Терри Пратчетт

Правда

Terry Pratchett

DISCWORLD: THE TRUTH

Copyright © Terry and Lyn Pratchett, 1999

First published as The Truth by Transworld Publishers, a part of the Penguin Random House group of companies

© Демидов Р.А., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Примечание автора

Иногда писателю, работающему в жанре фэнтези, приходится указывать, насколько странен реальный мир. Способ, которым Анк-Морпорк боролся с наводнениями (см. стр. 116 и далее), поразительно напоминает тот, что приняли на вооружение в городе Сиэтл, штат Вашингтон, под конец девятнадцатого века. Правда. Можете съездить и проверить. Заодно попробуйте местную похлебку из моллюсков.

Сплетня охватила город, точно пожар (которые с тех пор, как горожане узнали, что такое «страховка от огня», охватывали Анк-Морпорк с завидной регулярностью).

Гномы умеют делать золото из свинца…

Она гудела в зловонном воздухе квартала алхимиков, которые веками пытались достичь именно этой цели и не преуспели, хотя и были уверены, что завтра у них получится обязательно, в крайнем случае – в следующий вторник и уж точно – к концу месяца.

Она вызвала споры среди волшебников Незримого Университета, которые знали, что сделать из одного вещества другое возможно, если, конечно, тебя устраивает, что завтра оно превратится обратно, – только какой от этого толк? К тому же большинство веществ довольно жизнью и без всяких превращений.

Она просочилась в покрытые шрамами, опухшие, а порой и вовсе отсутствующие уши затачивавших свои фомки членов Гильдии Воров. Какая разница, откуда берется золото?

Гномы умеют делать золото из свинца…

Она коснулась хладнокровных, но невероятно чутких ушей патриция и сделала это довольно быстро, потому что человеку, узнающему новости вторым, недолго быть правителем Анк-Морпорка. Он вздохнул, написал что-то на кусочке бумаги и добавил его в стопку таких же кусочков.

Гномы умеют делать золото из свинца…

Она достигла и заостренных гномских ушей.

– Что, правда умеем?

– Да чтоб я знал. Я так точно не умею.

– Да, но ведь если бы ты умел, то никому бы не сказал. Вот я бы, если бы умел, точно бы помалкивал.

– А ты умеешь?

– Нет!

– Ага!

Она дошла и до ночных стражников, заступивших холодным вечером на дежурство у ворот. Охрана ворот Анк-Морпорка была задачей нетрудной. Всего-то и дел, что махать всем желающим проехать, чтобы проезжали, – хотя в темноте и промозглом тумане желающих было немного.

Стражники укрылись под аркой ворот и, ежась, делили одну промокшую самокрутку на двоих.

– Нельзя взять одну штуку и сделать из нее другую, – заявил капрал Шноббс. – Алхимики уж сколько лет пытаются.

– Ну, сделать из дома дыру в земле у них обычно получается, – заметил сержант Колон.

– Об этом я и говорю, – ответил капрал Шноббс. – Невозможно. Это все связано с этими… с элементами. Мне один алхимик говорил. Все состоит из элементов, понятно? Земля, Вода, Воздух, Огонь и… и чего-то там еще. Широко известный факт. И в каждой штуке они смешаны по-своему.

Он стал переминаться с ноги на ногу в попытке хоть как-то их согреть.

– Если б можно было превращать свинец в золото, все бы только этим и занимались, – сказал он.

– Волшебники могут.

– Ой, ну это же магия, – пренебрежительно протянул Шнобби.

Из желтой дымки, грохоча, вынырнула повозка и проехала сквозь ворота, окатив Колона водой из ямины – одной из тех, что служили неизменным украшением анк-морпоркских дорог.

– Гномы треклятые, – сказал сержант вслед повозке. Но так, чтобы его случайно не услышали.

– Как их много одну повозку толкает, – задумчиво проговорил капрал Шноббс. Повозка медленно свернула за угол и пропала из виду.

– Так в ней, поди, полно этого золота, – сказал Колон.

– Ха. Ага. В этом, наверное, и дело.

А потом сплетня добралась до ушей Уильяма де Словва, и в каком-то смысле на этом ее путь и завершился, потому что Уильям добросовестно ее записал.

Такая у него была работа. Леди Марголотта из Убервальда платила ему за это пять долларов в месяц. И вдовствующая герцогиня Щеботанская тоже платила пять долларов. И король Веренс Ланкрский, и еще несколько овцепикских аристократов. И еще сериф Аль-Хали – только в этом случае оплатой служили полтелеги фиг, доставляемых дважды в год.

Уильям считал, что в целом устроился неплохо. Ему всего-то и нужно было, что раз в месяц очень аккуратно написать одно-единственное письмо, перенести его в зеркальном виде на кусок самшита, предоставленный господином Резником, гравером с улицы Искусных Умельцев, а потом заплатить господину Резнику двадцать долларов, чтобы он тщательно устранил те куски дерева, которые не являлись буквами, и сделал пять оттисков на бумаге.

Конечно, все это нужно было делать с умом, оставляя пространство после слов «Моему Благородному Клиенту» и еще кое-где – эти пробелы Уильям заполнял позже, – но даже с учетом расходов он зарабатывал около тридцати долларов за один-единственный рабочий день в месяц.

Молодой человек без особенных обязательств вполне мог жить в Анк-Морпорке на тридцать-сорок долларов в месяц; фиги Уильям продавал, потому что на фигах, конечно, жить тоже можно, но свести счеты с такой жизнью захочется очень скоро.

И он всегда мог найти какой-нибудь дополнительный заработок. Мир букв был для многих жителей Анк-Морпорка кни… таинственным бумажным предметом за семью печатями, поэтому многие из тех, кому все-таки приходилось доверять что-то бумаге, поднимались по скрипучим ступенькам рядом с вывеской «Уильям де Словв: Запишем как надо».

Например, гномы. Гномы постоянно приезжали в город в поисках работы, и первым делом отправляли домой письмо с рассказом о том, как им тут живется. Это было так ожидаемо – даже если конкретному гному жилось настолько плохо, что он вынужден был слопать собственный шлем, – что Уильям попросил господина Резника изготовить несколько десятков писем-шаблонов, в которых нужно было только заполнить пару пробелов – и никто бы не подкопался.

Поэтому под каждой горой Плоского мира можно было найти любящих гномов-родителей, как зеницу ока хранивших письма, выглядевшие примерно так:

Дарагие [мама с папой]!

Дабрался я в опчем харашо и живу, по адресу [Анк-Морпк Тени Заводильная улица 109]. Все в парядке. Нашел себе харошую работенку у [г-на С.Р.Б.Н. Достабля, частного предпринимателя] и очинь скоро буду зашибать кучу денег. Я помню все ваши добрые саветы и не пью в барах и не путаюсь с троллями. Вот наверно и все надо мне бежать, очень хачу снова повидать вас и [Эмелию], ваш любящий сынок

[Томас Криволоб]»

…который, диктуя письмо, обычно шатался. Двадцать с легкостью заработанных пенсов – а в качестве дополнительной услуги Уильям подгонял орфографию под конкретного клиента и давал ему самостоятельно расставить запятые.

Тем вечером, под бульканье дождя со снегом в водосточных трубах, Уильям сидел в своем крошечном рабочем каинете над Гильдией Заклинателей и аккуратно выводил буквы, вполуха слушая, как этажом ниже начинающие заклинатели безнадежно, но усердно повторяют на вечернем занятии слова учителя.

– …внимательно. Готовы? Хорошо. Яйцо. Стакан…

– Яйцо. Стакан, – скучно прогудел класс.

– …Стакан. Яйцо…

– Стакан. Яйцо…

– …Волшебное слово…

– Волшебное слово…

– Фазаммм. Вот так вот. Ахахахахаха…

– Фаз-аммм. Вот так вот. Аха-ха-ха-ха-ха…

Уильям придвинул к себе очередной лист бумаги, заточил свежее перо, ненадолго уткнулся взглядом в стену и написал следующее:

И наконец, если забыть о Серьезном, поговаривают, что Гномы научились обращать Свинец Золотом – хотя никто не знает, откуда произошел этот слух, – так что законопослушных Гномов, выходящих в Город по своим делам, встречают такими криками, как, цитирую: «Эй, коротышка, натвори Золотишка!» – хотя поступают так исключительно Приезжие, поскольку все местные жители знают, что ожидает того, кто назовет Гнома «коротышкой», а именно Смерть.

Ваш покорный слуга, Уильям де Словв

Ему нравилось заканчивать письма на мажорной ноте.

Уильям взял самшитовую доску, зажег новую свечу и уложил письмо на дерево текстом вниз. Потер бумагу ложкой – и чернила перешли на древесину, а тридцать долларов и такое количество фиг, которое способно обеспечить человеку серьезные проблемы с желудком, были уже, можно сказать, у него в кармане.

Сегодня он занесет письмо господину Резнику, завтра после расслабленного обеда заберет копии и, если все пойдет как надо, к середине недели уже их разошлет.

Уильям надел пальто, аккуратно обернул доску вощеной бумагой и вышел в холодный вечер.

Мир составляют четыре элемента: Земля, Воздух, Огонь и Вода. Это факт, известный даже капралу Шноббсу. И ошибочный. Существует и пятый элемент, называемый обычно Элементом Неожиданности.

Вот вам пример: гномы обнаружили, как делать золото из свинца сложным путем. Он отличается от простого тем, что работает.

Гномы толкали свою перегруженную, скрипящую повозку по улице, вглядываясь в туман. Повозка порастала льдом, гномьи бороды – сосульками.

Всего-то и нужно было, что одна замерзшая лужа.

Старая добрая Госпожа Удача. На нее всегда можно положиться.

Туман сгущался, превращая каждый огонек в тусклое сияние и приглушая звуки. Для сержанта Колона и капрала Шноббса было очевидно, что никакая орда варваров не станет включать завоевание Анк-Морпорка в свои туристические планы на этот вечер. Стражники их понимали.

Они закрыли ворота. Эта процедура была не такой значимой, какой могла показаться, поскольку ключи потерялись уже давно, и припозднившиеся гости города обычно швырялись камушками в окна построенных на стене домов, пока не находили того, кто готов был открыть для них засов. Предполагалось, что иноземные захватчики не в курсе того, в какое окно лучше бросить камушек.

Потом парочка стражников потащилась по грязи и слякоти к Шлюзовым воротам, через которые имела честь проникать в город река Анк. Воды в темноте было не видно, однако время от времени мимо парапета проплывали призрачные силуэты льдин.

– Погоди-ка, – сказал Шнобби, когда они с Колоном ухватились за лебедку подъемной решетки. – Там, внизу, кто-то есть.

– В реке? – переспросил Колон.

Он прислушался. Далеко внизу поскрипывали весла.

Сержант Колон сложил ладони рупором и издал традиционный оклик стражника:

– Эй! Вы!

На мгновение стихло все, кроме шума ветра и плеска воды. Потом кто-то сказал:

– Да?

– Вы это в город вторгаетесь или что?

Последовала еще одна пауза.

– Что?

– Что «что»? – переспросил Колон, поднимая ставку.

– Что за другие варианты?

– Ты мне голову не дури… Вот вы, которые в лодке, сейчас в город вторгаетесь?

– Нет.

– Ну и хорошо, – сказал Колон, который в подобный вечер рад был поверить человеку на слово. – Тогда поспешайте, а то мы решетку опускаем.

Вскоре плеск весел возобновился и удалился вниз по течению реки.

– Может, надо было не только спросить? – засомневался Шнобби.

– Ну, им же лучше знать, – ответил Колон.

– Да, но…

– Да это же маленькая весельная лодчонка, Шнобби. Конечно, если тебе хочется спускаться по этим славным обледеневшим ступенькам к причалу…

– Нет, сержант.

– Тогда давай-ка возвращаться в штаб-квартиру, ага?

Уильям поднял воротник и заторопился к граверу Резнику. Обычно людные улицы опустели. Из дома казали нос лишь те, у кого находились неотложные дела. Зима обещала быть мерзкой – гаспаччо из промозглого тумана, снега и вечного, бесконечного анк-морпоркского смога.

Взгляд Уильяма привлекло небольшое пятнышко света возле Гильдии Часовщиков. Сияние обрисовывало маленькую сгорбившуюся фигурку.

Он подошел поближе.

Безнадежный голос вопросил:

– Горячую сосиску? В тесте?

– Господин Достабль? – спросил Уильям.

Себя-Режу-Без-Ножа Достабль, самый предприимчиво невезучий из анк-морпоркских бизнесменов, посмотрел на Уильяма поверх своего лотка для готовки сосисок. В стынущем жиру шипели снежинки.

Уильям вздохнул.

– Припозднились вы, господин Достабль, – сказал он вежливо.

– Ах, господин Словв. Тяжкие времена настали в сосисочном деле, – отозвался Достабль.

– Люди с жиру бесятся, да? – спросил Уильям. Он не смог бы сдержаться даже за сотню долларов и целую баржу фиг.

– На рынке съестных товаров определенно период спада, – продолжал Достабль, слишком погруженный в уныние, чтобы заметить. – Пойди найди того, кто готов купить сосиску в тесте.

Уильям опустил взгляд на лоток. Если Себя-Режу-Без-Ножа Достабль снова взялся за торговлю горячими сосисками, значит, какое-то из его более амбициозных предприятий в очередной раз всплыло кверху брюхом. Продажа горячих сосисок с лотка была для Достабля изначальным состоянием, из которого он постоянно пытался вырваться и в которое возвращался всякий раз, когда его новая авантюра заканчивалась провалом. На горе прочим, поскольку Достабль был невероятно талантливым продавцом сосисок. Ему приходилось им быть, учитывая, какие он делал сосиски.

– Надо было мне получить приличное образование, как тебе, – говорил Достабль понуро. – Чтобы работать в приятном месте, где не надо тяжести волокать. Я мог бы отыскать себе нычу, если б только получил нормальное образование.

– Нычу?

– Мне про них один волшебник рассказывал, – объяснил Достабль. – У всех есть своя ныча. Ну, знаешь. Вроде как: место, где они должны быть. Для которого они созданы?

Уильям кивнул. Он знал много слов.

– Ниша? – уточнил он.

– Ага, она. – Достабль вздохнул. – Семафоры вот я прохлопал. Не понял, что они такое. Не успел оглянуться – все понаоткрывали клик-компании. Большие деньги. Куда уж мне. А вот на фенсуе я бы мог подняться. Да только не свезло.

– Я определенно почувствовал себя лучше, развернув кресло, – подтвердил Уильям. Этот совет стоил ему двух долларов, на пару с указанием держать крышку нужника закрытой, чтобы Дракон Несчастий не влетел ему в задний проход.

– Ты был моим первым клиентом, и я тебе благодарен, – сказал Достабль. – Все было подготовлено, я и колокольчики Достабля сделал, и зеркала Достабля, деньги рекой должны были потечь… в смысле, вот-вот должна была настать полная гармония, а потом… хлюп. И я снова по уши в дурной карме.

– Господин Пассмор только через неделю смог на ноги встать, – вспомнил Уильям. Случай со вторым клиентом Достабля послужил отличным материалом для его новостной рассылки и с лихвой окупил те два доллара.

– Откуда же мне было знать, что Дракон Несчастий и правда существует? – вопросил Достабль.

– Он, кажется, и не существовал, пока вы не убедили в этом господина Пассмора, – ответил Уильям.

Достабль немного повеселел.

– Ну да, что ни говори, а идеи я продавать всегда умел. Может, получится убедить тебя, что сосиска в тесте – как раз то, что тебе сейчас нужно?

– Вообще-то мне нужно отнести это господину… – начал Уильям, а потом спросил: – Вы сейчас крика не слышали?

– У меня еще и пирожки с холодной свининой где-то завалялись, – продолжал Достабль, копошась в своем лотке. – И я могу предложить вам убедительную скидку при условии…

– Я точно что-то слышал, – сказал Уильям.

Достабль навострил уши.

– Что-то вроде грохота? – спросил он.

– Да.

Они вгляделись в медленно клубившийся над Бродвеем туман.

Который неожиданно сгустился в огромную, накрытую брезентом повозку, катившуюся неостановимо и очень быстро…

И последним, что запомнил Уильям перед тем, как что-то вылетело из темноты и врезалось ему между глаз, был чей-то крик:

– Остановите станок!

Сплетня, пригвожденная пером Уильяма к бумаге, точно бабочка к доске, не дошла до кое-каких людей, поскольку на уме у них были другие, более темные дела.

Их лодка с шипением прорезала воды реки Анк, неспешно смыкавшиеся позади.

Двое мужчин гребли. Третий сидел на носу лодки. Иногда он что-нибудь говорил.

Вот, например:

– У меня нос чешется.

– Подожди, пока до места доберемся, – сказал один из гребцов.

– Вы можете меня снова развязать. Он правда чешется.

– Мы тебя развязывали, когда останавливались пообедать.

– Тогда он не чесался.

– Может, мне ему снова врезать ятским веслом по ятской голове, господин Штырь?

– Хорошая идея, господин Тюльпан.

В темноте раздался глухой стук.

– Ай.

– Больше не создавай проблем, приятель, а то господин Тюльпан потеряет терпение.

– Ага, ять, это верно. – За этими словами последовал звук, напоминающий работу фабричного насоса.

– Ты бы полегче с этой штукой, а?

– Ничего, господин Штырь, до сих пор же она, ять, меня не прикончила.

Лодка с хлюпаньем остановилась у крошечного, почти заброшенного причала. Высокую фигуру, которая недавно привлекла к себе внимание господина Штыря, сгрузили на берег и затащили в переулок.

Мгновением позже в темноте раздался шум удаляющейся кареты.

Может показаться невероятным, что в такую дрянную ночь кто-то мог стать свидетелем этой сцены.

Но свидетели были. Вселенная требует, чтобы наблюдатель был у всего, иначе она перестанет существовать.

Из теней соседнего переулка, шаркая, вышла фигура. Рядом с ней, прихрамывая, держалась другая, пониже.

Они смотрели, как отъехавшая карета исчезает в снегопаде.

Та фигура, что поменьше, сказала:

– Так-так-так. Ну и дела. Человека спеленали и мешок на голову надели. Интересные дела, да?

Фигура повыше кивнула. Она носила огромное старое пальто, которое было ей велико на несколько размеров, и фетровую шляпу, которую время и погода превратили в мягкий колпак, свисающий с головы хозяина.

– Рвать-колотить, – сказала фигура. – Копна в штанах, бабах и чудак-человечек. Говорил я вам, говорил. Десница тысячелетия и моллюск. Разрази их гром.

Помолчав, фигура запустила руку в карман и извлекла сосиску, которую разломила пополам. Одна половинка исчезла под шляпой, а вторая была брошена маленькой фигуре, которая в этой паре отвечала за речь – по крайней мере, за вразумительную речь.

– Похоже, грязные делишки тут творятся, – сказала маленькая фигура, стоявшая на четырех лапах.

Сосиска была съедена в молчании. Затем пара снова двинулась в ночь.

Как голубь не может ходить, не качая головой, так и высокая фигура, похоже, не умела двигаться без тихого бессвязного бормотания:

– Говорил я им, говорил я им. Десница тысячелетия и моллюск. Говорил, говорил, говорил. О нет. А все покончалось, а я говорил. Чтоб их. Порожки. Говорил, говорил, говорил. Зубы. Как там этот век зовут, я и говорю, что говорил, вина-то не моя, вот оно как, вот оно как, само собой разумеется…

До его ушей сплетня в конце концов дошла, но к тому времени он сам уже стал ее частью.

Что же до господина Штыря и господина Тюльпана – о них пока что следует знать лишь одно: они из тех людей, которые обращаются к вам «приятель». Приятельских чувств такие люди не испытывают ни к кому.

Уильям открыл глаза. Я ослеп, подумал он.

Потом он откинул одеяло.

А потом его настигла боль.

Острая, неотвязная боль, угнездившаяся прямо над глазами. Он с опаской коснулся головы. На ней, судя по всему, были синяк и что-то похожее на вмятину в коже, если не в кости.

Уильям сел. Он был в комнате со скошенным потолком. За маленьким окошком скопилось немножко грязного снега. Кроме постели, состоявшей только из матраса и одеяла, мебели в комнате не было.

Здание сотряслось от удара. С потолка полетела пыль. Уильям встал и, держась за голову, поплелся к двери. За ней оказалась куда более просторная комната, или, говоря точнее, мастерская.

От нового удара у него задребезжали зубы.

Уильям попытался сосредоточиться.

Комната была полна гномов, трудившихся за парой длинных верстаков. А в дальнем конце несколько из них сгрудились вокруг чего-то похожего на сложный ткацкий станок.

Который снова сотряс здание.

Уильям потер лоб.

– Что происходит? – спросил он.

Ближайший гном поднял на него взгляд и поспешно толкнул своего коллегу. Толчки прокатились по рядам, и неожиданно комнату от стены до стены заполнило осторожное молчание. На Уильяма уставилась дюжина серьезных гномьих лиц.

Никто не способен глядеть пристальнее гнома. Возможно, это потому, что между обязательными шлемом и бородой у них не так уж и много лица. Выражения лиц у гномов более концентрированные.

– Э-э, – сказал Уильям. – Привет?

Первым вышел из остолбенения один из гномов, стоявших у большого станка.

– Давайте за работу, парни, – сказал он, подошел к Уильяму и строго посмотрел ему в пах. – Ты как, твоя светлость?

Уильям поморщился.

– А… что случилось? – спросил он. – Я, э-э, помню, что увидел повозку, а потом меня что-то ударило…

– Мы ее не удержали, – объяснил гном. – И с нее груз слетел. Ты уж извини.

– А что случилось с господином Достаблем?

Гном склонил голову набок.

– Это тощий мужик с сосисками? – уточнил он.

– Да, это он. Его не ранило?

– Не думаю, – осторожно сказал гном. – Он продал молодому Громобою сосиску в тесте – это я знаю точно.

Уильям задумался. Анк-Морпорк таил немало ловушек для неосторожных новичков.

– Хорошо, а с господином Громобоем все в порядке? – спросил он.

– Наверное. Он вот только-только крикнул через дверь, что ему уже гораздо лучше, но он пока что останется там, где есть, – ответил гном. Он залез под верстак и с серьезным видом вручил Уильяму что-то прямоугольное, завернутое в грязную бумагу.

– Это, кажется, твое.

Уильям развернул доску. Она треснула пополам там, где по ней проехалось колесо, а чернила размазались. Он вздохнул.

– Прошу прощения, – сказал гном, – а чем это было раньше?

– Это доска для гравюры, – ответил Уильям. Он не знал, как ему объяснить, что это такое, гному из провинции. – Ну, знаете? Гравюра? Это… Это такой почти волшебный способ делать из одного письма очень много. Боюсь, мне теперь придется пойти и заказать новую.

Гном как-то странно посмотрел на Уильяма, а потом взял у него доску и повертел в руках.

– Понимаете, – начал Уильям, – гравер отрезает куски…

– А оригинал у тебя остался? – спросил гном.

– Простите?

– Оригинал, – терпеливо повторил гном.

– А, да. – Уильям залез во внутренний карман сюртука и достал письмо.

– Можно взять на секундочку?

– Ну хорошо, только оно мне еще понадобится, чтобы…

Гном изучил письмо, а потом повернулся и со звонким бздынь ударил соседнего гнома по шлему.

– Десять пунктов на три, – сказал он, передавая бумагу. Ударенный гном кивнул, и его правая рука заметалась по ряду маленьких коробочек, что-то из них выбирая.

– Мне надо бы вернуться, чтобы… – начал Уильям.

– Это много времени не займет, – сказал главный гном. – Пройди-ка сюда. Тебе, как человеку, работающему с буквами, должно быть интересно.

Уильям последовал за ним мимо занятых работой гномов к машине, которая продолжала непрерывно грохотать.

– О. Так это граверный станок, – неуверенно сказал Уильям.

– Только немножко измененный, – ответил гном. – Мы его… усовершенствовали.

Он взял из стопки у станка большой лист бумаги и вручил Уильяму, который прочел:

– Как тебе? – застенчиво спросил гном.

– Это вы – Гунилла Доброгор?

– Ага. Так как тебе?

– Ну-у… буквы у вас получились красивые и ровные, не могу не признать, – сказал Уильям. – Но я не понимаю, что в этом нового. И вы «поныне» с ошибкой написали. Там должно быть «о» вместо «а». Придется новую гравюру делать, а то вас засмеют.

– Правда? – удивился Доброгор. Он пихнул одного из своих коллег: – Кезлонг, подай мне, пожалуйста, строчную «о» на девяносто шесть пунктов. Спасибо.

Доброгор склонился над прессом, взял гаечный ключ и принялся что-то делать в механическом полумраке.

– Надежная рука нужна, чтобы буквы такими ровными получались, – похвалил Уильям. Ему было немного неловко, что он указал на ошибку. Скорее всего, ее и так бы никто не заметил. В Анк-Морпорке верная расстановка букв считалась чем-то не слишком обязательным. Тут подход был такой же, как и к знакам препинания: неважно, где оно стоит, лишь бы стояло.

Гном закончил свою таинственную деятельность, провел чернильной подушечкой по чему-то внутри пресса и слез на пол.

– Хотя на самом деле, – бух, – никто на ошибку и внимания не обратит, – сказал Уильям.

Доброгор снова открыл станок и, не говоря ни слова, вручил Уильяму влажный бумажный лист.

Уильям прочитал его.

Буква «о» стояла где положено.

– Как… – начал он.

– Это такой почти волшебный способ делать из одного письма очень много и очень быстро, – сказал Доброгор. Сбоку от него возник еще один гном с большой металлической пластиной в руках. Пластина была усеяна маленькими металлическими буковками. Доброгор взял ее и широко улыбнулся Уильяму.

– Хочешь что-нибудь поменять, пока мы не начали печатать? – спросил он. – Только скажи. Пары дюжин оттисков тебе хватит?

– О боги, – проговорил Уильям. – Вы что же тут, печатью занимаетесь?..

«Ведро» было таверной – своего рода. Заглядывали сюда редко. В деловом плане улица, на которой «Ведро» стояло, была если и не убита, то ранена. Лишь немногие торговые здания выходили на нее фасадами. В основном же здесь были только задние дворы да глухие складские стены. Никто уже и не помнил, почему она звалась Блестящей улицей. Блеском в этих местах и не пахло.

К тому же решение назвать таверну «Ведром» было не из числа тех, что попадают в списки Самых Удачных Маркетинговых Ходов В Истории. Владел ею господин Сыр, человек худой, сухой и улыбавшийся лишь тогда, когда до него доходили вести об особенно жестоком убийстве. Обычно он недоливал клиентам, а чтобы загладить свою вину – еще и драл с них втридорога. Однако таверну облюбовала городская Стража и назначила ее своим неофициальным клубом, поскольку стражи порядка любят выпивать в местах, куда больше никто не ходит и где можно забыть, что они – стражи порядка.

В чем-то это пошло хозяину на пользу. Даже воры с лицензией теперь не решались ограбить «Ведро». Стражникам не нравилось, когда им мешали пить. С другой стороны, господин Сыр никогда не встречал такой отъявленной шайки мелких жуликов, как та, что носила униформу Стражи. За первый же месяц его стойка перевидала больше фальшивых долларов и непонятных иностранных монет, чем за десять предыдущих лет торговли. Ну и как от такого не впасть в депрессию? Зато среди баек об убийствах встречались весьма забавные.

Он зарабатывал в том числе и тем, что сдавал внаем скопище примыкавших к таверне сараев и подвалов. Обычно их занимали – очень недолго – горевшие энтузиазмом изобретатели, которые верили, что современному миру никак, ну никак не обойтись без надувной мишени для дротиков.

Однако сегодня снаружи «Ведра» собралась толпа людей, читавших одно из напечатанных с ошибкой объявлений, которое Доброгор прибил к двери. Доброгор вышел на улицу вслед за Уильямом и заменил объявление на исправленную версию.

– Ты уж прости, что с твоей головой так получилось, – сказал он. – Мы не специально в тебя впечатались. Так что письмо за счет компании.

Уильям поплелся домой, держась в тени на случай, если встретит господина Резника. А дома все-таки вложил отпечатанные листы в конверты, отнес к Пупсторонним воротам и отдал посыльным, раздумывая о том, что делает это на несколько дней раньше, чем ожидал.

Посыльные странно на него поглядывали.

Он вернулся в свое жилище и осмотрел себя в зеркале над умывальником. Значительную часть его лба занимала прописная «Р», отпечатанная синюшными цветами.

Уильям замотал ее бинтом.

У него осталось еще восемнадцать оттисков. Пораскинув мозгами и ощутив в себе стремление к авантюрам, он отыскал в своих записных книжках адреса восемнадцати выдающихся горожан, которые могли позволить себе оплатить новостную рассылку, написал каждому короткое сопроводительное письмо, предлагая свои услуги за – он подумал, а потом тщательно вывел слова «пять долларов», – и запечатал вместе с лишними копиями в восемнадцать конвертов. Конечно, он мог и господина Резника попросить изготовить больше писем, но это всегда казалось ему неправильным. После того как старик провел весь день, вырезая слова, требовать, чтобы он запятнал свое мастерство созданием десятков дубликатов, казалось неуважением. А вот куски металла и машины в уважении не нуждались. Машины не были живыми.

Вот из-за этого и должны были возникнуть проблемы. Их было не избежать. Гномы, похоже, ничуть не обеспокоились, когда Уильям рассказал им, как много у них будет проблем.

Карета подъехала к большому городскому особняку. Дверь открылась. Дверь закрылась. Еще в одну дверь постучали. Она открылась. Она закрылась. Карета уехала прочь.

Окна в одной из комнат на первом этаже были плотно занавешены, и наружу просачивалось лишь немного света. И лишь немного звуков, хотя любой возможный слушатель заметил бы, как стихает шум разговора. Потом опрокинулся стул, и несколько человек одновременно прокричали:

– Это он!

– Это какой-то фокус… или нет?

– Да будь я проклят!

– Если это он, мы все прокляты!

Выкрики смолкли. А потом кто-то очень спокойно заговорил:

– Прекрасно. Прекрасно. Уведите его, господа. Устройте его поудобнее в подвале.

Раздались шаги. Открылась и закрылась дверь.

Другой, менее уверенный, голос сказал:

– Мы можем просто заменить…

– Нет, мы не можем. Насколько я понимаю, наш гость, к счастью, человек невеликого ума. – Первый голос обладал особым свойством. Он звучал так, словно любое несогласие было не просто невообразимо, но и невозможно. Он привык находиться в компании слушателей.

– Но он же как две капли воды…

– Да. Поразительно, не правда ли? Но не будем все усложнять. Мы – телохранители лжи, господа. Мы – единственное, что стоит между нашим городом и забвением, так давайте не упустим этот уникальный шанс. Пусть Витинари и не прочь увидеть, как люди станут меньшинством в величайшем из своих городов, но, говоря откровенно, его убийство было бы… нежелательно. Оно привело бы к бунту, а бунт тяжело направить в нужную сторону. К тому же всем нам известно, что есть люди, которые очень любят совать свой нос в чужие дела. Нет. Есть третий путь. Плавный переход из одного состояния в другое.

– А что станет с нашим новым другом?

– О, наши подручные известны как весьма находчивые люди, господа. Уверен, они знают, что делать с человеком, чье лицо ему больше не подходит.

Раздался смех.

В Незримом Университете царил небольшой переполох. Волшебники перебегали от здания к зданию, поглядывая на небо.

Проблема была, разумеется, в лягушках. Не в дождях из лягушек, которые теперь в Анк-Морпорке случались не так уж и часто, а в заморских древесных лягушках из влажных джунглей Клатча. Это были крошечные, яркие, жизнерадостные создания, выделявшие один из самых убийственных ядов на свете, и поэтому приглядывать за большим виварием, где в довольстве проходили их дни, поручали студентам-первогодкам, исходя из того, что, если они в чем-нибудь напортачат, зазря пропадет не слишком много образования.

Время от времени одну из лягушек извлекали из вивария и помещали в небольшую баночку, в которой она ненадолго становилась совсем уж счастливой лягушкой, после чего засыпала, а просыпалась уже в великих небесных джунглях.

Таким образом волшебники Университета получали активный ингредиент для изготовления пилюль, которые потом скармливали казначею, чтобы поддерживать в нем здравый ум. По крайней мере, видимость здравого ума, потому что в старом добром НУ ничто не получается настолько просто. На самом деле казначей был неизлечим и галлюцинировал более-менее постоянно, однако его коллеги, продемонстрировав воистину нешаблонное мышление, решили, что в таком случае с проблемой можно разобраться, если найти средство, которое заставит его галлюцинировать, что он абсолютно здоров[1].

Это сработало. Хоть и не с первой попытки. Однажды казначей несколько часов считал себя книжным шкафом. Однако теперь он постоянно считал себя казначеем, и это почти искупало тот маленький побочный эффект, из-за которого он также вообразил, будто умеет летать.

Разумеется, во Вселенной была уже целая куча людей, которые точно так же уверялись, что могут без проблем игнорировать гравитацию (в основном после того, как принимали какой-нибудь местный эквивалент пилюль из сушеных лягушек), из-за чего элементарной физике приходилось поработать сверхурочно, а на улицах образовывались небольшие пробки. Но когда волшебник втемяшивает себе в голову, что умеет летать, все оборачивается немного иначе.

– Казначей! Немедленно спускайся! – рявкнул в мегафон аркканцлер Наверн Чудакулли. – Я же тебе запретил подниматься выше стен!

Казначей медленно спланировал на газон.

– Вы меня звали, аркканцлер?

Чудакулли помахал в воздухе листком бумаги.

– Ты ведь недавно мне говорил, что мы тратим кучу денег на граверов, да? – пролаял он.

Казначей переключил свой мозг на более-менее нормальную скорость работы.

– Я говорил? – переспросил он.

– Ты сказал, что мы выходим за рамки бюджета. Я точно помню.

В заедающей коробке передач казначеева мозга зацепились друг за друга несколько шестеренок.

– О. Да. Да. Чистая правда, – выдал он. Еще одна шестеренка встала на место. – Боюсь, мы каждый год выбрасываем целое состояние. Гильдия Граверов…

– Тут какой-то парень пишет, – аркканцлер взглянул на листок, – что у него десять копий документа на тысячу слов стоят доллар за штуку. Это как, дешево?

– Полагаю, аркканцлер, что сумма была вырезана, э, неправильно, – сказал казначей, которому наконец удалось перейти на спокойный и убаюкивающий тон, больше всего подходивший для разговора с Чудакулли. – При таких суммах у него и самшит не окупится.

– А еще тут написано, – бумага зашуршала, – что размер кегля – от десяти пунктов.

Казначей на мгновение утратил самоконтроль.

– Ну не чудак ли!

– Что?

– Прошу прощения, аркканцлер. Я имею в виду, что здесь какая-то ошибка. Даже если кто-то и правда умеет резать так мелко, дерево раскрошится после пары оттисков.

– Я смотрю, ты в этом деле разбираешься?

– Так получилось, аркканцлер, что мой двоюродный дед был гравером. А на оттиски, как вам известно, уходит огромная часть бюджета. Думаю, я могу смело сказать, что у меня получилось выбить у Гильдии довольно низкие…

– Они ведь тебя, кажется, зовут на свои ежегодные пирушки?

– Ну, поскольку Университет – один из их крупнейших клиентов, нас, разумеется, приглашают на их официальные банкеты, и я, как уполномоченное лицо, вижу в этом часть своих обязанностей…

– Я слыхал, там по пятнадцать блюд подают.

– …конечно же, мы стараемся поддерживать дружеские отношения и с прочими Гиль…

– И это не считая орешков и кофе.

Казначей умолк. Аркканцлер умудрялся сочетать в себе непробиваемую глупость с пугающей проницательностью.

– Проблема в том, аркканцлер, – начал казначей, – что мы всегда выступали против использования наборных шрифтов для магических целей, поскольку…

– Да, да, я в курсе, – перебил аркканцлер. – Но есть ведь и другие документы, и с каждым днем их все больше… Формы, и таблицы, и боги знают что еще. Ты же помнишь, мне всегда хотелось, чтобы мой кабинет не засоряли бумажки…

– Да, аркканцлер, поэтому вы забиваете ими шкафы и выбрасываете их из окон по ночам.

– Стол без мусора – голова без мусора, – заявил аркканцлер. Он сунул листовку в руки казначею. – Все-таки сгоняй туда и посмотри, не брехня ли все это. Только по земле, пожалуйста.

На следующий день Уильям почувствовал, что его тянет обратно в мастерскую за «Ведром». Делать ему было нечего, а он не любил ощущать себя бесполезным.

Говорят, что люди делятся на два типа. Есть те, кто при виде стакана, наполненного ровно наполовину, говорит: этот стакан наполовину полон. И есть те, кто говорит: этот стакан наполовину пуст.

Однако принадлежит мир тем, кто способен посмотреть на стакан и сказать: «Эй, это что за стакан такой? Простите? Простите? Вот это вот – мой стакан? Ну уж нет. Мой стакан был полон! И еще он был больше!»

А на другом конце бара мир переполнен людьми другого типа – теми, чей стакан разбит, или неосторожно опрокинут (обычно человеком, требовавшим стакан побольше), или теми, у кого стакана нет вообще, потому что они затерялись в толпе и не смогли привлечь внимание бармена.

Уильям принадлежал к тем, у кого стакана не было. И это было странно, потому что родился он в семье, которая не просто обладала огромным стаканом, но и могла себе позволить оплачивать труд людей, которые незаметно стоят сбоку с бутылками и постоянно подливают вино.

Это была сознательная бесстаканность, и началась она еще с совсем юных лет, когда Уильяма отослали в школу.

Его брат, Руперт, поскольку был старшим, отправился в анк-морпоркскую Гильдию Убийц, считавшуюся лучшей в мире школой для тех, чей стакан полон. Уильям, будучи менее важным сыном, попал в Камнесерд, школу-интернат, мрачную и суровую настолько, что лишь людям с очень большими стаканами могло взбрести в голову отправить туда сына.

Гранитное здание Камнесерда стояло на поливаемой дождями вересковой пустоши, и задачей его, как объявлялось во всеуслышание, было делать из мальчиков мужчин. Учебная программа, с помощью которой это достигалось, предполагала определенный процент потерь и состояла – по крайней мере, так помнилось Уильяму – из простых и жестоких уличных игр под укрепляющим здоровье мокрым снегом. Низкорослые, медленные, толстые и попросту непопулярные ученики отсеивались, как и положено природой, однако естественный отбор идет разными путями, так что Уильям обнаружил в себе некоторые способности к выживанию. Верный способ уцелеть на игровых полях Камнесерда заключался в том, чтобы быстро бегать, громко орать и при этом всегда оказываться на необъяснимо далеком расстоянии от мяча. В результате, как ни странно, Уильяма стали отмечать за энтузиазм, а энтузиазм в Камнесерде ценился высоко – пусть и потому, что настоящие достижения здесь были редкостью. Учительский состав Камнесерда верил, что в должном количестве энтузиазм может послужить заменой менее важным качествам вроде ума, сообразительности и навыков.

В чем Уильям действительно проявлял энтузиазм – так это во всем, что касалось слов. В Камнесерде им большого значения не придавалось, поскольку значительная часть его выпускников полагала, что в жизни ручки им пригодятся только для того, чтобы писать свое имя (а эта непростая задача поддавалась большинству из них после трех-четырех лет обучения), зато это означало, что долгими утренними часами он мог читать все что хотел, пока окружавшие его верзилы-форварды, которым однажды предстояло стать как минимум земельными управляющими, учились брать ручку так, чтобы ее не раздавить.

Уильям выпустился с хорошим аттестатом – так часто бывало с учениками, которых большинство учителей помнило весьма смутно. После этого перед его отцом встал вопрос, что с ним делать.

Уильям был младшим сыном, а его семья традиционно сдавала младших сыновей в какой-нибудь храм, где они не могли причинить никому никакого физического вреда. Но избыточное чтение сделало свое черное дело. Уильям обнаружил, что теперь считает молитву всего лишь переусложненным способом торговаться с грозами.

Профессия земельного управляющего была более-менее приемлемой, вот только Уильяму казалось, что земля и сама с собой в целом неплохо управляется. Он был совершенно не против сельской местности – при условии, что та находилась по другую сторону окна.

Военная карьера была маловероятна. Уильяму глубоко претило убийство тех людей, с которыми он был незнаком.

Он наслаждался чтением и письмом. Ему нравились слова. Слова не кричали и не шумели – а как раз этим и отличалось остальное его семейство. Слова не заставляли его валяться в грязи по невыносимой холодрыге. Слова не причиняли вреда безобидным животным. Слова делали то, что Уильям им велел. И поэтому он сказал, что хочет писать.

Его отец взорвался. В его мирке писец был всего-то на одну ступень выше учителя. Боги милостивые, да писцы даже на лошадях не ездят! И поэтому между ними состоялся Разговор.

И в итоге Уильям уехал в Анк-Морпорк, служивший традиционной пристанью для заблудших и потерянных. Там он начал тихо-мирно зарабатывать на жизнь словами и считал, что легко отделался по сравнению с братишкой Рупертом, крупным и добродушным, – из того вышел бы отличный ученик Камнесерда, вот только ему не повезло родиться первым.

А потом случилась война с Клатчем…

Это была незначительная война, которая закончилась, едва успев начаться, – такая война, после которой обе стороны притворяются, что ничего и не произошло; однако кое-что в те несколько сумбурных дней полнейшей неразберихи произойти все-таки успело, в том числе и смерть Руперта де Словва. Он погиб за свои убеждения; главнейшим среди них была чисто камнесердская вера в то, что отвага способна заменить броню и что, если очень громко кричать, клатчцы разбегутся, поджав хвосты.

Когда Уильям виделся с отцом в последний раз, тот долго вещал о гордых и благородных традициях семейства де Словв. Они в основном касались мучительных смертей – предпочтительно иностранцев, но, как понял Уильям, де Словвы почему-то считали достойным утешительным призом и собственную гибель. Де Словв всегда готов ответить на зов города. За этим они и существуют. Разве их фамильный девиз – не «Le Mot Juste»? Правильный Словв В Правильном Месте, сказал лорд де Словв. Он попросту не мог понять, почему это Уильям не желает продолжать такую славную традицию, и примирился с этим так, как свойственно подобным людям, – то есть отказался примиряться наотрез.

И теперь между двумя де Словвами царило великое ледяное молчание, по сравнению с которым зимний холод был что сауна.

В таком смурном настроении очень приятно было, войдя в печатню, обнаружить там казначея, который спорил с Доброгором о теории слов.

– Подождите, подождите, – говорил казначей. – Да, безусловно, формально слово состоит из отдельных буковок, но они существуют, – он изящно взмахнул своими длинными пальцами, – исключительно в теории, если позволите мне так выразиться. Это, так сказать, словесные partis in potentia, и я боюсь, что воображать, будто они в действительности существуют unis et separato, – весьма наивный взгляд на вещи. Безусловно, сама идея того, что буквы могут вести отдельное физическое существование, с философской точки зрения крайне опасна. Так же, безусловно, опасна, как если бы носы и пальцы принялись бегать по миру сами по себе…

Три «безусловно» подряд, подумал Уильям, который подмечал такие вещи. Если человек за одну короткую речь три раза говорит «безусловно» – значит, его внутренняя пружина вот-вот лопнет.

– У нас тут буквы ящиками стоят, – спокойно ответил Доброгор. – Мы можем составить какие угодно слова.

– Вот видите, в этом-то и проблема, – сказал казначей. – А если металл запомнит слова, которые напечатал? Граверы хотя бы переплавляют свои пластины, и очищающее влияние огня…

– Прошу прощения, ваша уважаемость, – перебил его Доброгор. Один из гномов осторожно постучал его по плечу и вручил кусок бумаги. Доброгор передал его казначею.

– Молодой Кезлонг подумал, что вам понравится такой сувенир, – сказал он. – Только набрал текст из кассы – и уже стянул с камня. Он парень быстрый.

Казначей попытался сурово оглядеть молодого гнома сверху донизу, хотя в случае с гномами такое запугивание никогда не срабатывало, потому что путь донизу был слишком короток.

– Правда? – сказал он. – Как интере…

Его глаза пробежались по строчкам.

И выпучились.

– Но это же… то, что я говорил… я же только что это сказал… откуда вы знали, что я… Ну, то есть это же мои слова… – пробормотал казначей, заикаясь.

– Они, разумеется, совершенно необоснованы, – сказал Доброгор.

– Подождите-ка минутку… – начал казначей.

Уильям оставил их разбираться. О чем шла речь, он понял, – даже у граверов вместо верстака был большой плоский камень. И он уже видел, как гномы снимают листы бумаги с металлических литер, так что тут тоже все было понятно. А слова казначея и впрямь были необоснованными. Металл ведь неодушевленный.

Он взглянул поверх головы гнома, который резво заполнял буквами крошечную металлическую коробочку – коротенькие пальцы сновали между отделениями большой кассы со шрифтом. Все заглавные буквы – верху, все строчные – снизу. Можно было даже понять, что он набирает, просто наблюдая за движениями рук над подносом.

– «З-а-р-а-б-а-т-ы-в-а-й-$-$-$-в-с-в-а-б-о-д-н-о-ев-р-е…» – пробормотал Уильям.

И на него снизошло осознание. Он взглянул на замасленные бумажки, лежавшие рядом с подносом.

Они были исписаны мелким угловатым почерком, кричавшим о том, что его хозяин – прохвост, у которого ручка постоянно выскальзывает из пальцев.

На С.Р.Б.Н. Достабля даже мухи не садились. Он потребовал бы с них арендную плату.

Уильям почти машинально достал свой блокнот, облизал карандаш и, пользуясь понятными лишь ему сокращениями, записал:

Прзтльные сцены прзшли в грд в резлтте откртя пд ввскй «Ведра» слвпчтн г-нм Доброгором, гнмм, что взвло крйнй интерес срди всвзмжнх прсн вклч влиятельных кммрснтов.

Он помедлил. Разговор в другом конце комнаты определенно повернул в более деловое русло.

– Сколько-сколько за тысячу? – переспросил казначей.

– А оптом еще дешевле, – ответил Доброгор. – Но мелкие заказы – не проблема.

У казначея был теплый невидящий взгляд человека, который работает с числами и предвкушает, как одно из них, особенно крупное и неудобное, уменьшится в самом ближайшем будущем – а в таких обстоятельствах у философии нет никаких шансов. Что до Доброгора, то на видимой части его лица был веселый прищур, свойственный тем, кто только что сообразил, как сделать из свинца еще больше золота.

– Разумеется, такой крупный контракт требует одобрения самого аркканцлера, – сказал казначей, – но, уверяю вас, он очень внимательно прислушивается к моим словам.

– Не сомневаюсь, ваша светлость, – жизнерадостно отозвался Доброгор.

– Кстати, э, говоря, а у вас бывают ежегодные банкеты?

– О да. Определенно, – сказал гном.

– А когда?

– А когда вам будет удобно?

«Вртно зклчне блшг кнтркта с Неким Образовательным Учреждением в грде, – написал Уильям, а потом, поскольку был честен, добавил: – По надежным сведениям».

Что ж, дела шли неплохо. Он только утром отправил одно письмо, а у него уже есть важное сообщение для следующего…

…вот только его клиенты будут ожидать следующее только через месяц. А он сильно подозревал, что к тому времени это уже никого не заинтересует. С другой стороны, если он им об этом не сообщит, кто-то обязательно будет недоволен. В прошлом году Уильяму устроили головомойку из-за дождя из собак над улицей Паточной Шахты – а ведь его на самом деле вообще не было.

Но даже если он попросит гномов набирать текст огромным шрифтом, одного-единственного слуха все равно будет мало.

Проклятье.

Придется побегать и накопать чего-нибудь еще.

Повинуясь импульсу, Уильям догнал уходящего казначея.

– Простите, сэр, – сказал он.

Казначей, пребывавший в крайне жизнерадостном настроении, добродушно приподнял бровь.

– Хммм? – протянул он. – Вы ведь господин де Словв, да?

– Да, сэр. Я…

– Боюсь, мы в Университете и сами умеем писать, – заявил казначей.

– Я просто хотел поинтересоваться у вас, что вы думаете о новом печатном станке господина Доброгора, сэр, – сказал Уильям.

– Зачем?

– Ну… Потому что мне очень хочется знать? И еще записать это для моей новостной рассылки. Ну, сами понимаете. Мнение ведущего члена сообщества анк-морпоркских чудотворцев?

– О? – Казначей задумался. – Это для тех писем, что вы отправляете герцогине Щеботанской, и герцогу Сто Гелитскому, и всяким таким людям, да?

– Да, сэр, – ответил Уильям. Волшебники были жуткими снобами.

– Гм. Ну, тогда… можете написать, что я считаю это шагом в верном направлении, который обязательно… э-э-э… получит поддержку всех прогрессивно мыслящих людей и пинками и криками загонит наш город в Век Летучей Мыши. – Он пристально следил, как Уильям пишет. – А зовут меня доктор А.А. Динвидди, Д.М. (седьмой), д. чар., б. окк., м. кол., Б.Ф. «Динвидди» пишется через «о».

– Конечно, доктор Динвидди. Э… Только Век Летучей Мыши подходит к концу, сэр. Может, лучше будет написать, что наш город пинками и криками выгонят из Века Летучей Мыши?

– Разумеется.

Уильям записал его слова. Его всегда поражало, что людей постоянно нужно куда-то загонять пинками и криками. И никому почему-то не хочется, например, медленно ввести их туда за руку.

– Вы, конечно же, пришлете мне копию, когда письмо будет готово, – сказал казначей.

– Конечно, доктор Динвидди.

– И если вам что-то еще от меня понадобится – обращайтесь без колебаний.

– Спасибо, сэр. Но мне всегда казалось, сэр, что Незримый Университет выступает против использования наборного шрифта?

– О, я считаю, что настала пора с распростертыми объятиями принять восхитительные перспективы, которые сулит нам Век Летучей Мыши, – ответил казначей.

– Мы… Это тот век, который мы вот-вот оставим позади, сэр.

– Тогда нам стоит поторопиться с объятиями, не так ли?

– Хорошее замечание, сэр.

– А теперь я должен лететь, – сказал казначей. – Но не должен.

Лорд Витинари, патриций Анк-Морпорка, потыкал пером в чернильницу. В ней был лед.

– Неужели у тебя и нормального камина нет? – спросил Гьюнон Чудакулли, первосвященник Слепого Ио и неофициальный представитель городских религиозных кругов. – Я, конечно, не любитель духоты, но тут же заледенеть можно!

– Прохладно, да, – отозвался лорд Витинари. – Как странно – лед светлее остальных чернил. Как по-вашему, чем это вызвано?

– Полагаю, наукой, – туманно ответил Гьюнон. Как и его брат-волшебник, аркканцлер Наверн, он не любил задаваться очевидно нелепыми вопросами. И богам, и магии требовались крепкие здравомыслящие люди, а братья Чудакулли были крепки, точно камни. И во многих отношениях столь же здравомыслящи.

– А. Впрочем, мы отвлеклись… О чем вы говорили?

– Ты должен положить этому конец, Хэвлок. Мы же пришли к… согласию.

Казалось, все внимание Витинари поглотили чернила.

– Должен, ваше высокопреподобие? – тихо сказал он, не поднимая взгляда.

– Ты знаешь, почему мы все против этого сумасбродства с наборным шрифтом!

– Напомните мне, пожалуйста… Смотрите-ка, он всплывает и погружается…

Гьюнон вздохнул.

– Слова слишком важны, чтобы доверять их машинам. Мы не против граверов, ты это знаешь. Мы не против того, чтобы слова надежно приколачивали к странице. Но слова, которые можно разобрать и сделать из них другие… это попросту опасно. И я думал, что ты тоже против, разве нет?

– В целом да, – ответил патриций. – Но долгие годы управления этим городом, ваше высокопреподобие, научили меня тому, что к вулкану тормоза не приделаешь. Иногда лучше позволить таким вещам идти своим путем. Обычно он приводит их к смерти.

– Раньше ты не отличался такой мягкостью, Хэвлок, – сказал Гьюнон.

Патриций устремил на него холодный взгляд, продлившийся секунды на две дольше, чем его можно было комфортно выносить.

– Гибкость и понимание всегда были для меня ключевыми словами, – сказал он.

– Бог мой, неужели?

– Это так. И мне очень хотелось бы, чтобы вы, ваше высокопреподобие, а также ваш брат со свойственной вам гибкостью уяснили, что это предприятие основано гномами. Известно ли вам, где находится крупнейший город гномов?

– Что? О… погоди-ка… кажется, он где-то…

– Да, поначалу все отвечают именно так. Но на самом деле это Анк-Морпорк. На сегодняшний день здесь обитает больше пятидесяти тысяч гномов.

– Не может быть!

– Уверяю вас. На данный момент у нас очень хорошие отношения с гномьими общинами Медной горы и Убервальда. Имея дело с гномами, я неизменно заботился о том, чтобы дружеская рука города была всегда устремлена наклонно вниз. А в условиях нынешнего похолодания, я уверен, все мы очень довольны, что баржи с углем и ламповым маслом прибывают от гномьих рудников ежедневно. Понимаете, о чем я?

Гьюнон украдкой взглянул на камин. Как ни странно, в нем лежал один-единственный дымящийся кусочек угля.

– И, разумеется, – продолжил патриций, – становится все сложнее игнорировать этот новый способ, хм, печати, когда крупные словопечатни уже существуют в Агатовой империи и, как вам наверняка известно, в Омнии. А из Омнии, как вы, без сомнения, знаете, омнианцы в огромных количествах экспортируют свою священную Книгу Ома и свои горячо любимые буклеты.

– Бредни фанатиков, – сказал Гьюнон. – Тебе давно стоило их запретить.

И вновь взгляд продлился слишком долго.

– Запретить религию, ваше высокопреподобие?

– Э-э, когда я говорю «запретить», я имею виду…

– Убежден, что никто не сможет назвать меня деспотом, ваше высокопреподобие, – сурово произнес Витинари.

Гьюнон Чудакулли совершил отчаянную попытку разрядить атмосферу:

– По крайней мере, дважды, ахаха.

– Прошу прощения?

– Я сказал… по крайней мере, дважды… ахаха.

– И снова прошу прощения, но я не понимаю.

– Это была, э-э, небольшая острота, Хэв… милорд.

– О. Да. Ахаха, – сказал Витинари, и слова его увяли в воздухе. – Нет, боюсь, что омнианцы имеют полное право распространять свои благие вести об Оме. Но не падайте духом! Уж конечно, у вас найдутся какие-нибудь благие вести об Ио?

– Что? О. Да, конечно. Он в прошлом месяце чуток простыл, но уже здоров и бодр.

– Замечательно. И вправду благая весть. Не сомневаюсь, что эти печатники с радостью ее для вас распространят. И уверен, что они сделают все точно по вашим требованиям.

– Значит, такова ваша позиция, милорд?

– А вы думаете, у меня есть другая? – сказал лорд Витинари. – Мои мотивы, как всегда, совершенно прозрачны.

Гьюнон подумал, что «совершенно прозрачны» может значить как то, что они видны насквозь, так и то, что их не видно вообще.

Лорд Витинари просмотрел какие-то бумаги.

– С другой стороны, Гильдия Граверов за прошлый год поднимала расценки трижды.

– А. Понимаю, – сказал Гьюнон.

– Слова – топливо цивилизации, ваше высокопреподобие. Слова – и есть цивилизация. И они не должны обходиться слишком уж дорого. Мир вращается, ваше высокопреподобие, и нам следует вращаться вместе с ним. – Витинари улыбнулся. – Было время, когда народы боролись, будто огромные хрюкающие твари в болоте. Анк-Морпорк правил значительной частью этого болота, потому что у него были самые острые когти. Но сегодня место стали заняло золото, и, о боги, похоже, что анк-морпоркский доллар сделался ведущей валютой. А завтра… может быть, оружием станут простые слова. Самые многочисленные слова, самые быстрые слова, самые последние слова. Выгляните в окно. Расскажите мне, что вы видите.

– Туман, – сказал первосвященник.

Витинари вздохнул. Погода частенько отказывалась подлаживаться под нужды нарратива.

– Если бы день был погожим, – резко сказал он, – вы увидели бы на том берегу реки большую семафорную башню. Слова летают туда и обратно по всему континенту. Еще недавно у меня ушел бы почти месяц на то, чтобы обменяться письмами с нашим послом в Орлее. Теперь я получаю ответ на следующий день. Некоторые вещи стали проще, но это сделало их в чем-то сложнее. Нам нужно изменить наш образ мысли. Нам нужно идти в ногу со временем. Вы слышали о клик-торговле?

– Конечно. Клики всяких проходимцев так и норовят продать мне какую-нибудь…

– Я имею в виду, что теперь можно послать сообщение по семафору в Орлею и заказать… пинту креветок, если вам их захочется. Разве это не замечательно?

– Но они же испортятся, пока их сюда везут, милорд!

– Разумеется. Это был лишь пример. А теперь представьте себе, что креветка – это сгусток информации! – сказал Витинари; глаза его сверкали.

– Вы намекаете, что креветки можно переслать по семафору? – спросил первосвященник. – Полагаю, их можно перекидывать с одного на…

– Я собирался подвести к тому, что информация тоже покупается и продается, – поправил его лорд Витинари. – И еще к тому, что вещи, прежде считавшиеся невозможными, сегодня совершаются с легкостью. Короли и лорды приходят и уходят, и остаются от них только статуи в пустыне, а вот парочка молодых людей, работая в мастерской, меняет весь мир.

Он подошел к столу, на котором была разложена карта мира. Это была рабочая карта, то есть такая, с которой хозяин часто сверялся. Ее покрывали заметки и отметки.

– Мы всегда высматривали захватчиков со стен, – сказал Витинари. – Всегда считали, что перемены являются извне, обычно на острие меча. А потом огляделись и обнаружили, что они исходят из голов людей, на которых мы и внимания на улице не обращаем. При определенных обстоятельствах удобнее бывает такие головы отрубить, но в последнее время их стало очень уж много.

Он указал на исписанную карту.

– Тысячу лет назад мы считали, что мир – это чаша. Пятьсот лет назад мы были уверены, что мир – это шар. Теперь мы знаем, что он плоский и круглый и плывет через космос на спине черепахи. – Витинари обернулся и снова улыбнулся первосвященнику. – Разве вам не интересно, какую форму он примет завтра?

Однако в семействе Чудакулли было не принято выпускать из рук ниточку, пока не распустишь все одеяние.

– И к тому же у них ведь такие маленькие клешни, так что они, наверное, будут цепляться…

– Кто будет цепляться?

– Креветки. Они будут цепляться за…

– Вы воспринимаете мои слова чересчур буквально, ваше высокопреподобие, – резко сказал Витинари.

– О.

– Я всего лишь хотел сказать, что, если мы не ухватим события за ворот, они возьмут нас за горло.

– Все это плохо кончится, милорд, – сказал Чудакулли. Он давно понял, что это хороший аргумент в любом споре. К тому же обычно это была правда.

Лорд Витинари вздохнул.

– Мой опыт подсказывает, что плохо кончается почти все, – сказал он. – Это в природе вещей. Мы только и можем, что уходить с песней.

Он выпрямился.

– Однако я нанесу этим гномам личный визит. – Он потянулся к колокольчику на письменном столе, замер и, улыбнувшись священнику, вместо этого взял в руки трубку из меди и кожи, лежавшую на двух медных крюках. Раструб ее был выполнен в форме дракона.

Витинари подул в нее, а потом сказал:

– Господин Стукпостук? Мою карету, пожалуйста.

– Мне кажется, – спросил Чудакулли, нервно посмотрев на новомодную говорильную трубку, – или здесь чем-то ужасно воняет?

Лорд Витинари озадаченно посмотрел на него и опустил взгляд.

Под его столом стояла корзинка. В ней лежало нечто, на первый взгляд – и уж точно на первый вдох – казавшееся дохлой собакой. Все ее четыре лапы были вытянуты вверх. Лишь время от времени тихое испускание газов говорило, что процесс жизни внутри нее еще не завершен.

– У него проблема с зубами, – сказал Витинари холодно. Песик по имени Ваффлз перевернулся и уставился на священника ненавидящим черным глазом.

– Для своих преклонных лет он еще очень бодр, – сказал Гьюнон в отчаянной попытке удержаться на внезапно ставшем отвесным склоне. – Сколько ему уже?

– Шестнадцать, – ответил патриций. – По собачьему счету это больше ста.

Ваффлз кое-как уселся и зарычал, испустив из глубин корзинки поток несвежего воздуха.

– Очень здоровый песик, – сказал Гьюнон, пытаясь не дышать. – Для своего возраста, я имею в виду. А запах – дело привычки.

– Какой запах? – спросил Витинари.

– А. Да. Конечно.

Карета лорда Витинари катилась по слякоти, направляясь к Блестящей улице, и ее пассажир, должно быть, немало удивился бы, если бы узнал, что совсем неподалеку, в подвале, прикован к стене цепью кто-то, весьма похожий на него.

Цепь была очень длинная и позволяла добраться до стола со стулом, кровати и дырки в полу.

В тот момент пленник сидел за столом. Напротив него стоял господин Штырь. Господин Тюльпан угрожающе прислонился к стене. Любому повидавшему виды человеку было бы ясно, что здесь разыгрывается спектакль «хороший стражник, плохой стражник» – странно только, что никаких стражников в подвале не было. А было лишь чрезмерное количество господина Тюльпана.

– Итак… Чарли, – сказал господин Штырь. – Что скажешь?

– А это не незаконно? – спросил тот, кого называли Чарли.

Господин Штырь развел руками.

– Что такое закон, Чарли? Просто слова на бумаге. Но ничего неправильного ты делать не будешь.

Чарли неуверенно кивнул.

– Но ведь десять тысяч долларов чем-нибудь правильным не заработать, – сказал он. – Уж точно не тем, чтобы сказать несколько слов.

– А вот господин Тюльпан однажды заработал даже больше денег, сказав всего несколько слов, – успокаивающе проговорил господин Штырь.

– Ага, я сказал: «Ну-ка, ять, давайте сюда все ваши бабки, а не то девчонке плохо придется», – подтвердил господин Тюльпан.

– И это было правильно? – поинтересовался Чарли, которому, как показалось господину Штырю, не терпелось умереть.

– В тот момент – совершенно правильно, – ответил Штырь.

– Да, но люди нечасто так деньги зарабатывают, – продолжал Чарли-самоубийца. Его взгляд постоянно переползал на чудовищную тушу господина Тюльпана, который держал в одной руке бумажный пакет, а в другой – ложку. С помощью ложки он забрасывал мелкий белый порошок себе в ноздри, в рот, а один раз – Чарли готов был поклясться – даже в ухо.

– Но ведь ты особенный человек, Чарли, – сказал господин Тюльпан. – И после этого тебе придется очень долго прятаться.

– Ага, – подтвердил господин Тюльпан, испустив облако порошка. Неожиданно запахло нафталином.

– Хорошо, но зачем тогда вы меня похитили? Я только-только начал закрывать лавочку на ночь, и вдруг – бац! А еще вы меня посадили на цепь.

Господин Штырь решил изменить подход. Чарли чересчур много спорил для человека, запертого в одной комнате с господином Тюльпаном, в особенности с господином Тюльпаном, одолевшим уже полпакета толченых нафталиновых шариков. Господин Штырь широко и дружелюбно улыбнулся.

– Кто старое помянет – тому глаз вон, друг мой, – сказал он. – Это просто бизнес. Нам нужны всего несколько дней твоего времени, после чего у тебя будет целое состояние, а еще – и мне кажется, Чарли, что это очень важно, – у тебя будет жизнь, чтобы его потратить.

Но Чарли демонстрировал поистине выдающуюся твердолобость.

– Но откуда вам знать, что я никому не скажу? – настаивал он.

Господин Штырь вздохнул.

– Мы тебе доверяем, Чарли.

У этого человека была одежная лавка в Псевдополисе. Мелким лавочникам ведь приходится быть умными, да? Когда нужно обсчитать покупателя так, чтобы он не заметил, они демонстрируют чудеса сообразительности. Вот вам и физиогномика, подумал господин Штырь. Этот парень даже при свете дня сошел бы за патриция, однако лорд Витинари, судя по тому, что о нем говорили, давно бы уже сообразил, как много неприятностей может готовить ему будущее, а вот Чарли на самом деле думал, что сумеет остаться в живых и даже обвести господина Штыря вокруг пальца. Он пытался хитрить! Сидел в нескольких футах от господина Тюльпана – человека, нюхавшего толченое средство от моли, – и пытался их обдурить. Это почти что вызывало уважение.

– Мне до пятницы надо вернуться, – сказал Чарли. – Мы ведь до пятницы справимся, да?

Сарай, который снимали гномы, в течение своей шаткой, скрипучей жизни побывал и кузней, и прачечной, и еще десятком предприятий; в последний раз в нем устроил фабрику лошадок-качалок какой-то тип, который думал, что эти игрушки ждет Большое Будущее, хотя на самом деле им суждено было остаться в Бесславном Прошлом. Одна стена здесь до сих пор была по самую жестяную крышу заставлена штабелями недоделанных лошадок, которые господин Сыр так и не смог продать, чтобы покрыть задолженность по арендной плате. Целую полку занимали ржавеющие жестянки с краской. В банках окаменели кисти.

Печатный станок стоял посередине сарая, и над ним трудились несколько гномов. Уильям и раньше видел станки. Ими пользовались граверы. Но этот был подобен организму. На его доработку гномы тратили столько же времени, сколько и на использование. Появлялись дополнительные валики, натягивались бесконечные ремни. Станок разрастался с каждым часом.

Доброгор что-то делал рядом с большими скошенными ящиками, разделенными на десятки ячеек.

Уильям смотрел, как руки гнома порхают над маленькими отделениями со свинцовыми литерами.

– А почему для буквы «Е» отделение больше?

– Потому что она нам требуется чаще всего.

– И поэтому же она в середине ящика?

– Точно. «Е», потом «Т», потом «А»…

– А люди, наверное, ожидали бы увидеть в середине как раз «А».

– А мы туда положили «Е».

– Но у вас «Н» больше, чем «У». А ведь «У» – гласная.

– «Н» нужна чаще, чем ты думаешь.

В другом конце комнаты танцевали над такими же отделениями пальцы Кезлонга.

– Кажется, будто можно прочитать, что он набирает… – начал Уильям.

Доброгор поднял взгляд. На секунду прищурился.

– Зарабатывай… ищо… больше… денег… в… свабодное… время… – прочел он. – Похоже, нас опять навестил господин Достабль.

Уильям снова посмотрел на кассу с литерами. Да, в перьевой ручке потенциально заключалось все, что ты ею писал. Это он понимал. Но оно там заключалось чисто теоретически, а значит – безопасно. А эти куски тускло-серого металла выглядели угрожающе. Уильям понимал, почему они вызывали у других тревогу. Сложи нас как надо, словно говорили они, и мы станем тем, чего ты хочешь. Или даже тем, чего ты не хочешь. Из нас может получиться что угодно. А проблемы – особенно легко.

Запрет на наборный шрифт не был по-настоящему узаконен. Но Уильям знал, что граверам этот шрифт не нравится, потому что мир устраивает их и таким, какой он есть сейчас, спасибо огромное. А лорду Витинари, по слухам, он не нравился потому, что, когда слов слишком много, они смущают людей. А волшебникам и священникам он не нравился потому, что слова имеют большое значение.

Гравюра есть гравюра, она завершена и неповторима. Но если разобрать свинцовые буквы, из которых прежде было сложено имя бога, а потом с их помощью напечатать кулинарную книгу, как это скажется на божественной мудрости? А на пирогах? А уж если напечатать руководство по навигации тем же шрифтом, что и книгу заклинаний, – о, в какие края тебя заведет путешествие.

Как по заказу – потому что истории любят, когда все складывается изящно, – он услышал на улице шум подъезжающей кареты. Через несколько секунд в сарай вошел лорд Витинари, остановился, опираясь на трость, и с умеренным интересом обозрел помещение.

– Ах… лорд де Словв, – сказал он удивленно. – Я и понятия не имел, что вы участвуете в этом предприятии…

Покрасневший Уильям торопливо приблизился к правителю города.

– Господин де Словв, милорд.

– Ах да. Конечно же. Разумеется. – Взгляд лорда Витинари пробежался по чернильному мраку комнаты, на мгновение задержался на куче безумно лыбящихся лошадок, а потом устремился на трудящихся гномов. – Да. Разумеется. И вы здесь главный?

– Здесь никто не главный, милорд, – ответил Уильям. – Но обычно разговорами занимается господин Доброгор.

– И как же вы тогда здесь оказались?

– Э… – Уильям осекся, что, как он знал, в разговоре с патрицием никому очков не прибавляло. – Честно говоря, сэр, здесь тепло, у меня на работе холодно, и… все это очень интересно. Да, я знаю, что это не приветствуется…

Лорд Витинари кивнул и остановил его движением руки.

– Будьте так добры, попросите господина Доброгора подойти ко мне.

Поспешно сопровождая Гуниллу к высокой фигуре патриция, Уильям попытался нашептать ему на ухо несколько советов.

– А, замечательно, – сказал патриций. – Могу ли я задать вам пару вопросов?

Доброгор кивнул.

– Во-первых, не является ли одним из руководителей данного предприятия господин Себя-Режу-Без-Ножа Достабль?

– Что? – удивился Уильям. Этого он не ожидал.

– Подозрительного вида тип, торгует сосисками…

– А, этот. Нет. Только гномы.

– Ясно. А этот сарай, случайно, не построен над пространственно-временной трещиной?

– Что? – удивился Гунилла.

Патриций вздохнул.

– Когда человек правит этим городом так же долго, как я, – сказал он, – он на собственном печальном опыте убеждается, что стоит какой-нибудь добронамеренной душе затеять новое предприятие, она всегда, словно ею руководит какое-то мистическое предвидение, выбирает для него место, где это предприятие нанесет максимальный вред ткани пространства-времени. Помните то фиаско с движущимися картинками в Голывуде несколько лет назад? А вскоре после этого случилась еще и история с Музыкой, в Которой Звучит Глас Рока, – мы в ней так до конца и не разобрались. А уж волшебники вламываются в Подземельные Измерения так часто, что хоть крутящуюся дверь устанавливай. И, полагаю, мне не нужно напоминать вам, что случилось, когда покойный господин Хонг решил открыть свой бар «Три-Веселых-Сколько-Съешь-Рыбы» на Дагонской улице во время лунного затмения. Ведь не нужно? Видите ли, господа, было бы приятно думать, что хоть где-то в этом городе хоть кто-то занят простым делом, которое не закончится тем, что жуткие привидения и чудовища с щупальцами опять начнут пожирать людей на улицах. Итак?..

– Что? – спросил Доброгор.

– Никаких трещин мы не заметили, – ответил за него Уильям.

– А может быть, на этом самом месте какой-нибудь странный культ некогда проводил невыразимо ужасные церемонии, сама суть которых пропитала собой весь район и теперь только и ждет удобного момента, чтобы бесцеремонно, ха-ха, восстать и начать пожирать людей на улицах?

– Что? – спросил Гунилла. Он беспомощно посмотрел на Уильяма, который только и смог, что добавить:

– Здесь делали игрушечных лошадок.

– Правда? Мне всегда казалось, что в игрушечных лошадках есть что-то немного зловещее, – сказал Витинари с несколько разочарованным видом. И сразу же просветлел. Он указал на большой камень, на котором собирали шрифт.

– Ага, – сказал он. – Неосторожно извлеченный из заросших руин древнего круга мегалитов, этот камень пропитан кровью тысяч жертв, которые, я уверен, обязательно явятся сюда в поисках отмщения – уж на это можно положиться.

– Его для меня вытесал мой брат, – объяснил Гунилла. – И я не собираюсь терпеть такие разговоры, господин. Кто ты такой, что вламываешься сюда и несешь всякую дурь?

Уильям выступил вперед со скоростью, изрядно приближенной к скорости ужаса.

– Простите, могу ли я отвести господина Доброгора в сторонку и кое-что ему объяснить? – торопливо спросил он.

Приветливая и пытливая улыбка патриция даже не дрогнула.

– Какая хорошая идея, – сказал он, когда Уильям потащил гнома в уголок. – Он обязательно вас за нее поблагодарит.

Лорд Витинари оперся на трость и с благожелательным интересом стал разглядывать станок, а за спиной у него Уильям де Словв занялся разъяснением политических реалий Анк-Морпорка, особенно тех, которые влекли за собой скоропостижную кончину. Слова свои он иллюстрировал жестами.

Через полминуты Доброгор вернулся и встал перед патрицием, заложив большие пальцы за пояс.

– Я что думаю, то и говорю, – сказал он. – Всегда так делал и буду делать.

– Кстати, а что вы называете мотыгой? – спросил лорд Витинари.

– Что? У нас нет мотыг, – возмутился гном. – Мотыги – для крестьян. А кирку я называю киркой, потому что привык называть вещи своими именами.

– Да, я так и подумал.

– Молодой Уильям говорит, вы, мол, безжалостный деспот, который не любит печатные станки. А по-моему, вы справедливый человек, который не встанет на пути у честного гнома, который хочет заработать себе на жизнь, – я ведь прав?

И вновь улыбка лорда Витинари осталась такой же, какой была.

– Господин де Словв, можно вас на секунду?..

Патриций дружески приобнял Уильяма за плечи и мягко отвел в сторону от наблюдавших за ними гномов.

– Я только сказал, что некоторые зовут вас… – начал Уильям.

– Итак, сэр, – заговорил патриций, отмахнувшись, – я думаю, меня можно убедить, вопреки моему богатому опыту, что это маленькое начинание не закончится тем, что мои улицы заполонит обременительный оккультный сброд. В Анк-Морпорке такое представить сложно, но я почти готов принять эту вероятность. А еще, так уж получилось, я полагаю, что вопрос об открытии словопечатен может быть – с большой осторожностью – рассмотрен заново.

– Правда?

– Да. Поэтому я склонен позволить вашим друзьям и дальше следовать своей причуде.

– Только они не совсем мои… – начал Уильям.

– Разумеется, я должен добавить, что в случае возникновения любых проблем щупальцевидной природы ответственность понесете лично вы.

– Я? Но ведь я…

– А. Вы считаете, что я несправедлив? Безжалостно деспотичен, быть может?

– Ну, я, э…

– Помимо прочего, гномы – весьма трудолюбивая и ценная для нашего города этническая группа, – сказал патриций. – В целом я сейчас настроен избегать низкоуровневых проблем, учитывая неспокойную ситуацию в Убервальде и сложности с За-Лунем.

– А За-Лунь – это где? – спросил Уильям.

– Вот и я о том же. Кстати говоря, как дела у лорда де Словва? Знаете, вам стоило бы чаще ему писать.

Уильям промолчал.

– Я всегда считал, что размолвки в семьях – это очень грустно, – продолжил лорд Витинари. – В мире слишком много упрямого несогласия. – Он приятельски похлопал Уильяма по плечу. – Уверен, вы постараетесь, чтобы печатное дело оставалось в рамках благочестивого, благоразумного и познаваемого. Вы меня понимаете?

– Но у меня нет никакого контроля над…

– Хммм?

– Да, лорд Витинари, – сказал Уильям.

– Прекрасно. Прекрасно!

Патриций выпрямился, развернулся и широко улыбнулся гномам.

– Замечательно, – сказал он. – Подумать только. Множество крошечных буковок, сложенных воедино. Возможно, время этой идеи настало. Может быть, даже у меня порой будет находиться для вас работа.

Уильям отчаянно замахал Гунилле из-за спины патриция.

– На правительственные заказы у нас особый тариф, – пробубнил гном.

– О, мне бы и в голову не пришло платить меньше, чем другие клиенты, – заявил патриций.

– Я и не собирался брать с вас меньше, чем…

– Что ж, уверен, что все мы были очень рады вас повидать, ваше сиятельство, – жизнерадостно заявил Уильям, разворачивая патриция по направлению к выходу. – Для нас будет удовольствием выполнять ваши заказы.

– А вы точно уверены, что господин Достабль никак не вовлечен в это предприятие?

– Кажется, для него здесь что-то печатают, но на этом все, – заверил его Уильям.

– Поразительно. Поразительно, – проговорил лорд Витинари, садясь в карету. – Надеюсь, он здоров.

С крыши на другой стороне улицы за его отъездом наблюдали двое.

Один из них очень, очень тихо сказал:

– Ять!

Другой спросил:

– У тебя есть какое-то мнение, господин Тюльпан?

– И этот мужик правит городом?

– Да.

– Ну и где его ятские телохранители?

– А если бы мы захотели кончить его здесь и сейчас, какой был бы толк от, скажем, четырех телохранителей?

– Как от шоколадного, ять, чайника, господин Штырь.

– Вот поэтому их и нет.

– Так ведь я бы мог вырубить его отсюда ятским кирпичом!

– Полагаю, есть множество организаций, у которых есть на это свои Взгляды, господин Тюльпан. Мне рассказывали, что эта помойка процветает. А когда все хорошо, у того, кто правит, заводится много друзей. На всех них тебе кирпичей не хватило бы.

Господин Тюльпан посмотрел на удаляющуюся карету.

– Так ведь я слышал, что он, ять, ничего почти и не делает, – пожаловался он.

– Разумеется, – без запинки ответил господин Штырь. – В политике это одна из самых сложных вещей.

Господин Тюльпан и господин Штырь привносили в свое партнерство разные элементы, и прямо сейчас господин Штырь привносил в него политическую искушенность. Господин Тюльпан ее уважал, хоть и не понимал. Он удовольствовался тем, что проворчал:

– Проще, ять, было бы его убить.

– Ох, ять, если бы мы только жили в простом мире, – вздохнул господин Штырь. – Слушай, завязывал бы ты со «шмыгом», а? Эта штука – для троллей. Хуже «грязи». Его толченым стеклом бодяжат.

– Это химия, – угрюмо возразил господин Тюльпан.

Господин Штырь вздохнул.

– Попробуем еще раз? – спросил он. – Слушай внимательно. Наркотики – это химия, но – и, пожалуйста, блин, прислушайся к этой части – химия – это не только наркотики. Помнишь про карбонат кальция? За который ты пять долларов отдал?

– Я с него заторчал, – пробубнил господин Тюльпан.

– С карбоната кальция? – изумился господин Штырь. – Даже для тебя это, ну… Послушай, ты что, правда пропустил через свой нос столько мела, что если тебе кто-то голову отрежет, то шеей можно будет на школьной доске писать?

Вот в чем беда с господином Тюльпаном, подумал он, когда они начали спускаться с крыши. Она была не в том, что у него серьезная проблема с наркотиками. Он хотел заиметь проблему с наркотиками. А была у него проблема с тупостью, которая пробуждалась, стоило ему только увидеть что-то, продающееся в маленьких пакетиках, поэтому в результате господин Тюльпан искал райского удовольствия в муке, соли, разрыхлителе теста и бутербродах с маринованной говядиной. На улице, полной людей, незаметно толкавших «бряк», «хлюп», «треск», «носорог», «скунс», «триприход», «поплавок», «шмыг», «двойной шмыг», «отвал» и «шлак», господин Тюльпан безошибочно находил того, кто продавал порошок для карри по цене шестьсот долларов за фунт. Какая, ять, стыдоба.

А сейчас он экспериментировал с целым рядом рекреационных химикатов, доступных анк-морпоркским троллям, потому что в случае с троллями господин Тюльпан имел хоть какие-то шансы оказаться умнее. В теории «шлак» и «шмыг» не могли никак повлиять на человеческий мозг – разве что, быть может, растворить его. Но господин Тюльпан не сдавался. Когда-то он попробовал быть нормальным, и ему это не понравилось.

Господин Штырь снова вздохнул.

– Пойдем, – сказал он. – Покормим лопуха.

В Анк-Морпорке очень трудно следить за кем-то так, чтобы другие не следили за тобой, и даже за этими двумя осторожными наблюдателями внимательно смотрела пара глаз.

Глаза эти принадлежали маленькому песику пестрого окраса с преобладанием ржаво-серого. Время от времени он почесывался с таким звуком, будто кто-то пытался побрить металлическую щетку.

Шею его охватывала веревка. Она была привязана к другой веревке, точнее, к нескольким кускам веревки, неумело связанным между собой.

Веревку сжимал в кулаке мужчина. По крайней мере, такой вывод можно было сделать по тому, что она скрывалась в том же кармане грязного пальто, что и один из его рукавов, предположительно таивший в себе руку, теоретически заканчивавшуюся кулаком.

Пальто было необычным. Оно поднималось от мостовой почти до полей нависавшей над ним шляпы, по форме напоминавшей сахарную голову. Там, где они смыкались, проглядывал намек на седые волосы. Одна рука погрузилась в подозрительные глубины кармана и извлекла оттуда холодную сосиску.

– Эти двое следят за патрицием, – сказал песик. – Интересные дела.

– Разрази их гром, – отозвался мужчина и разломил сосиску на две демократичные половинки.

Уильям написал небольшой абзац о том, как Патриций Посетил «Ведро», и перелистал свой блокнот.

Просто потрясающе. Он всего за день нашел не меньше дюжины тем для своих новостных писем. Поразительно, что могут рассказать люди, если только у них спросить.

Кто-то украл золотой клык со статуи Бога-крокодила Оффлера; за рассказ об этом Уильям пообещал купить сержанту Колону выпивку, но уже частично отплатил ему тем, что закончил абзац об этом случае фразой «Стража Неустанно Разыскивает Злоумышленника и Уверена в его Скорой Поимке».

Он не был до конца в этом убежден, но сержант Колон, произнося эти слова, выглядел очень искренне.

Природа правды беспокоила Уильяма всю жизнь. Его учили всегда говорить только ее, или, точнее, всегда и во всем признаваться, а некоторые привычки трудно переломить, если в тебя их усердно вколачивали. А лорд де Словв придерживался старой поговорки, гласившей: «Как саженец нагнешь, так дерево и вырастет». Уильям оказался не слишком гибким саженцем. А лорд де Словв сам по себе не был жестоким человеком. Зато он таких людей нанимал. Насколько Уильям помнил, лорд де Словв вообще был не большой охотник до всего, для чего нужно прикасаться к людям.

