Конвент охватила паника. Что же это за тюрьма, из которой вдова Капет может выходить так же легко, как с постоялого двора? Надо было оборудовать для нее новую, более надежную. Таковую обнаружили в самой Консьержери. Это было помещение аптеки, из которого тотчас выселили аптекаря. Рабочие закрыли окна листами железа и решетками, забили желоб, служивший для водостока; наконец, дверь, которую посчитали недостаточно прочной, дополнили еще одной, снабженной специальным замком.

Когда камера была готова, Марию-Антуанетту перевели в нее. Но прежде полицейские чиновники обыскали ее вплоть до швов на одежде и забрали последние оставшиеся драгоценности: три кольца, часы и медальон с волосами дофина. Ее лишили горничной, зато двое часовых должны были днем и ночью находиться под ее окнами, а два жандарма в ее комнате. В камеру вдовы Капет мог заходить только Бо, новый старший надзиратель, отвечавший за нее головой.

К счастью, Бо не был жестоким человеком. Под его карманьолой билось чувствительное сердце. Этот грубый с виду якобинец, которому помогали жена, дочь и Розали, старался, как мог, облегчить жизнь узницы. Пищу для Марии-Антуанетты по-прежнему готовили тщательно и вкусно, вода для питья, приносимая ей, как и раньше, была чистой и свежей. Видя, что постоянное присутствие жандармов доставляет ей неудобство, Бо, под предлогом, что через них она может связаться с сообщниками на воле, добился, чтобы стража стояла у двери, снаружи камеры.

Запертая за двумя дверьми, Мария-Антуанетта осталась наедине со своими мыслями. Пока было светло, она читала или пыталась чем-то занять руки. Она вырвала несколько ниток из ковра, который Бо приказал повесить на стену, чтобы защитить ее кровать от сырости, и при помощи двух зубочисток пыталась сплести нечто вроде подвязки.

Когда же наступала ночь, бесконечная ночь, еще более удлиняемая темнотой камеры, она принималась расхаживать от стены к стене, а когда совсем не оставалось света, чтобы ориентироваться, садилась на стул и молилась, шепча по привычке слова веры и надежды, в которые перестало верить ее сердце. Потом, глядя в темноту, она смотрела, как перед ней проходят призраки ее прошлого.

Они приходили из счастливого детства, из радостной юности дофины, из ушедших годов ее яркого царствования. Они приезжали на санках, скользящих по снегу, приплывали на гондолах, привозя эхо праздников и отблеск фейерверков Версаля и Трианона. Они все были здесь, мертвые и живые: Мария-Терезия, аббат де Вермон, графиня де Ноай, госпожа де Полиньяк, Артуа, Безенваль, Куаньи, Лозон и все остальные, а над ними висела в воздухе отрубленная голова госпожи де Ламбаль. Все они поочередно подходили, смотрели на нее с печальным удивлением, словно спрашивая себя: «Неужели это она? Неужели это наша королева?»

Почему она здесь, в этом аду? Она впадала в ступор, когда думала о тех, кто ополчился сейчас на то жалкое существо, каким она стала. Какое зло она им причинила?

Она спрашивала себя и признавала себя невиновной. Конечно, она любила развлечения, наряды, все, что блестит и веселит; конечно, она годами с веселой беззаботностью черпала обеими руками деньги из казны. Но разве могла она подумать, что однажды эти деньги закончатся? Когда она просила двадцать тысяч луидоров, ей приносили сотню тысяч. Она и представить себе не могла, что народ голодает по ее вине, ведь она много лет видела вокруг себя только счастливые лица, радующиеся жизни.

Однако несчастье мало-помалу открывало ей глаза. Конечно, это из-за своей гордыни она отказалась прислушиваться к советам Мирабо и отвергла помощь Лафайета; но она предпочла потерять все, нежели сохранить урезанную власть. Да и что она могла сделать в этой борьбе, если народ уже тогда был настроен против нее?

Разве не была она всегда добра к беднякам, помогая тем, о чьих бедах ей становилось известно? Разве когда-нибудь отталкивала приходящих к ней за помощью?

После того как она разобралась в своей совести, ее мысли обратились к трем существам, о которых она не могла думать без слез: к двум ее детям и Ферзену. Что станет с ее малышами и Акселем, о котором она давно уже не имела известий? Прекрасное лицо того, с кем она узнала, что такое любовь, заслонило все прочие, он остался один в ночной темноте. Он печально смотрел на нее, его губы не шевелились, потому что он не мог найти слов утешения для ее безмерного горя. Она протянула к нему свои исхудавшие руки и прошептала, забыв о собственной печали:

– Господи, если бы он увидел меня здесь!..

Наконец, после долгих часов тщетных попыток занять чем-то свой мозг, она, не раздеваясь, ложилась на кровать, положив ноги на шерстяной матрас, который Бо добыл для нее в качестве замены дополнительному одеялу, в котором Конвент отказал ей. Она закрывала глаза, чтобы не видеть драмы, волновавшей ее сердце, и в тюремной тишине, нарушаемой лишь мерными шагами часовых, ждала, когда милосердный сон освободит ее.

После нескольких недель затишья ярость патриотов пробудилась вновь. Со всех сторон посыпались требования судить Марию-Антуанетту. Каждый день в «Папаше Дюшене» Эбер спрашивал, почему австрийскую волчицу до сих пор не укоротили на голову и когда, наконец, ее тушку нашинкуют, как фарш для пирога.

5 октября, откликнувшись наконец на желание Эбера, Конвент постановил, что вдова Капет безотлагательно предстанет перед революционным трибуналом. Досье с обвинениями, которое составлял еще Марат, пока его не убили, было передано Фукье-Тенвилю. Общественного обвинителя, не нашедшего в нем ничего, что можно было бы использовать в суде, вдруг загрызла совесть, и он потребовал нового следствия.

Комитет общественного спасения сразу же перетряхнул национальные архивы и заново открыл дело Людовика XVI. Но следовало найти что-то получше. Чтобы усилить атаку, Эбер, Паш и Шометт отправились в Тампль. Они долго допрашивали Мадам Елизавету и Мадам Руаяль, но так и не смогли вытянуть из них ни одного ответа, который можно было бы обратить против королевы. Большего успеха они добились с дофином, который, после того как его накачали водкой и пригрозили поколотить, заявил, что состоял в кровосмесительной связи с матерью. Большего трем сообщникам не требовалось, и они триумфаторами принесли Фукье признания маленького принца.

12 октября, с наступлением темноты, двое полицейских чиновников пришли зачитать Марии-Антуанетте декрет Собрания, отправлявший ее в революционный трибунал.

