Елена Ронина

Завтра были письма

Оформление серии Е. Куликовой

Фото автора на обложке Анна Леонтьева

Все события в книге вымышлены

© Ронина Е., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Никогда не возвращайтесь в прошлое. Не стоит искать сегодня тот миг радости, который посчастливилось пережить вчера.

Индийские мудрецы

Пролог

Слава стояла посреди леса на уютной солнечной полянке. Ветер ворошил листья берез, мелко шелестели осины, покачивались стволы кряжистых сосен.

Слава посмотрела вверх. Солнце светило мягко и ласково, не ослепляло, не обжигало. Опять шум осин, как будто кто-то быстро перелистывал плотные страницы книги. Почему деревья шумят так по-разному? Дубы – с тихим гулом, сосны – со скрипом, березы – радостно, как смехом заливаются, а осины всегда тревожно, всегда с нервным шелестом.

Если бы Слава могла, она бы обхватила одно из этих стройных деревьев с небольшими круглыми листочками, прижалась к стволу с серой корой всем телом и постаралась успокоить, остановить эту вековую дрожь.

Удивительно пахло ландышами и грибами. Разве так бывает? Как могли встретиться запахи весны и осени? Может быть, это сон? Да нет же, во сне не бывает запахов, не ощущаются порывы ветра, а здесь – все реально. Почему тогда она – блондинка, и у нее кудрявые волосы, и кто этот мужчина напротив – высокий брюнет с красивым скуластым лицом, в костюме? Пиджак надет поверх синей олимпийки, так давно уже никто не носит. Похожую олимпийку с молнией-змейкой на груди носил еще Славин папа. Синяя олимпийка с белой отделкой по вороту и манжетам.

Мужчина улыбался Славе, как улыбаются очень близкому и родному человеку. Во взгляде столько любви, столько нежности! Слава почувствовала эту нежность так, как будто она была вложена в прикосновение, а не во взгляд.

Вдалеке лаяли собаки, легкий ветерок развевал Славины кудри, а молодой мужчина все смотрел, смотрел и улыбался. Черные волосы с небольшой проседью зачесаны назад, руки скрещены на груди. Мужчина стоял, широко расставив ноги. Так стоят спортсмены или просто уверенные в себе люди. Подбородок немного приподнят, голова чуть склонена набок, во взгляде читается вопрос. Мужчина как будто спрашивает: «Где ты? Почему тебя так долго нет?» Взгляд немного беспомощный и виноватый.

Глава

1

Так Слава и проснулась: с ощущением счастья и с улыбкой на губах. Приснится же такое! Почему она вдруг стала блондинкой? Слава всегда была рыжей, никогда цвет волос не меняла, хотя мысли такие были, да и парикмахеры советовали. «У вас очень белая кожа, но конопушек никаких, вы вполне можете отойти от рыжей гривы, в вашем случае она смотрится неестественно. Снежная зима».

«Как могут быть неестественными натуральные волосы?» – думала Слава и не шла на поводу у мастеров.

Ну, собаки – ладно, это к друзьям. Сегодня она встречается с Ритой, вот тебе и собаки. Почему они лаяли беспрестанно, тоже ясно: Рита болтает без остановки. Естественно, скучает по русской речи. А вот мужчина, кто это?

Как правило, Слава во сне видела реальных людей, а этот человек был ей абсолютно незнаком. Она видела его впервые. Вот одет он был как папа. Странно. Может, это к тому, что она давно не была у папы на могиле?

И сразу пришло чувство легкого стыда. Ну как же так. Вот вернется из командировки, и надо сразу же сходить. Не откладывая. Слава знала, что это важно и для мамы, и для нее самой. Можно ли напитаться энергией на кладбище? Странно, но в ее случае именно так и происходило. Кто-то в церковь ходит, кто-то в баню, кто-то к психологу, а она – к папе на кладбище.

Решено: возвращается, и сразу же на Николо-Архангельское.

Слава посмотрела на часы. Семь тридцать, нужно вставать и идти в ресторан завтракать.

Она еще раз попыталась ухватить какую-нибудь нить сна. Если немедленно не сосредоточиться, все подробности улетучатся, и Слава уже никогда не поймет, зачем ей приснился этот сон. А может, и не нужно понимать? Когда-то она жила по снам. Вычитывала в сонниках их значения, расшифровывала, следовала, как ей казалось, советам, которые услышала ночью… Потом перестала обращать внимание. Только время тратить. Но в этом сне хотелось остаться – его настрой был таким… теплым, что ли.

Она встала с кровати и подошла к большому зеркалу. Да нет, такая же рыжая, с копной непослушных волос и достаточно стройная. Та женщина, из сна, была полноватая. Странно, что во сне человек может видеть себя со стороны.

Слава растрепала волосы, чтобы немного взбодриться, потянулась и пошла в ванную комнату. По дороге нажала на телевизионный пульт, нашла новости. Это всегда только фон и еще возможность видеть время и, собираясь, ориентироваться на него. Семь тридцать пять. И на дворе две тысячи тринадцатый. Или просто тринадцатый? Это цифра никогда не была для Славы приносящей беду, и все-таки пусть будет красивая дата, полностью.

Когда-то, в далеком детстве, Слава думала, а как это будет в двухтысячном году? Она же станет древней старухой. Тридцать шесть лет, что это за возраст? Она даже представить себя не могла тридцатишестилетней. Почему-то могла сорокалетней, ясное дело – жизнь позади. В пятьдесят – это уже не жизнь, а так, доживание. Все, возвращаемся с ярмарки!

То есть до двадцати еще весело едем на ярмарку. Ну ладно, пусть будет до тридцати. И все весело, потому что впереди нас ждет праздник, полный развлечений, сюрпризов, подарков, ярких красок и смеха. А потом – все! Все с горы. Да, юношеский максимализм. И вот уже рубеж пройден, и можно оглянуться назад и спросить у самой себя: а что такое тридцать шесть лет?

Как выяснилось, тридцать шесть лет – это тот же подросток. И ветер в голове, и тот же юношеский максимализм, и сильно не задумываешься о том, что дальше. Впереди еще вагон времени и четкое ощущение, что до ярмарки еще ехать и ехать! Все самое интересное только ждет!

Сегодня ей сорок шесть, она зрелая молодая женщина. И ярмарка как раз здесь и сейчас. Просто женщиной она станет, наверное, в пятьдесят. Но скорее всего все-таки в пятьдесят шесть или вообще ближе к шестидесяти. Да, шестьдесят лет – возраст абсолютного счастья. Об этом Слава как-то прочитала в немецком журнале. И уже не удивилась, поверила – так и есть. Возраст, когда женщина лишается сразу всех комплексов, она больше ничего и никого не стесняется, ей все по плечу, у нее есть деньги, чтобы хорошо выглядеть, есть время заниматься собой.

Но тем не менее миллениума она ждала. А что впереди, как оно будет, в другом тысячелетии? Получалось, что люди, перешагнувшие порог, – участники большой истории. Им предстояло жить сразу в двух веках. Не всем такое суждено.

На удивление мало все изменилось. Так же жили, так же бежали на работу, ругались, радовались солнцу, прятались от дождя. Никакой сказки, никакого чуда.

Во всем этом новом тысячелетии Славу раздражало только одно: когда год обзывался одной цифрой. Допустим, «это случилось в первом году, а это – в третьем». Это казалось ей несправедливым по отношению к масштабности события. Ну какой он первый? Разве так можно?! Поэтому она всегда и везде использовала для года четырехзначный формат: это случилось в две тысячи седьмом году.

Да, она во всем была человеком конкретным. Именно это качество и помогло ей несколько лет назад создать и возглавить успешный на сегодняшний день журнал. Романтика в ее натуре тоже присутствовала, но никогда не могла увести в сторону от того, что задумано.

* * *

Слава никогда не изменяла себе, на завтрак всегда брала кофе. Чай – это уже потом, в течение дня. И никак зеленых сортов, никакой мяты и бергамота. Только черный. Можно добавить лимон. Но день хорошо начинать с кофе – своеобразного наркотика, заменяющего сигареты и все остальное, вредное и для организма не полезное.

Американо с молоком и без сахара. Кофе обязательно должен быть очень горячим. И такое же горячее молоко. Эта фраза произносилась всегда, и сегодня была сказана официанту с неизменной улыбкой и немного виноватым пожатием плеч. Ну что поделать, я не привередливая, просто день длинный, еще и рабочий. Заряд бодрости получен будет именно здесь, так пусть же и настроение соответствует прекрасной солнечной погоде, установившейся в эти октябрьские дни.

Опять октябрь. Как тогда. Она хотела вернуться в этот отель, ей было интересно еще раз взглянуть на красивую лужайку через огромную стеклянную стену ресторана, еще раз пройтись по прямым тихим коридорам отеля, утопая каблуками в длинном ворсе ковров, и пусть портье улыбаются в этот раз ей, а не ее спутнику из прошлого. Это ОНА заказала номер, ОНА за него платит, ОНА никого не сопровождает.

* * *

В прошлый раз Слава испытала шок от этой сумасшедшей роскоши, от респектабельности, в которую нежданно-негаданно окунулась. Как ей казалось, толком она тогда даже ничего и не разглядела: неудобно было вертеть головой по сторонам, поэтому в основном она смотрела под ноги и улыбалась.

А на поверку вышло, что все она прекрасно помнит! Даже швейцар, который вчера открывал перед ней дверь, был тот же самый, и портье, который нес за ней чемодан.

Портье из мальчишки превратился в приятного молодого мужчину, швейцар немного постарел, но ему это шло. А она сама, Слава? Как выглядела она? Сколько лет прошло? Восемь? Она стала лучше, она это точно знала. Между прочим, благодаря этому отелю тоже.

Да, за это время она очень сильно изменилась. Превратилась из принцессы в королеву. Или, скорее, все-таки из служанки? Конечно, из служанки. Славе нравилась эта классификация, недавно вычитанная в каком-то модном журнале. Служанка-Принцесса-Королева. Служанки мечтают о доброй фее, принцессы – о прекрасном принце. Королевы не мечтают, а действуют.

Служанки верят, что чудеса случаются, с принцессами они действительно случаются, а королевы творят их сами. Служанки слабы, но кажутся сильными, принцессы сильны, но кажутся слабыми. Королевы обходятся без маски. Служанки во всем винят себя, принцессы – других, королевы – делают выводы. Служанки не умеют побеждать. Принцессы не умеют проигрывать. Королевы не соревнуются.

Конечно, в первый раз она вошла в этот отель как та самая служанка. Ей не нужен был никакой принц, а вот чуда хотелось. Неуверенности в себе было море, чувство вины – постоянное, всегда можно найти причину, недовольство собой – тоже. Какая уж там принцесса! А о королеве и говорить не приходилось.

Да, учиться можно начинать и в сорок лет. Тогда ей только-только исполнилось тридцать восемь.

* * *

– Мадам, еще кофе?

– С удовольствием. Выпью глоточек. И молоко.

– Да-да, и обязательно горячее молоко. Я помню. Сделаю для вас с удовольствием. Позвольте, я налью сам. Какой сегодня чудесный день, не правда ли? Висбаден в такую погоду особенно красив. Вы были в нашем музее?

– Нет, но в этот раз обязательно схожу. Вы советуете?

– Вы не будете разочарованы, я вас уверяю. Еще что-нибудь? Может быть, свежую газету? Ну, не буду вам мешать. Хорошего дня.

Сколько Слава бывала в Германии, столько ее удивляли невероятной красоты немецкие разговорные обороты. Особенно это касалось ненавязчивых милых бесед ни о чем с официантами в кафе, с продавцами в магазинах.

«Будьте так добры… Будьте так любезны… Я буду рад заплатить вам… Сейчас настал самый приятный момент, момент оплаты».

Да, момент оплаты у немцев – это всегда весело, всегда с шуткой и улыбкой. Причем чем дороже ресторан (магазин), тем шуток больше и преамбулы изысканней.

Как верно… Мы расстаемся с довольно крупной суммой, так пусть нам будет ее не жалко. Ну, или не так жалко. И пусть у нас будет понимание того, что мы платим за необходимое, за самое лучшее, и никогда не вспомним о деньгах, о том, что много потратили. Мы потратили на дело, для себя, и мы это заслужили.

Совсем недавно в одном интервью у Славы спросили: «А как вы относитесь к деньгам? Они для вас важны?»

Слава не раздумывала над ответом. Ее коробили слова, что деньги – мусор, что они ничего не значат, что быть счастливым можно и без денег.

Значат. Еще как значат! Разве, не имея денег, она пила бы сейчас кофе в лучшем отеле Висбадена, а перед ней с милой улыбкой в достойном поклоне стоял официант? Черта с два!

Другое дело, ей никто эти деньги не дарит, она их честно зарабатывает, работая много и усердно. Именно деньги дали ей свободу, уважение других людей, приблизили к тому самому архетипу королевы.

У нее практически не бывает выходных, она не умеет смотреть в потолок, лежа на диване. Если уж и легла на диван, то с журналом, прочитать нужную статью, а если смотрит телевизор, то обязательно найдется в передаче та фраза, которую она так давно искала, и обязательно это будет ответ на волнующий вопрос, который поможет решить сегодняшнюю проблему.

Каждый вечер перед сном она прокручивает в голове прошедший день. Лучше сказать, пролетевший. Что сделала, что успела. И каждый раз с удовлетворением ставит себе зачет: много успела. День был плодотворным, насыщенным, можно идти дальше. И обязательно составляет план на завтра, и есть план на неделю, а по поездкам – на год вперед, билеты куплены на ближайшие полгода. На рабочем столе лежит календарь, где маркером отмечены дни, когда она не в Москве, чтобы не случилось накладок. И, как правило, они не случаются.

Ритм взят, и он выдерживается. Кто-то завидует, кто-то удивляется: «Как так можно жить? Когда ты отдыхаешь?»

А вот сейчас, к примеру! Когда она пьет кофе и смотрит сквозь стеклянную стену ресторана на дивный по красоте парк. Самый что ни на есть удивительный и роскошный отдых. Нужно просто уметь зафиксировать момент. Момент счастья.

Висбаден. Чудо из чудес. Респектабельный маленький городок для состоятельных (Слава не любила этого слово), вернее сказать, – состоявшихся людей. Тогда, восемь лет назад, она ничего не знала ни про респектабельность городка, ни про элитарность отеля. Немного поразили огромные часы на ресепшене. «Константин Вашерон». Вроде как марка уж больно известная. Огромные, круглые, ничем не примечательные часы. Вот только марка. Совпадение или тот самый Константин?

Она позволила себе спросить, хотя понимала, что спрашивает слишком часто:

– А что, бывают и настенные?

Ее спутник тогда усмехнулся.

– Бывают. – И снисходительно посмотрел на напуганную молодую женщину. Ему приятно было открывать для нее новый мир.

Да, Слава смотрела на все эти чудеса широко распахнутыми глазами. Надо же, часы, которые стоят тысячи долларов, висят на стене. Это ж какая у них должна быть цена?!

Слава усмехнулась и аккуратно помешала кофе. А может, и вовсе не нужно вспоминать и сопоставлять? А почему, собственно, и нет? Что ж самой себе противоречить? Приехать – приехала, а вспоминать, значит, не будет? Конечно же, она приехала сюда, чтобы вспомнить. Сказать самой себе: я смогла, я пережила ту историю, мне больше не больно, и я сама хозяйка своей судьбы.

Тоже мне, часы он ей демонстрировал. Хотя, хотя… Многое было сделано и вопреки, и наперекор, и чтобы доказать. Но не будем злыми. Благодаря тоже. Именно с Висбадена начался для нее тот совершенно новый мир, о котором даже не мечталось, не думалось. Именно с этого города.

Она всегда была реалистичным человеком. Зачем мечтать о личном самолете или подводной лодке? Оно ей надо? А вот о себе как личности мечталось. И все в ее жизни случилось. Она личность, она собой довольна. Но она одна. А может быть, есть и дорога назад? Вот в тот самый мир, где их было двое? Тот ее спутник ведь сегодня свободен. И она тоже.

Глава

2

Красивый зал ресторана устлан коврами, на столах – накрахмаленные скатерти цвета само[1]. Сервировка скорее соответствует ужину, нежели завтраку. И официанты в белых смокингах и бабочках. На каждом столе композиция из свежих цветов.

Слава незаметно потянула носом. Все правильно, только что срезанные розы, причем на каждом столе розы только одного тона. Где-то белые, где-то лимонные, где-то пурпурно-красные. Она сама тоже хорошо смотрелась в данном интерьере, и она это знала. Уже вошло в привычку брать с собой в командировки наряд не только для ужина, но и для завтрака. Обычно это легкое шерстяное платье (не забываем про кондиционеры) и туфли без каблука. Все должно соответствовать обстановке, но при этом быть удобным, не нарушать общей атмосферы.

Сегодня она тоже была в платье красивого синего цвета. Благодаря рыжим волосам ей шли практически все цвета. Прямой силуэт, короткий рукав, классическая длина до середины колена. Туфли светлые, их же она потом сможет надеть с джинсами (чемодан тоже не резиновый, нужно, чтобы все компоновалось между собой). Волосы она забрала в тугой конский хвост. В течение дня она его распустит, а пока пусть будет так.

Слава ненавязчиво, но с интересом рассматривала сидевших в зале за столиками постояльцев отеля. Это тоже было одним из излюбленных занятий и также являлось отдыхом. Допивая первую чашечку кофе, она сразу обратила внимание на красивую пару, неторопливо и с достоинством вошедшую в ресторан отеля. Очень пожилой элегантный мужчина (можно было бы назвать его и стариком) вошел, поддерживаемый под локоть своей женой. Жена была лет на двадцать моложе. То есть ему лет восемьдесят, ей лет шестьдесят.

Оба высокие. Он, правда, согнувшийся с годами, но продолжавший гордо держать голову (для этого приходилось немного вытягивать шею, ну, раз уж спину распрямить невозможно). Она – с осанкой, как у балерины, и с красивым вывертом ноги, практически по третьей позиции. Пожилая дама знала и про ноги, и про выверт, поэтому узенькие брючки в клетку открывали красивые лодыжки.

Вот где королева, подумала про себя Слава. Королева является! Причем с эскортом. Поглядите все: это мой муж, это я, у нас все хорошо, и мы любим весь мир.

Жена помогла мужчине сесть за столик. Официант уже стоял наготове, отодвигая стул и с улыбкой задавая на первый взгляд ничего не значащие вопросы: хорошо ли спали, все ли в порядке с настроением. Легко и непринужденно подчеркивал, что их номер на втором этаже невероятно удобен. Вид из окна фантастический, и как же хорошо, что в это время он может видеть здесь эту пару, своих любимых и уважаемых гостей! Ведь еще неделя, и начнутся дожди. Ох уж эти дожди в Висбадене! Что нам дожди тропические? Тот, кто о них рассказывает, никогда не бывал в Висбадене. Да, хорошо, что зонты в отеле большие. Естественно, до такси тоже нужно как-то дойти.

Разговор течет и течет. Совершенно ни о чем, но он поднимает настроение. Мы не привыкли к таким разговорам, нам подавай тему. Здесь нет темы. Дождь вот. Это тема?

Вот ведь интересно… Поначалу Славу ужасно раздражала манера немцев говорить ни о чем. А потом она поняла: это искусство. Причем чем выше и достойнее общество, тем витиеватее и длиннее эти разговоры «ни о чем».

Сейчас ей чертовски приятно было попивать кофе и слушать, как изысканно обсуждают эти трое дивный вид из окна и особенности октября в Висбадене. Да-да, даже официант в курсе того, что эта пара занимает люкс на втором этаже. Это отель премиум-класса. За завтраком вас не спросят, в каком номере вы остановились, не будут долго и нудно искать вас в списке постояльцев и ставить галки напротив вашей фамилии.

А могут и не найти, как недавно случилось со Славой в Берлине. Разведут руками и скажут, что у вас номер «без завтрака». Слава в тот раз была со своей коллегой по работе, причем коллега была приглашена. Заминка вышла неприятной, пришлось подписывать какие-то бумаги, стоять в проходе, изображая бедных родственниц. И кофе уже пили без настроения и с некоторым напряжением. Самое интересное, что минут через десять подбежал запыхавшийся менеджер: их фамилии все же нашли. Менеджер извинился за досадную оплошность. Прямо перед носом у Славы порвал подписанный ею счет за ненадобностью, но настроение было подпорчено. И все-таки вот подбежал, порвал, извинился… Это тоже очень по-немецки.

Слава удивлялась сама себе. Где она живет? В России же и вообще все не так! Но она уже выбирает между Германией и Германией. Про Россию что там говорить. Недавно она как раз ждала свою коллегу в очень даже престижном ресторане на Большой Никитской.

Коллега опаздывала, поэтому Слава заказала капучино и листала меню. Мимо бегал официант. Она попросила его принести еще одно меню для коллеги, ну так, опять же по привычке, чтобы поддержать какой-то разговор.

Официант принес еще один капучино. И опять же Славе показалось, что она в Германии. Поблагодарив и извинившись, она отказалась от кофе, заметив, что официант ее просто не понял. Он быстро унес чашечку со словами «никаких проблем». И потом, уже в присутствии коллеги, вдруг сказал, что, к сожалению, кофе будет включен в счет. И таки включил его!

У Славы не было другого выбора. Она не хотела портить начало встречи, хотя, если бы была одна, обязательно довела бы эту историю до конца, в крайнем случае пошла бы к администратору. Она так долго ждала эту самую коллегу, что могла и сама тот кофе выпить.

Да… Неприятные воспоминания. В Германии такое в принципе невозможно. А уж применительно к кофе так и вообще странно.

А уж в этом отеле и вообще все по-другому. Вам сразу при входе скажут: «Доброе утро, фрау Карелина, надеюсь, вы хорошо спали, вам повезло с погодой!» И это не мелочи. Это включено в стоимость.

Официант в легком поклоне, подчеркнуто уважительно, продолжал вести беседу с пожилой парой:

– Господину как всегда, черный чай с молоком, а для мадам капучино? Газеты мадам выберет сама?

– Все правильно, все как всегда. Должны же у моей жены оставаться хоть какие-то супружеские обязанности? – Пожилой господин подмигнул официанту.

Все трое дружно рассмеялись, и день начался с позитива.

Слава улыбнулась сама себе и сделала глубокий вдох: хорошо! Все очень хорошо! Ну что, нужно потихонечку вливаться в расписание дня. Выставка на целый день, а вечером встреча с Ритой. Приятельница позвонила вчера, не успела Слава приземлиться в аэропорту Франкфурта.

– Ты на все выставочные дни или нет? Я улетаю на Тенерифе послезавтра, так что для встречи остается только вечер вторника. Поняла? Завтра. И чтобы ничего не намечала.

– А если я уже наметила?

– Значит, отменишь. Ты что, не слышишь? Я же послезавтра улетаю на Тенерифе!

Действительно, о чем это она? Маргарита же улетает на Тенерифе.

Слава понимала: ничего важного не стряслось, просто давно не виделись, Маргарите хочется вывалить на нее все свои новости и наконец всласть поговорить по-русски. Вот так нужно решать дела! Я могу только сейчас, и баста. И хлоп телефонную трубку. А чего хочет собеседник? А неважно. Подстроится!

И вот ведь, пожалуйста, Слава будет подстраиваться. Более того, она уже перезвонила партнерам и попросила перенести деловые переговоры на среду, во вторник не получается никак.

Маргариту не исправить, и хорошо, что она у нее есть. Сегодня вечером будет масса хохота, масса смешных историй. И, что греха таить, можно будет рассказать о себе то, что знает только Маргарита, а подруга, в свою очередь, не будет ничего выпытывать, не будет зло ухмыляться и злорадствовать. Вот такая шумная и большая жилетка, в которую можно раз в год уткнуться и поплакаться.

* * *

– Доброе утро, мадам, – тихо произнес уже другой официант.

Слава подняла глаза, и ее как обожгло током – он тоже ее узнал, потому и подошел. Он, невольный свидетель той давней истории. Она узнала его, он ее тоже. Дал понять, что узнал, что рад ее видеть, но никакого панибратства, никаких расспросов. Просто показал глазами: «Я вам рад», – не более того.

Это даже не относится к статусу отеля, обычная внутренняя культура. Слава кивнула в ответ: «Доброе утро».

Все, больше ни слова. Он никогда не спросит: «Вы одна?» – или еще того больше: «Почему вы одна?». Хотя, конечно же, он помнит ее спутника, ведь именно он обслуживал их столик в тот вечер.

Глава

3

Восемь лет назад

Слава понятия не имела, что ей следовало надеть к ужину и как она должна выглядеть. Просто? Нарядно? Официально? Вкус у нее был, в этом она не сомневалась, но вот точно соответствовать моменту – это уже несколько сложнее. А когда в дело вмешиваются национальные традиции, то и вообще может случиться казус.

Слава посоветовала самой себе побольше уверенности и выбрала простой и, как ей казалось, достаточно элегантный наряд. Строгая черная юбка определенно ей шла: у нее хорошая фигура, красивые ноги. В юбке главное – длина, и каждая женщина должна точно знать свою. Для кого-то это четыре сантиметра выше колена, а у Славы – ниже колена. И ноги кажутся еще длиннее, а лодыжки еще тоньше. Маленький свитерок леопардовой расцветки Слава считала и ярким, и нарядным. Это уже потом она стала аккуратнее с леопардовыми принтами, а в то время такие тонкости стиля были ей неведомы.

Она прилетела во Франкфурт с небольшой дорожной сумкой. Джинсы, пара футболок – с коротким и длинным рукавом, вот эта нарядная леопардовая водолазка и шикарные туфли. Черные, лакированные, на огромных золотых каблуках. Именно они были самой яркой и дорогой частью ее туалета в тот вечер.

Слава еще раз придирчиво осмотрела себя в большом старинном, покрытом патиной зеркале. Если начистоту, то юбка была самая обычная, но очень хорошо на ней сидела. Кофточка тоже была куплена в универмаге напротив исключительно из-за яркой расцветки. Ни к каким брендам отношения не имела, но Славу освежала. Вот туфли – итальянские, дорогие и стильные – стоили Славе целого состояния, и сегодня она похвалила себя за то, что все же решилась их купить! И бросить в сумку в последний момент. А ведь сомневалась! И жалко было. Что хорошую вещь по командировкам трепать?

Но сегодня это было то, что нужно. Ни больше ни меньше. Немного блеска для губ и чуть-чуть духов. Как говорила Шанель? «Духи – это тоже одежда». Главное, чтобы эта одежда идеально соответствовала твоему имиджу, статусу и не раздражала окружающих. Вроде все соблюдено.

«Неплохо», – вынесла Слава окончательный вердикт.

Господин Норберт Майер уже ждал ее на ресепшене, прохаживаясь взад-вперед.

Она отметила, что одет он был достаточно спортивно. Темные брюки, пиджак в мелкую клеточку, светло-голубая рубашка и яркий галстук. Тогда она еще не знала таких названий, как «Миссони». Про «Бриони» слышала, но исключительно из-за огромной любви к Джеймсу Бонду.

Да, тогда наряд Майера ее не особо впечатлил. Более того, она с облегчением выдохнула: все в порядке, она идеально соответствует своему спутнику, и как хорошо, что не взяла с собой никаких вечерних платьев. Подумалось: он в спортивном, она в спортивном. Может, даже не стоило тащить с собой парадные туфли, еще сломается каблук, не дай бог, в багаже! Вторую пару таких же ей точно не осилить. Ради одного-то сегодняшнего ужина с этим непонятным немецким господином. Ну да ладно, уже привезла. И практически украсила собой клетчатый неброский силуэт немецкого партнера по бизнесу.

В ресторане играла тихая музыка, на столах горели свечи в красивых канделябрах. Пол тогда еще не был застелен коврами, и Слава неестественно громко простучала каблуками по гладкой поверхности идеального паркета. Ей показалось, что ее спутник немного скривился от издаваемого ею шума, и она постаралась идти потише, для чего приподнялась на цыпочки.

Их подвели к красиво накрытому столу, и официант, вот как раз тот, который сейчас ей улыбался, бесшумно отодвинул за ее спиной стул.

– Прошу, мадемуазель.

Да, восемь лет назад она была абсолютным ребенком. Ее тридцать восемь были только в паспорте, больше двадцати пяти никто и никогда не давал.

– Извините, столик, который вам так понравился, уже зарезервирован, мне очень жаль. Но поверьте, этот ничуть не хуже. Отсюда открывается панорама нашего сада. Скоро зажгутся огни, и вы увидите, насколько это красиво. Желаю вам хорошего вечера.

В это время к соседнему столику, который, как поняла Слава, безуспешно пытался зарезервировать Майер, подошла пара. Мужчина и женщина средних лет показались Славе жителями другой планеты. Даже двигались они бесшумно, как будто ступали по воздуху, а не по начищенному паркету. Он – в темном костюме и молочного цвета рубашке, вроде бы ничего особенного, но смотрелся ансамбль невероятно элегантно. Садясь за стол, мужчина небрежно расстегивал пуговицу на пиджаке, слегка приподнимал рукава у пиджака и показывал запонки.

Изысканная простота. Запонки, цвет рубашки, костюм черного цвета. Да, кавалер. А вот она… Слава впервые увидела то самое маленькое черное платье таким, каким оно должно быть. Женщина была лет пятидесяти, хорошо сложенная, достаточно высокая, с очень светлой кожей. Черные туфли без каблуков, платье без рукавов, вырез лодочкой и двойная нить жемчуга. Больше никаких украшений. Волосы убраны в безупречный хвост. Ничего лишнего, ничего вычурного.

Прежде чем усесться окончательно, пара повернула головы к их столику и непринужденно поздоровалась. Дальше весь вечер мужчина и женщина не отрывали глаз друг от друга.

– Вот что значит настоящая элегантность! – констатировал Майер.

Слава слегка напряглась и тут же почувствовала всю неуместность своего наряда. Но, в конце концов, она же в командировке! И она – иностранка! Сама себя Слава пыталась успокоить так: ее не предупреждали, что будет выход в свет, и ее кофточка ей идет, освежает! И что хорошего в этой бледной кикиморе с тонкими немолодыми руками и практически без косметики?!

Слава напряженно улыбнулась Майеру. Да нет, он прав. Все в даме хорошо, потому что есть стиль, есть уверенность в себе и есть цена этого наряда.

Это потом уже Майер научил ее немецкому слову klamoten, то есть шмотки, и научил отличать klamoten от вещей. Но уже тогда, в ресторане, Слава впервые увидела огромную разницу между ними. Тогда она никак не применила этот новый опыт: чувствовала себя чуждой этому миру, и скоро она вернется в свой мир, где ее леопардик вполне уместен.

Но разницу почувствовала.

Глава

4

Маргарита неслась ей навстречу.

– Про работу ни слова! Я же не говорю про работу!

Слава расхохоталась и кинулась обнимать подругу.

– Посмотри на себя, ты опять похудела. Сколько можно так пахать, дурында молодая? Куда ты едешь в этом году отдыхать? Ты знаешь, так повезло! Едем с Эдиком на Тенерифе. Практически даром. Такая акция в ТУИ. Вы тоже можете ездить через ТУИ.

– Рита, ну что ты говоришь, какая туя в Москве?! И вообще, что это такое?!

– Ой, темнота, это фирма туристическая такая. Ой, Славка, как вы только живете – пещерный век!

Слава слушала Риту и расслаблялась. Рассказы лились нескончаемым потоком, к этому она уже привыкла. Маргарита обладала совершенно превосходным и уникальным даром говорить за двоих: сама спросила, сама ответила. И это абсолютно не напрягало, даже наоборот. День был сложным. Во-первых, разница во времени, во-вторых, вчерашний перелет: в голове еще немного шумит.