Так или иначе, Уильям всю жизнь уверял себя в том, что выдумывать он не умеет; все, что не было правдой, всегда разваливалось у него в руках. Даже ложь во спасение – например, «Под конец недели деньги у меня обязательно будут», – кончалась для него бедой. Это называлось «сочинять» и в глазах де Словвов было грехом хуже самой лжи: это была попытка сделать ложь интересной.

Поэтому Уильям де Словв всегда говорил правду – в качестве самообороны от космоса. Даже горькая правда для него была не горше сладкой лжи.

В «Залатанном барабане» случилась славная драка. Уильям был очень доволен тем, что у него вышло: «После чего Брезок-варвар поднял стол и обрушил его на Мольтина-карманника, который, в свою очередь, ухватился за Канделябр, каковым и нанес удар, сопроводив его возгласом: «Получи, У*лю*ок несчастный!!!», за чем воспоследовала общая потасовка, пострадали в которой то ли пятеро, то ли шестеро».

Все свои записи он отнес в «Ведро».

Гунилла прочитал их с интересом; у гномов ушло совсем немного времени, чтобы все это набрать.

И вот что странно…

…в набранном виде, когда все буквы были такими ровными и аккуратными…

…слова казались более настоящими.

Боддони, который, похоже, был вторым по старшинству в печатне, прищурился на столбцы текста из-за плеча Доброгора.

– Хмм, – протянул он.

– Что скажете? – спросил Уильям.

– Выглядит… серовато, – ответил гном. – Все буквы в кучу. Похоже на книжку.

– Ну так это хорошо, разве нет? – удивился Уильям. С его точки зрения, то, что напоминало книгу, плохим быть не могло.

– Может, их как-то разделить? – спросил Гунилла.

Уильям уставился на отпечатанную страницу. К нему в голову закралась идея. Она словно поднялась с самого листа.

– А что, если, – сказал он, – нам поставить над каждой новостью небольшой заголовок?

Он схватил обрывок бумаги и вывел на нем:«5–6 Человек Ранено во время Драки в Таверне».

Боддони прочитал это с серьезным видом.

– Да, – сказал он наконец. – Выглядит… подходяще.

Он пустил бумажку вокруг стола.

– Как ты зовешь этот новостной листок? – спросил он.

– Никак, – ответил Уильям.

– Но как-то его назвать надо, – сказал Боддони. – Что ты обычно пишешь сверху?

– Обычно что-то вроде «Уважаемому лорду такому-то…»

Боддони покачал головой.

– Не пойдет, – сказал он. – Нужно что-то более общее. Более броское.

– Может, «Анк-Морпоркская Справка»? – предложил Уильям. – Простите, я по названиям не мастер.

Гунилла достал из фартука свою маленькую коробочку и набрал буквы из лотка на верстаке. Он составил из них слова, смазал чернилами и прижал сверху лист бумаги.

На листе Уильям прочитал: «Анк-Морпоркская Справда».

– Ошибся чуток. Это все невнимательность, – пробормотал Гунилла, потянувшись за другими буквами. Уильям остановил его.

– Не знаю, – сказал он. – Гм. Оставьте как есть… только «с» уберите, а «п» сделайте заглавной.

– Вот и хорошо, – сказал Гунилла. – Все готово. Ну что, парень? Сколько тебе надо копий?

– Э… двадцать? Тридцать?

– А как насчет пары сотен? – Гунилла кивнул в сторону гномов, принявшихся за работу. – Зачем станок зря по мелочи гонять?

– Да вы что! В городе не наберется столько жителей, готовых заплатить пять долларов!

– Ну так и проси с них по полдоллара. Сам заработаешь пятьдесят и столько же отдашь нам.

– Боги! Правда? – Уильям уставился на сияющего гнома. – Но мне же придется их еще и продавать, – сказал он. – Это же не горячие пирожки. Их не станут…

Он шмыгнул носом. Глаза у него заслезились.

– Ой-ой, – сказал он. – К нам идет очередной гость. Мне знаком этот запах.

– Какой запах? – удивился гном.

Дверь со скрипом отворилась.

Вот что нужно знать о Запахе Старикашки Рона – вони столь мощной, что она обрела собственный характер и полностью оправдывала заглавную букву: после первого потрясения органы обоняния сразу сдавались и отключались, словно так же неспособны были познать это явление, как устрица не способна познать океан. В его присутствии уже через несколько минут у людей из ушей начинала вытекать сера, а волосы выцветали.

Запах развился до такой степени, что вел теперь почти независимую жизнь и частенько сам по себе ходил в театр или читал небольшие поэтические томики. Он был выше классом, чем его хозяин.

Руки Старикашка Рон убрал в карманы, однако из одного выползала веревка, точнее, несколько веревок, связанных в одну. Она охватывала шею маленького сероватого песика. Возможно, это был терьер. Он прихрамывал и в целом передвигался как-то скрытно, как будто пытался незаметно просочиться сквозь окружающий мир. Это была походка пса, который давно уяснил, что в этой жизни в твою сторону скорее полетит ботинок, чем вкусная косточка. Это была походка пса, в любой момент готового броситься наутек.

Песик устремил на Уильяма окаймленные коркой глаза и сказал:

– Гав.

Уильям почувствовал, что должен выступить в защиту человечества.

– Прошу прощения за запах, – сказал он. Потом посмотрел на песика.

– Да о каком запахе ты говоришь? – спросил Гунилла. Заклепки на его шлеме начинали окисляться.

– Он, э, принадлежит господину… э… Рону, – сказал Уильям, все еще подозрительно глядя на пса. – Говорят, это железы виноваты.

Он был уверен, что уже видел этого пса. Всегда почему-то краем глаза – хромающим по улице или просто сидящим на углу, глядя, как мир проходит мимо.

– И что ему нужно? – спросил Гунилла. – Может, он хочет, чтобы мы что-нибудь напечатали?

– Сомневаюсь, – ответил Уильям. – Он что-то вроде попрошайки. Только из Гильдии Попрошаек его выгнали.

– Он ничего не говорит.

– Ну, обычно он просто стоит на месте и ждет, пока ему что-нибудь дадут, чтобы он ушел. Э… вы слышали о таких приветственных визитах, когда всякие соседи и торговцы навещают тех, кто только что переехал?

– Да.

– Так вот, это их темный вариант.

Старикашка Рон кивнул и протянул руку.

– Так-то, господин Угорь. Ты мне тут не ля-ля, остолопыш, говорил я им, я при лордах молчок, разрази их гром. Десница тысячелетия и моллюск. Чтоб его.

– Гав.

Уильям снова уставился на пса.

– Тяв, – добавил тот.

Гунилла почесал что-то в глубине своей бороды.

– Насколько я успел заметить, – сказал он, – в этом городе люди готовы купить на улице что угодно.

Он взял пачку новостных листков, все еще влажных после станка.

– Ты меня понимаешь, господин? – спросил он.

– Разрази меня гром.

Гунилла пихнул Уильяма локтем под ребро.

– Как думаешь, это значит «да» или «нет»?

– Наверное, «да».

– Отлично. Значит, слушай, что я скажу: если будешь продавать вот эти штуки по, скажем, двадцать пенсов – сможешь оставить себе…

– Эй, нельзя же продавать их настолько дешево, – сказал Уильям.

– Почему это?

– Почему? Потому что… потому что… потому что тогда кто угодно сможет их прочитать, вот почему?

– Ну и хорошо – это значит, что кто угодно сможет заплатить за них двадцать пенсов, – спокойно ответил Гунилла. – Бедняков больше, чем богачей, а деньги они отдают охотнее.

Он скорчил гримасу, разглядывая Старикашку Рона.

– Может, это и странный вопрос, – начал он, – но у тебя друзей, случайно, нет?

– Говорил я им! Говорил! Разрази их гром!

– Кажется, есть, – сообщил Уильям. – Он часто ходит с компанией… э… бедолаг, которые живут под мостом. Ну, не совсем ходит. Скорее ковыляет.

– Так вот, – продолжил Гунилла, размахивая перед Роном экземпляром «Правды», – можешь передать им, что, если они будут продавать эти листки по двадцать пенсов за штуку, я разрешу вам оставить себе с каждого листка по блестящему звонкому пенни.

– Да ладно? А ты можешь засунуть свой блестящий звонкий пенни туда, где солнце не светит, – сказал Рон.

– Ах вот как, значит… – начал Гунилла.

Уильям положил ладонь ему на плечо.

– Подожди-ка минутку… Что ты сказал, Рон? – спросил он.

– Разрази меня гром, – ответил Старикашка Рон.

Фраза была сказана голосом, похожим на голос Рона, и, казалось, произошла примерно из того места, где находилось его лицо, вот только подобной связности от него обычно было не добиться.

– Ты хочешь больше, чем пенни? – осторожно спросил Уильям.

– Не меньше пяти пенсов за штуку, – ответил Рон. Вроде как.

Что-то привлекло внимание Уильяма к серой дворняге. Та дружелюбно посмотрела на него и сказала:

– Гав?

Уильям снова поднял глаза.

– Ты в порядке, Старикашка Рон? – спросил он.

– Гутылка фива, гутылка фива, – загадочно произнес Рон.

– Ладно… два пенса, – уступил Гунилла.

– Четыре, – словно бы ответил Рон. – Но давай-ка не будем зацикливаться на мелочах. По доллару за тридцать штук?

– Заметано, – сказал Доброгор, плюнул на ладонь и протянул бы ее, чтобы закрепить договор, если бы Уильям не успел в нее вцепиться.

– Не надо.

– Почему это?

Уильям вздохнул.

– Вы какими-нибудь жуткими обезображивающими болезнями страдаете?

– Нет!

– А хотите парочку?

– О.

Гунилла опустил руку.

– Передай своим приятелям, чтобы скорее шли сюда, ладно? – сказал он. Потом повернулся к Уильяму: – Им ведь можно доверять?

– Ну… по большей части, – сказал Уильям. – Но растворители для краски без присмотра лучше не оставляйте.

Старикашка Рон и его пес брели по улице. И, как ни странно, беседовали, хотя формально разумен из них был только один.

– Видишь? А я тебе говорил. Оставь разговоры мне, хорошо?

– Разрази меня гром.

– Вот именно. Держись меня, и все будет как надо.

– Разрази меня гром.

– Правда? Ну, это лучше, чем ничего. Гав, гав.

Под мостом Призрения жили двенадцать человек, и жили роскошно, чего нетрудно достичь, когда «роскошью» ты считаешь возможность раз в сутки что-нибудь пожевать, а особенно когда определение понятия «что-нибудь пожевать» у тебя очень широкое. Формально они были попрошайками, но попрошайничать им приходилось редко. Наверное, их можно было назвать ворами, хотя без спроса они брали только то, что уже было выброшено – обычно людьми, спешившими оказаться подальше от их компании.

Сторонние наблюдатели считали, что вожаком у них был Генри-Гроб, который мог бы стать чемпионом города по харканию, если бы еще хоть кто-то жаждал завоевать этот титул. Однако среди нищих царила истинная демократия людей, лишенных права голоса. Был в компании еще и Арнольд Косой, чья нехватка ног только давала ему преимущество в любой барной драке, потому что человек с крепкими зубами на уровне чужой промежности диктует всем остальным свои условия. А Человек-Утка, если бы у него на голове не жила утка, чье присутствие он упорно отрицал, казался бы столь же культурным, образованным и здравомыслящим, как и все окружающие. К сожалению, в число окружающих входил Старикашка Рон.

А другие восемь нищих звались Ватагой Эндрюсом.

Ватага Эндрюс был одним человеком, у которого был далеко не один разум. В состоянии покоя, когда перед ним не стояло никаких трудностей, это почти никак не проявлялось, только лицо его чуть подергивалось, поочередно оказываясь под контролем Джосси, Госпожи Гермионы, Малыша Сидни, Господина Виддла, Кудряша, Судьи и Медника; был еще и восьмой, Душитель, но, разок пообщавшись с ним, второй встречи нищие не желали, и поэтому остальные семь личностей держали его под спудом. Ни один из обитателей тела не отзывался на имя Эндрюс. По мнению Человека-Утки, который из всей шайки единственный умел мыслить более-менее прямо, Эндрюс, скорее всего, был невинным и гостеприимным человеком с зачатками способностей медиума, которого просто задавили числом души-колонизаторы.

Только среди незлобивых нищих, обитавших под мостом, такой человек-консенсус, как Эндрюс, мог встретить радушный прием. Бродяги приняли его в братство, собравшееся вокруг чадящего костра. Даже тот, кто не умел оставаться одним и тем же человеком дольше пяти минут, мог вписаться в их компанию.

Нищих объединяла и еще одна вещь – хотя Ватагу Эндрюса, наверное, не могло объединить ничто – готовность поверить в то, что собака может говорить. Собравшиеся вокруг дымного костра были убеждены, что разговаривать умеет много кто – стены, например. Если сравнивать со стенами, для собаки это было вообще плевым делом. К тому же нищие уважали Гаспода за то, что он был умнее их всех и никогда не пил того, что разъедало банку.

– Давайте повторим сначала, хорошо? – спросил он. – Если продадите тридцать этих штук, получите доллар. Целый доллар. Уяснили?

– Разрази меня гром.

– Кря.

– Кхарррргххх… тьфу!

– А в старых башмаках это сколько будет?

Гаспод вздохнул.

– Нет, Арнольд. На эти деньги ты можешь купить столько старых…

Ватага Эндрюс зарокотал, и остальные нищие притихли. Когда Эндрюс надолго замолкал, невозможно было понять, кто он сейчас.

Всегда оставалась вероятность, что это Душитель.

– Могу я задать вопрос? – спросил Ватага Эндрюс довольно хриплым сопрано.

Все расслабились. Похоже, это была Госпожа Гермиона. Она проблем не создавала.

– Да… ваша светлость? – сказал Гаспод.

– Это же не будет считаться… работой, правда?

Одно это слово опрокинуло всех остальных в пучину тревоги и ошеломленной паники.

– Хааааарк… тьфу!

– Разрази меня гром!

– Кряк!

– Нет-нет-нет, – поспешно заверил Гаспод. – Какая же это работа? Раздавать листки и собирать деньги? По-моему, на работу совсем не похоже.

– Я работать не стану! – выкрикнул Генри-Гроб. – Я социально неприспособлен к какому угодно труду!

– Мы не работаем, – заявил Косой Арнольд. – Мы – господа пы-разд-ные.

– Кхм, – напомнила о себе Госпожа Гермиона.

– Мы – господа и дамы пы-разд-ные, – галантно поправился Арнольд.

– Зима выдалась суровая. Лишние деньги нам не помешают, – заметил Человек-Утка.

– Да зачем они нам? – удивился Арнольд.

– На доллар в день мы сможем жить как короли, Арнольд.

– Это в смысле нам всем головы поотрубают?

– Нет, я…

– Или кто-нибудь залезет в нужник с раскаленной кочергой и…

– Нет, я имею в…

– Или нас утопят в бочке с вином?

– Нет, Арнольд, я сказал «жить как короли», а не «умереть».

– Не думаю, что найдется такая большая бочка с вином, чтобы вы не смогли пропить себе из нее путь на волю, – пробормотал Гаспод. – Ну так что, хозяева? О, и хозяйка, конечно. Мне… точнее, Рону передать тому парню, что мы согласны?

– Разумеется.

– Ладно.

– Гхаррррк… тьфу!

– Разрази нас гром!

Все посмотрели на Ватагу Эндрюса. Его губы дрожали, на лице сменялись выражения. Наконец он поднял пять демократических пальцев.

– Принято решением большинства, – объявил Гаспод.

Господин Штырь зажег сигару. Курение было единственным его пороком. По крайней мере, господин Штырь считал его единственным своим пороком. Все остальное было частью профессии.

Господин Тюльпан обладал столь же безграничным количеством пороков, но сам признавал таковым лишь дешевый лосьон после бритья – должен же, в конце концов, человек пить хоть что-то. Наркотики были не в счет, потому что настоящие ему достались только однажды, когда они с господином Штырем ограбили коновала и господин Тюльпан проглотил пару больших пилюль, от которых все вены на его теле раздулись и стали похожи на фиолетовые шланги.

Эти двое не были бандитами. По крайней мере, не воспринимали себя таковыми. И ворами они тоже не были. По крайней мере, никогда себя ими не считали. Как и наемными убийцами. Наемные убийцы были снобами и подчинялись правилам. Штыря и Тюльпана – Новую Контору, как любил их именовать господин Штырь, – никакие правила не сковывали.

Они думали о себе как о посредниках. Они были теми, кто добивался результата, теми, кто многого достигал.

Стоит добавить, что там, где говорится «они думали», следует читать «господин Штырь думал». Господин Тюльпан частенько пускал в дело свою голову – обычно с расстояния примерно восемь дюймов, – но, как правило (если дело не касалось пары неожиданных областей), не склонен был работать мозгом. Обычно он уступал право заниматься многосложными раздумьями господину Штырю.

Господин Штырь, в свою очередь, был не слишком хорош в продолжительном бездумном насилии и уважал господина Тюльпана за то, что тот обладал поистине бездонным его запасом. Когда они познакомились и разглядели друг в друге те качества, которые впоследствии сделали их партнерство чем-то большим, чем сумма его составляющих, господин Штырь понял, что господин Тюльпан не был, как это казалось всем остальным, всего лишь очередным психом. Порой негативные черты характера, развиваясь, достигают идеала, который меняет саму их природу, и господин Тюльпан превратил злость в искусство.

Это была не злость на что-то конкретное. Это была чистейшая, платоническая ярость, рождавшаяся где-то в рептильных безднах души, источник бесконечной раскаленной ненависти; господин Тюльпан всю свою жизнь проводил на тонкой грани, которую большинство людей пересекают незадолго до того, как сорваться и забить кого-нибудь до смерти гаечным ключом. Злость была для него естественным состоянием. Штырь порой гадал, что случилось с тем человеком, который так его обозлил, однако для Тюльпана прошлое было чужой страной с очень, очень хорошо обороняемыми границами. Порой господин Штырь слышал, как он кричит во сне.

Нанять господ Тюльпана и Штыря было непросто. Требовалось знать правильных людей. Точнее, требовалось знать неправильных людей, а узнавать их следовало, околачиваясь в определенного рода барах так, чтобы остаться в живых, – это было своего рода первое испытание. Неправильные люди, разумеется, не знали господ Тюльпана и Штыря. Но они знали еще кое-кого. А этот кое-кто мог в самых общих выражениях осторожно намекнуть, что он, вероятно, некогда знал, как связаться с людьми штыреподобного и тюльпановидного рода. Но на данный момент ничего больше не припоминает ввиду амнезии, вызванной недостатком денежных средств. А исцелившись, он столь же общими словами направлял вас в другое место, где, в темном уголке, вас встречал человек, который уверенно заявлял, что никакого Тюльпана, а тем более Штыря он не знает. После чего спрашивал, где вы будете, скажем, сегодня в девять вечера.

И лишь потом вы встречались c господином Тюльпаном и господином Штырем. И они понимали, что у вас есть деньги, понимали, что вы что-то замыслили, а если вы оказывались особенно глупы, они узнавали еще и ваш адрес.

Поэтому для Новой Конторы стало сюрпризом, что очередной клиент пришел напрямую к ним. Это было тревожным симптомом. Еще более тревожным симптомом оказалось то, что клиент был мертв. Обычно Новая Контора против трупов не возражала, но ей не нравилось, когда они разговаривали.

Господин Кривс закашлялся. Господин Тюльпан заметил, что при этом у него изо рта вылетело облачко пыли. Как-никак господин Кривс был зомби.

– Вынужден повторить, – сказал господин Кривс, – что я в этом деле всего лишь посредник…

– Ну точно как мы, – вклинился господин Тюльпан.

По глазам господина Кривса читалось, что он никогда, ни за что не станет точно таким же, как господин Тюльпан, однако сказал он совсем иное:

– Вот именно. Мои клиенты пожелали, чтобы я нашел для них… специалистов. Я нашел вас. Я передал вам конверт с инструкциями. Мы заключили контракт. И, как я понимаю, в рамках этого контракта вы совершили некоторые… приготовления. Я не знаю, что это за приготовления. И я продолжу не знать, что это за приготовления. Мы с вами, как говорится, держимся на расстоянии вытянутой руки. Вы меня понимаете?

– Какой еще, ять, руки? – спросил господин Тюльпан. В присутствии мертвого адвоката он начинал нервничать.

– Мы видимся, лишь когда это необходимо, и не говорим лишнего.

– Ненавижу ятских зомби, – сообщил господин Тюльпан. Тем утром он опробовал на себе что-то, найденное в коробке под умывальником. Если этим чистят трубы, заключил он, значит, это химия. И теперь его толстый кишечник посылал ему странные сигналы.

– Не сомневаюсь, что эти чувства взаимны, – ответил господин Кривс.

– Я понимаю, что вы имеете в виду, – сказал господин Штырь. – Вы имеете в виду, что если что-то пойдет не так, то вы нас ни разу в жизни не видели.

– Кхм, – откашлялся господин Кривс.

– И после смерти тоже, – поправился господин Штырь. – Хорошо. А как насчет денег?

– Как вы и просили, тридцать тысяч долларов на особые расходы будут добавлены к уже оговоренной сумме.

– Драгоценностями. Не наличкой.

– Разумеется. И уж тем более мои клиенты не станут выписывать вам чеков. Все будет доставлено сегодня вечером. И, полагаю, мне стоит упомянуть еще кое о чем. – Сухие пальцы господина Кривса пошелестели сухой бумагой в сухом портфеле, и он вручил господину Штырю папку.

Господин Штырь прочитал, что на ней написано. И быстро перелистнул несколько страниц.

– Можете показать это своей обезьянке, – сказал господин Кривс.

Господин Штырь едва успел перехватить руку господина Тюльпана, прежде чем тот дотянулся до головы зомби. Господин Кривс даже не дрогнул.

– Он о нас все знает, господин Тюльпан!

– И? Я все равно могу оторвать его ятскую пришитую голову!

– Нет, не можете, – сообщил господин Кривс. – Ваш коллега объяснит вам почему.

– Потому что наш друг-законник сделал кучу копий, не так ли, господин Кривс? И, наверное, спрятал их в самых неожиданных местах на случай, если ум… на случай…

– Форс-мажорных обстоятельств, – спокойно закончил господин Кривс. – Все верно. У вас пока что была крайне интересная карьера, господа. Вы еще молоды. Благодаря вашим талантам вы одолели долгий путь за короткое время и заработали изрядную репутацию как мастера своего дела. И хотя, разумеется, я не имею представления о том, какое вам поручено задание, – повторюсь, ни малейшего представления, – я не сомневаюсь, что вы нас всех порадуете.

– Он что, и про работенку в Щеботане знает? – спросил господин Тюльпан.

– Знает, – подтвердил господин Штырь.

– А про того ятского банкира, проволочную сетку и крабов?

– Знает.

– А про щенков и того мальчишку?

– Теперь знает, – сказал господин Штырь. – Он знает почти все. Очень умно. Думаете, что знаете, где собака зарыта, господин Кривс?

– Я с ней даже пообщался, – заверил его господин Кривс. – Однако, судя по всему, вы ни разу не совершали преступлений в Анк-Морпорке, иначе, само собой, я не стал бы с вами разговаривать.

– Это кто, ять, тебе сказал, что мы ни разу не совершали преступлений в Анк-Морпорке? – оскорбленно вопросил господин Тюльпан.

– Как я понимаю, в этом городе вы раньше не бывали.

– И что? Да у нас, ять, целый день был!

– Вас за этим застали? – спросил господин Кривс.

– Нет!

– Значит, преступления вы не совершили. Могу я выразить надежду, что ваши дела в Анк-Морпорке не имеют никакого отношения к преступной деятельности?

– Не извольте беспокоиться, – заверил его господин Штырь.

– Местная городская Стража в некоторых случаях бывает весьма упряма. А различные Гильдии ревностно охраняют свои профессиональные территории.

– Мы с большим уважением относимся к Страже, – сказал господин Штырь. – И к той замечательной работе, которую они делают.

– Да мы, ять, обожаем стражников, – подтвердил господин Тюльпан.

– Если бы их вывешивали на доску почета, мы обязательно остановились бы посмотреть, – продолжил господин Штырь.

– Особенно если бы их вывешивали за шею или за ноги, – заключил господин Тюльпан. – Потому что мы большие ценители прекрасного.

– Я просто хотел убедиться, что мы друг друга понимаем, – сказал господин Кривс, защелкивая портфель. Он поднялся, кивнул им и чопорно покинул комнату.

– Ну и… – начал господин Тюльпан, но господин Штырь приложил к губам палец. Он тихо подошел к двери и открыл ее. Адвоката не было.

– Он же, ять, знает, зачем мы здесь, – горячо прошептал господин Тюльпан. – И зачем он, ять, комедию ломает?

– Затем, что он адвокат, – ответил господин Штырь. – Хорошее местечко, – добавил он чересчур громким голосом.

Господин Тюльпан огляделся.

– Не, – бросил он презрительно. – Я сначала тоже так подумкал, но это же просто копия ятского барочного стиля, поздний восемнадцатый век. Все пропорции переврали. А колонны на входе видал? Видал? Колонны, ять, под Эфеб шестого века, а капитель у них – под Вторую, ять, Империю Джелибейби! Не знаю, как я не заржал.

– Да, – сказал господин Штырь. – Как мне уже случалось замечать, ты, господин Тюльпан, полон сюрпризов.

Господин Тюльпан подошел к занавешенной картине и сдвинул ткань.

– Ох, ять, да это ж Леонард, ять, Щеботанский! – воскликнул он. – Я копию видел. «Дама с хорьком». Он ее написал, когда переехал из Орлеи, под влиянием ятского Каравати. Ты посмотри, ять, какие мазки, а? Видишь, как линия руки притягивает, ять, взор к портрету? А посмотри, какая светопись на пейзаже за ятским окном. Видишь, как нос хорька следует за тобой по комнате? Вот, ять, что значит настоящий гений! Сказать честно, я бы, ять, разревелся, будь я здесь один.

– Очень миленько.

– Миленько? – переспросил господин Тюльпан в отчаянии от безвкусия коллеги. Он подошел к стоявшей у входа скульптуре и воззрился на нее, а потом нежно провел пальцами по мрамору.

– Так я и думкал! Скольпини, ять! На что угодно спорю. Но я такую в каталогах не видал. И они ее бросили в пустом доме, куда любой может просто войти, ять, и вынести ее!

– Этот дом – под могущественной защитой. Ты же видел печати на двери.

– Гильдии? Кучка ятских дилетантов. Да мы с тобой прошли бы через этот дом, как раскаленный нож, ять, через тонкий лед, сам же понимаешь. Одни сплошные дилетанты, каменюки, украшения для лужаек и ходячие трупы… Да мы весь ятский город за глотку взять можем.

Господин Штырь ничего не ответил. Он тоже размышлял на эту тему, однако у него, в отличие от коллеги, действия не всегда автоматически следовали за тем, что сходило за мысли.

Контора и правда раньше не работала в Анк-Морпорке. Господин Штырь избегал его, потому… ну, потому что других городов было завались, а инстинкт выживания подсказывал ему, что Большому Койхрену[2] стоит подождать. С тех пор как он повстречал господина Тюльпана и понял, что его собственная изобретательность в сочетании с безграничной злостью напарника обещают им успешную карьеру, у него зародился План. Господин Штырь развивал их общий бизнес в Орлее, Псевдополисе, Щеботане – в этих городах было проще лавировать, потому что они были меньше Анк-Морпорка, хотя в последнее время все сильнее его напоминали.

У них так хорошо все получалось, осознал господин Штырь, потому что рано или поздно народ размякает. Вот, например, троллья Брекчия. Как только маршруты поставки «шмыга» и «грязи» пролегли до самого Убервальда, а все кланы-конкуренты были истреблены, тролли размякли. Их тонны стали вести себя как светские лорды. И так было везде – большие старые банды и семьи достигали какого-никакого равновесия с обществом и становились особого рода бизнесменами. Они разгоняли приспешников и нанимали дворецких. А потом, когда возникали трудности, им требовались мышцы с мозгами… а Новая Контора готова была предоставить и то и другое.

Она этого ждала.

Однажды, думал господин Штырь, придет время нового поколения. Поколения с новым подходом, поколения, не скованного традициями. Поколения людей, заставляющих события свершаться. Господин Тюльпан, например, свершался на регулярной основе.

– Эй, ять, посмотри-ка на это, – сказал свершающийся Тюльпан, обнаружив еще одну картину. – Подпись Гогли стоит, а на самом деле ятская подделка. Видишь, как вот здесь свет падает? А листья на этом дереве? Если это писал ятский Гогли, то, наверное, ятской ногой. А скорее какой-нибудь ятский подмастерье…

Пока они убивали время в городе, господину Штырю пришлось пройтись вместе с господином Тюльпаном, оставлявшим за собой след из чистящего порошка и глистогонных таблеток для собак, по целому ряду городских художественных галерей. Господин Тюльпан на этом настаивал. Это был познавательный опыт – в первую очередь для кураторов.

У господина Тюльпана было инстинктивное понимание искусства, чего ему так не хватало в случае с химией. Его, чихающего сахарной пудрой и плюющегося порошком от потливости ног, проводили в частные галереи, где он скользил налитым кровью взглядом по нервно протянутым подносам с миниатюрами из слоновой кости.

Господин Штырь в немом уважении наблюдал, как его коллега произносит цветистые и пространные речи о разнице между старыми подделками – из кости – и изготовленными этим ятским новым методом, который выдумали ятские гномы, – из рафинированного масла, мела и ятского Духа Натрийхлора.

Он, шатаясь, подходил к гобеленам, долго рассуждал о высокой и низкой плотности, обливался слезами при виде буколической сцены, а потом доказывал, что гордости галереи – столатской шпалере тринадцатого века – никак не может быть больше сотни лет, потому что – видите вот это ятское сиреневое пятнышко? Не было, ять, тогда таких красителей. «Так… а это еще что? Агатский горшок для бальзамирования времен династии П’Ги Сю? Да вас, господин хороший, облапошили. Это не лак, а фигня какая-то».

Зрелище было поразительным и настолько зачаровало господина Штыря, что тот даже позабыл упрятать в карман пару дорогих безделушек. Хотя и знал про отношение Тюльпана к искусству. Когда им приходилось сжигать чей-то дом, господин Тюльпан для начала всегда выносил оттуда все по-настоящему уникальные произведения, пусть даже для этого приходилось потратить лишнее время на то, чтобы привязать хозяев дома к кроватям. Где-то под этими самонанесенными шрамами, в сердце этой клокочущей ярости, крылась душа истинного ценителя искусства, умевшего безошибочно видеть красоту. Так странно было найти эту душу в теле человека, вдыхавшего дорожки из соли для ванн.

Большие двери в другом конце комнаты распахнулись, открывая проход в темное помещение.

– Господин Тюльпан? – позвал господин Штырь.

Тюльпан прервал тщательное изучение столика – предположительно работы Топаси – с великолепной инкрустацией из десятков, ять, редчайших древесных пород.

– Чего?

– Настало время снова встретиться с заказчиками, – сказал господин Штырь.

Уильям уже готов был навсегда покинуть свой рабочий кабинет, когда кто-то постучался.

Он начал осторожно открывать дверь, но кто-то распахнул ее настежь.

– Вы абсолютно, абсолютно… неблагодарный человек!

Неприятно слышать такое в свой адрес, особенно из уст юной девушки. Простое слово «неблагодарный» она произнесла таким тоном, каким господин Тюльпан говорил что-нибудь вроде «ятский».

Уильям уже встречал Сахариссу Резник, обычно когда она помогала своему дедушке в его крошечной мастерской. Он почти никогда не обращал на нее внимания. Она не была особенно привлекательной, но и особенно страшненькой тоже не была. А была она просто девушкой в фартуке, которая все время изящно двигалась на заднем плане, занимаясь то уборкой, то составлением букетов. До сих пор Уильям успел понять о ней только одно: она страдала от излишней учтивости и ошибочно считала, что этикет и воспитанность – это одно и то же. Она путала манерность и манеры.

Теперь Уильям видел ее гораздо четче – в основном потому, что Сахарисса приближалась к нему, – и с легким головокружением, обычным для людей, убежденных, что они сейчас умрут, осознал, что она довольно красива с точки зрения нескольких столетий. Идеалы красоты с годами меняются, и двести лет назад при виде Сахариссы великий художник Каравати перекусил бы свою кисть пополам; триста лет назад скульптор Мове, бросив один лишь взгляд на ее подбородок, уронил бы себе на ногу резец; тысячу лет назад эфебские поэты согласились бы, что один ее нос способен отправить в путь не меньше сорока кораблей. И еще у нее были замечательные средневековые уши.

А вот рука у нее была вполне современной и влепила Уильяму болезненную пощечину.

– Эти двадцать долларов в месяц – почти все, что у нас было!

– Прости? Что?

– Ну да, он работает не слишком быстро, но в свое время он был одним из лучших граверов города!

– О… да. Э-э-э… – Неожиданно Уильяма захлестнула волна вины перед господином Резником.

– И вы их у нас отобрали не задумываясь!

– Я не хотел! Гномы просто… все просто случилось само собой!

– Вы на них работаете?

– Вроде как… С ними… – промямлил Уильям.

– А нам, видимо, остается умирать от голода?

Сахарисса стояла перед ним, задыхаясь. На ее теле были и другие прекрасно вылепленные детали, которые никогда не выходили из моды и чувствовали себя как дома в любом столетии. Она явно считала, что строгие старомодные платья сглаживают производимый ими эффект. Она ошибалась.

– Послушай, мне от них не отвернуться, – сказал Уильям, пытаясь не пялиться. – В смысле, от гномов, и не отвертеться. Лорд Витинари очень… четко выразился по этому поводу. И все вдруг так перепуталось…

– Вы понимаете, что Гильдия Граверов будет вне себя от ярости? – спросила Сахарисса.

– Ну… да. – Неожиданная идея встряхнула Уильяма сильнее, чем пощечина Сахариссы. – Это довод. А ты не хочешь, э, официально выразить эту точку зрения? Ну, знаешь: «“Мы вне себя от ярости”, – говорит представитель… то есть представительница Гильдии Граверов».

– Зачем? – подозрительно спросила Сахарисса.

– Мне очень нужно что-нибудь написать в следующий выпуск, – в отчаянии объяснил Уильям. – Послушай, ты не можешь мне помочь? Я могу платить тебе… двадцать пенсов за новость, а мне их нужно не меньше пяти в день.

Сахарисса открыла рот для гневного ответа, но тут в дело вмешалась математика.

– Доллар в день? – спросила она.

– Больше, если заметки будут длинными и хорошими, – выпалил Уильям.

– Для этих ваших писем?

– Да.

– За доллар?

– Да.

Она смерила его недоверчивым взглядом.

– Но вы же не можете себе этого позволить? Я думала, вы сами получаете всего тридцать долларов. Вы дедушке рассказывали.

– Все слегка поменялось. Я, честно говоря, сам еще до конца не осознал.

Сахарисса все еще глядела на него с сомнением, но присущий всем жителям Анк-Морпорка интерес к маячащему в далеком будущем доллару постепенно брал над ней верх.

– До меня, бывает, доходят слухи, – начала она. – И… что ж, запись новостей? Полагаю, это приличная работа для дамы, так ведь? Практически культурная.

– Э… да, что-то вроде.

– Я не хотела бы заниматься чем-то… неподобающим.

– О, я уверен, что это подобающее занятие.

– А Гильдия ведь не станет против этого протестовать, так? Вы, в конце концов, занимаетесь этим уже несколько лет…

– Послушай, я – это просто я, – сказал Уильям. – Если Гильдия будет выражать протест, ей придется разбираться с патрицием.

– Ну… хорошо… если вы уверены, что это приемлемая работа для молодой дамы…

– Тогда приходи завтра в печатню, – сказал Уильям. – Думаю, мы сможем составить еще один новостной листок за несколько дней.

Бальный зал все еще сохранял былую ало-золотую роскошь, но погрузился в затхлую полутьму, в которой укрытые тканью канделябры походили на призраков. Огонь стоявших в центре свечей неярко отражался в зеркалах на стенах; когда-то эти зеркала, должно быть, добавляли залу блеска, но со временем покрылись какими-то странными пятнами, и теперь отражения свечей были словно тусклое подводное сияние, проглядывающее сквозь лес из водорослей.

Господин Штырь прошел уже половину зала, когда понял, что слышит только свои шаги. Господин Тюльпан свернул куда-то во мрак и теперь стягивал покрывало с чего-то стоявшего у стены.

– Да чтоб меня… – сказал он. – Это же, ять, настоящее сокровище! Я так и подумкал! Подлинный, ять, Инталио Эрнесто. Видишь, какое перламутровое покрытие?

– Господин Тюльпан, сейчас не время…

– Он всего шесть таких изготовил. О нет, они его, ять, даже не настраивали!

– Проклятье, мы же вроде как профессионалы…

– Возможно, ваш… коллега захочет получить его в подарок? – осведомился голос из центра зала.

Кольцо свечей окружала полудюжина кресел. Они были старомодными, и спинки у них выгибались назад и вверх, образуя крутые кожаные арки, которые, предположительно, должны были защищать от сквозняков, но теперь еще и укрывали тех, кто в этих креслах сидел, глубокой тенью.

Господин Штырь здесь уже бывал. И еще в прошлый раз проникся уважением к тому, как тут все устроили. Те, кто находился в круге свечей, не могли разглядеть тех, кто сидел в креслах, и в то же самое время находились на виду.

Теперь же ему пришло в голову, что такая расстановка кресел означает еще и то, что сидящие в них не видят друг друга.

Господин Штырь был крысой. Его вполне устраивала такая характеристика. У крыс множество достоинств. И эта расстановка была придумана кем-то, мыслившим в точности как он.

Одно из кресел сказало:

– Возможно, ваш друг Нарцисс…

– Тюльпан, – поправил господин Штырь.

– Возможно, ваш друг, господин Тюльпан, захочет получить клавесин в качестве части вознаграждения? – спросило кресло.

– Это, ять, не клавесин, это, ять, вирджинал, – прорычал господин Тюльпан. – Одна, ять, струна на ноту, а не две! А называют его так, потому что это ятский инструмент для барышень!

– Надо же, а я думал, это просто старое пианино, – удивилось одно из кресел. – Простите, а как он может быть инструментом для барышень, если он…

– Это просто инструмент для барышень, – мягко объяснил господин Штырь. – А господин Тюльпан – не коллекционер произведений искусства, он просто… ценитель. Оплату мы возьмем камнями, как и договорились.

– Как пожелаете. Пожалуйста, пройдите в круг…

– Клавесин, ять, – пробормотал господин Тюльпан.

Новая Контора вошла в круг свечей и предстала перед незримыми взглядами кресел.

И вот что увидели кресла.

Господин Штырь был низеньким и худым, а голова у него, как у настоящего штыря, была немножко великоватой. Его можно было назвать не только крысой, но и хлыщом; он редко выпивал, следил за питанием и считал свое тело храмом, пусть и слегка непропорциональным. Еще он выливал слишком много масла на волосы и расчесывал их на пробор, вышедший из моды лет двадцать назад; черный костюм его был засален, а маленькие глазки постоянно двигались, ничего не упуская из виду.

Глаза господина Тюльпана разглядеть было сложно из-за некоторой опухлости, вызванной, скорее всего, неумеренным энтузиазмом по отношению к веществам в пакетиках[3]. Те же самые пакетики, видимо, были повинны в том, что тело его покрылось пятнами, а на лбу вздулись вены; впрочем, господин Тюльпан в любом случае был из тех плотных мужчин, на которых вечно грозит лопнуть одежда, и, вопреки своей любви к искусству, производил впечатление борца, завалившего тест на умственную одаренность. Если его тело и было храмом, то одним из тех жутких храмов, где в подвалах люди вытворяют странные вещи с животными; если он и следил за своим питанием, то только чтобы увидеть, как оно корчится.

Некоторые из кресел засомневались – не в том, правильно ли задуманное ими, это было неоспоримо, а в том, правильных ли людей они наняли. Господин Тюльпан, в конце концов, был не из тех, кого хочется увидеть рядом с открытым огнем.

– Когда все будет готово? – спросило одно из кресел. – И как сегодня дела у вашего… протеже?

– Нам кажется, что утро вторника – самое то, – сказал господин Штырь. – К этому времени он будет уже готов – готовее некуда.

– И никаких смертей, – добавило другое кресло. – Это важно.

– Господин Тюльпан будет смирным как агнец, – пообещал господин Штырь.

Невидимые глаза избегали смотреть на господина Тюльпана, который избрал как раз этот момент, чтобы всосать ноздрями огромную дозу «грязи».

– Гм, да, – сказало еще одно кресло. – Его светлости не следует причинять вреда свыше необходимого. Мертвый Витинари будет гораздо опаснее Витинари живого.

– И ни в коем случае не должно возникнуть никаких проблем со Стражей.

– Да, мы знаем про Стражу, – сказал господин Штырь. – Господин Кривс нас просветил.

– Под управлением командующего Ваймса Стража сделалась… весьма эффективной.

– Это не проблема, – заверил господин Штырь.

– И в ней служит вервольф.

В воздух вырвался фонтан белого порошка. Господину Штырю пришлось похлопать коллегу по спине.

– Вервольф, ять? Да вы свихнулись, ять?

– А… почему ваш партнер постоянно говорит «ять», господин Штырь? – спросило одно из кресел.

– Да вы все, ять, из ума выжили! – прорычал Тюльпан.

– Дефект речи, – объяснил Штырь. – Вервольф? Спасибо, что предупредили. Спасибо огромное. Они хуже вампиров, когда берут след. Вы ведь в курсе, да?

– Вас порекомендовали нам как людей находчивых.

– Дорогих и находчивых, – уточнил господин Штырь.

Кресло вздохнуло.

– А другие встречаются редко. Хорошо, хорошо. Господин Кривс обсудит с вами этот вопрос.

– Ага, только у них такая чуйка, что вы не поверите, – продолжал бушевать господин Тюльпан. – А мертвецам, ять, деньги ни к чему.

– Другие сюрпризы будут? – осведомился господин Штырь. – У вас здесь умные стражники и один из них – вервольф. А еще? Может, у них и тролли есть?

– О да. Несколько. И гномы. И зомби.

– В Страже? Да что вы такое у себя в городе устроили?

– Мы в нем ничего не устраивали, – сказало кресло.

– Но нас тревожит направление его развития, – добавило другое.

– Ах да, – сказал господин Штырь. – Точно. Вспомнил. Вы же обеспокоенные граждане.

Он все знал про «обеспокоенных граждан». Где бы ты с ними ни встретился, все они говорят на одном и том же языке, в котором «традиционные ценности» означают «надо кого-то повесить». В целом господина Штыря это не заботило, но всегда полезно понимать, на кого ты работаешь.

– Вы могли нанять кого-то другого, – сказал он. – У вас тут Гильдия Убийц есть.

Одно из кресел причмокнуло.

– Проблема города в его нынешнем состоянии, – сказало оно, – в том, что большое количество в остальном разумных людей находят сложившееся положение… удобным, даже несмотря на то, что оно очевидно ведет к гибели города.

– А, – кивнул господин Штырь. – Это необеспокоенные граждане.

– Вот именно, господа.

– И много их?

Кресло проигнорировало вопрос.

– Мы с нетерпением будем ждать новой встречи, господа. Завтра вечером. Когда, я уверен, вы объявите, что готовы. Доброй ночи.

После того как Новая Контора ушла, в кольце кресел какое-то время царила тишина. Потом сквозь большие двери проскользнула облаченная в черное фигура, приблизилась к свету, кивнула и поспешно скрылась.

– Они покинули здание, – сказало одно из кресел.

– Какие кошмарные типы!

– И правда надо было обратиться в Гильдию Убийц.

– Ха! Они при Витинари процветают! И в любом случае нам не нужна его смерть. Однако у меня есть подозрение, что позже нам все-таки могут понадобиться услуги Гильдии.

– Действительно. Когда наши друзья целыми и невредимыми покинут город… дороги в это время года бывают такими опасными.

– Нет, господа. Будем следовать нашему плану. Господина по имени Чарли нужно держать под рукой, пока все окончательно не успокоится, на случай, если он нам еще пригодится, а потом наши общие знакомые увезут его далеко-далеко отсюда, чтобы, ха, вручить ему заслуженную награду. А потом, возможно, мы и обратимся в Гильдию Убийц, на случай, если у господина Штыря возникнут какие-нибудь хитрые планы.

– Верное замечание. Хотя это кажется такой зряшной тратой… Имея при себе Чарли, можно сделать такое…

– Говорю вам, это не сработает. Этот человек – идиот.

– Наверное, вы правы. Тогда стоит ограничиться однократной акцией.

– Уверен, что мы поняли друг друга. А теперь… очередное заседание Комитета по Разызбранию Патриция объявляю закрытым. И никогда не проводившимся.

Лорд Витинари привык подниматься так рано, что сон для него был лишь поводом переодеться.

Ему нравилось время перед восходом зимнего солнца. Оно обычно выдавалось туманным, из-за чего город было сложно разглядеть, и на протяжении нескольких часов царила полная тишина, лишь изредка прерываемая кратким воплем.

Но в это утро покой патриция был нарушен криком, донесшимся от дворцовых ворот.

– Расхлобдыщ!

Он подошел к окну.

– Шагом кальмарш!

Патриций вернулся к столу и колокольчиком вызвал своего секретаря Стукпостука, который был немедленно отправлен к воротам выяснять, что там такое творится.

– Это попрошайка, известный как Старикашка Рон, сэр, – доложил Стукпостук через пять минут. – Продает вот такие… листки с разными новостями.

Листок он держал двумя пальцами, словно ожидал, что тот взорвется.

Лорд Витинари взял его и прочитал целиком. Потом прочитал еще раз.

– Надо же, – сказал он. – «Анк-Морпоркская Правда». И что, кто-то еще это покупал?

– Во множестве, милорд. Люди, которые возвращались с ночной смены, торговцы и так далее.

– Однако никаких упоминаний о Расхлобдыще и Шагом Кальмарше здесь нет.

– Никаких, милорд.

– Очень необычно. – Лорд Витинари погрузился в чтение, а потом сказал: – Хм-хм. Будьте так добры, отмените мои встречи на сегодняшнее утро. Представителей Гильдии Глашатаев я приму в девять ровно, а Гильдии Граверов – в девять десять.

– Я и не знал, что они с вами встречаются, милорд.

– Они тоже, – сказал лорд Витинари. – Но когда они это увидят, то захотят встретиться. Так-так… Оказывается, во время драки в таверне были ранены пятьдесят шесть человек.

– Какое-то уж очень большое количество, милорд.

– Но это должна быть правда, Стукпостук, – ответил Витинари. – Если уж об этом напечатали. О, и свяжитесь с милейшим господином де Словвом. С ним я встречусь в девять тридцать.

Он снова пробежался взглядом по серому шрифту.

– И, пожалуйста, сделайте так, чтобы все знали: я не хочу, чтобы с господином де Словвом случилась какая-нибудь неприятность.

Стукпостук, обычно с лету понимавший, чего от него ждет хозяин, помедлил.

– Милорд, вы имеете в виду, что вы не хотите, чтобы с господином де Словвом случилась какая-нибудь неприятность, или что вы не хотите, чтобы с господином де Словвом случилась какая-нибудь неприятность?

– Стукпостук, вы что, мне подмигнули?

– Нет, сэр!

– Стукпостук, я убежден, что каждый гражданин Анк-Морпорка имеет право ходить по улицам так, чтобы с ним ничего не случалось.

– О боги, сэр! Неужели?

– Это так.

– Но я думал, что вы убежденный противник наборного шрифта, сэр. Вы говорили, что из-за него печать станет слишком дешевой и люди будут…

– Овцеплюй! – прокричал у ворот продавец новостных листков.

– Готовы ли вы к захватывающему новому тысячелетию, ожидающему нас, Стукпостук? Готовы ли вы ухватить будущее недрогнувшей рукой?

– Не знаю, милорд. А для этого защитная одежда нужна?

Когда Уильям второпях спустился по лестнице, остальные жильцы уже сидели за столом. Уильям торопился потому, что у госпожи Арканум было Мнение относительно людей, которые опаздывают на завтрак.

Госпожа Арканум, хозяйка «Меблированных Комнат Госпожи Евкразии Арканум для Респектабельных Работящих Мужчин», была той женщиной, которой подсознательно готовилась стать Сахарисса. Она была не просто респектабельной, а Респектабельной; это были слившиеся воедино жизненный уклад, религия и хобби. Ей нравились респектабельные Чистые и Приличные люди; эту фразу она произносила так, словно одно без другого не существует. Она предоставляла респектабельные постели и готовила дешевые, но респектабельные блюда для своих респектабельных жильцов, которые – за исключением Уильяма – были в основном средних лет, неженатыми и убежденными трезвенниками. По большей части здесь селились мелкие ремесленники, почти все до единого крепко сбитые и тщательно выбритые; они носили рабочие башмаки, а за столом были неловко вежливы.

Как ни странно – во всяком случае, это казалось странным Уильяму, иначе представлявшему себе людей вроде госпожи Арканум, – она не возражала против гномов и троллей. По крайней мере, чистых и приличных. Приличия госпожа Арканум ставила превыше расы.

– Пишут, что в драке ранили пятьдесят шесть человек, – сообщил господин Маклдафф, который, будучи самым давним из живых постояльцев госпожи Арканум, исполнял за столом роль председателя. Он прикупил экземпляр «Правды», возвращаясь из пекарни, где работал мастером в ночную смену.

– Поразительно, – сказала госпожа Арканум.

– Кажется, их было пять или шесть, – припомнил Уильям.

– Написано, что пятьдесят шесть, – сурово ответил господин Маклдафф. – Черным по белому.

– Значит, это правда, – сказала госпожа Арканум под стройный хор согласия, – иначе им бы не позволили такое напечатать.

– Интересно, кто этим занимается? – сказал господин Упад, промышлявший оптовой продажей башмаков и туфель.

– О, наверняка специальные люди, – сказал господин Маклдафф.

– Правда? – изумился Уильям.

– О да, – ответил господин Маклдафф, один из тех крупных мужчин, которые немедленно становятся экспертами в любом деле. – Кому попало не дадут писать, что им в голову взбредет. Это же логично.

В сарай за «Ведром» Уильям пришел в задумчивом настроении.

Доброгор поднял взгляд от камня, на котором тщательно набирал текст афиши.

– Твоя доля ждет вон там, – сказал он, кивком указав на верстак.

Доля состояла в основном из медяков. И в ней было почти тридцать долларов.

Уильям уставился на нее.

– Тут какая-то ошибка, – прошептал он.

– Господин Рон с друзьями несколько раз возвращались за новыми партиями, – сообщил Доброгор.

– Но… но там же было написано о самых обычных вещах, – сказал Уильям. – Даже не очень важных. Просто… о том, что случилось.

– Ну так народ любит знать о том, что случилось, – ответил гном. – И думается мне, что завтра мы продадим в три раза больше, если срежем цену вдвое.

– Срежем цену вдвое?

– Народ любит быть в курсе. Вот что я думаю. – Гном снова усмехнулся. – Там в подсобке ждет юная дама.

В те времена, когда в сарае была прачечная, еще в долошадковую эпоху, часть его отгородили дешевыми панелями, чтобы отделить служащих от того человека, чьей обязанностью было объяснять клиентам, куда запропастились их носки. Сахарисса сидела на стуле, выпрямив спину, крепко вцепившись в сумочку и прижав локти к бокам, чтобы как можно меньше соприкасаться с царившей в сарае грязью.

Она кивнула Уильяму.

Так, а почему он попросил ее прийти? Ах да… потому что она была более-менее рассудительной, вела дедушкины книги, и еще, по правде сказать, потому, что Уильям нечасто встречал грамотных людей. Он встречал тех, для кого ручка была невероятно сложным механизмом. И раз уж Сахарисса знала, что такое апостроф, он готов был смириться с тем, что она ведет себя так, будто живет в прошлом веке.

– Значит, вы теперь здесь работаете? – прошептала она.

– Похоже на то.

– Вы не упоминали о гномах!

– А ты возражаешь?

– О нет. По моему опыту, гномы – народ очень законопослушный и респектабельный.

Уильям осознал, что говорит с девушкой, ни разу не бывавшей на определенных улицах в час закрытия баров.

– Я уже добыла для вас две хорошие новости, – продолжила Сахарисса так, словно выдавала государственную тайну.

– Э… да?

– Дедушка говорит, что на его памяти это самая долгая и холодная зима.

– Правда?

– А ему восемьдесят. Это большой срок.

– О.

– И еще вчерашнее Ежегодное Соревнование Клуба Выпечки и Флористики Сестричек Долли пришлось отложить из-за того, что опрокинулся стол с тортами. Я расспросила секретаря и все подробно записала.

– О? Гм. А ты правда думаешь, что это интересно?

Сахарисса вручила ему страничку, вырванную из дешевой тетрадки.

На ней Уильям прочел:

«Ежегодное Соревнование Клуба Выпечки и Флористики Сестричек Долли проводилось в Читальне на Лоббистской улице в Сестричках Долли. Председательницей была госпожа Х. Речка. Она поприветствовала всех участников и отметила Роскошность их Изделий. Призы были вручены следующим…»

Уильям скользнул взглядом по исчерпывающему списку имен и наград.

– «Образец в банке»? – спросил он.

– Это было состязание георгинов, – объяснила Сахарисса.

Уильям аккуратно вписал слово «георгина» после слова «образец» и продолжил чтение.

– «Замечательная выставка Чехлов для Мягкого Стула»?

– Да, а что?

– О… ничего. – Уильям поправил это на «выставку Чехлов для Мягких Стульев», от чего текст особенно не улучшился, и снова погрузился в чтение, ощущая себя покорителем джунглей, на которого из мирных зарослей в любой момент может выскочить какая угодно экзотическая тварь. Новость заканчивалась так:

«Однако всеобщее Настроение Омрачилось, когда голый мужчина, преследуемый по пятам представителями Стражи, вломился в Окно и пробежался по Комнате, создав немалый Беспорядок среди Ягодных Пирогов, прежде чем конец его Бесчинствам положили Кремовые Бисквиты. Встреча завершилась в Девять Вечера. Госпожа Речка поблагодарила всех Членов Клуба».

– Что скажете? – чуть боязливо спросила Сахарисса.

– Ты знаешь, – с этакой отстраненностью в голосе ответил Уильям, – мне кажется, что лучше этой заметке уже просто не стать. Э… как по-твоему, что из случившегося на этой встрече было самым значимым?

Сахарисса в смятении вскинула руку к губам.

– Ох, да! Я забыла об этом написать! Госпожа Подлиза завоевала первое место за свои бисквитные коржи! А ведь она шесть лет была второй.

Уильям уставился в стену.

– Замечательно, – сказал он. – Я бы на твоем месте обязательно это вписал. А еще ты могла бы заглянуть в штаб Стражи в Сестричках Долли и разузнать о голом мужчине…

– Ни за что на свете! Приличные дамы со стражниками не общаются!

– Я имел в виду, разузнать, почему за ним гнались, разумеется.

– Но зачем?

Уильям попытался облечь смутную идею в слова.

– Люди захотят узнать, – сказал он.

– Но разве стражники не будут против моих вопросов?

– Ну, это же наши стражники. Не вижу, с чего им быть против. И, возможно, ты сумеешь отыскать еще несколько глубоких стариков и поговорить с ними о погоде? Кто у нас в городе самый старый житель?

– Не знаю. Полагаю, один из волшебников.

– Можешь сходить в Университет и спросить, бывало ли на его памяти когда-нибудь холоднее, чем сейчас?

– Это тут новости на листках печатают? – раздался в дверях голос.

Он принадлежал невысокому мужчине с сияющим красным лицом, одному из тех, кого природа наградила физиономией, на которой постоянно царило такое выражение, словно ее хозяин только что услышал крайне смачную шутку.

– Я тут морковку вырастил, – продолжил он, – и получилась она ну очень интересной формы. А? Что скажете, а? Смешно ведь, а? Я ее в паб отнес, так все чуть животики не надорвали! Там мне и сказали, что надо про нее написать в вашем листке!

Он продемонстрировал морковку. Та была ну очень интересной формы. А Уильям приобрел ну очень интересный цвет.

– Это очень странная морковка, – сказала Сахарисса, смерив ее критическим взглядом. – Вам так не кажется, господин де Словв?

– Э… Э… так ты все-таки сходишь в Университет? А я пока пообщаюсь с этим… господином, – выдавил Уильям, когда почувствовал, что снова может говорить.

– Моя жена хохотала до упаду!

– Повезло вам с женой, сэр, – скорбно сказал Уильям.

– Жалко, что на ваших листках картинки нельзя печатать, да?

– Жалко, но у меня и так уже достаточно проблем, – сказал Уильям, открывая блокнот.

Разобравшись с мужчиной и его уморительным овощем, он вышел в печатню. Гномы переговаривались, сгрудившись вокруг люка в полу.

– Насос опять замерз, – объяснил Доброгор. – Не можем разводить краску. Старый Сыр говорит, тут где-то раньше был колодец…

Снизу послышался крик. Пара гномов спустилась по лестнице.

– Господин Доброгор, вы можете придумать хоть одну причину, по которой мне стоит напечатать вот это в листке? – сказал Уильям и передал ему отчет Сахариссы о встрече Клуба Выпечки и Флористики. – Оно какое-то… скучноватое.

Гном прочитал отчет.

– Я вижу семьдесят три причины, – сказал он. – Потому что здесь семьдесят три имени. Думаю, людям понравится видеть свои имена в листке.

– А что насчет голого мужчины?

– Ага… жалко, что она его имени не узнала.

Внизу снова закричали.

– Может, посмотрим, что там? – предложил Доброгор.

Уильяма совершенно не удивило, что подвальчик под сараем был построен лучше, чем сам сарай. Почти в любом доме Анк-Морпорка был подвал, в прошлом служивший первым, а то и вторым или третьим этажом древнего здания, построенного в эпоху одной из городских империй, когда люди думали, что будущее продлится вечно. А потом река выходила из берегов и приносила с собой ил, и стены росли еще выше, так что к нынешним временам Анк-Морпорк уже стоял в основном на Анк-Морпорке. Поговаривали, что человек с киркой и хорошим чувством направления может под землей пройти город из конца в конец, всего лишь пробивая дыры в стенах.

У одной стены были свалены ржавые жестянки и доски, до того гнилые, что рвались как бумага. А в середине этой стены была замурованная дверь, и не такие уж старые кирпичи, которыми ее заложили, уже выглядели ветхими и раскрошившимися в сравнении с окружавшим их древним камнем.

– Что за этой дверью? – спросил Боддони.

– Наверное, старая улица, – предположил Уильям.

– У улицы есть подвал? И что она там хранит?

– О, когда городские районы сильно затапливает при наводнении, народ просто надстраивает дома, – объяснил Уильям. – Когда-то эта комната была на первом этаже, понимаете? В ней просто замуровали двери и окна и построили сверху новый этаж. Говорят, что в городе есть места, где под землей шесть или семь этажей. В основном забитых грязью. И это я еще выражения тщательно подбираю…

– Мне сказали найти такого господина Уильяма де Словва, – пророкотал кто-то над их головами.

Огромный тролль навис над люком, заслоняя свет.

– Это я, – отозвался Уильям.

– Патриций готов тебя принять.

– Но у меня не назначена встреча с лордом Витинари!

– Ты прям удивишься, – сказал тролль, – когда узнаешь, как много народу не в курсах, что у них встреча с патрицием. Так что давай пошевеливайся. Я б на твоем месте пошевеливался.

В кабинете не было никаких звуков, кроме тиканья часов. Уильям опасливо наблюдал за тем, как забывший, похоже, о его присутствии лорд Витинари перечитывает «Анк-Морпоркскую Правду».

– Крайне… любопытный документ, – неожиданно сказал патриций, отложив ее в сторону. – Но я вынужден спросить… Зачем?

– Это просто мое новостное письмо, – сказал Уильям, – только побольше. Э… народу нравится знать, что происходит.

– Какому народу?

– Да… любому, в общем-то.

– Правда? И эти народы вам сами в этом признались?

Уильям сглотнул.

– Э-э… нет. Но вы же знаете, что я уже давно рассылаю такие письма…

– Различным иностранным дворянам и тому подобным людям, – кивнул Витинари. – Людям, которым нужно знать, что происходит. Потому что это знание – часть их профессии. Но вы же продаете эти листки прохожим на улице, верно?

– Ну, да, сэр.

– Интересно. Скажите, можете ли вы представить себе государство в виде, скажем, старой гребной галеры? Из тех, у которых в трюме были ряды гребцов, а кормчий и все прочие находились на палубе? Безусловно, все эти люди заинтересованы в том, чтобы судно не перевернулось, но подумайте вот о чем: возможно, гребцам не обязательно знать о каждой отмели, которую они обогнули, о каждом столкновении, которого они избежали. Это их только растревожит и собьет с ритма. Гребцам нужно знать только одно – как грести, хмм?

– И еще – что у них хороший кормчий, – добавил Уильям. Он не смог удержать эту фразу. Она сказала себя сама. И, очутившись на воле, повисла в воздухе.

Лорд Витинари устремил на него пристальный взгляд, продержавшийся на несколько секунд дольше необходимого. А потом на его лице мгновенно расцвела широкая улыбка.

– Безусловно. Это они знать должны, должны обязательно. Сейчас, в конце концов, эпоха слов. Значит, в таверне ранили пятьдесят шесть человек, да? Поразительно. Какими еще новостями вы нас удивите, сэр?

– Н-ну, э… сейчас очень холодно…

– Правда? Неужели? Кто бы мог подумать!

Крошечный айсберг врезался в стенку чернильницы, стоявшей на столе лорда Витинари.

– Да, и еще вчера вечером на встрече какого-то кулинарного клуба произошла… стычка…

– Стычка, да?

– Хотя, наверное, скорее потасовка[4]. И еще один человек вырастил забавную морковку.

– Превосходно. И какой она формы?

– Весьма… затейливой, сэр.

– Могу ли я дать вам один совет, господин де Словв?

– Разумеется, сэр.

– Будьте осторожны. Народу нравится, когда вы говорите ему то, что он уже знает. Не забывайте об этом. Он нервничает, когда ему рассказываешь о чем-то новом. Новое… ну, новое – это не то, чего он ожидает. Ему нравится знать, что, например, собака укусила человека. Это то, что свойственно собакам. Ему не нравится знать, что человек укусил собаку, потому что мир так работать не должен. Короче говоря, народ думает, что хочет новостей, но на самом деле он жаждет старостей. И я вижу, что вы это уже поняли.

– Да, сэр, – ответил Уильям, который вовсе не был уверен, что понял это до конца, но точно знал: то, что он понял, ему не нравится.

– Как я понимаю, Уильям, Гильдия Граверов хочет что-то обсудить с господином Доброгором, но сам я всегда считал, что мы должны двигаться в будущее.

– Да, сэр. В любом другом направлении двигаться очень трудно.

И вновь чересчур долгий взгляд, а за ним – неожиданное оживление на лице.

– Верно. Доброго вам дня, господин де Словв. О… и будьте осторожны. Вы же не хотите попасть в новости… правда?

Возвращаясь на Блестящую улицу, Уильям размышлял над словами патриция, а чересчур глубоко задумываться, шагая по улицам Анк-Морпорка, – решение не очень мудрое.

Он прошел мимо Себя-Режу-Без-Ножа Достабля, не удостоив его и кивком, – впрочем, господин Достабль был в тот момент занят. У него наклевывалось двое покупателей. Два клиента за раз – за исключением случаев, когда один брал другого на слабо, – были большой редкостью. Но эта парочка его беспокоила. Они внимательно рассматривали товар.

С.Р.Б.Н. Достабль продавал сосиски и пирожки по всему городу, даже перед зданием Гильдии Убийц. Он хорошо разбирался в людях, а особенно хорошо понимал, в какой момент лучше с невинным видом свернуть за угол и дать деру, и только что пришел к заключению, что ему сегодня очень не повезло с выбором места и что менять его уже поздно.

Он нечасто встречал прирожденных убийц. Обычных – случалось, но у них почти всегда был какой-нибудь странный мотив, а убивали они, как правило, друзей и родных. И наемных убийц он встречал очень много, но их отличал особый стиль, и у них даже были правила.

Эти двое были прирожденными убийцами. Здоровяк в усыпанном порошком сюртуке, от которого пахло нафталином, был просто головорезом, ничего особенного, а вот от второго, тщедушного и c прилизанными волосами, воняло жестокой и мелочной смертью. Нечасто доводится взглянуть в глаза человеку, который убьет тебя, потому что это покажется ему неплохой идеей.

Двигаясь как можно осторожнее, Достабль открыл особое отделение своего лотка, высококлассное отделение, в котором лежали сосиски, сделанные из 1) мяса, 2) известного четвероногого животного, 3) скорее всего, обитавшего на суше.

– Могу порекомендовать еще вот эти, господа, – сказал он, а потом, поскольку старые привычки умирают долго, не смог удержаться и добавил: – Отборнейшая свинина.

– Хорошие, да?

– Других вам больше не захочется, сэр.

Второй убийца спросил:

– А другой сорт есть?

– Простите?

– Из копыт, свиных соплей и крыс, упавших в ятскую мясорубку.

– Господин Тюльпан говорит о сосисках более органического рода, – пояснил господин Штырь.

– Ага, – сказал господин Тюльпан. – Я большой, ять, любитель природы.

– Вы уверены? Нет, нет, хорошо! – Достабль поднял руки. Настроение у парочки переменилось. Они явно были уверены всегда и во всем. – Что-ож, вы, значит, хотите плохую… э, менее хорошую сосиску, да?

– Такую, ять, чтобы в ней ногти были, – подтвердил господин Тюльпан.

– Ну, гм… у меня… я мог бы… – Достабль сдался. Он был торговцем. И продавал то, что продавалось. – Давайте-ка я расскажу вам вот об этих сосисках, – начал он, немедленно переключив свой внутренний двигатель на задний ход. – Когда на бойне кто-то отрубил себе палец, мясорубку даже не остановили. Крыс вы там, наверное, не найдете, потому что крысы этим местом брезгуют. Там таких зверей забивают, которые… ну, вы слыхали, что жизнь выползла из какого-то там супа? Вот и эти сосиски тоже. Если хотите плохую сосиску – лучше этих не найдете.

– Ты их придерживаешь для особых покупателей, да? – спросил господин Штырь.

– Для меня, сэр, каждый покупатель – особый.

– А горчица у тебя есть?

– Люди, конечно, называют это горчицей, – Достабль начинал увлекаться, – но я это называю…

– Я люблю ятскую горчицу, – сообщил господин Тюльпан.

– …отличной горчицей, – немедленно выкрутился Достабль.

– Мы возьмем две, – сказал господин Штырь. За кошельком он не потянулся.

– За счет заведения! – воскликнул Достабль. Оглушил две сосиски, положил их в булочки и протянул покупателям. Господин Тюльпан забрал обе и заодно банку с горчицей.

– А знаешь, как в Щеботане называют сосиску в тесте? – спросил господин Штырь, когда они отошли от лотка.

– Нет, – ответил господин Тюльпан.

– Они ее называют «ле сосиска в ле тесте».

– Что, ять, на иностранном языке? Да ты, ять, шутишь!

– Я тебе, ять, не шутник, господин Тюльпан.

– Ну, то есть они же должны ее называть какой-нибудь… какой-нибудь… сосиской dans lar derrière, – продолжал господин Тюльпан. Он вкусил Достаблева деликатеса. – По вкусу и не отличить, – добавил он с набитым ртом.

– В тесте, господин Тюльпан, а не «в одном месте».

– Я знаю, что хотел сказать. Омерзительная, ять, сосиска.

Достабль смотрел им вслед. В Анк-Морпорке подобную манеру речи нечасто можно было услышать. Большинство людей не пересыпало слова буквами, давно исключенными из алфавита, и Достабль никак не мог взять в толк, чем господину Тюльпану приглянулась именно «ять».

У большого дома на Желанно-Мыльной улице собралась толпа, а пробка из повозок доходила уже до самого Бродвея. А когда собирается толпа, подумал Уильям, кто-то должен написать почему.

В этом случае причина была очевидна. На пятом этаже, на плоском карнизе снаружи окна, стоял, прижавшись к стене, человек и с каменным лицом смотрел вниз.

Толпа пыталась ему помочь. Разубеждать человека в такой ситуации было не в практичном характере анк-морпоркцев. В этом городе, в конце концов, каждый был волен делать что хотел. В том числе и давать советы.

– Здание Гильдии Воров-то получше будет! – орал один мужчина. – Шесть этажей, а внизу – хорошие твердые булыжники! Черепушку с первой попытки расколешь!

– А вокруг замка приличная брусчатка, – посоветовал стоявший рядом.

– Оно конечно, – возразил его сосед. – Только ведь патриций его убьет, если он попробует оттуда спрыгнуть, понимаешь?

– Ну и?

– Ну и дело же в стиле, разве нет?

– Башня Искусства хорошо подходит, – уверенно сказала какая-то женщина. – Почти девятьсот футов. И вид будет хороший.

– Верно, верно. Только и времени на раздумья будет навалом. В полете, я имею в виду. Не лучшее время для рефлексии, как по мне.

– Послушайте, у меня тут целая телега креветок, и, если я еще немного задержусь, они домой пешком пойдут, – простонал возница. – Чего он там возится?

– Размышляет. Это ж большой шаг.

Мужчина, стоявший на карнизе, повернул голову, услышав шарканье. Уильям пробирался вдоль стены, стараясь не глядеть вниз.

– Доброе утро. Чего, отговаривать меня пришел?

– Я… Я… – Уильям изо всех сил старался не глядеть вниз. С улицы карниз казался намного шире. Он уже жалел, что забрался сюда. – Мне бы и в голову не пришло…

– Я всегда открыт для попыток меня отговорить.

– Да, да… э… не сообщите ли вы мне свое имя и адрес? – спросил Уильям. Он и не подозревал, что здесь, наверху, вокруг крыш гуляет такой неприятный и коварный ветер. Он перелистывал страницы блокнота Уильяма.

– Зачем?

– Ну… потому что после прыжка с такой высоты на твердую землю подобные вещи бывает уже сложно узнать, – объяснил Уильям, стараясь выдыхать не слишком много воздуха. – А если писать об этом в листок, то будет гораздо лучше, если я расскажу, кем вы были.

– Какой еще листок?

Уильям достал из кармана экземпляр «Правды». И молча передал трепещущий на ветру лист мужчине.

Тот уселся на карниз, свесил ноги в пустоту и, шевеля губами, прочитал новости.

– Так это что, вещи, которые случились взаправду? – спросил он. – Вроде как глашатай, только напечатанный?

– Верно. Итак, как вас звали?

– А чего это сразу «звали»?

– Ну, знаете… очевидно… – выдавил из себя Уильям. Он жестом указал на пустоту и чуть не потерял равновесие. – Если вы…

– Артур Сдвиг.

– А где вы жили, Артур?

– На Лепечущем проезде.

– А кем работали?

– Опять ты с прошедшим временем. А вот стражники мне обычно чашечку чая приносят.

В голове Уильяма ударил тревожный набат.

– Вы… часто прыгаете, да?

– Не, я только самое сложное делаю.

– В смысле?

– В смысле, наверх забираюсь. А прыгать я, конечно, не прыгаю. Для такой работы особого умения не надо. Я больше по крикам о помощи.

Уильям попробовал вцепиться в отвесную стену.

– А помощь эта заключается в…

– Двадцать долларов наскребешь?

– Или вы прыгнете?

– Ну, не совсем прыгну, конечно. Не до конца. Не в полном смысле. Но я продолжу угрожать, что прыгну, если понимаешь, о чем я.

Здание теперь казалось Уильяму куда выше, чем когда он поднимался по ступеням. Люди внизу были гораздо меньше. Он различал поднятые кверху лица. В толпе был Старикашка Рон со своей лишайной псиной, и остальные нищие тоже, потому что какая-то необъяснимая сила всегда притягивала их туда, где разыгрывались импровизированные уличные представления. Уильям даже разглядел табличку «Пугаю за еду», которую держал Генри-Гроб. А еще колонны телег, парализовавшие уже полгорода. Уильям почувствовал, что его колени слабеют…

Артур подхватил его.

– Эй, это мое место, – сказал он. – Найди себе другое.

– Вы говорили, что прыжки – это такая работа, для которой особого умения не надо, – сказал Уильям, пытаясь сосредоточиться на своих заметках, пока мир плавно вращался вокруг него. – А кем вы работали раньше, господин Сдвиг?

– Верхолазом.

– Артур Сдвиг, а ну-ка слезай оттуда немедленно!

Артур посмотрел вниз.

– О боги, они притащили мою женушку, – сказал он.

– Констебль Фиддимент говорит, что ты… – Далекое розовое лицо госпожи Сдвиг умолкло, прислушиваясь к стоявшему рядом стражнику. – …мешаешь ком-мер-чес-кой де-я-тель-нос-ти в городе, дурак ты старый!

– С женой не поспоришь, – робко глянул на Уильяма Артур.

– В следующий раз я портки твои спрячу, старый осел! Ну-ка спускайся, а то я тебе такую трепку задам!

– Три счастливых года в браке, – жизнерадостно проговорил Артур, помахав рукой далекой фигуре. – Да и остальные тридцать два были неплохи. Жалко только, капусту она готовить не умеет.

– Правда? – спросил Уильям и осоловело повалился вперед.

Очнувшись, он обнаружил себя на земле, чего ожидал, и не плоским, чего не ожидал. И понял, что не умер. На это, помимо прочего, намекало маячившее над ним лицо капрала Шноббса из городской Стражи. Уильям был уверен, что ведет относительно безгрешную жизнь и после смерти не может встретить никого с таким лицом, как у капрала Шноббса – худшего, что когда-либо случалось с униформой стражника, если не считать чаек.

– А, ты в порядке, – несколько разочарованно протянул Шноббс.

– Голова… кружится, – пробормотал Уильям.

– Могу сделать искусственное дыхание, – предложил Шноббс.

Мышцы Уильяма без каких-либо указаний с его стороны сократились и привели хозяина в вертикальное положение так быстро, что ноги его на мгновение оторвались от земли.

– Мне уже полегчало! – завопил он.

– А то смотри, нас в штаб-квартире этому учили, только все никак попробовать не удается…

– Я здоров, как лось! – отчаянно крикнул Уильям.

– …А я и на руке практиковался, и все такое…

– Никогда себя лучше не чувствовал!

– Старик Артур Сдвиг постоянно такое отчебучивает, – сообщил стражник. – Он так на табачок зарабатывает. Зато все хлопали, когда он тебя вниз спустил. Как ему только удается до сих пор так по трубам лазать.

– Я что, правда?.. – Уильям чувствовал себя до странного опустошенным.

– Здорово было, когда тебя стошнило. Красиво даже – с пятого-то этажа. Интересно, кто-нибудь иконографию сделал…

– Я опаздываю! – прокричал Уильям.

Наверное, я с ума схожу, думал он, торопясь на Блестящую улицу. Зачем я вообще туда полез? Это же вообще не мое дело.

Только, если подумать, отныне как раз это и было его делом.

Господин Тюльпан рыгнул.

– А теперь мы чего делать будем? – спросил он.

Господин Штырь раздобыл карту города и внимательно ее рассматривал.

– Мы не какие-нибудь старомодные костоломы, господин Тюльпан. Мы люди думающие. Мы учимся. И учимся быстро.

– А теперь мы чего делать будем? – повторил господин Тюльпан. Рано или поздно до него должно было дойти.

– Приобретем себе небольшую страховку, вот чего. Мне не нравится, что какой-то адвокатишка столько всего на нас накопал. Ага… вот мы где. Это задняя стена Университета.

– Волшебством, что ли, закупаться будем?

– Не совсем волшебством.

– Ты ж вроде говорил, ять, что этот город вообще фигня?

– У него есть свои хорошие стороны, господин Тюльпан.

– Это точно, ять, – улыбнулся господин Тюльпан. – Я хочу обратно в Музей Древностей!

– Обожди, господин Тюльпан. Сначала дела, а уж потом удовольствия, – сказал господин Штырь.

– Я, ять, хочу там все осмотреть!

– Попозже. Попозже. Сможешь подождать двадцать минут, не взорвавшись?

Карта привела их к Чародейному парку, разбитому чуть пупстороннее Незримого Университета. Он был обустроен так недавно, что плоские крыши современных зданий, завоевавших не одну премию Гильдии Архитекторов, еще даже не начали протекать, а окна – выпадать от малейшего ветерка.

Парк попытались украсить травкой и деревцами, но, поскольку он был частично построен на землях, издавна прозванных «недвижимой злобственностью», все пошло наперекосяк. Этот район тысячи лет служил Незримому Университету свалкой. Под землей там таилось нечто большее, чем старые бараньи кости и простые магические утечки. На любой карте чародейного загрязнения недвижимая злобственность была бы центром нескольких крайне концентрических окружностей.

Трава на ней уже окрасилась в самые разные цвета, а некоторые деревья попросту ушли.

И тем не менее здесь процветали несколько предприятий, плоды того, что аркканцлер – или, по крайней мере, автор его речей – называл «союзом магии и современного бизнеса; в конце концов, сегодня миру нечасто требуются волшебные кольца и мечи, зато он нуждается в чем-то, что помогло бы ему делать все вовремя. На самом-то деле это все барахло, но людям вроде как нравится. Так что, долго там еще до обеда?»

Одно из детищ этого счастливого союза лежало сейчас на прилавке перед господином Штырем.

– Это вторая модель, – сообщил волшебник, который был просто счастлив, что между ним и господином Тюльпаном есть прилавок. – Э… последнее слово магии.

– Это хорошо, – отозвался господин Тюльпан. – Мы, ять, обожаем выслушивать последние слова.

– И как он работает? – спросил господин Штырь.

– Там контекстуальная помощь, – объяснил волшебник. – Всего-то и надо, что, э, крышечку откинуть.

К его ужасу, в руке клиента чудесным образом возник очень узкий нож, которым и открыли защелку.

Крышка откинулась. Из шкатулочки выскочил зеленый бесенок.

– Дзынь-дзынь-по…

Он замер. Даже существо, состоящее из биочародейных частиц, не станет дергаться, когда к его горлу приставят нож.

– Это что еще за чертовщина? – спросил господин Штырь. – Я же сказал, мне нужна штука, которая умеет слушать!

– А он слушает, слушает! – затараторил волшебник. – Но и говорить тоже умеет!

– И что он говорит? «Дзынь-дзынь»?

Чертенок нервно откашлялся.

– Поздравляю! – воскликнул он. – Вы совершили мудрый поступок, приобретя «Бес-органайзер» второй модели, новейшее достижение биочародейной промышленности, обладающее рядом полезнейших функций и ни в коем случае не напоминающее первую модель, которую вы могли случайно уничтожить, наступив на нее тяжелым сапогом!

После чего бесенок добавил:

– Данное устройство продается без какой-либо гарантии его надежности, точности, существования или несуществования, а также пригодности к любой цели, и, более того, «Биоалхимические продукты» не обещают, не гарантируют и ни словом ни делом не намекают на то, что он пригоден к какой-либо цели, а следовательно, не могут быть призваны к ответу вами, а также любой другой личностью, сущностью или божеством в случае любых убытков или повреждений, вызванных данным устройством либо попытками уничтожить его, расколотив о стену, уронив в колодец или любыми другими способами, и, более того, заявляют, что вы приняли данное соглашение, а также всякое соглашение, которое в любой момент может послужить ему заменой, подойдя к данному продукту на расстояние меньше пяти миль или разглядев его в большой телескоп или любым другим способом, потому что вы на самом деле легковерный болван, который, покупая кусок дорогого мусора, с радостью принимает наглые и односторонние условия, которые ни в жизнь не стал бы принимать, покупая пачку собачьего печенья, а следовательно, должно использоваться на свой страх и риск.

Бесенок перевел дух.

– Могу ли я ознакомить вас со своим широким диапазоном любопытных и забавных звуковых сигналов, Введите-Свое-Имя?

Господин Штырь глянул на господина Тюльпана.

– Ну давай.

– Например, я могу делать «Тра-ля-ля!».

– Нет.

– Весело дудеть в горн?

– Нет.

– «Динь»?

– Нет.

– А также я могу сопровождать выполнение своих разнообразных задач остроумными и занимательными комментариями.

– Это еще зачем?

– Ну… некоторым нравится, когда мы говорим: «Увидимся, когда снова откроешь шкатулку» или что-то типа того…

– Зачем ты шумишь? – спросил господин Штырь.

– Людям нравятся забавные шумы.

– Нам не нравятся, – сообщил господин Штырь.

– Мы ненавидим ятские шумы, – добавил господин Тюльпан.

– Вам повезло! Я способен на самую разнообразную тишину! – услужливо перестроился бесенок. Но внедренная в него программа тут же вынудила его выдать очередной самоубийственный вопрос: – А цветовую гамму поменять не хотите?

– Что?

– Какой цвет мне для вас принять?

Пока бесенок говорил, одно из его длинных ушей медленно окрасилось в сиреневый, а нос приобрел какой-то пугающе синий оттенок.

– Никакие цвета нам не нужны, – сказал господин Штырь. – И никакие шумы. И никакое веселье. Нам нужно, чтобы ты делал то, что тебе скажут.

– Может, хотя бы регистрационную карточку заполните? – отчаянно спросил бесенок, подняв ее над головой.

Брошенный с молниеносной скоростью нож выбил карточку из ручки бесенка и пригвоздил к прилавку.

– Тогда давайте отложим это на потом…

– Твой продавец… – начал господин Штырь. – Куда он, кстати, делся?

Господин Тюльпан перегнулся через прилавок и извлек из-под него волшебника.

– Твой продавец говорит, что ты из тех бесов, которые могут повторить все, что услышат, – сказал Штырь.

– Да, господин Введите-Свое-Имя, – подтвердил бесенок.

– И ты ничего не выдумываешь?

– Они не умеют, – выдохнул волшебник. – У них воображение отсутствует как таковое.

– Значит, если кто-то это услышит, то поймет, что это правда?

– Да, разумеется.

– Похоже, это именно то, что нам нужно, – решил господин Штырь.

– А как вы будете платить? – спросил волшебник.

Господин Штырь щелкнул пальцами. Господин Тюльпан выпрямился, расправил плечи и похрустел кулаками, похожими на два мешка розовых грецких орехов.