Она выслушала без видимых эмоций, встала, надела черное платье и, готовая ко всему, проследовала под конвоем во Дворец правосудия на первый допрос.

Глава XIV. Казнь

Заседания трибунала продолжались два дня. Позавчера, 14 октября, оно началось в восемь часов утра и закончилось незадолго до полуночи. Вчера заседание началось в девять часов, вот уже почти четыре часа ночи, а оно все идет. Короткий перерыв в середине дня позволил обвиняемой подкрепиться похлебкой.

В прокуренном зале лихорадочно бьется сердце революции: эмиссары Якобинского клуба и Коммуны, санкюлоты в красных колпаках, «вязальщицы»[56], чья работа не продвигается вперед из-за слишком уж захватывающего зрелища. В центре зала сидит одетая в черное седая женщина, та, что была королевой Франции.

Двадцать часов Мария-Антуанетта отбивается от этой своры, яростно старающейся отнять у нее жизнь. Перед ней пять судей, рядом с которыми многочисленные члены Комитета общей безопасности, пятнадцать присяжных, а на переднем плане Фукье-Тенвиль, вперяющий в нее свой волчий взгляд; вокруг толпа, гудящая при каждом ее ответе, сотни ртов, выдыхающих ей в лицо враждебность, давящие взгляды, разглядывающие с жестокой радостью последние судороги ее агонии.

Она выслушала секретаря суда Фабрисиуса, зачитавшего обвинительное заключение. Без видимых эмоций восприняла сравнение себя с Мессалиной, Брунгильдой, Фредегондой и Медичи. Ее тонкие пальцы не переставали поглаживать дерево кресла, словно клавиши клавесина, пока ее обвиняют в банкротстве государства, в поражениях революционных армий, голоде и прочих народных бедствиях, во всех смертях, во всех преступлениях. Лишь в самом конце ее губы трогает легкая презрительная усмешка: это когда по доносу Эбера ее обвиняют в кровосмесительной связи с родным сыном.

Сразу после этого начался допрос свидетелей. Каждое показание служит Фукье поводом для нападок на нее. Она отвечает хладнокровно, спокойным голосом, сберегая свои убывающие силы. Единственное, чего она боится, – это того, что ее предаст собственное тело, истощенное кровотечениями.

И вот на свидетельском месте Эбер. Он пытается резкостью своего языка компенсировать шаткость обвинений, соскальзывает на малозначительные детали и подходит к заявлению, которое заставил подписать дофина. На нем он задерживается и, довольный собой, комментирует, ожидая сорвать аплодисменты. Но раздраженная толпа молчит. Он собирается уходить, когда один из присяжных обращается к Эрману, председателю трибунала:

– Гражданин председатель, прошу вас обратить внимание обвиняемой на то, что она игнорировала сообщенный гражданином Эбером факт относительно того, что происходило между ней и ее сыном.

Мария-Антуанетта вскакивает с места, ее глаза горят.

– Если я не ответила, – восклицает она, – то только потому, что сама природа отказывается отвечать на подобные обвинения, выдвигаемые против матери! – Она поворачивается к толпе в зале и поднимает руку: – Я обращаюсь ко всем матерям, находящимся здесь!

В зале поднимается ропот, свидетельствующий о том, что она тронула обвинителей. Но свора, отступившая на мгновение, возобновляет атаку. Список свидетелей исчерпан, и Фукье-Тенвиль произносит обвинительную речь. В полночь председатель трибунала обращается к двум адвокатам Марии-Антуанетты:

– Прения заканчиваются. Будьте готовы выступить через четверть часа.

Изумленные адвокаты переглядываются. Четверть часа на ознакомление с материалами дела! Четверть часа на подготовку речи защиты!

Однако они не хотят провалить задачу, которую приняли на себя. Шово-Лагард выступает первым, Тронсон-Дюкудре сменяет его, и вдвоем, на протяжении трех часов, они демонстрируют такое красноречие и пыл, что по приказу трибунала жандармы, не дожидаясь окончания заседания, арестовывают обоих прямо на глазах их подзащитной…

…В четыре часа утра присяжные, завершив обсуждение, возвращаются в зал. На все поставленные им вопросы они ответили утвердительно. Эрман призывает публику соблюдать спокойствие и тишину во время оглашения приговора, затем приказывает ввести в зал Марию-Антуанетту и зачитывает ей вердикт присяжных. Фукье встает и, с уголовным кодексом в руке, требует смертной казни.

– Подсудимая, – обращается председательствующий, – у вас есть возражения относительно решения присяжных?

Королева качает головой. Эрман, в свою очередь, встает и, проконсультировавшись с коллегами, зачитывает приговор голосом, в котором звучат торжествующие нотки:

– …в соответствии с решением коллегии присяжных, на основании общественного обвинения, согласно вышеперечисленным законам, приговорить означенную Марию-Антуанетту, именуемую Лотарингско-Австрийской, вдову Луи Капета, к смертной казни…

На лице Марии-Антуанетты не дрогнул ни один мускул, разве что ресницы моргнули чуть быстрее. Страшное слово, к которому она уже давно себя готовила, вошло в нее без шока, без надрыва, как пуля в заранее просверленное отверстие. Она смотрит по сторонам. Чудовищное облегчение изменяет обращенные на нее лица. Она выпрямляется, с гордо поднятой головой спускается по ступенькам, пересекает зал, сама открывает решетку ограждения и передает себя в руки конвоя.

У нее за спиной Дворец правосудия заполняется гулом; это толпа, мужчины и женщины вперемежку, несутся по лестницам и мчатся на площадь Революции, спеша занять места, откуда лучше всего видна гильотина.

Позавчера, выходя из зала суда, она почувствовала такую слабость, что вынуждена была опереться на руку Бюна, жандармского офицера, сопровождавшего ее. Сегодня она твердым шагом, без чьей бы то ни было помощи, спускается по внутренней лестнице Консьержери и по трем склизким ступенькам, ведущим во двор. Жандармы ведут ее в камеру. На столе горят две наполовину растаявших свечи. Бо там.

Мария-Антуанетта смотрит на стены, в которых проведет последние часы своей осознаваемой агонии; но время поджимает.

– Бо, – просит она мягким голосом, – принесите мне письменные принадлежности. Надеюсь, мне не запретят послать последний привет моим детям. Также попросите вашу жену принести мне одну из моих сорочек.

Надзиратель выходит и через мгновение возвращается с бумагой, пером и чернилами. Он кладет на кровать белую сорочку и выходит.