Слава приезжала на книжную ярмарку уже третий год подряд. Она обожала атмосферу выставки. Десятки тысяч издателей, книготорговцев, литературных агентов, библиотекарей и, конечно, писателей съезжаются в октябре во Франкфурт. Эту выставку иногда называют «матерью всех книжных ярмарок». Что-то в этом есть, нужно приехать сюда хотя бы один раз, чтобы поверить этому.

Новейшая история выставки началась в 1949 году, и с тех пор Buchmesse, или книжная ярмарка, проходит в центре Германии ежегодно, став крупнейшим книжным форумом планеты. Есть подобная весенняя выставка в Лейпциге, но это уже не то. И дело даже не в размахе, а в атмосфере.

* * *

Рукописями во Франкфурте-на-Майне торговали еще в Средние века, а великий Гутенберг, который изобрел в пятнадцатом веке книгопечатание, ездил из родного Майнца именно во Франкфурт продавать свои первые книги. Позже сюда стали съезжаться издатели и книготорговцы со всей Европы. На время ярмарки в Кельне снаряжали даже особый корабль, который доставлял во Франкфурт гостей. В прошлом году выставка проходила под эгидой года Китая. Две тысячи десятый год – год Аргентины.

Слава была издателем достаточно популярного глянцевого журнала о путешествиях. Впрочем, она не любила слово «глянцевый», хотя, естественно, в ее журнале присутствовали и рецепты, и разговоры о моде. И все же основным были серьезные статьи о странах и континентах, советы врачей и психологов, странички юристов и бизнесменов. Да много всего. И, конечно же, много места в каждом издании было отдано под рекламу. Тут уж никуда не деться. Именно реклама, согласно известному постулату, двигала журнал вперед. Но нужно находить грань. Ту тонкую черту между объемом рекламы и статьями, благодаря которой читатели должны эту рекламу увидеть, обязательно ею воспользоваться, но все это должно быть как бы между строк. Не стать главным. Главное все же – это интересные темы статей и их живой стиль.

Книжные выставки-ярмарки Слава старалась не пропускать, считала их важными. Можно завязать новые знакомства, назначить встречи с потенциальными партнерами. Ну, и подышать воздухом книжного бизнеса. Что у нас в моде сегодня?

Но выставка – это всегда и огромная нагрузка. Шутка ли, обойти все десять павильонов, а это без малого сто семьдесят две тысячи квадратных метров! При этом, как правило, экспозиции расположены на нескольких этажах. У Славы на этот случай всегда имелись запасные туфли в огромной сумке-бауле. Ну и посмотреть саму выставку тоже нужно: пробежать через новые стенды, набраться идей, что-то почерпнуть, что-то, наоборот, вычеркнуть, взять материалы в Москву.

Раньше Слава еще и набирала целую кипу рекламной продукции. Сейчас ничего этого уже не нужно, все можно найти в интернете, нужны только адреса сайтов. Стало легче? Наверное. Но! Постоянные споры, что такое интернет – благо или вред. Вот сейчас, на этой самой выставке, она скажет – вред. Раньше она вечером, перед сном в гостинице, беглым взглядом просматривала найденное на стендах, сортировала, что более интересно, что менее. Утром после завтрака уже более осмысленно просматривала отсортированную пачку рекламных проспектов и шла на выставку с идеями и вопросами, а не просто поглазеть, авось что в голову придет. Сегодня ходила вот именно так, не было особой системы. И многое нужно было держать в голове. Вот сейчас – голова совершенно забита, нужно не забыть главного и сделать хотя бы короткие записи.

А с другой стороны, что-то не отложится, и ладно. Первый день – он всегда спланированный. И намеченные загодя переговоры, и принятые сегодня решения, – все было предсказуемым. Следующие два дня, как правило, вытекали из первого. И обязательно нужно было оставить время на непредвиденное. Никогда еще Слава Карелина не уезжала из Франкфурта без свежих идей для новых рубрик своего журнала.

Встречи, разговоры, форумы и круглые столы… Какие-то разговоры совсем незначительные, ни о чем, лишь засвидетельствовать свое почтение, какие-то – очень важные, к каким-то она готовилась специально. Нужно решать проблемы, вести переговоры на перспективу.

Слава заметила: в этом году намного сильнее, чем раньше, представлена электронная книга. С традиционной, бумажной, она не конкурирует, а образует выигрышный для обеих сторон симбиоз, именно так выразился в своем интервью директор Франкфуртской международной книжной ярмарки Юрген Боос.

«Как сближаются, поддерживая друг друга, книгоиздательство и кино, так уже начали сближаться с книгой новые технологии», – подчеркнул Боос.

Значит, пора готовиться и к журналам в планшетах. Проблема? Еще какая! Но все равно двигаемся только вперед! И для этого тоже нужно обязательно, отменив все дела, каждый год ездить на ярмарку во Франкфурте.

* * *

Рита трещала без умолку, выпаливала свои новости без конца и по внешнему виду Славы безошибочно, как ей казалось, угадывала, как у московской подруги идут дела.

– Вот ты совсем не отдыхаешь, по тебе видно. И чего ты все время летаешь? Ты знаешь, как это вредно? Там же кислорода нету. – Рита подняла ладони. – Кожа же сохнет. Ты видишь, какая у меня кожа? Да ты не на лицо смотри, на руки! Видишь? Как у младенца! Специально на косметические процедуры хожу. Германия – это тебе не Россия. Возраст женщины определяется по рукам! Если руки ни к черту, все остальное можно даже не показывать.

Да, подумала про себя Слава, и об этом ей говорит пышка Маргарита? Женщина, возраст которой с первого взгляда определить довольно-таки сложно. А Маргарита секрет свой и не раскрывала. Зачем? Сами гадайте, если уж вам так невмоготу узнать, сколько ей лет. У женщины возраста нет (это особенно если после пятидесяти). Есть состояние души. Этого вполне достаточно, лишь бы душа присутствовала.

Маргарита только последние лет пять начала рассказывать правду про свой возраст, до этого тщательно его скрывала. Вслух беспощадно срезала себе целую десятку, вечно прокалываясь на рассказах об общих знакомых. «Да мы с ней в одной группе в институте учились!», «Да она ж вся в подтяжках, ты знаешь, на сколько лет она меня старше!». И так далее.

Слава никогда не рассказывала Маргарите, что догадывается о ее возрасте. Зачем? Давняя подруга действительно выглядела просто прекрасно: моложавая, улыбающаяся, подвижная. Рита периодически набирала вес, причем набирала серьезно. Но поправлялась она вся, всем телом, тут же меняла гардероб, начинала носить шарфы и длинные бусы и никому и в голову не могло прийти, что в нашей Рите с некоторых пор плюс семь! Да Дюймовочкой она никогда и не была, так что лишние килограммы мешали только ей самой. С весом Рита боролась всегда, но, значит, не забывая и про ладошки. А вдруг и на них кто обратит внимание?

Слава вполуха слушала Риту, та уже перешла к обсуждению соседей.

– Нет, ну какие паразиты! Наш Максик топает?! Ты видела, чтобы коты топали? Он же не ежик. Я теперь на балконе молчу. Выхожу и молчу. Вслушиваются, ты понимаешь. И разносят информацию по всему дому.

– А ты что, на балконе по-немецки говоришь?

– Обалдела? Откуда? По-немецки я говорю исключительно в магазине и в банке. На родном балконе только по-нашему. Но эти заразы как-то научились переводить. Ой, Славка, но я все ж таки уже девятнадцать лет на этом балконе разговариваю. Видишь, какие они въедливые! – Рита наконец выдохнула: – Ну ладно, я все про себя да про себя. Про тебя не спрашиваю. Сейчас сядем в ресторанчике, такой тут уютный нашла, прелесть, тебе понравится, винтажный, и ты расскажешь все подробно. А пока я тебе еще про Глеба расскажу. Ну такой паразит оказался…

Да, Глеб всегда шел после Максика. Это было очень важно – рассказать про Глеба. Глеб долгое время был начальником, на которого Рита работала. Сначала оба были довольны друг другом, Рита практически считала Глеба сыном, он Риту – тетей. Ясное дело, земляки! Маргарита до переезда в Германию жила в пригороде Петербурга. Глеб доверял Рите все свои деньги, так как из родного Петербурга не выезжал и руководил бизнесом издалека. Рита как могла управляла компанией. Может, что и не могла, но работала честно.

Слава в каждый свой приезд во Франкфурт выслушивала очередные подробности из жизни несчастного мальчика. Да, умный, красивый, толковый, но никак не встретит свою судьбу. Ясное дело, этим проходимкам нужны только его деньги. А у него душа! Вот поэтому сороковник, а все один. А как прекрасно он относится к Рите! Да-да, все так. И Слава тоже, ни разу в жизни не увидев этого удивительного Глеба, относилась к нему практически как к родному.

А потом Глеб женился на Свете и вывез ее на ПМЖ. Рита как в воду глядела, не удалось все-таки уберечь хорошего мальчика от молодой пираньи. Света тут же разобралась, что в Петербурге ей не очень интересно, и приняла решение прорываться на Запад! При этом пообещав Глебу поставить его бизнес во Франкфурте на новые, более современные рельсы. За границей Свете явно не нужна была тетя Рита, которая не только давала советы, но еще и присматривала. А к чему присмотр молодой двадцатилетней девице? Можно что и совсем ненужное заодно увидеть и с мужем информацией поделиться.

Света сама хотела управлять фирмой, ей не нужны были советы и действия Риты по старинке. Конечно же, разбитная девица могла бы поговорить с Ритой по-человечески, по-людски, объяснить, что, мол, сама попытаюсь, уступи, тетя, дорогу. Но, как выражалась Маргарита, «молодой стерве» это было не нужно, ей хотелось показать Глебу свою значимость. А как ее лучше показать, как не на отрицательном примере? Проводя параллели. Вот тебе старая кошелка Маргарита, которая за десять лет, прожитых в Германии, не научилась говорить без ошибок, а вот – молодая разбитная Света! Говорит, правда, Светка тоже не очень, но грудь колесом, знает, что такое «гешефт», и умеет строить глазки в банке.

Как ни странно, немецким банкирам Светкины глазки тоже оказались интересны. Рита не сразу заметила происки молодой бабы, не думала, что той захочется работать. Зачем? Ей же и так все дали! Это Рите дать было некому! А ей-то зачем? От скуки?

Риту вышибли из ранга тети в два счета. Глеб перестал с ней общаться, что для Маргариты было самым страшным. Она все ждала, что вот он придет, он все поймет, он опять будет с ней говорить за жизнь, а она, в свою очередь, давать ему нехитрые житейские советы.

За предыдущий год Глеб не пришел ни разу.

– Нет, ты можешь себе представить, встретила его в «Алди». Идет мимо, в каких-то шлепках. Он бы еще в трусах пришел. Кивнул мне: «Привет», и дальше понесся с тележкой. Тележка, полная пива. И это с его-то почками. Слава, люди до чего же странные. Ты же помнишь, что у нас с ним было?

– Да ничего у тебя с ним не было, – удалось вставить Славе.

Последние годы Слава про Глеба слушать не любила. Поскольку она и Глеба-то никогда не видела, а Светку тем более, и все про их жизнь знала только со слов Риты, сложно было вот так вот за глаза сначала полюбить, а потом резко разлюбить. Ей понятна была и точка зрения другой стороны. Она все понимала про Светку, которой нужно было окончательно привязать к себе Глеба, а как это сделаешь без наглядного примера? Для этого у Светки просто не было ни времени, ни мозгов. А Глебу что, разорваться? А может, он просто влюбился? Как это говорится про ночную кукушку и дневную? Да и им столько всего обсудить с Ритой нужно, стоит ли тратить время на Глеба? Он уже все равно в прошедшем времени. Вон, даже не остановился в магазине.

– Да? Ну это-то ты, конечно, права! Это ж никто не спорит, – легко согласилась Рита. – Ну как тебе кафе? Класс?

Глава

5

Кафе действительно заслуживало внимания. Милая французская провинция, перенесенная в центр Франкфурта. Стены покрашены в светлые тона, деревянные светлые столешницы, столики впритык. Действительно, все как во Франции. Тесно, шумновато, не очень-то удобно, но при этом уютно. Какие-то разномастные стулья. За столиком, где уселись Рита и Слава, с трудом найдя свободный уголок, Рита заняла красивое кресло, а Славе был предложен металлический стул с яркой диванной подушкой. Одно слово – эклектика. На затейливых полках (а их было много на стенах) восседали старые куклы, некоторые с облупленными носами, лежали грудами книги. И было видно: их брали почитать. Это все было не просто декорацией! А вот древняя швейная машина, кофемолка… Такое впечатление, что хозяева не раз прошлись по блошиным рынкам. Но как-то все было сделано со вкусом. Присутствовало чувство цвета, чувство меры. Всего было не слишком. В разумных пределах. В кафе царила атмосфера улыбки.

– Ну? – вопросительно посмотрела на подругу Рита.

– Потрясно! Значит, в этом безумном городе есть уютные уголки?

– Естественно, для тех, кто здесь живет!

Рита частенько ставила Славе на вид: де, зря она так не любит Франкфурт. Да, большой, шумный, на первый взгляд – город без своего лица. Но если ты долго в нем находишься, а тем более живешь, то обязательно находишь для себя свой город, который делается только твоим. Начинаешь по кирпичикам возводить свою историю, и для тебя город меняется. Ведь не секрет, что, приехав в самый известный и роскошный уголок мира, мы сначала смотрим на него глазами путеводителя или экскурсовода, далее – своего спутника. И только потом уже формируем свое мнение. А для Славы Франкфурт – это всегда выставка, огромные павильоны, до которых она добиралась на местном метро. Чему уж тут нравиться?

– И публика какая приятная… – Слава оглядывалась по сторонам.

– И публика у нас есть приятная. Вы же куда идете? Пиво пить и рульку есть? А я привела тебя туда, где общается деловая молодежь после работы. Приличная, заметь, молодежь.

Да, действительно, молодежь за столиками была одета не совсем типично для немцев. Вернее, для немецкой молодежи. Костюмы, рубашки, пуловеры, узенькие пиджачки. Девушки в туфлях на высоких каблуках и в стильных дорогих очках, под столами стояли дорогие сумки и портфели.

Как часто можно встретить немца в очках? Значительно чаще, чем русского у нас, в России. Недавно Слава заказывала себе очки в Германии. Понравилась оправа в витрине, решила зайти, узнать, сколько стоит и что нужно сделать для того, чтобы получить готовые стекла уже в оправе. Оказалось, что и зрение можно тут же проверить, и очки получить на следующий день. Правда, оправа из витрины оказалась безумно дорогой, но милая девушка тут же подобрала ничем не хуже и в два раза дешевле, а по акции, с наклеенными кружочками, и вообще можно было взять оправу бесплатно. Другое дело линзы – линзы стоили приличных денег, но опять же оптик-консультант доходчиво объяснила, зачем они нужны, почему тонкие стекла лучше толстых. И зачем нужно антирефлексное покрытие.

– И вообще я не понимаю, почему вы все приходите ко мне с заниженными показателями? У вас уже давно минус два, а в вашем рецепте – минус один. Причем у всех русских все одно и то же!

– Наверное, чтобы мы напрягали свои глаза, чтобы глаз работал! – бодро так тогда ответила Слава за всех русских.

– А зачем еще глазу нужно работать? Почему не дать ему отдых? Совершенно неправильная позиция. В Германии по-другому! – продолжала возмущаться продавщица.

Да, в Германии по-другому, оттого и столько очкариков в Германии. Но проверяла девушка Славу самым тщательным образом: фотографировала в 3D-изображении, примеряла очки. Подгоняла их к лицу и даже провела тест: что она больше любит, поливать цветы или читать книги. И это все, чтобы заказать банальные очки для чтения.

В Германии другой подход к жизни, к качеству жизни – живем не напрягаясь. И вот сейчас перед Славой сидела немецкая молодежь, которая совершенно была довольна своей жизнью. Эти ребята выбрали учебу и карьеру, сами выбрали, никто их не принуждал. А могли бы пойти в официанты, и родители ими так же гордились бы и знакомым рассказывали: мол, сын моет тарелки. Тщательно и с радостью. И друзья бы согласно кивали: главное, что с радостью.

* * *

– Ну как ты?

И в этом была вся Маргарита. Сначала трещала без умолку, а теперь вот готова терпеливо слушать. Кивать, задавать наводящие вопросы. Как редко сегодня кто-то умеет внимательно слушать! Так, чтобы захотелось рассказать, так, что есть уверенность: тому, кто спрашивает, небезразлично.

Они виделись редко, раз в год, а иногда и раз в два года, но Рита всегда была в курсе всех перипетий Славиной жизни. Как зовут племянника, что думает ее муж, даже имена сотрудников по службе знала. Она помнила про Славины проблемы в мелочах, запоминала даты и места. Раз Слава рассказала, значит, важно, значит, обязательно поинтересуется: а как сейчас? Редкое качество для современного человека. И это не мелочи. Хочется рассказывать тому, кому действительно интересно.

И Слава, сама того не замечая, рассказывала. Откровенно, с подробностями, так, как никому и никогда. Рита слушала, удивляла своими вопросами в точку:

– Погоди, он же развелся?

– Женился опять!

– Ясно.

– А диагноз у Симы сняли?

– Слава богу.

Ну и про себя Слава не утаивала, говорила как есть. Иногда даже слишком жестко. Рита была в курсе всех ее историй. И той, главной, которая началась восемь лет назад как раз здесь, недалеко от Франкфурта.

* * *

– Стало быть, все хорошо, – констатировала Рита, и Слава с легкостью улыбнулась.

– Да, – выдохнула она, – это так. Все позади, и я этому очень рада.

– Но та история была дана тебе неспроста, ты это понимаешь?

– Может быть, может быть. – Слава постаралась уйти от ответа. Она не хотела сознаваться в очевидном. Тот жизненный опыт только ее, и она ни с кем не хочет его обсуждать, даже с Ритой, хотя та и оказалась свидетельницей. Саму себя обвинять можно, но когда другие указывают тебе на ошибки, не очень-то это приятно.

– Он помог тебе бросить этого своего Саввочку. И у тебя теперь есть Мишка! И Аркашка!

– Мишка – это да! Этот разбойник еще всем нам покажет!

– Ты бы не продвинулась так далеко вперед, не занялась бы литературой всерьез. А так смогла найти себя. А сегодня ты еще и шеф-редактор такого крутого издания.

– Ты права, я часто об этом думаю. – Слава посерьезнела. – И делю свою жизнь на «до» и «после». Честно, мне даже в этот город приезжать непросто. Я ведь впервые за восемь лет остановилась в этом отеле. Решила окончательно поставить точку.

Рита удивленно вскинула брови.

– Да нет, точка, естественно, давно уже стоит. И все равно, осталась какая-то обида, и где-то – потеря определенных жизненных возможностей. – Слава увидела удивленно поднятые брови Риты. – Ну не смотри на меня так. Все мы живые люди. И кажется: а что, если… Хотела прислушаться к себе. Что говорит то, мое, безотчетное.

– Ну, нашла у кого спрашивать. Ты это, подруга, брось. Мало ли что там тебе нашепчут. Кто ты там говоришь? Какое такое «безотчетное»?

Слава обернулась к официанту, который уже несколько раз подходил к ним и с пониманием поворачивал назад:

– Да-да, сейчас закажем. Мне, пожалуйста, цезарь с курицей и бокал рислинга. Рит, тебе? Ага, тогда то же самое. Два раза!

– Не нагнетай, Рит, я все сделала правильно. И эта точка теперь стоит, и она жирная, черного цвета. Вот.

Сказано вслух. Так ли это? Никогда ни в чем нельзя быть уверенным до конца.

Глава

6

Восемь лет назад

Слава ждала багаж, и ее слегка знобило. И чего это она повелась на эту авантюру? Зачем ей это все нужно? Едет в другую страну на свидание с мужчиной. Конечно же, можно говорить, что это командировка и она должна посещать компании-производители, расписан каждый день, немецкий коллега является директором компании и их партнером, стало быть, у них одни цели и задачи, предполагается в дальнейшем укрупнять совместный бизнес…

Вроде все так.

Слава еще раз глубоко вздохнула. Так, да не совсем. Зачем врать самой себе?

Ей давно нравился этот немолодой и очень приятный немец. Господин Норберт Майер. Один из поставщиков.

* * *

Официальные отношения есть официальные. Каждая встреча повторяет другую, в соответствии с протоколом. Когда Слава приезжала на очередной завод, сначала ее вели по производственным цехам. Надевала специальные очки, бахилы – и вперед. Каждый раз удивлялась стерильным корпусам, белым халатам, современным станкам с ЧПУ-управлением. Рабочий стоит рядом, вводит программу и через стекло смотрит, как идет нарезка очередной детали. Потом экскурсия по заводу: здесь сборка, здесь прием качества, потом упаковка, и на склад.

Вторая часть переговоров – уже в демонстрационных залах, где можно протестировать готовый аппарат, потом собственно переговоры, как правило, с небольшой обеденной паузой. И вечером – совместный ужин, чаще всего с владельцем предприятия (положено по статусу), иногда – с первым замом или главным инженером. Здесь важно было сохранять баланс. Разговоры, естественно, крутились вокруг рабочих тем: Славе нужно было еще и еще раз вернуться к формированию цены и получению дополнительных скидок, и к самому больному – срокам поставок. Важно не давить и найти компромисс. Поэтому обсуждались эти самые сложные и очень тонкие темы между природой, погодой и обязательным ежегодным отпуском. Отпуск – это для немца святое. Он должен быть полноценным и таким, чтобы не стыдно потом рассказать. То есть как только переговоры зависали на неприятных моментах, тут же надо было ввернуть:

– А куда в этом году? Вы же в прошлом году ездили в Испанию? Понравилось?

– О да! – Всегда приятно, когда помнятся вот такие мелочи.

– Вашей младшей ведь уже пятнадцать. Сложный возраст! Сама была в это время, по рассказам родителей, невыносимой.

И опять в ответ:

– О да!

После такого проявления внимания и небольшого перерыва в деловых переговорах вырулить обратно к теме бизнеса гораздо легче, причем с хорошим и положительным результатом.

Важно не запутаться в именах и фамилиях жен и детей, помнить, кому сколько лет. Фирмачи, кстати, тоже никогда не путались, таковы условия бизнеса. И потом. Слава всегда искала в рабочих отношениях толику человечности. Иначе можно с тоски умереть, если думать только о металлоконструкциях, которые они продают. А вот если представить за этим бизнесом продавца – поставщика с его привычками, манерами, интересами и семьей, – то сразу становилось гораздо интереснее.

* * *

Норберт Майер сразу показался немного другим. Он был очень откровенным. Сразу же, с первой их встречи. Так про себя иностранцы не рассказывают. Она не привыкла. Только общие фразы. А ведь мы так не умеем! Нам надо сразу все растрезвонить, причем с такими подробностями, о которых и слушать-то неловко. А мы все равно расскажем. Нам кажется, так мы быстрее расположим к себе человека. И зачем? Мы же не в Москве на кухне!

У иностранцев вместо интимных подробностей – приятная улыбка, очень быстрый и обязательно пространный ответ. Вот только если вспомнить, а о чем говорили? Да не о чем, в общем-то.

Поведение Майера отличалось кардинально. Он не был похож ни на одного немца, которого она когда-либо встречала.

Сначала все шло как всегда, по протоколу: надевали очки и бахилы, ходили по цехам, потом в демонстрационных помещениях разглядывали образцы. А вот ужин был необычным. Сам выбор ресторана уже подкупил Славу какой-то трогательной и, казалось, индивидуальной заботой о ней. Обычно ресторан выбирался либо ближайший, либо центральный. А здесь был выбран такой, где вкусно.

– Супчик? Вы должны обязательно попробовать суп. Вы сколько уже дней в командировке? А здесь домашняя еда. Особенно повару удаются супы.

Господин Майер ее тогда очень расположил простыми рассказами из детства. Про нехитрый немецкий быт, про пироги, которые пекла мама. Про рыбалку, на которую бегал с удочкой. Вроде бы ничего особенного, но как-то уж больно искренне. Эмоционально.

После того ее визита между ними завязалась переписка. Естественно, деловая. С ее стороны заказ, с его – коммерческое предложение, потом ее ответ с количеством и вопросом по срокам поставок, от него – счет. И всякий раз у каждого из корреспондентов делалась небольшая приписка:

«Дождь льет как из ведра третьи сутки. В такие дни я читаю Ремарка».

«Ласточки сегодня летают очень низко. Значит, завтра будет ветрено».

Такой легкий, ничего не значащий флирт. Но в какой-то момент Слава поняла, что уже ждет этих приписок. Просто счет ее никак не устраивал. Время шло, приписки становились все длиннее и уже рассказывали о мелких и ничего не значащих событиях жизни, а не только природы.

«Вчера допоздна сидела на работе, делала ежегодный отчет, а потом никак не могла уснуть. Устала».

«Опять еду в командировку. Всего на два дня, но… за две тысячи километров».

По всему выходило, что Слава вступила в какие-то отношения, которые развиваются, причем достаточно быстро. А ведь она была замужем. Вот только о таком ли замужестве она мечтала?

* * *

На тот момент она запуталась в своих семейных отношениях окончательно. Брак с Саввочкой стремительно летел под откос. Слава гнала страшные мысли, но они неотступно следовали за ней: она не любит своего мужа. И любила ли когда-нибудь вообще?

Да, с замужеством Слава ошиблась. Сначала все шло хорошо и ничто не предвещало каких-либо неприятностей. Можно даже сказать, девушка была практически счастлива. Савва был интеллигентом до мозга костей: ни тебе скандалов, ни выяснения отношений. Вместе ходили по выставкам, читали одни и те же книжки. То, что Саввочка к себе все время прислушивался и чуть что ложился на диван то с градусником, то с грелкой, Слава воспринимала как его милые маленькие недостатки. У них же нет пока детей. Савва сам такой большой и чудесный ребенок.

Когда начались эти постоянные созвоны с его милой маман и бесконечное обсуждение ее, Славы? Может быть, они и не прекращались, но велись поначалу не в присутствии молодой жены. И полугода не прошло после замужества, как Саввочка безо всякого стеснения начал вещать по телефону, с укором поглядывая в сторону жены, что язва все-таки обострилась. Понятное дело, от такой-то пищи. А чего еще она хотела?

Слава разводила руками, расстраивалась, пыталась готовить как-то по-новому, пока не поняла: дело не в ее готовке и даже не в ней. Эти двое не могли жить друг без друга. И третий в этом их семейном сложившемся дуэте был лишним.

Что Савва имел в виду, говоря про свою язву? Вот что он имел в виду? Получалось, что Слава отравить его, что ли, хотела? В телефонных разговорах пара даже не переходила на иносказания:

– О чем ты говоришь? Котлеты? Какие котлеты? Котлеты можно есть только из твоей сковородки.

– Да зачем нам покупать сковородку? Что она туда будет складывать?

– Рыба была вчера, или мне так показалось.

Славе было обидно. Сначала она пыталась бороться, потом поняла, что это диагноз. Сама себя успокаивала: не она первая, не она последняя. Это где бывают те хорошие свекрови? Нигде! Примеры кругом сплошь отрицательные.

Саввочка поначалу говорил шепотом, через какое-то время разговоры стали громче. Слава удивленно ставила руки в боки, Саввочка разводил руками:

– Ну она же меня тоже любит!

– А я?

Саввочка вздыхал и утром записывался на очередные анализы. У Славы начали развиваться комплексы. Она плохая жена? Нужно постоянно стоять у плиты и парить эти дурацкие котлеты? И потом, ей казалось, что муж все придумывает, или фобии у него такие. Повернут человек на своем здоровье. Так ему с детства внушалось. Ах ты маленький, ах ты бедненький.

Закончились совместные походы в театры. У Саввы не было никакого желания культурно развлекаться, только одно глухое раздражение на жену. Над Славой постоянно работали – формировали устойчивый комплекс вины.

Ну сколько можно все это терпеть?! В Славе начало закипать глухое раздражение. Она, между прочим, работала! И, между прочим, на хорошей должности и с достойной зарплатой. И не имела права брать больничный. Ну и что, что простыла, кашель замучил, спина не разгибается. Разве можно всю дорогу жаловаться?

Через несколько лет совместного проживания, с бесконечными взаимными упреками, Слава настойчиво стала задавать себе вопрос: зачем они живут вместе? Она его любит? Вот этого? Вечно ноющего? С телефонной трубкой в руке? Однозначно нет! Вышла замуж за мальчика из хорошей еврейской семьи. Она же не знала, что еврейская семья в лице его мамаши прилипла к нему намертво. Если бы Слава только могла предположить, что замуж она выходит за двух человек, она бы сто раз подумала.

Но Татьяне Львовне она почему-то приглянулась сразу; видимо, ее сбила с толку рыжая копна волос, и ей показалось, что и у Славы есть еврейские корни.

– Как это чудно: Слава-Савва. Практически Руслан и Людмила! Ребятки созданы друг для друга.

Савва тоже тяготился этой женитьбой, ему вечно было неудобно перед мамой. Слава не так сказала, опять фыркнула, а главное, ухаживала за Саввочкой совершенно не по-матерински. Если бы еще их связывали дети…

Детей общих не было. Сначала Слава по этому поводу расстраивалась, потом поняла: так оно даже лучше. Как там говорят мудрые индейцы: «Нельзя ехать на мертвой лошади»?

И вот совершенно другой персонаж появился вдруг в ее жизни. Да чего уж там вдруг! Она, видимо, его искала, ждала его. Можно сказать, нагадала, наворожила. Или она не ведьма рыжая? Приняла правила игры, причем с удовольствием. Ждала новых заказов, лихорадочно выискивала маленькие приписочки, ничего вроде бы не значащие, просто знак внимания. Но оба понимали, что все не просто так, и шли навстречу чувству.

* * *

Да, именно так. А потом случилась та поездка. Он предложил ей вместе съездить на завод во Франкфурте. Если честно, то все было совсем по-другому. Это Слава предложила. Прямо так и написала, что в такие вот даты собирается лететь во Франкфурт. Может, у него тоже в это время есть в этом городе дела? Написала и с замиранием сердца ждала ответа.

Ответ пришел очень быстро. К ее крайнему удивлению, господин Майер прямо ответил, что дел у него никаких во Франкфурте нет и ехать туда он именно в это время никак не планировал.

У Славы аж испарина на лбу выступила. Вот ведь старый черт! Ужас. Позор. И чего она выступила с инициативой? Что это ей привиделось? И вот ее славно припечатали. Будет ей наука. Да-да, размечталась.

А потом он позвонил буквально через полчаса, сказал, что созвонился с заводом и его там ждут. Да, в тех же самых числах.

Слава сидела слегка оглушенная и никак не могла взять в толк, что случилось? Как ко всему этому относиться? Звонок, конечно, немного исправил ей настроение, но летела она во Франкфурт, не зная, что ее ждет впереди.

Глава

7

Молодежь в кафе громко разговаривала, периодически раздавались взрывы смеха. Интересно, о чем? Наверняка не обсуждают директора, и это не рабочие дрязги.

Слава прислушалась. Все правильно: последний боевик с Даниэлом Крейгом, молодежное телешоу, которое идет по вторникам, открытие нового фитнес-клуба.

Немцы умеют говорить про позитивное. Как там говорил Потугин в романе Тургенева «Дым»: «Сойдется, например, десять англичан, они тотчас заговорят о подводном телеграфе, о налоге на бумагу, то есть о чем-нибудь положительном, определенном; сойдется десять немцев – и единство Германии явится на сцену; десять французов сойдется, беседа неизбежно коснется клубнички, как они там ни виляй; а сойдется десять русских, мгновенно возникнет вопрос о будущности России. Ну, и конечно, тут же, кстати, достанется и гнилому Западу. Бьет он нас на всех пунктах, этот Запад, – а гнил!»