– Прежде чем говорить о ятской оплате, – сказал господин Тюльпан, – мы хотим пообщаться с тем гавриком, который написал то ятское соглашение.

Помещение, которое Уильяму теперь приходилось называть своим кабинетом, успело сильно измениться. Старое прачечное оборудование, расчлененные игрушечные лошадки и прочее барахло куда-то испарилось, а посередине комнаты теперь бок о бок стояли два письменных стола.

Столы были древними и обшарпанными, а чтобы они не качались, им, вопреки здравому смыслу, приходилось засовывать сложенные картонки под все четыре ножки.

– Я нашла их в лавке подержанных вещей на этой улице, – робко сказала Сахарисса. – Они недорого стоили.

– Да, это я вижу. Э… госпожа Резник… Я тут подумал… Твой дедушка ведь может выгравировать картинку?

– Да, конечно. А почему вы такой грязный?

– А если мы раздобудем иконограф и научимся им пользоваться, – продолжил Уильям, игнорируя вопрос, – он сможет выгравировать то, что нарисует бесенок?

– Думаю, да.

– А не знаешь ли ты в городе какого-нибудь хорошего иконографиста?

– Я могу поспрашивать. Что с вами случилось?

– О, это на Желанно-Мыльной улице один мужчина грозился с собой покончить.

– И как, у него получилось? – Сахариссу, похоже, поразил звук собственного голоса. – Ну, то есть я, конечно же, не хочу, чтобы кто-то умер, но у нас так много пустого места…

– Возможно, я смогу что-то из этого выжать. Он, э-э, спас жизнь человеку, который залез на карниз, чтобы уговорить его спуститься.

– Как смело! А вы узнали имя того, кто за ним залез?

– Гм, нет. Это был, э, Таинственный Незнакомец, – пробормотал Уильям.

– Жаль, но это уже что-то. Кстати, вас снаружи ждут несколько визитеров, – вспомнила Сахарисса. Она заглянула в свои записи: – Там человек, потерявший часы, зомби, который… ну, я не смогла понять, что ему нужно. И еще тролль, ищущий работу, и какой-то мужчина, который недоволен заметкой о драке в «Залатанном барабане» и хочет вас обез-главить.

– О боги. Ну ладно, запускай их по одному.

С человеком, потерявшим часы, разобраться оказалось просто.

– Они из этих, новых, механических, мне их отец подарил, – рассказал он. – Я их уже неделю ищу!

– Но мы таким не…

– Если напишете в листке, что я их потерял, может, кто-нибудь мне их вернет? – с совершенно неоправданной надеждой спросил мужчина. – А я вам за это заплачу шесть пенсов.

Шесть пенсов есть шесть пенсов. Уильям сделал несколько пометок.

С зомби оказалось сложнее. Начать с того, что он был серого цвета, местами с прозеленью, а еще очень сильно вонял лосьоном после бритья с искусственной гиацинтовой отдушкой – кое-кто из недавних зомби сообразил, что в новой жизни им проще будет завести друзей, если от них будет пахнуть цветами, а не просто пахнуть.

– Народ хочет знать, каково тем, кто умер, – заявил он. Звали его Господин Загиб, и представился он так, что сразу стало ясно: «Господин» – это неотъемлемая часть его имени.

– Правда?

– Да, – с нажимом ответил Господин Загиб. – Мертвецы могут быть очень интересными. Полагаю, народу будет любопытно почитать о тех, кто умер.

– В смысле, некрологи почитать?

– Ну, да, наверное, это можно назвать некрологами. Я могу их очень захватывающе писать.

– Ну хорошо. Тогда двадцать пенсов за штуку.

Господин Загиб кивнул. Он явно стал бы писать и забесплатно. Он протянул Уильяму комок желтой хрустящей бумаги.

– Вот для начала один, очень интересный, – сказал он.

– О? И чей же?

– Мой. Очень интересный. Особенно тот кусок, где я умираю.

Следующий человек, вошедший в кабинет, оказался троллем. В отличие от прочих троллей, обычно носивших ровно то количество одежды, которое удовлетворяло загадочные требования людей о каком-то там приличии, этот был облачен в костюм. По крайней мере, другого определения покрывавшим его тело рулонам ткани было не подобрать.

– Меня звать Рокки, – пробормотал тролль, уткнувшись взглядом в пол. – Возьмусь за любую работу, начальник.

– А кем ты раньше работал? – полюбопытствовал Уильям.

– Боксером, начальник. Только мне енто не нравилось. Меня постоянно на пол роняли.

– А писать или делать иконографии ты умеешь? – спросил Уильям, поморщившись.

– Нет, начальник. Я тяжести умею поднимать. И песенки насвистывать.

– Это… отличный талант, только нам не нужен…

В этот момент распахнулась дверь, и в кабинет ворвался широкоплечий, одетый в кожу здоровяк с топором наперевес.

– Ты не имеешь права про меня такое писать! – рявкнул он, размахивая лезвием перед носом Уильяма.

– А вы кто?

– Я – Брезок-варвар, и я…

Когда мозгу грозит быть разрубленным надвое, он соображает очень быстро.

– О, если вы пришли с жалобой, то обратитесь к нашему редактору по жалобам, обезглавливаниям и порке, – сказал Уильям. – Знакомьтесь, господин Рокки.

– Енто я, – радостно прогремел Рокки и положил ладонь на плечо варвара. Места на плече хватило лишь для трех пальцев. Брезок согнулся под тяжестью.

– Я… только… хотел сказать, – медленно выдавил Брезок, – что ты напечатал, будто я того парня столом ударил. А я этого не делал. Что обо мне люди подумают, когда прочитают, что я кого попало столами колошмачу? Представляешь, как это навредит моей репутации?

– Понимаю.

– Я его ножом пырнул. Столы – не мужское оружие.

– Мы обязательно напечатаем опровержение, – пообещал Уильям и взялся за карандаш.

– Может, тогда еще добавишь, что я Крошиле Гадли ухо отгрыз? Вот тогда у народа глаза на лоб полезут. С ушами не всякий управится.

Когда все разошлись, а Рокки разместился на стуле за дверью, Уильям и Сахарисса посмотрели друг на друга.

– Странное выдалось утречко, – сказал Уильям.

– А я узнала про зиму, – похвасталась Сахарисса. – А еще на улице Искусных Умельцев было нелицензированное ограбление ювелирной лавки. Много серебра вынесли.

– Это кто тебе рассказал?

– Один подмастерье ювелира. – Сахарисса закашлялась. – Он, гм, всегда подходит поболтать, когда я прохожу мимо.

– Правда? Ты молодец!

– А еще я, пока вас ждала, кое-что придумала. И попросила Гуниллу набрать вот это. – Сахарисса застенчиво пододвинула к Уильяму листок бумаги.

– В верхней части листка смотрится получше, – боязливо сказала Сахарисса. – Как вам?

– А это что за завитушки с листочками? – спросил Уильям.

Сахарисса зарумянилась.

– Это я сделала. Неофициальная гравировка. Я подумала, что так листок будет выглядеть… ну, знаете, высококлассным и впечатляющим. Э… вам нравится?

– Очень хорошо, – поспешно сказал Уильям. – Очень милые… эм, вишенки…

– …виноградинки…

– Да, да, я их и имел в виду. А откуда цитата? Она кажется очень глубокомысленной, хотя, э, не содержит особо глубоких мыслей.

– По-моему, это просто цитата, – сказала Сахарисса.

Господин Штырь зажег сигарету и выдохнул струйку дыма в сырой воздух винного погреба.

– Мне кажется, мы друг друга не понимаем, – сказал он. – Ну правда, мы же тебя не книжку наизусть выучить просим. Тебе всего-то и нужно, что посмотреть на господина Тюльпана. Разве это так сложно? Куча людей это делает без всякой специальной подготовки.

– Я это… бутылку п-потерял, – промямлил Чарли. Под его ногами зазвенели несколько уже опустевших бутылок.

– Господин Тюльпан совсем не страшный.

Мысленно господин Штырь признал, что это утверждение противоречит очевидным фактам. Его партнер купил дозу порошка – по заверениям продавца, это была «дьявольская пыль», но, на взгляд господина Штыря, она подозрительно напоминала медный купорос, – и тот, похоже, вступил в химическую реакцию с «грязью», которой господин Тюльпан лакомился днем, и превратил одну из его носовых пазух в кармашек с электричеством. Правый глаз господина Тюльпана медленно вращался, а по волосам в носу пробегали искры.

– Ну правда, разве же он страшный? – продолжил господин Штырь. – Не забывай, ты ведь лорд Витинари. Понимаешь? И не станешь бояться какого-то там стражника. Если он начнет пререкаться, просто взгляни на него.

– Вот так, – посоветовал господин Тюльпан, мерцая половиной лица.

Чарли отскочил.

– Ну, может, не совсем так, – уточнил господин Штырь. – Но похоже.

– Я не хочу больше этим заниматься! – проныл Чарли.

– Десять тысяч долларов, Чарли, – напомнил господин Штырь. – Это целая куча денег.

– Я слыхал про этого Витинари, – сказал Чарли. – Если дело не выгорит, он меня в яму со скорпионами бросит!

Господин Штырь широким жестом раскинул руки.

– Яма со скорпионами, знаешь ли, не так плоха, как о ней говорят.

– По сравнению со мной, ять, это просто песочница, – пророкотал господин Тюльпан, сияя носом.

Глаза Чарли отыскивали путь на волю. К сожалению, для этого требовалась хитрость. Господина Штыря бесило, когда Чарли пытался хитрить. Он был похож на собаку, пытающуюся играть на тромбоне.

– Я не согласен на десять тысяч, – заявил он. – В смысле… вам же без меня не обойтись…

Эта фраза повисла в воздухе, и господин Штырь серьезно задумался, не подвесить ли рядом и самого Чарли.

– У нас был уговор, Чарли, – спокойно сказал он.

– Ага, только мне кажется, что за такое можно заплатить и побольше.

– Что скажете, господин Тюльпан?

Господин Тюльпан открыл было рот, чтобы ответить, но вместо этого чихнул. Крохотная молния попала в цепь Чарли и ушла в землю.

– Возможно, у нас получится поднять твою долю до пятнадцати тысяч, – проговорил господин Штырь. – Но только за счет нашей доли, Чарли.

– Ага, ладно… – сказал Чарли. Он старался держаться от господина Тюльпана как можно дальше, потому что у того поднялись дыбом волосы на голове.

– Но взамен мы хотим, чтобы ты прикладывал все возможные усилия, понимаешь? – сказал господин Штырь. – Начни прямо сейчас. Все, что тебе нужно, – это сказать… Что там тебе нужно сказать?

– Я снимаю тебя с поста, друг мой. Иди домой, – сказал Чарли.

– Только тон должен быть другой, правда, Чарли? – напомнил господин Штырь. – Это же приказ. Ты его босс. И ты должен этак высокомерно на него посмотреть… как бы тебе объяснить? Ты ведь лавочник. Представь, что он попросил продать ему что-нибудь в долг.

Было шесть утра. Промозглый туман держал город в своих мертвенных объятиях.

А из тумана выходили они, и вваливались в печатню за «Ведром», и снова скрывались в тумане на самых разных ногах, костылях и колесиках.

– Мракупай-тысь!

Лорд Витинари услышал крики и снова послал ночного секретаря к воротам.

Он отметил название. Он улыбнулся девизу.

Он прочитал слова:

И лорд Витинари улыбнулся.

И кто-то тихо постучался в его дверь.

И он взглянул на часы.

– Войдите, – сказал он.

Никто не вошел. Через несколько секунд тихий стук послышался снова.

– Войдите.

И снова воцарилась тягостная тишина.

И лорд Витинари коснулся совершенно неприметного места на письменном столе.

И из казавшегося цельным куска ореховой древесины выдвинулся, скользя, точно по маслу, длинный ящик. В нем на подкладке из черного бархата лежало множество изящных приспособлений, в описании которых никак нельзя было бы обойтись без слова «острый».

И лорд Витинари выбрал одно из них, будничным движением уронил руку, беззвучно подошел к двери и повернул ручку, быстро отступив на случай, если кто-то внезапно ворвется в кабинет.

Никто не ворвался.

А потом дверь, повинуясь чуть перекосившимся петлям, распахнулась внутрь.

Господин Маклдафф разгладил листок. Все, кто завтракал за этим столом, уже приняли как должное, что он, как человек, купивший номер «Правды», был не просто его хозяином, но и его пророком, который доносил содержание листка до внимающих масс.

– Пишут, что некий господин с улицы Миртовой Ягоды вырастил овощ забавного вида, – сообщил он.

– Я бы с удовольствием на него взглянула, – сказала госпожа Арканум. С другого конца стола донесся давящийся звук. – Вы в порядке, господин де Словв? – добавила она, когда господин Упад захлопал Уильяма по спине.

– Да-да, все хорошо, – выдавил задыхающийся Уильям. – П-простите. Чай не в то горло попал.

– В той части города хорошая земля, – высказал квалифицированное мнение господин Каретник, странствующий продавец семян.

Уильям отчаянно пытался сосредоточиться на своем куске тоста, в то время как над его головой медленно и благоговейно, как будто священные тексты, зачитывали новостные заметки.

– Кто-то угрожал ножом лавочнику, – продолжал господин Маклдафф.

– Скоро и в собственной постели будет не укрыться, – прокомментировала госпожа Арканум.

– А вот в то, что зима самая холодная за целый век, я не верю, – сказал господин Каретник. – Уверен, что десять лет назад было холоднее. Тогда у меня с продажами было совсем худо.

– Так написано в листке, – произнес господин Маклдафф тихим голосом человека, выкладывающего на стол козырного туза.

– И некролог вы очень странный прочитали, – заметила госпожа Арканум. Уильям, склонившись над вареным яйцом, молча кивнул. – Мне казалось, что обычно в них не пишут о том, чем человек занимался после смерти.

Господин Длинношахт, который был гномом, как-то причастным к ювелирному делу, потянулся за очередным куском тоста.

– Народ разный бывает, – невозмутимо сказал он.

– Однако в городе и правда становится не протолкнуться, – вступил в разговор господин Кривотолк, занимавшийся какой-то неустановленной конторской работой. – Но зомби – хотя бы люди. Никого не хотел обидеть, разумеется.

Господин Длинношахт бледно улыбнулся, намазывая маслом тост, и Уильям задался вопросом, почему он всегда недолюбливал людей, говорящих «никого не хотел обидеть». Наверное, потому, что им легче было сказать «никого не хотел обидеть», чем на самом деле никого не обижать.

– Никуда не денешься, приходится идти в ногу со временем, – сказала госпожа Арканум. – Надеюсь, тот бедный мужчина отыщет свои часы.

Как оказалось, господин Гарри уже ожидал у дверей печатни, когда Уильям придет на работу. Он схватил Уильяма за руку и затряс ее.

– Потрясающе, сэр, потрясающе! – воскликнул он. – Как вам это удалось? Должно быть, это чародейство! Вы напечатали объявление, я вернулся домой – и провалиться мне на этом месте, если часы не очутились в кармане второй куртки! Да благословят боги ваш листок!

Когда Уильям вошел внутрь, Доброгор сообщил ему последние новости. Пока что за этот день было продано восемьсот экземпляров «Правды». При цене пять пенсов за штуку доля Уильяма составила шестнадцать долларов. На его столе выросла довольно внушительная гора мелочи.

– Безумие какое-то, – пробормотал Уильям. – Мы же просто писали о том, что случилось!

– Есть небольшая проблема, парень, – сказал Доброгор. – Ты ведь собираешься завтра печатать еще один листок?

– О боги, надеюсь, что нет!

– Так вот, у меня для тебя есть история, – мрачно продолжил гном. – Я слыхал, что Гильдия Граверов уже собирает собственный печатный станок. Кучу денег в него вбухали. Они нас в два счета разорят, если будем только печатью заниматься.

– Разве они могут это сделать?

– Конечно. Они же и так работают с прессами. Шрифт изготовить нетрудно, особенно когда под твоим началом куча граверов. Они сделают отличную работу. Правду сказать, мы не думали, что они так быстро перестроятся.

– Поверить не могу!

– Ну, молодые члены Гильдии видели, как работают в Омнии и Агатовой империи. Оказывается, они только и ждали что подобного шанса. Я слыхал, что у них вчера вечером было срочное собрание. С перестановками в правлении.

– Тот еще, наверное, был спектакль.

– Так что, если ты продолжишь заниматься листком… – начал гном.

– Да мне не нужно столько денег! – взвыл Уильям. – Большие деньги – большие проблемы!

– Мы можем просить за «Правду» еще меньше, – предложила Сахарисса, странно на него поглядев.

– И заработаем еще больше, – невесело вздохнул Уильям.

– Мы можем… мы можем больше платить продавцам листков, – сказала Сахарисса.

– Опасно, – возразил Доброгор. – Организм не всякую дозу скипидара способен принять без последствий.

– Тогда можно хотя бы обеспечить им приличный завтрак, – не унималась Сахарисса. – Например, большой котелок рагу с мясом точно известного животного.

– Но я ведь даже не уверен, что найдется столько новостей, чтобы заполнять… – начал Уильям и осекся. Ведь на самом-то деле это работает совсем не так, да? Что напечатано в листке – то и новость. В листок идут новости, значит, что напечатано в листке – то и новость. И это чистая правда.

Он вспомнил разговоры за завтраком. «Они» ведь никогда не дадут «им» печатать в листках всякую неправду, верно?

Уильям никогда особенно не интересовался политикой. Но при мысли о «них» он почувствовал, как у него напрягаются незнакомые умственные мышцы. Некоторые из них имели прямое отношение к памяти.

– Можно нанять побольше людей, чтобы они помогали со сбором новостей, – предложила Сахарисса. – И еще – как насчет новостей из других городов? Из Псевдополиса и Щеботана? Всего-то надо будет порасспрашивать пассажиров почтовых карет…

– А гномам захочется узнать, что творится в Убервальде и под Медной горой, – добавил Доброгор, поглаживая бороду.

– Да ведь каретам оттуда ехать целую неделю! – возразил Уильям.

– Какая разница? Это же все равно новости.

– А если воспользоваться клик-башнями? – спросила Сахарисса.

– Семафорами? Ты с ума сошла? – воскликнул Уильям. – Это же ужас как дорого!

– И что? Вы же сами беспокоились, что у нас слишком много денег!

Неожиданно вспыхнул свет. Уильям обернулся.

В дверном проеме стояло… нечто. У него была тренога. За ней – пара тощих ног в черных штанинах, а наверху – большой черный ящик. Из-за ящика высовывалась затянутая в черное рука, сжимавшая небольшую коробочку, из которой струился дым.

– Отличная картинка, – послышалось из-за ящика. – Гномий шлем так блестел в луче света, что я был не в зилах сдершаться. Это вам нушен иконографист? Позвольте представиться – Отто Шрик.

– О. Да? – сказала Сахарисса. – И вы хороший иконографист?

– Я – кудесник темной комнаты. И всегда готов к экспериментам, – провозгласил Отто Шрик. – И я обладаю всем нушным оборудованием, а так ше увлеченным и позитивным отношением к работе!

– Сахарисса! – торопливо прошипел Уильям.

– Для начала мы можем предложить вам доллар в неделю…

– Сахарисса!

– Да? Что?

– Он же вампир!

– Я зильно возрашаю! – обиделся невидимый Отто. – Очень легко предполошить, что взякий, у кого убервальдский акцент, обязательно вампир, найн? В Убервальде мношество тызяч людей, которые не являются вампирами!

Уильям вяло взмахнул рукой, пытаясь отогнать смущение.

– Ладно, простите, просто…

– Так получилось, что я и правда вампир, – продолжил Отто. – А вот если бы я сказал: «Приветики, мои дорогие приятели, как делишки?», что бы вы подумали тогда, а?

– Мы ничего бы и не заподозрили, – сказал Уильям.

– Так вот, в вашем объявлении написано «требуется», и я подумал, что это, ну, вы понимаете, означает, что вы примете кого угодно, – сказал Отто. – К тому ше у меня есть вот это…

Он поднял тощую, увитую синими венами руку, в которой обнаружился небольшой завиток блестящей черной ленты.

– О? Вы дали зарок? – спросила Сахарисса.

– В зале миссии, что на Боенном проезде, – торжественно провозгласил Отто, – который я посещаю кашдую неделю ради песен, чая с пышками и друшеских безед на темы позитивной мотивации, строго воздерживаясь от обзушдений телесных шидкостей. Я больше не какой-нибудь тупой зосунок!

– Что скажете, господин Доброгор? – спросил Уильям.

Доброгор почесал нос.

– Тебе решать, – ответил он. – Если он полезет к моим ребятам – так потом ног не сыщет. Что это за зарок такой?

– Он из Убервальдской лиги трезвости, – объяснила Сахарисса. – Вампиры, которые в нее записались, клянутся никогда больше не вкушать человеческой крови…

Отто содрогнулся.

– Мы предпочитаем говорить «слово на букву «к», – сказал он.

– …слова на букву «к», – поправилась Сахарисса. – Это движение набирает огромную популярность. Они знают, что это их единственный шанс.

– Ну… хорошо, – сказал Уильям. Вампиры его пугали, но после всего этого отказать кандидату было бы словно пнуть щенка. – Не возражаете, если мы устроим вас в подвале?

– Подвал? – переспросил Отто. – Идеально!

Сначала пришли гномы, подумал Уильям, возвращаясь к письменному столу. Их оскорбляли за их трудолюбие и за их низкий рост, но они работали, не поднимая головы[5], и добились процветания. А за ними явились тролли, которым пришлось полегче, потому что люди не так часто кидаются камнями в семифутовых здоровяков, которые и сами могут швырнуть булыжником в ответ. Потом выбрались из гробов зомби. И пара вервольфов просочилась под дверь. Гномы встроились в общество быстро, несмотря на неудачное начало, потому что были крепкими, а связываться с ними было еще опаснее, чем с троллями; тролль хотя бы не может залезть тебе в штанину. Не так уж и много осталось рас.

А вот вампирам не везло. Они не любили общаться, даже с подобными себе, они не считали себя единым народом, они были неприятно странными и уж точно не могли открыть ресторан национальной кухни.

Но теперь самым умным из них пришла в голову идея, что люди примут вампиров, только если они перестанут быть вампирами. Да, за то, чтобы тебя пустили в общество, нужно было заплатить большую цену – однако не настолько большую, как та, что включала в себя отрубание головы и развеивание праха над рекой. Лучше жить, питаясь исключительно стейком tartare, чем умереть от кола au naturelle[6].

– Э, вот только мы хотели бы увидеть, кого именно нанимаем, – сказал Уильям.

Отто показался – очень медленно и опасливо – из-за объектива. Он был худ, бледен и носил овальные темные очочки. И до сих пор сжимал в руке черную ленточку, как будто талисман, – хотя, в общем-то, именно талисманом она и была.

– Все в порядке, мы вас не укусим, – сказала Сахарисса.

– Так что услуга за услугу, хорошо? – добавил Доброгор.

– Это было немного безвкусное замечание, господин Доброгор, – упрекнула его Сахарисса.

– Такое же, как и я, – буркнул гном, возвращаясь к печатному камню. – Просто хочу, чтобы все знали мою точку зрения.

– Вы не пошалеете, – пообещал Отто. – Я полностью перековался, уверяю вас. Так какие картинки вам нушны?

– С новостями, – ответил Уильям.

– Что значит «с новостями»?

– Новости – это… – начал Уильям. – Новости… это то, что мы печатаем в листке…

– А как вам вот такое, а? – спросил жизнерадостный голос.

Уильям обернулся. Поверх картонной коробки на него смотрело ужасно знакомое лицо.

– Добрый день, господин Уинтлер, – сказал он. – Эм, Сахарисса, не могла бы ты пойти и…

Он не успел закончить. Господин Уинтлер был из той породы людей, которая считает подушку-пердушку верхом остроумия, и никогда не позволил бы какому-то там холодному приему себя остановить.

– Ковыряюсь я, значит, с утречка у себя в огороде, выдергиваю вот этот пастернак и думаю: а ведь тот молодой человек из листка обхохочется, когда это увидит, потому что даже женушка моя не удержалась, и…

К ужасу Уильяма, он уже запустил руку в коробку.

– Господин Уинтлер, я правда не думаю, что…

Но рука уже поднималась, и что-то шуршало о стенку коробки.

– Готов поспорить, что юной леди тоже хочется похихикать, да?

Уильям закрыл глаза.

Он услышал, как ахнула Сахарисса. А потом она сказала:

– Ого, да он же совсем как настоящий!

Уильям открыл глаза.

– Так это просто нос, – сказал он. – Пастернак, похожий на шишковатое лицо с огромным носом!

– Хотите, чтобы я сделал картинку? – спросил Отто.

– Да! – сказал Уильям, пьянея от облегчения. – Сделайте большую картинку с господином Уинтлером и его восхитительно носатым пастернаком, Отто! Ваше первое задание! Да, вот именно!

Господин Уинтлер просиял.

– Может, мне сбегать домой и заодно морковку принести? – спросил он.

– Не надо! – хором отрезали Уильям и Доброгор.

– Вам нушна картинка прямо зейчас? – спросил Отто.

– Определенно! – сказал Уильям. – Чем скорее мы отпустим его домой, тем скорее наш господин Уинтлер сможет отыскать новое восхитительно забавное растение, да, господин Уинтлер? Интересно, что это будет? Боб с ушами? Свекла в форме картофелины? Капуста с огромным волосатым языком?

– Вам нушна картинка прямо здесь и зейчас? – уточнил Отто; каждый слог был пропитан тревогой.

– Да, прямо сейчас!

– Кстати говоря, у меня и правда поспевает брюква, на которую я возлагаю большие… – начал господин Уинтлер.

– Ну ладно… посмотрите, пошалуйста, зюда, господин Уинтлер, – сказал Отто. Он встал за иконограф и открыл объектив. Уильям заметил, как наружу выглянул бесенок с кистью наизготовку. Отто медленно поднял палку, на конце которой располагалась клетка с откормленной и сонной саламандрой, и положил палец на кнопку, призванную уронить ей на голову небольшой молоточек – с такой силой, чтобы саламандра разозлилась.

– Улыбочку, пошалуйста!

– Постойте, – сказала Сахарисса. – А вампиру правда стоит…

Щелк.

Саламандра вспыхнула, и комната превратилась в набросок из ослепительно-белого света и черных теней.

Отто завопил. Он рухнул на пол, хватаясь за горло. Потом вскочил, выпучив глаза и задыхаясь, и на заплетающихся, ватных ногах пробежался туда и обратно по комнате. После чего повалился за письменный стол, разметав бумаги отчаянным взмахом руки.

– Ааргхааргхааргх…

А потом наступила пораженная тишина.

Отто поднялся, поправил воротничок и отряхнул с себя пыль. И лишь потом поднял взгляд и увидел ряд потрясенных лиц.

– Что? – сердито спросил он. – На что вы все уставились? Это всего лишь естественная реакция. Я над этим работаю. Свет во всех его формах – моя страсть. Свет – мой холст, тени – моя кисть.

– Но ведь яркий свет причиняет вам боль! – сказала Сахарисса. – Он причиняет боль всем вампирам!

– Йа. Есть такой неудобный момент, но с этим ничего не поделать.

– И, э-э, такое случается каждый раз, когда вы делаете иконографию, да? – спросил Уильям.

– Найн, бывает и намного хуше.

– Хуже?

– Бывает, что я рассыпаюсь в прах. Но то, что нас не убивает, делает нас зильнее.

– Зильнее?

– Именно!

Уильям поймал взгляд Сахариссы. В нем ясно читалось: мы наняли его. Разве мы осмелимся сразу же его уволить? И не потешайтесь над его акцентом, если только ваш убервальдский не идеален, хорошо?

Отто поправил иконограф и вставил в него свежий холст.

– Итак, будем пробовать еще? – бодро предложил он. – На этот раз – все улыбаемся!

Начала приходить почта. Уильям, конечно, привык к определенному ее количеству – обычно от клиентов, которые жаловались, что в своем письме он не рассказал о двухголовых великанах, чуме и дождях из домашних животных, которые, по слухам, донимали Анк-Морпорк; его отец оказался прав хотя бы однажды – когда сказал, что пока правда надевает башмаки, ложь успевает обойти весь мир. И самое поразительное – что люди охотно ей верили.

Но это было… ну, это было, как если бы он потряс дерево и с него осыпались все орехи. Авторы нескольких писем утверждали, что случались зимы и гораздо холоднее этой, однако не могли сойтись в том, когда именно. Один жаловался, что нынешние овощи не такие смешные, как прежде, особенно лук-порей. Другой вопрошал, почему Гильдия Воров ничего не делает с нелицензированными преступлениями в городе. Третий утверждал, что во всех грабежах виноваты гномы, которых нельзя пускать в город, чтобы они не вырывали работу из зубов у честных людей.

– Поставим их в листок под заголовком «Письма», – решил Уильям. – Кроме того, которое про гномов. Его как будто господин Кривотолк писал. Или мой отец – только он знает, как пишется слово «нежелательные», и в руки не берет цветных карандашей.

– А почему бы не напечатать и это письмо?

– Потому что оно оскорбительное.

– Но некоторые люди считают, что это правда, – сказала Сахарисса. – Из-за этого было много проблем.

– Да, но печатать его не стоит.

Уильям позвал Доброгора и показал ему письмо. Гном прочитал его.

– Печатай, – посоветовал он. – Заполним лишнюю пару дюймов.

– Но люди будут возмущаться, – сказал Уильям.

– И хорошо. Их письма тоже напечатай.

Сахарисса вздохнула.

– Да, они нам, должно быть, понадобятся, – сказала она. – Уильям, дедушка говорит, что ни один член Гильдии не станет гравировать для нас иконографии.

– Почему? Мы же можем за них заплатить.

– Потому что мы не члены Гильдии. Положение все неприятнее. Вы расскажете Отто?

Уильям вздохнул и направился к лестнице.

Гномы обустроили в подвале спальню, поскольку по натуре предпочитали, чтобы у них над головами был пол. Для Отто отвели сырой уголок, который он отгородил, повесив на веревку старую простыню.

– О, приветствую, господин Уильям, – сказал он, переливая какую-то удушливо пахнущую жидкость из одного пузырька в другой.

– Боюсь, мы не сможем никого нанять, чтобы гравировать ваши картинки, – сказал Уильям.

Вампира это, похоже, не обеспокоило.

– Да, я думал об этом.

– Поэтому боюсь, что…

– Найн проблем, господин Уильям. Всегда есть выход.

– Как? Вы разве умеете гравировать?

– Найн, однако… мы ше печатаем только черным и белым, да? А бумага белая, поэтому на самом деле мы печатаем только черным, понимаете? Я посмотрел, как гномы делают свои литеры, и заметил, что у них повсюду валяются куски металла, и… вы ше знаете, что граверы делают картинки кислотой по металлу?

– Да?

– Так вот, все, что мне нушно сделать, – это научить бесов ризовать кислотой. Конец проблеме. С зерым цветом пришлось пораскинуть мозгами, но, кашется, я придумал…

– То есть вы можете обучить бесов вытравливать картинку сразу на пластине?

– Йа. Это одна из тех идей, которые кашутся очевидными, стоит о них подумать. – На лице Отто было мечтательное выражение. – А я думаю о свете все время. Все… время.

Уильям смутно припомнил, что кто-то когда-то сказал примерно следующее: опаснее вампира, одержимого кровью, только вампир, одержимый чем-то другим. Потому что всю ту невероятную целеустремленность, которая обычно уходит на поиски юных девиц, спящих с открытым окном, он с безжалостной и безукоризненной эффективностью перенаправляет на какой-то иной интерес.

– Эм, а почему вы работаете в темной комнате? – спросил Уильям. – Бесы ведь в темноте не нуждаются?

– А, это для моего эксперимента, – гордо ответил Отто. – Знаете ли вы, что иконографистов такше называют «фотографистами»? От древнего лататинского слова photus, что означает…

– Скакать повсюду, как идиот, и помыкать всеми, как будто ты в доме хозяин, – закончил Уильям.

– А, вы знаете!

Уильям кивнул. Это слово всегда вызывало у него вопросы.

– Так вот, я работаю над обскурографом.

Уильям наморщил лоб. День обещал быть очень долгим.

– Это чтобы делать картинки с помощью тьмы? – предположил он.

– С помощью истинной тьмы, если быть точным, – возбужденно ответил Отто. – Это не просто отсутствие света. Это свет по ту сторону тьмы. Его можно назвать… шивая тьма. Мы ее не видим, а безы – видят. Вы знаете, что убервальдский пещерный угорь излучает темный свет, если его напугать?

Уильям бросил взгляд на огромную стеклянную банку, стоявшую на верстаке. На дне ее сворачивалась кольцами парочка уродливых тварей.

– И это сработает?

– Йа, думаю, что сработает. Одну минуточку.

– Мне надо бы возвращаться к…

– Тогда зекундочку…

Отто аккуратно извлек из банки одного угря и переложил в клетку, которую обычно занимала саламандра. Осторожно навел на Уильяма один из своих иконографов и кивнул:

– Айн… цвай… драй… БУ!

И случился…

…случился мягкий, бесшумный, направленный вовнутрь взрыв, и Уильяму почудилось, что мир скомкали, заморозили, разбили на крохотные острые иглы и заколотили их в каждую клеточку Уильямова тела[7]. А потом на него снова нахлынул подвальный полумрак.

– Это было… очень странно, – сказал Уильям, моргая. – Как будто сквозь меня прошло что-то очень холодное.

– Теперь, когда мы отброзили свое омерзительное прошлое и вступили в новое яркое будущее, где мы ни в коем случае не думаем целыми днями о слове на букву «к», мы мошем многое узнать о черном свете, – сказал Отто, возясь с иконографом. Он внимательно изучил нарисованную бесенком картинку, а потом посмотрел на Уильяма. – Увы, придется начинать сначала.

– Можно посмотреть?

– Мне будет неловко, – сказал Отто, откладывая картонку на свой импровизированный рабочий верстак. – Я постоянно что-то делаю неверно.

– О, но я бы…

– Господин де Словв, там чего-то стряслось!

Это проорал Рокки, заслонивший головой подвальный люк.

– Что такое?

– Чего-то во дворце! Убили кого-то!

Уильям взбежал по лестнице. Бледная Сахарисса сидела за своим столом.

– Кто-то убил Витинари? – спросил Уильям.

– Э… нет, – ответила Сахарисса. – Не… не совсем.

Оставшийся в подвале Отто Шрик поднял сделанную с помощью темного света иконографию и снова на нее посмотрел. Потом поскреб ее длинным бледным пальцем, как будто пытался что-то счистить.

– Странно, – задумчиво сказал он.

Он знал, что бесенок это не выдумал. У бесов не было никакого воображения. Они не умели лгать.

Отто подозрительно оглядел подвал.

– Здесь кто-нибудь прячется? – спросил он. – Устраивает глупые розыгрыши?

К счастью, ответа не было.

Темный свет. О боги. Как много было разных теорий относительно темного света…

– Отто!

Он поднял голову и засунул картинку в карман.

– Йа, господин Уильям?

– Собирайся, пойдешь со мной! Лорд Витинари кого-то убил! Э-э, якобы, – добавил Уильям. – На самом-то деле это не может быть правдой.

Иногда Уильяму казалось, что все население Анк-Морпорка – попросту толпа, в любой момент готовая случиться. Чаще всего она, словно гигантская амеба, была тонким слоем размазана по городу. Но стоило где-нибудь чему-нибудь стрястись – и она сжималась вокруг этого места, точно клетка вокруг частички пищи, и улицы наводнялись людьми.

Сейчас она разрасталась вокруг главных дворцовых ворот. Это происходило как будто случайно. Маленькая кучка людей привлекала прохожих и становилась кучкой побольше и посложнее. Телеги и паланкины останавливались, чтобы выяснить, что происходит. Невидимая тварь росла.

У ворот вместо дворцовых стражников стояли городские. Это была проблема. «Пропустите меня, мне любопытно» – не та просьба, с которой можно было добиться успеха. Ей не хватало авторитетности.

– Почему мы остановились? – спросил Отто.

– Потому что у ворот сержант Детрит, – объяснил Уильям.

– А. Тролль. Они очень глупые, – поделился своим мнением Отто.

– Но их тяжело обдурить. Боюсь, мне придется сказать правду.

– И почему она долшна сработать?

– Он стражник. Правда их обычно сбивает с толку. Им нечасто доводится ее слышать.

Огромный сержант-тролль бесстрастно смотрел, как к нему подходит Уильям. Это был взгляд настоящего стража порядка. Он ничего не выдавал. Он говорил: я тебя заметил и теперь жду, что ты такого сделаешь плохого.

– Доброе утро, сержант, – сказал Уильям.

Тролль кивком обозначил, что ввиду имеющихся доказательств готов признать, что сейчас утро и что в определенных обстоятельствах некоторые могут счесть его добрым.

– Мне срочно нужно увидеть командующего Ваймса.

– Да ну?

– Да. Именно.

– А ему-то надо срочно тебя увидеть? – Тролль наклонился поближе. – Тебя ведь господин де Словв звать?

– Да. Я работаю в «Правде».

– Я ее не читаю, – сказал тролль.

– Правда? Мы обязательно сделаем тираж с большими буквами.

– Енто была очень смешная шутка, – сказал Детрит. – А теперь слушай: я, может, и тупой, только вот енто именно я говорю тебе, что ты никуда не пройдешь и… А ентот вампир чего делает?

– Замрите на зекундочку! – сказал Отто.

ПЫЩЩЩ.

– …чертчертчерт.

Детрит смотрел, как Отто с воплями катается по брусчатке.

– И чего енто было такое? – спросил он наконец.

– Он сделал картинку, на которой ты не пускаешь меня во дворец, – объяснил Уильям.

Детрит, хоть и родился выше снеговой линии на какой-то далекой горе, хоть и был троллем, первые пять лет жизни не видевшим человека, все-таки был стражником вплоть до своих щербатых, волочащихся по земле кончиков пальцев и отреагировал соответственно.

– Ему нельзя ентого делать.

Уильям достал блокнот и вооружился карандашом.

– А вы не можете объяснить нашим читателям, почему именно? – спросил он.

Детрит обеспокоенно огляделся.

– А где они?

– Я имею в виду, что я запишу ваши слова.

На помощь Детриту снова пришли базовые правила охраны порядка.

– Тебе нельзя ентого делать, – сказал он.

– Тогда можно я запишу, почему мне нельзя ничего записывать? – спросил Уильям, широко улыбаясь.

Детрит поднял руку и переключил маленький рычажок на боку своего шлема. Едва слышное гудение сделалось чуть громче. В шлеме тролля скрывался механический вентилятор, который охлаждал его кремниевый мозг, когда перегрев угрожал понизить его рабочие качества. А сейчас Детрит явно нуждался в холодной голове.

– А. Енто что-то вроде политики, да? – спросил он.

– Гм, возможно. Простите.

Отто уже кое-как поднялся на ноги и снова возился с иконографом.

Детрит принял решение. Он кивком подозвал констебля.

– Фиддимент, отведи ентих… двоих к господину Ваймсу. И смотри, чтобы они по пути не свалились с какой-нибудь лестницы.

Господин Ваймс, подумал Уильям, идя следом за констеблем. Все стражники называли его так. Этот человек был рыцарем, а теперь стал герцогом и командующим Стражей, но они все равно звали его «господином». Именно «господином», а не будничным незаметным «г-н»; таким «господином», какого используют, когда хотят сказать что-нибудь вроде «Так, господин, а теперь бросьте-ка свой арбалет и медленно повернитесь ко мне». Он гадал почему.

Уильяма не растили в уважении к стражникам. Это были люди «не их круга». Считалось, что они полезны примерно как пастушьи собаки, потому что видят небеса, кто-то должен держать народишко в узде, но только дурак пустит пастушью собаку спать в гостиной. Иными словами, стражники были прискорбно необходимым подвидом преступного класса – той части населения, к которой, по неформальному определению, данному лордом де Словвом, относились все, кто зарабатывал меньше тысячи долларов за год.

У родственников Уильяма, и у всех их знакомых, была в голове воображаемая карта города, на которой отмечались те районы, где обитали честные граждане, и те, где водились преступники. Они были потрясены… нет, поправил себя Уильям, они были оскорблены, когда узнали, что Ваймс работает, сверяясь с другой картой. Оказалось, что он проинструктировал всех своих стражников, чтобы они входили в любой дом через парадную дверь, даже при свете дня, хотя здравый смысл подсказывал, что им, как всякой прислуге, следует пользоваться черным ходом[8]. Этот человек понятия не имел, что делает.

А то, что Витинари даровал ему герцогский титул, лишний раз демонстрировало, что патриций утратил хватку.

Благодаря этому Ваймс заочно нравился Уильяму, хотя бы из-за того, каких он заводил себе врагов, однако, насколько Уильям понимал, любому качеству этого человека можно было предпослать слово «чудовищно» – «…воспитан», «…образован» и «…нуждается в выпивке».

Фиддимент остановился посреди большого дворцового зала.

– Никуда не уходите и ничего тут не делайте, – сказал он. – Я пойду и…

Но Ваймс уже спускался по широкой лестнице в сопровождении высоченного парня, в котором Уильям опознал капитана Моркоу.

Можно было добавить в список качеств Ваймса еще и «…одет». Нельзя сказать, что он носил плохую одежду. Просто казалось, что его окружает аура поношенности. Этот человек мог измять даже шлем.

Фиддимент встретился с ними на полпути. Завязался приглушенный разговор, в котором отчетливо прозвучали лишь слова «Что он сказал?», произнесенные голосом Ваймса. Командующий мрачно посмотрел на Уильяма. Взгляд его был недвусмысленно ясен. В нем читалось: день и так выдался плохой, а тут еще ты.

Ваймс преодолел остаток лестницы и оглядел Уильяма с ног до головы.

– И чего тебе надо? – требовательно спросил он.

– Я хотел бы узнать, что здесь произошло, – сказал Уильям.

– Зачем?

– Потому что люди тоже захотят это узнать.

– Ха! Они и так скоро узнают!

– Но от кого, сэр?

Ваймс обошел Уильяма кругом, как будто исследовал какую-то странную незнакомую штуковину.

– Ты ведь сынок лорда де Словва, да?

– Да, ваша милость.

– «Сэр» будет достаточно, – резко сказал Ваймс. – И ты пишешь эту бумажонку со сплетнями, верно?

– В общем да, сэр.

– И что ты сотворил с сержантом Детритом?

– Я всего лишь записал его слова, сэр.

– А-а, значит, обратил против него перо, да?

– Что, сэр?

– Записывать за людьми слова? Тц, тц… от такого будут только проблемы.

Ваймс прекратил описывать круги вокруг Уильяма, но то, что стражник уставился на него в упор, было ничуть не лучше.

– День и так был не слишком приятный, – сказал он. – И станет только хуже. Почему я должен тратить время на разговоры с тобой?

– Я могу назвать вам одну важную причину, – сказал Уильям.

– Ну давай, называй.

– Вы должны поговорить со мной, чтобы я все записал, сэр. Аккуратно и правильно. На бумаге окажутся именно те слова, которые вы скажете. А еще вы знаете, кто я такой, и, если я в чем-то ошибусь, вы знаете, где меня найти.

– И что? Ты говоришь, что если я сделаю то, что ты хочешь, то ты сделаешь то, что ты хочешь?

– Я говорю, сэр, что, пока правда надевает башмаки, ложь успевает обойти весь мир.

– Ха! Ты это прямо сейчас придумал?

– Нет, сэр. Но вы знаете, что это так.

Ваймс причмокнул сигарой.

– И ты дашь мне прочитать то, что напишешь?

– Разумеется. Я обязательно пришлю вам один из первых отпечатанных листков.

– Я имел в виду до того, как ты это напечатаешь, и ты это знаешь.

– Честно сказать, нет, я не думаю, что мне стоит это делать, сэр.

– Парень, я ведь командующий Стражей.

– Да, сэр. А я – нет. В общем-то, это мой главный аргумент, но я его еще обдумаю.

Ваймс посмотрел на него чересчур долгим взглядом. А потом чуть изменившимся тоном сказал:

– Около семи часов утра три уборщицы из числа дворцовых служанок, все – уважаемые дамы, услышали лай собаки патриция, а потом увидели самого лорда Витинари. Он сказал, – Ваймс сверился со своим блокнотом, – «Я убил его, я убил его, мне так жаль». Они заметили на полу что-то, очень похожее на тело. Лорд Витинари сжимал в руке нож. Они бросились вниз по лестнице, чтобы кого-нибудь позвать. Вернувшись, они обнаружили, что его светлость пропал. Тело оказалось Руфусом Стукпостуком, личным секретарем патриция. Он был ранен и находился в очень тяжелом состоянии. После обыска дворца лорд Витинари был обнаружен в конюшне. Он лежал на полу без сознания. Одна из лошадей была оседлана. В седельных сумках обнаружилось… семьдесят тысяч долларов… Капитан, да это же бред какой-то.

– Я знаю, сэр, – ответил Моркоу. – Но это факты.

– Но это неправильные факты! Это бредовые факты.

– Я знаю, сэр. Не могу себе представить, чтобы его светлость попытался кого-то убить.

– Ты с ума сошел? – спросил Ваймс. – Я не могу себе представить, чтобы он сказал «мне так жаль»!

Ваймс развернулся и уставился на Уильяма так, словно был удивлен, что тот все еще здесь.

– Да? – рявкнул он.

– Почему его светлость потерял сознание, сэр?

Ваймс пожал плечами.

– Похоже, он пытался залезть на лошадь. У него вывихнута нога. Может быть, он поскользнулся… Не могу поверить, что я это говорю. И вообще, это все, чего ты от меня добьешься, понял?

– Я хотел бы сделать вашу иконографию, – не отступал Уильям.

– Зачем?

Уильям быстро соображал.

– Она убедит граждан в том, что вы лично заняты этим делом, командующий. Мой иконографист внизу. Отто!

– О боги, да это же клятый вам…

– Он черноленточник, сэр, – прошептал Моркоу. Ваймс закатил глаза.

– Доброе утро, – сказал Отто. – Не двигайтесь, пошалуйста, вы зоздаете хороший баланс света и тени.

Он пинками распрямил треножник, заглянул в иконограф и поднял клетку с саламандрой.

– Посмотрите зюда, пошалуйста…

Щелк.

ПЫЩЩЩ.

– …ох, дерь-мооо!

Прах осыпался на пол. Следом по спирали спланировала черная ленточка.

На мгновение воцарилось пораженное молчание. Потом Ваймс спросил:

– И что за чертовщина тут случилась?

– Кажется, он переборщил со вспышкой, – сказал Уильям. Он дрожащей рукой извлек из маленькой серой кучки, бывшей покойным Отто Шриком, маленькую квадратную карточку.

«НЕ ТРЕВОШЬТЕСЬ, – гласила она. – С хозяином этой карточки случилась небольшая неприятность. Вам понадобится капля крови любого шивого существа, зовок и веник».

– Так, кухня вон там, – указал Ваймс. – Приведи его в порядок. Я не хочу, чтобы мои люди растащили его по всему чертову дворцу.

– Один последний вопрос, сэр. Мне написать, чтобы те, кто заметил что-нибудь подозрительное, обращались к вам, сэр?

– В этом городе? Да нам стражников не хватит, чтобы с очередью управиться. Ты просто осторожнее с тем, что пишешь, вот и все.

Оба стражника ушли прочь; Моркоу тускло улыбнулся Уильяму на прощание.

Уильям аккуратно смел Отто в кучу двумя листками из блокнота и пересыпал его в сумку, в которой вампир носил свое оборудование.

Потом он осознал, что остался один – Отто в данный момент можно было не учитывать – во дворце, в котором находился с разрешения командующего Ваймса – если, конечно, слова «кухня вон там» можно считать разрешением. Но Уильям хорошо умел обращаться со словами. Он всегда говорил правду. Был ли он при этом честен – другой вопрос.

Он поднял сумку и отыскал путь к черной лестнице и кухне, из которой доносились голоса.

Повара бродили по кухне с озадаченным видом людей, у которых закончилась работа, но которым тем не менее все равно за нее платят. Уильям бочком подобрался к служанке, рыдавшей в грязный носовой платок.

– Простите, мисс, не одолжите ли вы мне каплю крови… Да, возможно, сейчас не лучший момент, – нервно добавил он, когда она с визгом сбежала.

– Эй, ты что там сказал нашей Рене? – осведомился кряжистый мужчина, отставив противень с горячими лепешками.

– А вы пекарь? – спросил Уильям.

Мужчина озадаченно на него посмотрел.

– А на кого я похож?

– Я вижу, на кого вы похожи, – сказал Уильям. И заработал еще один взгляд, в котором на этот раз была щепотка уважения. – Но все равно спрашиваю, – добавил он.

– Я, так уж получилось, мясник, – сказал мужчина. – Острый у тебя глаз. Пекарь заболел. А ты кто такой, что вопросы тут мне задаешь?

– Меня направил сюда командующий Ваймс, – сказал Уильям. Его поражало то, с какой легкостью правда становилась чем-то очень близким ко лжи, когда подавалась в правильном свете. Он открыл блокнот. – Я из «Правды». Скажите, вы…

– Что, из листка? – спросил мясник.

– Да. Скажите, вы…

– Ха! С зимой-то вы маху дали, да. Надо было написать, что в году Муравья была самая худшая. Меня надо было спросить. Я-то бы все как на духу сказал.

– А вы?..

– Сидни Клэнси и Сын, тридцать девять лет, Свиной проезд, одиннадцать, поставщики наилучшего мяса для собак и кошек знатных господ… А ты почему не записываешь?

– Лорд Витинари ест корм для животных?

– Судя по тому, что я слышал, он вообще почти ничего не ест. Нет, я поставляю мясо его песику. Отличное мясо. Отборное. Мы, на Свином проезде, одиннадцать, торгуем только самым лучшим и открыты каждый день с шести утра до середины…

– Ах, его псу. Понятно, – сказал Уильям. – Э-э.

Он оглядел кухонную толчею. Возможно, кто-то из этих людей мог бы рассказать ему что-нибудь важное, а он тратит время на торговца собачьей едой. Однако…

– А вы не дадите мне маленький кусочек мяса? – спросил он.

– Это для листка?

– Ага. Что-то вроде. В некотором смысле.

Уильям нашел тихую нишу вдали от общей сумятицы и осторожно уронил одну-единственную каплю крови из кусочка мяса на маленькую серую кучку.

Прах грибовидным облаком поднялся в воздух, обратился массой разноцветных искорок, обратившейся Отто Шриком.

– Ну как, получилось? – сказал он. – О…

– Думаю, картинка вам ясна, – сказал Уильям. – Э, ваш фрак…

Кусок рукава вампира приобрел цвет и текстуру ковровой дорожки, укрывавшей лестницу главного зала, – довольно унылый красно-синий узор.

– Это пыль с ковра примешалась, – объяснил Отто. – Не беспокойтесь. Такое все время случается. – Он понюхал рукав. – Отборный стейк? Благодарю!

– Это был собачий корм, – объяснил Уильям Честнейший.

– Зобачий корм?

– Да. Берите вещи и идите за мной.

– Зобачий корм?

– Вы же сами сказали, что это отборный стейк. Лорд Витинари балует своего пса. И вообще, нечего жаловаться. Если это обычное дело – значит, надо носить с собой аварийный пузырек с кровью! Иначе люди будут пользоваться тем, что найдут!

– Да, конечно, все хорошо, спасибо и на том, – пробубнил вампир, волочась за ним следом. – Зобачий корм, зобачий корм, о горе мне… А куда мы теперь направляемся?

– В Продолговатый кабинет, посмотреть, где случилось нападение, – ответил Уильям. – Надеюсь, его не охраняет кто-нибудь сообразительный.

– Мы обязательно угодим в большие неприятности.

– Почему? – спросил Уильям. Ему в голову приходила та же мысль, однако: почему? Дворец принадлежал городу – ну, более или менее. Страже, скорее всего, не понравится, что он проберется в кабинет, однако Уильям костями чуял, что город не сможет нормально существовать, если будет основываться только на том, что нравится Страже. Ей бы понравилось, если бы все постоянно сидели дома, положив руки на стол – так, чтобы их было видно.

Дверь в Продолговатый кабинет была открыта. Охранял ее – если можно сказать «охранял» про человека, который привалился к стене и пялится на противоположную стену, – капрал Шноббс. Он тайком курил самокрутку.

– Ага, вот как раз тот человек, который мне нужен! – воскликнул Уильям. Это была чистая правда. Шнобби оказался для него подарком судьбы.

Самокрутка волшебным образом испарилась.

– Кто, я? – просипел Шноббс; из ушей его поползли завитушки дыма.

– Да, я только что поговорил с командующим Ваймсом и теперь хотел бы увидеть кабинет, в котором совершилось злодеяние. – Уильям возлагал на эту фразу большие надежды. Она вроде как содержала в себе слова «и он дал мне разрешение», хотя на самом деле их там не было.

Капрал Шноббс неуверенно посмотрел на него, а потом заметил блокнот. И Отто. Сигарета вернулась на положенное место между его губами.

– А, так вы из того новостного листка?

– Именно, – подтвердил Уильям. – Я подумал, что народу интересно будет прочитать, что наша бравая Стража мгновенно приступила к делу в такой нелегкий час.

Тощая грудь капрала Шноббса заметно выпятилась.

– Капрал Шнобби Шноббс, сэр, вроде как тридцать четыре года, ношу форму вроде как с десяти, c младых ногтей!

Уильям сообразил, что все это надо показательно записать в блокнот.

– Вроде как тридцать четыре года?

– Мамочка плохо дружит с цифрами, сэр. Вечно путается в мелочах, наша маманя.

– И до… – Уильям взглянул на капрала повнимательней. Он вынужден был исходить из допущения, что тот – человек, поскольку Шноббс был примерно человекообразной формы, умел говорить и не был покрыт шерстью. – С младых ногтей и до?.. – услышал он собственный голос.

– Просто с младых ногтей, сэр, – укоризненно ответил капрал Шноббс. – Просто с младых ногтей.

– Скажите, капрал, вы первым прибыли на место преступления?

– Последним, сэр.

– А ваша важная работа заключается в том, чтобы?..

– Останавливать каждого, кто захочет пройти в эту дверь, сэр, – ответил капрал Шноббс, пытаясь прочесть записи Уильяма вверх ногами. – «Шноббс», первые буквы «шн», а не «жл». Все так и норовят эту ошибку сделать. А что он там возится с этим ящиком?

– Собирается сделать картинку с элитой Стражи Анк-Морпорка, – сказал Уильям, медленно подкрадываясь к двери. Это, конечно, была настоящая ложь, но настолько очевидная, что Уильям про себя решил, что она не считается. Это было как заявить, будто небо – зеленое.

Капрал Шноббс уже практически оторвался от пола из-за распирающей его тельце гордости.

– А можно мне копию для мамани? – спросил он.

– Улыбнитесь, пошалуйста, – сказал Отто.

– Я уже улыбаюсь.

– Перестаньте улыбаться, пошалуйста.

Щелк. ПЫЩЩЩ.

– Аааргхаааргхаааргх…

Кричащий вампир всегда в центре внимания. Уильям проскользнул в Продолговатый кабинет.

Сразу за дверью на полу был очерченный мелом силуэт. Очерченный цветным мелом. Это явно была работа капрала Шноббса, потому что, кроме него, никто не стал бы пририсовывать силуэту курительную трубку и окружать его цветочками и облачками.

А еще в кабинете пахло мятой.

А еще там было опрокинуто кресло.

А еще в углу лежала перевернутая корзинка.

А еще из пола под острым углом торчала короткая, зловещего вида стрела: к ней прицепили бирку с гербом Стражи.

А еще там был гном. Он – нет, поправился Уильям, заметив плотную кожаную юбку и высокие каблуки на железных сапогах, – она лежала на животе, подцепляя что-то с пола парой щипцов. Похоже, это были осколки вазы.

Гномиха подняла взгляд.

– Ты новенький? А униформа где? – спросила она.

– Ну, э, я, э…

Она прищурилась.

– Ты вообще не стражник, да? А господин Ваймс знает, что ты здесь?

Путь правдивого от природы человека подобен велосипедной гонке в трусах из наждачной бумаги, и все же Уильям решил придерживаться неоспоримых фактов.

– Я с ним только что разговаривал, – сказал он.

Но гномиха не была сержантом Детритом и уж точно не была капралом Шноббсом.

– И он сказал, что тебе можно сюда пройти? – требовательно уточнила она.

– Ну, не то чтобы сказал…

Гномиха подошла к двери и резко ее распахнула.

– Тогда вали…

– Ах, какое чудесное обрамление! – воскликнул Отто, обнаружившийся по ту сторону двери.

Щелк!

Уильям закрыл глаза.

ПЫЩЩЩ.

– …оооххзарррраза…

На этот раз Уильям поймал карточку прежде, чем она упала на пол.

Гномиха отвалила челюсть. Потом закрыла рот. Потом снова открыла и спросила:

– Что, черт возьми, это было?

– Полагаю, это можно назвать производственной травмой, – ответил Уильям. – Подождите-ка, у меня, кажется, еще остался кусочек собачьей еды. Ну правда, должен же быть какой-то более удобный способ…

Он развернул перепачканный кусок новостного листка и осторожно уронил кусочек мяса на горку праха.

Та взметнулась вверх фонтаном и сложилась в моргающего Отто.

– Ну как, получилось? Мошет, еще разок? На этот раз обскурографом? – спросил он. Его рука уже тянулась к сумке.

– Убирайтесь отсюда немедленно! – потребовала гномиха.

– О, пожалуйста… – Уильям бросил взгляд на ее плечо. – …капрал, позвольте ему делать свою работу. Дайте ему шанс, а? Он, в конце концов, черноленточник…

За спиной у стражницы Отто извлекал из банки уродливое, похожее на головастика создание.

– Вы двое что, хотите, чтобы я вас арестовала? Вы мешаете работе на месте преступления!

– Какого именно преступления? – спросил Уильям, раскрывая блокнот.

– Выметайтесь оба…

– Бу, – тихо сказал Отто.

Сухопутный угорь, по-видимому, и так уже был взвинчен. И поэтому, как научила его тысячелетняя эволюция в области высокого магического насыщения, выбросил в атмосферу такое количество темноты, какого хватило бы на целую ночь. На мгновение она заполнила кабинет – чистейшая, непроницаемая чернота, пронизанная синими и фиолетовыми прожилками. И вновь Уильяму показалось, что она потоком проходит сквозь него. Потом снова вернулся свет – так возвращается вода после того, как в озеро бросили камень.

Капрал гневно уставилась на Отто.

– Это ведь был темный свет, да?

– Ах, вы тоше приехали из Убервальда… – радостно начал Отто.

– Да, и я не ожидала здесь с этим столкнуться! Вон!

Они пронеслись мимо ошарашенного капрала Шнобса, ссыпались по широкой лестнице и очутились в морозном воздухе внутреннего двора.

– Отто, ты, может быть, что-то от меня утаил? – спросил Уильям. – Она выглядела очень сердитой, когда ты сделал ту вторую картинку.

– Ну, это немношко слошно объяснить, – сконфуженно ответил вампир.

– Это ведь не опасно?

– О, нет, никакого физического воздействия…

– А психического? – уточнил Уильям, который слишком хорошо умел поворачивать слова под нужным углом, чтобы прохлопать настолько уклончивое объяснение.

– Не думаю, что зейчас подходящее время…

– И правда. Расскажешь позже. Но до того, как ты снова это попробуешь, ладно?

Уильям бежал по Филигранной улице, и голова у него гудела. Чуть больше часа прошло с тех пор, как он мучительно раздумывал над тем, какие из дурацких писем запихнуть в листок, а мир казался более-менее нормальным. А теперь он перевернулся с ног на голову. Лорд Витинари якобы пытался кого-то убить, и это не лезло ни в какие ворота – хотя бы потому, что тот, кого он пытался убить, судя по всему, остался жив. А еще патриций пытался сбежать с кучей денег, и это, опять-таки, не лезло ни в какие ворота. О, представить себе, что кто-то обокрал казну и напал на человека, было нетрудно, но стоило мысленно подставить на место этого кого-то патриция – и картинка сразу же распадалась. А еще была мята. В кабинете ей просто-таки воняло.

Вопросы на этом не заканчивались. Но когда капрал выгоняла их из кабинета, по ее глазам отчетливо читалось, что никаких ответов от Стражи Уильям больше не добьется.

А еще перед его внутренним взором все явственнее вставал мрачный силуэт печатного станка. Уильяму предстояло каким-то образом сделать из всего этого внятную историю, и сделать ее прямо сейчас…

Стоило ему войти в комнату со станком, как его поприветствовала жизнерадостная фигура господина Уинтлера.

– Что скажете об этом презабавнейшем кабачке, а, господин де Словв?

– Предлагаю вам засунуть его туда, где солнце не светит, господин Уинтлер, – буркнул Уильям, проталкиваясь мимо него.

– Не поверите, господин, жена мне тоже сказала его в кладовую убрать.

– Прошу прощения, но он настаивал на том, чтобы вас дождаться, – прошептала Сахарисса, когда Уильям уселся за стол. – Что произошло?

– Если бы я понимал… – проговорил Уильям, пристально вглядываясь в свои заметки.

– Кого убили?

– Э-э, никого… кажется…

– Что ж, это к лучшему. – Сахарисса заглянула в бумаги, усыпавшие ее стол. – Боюсь, что к нам приходили еще пять человек с забавными овощами, – сообщила она.

– О.

– Да. И, честно говоря, не такие уж они были и забавные.

– О.

– Нет, они по большей части выглядели, как… ну, вы понимаете.

– О… что?

– Вы понимаете… – промямлила она, заливаясь краской. – Как мужской… ну, вы понимаете.

– О.

– Хотя даже на… ну, вы понимаете, они были не очень похожи. В смысле, надо было очень захотеть, чтобы разглядеть в них… ну, вы меня понимаете.

Уильям очень надеялся, что никто втайне не ведет запись этой беседы.

– О, – сказал он.

– Но я все равно на всякий случай записала их имена и адреса, – продолжила Сахарисса. – Я подумала, что это пригодится на случай, если будет нехватка новостей.

– Такой нехватки у нас никогда не будет, – поспешно заверил ее Уильям.

– Думаете?

– Уверен.

– Может, вы и правы, – проговорила она, уткнувшись взглядом в кучу бумаг на столе. – Здесь такая суматоха была, пока вас не было. Целая очередь из людей с самыми разными новостями. О грядущих мероприятиях, о пропавших собаках, о товарах, которые они хотят продать…

– Это реклама, – сказал Уильям, пытаясь сосредоточиться на своих записях. – Если хотят разместить ее в листке, пускай платят.

– Не уверена, что это нам решать…

Уильям врезал кулаком по столу, чем удивил себя и поразил Сахариссу.

– Ты разве не понимаешь, что что-то происходит? Что-то по-настоящему настоящее! И оно не забавной формы! Оно очень серьезное! И мне нужно как можно скорее об этом написать! Может, позволишь мне это сделать?

Он вдруг понял, что Сахарисса смотрит не на него, а на его кулак. Он проследил за ее взглядом.

– О нет… а это что за хреновина?

На столе, в дюйме от его руки, острым концом вверх стоял длинный гвоздь. В нем было не меньше шести дюймов. На него были наколоты бумажки. Когда Уильям взял его в руки, то понял, что гвоздь не падал, потому что был вбит в деревянный кубик.

– Это наколка, – тихо сказала Сахарисса. – Я… я, эм, принесла ее, чтобы навести порядок в бумагах. М-мой дедушка постоянно такой пользуется. Все… все граверы ими пользуются. Это… это что-то вроде картотеки пополам с мусорной корзиной. Я подумала, что она пригодится. Э, чтобы на пол ничего не бросать.

– Гм, да, точно, хорошая идея, – сказал Уильям, глядя на ее краснеющее лицо. – Гм…

Голова у него шла кругом.

– Господин Доброгор! – заорал он.

Гном оторвался от набора театральной афиши.

– А вы можете набирать под диктовку?

– Да.

– Сахарисса, пожалуйста, отыщи Рона и его… друзей. Я хочу как можно скорее напечатать небольшой листок. Не завтра утром. Прямо сейчас. Пожалуйста!

Она готова была запротестовать, но увидела выражение его лица.

– А вы уверены, что вам можно это делать? – спросила она.

– Нет! Не уверен! И не буду уверен, пока не сделаю! Поэтому мне и нужно это сделать! Чтобы узнать! И прости, что я кричу!

Уильям отпихнул свой стул и подошел к Доброгору, который терпеливо ждал у кассы со шрифтом.

– Так… Нам нужен заголовок… – Уильям закрыл глаза и в раздумьях потер двумя пальцами переносицу. – Э… «Поразительные События В Анк-Морпорке»… набрали? Очень большими буквами. Потом ниже, шрифтом поменьше… «Патриций напал на секретаря с ножом»… э… – Он понял, что формулировка не очень удачная. Она была грамматически неточной. Нож был у патриция, а не у секретаря. – Ладно, потом поправим… э… снова шрифтом поменьше… «Таинственное Происшествие В Конюшне»… и еще меньше… «Стража Озадачена». Готово? А теперь начинаем основной текст…

– Начинаем? – спросил Доброгор, чьи руки плясали над ящичками с литерами. – Разве не заканчиваем?

Уильям перелистывал блокнот взад-вперед. С чего начать, с чего начать… С чего-нибудь интересного… Нет, с чего-нибудь удивительного… С какой-нибудь удивительной подробности… нет… нет… главным в истории, несомненно, было то, насколько она странная…

– «Подозрительными обстоятельствами окружено нападение»… нет, «предположительное нападение»…

– Я думала, патриций признался, – заметила Сахарисса, промокая глаза платочком.

– Знаю, знаю, просто мне кажется, что если бы лорд Витинари хотел кого-нибудь убить – он бы его убил… Проверь, пожалуйста, в «Книге пэров» Твурпа, я уверен, что он учился в Гильдии Убийц…

– Так предположительное или нет? – спросил Доброгор, не убирая ладони от ящичка с буквами «п». – Тебе выбирать.

– Пусть будет «кажущееся», – решил Уильям. – «…лорда Витинари на Руфуса Стукпостука, его секретаря, случившееся сегодня во дворце». Э… Э… «Дворцовая прислуга услышала…»

– Так мне в «Книгу пэров» заглядывать или попрошаек искать? – нетерпеливо спросила Сахарисса. – Одновременно не получится.

Уильям посмотрел на нее бессмысленным взглядом. Потом кивнул.

– Рокки?

Сидевший у двери тролль всхрапнул и проснулся.

– Дасэр?

– Пойди отыщи Старикашку Рона и всех остальных и приведи сюда как можно скорее. Скажи, что будет доплата за сверхурочность. Так, на чем я остановился?

– «Дворцовая прислуга услышала», – напомнил Доброгор.

– «…услышала, как его светлость…»

– «…в 1968 году получивший диплом с отличием в школе Гильдии Убийц», – крикнула Сахарисса.

– Добавь в текст, – немедленно сказал Уильям, – а дальше так: «…сказал: «Я убил его, я убил его, мне так жаль». Боги, а ведь Ваймс прав, это бред какой-то, он с ума должен был сойти, чтобы так заговорить.

– Вы ведь господин де Словв? – спросил чей-то голос.

– Ох, черт побери, теперь-то что?

Уильям обернулся. Сперва ему в глаза бросились тролли, поскольку четверка крупных троллей, даже стоя в заднем ряду, метафорически занимает передний план любой картины. Парочка людей впереди была всего лишь деталью, да и вообще один из них считался человеком только по традиции. По серому оттенку его кожи было ясно, что это зомби, а по лицу – что он из тех, кто сам всегда ведет себя безукоризненно, но служит причиной весьма неприятного поведения других людей.

– Господин де Словв? Полагаю, вы знаете, кто я. Мое имя господин Кривс, и я представляю Гильдию Законников, – сказал господин Кривс, чопорно поклонившись. – А это, – он указал на стоявшего рядом худощавого молодого человека, – господин Рональд Карнавалл, новый председатель Гильдии Граверов и Печатников. Что до четверых джентльменов за моей спиной, они, насколько мне известно, ни к какой гильдии не принадлежат…

– Граверов и Печатников? – переспросил Доброгор.

– Вот именно, – ответил Карнавалл. – Мы расширили свой устав. Членский взнос составляет двести долларов в год…

– Я не… – начал Уильям, но Доброгор положил руку ему на предплечье.

– Это, конечно, вымогательство, но не такое страшное, как я ожидал, – прошептал он. – У нас нет времени спорить, а дела идут так, что мы за несколько дней отобьем эти деньги. И всех проблем!

– Однако, – продолжил господин Кривс особым адвокатским тоном, высасывавшим деньги из каждой по́ры, – в данном случае, ввиду особых обстоятельств, потребуется также единовременный платеж размером, скажем, две тысячи долларов.

Гномы притихли. Затем послышался металлический хор. Все они до единого отложили шрифт и извлекли из-под камня боевые топоры.

– Думаю, мы пришли к соглашению? – сказал господин Кривс, отступая в сторонку. Тролли начали выпрямляться. Гномам и троллям для драки не нужен был особый повод; порой хватало и того, что они живут в одном и том же мире.

На этот раз Уильям остановил Доброгора.

– Подождите, подождите, наверняка же есть закон, запрещающий убийство адвокатов.

– Ты уверен?

– Ну, адвокаты же до сих пор существуют, да? К тому же он зомби. Если вы его разрубите пополам, вас засудят обе половины. – Уильям повысил голос: – У нас нет таких денег, господин Кривс.

– В таком случае, согласно принятым законам и практикам, я могу…

– Я хочу взглянуть на ваш устав! – сорвалась Сахарисса. – Я тебя с детства знаю, Ронни Карнавалл, и ты вечно замышляешь какую-то пакость.

– Добрый день, госпожа Резник, – сказал господин Кривс. – Мы так и подумали, что кто-то может высказать эту просьбу, и поэтому я захватил с собой новый устав. Надеюсь, мы все здесь законопослушные граждане.

Сахарисса выхватила у него внушительного вида свиток с болтающейся печатью и уставилась в него так, словно пыталась в процессе чтения выжечь слова с пергамента.

– О, – сказала она. – Он… похоже, составлен по правилам.

– Именно так.

– Не хватает лишь подписи патриция, – добавила Сахарисса, возвращая свиток.

– Это всего лишь формальность, моя дорогая.

– Я вам не дорогая, а подпись на уставе отсутствует, формальная она или нет. А значит, он не имеет силы, ведь так?

Господин Кривс дернулся.

– Мы очевидно не можем получить подпись человека, заключенного в тюрьму по крайне серьезному обвинению, – сказал он.

Ага, а вот и то самое слово, подумал Уильям. Когда люди говорят, будто что-то «очевидно», это значит, что в их аргументации зияет огроменная дыра и они знают, что все совсем не очевидно.

– Тогда кто управляет городом? – спросил он.

– Не представляю, – ответил господин Кривс. – Меня это не касается. Я…

– Господин Доброгор? – позвал Уильям. – Крупный шрифт, пожалуйста.

– Так точно, – гаркнул гном. Его рука зависла над новой кассой.

– Заглавными буквами, так, чтобы влезло в одну строчку: «КТО УПРАВЛЯЕТ ГОРОДОМ?» – начал диктовать Уильям. – Теперь основной шрифт, заглавные и строчные, в две колонки: «Кто правит Анк-Морпорком, пока лорд Витинари в тюрьме? Столкнувшись сегодня с этим вопросом, ведущий специалист по юриспруденции заявил, что он не знает и его это не касается. Также господин Кривс из Гильдии Законников добавил…»

– Вы не можете печатать это в своем листке! – рявкнул Кривс.

– Наберите это дословно, господин Доброгор.

– Уже набираю, – отозвался гном; свинцовые литеры с щелканьем занимали свои места. Краем глаза Уильям заметил, как из подвала показался Отто и с недоумением уставился на происходящее.

– После чего господин Кривс заявил… – продолжил Уильям, внимательно глядя на адвоката.

– Вам будет очень сложно это напечатать, – сказал господин Карнавалл, не обращая внимания на отчаянные жесты законника, – когда вы лишитесь чертова станка!

– «…высказал свою точку зрения господин Карнавалл из Гильдии Граверов», и не забудьте поставить в фамилии две «л», – сказал Уильям, – «…который чуть раньше пытался разорить “Правду” с помощью не имеющего законной силы документа. – Он осознал, что, несмотря на кислый привкус во рту, получает от этого невероятное удовольствие. – Когда его попросили выразить свое мнение относительно этого вопиющего нарушения городских законов, господин Кривс ответил…»

– ПРЕКРАТИТЕ ЗАПИСЫВАТЬ НАШИ СЛОВА! – заорал Кривс.

– Всю фразу заглавными, пожалуйста, господин Доброгор.

Тролли и гномы не отрываясь смотрели на Уиль‐ яма и адвоката. Они понимали, что идет сражение, но почему-то не видели крови.

– А теперь, Отто, как только будешь готов… – сказал Уильям, разворачиваясь.

– Гномы, встаньте чуть плотнее, пошалуйста, – попросил Отто, щурясь в иконограф. – О, вот так прекрасно, пусть свет зияет на ваших огромных топорах… Тролли, пошалуйста, машите в воздухе кулаками, вот так… всем широко улыбнуться…

Это поразительно, но человек может заставить кого угодно сделать что угодно, если только наведет на них объектив. Через долю секунды они опомнятся, но доля секунды – это все, что ему нужно.

Щелк.

ПЫЩЩЩ.

– …аааргхаааргхаааргхаааргх…

Уильям успел подхватить падающий иконограф раньше господина Кривса, который двигался на удивление быстро для зомби, не обладавшего ярко выраженными коленями.

– Это наше, – сказал Уильям, сжимая иконограф; вокруг них оседал прах Отто Шрика.

– Что вы собираетесь делать с этой картинкой?

– Я не обязан вам это рассказывать. Это наша печатня. Мы вас сюда не приглашали.

– Но я здесь на законных основаниях!

– Значит, в том, чтобы сделать вашу иконографию, ничего плохого нет, правда ведь? – уточнил Уильям. – Но если вы считаете иначе, то я, разумеется, буду счастлив вас процитировать.

Кривс злобно посмотрел на него, а потом твердым шагом вернулся к стоявшим у двери спутникам. Уильям услышал, как он говорит: «Мое профессиональное адвокатское мнение заключается в том, что на данный момент нам лучше покинуть это место».

– Но ты же сказал, что можешь… – начал Карнавалл, прожигая Уильяма взглядом.

– Мое тщательно взвешенное мнение, – снова сказал господин Кривс, – заключается в том, что нам лучше покинуть это место немедленно и молча.

– Но ты же…

– По возможности молча!

Они ушли.

Гномы испустили хоровой вздох облегчения и убрали топоры на место.

– Хочешь, чтобы я перенабрал это как следует? – спросил Доброгор.

– У нас из-за этого будут неприятности, – сказала Сахарисса.

– А кстати, как можно оценить те неприятности, которые мы уже имеем? – уточнил Уильям. – По шкале от одного до десяти баллов?

– Прямо сейчас… где-то около восьми, – ответила Сахарисса. – А вот когда следующий выпуск попадет на улицы… – она на мгновение прикрыла глаза и задвигала губами, производя подсчеты, – …примерно две тысячи триста семнадцать баллов.

– Тогда будем печатать, – решил Уильям.

Доброгор повернулся к своим работникам.

– Топоры далеко не убирайте, ребята, – посоветовал он.

– Послушайте, я не хочу, чтобы из-за меня у кого-то возникли трудности, – сказал Уильям. – Если что, я и сам могу набрать текст и его напечатать.

– Для станка нужны трое, и много ты один не наработаешь, – ответил Доброгор. Потом заметил выражение лица Уильяма, ухмыльнулся и похлопал его по той части спины, до которой смог дотянуться. – Не дрейфь, парень. Мы готовы защищать свое предприятие.

– Я тоже не уйду! – заявила Сахарисса. – Мне нужен этот доллар!

– Два доллара, – отсутствующе поправил Уильям. – Пора поднять тебе ставку. А ты что скажешь, Отт… Ах да, может кто-нибудь смести Отто в кучку, пожалуйста?

Несколько минут спустя восставший из праха вампир встал, подтянувшись с помощью треноги, и дрожащими пальцами извлек из иконографа медную пластину.

– Что будем делать дальше, пошалуйста?

– Ты останешься с нами? Это может быть опасно, – предупредил Уильям и осознал, что говорит это вампиру-иконографисту, рассыпающемуся в пыль каждый раз, когда делает новую картинку.

– В каком смысле опасно? – уточнил Отто, вертя иконографию то так, то этак, чтобы лучше ее изучить.

– В первую очередь – в юридическом.

– Кто-нибудь уше упоминал чеснок?

– Нет.

– Могу я получить сто воземьдесят долларов на двухбезовый иконограф «Акина ТР-10» с выдвишным сиденьем и большим блестящим рычагом?

– Э… пока что нет.

– Хорошо, – философски сказал Отто. – Тогда мне нушны пять долларов на ремонт и модификацию. Теперь я лучше представляю, что это за работа.

– Ладно. Ну ладно. – Уильям оглядел печатню. Все молчали, и все не сводили с него глаз.

Еще недавно он ожидал бы, что сегодняшний день окажется… ну, скучным. Обычно так оно и бывало сразу после того, как он отсылал очередную порцию новостей. Как правило, Уильям проводил время, слоняясь по городу, или читал в своем тесном кабинетике, ожидая следующего клиента, которому нужно будет написать – а в некоторых случаях прочитать – письмо.

И то и другое порой было сопряжено с трудностями. Люди, готовые довериться почтовой системе, которая основывалась на том, чтобы вручить конверт какому-нибудь надежно выглядящему человеку, путешествующему в нужном направлении, обычно имели на то серьезные причины. Но суть заключалась в том, что это были не его трудности. Это не он в последний момент направлял прошение патрицию или получал ужасные известия об обвале шахты № 3, хотя, разумеется, Уильям делал все возможное, чтобы облегчить участь клиента. И эта система работала очень хорошо. Если бы стресс был едой, то жизнь Уильяма представляла бы из себя овсянку.

Станок ожидал. Он стал напоминать огромного зверя. Вскоре Уильям подкинет ему большую порцию слов. Но через несколько часов зверь опять проголодается, как будто этих слов и не было вовсе. Его можно кормить, но он никогда не насытится.

Уильям содрогнулся. Во что он их всех втравил?

Но что-то у него внутри горело. Где-то скрывалась правда, и он пока что ее не обнаружил. Но был намерен это сделать, потому что знал, знал, что как только этот выпуск попадет на улицы…

– Разрази меня гром!

– Хаааарк… тьфу!

– Кря!

Уильям взглянул на прибывшую толпу. О да, правда скрывалась в самых неожиданных местах, и прислуживали ей порой очень странные люди.

– Печатаем, – сказал он.

Прошел час. Продавцы уже возвращались за новой партией. От грохота станка дрожала оловянная крыша. При каждом ударе растущие перед Доброгором кучи медяков подпрыгивали в воздух.

Уильям изучил свое отражение в куске полированной бронзы. И как ему удалось так перемазаться в краске? Он, как сумел, вытерся носовым платком.

Продавать листки рядом с Псевдополис-Ярдом Уильям отправил Ватагу Эндрюса, посчитав его самым стабильно здравомыслящим из всех попрошаек. Не меньше пяти его личностей могли поддерживать внятную беседу.

К этому времени стражники уже наверняка прочитали листок, даже если им пришлось вызывать кого-то для помощи с длинными словами.

Уильям почувствовал, что на него кто-то смотрит. Он обернулся и увидел, как Сахарисса поспешно вернулась к работе.

За спиной у него хихикнули.

Хотя никто из стоявших там вроде бы не обращал на него внимания. Доброгор, Старикашка Рон и Старикашка Рон вели трехсторонний спор из-за шести пенсов – Рон был способен и в одиночку устроить приличную склоку. Гномы трудились у станка. Отто вернулся в темную комнатку, где снова занялся своими таинственными делами.

За Уильямом наблюдала только Ронова псина. Он подумал, что для собаки у нее весьма оскорбительный и понимающий взгляд.

Пару месяцев назад кто-то снова попытался скормить ему старую байку про то, что в городе живет говорящий пес. Это был уже третий случай за год. Уильям объяснил, что это городская легенда. Говорящего пса всегда слышал какой-то знакомый знакомого, а рассказчик никогда не видел его лично. Непохоже было, что сидящий перед Уильямом пес умеет говорить, – но, правда, было похоже, что он умеет ругаться.

Такие россказни было не остановить. Люди клялись, что в городе проживает инкогнито какой-то давно потерянный наследник трона Анка. Уильям умел слышать, когда желаемое выдавали за действительное. А еще ходили упорные слухи, что в Страже служит вервольф. До недавних пор Уильям от этого отмахивался, но в последнее время начал сомневаться. В конце концов, «Правда» ведь наняла вампира…

Он уставился в стену, постукивая по зубам карандашом.

– Я встречусь с командующим Ваймсом, – решил он наконец. – Это лучше, чем скрываться.

– Нас приглашают на самые разные события, – сообщила Сахарисса, оторвавшись от бумаг. – Ну, не совсем приглашают… Леди Силачия приказала нам посетить ее бал в четверг на следующей неделе и написать о нем не меньше пятисот слов, которые мы обязаны показать ей перед публикацией.

– Отличная идея, – бросил через плечо Доброгор. – На балах куча больших имен, а…

– …имена продают листки, – закончил Уильям. – Да, я знаю. Хочешь сходить?

– Я? Но мне нечего надеть! – сказала Сахарисса. – На такие балы надевают платья, которые стоят по сорок долларов. А мы не можем себе позволить такие траты.

Уильям заколебался. Потом сказал:

– Можешь подняться и покрутиться?

Она покраснела.

– Зачем?

– Я хочу понять, какой у тебя размер… ну, знаешь, всего.

Сахарисса встала и нервно обернулась вокруг своей оси. Нищие засвистели, а гномы отпустили ряд непереводимых комментариев.

– Да, близко, – сказал Уильям. – Если я добуду тебе очень хорошее платье, ты сможешь найти кого-нибудь, кто его под тебя подгонит? Возможно, его потребуется сделать чуть-чуть посвободнее в… ну, ты понимаешь, в области верха.