Мария-Антуанетта садится за стол и начинает письмо, адресованное Мадам Елизавете:

«16 октября, 4 часа утра.

Мое последнее письмо я пишу Вам, сестра. Меня только что приговорили не к позорной казни – она является таковой лишь для преступников, – а к возможности соединиться с Вашим братом. Невинная, как и он, я надеюсь показать в свои последние мгновения ту же твердость, что и он. Я спокойна, ибо моей совести не в чем меня упрекнуть. Лишь об одном я глубоко сожалею: о том, что мне приходится покидать моих детей. Вы знаете, что я жила только ради них и Вас, моя добрая и нежная сестра, кто по доброте своей пожертвовал всем, чтобы быть вместе с нами; в каком положении я Вас оставляю!..»

Долго, без помарок, почти без остановок, перо бегает по бумаге. Но чем дальше, тем менее тверда рука, водящая им. Теперь пишет не королева, которую не сломали кровожадные звери из трибунала, а мать, чье сердце разрывается при мысли о ее детях. Та могучая сила, что поддерживала Марию-Антуанетту все часы сверхчеловеческих испытаний, покидает ее. Ей кажется, что каждое написанное слово приближает ее к смерти, и, чтобы замедлить время, она вызывает в памяти белокурый локон, взгляд голубых глаз… Не важно! Надо продолжать:

«Я искренне прошу у Бога прощения за все ошибки, что могла совершить за свою жизнь; надеюсь, что в доброте своей он примет мое последнее раскаяние, как и прежние, и по милосердию своему и доброте примет мою душу. Я прошу прощения у всех, кого знаю, и у Вас, сестра, особенно, за все огорчения, которые, сама того не желая, могла доставить. Я прощаю моим врагам то зло, что они мне причинили. Я прощаюсь с моими тетушками, со всеми братьями и сестрами…»

Мария-Антуанетта остановилась, словно перед пропастью, и думает обо всех тех, кто в последний момент агонии видит склонившиеся над ним лица, чувствует на влажном лбу нежное и встревоженное дыхание, слышит звуки дома, где все стараются защитить его от смерти. А она будет совсем одна, и ребенок не сожмет ее руку в своей, и никто не закроет ей глаза. Она будет видеть лишь лица, на которых ее смерть вызовет только радость; жесты, окружающие ее, не только не станут пытаться отогнать от нее смерть, напротив, будут призывать ее на нее. «Никого!» – шепчет она. И в этот момент появляется тень, приобретающая очертания: Ферзен!

В этот час, когда жизнь собирается ее покинуть, она меньше думает о себе, чем о нем, о боли, которая скоро разорвет его душу. Ей хотелось бы попросить у него прощения за те страдания, что она ему доставит; по крайней мере, она должна попытаться, не выдавая себя, в нескольких словах, смысл которых поймет лишь он один, передать, что последняя мысль мученицы была о нем. И вдруг сердце не выдерживает и слезы падают на место, где она хотела написать свое прощание любящей женщины, как будто выдавая ее истинное намерение:

«…У меня были друзья; мысль, что я навсегда разлучаюсь с ними, и их беды – одно из самых сильных сожалений, которые я уношу с собой, умирая: пусть они хотя бы знают, что до последних мгновений я думала о них.

Прощайте, моя добрая и нежная сестра, лишь бы это письмо дошло до Вас! Помните обо мне; от всего сердца целую вас и моих бедных и дорогих детей. Господи! Как же тяжело покидать их навсегда! Прощайте! Прощайте! Дальше я буду занята лишь своим духовным долгом. Поскольку я не свободна в своих поступках, возможно, ко мне приведут священника; но я решительно заявляю здесь, что не скажу ему ни слова и буду обращаться с ним как с существом, совершенно для меня посторонним».

Мария-Антуанетта поднимает мокрое от слез лицо. Она закончила. Последние узы, связывающие ее с кем бы то ни было на земле, оборваны. Она на мгновение опускается на колени, потом поднимается и в одежде падает на кровать, головой к окну, за которым рассвет потихоньку стирает ночь. Жандармский офицер, стерегущий ее, сидит в углу камеры и делает вид, что спит.

…В шесть часов дверь открывается, Мария-Антуанетта вздрагивает: неужели за ней уже пришли? Нет, это Розали Ламорльер.

– Мадам, – говорит молодая женщина, – вы ничего не ели вечером и почти ничего за весь день. Что вы желаете на завтрак?

– Девочка, – отвечает королева, – мне ничего не надо.

Служанка настаивает:

– Вам необходимо подкрепиться, мадам, позвольте мне принести вам что-нибудь. У меня в печке теплый бульон и вермишель.

Мария-Антуанетта побоялась обидеть девушку, выказывавшую такую преданность.

– Хорошо, Розали, принесите мне бульон, а потом помогите одеться.

Розали уходит и возвращается с супом. Королева садится на кровать и с трудом проглатывает несколько ложек.

– Больше не могу, – говорит она, отодвигая котелок.

Она встает, заходит в угол и делает служанке знак встать так, чтобы офицер не видел, как она будет переодевать белье. Она сама разворачивает сорочку, спускает и снимает платье. В этот момент жандарм приближается, облокачивается о подушку и смотрит на нее. Мария-Антуанетта быстро набрасывает на голые плечи платок.

– Во имя порядочности, месье, – мягко просит она, – отвернитесь.

– Не могу на это согласиться, – отвечает офицер. – Мне приказано не спускать с вас глаз…

Мария-Антуанетта вздыхает, надевает свою последнюю сорочку и начинает одеваться. Она надевает белую нижнюю юбку, белое пикейное платье, повязывает на шее одноцветную муслиновую косынку. Розали надевает ей на голову батистовый чепчик без траурных оборок и крепа; она оставила черные чулки и черные башмаки на высоких каблуках. Закончив туалет, берет рубашку, испачканную частыми кровотечениями, аккуратно скатывает ее и засовывает в углубление в стене, за кусок обоев. Она готова и вновь вытягивается на кровати.

В семь часов входит Бо.

– Мадам, – говорит он, – парижский кюре спрашивает, хотите ли вы исповедаться.

– В Париже нет кюре, – бормочет она.

Священник в мирском платье подходит, кланяется и представляется:

– Мадам, я – аббат Жирар, кюре церкви Сен-Ландри на Сите, я пришел предложить вам мои услуги.

Мария-Антуанетта качает головой:

– Благодарю, мне никто не нужен.

– Но, мадам, – замечает кюре, – что скажут, когда станет известно, что вы отказались от помощи церкви в эти последние минуты жизни?