В 1862 году написал сии строки господин Тургенев. И может, изменились те разговоры, но ненамного. И действительно, наши разговоры, среди русских – они всегда о глобальном. Всегда о возвышенном и немного о грустном. У немцев же просто весело. А среди молодежи – особенно.

Видно было, что молодые люди приходят сюда частенько, многие из посетителей знают друг друга, а уж официанты знакомы со всеми поголовно. Даже Рите молодой человек в длинном черном фартуке и в черной рубашке кивнул по-свойски и помахал рукой:

– Hallo!

Рита помахала ему в ответ.

– Вот. – Рита достала из своего огромного баула мешок с какими-то бумагами. – Вот. Доверить могу только тебе!

– Что это? – Они уже поели, допивали кофе, Слава почувствовала, что Маргарита мнется, что-то хочет сказать и никак не решается. И вот те на – сверток бумаг.

– Это письма. Моя переписка.

– С кем? С Эдиком?

– Да с каким Эдиком? Это еще там было, письма из прошлой жизни. – Рита помолчала. – Да. Вот представляешь, я же могла вывезти всего двадцать кило! Каждый шарфик был на счету, а я письма везла. Вот так вот.

– Ритка, у тебя был роман?

– Еще какой! Чуть все не бросила. Да, собственно, из этих писем все понятно. Понимаешь, Слава, я всегда знала, что должна эти письма кому-то отдать. Столько лет ждала, а сегодня ночью меня вдруг осенило. Это же ты, Славка! Я тебе должна их отдать. Можешь с ними делать что угодно, можешь роман написать, там все правда. Все по-честному. А еще все эти годы я немного жалела, что тогда моментом не воспользовалась, не бросила все к чертовой матери, не ушла к нему. Мы с ним в доме отдыха познакомились, в Кисловодске. У него семья, у меня. И так нас друг к другу потянуло, наваждение какое-то. Потом переписывались. Письма, письма, каждый день. Бегала на почту, он писал до востребования, читала, сидя где-нибудь в парке на скамеечке, на ижорском бережку. По телефону разговаривали, прятались от домашних. А потом он приехал. Без звонка. Просто приехал, чтобы увезти меня навсегда. Но я не решилась. Мой Павел. Паша. Вот так-то, подруга.

Рита взяла полиэтиленовый пакет с письмами и решительно запихнула их в Славину сумку. С глаз долой, как будто боялась, что передумает.

– Славка, мы еще с тобой встретимся?

– Даже не знаю, у меня все расписано.

– Как всегда! У тебя всегда все расписано. Не женщина, а органайзер. Ну ладно, ладно, не обижайся. Главное, на молодости твоей это не отражается. И на фигуре.

– Да прямо, и поправилась, и волос седых полно.

– Ну, немного огонь с тебя сбить и не мешает. Небось никто не верит, что этот радикально рыжий цвет натуральный.

– Есть такое дело. А я говорю, что я шатенка! И крашусь! Сама знаешь, как к рыжим в народе относятся.

– Особенно в немецком. Тут бы тебя моментом на костре сожгли. Рыжая, да еще и с зелеными глазами.

– С серыми!

– Но с зеленоватым оттенком. Ладно, подруга, я побежала. Нужно еще что-нибудь в чемодан покидать, прикинуть, чего не хватает, из каких шорт я с прошлого года повырастала. Что-то докупить.

Рита сняла с вешалки светлую куртку какого-то невероятно занимательного фасона, помогла достать Славин плащ.

– Рит, как ты умеешь подбирать себе вещи!

– Хотела сказать, как я ловко полноту скрываю?

Слава расхохоталась:

– Ну и это тоже! Но только ты так долго здесь живешь, а в чопорную немку не превратилась. На тебе всегда что-то веселенькое. Или цвет, или бижутерия, или вот воротник у этой куртки и застежка на боку. Стильная ты!

– Это да! Люблю я творческий подход к делу. Чтобы не было скучно!

Она легонько хлопнула Славу по носу. Действительно, на той сегодня был обычный серый брючный костюм и белая рубашка.

– Учтем, поняла!

Все это время рядом стоял официант и приветливо им улыбался:

– Ждем вас снова.

– Обязательно.

И женщины двинулись к выходу.

* * *

До Висбадена Слава добиралась на электричке. Можно было и такси заказать, но самый час пик, пробки ужасные, и кому это нужно? В Германии удобное железнодорожное сообщение. Все четко по расписанию, всех делов-то полчаса. Толком даже задуматься не успеешь, а уже на месте.

Тем не менее Слава сняла плащ и расстегнула пиджак: все-таки за целый день устаешь от официального наряда. Рубашка, брючный костюм. Понятно, что сидит как влитой, и очень удобный, но все равно, она с удовольствием уже поменяла бы офисный наряд на уютную домашнюю одежду. А уж обувь… Переобувайся не переобувайся, а все равно к концу дня ноги гудят. Хорошо, что сейчас напротив нее никто не сидел, можно было свободно вытянуть ноги.

Слава уселась поудобнее и сразу же вытащила Ритин пакет из аккуратной сумки-портфеля. Стопка одинаковых пожелтевших листов, текст, отпечатанный на машинке с двух сторон. Где-то обычный, а где-то в виде стихотворных строф, на каких-то листах ручкой нарисованы смешные человечки. Несколько открыток, с десяток телеграмм. Ну надо же…

Вдруг из середины стопки выпала фотография. Слава вздрогнула от неожиданности. На нее, улыбаясь, смотрел мужчина из сна. Высокий, черноволосый, в олимпийке и пиджаке. Так вот кого она видела. Ну конечно же, она видела этого самого Пашу. И совсем даже это была не она, Слава, а Рита. Рита же блондинка! Вот и поверишь тут снам.

Слава разгладила верхний листок и начала читать.

Глава

8

«…В Кисловодске на тропе бродит много бездомных собак. Их стаи собираются по утрам и тоскливо смотрят на проходящих…

Малейший жест внимания со стороны любого прохожего вызывает у шавки собачью радость. Она со сдержанным удивлением бросается к человеку, кружит у его ног, забегает немного вперед, немного отстает и, горделиво осознавая свое превосходство над отставшими собаками, сопровождает своего избранника всю прогулку. Собака узнает своего хозяина и в следующие дни. На следующих прогулках она остается верна своему избраннику на всем пути, как бы далека и утомительна ни была прогулка.

Но наступает время отъезда с курорта. И однажды утром не встречает собака своего спутника. И вновь тускнеют собачьи глаза, и вновь она становится обыкновенной дворняжкой с опущенным хвостом и опавшими ушами, и вновь она пополняет стаю бездомных и бесхозных, пока не попадет на отлов живодерам…

Но я хоть и пес – но человекопес, человекособака! Меня не поймают живодеры, а радость встречи осталась навсегда.

Так хочется побыть с вами, дотронуться до вас жадными руками, бездумно слушать музыку ваших слов, смотреть, смотреть и чувствовать, что не насмотреться. А может быть, главное – это включиться в вас, в ваши мысли, в ваши думы и заботы. Вновь переживать с вами все-все. Вновь удивляться тому, что как-то сразу и незаметно стал вашим продолжением, отражением ваших мыслей, ваших тревог и забот».

Романтик, мечтатель, поэт или фантазер. Когда это было? Двадцать лет назад?..

Целый рассказ. Неспешное описание природы. Так сейчас уже не пишут. Да и тогда, наверное, редко кто писал. Славе, во всяком случае, никто. Нет, бывало, что писали письма. И длинные. Майер, например. Только они всегда были про что-то конкретное. Но вот так, чтобы просто про собак…

Слава вытащила из пачки другое письмо.

«…А пока я продолжу рассказ о женщине, которую я встретил, о женщине, сидящей напротив. Мало-помалу стало выясняться, что она прекрасный, умный собеседник по всем «мужским» и «женским» вопросам – будь то проблемы мировой политики или моды, или французской косметики.

Я, конечно, в модах не мастак, но уж и не такой профан, чтобы не оценить по достоинству изысканность вкуса дамы, сидящей напротив. С удивлением стал замечать за собой рождающуюся постоянную и неуклонную потребность в ее присутствии. Почему-то я сразу почувствовал себя с ней легко, свободно.

Я нес всякую ахинею, что-то рассказывал, что-то комментировал и вдруг осознал, что она меня охотно слушает. Уж не мне тебе рассказывать, как завязываются подобные знакомства. Но я не знаю. Как не знает и восточная мудрость, утверждающая, что не виден и неведом след орла в небе и неведом путь мужчины к женщине. Но я прошел этот путь навстречу ей, и она прошла свою часть пути ко мне. Она прошла гордо, с достоинством, красиво и с уверенностью в своем праве на этот путь, в своем праве встречать на полпути того, кто идет к ней по ее зову…»

Неужели это все про Риту? Слава покачала головой. А ведь она ее, получается, совсем не знает. Так, а вот и стихи:

К столу подходишь павою

На паре каблучков,

Украшенная парою

Внимательных зрачков.

Бровей роскошных пара —

Изгиб на лбу твоем,

И губы – жар пожара,

Им хорошо вдвоем.

Их дружное соседство

Тебе судьбой дано,

Так почему же сердце

Одно, совсем одно?

Вот если бы ему

Стать парой моему!

Слава переворачивала пожелтевшие, ставшие твердыми листы, и перед ней рисовалась картина того самого знакомства, случившегося много лет назад в санатории на Северном Кавказе.

* * *

– Павел Терентьевич, если вы не возражаете. – Мужчина привстал, чем рассмешил Риту.

– А чему я должна возразить? Тому, что вас зовут Павел Терентьевич, или тому, что мы с вами сидим за одним столиком? – Она прямо смотрела на мужчину, весело улыбаясь.

Павел растерялся: действительно, к чему это он сказал «не возражаете»?

– Не обращайте внимания, скорее всего я имел в виду, что представился по имени-отчеству. Вы молоденькая.

– Ха! Мне почти сорок, сын – подросток.

– Первый раз вижу женщину, которая вот так, с порога, выкладывает сразу всю информацию о себе, причем начиная с возраста.

– Ой, надо же, действительно. Причем заметьте, возраст я себе добавила! Вообще-то нет еще тридцати девяти.

– Ну а имя-то у вас имеется?

– Точно! Имеется. Причем красивое! Угадаете?

Павел задумался.

– Вера?

– Почему Вера? Вашу жену зовут Вера? – Рита прищурилась, чем заставила его закашляться.

– Жену зовут Елена, – глухо произнес он.

– Ну вот. Все точки над «и» расставлены. Вы женаты, я замужем, в Кисловодск мы приехали лечиться. Ах да! А зовут меня Маргарита. Красиво? Вот так-то. И я опаздываю на ванны!

Рита уже на ходу допила чай, развернулась на своих каблучках и быстрым шагом вышла из столовой.

И имя красивое, и сама красивая.

* * *

«Так и хочется рассказать тебе по этому поводу одну псевдовосточную псевдолегенду. Итак… Пришла пора эль-Рашиду обзаводиться семьей. Дал ему отец на оплату калыма триста динариев. Но за такую сумму, выяснил скоро эль-Рашид, можно было купить только собаку, а ему, естественно, нужна была невеста. Огорчился эль-Рашид и побрел по стране и ее окрестностям в поисках невесты. Но и на стороне не встречал он дешевых невест.

Долго ли, коротко ли бродил он по белу свету, пока не повстречал девушку, за которую отец запросил всего триста динариев. Как оказалось, была она с дефектом: все тело ее покрывали болячки. Струпья мешали ей даже ходить. Не было лучшего выбора у эль-Рашида и остановил он свой выбор на Зулейке. Обрадовалась она предстоящему замужеству, благодарностью и огоньком любви заблестели ее глаза. И – свершилось чудо. Сошли с нее болячки, и стало ее тело прекрасным и нежным, как и сердце, дарящее любовь своему эль-Рашиду. Зажили они, радуясь друг другу.

Но вот подошла не только другая страница моего письма, но и другая часть их жизни. Тяжко заболел эль-Рашид – ослеп по велению Аллаха. Исчез из его очей свет мира, и проникли в его сердце печаль и несправедливость. И не захотел он быть слабым и больным перед любимой женой! И прогнал он плачущую и жалеющую его. И ушла она в слезах. Но не сломилось ее сильное и гордое сердце. Под видом куртизанки проникла она в дом эль-Рашида и оставалась в его объятьях и ласкала его, как прежде. И стала она торговать своим прекрасным телом, и скопила денег для оплаты врача, и исцелил тот эль-Рашида. И вновь увидел он свою жену, и ниспослал им Аллах вновь счастье земное.

К чему все это? А вот к чему. За счастье, которое посылает Аллах, необходимо бороться, бороться и опять бороться. Что и делали герои этой притчи. А что сделали мы? Как нам победить пространство и время? Годы и расстояния?

А может, воспользоваться советом древней частушки?

Если хочешь развестись,

То иди на станцию,

Сдай жену свою в багаж,

Потеряй квитанцию!

Не потеряешь ли ты квитанцию от меня? И не бросишь ли этот тяжеловесный и никчемный багаж».

Глава

9

Раньше Слава думала, что если гостиница пятизвездочная, то в ванной краны должны быть золотыми. Ну, или ковры на полу персидскими. Это потом уже она поняла, что звезды – они за другое присуждаются. За соседство. В отеле должны отдыхать люди твоего достатка. Недемократично? Пожалуй. Но что греха таить: разные бывают люди, разного достатка и разного поведения. Вот взять молодежь. Им же танцы до упада подавай, и лучше, чтобы до утра. Шум, гам, дым коромыслом. Зачем им персидские ковры? И денег у них нет столько. Да если им эти ковры и постелить, они их и не заметят. А есть другая категория отдыхающих: вроде уже и не молодежь, но все равно пиво по вечерам уважают. И чтоб дискотеки до утра.

Опять старая песня. И она про деньги. Хорошо быть богатым или нет?

Слава не считала себя человеком богатым, но многое могла себе позволить, жила достаточно свободно, так скажем. Ее мнение на этот счет было однозначным: ответственность это большая и напряжение постоянное. Да, зарабатывает человек много, так он и работает постоянно. Вот и нужен ему такой отель, чтобы соседи тихие были, чтоб работать не мешали. А отдыхать будем, это уж как сосед за завтраком, если доживем до его возраста.

Гостиничный номер ничем особенным не отличался, даже ковра на полу не было, обычный паркет. Разве что вензеля на постельном белье говорили о статусе отеля. Ну, и еще матрас. Это да, тут не придерешься. И тишина, и никакого обслуживающего персонала на горизонте. Когда они только номера убирают? Загадка…

* * *

Телефонный звонок раздался часа в два ночи. Слава вздрогнула от неожиданности, но уснуть она еще не успела. Листала пожелтевшие листки, все пыталась представить себе этого Павла Терентьевича. Это же надо, самый настоящий курортный роман, а мужчина – из разряда донкихотов. Таких сегодня, наверное, уже не сыскать. Но какова Рита!

Слава быстро подняла трубку: еще, не дай бог, звонок разбудит соседей. На другом конце провода прозвенел яркий Ритин голос:

– Это я! Ты же все равно не спишь.

Вот, значит, как. Значит, волнуется и места себе не находит. Никогда Рита не стала бы звонить в два часа ночи, даже по делу, даже по какой-то необходимости. Значит, сердце не на месте, значит, не дает покоя ей вот эта самая переписка. Или уже пожалела, что отдала Славе свои письма. Ее родная, любимая Рита. Но та переписка, она про какую-то другую Риту!

– Ты права, не сплю, только закрыла твой пакет, – со вздохом ответила Слава.

– Ну?

– А почему на машинке-то напечатано?

– Вот в этом весь он. Педант, перфекционист.

– Заметила. И про жену в каждом письме. Как он от нее под столом прячется. И машинка печатная у него там?

– Славка, в корень зришь. Мне это тоже всегда странным казалось.

– А ты к нему когда-нибудь ездила? Или только он к тебе? – Славе ужасно хотелось спать, но она понимала: подруге важно ее мнение. Вот прямо сейчас, хотя бы беглый взгляд на ту ее непростую ситуацию.

– Нет, я, понятное дело, никогда. Знаю только, что жил он в Минске. Собственно, почему жил? И сейчас, наверное, живет. Он меня, правда, старше был на двенадцать лет. Мне тогда было тридцать восемь лет, да почти тридцать девять.

– Ну да, возраст такой… специальный. – Слава, естественно, сразу стала проводить параллели. И у нее роман случился в тридцать восемь. И Майер ее тоже старше на двенадцать лет. – Ничего себе совпадения.

Рита сначала не поняла.

– Ах ты про себя? Действительно, ну надо же… Ну да, именно так. То есть сейчас ему за семьдесят. Преподавал в Минском университете зарубежную литературу. Двое детей. Внук тогда только родился. Назвали в честь него Павликом. Вот, собственно, и вся информация. Да я и не вникала толком, и не лезла в душу со своими вопросами.

Слава посмотрела на часы – ей, между прочим, рано вставать.

– Так, может, он про профессора придумал все? Вон у меня дядя, когда едет в санаторий, тоже всем рассказывает, что он профессор. Слушай, у меня же в Минске живет мамина подруга. Точно! Она как раз преподавала в университете. Так я все узнаю. Рит, ты чего замолчала?

– Как-то мне, Славка, не по себе стало. А вдруг я действительно все это придумала? И Пашу этого, и весь наш роман. Вот дура-то была бы, если бы семью бросила.

– Ну, во-первых, не бросила, значит, уже не дура. Но я так понимаю, что тебе нужно поставить точку в этой истории. Я же только просмотрела несколько писем! Хочу их прочитать основательно. В Минск позвоню. Все, Рит, мне спать надо.

– Ой, Славка, прости. Ну тут такое дело, сама понимаешь. В общем, узнавай. Павел Терентьевич Моргунов.

Слава, засыпая, думала, что все рифмуется в ее жизни. Она приехала ставить точку в этот отель. А здесь Рита со своими точками. Ну что ж, иногда учимся и на чужих ошибках. Но она оставит эти письма до Москвы. Или хотя бы до самолета. Если, конечно, получится… А здесь все же у нее работа и ее собственная история.

Глава

10

Восемь лет назад

Почему отношения с фирмачом Майером показались Славе совершенно другими? Не такими, как с их общими коллегами, директорами дружественных компаний? Он по-другому выглядел? Вел себя? Поднимал иные темы?

Наверное, всего понемногу.

Это случилось после странного и незабываемого ужина в Мюнхене, когда он ни с того ни с сего вдруг начал рассказывать о себе. И даже не это было главным, не этим он ее так зацепил. Сначала Слава совершенно обалдела, наблюдая за тем, как он помогает ей заказывать блюда. Обычно ей выдавалось меню, и через несколько минут иностранный партнер по бизнесу уже выжидательно смотрел на нее. Это тоже из разряда: не лезем в чужое пространство. Слава, как правило, ограничивалась салатом и какой-нибудь горячей закуской. Обязательно заказывала воду и бокал белого вина. Уж если она в Германии, то рислинга выпить обязана.

Были еще немцы-жмоты, которые, не стесняясь, навязывали самые дешевые блюда. Никогда Слава не забудет обед в небольшом городке рядом с Килем.

Совсем небедный фирмач прямо-таки уговаривал ее взять комплексный обед, рассказывая, что вкуснее он ничего в жизни не пробовал. Да не вопрос! Дорого не всегда значит хорошо, но Слава смело доверилась выбору северного хозяина.

Такой откровенной гадости она не ела давно. Фирмачу тоже стало стыдно, все-таки это был первый контакт, и речь шла о хорошем, взаимовыгодном и долгосрочном проекте. Слава давилась пересоленной рыбой и удивлялась: ведь она же и сама за себя может заплатить и за этого дядю тоже. А теперь что? Еще работать полдня, и ужин неизвестно когда. И жажда замучает…

С Норбертом Майером все сразу пошло по-другому.

– Аперитив?

– Я с удовольствием выпью немного рислинга… – начала свою заученную песню Слава.

– Это мы с вами обязательно выпьем, я вам обещаю. – Майер помедлил. – К десерту. Но нам нужно выбрать еще вино для горячего блюда. Это мы сделаем с вами через пять минут, а сейчас я предлагаю выпить сухой шерри. Как вы на это смотрите? Вам нравится сухой шерри?

– А я его никогда не пила, – честно призналась Слава. Она слегка удивилась разгону немецкого коллеги. Больше привыкла к предложениям господина Клауса, с которым много сотрудничала в последнее время. Клаус был не из разряда жмотов, скорее из разряда рачительных немцев. Он каждый раз выбирал одно, возможно, не самое дешевое блюдо из меню и говорил:

– Это необыкновенно вкусно. Рекомендовать, конечно же, не стану, это на мой вкус!

И Слава, естественно, следовала совету.

Вот это по-немецки. А здесь что? А может, этот Майер алкаш? Напьется сейчас и что Славе с ним делать? Да вроде не похоже.

Официант уже стоял перед ними.

– Нам, пожалуйста, два шерри. И винную карту принесите, пожалуйста. Каре ягненка в меню сегодня есть? С розмарином? Так вот, фрау Карелина, если мы останавливаемся на ягненке, то предлагаю заказать примитиво. Не пробовали? Хм. Или вы предпочитаете испанские красные вина?

– Наверное, все-таки французские, – осторожно начала Слава, боясь сказать что-нибудь не очень умное.

– Если вы о бордо, то для сегодняшнего ужина это банально. Даже если бы вы сейчас предложили мне испанскую риоху, я бы задумался, но только не бордо! – И господин Майер строго посмотрел на нее поверх очков. – Сегодня мы выпьем с вами бутылку примитиво, это прекрасное итальянское красное вино. Две тысячи пятый год. Да, это важно. Это был прекрасный год для винограда. Много солнца, несколько настоящих дождливых дней. То, что нужно, поэтому и результат соответствующий. Оно такое насыщенное… Ну, вы скоро сами во всем убедитесь…

Если уж начистоту, то рабочий день выдался длинным и трудным, Слава была голодная как волк и готова была бы съесть и целого ягненка. И его каре и от супчика не отказалась бы. Ну что ж, почему бы не попробовать? Выпивки этот эстет, правда, заказывает много, но ничего, не свалимся.

Но Майер не дал ей возможности ни захмелеть, ни свалиться. Еда, вино, аперитивы и диджестивы служили только красивым обрамлением яркой и интересной беседы. Майер рассказывал о себе. Проникновенно, где-то даже всплакнул, а где-то до слез рассмешил Славу. Он не расспрашивал о ней, и Славу это не удивляло: тонкий интеллигентный человек, не лезет в душу, молодец. Но как откровенен в том, что касается его! Черта, совершенно не характерная для немцев. Слава задавала вопросы: про семью, про родителей, про детство. Потом перешли к работе. Все про аппараты обсудили уже днем, а вот отношения между сотрудниками – нет. Как у них, в Германии? Знают ли сотрудники, кто сколько получает?

– Нет, а зачем? – искренне удивился Майер.

– Чтоб завидовать, – рассмеялась Слава. – Да нет, простите, я знаю: немцы не завистливый народ.

– О! Еще какой завистливый. Только не зарплатам! Секретаршу никогда не волнует, сколько получает шеф.

– Вот! – Слава сама осмелела от выпитого вина. – А у нас именно так. Каждый пытается понять, почему это директор получает в два раза больше?! Чем он лучше?!

– Хм. – Майер даже снял очки, посмотрел на них издалека, достал чистый платок, аккуратно протер стекла и опять надел. – Как правило, у нас секретарши и директора живут параллельной жизнью. Им не интересно. Понимаете, Слава… – Майер очень красиво произносил ее имя, слегка картавя на букве «л», и получалось ласково и приятно. – У нас ведь каждый может стать директором. Пожалуйста. Кто тебе мешает? Иди, учись. Сначала в гимназии, потом в колледже, потом несколько ступеней в институте. Потом двигайся по служебной лестнице и обязательно рано или поздно получишь то, что хочешь. Только нужно долго и много учиться, работать, в чем-то себя ограничивать. Единицы вытягивают, а многие с удовольствием сразу после школы идут на какие-то курсы, и готово. Зарплаты неплохие, можно отдыхать не в пятизвездочном отеле в высокий сезон, а получить прекрасную скидку и поехать в отпуск, допустим, в октябре. И машину можно взять в кредит, тоже очень хорошую, и дом. Немцы умеют жить на разные бюджеты, они любят и уважают свое, они всегда довольны своей работой. А еще они умеют отдыхать!

Майер говорил и говорил и становился таким своим, таким родным.

– Я совершенно в этой жизни один, понимаете? Так случилось, и ничего уже не изменить.

– А как же ваша жена?

– И это сложно. Не хочется говорить, но сложно все.

И она ему тогда очень сильно поверила, и про жену, и про сложно. Глядела в его печальные глаза, и хотелось взять за руку и пожалеть, и рассказать про Саввочку и про то, что в ее жизни тоже все непросто. Встретились родственные души? Тогда она в это ох как поверила.

Глава

11

Утром Слава поняла, что не выспалась, ругала себя за то, что зачиталась чужой историей, что разрешила Рите разговорить себя, а потом ее полночи не отпускала та, прошлая, история. Неправильно все это. Уже хотела вызвать такси, чтобы потом не добираться еще и на трамвае, но, побоявшись дорожных пробок, все-таки выбрала электричку. Можно еще немного вздремнуть в мягких велюровых креслах, собраться с мыслями.

Но мысли все равно возвращались в Ритино прошлое.

Значит, Рита и сама не уверена, было это в ее жизни или нет. Понятное дело, что было, вот ведь письма. Но странное дело: она ни разу не узнала ничего про этого Павла, никаких справок не навела. Пишет себе и пишет. Слава обязательно бы на ее месте проверила! Хотя… О чем это она сейчас говорит? Ведь Майер тоже ей рассказывал, что с женой их связывает только общий дом и больше ничего. И ведь она поверила сразу. И почему бабы такие дуры?

И Слава опять достала из сумочки письмо, которое все-таки захватила в дорогу, – какая плотная бумага, практически картон! – и тут же перенеслась в ту Ритину жизнь.

* * *

Завтрак в санатории «Восток» начинался с восьми тридцати.

Обязательный стакан сметаны, густой и свежей (поставь ложку, так и будет стоять), на выбор каша или пышный омлет. Каша каждый день чередовалась: рисовая, пшенная, гречневая, геркулесовая… Обязательная розеточка с двумя кусочками масла и блюдечко с нарезанной свежей колбасой и сыром. А еще геркулесовый отвар. Даже как-то стыдно его пить в присутствии кавалера, сразу ясно, что все здесь по болезни, хотя так и есть, действительно по болезни. Санаторий для больных с желудочно-кишечными проблемами.

Павел Терентьевич по привычке поднимался рано, надевал спортивный костюм и выбегал на улицу. Небольшая пробежка, зарядка на местном заброшенном стадионе с привычными подтягиваниями и отжиманиями. Павел Терентьевич относился к своему здоровью трепетно и педантично, как, впрочем, и ко всей своей жизни. Раз ему что-то дано, то это должно ему служить долго. Вот, к примеру, организм. Можно, конечно, и пить, и курить, только впечатлений от этого всего на час, а организму беды – на годы. Если положена диспансеризация, значит, нужно ее пройти. И анализы все сдать. Мало ли. И курорт раз в году, это обязательно. Организм – он та же самая машина. Нужно за ним ухаживать, поддерживать в хорошей форме, иногда сдавать на профилактику (вот в этот самый курорт), а иногда и в ремонт не грех. И лучше, чтобы гарантийный – оно спокойнее и надежнее.

Особых процедур Павел Терентьевич брать не стал: его раздражали суетливые медсестры, которые так и норовят накаркать какую болезнь. Воздух же! Горы! Вода из источника! Что может быть лучше? Разве можно все это заменить какими-то сомнительными ваннами, грязями, электрофорезами и ингаляциями? Ну уж нет. Утренняя пробежка, плотный завтрак, потом двухчасовая прогулка. В зимнем саду санатория, перед обедом, Павел Терентьевич просматривал свежие газеты, после обеда отдыхал в номере.

К завтраку обычно, переодевшись в костюм, спускался ровно в восемь тридцать и был одним из первых. Ну раз написали, что во столько начинается, наверное, есть в этом какой-то смысл? Может, так полезнее для организма.

С шумом подкатывала свою двухэтажную тележку официантка. Сегодня это была Ирина, завтра – Оксана. Но как же эти женщины походили друг на друга! Естественно, похожими их делали бежевые форменные платья, белые передники и абсолютно одинаковые фигуры. Такой совершенный квадрат на тонких ножках в шлепанцах. Почему шлепанцы, каждый раз удивлялся Павел. Тележку женщины разворачивали с трудом, при этом каждый раз норовя потерять одну, еле держащуюся на ноге, тапочку. И походка в такой обуви шаркающая и неустойчивая, неужели им так удобнее? Прически у Ирины и Оксаны тоже были одинаковыми: мелкая завивка на коротких волосах, что делало отсутствие шеи еще более выразительным.

Официантка не ведала про мысли педантичного мужчины в пиджаке и обращалась к нему ласково и по-домашнему:

– Доброе утро! Кашку какую будете? Возьмите сегодня пшенную, во рту тает. Заказ на завтра сделали? Рыбку заказали? С пюре? Пюре возьмите! Сами делаем! Пушистое прямо!

Долгое время он сидел за столиком возле окна один и немного этим тяготился. Все-таки хотелось перекинуться с кем-то парой слов. И вот наконец появилась эта приятная женщина. Вот только все слова сразу куда-то делись. Как только она врывалась в столовую и подбегала к их столу, у Павла сразу же пропадал весь его литературный (к тому же профессиональный!) словарный запас. Женщина начинала буквально хватать куски со стола и быстро запихивать их в рот, можно было подумать, что за ней кто-то гонится. Павел удивлялся со своего места: тоже мне отдых, куда она все время несется? Что за спешка такая? Но познакомиться захотелось. Вот именно с этой женщиной. Почему-то Павлу показалось, что с ней интересно. И еще он понял: она совсем другая, из какого-то другого мира. И как это ни печально – уже из другого поколения.

– В фойе вывесили расписание экскурсий. Вы уже посмотрели?

Рита слегка поперхнулась бутербродом, удивленно подняла на Павла глаза. Потрясающая женщина, действительно приехала лечиться. Она даже в столовую заскакивает на пару минут. И быстро все съев, бежит стремглав дальше по своей программе.

– Да, видела. Очень понравилась, даже не ожидала такой разнообразной программы. Только где взять столько свободного времени? У меня же процедур куча! Каждый день расписан! Я бы в Железноводск съездила. Но там, по-моему, в среду. А в среду у меня массаж, пропускать не хочется. Я ведь первый раз на курорте. На работе отпустили с трудом. Значит, я должна не подвести, выполнить программу на все сто. Вы меня понимаете?

– Я-то вас понимаю. Но отдых – это еще и в какой-то мере наш покой. Человек должен уметь расслабляться, побыть наедине с самим собой, найти себя, как говорят йоги.

– А вы что, йог?

– Нет… – Павел опешил.

– Ну вот и не говорите за других. Если бы йоги постоянно расслаблялись, они бы не были такими худыми! Я, конечно, не знаю, но мне так кажется. Замученные несчастные люди. Да, с безумными глазами. Сами не знают, чего им от жизни надо.

– А вы знаете? – Павла немного рассмешила такая концепция. – Да-да, мне кажется, что вы знаете. Вы какая-то очень конкретная, все у вас по плану. Сплошные графики и нормы. Мне кажется, что вы работаете на конвейере.

Рита даже жевать перестала от таких слов.

– Почему же на конвейере? Я учительница. В техникуме преподаю. Математику!