– Какое платье? – спросила она подозрительно.

– У моей сестры сотни вечерних платьев, и она все время живет в нашем загородном доме, – объяснил Уильям. – Моя семья теперь в город почти не наезжает. Сегодня вечером я дам тебе ключ от городского особняка, и ты сможешь пойти туда и взять что захочешь.

– А она не будет против?

– Она, скорее всего, и не заметит. Да и вообще, она бы, наверное, в ужас пришла, узнав, что за платье можно отдать всего сорок долларов. Так что не беспокойся.

– Городской особняк? Загородный дом? – переспросила Сахарисса, демонстрируя неудобную журналистскую привычку ухватываться именно за те слова, на которых ты предпочел бы не акцентировать внимания.

– Моя семья – богачи, – ответил Уильям. – Я – нет.

Выйдя на улицу, он взглянул на крышу дома напротив, потому что она выглядела как-то непривычно, и увидел на фоне дневного неба очертания шипастой головы.

Это была горгулья. Уильям уже привык встречать их по всему городу. Иногда они оставались на одном и том же месте месяцами. Очень редко можно было увидеть, как они перемещаются с одной крыши на другую. А еще очень редко можно было увидеть их в таких районах. Они предпочитали высокие каменные здания с кучей водостоков и затейливой архитектурой, которая привлекала голубей. Даже горгульи нуждались в еде.

А еще чуть дальше по улице что-то происходило. У одного из старых складов скопилось несколько больших повозок, с которых внутрь перетаскивали ящики.

Идя по мосту к Псевдополис-Ярду, Уильям заметил еще нескольких горгулий. Все они до единой проводили его взглядом.

Дежурил сержант Детрит. Он удивленно воззрился на Уильяма.

– Вот енто скорость. Ты бежал, что ли? – спросил он.

– В смысле?

– Господин Ваймс всего-то пару минут как за тобой послал, – объяснил Детрит. – Ну давай, поднимайся. Не бойся, он уже накричался. – Детрит бросил на Уильяма взгляд, в котором ясно читалось: «Уж лучше ты, чем я». – Но он, как говорится, точит на тебя нож.

– И велики шансы, что он нарежет им для меня тортик?

– Не очень, – ответил Детрит, злодейски ухмыляясь.

Уильям поднялся по лестнице и постучался в дверь, которая немедленно распахнулась.

U

Командующий Ваймс поднял взгляд от своего стола. И прищурился.

– Так-так, это ты быстро, – сказал он. – Бежал, да?

– Нет, сэр. Я пришел сюда задать вам несколько вопросов.

– Очень мило с твоей стороны, – ответил Ваймс.

Атмосфера в кабинете была как в маленьком городке, где прямо сейчас все тихо – женщины развешивают белье, кошки дремлют на солнышке, – но вот-вот разразится извержение вулкана, и сотни людей окажутся погребены под слоем пепла.

– Так… – начал Уильям.

– Зачем ты это сделал? – спросил Ваймс. Уильям увидел, что перед ним лежит номер «Правды». Он без труда мог прочесть заголовки:

– Так я, значит, озадачен? – спросил Ваймс.

– Если вы утверждаете, что это не так, командующий, я с радостью сообщу об этом фа…

– Руки прочь от блокнота!

Уильям пораженно посмотрел на него. Блокнот у него был из самых дешевых, изготовленный из бумаги, которую перерабатывали столько раз, что ее можно было вместо полотенца использовать, однако уже не в первый раз кто-то глядел на него как на оружие.

– Я не позволю тебе сотворить со мной то же, что ты сделал с Кривсом, – сказал Ваймс.

– Каждое слово в той статье – правда, сэр.

– Да уж готов поспорить. Это в его стиле.

– Послушайте, командующий, если с моей статьей что-то не так, объясните мне что.

Ваймс выпрямился и замахал руками.

– Ты что, собираешься печатать все, что услышишь? – спросил он. – Ты намереваешься носиться по моему городу, как сорвавшееся с лафета… осадное орудие? Ты сидишь там, у себя, нянькаешься со своей драгоценной правдивостью, как с плюшевым мишкой, и никакого понятия, правда же, никакого понятия не имеешь, насколько тяжелой можешь сделать мою работу?

– Закон не запрещает…

– Правда не запрещает? Правда? В Анк-Морпорке? Распространять такое? По мне, так это чистой воды Поведение, Влекущее За Собой Нарушение Правопорядка.

– Это может расстроить народ, но ведь это важно…

– А дальше ты что собираешься напечатать, интересно?

– Я еще не печатал, что вы приняли в Стражу вервольфа, – сказал Уильям. Он немедленно об этом пожалел, но Ваймс действовал ему на нервы.

– А где ты об этом услышал? – спросил тихий голос у него за спиной. Уильям развернулся вместе со стулом. К стене прислонялась светловолосая девушка в униформе стражницы. Должно быть, она стояла там все это время.

– Это сержант Ангва, – сказал Ваймс. – В ее присутствии можешь разговаривать свободно.

– До меня… доходили слухи, – объяснил Уильям. Он встречал сержанта Ангву на улицах города. И считал, что у нее чрезмерно пристальный взгляд.

– И?

– Послушайте, я вижу, что это вас беспокоит, – сказал Уильям. – Позвольте мне заверить вас, что со мной тайна капрала Шноббса в полной сохранности.

Ответа не последовало. Уильям поздравил себя. Он стрелял наугад, но по лицу сержанта Ангвы понял, что угодил в цель. Оно словно бы закрылось, заперев в себе любое выражение.

– Мы нечасто обсуждаем видовую принадлежность капрала Шноббса, – помолчав, проговорил Ваймс. – Я буду очень благодарен, если ты будешь вести себя так же.

– Конечно, сэр. А можно спросить, почему вы за мной следите?

– А я слежу?

– Горгульи. Все знают, что многие из них работают на Стражу.

– Мы следим не за тобой. Мы следим за тем, что с тобой происходит, – ответила сержант Ангва.

– Из-за этого, – добавил Ваймс, ударив ладонью по листку.

– Но я не делаю ничего плохого, – возмутился Уильям.

– Нет, ты всего лишь не делаешь ничего противозаконного, – объяснил Ваймс. – Хотя и к этому чертовски близок. Но бывают и не настолько добрые и понимающие люди, как я. Все, чего я прошу, – не залей своей кровью улицу.

– Постараюсь.

– И не записывай это.

– Хорошо.

– И не записывай, что я сказал тебе этого не записывать.

– Ладно. А могу я записать, что вы сказали, что я не должен записывать, что вы сказали… – Уильям осекся. Гора начинала рокотать. – Это просто шутка.

– Ха-ха. И не вытягивай информацию из моих офицеров.

– И не корми капрала Шноббса собачьим печеньем, – добавила сержант Ангва. Она зашла за спину Ваймсу и заглянула в листок из-за его плеча. – «Истина седлает вас свободными»?

– Опечатка, – коротко объяснил Уильям. – Есть ли еще что-то, чего мне не следует делать, командующий?

– Просто не путайся под ногами.

– Хорошо, я это запи… запомню, – пообещал Уильям. – Не возражаете, если я спрошу, что это мне даст?

– Я командующий Стражей, и я вежливо тебя об этом прошу.

– И все?

– Я мог бы попросить и невежливо, господин де Словв. – Ваймс вздохнул. – Послушай, можешь ты взглянуть на это моими глазами? Совершено преступление. Гильдии бушуют. Слышал, что бывает, когда слишком много начальников? Так вот, теперь начальников в сотню раз больше. Я поставил капитана Моркоу и целую уйму людей, которые пригодились бы мне в других местах, охранять Продолговатый кабинет и оставшихся секретарей, а это значит, что мне не хватает людей. Мне приходится со всем этим разбираться, да еще и… изо всех сил оставаться в состоянии неозадаченности. У меня Витинари в камере. И Стукпостук тоже…

– Но разве он не жертва, сэр?

– За ним ухаживает один из моих людей.

– Не один из городских докторов?

Ваймс внимательно следил за блокнотом.

– Доктора в нашем городе – замечательне люди, – сказал он ровным голосом, – и я не потерплю, чтобы о них было напечатано хоть одно дурное слово. Просто у одного из моих подчиненных есть… особые навыки.

– Вы имеете в виду, что он может отличить чужую задницу от собственного локтя?

Ваймс учился быстро. Он сидел, сложив руки, и по лицу его невозможно было что-то прочитать.

– А можно задать еще один вопрос? – поинтересовался Уильям.

– Тебя ведь все равно ничто не остановит, да?

– Вы нашли пса лорда Витинари?

И вновь непроницаемая маска. Но на этот раз Уильяму почудилось, что за ней пришли в движение десятки шестеренок.

– Пса? – переспросил Ваймс.

– Кажется, его зовут Ваффлз, – сказал Уильям.

Ваймс бесстрастно на него смотрел.

– По-моему, он терьер, – продолжил Уильям.

Ваймс даже не пошевелился.

– Почему из пола торчала арбалетная стрела? – продолжил Уильям. – Ей неоткуда было взяться – если только в комнате не было еще кого-то. А вошла она глубоко. Это был не рикошет. Кто-то стрелял во что-то, находившееся на полу. Возможно, во что-то размером с собаку?

На лице Ваймса не дрогнул ни один мускул.

– А еще мята, – не унимался Уильям. – Вот это загадка. Я все не мог понять: откуда взялся запах мяты? А потом мне пришло в голову: может, кому-то не хотелось, чтобы его выследили по запаху? Возможно, до него тоже дошли слухи о вашем вервольфе? Могут ли несколько разбитых пузырьков с мятным маслом сбить его со следа?

А вот и оно, едва заметное движение глаз Ваймса, взглянувшего на лежащие на столе бумаги. В репку, подумал Уильям[9].

Наконец, подобно оракулу, подающему голос лишь раз в году, Ваймс проговорил:

– Я тебе не доверяю, господин де Словв. И я только что понял почему. Дело не просто в том, что от тебя будут одни проблемы. Разбираться с проблемами – моя работа, за это мне платят, для этого мне выдают деньги на доспехи. Но перед кем ты отвечаешь? Я обязан отвечать за свои поступки, хотя провалиться мне на этом месте, если я знаю, перед кем должен это делать сейчас. А ты? Сдается мне, ты волен поступать так, как тебе заблагорассудится.

– Наверное, я отвечаю перед правдой, сэр.

– Да ладно? И каким это образом?

– Простите?

– Если ты солжешь, правда что, возьмет и отвесит тебе пощечину? Я впечатлен. Обычные, серенькие люди вроде меня отвечают перед другими людьми. Даже Витинари всегда оглядывался… оглядывается на Гильдии. Но ты… ты отвечаешь перед правдой. Потрясающе. Где она живет? Листок твой она читает?

– Она живет в храме, сэр, – сказала сержант Ангва. – Если я правильно помню, есть какая-то богиня правды.

– Значит, прихожан у нее немного, – ответил Ваймс. – Кроме нашего общего друга.

Он посмотрел на Уильяма поверх сложенных пальцев, и шестеренки снова завращались.

– Предположим… только предположим… тебе в руки попадет рисунок с изображением маленького песика, – сказал он. – Ты сможешь напечатать его в своем листке?

– Мы ведь о Ваффлзе говорим, да? – уточнил Уильям.

– Так сможешь?

– Разумеется, смогу.

– Нам было бы интересно узнать, почему он залаял незадолго до… происшествия, – сообщил Ваймс.

– А если вы его найдете, капрал Шноббс сможет поговорить с ним на собачьем языке, да? – догадался Уильям.

И снова Ваймс изобразил статую.

– Мы доставим тебе портрет пса через час, – сказал он.

– Благодарю вас. А правда, кто сейчас управляет городом, командующий?

– Я всего лишь стражник, – ответил Ваймс. – Мне об этом не докладывают. Но, как я понимаю, будут выборы нового патриция. Все это изложено в городском уставе.

– А кого бы мне о нем расспросить поподробнее? – поинтересовался Уильям, мысленно добавив: «Да уж конечно, простой стражник, заливай больше!»

– Лучше всего – господина Кривса, – сказал Ваймс и на этот раз улыбнулся. – Он в этом очень сведущ, как мне говорили. Доброго дня, господин де Словв. Сержант, будь так любезна, проводи господина де Словва к выходу.

– Я хочу увидеться с лордом Витинари, – сказал Уильям.

– Что?

– Это обоснованная просьба, сэр.

– Нет. Во-первых, он до сих пор не пришел в сознание. Во-вторых, он – заключенный.

– Вы что, к нему даже адвоката не пустите?

– По-моему, парень, у его светлости и так уже достаточно проблем.

– А как насчет Стукпостука? Он-то ведь не заключенный?

Ваймс взглянул на сержанта Ангву, и та пожала плечами.

– Ладно. Законом это не запрещено, а нам не нужны слухи, будто он умер, – сказал Ваймс. Он снял говорильную трубку со стоявшей на его столе конструкции из бронзы и кожи и замер.

– Сержант, а с той проблемой разобрались? – спросил он, игнорируя Уильяма.

– Да, сэр. Теперь система пневматической доставки сообщений и говорильные трубы точно не пересекаются.

– Уверена? Ты ведь слышала, что вчера констеблю Разумнику выбило все зубы?

– Они заверяют, что больше это не повторится, сэр.

– Естественно, не повторится. Зубов-то у него больше нет. Ну ладно… – Ваймс поднял трубку; поколебавшись, поднес ее к губам и заговорил:

– Свяжи меня с тюрьмой.

– Вззу? Штоштошто?

– Повтори-ка еще раз?

– Снидль вносок?

– Это Ваймс говорит!

– Кххтокххто?

Ваймс вернул трубку на подставку и сурово посмотрел на сержанта Ангву.

– Работы еще ведутся, сэр, – объяснила она. – Говорят, что трубы погрызены крысами.

– Крысами?

– Боюсь, что так, сэр.

Ваймс застонал и повернулся к Уильяму.

– Сержант Ангва проводит тебя в тюрьму, – сказал он.

А потом Уильям очутился по другую сторону двери.

– Пойдем, – сказала сержант.

– Как я себя показал? – спросил Уильям.

– Получше некоторых.

– Прошу прощения, что затронул тему капрала Шноббса, но…

– О, об этом не беспокойся, – сказала сержант Ангва. – О твоей наблюдательности вся штаб-квартира будет говорить. Послушай, он был к тебе добр, потому что еще не разобрался, что ты такое, понял? Будь осторожнее, вот и все.

– А вы, значит, уже разобрались, что я такое? – уточнил Уильям.

– Скажем так, я не полагаюсь на первые впечатления. Осторожно, ступенька.

Ангва отвела его в тюрьму. Уильям отметил, но благоразумно не стал записывать, что у дверей дежурили двое стражников.

– А здесь всегда стоит охрана? Ну, то есть камеры ведь и так заперты на замки, разве нет?

– Я слышала, на тебя вампир работает? – спросила сержант Ангва.

– Отто? О, да. Ну, у нас в этом плане предрассудков нет…

Сержант промолчала. Вместо ответа она открыла дверь в главный коридор тюрьмы и крикнула:

– Посетитель к пациентам, Игорь!

– Сейчас буду, фержант.

Комнату заливал зловещий мерцающий голубой свет. Вдоль одной стены тянулись полки с банками. В некоторых из них шевелилось что-то странное – что-то очень странное. Содержимое остальных мирно плавало. В углу стояла какая-то сложная машина – сплошь медные шары да стеклянные стержни, – сыпавшая синими искрами. Но в первую очередь внимание Уильяма привлек огромный глаз.

Прежде чем Уильям успел заорать, появилась рука, и то, что он поначалу принял за гигантское глазное яблоко, оказалось всего лишь самой большой линзой, какую ему доводилось видеть, вращающейся на металлическом обруче, который обхватывал голову ее владельца. Однако от скрывавшегося за линзой лица во рту точно так же пересыхало от ужаса.

Глаза располагались на разной высоте. Одно ухо было больше другого. Лицо покрывала сеть шрамов. Но это все были еще цветочки по сравнению с уродливой прической: свои сальные черные волосы Игорь на манер особенно шумных молодых музыкантов зачесывал в нависающий надо лбом кок, вот только длина у него была такая, что какой-нибудь ничего не подозревающий прохожий мог бы запросто на него напороться и высадить себе глаз. Впрочем, судя по… органическому виду рабочего места Игоря, тот с легкостью смог бы вернуть этот глаз на место.

На одном из столов клокотал аквариум. Внутри него лениво плавали назад-вперед несколько картофелин.

– Молодой Игорь – член нашей команды медэкспертов, – объяснила сержант Ангва. – Игорь, это господин де Словв. Он хочет увидеться с пациентами.

Уильям заметил, как Игорь быстро обменялся взглядами с сержантом, после чего та добавила:

– Господин Ваймс дает добро.

– Тогда проходите сюда, – сказал Игорь, проковыляв в коридор мимо Уильяма. – Всегда приятно принимать здесь гостей, господин де Словв. Обфтановка у нас в тюрьме раскованная, сами убедитесь. Сейчас, я только ключи принесу.

– А почему он шепелявит не на каждой «с»? – спросил Уильям, когда Игорь ухромал к шкафчику.

– Пытается быть современным. Вы с Игорями когда-нибудь встречались?

– С такими – нет! У него на правой руке два больших пальца!

– Он из Убервальда, – объяснила сержант. – Игори – рьяные сторонники работы над собой. И отличные хирурги. Только не пожимайте им руки во время грозы…

– А вот и ключи, – объявил приковылявший Игорь. – К кому сначала?

– К лорду Витинари? – предложил Уильям.

– Он еще не профнулся, – ответил Игорь.

– Что, даже столько времени спустя?

– Неудивительно. Пофле такого жуткого удара…

Сержант Ангва громко закашлялась.

– А мне казалось, он с лошади упал, – заметил Уильям.

– Ну, да… и, вне всяких сомнений, жутко ударилфя об пол, – ответил Игорь, поглядывая на Ангву.

Он повернул в замке ключ.

Лорд Витинари лежал на узкой койке. Лицо у него было бледное, но спал он, похоже, мирно.

– Он так в себя и не приходил? – уточнил Уильям.

– Нет. Я к нему заглядываю каждые минут пятнадцать. Такое бывает. Иногда тело просто говорит тебе: «Фпи».

– Я слышал, он вообще почти никогда не спит, – сказал Уильям.

– Ну, может быть, решил вофпользоваться возможностью, – предположил Игорь, тихо закрывая дверь.

Он отпер соседнюю камеру.

Стукпостук сидел в постели, голова у него была обмотана бинтами. Он пил бульон. Увидев их, секретарь вздрогнул и чуть не расплескал его.

– И как у нас дела? – спросил Игорь с самым приветливым видом, на какой только способно покрытое швами лицо.

– Эм, лично я чувствую себя гораздо лучше… – Молодой человек неуверенно переводил взгляд с одного лица на другое.

– Господин де Словв желает с вами пообщаться, – сказала сержант Ангва. – А я пойду пока помогу Игорю глазные яблоки сортировать. Или еще чем-нибудь займусь.

Они оставили Уильяма в неловкой тишине. Стукпостук был из тех людей, чей характер не поддавался дешифровке.

– Вы ведь сын лорда де Словва? – спросил Стукпостук. – Вы пишете тот новостной листок.

– Да, – ответил Уильям. Похоже, он навсегда останется сыном своего отца. – Гм. Говорят, вас ударил ножом лорд Витинари.

– Говорят, – согласился секретарь.

– Но, в отличие от большинства, вы при этом присутствовали.

– Я постучался к нему в дверь, чтобы отдать свежий выпуск листка, который он попросил, его светлость открыл мне, я вошел в кабинет… и следующее, что я помню, – это как очнулся здесь и увидел перед собой господина Игоря.

– Должно быть, это было большим потрясением, – сказал Уильям, ощутив мимолетный всплеск гордости из-за того, что во всем этом как-то фигурировала «Правда».

– Говорят, что я лишился бы руки, если бы Игорь не был так хорош в обращении с иглой, – с серьезным видом добавил Стукпостук.

– Но у вас и на голове бинты, – заметил Уильям.

– Наверное, я упал, когда случилось… то, что со мной случилось, – предположил Стукпостук.

Боги, подумал Уильям, да ему стыдно.

– Я совершенно убежден, что произошло какое-то недоразумение, – продолжал Стукпостук.

– А его светлость в последнее время не был чем-то озабочен?

– Его светлость всегда чем-то озабочен. Это его работа.

– Вы знаете, что он признался в вашем убийстве в присутствии трех женщин?

– Я не могу этого объяснить. Должно быть, они ослышались.

Эти слова прозвучали резко. Еще совсем чуть-чуть, сказал себе Уильям.

– Почему вы думаете… – начал он – и немедленно убедился в своей правоте.

– Я думаю, что не обязан с вами разговаривать, – оборвал его Стукпостук. – Не правда ли?

– Нет, но…

– Сержант! – крикнул Стукпостук.

Послышались быстрые шаги, и дверь камеры открылась.

– Да? – спросила сержант Ангва.

– Наша беседа с этим господином окончена, – заявил Стукпостук. – И я устал.

Уильям вздохнул и убрал блокнот.

– Спасибо, – сказал он. – Вы мне очень… помогли.

Когда они вышли в коридор, Уильям сказал:

– Он не хочет верить, что его светлость мог на него напасть.

– Вот как? – сказала сержант.

– Похоже, он серьезно ушиб голову, – продолжал Уильям.

– Да ну?

– Послушайте, даже мне ясно, что от этого дела плохо пахнет.

– Правда?

– Понятно, – протянул Уильям. – Вы посещали Школу Общения господина Ваймса, да?

– Кто, я? – переспросила сержант Ангва.

– Верность – замечательное качество.

– Неужели? Выход там…

Выпроводив Уильяма на улицу, сержант Ангва поднялась по лестнице в кабинет Ваймса и тихо прикрыла за собой дверь.

– Так, значит, он заметил только горгулий? – спросил Ваймс, наблюдавший за тем, как удаляется по улице Уильям.

– Похоже на то. Но я не стала бы его недооценивать, сэр. У него острый глаз. Он был прав насчет мятной бомбы. И многие ли из наших офицеров заметили бы, как глубоко вошла в пол та стрела?

– К сожалению, это правда.

– А еще он обратил внимание на второй большой палец Игоря, а плавающие картофелины вообще почти никто не замечает.

– А что, Игорь от них еще не избавился?

– Нет, сэр. Он уверяет, что еще одно поколение – и рыбу с картошкой больше не нужно будет жарить по отдельности.

Ваймс вздохнул.

– Ладно, сержант. Забудем о картофелинах. Каковы ставки?

– Что, сэр?

– Я знаю, что творится в караулке. Стража – не Стража, если кто-то не принимает ставки.

– На господина де Словва?

– Да.

– Посмотрим… Десять к шести, что он не доживет до следующего понедельника, сэр.

– Можешь пустить слух, что мне такие забавы не нравятся?

– Конечно, сэр.

– Узнай, кто принимает ставки, а когда выяснишь, что это Шнобби, отбери у него тетрадь.

– Поняла, сэр. А что с господином де Словвом?

Ваймс уставился в потолок.

– Сколько наших за ним следят? – спросил он.

– Двое.

– У Шнобби отличное чутье на вероятности. Как думаешь, двоих достаточно?

– Нет.

– Вот и я думаю, что нет. Но у нас не хватает людей. Придется ему учиться на горьком опыте. А беда с горьким опытом в том, что вторых уроков он не дает.

Господин Тюльпан появился из переулка, где только что приобрел маленький пакетик с веществом, которое вскоре окажется крысиным ядом пополам со стиральным порошком.

Он обнаружил господина Штыря читающим большой листок бумаги.

– Это что такое? – спросил он.

– Похоже, у нас проблемы, – ответил господин Штырь, сложил листок и убрал его в карман. – Серьезные.

– Этот ятский город мне на нервы действует, – пожаловался господин Тюльпан, когда они зашагали по улице. – У меня, ять, мигрень. И нога болит.

– И что? Меня он тоже укусил. Ты допустил большую промашку с этим псом.

– Что, типа не надо было в него стрелять?

– Нет, типа не надо было промахиваться. Он сбежал.

– Это всего лишь пес, – пробурчал господин Тюльпан. – Какие проблемы могут быть из-за пса? Он же, ять, свидетелем не выступит. Нас вообще ни о каком ятском псе не предупреждали. – У него неприятно жгло лодыжку – так бывает, когда кто-то очень давно не чистил зубы. – Сами бы попробовали кого-то тащить, когда тебя за ноги хватает ятская собака! И вообще, почему ятский зомби нас не предупредил, что этот мужик, ять, такой быстрый? Он бы меня достал, если бы на нашего лопуха не засмотрелся!

Господин Штырь пожал плечами. Но сделал мысленную заметку. Господин Кривс о многом не рассказал Новой Конторе, в том числе и о том, что Витинари стремителен, как змея.

Это будет стоить адвокату кучу денег. Господина Штыря едва не порезали.

Зато он гордился тем, как пырнул секретаря и вытолкнул Чарли на лестницу, чтобы тот запудрил мозги дурам-служанкам. Этого в сценарии не было. Вот какие услуги предоставляет клиентам Новая Контора. Господин Штырь прищелкнул пальцами на ходу. Да! Они умеют реагировать, умеют импровизировать, они изобретательны…

Из ближайшего переулка выступил некто с ножами в обеих руках.

– Гильдия Воров, – представился он. – Прошу прощения. Официальное ограбление.

К удивлению грабителя, господин Штырь и господин Тюльпан не выглядели ни пораженными, ни напуганными, невзирая на длину ножей. Скорее они выглядели как парочка лепидоптеристов, повстречавших бабочку нового вида, которая попыталась поймать их своим крошечным сачком.

– Официальное ограбление? – медленно проговорил господин Тюльпан.

– А, так вы гости нашего чудесного города? – догадался грабитель. – Тогда, господин и… господин, сегодня ваш счастливый день. Кража двадцати пяти долларов обеспечит вам полную защиту от дальнейших уличных грабежей сроком на шесть месяцев, и к тому же только на этой неделе вам предлагаются на выбор вот эти замечательные хрустальные бокалы для вина или полезнейший набор для приготовления барбекю, которому будут завидовать все ваши друзья.

– То есть… ты работаешь по закону? – переспросил господин Штырь.

– Какие еще, ять, друзья? – переспросил господин Тюльпан.

– Да, господин. Лорд Витинари считает, что, поскольку какая-то преступность в городе будет всегда, пусть она хотя бы будет организованной.

Господин Тюльпан и господин Штырь переглянулись.

– Что ж, Закон – мое второе имя, – пожал плечами господин Штырь. – Он весь твой, господин Тюльпан.

– А вам, как приезжим, я могу предложить также приветственное ограбление на сто долларов, которое обеспечит вам защиту на целых двадцать шесть месяцев плюс вот эту книжечку с купонами на посещение ресторанов и увеселительных заведений, покупку одежды и наем транспорта общей суммой двадцать пять долларов по сегодняшним ценам. Ваши соседи поразятся…

Мелькнула размазанная рука господина Тюльпана. Похожая на гроздь бананов ладонь ухватила грабителя за шею и ударила его затылком о стену.

– К сожалению, второе имя господина Тюльпана – Отморозок, – добавил господин Штырь, зажигая сигарету. Пока за его спиной воплощалась в мясистые удары бездонная злоба коллеги, он подобрал с мостовой коробку с бокалами и придирчиво их оглядел.

– Эх… дешевое стекло, а никакой не хрусталь, – вздохнул он. – Неужели в наше время никому нельзя доверять? Так и отчаяться можно.

Тело грабителя осело на землю.

– Я, пожалуй, выберу ятский набор для барбекю, – сказал господин Тюльпан, переступив через него. – Написано, что сюда входит несколько чрезвычайно полезных шампуров и лопаточек, которые, ять, добавят целое новое измерение удовольствия готовке на свежем воздухе.

Он разорвал коробку, извлек на свет синий с белым фартук и критически его осмотрел.

– «Прикончи повара!!!» – прочитал он, натягивая фартук. – Эй, а стильная штука. Надо мне завести каких-нибудь ятских друзей, чтобы они мне завидовали, когда я буду лопать мясо в новом измерении. А купоны, ять, брать будем?

– Да в этих книжках никогда ничего полезного нет, – отмахнулся господин Штырь. – Это просто такой способ втюхивать людям то, что не продается. Вот, посмотри… «Двадцатипятипроцентная скидка в Счастливый Час в «Капустном Дворце Ферби».

Он отбросил книжечку.

– Да ну, неплохо, – возразил господин Тюльпан. – А у него с собой вообще было только двадцать долларов, так что это, ять, отличное предложение.

– Я буду очень рад, когда мы покинем этот город, – сказал господин Штырь. – Слишком он странный. Давай-ка припугнем дохляка и уберемся отсюда.

– Айнаааа… ГЕТЬ!

Безумный клич продавца новостных листков прокатился по залитой закатным светом площади, когда Уильям возвращался на Блестящую улицу. Похоже, торговля до сих пор шла бойко.

Лишь случайно, когда мимо него пробегал один из горожан, Уильям разглядел заголовок:

ЖЕНЩИНА РОДИЛА КОБРУ

Неужели Сахарисса выпустила очередной номер без него? Уильям бросился к продавцу.

Это была не «Правда». Название, набранное большим, броским шрифтом, который смотрелся значительно лучше гномского, гласило:

– Это что такое? – спросил он у продавца, социальное положение которого было выше, чем у компании Старикашки Рона, аж на несколько слоев грязи на лице.

– Какое такое?

– Такое такое! – После дурацкого разговора со Стукпостуком у Уильяма внутри все кипело.

– Меня не спрашивай, начальник. Я знаю только, что с каждого листка мне положен пенни.

– «Супный дождь в Орлее»? «В ураган курица трижды снесла одно и то же яйцо»? Откуда это всевзялось?

– Слушай, начальник, если б я умел читать, я бы тут бумажками не торговал, понимаешь?

– Кто-то еще открыл новостной листок! – сказал Уильям. Он опустил взгляд на мелкий шрифт в конце единственной страницы – впрочем, в этом листке даже мелкий шрифт был не таким уж и мелким. – На Блестящей улице?

Он вспомнил работу, кипевшую возле старого склада. Кто мог… Ах да, Гильдия Граверов могла. У них уже были станки и уж точно водились деньги. Но два пенса – это абсурд, даже за одну страницу такой… такой чуши. Если продавец забирает себе один пенни, как тогда будет зарабатывать печатник?

А потом до него дошло: смысл был не в заработке… смысл был в том, чтобы разорить «Правду».

Огромная красно-белая вывеска «Инфо» уже заняла свое место напротив «Ведра». Снаружи выстроилась очередь из повозок.

Из-за угла выглядывал один из гномов Добро-гора.

– Там уже три станка, – сообщил он. – Видал, что они напечатали? За полчаса управились.

– Да, но у них же только одна страница. Да и та с выдумками.

– Правда? Даже про змею?

– Готов поспорить на тысячу долларов. – Но тут Уильям вспомнил, что, если верить заметке, случилось это в Ланкре. И понизил ставку: – Готов поспорить как минимум на сотню долларов.

– И это еще не самое плохое, – продолжил гном. – Заходи скорее.

Станок в печатне активно скрипел, но большинство гномов сидело без дела.

– Зачитать вам заголовки? – спросила Сахарисса, как только Уильям вошел.

– Давай, – сказал он, усаживаясь за свой заваленный бумагами стол.

– «Граверы Предлагают Гномам Тысячу Долларов За Станок».

– О нет…

– «Иконографиста-Вампира и Усердную Писательницу Соблазняли Зарплатами В Пятьсот Долларов», – продолжила Сахарисса.

– Вот как…

– «У Гномов Ни Хрена Не Осталось Бумаги».

– Что?

– Это дословная цитата господина Доброгора, – объяснила Сахарисса. – Не стану притворяться, будто в точности понимаю, что это значит, но точно знаю, что бумаги хватит только на один выпуск.

– А если мы захотим еще – цены взвинтили в пять раз, – добавил подошедший Доброгор. – Граверы ее скупают. Спрос и предложение – так Король говорит.

– Король? – Уильям наморщил лоб. – Вы имеете в виду, господин Король?

– Ага, Король Золотой Реки, – пояснил гном. – И да, кое-как мы на бумагу наскребем, но, если вот эти, которые напротив, будут продавать свой листок по два пенса, нам придется работать, считай, ни за что.

– Отто пообещал представителю Гильдии, что нарушит свой зарок, если снова его здесь увидит, – сказала Сахарисса. – Его очень рассердило, что тот пытался разузнать, как он печатает иконографии.

– А как насчет тебя?

– Я остаюсь. Я им не доверяю, особенно из-за того, что они так хитрят. Они кажутся мне… людьми очень низкого класса, – ответила Сахарисса. – Но как нам теперь быть?

Уильям закусил ноготь и уставился в столешницу. Когда он пошевелился, его башмак с ободряющим стуком ударился о сундук с деньгами.

– Можно немного урезать тираж, – предложил Доброгор.

– Да, но тогда люди не будут покупать наш листок, – сказала Сахарисса. – А они должны покупать наш листок, потому что мы печатаем настоящие новости.

– Заголовки в «Инфо» поинтереснее, ничего не скажешь, – признал Доброгор.

– Это потому, что в них нет ни капли правды! – рявкнула Сахарисса. – Значит, так, я согласна снова получать один доллар в день, а Отто говорит, что может работать и за полдоллара, если ему разрешат и дальше жить в подвале.

Уильям все еще смотрел в никуда.

– А кроме правды, – отсутствующе проговорил он, – что у нас есть такого, чего нет у Гильдии? Мы можем печатать быстрее?

– С одним станком против трех? Нет, – ответил Доброгор. – Но я готов поспорить, что мы можем быстрее набирать шрифт.

– А это значит?..

– Что наш листок раньше попадет на улицы.

– Хорошо. Это может помочь. Сахарисса, ты не знаешь кого-нибудь, кому нужна работа?

– Знаю? Вы что, письма не читали?

– Ну как сказать…

– Куче людей нужна работа! Это же Анк-Морпорк!

– Отлично, тогда найди три письма, в которых меньше всего ошибок, и скажи Рокки, чтобы он нанял тех, кто их написал.

– Один из них – господин Загиб, – предупредила Сахарисса. – Он хочет больше работать. Сейчас не так много интересных людей умирает. Вы знали, что он для развлечения ходит на разные собрания и подробно записывает, о чем на них говорят?

– А с достоверностью у него все в порядке?

– Уверена, что да. Такой уж у него характер. Но я не думаю, что у нас хватит места…

– Завтра утром увеличим количество страниц до четырех. Не надо так на меня смотреть. Я накопал еще информации про Витинари, и у нас есть целых двенадцать часов, чтобы добыть немного бумаги.

– Говорю тебе, Король больше не будет продавать нам бумагу по нормальной цене, – напомнил Доброгор.

– Вот вам и еще одна новость, – сказал Уильям.

– Я имею в виду…

– Да я понял. Сейчас я кое-что запишу, а потом мы вместе пойдем и встретимся с ним. О, и отправьте кого-нибудь на семафорную башню, хорошо? Я хочу связаться с королем Ланкра. Кажется, мы с ним однажды встречались.

– Семафор стоит денег. Больших денег.

– Все равно отправьте. Деньги как-нибудь найдем. – Уильям склонился над лестницей в подвал. – Отто?

Вампир показался до пояса. В руках он держал полуразобранный иконограф.

– Чем могу помочь?

– У тебя нет каких-нибудь идей, которые помогут нам продать больше листков?

– Что вам еще нушно? Картинки, которые будут зоскакивать зо страницы? Картинки, которые будут говорить? Картинки, которые будут следовать за вами взглядом по комнате?

– Не обижайся, – попросил Уильям. – Я же не прошу, чтобы ты их цветными сделал…

– Цветными? – переспросил вампир. – И все? Цветными – это проще простого. Как скоро они вам нушны?

– Это невозможно, – уверенно заявил Доброгор.

– С чего ты взял? Есть неподалеку место, где делают цветное стекло?

– Ага, я знаю одного гнома, который на улице Федры витражами занимается, – сказал Доброгор. – У них там сотни разных оттенков, но…

– Я хочу немедленно видеть образцы. И образцы кразок тоже. Вы можете раздобыть еще и цветные краски?

– Легко, – ответил гном. – Только ведь цветов нужны будут сотни… разве нет?

– Найн, это не так. Я зоставлю вам список того, что мне потребуется. Конечно ше, я не могу обещать качество как у «Коренного и Рукисилы» с первого раза. Так что не требуйте от меня всякой там тонкой игры света на озенней листве. Но с яркими цветами я работать смогу. Этого будет достаточно?

– Это было бы замечательно.

– Благодарю.

Уильям выпрямился.

– А теперь, – сказал он, – давайте увидимся с Королем Золотой Реки.

– Никогда не могла понять, почему его так зовут, – сказала Сахарисса. – В округе же нет никакой золотой реки?

– Господа.

Кривс ждал их в прихожей пустого дома. Когда Новая Контора вошла, он поднялся и стиснул в руках свой портфель. Похоже, он был в непривычно дурном настроении.

– Где вы были?

– Вышли перекусить, господин Кривс. Утром вы так и не пришли, а господин Тюльпан проголодался.

– Я вам сказал держаться очень тихо.

– У господина Тюльпана плохо выходит держаться тихо. И в любом случае все прошло прекрасно. Вы, наверное, уже слышали. О, нас, конечно, чуть не прикончили, потому что вы многое от нас утаили, и это будет вам дорого стоить, – но, с другой стороны, кому есть до нас дело? В чем проблема?

Господин Кривс яростно уставился на них.

– Мое время драгоценно, господин Штырь. Так что я не буду тратить его зря. Что вы сделали с псом?

– Нам никто ничего об этом псе не говорил, – вклинился господин Тюльпан, и господин Штырь немедленно понял, что тон он выбрал неверный.

– Ага, значит, пса вы видели, – сказал господин Кривс. – Где он?

– Скрылся. Сбежал. Покусал нас за ятские ноги и сбежал.

Господин Кривс вздохнул. Это было похоже на дуновение ветра из древней гробницы.

– Я ведь вам говорил, что в Страже служит вервольф, – сказал он.

– Ну? И что? – спросил господин Штырь.

– Вервольф без труда может поговорить с собакой.

– Что? Вы имеете в виду, что люди послушают пса? – удивился господин Штырь.

– К сожалению, да, – ответил господин Кривс. – У собаки есть личность. А личность многого стоит. И юридические прецеденты уже есть. За долгую историю этого города, господа, в разное время в зале суда присутствовали семь свиней, стая крыс, четыре лошади, одна блоха и пчелиный рой. В прошлом году во время разбирательства по делу о серьезном убийстве свидетелем обвинения выступал какаду, и мне пришлось разработать для него программу защиты свидетеля. Насколько я помню, он теперь притворяется особенно крупным волнистым попугайчиком в очень далекой стране. – Господин Кривс покачал головой. – Животным, увы, есть место в зале суда. Можно выдвигать самые разные возражения, однако суть в том, господин Штырь, что командующий Ваймс обязательно построит на этом дело. Он начнет расспрашивать… самых разных людей. Он уже знает, что что-то не так, но ничего не может сделать без улик и доказательств, а у него нет ни того ни другого. Но если он найдет пса, все выйдет на свет.

– Дайте ему на лапу несколько тысяч долларов, – посоветовал господин Штырь. – Со стражниками это всегда прокатывает.

– Если мне не изменяет память, у последнего человека, пытавшегося подкупить Ваймса, до сих пор не гнется один палец, – сказал господин Кривс.

– Да мы же, ять, все сделали, как ты нам сказал! – заорал господин Тюльпан, тыча в адвоката толстым, как сосиска, пальцем.

Господин Кривс оглядел Тюльпана с ног до головы, как будто видел в первый раз.

– «Прикончи повара!!!» – прочитал он. – Как забавно. Однако я был убежден, что мы нанимали профессионалов.

На этот раз господин Штырь был готов и снова поймал кулак господина Тюльпана в полете, на мгновение оторвавшись от земли.

– Конверты, господин Тюльпан, – пропел он. – Этот человек кое-что знает…

– Трудно что-то знать, ять, когда ты труп, – прорычал господин Тюльпан.

– Напротив, разум становится кристально чистым, – возразил господин Кривс. Он поднялся, и господин Штырь заметил, что зомби встает, используя пары мышц поочередно, – скорее даже не встает, а раскладывается вверх.

– Ваш… второй помощник все еще в безопасности? – поинтересовался Кривс.

– Он снова в подвале и пьян как свинья, – заверил его господин Штырь. – Не понимаю, почему бы нам не кончить его прямо сейчас. Он чуть не сбежал, когда увидел Витинари. Если бы патриций так не удивился, у нас были бы серьезные проблемы. Кто вообще заметит лишний труп в таком большом городе?

– Стража, господин Штырь. Сколько раз мне придется вам это повторять? Они невероятно хорошо умеют все замечать.

– Да господин Тюльпан сделает так, что им и замечать нечего будет… – Господин Штырь осекся. – Неужели Стража вас настолько пугает?

– Это Анк-Морпорк, – повысил голос адвокат. – У нас крайне космополитичный город. В Анк-Морпорке смерть – порой лишь мелкое неудобство, ясно вам? У нас есть волшебники, у нас есть медиумы всех мастей. А у тел есть привычка всплывать. Мы не хотим, чтобы Стража заполучила хоть какую-то зацепку, вы меня поняли?

– Разве они станут слушать ятского мертвеца? – спросил господин Тюльпан.

– Почему бы и нет? Вы же слушаете? – ответил зомби. Он немного расслабился. – В любом случае остается возможность, что ваш… коллега может еще пригодиться. Для какого-нибудь маленького выступления, чтобы убедить неубежденных. Он слишком полезен, чтобы… отправлять его на покой вот так сразу.

– Ну ладно. Будем держать его в бутылке. Но за пса придется доплатить, – сказал господин Штырь.

– Это всего лишь пес, господин Штырь, – возразил Кривс, подняв брови. – Полагаю, даже господин Тюльпан соображает лучше пса.

– Его сначала нужно найти, – пояснил господин Штырь, изящным движением заступив дорогу своему коллеге. – В этом городе много собак.

Зомби снова вздохнул.

– Могу добавить к вашему гонорару еще пять тысяч долларов драгоценными камнями, – сказал он. И выставил вперед руку. – Пожалуйста, не унижайте себя и меня, автоматически говоря «десять». Задача нетрудна. Сбежавшие собаки в этом городе либо присоединяются к стаям бродячих псов, либо начинают новую жизнь в должности пары перчаток.

– Я хочу знать, кто отдает мне эти приказы, – потребовал господин Штырь. Он чувствовал тяжесть бес-органайзера в кармане своего сюртука.

Господин Кривс изобразил удивление.

– Я, господин Штырь.

– Я имею в виду ваших клиентов.

– Ах вот оно что!

– Это дело политическое, – настаивал господин Штырь. – С политикой не поборешься. Я должен понимать, как далеко нам бежать, когда люди узнают о том, что случилось. И кто будет нас защищать, если нас поймают.

– В этом городе, господа, – сказал господин Кривс, – все не такое, каким кажется. Позаботьтесь о псе, и… за вами присмотрят. Планы уже воплощаются. Кто разберется, что случилось на самом деле? Народ запутать легко, уж поверьте моему многовековому адвокатскому опыту. Говорят, что, пока правда надевает башмаки, ложь успевает обойти весь мир. Раздражающая пословица, вам не кажется? Так что… не паникуйте, и все будет хорошо. И еще – не ведите себя глупо. У моих… клиентов долгая память и глубокие карманы. Они могут нанять и других убийц. Вы меня поняли? – Он защелкнул замки на портфеле. – Доброго вам дня.

За ним захлопнулась дверь.

Позади господина Штыря раздалось дребезжание – это господин Тюльпан достал свой набор стильных и дорогих инструментов для барбекю.

– Что ты делаешь?

– Этот ятский зомби закончит свои дни на парочке удобных, ять, и многофункциональных шампуров, – пообещал господин Тюльпан. – А потом я заточу вот эту ятскую лопатку. А потом… потом я покажу его заднице настоящее Средневековье.

Господина Штыря это заинтересовало, несмотря на то что у них были и более важные проблемы.

– Это как? – уточнил он.

– Для начала майское дерево, – задумчиво проговорил господин Тюльпан. – Потом народные пляски, севооборот по трехпольной системе, несколько эпидемий чумы, а затем, ять, если у меня рука не устанет, – изобретение, ять, лошадиного хомута.

– Звучит неплохо, – заметил господин Штырь. – Но сейчас давай-ка отыщем чертова пса.

– И как мы это сделаем?

– С умом.

– Самый, ять, мой нелюбимый способ.

Его прозвали Королем Золотой Реки. В этом прозвище отражались его богатство и достижения, а также источник его успеха, который был не вполне традиционной золотой рекой. Оно было куда лучше его прежней клички – Гарри-Моча.

Гарри-Король взрастил свое богатство, взяв за основу старую поговорку: «Не запачкаешься – не заработаешь». На человеческих отходах можно было сделать много денег. В особенности на тех, которые были человеческими в прямом смысле.

Фундамент его состояния был заложен, когда Гарри начал оставлять пустые ведра на разнообразных постоялых дворах в центре города – в первую очередь на тех, от которых к реке не вела канава. Когда ведра переполнялись, он за скромную плату их увозил. Это сделалось неотъемлемой частью жизни каждого хозяина гостиницы; заслышав в ночи скрип ведра, они переворачивались на другой бок, успокоенные осознанием, что один из работников Гарри-Мочи вносит свой скромный вклад в то, чтобы мир становился чуть менее вонючим.

Вопрос, что происходит с полными ведрами, в их головы не приходил, а вот Гарри-Королю была известна истина, которая могла послужить ключом к огромным богатствам: в мире очень мало вещей – даже отвратительных вещей, – которые нельзя использовать в какой-нибудь промышленности. Есть люди, которым не обойтись без огромного количества аммиака и селитры. Что не получится продать алхимикам – тем, весьма вероятно, заинтересуются фермеры. А уж если даже фермеры этого не захотят, то на свете нет ничего, ничего, каким бы оно ни было омерзительным, что нельзя продать кожевникам.

Гарри казался себе единственным в шахтерском поселке человеком, который в курсе, как выглядит золото.

От отдельных точек он перешел к целым улицам и начал расширять дело. В зажиточных кварталах хозяева домов платили ему – платили ему – за вывоз нечистот, примелькавшихся уже ведер, лошадиного навоза, мусорных баков и даже собачьего дерьма. Собачье дерьмо? Да они вообще представляют себе, сколько отваливают кожевники за отборное белое собачье дерьмо? Ему, считай, платили за вывоз мягких бриллиантов.

Гарри ничего не мог с этим поделать. Мир с ног сбивался, лишь бы всучить ему деньги. Кто-то где-то готов был заплатить ему за дохлую лошадь или две тонны креветок, чей срок годности вышел так давно, что его уже и в подзорную трубу не разглядишь, и что самое замечательное – кто-то другой при этом уже заплатил за то, чтобы Гарри эту дрянь увез. А если находилось что-то, чего не хотел покупать никто – даже производители кошачьего корма, даже кожевники, даже сам господин Достабль, – оставались еще его огромные компостные кучи, высившиеся за городом ниже по течению реки, в которых вулканический жар разложения создавал перегной («10 пенсов за мешок, мешок приносить с собой…») из всего, что туда сваливали, включая, по слухам, всяческих нечистых на руку дельцов, не сумевших удержаться у руля своих предприятий («…побалуйте свои георгины»).

А вот предприятия по переработке древесины и тряпок Гарри держал ближе к дому, как и огромные чаны, в которых хранилась золотистая основа его богатства, потому что это была единственная часть его бизнеса, которую соглашалась обсуждать его жена Эффи. Поговаривали, что именно она стояла за снятием украшавшей ворота на его двор и любимой народом вывески, которая гласила: «Г. Король – Тружусь, Пока Хватает Мочи (с 1961 г.)». Теперь там было написано: «Г. Король – Переработка Даров Природы».

Маленькую дверцу в огромных воротах открыл тролль. В том, что касалось найма нечеловеческих рас, Гарри был весьма прогрессивен, и одним из первых работодателей в городе взял к себе тролля. На органические субстанции у них нюха не было.

– Чаво?

– Я хотел бы поговорить с господином Королем.

– О чем?

– Я хотел бы приобрести у него крупную партию бумаги. Скажите, что пришел господин де Словв.

– Агась.

Дверца захлопнулась. Они стали ждать. Через несколько минут дверца снова открылась.

– Король примет вас, – провозгласил тролль.

Так Уильям и Доброгор ступили на двор человека, который, по слухам, складировал использованные бумажные носовые платки в ожидании дня, когда кто-нибудь откроет способ добывания серебра из козявок.

По обе стороны от ворот кидались на прутья своих дневных клеток громадные черные ротвейлеры. Все знали, что ночью Гарри выпускает их охранять двор. Он позаботился о том, чтобы все это знали. Так что какой-нибудь ночной злоумышленник должен был очень хорошо уметь находить общий язык с собаками, если не желал окончить свои дни в виде нескольких фунтов «Первосортного Дубильного Вещества (Белого)».

Свой кабинет Король Золотой Реки обустроил в двухэтажном, выходящем окнами на двор здании, откуда он мог созерцать курящиеся горы и резервуары своей империи.

Даже полускрытый внушительным письменным столом, Гарри-Король смотрелся великаном – розовым и лоснящимся, с зачесанными на лысину прядями волос; его трудно было представить одетым во что-то, кроме рубашки с подтяжками – даже когда одежда на нем была другая, – и без гигантской сигары, никогда не покидавшей его губ. Возможно, она служила своего рода защитой от ароматов, которые были для Гарри этакой визитной карточкой.

– Добрый вечер, парни, – сказал он дружелюбно. – Чем могу помочь? Сделаем вид, что я этого не знаю.

– Вы помните меня, господин Король? – спросил Уильям.

Гарри кивнул.

– Ты сынишка лорда де Словва, так? Это ведь ты в прошлом году в своем письме упомянул о свадьбе нашей Дафны? Моя Эффи очень радовалась, что вся эта знать будет читать про нашу дочку.

– Мои письма теперь разрослись, господин Король.

– Да, я слыхал, – сказал толстяк. – К нам с мусором уже привезли несколько листков. Полезные штуки, я своим парням сказал, чтобы складывали их отдельно.

Сигара переползла из одного уголка его рта в другой. Гарри не умел ни читать, ни писать, но это никогда не мешало ему обставлять тех, кто умел. На него работали сотни людей, разбиравших мусор; он мог себе позволить нанять еще и парочку таких, которые будут разбирать слова.

– Господин Король… – начал Уильям.

– Парни, я ведь не дурак, – сказал Гарри. – Я знаю, зачем вы пришли. Но бизнес есть бизнес. Сами понимаете.

– Да ведь у нас без бумаги не будет никакого бизнеса! – взорвался Доброгор.

Сигара опять сменила точку дислокации.

– А ты у нас…

– Это господин Доброгор, – представил гнома Уильям. – Мой печатник.

– Гном, да? – сказал Гарри, оглядывая Доброгора с ног до головы. – Ничего против гномов не имею, только вот сортировщики из вас никакие. Гноллы берут недорого, только эти мелкие грязные поганцы сжирают половину мусора. Тролли – еще куда ни шло. Они меня держатся, потому что я хорошо плачу. А лучше всех големы – они могут сортировать и днем и ночью. Стоят своего веса в золоте да и просят, черти, по нынешним временам примерно столько же. – Сигара начала очередное путешествие через рот. – Простите, парни. Сделка есть сделка. Хотел бы я вам помочь. Но вся бумага продана. Не могу.

– И ты вот так оставишь нас без гроша? – спросил Доброгор.

Гарри прищурился на него сквозь испарения.

– Это ты мне говоришь про «оставишь без гроша»? Вы ведь, наверное, не знаете, что такое тошерун? – сказал он. Гном пожал плечами.

– Да. Я знаю, – сказал Уильям. – У этого слова несколько значений, но вы, я думаю, имеете в виду большой комок из грязи и монет, который можно найти в трещинах старой канализации, там, где образуются водовороты. Они бывают очень ценные.

– Что? Да у тебя же руки как у девчонки. – Гарри был так удивлен, что сигара едва не выпала у него изо рта. – Откуда тебе об этом знать?

– Я люблю слова, господин Король.

– Я пошел чистить канализацию, когда мне было три, – сказал Гарри, откинувшись на спинку кресла. – И в первый же день нашел тошерун. Конечно, один из больших ребят тут же у меня его отнял. И вы мне что-то говорите о том, что я вас оставляю без гроша? Но у меня уже тогда была рабочая чуйка. И тогда я…

Они сидели и слушали – Уильям куда терпеливее, чем Доброгор. Это и вправду было интересно – для человека с определенным складом ума, – хотя большую часть истории он знал и так; Гарри-Король рассказывал ее при любой возможности.

Юный Гарри-Король был чистильщиком с амбициями, и он прочесывал берега реки и даже саму вязкую поверхность Анка в поисках оброненных монет, обломков металла, годных в употребление кусочков угля – чего угодно, что имело бы ценность хоть для кого-то. К восьми годам он уже нанимал других детей. Ему принадлежали целые куски реки. Другие банды держались в стороне или переходили под его власть. Гарри и сам был неплохим бойцом и к тому же мог позволить себе нанять тех, кто дрался еще лучше.

Король поднимался все выше и выше – продажа ведрами лошадиного навоза (с гарантией хорошо утоптанного), тряпичничество, металлолом, бытовой мусор и знаменитые ведра с мочой – к будущему, которое было поистине золотым. Это была своего рода история всей цивилизации, только увиденная с самого дна.

– Вы ведь не состоите ни в какой Гильдии, господин Король? – спросил Уильям, пока тот переводил дыхание.

Сигара перепрыгнула из одного уголка рта в другой и обратно – явный знак того, что Уильям угодил в больное место.

– Клятые Гильдии, – сказал ее владелец. – Они мне сказали, что мое место – в Гильдии Попрошаек! Мне! Я никогда, ни разу в жизни ничего не выпрашивал! Наглость неимоверная! Но я их всех послал к чертям. Мне ни к чему их Гильдии. Я хорошо плачу своим парням, и они стоят за меня горой.

– Это ведь Гильдии пытаются нас сломить, господин Король. Вам это известно. Я знаю, что вы в курсе всего, что в городе происходит. Если вы не продадите нам бумагу – мы пропадем.

– И кто я буду такой, если нарушу обязательства? – спросил Гарри-Король.

– Это мой тошерун, господин Король, – сказал Уильям. – А ребята, которые хотят его у меня отобрать, очень большие.

Гарри помолчал, а потом встал и подошел к широкому окну.

– Взгляните-ка, парни, – сказал он.

В одном конце двора располагалось огромное ступальное колесо, по которому шагала парочка големов. Оно приводило в движение бесконечный скрипящий конвейер, пересекавший почти весь двор. На другом конце несколько троллей с широкими лопатами наваливали на конвейер мусор из кучи, которая то и дело пополнялась из подъезжающих повозок.

Вдоль конвейера стояли големы и тролли, а местами даже люди. В мерцающем свете факелов они внимательно наблюдали за проползающим мимо мусором. Время от времени кто-то из них выбрасывал вперед руку и перекидывал что-то в стоящий позади бак.

– Рыбьи головы, кости, тряпки, бумага… У меня пока что двадцать семь баков, есть даже отдельные для золота и серебра – не поверите, что люди могут по ошибке выкинуть. «Ты катись, катись, колечко, прочь с родимого крылечка…» Вот что я пел на ночь своим маленьким дочуркам. Штуки вроде вашего листка отправляются в шестой бак, «Низкосортные бумажные отходы». Большую их часть я продаю Бобу Холти с Подворья Пять-на-Семь.

– И что он с ними делает? – поинтересовался Уильям, про себя отметив слово «низкосортные».

– Пускает на туалетную бумагу, – сказал Гарри. – Жена ее нахваливает. Я-то лично обхожусь без посредников. – Он вздохнул, явно не замечая, как резко упало самоуважение Уильяма. – Знаете, иногда по вечерам, когда конвейер скрипит и на баках-отстойниках играет закат, я стою здесь, и, признаюсь, у меня слезы на глаза наворачиваются.

– У меня, если честно, тоже, сэр, – отозвался Уильям.

– Так вот, парень… когда тот мальчишка отнял мой первый тошерун, я не стал ходить и жаловаться. Я сообразил, что у меня на такие вещи глаз, понимаешь? Я продолжил работать и нашел еще целую кучу. А на свой восьмой день рождения я заплатил парочке троллей, чтобы они нашли того, кто отобрал у меня самый первый, и выбили из него все сопли. Ты об этом знал?

– Нет, господин Король.

Гарри-Король посмотрел на него сквозь дым. Уильяму показалось, что его переворачивают и осматривают, как найденную в мусоре вещицу.

– Моя младшая дочь, Гермиона… у нее свадьба в конце следующей недели, – сказал Гарри. – Большой прием. В храме Оффлера. С хорами и всем прочим. Я приглашаю всех больших шишек. Эффи заставила. Они, конечно, не придут. Только не к Гарри-Моче.

– А «Правда» пришла бы, – сказал Уильям. – И цветные картинки бы напечатала. Вот только мы завтра вылетим из бизнеса.

– Цветные, да? Наняли кого-то, чтоб раскрашивал?

– Нет. У нас… особый метод, – ответил Уильям, без надежды надеясь, что Отто говорил всерьез. Он уже не просто висел над пропастью, он в нее падал.

– Хорошо бы смотрелось, наверное, – сказал Гарри. Он извлек сигару изо рта, изучил ее кончик и снова зажал в губах. И принялся внимательно разглядывать Уильяма сквозь дым.

Уильямом овладело отчетливое беспокойство образованного человека, которому пришлось столкнуться с тем фактом, что глядящий на него неграмотный человек, скорее всего, умнее его раза в три.

– Господин Король, нам правда очень нужна эта бумага, – сказал он, лишь бы нарушить задумчивое молчание.

– Что-то в тебе есть, господин де Словв, – сказал Король. – Бумажных крыс я покупаю и продаю, когда считаю нужным, но от тебя бумажной крысой не пахнет. У тебя запах человека, который перекопал тонну дерьма, чтобы отыскать фартинг, и я не могу понять, откуда он взялся.

– Пожалуйста, господин Король, может быть, вы все-таки продадите нам немного бумаги по старой цене? – взмолился Уильям.

– Не могу. Сказал же. Сделка есть сделка. Граверы мне заплатили, – отрезал Гарри.

Уильям открыл рот, однако Доброгор остановил его, положив ладонь ему на предплечье. Король явно еще не закончил свою мысль.

Гарри снова подошел к окну и устремил задумчивый взгляд на двор с его дымящимися кучами. А потом…

– Ой, ну вы только посмотрите, – сказал он, пораженно отступив от окна. – Видите вон у тех ворот повозку?

Они увидели повозку.

– Я своим парням раз сто уже говорил: не оставляйте вы нагруженную повозку у открытых ворот. Кто-нибудь ее обязательно уведет, вот что я им твержу.

Уильям задался вопросом, кто осмелится украсть хоть что-нибудь у Короля Золотой Реки, повелителя всех этих раскаленных компостных куч.

– Это последняя четверть заказа Гильдии Граверов, – сообщил в пространство Гарри. – Мне придется им деньги вернуть, если ее уведут с моего двора. Надо отчитать бригадира. Рассеянный он стал в последнее время.

– Нам пора уходить, Уильям, – заявил Доброгор и опять ухватил Уильяма за руку.

– Почему? Мы же еще…

– Как мы сможем вам отплатить, господин Король? – спросил гном, подтаскивая Уильяма к двери.

– Подружки невесты будут одеты в платья ох-де-ниль, что бы это там ни значило, – сообщил Король Золотой Реки. – А, и если вы, ребята, до конца месяца не занесете мне восемьдесят долларов, то окажетесь в глубокой… – сигара дважды обогнула его рот, – …беде. Головой вниз.

Две минуты спустя повозка, поскрипывая, покинула двор под удивительно незаинтересованным взглядом бригадира-тролля.

– Нет, это не кража, – с нажимом объяснял Доброгор, взмахивая поводьями. – Король вернет этим поганцам их деньги, а мы заплатим ему старую цену. Так что довольны будут все, кроме «Инфо», а кому до них какое дело?

– Мне не понравилась та фраза про глубокую – пауза – беду, – сказал Уильям. – И про «головой вниз».

– Я ниже тебя, так что мне хоть головой вниз, хоть ногами – все плохо будет, – отозвался гном.

После того как повозка скрылась из виду, Король вызвал снизу одного из своих бухгалтеров и велел ему принести из шестого бака номер «Правды». Пока ему читали измятый и перепачканный листок, он сидел бесстрастно, и только сигара металась туда-сюда.

Потом Гарри широко улыбнулся и попросил бухгалтера прочитать ему несколько заметок по новой.

– Ага, – сказал он, когда тот закончил. – Я так и думал. Парнишка – прирожденный чистильщик. Не повезло ему родиться вдали от честной грязи.

– Мне оформить возвратный чек для Гильдии Граверов, господин Король?

– Оформляй.

– Как думаете, господин Король, они вернут вам деньги?

Обычно Гарри-Король таких вопросов от бухгалтеров не терпел. Их делом было циферки складывать, а не политику фирмы обсуждать. Но, с другой стороны, Гарри заработал свое состояние на умении замечать блеск в мутной воде, а чужому опыту стоило доверять, когда он был очевиден.

– Что это за цвет такой – «ох-де-ниль»? – спросил он.

– О, это довольно сложный цвет, господин Король. Такой светло-голубой с зеленоватым оттенком.

– И что, можно найти краску такого цвета?

– Могу узнать. Но стоить она будет дорого.

Сигара переползла с одной стороны Гарри-Короля на другую. Все знали, что он души не чает в своих дочурках, которым, как ему казалось, не повезло иметь в отцах человека, дважды в день принимающего ванну, чтобы сделаться просто грязным.

– Придется нам приглядеть за нашим маленьким писакой, – сказал он. – Намекни парням, хорошо? Не хочу, чтобы Эффи расстраивалась.

Сахарисса заметила, что гномы снова трудятся над станком. Он редко сохранял одну и ту же форму дольше пары часов. Гномы проектировали, импровизируя.

Ей казалось, что единственные орудия, без которых гному было не обойтись, – это топор да какое-нибудь средство для разведения огня. С их помощью он мог соорудить горн, с помощью горна – простые инструменты, с помощью простых инструментов – сложные, а уж с помощью сложных инструментов гном мог создать практически что угодно.

Сейчас двое гномов копошились в отходах производства, сваленных у стен. Парочку катков для белья уже переплавили на железо, а деревянные лошадки пошли на растопку для плавки свинца. Еще два гнома были отправлены на улицу с таинственными заданиями и вернулись с небольшими мешками в руках и скрытными выражениями на лицах. Помимо прочего, гном хорош в использовании тех вещей, которые другие выбросили за ненадобностью – даже если на самом деле их еще не успели выбросить.

Сахарисса как раз занялась отчетом о ежегодном собрании Веселых Приятелей с Сонного Холма, когда грохот и ругательства на убервальдском – весьма подходящем для проклятий языке – заставили ее подбежать к лазу в подвал.

– Вы в порядке, господин Шрик? Мне принести совок и веник?

– Bodrozvachski zhaltziet!.. О, прошу прощения, госпожа Сахарисса! На пути к прогрессу встретилась небольшая колдобина.

Сахарисса спустилась по лестнице.

Отто стоял у импровизированного верстака. На стенах висели ящики с бесами. Саламандры дремали в своих клетках. В большой темной банке извивались сухопутные угри. А вот банка, стоявшая рядом с ней, оказалась разбита.

– Я был неуклюш и опрокинул ее, – с пристыженным видом объяснил Отто. – И теперь дурацкий угорь прячется за верстаком.

– А он кусается?

– О, найн, они очень ленивые твари…

– А над чем вы, собственно, работаете, Отто? – спросила Сахарисса и повернулась, чтобы повнимательнее рассмотреть лежавший на верстаке крупный предмет.

Отто попытался загородить ей дорогу.

– О, это все еще очень экспериментально…

– Над способом изготовления цветных картинок?

– Да, но это только грубый прототип…

Краем глаза Сахарисса заметила движение. Сбежавший угорь, которому наскучило скрываться за верстаком, медленно полз покорять неизведанные дали, в которых угри смогут извиваться гордо и горизонтально.

– Пошалуйста, не… – начал Отто.

– О, да все в порядке. Я совсем не брезгливая…

Сахарисса ухватила угря.

Когда она пришла в себя, Отто отчаянно обмахивал ее лицо черным носовым платком.

– О боги… – пробормотала она, пытаясь сесть.

На лице Отто был написан такой ужас, что Сахарисса на мгновение позабыла о том, что у нее раскалывается голова.

– А с вами что стряслось? – спросила она. – Вы ужасно выглядите.

Отто отшатнулся, попытался встать и повалился на верстак, ухватившись за грудь.

– Зыра! – простонал он. – Пошалуйста, принезите мне зыра! Или большое яблоко! Что-нибудь такое, что мошно укусить! Пошаааалуйста!

– Но в подвале ничего такого нет…

– Отойдите от меня! И не дышите так! – взвыл Отто.

– «Так» – это как?

– Так, чтобы грудь вздымалась и опускалась, вздымалась и опускалась! Я ше вампир! Поймите меня, пошалуйста, – юная леди теряет зознание, она тяшело дышит, ее грудь вздымается… и что-то ушасное пробушдается у меня внутри… – Он неловко поднялся и ухватился за приколотую к лацкану черную ленточку. – Но я не поддамся! – прокричал он. – Я никого не подведу!

Отто встал по стойке смирно – несколько размазавшись из-за того, что его сотрясала дрожь, – и дребезжащим голосом запел:

– Зайди, друшище, в миссию, зайди на огонек, здесь тепленькие булочки и вкусненький чаек…

Неожиданно с лестницы кубарем скатилось множество гномов.

– Ты в порядке, госпожа? – спросил Боддони, подбегая к ней с топором наперевес. – Он ничего с тобой не сотворил?

– Нет, нет! Он…

– …ну а того, что по венам бешит, я не вкушу никогда…

По лицу Отто стекали ручейки пота. Он стоял, схватившись за сердце.

– Правильно, Отто! – крикнула Сахарисса. – Борись! Борись! – Она повернулась к гномам. – У вас случайно не найдется сырого мяса?

– …придем мы к шизни трезвой и ключевой воде…

На бледном черепе Отто выступали дрожащие вены.

– У меня наверху есть свежее крысиное филе, – пробормотал один из гномов. – Два пенса за него отдал…

– Неси немедленно, Гавди, – рявкнул Боддони. – Дело, похоже, серьезное!

– …мы любим и бренди, и виски, поверьте, и дшин можем пить вновь и вновь, но этот напиток для нас хуше пыток, и он называется…

– Два пенса – это, знаете, все-таки два пенса!

– Смотрите, у него же корчи начинаются! – воскликнула Сахарисса.

– Да и петь он не умеет, – сказал Гавди. – Ладно, ладно, иду, иду…

Сахарисса похлопала Отто по липкой руке.

– Вы сможете это побороть! – убежденно сказала она. – Мы все вас поддерживаем! Правда ведь? Правда ведь?

Гномы ответили на ее угрожающий взгляд хоровым «да», хотя Боддони, судя по выражению лица, вообще не очень понимал, зачем Отто им нужен.

Гавди вернулся с маленьким пакетом. Сахарисса выхватила его из рук гнома и протянула отшатнувшемуся Отто.

– Нет, это всего лишь крыса! – сказала Сахарисса. – Все в порядке! Крысу ведь вам можно, да?

Отто на мгновение замер, а потом схватил пакет.

И вгрызся в него.

В неожиданной тишине Сахариссе послышался очень тихий звук – как будто кто-то втягивал в соломинку остатки молочного коктейля.

Через несколько секунд Отто открыл глаза и скользнул взглядом по гномам. Он выронил пакет.

– О, какой позор! Куда мне спрятать лицо? О, что вы, наверное, обо мне думаете…

Сахарисса с отчаянным энтузиазмом зааплодировала.

– Нет, нет! Мы все вами гордимся! Правда ведь, господа?

Она настойчиво помахала гномам – так, чтобы Отто не заметил. Вновь послышался нестройный согласный хор.

– Но ведь я уше три месяца как вонзил кол в зердце своей природе, – пробормотал Отто. – Как отвратительно, что теперь я зорвался и…

– О, но ведь сырое мясо – это ерунда, – сказала Сахарисса. – Вам ведь не запрещено его употреблять, да?

– Йа, но я ведь едва не…

– Да, но вы этого не сделали, – с нажимом произнесла Сахарисса. – А это самое главное. Вы хотели – и не сделали этого. – Она повернулась к гномам. – Можете возвращаться к своим делам, – сказала она. – С Отто уже все в полном порядке.

– Ты уверена, что… – начал Боддони, но потом кивнул. Сейчас он лучше поспорил бы с обезумевшим вампиром, чем с Сахариссой. – Понял тебя, госпожа.

Отто сел, утирая пот со лба, и гномы покинули подвал.

Сахарисса похлопала вампира по руке.

– Хотите глотнуть…

– Ох!

– …воды, Отто? – закончила Сахарисса.

– Нет, нет, все, кашется, в порядке. Ох. О боги. Мне так стыдно. Ты думаешь, что взял над зобой верх, а потом вдруг все в одночазье к тебе возвращается. Что за день…

– Отто?

– Да, госпожа?

– Что на самом деле случилось, когда я схватила угря, Отто?

Он поморщился.

– Мне кашется, зейчас не время…

– Отто, я что-то увидела. Там было… пламя. И люди. И шум. Лишь на мгновение. Как будто целый день пролетел за секунду! Что это было?

– Что ш, – неохотно сказал Отто, – вы ведь знаете, что заламандры впитывают свет?

– Да, конечно.

– Так вот, угри впитывают темный свет. Не тьму, а свет, который заключен внутри тьмы. Темный свет… вы понимаете, темный свет… ну, его никто подробно не изучал. Он тяшелее нормального света, поэтому в основном встречается на дне моря или в замых глубоких пещерах Убервальда, но даше обычная темнота всегда зодершит хотя бы малую его частичку. Это очень интересно…

– Это такой волшебный свет. Поняла. Может быть, перейдем поближе к сути?

– Я однажды слышал, что темный свет – этоизначальный свет, от которого произошли все другие виды света…

– Отто!

Он поднял бледную ладонь.

– Я долшен вам об этом рассказать! Знакома ли вам теория, что никакого настоящего не зуществует? Потому что если оно делимо, то оно не мошет быть настоящим, а если оно неделимо, значит, у него не мошет быть начала, которое зоединяется с прошлым, и конца, который зоединяется с будущим? Филозоф Хейдехоллен утвершдает, что Вселенная – это холодный зуп времени, все время в ней перемешано, и то, что мы называем течением времени, – всего лишь квантовые флуктуации в ткани пространства-времени.

– У вас в Убервальде, должно быть, очень долгие зимние вечера, да?

– Понимаете, темный свет считается доказательством этой теории, – продолжил Отто, не обратив внимания на ее слова. – Это свет без времени. То, что он освещает… не обязательно происходит зейчас.

Он замолчал, как будто ожидая чего-то.

– Вы имеете в виду, что можете делать иконографии прошлого? – спросила Сахарисса.

– Или будущего. Или чего-то зовсем другого. Конечно, на замом деле никакой разницы нет.

– И вот это все вы наводите людям на головы?

Отто выглядел обеспокоенным.

– Я и правда обнарушил необычные побочные эффекты. О, гномы говорят, будто темный свет оказывает странные… влияния, но они – очень зуеверный народ, так что я не принимал их слова всерьез. Однако…

Он разворошил завалы на своем верстаке и извлек из них иконограф.

– О боги. Все это так слошно, – сказал Отто. – Знаете, филозоф Клинг говорил, что у разума есть темная и светлая стороны и темный свет… воспринимается темными глазами разума…

Он снова замолчал.

– И? – вежливо подтолкнула его Сахарисса.

– Я ошидал раскатов грома, – сказал вампир. – Но мы, увы, не в Убервальде.

– Я не очень вас понимаю, – призналась Сахарисса.

– Видите ли, если бы я сказал что-то настолько зловещее, как «темные глаза разума», в Убервальде, раздался бы внезапный раскат грома, – объяснил Отто. – А если бы я указал на за́мок, построенный на вызоком обрыве, и сказал: «Узрите этот замок», обязательно послышалось бы скорбное завывание волка. – Он вздохнул. – В древних странах пейзаш психотропен и знает, чего от него шдут. А здесь, увы, люди только странно на меня козятся.

– Ладно, ладно, это волшебный свет, который делает зловещие картинки, – поторопила его Сахарисса.

– Это сказано очень… по-новостному, – вежливо заметил Отто. Он показал ей иконографию. – Вот, посмотрите. Я хотел сделать иконографию гномихи, которая работала в кабинете патриция, а получилось у меня вот это.

На картинке были сплошные туман и завихрения, сквозь которые смутно проступала фигура гномихи, лежавшей на полу и что-то тщательно изучавшей. Однако на все это сверху наложилось отчетливое изображение лорда Витинари. Даже двух лордов Витинари, уставившихся друг на друга.

– Ну, это же его кабинет, и он там постоянно сидит, – сказала Сахарисса. – Быть может, ваш… волшебный свет это и зафиксировал?

– Быть мошет, – согласился Отто. – Мы знаем, что если что-то физически где-то призутствует – это еще не значит, что оно на замом деле тамнаходится. А теперь взгляните вот на это.

Он вручил ей другую картинку.

– О, как удачно получился Уильям, – сказала Сахарисса. – В подвале. И… это же лорд де Словв стоит у него за спиной, да?

– Правда? – спросил вампир. – Я не знаком з этим господином. Но я знаю, что, когда я делал картинку, в подвале его не было. Впрочем… достаточно просто немного пообщаться с господином Уильямом, чтобы понять, что в некотором смысле его отец всегда выглядывает из-за его плеча…

– Жуть какая.

Сахарисса оглядела подвал. Каменные стены были старыми, их покрывали пятна – но они определенно не были почерневшими.

– Я видела… людей. Схватку. Пламя. И… серебряный дождь. Откуда под землей взяться дождю?

– Я не знаю. Поэтому я и изучаю темный свет.

Судя по шуму над их головами, в печатню возвратились Уильям и Доброгор.

– Не думаю, что стоит говорить об этом остальным, – сказала Сахарисса, направившись к лестнице. – У нас и так много проблем. А это жутко.

У бара не было вывески, потому что те, кто о нем знал, в ней не нуждались. А тем, кто о нем не знал, заходить туда не следовало. Нежить Анк-Морпорка в целом была законопослушной (хотя бы потому, что знала – стражники уделяют ей особое внимание), однако если бы вы темной ночью зашли в место, известное как «Заупокой», не имея на то никаких оснований, то кто бы об этом узнал?

Для вампиров[10] это было место, где можно зависнуть. Для вервольфов – место, где можно спустить себя с поводка. Для страшил – место, где можно спокойно выйти из шкафа. А для гулей здесь готовили приличный мясной пирог с жареной картошкой.

Все глаза – а их число вовсе не равнялось числу голов, умноженному на два, – обратились к двери, когда она со скрипом отворилась. Пришедших рассматривали даже из самых темных углов. Они носили черное, но это еще ничего не значило. Кто угодно может одеться в черное.

Они подошли к бару, и господин Штырь постучал по запятнанному дереву стойки.

Бармен кивнул. Он опытным путем выяснил, что с обычных людей плату за напитки нужно требовать сразу. Открывать для них кредит было не самой удачной бизнес-практикой. От этого попахивало неоправданным оптимизмом в отношении будущего.

– Чем могу… – успел сказать он, прежде чем рука господина Тюльпана ухватила его за затылок и ударила головой о стойку.

– У меня сегодня не самый удачный день, – сообщил господин Штырь, обращаясь ко всему мирозданию в целом, – а господин Тюльпан страдает от неразрешенных внутренних конфликтов. Вопросы у кого-нибудь есть?

Во мраке поднялась трудно различимая рука.

– Какого повара? – спросил чей-то голос.

Господин Штырь открыл рот для ответа, а потом повернулся к своему коллеге, который изучал весьма странный ассортимент напитков в баре. Все коктейли липкие; но те, что подавались в «Заупокое», были липче всех.

– На фартуке написано «Прикончи повара!!!», – пояснил голос.

Господин Тюльпан вогнал в барную стойку два длинных шампура так, что они завибрировали.

– А какие у вас есть повара? – спросил он.

– Отличный фартук, – сказал голос из мрака.

– Ага, ять, ему все мои друзья завидуют, – прорычал господин Тюльпан.

В наступившем молчании господин Штырь услышал, как невидимые посетители бара вычисляют вероятное количество друзей у господина Тюльпана. Для таких расчетов даже невеликим умам не понадобилось бы снимать башмаки.

– А. Ясно, – сказал кто-то.

– Значит так, господа, мы не желаем ввязываться с вами в конфликт, – сообщил господин Штырь. – Нам это не нужно. Мы просто хотим пообщаться с вервольфом.

– Зачем? – спросил другой голос.

– У нас для него есть работка, – ответил господин Штырь.

Послышался приглушенный смех, и из мрака показалась фигура. Она была ростом примерно с господина Штыря; у нее были острые уши; ее прическа скрывалась под драной одеждой и явно доходила до самых лодыжек. Клочья шерсти торчали из дыр в рубахе и покрывали тыльные стороны ладоней.

– Я наполовину вервольф, – сказала фигура.

– На которую половину?

– Смешная шутка.

– С собаками говорить умеешь?

Назвавшийся наполовину вервольфом оглянулся на невидимых зрителей, и господин Штырь впервые ощутил укол беспокойства. Вид медленно вращающегося глаза и пульсирующего лба господина Тюльпана не производил своего обычного эффекта. В темноте что-то шуршало. Он был уверен, что услышал смешок.

– Ага, – сказал вервольф.

«К черту», – подумал господин Штырь. Он привычным движением выхватил одноручный арбалет и остановил его в дюйме от морды вервольфа.

– У стрелы серебряный наконечник, – сообщил он.

Скорость движения поразила его. Неожиданно шею господина Штыря обхватила лапа, и он кожей ощутил пять острых предметов.

– А у когтей обыкновенные, – сказал вервольф. – Давай кто быстрее, а?

– Ага, давай, – согласился господин Тюльпан, у которого в руке тоже что-то было.

– Да это ше всего лишь вилка для барбекю, – сказал вервольф, едва удостоив ее взглядом.

– Хочешь, ять, посмотреть, как быстро я ее метну? – спросил господин Тюльпан.

Господин Штырь попытался сглотнуть, но это удалось ему лишь наполовину. Он знал, что хватка у нежити не очень сильная, однако до двери было не меньше десяти шагов, и это расстояние, казалось, увеличивалось с каждым ударом сердца.

– Эй, – сказал он. – В этом ведь нет никакой нужды, согласен? Давайте-ка мы все расслабимся. И, эй, мне было бы легче с тобой разговаривать, если бы ты принял свой обычный облик.

– Да без проблем, приятель.

Вервольф поморщился и содрогнулся, но шею господина Штыря не отпустил. Его лицо так исказилось, меняя черты, что даже господин Штырь, в иных обстоятельствах наслаждавшийся подобными зрелищами, вынужден был отвернуться.

Что позволило ему заметить тень на стене. Она, вопреки ожиданиям, увеличивалась. И уши ее – тоже.

– Еще вопрошы будут? – спросил вервольф. Говорить ему теперь мешали зубы. А изо рта у него пахло хуже, чем от костюма господина Тюльпана.

– А… – протянул господин Штырь, вставая на цыпочки. – Кажется, мы пришли не в то место.

– Мне тоше так кашетша.

Стоявший у барной стойки господин Тюльпан многозначительно откусил горлышко у бутылки.

Зал снова заполнился яростной тишиной вычислений и сопоставлений персональных выгод и потерь.

Господин Тюльпан разбил бутылку о собственный лоб. Он, похоже, уже не обращал особого внимания на то, что происходило вокруг. Просто у него в руке очутилась бутылка, в которой он больше не нуждался. А чтобы вернуть ее обратно на стойку, потребовалось бы лишний раз прибегать к зрительной координации движения рук.

Посетители бара снова обновили расчеты.

– А он правда шеловек? – поинтересовался вервольф.

– Ну, «человек» – это же всего лишь слово, – ответил господин Штырь.

Вервольф отпустил его, и он вновь ощутил пальцами ног вес своего тела.

– Мы, пожалуй, пойдем, – осторожно сообщил он.

– Давайте, – сказал вервольф. Господин Тюльпан расколошматил большую банку с маринованными огурцами – или, по крайней мере, с чем-то длинным, пузатым и зеленым – и теперь пытался засунуть один из них себе в ноздрю.

– Но если бы мы хотели остаться, мы бы остались, – заверил господин Штырь.

– Конешно. Но ты хошешь уйти. И твой… приятель тоже, – согласился вервольф.

Господин Штырь отступил к двери.

– Господин Тюльпан, у нас есть дело в другом месте, – позвал он. – Блин, да вынь ты клятый огурец из носа, а? Мы же профессионалы!

– Это не огурец, – сообщили из темноты.

Господин Штырь ощутил непривычную благодарность, когда за их спинами захлопнулась дверь. А потом, к своему удивлению, услышал, как щелкнула задвижка.

– Что ж, это могло пройти и лучше, – сказал он, отряхивая с пальто пыль и шерсть.

– Теперь что? – спросил господин Тюльпан.

– Будем придумывать план Б, – ответил господин Штырь.

– Может, просто начнем колотить людишек, пока кто-нибудь из них, ять, не расскажет нам, где этот пес? – предложил господин Тюльпан.

– Соблазнительно, – сказал господин Штырь. – Но это, пожалуй, будет план В.

– Разрази меня гром.

Они обернулись.

– Гнутые края патоки, говорил же я им, – сказал Старикашка Рон, ковыляя по улице с пачкой «Правд» в одной руке и поводком своей невзрачной дворняги в другой. Потом он углядел Новую Контору.

– Хурлыбурлы? – спросил он. – ЛайаррррБнип! Не хотите ли приобрести новостной листок, гос-пода?