Губы королевы кривятся.

– Вы скажете тем, кто с вами об этом заговорит, что я полагалась на милосердие Господне.

Аббат Жирар продолжает настаивать:

– Вы не желаете, чтобы я вас сопровождал?

– Делайте что хотите, – отвечает королева и, не обращая больше внимания на священника, возвращается к своим мыслям и молитвам.

Восемь часов. В коридоре начинается гомон – это за ней пришли комиссары. Между двумя рядами жандармов они ведут ее в канцелярию, где судьи и секретарь Фабрисиус, в головных уборах, ждут ее.

– Вам будет зачитан ваш приговор, – объявляет Эрман. – Будьте внимательны.

– Это излишне, – отвечает он. – Я его слишком хорошо знаю.

– Не имеет значения, – говорит Коффиналь. – Он должен быть вам оглашен вторично.

Мария-Антуанетта подчиняется и опускает голову. Судьи снимают шляпы, и Фабрисиус начинает чтения. Когда он заканчивает, в дверном проеме возникает тень. Королева видит великанского роста мужчину, обратив в первую очередь внимание на его огромные руки, узловатые и красные. Она никогда раньше его не видела, но сразу узнала, как животные издалека чуют кровь и приближение смерти. Это палач.

– Как вы рано, месье, – обращается она к нему. – Вы не могли бы немного повременить?

– Нет, мадам, – отвечает Сансон. – Мне было приказано явиться сейчас.

Он достает из кармана толстую веревку.

– Протяните руки.

Мария-Антуанетта отшатывается. Неужели ее заставят пережить и это унижение?

– Зачем связывать мне руки? – бормочет она. – Людовику XVI руки не связывали…

– Исполняй свой долг, – приказывает Сансону один из судей.

– О боже! – стонет приговоренная.

Палач берет ее руки, грубо заламывает назад и связывает исхудавшие запястья.

Мария-Антуанетта кусает губы, чтобы не закричать, и поднимает к потолку полные слез глаза. Но Сансон не оставляет ей никакой передышки; он усаживает ее, снимает чепец и, взяв в пригоршню ее волосы, четырьмя щелчками ножниц обрезает их и сует в свой карман.

Эрман смотрит на часы.

– Пошли! – командует он. – Пора.

Королева встает, шатается, удерживает равновесие и направляется к двери. Но в тот момент, когда собирается шагнуть через порог, она вздрагивает, боль скручивает живот, ее жалкое тело напоминает, что оно пока еще живо. Она смотрит на своих тюремщиков, краснеет и бормочет:

– Господа, мне нехорошо, я бы хотела…

Присутствующие поняли. Эрман делает Сансону знак развязать руки приговоренной.

– Сюда, – говорит Фабрисиус.

Мария-Антуанетта входит в темный чуланчик в левом углу и присаживается на корточки…

…Половина Парижа не ложилась. В пять утра барабан пробил в каждой секции, вся вооруженная сила на ногах, тридцать тысяч человек образуют живую изгородь вокруг Консьержери. Море красных колпаков и карманьол затопило парадный вход парламента; любопытные гроздьями висят из окон, цепляются за ворота, оседлали балюстрады и оккупировали крыши.

В одиннадцать часов раздается команда, воздух наполняется глухим гулом. Ворота открываются. Вот она! Под аркой появляется королева, вся в белом, с гордо поднятой головой; за ней идет Сансон, держащий за конец веревку, связывающую ее руки, рядом с ним шагает кюре Жирар.

Мария-Антуанетта ищет глазами карету, которая ее повезет, и еле сдерживает дрожь отвращения: перед ней стоит телега, грязная по самую ось, запряженная белой лошадью, которой правит мужчина в синей блузе; ни сена, ни соломы на полу, полено вместо скамьи.

– Мадам, – обращается к ней кюре Жирар, – для вас настал момент вооружиться мужеством.

– Мужеству, – парирует она, – я научилась так давно, что не боюсь, что сегодня мне его не хватит.

Она направляется к телеге. Сансон проходит вперед, чтобы поддержать ее, но она отказывается от его помощи, сама поднимается по четырем ступенькам лестницы и хочет перешагнуть через скамейку, чтобы сесть лицом к лошади. Палач жестом останавливает ее и указывает, что она должна повернуться в обратную сторону. Она подчиняется, а Сансон тем временем тоже залезает на телегу. Сансон стоит, прислонившись к борту телеги, его помощник расположился дальше. Оба с непокрытыми головами, треуголки в руках.

Дернувшись, телега трогается с места, эскортируемая отрядами парижских секций и конными жандармами. Утро холодное, бледное солнце иногда пытается пробиться сквозь облака. Процессия медленно двигается в тягостном молчании: ни шепота, ни крика, ни оскорбления. Множество людей молча, с жадностью следят за королевой. Она держится прямо, словно окаменела, кровь окрашивает ее щеки и наливает глаза, ресницы неподвижны, пряди волос, выбившиеся из-под чепца, свисают на смертельно бледное лицо. Она выглядит спокойной и равнодушно обводит взглядом национальных гвардейцев, собравшихся у окон зевак, трехцветные полотнища и надписи на домах.

На улице Сент-Оноре толпа становится агрессивной, раздаются крики:

– Да здравствует республика! Долой тиранов! Дорогу Австриячке! Дорогу вдове Капет!

Женщины аплодируют актеру Грамону, который, в шляпе с перьями, нарядный в своем мундире офицера Национальной гвардии, гарцует на коне вокруг телеги. Внезапно напротив монастыря ораторианцев приговоренная замечает в толпе поднятого матерью ребенка, посылающего ей воздушный поцелуй. Она краснеет и закрывает глаза, чтобы удержать слезы. Неужели она покажет тысячам зрителей, следящим за каждым ее движением, свою слабость? Только бы Бог не позволил ей доставить им это удовольствие! Она напряглась, и мало-помалу ее лицо возвращает невозмутимость.

Телега едет, минует Дворец Равенства, подъезжает к церкви Сен-Рок и останавливается. Надо, чтобы королева «подольше готовилась к смерти». Ступени церкви черны от народа; здесь гражданка Лакомб со своим женским батальоном пикинеров. Осужденную встречает яростный шквал смешков, шуток, оскорблений:

– Эгей! Шлюха, это тебе не твои трианонские подушки.