– Так мы – коллеги! Я тоже преподаю, правда, литературу на кафедре в университете. Но теперь понятно, почему вы такая собранная. И зачем вам, скажите на милость, Железноводск? Давайте съездим в Пятигорск, по лермонтовским местам. Экскурсия в воскресенье. В воскресенье же нет процедур.

– А вода?

– Организму тоже нужен отдых, – твердо сказал Павел.

– В Железноводске – гора Железная, хотела на нее подняться. И павильон красивый Пушкинский. Я про него читала. А еще памятник есть: Пушкин у моря. Необычный такой памятник, не то Пушкин, не то Бетховен.

– И что? Вам разобраться хочется?

– Не знаю… Наверное. А еще где-то читала, что этот памятник навеяла картина Айвазовского. Скульптор ее увидел, и так родилась идея монумента. Интересно же!

– Не из любви к Пушкину, а из любви к Айвазовскому, получается?

– Мне кажется, в этом памятнике есть шум волн!

«Какая все же удивительная женщина», – подумалось Павлу.

– Ну уж если на то пошло, в Железноводске есть дворец эмира Бухарского. Да, в самом центре.

– Я не знала. – Рита быстро глотала кашу, при этом начала смотреть на Павла более заинтересованно.

– Летняя резиденция хана. Тот хан был особой, приближенной к российскому императору. Мавританский стиль, масса лестниц, коридоров, переходов, минарет с винтовой лестницей, купол с полумесяцем. Естественно, во дворе – здание гарема, гарем с дворцом соединяется мостиком. Там даже башня имеется, которую называли башней смерти: оттуда якобы сбрасывали неверных жен. И, кстати, хан, естественно, там не жил. Построил, а потом нашел повод не приезжать, видимо, боялся приближающейся революции. Но причину нашел весомую: во время стройки погиб один из рабочих.

– Какую-то вы мне сейчас историю печальную рассказали.

– Так, значит, и не надо ехать в Железноводск. Можно в Ессентуки!

– Там веселее?

– Еще бы! Про Ессентуки еще Тэффи писала, про швейцарский стиль.

– Не читала.

И опять Павел подумал: «Какая все-таки женщина! Вот не читала, так и говорит: «не читала». Другая бы сейчас нипочем не призналась».

– Надежда Тэффи как-то отдыхала в Ессентуках и потом опубликовала рассказ, где высмеяла беспорядки модного буржуазного курорта, мол, в городке установлен швейцарский образ правления! И что за этим стоит? А то, что без взятки швейцару не получить ни комнату в гостинице, ни записаться на прием к врачу.

– Ну вы прямо все знаете! Вы, наверное, хороший педагог! Вас интересно слушать.

Павел улыбнулся.

– Да, куда-нибудь нужно съездить, вы правы. Вы извините, у меня подводный массаж, потом грязи, я побежала!

И Рита, быстро задвинув стул, понеслась вон из столовой.

Павел проводил ее взглядом: как она живет? Так же, все бегом? Это в ней шум волн ощущается. Что-то между надвигающимся штормом и веселыми волнами в солнечный радостный день.

Какие все же замотанные у нас женщины… Его жена совсем другая, она никуда не бежит. Может, конечно, возраст. А раньше, наверное, она тоже вот так бегала?

И Павел понял, что не может вспомнить. Как-то его не очень интересовало: бегала его Елена, не бегала… А про эту Риту вдруг стало интересно, и он начал в уме представлять ее жизнь. Ее шторма, бризы и штили. Пушкин у моря, надо же. Надо почитать про этот памятник.

А Рита под приятными струями воды удивлялась образованности мужчины. И про все-то он знает, про все-то читал. Наверное, интересно с таким.

Глава

12

Слава гуляла по Висбадену. Выставка закончилась, следующий пункт назначения – Берлин. Она привыкла к перелетам, переездам и всегда, планируя поездку, старалась совмещать несколько встреч, несколько городов. Раз уж все равно ехать, раз уж все равно ты в Германии. Естественно, главным в этой поездке было посещение книжной ярмарки во Франкфурте, но она давно обещала провести презентацию журнала в Берлинском Русском Доме. В конце концов, Франкфурт от Берлина не так уж и далеко, всего четыре часа на поезде. Вот так, бизнесом она больше не занимается, металлоконструкции не продает, но привычка все в жизни планировать осталась и очень ей помогала.

* * *

Висбаден. Очаровательный город. Можно назвать его курортом, а можно – прибежищем миллионеров. Слава дошла от Кранплац до Кохбруннен. Ей все же не захотелось провести этот день в термах, попить специальной водички, больше нравилось неспешно гулять по небольшому и уютному городу, рассматривать затейливую архитектуру зданий, находить элементы своего любимого стиля либерти.

Она неспешно прогулялась по Курортному парку, подошла к памятнику Достоевскому. Именно в казино Висбадена наш великий классик в 1860 году проиграл все свое состояние. Вот он, наверное, тоже в термы не ходил, и спутнице его уж точно не до того было. Сидела, бедная, в гостинице и ждала своего друга. Каким вернется, с чем придет?

Да-да, для многих символом и визитной карточкой города остается казино. Практически сто лет назад оно с особой роскошью было построено по приказу кайзера Вильгельма Второго. И практически полностью разрушено в самом конце войны. И вот в этом все немцы. Они все-таки восстановили казино. Подняли все чертежи и рисунки, гравюры, работали долго и кропотливо, но в конце девяностых подарили городу и всему миру новое казино, ничем не уступающее старому. И один из залов назвали в честь Достоевского. По легенде, даже сохранилась та самая рулетка, за которой с замиранием сердца следил Достоевский и кидал фишки при последних словах крупье: «Bitte, nicht mehr» – «Ставки сделаны».

* * *

Слава специально взяла билеты в Берлин на вечерний рейс. Ей хотелось еще раз пройтись по улицам, по которым они ходили вместе с Норбертом, где зарождалось ее непонятное чувство. Это была любовь или просто ей было интересно, что дальше? Хотелось авантюры, приключения?

Октябрьское солнце припекало, по-осеннему пахла желтая листва под ногами. Навстречу шли прогулочным шагом пожилые местные жители. Как правило, парами, как правило, под руку. Шли и мило беседовали.

Как это здорово, прожив вместе целую вечность, не утратить желания разговаривать друг с другом. Можно просто делиться всеми мыслимыми мелочами, можно советоваться, а можно обсуждать проблемы, хоть политические, хоть культурного толка. Главное, чтобы разговаривать хотелось. Слава рассматривала эти порой смешные парочки и видела: им хорошо вместе.

Она расстегнула пальто, берет и вообще оставила в гостинице. Неожиданный порыв ветра дал понять, что на улице уже осень и зря она вот так раскрылась. Захотелось выпить горячего кофе, а может быть, шоколада.

Слава толкнула дверь первой попавшейся на пути небольшой кафешки. В Германии их много, и все уютные, красиво обставленные, обязательно с предметами немецкой старины. В зале вкусно пахло кофе и свежими булочками, но столы составлены в ряд и заняты выставочными образцами. Ну вот, и тут выставка.

К ней моментально подбежал молодой мужчина в белой рубашке и длинном фартуке.

– Мадам, вы хотели перекусить? С удовольствием обслужу вас у барной стойки, если вы не против. У нас тут, как вы видите, небольшое мероприятие. Но кофе от этого хуже не стал!

– Я хотела бы выпить чашечку горячего шоколада и, может, бретцель?

– У нас прекрасно варят шоколад. Вам, конечно же, со взбитыми сливками?

– Конечно же, нет! Пойдете мне навстречу?

Парень расхохотался. Вот она, началась веселая перепалка с официантом.

– Ну-у! – Парень прищурился. – Это вам будет стоить немного дороже!

Они улыбнулись друг другу.

– Согласна! – И Слава прошла к стойке, потирая ладошки. И почему она не взяла ни берета, ни перчаток?

Шоколад действительно оказался превосходен.

– А что это за выставка?

– Раз в месяц у нас собираются коллекционеры военных артефактов. – Кельнер запнулся. – Вы из Польши?

Слава вздохнула:

– Из России.

Парень развел руками:

– Тогда не удивляйтесь, что увидите здесь военные шлемы, «Майн Кампф» Гитлера и знаки отличия немецкой формы. Сейчас это у нас популярно.

– Это ваша страна. Ничего личного! – Она опять улыбнулась.

Шоколад был отменным, ничего не скажешь, особенно после холодного ветра. Скорее даже какао, но густое, тягучее, немного с запахом корицы и со вкусом перца. Как это у них тут получается?

Слава допила свой напиток, с аппетитом умяла целый бретцель (хотя давала себе слово, что только отломит кусочек) и прошлась поглядеть, что выставлено на столах. Надо же, настоящее мужское царство. Ни одной женщины-коллекционера. И по ту сторону, и по эту. И те, кто выставлял коллекции, и те, кто их рассматривал – сплошь мужчины. У кого-то – значки, кто-то разложил холодное оружие, кто-то – книжки военные. Да, действительно, и знаменитая книга Гитлера была представлена. А вот и каски немецкие. Как-то Славе сделалось не по себе от таких экспонатов.

Ей вспомнился разговор с Ритой в один из приездов. Как раз зашла речь о патриотизме, о музейных экспонатах. Слава тогда делилась впечатлениями от посещения музея Советской армии. Мишке только-только исполнилось три года, и это было для него излюбленным местом для прогулок. Вот только его интересовали пушки да пистолеты. А допустим, планшет летчика – совсем даже нет. А ведь планшет был самый настоящий, из того времени, в боях побывавший. Или вот, например, мыльница конкретного лейтенанта. Хотя про мыльницу и Славе странным показалось.

– Слава, это только в России еще возможно – планшет или кружка, из которой командир пил. И почему это представляет огромнейший интерес? Что за странные экспонаты такие? Это, наверное, осколки советско-патриотического воспитания, без этого раньше было никуда. Правда, и сегодня Россия снова много говорит о патриотизме. А на чем еще детей воспитывать? Вот в Германии тема патриотизма долго была табу. Еще бы, после того, что они сделали для Европы и всего мира… После всех этих газовых камер… Им о немецком патриотизме никто не давал права говорить. Но теперь опять заговорили. Вывески кругом, плакаты: «Германия – это ты»… А так все послевоенные годы их патриотизм в футболе проявлялся, тут они развернулись. В каждом городе – множество футбольных школ. Хоть так они свою страну прославляют.

– Ну да, твои же тоже играют.

– И мои играют, а как же! После гимназии приходят домой, и вперед. Разве плохо?

– Да кто ж говорит.

– Вот видишь… А что касается войны, конечно, – какие уж тут экспонаты от немецких солдат! Этого нет, но зато есть такие смешные ферайны, типа «Внуки войны». Там собираются дядьки и тетки нашего возраста и решают свои психологические проблемы – как они, бедные, пострадали от родителей, которые в годы Второй мировой были еще детьми и не получили родительского тепла, как их родители, будучи детьми, страдали от недоедания, от криков, бомбежки. Там мама в это время была грудным младенцем, а теперь ее сынок в ферайне рассказывает, что той не хватало грудного молока, и поэтому она была всю жизнь агрессивна со своими детьми. Термин есть – «холодная мама». Теперь этот сынок «холодной мамы» всю жизнь чувствует себя плохо, мамка-то тепла недодала… Вот тоже ведь – дебилизм, как и эта мыльница. Тут еще надо посмотреть, что из этого больше… того. Но мне все-таки роднее коробочка из-под мыла, чем этот дурацкий ферайн «Внуки войны».

Слава опять мыслями вернулась к Ритиной переписке. Ритка… Неужели это ее описывал далекий Павел в своих письмах?! Ее Ритку, пробивную и бесшабашную, по уши влюбленную в своих сыновей, до одури отстаивающую свое мнение, совершенно бескомпромиссную и до наивности верящую людям. Вот как, к примеру, Глебу, а потом и его Светке. Ритка, которая постоянно получала по мозгам, но не менялась. Она была другой? Нет, судя по письмам, она и тогда была точно такой же. Вся состоявшая из волн… И именно в нее влюбился Павел Терентьевич Моргунов.

* * *

«Вы не цените свою красоту, нет. Почему? Кто вам сказал, что вы обыкновенная? Или, как вы выразились, обычная? Вы как скульптура, сбежавшая из Лувра. А в Лувре некрасивых не держат, а если и держат, то они сбегают вот в таком вот виде. И вспомните, вы были рады своему виду. Вы знали тогда, что вы прекрасны. Вы видели, что я любовался вами. Вы были тогда в равной степени и смущены, и обрадованы, вы хотели показать себя, потому что я хотел смотреть на вас. Вы радовались своей красоте всегда. Ваше лицо – оно как море. Можно про море сказать, что оно красиво? Когда как. Если море закрыто тучами, если сеет мелкий дождь, если оно мертво, нет на нем ряби, если от него холодно и промозгло – кто скажет, что море прекрасно? Но кто заранее скажет, что море не красиво? Как вы смеете о себе так думать? Вы – НЕОБЫКНОВЕННАЯ! Ваше лицо прекрасно. Оно прекрасно по-разному. В отличие от моря, оно прекрасно даже тогда, когда на него набегают тучки грусти и раздумья, потому что оно не остается равнодушным, как холодная бездушная водная гладь моря. Нет и нет. Ваше лицо – это ваши чувства».

Глава

13

И все-таки Слава решила перед поездом еще пробежаться по магазинам. Каждый раз, примериваясь к какой-то обнове, она сразу вспоминала Майера, его отношение к вещам.

– Все должно быть дорого и достойно, и лучше все-таки, чтобы это был бренд. Но только ни в коем случае никаких лейблов. Только ты должна знать, сколько стоит эта вещь. Понимаешь, в этом случае ты будешь носить ее так, что никто не засомневается, что ты одета шикарно. Вот это главное. Дорогая простота.

И это ж надо было такому случиться: забыть в отеле кредитную карточку! Столько времени мерила эти несчастные брюки, выбрала наконец то, что подошло, хвалила себя: вот что значит организованность. Есть два часа перед поездкой на вокзал – используем время с толком. Да, у нас и полчаса не пропадут.

За три дня Слава решила кучу проблем и осталась довольна командировкой. Выставка для нее прошла более чем успешно. Переговоры, встречи с новыми издателями. Что-нибудь получится? Несомненно! Вот только на магазины времени не оставалось совершенно, как ни крути. Нет, это какая-то уж совсем неправильная командировка получается. А приз самой себе за то, что все выполнила? Все с честью, все нужное подписала, где надо, проявила характер? Все должно быть оценено по достоинству!

* * *

Два часа для магазинов – время хоть и ограниченное, но приемлемое. Главное, это поставить задачу, иначе никак. Иначе на четырех этажах большого «Пек енд Кло» можно растеряться, запутаться, а главное, потеряться во времени. Поэтому не забывать про цель и постоянно смотреть на часы.

В этот раз целью были брюки. Этаж известен, марки понятны, надо лишь определить правильный размер, чтобы сто раз не переодеваться и не расстраиваться, если во что-то не влезешь. Это к тому, что у женщин после сорока пяти лет размер прибавляется, хотя на первый взгляд так и не скажешь. Да, это такой наш секрет: размер становится больше. Это касается и одежды, и, что удивительно, обуви.

Поэтому примерка заняла минут сорок. Слава никак не хотела верить статистке и упорно брала размер поменьше. Но все же выбрала. Отличные брюки, к ним еще и юбку захватила, и теплый свитерок. Три вещи за целую командировку – это нормально. Это, можно сказать, – зачет. Вот он – приз за нервы, за то, что приходилось улыбаться, когда не хотелось, и слушать длинные разговоры, а главное, все же суметь настоять на своем. Сумела выдержать при необходимости нужную паузу, знала, где промолчать, где вздохнуть, где заказать еще кофе. Все хорошо. Еще и брюки подходящие нашла.

И надо же, как неудачно – оказалась без кредитки. Тоже привычка: мелочь рассовывать по карманам сумки, а крупные купюры и кредитки без надобности с собой не носить. Для этого существует гостиничный сейф. Времени – только вернуться в отель, схватить чемодан и бегом на вокзал. Славе было страшно неудобно на кассе, продавщица носилась с ее вещами, давала советы, и вот – она ничего не купила. Хотя, безусловно, это наше, русское. Такое впечатление, что в Германии продавцу не так важно продать и получить свой процент, гораздо важнее просто доставить тебе радость, подобрать то, что действительно тебе подойдет.

Вот и сейчас продавщица изо всех сил пыталась найти решение:

– А вы с чемоданом приходите. Потом на углу такси возьмете, как правило, там всегда такси стоят, и на вокзал.

– А паковать чемодан?

– Здесь упакуете, это нестрашно. У нас так бывает. Ой, мы тут такое видим! Ваши как раз часто пакуют.

Понятное дело, не преминули вставить про «наших». Кстати, за десять минут это уже второе упоминание. Первое было, когда Слава извинилась перед продавцом-консультантом за то, что не убрала вещи после примерки.

– Как приятно, что вы об этом сказали. Ваши никогда не говорят. Разбросают и уходят. Мне несложно убрать, это моя работа, но все же хорошо, когда кто-то говорит пару слов на эту тему.

Славе оставалось только улыбнуться.

– А как же я с чемоданом по лестницам?

– У нас же эскалаторы.

Ну да, ну да. И все же Слава засомневалась в правильности идеи. И вот эта фраза, что такси стоят «как правило»… Она, как правило, в магазин с кошельком ходит. И что? Нет, сегодня правила не работают.

Времени особо раздумывать не было. Слава, расстроенная и неудовлетворенная, побежала в гостиницу. Какая все же странная поездка. Ведь она и в магазин зашла с мыслями о Майере. И ничего не купила. Знаки, знаки. Зачем она едет в Берлин? Нужно ли ей с ним вообще встречаться?

Чемодан стоял в дверях, кошелек лежал на столе. Ну надо же! Вот тебе и собранная. То есть из сейфа она его достала, со всей наличностью внутри, и спокойненько положила на столик. Вот тебе и организованная… Все же командировка была непростая, устала. Да нет, это все мысли. Майер, Рита, письма.

* * *

Приветливый портье погрузил Славин невесомый багаж в такси – понятное дело, никаких покупок. Он еще раз поклонился Славе:

– Хорошей вам поездки! Всегда рады вас видеть в нашей гостинице.

Слава улыбнулась в ответ. С водительского сиденья повернулся симпатичный мужчина средних лет:

– На вокзал!

Это было скорее утверждение, чем вопрос.

– Да, но вот знаете… – У Славы вдруг мелькнула мысль. – А можем мы заехать в соседний магазин?

Водить медленно тронулся с места.

– Давайте по порядку. – Он говорил медленно и четко, чем сразу выдавал в себе некоренного жителя Германии. – Во сколько ваш поезд, где находится магазин и что вы собираетесь покупать.

Ого! Вот это подход к делу. Наш человек, хоть и мужчина. Не подумайте ничего плохого, просто, во-первых, когда мужчины слышат про магазин, то сразу начинают в лучшем случае вздыхать, а в худшем – делать вид, что ничего не услышали. А здесь человек мало того что услышал, еще и пытается досконально разобраться в ситуации.

Больше всего Слава удивилась последнему вопросу. Про отправление поезда понятно, про местонахождение магазина тоже, но какое ему дело до того, что она будет покупать? Может, ему еще и размер сказать?

Тем не менее Слава почувствовала свой шанс и телеграфно выдала всю информацию: до поезда еще целый час, магазин за углом, а вещи – они вот уже, готовые, на кассе.

Между тем водитель продолжал настойчиво выспрашивать:

– Что вы себе выбрали?

Вот ведь любопытный. Но, может, в этом есть какой-то смысл? Слава честно ответила:

– Три вещи: брюки, юбку и свитер.

Любознательный водитель немного замедлил ход на повороте, многозначительно кивнул в ее сторону и постановил:

– Едем в магазин. Мы все успеваем, у вас есть полчаса, чтобы все еще раз как следует обдумать и купить. Буду ждать вас у дверей магазина.

Она переспросила:

– Точно? Мы успеваем?

– Точно! Успеваем! И не сомневайтесь ни минуты. Вы вещи выбрали, они вам понравились, подошли по размеру, по цвету. Вы затратили на этот поход свое время. – Водитель многозначительно взглянул на Славу, повернув голову: – Как же не купить?! Покупаем! – Он сказал это так, как будто хотел сам заплатить за ее вещи. – Решено. Вы знаете, как было пару раз у меня? Я выбирал вещь, потом начинал сомневаться и не покупал. И что? Потом, когда понимал, что она все-таки мне нужна, и возвращался за ней назад, ее уже не было! Ее уже кто-то купил. А я потом год! Понимаете – год! Не мог найти ничего подобного. Так что выбрали, нравится – идите и покупайте.

Слава слушала и не верила своим ушам. Ну это же надо, подобных советов ей не давали ни муж, ни подруга. Вот ведь как правильно этот дядька все по полочкам разложил.

Таксист припарковался точно у входа в магазин, нашел самую удобную парковку, и Слава понеслась вверх по эскалаторам. Продавщицы на кассе ее ждали, они почему-то не сомневались, что женщина обязательно вернется. Они уже издалека начали улыбаться, весело помахивая ярко-зеленым пакетиком со Славиными покупками.

Водитель был просто счастлив! Можно было подумать, это он купил себе обновки. Строго поинтересовался:

– Все купили? Так быстро? Тогда – на вокзал.

Славин чудесный советчик оказался греком. Он всю дорогу занимал ее интересными историями обо всем подряд. Этот дядька имел свое мнение не только о том, что и когда нужно покупать. Он с такой же определенностью объяснил Славе, почему в Греции разразился кризис (естественно, обвинил во всем американцев), рассказал, как греки ждали контактов непосредственно с самим Путиным, но, но… Опять вмешались американцы!

Неугомонный грек тут же зачитал ей заметку из газеты, ведя машину одной рукой, одним глазом глядя в газету, при этом громко и четко декламируя. Заметка, понятное дело, была про русских. То есть не про всех русских, а про конкретную женщину, которая намедни умудрилась купить греческий остров, принадлежавший Онассису. Фамилию дамы водитель произнес несколько раз по слогам. Ему было сложно, все же не все русские буквы поддаются транскрипции, а Слава никак не могла опознать фамилию. Грек каждый раз поворачивался к своей непонятливой пассажирке.

– Ну? – нетерпеливо спрашивал он.

– Ну не знаю я ее!

Грек был страшно недоволен, но продолжал:

– Понимаете, для собственного отдыха купила. Чтобы отдыхать спокойно семьей. Я плавал вокруг этого острова. Это рай! Рай на земле. Вода – изумрудная, мандарины, оливы, буйство зелени… Но не думайте, что греки вот так вот расстаются со своими богатствами. Остров передан ей на девяносто девять лет! Мы землей не торгуем.

– Ясное дело!

Слава подавала реплики с заднего сиденья, а водитель не оставлял тему:

– Остров принадлежал дочери Онассиса. Мы-то знаем, как Афро была обижена на своего отца. Он ее не любил. Понимаете? Не любил. Он любил свои игрушки.

Водитель говорил теперь, не поворачивая головы, может быть, поэтому практически кричал. Понятно, ведь Слава же могла прослушать самое главное!

– Мария Каллас, Жаклин Кеннеди – все игрушки. Но бог его наказал. Его сын погиб совсем молодым. Вы про это знаете?

Слава не знала, к своему стыду. Конечно же, истории о Марии Каллас и о Жаклин Кеннеди, о дочери Онассиса – все это на слуху. Но невозможно знать все…

Водитель все рассказывал и рассказывал. На прекрасном немецком, внятно, громко, опять же про интересное. Его потрясло то, что Слава слушала спектакль на исторической арене Эпидавр. Они говорили о Спарте, о греческой культуре, о кухне. Водитель рассказал Славе, как близки греки к русским, как они любят и уважают русский народ.

– А вы, когда отдыхали в Греции, заметили, что греки встречали вас с радостью?

– Вроде того… – Слава слегка замялась.

– Не наверное, а точно! – строго обернулся к ней водитель. – У нас одни корни. Я говорю сейчас о духовном!

Удивительное дело… Обыкновенный водитель такси. За такой короткий путь он помог купить обновки, обрисовал вкратце ситуацию в Греции, высказал свое отношение к тому, как расставлены силы в современной политике… Они поговорили о культуре, книгах, о дружбе между народами.

Скажите мне, что делает этот человек за рулем?! Ему впору выступать на большой трибуне! Или вот это самое такси и есть его маленькая трибуна? Его жизнь, его вклад в эту жизнь.

По мнению Славы, он должен был бы выступать в другом месте, но, видимо, этот таксист думал по-другому. Есть люди, которые полностью довольны своей жизнью и местом, которое они в этом мире занимают. Вот, к примеру, этот таксист: такси абсолютно подходило ему для ораторских выступлений.

Слава уже не вслушивалась, она думала про себя: а она довольна своей жизнью? Да, она довольна. У нее все хорошо! Включая только что купленные юбку и брюки.

И она улыбнулась собственным мыслям.

Глава

14

Таксист тепло попрощался со Славой, достал чемодан из багажника, донес до парапета. Они пожали друг другу руки. В Германии это нормально: если тебе нравится таксист, официант, если ты доволен его работой, то не грех и протянуть руку настоящему профессионалу. Пожать ее с силой, при этом улыбнуться, глядя в глаза. Тогда твое «спасибо» действительно запомнится.

– У вас еще двадцать минут, фрау. Вон табло отправления поездов. – Грек кивнул в сторону вокзала.

– Замечательно. Похоже, поезд еще не подали, погуляю немного.

– Хорошей вам поездки в Берлин!

* * *

Разговориться с таксистом – не моветон ли это? Вот Майер никогда не поддерживал это ее хождение в народ. Как-то Слава понеслась за официанткой:

– Какие у вас потрясающие духи! Что это?

Она тогда спиной поняла, что сморозила глупость.

– Что я сделала не так?

– Не так, – нервно ответил Майер. – Нельзя лезть в личное пространство человека.

– Разве я лезла? Я хотела своим вопросом показать, что мне нравятся эти духи! Так нравятся, что я бы тоже их купила. Что в этом особенного? Тебе не понравилось, что я запросто общалась с официанткой?

– Нет-нет, Лисенок, ты не поняла. Просто не нужно мешать. У каждого свой мир.

Слава никак не могла до конца понять этого человека. Что хорошо, что плохо. Есть непринужденное общение ни о чем, а есть, выходит, вторжение в чужой мир. Где та грань?

* * *

И все равно она любила общаться с водителями. Раз уж судьба свела тебя с человеком, ты вынуждена какое-то время находиться с ним в замкнутом пространстве, почему бы и не поговорить? Можно много чего нового и интересного для себя узнать. Более того, Слава ловила себя на мысли, что сама-то она говорила мало. Могла каким-то незначительным вопросом задать тон беседы. Дальше, как правило, шел монолог.

* * *

– Как вам «Гэтсби»?

– А вам?

За рулем в этот раз сидел молодой мужчина лет сорока. Вытертый джинсовый костюм, длинные, слегка вьющиеся волосы до плеч. Весь его облик говорил о том, что перед Славой – свободный художник, человек вольных правил и взглядов. При этом в его небрежности не было ни расхлябанности, ни неряшливости.

Слава тогда только-только посмотрела новый фильм, обсудить еще ни с кем не успела. Первым, кого встретила после просмотра, был тот самый таксист. Мужчина ответил вопросом. Ну что ж, сама напросилась, придется высказывать свою позицию.

– Не моя история, всего слишком много. Но отзывы-то все сплошь хорошие. То есть я очень стремилась посмотреть этот фильм. Кстати, в первую очередь из-за восторженных разговоров вокруг него.

– Странно, среди моих знакомых отзывы скорее отрицательные.

Водитель говорил тихо, не отрываясь от дороги, но было видно, что разговор его заинтересовал.

– Да? Приятно слышать. На мой взгляд – странное кино, и, повторюсь, совершенно не моя история.

– Естественно, это история не ваша, а Фицджеральда!

Водитель сказал об этом немножко снисходительно. А может, ей так только показалось? Это, кстати, об общении на иностранном языке. Частенько можно попасть в неловкую ситуацию, не поняв шутки или тона.

Вот так вот! Оказывается, немецкие таксисты читают Фицджеральда. В том, что таксист немецкий гражданин, сомневаться не приходилось. Да, и разговорчивостью он тоже не отличался. Обозначил, стало быть, про Фицджеральда, а дальше вел себе машину молча.

И опять тогда Слава подумала про Майера: как хорошо, что он исчез из ее жизни. Вот едет себе по Мюнхену на такси, разговаривает про что хочет и с кем хочет. Вечером у нее в библиотеке Толстого встреча с читателями. Между прочим, на немецком языке. Как бы Майер отнесся к тому, что она пишет по-немецки? Понравилась бы ему ее книга? Естественно, нет. О чем это она?

– А вы, стало быть, Фицджеральда читаете?

Мужчина вдруг расхохотался, он уловил язвительный тон Славы.

– Я, стало быть, в принципе читаю. И Фицджеральда тоже. Один из моих любимых авторов, поэтому на «Гэтсби», скорее всего, не пойду. Единственное, что может быть интересно в этом фильме, – это костюмы.

– Да, костюмы шикарные.

– Даже не в том дело, они все от Миуччи Прада. – Таксист оглянулся и улыбнулся Славе.

Значит, водитель-интеллектуал на нее не обиделся. И вот тоже, к разговору о языках: она ведь и сама запросто может обидеть человека. Совершенно не специально, а просто вставив в речь не очень подходящее к месту словечко.

– А ко мне на встречу с читателями придете? – Слава протянула книголюбу рекламный проспект с презентацией своей новой книги. Сделала такой жест скорее ради того, чтобы загладить неловкость. А вдруг она показалась водителю высокомерной?

– Книга? Ваша? Как интересно… О! Это в самом центре. Спасибо за приглашение.

Немногословный интеллектуал заметно оживился:

– А вы, стало быть, книги пишете? Ну надо же.

Хорошо, что не сказал: «Никогда бы не подумал». Или опять Славе это показалось в силу языкового барьера.

– О чем эта книга?

– О нашей жизни в СССР.

– Хм, а ведь я учил русский язык. Не спрашивайте меня только, ничего не помню! Даже переписывался с мальчиком из Москвы. Я ведь родился в Берлине, в восточной его части. Сейчас Берлин другой. Вам это заметно, вы часто у нас бываете.

А дальше уже можно было только слушать. Интеллектуал Славе поверил, он не разговаривает впустую, ему есть о чем подумать, он в такси ради тишины, ради свободы. А вот ради Славы он сделал исключение и начал рассуждать о параллелях времени и людях на этих параллелях.

Но, самое интересное, этот симпатичный мужчина пришел тогда к Славе на встречу, купил книжку. Они много и интересно говорили о современной литературе и об отношениях СССР – ГДР. А ведь просто невзначай высказалась о модном фильме…

Удивительное дело.

Глава

15

Вокзал в Висбадене тоже можно назвать памятником архитектуры. Построенный из красного известняка во времена императора Вильгельма, он служил не только вокзалом, но и украшением города. Высокую сорокаметровую башню видно издалека, не ошибешься.

Как же все удобно устроено на немецких перронах! Нужно только найти большой баннер, где нарисован состав и где какой находится вагон. А потом, внимательно посмотрев, найти номер вагона на нужной тебе платформе. Или сверху есть указатель, или под ногами нарисовано. Немцы живут по графику, и скажите, что в этом плохого?! Долго поезда на платформах не стоят, как правило, всего две минуты. И бежать никуда не нужно, и вагон искать не нужно, все известно заранее.