В последней фразе, хоть она и была произнесена примерно тем же голосом, господину Штырю почудилось что-то инородное и не вполне правильное. Помимо прочего, она была осмысленной.

– У тебя мелочь есть? – спросил он у господина Тюльпана, шаря по карманам.

– Ты что, ять, покупать его собрался? – поразился его партнер.

– Всему свое время и место, господин Тюльпан, свое время и место. Вот, господин, держите.

– Десница тысячелетия и моллюск, разрази меня гром, – сказал Рон и добавил: – Премного благодарен, господа.

Господин Штырь раскрыл «Правду».

– В этом листке…

Он осекся и пригляделся.

– «Вы не видели этого пса?» – прочел он. – Ах вот как…

Он внимательно посмотрел на Рона.

– И много их у вас покупают? – спросил он.

– Квидляй помои, говорил я им. Да, сотнями.

Вот оно, снова – смутное ощущение, что говорят двое.

– Сотнями, – повторил господин Штырь. Он опустил взгляд ниже, на собаку продавца. Она была очень похожа на ту, что нарисовали в листке, – а впрочем, все терьеры выглядят одинаково. Да и вообще, эта собака была на поводке. – Сотнями, – снова повторил он и перечитал короткую заметку.

Потом уставился в пустоту.

– Кажется, у нас есть план Б, – объявил он.

Пес продавца листков внимательно смотрел им вслед с уровня земли.

– Пронесло, – сказал он, когда Новая Контора свернула за угол.

Старикашка Рон отложил листки в лужу и извлек из глубин своего громадного пальто холодную сосиску.

Он разломил ее на три равные части.

Уильям колебался, стоит ли это делать, однако Стража предоставила ему очень неплохой рисунок, и к тому же ему казалось, что сейчас небольшой дружеский жест в их сторону будет хорошей идеей. Если он очутится в глубокой беде головой вниз, понадобится кто-то, кто сможет его вытащить.

Еще он переписал статью о патриции, добавив туда все сведения, в которых был уверен, – а их набралось немного. Он, по правде говоря, зашел в тупик.

Сахарисса написала заметку об открытии «Жизни». Насчет этого Уильям тоже колебался. Впрочем, это ведь, как ни крути, была новость. Они не могли просто так ее проигнорировать, а еще она забивала место на странице.

К тому же ему нравилось вступительное предложение: «На Блестящей улице начал свою работу претендент на роль конкурента “Правды”, старейшего новостного листка Анк-Морпорка…»

– А у тебя получается все лучше, – сказал Уильям, посмотрев на сидящую напротив Сахариссу.

– Да, – сказала она. – Теперь я знаю, что, если увижу голого мужчину, нужно обязательно уточнить его имя и адрес, потому что…

– Имена продают листки, – закончил Уильям хором с ней.

Он откинулся на спинку стула и выпил сваренный гномами ужасный чай. На мгновение на него снизошло необычайное ощущение блаженства. Странное слово, подумал Уильям. Одно из тех слов, которые обозначают что-то, что не производит звука – но если бы производило, то звучало бы именно так. Блаженство. Словно мягкая меренга медленно тает на теплой тарелке.

Здесь и сейчас он был свободен. Свежий выпуск уложили в постельку, укутали, выслушали его вечернюю молитву. Он был сдан. Нищие уже возвращались за новыми экземплярами, ругаясь и плюясь; они добыли несколько старых тележек и колясок, чтобы развозить листки по улицам. Разумеется, пройдет всего час – и станок снова проголодается, и Уильяму вновь придется заталкивать в гору огромный камень, совсем как тому мифологическому персонажу… как там его звали?..

– Что это был за герой, обреченный толкать в гору камень, который вечно скатывался, когда он добирался до вершины? – спросил он.

Сахарисса не подняла взгляда.

– Герой, у которого не было тележки? – предположила она, с силой насаживая на наколку листок бумаги.

Уильям распознал интонацию человека, который никак не может отвязаться от неприятных дел.

– Над чем работаешь? – спросил он.

– Над отчетом о собрании Анк-Морпоркского Общества Анонимных Аккордеонистов, – ответила Сахарисса, что-то быстро записывая.

– А что, с ним какие-то проблемы?

– Да. С пунктуацией. Она отсутствует. Похоже, нам придется заказать лишнюю коробку запятых.

– Ну и зачем ты тогда с ним возишься?

– Там двадцать шесть имен упоминается.

– Аккордеонистов?

– Да.

– А они не станут жаловаться?

– Их никто не заставлял играть на аккордеоне. О, и на Бродвее была большая авария. Перевернулась телега, и на дорогу высыпалось несколько тонн муки, из-за чего две лошади встали на дыбы и опрокинули свою повозку со свежими яйцами, а из-за этого с другой повозки вылилось тридцать бидонов молока… Кстати, как вам такой заголовок?

Сахарисса показала ему бумажку, на которой было написано:

ВЕЛИЧАЙШИЙ ЗАМЕС

В ИСТОРИИ ГОРОДА!!

Уильям посмотрел на заголовок. Да. Каким-то образом в него уместилось все. Жалкая попытка пошутить была совершенно кстати. Именно такой юмор вызвал бы несказанное веселье за столом госпожи Арканум.

– Второй восклицательный знак убери, – посоветовал он. – А в остальном идеально. Как ты об этом узнала?

– О, это констебль Фиддимент забегал и рассказал мне, – ответила Сахарисса. Она уткнулась взглядом в стол и стала без нужды перекладывать бумажки. – Честно говоря, я подозреваю, что он мне симпатизирует.

Крошечная, доселе незаметная частичка эго Уильяма немедленно заледенела. Слишком уж много молодых людей с радостью выкладывали Сахариссе информацию. Он услышал собственный голос:

– Ваймс не хочет, чтобы его люди с нами общались.

– Да, но ведь то, что он мне рассказал о куче разбитых яиц, наверное, не считается?

– Да, но…

– Да и вообще, что я могу поделать, если молодые мужчины желают делиться со мной новостями?

– Наверное, ничего, но…

– Что ж, на сегодня я закончила. – Сахарисса зевнула. – Пойду домой.

Уильям подскочил так быстро, что ободрал колени о столешницу.

– Я тебя провожу, – сказал он.

– Боги, уже четверть восьмого, – сказала Сахарисса, надевая пальто. – Почему мы так долго работали?

– Потому что станок никогда не спит, – ответил ей Уильям.

Выходя на тихую улицу, он гадал, не был ли лорд Витинари прав насчет станка. Что-то в нем было… притягательное. Он был как собака, которая не перестанет на тебя смотреть, пока ты ее не покормишь. Немного опасная собака. Собака укусила человека, подумал Уильям. Но это была не новость. Это была старость.

Сахарисса позволила ему проводить себя до улицы, на которой она жила, но дальше не пустила.

– Дедушке будет неловко, если вас со мной увидят, – объяснила она. – Я знаю, что это глупость, но… соседи, вы понимаете? И вся эта история с Гильдией…

– Я понимаю. Гм.

Они посмотрели друг на друга в неловком молчании.

– Э-э, я не знаю, как бы это лучше сформулировать, – начал Уильям, понимая, что рано или поздно это должно было прозвучать, – но я должен сказать, что, хоть ты и очень привлекательная девушка, ты не в моем вкусе.

Сахарисса посмотрела на него самым старым взглядом, какой ему только доводилось видеть, и сказала:

– Для таких слов нужна большая смелость, и я вас за них благодарю.

– Я просто подумал, что раз мы все время работаем вместе…

– Нет, я рада, что кто-то из нас это сказал, – оборвала она его. – Готова поспорить, что за таким умелым льстецом, как вы, девушки в очередь выстраиваются. Увидимся завтра.

Уильям проводил ее взглядом до самого дома. Через несколько секунд в окне на верхнем этаже зажглась лампа.

Он бросился бежать и добрался до меблированных комнат госпожи Арканум с опозданием, достаточным, чтобы удостоиться Взгляда хозяйки, но недостаточным, чтобы его не допустили к столу за несоблюдение правил этикета; серьезно припозднившихся ссылали ужинать на кухню.

Сегодня госпожа Арканум приготовила карри. В числе странностей, поджидавших тех, кто питался у госпожи Арканум, было то, что остатки подавались к столу чаще, чем изначальные блюда. То есть блюд, приготовленных из того, что традиционно считалось более-менее годными в употребление объедками – рагу, жаркого, карри, – было больше, чем таких, от которых эти объедки могли остаться.

Но карри по странности превосходил все остальное, поскольку, по мнению госпожи Арканум, заморские места, из которых это блюдо происходило, были немногим более пристойны, чем места срамные, и поэтому она добавляла загадочный желтый порошок карри очень маленькой ложечкой, чтобы ее жильцы вдруг не посбрасывали с себя одежду и не занялись чем-нибудь иностранным. Основными ингредиентами, насколько можно было судить, служили брюква, отдававший дождевой водой изюм с косточками да куски холодной баранины, хотя Уильям не припоминал, чтобы им когда-нибудь подавали баранину какой угодно температуры.

Других жильцов это не смущало. Порции госпожа Арканум накладывала щедрые, а они были из тех мужчин, которые оценивали кулинарный талант по количеству наваленного на тарелку. Пальчики, может, и не оближешь, зато спать ляжешь сытый, а это самое главное.

За столом как раз обсуждали новости дня. Господин Маклдафф, хранитель информационного костра, приобрел и «Инфо», и оба выпуска «Правды».

Сошлись на том, что новости в «Инфо» интереснее, хотя госпожа Арканум строго заметила, что о змеях за столом говорить неприлично и что новостным листкам нужно запретить так беспокоить людей. А вот известия о дождях из насекомых и всем прочем полностью соответствовали общему представлению о далеких странах.

Старости, подумал Уильям, производя вскрытие изюмины. Его светлость был прав. Не новости людям нужны, а старости, что-то такое, что они уже и сами знают…

Патриций, по общему мнению, был тот еще жук. Собрание постановило, что «все они одинаковые, все до единого». Господин Кривотолк заявил, что в городе бардак и давно пора что-то менять. Господин Длинношахт возразил, что хоть за весь город он говорить и не может, а вот торговля драгоценными камнями в последнее время идет очень бойко. Господин Кривотолк ответил, что для некоторых-то, конечно, все нормально. Господин Упад высказал мнение, что Стража и собственного зада сыскать не может, и за эту фигуру речи едва не был изгнан доедать ужин на кухне. Все сошлись на том, что Витинари, безусловно, виноват и место ему за решеткой. Без четверти девять с основным блюдом было покончено, после чего на столе возникли раскисшие сливы в жиденьком заварном креме, причем господину Упаду слив положили меньше всех – в знак немого укора.

Уильям поднялся к себе рано. К готовке госпожи Арканум он приспособился, но только радикальное хирургическое вмешательство смогло бы заставить его полюбить ее кофе.

Он улегся на узкую постель в полной темноте (госпожа Арканум выдавала жильцам по свечке в неделю, а он за другими делами позабыл купить еще) и попытался заставить голову работать.

Господин Кривс пересек пустой бальный зал, стуча каблуками по деревянному полу.

Он опасливо встал в круг свечей. Его, как и любого зомби, огонь заставлял нервничать.

Он откашлялся.

– Итак? – спросило одно из кресел.

– Они упустили пса, – сказал господин Кривс. – В остальном, должен сказать, свою работу они выполнили мастерски.

– Насколько большие возникнут проблемы, если Стража отыщет пса?

– Как я понимаю, этот пес весьма стар, – сообщил свечам господин Кривс. – Я поручил господину Штырю его отыскать, но не думаю, что он легко получит доступ к собачьему подполью города.

– Но в городе ведь есть и другие вервольфы?

– Да, – спокойно подтвердил господин Кривс. – Но они помогать не станут. Их очень мало, а сержант Ангва из Стражи имеет очень большой вес в сообществе вервольфов. Они не будут помогать чужакам, потому что она обязательно об этом узнает.

– И натравит на них Стражу?

– Полагаю, она справится и без Стражи, – ответил Кривс.

– Да этот пес, наверное, уже очутился в котелке у какого-нибудь гнома, – сострило одно из кресел. Все засмеялись.

– В случае, если что-то… пойдет не так, – поинтересовалось другое кресло, – кого знают эти люди?

– Они знают меня, – ответил господин Кривс. – Я бы не стал беспокоиться по мелочам. Ваймс работает в рамках закона.

– Я всегда считал, что он буйный и жестокий человек, – сказало кресло.

– Это так. И поскольку он и сам себя таким считает, он всегда подчиняется правилам. В любом случае собрание Гильдий пройдет завтра.

– Кто станет новым патрицием? – поинтересовалось очередное кресло.

– Это решение будет принято после подробного обсуждения и рассмотрения всех возможных точек зрения, – ответил господин Кривс. Его голосом можно было бы смазывать шестеренки в часах.

– Господин Кривс? – сказало кресло.

– Да?

– Не юлите. Это ведь будет Скряб?

– Многие влиятельные люди города очень высокого мнения о господине Скрябе, – ответил адвокат.

– Хорошо.

В затхлом воздухе зала загудела бессловесная беседа.

Совершенно никому не нужно было говорить: «В городе полно могущественных людей, которые обязаны своим положением лорду Витинари».

И никто не ответил: «Разумеется. Но для тех, кто ищет власти, благодарность не имеет большой ценности. Те, кто ищет власти, склонны принимать вещи такими, какие они есть. Они никогда не попытаются свергнуть Витинари, но если его не будет – они поведут себя практично».

Никто не спросил: «Не выступит ли кто-нибудь в защиту Витинари?»

Молчание ответило: «О, выступят все. Они скажут: «Бедолага… это на нем тяжесть правления сказалась». Они скажут: «Тихони всегда съезжают с катушек». Они скажут: «Чистейшая правда… Мы должны запереть его где-нибудь, где он не причинит вреда ни себе, ни другим. Вы согласны?» Они скажут: «Может, небольшую статую воздвигнем?» Они скажут: «Самое меньшее, что мы можем сделать, – это отозвать Стражу, уж такую-то малость мы ему задолжали». Они скажут: «Мы обязаны устремлять взгляд в будущее». И так, потихонечку, все переменится. Без шума и без особой пыли».

Никто не сказал: «Подрыв авторитета. Какая чудесная идея. Самого человека можно подорвать лишь однажды, а вот авторитет – хоть каждый день».

А вот что все-таки сказало одно из кресел:

– Мне пришло в голову, не выступит ли лорд Низз или даже господин Боггис…

– О, да перестаньте! – отозвалось другое. – С чего бы им? Так будет гораздо лучше.

– Правда, правда. Господин Скряб – человек больших достоинств.

– Примерный семьянин, говорят.

– Прислушивается к мнению простого народа.

– Но не только простого народа, я надеюсь?

– О нет. Он открыт для предложений. От осведомленных… консультативных групп.

– Ему потребуется много таких предложений.

Никто не сказал: «Он полезный идиот».

– И тем не менее… Стражу нужно будет приструнить.

– Ваймс будет делать то, что ему прикажут. Он обязан. Скряб будет не менее легитимным правителем, чем Витинари. А Ваймс – из тех, кому обязательно нужен начальник, потому что это придает легитимности ему.

Кривс покашлял.

– Мы закончили, господа? – спросил он.

– А что насчет «Анк-Морпоркской Правды»? – спросило кресло. – Не станет ли она проблемой?

– Людей она забавляет, – сказал господин Кривс. – И никто не принимает ее всерьез. «Инфо» уже разлетается в два раза быстрее, а ведь прошел всего день. К тому же у них нехватка финансов. И, гм, проблемы с сырьем.

– А хорошая в «Инфо» была история про женщину со змеей, – сказало другое кресло.

– Правда? – осведомился господин Кривс.

То кресло, которое первым упомянуло «Правду», все никак не могло успокоиться.

– Я был бы счастлив, если бы несколько подающих надежды молодых людей разнесли их станок, – сказало оно.

– Это привлекло бы внимание, – возразило другое. – А «Правда» хочет внимания. Человек… пишущий жаждет, чтобы его заметили.

– Ну ладно, если вы настаиваете.

– И в мыслях не было настаивать. Но «Правда» сама себя погубит, – ответило кресло – то, ко мнению которого прислушивались все остальные кресла. – Тот юноша – идеалист. Ему еще предстоит осознать: то, что в интересах общества, совершенно не интересно обществу.

– Простите?

– Я имею в виду, господа, что люди, может, и думают, что он молодец, но покупают они «Инфо». Там новости интереснее. Господин Кривс, я вам когда-нибудь говорил, что, пока правда надевает башмаки, ложь успевает обойти весь мир?

– И не раз, сэр, – ответил Кривс – чуть менее дипломатично, чем было ему свойственно. Он немедленно это осознал и добавил: – Весьма ценное замечание.

– Хорошо. – Самое важное кресло шмыгнуло. – Приглядывайте за нашими… работниками, господин Кривс.

В храме Ома на улице Мелких Богов царила полночь, и в ризнице горел всего один огонь. Это была свеча в очень тяжелом и вычурном подсвечнике, и она возносила к небесам своего рода молитву. Молитва эта, взятая из Евангелия от Злокозненных, гласила: не допусти, чтобы нас застукали за воровством.

Господин Штырь копошился в шкафу.

– Не могу найти ничего твоего размера, – сказал он. – Похоже, что… О нет… черт побери, фимиам воскуривают.

Тюльпан чихнул, обдав стену напротив сандаловой дробью.

– Мог бы, ять, и раньше сказать, – пробормотал он. – У меня бумага для косяков с собой.

– Ты что, опять мозги туманил? – осуждающе спросил господин Штырь. – Ты мне нужен собранный, понял? Значит так, единственное, что тут на тебя налезет, – это…

Заскрипела дверь, и в ризницу вошел невысокий престарелый жрец. Господин Штырь инстинктивно схватил тяжелый подсвечник.

– Здравствуйте? Вы пришли на, м-м, полуночную службу? – спросил старик, подслеповато моргая от света.

На этот раз Тюльпан ухватил господина Штыря за руку, стоило тому замахнуться подсвечником.

– Сдурел? Да что ты за человек такой? – прорычал он.

– Что? Мы не можем ему позволить…

Господин Тюльпан выхватил у партнера серебряную вещицу.

– Да ты, ять, только посмотри! – воскликнул он, не обращая внимания на озадаченного жреца. – Это же подлинный Селлини! Ему пять сотен лет! Ты посмотри, какая гравировка! Но нет, для тебя это всего лишь пять футов ятского серебра, да?

– М-м, на самом деле это Кафедрон, – поправил его жрец, до сих пор не сообразивший, что происходит.

– Что, ученик? – изумился господин Тюльпан, и его глаза от удивления прекратили вращаться. Он перевернул подсвечник и взглянул на основание. – Эй, а и верно! Вот клеймо Селлини, а рядом – маленькая «к». Первый раз, ять, вижу его раннее творчество. C серебром он лучше учителя работал, жалко только, ять, ему с фамилией не повезло. Да вы знаете, преподобный, сколько за этот подсвечник дадут?

– Мы думаем, что долларов семьдесят, – с надеждой сказал жрец. – Он был среди вещей, которые завещала храму одна старушка. Мы его и оставили-то больше из сентиментальных соображений…

– А футляр не сохранился? – поинтересовался господин Тюльпан, вертя в руках подсвечник. – Он, ять, восхитительные подарочные футляры делал. Из вишни.

– Э… нет, кажется, не сохранился…

– Жалко, ять.

– Э… неужели он еще чего-то стоит? Кажется, у нас где-то еще один был.

– Если повезет с коллекционером – тыщи четыре, ять, долларов получите, – ответил господин Тюльпан. – А за пару могут и двенадцать тысяч дать. Кафедрон нынче в моде.

– Двенадцать тысяч! – выдохнул старик. В глазах его заблестел смертный грех.

– Или больше, – кивнул господин Тюльпан. – Прелестная, ять, вещица. Для меня огромная честь ее созерцать. – Он кисло покосился на господина Штыря. – А ты, ять, собирался ее использовать в качестве тупого орудия.

Он благоговейно установил подсвечник на стол и осторожно протер рукавом. А потом развернулся и обрушил свой кулачище на голову жреца, который со вздохом обмяк.

– А они его запихнули в ятский буфет, – сплюнул Тюльпан. – Позорище.

– Хочешь, заберем? – предложил господин Штырь, набивая сумку одеждой.

– Не, здешние барыги его на серебро переплавят, – ответил господин Тюльпан. – Меня, ять, совесть замучит. Давай найдем уже ятского пса и свалим с этой помойки, лады? Она меня, ять, вгоняет в уныние.

Уильям перевернулся на спину, проснулся и выпучил глаза в потолок.

Через две минуты госпожа Арканум спустилась в кухню, вооруженная лампой, сковородой и, что самое страшное, бигудями в волосах. Против этой комбинации устоял бы лишь взломщик с крепчайшим в мире желудком.

– Господин де Словв! Что вы здесь делаете? Полночь на дворе!

Уильям глянул на нее и продолжил разорять шкафчики.

– Прошу прощения, что уронил кастрюли, госпожа Арканум. Я оплачу любой ущерб. Да где же эти весы?

– Весы?

– Весы! Кухонные весы! Где они?

– Господин де Словв, я…

– Где чертовы весы, госпожа Арканум? – в отчаянии рявкнул Уильям.

– Господин де Словв! Как вам не стыдно?

– На чашу этих весов брошено будущее города, госпожа Арканум!

Оскорбленное выражение на лице госпожи Арканум медленно сменилось недоумением.

– Как, на чашу моих весов?

– Да! Да! Очень возможно, что ваших!

– Ну, э-э… они в кладовой, рядом с мешком муки. Что, всего города?

– Весьма вероятно! – Уильям запихнул тяжелые медные гирьки в карман и ощутил, как натянулся под их весом сюртук.

– Возьмите старый мешок из-под картошки, – посоветовала госпожа Арканум, взбудораженная тем, что творилось на ее кухне.

Уильям схватил мешок, покидал в него весы с гирьками и устремился к двери.

– Неужели и Университет с рекой тоже брошены на чашу? – нервно спросила хозяйка.

– Да! Вот именно!

Госпожа Арканум стиснула зубы.

– Вы ведь их потом как следует вымоете, правда? – спросила она у его удаляющейся спины.

Ближе к концу улицы Уильяму пришлось замедлиться. Большие железные кухонные весы с полным набором гирек нести оказалось нелегко.

Но ведь в этом-то и было дело, правда? В тяжести! Он бежал, и шел, и тащился через промозглую туманную ночь, пока не добрался до Блестящей улицы.

В здании «Инфо» до сих пор горели окна. Как поздно нужно ложиться, когда высасываешь новости из пальца, подумал Уильям. А вот я работаю с правдой. Тяжкой правдой.

Он барабанил в дверь редакции «Правды», пока ему не открыл один из гномов. Тот был поражен видом взмыленного Уильяма де Словва, который пронесся мимо него и водрузил на стол весы и гирьки.

– Пожалуйста, разбудите господина Доброгора. Нам нужно подготовить еще один выпуск! И выдайте мне десять долларов, пожалуйста.

Лишь Доброгор, выбравшийся из подвала в ночной рубашке и шлеме, смог разобраться, что происходит.

– Нет, десять долларов, – объяснял озадаченным гномам Уильям. – Десять монет номиналом один доллар. А не десять долларов вообще.

– Зачем?

– Чтобы понять, сколько будут весить семьдесят тысяч!

– Но у нас нет семидесяти тысяч!

– Слушайте, сгодится даже один доллар, – терпеливо сказал Уильям. – Но с десятью будет точнее, вот и все. А дальше я сам разберусь.

В конце концов десять монет были извлечены из гномьего сундука с деньгами и взвешены. Уильям открыл блокнот на чистой странице и погрузился в яростные вычисления. Гномы благоговейно наблюдали за ним, как будто он проводил алхимический опыт. Наконец он оторвался от расчетов, и глаза его осветились пламенем откровения.

– Это почти треть тонны, – сказал Уильям. – Вот сколько весят семьдесят тысяч долларов. Может, очень крепкая лошадь и поднимет их со всадником в придачу, но… Вы же видели Витинари, он на трость опирается. У него бы целая вечность ушла на то, чтобы лошадь навьючить, и даже если бы он успел скрыться – с таким грузом быстро ехать не получится. Ваймс должен был это понять. Он же говорил, что факты бредовые!

Доброгор занял позицию у кассы со шрифтом.

– Жду команды, шеф, – сказал он.

– Хорошо… – Уильям колебался. Факты он знал, но что из них вытекало?

– Э… Сначала заголовок: «Кто подставил лорда Витинари», а потом основной текст… э-э… – Уильям посмотрел, как рука Доброгора мечется между ящичками со шрифтом и подхватывает буквы. – А… э… «Городская Стража Анк-Морпорка пришла к выводу, что как минимум еще один человек был вовлечен в… в…»

– Стычку? – предложил Доброгор.

– Нет.

– Кавардак?

– «…в нападение, произошедшее во дворце во вторник ночью». – Уильям подождал, пока гном наберет предложение. Ему все проще было читать слова, рождающиеся в руках Доброгора, когда его пальцы перепрыгивали от ящичка к ящичку: м-о-ч-ь-ю…

– Вы «м» вместо «н» поставили, – сказал он.

– О, да. Прости. Продолжай.

– Э-э… «Улики указывают на то, что, вопреки изначальной версии, лорд Витинари не нападал на своего секретаря, а стал свидетелем этого преступления».

Рука летала над ящичками со шрифтом. «…э-т-о-г-о-пробел-п-р-е…»

Она остановилась.

– Ты уверен? – уточнил Доброгор.

– Нет, но эта теория не хуже любой другой, – ответил Уильям. – Ту лошадь навьючили не для бегства, а для того, чтобы ее обнаружили. У кого-то был план, но он не удался. Вот в этом я уверен. Так… новый абзац. «Найденная в конюшне лошадь была нагружена монетами общим весом в треть тонны, однако текущее состояние здоровья патриция…»

Один из гномов затопил печь. Другой принялся разбирать формы с текстом прошлого выпуска. Комната снова оживала.

– Получилось примерно восемь дюймов плюс заголовок, – сказал Доброгор, когда Уильям закончил. – Это встряхнет народ. Не хочешь чего-нибудь добавить? Госпожа Сахарисса что-то написала про бал у леди Силачии, и еще есть несколько заметок по мелочи.

Уильям зевнул. В последнее время ему никак не удавалось выспаться.

– Добавляйте, – согласился он.

– Ах да, уже когда ты ушел, принесли сообщение из Ланкра, – сказал гном. – За доставку пришлось еще пятьдесят пенсов отдать. Помнишь, ты днем туда вопрос отправлял? Насчет змей? – пояснил он, увидев абсолютно пустое лицо Уильяма.

Уильям взглянул на листок папиросной бумаги. Сообщение было записано аккуратным почерком оператора клик-башни. Пожалуй, за то недолгое время, что существовала эта новая технология, таких странных посланий с ее помощью еще не отправляли.

Король Веренс Ланкрский также усвоил, что клик-компании берут оплату пословно.

ЖЕНЩИНЫ ЛАНКРА НЕ ПВТ НЕ ИМЕЮТ ПРИВЫЧКИ ВЫНАШИВАТЬ ЗМЕЙ ТЧК В ЭТОМ МЕСЯЦЕ РОДИЛИСЬ УИЛЬЯМ ТКАЧ КОНСТАНЦИЯ КРОВЛЯ КАТАСТРОФА ВОЗЧИК ВСЕ С РУКАМИ НОГАМИ БЕЗ ЧЕШУИ КЛЫКОВ.

– Ха! Вот они и попались! – воскликнул Уильям. – Дайте мне пять минут, и я об этом напишу. Посмотрим, может ли меч правды повергнуть дракона лжи.

Боддони посмотрел на него добрым взглядом.

– Не ты ли говорил, что, пока правда надевает башмаки, ложь успевает обойти весь мир? – спросил он.

– Но это же правда.

– И что? Где ее башмаки?

Доброгор кивнул прочим гномам, которые непрерывно зевали.

– Возвращайтесь в постельку, ребята. Я сам все закончу.

Он дождался, пока гномы скроются в подвале. Потом присел, достал серебряную шкатулочку и открыл ее.

– Табачку? – предложил он, протянув табакерку Уильяму. – Лучшее, что вы, люди, изобрели. Уотсоновский Пламенный. Мозги прочищает мигом. Нет?

Уильям покачал головой.

– Зачем тебе все это, господин де Словв? – спросил Доброгор, втягивая каждой ноздрей по чудовищной понюшке табака.

– В смысле?

– Заметь, я не говорю, что мы не ценим того, что ты делаешь, – сказал Доброгор. – Это деньги приносит. Обычной-то работы с каждым днем все меньше. Похоже, все граверные мастерские печатью занялись. Мы просто открыли дорогу молодой шпане. И они нас в конце концов вытеснят. За ними – деньги. Не стану скрывать, кое-кто из моих парней поговаривает о том, чтобы продать печатню и вернуться на свинцовые рудники.

– Вы не можете так поступить!

– Видишь, какое дело, – сказал Доброгор. – Ты имеешь в виду, что не хочешь, чтобы мы так поступили. И я тебя понимаю. Но мы откладывали деньги. С нами все будет в порядке. Станок мы кому-нибудь сплавим. И вернемся домой с кое-какой прибылью. Мы ведь ради них все это затевали. Ради денег. А ты зачем этим занимаешься?

– Я? Чтобы…

Уильям осекся. Правда состояла в том, что он никогда не принимал решения чем-нибудь заниматься. Ни разу за всю свою жизнь. Просто одна случайность перетекла в другую – и теперь Уильяму приходилось кормить станок. Он ждал и сейчас. Ты работал, ты потчевал его, а через час станок снова был голоден, а тем временем во внешнем мире плоды твоих забот отправлялись в шестой бак на дворе Гарри-Мочи, и это было лишь начало их проблем. Неожиданно Уильям обзавелся нормальной профессией с рабочими часами – и тем не менее все, что он делал, было не прочнее за́мка на песке, построенного на пляже, где прилив не прекращается никогда.

– Я не знаю, – признался он. – Наверное, я занимаюсь этим потому, что не гожусь ни для чего иного. А теперь я не могу представить себя за какой-то другой работой.

– А я слыхал, что у твоей семьи куча денег.

– Господин Доброгор, я бесполезен. Меня учили быть бесполезным. От нас ждут только того, чтобы мы ошивались без дела, пока не начнется война, потом совершили какой-нибудь очень глупый подвиг и погибли. Дело нашей семьи – охранять. В основном идеалы.

– Похоже, с родней ты не в ладах.

– Послушайте, я не хочу вам душу изливать, понятно? Мой отец – не очень приятный человек. Нарисовать картинку? Он не сильно любит меня, а я – его. Если уж на то пошло, он никого сильно не любит. Особенно гномов и троллей.

– Нет такого закона, который обязывает любить гномов и троллей, – заметил Доброгор.

– Да, но должен быть закон, запрещающий не любить их так, как он.

– Ага. Вот теперь ты нарисовал мне картинку.

– Может, слыхали термин «низшие расы»?

– А теперь еще и раскрасил.

– Он даже отказывается жить в Анк-Морпорке. Говорит, что город загрязнен.

– А он наблюдательный.

– Нет, я имею в виду…

– Да я понял, что ты имеешь в виду, – сказал Доброгор. – Случалось мне встречаться с такими людьми.

– Вы говорили, что все это было ради денег? Это правда?

Гном кивком указал на слитки свинца, аккуратно сложенные возле пресса.

– Мы хотели превратить свинец в золото, – сказал он. – Свинца у нас полно. А золото не помешало бы.

Уильям вздохнул.

– Мой отец говорил, что гномы только о золоте и думают.

– Как-то так, да. – Гном взял еще одну понюшку табака. – Но вот в чем люди ошибаются… понимаешь, если человек думает только о золоте, то он – скряга. А если гном думает только о золоте, то он – просто гном. Есть разница. Как там вы называете черных людей, которые живут в Очудноземье?

– Я знаю, как мой отец их называет, – сказал Уильям. – Но я их зову «люди, которые живут в Очудноземье».

– Правда? Так вот, я слышал, что у них есть одно племя, в котором мужчина, прежде чем взять в жены женщину, должен убить леопарда и поднести ей его шкуру. И у нас то же самое. Чтобы сыграть свадьбу, гному нужно золото.

– В смысле… приданое? А я думал, что у гномов нет разницы между…

– Нет, нет, гномы, которые женятся, должны выкупить друг друга у своих родителей.

– Выкупить? – поразился Уильям. – Как вы можете торговать разумными существами?

– Вот видишь? Снова культурное недопонимание, парень. На то, чтобы вырастить юного гнома до брачного возраста, уходит много денег. Еда, одежда, кольчуга… С течением лет сумма набегает серьезная. Ее нужно возместить. В конце концов, другому гному достается ценное имущество. И возместить ее надо золотом. Это традиция. Ну, или драгоценными камнями. Они тоже сгодятся. Слышал, наверное, нашу поговорку «стоит своего веса в золоте»? Конечно, если гном работал на своих родителей, это вычитается из оплаты. А тому, кто женится поздно, родители, скорее всего, еще и задолжали кругленькую сумму – а что ты на меня так странно смотришь?..

– Просто у нас так не принято… – пробормотал Уильям.

Доброгор проницательно на него посмотрел.

– Да ладно? – спросил он. – Правда? А чем же вы тогда расплачиваетесь?

– Э-э… благодарностью, наверное, – сказал Уильям. Ему хотелось немедленно прекратить этот разговор. Он катился по слишком уж тонкому льду.

– И как же она рассчитывается?

– Ну… да, собственно, никак…

– И из-за этого не бывает никаких проблем?

– Иногда бывают.

– Ага. Ну, благодарность нам тоже знакома. Но наш способ означает, что молодожены начинают новую жизнь в состоянии… g’daraka… э, свободных, ничем не обремененных, новых гномов. И вот тогда родители могут преподнести им дорогой свадебный подарок – гораздо дороже приданого. Это сделка, заключенная из любви и уважения, – между гномом и гномом, а не между должником и кредитором… Хотя, должен сказать, человеческими словами этого не передать. Для нас это работает. Работает уже тысячи лет.

– Видимо, человеку такие отношения кажутся немного… холодными, – сказал Уильям.

Доброгор еще раз внимательно на него посмотрел.

– Ты имеешь в виду, в сравнении с теплыми и замечательными отношениями между людьми? – спросил он. – Можешь не отвечать. Так вот, мы с Боддони хотим вместе открыть рудник, а мы – гномы дорогие. Со свинцом мы обращаться умеем и решили, что за пару лет такой работы скопим нужную сумму.

– Вы женитесь?

– Собираемся, – сказал Доброгор.

– О… что ж, поздравляю, – пробормотал Уильям. Ему хватило ума не упоминать о том, что и Доброгор, и Боддони походят на миниатюрных воителей-варваров с длинными бородами. Так выглядели все верные традициям гномы [11].

Доброгор усмехнулся.

– Не беспокойся так сильно из-за своего отца, парень. Все меняются. Моя бабушка раньше думала, что люди – это такие лысые медведи. А потом перестала.

– И что заставило ее передумать?

– Подозреваю, что смерть.

Доброгор поднялся и похлопал Уильяма по плечу.

– Ну что, давай-ка доделывать листок. Начнем печатать, когда ребята проснутся.

Завтрак уже готовился, а госпожа Арканум уже поджидала Уильяма, когда тот вернулся домой. Губы ее превратились в тонкую линию, как бывает у людей, которые почуяли нереспектабельное поведение.

– Я требую объяснения того, что произошло этой ночью, – заявила она, – и еще – чтобы вы съехали в течение недели.

Уильям слишком устал, чтобы врать.

– Мне нужно было выяснить, сколько весят семьдесят тысяч долларов, – объяснил он.

В различных областях лица хозяйки задрожали мышцы. Она была в курсе родословной Уильяма, поскольку относилась к тем женщинам, которые о таком узнают очень быстро, и это подергивание было признаком какой-то внутренней борьбы, основанной на том неоспоримом факте, что семьдесят тысяч долларов – сумма весьма респекта– бельная .

– Возможно, я немножко поторопилась, – признала она. – И как, вы выяснили, сколько весит эта сумма?

– Да, спасибо.

– Не хотите оставить весы у себя еще на несколько дней на случай, если понадобится еще что-нибудь взвесить?

– Думаю, со взвешиванием я покончил, госпожа Арканум, но все равно спасибо.

– Завтрак уже начался, господин де Словв, но… Что ж, пожалуй, в этот раз я сделаю вам послабление.

А еще она положила ему второе вареное яйцо. Это был знак редкой благосклонности.

За столом уже шло бурное обсуждение свежих новостей.

– Признаться честно, я поражен, – говорил господин Каретник. – Представить не могу, как они об этом узнают.

– Волей-неволей задумаешься, сколько нам еще всего не рассказывают, – поддакнул господин Кривотолк.

Какое-то время Уильям просто слушал, но потом не утерпел.

– Что-то интересное в листке? – невинно полюбопытствовал он.

– Одна женщина с Пиночной улицы говорит, что ее мужа похитили эльфы, – объяснил господин Маклдафф и показал ему «Инфо». Заголовок не оставлял никаких сомнений в содержании статьи:

МОЕГО МУЖА УКРАЛИ ЭЛЬФЫ!

– Это выдумки! – возмутился Уильям.

– Ни в коем случае, – отрезал господин Маклдафф. – Тут и имя этой дамы указано, и адрес. С чего бы им печатать такое в листке, если это выдумки?

Уильям прочитал имя и адрес.

– Я знаю эту даму, – сказал он.

– Вот видишь!

– Это она в прошлом месяце заявила, что ее мужа унесла огромная серебряная супница, спустившаяся с неба, – продолжил Уильям, у которого на такие вещи была хорошая память. Он тогда едва не включил эту историю в свое новостное письмо под рубрикой «Если забыть о серьезном», но передумал. – А вы, господин Упад, тогда сказали: все знают, что ее муженек сам себя унес вместе с девицей по имени Фло, которая работала официанткой в «Реберном Доме Харги».

Госпожа Арканум посмотрела на Уильяма строгим взглядом, в котором читалось, что разговор о ночных похищениях кухонной утвари может возобновиться в любой момент, несмотря на второе яйцо.

– Я не приемлю подобных тем за столом, – холодно напомнила она.

– Ну так очевидно же, – сказал господин Каретник. – Он просто вернулся домой.

– Из серебряной супницы или от Фло? – спросил Уильям.

– Господин де Словв!

– Я только уточнил, – выкрутился Уильям. – А, я вижу, они раскрыли имя человека, который ограбил ювелирную лавку. Жалко только, что это имя бедолаги Это-Все-Я Дункана.

– Судя по имени, закоренелый бандит, – сказал господин Кривотолк. – Возмутительно, что Стража его до сих пор не арестовала.

– Особенно учитывая, что он к ним каждый день забредает, – добавил Уильям.

– Зачем?

– Чтобы поесть горячего и поспать в нормальной постели, – ответил Уильям. – Понимаете, Это-Всё-Я Дункан признаётся во всем подряд. В первородном грехе, убийствах, мелких кражах… во всем. А когда совсем отчаивается – пытается сдать себя за вознаграждение.

– Так, значит, они должны его как-то утихомирить, – сказала госпожа Арканум.

– Обычно они это делают с помощью чашки чая, – ответил Уильям. Он помолчал, а потом осторожно спросил: – А во втором листке что-нибудь интересное было?

– Ой, да они до сих пор пытаются доказать, что Витинари ни в чем не виноват, – отмахнулся господин Маклдафф. – И еще король Ланкра говорит, мол, у них женщины змей не рожают.

– А что ему еще остается делать? – сказала госпожа Арканум.

– Витинари явно в чем-то виноват, – заявил господин Кривотолк. – Иначе с чего ему содействовать Страже в ее расследованиях? По моему скромному мнению, невиновные так не поступают[12].

– Я убежден, что доказательств его невиновности собрано уже достаточно много, – сказал Уильям.

– Да неужели? – спросил господин Кривотолк, намекая, что мнение Уильяма куда более скромное, чем его. – Как бы то ни было, собрание лидеров Гильдий уже сегодня. – Он шмыгнул. – Настало время перемен. По правде говоря, нам не помешал бы правитель, который чаще прислушивается к мнению простого народа.

Уильям взглянул на господина Длинношахта, гнома, который мирно нарезал кусок тоста на брусочки. Возможно, он не заметил. Возможно, замечать вообще было нечего, а Уильям слишком остро реагировал. Но за долгие годы выслушивания мнений лорда де Словва у него выработался тонкий слух. Этот слух подсказывал Уильяму, когда фразы вроде «мнение простого народа», сами по себе невинные и достойные, использовались, чтобы намекнуть, что кого-то следует высечь.

– В смысле? – переспросил он.

– Наш город… стал слишком велик, – сказал господин Кривотолк. – В прежние времена ворота держали на замке́, а не открывали каждому встречному-поперечному. И можно было не запирать дверей.

– Это потому, что у нас воровать было нечего, – хмыкнул господин Каретник.

– Это верно. Денег-то теперь больше стало, – поддакнул господин Упад.

– Но они же не все остаются здесь, – возразил господин Кривотолк. По крайней мере, это было правдой. «Отправка денег домой» была крупнейшей экспортной деятельностью в городе, и гномы в ней опережали всех. Но Уильям знал и то, что большая часть этих денег в город же и возвращалась, потому что гномы покупают только у самых лучших гномьих мастеров, а самые лучшие гномьи мастера почти все теперь работали в Анк-Морпорке. И тоже посылали деньги домой. Поток золота тек в обе стороны и замедлялся очень редко. Но городских Кривотолков это расстраивало.

Господин Длинношахт тихо взял свое вареное яйцо и поставил его в рюмку для яиц.

– В городе слишком много народу, – не унимался господин Кривотолк. – Ничего не имею против… пришлецов, видят боги, но Витинари позволил этому продолжаться слишком долго. Всем понятно, что нам нужен человек, готовый быть строже.

Послышался звон металла. Господин Длинношахт, не отрывая взгляда от яйца, потянулся вниз и достал из своей сумки маленький, но все же впечатляюще топороподобный топорик. Внимательно следя за яйцом, как будто оно могло сбежать, он медленно отклонился назад, на мгновение замер, а потом взмахнул топориком, прочертив в воздухе серебристую дугу.

Верхушка яйца бесшумно взлетела вверх, перевернулась в нескольких футах над тарелкой и приземлилась рядом с рюмкой.

Господин Длинношахт кивнул своим мыслям, а потом поднял взгляд на застывшие лица людей за столом.

– Прошу прощения? – сказал он. – Я не слышал, о чем идет речь.

На том, как выразилась бы Сахарисса, собрание и завершилось.

По пути на Блестящую улицу Уильям купил себе выпуск «Инфо» и не в первый уже раз задался вопросом, кто все это пишет. Выдумывать у них получалось лучше, чем у него, это уж точно. Однажды, когда в городе ничего интересного не происходило, он попытался сочинить несколько невинных абзацев и обнаружил, что это куда сложнее, чем кажется. Сколько бы Уильям ни пытался, ему мешали разум и здравый смысл. К тому же врать было Плохо.

Он мрачно отметил, что «Инфо» написала о говорящем псе. О, а вот об этом он раньше не слышал: кто-то увидел, как ночью между крышами Незримого Университета порхает какая-то странная фигура – «ПОЛУМОТЫЛЕК-ПОЛУЧЕЛОВЕК?» Уж скорее полувыдумка-полувранье.

Но вот что странно – если собравшийся за завтраком суд присяжных был показательным, значит, попытки опровергнуть такие вот россказни только подтверждали их правдивость. В конце концов, никто ведь не станет что-то отрицать, если это неправда, верно?

Уильям срезал путь через конюшни на Ручейном проезде. Как и Блестящая улица, Ручейный проезд существовал только для того, чтобы на него выходили тыльные стороны домов. В эту часть города забредали только по пути в места поинтереснее. Унылую улицу составляли склады с высокими окнами, развалившиеся сараи и, что важно, Извозчичий двор Хобсона.

Он был огромным, особенно с тех пор, как Хобсон осознал, что конюшни могут быть многоэтажными.

Уилли Хобсон был бизнесменом, похожим на Короля Золотой Реки; он точно так же нашел себе нишу, занял ее и расширил так, что в нее лавиной посыпались деньги. Многим горожанам время от времени требовалась лошадь, но места для того, чтобы ее держать, не было почти ни у кого. Нужна была конюшня, нужен был конюх, нужен был сеновал… А вот чтобы взять лошадь напрокат у Уилли, всего-то и требовалось что несколько долларов.

Многие держали у него и своих лошадей. Люди постоянно сновали туда-сюда. Кривоногие, похожие на гоблинов невысокие мужчины, которые заправляли извозчичьим двором, никогда никого не останавливали, если у них не возникало подозрений, что кто-то спрятал за пазухой коня.

Уильям оглядывал конюшни, когда из мрака денника послышался голос:

– Эй, приятель.

Уильям вгляделся в тень. На него смотрели несколько лошадей. Вокруг переводили с места на место других лошадей, слышались крики и обычный конюшенный шум – однако все это было вдалеке. А голос донесся из маленького омута зловещей тишины.

– У меня по квитанции еще два месяца без ограблений, – сообщил он темноте. – И могу я, кстати, пожаловаться, что бесплатный набор столовых приборов, похоже, был сделан из сплава свинца с лошадиным навозом?

– Я не вор, приятель, – сказали тени.

– А кто вы?

– Знаешь, как не нажить себе проблем со здоровьем?

– Э… да. Делать зарядку, регулярно питаться и хорошо высыпаться. – Уильям оглядел длинный ряд денников. – Но вы, видимо, имели в виду, знаю ли я, как нажить себе проблемы со здоровьем – в общем контексте тупых тяжелых предметов и острых лезвий. Так?

– Что-то вроде, да. Нет-нет, не дергайся. Стой там, где мне тебя видно, и ничего с тобой не случится.

Уильям обдумал эти слова.

– Да, но, если я встану там, где вам меня будет не видно, со мной ведь тоже ничего не случится.

Кто-то вздохнул.

– Слушай, давай сойдемся на… Нет! Не двигайся!

– Но вы сказали «сойдемся»…

– Просто не шевелись, заткни пасть и послушай, ладно?

– Хорошо.

– Я слыхал, что люди разыскивают одного пса, – сказал таинственный голос.

– А. Да. Он нужен Страже, да. И?.. – Уильяму показалось, что он различает в тени какой-то силуэт потемнее. И, что более важно, он чувствовал Запах, которому не мешали даже ароматы конюшен.

– Рон? – спросил он.

– А что, я говорю как Рон? – поинтересовался голос.

– Не… не совсем. Так с кем я разговариваю?

– Можешь звать меня… Глубокая Кость.

– Глубокая Кость?

– А что, что-то не так?

– Да нет, все нормально. Чем я могу помочь вам, господин Кость?

– Предположим, кто-то знает, где сейчас этот песик, но не хочет связываться со Стражей? – спросил голос Глубокой Кости.

– Почему?

– Скажем так, определенного рода персоне Стража может создать много проблем, понятно? Это первая причина.

– Ясно.

– И скажем еще, что есть люди, которые предпочли бы, чтобы песик не рассказал того, что знает, ага? А Стража может недостаточно о нем позаботиться. Они очень невнимательны к собакам, эти стражники.

– Правда?

– О да, стражники считают, что у собаки нет вообще никаких человеческих прав. Это вторая причина.

– А третья есть?

– Есть. Я прочел в листке, что за него обещают награду.

– А. И?

– Только там, видимо, какая-то ошибка, потому что вместо «сто долларов» написано «двадцать пять», понял?

– О. Я понял. Но ведь сто долларов за пса – это большая сумма, господин Кость.

– Не за этого пса, если понимаешь, о чем я, – сказали тени. – Этому псу есть о чем рассказать.

– О, правда? Неужели это сам знаменитый анк-морпоркский говорящий пес?

Глубокая Кость зарычал.

– Собаки не говорят, это и дураку известно. Но кое-кто умеет понимать собачий язык, сечешь?

– В смысле, вервольфы?

– Кто-то вроде них, да.

– Но единственный вервольф, которого я знаю, служит в Страже, – сказал Уильям. – То есть вы требуете, чтобы я заплатил вам сто долларов, а потом отдал Ваффлза стражникам?

– Ну так это ведь улучшит твои отношения со стариной Ваймсом, разве нет? – спросил Глубокая Кость.

– Но вы же сами сказали, что не доверяете Страже, господин Кость. Я ведь, знаете ли, слушаю, что мне говорят.

Глубокая Кость ненадолго умолк. А потом сказал:

– Ладно, тогда сто пятьдесят за пса с переводчиком.

– А история, которую может рассказать этот пес, как-то связана с тем, что произошло во дворце несколько дней назад?

– Может быть. Может быть. Очень может быть. Очень даже может быть, что как раз об этом речь и идет.

– Я хочу видеть, с кем разговариваю, – потребовал Уильям.

– Нельзя.

– Ах вот как, – сказал Уильям. – Очень интересно. Значит, я сейчас пойду, добуду полторы сотни долларов, вернусь сюда и просто так отдам их вам?

– Хорошая идея.

– Не дождетесь.

– О, так ты мне, значит, не доверяешь, да? – спросил Глубокая Кость.

– Верно.

– Э… Предположим, я сообщу тебе одну небольшую новость просто так и за спасибо? Дам, как говорится, леденчик лизнуть. На вкус попробовать вроде как.

– Продолжайте…

– Это не Витинари пырнул того другого мужика. Это был другой мужик.

Уильям записал эти слова, а потом перечитал их.

– И как это мне поможет? – спросил он.

– А что, хорошая новость. Ее почти никто не знает.

– Да потому что тут нечего знать! Хоть опишите его!

– У него след собачьих зубов на ноге, – сообщил Глубокая Кость.

– И что, по-вашему, его легко будет найти на улице? Может, мне начать людям незаметно штанины задирать?

– Это кошерная новость. – Глубокая Кость, похоже, обиделся. – Она кое-кого обеспокоит, если попадет в твой листок.

– Ага, они забеспокоятся, не сошел ли я с ума! Мне нужно что-то получше! Разве вы не можете дать мне его описание?

Глубокая Кость надолго умолк, а когда заговорил снова, голос у него был неуверенный.

– В смысле сказать, как он выглядел? – спросил он.

– Ну да!

– А… с собаками это так не работает, понимаешь? Мы… собаки обычно смотрят вверх. Люди для них похожи на стены с парой ноздрей наверху.

– Значит, вы мне ничем не поможете, – сказал Уильям. – Простите, но сделки не…

– А вот как он пахнет – это другой вопрос, – поспешно добавил Глубокая Кость.

– Ну ладно, скажите мне, как он пахнет.

– А вижу ли я перед собой кучу денег? Вроде как не вижу.

– Видите ли, господин Кость, я и не подумаю о том, чтобы искать где-то такую сумму, пока у меня не будет доказательств, что вы на самом деле что-то знаете.

– Ладно, – помолчав, сказал голос из тени. – Ты знаешь, что есть Комитет по разызбранию патриция? Вот это новость.

– Да что в ней нового? Люди годами строят планы его смещения.

Наступила очередная пауза.

– Ты знаешь, – сказал Глубокая Кость, – было бы гораздо проще, если бы ты просто выложил деньги, а я бы тебе все рассказал.

– Пока что вы не рассказали мне ничего. Расскажите все, и тогда я заплачу – если это окажется правдой.

– Да конечно, завывай больше.

– Тогда похоже, что сделка все-таки не состоится, – сказал Уильям и убрал блокнот.

– Подожди, подожди… вот что. Спроси Ваймса, что делал Витинари перед самым нападением.

– А что он такого делал?

– Посмотри, получится ли у тебя узнать.

– Не слишком многообещающе.

Ответа не было. Уильяму послышалось какое-то шуршание.

– Эй?

Он немного подождал, а потом сделал очень осторожный шаг вперед.

В полумраке к нему повернулись несколько лошадей. Невидимого информатора и след простыл.

Когда Уильям вышел на улицу, в его голове воевало за территорию множество мыслей, и, что самое удивительное, на первый план постоянно просачивалась одна, маленькая и теоретически незначительная. Что это еще за выражение такое – «завывай больше»? Вот «заливай больше» он слышал – оно зародилось во время правления одного особенно жестокого анк-морпоркского короля, при котором пойманным на лжи лили в глотку свинец. Но «завывай больше»… какой в этом смысл?

И вдруг он понял.

Глубокая Кость, вероятно, иностранец. Это было логично. Вот Отто, например, отлично говорил на морпоркском, только с просторечиями не освоился.

Уильям записал это в блокнот.

Дым он почуял ровно в тот момент, когда услышал керамический стук бегущих ног. Мимо пронеслась четверка големов с длинной лестницей. Уильям не задумываясь помчался за ними, автоматически открыв свежую страницу блокнота.

Над этим районом города, где преобладали дерево и солома, постоянно висела угроза пожара. Поэтому горожане и были против того, чтобы организовать какую-нибудь пожарную бригаду, рассудив – с безупречной анк-морпоркской логикой, – что люди, которым платят за тушение пожаров, обязательно позаботятся о том, чтобы им всегда было что тушить.

А вот големы – это другое дело. Они были терпеливы, трудолюбивы, чрезвычайно логичны, почти неуничтожимы, а еще они были добровольцами. Все знали, что големы не могут причинить никому вреда.

Откуда взялась пожарная бригада големов – так и осталось загадкой. Кое-кто говорил, что идею подали стражники, но большинство придерживалось теории, что големы просто не могли видеть, как гибнут люди и их собственность. С пугающей дисциплинированностью и, похоже, совершенно не сговариваясь, они сбегались на пожар со всех сторон, спасали тех, кто не мог выбраться, выносили и осторожно складывали на землю все, что можно было вынести, с головокружительной скоростью передавали по цепочке ведра, затаптывали все угольки до последнего… а потом быстро возвращались к брошенной работе.

Эта четверка торопилась к пожару на улице Паточной Шахты. Из окон второго этажа вырывались витые языки пламени.

– Ты из листка? – спросил кто-то из зевак.

– Да, – ответил Уильям.

– Это наверняка опять случай таинственного спонтанного возгорания, как тот, о котором вы вчера писали, – и зевака вытянул шею, чтобы посмотреть, записал ли Уильям его слова.

Уильям застонал. Сахарисса и впрямь писала о пожаре на Лоббистской улице, в котором погиб один бедолага, но на этом она и остановилась. А вот «Инфо» прозвала его «Загадочным Пожаром».

– Не уверен, что он был настолько уж таинственным, – сказал он. – Старый господин Харди решил закурить сигару и позабыл, что окунул ноги в скипидар.

Вроде бы кто-то пообещал господину Харди, что это избавит его от грибка стоп – и в каком-то смысле оказался прав.

– Ага, это они так говорят, – ответил зевака, постучав себя по носу. – А на самом деле от нас многое скрывают.

– Это верно, – согласился Уильям. – Вот только вчера я слышал, будто за городом что ни неделя – падают с неба здоровенные камни в сотни миль диаметром, а патриций это замалчивает.

– Вот видишь, – сказал зевака. – Поразительно, за каких дураков нас держат.

– Да, я тоже этому поражаюсь, – признался Уильям.

– Пропустите, пропустите, пожалуйста!

Отто проталкивался через толпу, сгибаясь под весом устройства, размером и формой напоминавшего аккордеон. Он пробился в первый ряд, водрузил устройство на треногу и навел на голема, который выбрался из дымящего окна с маленьким ребенком на руках.

– Ладно, ребята, давайте попробуем! – объявил он и поднял клетку с саламандрой. – Айн, цвай, драй… ааргхааргхааргхааргх…

Вампир превратился в облачко плавно оседающего праха. На мгновение в воздухе что-то зависло. Оно выглядело как маленькая колбочка на шнурке.

Потом колбочка упала и разбилась о мостовую.

Прах взметнулся грибовидным облаком, приобрел форму… и вновь появился Отто, который заморгал и ощупал себя, чтобы убедиться, что все заняло положенные места. Он заметил Уильяма и улыбнулся ему так широко, как умеют улыбаться лишь вампиры.

– Господин Уильям! Ваша идея сработала!

– Э… которая? – спросил Уильям. Из-под крышки большого иконографа змеилась тонкая струйка желтоватого дымка.

– Вы сказали, чтобы я нозил с зобой маленькую каплю спазательного слова на букву «к», – напомнил Отто. – И я подумал: если налить ее в маленькую склянку и повезить на шею, то, когда я рассыплюсь в прах – дзынь! Она упадет и разобьется унд я возникну снова!

Он поднял крышку иконографа и разогнал дымок. Внутри кто-то очень тихо кашлял.

– И, если я не ошибся, у нас есть успешно гравированная картинка! А это лишний раз доказывает, сколь многого мы достигаем, когда наши мозги не туманят мысли об открытых окнах и нагих шеях, давно уше не позещающие мой разум, потому что я абсолютный трезвенник.

Отто переоделся. Традиционный вечерний костюм, типичный для его народа, уступил место жилету с бо́льшим количеством карманов, чем Уильяму доводилось прежде видеть на одном предмете одежды. Большинство из них было забито пакетиками корма для бесов, запасной краской, таинственными инструментами и прочими атрибутами искусства иконографии.

Впрочем, из уважения к традиции Отто сшил жилет из черной ткани с красной шелковой подкладкой и приделал к нему фалды.

Осторожно расспросив семью, безутешно наблюдавшую, как дым сменяется паром, Уильям убедился, что пожар таинственно вспыхнул в результате таинственного спонтанного возгорания в таинственной сковороде, до краев полной кипящим маслом.

Уильям оставил семью копошиться в обугленных останках ее дома.

– А для меня это всего лишь новость, – сказал он, убирая блокнот. – Я каким-то вампиром себя чувствую… о, простите.

– Все в порядке, – успокоил его Отто. – Я понимаю. И я хотел бы поблагодарить вас за то, что вы дали мне эту работу. Это много для меня значит, озобенно когда я вижу, как вы нервничаете. Что зовершенно естественно, разумеется.

– Я не нервничаю! Я очень хорошо уживаюсь с другими расами! – возмутился Уильям.

Улыбка Отто была доброжелательной, но и такой проницательной, какой может быть только улыбка вампира.

– Йа, я заметил, как вы стараетесь быть друшелюбным с гномами и добрым ко мне. Это большой труд, достойный всяческого одобрения…

Уильям открыл рот, чтобы запротестовать, – и сдался.

– Ладно, послушайте, дело в моем воспитании, понимаете? Мой отец определенно был… большим сторонником человечности, ну, то есть, ха, человечности не в смысле… я имею в виду, он скорее был против…

– Да, да, я понимаю.

– Вот и все, понятно? Каждый из нас волен решать, кем ему быть!

– Да, да, разумеется. И если вы нушдаетесь в зовете насчет шенщин – только попросите.

– С чего бы мне нуждаться в зове… совете насчет женщин?

– О, ни с чего. Зовершенно ни с чего, – невинно сказал Отто.

– И вообще, вы – вампир. Что может вампир посоветовать мне насчет женщин?

– О боги, да выньте вы чеснок из глаз! О, какие истории я мог бы вам рассказать! – Отто помолчал. – Но не стану, потому что я таким больше не занимаюсь, с тех пор как узрел свет. – Он подтолкнул покрасневшего от смущения Уильяма. – Скашем только, что они не всегда кричат.

– Это несколько бестактно, тебе не кажется?

– О, это было в старые недобрые времена, – поспешно ответил Отто. – Уверяю вас, теперь я предпочту славную крушечку какао и хоровое пение вокруг фисгармонии. О йа. Клянусь.

Попасть в печатню и написать там заметку оказалось непросто. Как и вообще попасть на Блестящую улицу.

Отто остановился рядом с выпучившим глаза Уильямом.

– Что ш, я полагаю, мы зами напросились! – прокричал он. – Двадцать пять долларов – это большая зумма.

– Что? – прокричал в ответ Уильям.

– Я СКАЗАЛ, ЧТО ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ДОЛЛАРОВ – ЭТО БОЛЬШАЯ ЗУММА, УИЛЬЯМ!

– ЧТО?

Мимо них протолкнулись еще несколько людей. На руках они несли собак. Все, кто собрался на Блестящей улице, или несли собак на руках, или вели собак на поводках, или тащились следом за своими собаками, или, вопреки всем стараниям владельцев, претерпевали укусы чужих собак. Лай уже вышел за границы обычного звука и превратился в физически ощутимую силу, которая атаковала барабанные перепонки подобно металлическому урагану.

Уильям затащил вампира в дверной проем, в котором шум был всего лишь невыносимым.

– Разве вы не можете что-нибудь с этим сделать? – прокричал он. – Иначе мы до печатни не доберемся!

– Что, например?

– Ну, вы знаете… Дети ночи и всякое такое…

– Ах, это, – протянул Отто. Вид у него был унылый. – Это, знаете ли, шаблоны мышления. Мошет, мне еще и летучей мышью обратиться, раз такое дело? Я ше говорил, я таким больше не занимаюсь!

– А идея получше у вас есть?

В нескольких футах от них ротвейлер пытался сожрать спаниеля.

– О, ну хорошо. – Отто небрежно взмахнул руками.

Лай немедленно унялся. А потом все до единой собаки уселись на мостовую и завыли.

– Не сильно лучше, но они хотя бы больше не дерутся, – заметил Уильям по пути в печатню.

– О, прошу прощения. Всадите в меня, пошалуйста, кол, – огрызнулся Отто. – Понимаете ли вы, что на следующем зобрании мне предстоят весьма неприятные пять минут объяснений? Я знаю, что это не… выпивание, но ведь нушно и о внешних приличиях заботиться…

Они перебрались через трухлявый забор и вошли в сарай через задний вход.

В другую дверь ломились люди и собаки, а сдерживали их только баррикада из столов да Сахарисса, с раздраженным видом взиравшая на море лиц и морд. Уильям едва разбирал ее голос за общим шумом:

– …нет, это пудель. Он вообще не похож на пса, которого мы разыскиваем…

– …нет, это не он. С чего я взяла? Да с того, что это кот. Хорошо, а почему он тогда умывается? Нет, простите, но собаки так себя не ведут…

– …нет, мадам, это бульдог…

– …нет, это не он. Нет, сэр. Я уверена, что это не он. Да потому, что это попугай. Вы научили его лаять и написали у него на боку «ПеС», но он так и остался попугаем…

Сахарисса смахнула с глаз волосы и заметила Уильяма.

– А кто у нас умный мальчик? – сказала она.

– Хто у нас умный ма-альчик? – повторил ПеС.

– Сколько их там еще?

– Боюсь, что сотни, – ответил Уильям.

– Так вот, я только что пережила самые неприятные полчаса в своей… Это курица! Это курица, глупая вы женщина, она только что яйцо снесла!…в своей жизни, и хотела бы от всей души вас за это поблагодарить. Вы никогда не догадаетесь, что случилось! Нет, это шнаусвитцер! А знаете, что случилось, Уильям?

– Что? – спросил Уильям.

– Какой-то полный рогалик предложил вознаграждение! В Анк-Морпорке! Можете в это поверить? Когда я пришла, тут уже трехъярусная очередь выстроилась! Ну правда, какому идиоту могло это взбрести в голову? Один мужчина пришел с коровой! С коровой! И мне пришлось с ним долго спорить об анатомии животных, прежде чем Рокки огрел его по голове! Бедный тролль сейчас снаружи, пытается порядок навести! А там даже хорьков тащат!

– Слушай, мне жаль…

– Простите, а-а, возможно, мы сумеем вам помочь?

Они обернулись.

Вопрос задал жрец, одетый в черную, неброскую и ничем не украшенную омнианскую рясу. На голове у него была плоская широкополая шляпа, на шее – омнианский талисман в виде черепахи, а на лице – выражение просто-таки убийственной благожелательности.

– М-м, я – брат Штырь-На-Котором-Танцуют-Ангелы, – представился священник и отошел в сторону, открыв взгляду облаченную в черное гору. – А это – сестра Дженнифер, она дала обет молчания.

Все уставились на устрашающую сестру Дженнифер, а брат Штырь тем временем продолжил:

– Это значит, что она, м-м, не разговаривает. Совсем. Ни при каких обстоятельствах.

– Ой, мама, – слабо прошептала Сахарисса. Один глаз у сестры Дженнифер безостановочно вращался, а лицо ее напоминало кирпичную стену.

– Да, м-м, так уж получилось, что епископ Рог послал нас в Анк-Морпорк проповедовать животным, и мы услышали, что вы разыскиваете маленького песика, который попал в беду, – сказал брат Штырь. – Я вижу, м-м, что вас одолевают числом и, возможно, вам не помешает наша помощь? В конце концов, это наш долг.

– Тот песик – маленький терьер, – пожаловалась Сахарисса, – но вы поразитесь, узнав, кого люди сюда приводят…

– Ох-ох, – сочувственно сказал брат Штырь. – Однако сестра Дженнифер очень хорошо умеет решать такого рода проблемы…

Сестра Дженнифер широкими шагами подошла к переднему столу. Какой-то мужчина с надеждой протянул ей животное, совершенно очевидно являвшееся барсуком.

– Он чуток прихворнул…

Сестра Дженнифер обрушила на голову мужчины кулак.

Уильям поморщился.

– Орден сестры Дженнифер руководствуется принципом «бьет – значит любит», – пояснил брат Штырь. – Маленькое наказание в нужный момент способно отвратить заблудшую душу от того, чтобы ступить на неверный путь.

– К какому ордену она принадлешит, пошалуйста? – спросил Отто, когда заблудшая душа вывалилась на улицу, где ее ноги попытались ступить на несколько путей сразу.

Брат Штырь прохладно улыбнулся.

– К ордену Маленьких Цветочков Непрестанного Раздражения, – ответил он.

– Правда? Я о таком не слышал. Весьма… прогрессивно. Что ш, я вынушден вас покинуть, чтобы проверить, правильно ли безы выполнили свою работу…

При виде приближающейся сестры Дженнифер толпа начала быстро расходиться, особенно та ее часть, которая принесла мурлыкавших или питавшихся семечками подсолнуха собак. Многие из тех, кто привел настоящих живых собак, тоже заметно нервничали.

Уильяма одолело беспокойство. Он знал, что в некоторых кругах Омнианской церкви до сих пор верили, будто единственный верный способ отправить душу в рай – это устроить телу ад на земле. А сестра Дженнифер была не виновата в том, как выглядела, и даже в размере своих ладоней. И хотя тыльные стороны этих ладоней были довольно волосаты – что ж, в сельской местности такое случается постоянно.

– А что, собственно, она делает? – спросил он. В очереди слышались взвизги и крики по мере того, как собак хватали, оглядывали и с силой впихивали обратно в руки владельцев.

– Как я и сказал, мы пытаемся отыскать маленького песика, – ответил брат Штырь. – Возможно, ему требуется проповедь.

– Но… вон тот терьер с жесткой шерстью очень похож на картинку, – сказала Сахарисса. – А она на него и внимания не обратила.

– У сестры Дженнифер в подобных делах очень острая интуиция, – объяснил брат Штырь.

– Ну ладно, следующий выпуск сам себя не наполнит, – объявила Сахарисса и вернулась за свой стол.

– Наверное, было бы удобнее, если бы мы могли напечатать цветную картинку, – сказал Уильям, оставшись наедине с братом Штырем.

– Скорее всего, – отозвался почтенный священник. – Он был такой серовато-бурый.

И Уильям понял, что ему конец. Это было лишь делом времени.

– Вы знаете, какой масти пес вам нужен, – тихо сказал он.

– Займись-ка лучше словами, писака, – прошептал ему на ухо брат Штырь. Он распахнул рясу, продемонстрировав Уильяму скрытый под ней ассортимент колюще-режущих орудий, и снова запахнул ее. – Это тебя не касается, понял? Заорешь – кто-нибудь умрет. Захочешь погеройствовать – кто-нибудь умрет. Дернешься – кто-нибудь умрет. А может, мы вообще убьем кого-нибудь просто так, чтобы время сэкономить. Слыхал такую пословицу – перо, мол, сильнее клинка?

– Да, – прохрипел Уильям.

– Проверить хочешь?

– Нет.

И тут Уильям заметил, что на него смотрит Доброгор.

– Что там этот гном делает? – спросил брат Штырь.

– Шрифт набирает, сэр, – ответил Уильям. Перед лицом острого оружия полезно всегда быть вежливым.

– Скажи, чтобы занимался своим делом, – велел Штырь.

– Э… пожалуйста, продолжайте работу, господин Доброгор, – сказал Уильям, силясь перекричать рычание и визги. – Все в порядке.

Доброгор кивнул и повернулся к нему спиной. Он театральным жестом поднял руку и начал набирать шрифт.

Уильям следил за ним. Считывать послание мечущейся между ящичками руки было проще, чем клики семафора.

«Он[пробел]саможванец?»

Буква «ж» лежала в ящичке рядом с буквой «з»…

– Вот именно, – сказал Уильям.

Штырь покосился на него.

– Что «вот именно»?

– Я, э, просто нервничаю, – объяснил Уильям. – В присутствии ножей со мной постоянно такое случается.

Штырь взглянул на гномов. Все они стояли к ним спиной.

Рука Доброгора снова задвигалась, выхватывая из гнезд литеру за литерой.

«Вооружен?[пробел]кашляни[пробел]если[пробел]да».

– У тебя что-то с горлом? – поинтересовался Штырь, когда Уильям закашлялся.

– Это все нервы… сэр.

«Ладно[пробел]сейчас[пробел]позову[пробел]Отто».

– О нет, – пробормотал Уильям.

– Куда этот гном направился? – спросил Штырь, запустив руку под рясу.

– Просто в подвал, сэр. За… за краской.

– Зачем? У вас и наверху достаточно краски.

– Э, за белой краской, сэр. Для пробелов. И серединок букв «о». – Уильям наклонился к господину Штырю и содрогнулся, когда его рука снова занырнула под рясу. – Послушайте, гномы тоже все вооружены. Топорами. И они очень легко заводятся. Из тех, кто вас окружает, я – единственный, у кого нет оружия. Пожалуйста? Я пока не хочу умирать. Просто сделайте то, зачем пришли, и уходите, хорошо?

Мысленно он признал, что у него отлично получилось сыграть жалкого труса, потому что эта роль была близка его характеру.

Штырь отвернулся.

– Как у нас дела, сестра Дженнифер? – спросил он.

Сестра Дженнифер держал в руках дергающийся мешок.

– Собрал всех ятских терьеров, – сказал он.

Брат Штырь резко качнул головой.

– Собрала всех ятских терьеров! – пропищал сестра Дженнифер гораздо более высоким голоском. – А в конце улицы стоят ятские стражники!

Краем глаза Уильям заметил, как за столом выпрямилась Сахарисса. Смерть определенно был на повестке дня.

Отто беззаботно выбрался из подвала, с плеча у него свисал ящик иконографа.

Вампир кивнул Уильяму. За спиной у него вставала со стула Сахарисса.

Доброгор вернулся к ящичкам со шрифтом и поспешно набирал:

«Глаза[пробел]прикрой».

Господин Штырь повернулся к Уильяму.

– Погоди, какая еще белая краска для пробелов?

Сахарисса выглядела разъяренной и целеустремленной, в точности как госпожа Арканум после невежливого замечания.

Отто поднял иконограф.

Уильям увидел над ним клетку, до отказа набитую убервальдскими сухопутными угрями.

Господин Штырь распахнул рясу.

Уильям прыгнул на приближавшуюся девушку, всплывая через воздух, словно лягушка через патоку.

Гномы с топорами в руках принялись перескакивать низкую перегородку, окружавшую печатный станок. И…

– Бу! – сказал Отто.

Время встало. Уильям ощутил, как ускользает Вселенная, как стены и потолок облезают, точно кожура с апельсина, оставляя после себя только волну холодной тьмы, переполненной ледяными иглами. Слышались прерывистые голоса, разрозненные слоги, и Уильяму вновь почудилось, что тело его сделалось плоским и бесплотным, будто тень.

А потом он приземлился на Сахариссу, обхватил ее руками и вместе с ней укатился в гостеприимное укрытие за столами.

Выли собаки. Ругались люди. Вопили гномы. Ломалась мебель. Уильям лежал неподвижно, пока не унялся грохот.

Ему на смену пришли стоны и брань.

Брань была добрым знаком. Бранились по-гномски, а это значило, что бранящийся не просто жив, но еще и очень зол.

Уильям осторожно поднял голову.

Передняя дверь оказалась распахнута. Не было ни очереди, ни собак. Зато был топот убегающих ног и яростный лай с улицы.

Задняя дверь раскачивалась на петлях.

Уильям ощутил в своих объятиях пневматическое тепло Сахариссы. Это было ощущение из тех, которые он в своей жизни, посвященной расстановке слов в красивом порядке, даже и не мечтал – нет, поправил его внутренний редактор, конечно же мечтал, так что лучше будет сказать «не ожидал», – когда-нибудь испытать.

– Я жутко сожалею, – выпалил он. Редактор заверил его, что формально это невинная ложь. Вроде как поблагодарить свою тетю за подаренный носовой платок. Все в порядке. Все в порядке.

Уильям осторожно отстранился от Сахариссы и с трудом встал на ноги. Гномы тоже кое-как поднимались. Одного или двух шумно тошнило.

На полу лежало изломанное тело Отто Шрика. Покидая печатню, брат Штырь успел нанести один мастерский удар на уровне шеи.

– О боги, – проговорил Уильям. – Как это ужасно…

– Что, когда тебе голову отрубают? – поинтересовался Боддони, которому вампир никогда не нравился. – Да, наверное, можно и так сказать.

– Мы… должны для него что-нибудь сделать…

– Правда?

– Да! Меня бы точно убили, если бы он не воспользовался своими угрями!

– Простите? Простите, пошалуйста?

Напевный голос доносился из-под верстака. Доброгор присел возле него.

– О нет… – сказал он.

– Что там? – спросил Уильям.

– Это… ну… это Отто.

– Простите, пошалуйста? Мошет кто-нибудь достать меня отсюда?

Доброгор, кривясь, потянулся в темноту, а голос продолжил:

– О боги, здесь мертвая крыза, кто-то, долшно быть, обронил свой обед, какая неприятность… Только не за ухо, пошалуйста, только не за ухо… За волозы, пошалуйста…

Рука снова показалась из-под верстака и вытащила голову Отто за волосы, как он и просил. Его глаза вращались в орбитах.

– Все хорошо? – спросил вампир. – Опасность миновала, йа?

– Ты… в порядке, Отто? – спросил Уильям и сразу осознал, что это был гарантированный победитель в конкурсе на Самый Дурацкий В Мире Вопрос.

– Что? О, йа. Кашется, в порядке. Не на что шаловаться. Все довольно неплохо. Вот только мне, кашется, отрубили голову, что представляет для меня некоторое неудобство…

– Это не Отто, – сказала Сахарисса. Ее трясло.

– Конечно Отто, – возразил Уильям. – Кто еще это может…

– Отто был выше, – сказала Сахарисса и разразилась смехом. Гномы тоже захохотали, потому что в тот момент их могло рассмешить что угодно. Отто присоединился без особого энтузиазма.

– О, йа. Хо, хо, хо, – сказал он. – Знаменитое анк-морпоркское чувство юмора. Такая смешная шутка. Как тут не рассмеяться. Не обращайте на меня внимания.

Сахарисса задыхалась. Уильям как можно осторожнее схватил ее, потому что такой смех мог оказаться убийственным. А она теперь вдобавок еще и рыдала, и тело ее сотрясали мощные всхлипы, пробивавшиеся сквозь смех.

– Я хочу умереть! – прорыдала она.

– Попробуйте как-нибудь, – предложил Отто. – Господин Доброгор, вы мошете отнести меня к моему телу, пошалуйста? Оно долшно лешать где-то неподалеку.

– А ты… нам не… твою голову не нужно пришить… – попытался задать вопрос Доброгор.

– Найн. Мы быстро исцеляемся, – успокоил его Отто. – Ах, вот и оно. Мошете, пошалуйста, улошить меня рядом зо мной? И отвернуться? Это немношко стеснительно, вы меня понимаете? Как по-маленькому сходить?

Гномы, все еще морщившиеся из-за влияния темного света, подчинились.

Чуть погодя они услышали:

– Хорошо, теперь мошете повернуться.

Отто, целый и невредимый, сидел и промакивал шею носовым платком.

– Нушно еще и кол в зердце воткнуть, – объяснил он уставившимся на него гномам. – Итак… Что это такое вообще было, пошалуйста? Гном сказал, чтобы я их отвлек…

– Мы же не знали, что ты используешь темный свет! – рявкнул Доброгор.

– Простите? У меня под рукой были только зухопутные угри, а вы говорили, что времени нет зовсем! Чего еще вы от меня хотели? Я дал зарок!

– Эта штука приносит несчастья, – сказал гном, которого, как помнилось Уильяму, звали Засоней.

– О, йа? Вы так думаете? Вот только воротничок у рубашки мне придется отстирывать! – взорвался Отто.

Уильям, как мог, пытался успокоить Сахариссу, которую все еще била дрожь.

– Что это были за люди? – спросила она.

– Я… не знаю, но они явно хотели заполучить песика лорда Витинари…

– Я убеждена, что эта монахиня была не настоящей девственницей!

– Сестра Дженнифер определенно выглядела очень странно. – По крайней мере, в этом Уильям был готов с ней согласиться.

Сахарисса фыркнула.

– О нет, меня в школе учили монашки и пострашнее, – сказала она. – Сестра Креденца могла дверь пополам перекусить… Нет, дело в выражениях! Я уверена, что «ять» – это плохое слово. По крайней мере, звучало оно именно так. Сразу можно было понять, что это слово – плохое. А у того священника был нож!

Тем временем позади них Отто угодил в беду.

– Ты с его помощью картинки делаешь? – поразился Доброгор.

– Да, разумеется.

Несколько гномов ударили себя ладонями по ляжкам, отвернулись и изобразили традиционную пантомиму, с помощью которой принято демонстрировать, что ты просто поверить не можешь, как чертовски глупы бывают другие.

– Ты же знаешь, как это опасно! – сказал Доброгор.

– Всего лишь зуеверия! – заявил Отто. – Происходит лишь то, что морфическая зигнатура зубъекта выстраивает резоны, иначе предметные частицы, в фазовом пространстве, зогласно Теории Темпоральной Релевантности, зоздавая эффект многочисленных ненаправленных окон, которые перезекаются с иллюзией настоящего и зоздают метафорические образы, зоглазуясь с диктатами квазиисторической экстраполяции. Понимаете? В этом нет ничего пугающего!

– Но ту парочку оно все же спугнуло, – заметил Уильям.

– Это сделали топоры, – твердо сказал Доброгор.

– Нет, это сделало ощущение, что у тебя свинтили верхушку черепа и заколачивают в мозг сосульки, – возразил Уильям.

Доброгор моргнул.

– Ну да, ладно, это тоже помогло, – уступил он, утирая лоб. – Умеешь ты со словами обращаться, что есть, то есть…

В двери возникла чья-то тень. Доброгор схватился за топор.

Уильям застонал. Это был Ваймс. И, что еще хуже, он улыбался – без веселья, как хищник.

– А, господин де Словв, – сказал командующий, входя в печатню. – По городу в данный момент носится несколько тысяч собак. Интересная новость, не так ли?

Он прислонился к стене и достал сигару.

– Я сказал «собак», – уточнил он, чиркнув спичкой о шлем Доброгора. – Хотя стоило бы сказать «в основном собак». Есть и кошки. Их на самом деле становится все больше, потому что, ха, нет ничего лучше, м-да, приливной волны собак, которые дерутся, кусаются и воют, чтобы придать городу определенную… оживленность. Особенно нижней части города, потому что – я ведь об этом упоминал? – это очень нервные собаки. О, а про скот я говорил? – продолжил он непринужденно. – Сами знаете, как оно бывает: базарный день и все такое, люди гонят коров, и – о боги – из-за угла выворачивает стена завывающих псов… Ах да, я совсем позабыл про овец. И про кур, хотя от кур, надо думать, сейчас уже мало что осталось…

Ваймс внимательно посмотрел на Уильяма.

– Ты ничего не хочешь мне рассказать? – осведомился он.

– Э-э… у нас возникла небольшая проблема…

– Не может быть! Правда? Поведай же мне!

– Собаки перепугались, когда господин Шрик сделал их иконографию, – сказал Уильям. Это была чистая правда. Темный свет пугал даже тех, кто понимал, что происходит.

Ваймс уставился на Отто, который пристыженно разглядывал собственные ботинки.

– Так вот, – сказал Ваймс. – Хотите, я вам кое-что расскажу? Сегодня избирают нового патриция…

– И как его зовут? – уточнил Уильям.

– Мне об этом ничего не известно, – отрубил Ваймс.

Сахарисса высморкалась и сказала:

– Это будет господин Скряб из Гильдии Башмачников и Кожевников.

Ваймс бросил на Уильяма подозрительный взгляд.

– Откуда ты это знаешь? – спросил он.

– Все знают, – ответила Сахарисса. – Мне сегодня утром рассказал один молодой человек в пекарне.

– Ох, до чего бы мы дошли, если бы не сплетни? – вопросил Ваймс. – Так вот, господин де Словв, сегодня не тот день, чтобы… что-то шло не так. Мои стражники разговаривают кое с кем из тех, кто приводил сюда собак. Вынужден признать, что собеседников у них немного. Большинство не желает общаться со Стражей. Не представляю почему, мы ведь так хорошо умеем слушать. А теперь ты ничего не хочешь мне рассказать? – Ваймс оглядел печатню и снова повернулся к Уильяму. – Как я заметил, все смотрят на тебя.

– «Правде» не требуется помощь Стражи, – заявил Уильям.

– Я и не собирался вам помогать.

– Мы ничего плохого не сделали.

– Это мне решать.

– Правда? Интересная точка зрения.

Ваймс опустил взгляд. Уильям достал из кармана блокнот.

– О, – сказал Ваймс. – Вот оно что.

Он снял с пояса длинный и тупой кусок темного дерева.

– Знаешь, что это? – спросил он.

– Это дубинка, – ответил Уильям. – Такая большая палка.

– Всегда надежный последний довод, – ровным голосом проговорил Ваймс. – Палисандр и лламедосское серебро, дивная работа. А вот на этой маленькой табличке сказано, что мой долг – поддерживать порядок, а вы, господин де Словв, не кажетесь мне сейчас частью порядка.