Королева делает вид, что ничего не слышит. В ста шагах дальше, в Якобинском переулке, она замечает большую вывеску: «Мастерская республиканского оружия, чтобы истреблять тиранов». Решив, что неправильно прочитала, она поворачивается к кюре Жирару и взглядом спрашивает его, но священник вместо ответа лишь поднимает маленькое распятие слоновой кости. В этот момент Грамон, едущий впереди процессии, поднимается на стременах и, размахивая саблей, кричит, повернувшись к телеге:

– Вот она, гнусная Антуанетта!.. Ей конец, друзья мои!

Его слова встречает варварский рев.

В полдень кортеж въезжает на площадь Революции. Эшафот воздвигнут возле Пон-Турнан, у подножия статуи Свободы. Мария-Антуанетта его еще не видит. Ее чуть туманящийся взгляд задерживается на Тюильри. Деревья в саду осыпаны золотом, неяркий свет ласкает воду бассейнов, опавшие листья на аллеях и окутывает дворец светлым шелком. Приговоренная смотрит на балкон, на котором двадцать лет назад старый маршал де Бриссак представлял юную дофину радостно приветствующему ее народу: «Мадам, там двести тысяч влюбленных в вас»; она видит окна комнат, в которых она была свободна. В то время рядом с ней были ее дети, к ней еще обращались уважительно. Там Аксель заключил ее в свои объятия перед тем, как покинуть навсегда. Эти последние воспоминания королевы набежали, чтобы тоже присутствовать при ее смерти. Она страшно бледнеет, ее сердце выдерживает слишком тяжелый груз, ее колени дрожат. Еще немного мужества! Слева прошлое, справа… она поворачивает голову и замечает гильотину.

Телега остановилась. Вперед! Через несколько минут ее страдания закончатся. Она, как и при посадке, без посторонней помощи сходит на землю и направляется к эшафоту не скользящей походкой богини, а деревянным неровным шагом, как будто подошвы прилипают к земле. Поднимаясь по лестнице, она наступает на ногу Сансону, тот вскрикивает. Она оборачивается.

– Месье, – говорит она, – я прошу у вас прощения.

Достигнув верхней ступени, она спотыкается, с одной ноги спадает туфля, которая падает на землю. Она продолжает путь, хромая, вдруг завороженная отверстием, в которое приговоренные кладут голову. Вокруг гильотины происходит схватка. Женщины, «лизальщицы гильотины», составляющие обычную стражу машины смерти, работая локтями, пробираются в первый ряд, растрепанные, с горящими глазами, вытягивают шею, чтобы не пропустить ни мгновения зрелища. Тысячи поднятых кулаков посылают последнее проклятие той, что должна сейчас умереть, все рты, искривленные в гримасе ненависти, готовы издать радостный вопль.

Сансон надавливает руками на плечи Марии-Антуанетты. Движением головы королева сбрасывает чепец, потом поднимает глаза к небу. Палачи укладывают ее на доску; слышен свист веревок, которыми ее привязывают; доска падает, скользит вперед… молниеносный блеск ножа, глухой удар, все кончено!

К облакам несется истерический вопль: «Да здравствует республика!» Сансон медленно обходит эшафот и, держа ее за волосы, показывает народу окровавленную голову, веки которой еще моргают. На часах четверть первого.

Очень скоро Эбер напишет для своей газеты отчет о казни. Дрожа от радостного возбуждения, он выведет пером: «Самая великая радость из всех радостей Папаши Дюшена в том, что он видел собственными глазами, как голова самки Вето отделилась от ее потаскушьей шеи. Большое почтение тем, кто судил и приговорил австрийскую волчицу, и великая ярость против чертовых адвокатишек, посмевших защищать эту мартышку».

Глава XV. Несколько дней спустя

Он разорен, его физические силы истощены, только любовь еще поддерживает его. Он оставался в Брюсселе, ловя, вопреки всякой надежде, случай вырвать из лап смерти свою любимую королеву.

И вот этот случай представляется. Австрийцы взяли Валансьенн. Ферзен спешит к Мерси и излагает свой план. Пусть принц Кобург двинется на Париж во главе кавалерийского корпуса. Перед ним больше нет армий, в амбарах и на полях достаточно провианта и фуража. Через несколько дней Мария-Антуанетта может быть освобождена.

Мерси поначалу холодно встречает этот авантюрный план. По его мнению, интересы Австрии должны превалировать над интересами королевы Франции. Наконец он позволяет себе растрогаться и вяло обращается к принцу Кобургу, который, как осторожный тактик, требует время на размышления. Время идет, и отход английских войск побуждает австрийского генерала отказаться от этой попытки и стать на зимние квартиры.

Но Ферзен до последнего вздоха не признает себя побежденным. Совместно с Мерси и своим другом де Ла Марком он решает послать в Париж танцмейстера Новерра и банкира Риббе, чтобы купить Дантона. Сумма будет крупной, и, возможно, вождь революции поддастся искушению. Риббе уезжает, но через несколько дней возвращается, не добившись успеха.

На Ферзена наваливается безмерное отчаяние. Бессилие мучает его сильнее болезни или раны; его тело стало для духа невыносимым спутником. Он ежедневно садится на лошадь и скачет через поля в сторону Франции, а когда конь, весь в мыле, останавливается на дрожащих ногах, он пристально смотрит на юг. Она там, за этими деревьями, равнинами и холмами, в каких-то восьмидесяти лье от него. Она страдает. Она в руках негодяев, изощряющихся в придумывании мучений для нее, а он ничего не может для нее сделать! Наверное – и эта мысль разрывает душу, – она думает, что он бросил ее, как и все остальные! Он смотрит на свои бесполезные руки, слушает удары своего сердца и повторят себе:

– Зачем ты живешь, если своей жизнью не можешь ей помочь?

На него накатывают приступы безумной ярости против себя, против Мерси, против иностранных государей и принцев-эмигрантов, против всех, кто, имея возможность ее спасти, ничего для этого не предпринял.

Измученный, он возвращается к себе и находит разложенные на столе, словно на алтаре, сувениры от нее: локон волос, миниатюру, на которой ее нарисовал Боке, и записную книжку, подаренную ему ею в 1788 году, когда он уезжал в Финляндию. Он перечитывает первые стихи, которые рука влюбленной королевы написала для него на первой странице:

Что вы напишете на этих листах?

Какой секрет доверите им?

Ах, очевидно, они были созданы

Для самых нежных воспоминаний.

Он разговаривает с этими предметами, целует их, пытаясь через поцелуи создать для свой души спасительную иллюзию.