Каждый раз, в ожидании поезда, она вспоминала себя – студентку, и как они с подружкой возвращались из Новороссийска в Москву после летних каникул. Поезд был проходящим, стоянка полминуты, и никто не знал, на какой путь он приходит. То есть, наверное, кто-то знал, но вот пассажирам не рассказывал. И рассказал, только увидев вдалеке ползущий состав. Про нумерацию вагонов – с головы, с хвоста – тоже речи не шло, а ведь девчонки везли с собой коробки с фруктами. Как им удалось с чемоданами и коробками добежать до нужного вагона и затащить и себя, и поклажу по высоким ступенькам, для Славы осталось загадкой на всю жизнь. Молодость, авантюризм, ноги длинные… Она никогда не забудет молодую маму, которая бежала за ней с годовалым ребенком на руках, а крошечный сынишка рядом тащил по шпалам тяжеленный чемодан. Мамочка лишь повторяла: «Давайте, миленькие, давайте, должны успеть…» И что останется после такого окончания отдыха? Весь загар моментом сойдет от переживаний.

* * *

Слава нашла на перроне место, где остановится ее вагон, и издалека смотрела на приближающийся поезд. Каждый раз ее удивляло, как такая громадина может ползти столь бесшумно. Как пароход по реке. Последние годы жизнь ее состоит из самолетов, поездов, такси и очень многих коротких встреч. Частенько бывают разочарования. Почему они связаны с нашими эмигрантами?

Странное дело, но складывается впечатление, что некоторые из них застыли на том моменте, когда выехали из страны. Их окружение растет, меняется, развивается, а они – нет. Почему так происходит? Никто не спорит, в один миг поменять всю свою жизнь, быть вырванным из языковой среды – это сложно. Люди и в депрессию впадают, и руки опускаются, теряются они. Нормальные человеческие реакции.

Слава как-то спросила у своей подруги, которая вышла замуж за немца (между прочим, поменяла место жительства уже в осознанном возрасте, при этом с профессиональным знанием немецкого языка):

– По чему скучаешь больше всего? Или по кому?

– По чему. По русскому языку. Больше всего не хватает русской речи. Никто вокруг не говорит по-русски, и от этого задыхаешься.

А есть люди, которые не задыхаются, которым все равно.

Осуждать их не нужно, люди бывают разные. Ну почему обязательно нужно любить русский язык? Тем более если ты вырос, например, в Казахстане.

В новую среду легко интегрируются дети приехавших, родителям значительно сложнее. Сначала они ищут себе место, потом себя в этом месте. Им нужно выучить язык, приспособиться, найти работу и начать получать удовольствие от новой жизни. Но всегда и все начинается с языка. Слава откровенно не понимала, как можно жить в стране, не понимая, что говорят окружающие, без возможности им ответить или постоять за себя.

И тем не менее не все так считают. Зато все знают свои права. Как часто Слава слышала разговоры про социальные возможности! В эмигрантской среде речь об этом заходит всегда. Можно получить деньги у города на обучение, на жилье, еще там на что-то. Это важно, про это рассказывают много. О чем еще говорят наши бывшие сограждане? О том, как ездили на родину и как там все ужасно, и говорится об этом с чувством превосходства. Нет, Слава никого не осуждала, у самой своих проблем хватало.

* * *

Слава зашла в вагон поезда. На ступени ей помог подняться вежливый и улыбчивый контролер.

– Добрый вечер, либе фрау, располагайтесь, чувствуйте себя как дома! – И как всегда, все с улыбкой и легкой шуткой.

Слава поставила чемодан в багажный отсек, и ей вспомнился еще один таксист, который как раз и вез ее вечером в ту библиотеку в Мюнхене, молодой парень лет тридцати. Голова обрита наголо, накачанная шея.

– Да чё там этот язык учить. На пальцах по-любому объясниться могу. Вот дети у меня «шпрехают» будь здоров. Я доволен.

– А сколько лет вы живете в Германии, что до сих пор на пальцах-то говорите?

– Десять лет. Юбилей уже. А чё? Все путем. Этот язык не выучишь ни фига, даже надрываться не буду. Я человек мира. В отпуск, между прочим, в Италию ездили. А чё дома сидеть? Тещу с собой брали. Все счастливы.

– А куда ездили? В какой город?

– Да я не запомнил. В Италию.

Сразу в памяти всплыл любимый фильм «Зимняя вишня»:

«Куртки дают дутые!»

«А цвет какой?»

«Да я ж тебе говорю: дутые!»

Действительно, о чем мы говорим? Италия же!

– Прикинь, на поезд сели не в ту сторону. Эти мои едут, радуются, в окна смотрят. А я по времени смотрю, чего-то не сходится. А спросить-то как? И все равно не растерялись, тетку нашу встретили! Русских везде хватает! А чё там язык, время на него тратить. Зато приключение.

– Это да. Собственно, какая разница, в какую сторону ехать? Главное, по Италии.

Слушала и расстраивалась… В руках у водителя была программка презентации Славиной книги, она специально подсунула ее молодому парню, вдруг заинтересуется. Кто, что, о чем книжка? Никаких вопросов от него не последовало. Вроде бы и ладно. Но вот вам разница: немецкий таксист и наш бывший соотечественник.

Удивительное дело. Нет обыкновенного человеческого любопытства, которое ведет к познанию нового, к интересным открытиям, к расширению пространства вокруг. Неинтересно! Голову засорять не будем! Конечно же, зачем узнавать что-то новое, учиться у других. Лучше пойти в социальные службы и там доказывать, что обязаны и так дать.

* * *

Водитель-грек всколыхнул воспоминания. Три разных водителя немецкого такси, три разных человека, в каждом случае поездка была не более получаса, и каждый оставил яркое впечатление о себе. Как много нового сегодня Слава узнала о Греции, а тогда – о жизни в бывшей ГДР и о сегодняшней жизни наших эмигрантов из Казахстана. И еще. Сегодня Слава увидела грека, который душой болеет за свою страну. Вот он здесь, в Германии, а сердце его рвется на части за свою многострадальную родину. Немецкий водитель прекрасно говорил о Германии. Понимая все плюсы и минусы. При этом оправдывая и то, почему так происходит. Он здесь, он вместе со своей страной.

А вот принадлежности к какой-либо стране в товарище из Казахстана она тогда не почувствовала. Он завис где-то «между». Вместе с женой и тещей. При этом дети улетели далеко вверх, бывшие родственники отошли куда-то вбок. А эта странная тройка живет себе своей особенной, самодостаточной жизнью где-то посередине.

А она, Слава? Где находится она? Зачем она приехала в Висбаден? Тоже ведь разбираться с собственными мыслями. И еще раз все хорошенько вспомнить.

Глава

16

Восемь лет назад

Как только открылись двери из таможенной зоны, Слава тут же увидела Майера. Он ее еще не видел, и у нее было маленькое преимущество: постараться увидеть, что действительно творится в душе у этого мужчины.

А ведь он ее ждал. Его взгляд в больших очках казался каким-то детским; беззащитным, как у малыша из детского сада, который ждет маму. Сейчас откроется дверь, и уже точно придет она. Нет, опять не она. Это за Федей. Ну где же его мама? Почему ее так долго нет?! Вот точно такой взгляд был у Майера. Он смотрел и боялся проглядеть, а больше всего боялся, что она вообще не прилетела.

Она не могла обмануться. Слава очень боялась, что реакция будет другой. Это после того-то холодного письма про то, что он-де не располагает лишним временем, чтобы мотаться по немецким городам. А теперь она испугалась другого: да Майер ее не просто ждет, он страдальчески нетерпеливо ждет. Вот тебе и на. Как говаривали древние: «Если тебе чего-то очень хочется, то представь, что ты это получишь и что ты с этим будешь делать». Ну и что ей, Славе, с этим делать?

Что там говорила Скарлетт О’Хара, «подумаем об этом завтра»? Ну-ну.

Слава набрала побольше воздуха и шагнула через открывающиеся перед ней стеклянные двери.

– Фрау Карелина? Я вас жду уже сорок минут. Вы же вовремя прилетели!

– Здравствуйте, господин Майер, багаж долго не подавали. – Слава протянула руку для приветствия. Ну вот. Все нормально: холодный, слегка надменный взгляд и при этом добродушная улыбка. Хорош! – Я не виновата! От трапа самолета бежала бегом.

Майер расхохотался. Главное – это все перевести в шутку, но еще важнее, чтобы эту шутку поняли. Вроде этот Майер с юмором.

Ладно, не будем комплексовать и не будем нервничать: все равно уже прилетела, деваться ей некуда!

* * *

Пока они ехали к отелю, она мучилась вопросом: а вдруг он заказал один двухместный номер?! Что она будет делать? Вот ведь дура. Искательница приключений! И вообще, он женат. Да и она пока замужем.

Они подошли к портье. Слава, стоя немного позади, нервно вслушивалась в слова своего немецкого друга:

– Я заказал два одноместных номера на мое имя. И если можно – рядом.

Фу-у… Пронесло. «Рядом» Майер произнес после небольшой паузы. Слава заметила: при этом он бросил на нее быстрый взгляд. И она тут же успокоилась и выкинула из головы мысли про своего замечательного мужа и про забрезжившую на горизонте измену.

Именно в этот момент она практически решилась порвать отношения с нудным Саввочкой. Вот интересно, что бы она решила, если бы сейчас услышала про двухместный номер с французской кроватью и чтоб обязательно сверху балдахин? Тоже сразу бы мужа вспомнила? А тут вдруг осмелела, и сразу подумалось: а действительно? А почему? И сколько можно терпеть? И сколько это может продолжаться?

Слава смело пошла вперед, к лифту, в сопровождении Майера и портье. Утопая в роскошном ковре, она замедлила шаг и с трудом поспевала за мужчинами. Настроение было прекрасным. Сейчас она забудет и про Саввочку, и про его способную к кулинарии мамашу, и с головой окунется в эту неизвестную ей жизнь.

Со стен на нее смотрели немного угрюмые лица со старых портретов. Тех самых, где на темном фоне еле видны характерные черты лица, и хорошо, когда есть большой воротник-жабо, который хоть немного оттеняет темные краски. Ну прямо Рокотов. А может, это все предки хозяев отеля? Очень даже может быть. Все в этом отеле казалось Славе дорогим и весомым.

– Фрау Карелина, предлагаю немного погулять по городу, поверьте, он красив.

– С удовольствием! Дадите мне двадцать минут?

– Даже полчаса! Да, и хочу вас предупредить: здесь вы моя гостья. Все расходы я беру на себя. Пожалуйста. – Он сделал предостерегающий жест рукой на открывавшийся рот Славы. – Нет, нет и нет. Ничего не хочу слышать. Мне нравится этот отель, я хотел его вам показать, поэтому и плачу я. Все просто.

Ну что ж. Раз все просто. И действительно, к чему усложнять.

* * *

Слава быстро распаковала сумку, переоделась в белый свитер, завязала по новой хвост и побежала в холл гостиницы. Хотелось осмотреться, немного побыть одной, примериться ко всей этой роскоши, почувствовать себя в новом амплуа. О! Она приехала сюда с мужчиной. Судя по этому отелю – богатым. Он за все платит. Что это значит? Да ничего это не значит, он же сказал. Ей нужно расслабиться! А потом уже она примет правильное решение относительно своего несчастного мужа.

Славе даже в голову не приходило тогда, что решение уже было принято. Причем совсем даже не Славой. Они приняли решение без нее. Савва и его мама, Татьяна Львовна.

* * *

Накануне ее отъезда Саввочка опять остался ночевать у мамы. Он позвонил перед концом рабочего дня:

– Эксперимент закончится поздно, ехать в Черемушки не имеет никакого смысла.

Понятное дело, про себя отметила Слава, какой может быть смысл в ней, Славе.

Главное, ей и в голову не приходило, что у нее есть соперница! Прилежную, некрасивую и добрую Римму нашла сыну Татьяна Львовна. И здесь сын не посмел ослушаться мамы.

Про развод тоже заговорила со Славой Татьяна Львовна:

– Вы ведь не любите, девочка, моего сына, так тогда зачем?

Пыталась всю вину переложить на Славу. И она была права: Слава за шесть прожитых вместе лет так и не смогла мужа полюбить.

Правда, узнав про тихую Римму, распереживалась тогда страшно. Даже бурный роман с Майером не помог, Слава чувствовала себя обманутой.

Вот ведь человеческая натура, подавай человеку все! Просто так отдать он не хочет ничего и никого. Сегодня у Славы есть Аркадий, которого она любит, и наконец-то родился их обожаемый Мишка.

А вот поди ж ты, и про Майера она думает, и где-то свербит и по поводу Саввы. Но это все было потом, потом. А тогда она приехала в Висбаден, ощущая себя авантюристкой, с чувством тревоги, неуверенности и небольшой вины. Да, она не любит мужа, и, возможно, он тоже любит свою маму больше, чем жену. И все-таки она – замужняя женщина, у нее есть обязательства. Боже, как молниеносно все может измениться в жизни…

Глава

17

В душе у Риты тоже все всколыхнулось. Она уже не знала, зачем отдала эти письма Славе. Столько лет жили они себе спокойно в пыльном чемодане, она их не доставала, не перечитывала и как будто даже забыла об их существовании. А тут, читая Славину книжку, почувствовала – как ножом прошлось по сердцу. А ведь Слава пишет и про нее, Риту. Столько искренности в ее книгах, столько откровенности!

А еще захотелось поделиться. Поделиться-отделаться. Столько лет прошло, а та история все равно жила в ней. Глубоко где-то дремала. А вот увидела Рита эти письма, отдала московской подруге, и будто не было тех лет, как будто наяву увидела Пашу, его улыбку, и опять зазвучал его голос, которым про себя она читала его письма.

В свое время она знала их наизусть, повторяла про себя, когда ссорилась с мужем, думала: вот оно – настоящее. А потом, когда Паша прилетел к ней в Ленинград, смотрела на него как на чужого, постороннего человека. Он даже был ей неприятен, хотелось, чтобы поскорее уехал, чтобы не тормошил. Все эти письма мгновенно показались ей ненатуральными, язвительными и поучающими, а где-то даже смешными. Тоже мне, нашел тургеневскую девушку.

В Германии она и совсем выбросила ту историю из головы. Давно нет в живых Петра, ей самой пришлось пробивать себе дорогу в чужой и не очень любимой стране, было не до любовных историй, не до воспоминаний.

Пожалуй, всего раз в год она точно вспоминала этого человека. В свой день рождения. И как мантру повторяла то его письмо:

«Хорошая моя,

сердечно поздравляю тебя с днем рождения. Как здорово, что ты родилась. Как хочется, чтобы ты это повторила. Родилась бы снова, такой же прекрасной, но более счастливой, чтобы сбывались все твои мечты, чтобы с тобой всегда был человек, который любил бы тебя, как я. Но любил бы, не надоедая письмами, был бы рядом, не претендуя ни на что, кроме возможности и права любить тебя, как я».

Слава увезла Пашины письма и оставила тревогу в душе.

И еще этот нелепый вопрос: а правду ли про себя рассказывал Павел, а был ли он настоящим? Рита никогда не задумывалась об этом, приняла рассказ как данность, а всю историю – как сказку, которая слетела с небес в ее серую и суматошную жизнь в маленьком Колпине (городке недалеко от Ленинграда), с ее вечными тетрадками, педсоветами и подготовками к занятиям.

* * *

Рита любила свой маленький город на реке Ижоре. Много зелени, мосточки через реку – красивый провинциальный городок с хорошей инфраструктурой, своим театром и домом культуры, и всего двадцать шесть километров до Ленинграда. Только в Ленинград ездили редко, скорее, в Павловск, когда выдавались спокойные выходные. В основном же ее жизнь состояла из постоянной круговерти: дом-работа, работа-дом. С мужем постоянная ругань, каждый раз начинающаяся на пустом месте:

– Где мои носки?

– Куда ты их положил.

– Но ведь ты стираешь белье!

– Ну так постирай сам хотя бы один раз!

И все, и пошло-поехало. Почему? Зачем?

Почему-то казалось, что с Павлом не нужно будет стирать носки… С ним разговоры предстоят только о прекрасном…

* * *

Она тогда приехала в Кисловодск по профсоюзной путевке, жутко замотанная, еще и с подозрениями на гастрит. Путевку обещали давно, и как хорошо, что хотя бы часть ее совпала с майскими праздниками, иначе директор ни за что не отпустила бы.

Рита понимала всю ответственность перед коллегами, которые ее замещали, перед мужем, которому придется целых две недели самому стирать носки, ужасно скучала по своим мальчишкам, понимая их приподнятое настроение, но и немного расстраиваясь. Подростки, что с них возьмешь: они даже рады, что мать уезжает. Свобода! Делаем, что хотим.

Неужели ее Петр тоже так думает? Рита была уверена, что у них с мужем любовь, просто они оба устают на работе. Они же умеют в ночной тишине сказать друг другу все самые важные слова.

И его тихое «Ты прости меня» каждый раз доказывало, что она права. Конечно же, у них все хорошо. Кто не ругается?

* * *

Кисловодск поразил ее сразу и безоговорочно: воздухом, пробивающейся травой, свежей листвой на деревьях. Можно было снять плащ, подставить лицо весеннему солнцу и дышать, дышать. В комнате с ней жили две молодые девушки из Воронежа. Страшные хохотушки Зина и Тома поначалу раздражали, а потом еще больше способствовали хорошему настроению, готовности к отдыху и лечению.

Врач при первом же знакомстве, читая ее карту, хмуро качала головой и назначала ей все больше и больше процедур:

– Вода из источника, естественно, три раза в день. Тут у нас это называется – ходить на водопой. Вот и ходите. По тропинке три раза в день за полчаса до еды. Ванны кислородные, массаж, грот…

Рита послушно кивала, ни от чего не отказывалась. Лечиться так лечиться.

Соседки-хохотушки только пили воду и гуляли, а вечерами ходили на танцы или в кино.

– Здесь воздух лечит, по всем процедурам ходить – скорее заболеешь.

Рита с девчонками не соглашалась, но к вечеру так уставала от беготни, что на танцы сил не оставалось, иногда дремала в кино. А чаще всего, отстояв очередь к телефону-автомату два раза, поговорив сначала с мужем, а потом покричав маме, которая вечно ничего не слышала, тихо шла в номер, читала перед сном и засыпала как убитая.

В этой беготне она не сразу и разглядела высокого подтянутого мужчину, немного театрально и жеманно представившегося и с интересом на нее поглядывающего. Только Терентьевича ей в этой жизни не хватало.

* * *

– Рит, а что это у тебя за кавалер за столом?

– Терентьевич какой-то! Да шут его знает. Вроде пытался в мою сторону делать какие-то реверансы.

– А ты?

– А я бегу на лечебную физкультуру, – с трудом проговорила Рита, натягивая через голову тенниску.

– А одно другому не мешает. Ты, Ритка, свой отдых понимаешь неправильно.

– Это уж точно. Разве это отдых? – Рита завязала шнурки на кедах и понеслась в спортзал.

Глава

18

Примерно через неделю Рита наконец втянулась в санаторную жизнь. Она уже не уставала от беготни по процедурам, а получала от этого удовольствие. Научилась расслабляться в жемчужной ванне, засыпала на массаже и даже взяла за деньги дополнительные косметические процедуры для лица. В конце концов, оздоровимся целиком.

И с девчонками по комнате подружились. Хохотушки Томка и Зина постоянно ее учили, открывали глаза на существующую действительность. Девчонкам было по двадцать пять. Вроде бы гораздо моложе, но считали своим долгом постоянно Риту учить жизни. И почему?

– Рита, а у тебя любовник есть?

– Нет!

– А почему?

– Дурынды, у вас, что ли, есть?

– Так нам сколько лет?! Забыла? В твоем возрасте со счета собьемся. Ты что, своему мужу еще не изменяла?

– На дурацкие вопросы не отвечаю!

– И вопросы не дурацкие, и тема важная.

Разговор происходил вечером в их комнате. Как всегда безапелляционно вещала Зина, Тома только быстро-быстро кивала и пожимала плечами. Действительно! Сама, что ли, не додумалась? В зеркало-то посмотри! Скоро вообще на тебя никто не посмотрит. Успей впрыгнуть в последний вагон.

Рита захлопнула книжку: поняла, что девицы не отвяжутся.

– А любовь? Девочки! Что же вы мне сейчас предлагаете? А как же без любви? Просто для счета, что ли?

– То есть ты любишь своего мужа?

– Конечно!

– Так ты ж каждый вечер нам рассказываешь, как ты от него устала, сил нет! Это такая теперь любовь? Томка, запиши: замуж не выходим!

– Точно! – поддакнула Тома.

– Да? Ругаю каждый день? – Рита удивленно поправила за ушами кудряшки. Жест, означавший, что она в тупике. Выходит, что так. Как только речь заходит о ее муже, накатывает глухое раздражение, это факт. Чтобы не расстраиваться, она тут же переключала голову на детей, но с них мысль перескакивала на маму, и опять Рита заводилась. То есть, выходит, она и маму не любит, что ли? Глупости. Такая жизнь.

– Такая жизнь, – вслух сказала она. – И замуж выходить нужно. И одного человека всю жизнь любить сложно. Этапами все происходит. А про любовника… Не знаю. Жить в обмане – не по мне. – Она попыталась опять вчитаться в легкий текст Надежды Тэффи. Да, она может говорить что угодно, но тем не менее после ничего не значащего разговора она забежала в санаторную библиотеку и взяла сборник рассказов писательницы-сатирика. Искрящиеся рассказы женщины с непростой судьбой. Грустная фея смешных рассказов.

Рита даже заглянула на страничку с биографией. Больше, пожалуй, для того, чтобы соответствовать интеллектуальным разговорам с Павлом. После эмиграции Тэффи чаще писала о любви. Рита удивлялась сама себе. А ведь девчонки правы, и ее заинтересовал сосед по столу. Будем честными сами с собой.

* * *

Рита прибегала в столовую, всегда чуть опаздывая: процедуры постоянно наезжали одна на другую. К этому времени соседи по столу уже успевали поесть и, как правило, пожелав «приятного аппетита», удалялись. Они оставались за столом вдвоем: она и Павел Терентьевич. Он специально оставлял чай или компот, медленно тянул напиток и не спускал глаз с Риты.

Сначала она не обращала на это никакого внимания, потом его внимательный взгляд начал мешать. Кусок застревал в горле, что, собственно, было и неплохо. Рита никогда не была худой, правда, и полной ее назвать было нельзя. Крепко сбитая, с задорными белыми кудряшками и ямочками на щеках, она, несмотря на небольшой лишний вес, все равно производила впечатление спортивной женщины. Ее частенько сравнивали с Людмилой Касаткиной, и ей это сравнение льстило.

А может, девицы правы, подумала про себя Рита, и стоит обратить внимание на этого Терентьевича в костюме? Мужчина действительно несмело на нее посматривает и сидит с ней в столовой, пока она не поест. Потом встанет, поклонится, посмотрит вслед, как она убегает, и снова садится. Следом, надо отдать ему должное, не несется, но, может, у него диета какая специальная? Нужно медленно компот пить?

Аппетита ей сосед по столику не добавлял, и забывала она про него тут же, стремглав выскочив из-за стола.

* * *

Экскурсия в Пятигорск была назначена через неделю пребывания Риты в Кисловодске. Она уже немного втянулась в ритм, осмотрелась и даже один раз сходила на танцы.

К своему удивлению, она поняла, что ей не безразлично, придет ее сосед или нет. Пришел, сменив олимпийку под пиджаком на голубую рубашку.

Рубашку надел, а галстук нет, отметила про себя Рита.

Павел не танцевал, а Риту приглашали несколько раз. Она никому не отказывала, главное же в этом деле процесс: она танцует, мелодия звучит. Кавалеры пытались затеять разговор, но все они были ей неинтересны, неожиданно для себя Рита искала глазами Павла Терентьевича. Сосед ее заинтриговал. Ну раз она ему нравится, чего ж он ее не пригласил на танец? «Не поверю, что не танцует. Такие – танцуют», – постановила про себя Рита.

Девчонки потом полночи разбирали ситуацию по косточкам.

– Проверяет. Выжидает!

– Со стороны смотрит, как ты себя ведешь.

– Да на кой ему меня проверять, я ему кто?

– Ты ему – романтическое приключение. А может, он влюбился. Прям гипнотизирует тебя взглядом.

– Что ж не подошел?

– А вот тут он нам всем загадал загадку.

На этой загадочной ноте и уснули.

На следующий день она пришла на завтрак вовремя: закончился один из курсов процедур, и до обеда оставалась только лечебная физкультура. Павел Терентьевич, как всегда, привстал при виде Риты, поприветствовал ее легким поклоном и уткнулся в свою тарелку.

Рита ощутила легкий укол. Она уже не интересна? Или она плохо танцевала? Странный, однако… Ей даже в голову не могло прийти, что он ее ревнует. Ревновать можно того, на кого у тебя есть права, а совершенно чужую женщину?..

Быстро позавтракав, Павел встал, бесшумно отодвинув стул. Рита удивленно смотрела на своего соседа. Что это с ним?

– Первый раз в жизни пожалел, что не умею танцевать. – Павел откашлялся и быстро вышел из столовой.

«Ну и как мне все это понимать?»

Рита пожала плечами, но уже всю первую половину дня она думала о странном и каком-то несовременном мужчине. Понятное дело, ему хотелось с ней познакомиться, но он не делал к этому никаких решительных попыток, а Рита уже была не против. Павлу Терентьевичу удалось ее заинтересовать.

«Ревность – это стыдное чувство. Если ты ревнуешь, то не уверен в себе. Ты обрекла меня на чувство, мне не знакомое, и я должен был тебя за это возненавидеть, но я возненавидел себя. Что это? Почему? Зачем? Какие-то мелкие мальчишеские комплексы. Она танцует с другим. Она предпочла меня другому.

Не общаясь с тобой, практически не разговаривая, я уже считал, что обладаю, что имею право. И вдруг это оказалось не так. Ты даже не представляешь, как я мучился. Теми ужасными танцами ты разбила мне сердце. Ты! Замужняя и далекая от меня женщина в моих мечтах принадлежала только мне. Потому что я не видел тебя с другим. А раз не видел, значит, и не было никого другого. И вдруг…

Наверное, ты и не предполагала, как больно мне сделала. Да, как жаль, что я не умею танцевать».

Глава

19

В Пятигорск они уже поехали вместе, она сидела у окна, он рядом. Экскурсовод попался не очень ретивый, сразу объявил, что по дороге рассказывать ничего не будет, достаточно красивых видов, и потом, ему обидно, когда он говорит, а слушатели дремлют.

Вот они и любовались горной дорогой. Хорошо все-таки, что в районе Минеральных Вод, знакомя с водителем, сразу объявляют, что за рулем – опытный человек. Не просто, наверное, водить машину по серпантину, в ущельях, на узких дорогах.

Но какая же красота! Суровая, порой наводящая страх. Чувствуешь себя совсем маленьким и беззащитным перед природой, перед тем, что может она. А что можешь в ответ ты? Да ничего. Вот сейчас начнется камнепад или река выйдет из берегов, что делать? Ничего не сделаешь. И жизнь твоя оборвется в один момент.

Дорога от Кисловодска к Пятигорску пролегала по равнинной местности, водитель ехал на большой скорости, лихачил. Видимо, привык к экстриму. Если нет крутых поворотов, устроим их себе сами, обгоняя и газуя. У Риты периодически замирало сердце, и она ловила себя на шальных мыслях: ну вот, жизнь оборвется, а у нее даже любовника еще не было.

Странное дело: думая об опасности, она почему-то не подумала про маму, про детей, а подумала про любовника. Судя по всему, она немного отдохнула, раз в голову начали приходить какие-то человеческие мысли, посвященные ей самой, а не одному только представлению о жизни как о долге. Всем должна: детям, маме, мужу, завучу, ученикам своим…

Про учеников, однако, думать было приятно. Рита любила свой предмет и гордилась учениками. Она могла научить. Причем не только способных, но и совсем ничего не понимающих девочек без особых математических способностей. Более того, она считала своим долгом учить в первую очередь именно их, а потом уже заниматься гениями.

Ну вот, опять она соскочила на работу.

Рита незаметно повернула голову в сторону своего соседа. Павел Терентьевич улыбнулся в ответ и тихонько сжал ее локоть. Неожиданно для себя Рита вдруг почувствовала необыкновенную легкость. Хорошо-то как! Слева и справа живописные горы, яркая изумрудная зелень травы и кустарников, а рядом человек, которому она очень нравится.

* * *

В Пятигорске экскурсия тоже продолжалась недолго. Естественно, их повели к Академической галерее.

– Не отстаем, товарищи, подтягиваемся, подтягиваемся. Это место описано в произведении Лермонтова «Герой нашего времени». Печорин написал в своем дневнике: «Наконец, вот и колодец! На площадке близ него построен домик с красной кровлею над ванной, а подальше галерея, где гуляют во время дождя…» У этого источника встречаются Печорин с Грушницким, а княжна Мери помогает раненому Грушницкому поднять оброненный им стакан. Так именно здесь началась история, которая закончилась дуэлью между Печориным и Грушницким… Все вспомнили?

– Да, – нестройно ответили туристы, а Павел Терентьевич недовольно хмыкнул.

– Неправильно? – поинтересовалась Рита; к своему стыду, она вообще из печоринских историй читала только про Бэлу, и то, потому что безумно любила фильм, поставленный по этой повести, с Ивашовым в главной роли. Вот это герой, причем любого времени.

Павел Терентьевич не ответил, он продолжал слушать экскурсовода.

– А Академическая-то почему? Тоже Лермонтов причастен?

– Нет, – нервно ответил экскурсовод, – в честь двухсотлетия Академии наук. И вообще не перебивайте, товарищи. Вас много, мне сложно, все вопросы после экскурсии. В Пятигорске сто памятников архитектуры, это город-музей. Будете меня отвлекать, ничего не успеем. Так, товарищи, все идем к гроту Дианы. Быстрым шагом, товарищи!

* * *

А вот свободного времени было достаточно.

– Так, расходимся, но не далеко. Ровно в пять вечера отъезжаем. Искать вас тут никто не будет, и не надейтесь. Ждем пять минут и отъезжаем! – нервно выкрикивал экскурсовод.

– Бежим? – Рита схватила за руку Павла Терентьевича, и они быстро смылись из толпы. Да, она сама взяла его за руку. Лермонтов ли виноват, Бэла, южная прохлада и красота этого потрясающего края? Но почему-то она решилась на этот курортный роман именно в Пятигорске.

Павел не сразу поверил, не сразу понял, что происходит, но подыграл тут же. Легко последовал за ней, а потом уже удобнее переложил ее мягкую пухлую ладошку в свою и уверенно повел ее за собой.

Они забежали за угол и рассмеялись, как нашалившие школьники.

– А может, нам и не возвращаться? – Рита откинула локоны со лба. – Шутка! – строго сказала она. – Что будем делать? Вы тут когда-нибудь были?

– Да! Тут много всего интересного. Хотите погулять? А может быть, вы проголодались? Можно чаю выпить!

– Вообще-то с удовольствием бы съела чего-нибудь.

У Риты всегда было хорошо с аппетитом. Она никогда не стремилась похудеть, ее устраивала внешность. Рита знала, что нравится мужчинам, и с удовольствием кокетничала, никогда не переходя границ. У нее и без того в жизни все есть. Муж, семья, дети. Хватало уверенности в собственной внешности. Мол, если захочу, то все будет. Но я хочу то, что уже имею.

* * *

Неожиданно раздался страшный гром, и буквально через минуты хлынул дождь. Как бывает в горах: все громко. Все шумно, сразу и на все сто процентов.

– Прогулка отменяется, держите пиджак.

Павел накрыл им Риту, и они по сразу же внезапно образовавшимся лужам побежали в сторону ближайшего кафе.