Их взгляды схлестнулись.

– А что такого странного сделал лорд Витинари незадолго до… происшествия? – поинтересовался Уильям так тихо, что его, должно быть, услышал один Ваймс.

Командующий даже не моргнул. Но мгновение спустя он положил дубинку на стол со стуком, в полной тишине прозвучавшим неестественно громко.

– А теперь ты, парень, отложи свой блокнот, – предложил он ровным голосом. – И останемся только ты да я. Никакой… борьбы символов.

На этот раз Уильям увидел, где проходит путь мудрости. Он положил блокнот на стол.

– Отлично, – сказал Ваймс. – А теперь мы с тобой пообщаемся вон в том уголке, пока твои друзья прибираются. Поразительно, не правда ли, как много мебели можно переломать, рисуя всего одну картинку?

Он отошел и уселся на перевернутый таз. Уильяму пришлось удовольствоваться лошадкой-качалкой.

– Ладно, господин де Словв, будь по-твоему, – сказал Ваймс.

– Я и не знал, что есть такой вариант.

– Ты ведь не расскажешь мне, что тебе известно, да?

– Да я сам не уверен в том, что мне известно, – признался Уильям. – Но мне… кажется… что перед самым преступлением лорд Витинари сделал что-то необычное.

Ваймс достал собственный блокнот и перелистал его.

– Незадолго до семи часов утра он вошел во дворец через конюшню и снял с поста стражника, – сказал он.

– Витинари не было во дворце всю ночь?

Ваймс пожал плечами.

– Его светлость приходит и уходит. Стражники не спрашивают, куда и зачем. Это они тебе проговорились?

Уильям ждал этого вопроса. Вот только ответа у него не было. Однако тех дворцовых стражников, которых он встречал, брали на работу не за воображение или врожденные таланты, а за препятствующую любому вторжению верность. Они вряд ли годились в кандидаты на роль Глубокой Кости.

– Не совсем, – сказал он.

– Ах, не совсем?

Погодите-ка, погодите-ка… Глубокая Кость утверждал, будто знаком с песиком Ваффлзом, а ведь пес должен знать, не вел ли его хозяин себя как-то странно, собаки любят заведенный порядок…

– Я подумал, что для его светлости весьма нехарактерно находиться в это время за пределами дворца, – осторожно проговорил Уильям. – Это не часть… заведенного порядка.

– Как и нападение на секретаря с ножом, и попытка бегства с очень тяжелым мешком денег, – ответил Ваймс. – Да, мы тоже это заметили. Мы не дураки. Мы только похожи на дураков. О… и стражник говорит, что почуял алкоголь в дыхании его светлости.

– А он пьет?

– Не заметно, чтобы пил.

– У него в кабинете шкафчик со спиртным.

Ваймс улыбнулся.

– Заметил, да? Ему нравится, когда пьют другие.

– Но все это может означать лишь, что он набирался смелости, чтобы… – начал Уильям и остановился. – Нет, только не Витинари. Он не из таких.

– Нет. Не из таких, – подтвердил Ваймс. Он выпрямился. – Может быть, тебе лучше будет… подумать еще немного, господин де Словв. Может быть… может быть… ты найдешь кого-нибудь, кто тебе в этом поможет.

Что-то в его интонации подсказывало, что неформальная часть разговора подошла к концу.

– Что вам известно о господине Скрябе? – спросил Уильям.

– О Таттле Скрябе? Сын старого Таскина Скряба. Президент Гильдии Башмачников и Кожевников на протяжении последних семи лет, – сказал Ваймс. – Семьянин. Владеет фамильной лавкой на проезде Уиксона.

– И это все?

– Это все, господин де Словв, что о господине Скрябе известно Страже. Понятно? Кое о каких людях, о которых мы знаем очень много, тебе бы знать вообще не захотелось.

– А. – Уильям наморщил лоб. – Но на проезде Уиксона нет обувной лавки.

– Я и не говорил, что она обувная.

– И вообще, там лишь одна лавка хотя бы, э, отдаленно связана с кожевничеством, и в ней…

– Это она и есть, – подтвердил Ваймс.

– Но в ней продают…

– Это тоже связано с кожевенным промыслом, – сказал Ваймс, поднимая свою дубинку.

– Ну, да… и еще оно связано с производством резины и с… перьями… и хлыстами… и… такими маленькими вихляющими штучками, – сказал Уильям, заливаясь краской. – Но…

– Ни разу там не был, но мне известно, что капрал Шноббс подписан на их каталоги, – сказал Ваймс. – Не думаю, что существует Гильдия Производителей Маленьких Вихляющих Штучек, хотя мысль интересная. В любом случае деятельность господина Скряба вполне законна, господин де Словв. В его лавке, как я понимаю, царит старая добрая семейная атмосфера. Не сомневаюсь, что покупать у него… то и се, и еще маленькие вихляющие штучки… так же просто и приятно, как полфунта леденцов. А вот какие сплетни дошли до меня: первым делом добрейший господин Скряб помилует лорда Витинари.

– Что? Без суда?

– Разве не прекрасно? – с жуткой веселостью спросил Ваймс. – Отличное начало правления, да? С чистого листа, с новыми силами – к чему ворошить былые неприятности? Бедолага. Заработался. Не мог не сломаться. Слишком мало свежим воздухом дышал. И так далее. Так что его можно будет упрятать в какое-нибудь тихое приятное местечко и перестать беспокоиться из-за всей этой досадной истории. Так только лучше будет, а?

– Но вы же знаете, что он не…

– Знаю ли? – спросил Ваймс. – Это официальная дубинка командующего Стражи, господин де Словв. Вот если бы это была дубина с гвоздем, город у нас был бы совсем другой. Что ж, я должен идти. Ты говорил, что о чем-то там подумал. Возможно, тебе стоит подумать еще немного.

Уильям посмотрел ему вслед.

Сахарисса пришла в себя – возможно, потому, что никто больше не пытался ее успокаивать.

– И что мы теперь будем делать? – спросила она.

– Не знаю. Выпускать листок, наверное. Это же наша работа.

– Но что, если те люди вернутся?

– Не думаю, что они вернутся. За печатней теперь наблюдают.

Сахарисса начала подбирать с пола бумаги.

– Наверное, мне станет лучше, если я займусь хоть чем-нибудь…

– Вот это правильно.

– Если бы вы дали мне несколько абзацев о том пожаре…

– Отто сделал приличную картинку, – вспомнил Уильям. – Правда же, Отто?

– О, йа. Она хорошо получилась. Но…

Вампир смотрел на свой иконограф. Тот был разбит в щепки.

– О, мне так жаль, – сказал Уильям.

– У меня есть другие. – Отто вздохнул. – Вы знаете, я думал, что в большом городе будет легко, – сказал он. – Я думал, здесь цивилизация. Мне говорили, что в большом городе толпы не гоняются за тобой с вилами, как в Гутталлинне. Я ведь стараюсь. Видят боги, я стараюсь. Три мезяца, четыре дня и земь часов в завязке. Я отказался от всего! Даше от бледных дам в бархатных накидках и манящих черных крушевных платьях, и в таких, знаете, крошечных туфлях на шпильке – а это было непросто, вы уш мне поверьте… – Он тоскливо покачал головой и взглянул на свою испорченную рубашку. – А теперь мои вещи ломают, а моя лучшая рубашка вся перепачкана… кровью… перепачкана алой, алой кровью… густой темной кровью… кровью… перепачкана кровью… кровью…

– Скорее! – воскликнула Сахарисса, проталкиваясь мимо Уильяма. – Господин Доброгор, держите его за руки! – Она махнула остальным гномам. – Я к этому подготовилась! Пусть двое из вас держат его за ноги! Засоня, у меня в ящике стола лежит большой кусок кровяной колбасы!

– …Как хорошо под солнышком гулять, не тратя шизни зря… – запел Отто.

– О боги, у него глаза красным светятся! – сказал Уильям. – Что нам делать?

– Может, попробуем снова голову отрубить? – предложил Боддони.

– Это ужасно безвкусная шутка, Боддони! – укорила его Сахарисса.

– Шутка? Я разве улыбался?

Отто выпрямился, на его худощавом теле повисли бранящиеся гномы.

– …Пусть хоть ночь нам грозит, хоть беда, не уступим мы им никогда…

– Да он силен как бык! – крикнул Доброгор.

– Подождите, может, будет лучше, если мы ему подпоем! – сказала Сахарисса. Она порылась в своей сумочке и достала тоненькую голубую книжечку. – Я сегодня утром взяла ее в миссии на Боенном проезде. Это сборник их песен! И, – она снова начала всхлипывать, – он такой грустный, он называется «Прогулки под солнцем», но он такой…

– Ты что, хочешь, чтобы мы хором пели? – поразился Доброгор, которого сопротивляющийся Отто как раз оторвал от пола.

– Просто чтобы поддержать его! – Сахарисса утерла глаза платочком. – Вы же видите, он пытается бороться! А ведь он за нас жизнь положил!

– Да, но потом он ее снова поднял!

Уильям нагнулся и выудил кое-что из обломков иконографа Отто. Бесенок сбежал, но осталась картинка, которую он нарисовал. Возможно, на ней будет видно…

Изображение мужчины, назвавшегося братом Штырем, не удалось; его лицо было всего лишь белой кляксой в сиянии невидимого людям света. А вот тени у него за спиной…

Уильям пригляделся.

– О боги…

Тени у него за спиной были живыми.

Шел дождь со снегом. Брат Штырь и сестра Тюльпан скользили и шлепали сквозь холодную морось. Позади них в мутном воздухе раздавались свистки.

– Давай быстрее! – прокричал Штырь.

– Мешки, ять, тяжеленные!

Теперь свистели еще и сбоку. Господин Штырь к такому не привык. Страже не положено быть усердной или организованной. Ему и раньше случалось убегать от стражников, когда что-то шло не по плану. Их задачей было выдохнуться и сдаться на втором повороте. Штырь был вне себя. Здешние стражники делали все неправильно.

Он заметил в стороне от себя открытое пространство, в котором вихрились мокрые снежинки. Внизу что-то неспешно булькало, как при очень плохом пищеварении.

– Это мост! Бросай их в реку! – скомандовал Штырь.

– А я думкал, мы хотели найти…

– Да неважно! Избавимся ото всех разом! Прямо сейчас! И проблема решена!

Сестра Тюльпан что-то буркнул в ответ и, скользя, затормозил у парапета. Два скулящих и тявкающих мешка полетели вниз.

– По-твоему, ять, это похоже на всплеск? – спросил сестра Тюльпан, силясь что-нибудь разглядеть сквозь дождь со снегом.

– Да какая разница? Бежим!

На бегу господин Штырь дрожал. Он не знал, что с ним сотворили в печатне, но ощущение было такое, словно он прошелся по собственной могиле.

Ему показалось, что за ним гонятся не только стражники. Он побежал еще быстрее.

Соединившись в неохотной, но восхитительной гармонии – ведь никто не умеет петь так, как компания гномов, даже если поют они «Насосусь я чистейшей водицы»[13], – гномьи голоса, похоже, оказали на Отто успокаивающее влияние.

К тому же наконец-то прибыла устрашающе-черная аварийная кровяная колбаса. Для вампира она была все равно что картонная сигарета для конченого курильщика, но по крайней мере он мог запустить в нее зубы. Когда Уильям наконец сумел оторвать глаза от кошмарных теней, Сахарисса уже утирала лоб Отто.

– О, я снова опозорен, куда мне скрыться от стыда, как ше…

Уильям поднял иконографию.

– Отто, что это такое?

У теней были рты, распахнутые в крике. У теней были выпученные глаза. Пока ты на них смотрел, они не двигались, но стоило взглянуть на картинку второй раз – и появлялось ощущение, что раньше они располагались как-то не так.

Отто содрогнулся.

– О, я использовал всех угрей, которые у меня были, – сказал он.

– И?..

– Ах, как ужасно, – выдохнула Сахарисса, отвернувшись от измученных теней.

– Я чувствую себя так мерзко, – сказал Отто. – Их явно было слишком много…

– Объясни нам, Отто!

– Что ш… Вам известно такое вырашение – «иконографии не лгут»?

– Конечно.

– Да. Так вот… под зильным темным светом картинки действительно не лгут. Темный свет открывает правду темным глазам разума… – Он помедлил и вздохнул: – Ах, и снова никакого зловещего грома, какая шалость. Но хотя бы мошно подозрительно всматриваться в тени.

Все головы повернулись к теням в углу комнаты и под крышей. Это были просто тени, в которых не таилось ничего, кроме пыли да пауков.

– Но там же нет ничего, кроме пыли да… – начала Сахарисса.

Отто выставил перед собой ладонь.

– Милая леди… я ше вам недавно объяснял. С филозофской точки зрения истинно мошет быть то, что призутствует лишь метафорически…

Уильям снова вгляделся в иконографию.

– Я надеялся, что могу избавиться от, э-э, нешелательных эффектов с помощью фильтров и прочего, – говорил у него за спиной Отто. – Но увы…

– Чем дольше смотришь, тем хуже, – пожаловалась Сахарисса. – У меня от нее… презабавнейшие овощи.

Доброгор покачал головой.

– Темный свет – штука святотатственная, – сказал он. – Никаких больше опытов с ним, понятно?

– А я и не знал, что гномы религиозны, – пробормотал Уильям.

– А мы и не религиозны, – ответил Доброгор. – Но святотатство мы распознаем легко, и вот что я тебе скажу: как раз на него-то я сейчас и смотрю. И не желаю больше видеть никаких, никаких… бесовских ухищрений!

Уильям поморщился. Он показывает правду, подумал он. Но как нам распознать правду, увидев ее? Эфебские философы считают, что заяц ни в жизнь не обгонит черепаху, и могут это доказать. Но правда ли это? Я слышал, как один волшебник рассказывал, будто все на свете состоит из мельчайших цифр, которые так быстро мечутся туда-сюда, что становятся веществом. А это правда? Мне кажется, что многое из случившегося за последние несколько дней на самом деле не то, чем кажется, и я не знаю, почему мне это кажется, но мне кажется, что это не правда…

– Да, Отто, прекращай свои опыты, – сказал он.

– Вот именно, – поддакнул Доброгор.

– Давайте попробуем вернуться в нормальное русло и выпустить листок, хорошо?

– А нормальное русло – это когда психованные священники воруют собак или когда вампиры якшаются со зловещими тенями? – спросил Гавди.

– Я имел в виду то нормальное русло, которое было до этого, – объяснил Уильям.

– А, понятно. То есть как в старые добрые времена, – догадался Гавди.

Вскоре в печатне наконец-то воцарился покой, лишь изредка прерываемый шмыганьем за столом напротив.

Уильям написал заметку о пожаре. Это было легко. Потом он попытался сочинить связный текст о недавних событиях, но обнаружил, что не может продвинуться дальше первого слова. Он написал «Сегодня». Надежное, точное слово. Беда была в том, что все вещи, известные Уильяму надежно и точно, были плохими.

Он ожидал, что… а чего он, собственно, ожидал? Что будет информировать народ? Да. Раздражать людей? Ну, по крайней мере, некоторых. Чего он не ожидал – так это того, что все это не будет иметь никакого значения. Листок вышел и ничего не изменил.

Люди, похоже, просто принимали происходящее. Какой смысл тогда писать очередную новость о деле Витинари? Ну да, конечно, в ней ведь фигурирует множество собак, а люди всегда живо интересуются историями про животных.

– А чего вы ждали? – спросила Сахарисса, словно прочитав его мысли. – Что люди устроят марш протеста на улицах? Витинари, как я слышала, не очень хороший человек. Говорят, что он заслуживает того, чтобы сидеть в тюрьме.

– Ты имеешь в виду, что правда никому не интересна?

– Послушайте, для многих правда заключается в том, что им к концу недели надо за жилье заплатить. Взгляните на господина Рона и его друзей. Что им до правды? Они живут под мостом!

Сахарисса показала ему кусок линованной бумаги, сверху донизу исписанный аккуратным петлистым почерком человека, не привыкшего держать в пальцах ручку.

– Это отчет о ежегодном собрании Анк-Морпоркского Общества Любителей Клеточных Птиц, – сказала она. – Это обычные люди, которые ради забавы разводят канареек и прочих пернатых. Их председатель – мой сосед, поэтому он и дал мне этот отчет. Для него это важно! Но боги, как это скучно. Там одни сплошные Лучшие Представители Пород и еще мелкие изменения в правилах выставки попугаев, о которых они спорили два часа. Но люди, которые об этом спорили, большую часть дня рубят мясо или пилят дерево – в общем, ведут неприметные жизни, которыми заправляют другие, понимаете? Они не могут выбирать, кто будет править городом, зато могут сделать так, чтобы какаду не выставлялись в одном ряду с неразлучниками. Они в этом не виноваты. Так уж устроен мир. А почему вы сидите с открытым ртом?

Уильям закрыл рот.

– Хорошо, я понимаю…

– А мне кажется, что не понимаете, – повысила голос Сахарисса. – Я отыскала вас в «Книге пэров» Твурпа. Вашей семье ведь никогда не приходилось беспокоиться из-за мелочей, верно? Они как раз из тех, кто всем заправляет. Этот… листок для вас всего лишь хобби, так ведь? О, вы в него верите, я в этом не сомневаюсь, но, если он накроется койхреном, деньги у вас останутся. А у меня – нет. Так что, если листок можно удержать на плаву, заполняя его тем, что вы презрительно называете «старостями», я именно этим и буду заниматься.

– У меня нет денег! Я сам зарабатываю себе на жизнь!

– Да, но таков был ваш выбор! И вообще, аристократы не любят смотреть, как умирают с голоду другие важные птицы. Они находят им синекуру, за которую много платят…

Она замолчала, тяжело дыша, и убрала волосы с глаз. Потом посмотрела на него взглядом человека, который только что зажег фитиль и теперь гадает, не шире ли дуло с другого конца пушки, чем ему казалось.

Уильям открыл рот, начал подбирать слово и остановился. Попробовал снова. И наконец чуть хриплым голосом проговорил:

– Ты более-менее права…

– Следующим словом будет «но», я это чую, – сказала Сахарисса.

Уильям чувствовал, что за ними следит вся печатня.

– Да, это так…

– Ага!

– Но это крупное «но». Не возражаешь? Это важно! Кого-то должна заботить… большая правда. Чего Витинари почти не делает – так это не причиняет серьезного вреда. У нас бывали совершенно безумные и очень, очень жестокие правители. И было это не так уж и давно. Витинари, может, и «не очень хороший человек», но вот мне сегодня случилось завтракать с одним господином, который в роли правителя был бы гораздо хуже, а ведь таких, как он, очень много. И то, что происходит сейчас, неправильно. А что до твоих чертовых любителей попугаев – так если они не будут заботиться ни о чем, кроме тварей, которые чирикают в клетках, однажды у власти окажется такой человек, который их волнистых попугайчиков им в глотки позапихивает. Ты хочешь, чтобы такое случилось? Если мы не будем стараться, они останутся с дурацкими… россказнями о говорящих собаках и о том, как Эльфы Съели Моего Хомячка, так что не надо читать мне лекций о том, что важно, а что нет, поняла?

Они яростно уставились друг на друга.

– Не смейте так со мной разговаривать.

– Это ты не смей так со мной разговаривать.

– У нас в листке слишком мало рекламы. В «Инфо» размещают рекламу крупные Гильдии, – сказала Сахарисса. – Вот что удержит нас на плаву, а не рассуждения о том, сколько весит золото.

– И что ты предлагаешь мне с этим сделать?

– Придумайте, как нам привлечь больше рекламодателей!

– Это не моя работа! – заорал Уильям.

– Это способ сохранить вашу работу! А мы только и делаем, что по цене пенни за строчку печатаем объявления о продаже бандажей и мазей для спины!

– И что? Сто пенни – вот тебе и доллар!

– А вы, значит, хотите, чтобы нас прозвали «Анк-Морпоркской Подагрой»?

– Э… вы уж меня простите, но мы новый выпуск делать будем? – поинтересовался Доброгор. – Не то чтобы мы все это слушали без удовольствия, но работа с цветом займет много времени.

Уильям и Сахарисса огляделись. Они находились в центре всеобщего внимания.

– Послушайте, я понимаю, что это для вас очень важно, – приглушенным тоном сказала Сахарисса, – но всей этой… политикой должна заниматься Стража, а не мы. Это все, что я хочу сказать.

– Они зашли в тупик. Вот о чем мы с Ваймсом разговаривали.

Сахарисса уставилась на его каменное лицо. Потом перегнулась через стол и, к удивлению Уильяма, похлопала его по руке.

– Что ж, значит, чего-то вы добиваетесь.

– Ха!

– Может быть, они собираются помиловать Витинари именно потому, что опасаются вас.

– Ха! И вообще, кто такие «они»?

– Ну… вы знаете… они. Люди, которые всем заправляют. Они внимательно за всем следят. И, скорее всего, читают листок.

Уильям бледно улыбнулся.

– Завтра найдем побольше рекламодателей, – сказал он. – И нам определенно не помешают новые сотрудники. Э… Я пойду прогуляюсь, – добавил он. – Заодно принесу тебе ключ.

– Ключ?

– Тебе ведь нужно платье для бала?

– О. Да. Благодарю вас.

– И я не думаю, что те двое вернутся, – сказал Уильям. – Есть у меня подозрение, что сейчас в этом городе не сыскать сарая, который охранялся бы лучше.

Потому что Ваймс хочет знать, кто следующим попытается взять нас в оборот, подумал он. Но вслух этого говорить не стал.

– А куда именно вы пойдете? – спросила Сахарисса.

– Для начала загляну к ближайшему аптекарю, – ответил Уильям, – потом зайду к себе и заберу ключ, а потом… Поговорю с одним человеком об одной собаке.

Новая Контора ввалилась в дверь пустого особняка и заперла ее за собой.

Господин Тюльпан сорвал с себя костюм невесты Омовой и бросил его на пол.

– Говорил я тебе, ять, что хитрые планы никогда не срабатывают! – рявкнул он.

– Вампир, – сказал господин Штырь. – Этот город болен, господин Тюльпан.

– Что он, ять, такое с нами сделал?

– Какую-то иконографию, – ответил господин Штырь. Он на мгновение прикрыл глаза. Голова у него раскалывалась.

– Ерунда, я был замаскирован, – сказал господин Тюльпан.

Господин Штырь пожал плечами. Господина Тюльпана можно было бы опознать даже с металлическим ведром на голове – которое, скорее всего, заржавело бы уже через пару минут.

– Не думаю, что это как-то поможет, – признался он.

– Ненавижу ятские иконографии, – прорычал господин Тюльпан. – Помнишь, что в Гробдавии было? Как они плакатов понарисовали? Это ж для здоровья вредно – видеть, ять, свою физиономию на каждой стене с подписью «Живым или мертвым». Как будто, ять, они решить не могут.

Господин Тюльпан извлек на свет мешочек, в котором, как его заверили, находилась первосортная «муть», хотя на самом деле это был сахар с толченым голубиным пометом.

– Зато от ятского пса мы наверняка избавились, – добавил он.

– Мы не можем быть уверены, – возразил господин Штырь. И снова поморщился. Голова болела все сильнее.

– Слушай, ять, свою работу мы сделали, – сказал господин Штырь. – Я вообще не помню, чтобы нас кто-то предупреждал о ятских вервольфах и вампирах. Это, ять, их проблемы! Предлагаю кончить лопуха, забрать деньги и рвать когти в Псевдополис или еще куда!

– Ты предлагаешь разорвать контракт?

– А что еще с ним делать, когда там шрифт такой мелкий, что его, ять, и не разглядишь?

– Но кто-нибудь может опознать Чарли. Похоже, в этих местах мертвому нелегко остаться мертвым.

– Так ведь я, ять, могу поспособствовать, – сказал господин Тюльпан.

Господин Штырь закусил губу. Он лучше господина Тюльпана понимал, что в их деле важна определенная… репутация. Никто, конечно, ничего не записывал. А вот слухи расходились. Новая Контора порой имела дело с очень серьезными людьми, а такие люди придают слухам большое значение…

Но в словах Тюльпана был и резон. Этот город действовал господину Штырю на нервы. Оскорблял его уязвимую душу. Вампиры и вервольфы… травить человека подобными тварями – это не по правилам. Это называется «слишком многое себе позволять». Да…

…бывают ведь разные способы сохранить репутацию.

– Думаю, нам стоит сходить и объясниться с нашим приятелем-адвокатом, – медленно проговорил он.

– Точняк! – сказал господин Тюльпан. – А потом я ему башку оторву.

– Зомби от этого не умирают.

– Ну и хорошо, ять, значит, он увидит, куда я ее потом запихаю.

– А потом… мы нанесем еще один визит в ту печатню. Когда стемнеет.

Чтобы иконографию забрать, подумал он. Это была хорошая причина. О такой причине не стыдно было рассказать миру. Но была и другая. Та… вспышка темноты перепугала господина Штыря до глубины его усохшей души. На него разом нахлынуло множество воспоминаний.

В своей жизни господин Штырь завел множество врагов, но до сегодняшнего дня он об этом не беспокоился, потому что все его враги были мертвы. Однако темный свет разбудил какие-то участки его разума, и теперь Штырю казалось, что эти враги не покинули Вселенную, а просто ушли в какую-то даль и теперь из этой дали за ним наблюдают. Впрочем, это с его точки зрения она была далью, а с точки зрения врагов он был так близко, что до него можно было дотянуться.

Вот чего он не мог сказать даже господину Тюльпану – им нужны все деньги, обещанные за эту работу, потому что в той вспышке темноты он увидел: настало время уходить на покой.

Господин Штырь не обладал широкими познаниями в сфере богословия, хотя и побывал вместе с господином Тюльпаном во множестве особенно примечательных с архитектурной точки зрения храмов и часовен, в одном случае – чтобы избавиться от Верховного Жреца, который попытался обвести вокруг пальца Фрэнка Хватса по прозвищу Чудила; однако то немногое, что он успел впитать, подсказывало ему, что сейчас, возможно, самое время в эту сферу вложиться. Например, совершить небольшое пожертвование или вернуть что-нибудь из украденного. Черт, он даже может перестать есть говядину по четвергам, или что там религия требует. Только бы избавиться от этого ощущения, будто ему только что отвинтили затылок.

Но Штырь понимал: этим придется заняться позже. А сейчас кодекс чести предписывал им сделать одно из двух: либо в точности исполнить поручение Кривса и сохранить репутацию эффективных работников, либо прикончить Кривса и, вероятно, парочку свидетелей и скрыться, по пути, возможно, кое-что подпалив. Такие слухи тоже расходятся быстро. Люди поймут, насколько они были расстроены.

– Но сначала мы… – Господин Штырь осекся и придушенным голосом спросил: – У меня за спиной никого нет?

– Нет, – сказал господин Тюльпан.

– Мне показалось, что я слышал… шаги.

– Мы тут одни.

– Точно. Точно. – Господин Штырь поежился, поправил сюртук и оглядел господина Тюльпана с ног до головы.

– Приведи себя в порядок, хорошо? А то из тебя уже дуст сыплется!

– Это ничего, – сказал господин Тюльпан. – Зато я всегда наготове. И настороже.

Штырь вздохнул. Господин Тюльпан обладал потрясающей верой в содержимое каждого нового пакетика, что бы в нем ни скрывалось. А скрывался там обычно порошок от блох вперемешку с перхотью.

– На Кривса сила не подействует, – сказал он.

Господин Тюльпан захрустел костяшками.

– Она на всех действует, – сказал он.

– Нет. У таких, как он, всегда на службе целая куча громил, – возразил Штырь. И похлопал себя по карману. – Пора господину Кривсу познакомиться с моим маленьким дружком.

На покрытую коркой поверхность реки Анк плюхнулась доска. На нее, осторожно перемещая вес и зажав в зубах веревку, перескочил Арнольд Косой. Доска ушла чуть глубже в жижу, но удержалась – за неимением лучшего слова – на плаву.

В нескольких футах от нее вмятина, оставленная первым упавшим на реку мешком, уже заполнялась – за неимением лучшего слова – водой.

Арнольд дополз до конца доски, выпрямился и набросил лассо на второй мешок. Тот шевелился.

– Он его захлестнул! – прокричал Человек-Утка, наблюдавший за Арнольдом из-под моста. – Потянули, ребята!

Мешок с чмоканьем высвободился из жижи, Арнольд перебрался на него, и их вместе вытащили на берег.

– Отличная работа, Арнольд, – похвалил Человек-Утка, помогая ему перелезть с промокшего мешка обратно на тележку. – Я очень беспокоился, что при таком приливе река тебя не выдержит!

– Повезло мне, что много лет назад мне ноги телегой переехало, а? – сказал Арнольд Косой. – А то б я утонул!

Генри-Гроб разрезал мешок ножом и высыпал вторую порцию терьеров на землю, где они принялись чихать и кашлять.

– Парочка бедняжек, кажется, не дотянули до берега, – сказал он. – Может, мне им искусственное дыхание рот-в-рот сделать?

– Ни в коем случае, Генри, – сказал Человек-Утка. – У тебя что, нет никакого представления о гигиене?

– Какой такой гиене?

– Нельзя целоваться с собаками! – наставительно произнес Человек-Утка. – Они же могут подцепить какую-нибудь страшную болезнь!

Нищие оглядели сгрудившихся вокруг костра собачек. Им и в голову не приходило задаваться вопросом, почему терьеры вообще упали в реку. Туда много что падало. Это было обычным делом. Нищие внимательно отслеживали все, что оказывалось на поверхности Анка. Но такой крупный улов был редкостью.

– Может, это дождь из собак прошел? – спросил Ватага Эндрюс, которым в тот момент рулила личность, известная как Кудряш. Нищим Кудряш нравился. С ним было легко ужиться. – Я вчера слышал, что такое в последнее время часто бывает.

– Знаете что? – сказал Арнольд Косой. – Надо нам набрать всяких штук… ну, дерева там и всяких штук, и сделать лодку. Мы сможем больше всякого выловить, если у нас будет лодка.

– Ах, конечно, – сказал Человек-Утка. – В детстве я устраивал кавардак на всяких лодках.

– А мы будем лодочничать во всяком кавардаке, – сказал Арнольд. – То же самое.

– Не… совсем, – ответил Человек-Утка. И, посмотрев на кольцо курящихся паром и рыгающих собак, добавил: – Скорее бы Гаспод вернулся. Он умеет разбираться с такими вещами.

– Склянка, – осторожно сказал аптекарь.

– Запечатанная воском, – повторил Уильям.

– И вы хотите по унции…

– Масла аниса, масла рапунцеля и масла скаллатина, – закончил Уильям.

– Первые два у меня есть, – сказал аптекарь, глядя на врученный ему маленький список. – Но известно ли вам, что целой унции масла скаллатина не наберется и во всем городе? Капля с булавочную головку стоит пятнадцать долларов. У нас его хватит примерно на ложечку для горчицы, и даже такое количество приходится держать под водой в запаянной свинцовой шкатулке.

– Тогда я возьму каплю с булавочную головку.

– Только учтите, вам в жизни от него руки не отмыть. Оно не для простых…

– В пузырьке, – терпеливо сказал Уильям. – Запечатанном воском.

– Да вы ведь другие масла и не почуете! Они-то вам зачем?

– Для страховки, – сказал Уильям. – О, и когда вы ее запечатаете, протрите склянку эфиром, а эфир смойте.

– Вы что, его для каких-то преступных целей покупаете? – спросил аптекарь. Потом поймал взгляд Уильяма. – Просто интересно, – поспешно добавил он.

Пока аптекарь собирал его заказ, Уильям заглянул в пару других лавок и купил себе толстые перчатки.

Когда он вернулся, аптекарь как раз выставил масла на стойку. В руках у него была небольшая склянка, наполненная жидкостью. Внутри плавала скляночка поменьше.

– В большой склянке вода, – сказал он, вынимая из носа затычки. – Берите как можно осторожнее, пожалуйста. Уроните – и мы оба распрощаемся с обонянием.

– А чем оно пахнет? – поинтересовался Уильям.

– Ну, если я скажу «капустой», – ответил аптекарь, – это будет значительным преуменьшением.

После этого Уильям вернулся в свое жилье. Госпожа Арканум не любила, чтобы жильцы возвращались в комнаты днем, но на данный момент Уильям, похоже, находился за пределами ее системы координат, и хозяйка только кивнула ему, когда он поднимался по лестнице.

Ключи лежали в старом сундуке в изножье кровати. С этим сундуком Уильям некогда отправился в Камнесерд и до сих пор хранил его, чтобы время от времени отвешивать ему пинка.

Там же лежала и его чековая книжка. Ее Уильям тоже забрал.

Он задел рукой свой меч, и тот зазвенел.

В Камнесерде Уильям с удовольствием ходил на фехтование. Занятия проводились в сухом помещении, на них разрешалось носить защитную одежду, и никто не пытался втоптать твое лицо в грязь. Он даже был чемпионом школы. Но не потому, что был как-то особенно хорош. Просто другие мальчишки по большей части были очень плохи. К этому виду спорта они подходили так же, как и ко всем остальным, – то есть с воплем бросались на соперника, размахивая мечом как дубиной. А это значило, что, если Уильяму удавалось уклониться от первого безумного замаха, он побеждал.

Меч он оставил в сундуке.

Поразмыслив, Уильям достал старый носок и обернул им склянку. Ранить кого-нибудь битым стеклом он тоже не собирался.

Мята! Неплохой выбор, но они, похоже, не знали, что есть варианты и получше…

Госпожа Арканум была большой любительницей тюля, потому что он позволял ей смотреть на улицу, в то время как прохожие не могли заглянуть внутрь. Уильям скрывался за занавесками в своей комнате, пока не удостоверился, что неясный силуэт на крыше дома напротив – это и впрямь горгулья.

Эта улица, как и Блестящая, не была для горгулий привычным местом обитания.

Горгульи, думал он, отступая от окна и спускаясь по лестнице, отличаются тем, что никогда не скучают. Они с легкостью могут целыми днями не двигаться с места и наблюдать за чем угодно. Однако двигаются они хоть и быстрее, чем думают люди, но все-таки не быстрее людей.

Уильям пронесся через кухню так быстро, что едва успел услышать, как ахнула госпожа Арканум, выскочил через заднюю дверь, перелез стену и очутился в проходившем за ней переулке.

Переулок кто-то подметал. На мгновение Уильям подумал, что это переодетый стражник или даже переодетая сестра Дженнифер, однако в мире вряд ли сыскался бы кто-то, готовый переодеться гноллом. Начать с того, что для этого пришлось бы привязать к спине груду компоста. Гноллы могли сожрать почти все что угодно. А то, что сожрать не могли, они одержимо собирали. Никто и никогда не изучал их, чтобы разобраться почему. Быть может, тщательно подобранная коллекция гнилых капустных кочерыжек считалась в сообществе гноллов признаком высокого положения.

– З’дрсте, г’н д’Cл’в, – прохрипело создание, опираясь на свою лопату.

– Э… привет… э…

– Сн’г’к.

– А? Да. Благодарю. Доброго дня вам.

Уильям пробежал по следующему переулку, пересек улицу и нашел еще один переулок. Он не знал, как много за ним следит горгулий, однако улицы они перелетали медленно…

Откуда тот гнолл знал его имя? Вряд ли они встречались на каком-нибудь приеме. К тому же все гноллы работали на… Гарри-Короля…

Ну да, он ведь слышал, что Король Золотой Реки никогда не забывает о должниках…

Уильям перебежками преодолел несколько кварталов, по возможности ныряя в переулки, сквозные проходы и людные дворы. Он был уверен, что нормальный человек не смог бы за ним уследить. Впрочем, его бы очень удивило, если бы за ним следовал нормальный человек. Господин Ваймс любил называться простым стражником, а Гарри-Король считал себя неограненным алмазом. Уильям подозревал, что мир переполнен останками тех, кто поверил им на слово.

Он замедлился и поднялся по уличной лестнице. И стал ждать.

Ты дурак, сказал ему внутренний редактор. Тебя пытались убить какие-то неизвестные люди. Ты утаиваешь информацию от Стражи. Ты якшаешься со странными людьми. Ты вот-вот сделаешь кое-что такое, из-за чего у Ваймса от злости шлем на волосах поднимется. А почему?

Потому что у меня от этого кровь бурлит в жилах, подумал он. И еще потому, что я не хочу быть пешкой. Ничьей.

В конце переулка послышался какой-то тихий звук, на который человек, не ожидавший его услышать, никогда не обратил бы внимания. Кто-то принюхивался.

Уильям посмотрел вниз и увидел в полумраке труся´щий четвероногий силуэт, пригнувший голову к земле.

Уильям тщательно оценил расстояние. Объявление независимости – это одно. А вот нападение на стражника – совсем другое.

Он метнул хрупкую склянку так, чтобы она приземлилась в двадцати футах от вервольфа. Потом перескочил с лестницы на вершину стены и спрыгнул на крышу нужника в тот самый момент, когда обернутая носком склянка разбилась со звуком «поф!».

Послышался взвизг и скрежет когтей.

Уильям перепрыгнул с крыши на другую стену, осторожно прошел по ней и спустился в соседний переулок. И побежал.

На то, чтобы добраться до извозчичьего двора, переметываясь между укрытиями и срезая путь через дома, у него ушло пять минут. В общей толкотне на него никто не обращал внимания. Он был всего лишь очередным человеком, пришедшим забрать свою кобылу.

Денник, в котором мог скрываться, а мог и не скрываться Глубокая Кость, был теперь занят лошадью. Она посмотрела на него с высоты своей морды.

– Не оборачивайся, Господин-Из-Листка, – сказал кто-то позади него.

Уильям попытался вспомнить, что именно там находилось. Ах да… подъемник для сена. И огромные мешки соломы. Сколько угодно места, чтобы спрятаться.

– Хорошо, – сказал он.

– Чу! чу! залаяли собаки, – пропел Глубокая Кость. – Да ты, должно быть, сбрендил.

– Но я на верном пути, – сказал Уильям. – Кажется, мне…

– Слушай, а ты уверен, что за тобой нет хвоста?

– За мной следил капрал Шноббс, – признался Уильям. – Но я от него ушел.

– Ха! Да чтобы уйти от Шнобби Шноббса, достаточно за угол завернуть!

– О нет, он от меня не отставал. Я знал, что Ваймс прикажет за мной следить, – гордо сказал Уильям.

– Шноббсу?

– Да. Разумеется… в его волчьем обличье… – Ну вот. Он проговорился. Впрочем, сегодня был день теней и тайн.

– В волчьем обличье, – скучным тоном повторил Глубокая Кость.

– Да. Я буду очень благодарен, если вы никому не расскажете.

– Капрал Шноббс, – сказал Глубокая Кость все тем же монотонным голосом.

– Да. Послушайте, Ваймс просил меня никому не…

– Это Ваймс тебе сказал, что Шнобби Шноббс – вервольф?

– Ну… нет, не совсем. Я догадался сам, а Ваймс велел мне никому больше не рассказывать…

– О том, что капрал Шноббс – вервольф…

– Да.

– Капрал Шноббс – не вервольф, господин. Он не превращается ни в волка, ни в кого другого. Человек ли он – вопрос другой, но он не ликр… линко… ликантро… не чертов вервольф, это уж точно!

– Тогда перед чьим носом я только что разбил бомбу-вонючку? – торжествующе вопросил Уильям.

Наступила тишина. А в ней послышалось негромкое журчание воды.

– Господин Кость? – позвал Уильям.

– Какую именно бомбу-вонючку? – спросил голос. Он звучал очень сдавленно.

– Думаю, самым действенным ингредиентом было масло скаллатина.

– И ты разбил ее прямо перед носом вервольфа?

– Более-менее, да.

– Господин Ваймс с катушек слетит, – выговорил Глубокая Кость. – Он библиотекаря переплюнет. Он изобретет новые способы злиться только для того, чтобы опробовать их на тебе…

– Значит, я должен как можно скорее заполучить пса лорда Витинари, – сказал Уильям. Он достал чековую книжку. – Я могу выписать тебе чек на пятьдесят долларов, больше у меня ничего нет.

– Что еще за чек такой?

– Это вроде как официальная долговая расписка.

– А, отлично, – сказал Глубокая Кость. – Много пользы он мне принесет, когда тебя посадят.

– Как я понимаю, господин Кость, прямо сейчас парочка очень неприятных людей охотится на всех терьеров города…

– Терьеров? – забеспокоился Глубокая Кость. – Всех терьеров?

– Да, и хотя я не жду, что вы…

– Это в смысле… породистых терьеров или вообще всех людей, которые немного на них похожи?

– Судя по тому, что я видел, родословную они не проверяют. И вообще, что значит «людей, которые похожи на терьеров»?

Глубокая Кость снова затих.

Уильям сказал:

– Пятьдесят долларов, господин Кость.

Наконец мешки соломы ответили:

– Ладно. Сегодня вечером. На мосту Призрения. Приходи один. Э… Меня там не будет, но будет… посредник.

– На кого мне выписать чек? – спросил Уильям.

Ответа не было. Он подождал, а потом переменил позу так, чтобы заглянуть за мешки. В них что-то шуршало. Крысы, наверное, подумал Уильям, потому что человек ни в одном из них не уместился бы.

Глубокая Кость оказался большим фокусником.

Вскоре после того как Уильям ушел, косясь на каждую тень, один из конюхов подкатил к мешкам тележку и принялся ее нагружать.

– Положи меня на пол, господин, – сказал один из мешков.

Конюх уронил его, а потом осторожно открыл.

Из мешка выбрался маленький, немного похожий на терьера песик и стал отряхиваться от приставшей к шерсти соломы.

Господин Хобсон не поощрял пытливые умы и самостоятельное мышление, да им при зарплате «пятьдесят пенсов в день плюс весь овес, который сможешь украсть» на его дворе и взяться было неоткуда. Конюх недоуменно уставился на песика.

– Это ты сейчас разговаривал? – спросил он.

– Конечно нет, – ответил песик. – Собаки не разговаривают. Ты что, тупой? Кто-то тебя разыгрывает. Гутылка фива, гутылка фива, вольшое фианино.

– Это типа чревовещание? Я как-то видел такой фокус в варьете.

– Вот именно. Придерживайся этой мысли.

Конюх огляделся.

– Том, это ты тут шутки шутишь? – спросил он.

– Конечно, это я, Том, – подтвердил песик. – В книжке нашел, как этот трюк делать. Говорить за безобидную маленькую собаченьку, которая сама разговаривать ну совсем не умеет.

– Что? А ты мне и не рассказывал, что читать учишься!

– Там картинки были, – поспешно уточнил песик. – С языком и зубами. И дурак бы понял. Ой, смотри, собаченька-то уходит…

Песик потихоньку подобрался к двери.

– Тьфу ты, – словно бы сказал он. – Отрастили большие пальцы и возомнили себя чертовыми царями природы…

А потом он удрал.

– И как это будет работать? – поинтересовалась Сахарисса, напуская на себя умный вид. Лучше уж было заняться техническими вопросами, чем представлять, как странные типы готовятся снова на них напасть.

– Медленно, – проворчал Доброгор, копошась в станке. – Ты же понимаешь, что у нас теперь на каждый листок будет уходить больше времени?

– Вы хотели цвет – я дал вам цвет, – недовольно огрызнулся Отто. – А что надо быстро, вы не говорили.

Сахарисса посмотрела на экспериментальный иконограф. Большинство картинок теперь рисовалось в цвете. Только очень дешевые бесы делали черно-белые иконографии, хотя Отто и настаивал, что монохромные изображения – «это отдельный вид искусства». Но вот цветная печать…

На краю иконографа сидела четверка бесов, которые передавали по кругу крохотную сигаретку и с интересом наблюдали за работой над прессом. Трое из них носили очки из цветного стекла – красного, синего и желтого.

– А зеленого нет… – сказала она. – Значит… если нужно нарисовать что-то зеленое – я правильно понимаю? – Гатри видит… содержащийся в зеленом синий цвет и рисует его на пластине синей краской, – один из бесов помахал ей рукой, – а Антон видит желтый и рисует его, а когда вы прогоняете все это через пресс…

– …очень, очень медленно, – пробормотал Доброгор. – Быстрее было бы обойти все дома в городе и рассказать жильцам новости лично.

Сахарисса взглянула на пробные листки с изображениями недавнего пожара. На них определенно были красные, желтые и оранжевые языки пламени и – да – синее небо, и големы вышли неплохого красновато-коричневого цвета, а вот телесные тона… ну, в Анк-Морпорке определить, что такое «телесный тон», вообще было сложно, потому что жители в нем встречались любого цвета, разве что светло-голубых не попадалось, но по лицам зевак на картинке можно было заключить, что в городе свирепствует особенно заразная болезнь. Например, Пестрая Смерть.

– Это только начало, – пообещал Отто. – Мы обязательно станем лучше.

– Лучше – возможно, но не быстрее, – сказал Доброгор. – У нас получится печатать где-то двести листков в час. Можно и двести пятьдесят, но тогда еще до вечера кто-нибудь лишится пальцев. Уж простите, но мы стараемся как можем. Если бы у нас были сутки на то, чтобы все как следует переделать…

– Отпечатайте несколько сотен копий, а остальные сделайте черно-белыми, – распорядилась Сахарисса и вздохнула. – Так мы хотя бы привлечем к себе внимание.

– Как только в «Инфо» это увидят, они сразу ше поймут, как это сделано, – сказал Отто.

– Значит, мы пойдем ко дну с гордо реющими цветными флагами, – ответила Сахарисса. И покачала головой, увидев, как с потолка слетает облачко пыли.

– Слышите? – спросил Боддони. – Чувствуете, как пол трясется? Это снова их большие станки.

– Они подкапываются под нас со всех сторон, – пожаловалась Сахарисса. – А ведь мы все отдали делу так много сил. Это так несправедливо.

– Удивительно, что пол вообще выдерживает удары, – сказал Доброгор. – Город ведь не на прочной земле построен.

– Подкапываются под нас, говоришь? – переспросил Боддони.

При этих словах некоторые гномы подняли взгляды. Боддони что-то сказал по-гномски. Доброгор рявкнул в ответ. В разговор включилась еще пара гномов.

– Не обращайте на меня внимания, – кисло сказала Сахарисса.

– Ребята думают… не сходить ли туда осмотреться, – объяснил Доброгор.

– Я вчера уже пыталась, – сказала Сахарисса. – Но тролль у двери был со мной весьма невежлив.

– У гномов… другой подход к делу.

Сахарисса заметила движение. Боддони вытащил из-под верстака свой топор. Это было традиционное гномское оружие. С одной стороны у него была кирка для добычи всяких интересных минералов, а с другой – боевое полотно, потому что владельцы земли, в которой эти ценные минералы попадаются, порой бывают очень несговорчивы.

– Вы же не собираетесь ни на кого нападать? – пораженно спросила Сахарисса.

– Не зря ведь говорят, что для того, чтобы добыть хорошую историю, нужно копать и копать, – сказал Боддони. – Мы просто отправляемся на прогулку.

– Что, в подвал? – удивилась Сахарисса, когда гномы двинулись к лестнице.

– Ага, на прогулку в темноте, – ответил Боддони.

Доброгор вздохнул.

– А мы тем временем все-таки займемся листком, хорошо? – сказал он.

Спустя минуту или две снизу донеслись удары топоров, а потом кто-то очень громко выругался на гномском.

– Пойду посмотрю, что они там делают, – сказала Сахарисса, не в силах больше противиться любопытству, и заторопилась в подвал.

Когда она спустилась, кирпичи, которыми некогда был замурован проход, уже рухнули. Поскольку камни в Анк-Морпорке заново использовались каждым следующим поколением, никто не видел смысла в том, чтобы делать крепкий раствор, особенно для закладки старых дверей. Считалось, что хватит песка, земли, воды и соплей. До сих пор ведь это срабатывало.

Гномы вглядывались в темноту прохода. У каждого на шлеме горела свеча.

– Твой парень же вроде говорил, что старую улицу закопали, – сказал Боддони.

– Он не мой парень, – ровно возразила Сахарисса. – А что там?

Один из гномов прошел через дверь с фонарем.

– Там что-то вроде… туннелей, – сказал он.

– Старые тротуары, – объяснила Сахарисса. – В этом районе, должно быть, везде так. После больших наводнений дорогу обносили досками и насыпали выше, а тротуары по бокам оставляли как есть, потому что еще не все дома успевали надстроить и люди жаловались.

– Что? – удивился Боддони. – То есть дороги были выше тротуаров?

– Ну да, – сказала Сахарисса, следом за ним выходя через пролом.

– А что делали, если лошадь с… если лошадь мочилась на улице?

– Никогда таким не интересовалась, – вздернула нос Сахарисса.

– А улицу как переходили?

– По лестнице забирались.

– Да перестань, госпожа!

– Нет, правда, по лестнице забирались. А иногда прокапывали подземный переход. Это же делалось ненадолго. А потом проще было просто заложить старые тротуары толстыми плитами. И поэтому оставались вот такие… забытые пустоты.

– Там крысы, – сообщил Засоня, успевший забежать вперед.

– Вот это да! – воскликнул Боддони. – Вилки кто-нибудь захватил? Шутка, госпожа, шутка. Эй, а тут у нас что?

Он ударил топором по доскам, которые немедленно рассыпались трухой.

– Кому-то явно не хотелось лазать по лестницам, – сказал Боддони, вглядываясь в открывшийся проход.

– Он идет прямо под улицей? – спросила Сахарисса.

– Похоже на то. Наверное, у этого кого-то была аллергия на лошадей.

– И… э… вы можете здесь ориентироваться?

– Я гном. И мы под землей. Гном. Под землей. Так о чем ты там спрашивала?

– Вы же не собираетесь вламываться в подвал «Инфо»? – спросила Сахарисса.

– Кто, мы?

– Собираетесь, да?

– Да мы никогда бы такого не сделали.

– Да, но ведь собираетесь, правда?

– Это же, наверное, все равно что дверь взломать?

– Да, и именно это вы и собираетесь сделать, не так ли?

Боддони усмехнулся.

– Ну… слегка. Только чтобы оглядеться. Ну, ты понимаешь.

– Хорошо.

– Что? Ты не против?

– А убивать вы никого не собираетесь?

– Госпожа, мы таким не занимаемся!

Сахарисса выглядела несколько разочарованной. Она уже довольно давно была приличной девушкой. В случае с некоторыми людьми это значит, что внутри у них накопилась целая куча неприличия, которое только и ждет удобного момента, чтобы вырваться наружу.

– Тогда… может, хотя бы сделаем так, чтобы они немножко пожалели о содеянном?

– Да, это можно.

Гномы уже пробирались по туннелю на другую сторону погребенной улицы. В свете их фонарей Сахарисса разглядела старые фасады, заделанные кирпичами двери и заваленные строительным мусором окна.

– Кажется, нам сюда, – сказал Боддони, ткнув пальцем в едва приметный прямоугольник, заложенный кирпичом похуже.

– И вы просто так туда вломитесь? – спросила Сахарисса.

– Скажем, что заблудились, – ответил Боддони.

– Заблудились под землей? Гномы?

– Ладно, скажем, что напились. Этому люди поверят. Ну что, ребята…

Дрянные кирпичи поддались легко. В туннель полился свет. Сидевший в подвале человек поднял взгляд от письменного стола и отвалил челюсть.

Сахарисса прищурилась сквозь пыль.

– Вы? – изумилась она.

– О, это ты, госпожа, – сказал Себя-Режу-Без-Ножа Достабль. – Привет, ребята. Как я рад вас видеть…

Нищие как раз собирались уходить, когда примчался Гаспод. Он бросил один-единственный взгляд на других собак, столпившихся у костра, занырнул под волочащиеся по земле складки чудовищного пальто Старикашки Рона и заскулил.

Нищая братия не сразу поняла, что случилось. Это, в конце концов, были люди, способные закатить трехчасовой спор, полный ругани, харкания и изобретательного недопонимания, стоило кому-то из них сказать «Доброе утро».

Первым в происходящем разобрался Человек-Утка.

– Эти люди охотятся за терьерами? – спросил он.

– Точно! Это все из-за клятого новостного листка! Нельзя же, черт возьми, доверять людям, которые пишут новостные листки!

– И они сбросили этих собачек в реку?

– Именно! – подтвердил Гаспод. – Все пошло прахом!

– Ну, мы ведь и тебя тоже можем защитить.

– Да, но мне нужно бегать по делам! Я в этом городе пес видный! Я не могу залечь на дно! Мне нужна маскировка! Слушайте, нам в лапы может пятьдесят долларов упасть, понятно? Но чтобы их заполучить, вам нужен я!

Нищих это впечатлило. Для их безденежной экономики пятьдесят долларов были целым состоянием.

– Рвать-колотить, – сказал Старикашка Рон.

– Собака есть собака, – заметил Арнольд Косой. – Не зря же она собакой называется.

– Гхааарк! – прокаркал Генри-Гроб.

– Это верно, – согласился Человек-Утка. – Накладная борода тут не поможет.

– Так вот, лучше бы вам с вашими здоровенными мозгами что-нибудь сообразить, потому что я с места не двинусь, пока вы этого не сделаете, – сказал Гаспод. – Я этих мужиков видел. Они не церемонятся.

Ватага Эндрюс зарокотал. На его лице замелькали перетасовывающиеся личности, а потом проступили гладкие черты Госпожи Гермионы.

– Мы можем его замаскировать, – объявила она.

– И под кого же можно замаскировать собаку? – спросил Человек-Утка. – Под кошку?

– Собака – не всегда просто собака, – сказала Госпожа Гермиона. – Кажется, у меня есть идея…

Когда Уильям вернулся в печатню, гномы собрались в кольцо. Центром кольца, его осью, оказался господин Достабль, у которого был оттираженный вид. Уильям никогда прежде не встречал никого, к кому можно было бы с такой уверенностью применить слово «оттираженный». А означало оно человека, который только что выслушал двадцатиминутную лекцию Сахариссы.

– У нас какие-то проблемы? – спросил Уильям. – Здравствуйте, господин Достабль.

– Скажите, Уильям, – начала издалека Сахарисса, медленно обходя кругом стул, на котором сидел Достабль, – если бы новости были едой, каким блюдом была бы заметка «Золотая Рыбка Пожирает Кошек»?

– Что?

Уильям уставился на Достабля. И все понял.

– Думаю, это было бы очень длинное и тонкое блюдо.

– Набитое дрянью неизвестного происхождения?

– И вовсе незачем разговаривать таким тоном… – начал было Достабль, но затих под яростным взглядом Сахариссы.

– Да, но чем-то притягательной дрянью. Которую продолжаешь есть, даже когда уже сожалеешь об этом, – сказал Уильям. – Что здесь происходит?

– Послушайте, я не хотел этим заниматься, – запротестовал Достабль.

– Чем заниматься? – спросил Уильям.

– Это господин Достабль писал заметки для «Инфо», – объяснила Сахарисса.

– Ну и что, никто же все равно не верит в то, что написано в листках, правда? – сказал Достабль.

Уильям подтащил к себе стул и уселся на него задом наперед, сложив руки на спинке.

– Итак, господин Достабль… как давно вы начали мочиться в источник Правды?

– Уильям! – рявкнула Сахарисса.

– Слушайте, времена сейчас трудные, понятно? – начал оправдываться Достабль. – И я подумал, этот новостной бизнес… ну, людям же нравится читать известия из далеких стран, вроде как в «Ещегоднике» пишут…

– «В Гершебе Нашествие Хорьков-Великанов»? – уточнил Уильям.

– Вроде того, да. Так вот, я подумал… неважно ведь, на самом ли деле это, ну, правда… В смысле… – Застывшая улыбка Уильяма начинала серьезно нервировать Достабля. – В смысле… это же почти правда, верно? Все знают, что такое бывает…

– Ты не пошел ко мне, – проговорил Уильям.

– Ну естественно. Все знают, что у тебя немножко… не хватает воображения на такие штуки.

– Ты имеешь в виду, что я предпочитаю точно знать, на самом ли деле что-то произошло?

– Вот именно, да. Господин Карнавалл говорит, что люди все равно не заметят разницы. Ты ему не очень нравишься, господин де Словв.

– Он любит руки распускать, – сказала Сахарисса. – Нельзя доверять такому человеку.

Уильям подтянул к себе свежий выпуск «Инфо» и выбрал случайную заметку.

– «Демоны Похитили Человека», – прочитал он. – Я верно понимаю, что это про Ронни Честного Парня Нищеплетса, известного тем, что задолжал троллю Хризопразу больше двух тысяч долларов, и в последний раз замеченного за покупкой очень быстрой лошади?

– А что?

– И при чем тут демоны?

– Ну, его же могли похитить демоны, – сказал Достабль. – Это с каждым может случиться.

– То есть ты имеешь в виду, что нет никаких доказательств того, что демоны его не похищали?

– Так люди могут сами решить, во что им верить, – заявил Достабль. – Это господин Карнавалл говорит. У людей должна быть возможность выбирать, вот что он сказал.

– Выбирать, что правда, а что нет?

– А еще он зубы как следует не чистит, – продолжала Сахарисса. – Я, конечно, не из тех, кто считает, что чистоплотность сродни благочестию, но должны же быть пределы[14].

Достабль грустно покачал головой.

– Теряю хватку, – сказал он. – Подумать только, я – и на кого-то работаю! Умом, что ли, двинулся? Это холод на меня так влияет, вот что. Даже… зарплата, – выдавив это слово, Достабль содрогнулся, – казалась привлекательной. Вы представляете, – добавил он с ужасом, – он указывал мне, что делать! В следующий раз, когда на меня найдет такая блажь, я просто прилягу и буду ждать, когда она отстанет.

– Вы аморальный оппортунист, господин Достабль, – сказал Уильям.

– До сих пор мне это помогало.

– А вы не хотите продавать для нас рекламу? – спросила Сахарисса.

– Никогда больше не буду ни на кого рабо…

– За комиссионные, – резко сказала Сахарисса.

– Что? Ты собираешься его нанять? – ужаснулся Уильям.

– Почему бы и нет? В рекламе можно врать сколько душе угодно. Это разрешается, – пожала плечами Сахарисса. – Пожалуйста? Нам нужны деньги!

– За комиссионные, значит? – протянул Достабль, потирая небритый подбородок. – Это типа… вам двоим пятьдесят процентов и нам, С.Р.Б.Н. Достаблю, пятьдесят процентов?

– Может, обсудим это совместно? – похлопал его по плечу Доброгор. Достабль поморщился. В деловых переговорах гномы твердостью не уступали алмазу.

– А выбор у меня есть? – пробубнил он.

Доброгор склонился к нему. Его борода топорщилась. Оружия при нем не было, но Достабль видел отсутствующий топор так же ясно, как если бы гном сжимал его в руках.

– Разумеется, – сказал Доброгор.

– О, – поник Достабль. – Так… что именно я должен продавать?

– Пустые места, – ответила Сахарисса.

Достабль немедленно просиял.

– Пустые места? То есть ничто? О, вы обратились по адресу. Ничто я могу продать кому угодно! – Он печально покачал головой. – А вот когда я пытаюсь продать что-то, все идет наперекосяк.

– Господин Достабль, а как вы вообще здесь оказались? – поинтересовался Уильям.

Ответ его не порадовал.

– У этого могут быть самые разные последствия, – сказал он. – Нельзя просто так подкапываться под чужую собственность! – Уильям строго посмотрел на гномов. – Господин Боддони, я хочу, чтобы вы немедленно заделали эту дыру, ясно?

– Да мы же только…

– Да, да, вы хотели как лучше. Но теперь мне нужно, чтобы вы как следует ее заложили. Так, чтобы казалось, что ее никогда не было, если можно. Не хватало еще, чтобы из подвала вдруг выбрался кто-то, кто туда не спускался. И, пожалуйста, сделайте это прямо сейчас!

Когда недовольные гномы ушли, Уильям сказал:

– Кажется, я нащупал что-то крупное. И, кажется, я скоро найду Ваффлза. У меня…

Он вытащил из кармана блокнот, и что-то со звоном выпало на пол.

– Ах да… я же забрал ключ от нашего городского дома. Тебе ведь было нужно платье…

– Поздновато уже, – сказала Сахарисса. – Признаться честно, я об этом уже забыла.

– Так почему бы тебе не сходить примерить платье, пока остальные заняты? Можешь прихватить с собой Рокки. Ну, знаешь… для страховки. Но в доме никого нет. Отец ночует в клубе, если зачем-то приезжает в город. Давай, сходи. Должно же в жизни быть что-то кроме вычитки гранок.

Сахарисса неуверенно взглянула на ключ в своей руке.

– У моей сестры очень много платьев, – сказал Уильям. – Ты ведь хочешь сходить на бал?

– Возможно, госпожа Теплица успеет его перешить, если я принесу платье утром, – протянула Сахарисса, изображая легкое недовольство и нежелание, но движениями буквально умоляя о том, чтобы ее убедили.

– Вот именно, – сказал Уильям. – И я уверен, что найдется кто-нибудь, кто поможет тебе привести волосы в порядок.

Сахарисса прищурилась.

– У вас определенно большой талант в обращении со словами, – сказала она. – А вы сами что собираетесь делать?

– А я, – ответил Уильям, – собираюсь поговорить с одной собакой об одном человеке.

Сержант Ангва взглянула на Ваймса сквозь пар от стоявшей перед ней плошки.

– Простите, сэр, – сказала она.

– Он у меня никогда больше света белого не увидит, – пообещал Ваймс.

– Вы не можете его арестовать, сэр, – возразил капитан Моркоу, оборачивая лоб Ангвы свежим полотенцем.

– Да ну? Не могу арестовать его за нападение на стражника?

– Вот здесь-то, сэр, и начинаются трудности, – сказала Ангва.

– Ты остаешься частью Стражи, сержант, какой бы облик ты ни приняла!

– Да, но… для нас всегда было удобнее, чтобы слухи про вервольфа оставались слухами, сэр, – объяснил Моркоу. – Вам не кажется? А господин де Словв все записывает. Нам с Ангвой этого не хотелось бы. Пусть знают только те, кто должен знать.

– Тогда я запрещу ему это делать!

– Как, сэр?

Ваймс несколько сдулся.

– Ты что же, думаешь, что я, командующий Стражей, не могу помешать какому-то зас… какому-то идиоту писать все что вздумается?

– О нет, сэр. Конечно же можете. Но я не уверен, что вы можете помешать ему написать о том, как вы помешали ему писать, – сказал Моркоу.

– Я потрясен. Потрясен! Она же твоя… твоя…

– Подруга, – пришла ему на помощь Ангва и снова глубоко вдохнула пар. – Но Моркоу прав, господин Ваймс. Я не хочу раздувать эту историю. Я сама виновата, что недооценила его. Взяла и подставилась. Еще чаc-другой – и приду в норму.

– Я видел, в каком состоянии ты вернулась, – сказал Ваймс. – На тебе лица не было.

– Это от неожиданности. Нос как будто отказал. Представьте, что вы свернули за угол и налетели на Старикашку Рона.

– Боги! Настолько плохо?

– Ну, может, не настолько. Оставьте все как есть, сэр. Пожалуйста.

– А он быстро учится, наш господин де Словв, – сказал Ваймс, усаживаясь за свой стол. – Добыл себе ручку и печатный станок – и вдруг все ведут себя так, словно он большая шишка. Но ему придется еще кое-чему поучиться. Не хочет, чтобы мы за ним следили? Так мы перестанем. Пусть пока пожинает то, что посеял. Видят небеса, у нас и так есть чем заняться.

– Но ведь формально он…

– Видишь вот эту табличку у меня на столе, капитан? А ты, сержант? На ней написано: «Командующий Ваймс». Это значит, что приказы отдаю я. И именно приказ вы только что услышали. Ну, какие еще новости?

Моркоу кивнул.

– Хороших нет, сэр. Собаку пока не нашли. Все Гильдии держат рот на замке. К господину Скрябу зачастили гости. О, а первосвященик Чудакулли рассказывает каждому встречному, что лорд Витинари, должно быть, сошел с ума, потому что за день до нападения говорил ему, будто планирует заставить омаров летать по воздуху.

– Заставить омаров летать по воздуху, – сухо повторил Ваймс.

– И что-то еще про отправку кораблей по семафорам, сэр.

– Ну и ну. А господин Скряб что говорит?

– Говорит, что с нетерпением ждет наступления новой эпохи в истории города и обязательно вернет Анк-Морпорк на тропу гражданской ответственности, сэр.

– Это ведь что-то из той же оперы, что и омары?

– Это политика, сэр. Вроде как он хочет вернуться к ценностям и традициям, которые сделали город великим, сэр.

– А он хоть в курсе, какие это были ценности и традиции? – пораженно спросил Ваймс.

– Полагаю, что да, сэр.

– О боги. Нет уж, я предпочту омаров.

С темнеющего неба снова падал дождь со снегом. Мост Призрения был более-менее пуст; Уильям прятался в тени, натянув шляпу по самые глаза.

Наконец из ниоткуда послышался голос:

– Ну что… принес свою бумажку?

– Глубокая Кость? – спросил Уильям, вынырнув из размышлений.

– Сейчас к тебе придет… проводник, – сообщил невидимый информатор. – По имени… по имени… Любимка. Следуй за ним, и все будет в порядке. Готов?

– Да.

Глубокая Кость следит за мной, подумал Уильям. Он, должно быть, совсем рядом.

Из теней выбежал Любимка.

Он оказался пуделем. Более или менее.

Сотрудники «Ле Пуаль Дю Шьен», лучшего анк-морпоркского салона собачьей красоты, сделали все, что могли, – любой мастер или мастерица выбьется из сил, лишь бы Старикашка Рон скорее покинул заведение. Они стригли, сушили, чесали, завивали, прихорашивали, красили, обливали шампунем, и только маникюрша заперлась в туалете и отказалась выходить наружу.

Результат получился… розовым. Розовость была лишь одним его аспектом, но вышла уж настолько… розовой, что перекрывала все остальное, даже фигурно подстриженный хвост с пушистой кисточкой на кончике. Спереди пес выглядел так, словно им выстрелили в большой розовый мяч, и он в нем застрял. А еще на нем был гигантский блестящий ошейник. Блестел он чрезмерно; порой стекло сверкает ярче бриллиантов – ему, в отличие от них, есть что доказывать.

В целом пес производил впечатление не пуделя, а существа, больного обезображивающим пуделиозом. То есть каждая деталь в отдельности вроде бы говорила, что перед тобой пудель, а вот все вместе они говорили, что лучше бы обойти его стороной.

– Тяв, – сказал пудель, и в этом тоже было что-то неправильное. Уильям знал, что такие собачки тявкают, но эта – он был уверен – именно чтосказала «тяв».

– Хороший… – начал он, а потом неуверенно закончил: – …песик?

– Тяв тяв-тяв фублин тяв, – сказал песик и ушел.

«Фублин» заставил Уильяма задуматься, но в итоге он решил, что пес попросту чихнул.

Любимка тем временем пробежался по слякоти и скрылся в переулке.

Мгновение спустя из-за угла показалась его морда.

– Тяв? Скуль?

– Ах да. Прости, – спохватился Уильям.

Любимка вывел его по грязной лестнице на старую тропинку, шедшую вдоль реки. Она была засыпана мусором – а в Анк-Морпорке остается выброшенным только истинный мусор. Сюда редко заглядывало солнце, даже в погожие деньки. В тенях удивительным образом сочетались ледяной холод и хлюпающая сырость.

Но вопреки всему этому между темных опор моста горел костер. И Уильям сообразил – как раз когда его нос перестал воспринимать запахи, – что пришел в гости к Нищей Братии.

Старая набережная и так-то была заброшена, но из-за Старикашки Рона со товарищи осталась такой навсегда. У них не было никаких ценностей. У них и бесценностей-то почти не было. Время от времени Гильдия Попрошаек подумывала выгнать их из города, но без особого энтузиазма. Даже попрошайкам нужно смотреть на кого-то свысока, а Нищая Братия пала так низко, что в определенном свете могло показаться, будто она находится на самой вершине. К тому же Гильдия уважала таланты; а ведь никто не мог плеваться и сморкаться, как Генри-Гроб, никто не мог быть так безног, как Арнольд Косой, и ничто во всем мире не могло вонять так, как Старикашка Рон. Для него масло скаллатина могло бы послужить дезодорантом.

И стоило этим мыслям промелькнуть в голове Уильяма, как он понял, где прятался Ваффлз.

Нелепый розовый хвост Любимки скрылся в груде старых ящиков и картона, которую нищие называли «Чего?», «Разрази меня гром», «Тьфу» и еще домом.

Глаза Уильяма уже слезились. Ветры были здесь редкими гостями. Он вошел в круг света.

– Ох… доброй ночи, господа, – выдавил он, кивнув собравшимся у зеленоватого огня фигурам.

– Давай-ка посмотрим, какого цвета твоя бумажка! – скомандовал из теней голос Глубокой Кости.

– Она, э-э, грязновато-белая, – сказал Уильям, разворачивая чек. Человек-Утка забрал у него бумагу, внимательно осмотрел ее, попутно сделав еще более грязноватой.

– Похоже, подлинный. Пятьдесят долларов и подпись, – сказал он. – Я объяснил своим товарищам концепцию банковских чеков, господин де Словв. Поверьте мне, это было нелегко.

– Ага, и, если нам не дадут денег, мы придем к твоему дому! – заявил Генри-Гроб.

– Э… а что вы сделаете потом? – спросил Уильям.

– Будем стоять снаружи до скончания времен! – сказал Арнольд Косой.

– И странно поглядывать на прохожих, – сказал Человек-Утка.

– И харкать им на ботинки! – сказал Генри-Гроб.

Уильям постарался не думать о госпоже Арканум.

– Могу я наконец увидеть пса? – спросил он.

– Покажи ему, Рон, – велел Глубокая Кость.

Тяжелое пальто Рона распахнулась, явив взгляду моргающего от яркого света Ваффлза.

– Он был у тебя? – поразился Уильям. – Все это время?

– Разрази меня гром.

– Кому взбредет в голову обыскивать Старикашку Рона? – фыркнул Глубокая Кость.

– Верное замечание, – согласился Уильям. – Очень верное замечание. Или обнюхивать.

– Только не забывай, что Ваффлз уже старый, – сказал Глубокая Кость. – Да и в молодости умом не отличался. Ты, в конце концов, с собакой разговариваешь… в смысле, не сейчас разговариваешь, – уточнил он поспешно, – но скоро будешь… короче, не жди от него философских наблюдений, я вот о чем.

Ваффлз заметил, что Уильям на него смотрит, и сделал артритную стойку на задних лапках.

– А к вам он как попал? – спросил Уильям, пока Ваффлз обнюхивал его руку.

– Выбежал из дворца и бросился прямиком под пальто Рона, – объяснил Глубокая Кость.

– А это, как ты правильно подметил, последнее место, где его могли искать, – сказал Уильям.

– Именно что.

– И даже вервольф не смог бы его там учуять.

Уильям достал блокнот, открыл на чистой странице и написал сверху «Ваффлз».

– Сколько ему лет? – спросил он.

– Шестнадцать, – ответил Глубокая Кость. – А это важно?

– Это для листка, – объяснил Уильям. И написал: «Ваффлз (16), бывший жилец Дворца, Анк-Морпорк».

Я беру интервью у собаки, подумал он. «Человек Интервьюирует Собаку». Это ведь почти новость.

– Итак, скажите… э-э, Ваффлз, что случилось прежде, чем вы убежали из дворца? – спросил он.

Глубокая Кость в своем укрытии разразился визгами и рычанием. Ваффлз поднял ухо и зарычал в ответ.

– Он проснулся и испытал ужасающую философскую неуверенность, – перевел Глубокая Кость.

– Ты же вроде говорил…

– Я перевожу, ясно? А испытал он ее оттого, что в кабинете было сразу два Бога. В смысле, два лорда Витинари – Ваффлз у нас песик старомодный. Но он понял, что один из Богов ложный, потому что от него неправильно пахло. И еще там были двое других мужчин. А потом…

Уильям принялся лихорадочно записывать.

Через двадцать секунд в его лодыжку впились зубы Ваффлза.

Секретарь в приемной господина Кривса взглянул на парочку посетителей свысока, шмыгнул носом и продолжил что-то выписывать каллиграфическим почерком. Ему не было дела до какой-то там вежливости к клиентам. Закон никуда не торопится…

Через секунду голова секретаря врезалась в крышку стола и осталась лежать там, удерживаемая какой-то невероятной тяжестью.

В его резко ограничившемся поле зрения возникло лицо господина Штыря.

– Я сказал, – с нажимом проговорил господин Штырь, – что господин Кривс желает нас видеть…

– Снгх, – ответил секретарь. Господин Штырь кивнул, и давление немного ослабло.

– Прости? Ты, кажется, что-то сказал? – поинтересовался господин Штырь, наблюдая за тем, как рука секретаря ползет по краю стола.

– Он… никого… не… принимает… – фраза завершилась приглушенным вскриком.

Господин Штырь склонился поближе.

– Уж извини, что с пальцами так получилось, – сказал он, – но ведь мы не можем допустить, чтобы они, шалунишки, добрались до того рычажка, верно? Кто знает, что может случиться, если ты за него потянешь. А теперь… где кабинет господина Кривса?

– Вторая… дверь… слева… – простонал секретарь.

– Вот видишь? Когда мы вежливы друг с другом, все гораздо приятнее. А через недельку-другую ты снова сможешь поднять перо. – Господин Штырь кивнул господину Тюльпану, и тот отпустил секретаря. Бедолага соскользнул на пол.

– Хочешь, ять, я его пристукну?

– Оставь его, – велел господин Штырь. – Думаю, я сегодня буду милосерден.

Он вынужден был отдать господину Кривсу должное. Когда Новая Контора вошла в его кабинет и адвокат их увидел, его лицо даже не дрогнуло.

– Господа? – сказал он.

– Не смей, ять, ничего нажимать, – пригрозил господин Тюльпан.

– Вам стоит кое о чем узнать, – сообщил господин Штырь и вынул из кармана сюртука маленькую шкатулочку.

– И о чем же? – поинтересовался господин Кривс.

Господин Штырь открыл защелку на боку шкатулочки.

– Давайте-ка послушаем, что было вчера, – сказал он.

Бесенок заморгал.

– …ньип…ньяпньип…ньяпдит…ньип… – забормотал он.

– Это он назад перематывает, – объяснил господин Штырь.

– Что это такое? – требовательно спросил адвокат.

– …ньяпньип… сипньяп…нип… драгоценно, господин Штырь. Так что я не буду тратить его зря. Что вы сделали с псом? – Палец господина Штыря коснулся другого рычажка. – …видливидливии… У моих… клиентов долгая память и глубокие карманы. Они могут нанять и других убийц. Вы меня поняли?

Послышалось тихое «ой» – это рычажок выключения стукнул бесенка по голове.

Господин Кривс встал и подошел к древнему шкафу.

– Не хотите выпить, господин Штырь? Боюсь, правда, что у меня есть только бальзамирующая жидкость…

– Пока что нет, господин Кривс.

– …а еще где-то, кажется, завалялся банан…

Господин Кривс с блаженной улыбкой обернулся, услышав шлепок, с которым господин Штырь поймал руку господина Тюльпана.

– Я же, ять, тебе говорил, что я его прикончу…

– Увы, с этим вы опоздали, – сказал адвокат, усаживаясь обратно. – Очень хорошо, господин Штырь. Дело в деньгах, не так ли?

– Все, что вы нам задолжали, плюс еще пятьдесят тысяч.

– Но вы не нашли пса.

– И Стража тоже. А у них есть вервольф. Пса ищут все. Пес пропал. Но все это неважно. Важна вот эта шкатулочка.

– Это почти ничего не доказывает…

– Правда? Ваш голос, который спрашивает нас про пса? Говорит об убийцах? Подозреваю, что этот ваш Ваймс с радостью за такое ухватится. А он, судя по тому, что я слышал, не из тех, кто бросает дела на полпути. – Господин Штырь недружелюбно улыбнулся. – У вас на нас тоже кое-что есть, но вот что я вам скажу. – Он склонился поближе к Кривсу: – Кое-какие из наших поступков вполне можно назвать преступлениями…

– Например, все ятские убийства, – кивнул господин Тюльпан.

– Что, поскольку мы и есть преступники, можно назвать типичным поведением. А вот вы у нас, – продолжил Штырь, – уважаемый гражданин. Это плохо выглядит, когда уважаемые граждане ввязываются в такого рода вещи. Слухи начинают ползти.

– Чтобы не было… недоразумений, – заговорил господин Кривс, – я напишу черновик догово…

– Драгоценности, – сказал господин Штырь.

– Мы обожаем драгоценности, – сказал господин Тюльпан.

– Вы сделали копии этой… информации? – спросил Кривс.

– Я вам ничего не скажу, – ответил господин Штырь, который не сделал никаких копий и даже не знал, как их сделать. Но он придерживался точки зрения, что господин Кривс не в том положении, чтобы быть неосторожным, и сам господин Кривс, похоже, считал так же.

– Интересно, могу ли я вам доверять? – словно бы в раздумьях проговорил господин Кривс.

– Видите ли, какое дело, – сказал господин Штырь так терпеливо, как только мог. Голова у него болела все сильнее. – Если пройдет слух, что мы кинули клиента, это нам навредит. Люди скажут: «Нельзя доверять этим господам. Они не знают, как себя вести». А вот если те, с кем мы имеем дело, услышат, что мы кончили клиента, потому что тот играл не по правилам, тогда они подумают: «Это деловые люди. Они поступают по-деловому. Они знают, как вести дела…»

Он осекся и обернулся на тени в углу комнаты.

– И? – спросил господин Кривс.

– И… И… да к черту все это, – сорвался господин Штырь, моргая и тряся головой. – Давай сюда камни, Кривс, а то будешь общаться с господином Тюльпаном, понял? Мы сваливаем из этого места с его треклятыми гномами, и вампирами, и троллями, и ходячими трупами. Меня от этого города трясет! Так что гони бриллианты! Немедленно!

– Хорошо, – ответил господин Кривс. – А бесенок?

– Мы его забираем. Если нас поймают, то и его поймают. Если нас постигнет таинственная кончина, тогда… кое-какие люди кое о чем узнают. Когда мы окажемся в безопасности… ты не в той позиции, чтобы торговаться, Кривс. – Господин Штырь содрогнулся. – У меня выдался не лучший день!

Господин Кривс открыл ящик стола и выложил на обитую кожей столешницу три бархатных мешочка. Господин Штырь утер лоб носовым платком.

– Проверь их, господин Тюльпан.

В полной тишине они смотрели, как господин Тюльпан высыпает все драгоценности в свою огромную ладонь. Он рассмотрел отдельные камни через лупу. Понюхал их. Парочку даже осторожно лизнул.

Потом выбрал из общей кучи четыре бриллианта и швырнул их обратно адвокату.

– Ты что же, ять, за дурака меня держишь? – спросил он.

– Даже не думай спорить, – предупредил господин Штырь.

– Должно быть, ювелиры допустили ошибку, – сказал господин Кривс.

– Да ну? – спросил господин Штырь. Его рука вновь занырнула в глубь сюртука, но на этот раз достала оружие.

В лицо господину Кривсу смотрело пружинное ружие. С формальной и юридической точки зрения оно считалось арбалетом, поскольку пружину взводил человек, но это был арбалет, который терпеливая технология свела до трубки с рукоятью и спусковым крючком. По слухам, любой, кого Гильдия Убийц ловила с такой штукой на руках, немедленно становился участником эксперимента по отыскиванию на человеческом теле мест, в которых ее можно спрятать; а если ее использовали против кого-нибудь из стражников, те обеспечивали стрелку безбедное будущее – ведь у человека, который медленно раскачивается над землей, все беды уже позади.

Похоже, в столе у Кривса была еще и кнопка. Дверь кабинета распахнулась, и в него ввалились двое мужчин – один с парой длинных ножей, а второй с арбалетом.

Это было ужасно – то, что сотворил с ними господин Тюльпан.

Это было своего рода искусство. Когда в комнату врывается вооруженный человек, который знает, что происходит неладное, ему нужна доля секунды, чтобы оценить, решить, просчитать, подумать. Господин Тюльпан в доле секунды не нуждался. Он не думал. Его руки двигались сами по себе.

Даже внимательному к деталям господину Кривсу потребовалось заново проиграть в голове то, что произошло. И даже в этом замедленном кошмаре трудно было заметить, как господин Тюльпан подхватил ближайший стул и замахнулся им. По ту сторону размазанного стула лежали без сознания двое мужчин, рука одного была пугающе вывернута, а из потолка торчал дрожащий нож.

Господин Штырь даже не обернулся. Он держал оружие наставленным на зомби. Однако он извлек из кармана небольшую зажигалку в форме дракона, а потом господин Кривс… господин Кривс, который похрустывал на ходу и пах пылью… господин Кривс увидел, что зловещая маленькая стрела, торчащая из трубки ружия, обернута тряпкой.

Не сводя глаз с адвоката, господин Штырь щелкнул зажигалкой. Тряпка вспыхнула. А господин Кривс был тем еще сухарем.

– Я сейчас сделаю одну очень плохую вещь, – проговорил Штырь, точно загипнотизированный. – Но я уже сделал так много плохих вещей, что еще одна ничего не изменит. Тут ведь как… одно убийство – это серьезно, а вот второе – оно как бы в два раза меньше первого. Понимаешь? Так что после двух десятков убийств ты их уже почти и не замечаешь. Но… сегодня прекрасный день, птички поют, всякие… котята всякие играют, и снег блестит под солнышком, обещая приход весны, которая принесет с собой цветочки, и свежую травку, и еще больше котят, и жаркие летние деньки, и нежные поцелуи дождя, и разные чудесные штуки, которых ты никогда не увидишь если не отдашь нам то что у тебя в столе лежит потому что сгоришь как факел ты хитрый изворотливый рассохшийся лживый сукин сын!

Господин Кривс торопливо пошарил в ящике и бросил на стол еще один бархатный мешочек. Нервно поглядывая на своего партнера, который до этого ни разу в жизни не упоминал котят иначе как в контексте бочки с водой, господин Тюльпан поднял мешочек и осмотрел содержимое.

– Рубины, – сказал он, – и хорошие, ять.

– А теперь уходите отсюда, – прохрипел господин Кривс. – Немедленно. И никогда не возвращайтесь. Я о вас никогда не слышал. Я вас никогда не видел.

Он не сводил глаз с потрескивающего огонька.