Никто вокруг не способен по-настоящему понять его боль, никто не достоин принять его исповедь. Тогда он пишет сестре, чтобы поделиться с нею давящим на него грузом: «Моя дорогая Софи, мой верный и единственный друг, в настоящий момент Вы, должно быть, знаете о страшном несчастье: переводе королевы в тюрьму Консьержери и о декрете этого мерзкого Конвента, предающем ее суду революционного трибунала. С этого момента я больше не живу, ибо это не жизнь – существовать, как я существую, испытывая все те страдания, что я испытываю. Думаю, если бы я еще мог что-нибудь предпринять для ее освобождения, я страдал бы меньше; но невозможность ничего сделать для меня чудовищна… Я больше ничем не могу заниматься, я могу лишь думать о бедах этой несчастной государыни. У меня нет даже сил выразить, что я чувствую. Я отдал бы жизнь ради ее спасения, но не могу этого сделать; величайшим счастьем для меня было бы умереть ради нее…»

Его жизнь теперь лишь одно большое ожидание, истощающее его силы. У него осталось одно занятие: ждать новостей. Он готов покупать их ценой собственной крови. Он приобретает все выходящие в Европе газеты, где упоминается о королеве; он прибегает к путешественникам, приезжающим из Франции, и расспрашивает их. Что им известно? Одни заявляют, что с ней обращаются хорошо; другие передают ужасные подробности о жизни, которую она ведет в тюрьме. Кому верить?

Наконец 5 октября ему становится известно, что Друэ, взятый в плен при Мобеже, переведен в Брюссель. Может, этот негодяй сможет сообщить более точные сведения.

На следующий день Ферзен отправляется навестить бывшего почтмейстера в камере, где тот сидит на цепи, как дикий зверь. Швед, с сердцем полным отвращения и ненависти, рассматривает этого человека, причину всех его несчастий. Если бы не он, Мария-Антуанетта была бы свободна, французский трон восстановлен, а Европа жила в мире и счастье.

С какой радостью Ферзен вцепился бы ему в горло! Почувствовать, как жизнь этого проклятого существа постепенно уходит под твоими пальцами! Но он не один, присутствие аббата де Лимона и графа Фитц-Джеймса вынуждает держать себя в руках. Однако он задает узнику вопросы. Тот пыжится и строит из себя важную персону. Когда он был комиссаром, приставленным к королеве в Консьержери, то приказал выделить ей менее сырую камеру и чистую постель с двумя матрасами; он оказывал ей мелкие услуги… Ферзен сжимает кулаки: негодяй, как он врет! Он возвращается к себе, разбитый усилиями, предпринятыми для того, чтобы сдержаться.

Через несколько дней он узнаёт новость, к которой безуспешно пытался подготовить свое сердце: 14 октября Мария-Антуанетта предстала перед революционным трибуналом. Он всей своей любовью, всей надеждой сопротивляется жуткой угрозе, рисуемой ему разумом. Нет, они не посмеют! Она женщина, они проявят милосердие, депортируют ее. Скоро она будет свободна. Когда он примет ее, истерзанную, разбитую, лишенную короны, всеми покинутую, она будет только его. Никто не отнимет ее у него; он увезет ее в Швецию и всю оставшуюся жизнь будет стараться заставить ее позабыть незаслуженные страдания, которые она пережила.

А даже если ее осудят на казнь, чудо еще может ее спасти, и это чудо свершится. У нее в Париже еще остались друзья, оберегающие ее, при необходимости сам народ поднимется, чтобы воспрепятствовать совершению такого гнусного преступления.

– Нет, – повторяет он, цепляясь за последнюю надежду, – это невозможно, я не смогу жить, если потеряю ее…

…20 октября, воскресенье, небо нежно-серое и светлое. Добропорядочные буржуа спешат в церковь. Ферзен сидит в кресле, не решаясь пошевелиться из боязни разбудить свою боль. Вот уже три дня он не спал и почти ничего не ел. Каждая минута приближает мгновение, когда он получит страшный удар. Он дрожит от страха…

В одиннадцать часов дверь открывается. Это Гранмезон, один из его друзей. Ферзен бросается к гостю. Все его осунувшееся от тревоги лицо, воспаленные глаза, сухие губы, дрожащие ноздри спрашивают и умоляют:

– Ну что?

Гранмезон бледен, он бормочет:

– Банкир Аккерман только что получил письмо от своего парижского корреспондента… в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое суд приговорил королеву к смертной казни… приговор должен был быть приведен в действие немедленно.

– Господи! – хрипит Ферзен, как будто невидимая рука сжала его горло.

– Но народ роптал… тогда казнь отложили.

Швед приободрился, вдохнул немного воздуха.

– Вот видите, я был прав, – говорит он. – Они не посмели…

Однако Гранмезон смущенно отворачивается. Аксель замечает его смятение, хватает за плечи и трясет:

– Что? Что еще вы знаете?.. Говорите!

– Корреспондент Аккермана добавляет, что сегодня утром Мария-Антуанетта должна появиться в национальном окне…

Ферзен издает крик. Сегодня утром! Сейчас! В то время, когда он дышит, живет, ее собираются убивать… Он выбегает из дома, словно тот охвачен пламенем… Он желает знать. На улицах люди расхватывают газеты. Он берет одну, бросает взгляд на страницу, шатается и опирается о стену. Ему кажется, что листок, который он держит в руках, полон крови.

Ферзен возвращается к себе, поднимается, шатаясь, задевая за стены, по лестнице и падает на стул, стоящий у стола. Он не плачет, не кричит, оглушенный и в то же время осознающий свое страдание.

Чтобы горе хорошенько вошло в него, он перечитывает газету. Так, значит, преступление совершилось четыре дня назад, 16-го, в полдень. И Бог это допустил! Как! Она была одна в свои последние секунды, без утешения, без человека рядом, с которым могла бы поговорить, передать свою последнюю волю. Он видит страшную агонию, слышит рев толпы, желающей ей смерти, видит, как палач кладет руки на ее плечи, которые он столько раз покрывал поцелуями…

Никогда еще он не ценил так то, что имел, никогда так сильно не любил ее. Почему он должен был ее потерять?

Его взгляд падает на обложку книжки, на которой она сама вышила их девиз: «Вера, Любовь, Надежда – все вместе навсегда…» А рядом миниатюра. На портрете она: голубые, словно небо, глаза, гордо посаженная голова, волосы, полные солнца, кожа, прозрачная, как цветочный лепесток. Она смотрит на него из их счастливого прошлого.

Все кончено, он ее никогда больше не увидит… Нанесенная ему рана зарубцуется лишь с его смертью.

– И что я теперь буду делать? – шепчет он.