Два часа они разговаривали, ели шашлык из баранины, который тут почему-то называли пистолетиками. Хотя, собственно, понятно почему: куски молодой баранины на косточках и правда походили на пистолеты. Мясо запивали домашним красным вином, с хрустом отламывали от пучка свежую зелень.

– Какая все-таки потрясающе вкусная кавказская кухня! Ведь вроде просто все, и можно сравнить с нашей сибирской. У них манты, у нас пельмени. То да не то. У нас просто чтоб облопаться, а у них – ароматы, запахи… И сразу хочется тосты говорить, песни петь, задушевные беседы вести. Вот почему?

Рита немного захмелела от выпитого вина. Она во все глаза смотрела на Павла, и он ей нравился. Импозантный, интеллигентный, красиво и правильно выражает свои мысли и красиво ест. Да, да. Глупость какая, но имеет значение. Понятное дело, что ножей тут не давали. И вилки были самые простые, оловянные. Но как-то все ловко получалось у Павла Терентьевича. Со стороны смотреть приятно.

– Вы едите красиво.

Теперь уже Павел чуть не подавился.

– А вы аппетитно!

За окном стучал дождь, свежий воздух дул в открытые окна, обоим было легко и радостно. Так же быстро вдруг выглянуло солнце, и трудно было поверить, что еще пять минут назад здесь был такой потоп.

– Просто кавказский характер у этой погоды. Взрывной, неукротимый и отходчивый!

Павел смотрел на Риту уже смело и ласково. Его несуразная робость и зажатость наконец куда-то улетучились.

– Гулять? – Рита вскочила с места. – Давайте, показывайте мне ваш Пятигорск!

Больше часа они бродили по узким улочкам, никуда не торопились. Рита сразу сказала, что не хочет лезть ни на какую гору, достаточно просто погулять по городу, посмотреть на людей, подышать воздухом Пятигорска. А еще ей важно было послушать своего нового знакомого и услышать свое сердце.

Да, он ей нравился. А вот что нужно этому интересному и немного скованному немолодому человеку? Во время их прогулки по Пятигорску Павел рассказывал о себе, о своей работе в Минском университете, о студентах, которые не хотят читать русскую классику, а зарубежных авторов читают с удовольствием. О семье рассказывал вскользь: жена, двое взрослых детей, дочь недавно подарила внука, и надо же, в честь него назвали. Приятно, что и говорить…

Без сомнения, романами на стороне Павел Терентьевич не увлекался. Общался он как-то неловко, запинался, не мог вовремя подать руку, постоянно спотыкался. Ни ловеласом, ни Казановой он не был. То легкое пожатие ее локтя в автобусе было единственной вольностью за неделю их знакомства. А вот из толпы он уже вывел ее смело. Видимо, почувствовал наконец ее отклик. А так бы и не решился вовсе.

Что же тебе нужно, дорогой ты мой человек, подумалось в тот день Рите.

Ей льстило внимание состоявшегося и образованного мужчины, ей было интересно. Ей нравился Павел и не хотелось думать о том, что он немного не в ее вкусе. Правда, его пространные разговоры и витиеватые высказывания вызывали у нее недоумение. Ну и что? В конце концов, она просто не доросла. Но хорош собой! Импозантен! А уж умен! Ну да, еще ест красиво.

Зина и Тома специально не ложились спать.

– Ну как?!

– Да что как? Симпатичный он, это правда, но и занудный!

– И ладно, подумаешь, это же всего лишь курортный роман!

– Девчонки, да на кой?!

– Так курорт же!

* * *

В этот день домой Рита позвонила поздно. Трубку взял младший сын, старший смотрел телевизор, отца дома не было, и где он – никто не знал. А может, и правы девчонки, может, действительно нужно завести роман?

Глава

20

Наверное, от Риты уже ничего не зависело. Павел Терентьевич решил все за обоих. После той поездки в Пятигорск все резко изменилось. Противостоять его решительному натиску было невозможно, а легкий интерес со стороны Риты и ее несопротивление были ему на руку.

Девочки уехали, Рита осталась в комнате одна, и вопрос решился сам собой.

– Ну, подруга, ты тут не оплошай!

– Думаете? Может, останетесь?

– Обалдела? Сколько тебе лет! Вот-вот! Лучше начинать раньше, чтоб потом, в старости, людей не смешить! – Как всегда, говорила Зина, а Тома при этом мелко трясла головой. Мол, вот именно.

– Ну-ну, посмотрю я на вас в сорок лет!

– Мы не доживем, не расстраивайся. У нас впереди бурная жизнь. Она закончится рано, но будет что вспомнить.

– Понятно. Пишите, девчонки, в гости приезжайте.

– Так куда нам ехать, в Ленинград или в Минск?

– Все-все! На автобус опоздаете. Придумали еще. Какой там Минск. В Ленинграде жду вас!

* * *

Такой нежности в жизни Риты не было никогда. Сначала был стыд, неловкость, а потом безотчетная и непередаваемая нежность. Рита пошла навстречу чувству. В одном из Пашиных писем она нашла описания тех его эмоций и еще раз поразилась, как умеет чувствовать этот зрелый мужчина.

«И когда наши губы встретились, мои глаза (закрытые) ничегошеньки уже не видели… И вдруг я всем своим существом почувствовал вас, ваш порыв ко мне. Почувствовал, как желанен этот поцелуй, как порывисто и притягательно ваше тело. Ох, остановите свои воспоминания и вспомните лучше, как вертится и извивается червяк, которого разорвали пополам, прежде чем насадить на крючок… Так вот, прикосновение ваших губ, ощущение вашего тела, желание прижаться теснее, еще теснее… сделали меня каким-то бездумным существом, как тот перерубленный червяк…

Мои движения уже не контролировались сознанием, мои жадные руки искали твое тепло. В голове был зеленый шум весеннего леса и счастливая бездумная радость. И это БЫЛО. БЫЛО. И это ЕСТЬ во мне».

Рита точно так же звонила ежедневно в Колпино, муж отвечал виноватым голосом. Что-то там произошло, Рита это чувствовала, поэтому у нее не было чувства вины. Более того, на какой-то момент ей почудилось, что она влюбилась, это было новым для нее, радостным. Вдруг показалось: все, что было раньше, и не любовь вовсе. Что она могла понимать, выходя замуж в двадцать два года? Уже слегка в положении. Как говорили у них: «брак по залету». И встречались-то они с Петром всего ничего. Бог мой, Петр и Павел. И надо же такому совпадению случиться.

Тем не менее (и скорее всего) была мысль именно проучить и отомстить, но никак не менять жизнь.

А Павел вдруг начал говорить об уходе из семьи:

– Родная, я теперь без тебя не смогу. Пойми! Нам открылась новая жизнь, новые возможности. Только ты и я!

– Паша, как же ты и я? У меня Кириллу и Антону четырнадцать и шестнадцать. И мама еще.

– Да разве можно сейчас о ком-нибудь думать, когда родилось такое чувство!

Восторженность Павла Риту слегка пугала, но она же раньше никогда и ничего себе не позволяла, Пете не изменяла… Может, настоящие чувства – они именно такие и есть, может, нужно привыкнуть, присмотреться?

Хотя к чему тут присматриваться? Кому еще, кроме нее, нужны два ее обормота? Это им кажется, что они взрослые, но она-то понимала, что это не так. И мама им еще в жизни на какое-то время понадобится. А они Рите понадобятся на всю жизнь. Вот не видит их две недели и скучает страшно. Роман с Павлом никак не потеснил детей из ее жизни.

Свои сомнения Рита держала при себе. Может, она какая женщина неправильная? Павлу не говорила ни «да», ни «нет», просто радовалась происходящему. А для себя решила: разберется потом, по приезде.

И удивлялась начитанности Павла, его удивительному кругозору.

– А ведь Кисловодск связан с именем Колчака!

– Да нет же, Колчак наш, из Петербурга!

– Конечно, но вот Анна Тимирева, в девичестве Сафонова, была кисловодчанкой!

– Никогда не знала! Про роман, конечно, слышала. Но какая разница, где родилась Тимирева? Какое отношение это имеет к личности Колчака?

– Самое прямое. Анна провела с ним два самых сложных и важных для него года. Украсила и скрасила. Кем бы он был без нее? Как принимал бы решения и какие? Мужчина зависим от женщины.

– Ты так считаешь?

– Когда влюблен.

– А женщина?

– Тем более. Я люблю копаться в родословных. Это же корни. А потом сопоставлять факты. Анна была дочерью знаменитого музыканта Василия Ивановича Сафонова. Всего два года они пробыли вместе. Она стала его звездой. Все, что он делал, он делал ради России, но и ради этой женщины. Если бы не она, мы бы знали сегодня о совершенно другом Колчаке.

* * *

Они шли, взявшись за руки, по бесконечному, бескрайнему парку Кисловодска, дышали живым звенящим воздухом, и Павел рассказывал про великого полководца. Ну где еще такое можно узнать? Всех книжек не прочитаешь. А здесь – живая энциклопедия…

– Давай разберемся. Кто такой Колчак? Интеллигентнейший и очень образованный человек. Да, ты права, он родился в пригороде Петербурга. Отец – инженер, генерал. И сам он закончил кадетский корпус. Образование – лучшее по тому времени. Знал несколько иностранных языков.

Да уж… Раньше офицер был синонимом слова лучший. Во всем. В образовании, в воспитании. Вот что потеряла Россия. Жаль…

И кстати, Александр Васильевич Колчак должен был стать не военным, а ученым, исследователем. Особенно его интересовал Русский Север. Вместе с бароном Толлем прошел за сорок один день более пятисот километров. Картами, которые они составили, до сих пор пользуются современные исследователи этих краев. Его именем назван один из островов в Карском море.

Ты понимаешь, всегда есть доверие к профессионалам. Если человек сумел разобраться в одном, он и в другом разберется. Люблю такое определение – дотошный. Это про Колчака. Поэтому и во время Первой мировой он проявил невероятные способности в организации всего нового, был выдающимся стратегом. Он очень много сделал для русского флота. И командующим Черноморским флотом его назначили заслуженно.

По своей натуре Колчак был человеком скромным, чины и звания его не интересовали. Но он офицер! И настоящий патриот.

Он всегда служил России. Так и революцию воспринял. Главное – это Родина, народ. Да, он умел беречь своих матросов. За это его любили. Практически сразу после революции Колчака назначили верховным правителем России.

Знаешь, я часто задавал себе вопрос: почему армия Колчака все же была разбита? В чем причина? Понятное дело, разруха, нищета… Но все же в первую очередь, как мне кажется, его неверие в советскую власть. А самые тяжелые для Колчака годы с ним была Анна Тимирева. Всего-то два года. Но каких!

В каждой истории, рассказанной Павлом, Рита видела какие-то параллели, знаки. Все, что ее окружало, теперь было не просто так. Все имело особый смысл. Только его нужно было правильно распознать. Ни одна встреча нам не дается зря, все предначертано и наполнено смыслом. Вот и Павел ей, стало быть, послан судьбой. Как говорится, не упусти момент. Умей разглядеть. Не пройди мимо.

И Рита вникала, умудрялась радоваться моменту, старалась жить здесь и сейчас. Боялась выскочить из этой новой жизни и где-то убеждала себя: тебе дано, тебе послано. Чувства же немного отставали от сознания. Правильно ли это?

* * *

Расставание было бурным, Павел рыдал в голос, Рита тоже пустила слезу, но в основном за компанию. Если уж совсем начистоту, какое-то чувство облегчения от того, что они расстаются, присутствовало. Была какая-то в их отношениях игра, какое-то напряжение, во всяком случае, с ее стороны. Ей не хватало эрудиции, манер, лоска, хотя из Северной столицы была она, не Петр. Но да – она математик, а он – профессионал с обширными гуманитарными познаниями.

Смешно, конечно. Какая разница, кто есть кто, если люди любят друг друга? Вот оно, ключевое слово – ЛЮБЯТ. А что же она? А ей больше всего на свете хотелось домой, в свою небольшую, но уютную квартиру, где можно надеть халат, замотать волосы полотенцем после душа, наложить на лицо маску и вот в таком виде завалиться на диван, читать любимую «Литературку».

Павел шел за удалявшимся поездом. Рита стояла на подножке и смотрела на своего рыцаря, она была уверена, что они расстаются навсегда. Наверное, правы были Зина и Томка, это был обычный курортный роман. Он ее задел, но не был бурным и всепоглощающим, этот роман не мог разрушить устоев жизни, не было лавины чувств и моря страстей. Пушкин у моря. Да, Рита осталась на берегу, шла, опустив голову, как поэт на известной картине, а море шумело чуть вдалеке. Павел вычитал, что на той картине лицо Пушкину пририсовал Репин. Вот и в ее истории виделось ей что-то ненатуральное, что-то пририсованное специально.

Глава

21

Дома выяснилось, что у Петра большие неприятности на работе, он чуть было не попал под сокращение. Отсюда разговоры на повышенных тонах по телефону, а потом и вовсе муж решил заглянуть на дно бутылки. Обвиняя во всем всех и вся.

Риту встретили притихшие дети и сумрачный муж. Мол, не всем отдыхать в этой жизни посчастливилось, хотя многие тоже заслуживают. Ритиного романтического настроения никто не заметил, как и ее метаний и терзаний. А ведь она ехала домой, готовая посыпать голову пеплом. Думала, сейчас встретится с мужем, и тут же весь Павел мгновенно выветрится.

И надо же, как назло, Петр не вышел навстречу, не улыбнулся, не приподнял над землей, как обычно. Или почувствовал что, просто ничего не сказал. Как ни странно, сильного укола совести Рита не ощутила – накопились обиды на Петра, да и Павел сумел внушить ей, что живет она не совсем верно. Любовь, чувства, общие устремления – вот что должно связывать семью и два любящих сердца.

Какие у них общие устремления с Петей? Да никаких. Он – на рыбалку, она с сыновьями – в кино. Вечером молча поужинали, уставившись в неизменный ящик, обменялись парой ничего не значащих фраз.

Интересно, что раньше Рита этому никакого значения не придавала, наоборот, ей казалось, что у нее в жизни все путем. Петр не пьет, не гуляет, делами сыновей интересуется, мальчишки к нему тянутся.

И вот появился Павел Терентьевич. В костюме, с неизменным легким поклоном и витиеватыми, иногда даже не совсем понятными ей фразами. И еще стихами, цветами, длинными рассуждениями о жизненных ценностях. Павел рисовал Рите картины их возможной интересной и насыщенной жизни с походами на выставки, совместным чтением книг вслух, прогулками за руку по осеннему лесу.

Павел мог остановиться вдруг и начать декламировать:

Любит? не любит? Я руки ломаю

и пальцы

разбрасываю разломавши

так рвут загадав и пускают

по маю…

венчики встречных ромашек

пускай седины обнаруживает стрижка и бритье

Пусть серебро годов вызванивает

Уймою

надеюсь верую вовеки не придет

ко мне позорное благоразумие

– Узнала? Конечно, Маяковский.

Рита услышала это стихотворение от Павла впервые. Тогда она только неопределенно покачала головой. Да, когда Павел был рядом, его было многовато, Рита утомлялась от постоянного натиска эрудиции, но вот он далеко, и уже за сутки дороги домой она, сама того не ведая, начала скучать. Но, приехав в родное Колпино, Рита приготовила ужин, перегладила накопившееся за две недели белье и побежала в местное отделение связи, где на ее имя, «до востребования», уже лежали две телеграммы. А потом начались письма. Каждодневные, а то и по два кряду. Некоторые были с рисунками на полях, и всегда длинные, и всегда напечатанные на машинке.

«Рита моя, вчера набрел в своей голове на строчки Маяковского. Как же это все про тебя, и я сразу расстроился. А любишь ли ты меня? Сижу не в настроении. Моя семья не понимает, думает, что кто-то из них что-то натворил. А натворила ты. Любимая…

Пришла —

деловито,

за рыком,

за ростом,

взглянув,

разглядела просто мальчика.

Взяла,

отобрала сердце

и просто

пошла играть —

как девочка мячиком.

И каждая —

чудо будто видится —

где дама вкопалась,

а где девица.

«Такого любить?

Да этакий ринется!

Должно, укротительница.

Должно, из зверинца!»

А я ликую.

Нет его —

ига!

От радости себя не помня,

скакал,

индейцем свадебным прыгал,

так было весело,

было легко мне».

Глава

22

Слава закрыла очередное письмо.

Поезд из Висбадена в Берлин шел четыре часа. Небольшая пересадка во Франкфурте, и можно в приятной обстановке заниматься своими делами. Чемодан поставила в специальное отделение, плащ повесила на крючок. Удобные джинсы, трикотажный пиджак, легкая водолазка, мокасины на ногах. Очень комфортно, при этом не теряя представительского вида.

Да, женщина ее возраста уже всегда должна думать о своей внешности. Это в молодости что нацепила, то и сойдет. После сорока все меняется: отношение твое к себе, окружающих к тебе. Нельзя уже одеваться абы как и все же нельзя забывать о собственном комфорте. Ехать долго, обязательно взять с собой самолетную подушку, не забыть про теплую кофту или шарф, нынешние кондиционеры никого не щадят. И при этом попутчики должны знать, что перед ними деловая женщина, ей можно мило улыбнуться, но лучше ей все же не мешать, не докучать вопросами. Как ее учил Майер, рассказывая про Джеймса Бонда: «Стиль Бонда – это непринужденная классичность, сдержанность, элегантность. Ничего крикливого и вульгарного. Я надеваю свой костюм, и он становится моим оружием!»

Хорошо сказано. Ни убавить, ни прибавить.

* * *

Странное это дело – читать чужие письма. Никогда она этим не занималась. Давно в голове отложилось: нельзя читать чужие письма.

Навсегда врезался в память случай из юности. Одногруппница взяла у Славы для подготовки к экзамену учебник, а когда вернула, из книги выпал сложенный вчетверо листок бумаги. Он был безо всякого обращения. И начинался сразу словами:

«Ты испортил мне всю жизнь, до знакомства с тобой я была абсолютно счастливой. Как мне жить теперь? Как смотреть в глаза своим друзьям? Они уверены, что ты мой жених и летом мы должны пожениться. Как ты мог скрыть от меня свои отношения с этой девчонкой? И теперь я говорю тебе твердое «нет»! Слышишь, нет!»

Славе стало нехорошо и от того, что она приоткрыла дверь в чужую жизнь, и от того, что узнала страшную тайну своей одногруппницы Лизы. Действительно, никто не сомневался в том, что летом она выходит замуж за своего соседа по дому Николая. Слава видела ребят мельком на институтской дискотеке, и вот на тебе.

Первым делом Слава хотела бежать к Лизе, отдать письмо, успокоить. Это ведь надо ж, урод какой, так обидеть их Лизу! Какое-то шестое чувство подсказало посоветоваться с мамой, больше рассказывая о том, какие все-таки сволочи эти парни и что доверять никому нельзя.

– Порви письмо, никому ничего не говори и забудь о его содержании, – просто сказала мама.

– А как же так?

– А вот так. Это не твоя тайна, она тебе ни к чему. Они сами разберутся, еще и помирятся. Никогда нельзя вмешиваться в чужие отношения. И письма чужие читать тоже нельзя. Ты же всего не знаешь. Ухватываешь только часть истории, без начала и без конца.

Славу распирало от желания все рассказать Лизе, посочувствовать, но она решила тогда поверить маме.

На следующее утро Лиза ждала ее на улице, у входа в здание института.

– Славка, а ты ничего не находила в учебнике?

– Нет, а что?

– Да мне казалось, я там один черновик забыла…

– Черновик – это как?

– Да так, неважно. Решила кое-что написать. Написала, а куда задевала, не помню.

– Нет, в учебнике ничего не было, – твердо сказала Слава.

– Ну и ладно. – Лиза облегченно вздохнула.

Когда они заканчивали институт, Лиза и Николай поженились. Насколько Слава была в курсе, они и сейчас вместе и счастливы, воспитывают двоих детей. А что было бы, если бы тогда всплыло это неотправленное письмо? Лиза его написала, но отправлять и передавать Николаю не стала. А если бы ей еще раз пришлось объяснять что-то Славе, невольной участнице этих событий? Они все тогда, в молодости, были максималистками, Лиза могла пойти до конца, принять неверное решение. Одно дело, когда сама что-то придумаешь. И совсем другое – когда появляются невольные свидетели твоих решений.

Это очень по-русски. «Что будет говорить княгиня Марья Алексевна?» Нам неловко, мы прислушиваемся к чужому мнению. А что скажут люди или, еще того больше, а что подумают?

После того случая Слава никогда не читала чужих писем. Ей было неинтересно, нелюбопытно. Права мама, мы не знаем, что стоит за этими письмами. Фраза, вырванная из контекста, эпизод из жизни.

Вот и сейчас она перечитывает эти литературно отточенные формулировки незнакомого ей Павла Терентьевича и не может ухватить характер. Да и Риту она в этой ситуации представить не может. То была совсем другая Рита, из другой жизни, еще тамошней, из того времени, из страны, которой больше нет. Слава никогда не видела сыновей Риты. Знала, что Саша живет и работает в Израиле, Алексей и того дальше, в Канаде. Мужа Петра Рита похоронила еще в Советском Союзе. Эдик появился не так давно, лет пять назад. Пожилой импозантный еврей. И жила Рита легко и деловито.

– Мне как-то цыганка нагадала, что я буду в старости очень счастлива, – любила повторять Маргарита. – Видимо, старость уже пришла. А я и не заметила!

Письма притягивали и удивляли, и было чувство неловкости от прочтения. Слишком уж откровенен был в своих чувствах Павел Терентьевич и как-то уж слишком напоминал ее дорогого господина Майера.

Глава

23

Восемь лет назад

Тот ужин в ресторане шикарного отеля в Висбадене сразу не заладился. Слава улыбалась, причем уже немного неестественно, своему коллеге за столом напротив, и постепенно ее охватывала неуверенность. Выходит, абсолютная элегантность и Слава – это вещи несовместные. Майер, конечно же, этого не сказал, но так хмыкнул, что сомнений не оставалось.

Вообще-то Слава всегда была в себе уверена. Она умная, с приятной внешностью и легкая в общении. Что еще нужно? А еще, как выяснилось, нужно выглядеть элегантно. Вот зачем так педалировал сейчас эту тему Майер?! Тоже эстет называется. Она же его гостья. И есть разные точки зрения и на стиль, и на моду. И потом, они живут в разных странах.

Слава сама себя успокаивала и уговаривала, что не так все плохо. Ведь тем не менее Майер сейчас сидит здесь с ней (может, и недостаточно элегантной), а не с той высушенной воблой за столиком у окна. И, между прочим, не со своей женой, хотя про вкус и стильность жены он тоже рассказывал подробно.

Жена у Майера ни много ни мало работала художником-дизайнером. Она оформляла офисы и жилые дома, выбирала цветовые решения, советовала, какую выбрать мебель, как ее расставить, какие развесить гардины. Она создавала живые, стильные и непохожие друг на друга помещения. При этом на стенах жилищ она советовала развешивать свои же картины.

Майер рассказывал о профессиональных навыках своей жены взахлеб и с восторгом, так же восхищался способностью своей Клаудии выглядеть потрясающе, используя только один цвет. Черный.

– Вы знаете, фрау Карелина, моя жена исключительно талантливый художник. Исключительно. С ней работают крупные банки, она оформляет офисы и дома банкиров. У нее идеальное чувство меры и стиля. А как она одета! О! Причем никогда и ничего не покупает. Только обувь. Все остальное шьет сама. И шляпы, и сумки, и пальто. Угу! – Майер опять многозначительно кивнул.

Слава слушала его, уже устав держать рот растянутым в постоянной улыбке. Но раз она у тебя вся такая уникально стильная, почему ты сидишь сейчас со мной?

Ответ не заставил себя ждать.

– Мы с ней уже давно просто друзья. Детей она иметь отказалась, для нее дети – это ее работы, ее творения. Клаудия растворяется в своем творчестве целиком, оно ее поглощает. Там нет места ни для детей, ни для меня. Только она и ее работа. Даже за нашей кошкой ухаживаю я.

– У вас есть кошка?

– Да, мы с женой ее обожаем.

– И как ее зовут?

Майер опять хмыкнул.

– Кошка! А как еще можно звать кошку?

Действительно, странный вопрос. Нужно было спросить: а чего это его зовут Норберт? Можно же просто – мужчина. Но, значит, и его Клаудию устраивает то, что пушистое и родное ласковое домашнее существо слоняется по дому без имени.

Имя для Славы значило очень много. Свое имя, ясное дело, она не любила, ей никогда не нравилась эта немного нескромная идея родителей так ее назвать. Слава! И теперь соответствуй всю жизнь. Поэтому любую появлявшуюся игрушку она тут же называла. Кукол, мишек, зайцев. Обязательно должно было быть имя. А как же без него? А тут живое существо у четы Майеров много лет обходится без имени. Вот ведь люди. Одно слово – иностранцы.

За тем их первым совместным ужином Майер говорил много, постоянно держа Славу в напряжении. Она никак не могла уловить, кто перед ней сидит – успешный бизнесмен, который устал от одиночества (жена постоянно в своих проектах, детей нет и уже не предвидится, сам уже немолод, дома его ждет только безымянная кошка), или высокомерный сноб? Костюмы на заказ, да и рубашки сшиты в ателье в Мюнхене. Галстуки «Миссони» или «Бриони», машины только с кожаным салоном. То есть все высшего качества, все имеет свою цену, все обязательно по индивидуальному, специально для него разработанному заказу. И даже не просто хороших фирм, а самых продвинутых. Особенно поразила Славу информация о рубашках. Ну их-то зачем на заказ?! Что тут особенного?!

Она не выдержала и задала мучивший ее вопрос.

– Ну что вы?! А материал? А форма воротника?! А манжеты?! И потом, цвет ткани. Вы знаете, как важен правильно подобранный белый цвет?

Действительно, о чем это она. Белый цвет ведь еще и подобрать нужно. У Славы разболелась голова.

И жена у него вот такая вся индивидуальная. Изысканная, утонченная… При чем здесь Слава? Слава уж точно не подходит ни по каким критериям. Можно сказать, она девушка из массовки. Зачем тогда они здесь?

Ах, ну да, по работе. Она совсем забыла, что это ей понравился господин Майер. Она сама пригласила его в эту командировку, а он вот решил ее немного подкормить и рассказать про хорошие манеры. Старая как мир история про Пигмалиона и Галатею.

С другой стороны, Слава Карелина очень хорошо знала немцев, их закрытость, чопорность, а здесь столько откровенности, столько нежности. Глаза господина Майера при разговоре нет-нет да и увлажнялись, и он беспомощно моргал через толстые линзы красивых очков в роговой оправе.

– У меня никого нет, вы понимаете, фрау Карелина, никого. Была большая дружная семья, я – самый младший, сестра старше меня на пять лет, а брат – на семь. Всегда на Рождество встречались у родителей. Святой праздник, хорошая традиция. Мама много готовила, обязательно красиво наряжала елку, с веселыми огоньками. Игрушки сохранились еще из ее детства. Сколько себя помню, всегда обожал это священнодействие. Двадцатого декабря отец приносил с чердака огромную коробку и ставил перед мамой. Мы, дети, стояли рядом, не шелохнувшись. Открывать коробку обязательно должна была мама. Она убирала верхний слой ваты, а под ним в аккуратных коробочках лежали игрушки. Тут были и стеклянные, и из папье-маше, длинные разноцветные гирлянды, яркие фонарики. Мама садилась в большое кресло, по очереди каждому из детей выдавала по игрушке, и мы вешали их на елку, устанавливаемую папой всегда в одно и то же место, в углу рядом с камином.

Майер задумчиво поглядел на Славу. Она завороженно слушала живой рассказ, который никак не вязался с «Миссони» и «Бриони».

– Да, фрау Карелина, так было! Каждая игрушка сопровождалась рассказом мамы: «Этого мишку купил мой брат Йоханес. Их было целое семейство, вот остался этот малыш. А были еще мишка-мама, мишка-папа и девочка-мишка в смешной шляпке». – «Да, Курт?» – мама обращалась к брату. «Да», – вздыхал Курт, втянув голову в плечи. Ну что делать… Когда Курту было лет пять, он дернул коробку из маминых рук, и хрупкие игрушки рассыпались по деревянному полу. Больше всего пострадало медвежье семейство. «Ну ты ведь их запомнил?» – «Конечно!» – «Вот это главное, своим детям расскажешь».

– Вот это и есть, фрау Карелина, самое страшное. Никогда Курт не расскажет об этих мишках своим детям, никогда. Курт и Сабина торопились к нам на Рождество. За рулем была Сабина, она не справилась с управлением. Они погибли на месте. Страшное у нас тогда было Рождество. Родители с трудом пережили удар, отец ушел из жизни в тот же год. Мама пережила его на пять лет. Но разве это была жизнь? Она так и осталась жить в своем горе, разговаривая с Куртом и Сабиной, прося у них прощения. Они были от первого маминого брака. Отец женился на женщине с двумя детьми, меня мама родила в сорок один год. Когда ушли из жизни брат с сестрой, она начала себя корить, что не успела им дать столько любви, сколько должна была бы. Ей казалось, что они это чувствовали, что они были ущемлены. И вот теперь я совсем один, фрау Карелина. У меня нет детей, племянников, у меня никого нет.

– Так не бывает, – осторожно вставила Слава. – У каждого человека есть друзья, соседи.

– Стоп, стоп. Друзья – это не близкие по крови люди. Совсем нет. Кому какое дело до того, что происходит у меня в душе? А я всегда так мечтал о детях.

– У меня тоже нет детей. Пока, и это проблема. Да, я вас понимаю. Но я не хочу, чтобы отцом моих детей стал мой муж.

Как это вырвалось у Славы, она сама не могла понять. Дурацкая привычка отвечать откровенностью на откровенность. Она терялась, когда слышала откровенную историю, ей становилось неловко от того, что человек вот так вот раскрыл перед ней душу. Ей тут же хотелось отплатить ему тем же. Как? Ну, например, тоже откровенностью, пустить его в свой мир, рассказать какую-нибудь тайну.

– Я не люблю своего мужа. Наш брак – это ошибка, мы оба понимаем это, тяготимся тем, что происходит. Мы вместе уже семь лет, это много. Были разные моменты, и счастье было. А вот как-то растворилось. Я всегда хотела детей, а теперь понимаю: хорошо, что их нет. Савва – так зовут моего мужа – он очень зависим от своей мамы. Мы оба ждем, кто первый поставит точку в этих отношениях. И оба не можем решиться. Думаю, это сделаю я.

Слава сама испугалась того, что сейчас произнесла. Во-первых, до конца она ни в чем не была уверена. Что значит поставить точку? Когда Савва возвращался от матери, то да, он говорил цитатами своей любимой мамы, даже головой подергивал, как она. Но потом же раздражение проходило, и он казался Славе большим и глупым ребенком, которого легко и приятно жалеть. Вот любить – нет. Он не был мужчиной ее мечты. С самого начала не был! Но, может быть, так у всех? Ведь периодически все было хорошо, и ей с мужем было комфортно. Зачем она сейчас высказалась так решительно? Захотела подыграть Майеру? Показать тому, что он не одинок, что всякое бывает? И при этом вот так, не глядя, предала свой брак. Или все же довериться безотчетному?

А кто сейчас сидит напротив нее? Это мужчина ее мечты?

Слава подняла глаза и посмотрела на Майера. Да, это абсолютный мужской идеал. Именно это и есть мужчина ее мечты. Вот только он весь вечер дает ей понять, что она на женщину его мечты нисколько не походит.

Глава

24

Женщина мечты. Павел Терентьевич утверждал, что ждал Риту всю свою жизнь. Все, что происходило в его жизни, – это всего лишь дорога. Как в фильме Феллини.