За последние несколько веков господин Кривс повидал немало неприятного, но прямо сейчас ему казалось, что на свете не может быть ничего более страшного, чем господин Штырь. И ничего более непредсказуемого и сумасшедшего. Штырь раскачивался и то и дело бросал взгляды на тени в углах кабинета.

Господин Тюльпан потряс партнера за плечо.

– Ну что, ять, кончим его и в путь? – предложил он.

Штырь моргнул.

– Верно, – сказал он, как будто вернувшись откуда-то в собственную голову. – Верно.

Он взглянул на зомби.

– Думаю, что сегодня я дам тебе пожить еще немного, – проговорил он и задул пламя. – А вот завтра… кто знает?

Угроза вышла неплохой, но почему-то это его не порадовало.

А потом Новая Контора ушла.

Господин Кривс выпрямился и уставился на закрытую дверь. Ему было ясно – а у мертвецов в таких вопросах большой опыт, – что двоих его вооруженных помощников, ветеранов множества судебных баталий, уже не спасти. Господин Тюльпан был профессионалом.

Господин Кривс достал из стола листок писчей бумаги, написал печатными буквами несколько слов, спрятал его в конверт и вызвал еще одного помощника.

– Прими меры, – сказал он, когда тот уставился на павших коллег, – а потом отнеси это де Словву.

– Которому, сэр?

А вот этот момент совершенно вылетел у господина Кривса из головы.

– Лорду де Словву, – уточнил он. – Ни в коем случае не тому, второму.

Уильям де Словв перевернул страничку блокнота и продолжил строчить. Нищие пялились на него, как на уличного артиста.

– Вот это талантище у тебя, господин, – сказал Арнольд Косой. – Посмотришь, как карандашик бегает, и прямо сердце радуется. Хотел бы и я так уметь, да, жалко, у меня с механикой всегда были нелады.

– Не хотите чашечку чая? – предложил Человек-Утка.

– У вас здесь, под мостом, что, чай есть?

– Разумеется. Как не быть? За кого вы нас принимаете? – Человек-Утка с гостеприимной улыбкой продемонстрировал ему дочерна обгоревший чайник и ржавую кружку.

Сейчас, наверное, лучше проявить вежливость, подумал Уильям. Да и вода ведь, наверное, будет кипяченая?

– …только без молока, – поспешно сказал он. Ему легко представлялось, какое у них будет молоко.

– А, я так и знал, что вы настоящий джентльмен, – кивнул Человек-Утка, наполняя кружку густой бурой жидкостью. – Чай с молоком – это кощунство. – Он утонченным движением поднял блюдце и щипцы. – Дольку лимона? – добавил он.

– Лимон? У вас и лимон есть?

– О, даже господин Рон скорее под мышками помоет, чем станет пить чай без лимона, – подтвердил Человек-Утка, роняя дольку в кружку Уильяма.

– И четырех кусочков сахара, – добавил Арнольд Косой.

Уильям отпил чая. Он был густой и крепкий, но при этом горячий и сладкий. И чуть отдавал лимоном. В целом, заключил Уильям, все могло быть гораздо хуже.

– Да, с лимонами нам везет, – говорил между тем Человек-Утка, возясь с чайными принадлежностями. – Только в самые неудачные дни не удается выловить из реки хоть пару кусочков.

Уильям стеклянным взглядом уставился на берег.

Выплюнуть или проглотить, подумал он, о, этот вечный вопрос.

– Вы в порядке, господин де Словв?

– Ммф.

– Может, сахару переложили?

– Ммф.

– Или чай слишком горячий?

Уильям с благодарностью выплюнул чай в направлении реки.

– А! – выговорил он. – Да! Слишком горячий! Вот в чем дело! Слишком горячий! Превосходный чай, но – слишком горячий! Я, пожалуй, поставлю его вот сюда, к ногам, чтобы он остыл, хорошо?

Он снова подхватил карандаш с блокнотом.

– Итак… э-э, Ваффлз, кого из тех мужчин вы укусили за ногу?

Ваффлз гавкнул.

– Он укусил всех, – перевел Глубокая Кость. – Раз уж начал кусать, к чему останавливаться?

– А вы сможете их узнать, если укусите снова?

– Говорит, что сможет. Говорит, у здоровяка был привкус этой самой… ну, ты знаешь… – Глубокая Кость замялся, – …такой… какеетам… большой-большой миски с горячей водой и мылом.

– Ванны?

Ваффлз заворчал.

– Да… вот именно этого слова, – сказал Глубокая Кость. – А второй вонял дешевым маслом для волос. А от того, кто выглядел как Бо… как лорд Витинари, несло вином.

– Вином?

– Да. И еще Ваффлз просит прощения за то, что тебя укусил, это он увлекся воспоминаниями. У нас… у собак в смысле, очень физическая память, если ты понимаешь, о чем я.

Уильям кивнул и помассировал ногу. Рассказ о вторжении в Продолговатый Кабинет представлял собой череду взвизгов, тявканья и рычания, вдобавок Ваффлз носился кругами и пытался укусить собственный хвост, пока не врезался в лодыжку Уильяма.

– И с тех пор он прятался в пальто у Рона?

– Никто не станет связываться со Старикашкой Роном, – сказал Глубокая Кость.

– Этому я верю, – проговорил Уильям. И кивнул на Ваффлза. – Я хочу сделать его иконографию. Все это… невероятно интересно. Но нам нужна картинка, чтобы доказать, что я действительно общался с Ваффлзом. Ну… через переводчика, разумеется. Я не хотел бы, чтобы люди приняли это за очередную историю про говорящих собак в духе «Инфо»…

Нищие зашептались между собой. Просьба им явно не понравилась.

– У нас тут, знаете ли, место для избранных, – сказал Человек-Утка. – Мы сюда кого попало не пускаем.

– Но под мостом проходит дорожка! – воскликнул Уильям. – Кто угодно может здесь пройти!

– Агхххась, – кивнул Генри-Гроб. – Может. – Он откашлялся и с изрядной ловкостью сплюнул в костер. – Только почему-то никто этого больше не делает.

– Разрази их гром, – объяснил Старикашка Рон. – Жестянщика душить? Ищи дурака! Говорил я им. Десница тысячелетия и моллюск!

– Тогда лучше будет, если вы вернетесь со мной в печатню, – заметил Уильям. – В конце концов, вы же его носили с собой, когда листками торговали, не так ли?

– Теперь это слишком опасно, – возразил Глубокая Кость.

– А если я добавлю еще пятьдесят долларов, это будет не так опасно? – спросил Уильям.

– Еще пятьдесят долларов? – удивился Арнольд Косой. – Да это ж целых пятнадцать долларов получится!

– Сто долларов, – устало поправил его Уильям. – Вы ведь понимаете, что это в интересах общества?

Нищие завертели головами.

– А никто вроде не смотрит, – сказал Генри-Гроб.

Уильям сделал шаг вперед, совершенно случайно опрокинув свой чай.

– Тогда идем, – сказал он.

Господин Тюльпан начинал беспокоиться. Это для него было нехарактерно. Когда дело касалось беспокойства, он обычно был причиной, а не субъектом. Однако господин Штырь вел себя как-то странно, а поскольку именно господин Штырь в их тандеме отвечал за размышления, это вызывало некоторое беспокойство. Господин Тюльпан отлично мыслил долями секунды, при виде произведений искусства легко переключаясь на мышление столетиями, а вот на промежуточных дистанциях у него возникали проблемы. Для этого ему нужен был господин Штырь.

Но господин Штырь разговаривал сам с собой и беспрестанно пялился на тени.

– Ну что, сваливаем? – спросил господин Тюльпан в надежде как-то подтолкнуть события. – Оплату, ять, мы получили, и даже, ять, с большой надбавкой, так чего нам, ять, тут ошиваться?

А еще его беспокоило то, как господин Штырь повел себя с тем ятским адвокатишкой. Это было совсем не в его духе – навести на кого-то оружие, а потом не выстрелить. Новая Контора не промышляла угрозами. Она сама по себе была угрозой. А вся эта ятская болтовня про «сегодня я дам тебе пожить»… так дилетанты работают.

– Сваливаем, я спрашива…

– Как по-твоему, Тюльпан, что случается с людьми после смерти?

Господин Тюльпан был поражен.

– Это что, ять, за вопрос такой? Ты сам знаешь, что случается!

– Знаю?

– Ну да. Помнишь, ять, как нам пришлось бросить того парня в сарае, а закопать его мы смогли только через неделю? Помнишь, как он…

– Я не про тела говорю!

– А. Про религию, типа?

– Да!

– Я, ять, о такой фигне не беспокоюсь.

– Никогда?

– Ни разу, ять, даже не задумывался. У меня картофелина есть.

Господин Тюльпан обнаружил, что последние несколько футов прошагал в одиночестве, потому что господин Штырь встал как вкопанный.

– Картофелина?

– О да. На шнурке. – Господин Тюльпан похлопал себя по необъятной груди.

– И это твоя религия?

– Ну да. Если, когда умираешь, у тебя при себе картофелина, то все будет хорошо.

– Это что же за религия такая?

– А не знаю. Я с тех пор, как из деревни ушел, ее не встречал. А тогда я еще мальчишкой был. Это как с богами, сечешь? В детстве тебе говорят: «Вот это вот Бог». А потом ты вырастаешь и обнаруживаешь, что ятских богов – миллионы. Вот и с религиями так же.

– Значит, если иметь при себе картофелину, когда умираешь, все будет хорошо?

– Ага. Тебе позволят вернуться назад и прожить еще одну жизнь.

– Даже если… – господин Штырь сглотнул, потому что забрел на территорию, прежде не обозначенную на его внутренних картах, – …если ты совершал поступки, которые другим людям могут показаться плохими?

– Это типа рубил людишек на кусочки, ять, и сталкивал с обрывов?

– Да, что-то в этом роде…

Господин Тюльпан шмыгнул, отчего его нос замигал.

– Ну-у, все будет нормально, если, ять, ты об этом очень сильно сожалеешь.

Господин Штырь был потрясен, хоть и немного сомневался. Но он чувствовал, как его преследует… нечто. В темноте ему мерещились лица, на самой грани слышимости – голоса. Он боялся оборачиваться, чтобы ненароком не увидеть кого-нибудь прямо за спиной.

А картофелины стоили всего-то по доллару за целый мешок.

– И это работает? – уточнил он.

– А то. У меня на родине люди так веками делают, ять. А зачем этим заниматься, если оно, ять, не работает?

– А где вообще твоя родина?

Господин Тюльпан попытался сосредоточиться на этом вопросе, но в памяти у него было слишком много шрамов.

– Там были… леса, – проговорил он. – И… яркие свечки, – пробормотал он. – И… тайны, – добавил он, уставившись в пустоту.

– И картофелины?

Господин Тюльпан возвратился в текущий момент.

– Ага, и они, – сказал он. – Целые горы ятских картофелин. Если при тебе есть картофелина – все будет хорошо.

– Но… я думал, нужно молиться в пустынях, и каждый день ходить в храмы, и распевать песни, и подавать милостыню бедным?..

– О, это все тоже можно делать, да, – кивнул господин Тюльпан. – Главное – про картофелину не забывать.

– И ты вернешься в мир живым? – уточнил господин Штырь, все еще пытаясь разглядеть мелкий шрифт.

– Конечно. А смысл возвращаться мертвым? Кто тогда, ять, разницу заметит?

Господин Штырь раскрыл рот для ответа, и вдруг его лицо переменилось.

– Кто-то схватил меня за плечо! – прошипел он.

– Господин Штырь, а ты не приболел?

– Ты никого не видишь?

– Не-а.

Господин Штырь стиснул кулаки и обернулся. На улице было множество людей, но никто из них на него даже не смотрел.

Он попытался заново собрать рассыпа́вшуюся мозаику своего разума.

– Так. Так, – сказал он. – Вот что мы сделаем… мы вернемся в особняк, вот так, и… и заберем остаток бриллиантов, и кончим Чарли, и… и… найдем овощную лавку… а картофелина не должна быть какого-то особенного сорта?

– Нет.

– Ясно… но сначала… – Господин Штырь остановился и ушами разума услышал, как мгновение спустя затихли шаги за его спиной. Он точно знал – этот клятый вампир с ним что-то сотворил. Темнота разверзалась туннелем, и в нем водились твари…

Господин Штырь верил в угрозы и насилие, а в подобные времена верил еще и в отмщение. Внутренний голос, служивший ныне заменой здравому смыслу, попытался воспротивиться, но был задавлен более глубокими инстинктивными реакциями.

– Это чертов вампир во всем виноват, – сказал Штырь. – А убийство вампира… эй… да это же, считай, добрый поступок, верно? – Он просветлел. Вдали замаячило спасение посредством Благих Дел. – Всем известно, что они владеют злыми оккультными силами. Может, это мне даже в плюс зачтется, а?

– Ага. Только… кого это колышет?

– Меня.

– Ну ладно. – Даже господин Тюльпан не готов был перечить такому тону. Господин Штырь умел быть изобретательно жестоким. К тому же кодекс чести гласил, что нельзя оставлять обиду неотмщенной. Это знали все.

Вот только нервозность начинала проникать даже в его разъеденные солями для ванны и порошками от глистов мозговые извилины. Он всегда уважал господина Штыря за то, что тот не боялся трудностей – длинных предложений, например.

– И чем мы его будем кончать? – спросил господин Тюльпан. – Колом?

– Нет, – ответил господин Штырь. – Я хочу, чтобы все было надежно.

Он подрагивающей рукой зажег сигарету и позволил спичке догореть.

– Ага. Понял, – кивнул господин Тюльпан.

– Так пойдем и сделаем это, – решительно сказал господин Штырь.

Рокки взглянул на печати, прибитые к дверям городского дома семьи де Словв, и нахмурился.

– А енто чего такое? – спросил он.

– Это значит, что Гильдии сильно заинтересуются судьбой того, кто вломится в этот дом, – объяснила Сахарисса, возясь с ключом. – Что-то вроде проклятия. Только оно работает.

– Енто же знак Гильдии Убийц? – спросил тролль, ткнув пальцем в грубо сделанный герб с плащом, кинжалом и двойным крестом.

– Да. Он означает, что на взломщика автоматически открывается заказ.

– Вот уж не хотел бы, чтобы они мной интересовались. Хорошо, что у тебя ключ есть…

Замок щелкнул. Дверь отворилась.

Сахариссе случалось бывать в нескольких богатых домах Анк-Морпорка, когда хозяева, собирая деньги в помощь особенно респектабельным благотворительным организациям, открывали часть своих жилищ для посещения. Но она и не представляла себе, как сильно может измениться дом, когда люди больше не хотят в нем жить. Он казался пугающим и чересчур большим. Двери были слишком велики, а потолки – слишком высоки. Спертый, пустой воздух давил на нее, как мигрень.

Рокки зажег пару фонарей за спиной у Сахариссы. Но даже в их свете ее окружали тени.

По крайней мере, парадная лестница отыскалась легко, а сумбурные указания Уильяма привели Сахариссу к покоям, которые размерами превосходили весь ее дом. А гардероб оказался попросту комнатой, полной вешалок и перекладин.

Во мраке сверкали блестки. От платьев сильно пахло нафталином.

– Енто любопытно, – сказал позади Рокки.

– О, это просто средство от моли, – объяснила Сахарисса.

– Да я про следы, – сказал тролль. – В холле они тоже были.

Сахарисса оторвала взгляд от рядов платьев и посмотрела на пол. Пыль явно была кем-то потревожена.

– Эм… может, это следы уборщицы? – предположила она. – Кто-то ведь должен здесь наводить порядок.

– И чего, она пыль до смерти запинывает?

– Наверное, здесь должны быть… какие-нибудь сторожа? – неуверенно сказала Сахарисса. Синее платье шептало ей: «Надень меня. Я тебе подойду. Смотри, как я переливаюсь».

Рокки потыкал пальцем опрокинутую коробку нафталиновых шариков, которые высыпались на туалетный столик и раскатились в пыли.

– А моли, кажись, енти штуки даже нравятся, – заметил он.

– Как ты думаешь, я в этом платье не буду казаться развязной? – спросила Сахарисса, прикидывая платье на себя.

Рокки забеспокоился. Его наняли не за вкус в одежде и уж точно не за блестящее владение языком среднего класса.

– Да нет, смотри, какие на нем завязочки, – высказал он свое мнение.

– Я спрашиваю, не выгляжу ли я в нем доступной женщиной!

– А, понял, – сказал Рокки, начиная что-то соображать. – Нет. Точно нет.

– Правда?

– Ну да. С этими завязочками пойди еще разберись.

Сахарисса сдалась.

– Полагаю, госпожа Теплица сможет сделать его немножко посвободнее, – задумчиво сказала она. Искушение задержаться было велико, потому что некоторые вешалки просто-таки ломились от одежды, но Сахарисса чувствовала себя здесь незваной гостьей, и еще что-то подсказывало ей, что девушка, у которой несколько сотен платьев, скорее заметит пропажу одного, чем та, у которой их десять. И в любом случае пустая темнота начинала действовать ей на нервы. Она была полна чужими призраками. – Ладно, нам пора возвращаться.

Они уже почти пересекли холл, когда послышалась песня. Слова были неразборчивыми, а мелодией явно рулил алкоголь, но все же это было своего рода пение, и доносилось оно откуда-то снизу.

Сахарисса взглянула на Рокки, и тот пожал плечами.

– Можа, енто моль тут балы закатывает? – предположил он.

– Здесь ведь должен быть сторож, разве нет? Может быть, нам стоит, ну, упомянуть, что мы заходили? – терзалась сомнениями Сахарисса. – Это ведь так невежливо – просто взять что-то и убежать…

Она подошла к зеленой двери под лестницей и открыла ее. На мгновение пение сделалось громче, но прекратилось, стоило Сахариссе сказать:

– Прошу прощения?

После недолгого молчания чей-то голос ответил:

– Привет! Как делишки? У меня так отлично!

– Это всего лишь, э-э, я? Мне Уильям разрешил? – Это утверждение она произнесла как вопрос, причем таким голосом, словно извинялась перед взломщиком за то, что застукала его на месте преступления.

– Господин Нафталиновый Нос? Ой-ой! – сказал голос в темноте у подножия лестницы.

– Э… с вами все в порядке?

– Не могу… тут… ха-ха-ха… тут одни сплошные цепи… ха-ха-ха…

– Вы не… больны?

– Нет, я в порядке и совсем не болен, просто выпил лишку…

– Лишку чего? – спросила Сахарисса, которую воспитывали в строгости.

– Ну, этих… штук, в которых вино хранят… бочек?

– Вы пьяны?

– О! Прямо в точку! Пьян, как эта… ну эта… которая пахнет… а-ха-ха-ха…

Брякнуло стекло.

В тусклом свете фонаря показались очертания чего-то похожего на винный погреб, однако у стены этого погреба стояла скамья, а на скамье лежал мужчина, нога которого была прикована цепью к вбитому в пол кольцу.

– Вы… пленник? – ужаснулась Сахарисса.

– А-ха-ха…

– Сколько же вас здесь держат? – Она осторожно спустилась ниже.

– Годы…

– Годы?

– У меня тут всякие разные годы… – Мужчина выбрал бутылку и взглянул на нее. – Вот… Год Кающегося Верблюда… чертовски хороший был год… а вот на этой… Год Вознесенной Крысы… тоже чертовски хороший год… прям все годы здесь чертовски хорошие. Вот только печенька бы не помешала…

Сахарисса о марочных винах не знала почти ничего, кроме того, что «Шато Мезон» очень популярно. Но для распития вина людей в цепи не заковывают – даже эфебского, от которого бокалы прилипают к столу.

Она подошла поближе, и свет упал на лицо мужчины. На нем застыла улыбка глубоко пьяного человека, но все равно оно было узнаваемым. Сахарисса видела это лицо каждый день, на монетах.

– Эм… Рокки, – позвала она. – Ты… не можешь на минутку спуститься?

Дверь распахнулась, и Рокки стремительно спустился по лестнице. К сожалению, потому, что катился.

Наверху лестницы, потирая кулак, возник господин Тюльпан.

– Да это же господин Чихун! – провозгласил Чарли, поднимая бутылку. – Вся банда в сборе! Э-ге-гей!

Рокки встал, слегка покачиваясь. Господин Тюльпан неспешно спустился по лестнице, по пути оторвав косяк. Тролль поднял кулаки и принял классическую боксерскую стойку, однако господин Тюльпан такими любезностями не заморачивался и просто огрел его по голове древним куском дерева. Рокки рухнул как подрубленный.

Лишь тогда огромный мужчина с вращающимися глазами попытался сфокусировать их на Сахариссе.

– А ты, ять, еще кто такая?

– Не смейте сквернословить! – возмутилась она. – Как можно употреблять такие слова в присутствии дамы!

Похоже, это поставило его в тупик.

– Ничего я, ять, не сквернословлю!

– А ведь я вас где-то раньше видела, вы та… я же знала, что вы не настоящая девственница! – торжествующе провозгласила Сахарисса.

Раздался щелчок взведенного арбалета. Иные негромкие звуки слышны издалека и могут остановить кого угодно.

– Есть мысли, думать которые слишком страшно, – сообщил худощавый мужчина, разглядывавший Сахариссу с верхушки лестницы поверх одноручного арбалета. – А ты здесь что делаешь, юная леди?

– А вы были братом Штырем! Вы не имеете права здесь находиться! Ключ у меня! – Те части мозга Сахариссы, которые отвечали за мысли о смерти и ужасе, отчаянно пытались обратить на себя ее внимание, но, будучи частями мозга Сахариссы, делали они это максимально воспитанно, и поэтому она не обращала на них внимания.

– Ключ? – спросил брат Штырь, спускаясь по ступеням. Он не отводил арбалета от Сахариссы. Даже в своем нынешнем смятенном состоянии господин Штырь не разучился целиться. – Кто тебе его дал?

– Не подходите ко мне! Не смейте подходить ко мне! Если вы подойдете ко мне, я… я об этом напишу!

– Да? Ты уж поверь моему опыту, слова ран не оставляют, – сказал господин Штырь. – Я слышал много…

Он остановился и скорчил гримасу; на мгновение показалось, что он вот-вот упадет на колени. Но господин Штырь взял себя в руки и сосредоточился на Сахариссе.

– Ты пойдешь с нами, – сказал он. – И не говори, что будешь кричать, потому что мы здесь одни, а я… слышал… очень… много… криков…

Ей снова показалось, что в нем кончился завод – и снова Штырь пришел в себя. Сахарисса в ужасе смотрела на гуляющий арбалет. Те части ее мозга, что выступали за молчание как лучший способ выжить, наконец-то были услышаны.

– А с этими двумя что будем делать? – спросил господин Тюльпан. – Сразу кончим?

– Прикуем и оставим.

– Но мы всегда…

– Оставим, я сказал!

– Ты точно не заболел? – уточнил господин Тюльпан.

– Нет! Я не заболел! Просто оставь их, хорошо? У нас нет времени!

– Да у нас куча…

– У меня его нет! – Господин Штырь подошел к Сахариссе. – Кто дал тебе этот ключ?

– Я вам ничего…

– Ты что, хочешь, чтобы господин Тюльпан попрощался с нашими пьяными друзьями? – У господина Штыря трещала голова и он не слишком хорошо понимал, как все должно работать в моральной вселенной, но полагал, что так поступить можно. В конце концов, их тени будут преследовать господина Тюльпана, а не его.

– Этот дом принадлежит лорду де Словву, а ключ мне дал его сын! – торжествующе объявила Сахарисса. – Вот! Это с ним вы встретились, когда приходили в листок! Теперь-то поняли, во что вы ввязались?

Господин Штырь внимательно на нее посмотрел.

А потом сказал:

– Скоро разберусь. Не беги. Тем более не кричи. Иди спокойно, и все… – Штырь осекся. – Я хотел сказать, что все будет хорошо, – признался он. – Но это было бы глупо, не так ли?..

Идти по улицам с Нищей Братией оказалось непросто. Для них мир был вечным театром, галереей искусства, варьете, рестораном и плевательницей, к тому же никому из них и в голову не приходило двигаться по прямой.

Их сопровождал пудель по имени Любимка, державшийся как можно ближе к центру компании. Глубокая Кость куда-то запропастился. Уильям предложил понести Ваффлза, потому что считал себя в какой-то степени его владельцем. По крайней мере, той его части, которая стоила сотню долларов. Этой сотни у него не было, но завтрашний выпуск, несомненно, должен был это исправить. А те, кто охотился за песиком, вряд ли стали бы что-то предпринимать на улице и среди бела дня, особенно учитывая, что день уже переставал быть белым. Небо затянулось тучами, похожими на старые пуховые одеяла, опускавшаяся сверху мгла слилась с речным туманом, и свет потихоньку угасал.

Уильям пытался сочинить заголовок. Он никак не мог этому научиться. В голове у него было слишком много всего, а Уильям плохо умел втискивать необъятную сложность мира в полдюжины или меньше слов. Сахарисса лучше с этим справлялась, потому что слова ей казались сгустками букв, которые можно слеплять друг с другом как душе угодно. Эталонный ее заголовок украшал заметку о какой-то унылой грызне между Гильдиями и, умещенный в одну колонку, выглядел так:

СВАРА

ГИЛЬДИЙ:

СМЕХ И

ГРЕХ

Уильям никак не мог перестроиться и отбирать слова исключительно по их длине, а Сахарисса выучилась этому за два дня. Ему уже пришлось запретить ей называть Витинари БОСС ГОРОДА. Формально, конечно, можно было прийти к такой формулировке, покопавшись в словарях, и она действительно влезала в одну колонку, но при виде этих слов Уильям чувствовал себя невероятно уязвимым.

Погрузившись в такие размышления, Уильям привел Нищую Братию в печатню и лишь по выражениям лиц гномов догадался, что что-то неладно.

– А вот и наш писака, – сказал господин Штырь, выходя на свет. – Закрой дверь, господин Тюльпан.

Господин Тюльпан захлопнул дверь одной рукой. Второй он зажимал рот Сахариссе. Та отчаянно сигналила Уильяму глазами.

– Да ты и песика мне принес, – продолжил господин Штырь. Увидев, что он приближается, Ваффлз зарычал. Уильям попятился.

– Скоро сюда придет Стража, – сказал Уильям. Ваффлз рычал все громче.

– Меня это уже не беспокоит, – ответил господин Штырь. – Я слишком много знаю. Я слишком многих знаю. Где ваш чертов вампир?

– Не знаю! Он же не круглые сутки за нами ходит! – крикнул Уильям.

– Правда? Тогда позволь мне выразиться иначе! – сказал господин Штырь и наставил на Уильяма свой одноручный арбалет. – Если он не появится здесь через две минуты, я…

Ваффлз вырвался из рук Уильяма. Он издавал бешеное «выр-выр-выр» – боевой клич обезумевшей от ярости маленькой собачки. Штырь отшатнулся и вскинул руку, прикрывая лицо. Арбалет выстрелил. Стрела угодила в висевшую над станком лампу. Лампа взорвалась.

На волю вырвалось облако пылающего масла. Оно дождем пролилось на печатный металл, и на старых деревянных лошадок, и на гномов.

Господин Тюльпан выпустил Сахариссу, чтобы броситься на помощь коллеге, а Сахарисса, в медленном танце стремительно закручивающихся событий, развернулась и, собрав все силы и решительность, саданула его коленкой в то самое место, сходство с которым делает любой пастернак до крайности забавным.

Уильям подхватил ее и выволок на холодный воздух. Когда он протолкнулся обратно сквозь толпу перепуганных нищих, которые на огонь реагировали так же, как на мыло и воду, то оказался в комнате, полной горящего барахла. Гномы боролись с огнем среди хлама. Гномы боролись с огнем в своих бородах. Кое-кто из них окружал господина Тюльпана, упавшего на колени и извергавшего наружу свой обед. А господин Штырь крутился волчком, отбиваясь от разъяренного Ваффлза, который ухитрялся рычать, хотя зубы его прошили руку Штыря до самой кости.

Уильям сложил руки рупором.

– Все на выход! – завопил он. – Жестянки!

Парочка гномов услышала его и оглянулась на полки со старой краской как раз в тот момент, когда с первой жестянки слетела крышка.

От древних банок давно уже осталась только ржавчина, прилипшая к химической дряни. Следом за первой загорелись еще несколько.

Господин Штырь танцевал по комнате, силясь стряхнуть с руки разгневанного песика.

– Сними с меня эту чертову собаку! – заорал он.

– Да забудь ты о ятской собаке, у меня костюм горит! – крикнул господин Тюльпан, колотя по своему рукаву.

Из пламени вырвалось нечто, бывшее некогда банкой эмали, со вжиканьем закрутилось и взорвалось над печатным станком.

Уильям ухватил Доброгора за плечо.

– Я сказал на выход!

– Мой станок! Он горит!

– Лучше он, чем мы! Бежим!

Говорят, что гномы больше заботятся о вещах вроде железа и золота, чем о живых существах, потому что железа и золота в мире ограниченный запас, а живые существа плодятся все быстрее и быстрее куда ни посмотри. Говорят об этом в основном люди вроде господина Кривотолка.

Однако гномы действительно горячо заботятся о вещах. Ведь без вещей мы не более чем смышленые животные.

Печатники сгрудились у дверей с топорами на изготовку. Из сарая вырывался удушливый бурый дым. Пламя лизало карнизы. Кое-где жестяная крыша вспучилась и обвалилась.

На их глазах из двери вылетел тлеющий комок, и замахнувшиеся на него трое гномов лишь чудом не зарубили друг друга.

Это был Ваффлз. Шерсть его местами все еще дымилась, зато глаза сияли, и он до сих пор скулил и рычал.

Песик позволил Уильяму взять себя на руки. Он обернулся и стал смотреть на горящую дверь, навострив уши и просто-таки лучась гордостью.

– Ну, вот и все, – проговорила Сахарисса.

– Они, должно быть, через черный ход ушли, – сказал Доброгор. – Боддони, возьми ребят и сходи проверь, хорошо?

– Какой храбрый пес, – сказал Уильям.

– «Бравый» будет лучше, – отстраненно возразила Сахарисса. – Всего шесть букв. В боковой колонке будет красивее смотреться. Хотя… «Храбрый» тоже можно, потому что тогда получится:

ХРАБРЫЙ

ПЕС

РАСКУСИЛ

ЗЛОДЕЕВ

…хотя вторая строчка получается коротковатой.

– Хотел бы я уметь мыслить заголовками, – дрожа, признался Уильям.

В подвале было прохладно и сыро.

Господин Штырь заполз в угол и сбивал огонь с одежды.

– Все, ять, мы в ловушке, – простонал Тюльпан.

– Да ну? Здесь же все из камня, – сказал Штырь. – Пол из камня, стены из камня, потолок из камня. А камень не горит, ясно? Мы просто тихо-мирно пересидим здесь пожар.

Господин Тюльпан прислушался к шуму огня над головой. Отблески желто-красного света плясали на полу под лазом в подвал.

– Ох, ять, не нравится мне это, – сказал он.

– Бывало и хуже.

– Ох, ять, не нравится мне это!

– Просто не дергайся. Мы отсюда выберемся. Я не для того родился, чтобы поджариться!

Вокруг станка ревело пламя. В раскаленном воздухе крутились несколько запоздавших банок с краской, разбрызгивая вокруг горящие капли.

В сердце своем огонь был желто-белым, и теперь он трещал вокруг металлических форм, в которых лежал шрифт.

Вокруг перепачканных краской свинцовых литер начали появляться серебристые бусинки. Буквы зашевелились, успокоились, слились воедино. Еще мгновение на поверхности жидкого металла плавали слова – невинные слова, такие как «истина», и «уделает», и «вас свободными», – а потом исчезли. Из раскаленного докрасна станка, и из деревянных ящиков, и из множества шрифтовых касс, и даже из аккуратно уложенных штабелей металла потекли тонкие ручейки. Они встречались, и объединялись, и разливались. Вскоре весь пол превратился в подвижное, рябящее зеркало, в котором танцевали перевернутые языки желтого и оранжевого пламени.

На верстаке Отто почуяли жар саламандры. Они обожали жар. Их предки появились на свет в вулканах. Саламандры проснулись и замурлыкали.

Господин Тюльпан, который расхаживал по подвалу, словно пойманный зверь – по вольеру, схватил одну из клеток и уставился на существ.

– А это, ять, что за твари? – спросил он и бросил клетку обратно на верстак. А потом заметил рядом с ней темную банку. – А тут, ять, почему написано «Обращаться з осторошностью!!!»?

Угри и так уже были встревожены. До них тоже добирался жар, а они были порождениями глубоких пещер и холодных подземных рек.

Их недовольство выплеснулось вспышкой темного света.

Большая часть его прошла прямиком через мозг господина Тюльпана. Однако то, что осталось от этого истерзанного органа, успешно переживало любые попытки на него воздействовать, да и к тому же господин Тюльпан нечасто им пользовался, потому что от этого слишком уж болела голова.

Но на мгновение ему вспомнились снег, и еловые леса, и горящие дома, и церковь. В ней они прятались. Он был еще маленьким. Господин Тюльпан припомнил огромные манящие полотна, на которых было больше ярких красок, чем он видел за всю свою жизнь…

Он моргнул и уронил банку.

Она разбилась об пол. Угри выдали еще одну темную вспышку. А потом, отчаянно извиваясь, выбрались из осколков, проползли вдоль стены и попрятались в щели между камнями.

Господин Тюльпан обернулся, заслышав позади какой-то звук. Его коллега рухнул на колени и схватился за голову.

– Ты как?

– Они у меня за спиной! – прошептал Штырь.

– Не, старый друг, тут только мы с тобой.

Господин Тюльпан похлопал Штыря по плечу. От попыток понять, что делать дальше, на его лбу вспучивались вены. Воспоминание ускользнуло. Юный Тюльпан научился редактировать свою память. Вот что нужно господину Штырю, решил он, – вспомнить старые добрые времена.

– Эй, а помнишь, как Герхардт Сапог со своими парнями загнал нас в тот ятский подвал в Щеботане? – спросил он. – Помнишь, что мы с ним потом сделали?

– Да, – отозвался господин Штырь, глядя на пустую стену. – Я помню.

– А тот случай с тем стариком, который был в том доме в Орлее, а мы, ять, об этом не знали? Помнишь, как мы дверь заколотили, а потом…

– Заткнись! Заткнись!

– Да я ж, ять, просто пытаюсь разрядить обстановку.

– Мы не должны были убивать всех этих людей, – еле слышно прошептал господин Штырь.

– Это еще почему? – удивился господин Тюльпан, однако нервозность господина Штыря снова передалась и ему. Он потянул за кожаный шнурок на шее и ощутил на его конце ободряющую тяжесть. Во дни тягостных испытаний картофелина может послужить большим подспорьем.

Позади него что-то забарабанило; Тюльпан обернулся и просветлел.

– Ну ладно, теперь все в порядке, – сказал он. – Похоже, ять, дождик пошел.

Сквозь щели подвального люка падали серебристые капельки.

– Это не вода! – завопил Штырь и вскочил.

Капельки сливались в струи, обращались непрерывным потоком. Он издавал странный плеск и горой застывал под люком, но на эту гору лилась все новая жидкость и растекалась по полу.

Штырь и Тюльпан отступили к дальней стене.

– Это расплавленный свинец, – сказал Штырь. – Они с его помощью листок печатали!

– И много, ять, его еще будет?

– Здесь, внизу? Выше пары дюймов подняться не должен!

На другом конце подвала лужа свинца дотянулась до верстака Отто, и тот задымился.

– Нам нужно на что-нибудь встать, – сказал Штырь. – Дождаться, пока он остынет! В таком холоде это много времени не займет!

– Ага, ять, вот только здесь ничего нету, кроме нас! Мы в ловушке!

Господин Штырь на мгновение прикрыл глаза рукой и глубоко вдохнул воздух, который под тихим серебристым дождем нагревался очень быстро.

Он снова открыл глаза. Господин Тюльпан покорно смотрел на него. Из них двоих мозгом был господин Штырь.

– У меня есть… план, – сказал он.

– Вот и хорошо. Отлично.

– У меня ведь хорошие планы, да?

– Ага, я всегда говорил, что ты, ять, прямо чудеса творишь. Как в тот раз, когда придумал, что нужно вывернуть…

– И я всегда думаю о пользе Конторы, верно?

– Ага, конечно, верно.

– Так вот… этот план… он, конечно, не идеальный, но… а, да гори оно все… Давай сюда свою картофелину.

– Что?

Рука господина Штыря неожиданно выметнулась вперед, и его арбалет очутился в дюйме от шеи господина Тюльпана.

– Некогда препираться! Давай сюда свою клятую картофелину! У нас нет времени на твои размышления!

Господин Тюльпан сомневался, но привычно верил в способность господина Штыря находить выход из любой ситуации и поэтому снял картофелину с шеи и отдал напарнику.

– Отлично, – сказал господин Штырь; одна щека у него начинала подергиваться. – Так вот, я подумал и решил…

– Ты бы поторопился, – сказал господин Тюльпан. – Лужа от нас в паре дюймов!

– …я подумал и решил, господин Тюльпан, что я человек маленький. Ты на мне стоять не сможешь. Я для этого не гожусь. А ты, господин Тюльпан, человек большой. Я не хочу видеть, как ты страдаешь.

И он нажал на спусковой крючок. Выстрел был удачный.

– Мне жаль, – прошептал Штырь под плеск свинца. – Мне жаль. Мне так жаль. Но я не для того родился, чтобы поджариться…

Господин Тюльпан открыл глаза.

Его окружала тьма, но в пасмурном небе над головой просматривался намек на звезды. Воздух был неподвижен, однако вдали что-то шуршало, как будто ветер в мертвых деревьях.

Он немного подождал – а вдруг что случится, – а потом сказал:

– Эй, ять, здесь кто-нибудь есть?

– ТОЛЬКО Я, ГОСПОДИН ТЮЛЬПАН.

Кусок темноты открыл глаза, и на господина Тюльпана посмотрели два синих огонька.

– Этот ятский ублюдок украл мою картофелину. А ты у нас кто, ятский Смерть?

– МОЖЕШЬ НАЗЫВАТЬ МЕНЯ ПРОСТО СМЕРТЬЮ. КОГО ТЫ ОЖИДАЛ?

– Чего? Кого я должен был ожидать?

– ТОГО, К ЧЬЕЙ ПАСТВЕ ТЫ ПРИНАДЛЕЖИШЬ.

– Да я не знаю. Я об этом, ять, никогда не думал…

– И ДАЖЕ НЕ ПРЕДПОЛАГАЛ?

– Я знаю только, что нужно иметь при себе картофелину, и все будет хорошо. – Раньше господин Тюльпан повторял эту фразу как попугай, не думая, но теперь, в посмертии, он вспомнил, что слышал ее, будучи трех лет от роду и сидя на руках в двух футах над землей. Бубнили старики. Рыдали старухи. Сквозь окна церкви падали лучи света. За дверьми шумел ветер, и все до одного напрягали уши, выслушивая шаги солдат. Своих или чужих – какое это имеет значение, когда война так затянулась?..

Смерть смерил душу господина Тюльпана долгим холодным взглядом.

– И ЭТО ВСЕ?

– Ага.

– И ТЫ НЕ ДУМАЕШЬ, ЧТО МОГ ЧТО-НИБУДЬ УПУСТИТЬ?

…шум ветра под дверью, вонь масляных ламп, свежий кислый запах снега, задуваемого в…

– И еще… если я буду сожалеть о том, что сделал… – пробормотал Тюльпан. Он потерялся в мире тьмы, а картофелины у него при себе не было.

…подсвечники… их отлили из золота сотни лет назад… люди питались одной только картошкой, кое-как выкопанной из-под снега, но подсвечники были золотыми… и какая-то старушка сказала: «Если у тебя есть при себе картофелина, все будет хорошо…»

– И НИКТО НИКОГДА НЕ УПОМИНАЛ ПРИ ТЕБЕ НИКАКОЕ БОЖЕСТВО?

– Нет…

– ПРОКЛЯТЬЕ. ВЕЧНО МНЕ ПРИХОДИТСЯ В ТАКОМ РАЗБИРАТЬСЯ, – вздохнул Смерть. – ТЫ ВЕРИШЬ В ПРИНЦИПЕ, НО НЕ ВЕРИШЬ ВО ЧТО-ТО КОНКРЕТНОЕ.

Господин Тюльпан стоял, понурив голову. Новые воспоминания просачивались в его разум, словно кровь под закрытую дверь. Ручка двери уже поворачивалась, а замок оказался сломан.

Смерть кивнул ему.

– НО, КАК Я ПОСМОТРЮ, ТВОЯ КАРТОФЕЛИНА ДО СИХ ПОР ПРИ ТЕБЕ.

Рука господина Тюльпана взметнулась к шее. Там, на шнурке, висело что-то твердое и сморщенное. Оно мерцало призрачным светом.

– Я думал, он ее забрал! – сказал Тюльпан, и лицо его озарил свет надежды.

– САМ ЗНАЕШЬ, КАК ОНО БЫВАЕТ. КАРТОФЕЛИНА МОЖЕТ НАЙТИСЬ В САМЫЙ НЕОЖИДАННЫЙ МОМЕНТ.

– Так, значит, все будет хорошо?

– А ТЫ САМ КАК ДУМАЕШЬ?

Господин Тюльпан сглотнул. В этом месте ложь долго не жила. А под дверь уже протискивались недавние воспоминания, мстительные и окровавленные.

– Я думаю, одной картофелиной тут не обойдешься, – признался он.

– НО ТЫ СОЖАЛЕЕШЬ ОБО ВСЕМ, ЧТО СДЕЛАЛ?

В голове господина Тюльпана пробуждались все новые участки разума, давным-давно отключившиеся, а то и никогда не включавшиеся.

– А как мне понять? – спросил он.

Смерть провел рукой в воздухе. Вдоль прочерченной его костлявыми пальцами дуги повис ряд песочных часов.

– КАК Я ПОНИМАЮ, ГОСПОДИН ТЮЛЬПАН, ТЫ – ЦЕНИТЕЛЬ ПРЕКРАСНОГО. Я ПО-СВОЕМУ ТОЖЕ. – Смерть выбрал одни часы и взял их в руку. Вокруг них появились картинки, яркие, но бесплотные, словно тени.

– Что это? – спросил Тюльпан.

– ЖИЗНИ, ГОСПОДИН ТЮЛЬПАН. ПРОСТО ЖИЗНИ. РАЗУМЕЕТСЯ, НЕ КАЖДАЯ ИЗ НИХ – ШЕДЕВР, ОНИ ПОРОЙ ДОВОЛЬНО НАИВНЫ В СВОИХ ЭМОЦИЯХ И СЮЖЕТАХ, НО ТЕМ НЕ МЕНЕЕ ПОЛНЫ УВЛЕКАТЕЛЬНЫХ И ПОРАЗИТЕЛЬНЫХ СОБЫТИЙ, И КАЖДАЯ ИЗ НИХ В СВОЕМ РОДЕ РАБОТА ГЕНИЯ. И ВСЕ ОНИ ОЧЕНЬ… ИНТЕРЕСНЫ ДЛЯ КОЛЛЕКЦИОНЕРА. – Смерть поднял часы, и господин Тюльпан попятился. – ДА. ИНТЕРЕСНЫ. ПОТОМУ ЧТО, ЕСЛИ БЫ МНЕ ТРЕБОВАЛОСЬ ПОДОБРАТЬ СЛОВО ДЛЯ ОПИСАНИЯ ЭТИХ ЖИЗНЕЙ, ГОСПОДИН ТЮЛЬПАН, Я ОСТАНОВИЛСЯ БЫ НА СЛОВЕ «ОБОРВАННЫЕ».

Смерть взял другие часы.

– А, НУГГА ВЕЛЬСКИ. ТЫ ЕГО, КОНЕЧНО ЖЕ, НЕ ВСПОМНИШЬ. ОН БЫЛ ВСЕГО ЛИШЬ ПРОСТЫМ ЧЕЛОВЕКОМ, КОТОРЫЙ ВОШЕЛ В СВОЮ ПРОСТУЮ ХИЖИНУ В НЕУДАЧНЫЙ МОМЕНТ, А ТЫ МУЖЧИНА ЗАНЯТОЙ И НЕ ОБЯЗАН ПОМНИТЬ КАЖДОГО. ОБРАТИ ОСОБОЕ ВНИМАНИЕ НА ЕГО РАЗУМ, БЛИСТАТЕЛЬНЫЙ РАЗУМ, КОТОРЫЙ В ИНЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ МОГ БЫ ИЗМЕНИТЬ ВЕСЬ МИР, НО БЫЛ ОБРЕЧЕН ЗАРОДИТЬСЯ В ТАКИХ ВРЕМЕНИ И МЕСТЕ, ГДЕ ЖИЗНЬ ЯВЛЯЛА СОБОЙ БЕСКОНЕЧНУЮ И БЕЗНАДЕЖНУЮ БОРЬБУ ЗА СУЩЕСТВОВАНИЕ. И ТЕМ НЕ МЕНЕЕ В СВОЕЙ МАЛЕНЬКОЙ ДЕРЕВЕНЬКЕ, ВПЛОТЬ ДО ТОГО ДНЯ, КОГДА ОН ЗАСТАЛ ТЕБЯ ЗА КРАЖЕЙ СВОЕГО ПЛАЩА, НУГГА ДЕЛАЛ ВСЕ, ЧТО БЫЛО В ЕГО СИЛАХ, ЧТОБЫ…

Господин Тюльпан поднял дрожащую руку.

– Это что, тот момент, когда вся жизнь проносится у меня перед глазами? – уточнил он.

– НЕТ, ТОТ МОМЕНТ УЖЕ МИНОВАЛ.

– Когда?

– МЕЖДУ ТЕМ, КАК ТЫ РОДИЛСЯ, И ТЕМ, КАК ТЫ УМЕР, – сказал Смерть. – А ЭТО… ЭТО, ГОСПОДИН ТЮЛЬПАН, ТВОЯ ЖИЗНЬ, КАКОЙ ОНА ПРОНЕСЛАСЬ ПЕРЕД ГЛАЗАМИ ДРУГИХ ЛЮДЕЙ…

Когда прибыли големы, все уже было кончено. Пожар был яростным, но недолговечным. Он прекратился, потому что гореть уже было нечему. Толпа зевак, собиравшаяся при всяком пожаре, разошлась ожидать следующего, оценив нынешний не слишком высоко – никто ведь не погиб.

Стены до сих пор стояли. Жестяная крыша наполовину провалилась. Вдобавок ко всему пошел мокрый снег и теперь с пшиканьем таял на горячих камнях, пока Уильям осторожно пробирался через обломки.

В свете нескольких догорающих огней был виден станок. Уильям слышал, как он шипит под снегом.

– Его можно починить? – спросил Уильям у шедшего следом Доброгора.

– И не мечтай. Разве что каркас. Спасем, что сможем.

– Послушайте, мне очень жаль…

– Ты не виноват, – сказал гном, отпинывая дымящуюся банку. – Давай лучше подумаем о хорошем… мы до сих пор должны Гарри-Королю кучу денег.

– Не напоминайте…

– Да мне и не нужно. Он сам тебе напомнит. Нам, точнее.

Уильям обернул руку сюртуком и отпихнул в сторону кусок крыши.

– А столы уцелели!

– Огонь странные штуки порой выкидывает, – сумрачно проговорил Доброгор. – Да и крыша их, наверное, защитила.

– Они, конечно, наполовину обуглились, но за ними до сих пор можно писать!

– О, ну, значит, все наши беды позади, – сказал гном, постепенно соскальзывая от «сумрачно» к «мрачно». – Так когда ты хочешь сделать новый выпуск?

– Смотрите, даже наколка… на ней бумажки почти не обгорели!

– Жизнь полна удивительных находок, – съязвил Доброгор. – Госпожа, я не думаю, что тебе стоит сюда заходить!

Он обращался к Сахариссе, которая медленно пробиралась меж тлеющих руин.

– Я здесь работаю, – ответила она. – Вы можете починить станок?

– Нет! Ему… конец! Он годится только в утиль! У нас нет станка, нет шрифта и нет металла! Вы двое вообще меня слышите?

– Хорошо, значит, нам нужно добыть новый станок, – ровным голосом сказала Сахарисса.

– Даже старая развалина будет стоить тысячу долларов! – рявкнул Доброгор. – Поймите, всекончено. У нас ничего не осталось.

– У меня есть кое-какие сбережения, – сообщила Сахарисса и смахнула обломки со стола. – Может быть, для начала мы сможем купить маленький ручной пресс.

– Я в долгах, – ответил Уильям, – но, наверное, смогу задолжать еще несколько сотен долларов.

– Как думаете, мы сможем работать, если натянем брезент вместо крыши, или лучше переехать в другое место? – спросила Сахарисса.

– Я не хочу переезжать. Несколько дней работы – и это место будет как новенькое, – ответил Уильям.

Доброгор сложил ладони рупором:

– Э-э-эй! К вам взывает здравый смысл! У нас нет денег.

– Но здесь не хватит места, если мы будем расширяться, – сказала Сахарисса.

– Куда расширяться?

– Журналы, – сказала Сахарисса; в ее волосах блестели снежинки. Вокруг затевали безнадежную спасательную операцию прочие гномы. – Да, я знаю, что листок важнее, но станок часто дремлет без дела, и, ну, я уверена, что, скажем, для журнала, адресованного дамам, обязательно найдутся покупательницы…

– Станок дремлет без дела? – повторил Доброгор. – Да станок уснул вечным сном!

– И о чем будет этот журнал? – спросил Уильям, не обращая на гнома никакого внимания.

– О… о моде. С картинками женщин в модных нарядах. О вязании. О такого рода вещах. И не говорите мне, что это слишком скучно. Его будут покупать.

– Наряды? Вязание?

– Народу это интересно.

– Мне не очень нравится эта идея, – сказал Уильям. – С таким же успехом можно решить, что нам нужен журнал исключительно для мужчин.

– А почему нет? Что бы вы стали в нем печатать?

– Ну, я не знаю. Статьи о напитках. Картинки с женщинами без модных… В любом случае нам понадобится больше работников, чтобы писать в эти журналы.

– Вы меня слышите? – кричал Доброгор.

– Много кто может писать достаточно хорошо для таких изданий, – сказала Сахарисса. – Если бы для этого требовался большой ум, у нас бы ничего не получалось.

– Это верно.

– И еще один журнал наверняка будет хорошо продаваться, – продолжила Сахарисса. Позади нее обрушилась часть станка.

– Эй? Эй? Я знаю, что мой рот открывается и закрывается, – пытался дозваться их Доброгор. – А звуки-то из него вылетают?

– Кошки, – говорила между тем Сахарисса. – Много кто любит кошек. Картинки с кошками. Истории о кошках. Я много об этом думала. Мы назовем его… «Вокруг кошек».

– А также «Вокруг женщин» и «Вокруг мужчин»? «Вокруг вязания»? «Вокруг тортиков»?

– Дамский журнал я хотела назвать «Домашний очаг леди», – ответила Сахарисса, – но ваше предложение тоже звучит неплохо. Предложение… да. Вот еще одна идея. В городе очень много гномов. Мы могли бы издавать журнал и для них. Вот, например… В чем в этом сезоне ходят современные гномы?

– В кольчугах и коже, – сказал вконец озадаченный Доброгор. – Что вы несете? Мы всегда ходим в кольчугах и коже!

Сахарисса проигнорировала его. И Доброгор наконец осознал, что эти двое пребывают в каком-то своем, отдельном мире. И с реальным миром он уже никак не связан.

– Честно говоря, все это кажется мне зряшной тратой, – признался Уильям. – Тратой слов, я имею в виду.

– Почему? Всегда будут новые. – Сахарисса нежно потрепала его по щеке. – Вы думаете, что пишете слова, которые будут жить вечно? Это не так. То, что напечатано в листках… эти слова живут всего день. В лучшем случае неделю.

– А потом их выбрасывают, – вздохнул Уильям.

– Может быть, какие-то и сохраняются. В головах людей.

– А листок оказывается не там, – сказал Уильям. – А совсем в другом месте.

– А чего вы ждали? Это же не книги, это… слова, которые приходят и уходят. Не унывайте!

– Есть одна проблема, – сказал Уильям.

– Какая?

– У нас не хватит денег на новый станок. Наш сарай сгорел. Мы разорены. Все кончено. Ты это понимаешь?

Сахарисса потупила взгляд.

– Да, – чуть слышно ответила она. – Но я надеялась, что ты не понимаешь.

– А ведь мы были так близки. Так близки. – Уильям достал свой блокнот. – Мы могли бы напечатать вот это. Я почти все раскопал. Но мне не остается ничего, кроме как отдать это Ваймсу…

– А куда свинец подевался?

Уильям оглядел руины. Боддони стоял на четвереньках у дымящегося станка, пытаясь заглянуть под него.

– Свинца и след простыл! – воскликнул он.

– Но где-то он должен быть, – сказал Доброгор. – Двадцать тонн свинца не могут отрастить ноги и сбежать, уж поверь моему опыту.

– Расплавился, должно быть, – предположил Боддони. – Вон, на полу несколько капель…

– Подвал, – сообразил Доброгор. – Ну-ка, пособите мне!

Он ухватился за обгоревшую балку.

– Сейчас помогу, – сказал Уильям, обходя почерневший стол. – Других-то дел у меня все равно нет…

Он взялся за обугленное дерево и потянул…

Господин Штырь вылетел из подвала, словно повелитель демонов. Он исходил дымом, он извергал бесконечный и бессвязный крик. Он поднимался выше, выше, он отбросил Доброгора одним взмахом руки, он вцепился в шею Уильяма, а прыжок его все длился и длился.

Уильям повалился назад. Он упал на стол и ощутил укол боли, когда какой-то обломок проткнул ему руку. Но думать о боли, которая уже случилась, времени не было. Все мысли Уильяма занимала неизбежная боль, которая ему только предстояла. Лицо чудовища нависало прямо над ним, его глаза выкатились из орбит и смотрели сквозь Уильяма на что-то ужасающее, однако руки крепко сдавливали его шею.

Уильяму никогда бы не пришло в голову написать банальность вроде «сжал как в тисках», но, когда перед его глазами встал кроваво-красный туннель, внутренний редактор подсказал ему: да, именно на тиски это и похоже, чистейшее механическое давление, которое…

Глаза разъехались в разные стороны. Крик оборвался. Господин Штырь отшатнулся вбок и скрючился.

Подняв голову, Уильям увидел отступающую назад Сахариссу.

В голове у него продолжал разглагольствовать редактор, наблюдавший за тем, как Уильям наблюдает за ней. Она пнула этого человека по… э-э, Понятно Чему. Должно быть, сказалось влияние всяческих презабавнейших овощей. Да, наверняка.

А он должен был добыть Сведения.

Уильям поднялся на ноги и лихорадочно замахал гномам, которые бежали к ним с топорами наготове.

– Стойте! Стойте! Послушайте… вы… э-э… брат Штырь… – Он поморщился от боли в руке, взглянул на нее и с ужасом заметил, что ткань сюртука пронзило зловещее острие наколки.

Господин Штырь пытался сосредоточиться на схватившемся за руку мальчишке, но тени ему не позволяли. Он вообще не был уверен, что до сих пор жив. Да! Вот в чем дело! Он, должно быть, умер! Весь этот дым, крики, шепотки в ушах – это явно какой-то ад, но, а-ха-ха, у него есть обратный билет…

Он кое-как выпрямился. Выудил из-под воротника картофелину покойного господина Тюльпана. Гордо поднял ее над головой.

– У м’ня к’ртофелина при себе, – гордо провозгласил он. – Т’к что все хорошо, ясно?

Уильям уставился на перепачканное сажей красноглазое лицо, на котором застыло чудовищное торжество, а потом – на увядший овощ, висевший на шнурке. В тот момент реальность он воспринимал примерно так же здраво, как господин Штырь, и, если кто-то показывал ему картофелину, это могло значить только одно.

– Э… какая-то она не слишком забавная, вам не кажется? – спросил он и поморщился, силясь выдернуть из руки наколку.

Последний поезд мыслей господина Штыря сошел с рельсов. Он выронил картофелину и движением, в котором не было ничего рассудочного, один сплошной инстинкт, выхватил из-под полы длинный кинжал. Стоявший перед ним человек превращался в очередную тень, одну из многих, и обезумевший господин Штырь рванулся в атаку.

Уильям выдернул наколку, и его рука отлетела вперед…

Только это господин Штырь и успел заметить, а больше замечать уже было нечего.

На последних угольках шипел мокрый снег.

Уильям видел, как в глазах на озадаченном лице померк свет и нападавший медленно осел на пол, одной рукой отчаянно цепляясь за картофелину.

– О, – отстраненно сказала Сахарисса. – Ты его наколол…

По рукаву Уильяма струилась кровь.

– Мне… э… мне, кажется, нужен бинт, – выдавил он. Лед не может быть горячим, это Уильям знал точно, однако шок наполнял его вены обжигающим холодом. Он потел льдом.

Сахарисса бросилась к нему, на бегу отрывая рукав блузки.

– Не думаю, что рана серьезная. – Уильям неловко попятился. – Она скорее просто… отличается неумеренным энтузиазмом.

– Что здесь такое случилось?

Уильям поднял взгляд от окровавленной руки и увидел Отто, который стоял на груде обломков с потрясенным видом и с парой свертков в руках.

– Стоило мне только отойти на пять минут, чтобы купить немного кислоты, как неошиданно весь зарай… о боги… о боги…

Доброгор выхватил из кармана камертон и ударил им по своему шлему.

– Парни, быстро! – Он взмахнул камертоном. – «Зайди, дружище, в миссию…»

Гномы грянули песню, но Отто робко замахал рукой.

– Найн, найн, благодарю за заботу, но я дершу зебя под контролем, – сказал он. – Мы хорошо понимаем, что здесь произошло, не правда ли? Это дело рук толпы, да? Рано или поздно всегда приходит толпа. Они убили моего друга Бориса. Он показывал им черную ленточку, но они только насмехались и…

– Мне кажется, им нужны были все мы, – сказал Уильям. – Но все равно жаль, что я не успел задать ему пару вопросов…

– Каких, типа «Не впервые ли вы кого-нибудь душите?» – спросил Боддони. – Или «Сколько вам лет, господин Убийца?»

Что-то закашлялось.

Звук, похоже, доносился из кармана брата Штыря.

Уильям оглянулся на удивленных гномов, в надежде, что кто-то подскажет ему, что делать дальше. Потом неохотно и опасливо ощупал грязный костюм и достал узкую полированную шкатулочку.

Уильям открыл ее. Изнутри выглянул маленький зеленый бесенок.

– …м? – поинтересовался он.

– Что? Личный бес-органайзер? – поразился Уильям. – Убийца с личным бес-органайзером?

– Раздел «Планы на день» небось интересный, – съязвил Боддони.

Бесенок заморгал.

– Мне вам ответить или нет? – спросил он. – Введите-свое-имя требовал от меня тишины, несмотря на то что я обучен широчайшему диапазону звуков, подходящих для любого настроения или повода.

– Э-э… твой прошлый владелец уже… в прошлом, – сказал Уильям, покосившись на остывающего господина Штыря.

– Значит, вы – мой новый владелец? – уточнил бесенок.

– Ну… наверное.

– Поздравляю! – провозгласил бесенок. – Гарантия недействительна в случае, если устройство было подарено, сдано напрокат, передано в пользование, подарено или украдено без заводской упаковки и прилагающихся материалов, которые вы, разумеется, уже выбросили, а также если Часть Вторая гарантийного талона, который вы потеряли, не была заполнена и отослана по адресу Тхттв ггж ттххтфжхсссжк по улице Такой-то с указанием серийного номера, который вы, естественно, не записали. Хотите, чтобы я стер свою память? – Он достал откуда-то ватную палочку и приготовился засунуть ее в свое широкое ухо. – Стереть Память Д/Н?

– Твою… память?..

– Да. Стереть Память Д/Н?

– Н! – торопливо выкрикнул Уильям. – А теперь расскажи мне, что записано в твоей памяти.

– Вы должны нажать кнопку «Вспомнить», – нетерпеливо сказал бесенок.

– И что будет тогда?

– Меня ударит по голове молоточком, и я посмотрю, какую кнопку вы нажали.

– А почему бы тебе не вспомнить сразу?

– Послушайте, правила не я придумывал. Обязательно нужно нажать кнопку. Так в руководстве написано…

Уильям осторожно отложил шкатулочку. В кармане у мертвеца лежало несколько бархатных мешочков. Их он тоже выложил на стол.

Несколько гномов уже спускались в подвал по железной лестнице. Потом Боддони с задумчивым лицом выбрался обратно.

– Там, внизу, человек, – сообщил он. – Лежит в… в свинце.

– Мертвый? – спросил Уильям, внимательно разглядывая мешочки.

– Надеюсь. Очень надеюсь. От него там, как бы это сказать, оттиск остался. И еще он немножко… пропекся. И у него стрела в голове.

– Уильям, ты сознаешь, что грабишь мертвеца? – уточнила Сахарисса.

– Ну и хорошо, – отсутствующе пробормотал Уильям. – Самое время.

Он перевернул мешочек, и по обгоревшей столешнице раскатились драгоценные камни.

Доброгор издал придушенный возглас. Лучшими друзьми гномов – если не считать золота, разумеется, – были бриллианты.

Уильям опустошил и остальные мешочки.

– Сколько, по-вашему, все это будет стоить? – спросил он, когда драгоценности перестали кататься и мерцать.

Доброгор уже успел извлечь из кармана лупу и принялся исследовать камешки покрупнее.

– Что? Эй? О, десятки тысяч. Может, и сотню тысяч. А может, намного больше. Один этот камень стоит не меньше пятнадцати сотен, а он из них не самый качественный.

– Он наверняка их украл! – сказала Сахарисса.

– Нет, – спокойно возразил Уильям. – Мы бы услышали о такой крупной краже. Слышать – наша работа. Какой-нибудь молодой человек обязательно бы тебе рассказал. Проверь, есть ли у него бумажник, хорошо?

– Ни за что! И почему это…

– Найди чертов бумажник! – приказал Уильям. – Это новость. А я тем временем взгляну на его ноги, хотя, поверь, желанием тоже не горю. Но этоновость. Истерику можем устроить позже. Сделай это. Пожалуйста?

На ноге мертвеца обнаружился плохо заживший укус. Уильям закатал собственную штанину для сравнения, а Сахарисса тем временем, отведя глаза, нашарила в кармане сюртука бумажник из коричневой кожи.

– Есть какие-нибудь зацепки насчет того, кто он? – спросил Уильям, тщательно измеряя следы зубов карандашом. На него снизошло удивительное спокойствие. Он не мог понять, думает ли сейчас вообще. Происходящее казалось каким-то сном, действие которого разворачивалось в ином мире.

– Э… тут, на бумажнике, выжжена надпись, – сказала Сахарисса.

– И что это за надпись?

– «Очень неприятный тип», – прочитала она. – Интересно, кому могло прийти в голову написать на бумажнике такое?

– Какому-то очень неприятному типу, – ответил Уильям. – Еще что-нибудь есть?

– Есть бумажка с адресом, – сказала Сахарисса. – Э-э… У меня не было времени рассказать тебе, э, Уильям. М-м…

– Какой там адрес?

– Ничегоподобная улица, дом пятьдесят. Э-э. Там они меня и поймали. У них был ключ. Э… это ведь дом твоей семьи, верно?

– Уильям, что мне сделать с этими камнями? – спросил Доброгор.

– Ты ведь и ключ мне от него дал, – нервно говорила Сахарисса. – Но там, в подвале, был человек в состоянии крайнего опьянения, и он выглядел в точности как лорд Витинари, а потом появились эти мужчины и оглушили Рокки, а потом…

– Я, конечно, ничего не предлагаю, – сказал Доброгор, – но если эти камни не краденые, то я знаю целую кучу мест, где у нас их купят по самой высокой цене, даже в такой поздний час…

– …и, конечно же, вели они себя весьма невежливо, но я совсем ничего не могла поделать…

– …а нам сейчас очень пригодились бы деньги, я вот о чем…

И девушка, и гном одновременно поняли, что Уильям их больше не слышит. Его как будто окружал пузырь молчания, а лицо у него было совершенно пустое.

Он медленно пододвинул к себе бес-органайзер и нажал кнопку с надписью «Вспомнить». Послышалось приглушенное «ой».

– …ньип-ньяп мапньяп ньи-видливидливии…

– Что это за звуки? – спросила Сахарисса.

– Так бесы вспоминают, – отсутствующим голосом объяснил Уильям. – Они… как будто проигрывают свою жизнь задом наперед. У меня когда-то была более ранняя модель, – добавил он.

Звуки прекратились. Бесенок очень боязливо спросил:

– А что с ней случилось?

– Я сдал ее обратно в лавку, потому что она плохо работала, – ответил Уильям.

– Какое облегчение, – выдохнул бесенок. – Вы поразитесь, какие жуткие вещи люди вытворяли с первой моделью. А что с ней было не так?

– Ее вышвырнули с четвертого этажа, – сказал Уильям, – потому что она была бесполезной.

Этот бесенок был чуть поумнее большинства собратьев. Он лихо отдал честь.

– …вииивидливидли… ньяп-ньярк… Проверка, проверка… вроде работает…

– Это голос брата Штыря! – сказала Сахарисса.

– …скажите что-нибудь, господин Тюльпан, – и бесенок изобразил недовольный рык сестры Дженнифер. – Да чего говорить-то? Это ненормально, ять, со шкатулками общаться. Эта шкатулка, господин Тюльпан, может стать для нас пропуском в светлое будущее. Я думал, ять, что нам заплатят. Разумеется, а шкатулочка поможет нам эту оплату сохранить… ньипньип…

– Промотай немножко вперед, – велел Уильям.

– …виии… ньип у собаки есть личность. А личность многого стоит. И юридические прецеденты…

– Да это же Кривс! – узнал Боддони. – Тот адвокатишка!

– Что мне сделать с камнями? – требовательно спросил Доброгор.

– …ньипньип… могу добавить к вашему гонорару еще пять тысяч долларов драгоценными камнями… ньип… я хочу знать, кто отдает мне эти приказы… ньип… не ведите себя глупо. У моих… клиентов долгая память и глубокие карманы.

От ужаса бесенок пропускал кусочки записи.

Уильям нажал кнопку «Пауза».

– Это Кривс ему заплатил, – сказал он. – Это Кривс его нанял. Вы слышали, как он говорил о своих клиентах? Вы понимаете? Это один из тех, кто напал на Витинари! И у этих людей был ключ от нашего дома?

– Но мы не можем оставить эти деньги себе! – воскликнула Сахарисса.

Уильям снова нажал на кнопку.

– …ньип… говорят, что, пока правда надевает башмаки, ложь успевает обойти весь мир…

– Мы обязательно должны… – начала Сахарисса.

Он нажал на кнопку.

– Видливидливидли пока правда надевает башмаки, ложь успевает обойти весь мир.

Он снова нажал на кнопку.

– Видливидливидли пока правда надевает башмаки, ложь успевает обойти весь мир.

– Видливидливидли надевает башмаки, ложь успевает обойти весь мир.

– Видливидливидли ложь успевает обойти весь мир.

– Уильям, ты в порядке? – спросила Сахарисса, увидев, что он застыл.

– Запоздалый шок, – прошептал Доброгор. – С некоторыми случается.

– Господин Доброгор, – резко сказал Уильям, все еще стоя к ним спиной. – Ты, кажется, говорил, что можешь достать мне новый станок?

– Я сказал, что они стоят целую…

– …пригоршню рубинов, например?

Доброгор разжал ладонь.

– Так они, значит, наши?

– Да!

– Тогда… утром я смогу достать хоть десяток станков, только это ведь тебе не конфеток купить…

– Мне нужно, чтобы через полчаса мы начали печать, – сказал Уильям. – Отто, мне нужны иконографии ноги брата Штыря. Мне нужны цитаты всех причастных, включая Старикашку Рона. И еще картинка с Ваффлзом, Отто. И мне нужен печатный станок!

– Ты меня слышишь вообще, где мы возьмем печатный станок так поздно…

Пол сотрясся. Горы обломков разъехались.

Все взгляды обратились к горящим окнам «Инфо».

Сахарисса, не спускавшая с Уильяма широко раскрытых глаз, задышала так тяжело, что Отто застонал, отвернулся и принялся лихорадочно что-то напевать.

– Вот вам станок! – завопила она. – Всего-то и нужно, что его заполучить!

– Да, но украсть станок… – начал гном.

– Позаимствовать, – поправил его Уильям. – И половина камней – твоя.

Доброгор раздул ноздри.

– За дело… – закричал было он, но потом переспросил: – Мне ведь не послышалось, ты сказал «половина»?

– Да!

– За дело, парни!

Один из механиков «Инфо» вежливо постучался в дверь господина Карнавалла.

– Что такое, Резони? Достабль вернулся? – спросил владелец «Инфо».

– Нет, сэр, но к вам пришла юная дама. Собственно, госпожа Резник, – сказал механик, вытирая руки тряпкой.

Карнавалл просветлел.

– Правда?

– Да, сэр. Она немного взволнована. И с ней еще тот парень, де Словв.

Улыбка Карнавалла несколько выцвела. Он с великой радостью наблюдал за пожаром из окна, но ему хватило ума не выходить на улицу. Он слышал, что гномы в «Правде» работают буйные, а винили бы они наверняка его. На самом-то деле он понятия не имел, почему печатня сгорела, хотя кто мог сказать, что это было неожиданно?

– Итак… настала пора ползать на коленях, – пробормотал он себе под нос.

– Неужели, сэр?

– Впусти их.

Он откинулся на спинку кресла и взглянул на расстеленный на столе листок. Демоны бы побрали этого Достабля! Его выдумки до странного походили на те ужасные сосиски, которыми он торговал, – ты прекрасно знал, что они из себя представляют, и тем не менее доедал их до конца, а потом еще и за добавкой прибегал. А сочинять их оказалось не так просто, как можно было подумать. У Достабля был талант. Он мог на коленке слепить историю про то, что в озере Гад-парка заметили чудовище, и вскоре заявлялись пять читателей, божившихся, что тоже его видели. Самые обычные, непримечательные люди вроде тех, у кого ты хлеб покупаешь. Как Достабль этого добивался? Стол Карнавалла был завален его собственными неудачными попытками. Нужно было особое воображе…

– Сахарисса, какой приятный сюрприз! – сказал он и поднялся, когда она робко вошла в кабинет. – Присаживайся в кресло. Боюсь, для твоего… друга у меня места не найдется. – Он кивнул Уильяму. – Могу я высказать вам свои соболезнования по случаю пожара?

– Это твой офис, – холодно ответил Уильям. – Ты можешь тут высказывать все, что пожелаешь.

За окном он увидел факелы стражников, прибывших на руины старого сарая. Он отошел подальше.

– Перестань, Уильям, – попросила Сахарисса. – Понимаешь, Ронни, мы именно из-за этого к тебе и пришли.

– Правда? – Карнавалл улыбнулся. – Поняла, какой ты была глупышкой, да?

– Да, э-э… ну, все наши деньги были… – Сахарисса шмыгнула носом. – Понимаешь… понимаешь, у нас ничего не осталось. Мы… работали так усердно, так усердно, а теперь лишились всего… – Она начала всхлипывать.

Ронни Карнавалл перегнулся через стол и похлопал ее по руке.

– Могу ли я что-нибудь для вас сделать? – спросил он.

– Ну, я надеялась… Я думала, что, может быть… Скажи, ты можешь себе представить, что… позволишь нам сегодня ночью воспользоваться одним из твоих станков?

Карнавалл резко выпрямился.

– Что? Ты сдурела?

Сахарисса высморкалась.

– Да, я подозревала, что ответ будет таким, – грустно проговорила она.

Карнавалл, немного смягчившись, склонился и снова похлопал ее по руке.

– Я знаю, что мы вместе играли, когда были детьми… – начал он.

– Мне не кажется, что мы с тобой играли, – перебила его Сахарисса, копаясь в своей сумочке. – Ты просто гонялся за мной, а я лупила тебя по голове деревянной коровой. А, вот он где…

Она уронила сумочку, встала и наставила одноручный арбалет покойного господина Штыря на редактора «Инфо».

– А ну-ка, ять, живо пустил нас к своему ятскому станку, а не то, ять, я отстрелю тебе твою ятскую голову! – завопила она. – Кажется, так говорят в подобных случаях, да?

– Ты не посмеешь спустить пружину! – сказал Карнавалл, пытаясь распластаться в кресле.

– Корова была очень красивая, и однажды я ударила тебя так сильно, что у нее нога отломилась, – мечтательно произнесла Сахарисса.

Карнавалл умоляюще посмотрел на Уильяма.

– Неужели ты не можешь ее образумить? – спросил он.

– Нам всего-то и нужно, что час попользоваться одним из твоих станков, господин Карнавалл, – сказал Уильям, а Сахарисса все не отводила арбалет от переносицы Карнавалла, и на губах ее играла улыбка, казавшаяся ему очень странной. – А потом мы уйдем.

– Что вы собираетесь делать? – хрипло спросил Карнавалл.

– Ну, для начала я тебя свяжу, – ответил Уильям.

– Нет! Я позову работников!

– Подозреваю, они сейчас… немного заняты, – сказала Сахарисса.

Карнавалл прислушался. Внизу царила непривычная тишина.

Он обмяк.

Печатники «Инфо» окружили Доброгора кольцом.

– Так, ребята, – сказал гном. – Вот как мы поступим. Каждый, кто уйдет домой пораньше, потому что у него разболелась голова, получит сотню долларов, ясно? Это древний клатчский обычай такой.

– А что будет, если мы не уйдем? – спросил бригадир, поднимая молоток.

– Что ш, – сказал кто-то у него над ухом, – тогда-то у вас… и разболятся головы.

Сверкнула молния, послышались раскаты грома. Отто торжествующе воздел кулак.

– Да! – прокричал он, и печатники опрометью бросились на выход. – Когда ты очень, очень зильно в этом нушдаешься, оно работает! Попробуем еще раз… За́мок! – Снова раздался гром. Вампир азартно запрыгал, позади него развевались фалды жилета. – Ух ты! Вот теперь начинается настоящее везелье! И еще раз на бис! Какой огромный…замок…

На этот раз гром грянул еще сильнее.

Отто станцевал небольшую джигу, не в силах сдержать радость, и по его серому лицу покатились слезы.

– Музыка, в Которой Звучит Глас Рока! – завопил он.

В тишине, наступившей после раскатов грома, Уильям достал из кармана бархатный мешочек и высыпал его содержимое на бювар.

Карнавалл, выпучив глаза, уставился на драгоценности.

– Они стоят две тысячи долларов, – сообщил Уильям. – Не меньше. Это наш членский взнос в Гильдию. Я просто оставлю их здесь, хорошо? Чек выписывать не нужно. Мы тебе доверяем.

Карнавалл ничего не ответил, потому что ему мешал кляп. Его привязали к креслу.

В этот миг Сахарисса и нажала на спусковой крючок. Ничего не произошло.

– Наверное, забыла вставить туда острую стрелочку, – сказала она, когда Карнавалл потерял сознание. – Какая же я глупышка. Ять. Знаешь, я как-то лучше стала себя чувствовать, когда сказала это слово. Ять. Ятьятьятьятьять. Интересно, что оно значит?

Гунилла Доброгор выжидающе смотрел на Уильяма, который раскачивался, пытаясь привести мысли в порядок.

– Ладно, – сказал он, закрыл глаза и ухватился пальцами за переносицу. – Заголовок в три строки, как можно шире. Строка первая: «Раскрыт Заговор!» Набрал? Строка вторая: «Лорд Витинари Ни В Чем Не Виноват!»

Сказав это, Уильям засомневался, но решил ничего не менять. Пусть горожане потом обсуждают, во всем ли верно это утверждение. Сейчас это было неважно.

– Да? – поторопил его Доброгор. – А третья строка какая?

– Я ее записал, – сказал Уильям и протянул ему выдранную из блокнота страничку. – Заглавными буквами, пожалуйста. Крупно. Так крупно, как только получится. Как в «Инфо» набирали заголовки про эльфов и взрывающихся людей.

– Таким? – спросил гном, потянувшись за ящиком с огромными черными буквами. – А это точно новость?

– Теперь – да, – сказал Уильям. И отлистал страницы блокнота назад.

– А ты не хочешь сначала все на бумажке сформулировать?

– Нет времени. Готов? «После того как Стража несколько дней вела напряженное расследование, был раскрыт заговор, целью которого являлся незаконный захват власти в Анк-Морпорке». Новый абзац. «Насколько известно «Правде», двое иноземных наемных убийц, ныне покойных, были наняты, чтобы очернить лорда Витинари и сместить его с должности патриция». Новый абзац. «Для того чтобы проникнуть во дворец, они использовали невинного человека, обладающего невероятным сходством с лордом Витинари. Оказавшись внутри…»

– Погоди, погоди, – прервал его Доброгор. – Но ведь это не Стража до всего докопалась? Это же ты сделал!

– Я всего лишь говорю, что они работали несколько дней, – сказал Уильям. – Это правда. Мне необязательно раскрывать, что они ничего не добились. – Он заметил, каким взглядом на него смотрит гном. – Послушай, очень скоро у меня появится гораздо больше очень неприятных врагов, чем может понадобиться одному человеку. Пусть лучше Ваймс злится на меня за то, что я выставил его в хорошем свете, чем в плохом. Ясно?

– И все равно…

– Не спорь со мной!

Доброгор не осмелился перечить. Такое уж у Уильяма было лицо. Прослушав ту запись, паренек словно окаменел, а когда… раскаменел, стал совсем другим человеком.

Кем-то куда более вспыльчивым и куда менее терпеливым. Он выглядел так, словно у него жар.

– Так… на чем я остановился?

– «Оказавшись внутри…» – напомнил гном.

– Ага… «Оказавшись внутри…» нет… Сделаем так: «Согласно полученным «Правдой» сведениям, лорд Витинари был…» Сахарисса, ты ведь говорила, что тот мужчина в подвале выглядел в точности как лорд Витинари?

– Да. Даже стрижка такая же.

– Ясно. «Согласно полученным «Правдой» сведениям, лорд Витинари был застигнут врасплох, когда увидел, как в его кабинет вошел он сам…»

– А мы получили такие сведения?

– Да. Путем логических выводов. Кто будет с нами спорить? Так, на чем я остановился… «Их план был сорван псом лорда Витинари Ваффлзом (16), напавшим на обоих злоумышленников». Новый абзац. «Шум схватки привлек внимание секретаря лорда Витинари Руфуса Стукпостука, – черт, совсем забыл узнать у него, сколько ему лет, – который вскоре потерял сознание в результате нанесенного ему удара». Новый абзац. «Нападавшие попытались обратить это вмешательство на пользу своему… – какое тут подойдет слово? Ах да, – …своему низменному замыслу и ранили Стукпостука одним из принадлежавших лорду Витинари кинжалов в попытке выставить патриция безумцем или убийцей». Новый абзац. «Действуя с жестокой изобретательностью…»

– Как же у тебя теперь хорошо получается, – сказала Сахарисса.

– Не перебивай, – прошипел Боддони. – Я хочу узнать, что эти низменники сделали дальше!

– «…с жестокой изобретательностью, они вынудили липового лорда Витинари…»

– Отличное словцо, отличное, – похвалил Доброгор, без устали набирая шрифт.

– А ты уверен, что они его «вынудили»? – спросила Сахарисса.

– Они не из тех… были не из тех, кто станет вежливо просить, – резко ответил Уильям. – Э-э… «вынудили липового лорда Витинари… взять на себя вину за нападение в присутствии пришедших на шум служанок. Затем все трое, преследуемые псом патриция Ваффлзом (16), отнесли потерявшего сознание лорда Витинари в конюшню». Новый абзац. «Там они с помощью фальшивых улик создали видимость того, что лорд Витинари пытался ограбить город, как уже сообщалось в материалах…»

– Эксклюзивных материалах, – добавила Сахарисса.

– Точно, «в эксклюзивных материалах “Правды”». Новый абзац. «Однако Ваффлз сбежал и был объявлен в розыск как Стражей, так и преступниками. Он был найден группой патриотически настроенных граждан, которые…»

Доброгор обронил очередную литеру.

– Это ты про Старикашку Рона с его братией?

– «…патриотически настроенных граждан, – повторил Уильям, яростно кивая, – которые предоставили ему убежище, в то время как…»

Чтобы набрать скорость, в распоряжении холодных зимних бурь была вся равнина Сто. К Анк-Морпорку они подходили уже быстрыми, суровыми и налитыми злобой.

На этот раз буря избрала облик града. Ледяные шары размером с кулак посыпались на черепицу. Они забивали водостоки и обстреливали улицы шрапнелью.

Они барабанили по крыше склада на Блестящей улице. Пара окон разлетелась осколками.

Уильям расхаживал взад-вперед, перекрикивая бурю, и время от времени перелистывал страницы блокнота. Пришел Отто и передал гномам несколько пластин с иконографиями. Прихромали и приковыляли нищие, готовые разносить новый выпуск.

Уильям умолк. Последние литеры с щелканьем заняли свои места.

– Давайте посмотрим, что у нас пока получается, – сказал Уильям.

Доброгор смазал шрифт краской, положил сверху лист бумаги и прошелся по нему ручным валиком. Потом молча отдал листок Сахариссе.

– Ты во всем этом уверен, Уильям? – спросила она.

– Да.

– Просто некоторые куски… ты точно уверен, что все это – правда?

– Я уверен, что все это – журналистика, – сказал Уильям.

– И что это значит?

– Это значит, что на данный момент это достаточно близко к правде.

– А имена этих людей ты знаешь?

Уильям помедлил. Потом сказал:

– Господин Доброгор, мы ведь можем вставить дополнительный абзац куда угодно?

– Вообще не проблема.

– Прекрасно. Тогда наберите вот это: «“Правда” может сообщить, что убийцы были наняты группой влиятельных граждан, возглавляемой…», «“Правда” может сообщить, что…» – Он глубоко вздохнул. – Начнем заново: «Во главе заговора, как может сообщить “Правда”, стоял… – Уильям замотал головой. – Улики указывают на то, что… э-э… Улики, как может сообщить “Правда”… Все улики, как может сообщить… может сообщить…» – Он умолк.

– Абзац-то большой будет? – спросил Добро-гор.