Он смотрит по сторонам невидящим взглядом; ему больше неоткуда ждать помощи, ни на земле, ни от Неба. Он роняет голову на руку и, сжав кулаки, рыдает и кричит:

– Адские чудовища! Нет, если я не отомщу, мое сердце никогда не успокоится…

Примечания

1

Княжеский титул граф Венцель Антон фон Кауниц получил в 1764 г., тогда как здесь речь идет о событиях осени 1755 г. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Название животного «дельфин» по-французски пишется и произносится так же, как титул наследника престола «дофин» – dauphin. Дельфин изображен на гербе провинции Дофинэ, по которой наследник и титуловался дофином.

3

Туаз – старинная французская мера длины, чуть меньше 2 метров.

4

Будучи третьим по старшинству сыном дофина (сына Людовика XV), Луи-Огюст (будущий Людовик XVI) первоначально носил титул герцога Беррийского (де Берри). Смерть двух старших братьев (герцогов Бургундского и Аквитанского) и отца сделали его престолонаследником – дофином, при этом за ним сохранялся и прежний титул. Во французской королевской семье было распространено обращение к родственникам не по имени, а по названию их владения: Берри, Артуа, Конде и т. д.

5

Мария-Жозефа (Йозефа) Саксонская – жена дофина Людовика, сына и наследника Людовика XV, мать Луи-Огюста (будущего Людовика XVI), мужа Марии-Антуанетты, и его братьев.

6

Парламенты в дореволюционной Франции – высшие судебные органы. Помимо Парижского парламента, существовали парламенты в различных провинциях.

7

Возлюбленный (Многолюбимый, от фр. Bien-Aime) – прозвище короля, данное ему придворными льстецами в 1741 г., когда болезнь короля вызвала многочисленные молебны о здравии, заказывавшиеся для него представителями самых разных слоев населения, а выздоровление вызвало радость. В дальнейшем внутренние и внешние неудачи правления, произвол, гнет, засилье алчных фавориток, расточительность и разврат двора сильно уменьшили народную любовь к королю, и во время его последней болезни за его выздоровление было заказано всего несколько молебнов.

8

«Визави» – в данном случае: небольшой двухместный экипаж, пассажиры которого сидят лицом к лицу друг к другу.

9

Франсьен – придворный мастер-каретник.

10

В памфлете обыгрывается созвучие слова «иголка» и фамилии герцога д’Эгийона, которого считали одним из любовников госпожи Дюбарри.

11

Имеется в виду построенный в Париже при Генрихе IV по его повелению Новый мост через Сену, украшенный конной статуей этого короля. Мост сохранился до наших дней и является старейшим среди парижских мостов.

12

Дети Франции – титул детей и внуков королей Франции.

13

Сезар-Габриэль герцог де Шуазёль-Прален (1712–1785) – морской министр. Кузен министра иностранных дел герцога Этьена-Франсуа де Шуазёля, как и он, был в 1770 г. отправлен в отставку, став жертвой интриг графини Дюбарри и ее клики.

14

Слава богу (нем.).

15

Муж госпожи де Ламбаль, Луи-Александр де Бурбон, принц де Ламбаль (1747–1768), внук графа Тулузского (незаконнорожденного сына Людовика XIV от госпожи де Монтеспан), вел распутную жизнь и умер всего через полгода после свадьбы.

16

Герцог Шартрский, сын и наследник герцога Орлеанского, главы младшей ветви королевской династии, был женат на Марии-Аделаиде де Бурбон, сестре мужа принцессы де Ламбаль.

17

Дорогая моя (ит.).

18

Туфли на красном каблуке – деталь костюма той эпохи, говорящая о принадлежности человека к дворянскому сословию.

19

Месье – титул старшего из братьев короля, в данном случае речь идет о графе де Прованс, хотя его старший брат на тот момент еще не был королем.

20

Мадам – титул жены Месье (старшего из братьев короля), в данном случае – графини де Прованс.

21

Сюринтендант – управляющий.

22

Отель-Дьё – больница и приют для бедных.

23

Партия «шляп» – одна из основных шведских партий, объединяла молодых представителей дворянства, промышленников и крупных торговцев. Выступала за реваншистскую войну с Россией с целью возврата утраченных Швецией в предшествующих войнах территорий ивосстановление великодержавного статуса своей страны. «Шляпам» противостояла партия «колпаков», объединявшая как часть аристократии и духовенства, так и среднего и мелкого бюргерства; «колпаки» выступали за осторожную внешнюю политику и дружеские отношения с Россией.

24

Мать Ферзена происходила из шведского рода де Ла Гарди (Делагарди), основатель которого, французский офицер Понс (Понтус) де Ла Гарди, в середине XVI в. поступил на датскую, а затем на шведскую службу. Он был женат на незаконной дочери короля Швеции Юхана III; от этого брака и пошли шведские Делагарди, давшие стране ряд видных военачальников и политиков.

25

Великий раздатчик милостыни – одна из высших придворных должностей, глава придворного духовенства; великий раздатчик, имевший сан епископа, архиепископа или кардинала, совершал обряды крещения и венчания членов королевской семьи, давал королю причастие и т. д.

26

Традиционная забава – делить пирог, в который запечен сюрприз, обычно бобовое зернышко; вытянувший его получал титул бобового короля.

27

«Бычий глаз» (Oeil de boeuf; название произошло от овального окна, расположенного на южном своде плафона) – аванзал в Большом Версальском дворце перед спальней короля. В «Бычьем глазе» придворные ежедневно ожидали утреннего пробуждения короля и его вечернего отхода ко сну.

28

От фр. chevau-legers – легкая конница.

29

Великий хлебодар Франции – придворная должность, один из высших чинов Дома короля в дореволюционной Франции. Великий хлебодар руководил хлебохранилищем Дома короля, при коронациях, на церемониях и в дни больших праздников лично прислуживал за королевским столом.

30

Рене де Фруле, граф де Тессе (1736–1814) был женат на Адриенне Катрин де Ноай, дочери герцога и маршала Луи де Ноай, старшего брата Филиппа де Ноай, герцога и маршала де Муши, мужа г-жи де Ноай (Мадам Этикет), бывшей первой статс-дамы Марии-Антуанетты.

31

День обрезания Господня.

32

Католическая молитва Ave, Maria («Богородица, Дева, радуйся»).

33

Сен-Доменг – французское название острова Гаити или, по-испански, Сан-Доминго. С конца XVII в. остров был французской колонией.