«Милая моя дорогая женщина. Мы с тобою посланы друг другу судьбой, мы оба прошли ту самую дорогу. Еще раз убеждаюсь, что прав Феллини, нужно смотреть по сторонам. Видеть в жизни главное и верить. Надеюсь, что ты, как и я, любишь «Дорогу» Феллини. Если ты не видела фильм, позволь буквально пару слов.

О чем фильм? Конечно же, о вечных ценностях. Но в первую очередь – про веру. Без веры и надежды нет жизни. Феллини написал сценарий, будучи очень молодым человеком. Меня поразило, как молодой человек, которому не было и тридцати, смог говорить о таких сложных вещах, так точно сформулировать? Но фильм мастер снял гораздо позже. Видимо, сам с годами понял, что канва-то есть, а мудрости не хватает. Дописывал, добавлял. Фильм, на мой взгляд, непревзойденный. Учебник жизни.

Как мне хочется посмотреть этот фильм с тобой! Чтобы мы сидели вдвоем в большом кинозале, где-нибудь в кинотеатре повторного фильма, взявшись за руки и не отрываясь от экрана, а потом долго гуляли бы и обсуждали это кино. Возможно, ввиду своего возраста и некоторого легкомыслия ты чего-то недопоняла бы в нем, и я мог бы все тебе объяснить. Доходчиво и терпеливо.

Я где-то читал, что работа над фильмом вымотала режиссера. У него был сильный психологический стресс. Это естественно! Он сумел сказать всему человечеству, что жизнь – это любовь. Жить – значит любить. Сначала вера, потом любовь. А может быть, и наоборот. В этом фильме Феллини показал человеческий мир как он есть. Возьми кого хочешь из своего окружения, и прототип ты найдешь в фильме «Дорога». Именно этим фильм ценен, именно поэтому это признанный шедевр.

Он написал сценарий специально для своей жены, Джульетты Мазины. Феллини боготворил жену, но будем честными: в первую очередь он видел в ней актрису. Я его не осуждаю. Так бывает. Пример тому – отношения Блока и его жены. Поэт не мог с ней спать, потому что ему казалось, что их отношения гораздо выше обычной жизненной похоти.

Так и Феллини. Он знал, что Джульетта гениальная актриса и ей подвластно все. И сумел раскрыть все грани ее таланта. Безумие и любовь в одном флаконе. Да, он видел в ней не столько любовную героиню, сколько клоунессу. А она не обижалась, всегда понимала его замысел. Идеальная пара. Потому и фильмы Феллини идеальны».

* * *

Рита не смотрела фильм «Дорога», ей был не очень понятен странный язык Феллини. Джульетта Мазина ей нравилась, но она никогда не сравнивала ее с собой. И не хотела видеть ничего общего между жизнью вечно страдающей Джульетты и своей.

Рите нравилось внимание Павла, она бежала на почту за его письмами, но, читая, постоянно испытывала желание оправдаться. Почему так? А еще она отказывалась от встреч. Писала в ответ, что нет времени, что не готова, что нужно подождать. Павел же был настойчив, уговаривал, даже грозился, что приедет и позвонит в дверь.

А вот этого Рита допустить не могла. Ей важны были покой в семье, настроение мальчишек, и она все-таки не хотела причинять боль Петру. Он не виноват! И он родной. А Павел? Только приключение? Красивое, изысканное, про которое кому расскажешь – не поверят! Вот только кому про такое расскажешь? Наоборот, не дай бог кто узнает.

Глава

25

Слава прочитала письмо Павла про фильм «Дорога». Это ж надо, только что краткое содержание не рассказал. Читая письма Павла, Слава чувствовала себя студенткой на лекции. И лекции были содержательными и полными, и сами письма походили на законченные работы, где было начало, основная часть и заключительная. И аргументы были, и основная мысль, и проблема, которая должна быть одна. А если тебе кажется, что их много, то будь любезен выделить главную.

При этом немного самолюбования, красота слога – все это могло породить у читающего небольшое чувство неполноценности. Или даже большое.

Слава улыбнулась. Боже ты мой. Вот она приехала в Висбаден, чтобы еще раз проверить, были ли у нее чувства к Майеру, а еще больше – у него к ней. Правильно ли поступила, расставшись с ним. И тут вдруг, откуда ни возьмись, – Рита с письмами.

Сначала Слава расстроилась, разнервничалась. Ей показалось, что Рита своими письмами отвлекла ее от собственных воспоминаний, помешала сконцентрироваться. Но вчитываясь в письма и погружаясь в историю Риты и Павла, она еще раз невольно прокручивала в уме собственную. Как же все похоже! И откуда только берутся эти мужчины-учителя, которые все знают, за всех готовы решать? И они хотят перекроить женщин, которых встречают в своей жизни.

Восемь лет назад

Слава, конечно же, влюбилась. Без оглядки, безоговорочно. Майер рассказывал ей о своей непростой и одинокой жизни, при этом не скрывал того, что он – человек небедный. Может себе позволить много что, и ему есть чем поделиться, вот только делиться не с кем. Разве что с кошкой.

При этих словах Майер вздыхал, снимал очки, медленно протирал их. Слава не видела в этих жестах ничего театрального, напротив, ей казалось удивительным, что так прост с ней этот богатый человек из совершенно другого круга. Вот сидит перед ним обычная советская Слава Карелина, и одета-то она не так как надо, и не понимает, как это перед горячим в ресторане подали десерт? И невдомек ей, что это и не десерт вовсе, а сорбет, чтобы вкусовые рецепторы настроились на другие блюда. А Майер над ней не смеется, не кривится, объясняет ей подробно, получая при этом особое удовольствие, пытаясь ввести Славу в совершенно другой мир.

– А вы знаете, откуда пошло название «Бриони»? Это же курорт на Адриатике. Итальянцы имеют свой шик. Марку мгновенно оценили в Голливуде.

– Да-да, а как же! Вот, например, Джеймс Бонд. – Слава была рада вставить слово.

– А до Джеймса Бонда «Римские каникулы» и «Сладкая жизнь». В первую очередь «Бриони» – это, конечно же, мужские костюмы и обувь. Но я люблю их трикотаж. У компании свой потрясающий образ. Их мастера умеют сочетать стили: классический и спортивный. Клаудия любит черный, а я, напротив, с удовольствием ношу яркие вещи. Если все хорошо сочетается, то почему нет? В этой фирме есть стиль, лоск и шик, но в то же время простота и демократичность. Понимаете, эти хитрые итальянцы вовремя уехали в Америку. И даже внедрились в Голливуд. И вот вам результат. Марка вобрала в себя все.

Славе неудобно было спросить, а что именно в данный момент на Майере надето от «Брионии». Видимо, о таких вещах не спрашивают, это и так понятно. Хорошо хоть, за эти три дня она все поняла про «Миссони» и теперь умела уверенно отличить яркую елочку. Но в первый же вечер опростоволосилась с галстуком Майера. Ну не было там никакой елочки. И как поймешь? И вроде нет ничего особенного в этих ярких, с зигзагообразным рисунком и порой странными сочетаниями цветов свитерах. Некоторые, наоборот, казались ей тусклыми, а некоторые – и вовсе безвкусными. Но Майер был неумолим:

– А удобство? А легкость? А натуральные материалы?

Ну как с этим поспоришь. Слава такие вещи никогда не носила, ей просто не с чем было сравнивать.

* * *

– А может быть, вы хотите походить по магазинам? С удовольствием буду вас сопровождать.

Хотеть-то я хочу, подумалось Славе, вот только как с тобой по магазинам ходить? Еще пойдешь в какую неправильную сторону…

Именно так и случилось: там, куда шла Слава, все было явно не то и не так. Майер грустно вздыхал у нее за спиной.

– А что вы ищете?

– Ничего, так смотрю. Может, идея какая придет в голову.

– Когда я хожу по магазинам, я всегда четко знаю, что мне нужно.

«На то ты и немец, – подумала Слава. – На то я и женщина, имею право».

– Мне самому близок стиль Джеймса Бонда.

– А я это сразу поняла, – обрадовалась Слава.

Майер расхохотался до слез, и Славе стало неловко: опять сморозила глупость.

– Нет-нет, ничего, я просто не думал, что это так заметно. – Майер снял очки и вытер выступившие слезы. – Костюм Бонда – это свой неповторимый стиль, определенный крой костюма, если вы заметили. Всегда узкий пиджак с подчеркнутой талией, более мягкая линия плеча. Понимаете, Бонд ведь не гонится за модой. Никогда! Стиль Бонда – это непринужденная классичность, сдержанность, элегантность. Ничего крикливого и вульгарного. Я надеваю свой костюм, и он становится моим оружием! А вот! – Майер радостно выхватил вешалку с грязно-голубым, в полосочку, свитером. – Фрау Карелина, мне кажется, вам пойдет.

– Наверное. Но какой-то он невзрачный, никогда внимания бы не обратила… – Слава высказала свое мнение и тут же получила в ответ снисходительный взгляд.

– А вот это и есть настоящий шик. Носить невидные, казалось бы, вещи, которые очень и очень дороги! Ну если уж начистоту, то у «Миссони» просто так сложилось. Компания с самого начала закупила станки, которые могли делать ткань либо однотонную, либо в полосочку. А нужно было срочно готовить коллекцию к показу. Вот они и подготовили из того, что было. И вдруг – оглушительный успех. Модельеры решили сделать этот стиль своей фишкой.

– А это «Миссони»?

– Угу! – многозначительно кивнул Майер.

Слава незаметно развернула к себе ценник.

«Мама!!!»

– Да мне его и носить не с чем. В следующий раз.

– Подумайте, фрау Карелина, может, примерите все-таки? У нас дома шторы «Миссони», очень элегантно.

Шторы?! Сколько же могут стоить такие шторы?! И рейтинг Майера опять полз вверх.

* * *

Он провожал ее в аэропорту. В первый раз за три дня взял за руку и долго не отпускал.

– Наверное, говорить ничего не нужно?

– Я не знаю…

Слава и правда не знала. Она растерялась и была совершенно сбита с толку. Майер вел себя корректно-отстраненно, везде платил сам. Во время переговоров, которые они проводили совместно, помогал Славе советами, потом еще подсказывал, что и где можно форсировать, а что отпустить, многое рассказывал из того, что известно ему из собственных источников. Обычно бизнесмены такую информацию друг другу не дарят.

Майер одновременно показывал, что отношения их совсем даже не из разряда рабочих, а с другой стороны, никаких граней дозволенного не переходил. Слава в напряжении ждала: когда же?! Но ничего не случалось. Наоборот, как только она сама шла ему навстречу, он тут же закрывался в своей раковине, и ей казалось: померещилось, ничего такого не было. Обычная рабочая командировка. Майер увидел в ней достойного партнера и профессионально играет теперь на ее поле. Ничего личного, не нужно ничего выдумывать.

И вот это прощание. Бесконечное пожимание руки, слезы в глазах.

– Запомните, у меня никого нет, фрау Карелина, никого.

И глаза как у больной несчастной собаки.

* * *

К самолету Слава отправилась на ватных ногах, всю дорогу тупо смотрела в иллюминатор, на витиеватые облака, думая, как хорошо вот так просто сидеть. Ты летишь в самолете, от тебя ничего не зависит, пилот рассказывает о маршруте, официанты с улыбкой говорят, что курица закончилась (понятное дело, она же сидит в двадцать втором ряду), то есть даже и не нужно думать, курица или рыба. Рыба, все решили за нее первые ряды. Смотри себе на солнечную вату облаков и вспоминай сказку про Конька-Горбунка.

Почему-то вид из иллюминатора всегда напоминал Славе именно эту сказку Ершова и роскошную книжку с картинками Кочергина, где Конек-Горбунок был способен летать над облаками. Ей не хотелось думать о том, что ждет впереди, а о том, что случилось с ней в Висбадене, она вспоминать была просто не в состоянии, определив для себя ситуацию одним словом: абсурд.

* * *

От аэропорта до дома добиралась долго, приехала уже поздно вечером. Саввы дома не оказалось. Слава не успела даже подумать о том, где носит ее мужа, как раздался телефонный звонок.

– Славочка, уже дома, милая?

– Здравствуйте, Татьяна Львовна, только вошла.

– Устала, наверно?

– Спасибо, немного. – Слава специально выдерживала паузу, давая возможность высказаться свекрови. Ясно, что та ждет вопросов, а может, даже упреков, мол, где носит ее мужа. Слава решила не дать возможности старой интриганке разразиться упреками и выводами.

– Я вот что хотела сказать… – Татьяна Львовна закашлялась.

– Слушаю вас, Татьяна Львовна. – И вдруг у Славы упало сердце. Не зря говорят – сердце-вещун. Сначала чувствует сердце, а потом уже информация идет в голову. Где-то она читала, что информацию воспринимает мозг. Это не так. Она поступает из сердца. И вот сейчас оно ей говорило: «А твоего мужа нигде не носит. Его просто уже унесло».

Она поняла, о чем хочет сказать ее любимая свекровь, и почему-то вдруг стало так плохо и обидно… Ее бросили, муж от нее отказался, выбрал из них двоих мымру-мамашу. Ну почему? Ведь много же было хорошего, зачем же так. И зачем подсылать мамочку? Они прожили вместе почти семь лет.

– Вот что, милая. Не будем ходить вокруг да около. Саввочка переехал ко мне. – Театральная пауза. Слава уже глотала слезы на другом конце трубки, она все равно ничего не могла ответить. – Ты здесь?

– Да. – Слава постаралась, чтобы голос прозвучал как можно тверже.

– Ну-ну, не надо. Ну ты же знаешь, ты совершенно не подходила Савве.

Слава мгновенно пришла в себя. А чего это она тут пытается рыдать? Действительно. Надо же думать сейчас о счастье дорогого всем Саввы. При чем здесь Слава и ее переживания? Человек же погибает. Слава богу, забрала его сердобольная мамочка, и теперь все в его жизни наладится.

– Всего хорошего! – отрезала Слава и хлопнула трубкой об аппарат.

Глава

26

Вот и закончилась ее поездка в Висбаден. Восемь лет отделяли Славу от той жизни. Сколько всего произошло тогда! Вся жизнь ее дала крен. Нельзя сказать про поворот, поворот случился уже потом. А сначала был именно крен, когда она повисла на вытянутых руках, совершенно одна. И неоткуда было ждать помощи.

Собираясь в Висбаден, Слава во что бы то ни стало решила посетить церковь, о которой много читала. Она гуляла с Майером по Таунусштрассе, любовалась роскошными виллами, Майер много рассказывал об истории города. Тогда они и поднялись на гору Нероберг.

Церковь потрясла ее своим величием. Построенная в русско-византийском стиле, с позолоченными куполами, она была единственным действующим храмом русской общины Висбадена. Церковь была возведена в середине девятнадцатого века в память о скончавшейся в городе в восемнадцать лет внучке императора Павла I, великой княжне Елизавете Михайловне, по инициативе ее супруга, герцога Адольфа Нассауского. Прожив всего год в браке, Елизавета Михайловна скончалась при родах вместе с новорожденной дочкой. Потрясенный этими смертями, герцог принял решение построить на горе русскую церковь и похоронить жену и дочь в крипте.

Притихшая Слава рассматривала иконы знаменитого Тимофея фон Неффа и думала о людских судьбах. Ничего нельзя предугадать. Они еще немного погуляли по кладбищу, почитали надписи на надгробьях. Собственно, читала Слава, выискивала русские имена. Она видела, что Норберту Майеру эта затея не очень нравится, но ей хотелось побывать в этом месте, и она радовалась, что у них хватило времени и на эту небольшую прогулку.

И еще одна история, связанная с Висбаденом, в свое время захватила воображение Славы – история дочери Пушкина.

Когда Пушкина убили на дуэли, крошке Наташе, самой младшей дочери Пушкина, исполнилось всего восемь месяцев. Она была похожа и на мать, и на отца. Выросла своенравной, с бунтарским характером, как отец, но внешне – красавица, вылитая мать.

Она вышла замуж за Михаила Леонтьевича Дубельта. Худшую партию сложно было найти. Ее отговаривали все. Может, потому и вышла. Из духа противоречия.

Она быстро поняла ошибку, которую совершила, но дело было сделано. Пришлось мириться с мужем – гулякой и картежником.

А гулял Дубельт не только на свои. Довольно быстро он проиграл и приданое жены, двадцать восемь тысяч рублей. Кто такой картежник? Это в первую очередь больной и зависимый человек. Неврастеник и изверг. От него страдают все члены семьи. К тому же он должен вымещать на ком-то свои неудачи.

Муж Натали был именно таким. Она долго скрывала, что он начал ее избивать (стыдно было признаться в своей непростительной недальновидности), но слухами земля полнится. Про недостойное поведение узнал император Александр Второй, и Дубельта отчислили из полка.

Натали уже не верила в нормальную жизнь. Она переезжала из города в город, бежала от тирана-мужа. Тут уже не до себя, нужно была спасать детей. Ее поддерживали мать и тетушка, но тогда в свете осуждали в первую очередь женщину. Она была совершенно бесправна. Мужняя жена. Но при этом не переставали восхищаться необычайной красотой дочери великого поэта.

И все-таки нашелся смельчак, который наплевал на условности и предложил Натали руку и сердце. Это был прусский наследный принц Николай Вильгельм Нассауский. Как-то они уже встречались в России, на коронации Александра Второго, и даже танцевали вместе. Натали этот танец не запомнила, а вот принц с тех самых пор был влюблен и мечтал о встрече.

Его не остановило ничто. Разведенная женщина с тремя детьми, российская подданная, практически без средств к существованию покорила его сердце раз и навсегда.

Первого июля 1867 года в Лондоне они обвенчались. Ради своей любви принц отказался от прав на престол, а Натали стала графиней Меренберг. Большая семья поселилась в Висбадене. Их дом стал гостеприимным салоном, где хозяйкой блистала Натали. Известные художники, писатели и музыканты всегда были здесь желанными гостями.

Натали родила мужу сына и двух дочерей. Новый брак стал для нее долгим и счастливым, полным любви и понимания с обеих сторон.

* * *

Слава попыталась пересказать эту историю Майеру. Он слушал с интересом.

– Какая романтическая история. Я что-то слышал о скандале по поводу переписки Пушкина и его жены. Вроде как одна из дочерей передала письма Тургеневу, а тот их опубликовал. Потом родственники пытались вызвать писателя на дуэль.

– Ого! Про что вы знаете!

– Почему нет? Мне нравится Толстой, а Толстой дружил с Тургеневым.

Слава не стала вдаваться в подробности: то дружил, то не дружил.

– И это была та самая Наталья! Это известный факт! Писатель почел за честь заняться изданием пушкинского наследия. Иван Сергеевич искренне и сердечно благодарил графиню Меренберг за поступок, на «который она, конечно, решилась не без некоторого колебания», и выразил надежду, что «ту же благодарность почувствует и окажет ей общественное мнение». Но когда в первых номерах «Вестника Европы» за 1878 год появились эти письма, на дочь поэта обрушилась не всеобщая любовь, а ненависть. Она коснулась даже родных братьев Натали. Как же – оскорбление чести семьи! Александр и Григорий собирались вызвать Тургенева на дуэль. Мораль девятнадцатого века была совсем не такой, как сейчас. Да, мы не мыслим истории без пушкинских писем… Но тогда гласность вызвала всеобщее неприятие.

На этот раз Майер посмотрел на Славу теми самыми добрыми воловьими глазами, которые прожигали ее душу. Потому что она все-таки не была законченным неучем? Или все-таки Слава нравилась этому импозантному господину?

– Вы любите русскую литературу?

– Конечно.

Уже дома Слава нашла цитату Тургенева: «Это один из почетнейших фактов моей литературной карьеры. В этих письмах так и бьет струей светлый и мужественный ум Пушкина, поражает прямота и верность его взглядов, меткость и невольная красивость выражения. Писанные со всей откровенностью семейных отношений, без поправок, оговорок и утаек, они тем яснее передают нам нравственный облик поэта».

Тяжела жизнь творческого человека. Можно и умереть за правду.

Глава

27

Слава улыбалась Майеру, решала рабочие проблемы и даже не представляла, что в это время ее муж перевозит мебель к маме, и увидятся они теперь с Саввой и, естественно, с Татьяной Львовной только через полгода, в зале суда.

* * *

Их развели сразу. Детей у пары не было, имущество совместное делить было не нужно, жили они в квартире Славы. Вопросов у судьи было немного. Усталой женщине, которая больше смотрела в свои бумаги и бесконечно писала, все сразу стало ясно, как только, отталкивая Славу, на все вопросы за Савву вызвалась отвечать Татьяна Львовна.

– Понимаете, это когда нет жизни. Просто жизни нет. Ну он же не привык так? Ему сложно. Да не машите на меня руками! Он сам вам никогда такого не скажет! Ему же все время неудобно, он же из приличной семьи, отсюда все его проблемы.

Слава, сжав зубы, стояла рядом.

Судья с жалостью смотрела на нее поверх толстых стекол очков. Тихо спросила:

– Карелина, вы не против?

– Нет.

– Да нет, вы не понимаете, здесь же речь идет о принципах! Не делайте из моего сына монстра! – опять вступила Татьяна Львовна.

Судья наконец не выдержала, резко сняла очки и стукнула ими о стол.

– Да не волнуйтесь вы так! Ваше мнение мы услышали, и я бы попросила вас выйти из зала суда.

– Да если я выйду, он вам ничего не скажет.

– Так ведь он же разводится, не вы! Мы все равно не можем с первого раза развести вашего сына без его согласия, поймите вы это. Или несите справку о его умственной неполноценности.

Татьяна Львовна стала красная как рак. Она просверлила сына глазами и выскочила из зала.

– Ну так что, является ли ваше желание развестись обоюдным?

Слава до сих пор помнила то жуткое чувство стыда, которое тогда испытала. Это страшно, когда от тебя отказывается человек, с которым прожиты годы; мгновенно пронеслись перед глазами поездка в Ярославль, прогулки по ночной Москве, дождливый осенний Петербург. А ведь было что вспомнить. А Савва? Неужели ему не вспоминалось? Похоже, что нет. Он суетился, смотрел куда-то вбок, повторял каждую фразу по два раза.

* * *

Татьяна Львовна ждала их под дверью. Она с силой схватила сына за руку.

– Ну?!

– Мама!

И они понеслись, не оглядываясь на Славу.

Вот и все. Как Слава могла так жить? Общаться с этими людьми столько лет, искренне считая их своей семьей? И Татьяна Львовна ей поначалу улыбалась и рассказывала про своих тайных любовников. И Слава с ней была предельно откровенна, хорошо, что любовников у нее никогда не было, рассказывать особо было нечего. Но тем не менее Татьяна Львовна находила за что уцепиться и чем ее колоть в последнее время. Главной темой, конечно же, было:

– Нет, ну как я могла увидеть в тебе еврейку? Я же не ошибаюсь!

И кто бы мог подумать, что еврейская мама уже подобрала ей замену?

* * *

Слава смотрела на мелькающие за окном поля и аккуратные домики. Поезд шел быстро, но удивительно ровно, никакой качки, никаких неприятных ощущений.

Она хотела думать про Майера. Ей казалось, что Савву она и вообще из головы выбросила, но вот поди ж ты. Да и что, собственно, думать? Та история закончилась, практически не начавшись, наложились две неприятности одна на другую. Тогда ей казалось, что Майер ей послан богом, чтобы пережить уход Саввы. И практически сразу она увидела нестыковку в своих мироощущениях.

Глава

28

Восемь лет назад

На следующий день после возвращения в офис, где работала Слава, служба доставки принесла роскошный букет цветов. «Для фрау Карелиной», – стояло на сопроводительном письме. И все, больше ни одной буквы.

Слава в этот день с утра была у клиентов, подъехала к обеду и сначала никак не могла понять, почему сотрудники ей весело подмигивают. На ее столе стояли невероятной красоты розы. Сердце екнуло, она сразу подумала про Савву.

– Что это?

– Для фрау Карелиной. Из Германщины.

Бог мой, вот это да.

– Ну рассказывай, что там у тебя случилось, что тебе такие букеты наши партнеры шлют? – Вопрос был задан руководителем их отдела, Никитой.

– Дела… Даже и не соображу. Может, Майер? Он не смог проводить меня в аэропорт, а ты же знаешь, я образцы везла, сумка тяжелая, даже ручки оборвались. Я ему уже перед вылетом рассказала эту душещипательную историю по телефону. Там же сначала поезд, потом самолет. Чемодан под двадцать кило. И вот. Ну, я так думаю. Наверное, от него.

– Это да, Норберт Майер. Он такой, тонкой душевной организации человек. Люблю с ним общаться. И на ресторанах не экономит, всегда водит в самые дорогие. – Никита понимающе кивнул и пошел работать.

– Точно…

Слава набрала номер Майера.

– У меня на столе стоит фантастической красоты букет, господин Майер.

– О! От кого бы это могло быть? – Майер раскатисто расхохотался. – Я рад, что сюрприз удался. Если вы позволите, фрау Карелина, я позвоню вам вечером. Вы сможете свободно поговорить?

– Более чем, я теперь проживаю одна. – Слава прикрыла трубку рукой, чтобы не услышали коллеги.

На другом конце провода повисла небольшая пауза.

– Ок, у меня сейчас переговоры. Тогда до вечера. Chus!

Сюрприз-то сюрприз, но шушуканий за спиной у Славы было достаточно. Слава и так была не в своей тарелке: и дорога тяжелая, и ночь почти не спала после такой оглушительной новости. А тут еще этот феерический букет прямо из Германии. Кино, да и только.

Вечером произошло бурное объяснение. Майер сказал, что влюбился в Славу без памяти, не представляет без нее своей жизни. Слава расплакалась в ответ. Наверное, от счастья. Или от горя. Оттого, что она одна дома и нет рядом ее привычного Саввы.

– Я напишу тебе письмо. Это важно. И обязательно пришлю с кем-нибудь. Хорошо?

– Я буду ждать.

Слава оглядела свою небольшую двухкомнатную квартиру. Здесь еще во всем был Савва. Который раздражал, который изматывал, но он еще ее муж. Несколько фотографий с отдыха, магнитофончик, который они купили сразу как поженились, стол со стульями. Долго выбирали, чтоб раскладывался, чтобы спинки у стульев были удобными.

У Славы на глазах появились слезы. Она жалела о Савве? Нет. Ей было жалко себя, своих сил, своих чувств… Того, что не справилась, что все разрушилось. А может, она и сама разрушила.

Майер… О нем хорошо мечтать. Но представить его вот в этой квартире? Господи, ну это совсем невозможно. Значит, нужно думать о том, что ей придется уезжать? А может, лучше подумать о том, что еще можно вернуть Савву? Ой-ой…

А лучше вообще ни о чем не думать, а просто лечь спать. Ни одна из мыслей Славе не нравилась.

* * *

Письмо пришло через неделю. Мелким каллиграфическим почерком, на четырех страницах Майер объяснялся ей в любви и излагал план их жизни на последующие пять лет. Письмо было на редкость грамотным и не по-немецки витиеватым и подробным. Как хорошее школьное сочинение. Сначала шел рассказ про детские годы, юность и зрелый возраст. Майер писал и о себе, и, предположительно, про детство, юность и зрелость Славы. Как ему казалось.

Дальше шло описание момента сегодняшнего. Момент виделся Майеру не совсем тем, к которому нужно было прийти в столь зрелом возрасте. Главным недостатком и его, и Славиной жизни виделись ему их неправильно выбранные половины. У Майера – его архитекторша, вся сотканная из достоинств, но оказавшаяся плохой женой. Славин Савва вообще не имел ни одного достоинства.

При всей обиде Славы на мужа ее покоробило, что человек, который вообще не в курсе ее жизненной ситуации, более того, ни разу не видя ее недотепу-мужа, так прошелся по нему катком. Между прочим, он кандидат технических наук! Зачем же всех под одну гребенку? С собственным мужем она и сама как-нибудь разберется. Слава забыла, что разбираться уже не с кем. Раз свекровь решила, разводу быть.

Естественно, Майер еще раз описал страшную катастрофу, которая случилась с его близкими. Описал жизненно и трогательно, так что у Славы навернулись слезы на глазах. В контексте своего полного и безоговорочного одиночества.

Читать такой подробный опус ей было немного странно и немного смешно.

«Просто встретились два одиночества, – вспомнилось Славе, – разожгли у дороги костер. А костру разгораться не хочется, вот и весь разговор». Как в известной песне.

Слава сама себя одернула: ну это она совершенно напрасно! У нее уже один костер потух (или его Татьяна Львовна затоптала своими крупными ступнями?).

Хотя нет, нет и нет. Чего она цепляется? Как ей не стыдно. Придирается к мелочам. Как смог, так и написал. Майер – достойный человек и, собственно, почему и нет? В чем он не прав? Ей не понравился менторский тон? То, что он все решил за них обоих? Рисует ей планы, как ей жить дальше? А может, он от всей души? Потом, он старше, стало быть, умнее, – может, не грех и прислушаться. Но. Есть много «но». Не нужно забывать, что это он один, у нее, между прочим, есть родители и младший брат, она за них тоже несет ответственность. Вот так вот все бросить и начинать все снова-здорово? Это ведь непростой шаг. Ей тридцать восемь лет, почти тридцать девять. И потом, ее работа! Она работает в хорошей компании, ее ценят, она неплохо зарабатывает.

Все произошло слишком быстро. Сначала ее интерес к господину Майеру, потом эта поездка и открытие для нее нового мира, поиски себя в этом мире. Где-то она говорила сама себе – вот это жизнь, мечта! И потом сразу – а на кой ляд мне все это сдалось? Есть же Савва, который прост и понятен. Хотя о Савве уже можно говорить в прошедшем времени. И тем не менее с Саввой не было никакого напряжения. Нужно ли оно? Правильно ли это? И тут же она отвечала сама себе: нужно, конечно же, нужно. Иначе завязнешь, как в трясине!

А Майер как раз таки в своем письме подробно рассказывает, как он собирается Славу из этой трясины тащить, с поэтапной расстановкой сил. Разводится Слава, разводится Норберт. У Славы есть квартира (это ж надо, запомнил). У него не остается ничего. Он так и пишет, что станет бедным мышонком. Вообще, Майер тяготел к уменьшительно-ласкательным именам, называя себя то ежиком, то бурундучком, чем постоянно смущал Славу. Все же дядька здоровый, старше ее на тринадцать лет, какой уж тут ежик.

Но из письма выходило, что даже не какая-то нутрия водяная, а совсем маленький мышонок. Серенький, с печальными глазками и маленьким аккуратным носиком.

И жизнь нужно было начинать заново, с чистого листа. Таковы немецкие законы. Все достается жене: дом, квартира. Причем, если жена какое-то время не работала, то ей достается еще больше. Плюс пожизненная пенсия от мужа. И так далее, и тому подобное.

Страх какой, думала Слава, вчитываясь в описание этих суровых германских законов. Но по большому счету все правильно: женщина – она слабее, мужчина должен взять на себя ответственность. В России не так. Если бы квартира не принадлежала Славе и не досталась ей когда-то в наследство, то справедливая Татьяна Львовна вышибла бы бывшую невестку из нее в два счета, собрав справки из всяких там ведомств и диспансеров.

В Германии, стало быть, – все женам. Ну хорошо.

Майер тоже не оспаривал сей факт. Он был законопослушным немцем, поэтому предлагал много работать. Очень много. Они будут много работать вместе, он и Слава. И придется отяготить жизнь кредитами. Не жить же им на улице. Да, Славину квартиру они, конечно, продадут. Нужен же стартовый капитал.

Как-то этот поворот Славе совсем не понравился. То есть все, что его, достанется жене. А то, что ее, Славино, стало быть, ему. А ей-то что?