Уильям тоскливо посмотрел на влажный пробный оттиск.

– Нет, – с несчастным видом ответил он. – Его вообще не будет. Оставим все как есть. Добавь в конце строчку про то, что «Правда» будет сотрудничать со Стражей в ее расследовании.

– Зачем? Мы ведь ни в чем не виноваты? – удивился Доброгор.

– Просто сделай это, пожалуйста. – Уильям скатал из пробного оттиска шарик, швырнул его на верстак и отошел куда-то к станку.

Сахарисса нашла его через несколько минут. В печатне было множество укромных ниш и закутков, которыми частенько пользовались те, кто не мог исполнять свои рабочие обязанности без тайных перекуров. Уильям сидел на стопке бумаги и смотрел в никуда.

– Ты ни о чем не хочешь рассказать? – спросила Сахарисса.

– Нет.

– Тебе известны имена заговорщиков?

– Нет.

– А нельзя ли в таком случае сказать, что ты подозреваешь, что тебе известны имена заговорщиков?

Уильям метнул в нее гневный взгляд.

– Ты что, журналистику на мне используешь?

– А что, мне можно использовать ее только на других? На всех, кроме тебя? – спросила она, усаживаясь рядом.

Уильям рассеянно нажал кнопку бес-органайзера.

– Видливидливидли ложь успевает обойти весь мир…

– Ты не очень хорошо ладишь с отцом, не так… – начала Сахарисса.

– Что мне делать? – перебил ее Уильям. – Это его любимый афоризм. По его словам, он якобы доказывает, что люди поверят чему угодно. Те двое хозяйничали в нашем доме. Он по шею в этом увяз!

– Да, но ведь он мог просто кому-то помогать…

– Если мой отец во что-то ввязался – он будет отдавать приказы, – безапелляционно сказал Уильям. – Не понимать этого – значит не понимать семью де Словв. Мы ни к одной команде не примкнем, если нас не сделают капитанами.

– Но ведь это немножко глупо – селить убийц в собственном доме…

– Не глупо, просто очень, очень заносчиво, – возразил Уильям. – Понимаешь, мы всегда были привилегированными. А привилегии – это всего лишь «особые законы». Так это слово переводится. Он просто не считает, что обычные законы как-то к нему применимы. Он не верит, что они могут его коснуться, а если коснутся – он будет орать, пока они не уйдут. Таков обычай де Словвов, и мы в нем мастера. Ори на людей, добивайся своего, плюй на правила. Так всегда жили де Словвы. До меня, разумеется.

Лицо Сахариссы даже не дрогнуло.

– Но этого я не ожидал, – закончил Уильям, крутя шкатулочку в руках.

– Но ты ведь хотел докопаться до правды?

– Да, но не до такой! Я… наверняка что-то неправильно понял. Наверняка. Наверняка. Даже мой отец не может быть настолько… настолько твердолобым. Я должен выяснить, что случилось на самом деле.

– Ты что, хочешь с ним встретиться? – поразилась Сахарисса.

– Да. Он уже должен знать, что все кончено.

– Тогда возьми кого-нибудь с собой!

– Нет! – отрезал Уильям. – Слушай, ты не знаешь, какие у моего отца друзья. Они научены отдавать приказы, они знают, что заняли правильную сторону, потому что если они ее заняли, она по определению не может быть неправильной, а если они почуют угрозу, то будут драться хоть голыми руками, правда, не снимая перчаток. Они головорезы. Головорезы и задиры, задиры, причем худшие из задир, потому что еще и не трусы, так что если ты дашь им отпор – они просто станут колотить тебя сильнее. Они выросли в мире, в котором тех, кто причиняет им заметные неудобства, можно просто заставить… исчезнуть. Думаешь, в Тенях плохо? Значит, ты не знаешь, каково на Парковой улице! А мой отец – один из худших. Но я – член семьи. Мы… заботимся о членах семьи. Так что меня не тронут. Оставайся здесь и помоги им доделать листок, хорошо? Часть правды – все же лучше, чем ничего, – горько добавил он.

– Что с ним такое? – спросил Отто, встретивший Уильяма на выходе из печатни.

– О, он… он отправился на встречу с отцом, – ответила все еще ошеломленная Сахарисса. – Который, судя по всему, довольно неприятный господин. Уильям был очень… разгорячен, когда о нем рассказывал. И очень расстроен.

– Извините, – сказал кто-то. Девушка обернулась, но позади нее никого не было.

Послышался вздох.

– Да нет, внизу, – сказал невидимка. Сахарисса посмотрела вниз и увидела уродливого розового пуделя.

– Давай не будем тратить время зря, а? – сказал он. – Да, да, собаки не разговаривают. Ты это знаешь, ты умница. Наверное, у тебя какие-нибудь таинственные телепатические способности прорезались. Вот и разобрались. Так вот, я не мог кое-чего не услышать, потому что подслушивал. Паренек лезет в большие неприятности, верно? Я неприятности носом чую…

– Ты какой-то вервольф? – спросил Отто.

– Ага, конечно. Каждое полнолуние на мне еще больше шерсти вырастает, – презрительно ответил пес. – Только представь, как это мешает моей светской жизни. Так вот…

– Но ведь собаки не могут разговаривать… – начала Сахарисса.

– Ой-ой-ой, – оборвал ее Гаспод. – Я разве говорил, что разговариваю?

– Ну, не то чтобы говорил…

– Вот именно. Феноменология – чудесная штука. Так вот, я только что видел, как за дверь вышла сотня долларов, и очень хочу, чтобы она вернулась, понимаешь? А лорд де Словв – из самых гнилых фруктов, какие можно сыскать в этом городе.

– Ты что-то знаешь об аристократах? – удивилась Сахарисса.

– Ну, кошкам ведь дозволено смотреть на короля? Это законно.

– Наверное…

– Ну вот и на собак этот закон тоже распространяется. Обязан, если уж он распространяется на этих мурчащих стерв. Я в городе всех знаю. Лорд де Словв раньше приказывал дворецкому кормить уличных собак отравленным мясом.

– Но ведь он не причинит Уильяму вреда?

– Я не любитель биться об заклад, – сказал Гаспод. – Но если причинит – мы ведь все равно получим нашу сотню, да?

– Мы не мошем отойти в сторону и позволить ему это сделать, – сказал Отто. – Мне нравится Уильям. Его не растили хорошим человеком, но он пытается им быть, и даже без какао и хорового пения. А восставать против своей натуры нелегко. Мы долшны… ему помочь.

Смерть поставил последние песочные часы обратно на воздух, в котором они и растаяли.

– ВОТ И ВСЕ, – сказал он. – НУ РАЗВЕ ЭТО БЫЛО НЕ ИНТЕРЕСНО? ЧТО ТЕПЕРЬ, ГОСПОДИН ТЮЛЬПАН? ТЫ ГОТОВ ДВИГАТЬСЯ ДАЛЬШЕ?

Тюльпан сидел на холодном песке, устремляя взгляд в никуда.

– ГОСПОДИН ТЮЛЬПАН? – повторил Смерть. Ветер развевал его балахон, и тот стелился длинной темной лентой.

– Мне ведь… нужно очень сильно сожалеть, да?..

– О ДА. ЭТО ТАКОЕ ЛЕГКОЕ СЛОВО. НО ЗДЕСЬ… ОНО КОЕ-ЧТО ЗНАЧИТ. У НЕГО ЕСТЬ… ВЕС.

– Да. Я знаю. – Господин Тюльпан поднял голову; глаза у него были красные, а лицо опухшее. – Наверное… чтобы так сильно о чем-то жалеть, нужно, ять, очень хорошо постараться.

– ДА.

– И… сколько у меня есть времени?

Смерть посмотрел на странные звезды.

– ВСЕ ВРЕМЯ МИРА.

– Ага… ну, этого, ять, должно хватить. А там, может, и мира-то никакого не будет, чтобы в него возвращаться.

– НАСКОЛЬКО МНЕ ИЗВЕСТНО, ЭТО ТАК НЕ РАБОТАЕТ. КАК Я ПОНИМАЮ, РЕИНКАРНАЦИЯ МОЖЕТ СОВЕРШИТЬСЯ В ЛЮБОМ ВРЕМЕНИ. КТО СКАЗАЛ, ЧТО ЖИЗНИ ДОЛЖНЫ СЛЕДОВАТЬ ДРУГ ЗА ДРУГОМ?

– Ты имеешь в виду… что я могу родиться до своего рождения?

– ДА.

– Может, у меня получится найти себя и убить, – сказал господин Тюльпан, глядя на песок.

– НЕТ, ПОТОМУ ЧТО ТЫ НИЧЕГО НЕ БУДЕШЬ ПОМНИТЬ. А ЖИЗНЬ У ТЕБЯ МОЖЕТ БЫТЬ СОВСЕМ ДРУГАЯ.

– И хорошо…

Смерть похлопал господина Тюльпана по плечу, которое содрогнулось от его прикосновения.

– А ТЕПЕРЬ Я ДОЛЖЕН ТЕБЯ ОСТАВИТЬ…

– Хорошая у тебя коса, – медленно и трудно выговорил господин Тюльпан. – Такую мастерскую работу по серебру редко встретишь.

– СПАСИБО, – сказал Смерть. – А ТЕПЕРЬ МНЕ И ПРАВДА ПОРА. НО Я БУДУ СЮДА ЗАГЛЯДЫВАТЬ. МОЯ ДВЕРЬ, – добавил он, – ВСЕГДА ОТКРЫТА.

Он ушел. Сгорбленная фигура исчезла во тьме, зато появилась другая, отчаянно бегущая по тому, что было не вполне песком.

Фигура размахивала картофелиной на шнурке. Увидев Смерть, она остановилась, а затем, к удивлению Смерти, оглянулась. Такого он еще не видел. Подавляющее большинство людей, столкнувшись лицом к лицу со Смертью, о том, что у них за спиной, уже не беспокоились.

– За мной кто-нибудь гонится? Ты никого не видишь?

– Э-Э… НЕТ. А ТЫ КОГО-ТО ЖДЕШЬ?

– О, прекрасно. Никого, да? Прекрасно! – воскликнул господин Штырь, расправляя плечи. – Да! Ха! Эй, смотри, у меня при себе картофелина!

Смерть удивленно моргнул, а потом достал из балахона песочные часы.

– ГОСПОДИН ШТЫРЬ? А-А. ВТОРОЙ. Я ТЕБЯ ЖДАЛ.

– Да, это я! И смотри, у меня при себе картофелина и я очень сильно обо всем сожалею! – Господин Штырь резко успокоился. В хребтах безумия немало крошечных плато здравомыслия.

Смерть вгляделся в исступленно улыбающееся лицо.

– ТЫ ОЧЕНЬ СИЛЬНО СОЖАЛЕЕШЬ?

– О да!

– ОБО ВСЕМ?

– Ага!

– В ЭТО ВРЕМЯ? В ЭТОМ МЕСТЕ? ТЫ ЗАЯВЛЯЕШЬ, ЧТО СОЖАЛЕЕШЬ?

– Именно. Ты все верно усвоил. У тебя светлая голова. Так что покажи-ка мне дорогу обратно…

– А ТЫ НЕ ХОЧЕШЬ ПОДОЛЬШЕ ОБ ЭТОМ ПОДУМАТЬ?

– Не спорь. Я хочу получить то, что мне причитается, – заявил господин Штырь. – У меня же картофелина при себе. Смотри.

– Я ВИЖУ. – Смерть запустил руку в балахон и что-то из него достал – как сперва показалось господину Штырю, свою миниатюрную копию. Но из-под ее крошечного капюшона выглядывал крысиный череп.

Смерть усмехнулся.

– ПОЗНАКОМЬСЯ С МОИМ МАЛЕНЬКИМ ДРУЖКОМ, – сказал он.

Смерть Крыс протянул лапку и выхватил у Штыря шнурок с картофелиной.

– Эй…

– НЕ СТОИТ ВОЗЛАГАТЬ ВСЕ СВОИ НАДЕЖДЫ НА КЛУБНИ. ВСЕ МОЖЕТ ОКАЗАТЬСЯ НЕ ТАК ПРОСТО, КАК НА ПЕРВЫЙ ВЗГЛЯД, – сказал Смерть. – ОДНАКО НИКТО НЕ ПОСМЕЕТ СКАЗАТЬ, ЧТО Я НЕ ЧТУ ЗАКОНЫ. – Он щелкнул пальцами. – ЧТО Ж, ВОЗВРАЩАЙСЯ ТУДА, КУДА ДОЛЖЕН ВЕРНУТЬСЯ…

На мгновение пораженного господина Штыря охватил синий свет, а потом он исчез.

Смерть вздохнул и покачал головой.

– ТОТ, ДРУГОЙ… В НЕМ БЫЛО ЧТО-ТО, ЧТО МОГЛО БЫ СТАТЬ ЛУЧШЕ, – сказал он. – НО ЭТОТ… – Он вздохнул еще глубже. – КТО ЗНАЕТ, КАКОЕ ЗЛО ТАИТСЯ В СЕРДЦАХ ЛЮДЕЙ?

Пировавший картофелиной Смерть Крыс поднял взгляд.

– ПИСК, – сказал он.

Смерть отмахнулся.

– НУ ДА, ДА, Я ЗНАЮ, – сказал он. – МНЕ ПРОСТО ИНТЕРЕСНО, ЕСТЬ ЛИ КТО-НИБУДЬ ЕЩЕ?

Уильям, перебегавший от одного дверного проема к другому, вдруг осознал, что пошел длинным путем. Отто сказал бы, что он просто не хочет достигнуть цели.

Буря подуспокоилась, но град до сих пор лупил его и отскакивал от шляпы. Крупными шарами, с которых началась бомбардировка, были забиты все канавы и завалены все дороги. Повозки буксовали, пешеходы держались за стены.

Несмотря на полыхавший в голове огонь, Уильям достал блокнот, написал «грдны бльш мчков для гльфа?» и мысленно отметил, что надо бы сравнить одну из них с настоящим мячиком – на всякий случай. Глубоко внутри он уже начал усваивать, что к вопросам вины политиков его читатели могут относиться довольно расслабленно, а вот когда дело касается размера осадков, в них просыпается пламенная страсть.

Он остановился на Бронзовом мосту и нашел убежище в тени одного из огромных гиппопотамов. Градины валились на поверхность реки с тысячами негромких чавкающих звуков.

Но ярость бури уже остывала.

Большую часть жизни Уильяма лорд де Словв был всего лишь далекой фигурой, глядевшей в окно полного ни разу не читанных книг кабинета, в то время как сам Уильям робко стоял посреди бесконечных акров хорошего, но протертого до дыр ковра и выслушивал… ну, в основном, если хорошенько подумать, довольно злобные мысли, суждения господина Кривотолка, обряженные в слова подороже.

А самым худшим, самым худшим было то, что лорд де Словв всегда стоял на единственно верной позиции. Иной в его персональном атласе просто не было. Люди с другими взглядами были безумны или опасны, да к тому же, возможно, вообще не являлись людьми. С лордом де Словвом невозможно было что-то обсуждать. Обсуждение – от слова «суд» – предполагает обмен мнениями, взвешенную дискуссию и логическую аргументацию. А с отцом Уильяма возможна была только свара.

С одной из статуй капала ледяная вода и затекала Уильяму за воротник.

Лорд де Словв произносил слова таким тоном и так громко, что они разили не хуже кулаков, но никогда не опускался до настоящего насилия.

Для этого у него были другие люди.

Еще одна капля растаявшего града сползла вдоль позвоночника Уильяма.

Но ведь даже его отец не мог оказаться настолько глуп?

Уильям спросил себя, не стоит ли ему немедленно рассказать Страже обо всем. Но, что бы ни говорили о Ваймсе, в конечном итоге у него была лишь горстка соратников и множество влиятельных врагов, которые могли похвастаться семьями с тысячелетней историей и благородством примерно того же сорта, какой можно встретить в собачьей драке.

Нет. Он был де Словвом. В Страже нуждались те, кто не мог решить свои проблемы самостоятельно. Да и что такого страшного с ним может случиться?

Так много всего, подумал он, снова пускаясь в путь, что даже трудно решить, что именно из этого страшнее.

В середине зала пылала целая галактика свечей. Отражаясь в пошедших пятнами зеркалах, они казались огоньками косяка глубоководных рыб.

Уильям прошел мимо опрокинутых кресел. Лишь одно из них стояло как следует – то, что за кругом свечей.

Он остановился.

– А… Уильям, – сказало кресло. И лорд де Словв медленно высвободил свою худощавую фигуру из кожаных объятий и вышел на свет.

– Отец, – сказал Уильям.

– Я знал, что ты придешь сюда. Твоей матери тоже всегда нравился этот дом. Конечно, в те дни он был… другим.

Уильям ничего не ответил. Дом действительно был другим.

– Мне кажется, пришло время положить конец этому сумасбродству, а тебе? – спросил лорд де Словв.

– Мне кажется, ему уже положен конец, отец.

– Не думаю, что мы говорим об одном и том же, – заметил лорд де Словв.

– Я не знаю, о чем ты, по-твоему, говоришь, – сказал Уильям. – Я просто хочу услышать от тебя правду.

Лорд де Словв вздохнул.

– Правду? Поверь мне, я исходил из высших интересов города. Однажды ты поймешь. Витинари губит это место.

– Да… что ж… здесь-то и начинаются сложности, не так ли? – сказал Уильям, удивленный тем, что голос его до сих пор не дрожит. – Так ведь все говорят, все до единого. «Я сделал это из лучших побуждений», «цель оправдывает средства» – каждый раз одни и те же слова.

– Так, значит, ты не согласен, что пришло время для правителя, который станет прислушиваться к людям?

– Возможно. А каких именно людей ты имеешь в виду?

Спокойствие покинуло лицо лорда де Словва. Уильям не мог поверить, что оно продержалось так долго.

– Ты ведь собираешься напечатать об этом в своей дрянной новостной бумажонке?

Уильям не ответил.

– Тебе ничего не доказать. И ты это знаешь.

Уильям шагнул в круг света, и лорд де Словв увидел блокнот.

– Я могу доказать достаточно. И это все, что имеет значение. Остальное будет лишь делом… следствия. Ты слышал, что Ваймса прозвали «терьером Витинари»? Терьеры копают и копают, и никогда не выпускают добычу.

Лорд де Словв положил руку на рукоять меча.

И Уильям услышал собственные мысли: «Спасибо. Спасибо. До этого момента я не мог поверить…»

– Значит, у тебя нет ни капли чести? – Его отец до сих пор говорил раздражающе спокойно. – Что ж, печатай, будь ты проклят. И Стража вместе с тобой. Мы не отдавали приказа…

– В этом я не сомневаюсь, – сказал Уильям. – Полагаю, ты сказал: «Пусть станет так, как я хочу», а о мелочах предоставил заботиться людям вроде Штыря и Тюльпана. Держал окровавленные руки на расстоянии вытянутой руки.

– Я твой отец, и я приказываю тебе прекратить это… это…

– А раньше ты приказывал мне говорить правду, – напомнил Уильям.

Лорд де Словв выпрямился.

– О, Уильям, Уильям! Не будь таким наивным!

Уильям захлопнул блокнот. Слова теперь приходили к нему легко. Он бросился с крыши и понял, что умеет летать.

– Так какую же правду мне рассказать? – спросил он. – Правду, которая так драгоценна, что ее должны стеречь телохранители лжи? Правду, которая невероятнее вымысла? Или правду, которая все еще надевает башмаки, хотя ложь уже обходит мир? – Он шагнул вперед. – Это ведь твоя любимая фразочка? Впрочем, это больше не имеет значения. Как я понял, господин Штырь хотел прибегнуть к шантажу, и, знаешь, я тоже – я ведь такой наивный. Ты покинешь город, немедленно. Тебе это будет нетрудно. И надейся, что ничего не случится ни со мной, ни с моими коллегами, ни с моими знакомыми.

– Да неужели?

– Немедленно! – закричал Уильям так громко, что лорд де Словв отшатнулся. – Ты что, еще и оглох вдобавок к тому, что сошел с ума? Уезжай немедленно и не возвращайся, потому что, если ты вернешься, я напечатаю все до единого слова, которые ты только что произнес! – Уильям достал из кармана бес-органайзер. – Каждое чертово слово! Слышишь? И даже господин Кривс не сможет умаслить всех, чтобы тебя выпустили! У тебя хватило спеси, идиотской спеси, чтобы использовать наш дом! Да как ты посмел! Убирайся из города! И либо обнажи меч, либо убери… от него… свою… руку!

Он замолчал, покрасневший и задыхающийся.

– Правда натянула башмаки, – сказал он. – И скоро начнет пинаться. – Уильям прищурился. – Я сказал тебе убрать руку от меча!

– Как же ты глуп, как ты глуп. А я считал тебя своим сыном…

– Ах да. Я же чуть не забыл, – сказал Уильям, наконец оседлавший ракету своей ярости. – Знаешь, какой у гномов есть обычай? Нет, конечно же не знаешь, потому что гномы ведь не люди, правда? А я вот, так вышло, знаком с парочкой, и поэтому… – Он достал из кармана бархатный мешочек и бросил его к ногам отца.

– И что в нем?.. – спросил лорд де Словв.

– В нем больше двадцати тысяч долларов, если верить прикидкам двух специалистов, – ответил Уильям. – У меня не хватило времени, чтобы как следует все посчитать, но мне не хотелось, чтобы ты посчитал меня несправедливым, поэтому я округлил в бо́льшую сторону. Этого хватит, чтобы покрыть то, что ты потратил на меня за всю мою жизнь. Потратил на обучение, одежду и все остальное. Вынужден сказать, что ты не слишком разумно вложил свои деньги, ведь в итоге получился я. И теперь я выкупаю себя у тебя.

– О, я понимаю. Драматический жест. Ты что, правда считаешь, что семья – это только д еньги?

– Ну-у, если верить истории, то да. Деньги, земли и титулы, – сказал Уильям. – Поразительно, как часто мы не женились на тех, кто не соответствовал хотя бы двум из трех этих требований.

– Дешевая насмешка. Ты знаешь, о чем я говорю.

– Не уверен, что знаю, – признался Уильям. – Зато я знаю, что несколько часов назад нашел эти камни на теле человека, который пытался меня убить.

– Пытался тебя убить? – В голос его отца впервые закралась нотка неуверенности.

– Вот именно. Ты удивлен? – спросил Уильям. – Разве, подбрасывая что-то в воздух, не нужно беспокоиться о том, куда оно упадет?

– Я полностью с тобой согласен, – сказал лорд де Словв. Потом вздохнул, подал условный знак рукой, и Уильям заметил тени, показавшиеся из более глубоких теней. И вспомнил, что владениями де Словвов невозможно было управлять без помощи большого количества наемных специалистов по самым разным делам. Крепких мужчин в маленьких круглых шлемах, мужчин, которые очень хорошо умели выселять, выбивать долги, ставить ловушки на людей…

– Я вижу, ты переутомился, – говорил его отец, пока тени приближались. – Думаю, тебе не помешает… да, долгий морской круиз. По островам Тумана, например, а может, по ИксИксИксИксу. Или по Бхангбхангдуку. Насколько мне известно, молодые люди, готовые замарать руки, могут заработать там целое состояние. А здесь тебя не ожидает ничего… ничего хорошего.

Уильям сумел разглядеть четыре фигуры. Он встречал этих людей в фамильном поместье. Они, как правило, обходились одним именем – Дженкс, например, или Хват, – а прошлое их было надежно потеряно в тумане.

Один из мужчин сказал:

– Ну, господин Уильям, ежели будете вести себя разумно, так все пройдет тихо-мирно…

– Время от времени тебе будут приходить небольшие суммы денег, – продолжал лорд де Словв. – И ты сможешь жить так, как…

С укутанного тенью потолка упали и закружились кленовыми листьями несколько клочков пыли.

Они приземлились рядом с бархатным мешочком.

Завернутая в ткань люстра мелодично зазвенела.

Уильям посмотрел наверх.

– О нет, – сказал он. – Пожалуйста… только не убивай никого!

– Что? – недоуменно произнес лорд де Словв.

Отто Шрик приземлился на пол и раскинул руки, точно когтистые лапы.

– Добрый вечер, – поприветствовал он ошеломленного наемника. Потом взглянул на свои руки. – О, о чем я только думал! – Он стиснул кулаки и затанцевал, перескакивая с ноги на ногу. – Я вызываю вас на традиционный Анк-Морпоркский кулачный бой!

– Кулачный? – переспросил наемник, поднимая дубину. – Нашел дурака!

Отто сбил его с ног прямым в челюсть. Наемник приземлился на спину, закрутился и заскользил по отполированному полу. Отто развернулся так быстро, что его очертания размылись, и смачным ударом повалил еще одного.

– Что это? Что это? Я обращаюсь к вашему цивилизованному кулачному бою, а вы не шелаете драться? – воскликнул он, прыгая взад-вперед, как боксер-дилетант. – А, вот вы, зэр, вы готовы к бою… – Кулаки заработали так быстро, что сделались невидимыми, и измолотили противника, словно боксерскую грушу. Когда он упал, Отто выпрямился и рассеянно ударил вбок, угодив подбежавшему четвертому наемнику прямо в челюсть. Тот завращался в воздухе.

Все это случилось за несколько секунд. А потом Уильям сумел взять себя в руки и предостеречь Отто. Он опоздал.

Отто взглянул на клинок меча, чересчур глубоко вошедший в его грудь.

– Ох, вы только посмотрите, – вздохнул он. – Почему на этой работе ни одна моя рубашка не прошивает дольше двух дней?

Он повернулся к медленно отступающему лорду де Словву и захрустел кулаками.

– Убери это от меня! – закричал его светлость.

Уильям покачал головой.

– Ах так? – сказал Отто, продолжая наступать. – Для вас я – это? Что ш, тогда я и вести себя буду как это.

Он ухватил лорда де Словва за сюртук и поднял высоко в воздух на одной вытянутой руке.

– У меня на родине тоше бывают такие люди, как вы, – сказал он. – Это они указывают толпе, что делать. Я приехал в Анк-Морпорк, потому что мне говорили, что здесь все иначе, но на замом деле везде и всегда все происходит одинаково. Всегда появляются такие люди, как вы! Итак, что бы мне с вами сделать?

Он сорвал со своего фрака черную ленточку и отбросил ее.

– Все равно мне никогда не нравилозь проклятое какао, – сказал он.

– Отто!

Вампир обернулся.

– Да, Уильям? Ты чего-то хотел?

– Ты зашел слишком далеко.

Лорд де Словв побледнел. Уильям никогда прежде не видел, чтобы он так отчетливо чего-то боялся.

– О? Ты так считаешь? Ты думаешь, я его укушу? Мошет, мне вас укусить, господин лорд? Впрочем, мошет, и не стоит, потому что Уильям считает, что я хороший. – Он опустил лорда де Словва пониже, так, чтобы их лица разделяло всего несколько дюймов. – Или, мошет быть, я должен задать зебе вопрос, насколько я хороший? А мошет, другой вопрос – насколько я лучше вас?

Еще пару секунд Отто колебался, а потом неожиданно притянул лорда де Словва к себе.

И с утонченной нежностью поцеловал его в лоб. А потом поставил дрожащего мужчину обратно на пол и потрепал по голове.

– Хотя какао, пожалуй, не так уш и плох, а юная леди, которая играет на фисгармонии, иногда мне подмигивает, – сказал он, отступая в сторону.

Лорд де Словв открыл глаза и посмотрел на Уильяма.

– Как ты смеешь…

– Заткнись, – велел Уильям. – И слушай, что будет дальше. Я не стану называть имена. Я так решил. Видишь ли, я не хочу, чтобы мою мать называли женой предателя. А есть еще и Руперт. И мои сестры. И я сам. Я сберегу наше имя. Должно быть, это неправильный поступок, но я все равно это сделаю. Вдобавок я снова тебя ослушаюсь. Я не стану рассказывать правду. По крайней мере, всю. Впрочем, я уверен, что те, кто захочет ее узнать, очень скоро поймут все сами. И, осмелюсь предположить, разберутся со всем тихо. Ну, знаешь… в твоем стиле.

– Предателя? – прошептал лорд де Словв.

– Так стали бы говорить люди.

Лорд де Словв кивнул, будто человек, попавший в ловушку ночного кошмара.

– Я не стану забирать эти деньги, – сказал он. – Желаю, чтобы они принесли тебе счастье, сын мой. Потому что… ты без всяких сомнений де Словв. Доброго дня тебе.

Он развернулся и ушел. Через несколько секунд вдали скрипнула открывшаяся дверь и бесшумно захлопнулась.

Уильям на ватных ногах привалился к колонне. Его трясло. Он заново проигрывал встречу в мыслях. Все это время его мозг находился в свободном полете.

– Ты в порядке, Уильям? – спросил Отто.

– Меня подташнивает, но… да, я в порядке. Как можно быть таким твердолобым, упрямым, эгоистичным, нахальным…

– Но у тебя есть и полошительные качества, – утешил его Отто.

– Я говорю об отце.

– О.

– Он вечно так уверен в своей правоте…

– Прости, мы все еще твоего отца обсушдаем?

– Ты что, считаешь, что я такой же?

– О, найн. Зовсем не такой. Зовершенно точно не такой. Вообще никакого сходства.

– Ты не должен был заходить так далеко! – Уильям осекся. – Я тебя поблагодарил?

– Нет, не поблагодарил.

– О боги.

– Но ты заметил, что не поблагодарил, так что все в порядке, – сказал Отто. – С каждым днем и во всех отношениях мы становимся лучше и лучше. Кстати, если тебе не трудно, мошешь выдернуть из меня этот меч? Какой идиот станет просто так тыкать им в вампира? Только рубашку зря портить.

– Сейчас помогу… – Уильям осторожно вытащил клинок.

– Могу я включить рубашку в рабочие траты?

– Да, конечно.

– Хорошо. И все наконец-то закончилось, и наступило время наград и медалей, – жизнерадостно проговорил вампир, поправляя жилет. – Остались еще какие-нибудь проблемы?

– У меня они только начинаются, – вздохнул Уильям. – Подозреваю, что меньше чем через час мне придется посетить штаб-квартиру Стражи.

Если быть точным, то уже сорок три минуты спустя Уильям де Словв помогал Страже в том, что называется Следственными Мероприятиями.

По другую сторону стола внимательно перечитывал «Правду» командующий Ваймс. Уильям знал, что тот намеренно медлит, чтобы заставить его нервничать.

– Если нужно, я могу помочь с любыми незнакомыми и длинными словами, – предложил он.

– Все это очень хорошо, – сказал Ваймс, игнорируя его выпад. – Но мне нужно больше. Мне нужны имена. Я думаю, что тебе известны имена. Где они встречались? И тому подобные вещи. Мне нужно их узнать.

– Многое осталось для меня тайной, – ответил Уильям. – У вас более чем достаточно доказательств, чтобы выпустить лорда Витинари на свободу.

– Мне нужно узнать больше.

– Не от меня.

– Да перестань, господин де Словв. Мы же на одной стороне!

– Нет. Мы на двух разных сторонах, которые, так уж получилось, стоят плечом к плечу.

– Господин де Словв, сегодня днем ты напал на одного из моих стражников. Ты понимаешь, насколько ты уже влип?

– Я был о вас лучшего мнения, господин Ваймс, – сказал Уильям. – Вы утверждаете, что я напал на стражника в униформе? Стражника, который мне представился?

– Осторожнее, господин де Словв.

– Меня преследовал вервольф, командующий. Я сделал все возможное, чтобы… доставить ему неудобство и сбежать. Вы хотите оспорить это публично?

Я веду себя как наглый, лживый, надменный ублюдок, подумал Уильям. И я в этом хорош.

– Тогда у меня не остается иного выбора, кроме как арестовать тебя за сокрытие…

– Я требую адвоката, – сказал Уильям.

– Правда? И кто у тебя есть на примете в этот ночной час?

– Господин Кривс.

– Кривс? Ты думаешь, он вступится за тебя?

– Нет. Я знаю, что он вступится за меня. Поверьте.

– Вступится, значит?

– Не сомневайтесь.

– Да брось, – улыбнулся Ваймс. – Зачем нам это? Разве помогать Страже – не долг каждого гражданина?

– Не знаю. Знаю, что Стража так считает. Но никогда не видел, чтобы это было где-то записано, – сказал Уильям. – С другой стороны, я не знал и о том, что Стража имеет право шпионить за невиновными людьми.

Улыбка застыла.

– Это было для твоего же блага, – прорычал Ваймс.

– Вот уж не знал, что это ваша работа – решать, что для меня будет благом.

На этот раз Ваймс заслужил небольшой приз.

– Я тоже не люблю плясать под чужую дудку, – сказал он. – Но у меня есть причины думать, что ты утаиваешь сведения о серьезном преступлении, а это тоже преступление. Это противозаконно.

– Господин Кривс что-нибудь придумает. Готов поспорить, что прецеденты уже бывали. Он зароется на сотни лет назад. Патриции всегда придавали прецедентам большое значение. Господин Кривс будет копать и копать. Годами, если потребуется. Вот как он стал тем, кто он есть сейчас, – докапываясь.

Ваймс склонился к нему.

– Только между нами, не для ушей твоего блокнота, – прошептал он. – Господин Кривс – хитроумный мертвый ублюдок, который может наш закон, уж какой есть, крендельком свернуть.

– Ага, – согласился Уильям. – И он будет меня защищать. Я гарантирую это.

– Да с чего господину Кривсу за тебя выступать? – спросил Ваймс, пристально глядя на Уильяма.

Уильям ответил ему точно таким же взглядом. Это правда, подумал он. Я – сын своего отца. Все, что мне нужно сделать, – воспользоваться этим.

– С того, что у него обостренное чувство справедливости? – предположил он. – Так что, вы пошлете за ним гонца? А то ведь, если вы этого не сделаете, вам придется меня отпустить.

Не отрывая взгляда от Уильяма, Ваймс потянулся и взял с подставки на столе говорильную трубку. Посвистел в нее и приложил к уху. Из нее донесся такой звук, будто на другом конце водосточной трубы умоляла о пощаде мышь.

– Ята випси пойтл свуп?

Ваймс поднес трубку к губам:

– Сержант, пришли кого-нибудь отвести господина де Словва в камеру, хорошо?

– Свидл ямямвипвипвип?

Ваймс вздохнул и вернул трубку на место. Потом встал и открыл дверь.

– Фред, пришли кого-нибудь отвести господина де Словва в камеру, хорошо? – заорал он. И, глядя на Уильяма, добавил: – Пока что назовем это задержанием с целью защиты.

– Защиты от кого?

– Ну, лично меня одолевает невыносимое желание двинуть тебе по уху, – сказал Ваймс. – Подозреваю, что есть и другие, у которых с самоконтролем не так хорошо.

В камере оказалось не так уж и плохо. Койка была удобной. Стены пестрели надписями, и Уильям убивал время, исправляя ошибки.

Дверь снова открылась. Констебль с каменным лицом сопроводил Уильяма обратно в кабинет Ваймса.

Внутри был господин Кривс. Он бесстрастно кивнул Уильяму. Перед командующим Ваймсом лежала маленькая, но солидная стопка бумаг, и вид у него был поверженный.

– Полагаю, господин де Словв может быть свободен, – сказал господин Кривс.

Ваймс пожал плечами.

– Удивительно, что ты не требуешь, чтобы я вручил ему золотую медаль и цветную почетную грамоту вдобавок. Но я устанавливаю залог размером в тыся…

– А? – переспросил господин Кривс, воздев серый палец.

Ваймс насупился.

– Размером в сот…

– А?

Ваймс фыркнул и залез в карман. Он бросил Уильяму доллар.

– Вот, – с впечатляющим сарказмом сказал он. – И если завтра в десять ты не окажешься перед патрицием, тебе придется его вернуть. Доволен? – спросил он у Кривса.

– Перед которым патрицием? – уточнил Уильям.

– Спасибо тебе за этот остроумный ответ, – сказал Ваймс. – Просто приди во дворец.

Выходя в ночь со своим новым клиентом, господин Кривс молчал, но спустя какое-то время заговорил:

– Я подал иск об exeo carco cim nihil pretii на основании olfacere violarum и sini plenis piscis. Завтра я заявлю, что вы ab hamo, а в случае, если это не сработает, я…

– На основании запаха фиалок и полных карманов рыбы? – переспросил Уильям, который мысленно переводил с лататинского.

– Этот термин основан на деле шестивековой давности, когда подзащитный успешно оправдал себя, заявив, что, хоть он и столкнул потерпевшего в озеро, тот выплыл на сушу с полными карманами рыбы, а значит, получил от этого выгоду, – внятно разъяснил господин Кривс. – В любом случае я заявлю, что если утаивать информацию от Стражи – преступление, значит, в нем повинны все до одного жители города.

– Господин Кривс, я не желаю рассказывать о том, как и где получил эту информацию, – сказал Уильям. – Но если мне придется, я расскажуобо всем.

Лицо адвоката озарял свет далекого фонаря над дверью штаб-квартиры Стражи. Кривс казался больным.

– Вы действительно верите, что у тех двоих были… сообщники? – спросил он.

– Я в этом не сомневаюсь, – ответил Уильям. – Скажем так, это подтверждается… записью.

В этот момент ему было почти жаль адвоката. Но именно что почти.

– Сомневаюсь, что обнародование этой записи в интересах общества, – медленно проговорил господин Кривс. – Сейчас самое время для… примирений.

– Полностью согласен. И поэтому уверен, что вы сделаете все возможное, чтобы мне не пришлось изливать все эти слова в уши командующего Ваймса.

– Как ни странно, в 1497 году был прецедент, в котором кот успешно…

– Замечательно. И еще вы проведете тихую беседу с Гильдией Граверов. Вы же мастер тихих бесед.

– Ну разумеется, я сделаю все возможное. Однако счет…

– …существовать не будет, – закончил Уильям.

Лишь тогда пергаментные черты господина Кривса воистину измялись болью.

– Pro bono publico? – прокаркал он.

– О да. Вы действительно будете работать ради общественного блага, – подтвердил Уильям. – А что благо для общества – то, конечно же, благо и для вас. Ну разве не чудесно?

– С другой стороны, – сказал господин Кривс, – возможно, в общих интересах будет оставить эту достойную сожаления историю в прошлом, и я, гм, с радостью поспособствую этому.

– Благодарю вас. Значит, лор… патрицием стал господин Скряб?

– Да.

– В результате голосования Гильдий?

– Да. Разумеется.

– Единодушного?

– Я не обязан раскрывать…

Уильям воздел палец.

– А? – сказал он.

Господина Кривса перекосило.

– Гильдии Попрошаек и Белошвеек проголосовали за отсрочку, – признался он. – А также Гильдия Прачек и Гильдия Исполнительниц Экзотических Танцев.

– То есть… Королева Молли, госпожа Лада, госпожа Ясли и мисс Дикси Вум, – сказал Уильям. – Какая, должно быть, насыщенная жизнь была у лорда Витинари.

– Без комментариев.

– А как вам кажется, сгорает ли господин Скряб от желания разобраться с бесчисленными трудностями управления городом?

Господин Кривс обдумал этот вопрос.

– Полагаю, что это так, – заключил он.

– Не последней из которых является тот факт, что лорд Витинари на самом деле совершенно невиновен? И, соответственно, что есть очень большие вопросы относительно законности пребывания господина Скряба на посту патриция? Может, посоветуете ему при вступлении в должность захватить с собой несколько пар сменных подштанников? На последний вопрос можно не отвечать.

– В мои обязанности не входит склонение Совета Гильдий к отмене законно принятого решения, даже если оно основано на… ошибочной информации. И уж совсем не в моей компетенции консультировать господина Скряба в вопросах нижнего белья.

– Увидимся завтра, господин Кривс, – сказал Уильям.

Уильям едва успел раздеться и прилечь, как настало время снова вставать. Он, как мог, ополоснулся, сменил рубашку и осторожно спустился к завтраку. Сегодня он пришел к столу первым.

Прочие жильцы собрались в привычной невозмутимой тишине. Большинство квартирантов госпожи Арканум не утруждали себя разговорами, если им было нечего сказать. Однако, усевшись за стол, господин Маклдафф достал из кармана «Правду».

– Нормальный листок не нашел, – объяснил он, расправляя ее. – Пришлось другой брать.

Уильям кашлянул.

– Есть там что-нибудь интересное? – спросил он. С того места, где он сидел, был прекрасно виден его заголовок, набранный огромным и жирным шрифтом:

СОБАКА УКУСИЛА ЧЕЛОВЕКА!

Он сделал из этого новость.

– О… лорд Витинари вышел-таки сухим из воды, – сообщил господин Маклдафф.

– А как же иначе, – сказал господин Упад. – Очень умный человек, что бы там о нем ни говорили.

– И с песиком его все в порядке, – продолжил господин Маклдафф. Уильяму хотелось потрясти его, чтобы читал побыстрее.

– Это хорошо, – сказала госпожа Арканум, разливая чай.

– Что, и все? – спросил Уильям.

– Ой, да там сплошная политика, – отмахнулся господин Маклдафф. – Чепуха одна.

– А про какие-нибудь любопытные овощи сегодня нет? – поинтересовался господин Каретник.

Господин Маклдафф внимательно проглядел остальные страницы.

– Нет, – ответил он.

– Моя компания подумывает обратиться к этому человеку – быть может, он позволит нам торговать его семенами, – продолжил господин Каретник. – Людям нравятся такие штуки. – Он поймал взгляд госпожи Арканум. – Конечно, нас интересуют только овощи, подходящие для всей семьи, – быстро добавил он.

– Да, смех полезен для здоровья, – с серьезным видом кивнул господин Маклдафф.

Уильям задался вопросом, способен ли господин Уинтлер вырастить неприличную горошину. Наверняка ведь способен.

– А мне кажется, что это очень важная новость, – сказал он. – О том, что лорд Витинари невиновен.

– О да, для тех, на кого это влияет, это, должно быть, новость важная, – ответил господин Маклдафф. – Не понимаю только, какое это к нам имеет отношение.

– Но ведь… – начал Уильям.

Госпожа Арканум поправила прическу.

– Всегда считала лорда Витинари невероятно привлекательным мужчиной, – сказала она и покраснела, когда все на нее уставились. – Я хотела сказать, что меня немного удивляет отсутствие госпожи Витинари. Вот и все. Гм.

– О, ну вы же знаете, что о нем поговаривают, – хмыкнул господин Кривотолк.

Над столом промелькнула пара рук, ухватила удивленного мужчину за грудки и вздернула его так, что он оказался лицом к лицу с Уильямом.

– А вот я не знаю, что о нем поговаривают, господин Кривотолк! – заорал он. – А вы знаете, что о нем поговаривают, господин Кривотолк! Так поведайте же нам, что о нем поговаривают, господин Кривотолк! А может, заодно поведаете, кто это вам рассказал, господин Кривотолк?

– Господин де Словв! Как можно! – возмутилась госпожа Арканум. Господин Упад отодвинул тосты подальше.

– Глубочайше извиняюсь, госпожа Арканум, – сказал Уильям, все еще не отпуская трепыхающегося Кривотолка, – но я хочу знать то, что известно всем, и я хочу знать, откуда им это известно. Господин Кривотолк?

– Поговаривают, что у него есть одна знакомая знатная дама из Убервальда, – пропыхтел господин Кривотолк. – И я был бы очень благодарен, если бы вы меня отпустили!

– И это все? Что в этом такого зловещего? Это союзная страна!

– Да, но, да, но поговаривают…

Уильям выпустил его. Кривотолк рухнул обратно на стул, однако Уильям остался стоять, тяжело дыша.

– Так вот, статью в «Правде» написал я! – рявкнул он. – И то, что в ней сказано, говорю я! Я! Потому что я все это выяснил и проверил, и за это меня пытались убить люди, то и дело говорящие «ять»! Я вам не какой-нибудь брат того парня, с которым вы познакомились в пабе! Я не какая-нибудь дурацкая сплетня, которую распускают, чтобы всполошить народ! Так что в следующий раз вспомните об этом, прежде чем начнете говорить о том, что «знают все»! А через час я должен явиться во дворец и встретиться там с господином Ваймсом, и с тем, кто у нас сейчас за патриция, и еще с кучей всяких людей, чтобы во всем этом разобраться! И это будет не слишком приятно, но мне придется это сделать, потому что я хочу, чтобы вы знали о том, что важно! Прошу прощения за чайник, госпожа Арканум, уверен, что его можно починить.

В наступившей тишине господин Упад поднял листок и спросил:

– Это ты пишешь?

– Да!

– А я… э… я думал, у них для этого специальные люди…

Все головы повернулись к Уильяму.

– Нет никаких «их». Есть только я и еще одна юная дама. Все это пишем мы!

– Но… кто вам говорит, о чем писать?

Головы снова повернулись к Уильяму.

– Мы просто… решаем сами.

– Э… а это правда, что большие серебряные супницы уносят людей?

– Нет!

К удивлению Уильяма, господин Каретник поднял руку.

– Да, господин Каретник?

– У меня к тебе будет важный вопрос, господин де Словв, раз уж ты про все это знаешь…

– Да?

– А адрес того человека с забавными овощами у тебя есть?

Уильям и Отто прибыли во дворец без пяти минут десять. У ворот собралась небольшая толпа.

Во дворе разговаривал с господином Кривсом и несколькими главами Гильдий командующий Ваймс. Заметив Уильяма, он мрачно улыбнулся.

– Ты немного опоздал, господин де Словв, – сказал он.

– Да я пришел заранее!

– Я имею в виду, что тут уже кое-что происходит.

Господин Кривс прочистил горло.

– Господин Скряб прислал записку, – сказал он. – Оказывается, он заболел.

Уильям достал блокнот.

Все внимание столпов общества сосредоточилось на нем. Уильям заколебался. А потом неуверенность улетучилась. Я – де Словв, подумал он, так что не смейте смотреть на меня свысока! Пришла пора взглянуть «Правде» в глаза. Ну ладно… понеслись…

– А подпись его мамы там была? – спросил он.

– Я не понимаю, о чем вы, – сказал адвокат, однако некоторые из глав Гильдий отвернулись в сторону.

– И что теперь? – спросил Уильям. – У нас нет правителя?

– К счастью, – ответил господин Кривс, пребывавший, похоже, в маленьком личном аду, – лорд Витинари чувствует себя гораздо лучше и уже завтра должен вернуться к исполнению своих обязанностей.

– Простите, а ему разрешено все это записывать? – поинтересовался лорд Низз, глава Гильдии Убийц, когда Уильям сделал пометку в блокноте.

– А кто должен отдавать ему разрешение? – спросил Ваймс.

– «Давать», – еле слышно пробормотал Уильям.

– Но ведь не может же он записывать все подряд! – возмутился лорд Низз. – А если он запишет что-то, что мы не хотим видеть записанным?

Ваймс посмотрел Уильяму прямо в глаза.

– Законом это не запрещено, – отрезал он.

– Так, значит, суда над лордом Витинари не будет, лорд Низз? – спросил Уильям, взглянув на Ваймса в ответ.

Озадаченый Низз повернулся к Кривсу.

– Разве он может задавать мне такие вопросы? – спросил он. – Просто так подойти и спросить?

– Да, милорд.

– А отвечать я обязан?

– В сложившихся обстоятельствах его вопрос логичен, милорд, но отвечать вы не обязаны.

– Так можете ли вы что-нибудь сообщить гражданам Анк-Морпорка? – елейным голосом спросил Уильям.

– Мы можем, господин Кривс? – уточнил лорд Низз.

Господин Кривс вздохнул.

– Да, милорд, это было бы разумно.

– О, ну тогда… нет, никакого суда не будет. Разумеется.

– И помилование тоже отменяется? – поинтересовался Уильям.

Господин Низз повернулся к господину Кривсу, и тот издал еле слышный вздох.

– Опять-таки, милорд, это было бы…

– Хорошо, хорошо… Да, помилование отменяется, потому что невиновность лорда Витинари очевидна, – раздраженно ответил Низз.

– А можете ли вы сказать, что она стала очевидной вследствие великолепной работы, проделанной командующим Ваймсом и его преданными долгу офицерами с небольшой помощью «Правды»? – спросил Уильям.

Взгляд лорда Низза остекленел.

– А могу ли я так сказать? – проговорил он.

– Полагаю, что да, милорд, это вполне вероятно, – ответил Кривс, все сильнее погружаясь в уныние.

– О. Тогда могу, – сказал Низз. – Да. – Он вытянул шею, чтобы заглянуть в блокнот Уильяма. Краем глаза Уильям заметил выражение лица Ваймса: в нем странным образом смешивались веселость и недовольство.

– А не хотите ли вы, как представитель Совета Гильдий, объявить благодарность командующему Ваймсу? – продолжил Уильям.

– Послушай-ка… – начал Ваймс.

– Да, мы именно это и хотели сделать.

– И, полагаю, его ожидают медаль Заслуженного стражника или похвальная грамота?

– Послушай… – сказал Ваймс.

– Да, весьма вероятно. Весьма вероятно, – отозвался лорд Низз, изрядно потрепанный ветрами перемен.

Уильям тщательно все это записал и закрыл блокнот. Чем вызвал заметное облегчение у всех присутствующих.

– Благодарю вас, милорд, и дамы, и господа, – жизнерадостно сказал он. – О, господин Ваймс… нам с вами есть что обсудить?

– Не прямо сейчас, – прорычал Ваймс.

– Ну и славно. Что ж, я должен идти и обо всем написать, так что еще раз благодарю…

– Вы, разумеется, покажете нам свою… статью, прежде чем напечатаете ее в листке, – сказал немного оправившийся лорд Низз.

Уильям набросил на себя высокомерие, точно пальто.

– Гм, нет, не думаю, что покажу, милорд. Видите ли, это мой листок.

– А он может…

– Да, милорд, может, – подтвердил господин Кривс. – Боюсь, что может. Свобода слова – это славная анк-морпоркская традиция.

– О боги, неужели?

– Да, милорд.

– Как же она уцелела?

– Не могу сказать, милорд, – ответил Кривс. – Однако господин де Словв, – добавил он, пристально глядя на Уильяма, – не кажется мне молодым человеком, который станет вставлять палки в колеса отлаженного механизма города.

Уильям вежливо ему улыбнулся, кивнул всем остальным, пересек двор и вышел на улицу. Он предусмотрительно отошел от дворца подальше – и только тогда расхохотался.

Пролетела неделя. Она была примечательна тем, сколько всего за это время не произошло. Не было протестов от господина Карнавалла или Гильдии Граверов. Возможно, подумал Уильям, его аккуратно занесли в список тех, кого лучше оставить в покое. В конце концов, могли подумать люди, за Витинари явно должок «Правде», а ведь оказаться этим должком не захочется никому, верно? И визита от Стражи тоже не было. Зато в округе появилось непривычно много дворников, но, после того как Уильям отправил Гарри-Королю сотню долларов и букет для госпожи Король в придачу, Блестящая улица блестеть перестала.

Пока прежний сарай перестраивался, они переехали в другой. С господином Сыром договориться удалось без проблем. Ему ничего не было нужно, кроме денег. Очень легко понять, чего хотят от тебя такие простые люди – чтобы ты доставал кошелек, да побыстрее.

Привезли новый станок – деньги и тут поспособствовали тому, чтобы все прошло гладко. Гномы уже успели его значительно переделать.

Этот сарай был меньше старого, но Сахарисса смогла отгородить небольшой закуток под редакцию. Внутри она поставила горшок с цветком и вешалку и восторженно предвкушала, какая большая у них будет комната в новом здании – впрочем, Уильям опасался, что, какой бы большой она ни оказалась, порядка в ней не будет все равно. Для работников листка пол был всего лишь большим плоским архивом.

У Уильяма появился и новый стол. Даже лучше, чем новый: это был настоящий антикварный стол из настоящего ореха, обитый кожей, с двумя чернильницами, кучей ящичков и самыми настоящими древоточцами. За таким столом не писать было просто стыдно.

Наколку они на новое место не взяли.

Уильям был погружен в чтение письма от Анк-Морпоркской Лиги Защиты Приличий, и лишь ощущение, что рядом кто-то стоит, заставило его оторваться.

Сахарисса привела в редакцию небольшую группу незнакомцев – впрочем, через пару секунд Уильям опознал в одном из них покойного Господина Загиба, который всего лишь странно выглядел.

– Помнишь, ты говорил, что нам нужно больше людей, которые будут писать? – сказала Сахарисса. – Господина Загиба ты знаешь, а это – госпожа Тилли, – невысокая седовласая женщина сделала реверанс, – она любит кошек и особо жестокие убийства, а господин О’Бисквит, – это был мускулистый юноша, – прибыл с самого ИксИксИксИкса и ищет, где бы заработать перед тем, как вернуться домой.

– Правда? А чем вы занимались в ИксИксИкс-Иксе, господин О’Бисквит?

– В Университете Пугалоу учился, друг.

– Так вы волшебник?

– Не-а, друг. Меня оттуда вышвырнули из-за того, что я писал в студенческом журнале.

– А что вы там писали?

– Да все подряд.

– О. А вы… госпожа Тилли, кажется, присылали нам замечательное, грамматически и орфографически правильное письмо, в котором предлагали раз в неделю пороть всех, кто младше восемнадцати, чтобы они так не шумели?

– Раз в день, господин де Словв, – поправила его госпожа Тилли. – А нечего быть такими молодыми!

Уильям засомневался. Однако станок нужно было кормить, а они с Сахариссой нуждались в отпуске. Рокки поставлял им кое-какие спортивные новости, и, хотя Уильям в них ничего не понимал, он тем не менее ставил их в листок, полагая, что рьяные любители спорта читать все равно не умеют. Им нужно было больше сотрудников. Попробовать стоило.

– Ну что ж, хорошо, – сказал он. – Мы берем вас всех на испытательный срок, начиная с сегодняш… О.

Он встал. Все обернулись посмотреть почему.

– Пожалуйста, не нужно церемоний, – сказал стоявший в дверях лорд Витинари. – Это неформальный визит. Я вижу, вы нанимаете новых работников?

Патриций вошел в печатню; за ним следовал Стукпостук.

– Э-э, да, – ответил Уильям. – А у вас все хорошо, сэр?

– О да. Дел, разумеется, невпроворот. Так много чтения накопилось. Но я решил ненадолго отвлечься и зайти взглянуть на ту «свободную печать», о которой мне так много рассказывал командующий Ваймс. – Витинари постучал тростью по железной опоре станка. – Однако, как я вижу, она весьма надежно прикручена к полу.

– Гм, нет, сэр, слово «свободная» относится к тому, что печатается, а не к тому, что печатает, – объяснил Уильям.

– Но ведь вы берете за это деньги?

– Да, но…

– О, я понял. Вы имеете в виду, что вам должно быть позволено свободно печатать все, что вы пожелаете.

Выхода не было.

– Ну… в общих чертах верно, сэр.

– Потому что это в… какой же там был еще занятный термин? Ах да… в интересах общества? – Лорд Витинари взял в руки литеру и с любопытством ее осмотрел.

– Я так считаю, сэр.

– Вы имеете в виду истории о золотых рыбках-людоедках и мужьях, похищенных большими серебряными супницами?

– Нет, сэр. Это то, что интересно народу. А мы заняты другим, сэр.

– Овощами забавной формы?

– Ну-у, совсем немножко, сэр. Сахарисса называет это простыми человеческими историями.

– Об овощах и животных?

– Да, сэр. Но это хотя бы настоящие овощи и животные.

– Итак… мы имеем то, что интересно народу, и простые человеческие истории, которые интересны людям, а также то, что в интересах общества, то есть то, что не интересно никому.

– Кроме общества, сэр, – уточнил Уильям, стараясь уследить за мыслью патриция.

– А это не то же самое, что «народ» и «люди»?

– Мне кажется, все несколько сложнее, сэр.

– Разумеется. Вы имеете в виду, что общество – это не те люди, которых вы встречаете на улице? Общество разумно и здраво размышляет о важных вещах, в то время как народ носится по городу и творит всякую чепуху?

– Мне так кажется. Но я признаю, что эта концепция может нуждаться в доработке.

– Хмм. Интересно. Мне определенно случалось видеть, как группы разумных и образованных людей порождают невероятно глупые идеи, – сказал лорд Витинари. Он посмотрел на Уильяма взглядом, который говорил: «Я читаю все твои мысли, даже мелкий шрифт», а потом снова оглядел печатню. – Что ж, я вижу, что вас ожидает насыщенное событиями будущее, и мне не хотелось бы делать его еще труднее, чем оно обещает быть. Вы, кажется, затеяли какое-то строительство?..

– Мы возводим семафор, – гордо сообщила Сахарисса. – Теперь мы сможем получать клики напрямую от большой башни. А еще мы открываем филиалы в Сто Лате и Псевдополисе!

Лорд Витинари поднял брови.

– Подумать только, – проговорил он. – Какое разнообразие форм овощей откроется нашему взгляду. С интересом буду ожидать возможности их увидеть.

На эту подколку Уильям решил не отвечать.

– Не устаю удивляться тому, как ловко вы умещаете все новости в доступный объем, – продолжил лорд Витинари, разглядывая страницу, над которой трудился Боддони. – Не остается ни дырочки. И к тому же каждый день случается что-то настолько важное, что заслуживает места на верхушке первой страницы. Как странно… Кстати, в слове «получил» после «п» идет «о»…

Боддони посмотрел на него. Трость лорда Витинари с шипением рассекла воздух и зависла над серединой плотно набранной колонки. Гном пригляделся, кивнул и достал какой-то маленький инструмент.

Он читал страницу вверх ногами и задом наперед, подумал Уильям. А слово было в середине текста. И все равно он его заметил.

– Иногда в том, что стоит задом наперед, легче разобраться, если оно вдобавок перевернуто с ног на голову, – заметил Витинари, рассеянно постукивая по подбородку серебряным набалдашником трости. – Как в жизни, так и в политике.

– Что вы сделали с Чарли? – спросил Уильям.

Взгляд лорда Витинари был полон невинного удивления.

– Совершенно ничего. Разве я должен был что-то с ним сделать?

– Быть может, вы заперли его, – подозрительно спросила Сахарисса, – в глубокой темнице и заставили днем и ночью носить маску, а еду ему приносит глухонемой тюремщик?

– Э-э… нет, не думаю, – улыбнулся ей лорд Витинари. – Хотя, не сомневаюсь, статья из этого получилась бы очень хорошая. Нет, насколько мне известно, он записался в Гильдию Актеров, несмотря на то что многие предпочли бы этому глубокую темницу. Но я предвижу, что его ожидает удачная карьера. Детские праздники и тому подобное.

– То есть… он будет играть вас?

– Вот именно. Это весьма забавно.

– И, быть может, когда от вас вдруг потребуется присутствовать на каком-нибудь скучном мероприятии или позировать для портрета, вы станете подкидывать ему работенку? – поинтересовался Уильям.

– Хмм? – протянул Витинари. Раньше Уильям думал, что это у Ваймса пустой взгляд, но когда Витинари хотел скрыть, о чем думает, командующий Стражей по сравнению с ним был улыбчивым милягой. – У вас есть еще какие-то вопросы, господин де Словв?

– У меня их к вам будет много, – пообещал Уильям, взяв себя в руки. – «Правда» намерена очень внимательно следить за общественной жизнью.

– И это похвально, – сказал патриций. – Обращайтесь к Стукпостуку, и, уверен, я смогу выкроить время, чтобы дать вам интервью.

Правильный Словв В Правильном Месте, подумал Уильям. Какой бы неприятной ни была эта мысль, его предки всегда в числе первых оказывались на любом поле боя. В каждой осаде, в каждой засаде, в каждом обреченном штурме крепости какой-нибудь де Словв мчался навстречу смерти или славе, а порой – и тому и другому. Для де Словвов не было слишком сильных врагов, слишком тяжелых мечей, слишком глубоких ран. И слишком глубоких могил. Инстинкты пытались овладеть его языком, а за спиной Уильям чувствовал своих предков, толкавших его в битву. Витинари слишком очевидно с ним играл. Что ж, хотя бы умрем за достойное дело… Вперед, к смерти, славе или тому и другому!

– А я уверен, милорд, что, когда вы пожелаете дать интервью, «Правда» будет готова у вас его взять, – ответил он. – Если хватит места.

Он и не замечал, какой сильный в печатне стоит шум, пока тот не прекратился. Стукпостук зажмурился. Взгляд Сахариссы застыл. Гномы обратились в статуи.

Наконец лорд Витинари нарушил молчание.

– «Правда»? Вы имеете в виду себя и эту юную даму? – спросил он, подняв брови. – О, понимаю. Это как с Обществом. Что ж, если я могу как-то помочь «Правде»…

– Подкупить нас тоже не получится, – сказал Уильям. Он понимал, что гонит своего коня между заостренных кольев, но будь он проклят, если позволит относиться к себе снисходительно.

– Подкупить? – переспросил Витинари. – Дорогой сэр, я видел, на что вы способны, действуя бескорыстно, и не решусь положить в вашу ладонь даже пенни. Нет, я не могу предложить вам ничего, кроме благодарности, которая, увы, печально известна своей мимолетностью. А, мне пришла в голову маленькая идея. В субботу я устраиваю небольшой прием. Там будут некоторые главы Гильдий, несколько послов… все это довольно скучно, но, возможно, вам и вашей невероятно отважной юной даме… прошу прощения, я, конечно же, хотел сказать «Правде»… захочется там присутствовать?

– Я не… – начал Уильям и неожиданно умолк. Так бывает, когда тебе оцарапала ногу туфля.

– «Правда» с радостью примет ваше приглашение, – лучезарно улыбнулась Сахарисса.

– Превосходно. В таком случае…

– По правде сказать, у меня есть к вам одна просьба, – вспомнил Уильям.

Витинари улыбнулся.

– Разумеется. Если я могу сделать для «Правды» хоть что-нибудь…

– Посетите ли вы свадьбу дочери Гарри-Короля в эту субботу?

К тайному удовольствию Уильяма, на этот раз взгляд, который адресовал ему Витинари, похоже, был пустым просто потому, что патрицию оказалось нечем его заполнить. Однако к нему склонился Стукпостук, и они обменялись несколькими тихими словами.

– А-а? – протянул патриций. – Гарри-Король. Да, конечно. Настоящее воплощение духа, который сделал наш город таким, какой он есть сейчас. Разве я не всегда так говорил, Стукпостук?

– Безусловно, сэр.

– Я обязательно буду там присутствовать. Полагаю, свадьбу посетят и другие видные люди?

Вопрос повис в воздухе, изящно покачиваясь.

– Все, кто только сможет, – сказал Уильям.

– Богатые кареты, тиары, ослепительные наряды? – спросил лорд Витинари у набалдашника своей трости.

– В изобилии.

– Да, я уверен, что все они там будут, – проговорил лорд Витинари, и Уильям понял, что Гарри-Король проведет свою дочь мимо такого количества больших шишек, что не сможет их сосчитать, а ведь, хотя в мире господина Короля почти не было места для букв, считать он умел очень хорошо. Госпожа Король впадет в радостную истерику при виде всего этого пассивного снобства.

– Однако взамен, – сказал патриций, – я попрошу вас не расстраивать командующего Ваймса. – Он кашлянул. – Больше, чем необходимо.

– Уверен, что мы поладим, сэр.

Лорд Витинари поднял бровь.

– О, надеюсь, что нет, искренне надеюсь. Слаженность – цель деспотизма и тирании. Свободные люди тянут во все возможные стороны. – Он улыбнулся. – Это единственный способ добиться прогресса. И еще, разумеется, нужно шагать в ногу со временем. Доброго вам дня.

Патриций кивнул им и покинул сарай.

– Почему все до сих пор здесь? – требовательно спросил Уильям, когда оцепенение спало.

– Э-э… мы до сих пор не знаем, чем должны заниматься, – безнадежно сказала госпожа Тилли.

– Идите и разузнайте о том, что люди хотят видеть в листке, – сказала Сахарисса.

– И о том, чего они не хотят там видеть, – добавил Уильям.

– И о всяких интересных случаях, – продолжила Сахарисса.

– Вроде того дождя из собак, который прошел пару месяцев назад? – уточнил О’Бисквит.

– Два месяца назад не было никакого дождя из собак! – рявкнул Уильям.

– Но…

– Один щенок – это еще не дождь! Он выпал из окна. Запомните, нам не интересны осадки из домашних животных, спонтанные воспламенения и люди, которых уносят на небо странные штуковины…

– Если это не происходит на самом деле, – уточнила Сахарисса.

– Ну да, естественно, если это произойдет на самом деле, нам это будет интересно, – признал Уильям. – А пока не произойдет – не будет. Понятно? Новости – это когда случается что-то необычное…

– Или что-то обычное, – сказала Сахарисса, комкая отчет с заседания Анк-Морпоркского Общества Любителей Забавных Овощей.

– Или что-то обычное, да, – согласился Уильям. – Но новости – это в основном то, что кому-то отчего-то не хочется видеть в листке…

– Хотя иногда это и не так, – снова вклинилась Сахарисса.

– Новости – это… – начал Уильям и вдруг замолчал. Они вежливо смотрели на него, пока он стоял с открытым ртом и воздетым пальцем.

– Новости, – сказал он, – бывают разные. Но вы их узнаете, когда с ними столкнетесь. Ясно? Отлично. А теперь идите и отыщите их.

– Это было немножко резко, – сказала Сахарисса, когда новички ушли.

– Дело в том, что я тут задумался, – ответил Уильям. – Ты знаешь, последние дни выдались… довольно странными – то одно случится, то другое…

– …нас пытались убить, тебя посадили в тюрьму, город наводнили собаки, наша печатня сгорела, ты нагло себя вел с лордом Витинари… – продолжила Сахарисса.

– Ну да… и поэтому разве плохо будет, если мы с тобой, ну, понимаешь… мы с тобой… уйдем с работы пораньше? В конце концов, – добавил он отчаянно, – нигде же не написано, что мы обязаны выпускать листок ежедневно, верно?

– Нигде, кроме первой страницы самого листка, – уточнила Сахарисса.

– Да, но ведь нельзя верить всему, что пишут в новостных листках.

– Ну… хорошо. Только закончу с этим отчетом…

– Тебе пришли сообщения, господин Уильям, – сказал один из гномов, сваливая на его стол кучу бумажек. Уильям фыркнул и просмотрел их. Там было несколько пробных заметок из Ланкра и Сто Лата, и Уильям сразу понял, что очень скоро ему придется поездить по округе, обучая настоящих новостных – да, корреспондентов, потому что у этих искренних посланий от деревенских бакалейщиков и трактирщиков, которым платили по пенни за строчку, будущее было довольно ограниченное. Пара сообщений к тому же пришла с голубиной почтой – от тех людей, которые никак не могли освоиться с новыми технологиями.

– О боги, – тихо сказал он. – В мэра Щеботана попал метеорит… опять.

– А такое бывает? – спросила Сахарисса.

– Видимо, бывает. Это сообщение от господина Пьюна из местной управы. Разумный паренек, воображением не отличается. Пишет, что на этот раз метеорит поджидал мэра в подворотне.

– Правда? У женщины, которая продает нам постельное белье, сын читает в Университете курс по Карательной Астрономии.

– Может, он даст нам комментарий?

– Он мне улыбается, когда мы сталкиваемся в лавке, – уверенно сказала Сахарисса. – Так что даст.

– Н-ну хорошо. Если сможешь…

– Добренького вам денечка, ребята!

У стола возник господин Уинтлер. В руках у него была картонная коробка.

– О нет… – пробормотал Уильям.

– Вы только посмотрите, что я теперь принес, – сказал господин Уинтлер – человек, который не понимал намеков, хоть вбивай их ему в голову обрезком свинцовой трубы.

– Я думаю, что забавных овощей мы уже навидались… – начал Уильям.

И осекся.

На этот раз краснолицый мужчина вытащил из коробки большую картофелину. Она была очень бугристая. Уильям и прежде видал бугристые картофелины. Если не было других развлечений, можно было воображать, что у них есть лица. Но с этой картофелиной воображение не требовалось. У нее и впрямь было лицо. Оно складывалось из бугорков, и впадин, и картофельных глазков, но было невероятно похоже на то лицо, которое так недавно нависало над Уильямом и пыталось его задушить. Уильям очень хорошо его помнил, потому что до сих пор время от времени просыпался в три утра от того, что видел его во сне.

– Какая-то она… не слишком… забавная, – сказала Сахарисса, украдкой поглядев на Уильяма.

– Потрясающе, да? – сказал господин Уинтлер. – Я не стал бы ее приносить, но вам ведь мои овощи всегда так нравились.

– День без раздвоенного пастернака, – сладким голосом сказала Сахарисса, – все равно что день без солнца, господин Уинтлер. Уильям?

– А? – опомнился Уильям, оторвавшись от картофельной головы. – Мне кажется или у нее… удивленный вид?

– Очень удивленный, – согласилась Сахарисса.

– Вы ее только что выкопали? – спросил Уильям.

– О нет. Она у меня в мешке уже несколько месяцев лежала, – ответил Уинтлер.

…и тем самым опрокинул начавший было разгоняться в голове Уильяма оккультный мысленный поезд. Впрочем… Вселенная – местечко странное. Причина и следствие, следствие и причина… Хотя он скорее оторвет себе правую руку, чем напишет об этом.

– Что вы будете с ней делать? – спросил он. – Сварите?

– Да что вы! Этот сорт слишком мучнистый. Нет, эта картошка пойдет на жарку.

– На жарку, да? – сказал Уильям. И почему-то это показалось ему очень правильным.

– Да. Да, это хорошая идея. Пусть поджарится, господин Уинтлер. Пусть поджарится.

А часы бежали дальше.

Один из корреспондентов вернулся сообщить, что Гильдия Алхимиков взлетела на воздух, и спросить, считается ли это новостью. Отто подняли из его склепа и отправили делать картинку. Уильям закончил статью о вчерашних событиях и передал ее гномам. Кто-то забежал и сообщил, что на Саторской площади собралась огромная толпа, потому что на крыше семиэтажного здания с озадаченным видом восседал казначей (71). Сахарисса, вооружившись карандашом, тщательно вычеркнула все прилагательные из отчета о собрании Анк-Морпоркского Общества Составителей Букетов, сократив его вдвое.

Уильям сходил узнать, что там случилось с казначеем (71), а потом написал несколько кратких абзацев. Волшебники, которые выкидывают странные фокусы, – это не новости. Волшебники, которые выкидывают странные фокусы, – это волшебники.

Он бросил заметку в лоток «Для исходящих» и посмотрел на станок.

Тот был черен, и велик, и сложен. Лишенный глаз, лишенный лица, лишенный жизни… Он тоже смотрел на Уильяма.

И не нужны никакие жертвенные камни, подумал Уильям. Лорд Витинари ошибся. Он коснулся лба. Отметина давно уже сошла.

Ты меня заклеймил. Что ж, я тебя раскусил.

– Пойдем отсюда, – сказал он.

Сахарисса посмотрела на него, мыслями все еще погруженная в работу.

– Что?

– Пойдем отсюда. На улицу. Сейчас же. На прогулку, выпить чаю или за покупками, – сказал Уильям. – Чтобы быть где угодно, только не здесь. Не спорь, пожалуйста. Одевайся. Немедленно. Пока он не понял. Пока он не придумал, как нас остановить.

– Да о чем ты говоришь?

Он сдернул ее пальто с вешалки и схватил Сахариссу за руку.

– Нет времени объяснять!

Она позволила ему вытащить себя на улицу, где Уильям набрал полную грудь воздуха и расслабился.

– Может, хоть теперь объяснишь, что с тобой такое? – спросила Сахарисса. – У меня там куча работы, если ты не в курсе.

– Я в курсе. Пойдем. Мы наверняка недостаточно далеко отошли. На улице Вязов открылась новая лапшичная. Все говорят, что там вкусно. Что скажешь?

– Но ведь еще столько дел!

– И что? Они ведь до завтра никуда не денутся?

Сахарисса засомневалась.

– Ну, час или два ничего не изменят, – признала она наконец.

– Отлично. Пойдем.

Они были настигнуты уже на перекрестке улиц Паточной Шахты и Вязов.

Вдалеке послышались крики. Уильям повернул голову и увидел, как по улице с грохотом несется запряженная четверкой лошадей телега с пивными бочками. Он увидел, как люди отпрыгивают и разбегаются с ее пути. Он увидел, как огромные, точно суповые тарелки, копыта разбрасывают грязь и лед. Он увидел латунные пряжки на уздечках, блеск, пар…

Он посмотрел в другую сторону. Он увидел, как улицу переходит, опираясь на две палки, старушка, и не подозревающая, что на нее несется смерть. Он увидел шаль, седые волосы…

Что-то пронеслось мимо. Мужчина извернулся в воздухе, приземлился на плечо посреди дороги, перекатился, вскочил, схватил старушку и прыгнул…

Обезумевшая упряжка пронеслась мимо в облаке пара и слякоти. На перекрестке лошади попытались свернуть. А телега предпочла ехать прямо. Вихрь из копыт, лошадей, колес, слякоти и криков понесся дальше и разбил несколько витрин, прежде чем телега врезалась в каменный столб и остановилась.

Но, повинуясь законам физики и логике подобных сюжетов, ее груз продолжил движение. Бочки разорвали свои путы, с грохотом высыпались на мостовую и покатились дальше. Некоторые разбились, заполнив канаву пеной. Остальные, рокоча и врезаясь друг в друга, привлекли к себе внимание всех достойных горожан Анк-Морпорка, которые могли распознать сотню галлонов пива, неожиданно переставшего кому бы то ни было принадлежать и устремившегося к свободной жизни.

Уильям и Сахарисса переглянулись.

– Так… я пишу статью, а ты отыщи Отто!

Они сказали это одновременно, а потом упрямо уставились друг на друга.

– Ладно, ладно, – уступил Уильям. – Найди какого-нибуль мальчишку и дай ему денег, чтобы он привел Отто. Я поговорю с тем Храбрым Стражником, который, Рискуя Жизнью, спас старушку, а ты напишешь о Большом Крушении, хорошо?

– Мальчишку я найду, – согласилась Сахарисса, доставая свой блокнот, – но про несчастный случай и Нежданный Пивной Фестиваль писать будешь ты, а я пообщаюсь с Седовласой Бабушкой. Простая Человеческая История, понимаешь?

– Согласен! – ответил Уильям. – Спасителем, кстати, был капитан Моркоу. Обязательно передай Отто, чтобы он сделал его иконографию и уточнил возраст!

– Естественно!

Уильям направился к толпе, окружившей разбитую телегу. Многие пустились в погоню за бочками, и время от времени доносившиеся издалека крики свидетельствовали о том, что снедаемые жаждой люди частенько не понимают, как это непросто – остановить набравшую ход сотню галлонов пива в большой дубовой бочке.

Он добросовестно переписал с борта телеги название компании. Парочка мужчин помогала лошадям подняться, но эти двое, похоже, к транспортировке пива никакого отношения не имели. А были они просто людьми, которые хотели помочь потерявшимся лошадкам, и взять их к себе домой, и позаботиться о них. А если для этого потребуется их немножко перекрасить и божиться, что ты их уже два года как купил, – что ж, так тому и быть.

Уильям подошел к зеваке, на первый взгляд не вовлеченному ни в какую преступную деятельность.

– Прошу про… – начал он. Но зоркий гражданин уже заметил его блокнот.

– Я все видел, – сказал он.

– Правда?

– Зре-ли-ще бы-ло у-жа-са-ю-ще-е, – принялся надиктовывать зевака. – Но страж-ник во-пре-ки смер-тель-ной у-гро-зе бро-сил-ся, что-бы спас-ти по-жи-лу-ю да-му и за-слу-жи-ва-ет ме-да-ли.

– Правда? – спросил Уильям, быстро за ним записывая. – А зовут вас…

– Сэ-мю-эль Самострел (43), каменщик, Поносная улица, 11б, – сообщил зевака.

– Я тоже все видела, – торопливо сказала его соседка. – Госпожа Флорри Перри, блондинка, мать троих детей, из Сестричек Долли. Это была кош-мар-на-я сце-на.

Уильям рискнул бросить взгляд на свой карандаш. Тот и правда напоминал волшебную палочку.

– А иконографист где? – госпожа Перри с надеждой оглядывалась.

– Э… запаздывает, – ответил Уильям.

– О. – Она явно была разочарована. – Не повезло той женщине, которая змею родила, да? Он, наверное, как раз ее иконографирует.

– Э… надеюсь, что нет, – сказал Уильям.

День выдался долгим. Одна из бочек закатилась в цирюльню и там взорвалась. Появились работники с пивоварни и ввязались в драку с новыми владельцами бочек, упиравшими на право сохранения за собой спасенного имущества. Один предприимчивый горожанин откупорил бочку прямо у дороги и организовал временный паб. Прибежал Отто. Он зарисовал спасителей бочек. Он зарисовал драку. Он зарисовал Стражу, прибывшую арестовать тех, кто еще держался на ногах. Он зарисовал седовласую старушку, и гордого собой капитана Моркоу, и, в пылу азарта, собственный большой палец.

В целом материал вышел отличный. И, вернувшись в редакцию «Правды», Уильям успел написать половину своей части, когда вдруг кое-что вспомнил.

Все это происходило у него на глазах. А он потянулся за блокнотом. Вот что его беспокоит, объяснил он Сахариссе.

– Ну и что? – спросила она с другой стороны стола. – В слове «доблестный» буква «т» есть?

– Есть, – ответил Уильям. – Я имею в виду, что не попытался ничем помочь. Я подумал: это История, и я обязан ее рассказать.

– Ага, – отозвалась Сахарисса, все еще корпевшая над своей частью статьи. – Мы работаем под прессом.

– Но это же не…

– Посмотри на это с такой стороны, – предложила Сахарисса, начиная новую страницу. – Среди людей есть герои. А есть те, кто делает заметки.

– Да, но это не очень…

Сахарисса подняла взгляд и сверкнула ему улыбкой.

– Иногда это одни и те же люди, – закончила она.

На этот раз опустить взгляд пришлось Уильяму – из скромности.

– По-твоему, это правда? – спросил он.

Она пожала плечами.

– Правда? Кто знает? Мы же в новостном листке работаем. Достаточно, чтобы это оставалось правдой до завтрашнего дня.

Уильям почувствовал, что его бросает в жар. Ее улыбка была по-настоящему привлекательной.

– Ты… уверена?

– О да. Сегодняшняя правда меня вполне устраивает.

А у нее за спиной огромный черный станок-вампир ждал, когда его накормят и темной ночью пробудят к жизни ради света дня. Он разрубал сложности мира на маленькие истории и был вечно голоден.

И ему были нужны две колонки на второй странице, вспомнил Уильям.

А в нескольких дюймах под его рукой довольный жизнью древоточец прогрызал себе путь сквозь старинное дерево. Реинкарнация, как и любая другая философская концепция, славится чувством юмора. Древоточец работал челюстями и думал: «Превосходная, ять, древесина!»

Ведь ничто не обязано быть правдивым вечно. Лишь столько, сколько нужно, по правде-то говоря.

1

Довольно распространенный тип галлюцинаций, встречающийся у большинства людей.

2

Редчайший и зловоннейший овощ Плоского мира, благодаря этим качествам весьма ценимый гурманами (которые редко ценят что-то обычное и дешевое). Также прозвище Анк-Морпорка, хотя настолько плохо овощ не пахнет.

3

Ваш Мозг Под Наркотиками – зрелище жуткое, спору нет, однако господин Тюльпан был живым подтверждением того, что Ваш Мозг под коктейлем из лошадиных притирок, шербета и толченых мочегонных таблеток страшен ничуть не меньше.

4

Слова подобны рыбам, в том плане, что некоторые из них способны выжить только в своего рода рифах, где их причудливые очертания и значения защищены от сумятицы открытого моря. «Потасовка» и «стычка» обитают лишь на страницах определенных изданий (точно так же, как «напитки» встречаются лишь в определенных меню). В нормальном разговоре вы их не услышите.

5

Что, как поговаривали злые языки, было для них совсем нетрудно.

6

Впрочем, любому, кто питался сырым мясом с анк-морпоркских боен, была обеспечена увлекательная жизнь, полная опасностей и приключений.

7

Уильям отличался весьма живым воображением.

8

Класс, к которому принадлежал Уильям, считал, что правосудие сродни углю или картофелю. Его заказывали, только когда в нем нуждались.

9

В те времена вместо фруктов в Анк-Морпорке предпочитали стрелять по овощам.

10

Тех из них, кто не сгрудился вокруг фисгармонии в миссии Лиги Трезвости, нервно распевая о своей бесконечной любви к какао.

11

А еще о большинстве гномов даже после свадьбы говорили в мужском роде. Все понимали, что, скорее всего, где-то там, под кольчугой, один из них – женского пола и оба они знают, кто именно. Но у гномов традиционно не принято обсуждать вопросы секса – быть может, из скромности или потому, что они не слишком-то этими вопросами интересуются, но главное – потому, что, с их точки зрения, все, чем занимаются наедине два гнома, никого больше не касается.

12

Вот как лучше всего описать господина Кривотолка: представьте себе, что вы на собрании. Вам хотелось бы уйти домой пораньше. Всем остальным – тоже. Да и обсуждать-то, по сути, нечего. Но стоит только всем узреть на горизонте Другие Дела и начать собирать бумаги, как вдруг раздается голос: «Господин председатель, позвольте задать один маленький вопросик…» – и у вас деревенеют внутренности, потому что вы понимаете, что теперь обсуждение продлится в два раза дольше и впереди вас ждет множество обращений к протоколам предыдущих собраний. Мужчина, который только что произнес эти слова и теперь сидит с самодовольной улыбочкой человека, всецело преданного делам комитета, похож на господина Кривотолка до степени смешения. Все господа Кривотолки Вселенной опознаются по выражению «по моему скромному мнению», которое, как они думают, придает веса их заявлениям, хотя в реальности означает «это мелочные злобные взгляды человечишки, у которого представления об этикете примерно такие же, как у ряски».

13

В иных обстоятельствах это было бы столь же вероятно, как исполнение хором коров песни «Укрой меня, благословенная подлива».

14

На самом деле мало кто ставит чистоплотность в один ряд с благочестием – разве что составители очень сильно сокращенных словарей. Пахучая набедренная повязка и волосы в терминальной стадии колтунности – вот традиционные визитные карточки пророков, для которых отречение от мирских соблазнов всегда начинается с мыла.

Content

Терри Пратчетт
Правда

Примечание автора

1