34

Мария Луиза Женевьева мадам де Марсан, урожденная де Роган-Субиз (1720–1803) – воспитательница Детей Франции, то есть Людовика XVI, его братьев и сестер. Должность великого раздатчика милостыни Роганы рассматривали как наследственную в их семье: ранее ее занимали в 1713–1742 гг. кардинал Гастон де Роган (двоюродный дед г-жи де Марсан) и в 1745–1748 гг. Франсуа Арман де Роган, кардинал де Субиз (ее брат). Претендент на эту должность коадьютор Страсбурский (впоследствии кардинал) Луи де Роган, происходивший из другой ветви дома Роганов (Роган-Гемене), доводился ей двоюродным братом по женской линии.

35

Китира – остров в Эгейском море, где в древности находился один из главных культовых центров богини любви Афродиты. В данном случае имеется в виду сочинение Ф. Альгаротти, полное название которого «Современное искусство любви, или Китирский конгресс».

36

Изобретателем громоотвода был Б. Франклин, один из лидеров американцев, восставших против власти Великобритании.

37

Иосиф был женат вторым браком на Марии-Йозефе, сестре умершего курфюрста Максимилиана III. Саксонский курфюрст Кристиан-Август был женат на другой сестре Максимилиана, Марии-Антонии. Герцог Цвайбрюккенский являлся ближайшим родственником Максимилиана по мужской линии, а между различными ветвями династии Виттельсбахов, правившей в Баварии, был заключен договор, устанавливавший наследование Баварии только по мужской линии.

38

Букв. «Жирный вторник» – вторник на неделе, предшествующей началу Великого поста у католиков.

39

Битва при Уэссане – морское сражение между французским и английским флотами в ходе Войны за независимость североамериканских колоний. Состоялось 27 июля 1778 г. возле острова Уэссан возле побережья полуострова Бретань (Франция).

40

Мокрый палец – игра, заключающаяся в том, что водящий должен угадать смоченный палец из нескольких, подставленных ему.

41

Ганс Карвель – персонаж стихотворения Ж. де Лафонтена. Кольцо Ганса Карвеля – женский половой орган.

42

Моя вина (лат.).

43

Консулы, будьте бдительны! (лат.) – формулировка, которой в Древнем Риме вводилось чрезвычайное положение.

44

Филипп Йозеф Хиннер (1755–1784) – немецкий арфист и композитор.

45

Мадам Руаяль – титул дочери Людовика XVI, который приблизительно можно перевести как «Королевская дочь».

46

Королевский шведский (Руаяль Сюэдуа; Royal Suedois) – полк французской армии, состоявший главным образом из шведов. Являлся своего рода школой для офицеров шведской армии, служивших в нем.

47

Эско (фр.; нидерл. Шельда) – река, протекающая по территории Франции (исток), Бельгии и Голландии (устье). В описываемое время основная часть современной Бельгии составляла Австрийские Нидерланды. Открытие устья Эско для австро-бельгийских кораблей дало бы важные стратегические и коммерческие выгоды для Австрии. По тем же причинам Голландия противилась этому.

48

Мария-Антуанетта и сама была далеким потомком короля Генриха II Валуа через его законную дочь Клод, в замужестве герцогиню Лотарингскую.

49

Русское «Австриячка» не передает в полной мере оскорбительность французского слова Autrichienne, вторая часть которого – chienne – звучит как «сука» (и самка собаки, и ругательство).

50

Маркиз де Лафайет был женат на дочери герцога д’Айена, старшего сына герцога де Ноай и племянника маршала де Муши (мужа Мадам Этикет).

51

Клод Антуан Габриэль де Шуазёль-Стенвиль (1760–1838) – двоюродный племянник и воспитанник неоднократно упоминавшегося в книге министра Шуазёля.

52

Интересный факт: Людовик XVI был далеким потомком Карла I Стюарта через его дочь, Генриетту-Анну, внучка которой, Аделаида Савойская, была матерью Людовика XV, деда Людовика XVI.

53

Перевод В.Н. Ладыженского.

54

Карманьола – короткая куртка с узкими фалдами, одежда, модная среди якобинцев. По ней получила название и знаменитая революционная песня.

55

«Плюнуть (или чихнуть) в мешок» на тогдашнем жаргоне означало быть казненным на гильотине.

56

«Вязальщицы» – женщины из простонародья, воинствующие сторонницы левых группировок; присутствуя на политических мероприятиях, в частности на заседаниях трибуналов, они продолжали вязать на спицах, откуда и пошло их прозвище.

Content

Пьер Незелоф
Роскошная и трагическая жизнь Марии-Антуанетты.
Из королевских покоев на эшафот

Часть первая. Взросление

Глава I. Рождение

Глава II. Раннее детство

Глава III. Брачные планы

Глава IV. Обучение

Глава V. Праздники и печали

Глава VI. Передача

Глава VII. Встреча в лесу

Глава VIII. Свадьба

Глава IX. Визит

Глава X. Разговор наедине

Глава XI. Мадам де Ноай у короля

Глава XII. Серьезный разговор

Глава XIII. Дружба и сплетни

Глава XIV. В лесу Фонтенбло

Глава XV. Художник: Леонар

Глава XVI. Проходят месяцы

Глава XVII. Первая встреча

Глава XVIII. Смерть Людовика XV

Часть вторая. Веселая королева

Глава I. Первые шаги

Глава II. Супружеская сцена

Глава III. Нежная дружба

Глава IV. На скачках

Глава V. Любовь с первого взгляда

Глава VI. Узы дружбы, путы уздечки

Глава VII. Где скачут блохи и слетают министры

Глава VIII. Развлечения королевы

Глава IX. Советы старого петуха

Глава X. Братские нагоняи

Глава XI. Супружеские подвиги

Глава XII. Сердце пробуждается

Глава XIII. Искусство получать милости

Глава XIV. Театр и королевский суд

Глава XV. Смерть Марии-Терезии

Глава XVI. Возвращение Ферзена

Глава XVII. Тучи на горизонте. Дело о колье

Глава XVIII. Любовь

Глава XIX. Тучи собираются

Часть третья. Путь на эшафот

Глава I. Взятие Бастилии

Глава II. Дни 5 и 6 октября

Глава III. Ожидание и переговоры

Глава IV. Мирабо и Мария-Антуанетта. Свидание в Сен-Клу

Глава V. Бегство

Глава VI. После Варенна

Глава VII. Последняя встреча

Глава VIII. 20 июня – 10 августа

Глава IX. Смерть мадам де Ламбаль

Глава X. Жизнь в Тампле

Глава XI. Вдова. Планы побега

Глава XII. Марию-Антуанетту разлучают с сыном

Глава XIII. В Консьержери

Глава XIV. Казнь

Глава XV. Несколько дней спустя

Примечания