Следующая часть письма была невероятно красивой и интересной. Она называлась «наше счастливое будущее» и описывала прекрасный дом с мебелью, выписанной из Италии, и гардинами только высшего качества, естественно, французскими. Слава даже припомнила про шторы из материала «Миссони» и удивилась, почему Майер решил изменить привычкам.

Про освещение нужно подумать. Освещение – это важно, именно лампы создают уют, поэтому выписать их опять же скорее всего нужно будет из Италии. Но лампы всегда можно взять на пробу, и если мягкий рассеянный свет по каким-либо причинам будет раздражать Славу или Норберта, то их легко можно отправить обратно.

Дела… И с чего это Славу должен раздражать электрический свет? Он никогда ее не раздражал, так что пусть Майер даже не волнуется. Какой плафон повесит, то и ладно. Она согласна. Разве в Италии сделают что плохое?

Самое интересное шло дальше, про путешествия. Господин Майер заметил, что Слава мало где бывала. Германия, ясное дело, еще Турция и Чехословакия. Ни тебе Прованса, ни Турина. Практически целый лист мелким почерком был исписан описаниями пятизвездочных отелей, в которых они будут останавливаться. Старинные замки с изысканными ресторанами, где работают лучшие повара. Они смогут попробовать самые удивительные блюда, смогут пить вино на открытых верандах; нюхая лаванду, проедутся дорогой Парфюмера, а трюфели в Пьемонте им буду тереть на терке до тех пор, пока ты не скажешь: «Довольно». Главное, это вовремя остановиться, иначе блюдо может стоить до трех тысяч евро. Но все это не так важно, ведь они будут много работать и в отпуске обязательно позволят себе и трюфели тоже.

Слава прочла письмо в несколько заходов, потом перечитала. И никак не могла понять, как она должна к этому письму отнестись? Это счастье или жуткая ответственность и непосильная ноша? И вообще, хочет ли она жить с этим Майером?

Всего-то один раз съездили в путешествие, и вот так сразу все ломать. Да, много говорили, да, много общались до этого. Понятно, они живут в разных странах и невозможно то и дело ездить туда-сюда, чтобы присматриваться. Визы, гостиницы, расходы. И Майер настаивал: мол, и так все ясно.

Глава

29

За письмом заехала к подруге на работу, та только что вернулась из Мюнхена. Прочитала тут же, в скверике на лавочке. Ну дела. И что со всем этим делать? Домой, в пустую квартиру ехать было неохота, и Слава решила заглянуть к родителям.

Родители восприняли уход Саввы тяжело, но приняли как неизбежность. Слава богу, Татьяна Львовна не звонила, отношений не выясняла. Отрезала, как хвост у кошки, одним махом, чтоб легче перенести. Наверное, и правильно.

– Хоть видеться почаще, глядишь, будем, – вместо приветствия пророкотал отец.

– Миша! – Мама, Лариса Сергеевна, с укором посмотрела на мужа. – Вот и хорошо, Слава. Как раз к ужину.

За ужином отец, естественно, опять завел разговор:

– Мне они сразу не понравились, и я тебе об этом сказал. И он, и мать его. Но ты же уцепилась непонятно почему.

– Ну почему же непонятно. Я влюбилась, – попыталась защититься Слава.

– Так поняла же, что промахнулась! Разве нет? Ну и что теперь рыдать?

– Миша, никто не рыдает, – вступилась за Славу мама. – Парень он совсем даже не плохой, не нужно так рубить сплеча. Подвластен влиянию, да. И мягкотелый немного. Ну уж как вышло. Славочка, и что же теперь? То есть ты его возвращать не собираешься?

– Лара, к чему эти предположения? Не вздумай! Еще не хватало. Ты перед ним ни в чем не виновата!

– Миш, ну ты-то почем знаешь?!

Родители посмотрели друг на друга, потом, вопросительно, на дочь.

– Нет, – твердо сказала Слава. – Не изменяла, не замечена, морально устойчива!

Родители вздохнули с облегчением.

– Вот, правда, сейчас мне понравился один немецкий партнер. Очень достойный гражданин, у него свой бизнес в Германии.

– Выходит, богатый? – недоверчиво спросил отец.

– Пап, там все непросто. Но он обеспеченный человек и зовет меня замуж.

– И давно? – Отец подозрительно посмотрел на Славу.

– Ой, да нет же. Вот, сегодня получила от него письмо. Зовет к себе, подробно все расписывает, как жить будем.

– Ну-ну, ты давай конкретно: что, кто, зовут как, лет сколько.

– Господи, Миш, это ж уезжать нужно, – запричитала мама. – А мы как же? Может, ну его, этого бюргера?

– Может, и ну его. Ему в следующем году будет пятьдесят лет, живет в Мюнхене, да! Сейчас он женат, но подает на развод. Собственно, поэтому-то и говорю, что про богатство все непросто.

– Ничего, один раз бизнес построил и еще раз все построит. Тут главное – мозги и связи.

– И откуда ты только, Миша, все знаешь! Всю жизнь инженером в КБ работал. Дети? Детям сколько лет? – Мама села на диван рядом с дочерью, взяла Славу за руку.

Слава положила голову маме на плечо.

– Детей никогда не было. Типа, мечтает обзавестись.

– Вот и ты мечтаешь! Значит, уже есть общность интересов. Это нам подходит! – воодушевился отец. – С этим Саввой даже детей родить не смогла. Никуда не годный мужик.

– Миша, о чем ты говоришь? Твои внуки будут говорить по-немецки! Ты этого хочешь?!

– Я хочу, Лара, спокойно доживать старость и быть уверенным, что у моей дочери все в порядке: что есть муж и ребенок и что муж в состоянии о ней позаботиться, а ребенок живет в безопасной стране. Что, разве это плохо?

– Так-то так, – вздохнула Лариса Сергеевна.

Как поняла Слава, родители против не были. Про развод и говорить нечего, Татьяна Львовна им за эти годы столько крови попортила… Значит, и к Майеру они готовы ее отпустить.

А вот сама Слава уверена не была. Да, интересный, представительный, интеллектуал. Когда она с Норбертом Майером по Германии ездила, то видела: все тетки от зависти лопались. Но ей самой с ним было непросто. Или привыкнет? Приспособится? В принципе не сложно. Вот только сколько можно приспосабливаться. К Савве приспосабливалась, потом к его мамаше… Только с ними рассталась, опять приспосабливайся! И что за жизнь…

* * *

Домой пришла уже около девяти.

Слава открыла дверь своим ключом, и резануло по сердцу. Савва заканчивал работать раньше и всегда ждал ее дома. Это в конце их совместной жизни начались лабораторные опыты, а семь долгих лет Слава просто звонила в дверь. Савва открывал обычно с газетой в руках и, уткнувшись в нее очками, кивал Славе на автопилоте.

– Ты даже не заметишь, если в один из дней приду не я. Пустишь кого угодно.

Слава чмокала мужа в щеку и бежала на кухню, готовить очередную «отраву». Она всегда приходила домой в хорошем настроении, и всегда это замечательное настроение портилось после звонка свекрови. Татьяна Львовна умела вкрадчивым голосом и репликами «по ходу» влить черноту в душу.

Их с Саввой уже давно ничего не объединяло, жили по привычке. И все равно Слава скучала. И особенно остро ощущала пустоту, доставая из сумки ключи от квартиры.

На автоответчике горела красная кнопка – четыре звонка из Германии. Да, конечно, Майер знал, что она поехала за письмом, и теперь ждет от нее ответа. Нужно сформулировать, что ему сказать. А что тут скажешь? Это письмо ей еще раз пять прочесть нужно, чтобы как следует вникнуть, постараться не только уловить суть, не только разместить подробности в голове, но и почувствовать человека.

Что это? Трезвый расчет, немецкая рачительность? Чего больше в этом письме: любви, заботы о Славе или Майер просто думал о своей комфортной жизни? Все эти дни они общались ежедневно по телефону, разговоры длились часами, и это были хорошие разговоры. От них становилось тепло на душе. И вот он принял решение и написал об этом. А что же она? Она не готова что-то решать вот так, с ходу. Она еще не забыла, как только что, буквально минуту назад, тяжело открывалась дверь своим ключом.

* * *

Через десять минут раздался еще один звонок.

Слава сразу почувствовала нервозность в голосе Норберта.

– Ты получила мое письмо?

– Да.

– И?

– Спасибо, мне очень приятно.

– И все?

– Ты хочешь, чтобы я дала тебе окончательный ответ?

На другом конце провода повисла пауза. Потом он прокашлялся, чтобы произнести:

– Разве я задавал в письме какие-то вопросы?

Слава растерялась. Разговоры с родителями, тяжелый рабочий день, беготня по метро за письмом… Что это еще за тон? Кроме этого письма, сегодня в жизни у нее произошло много другого и важного. Может, и не очень важного, но ты спроси! Узнай! Может, она сегодня заболела! Или у нее с родителями, не дай бог, что стряслось. Или на работе какие неприятности…

А они как раз были. Целый день шли заказчики, один за другим. Она выписывала документы, обсуждала сроки поставки, в итоге сорвался контракт, который она вела. И как назло, заболела секретарь. Поэтому чай-кофе тоже были на ней, как и мытье чашек, и беготня с подносами.

Хотелось тишины, покоя, даже просто уткнуться в телевизионный ящик, чтобы тупо смотреть сериал. Неважно про что, лишь бы ходили не более двух человек в кадре, в красивых интерьерах, и говорили негромкими голосами.

Она обязательно ответит на его письмо. Только сначала нужно ответить на него самой себе. Зачем гнать паровоз? Она еще не вышла из ситуации, которая сейчас на нее обрушилась. Конечно, Майер не виноват. Но если он ее любит, он же должен понять, отойти в сторону, дать ей опомниться? Слава правда не понимала, чего хочет от нее Майер.

И вдруг она услышала страшный визг. Сначала подумала, что их разъединили и в трубке что-то засвистело, потом поняла, что свистят по-немецки, и только через какое-то время поняла, что это визжит Майер, обвиняя ее в черствости, жестокости и скудоумии.

– Норберт… – Слава пыталась вставить слово, отодвигала трубку от уха, чтобы не оглохнуть, периодически удивленно глядя на нее. Ей это кажется или действительно этот педант умеет так истошно кричать? – Норберт… Послушай меня…

– Я писал тебе это письмо всю ночь! Когда я закончил, у нас в офисе отключили отопление, и я даже не заметил, что уже три часа сижу в ледяной комнате. Я мог простыть, я мог подхватить воспаление легких! «Спасибо»! Что такое «спасибо»? Я думал, мы будем с тобой это письмо обсуждать неделю или даже больше. Там можно обсуждать каждую строчку! Каждый оборот, так выверена каждая фраза. «Спасибо»! У тебя нет сердца, я в тебе ошибся! Правильно сделал твой муж, что тебя бросил. Ты не заслуживаешь другого!

Удивительное дело, но Слава страшно испугалась. Не обиделась, не разозлилась, а испугалась, что действительно оскорбила человека, и вот сейчас с ним случится припадок.

– Прости меня, Норберт, я не хотела. Наверное, я сказала что-то не то, но это потому, что я устала. Понимаешь, сегодня у нас был сложный день. Ты написал прекрасное письмо… – Слава лихорадочно подбирала в голове немецкие слова, которые разом в голове перепутались. – Да я и слов-то таких раньше не знала. Ну конечно же, никто и никогда не писал мне таких писем.

Неожиданно Майер затих, потом Слава услышала тихие всхлипы.

– Я так одинок, мне так тяжело и больно! Я подумал, что наконец нашел человека, перед которым могу раскрыться, которому могу дать все: мои знания, мой опыт… Все, что у меня есть! И ты сумеешь оценить. Я мечтал, что возьму тебя за руку и покажу тебе весь мир. Ты же нигде не была, ничего не видела, вечно на всем экономила. Я просыпаюсь среди ночи и плачу оттого, как мне тебя жалко, и еще оттого, что столько времени прожито зря, столько времени потеряно. Почему мы так поздно с тобою встретились?

Переход был настолько резким, что Слава не сразу пришла в себя. Сначала эти вопли, как ушат холодной воды, от которых ее сковал страх, скорее даже ужас. Он не просто кричал, она почувствовала угрозу. А потом – эти тихие всхлипы, которые она восприняла как избавление, испытывая безумную жалость к этому уже немолодому и очень одинокому человеку.

Норберт прав, она черствая. Она не привыкла жить чувствами. Работа-дом-работа. На работе – план, дома – Савва. Всем должна, все бегом. А есть люди, которые живут по-другому. Радуются шуму ветра и распустившимся крокусам, встречают рассвет и живут, взявшись за руку с любимым человеком. Вот это ей пытался донести Майер! А она что? Даже этого понять не смогла. Ей же сейчас предлагают другой сценарий. Непривычный, из совсем другого спектакля. Она всегда играла драму или фарс, а Майер предложил оперу. Причем не Вагнера и даже не Верди. Генделя! Легкую, воздушную, красивую и витиеватую. Но чтобы принять участие в этом спектакле, Славе для начала надо научиться хотя бы петь. Видимо, Майер почувствовал у нее природный слух. Ну что ж. Она научится, она не подведет.

Но вот эта страшная истерика – что это? Случайность? Или особенность Майера? Слава с таким бурным эмоциональным взрывом столкнулась впервые в жизни. Родители умели договариваться мирно, никогда у них в доме не били тарелки, никто не дрался и не гонялся друг за другом. Савва и вообще был слегка апатичным. Иногда Славе даже хотелось, чтобы он прикрикнул, стукнул кулаком по столу. Ну вот, хотелось ей. Так на, получай. Получила? Испугалась? Не то слово.

Слава искала Майеру оправданий. Так не бывает. Только-только в ее жизни наконец что-то стало складываться. Она встретила хорошего человека, настоящего мужчину, состоявшуюся личность. Стоп. А может, все состоявшиеся личности такие? Да что она, собственно, наговаривает на него?! Она вывела человека из себя. Она. Но можно же не доводить до такого? Если они будут вместе и все у них будет в порядке, такие приступы не должны повторяться. Сейчас это просто недопонимание. Они друг к другу привыкнут, притрутся. И потом, скандалы – это же еще и от бытовых проблем, от нехватки денег. Чего уж греха таить. А Норберт – щедрый человек. В этом Слава не сомневалась. Это качество или есть, или нет. Тут притвориться невозможно. И он ее любит.

Глава

30

Слава вспомнила про это письмо Норберта, читая письмо Павла. Разные страны, разное время, разные люди. Норберт визжал в трубку, а Павел предъявлял свои претензии письменно.

«Дело в том, что мои длинные письма читать весьма неудобно. Если ты их ждешь, то всегда интересно знать, что же в них содержится. Поэтому естественно стремление побыстрее узнать самое главное. А в длинном письме это оказывается не так просто. Поэтому – я это ясно вижу – ты их читаешь, стремительно просматривая, прочитываешь бегом, по диагонали, не вникая особенно в их содержание. Таким образом, писать тебе длинные письма – задача весьма неблагодарная. Едва ли ты прочтешь их внимательно. Конечно, это не значит, что мои письма заслуживают такого уж внимательного прочтения. Скорее наоборот. Может быть, огрехи стиля и огрехи мысли будут менее заметны при беглом или диагональном чтении. Но грешен и слаб человек – хочется и мне, чтобы ко мне относились внимательнее. Вот как я кокетничаю. Поцелуй меня за это!»

Читая письмо Павла, Слава испытывала отвращение. Она видела: мужчина любил не Риту, а свою любовь к ней. Ему нравилось иметь тайну, вздыхать по ночам, жить в мечтах и в облаках. Судя по реакции Риты на все томно-поэтические высказывания Павла, подруга не теряла голову, ей все было ясно. Романтику она принимала, но глубоко в нее не погружалась. А еще могла ответить резко и прямо.

Почему же Слава боялась расстроить Норберта? Ей все время было неудобно. А еще она боялась (это случилось позже, после того как они стали любовниками), что тот начнет ее шантажировать, вышлет вдруг фотографии или еще что-нибудь компрометирующее ее на работу. Или все же купилась Слава на богатство пожилого бюргера и нравились ей рассказы про Прованс и замки и вина от барона Ротшильда?

«Милая моя. Как ты хранишь мои послания? Этот способ не внушает мне ни доверия, ни храбрости писать тебе открытые душой письма. Ведь недаром говорят, что есть мысли, о которых можно говорить, но не следует писать. Так вот, у меня, как правило, все мысли не письменные. И не только не письменные, но и не подлежащие хранению. И не потому, что они при хранении портятся, а просто потому, что их надо уметь хорошо хранить. Глубоко в себе и не показывая никому. А хранить их я прошу потому, что мне очень бы хотелось рассказать тебе одну бесконечно дорогую мне и глубоко личную историю!

Ты уже знаешь, что я не принадлежу к славному племени донжуанов. Мои успехи на этом поприще ограничены известными тебе дамами. И это, возможно, недостаток моего воспитания, характера или еще чего-то. Но отнюдь не природное отсутствие интереса.

Но нет правил без исключений, и это исключение обрушилось на меня со всей своей исключительной силой. Исключительная сила начала торжествовать, когда за столом напротив себя я увидел женщину. Не спрашивай у меня ее имени».

Рита со вздохом пробежалась глазами по тому, что было напечатано ниже. Как там пишет Павел? Ах да – по диагонали. Именно так. А как еще все это можно читать? Тем более что моменту их знакомства посвящалась значительная часть каждого письма.

После возвращения домой, в родное Колпино, Рита сто раз изменилась сама, изменила отношение к своим чувствам. Сначала она обрадовалась детям, испытала небольшую неловкость по отношению к Петру. Но неловкость быстро ушла. Более того, каждый неправильный, неловкий выпад мужа доставлял ей лишнюю уверенность в своем поступке. Она изменила, да. И что? И правильно сделала! Он, что ли, не изменял? Да не поверит никогда.

Мужчина – он кто? Самец, охотник! Если что, с собой совладать не сможет. И ему прощается. В какой-то научной иностранной статье Рита вычитала про тестостерон. Мол, мужик и не виноват вовсе, это все гормон проклятый. Ведет его черт знает куда, а мужик за ним вприпрыжку. А иначе даже помереть может, если не придет к нему вовремя удовлетворение. Мол, к мужской измене нужно относиться как к неизбежности и особого внимания на нее не обращать.

Ну как же не обращать?

Потом, незаметно для себя, она начала скучать по Павлу Терентьевичу, по его грустным глазам, неловким рукам, по их длинным прогулкам, весеннему воздуху, который эти прогулки сопровождал, и по стихам, которые он мог читать часами.

* * *

– Мам, мам, не слышишь, что ли? Ты вообще где?

Рита вздрагивала, ерошила волосы на голове сына.

– Да вот же я! Где мне еще быть. Давай рассказывай, что там у тебя.

Но поведение Риты действительно изменилось, и это стало заметным. Правда, как ей казалось, Петр ни о чем не догадывался. Все же ей было важно, чтобы он не догадывался.

В техникуме коллеги подмигивали:

– Может, роман закрутила?

Контрольные проверяла дольше обычного, а как-то написала неправильную формулу на доске и поняла, что не сходится, решение не находится. Такого позора она давно не испытывала. Спас Морозов:

– Маргарита Викторовна, у вас там ошибка!

Парень вышел к доске, стер лишний икс. И тут же сам дописал решение.

– Спасибо, Морозов, молодец, что заметил.

Она постаралась улыбнуться, пожала плечами, мол, все мы не боги. И учителя могут ошибаться. Но это был нехороший звоночек.

Каждый день после техникума Рита сломя голову бежала на почту. Письма приходили часто. Читала прямо там, наспех, бегло, прав был Павел. Выискивала слова любви, информацию о том, что Павел здоров, что скучает, ждет встречи. Интересным для Риты было то, как он проводит свои дни, чем занимается. Немного укалывали строки о жене и детях. Да, места, где Павел пускался в рассуждения об их знакомстве, она пропускала. Это ей и так было известно.

Сама отвечала коротко. Она математик, нет у нее в запасе столько эпитетов и фразеологизмов. И в жизни мало что происходило. Дом – работа – дом. Про учеников писать? Рита пыталась, но поняла: Павлу это неинтересно. Он так и написал: «ты пишешь не про важное». А как же не про важное? Она, между прочим, дала блестящий открытый урок. Долго к нему готовилась, сидела допоздна в районной библиотеке (хотелось прочитать про математиков что-то небанальное). Цифры цифрами, но лирика тоже важна.

Кстати, Рита была абсолютно уверена, что в этом ей помог Павел. Раньше она никогда не любила стихов, а тут вдруг открыла томик Маяковского, который со школьных лет пылился на полке.

Не смоют любовь

ни ссоры,

ни версты.

Продумана,

выверена,

проверена.

Подъемля торжественно

стих строкоперстый,

клянусь —

люблю

неизменно и верно!

Как точно, как ясно. О Павле? А вдруг и его жена сейчас сидит, читая эти строки, и думает, что стихи посвящены ее любви? Ее и ее мужа. А может, на самом деле это стихи о Петре? Господи, что же делать? Как найти то мерило? Пора принимать решение или нужно еще присмотреться? И чего хочет сама Рита? И могла бы она признаться своему мужу в измене?

А вы могли бы?

Я сразу смазал карту будня,

плеснувши краску из стакана;

я показал на блюде студня

косые скулы океана.

На чешуе жестяной рыбы

прочел я зовы новых губ.

А вы

ноктюрн сыграть

могли бы

на флейте водосточных труб?

Вот, даже Владимир Владимирович задавался вопросом. А вы могли бы?

Она и начала тот свой открытый урок со стихов.

Рита неторопливо прошлась по классу, улыбнулась комиссии, сунула руки в карманы пиджака, мотнула головой и громко произнесла:

– Из стихотворения Владимира Михановского «Мечта».

Класс в недоумении замер, а Рита продолжила:

Это ложь, что в науке поэзии нет.

В отраженьях великого мира

Сотни красок со звуков уловит поэт

И повторит волшебная лира.

За чертогами формул, забыв о весне,

В мире чисел бродя, как лунатик,

Вдруг гармонию выводов дарит струне,

К звучной скрипке, прильнув, математик.

Настоящий ученый, он тоже поэт,

Вечно жаждущий знать и предвидеть.

Кто сказал, что в науке поэзии нет?

Нужно только понять и увидеть.

Она снова улыбнулась, и сидящие напротив ребята и члены комиссии заулыбались в ответ. Завуч гордо выпрямилась на стуле, мол, знай наших, и незаметно кивнула Рите – «здорово!».

Рита коротко рассказала о советском писателе, стихи которого только что прочитала классу. Владимир Михановский собирался стать физиком, собственно, и стал им. Закончил сначала физматшколу, потом институт, но тяга к творчеству пересилила. В какой-то момент он начал писать книги. Но с какой же любовью и как же верно этот поэт и писатель говорил о математике!

Урок прошел интересно. И для ребят, и для комиссии. Это, наверное, было самое подробное письмо Риты, тем более что ей хотелось сказать Павлу спасибо.

Не понял. Не оценил.

Глава

31

Павел приехал перед Новым годом. Страсти уже улеглись, но Рита все равно бегала на почту. Скорее ради того, чтобы письма не взял кто другой. Наспех, не читая, пихала конверт в сумку и неслась на работу в техникум. Иногда вспоминала уже под вечер, в таких случаях ее прошибал холодный пот. А вдруг Петя нашел? Но, слава богу, Петру в ее сумке рыться было ни к чему.

Она потихоньку брала конверт и шла в туалет. В письме все было как всегда. Павел скучает. Павел страдает, никто его не понимает. Но у него есть главное: это – его любовь. Иногда Рите казалось, что ее и не существует вовсе, есть какая-то мифическая дама, возле которой так заманчиво поработать рыцарем. И совсем даже не плохо, что та дама далеко: ни к чему не обязывает.

Приезд Павла был для Риты полной неожиданностью. Он позвонил домой, трубку взял Санька:

– Мам. Тебя какой-то урод.

– Господи, ну почему сразу урод? – Рита легонько треснула его по лбу.

– Потому что он сказал: «Не были бы вы так любезны позвать Маргариту Викторовну».

Рита почувствовала недоброе. Они договорились не звонить друг другу без предупреждения. Павел как-то даже сочинил целое письмо на эту тему. Как всегда, высокопарным слогом и на «вы» он давал ей конкретные инструкции, что ей делать, если вдруг станет невмоготу и захочется услышать его голос.

«О деле. О звонках. Я не Штирлиц и так, как он, по телефону говорить не умею. Пока. Договоримся. В случае крайней необходимости звонить можно так:

– Это квартира такого-то (открытым текстом со всеми титулами)? С вами говорят из такого-то (любого, кроме Колпино) города и из такого-то учреждения (НИИ и пр.). Мы просим выслать вашего специалиста по такой-то (нести любую чушь) проблеме для консультации или просим разрешить приехать к вам в любое удобное для вас время и т. д., в том же духе. В промежутках вставлять нужное. На мой вопрос, кто говорит, плести чепуху. Ведь я по голосу определю вас, мой друг, и мы сможем поговорить даже при посторонних. Вот как я придумал! Не хуже Штирлица».

– Любимая, я в аэропорту. Прилетел в твой город. Ожидание стало невыносимым. Куда мне ехать?

Тоже мне, Штирлиц! Про себя он подумал, а про нее?!

Рита через силу улыбалась сыну и думала, что отвечать.

– Да, конечно, может быть, сама не знаю. – Она говорила, говорила, а сама соображала, не слушая витиеватые речи и задыхающийся голос:

– Любимая, наконец-то мы вместе! Я так ждал, я летел к тебе!

Наконец-то Санька потерял интерес к разговору и ушел в свою комнату.

– Я приеду. Пожалуйста, никуда не уезжай, жди меня там. Да, под центральным табло, – прошипела Рита и потихонечку повесила трубку. Так же, на цыпочках, она пошла на кухню, закрыла за собой дверь, постояла минуту, соображая, что произошло, и быстро начала собираться. Это ж надо! Хорошо, что у нее сегодня библиотечный день. Она осталась дома, готовилась к урокам, проверяла контрольные.

– Санька. Я отъеду часа на два.

– С этим встречаться? А кто это?

– Кто, кто… – Рита лихорадочно пыталась сообразить: действительно, кто? Да никто! Это же надо, приехать! Кто его звал, разве можно так? Он же мог ее так подвести! А может, уже и подвел. Вон, Санька как заинтересовался. Тоже мне, он соскучился. А она? У каждого из них своя жизнь, и она свою не ломать не собирается. То есть, может, ее в Пете и не все устраивает, но он родной, с ним просто и легко, и он отец ее сыновей, причем прекрасный отец. Редкий мужик столько делает для детей, столько ими занимается.

– Мам, так ты куда идешь?

Сын как чувствовал. Он стоял в дверях и в упор смотрел на мать, которая носилась от шкафа к зеркалу, натягивала белую комбинацию и одновременно красила глаза.

– Саня, приехала подруга. Они с мужем проездом, летят через Ленинград на юг.

– Зимой?

– А что, на юг только летом можно ездить? – Про себя Рита отметила: «Какой умный мальчик, и логика, главное, какая! В нее пошел, у Петра с логикой туго». – У нее там родственники живут, повидаться едут.

– А чё муж-то звонил?

– А она в туалет отошла с дочкой. Они втроем летят. – Рита сочиняла на ходу, что в голову приходило. – Я только в Пулково и обратно, я быстро. Папа придет, ужинайте без меня, я могу задержаться. Все, малыш. И вообще, тебе бы только уроки не делать. Нечего мне тут зубы заговаривать.

Санька вздохнул и пошел в свою комнату. Рита слышала, как он с силой отодвинул стул, плюхнулся и громко прошипел:

– Черт. Кто придумал учить эти стихи? Кому это надо…

– Не ворчи! – крикнула Рита из спальни.

Она быстро выкидывала вещи из шкафа на диван. Так, белый свитер. Надевала всего один раз. Рукава, конечно, не идеально чистые, но ничего, сойдет. Синяя юбка. Сапоги у нее красивые, недавно купила. Голову, конечно же, уже помыть не успеет, но вроде и так ничего. Это же надо, приехать без всякого предупреждения!

Она бегала в одном сапоге по квартире, вспоминала, что не надушилась и в винегрет к ужину не добавила подсолнечного масла.

– Черт, черт, – причитала Рита. А она еще сына ругает за бесконечные ругательства. Так это он в нее, поминает всю дорогу нечистого. А как тут не поминать.

* * *

Колпино расположено не так далеко от аэропорта. Автобус ходит по расписанию. Чтобы не терять времени, Рита тормознула такси.

– Любимого встречаете? – поинтересовался молодой парень, подмигнув Рите.

Господи, неужели так заметно? Она ничего не ответила и уставилась в окно. Думала сейчас только о времени, о том, как бы побыстрее провернуть всю операцию. Как бы отправить Павла обратно в его родной Минск.

Рита влетела в аэропорт в распахнутом пальто. Серо-черное пальто букле, белый песцовый воротник, сапоги на высоких каблуках. Платок-паутинку она стянула с волос, открывая двери.

Она выглядела эффектно, прохожие мужчины оглядывались ей вслед, но Рита не замечала никого.

Павла она увидела сразу. С портфелем и в кроличьей шапке он выглядел потерянным и каким-то старым. А еще провинциальным. Сначала он замер на месте, не отрываясь глядя на несущуюся к нему Риту, потом ринулся к ней навстречу:

– Королева, моя королева!

Они обнялись.

– Боже мой. Как ты мог приехать, уезжай немедленно! Как можно? Мы же не договаривались. А если муж узнает?! Он сейчас придет с работы, а меня нет. Ты что, с ума сошел? – Рита говорила и говорила, запыхавшись, глотая слова, перескакивая, не заканчивая фразы.

Павел, будто не понимая, не мог от нее оторваться.

– А ты не возвращайся. Давай прямо сейчас уедем, и все. И поставим точку. – Он смотрел на Риту безумным взглядом, в глазах стояли слезы. – Я дошел до края, а ты мне не отвечаешь.

– Да я же отвечаю! – Рита говорила почти раздраженно. О чем это он? Разве она давала повод? Прошло время, образы стерлись, она полностью вошла в привычный жизненный ритм.

– Что это за ответы, раз в неделю. Письма сухие, это все не то. Сейчас мы поедем к тебе домой, и я объяснюсь с твоим мужем. Я хотел написать ему письмо, но потом понял, что это не по-мужски. Решил, что мы придем в твою семью вместе, взявшись за руки, и расскажем все как есть.

Рита пыталась устоять и не упасть в обморок. Вот они, начались ее проблемы. Завела роман на свою голову. Тем не менее она старалась мыслить адекватно.

– А что ты сказал дома?

– Что еду в командировку в Ленинград.

– То есть своей жене ты ничего не рассказал.

– Но я же не понимал, какое настроение у тебя?!

Да уж… Рита про себя отметила: смелости он требует только от нее. Хотя и ладно, и слава богу. Что бы она сейчас делала, если бы Павел приехал уже с бумажкой о разводе?

– Павел, так не пойдет. Прошу тебя, уезжай. Эти порывы никому не принесут радости. Я сейчас страшно занята. Сегодня у меня единственный выходной. А с завтрашнего дня я работаю все дни, включая субботу. И мы с ребятами готовимся к новогоднему празднику в техникуме. Я каждый день задерживаюсь после работы. Ты выбрал неудачный момент. Правда.

Рита заметила холодок в глазах Павла.

– Ты мне не рада. Я вижу.

Рита была не рада. Более того, она была раздражена, рассержена и раздосадована. Ей этот человек точно был здесь не нужен. Но почему-то она сказала:

– Ну что ты, родной! Я тебе очень рада, только сейчас не к месту. Ты поезжай к себе, давай купим обратный билет. А потом мы созвонимся, договоримся, и ты приедешь. Я возьму несколько дней в счет отпуска или больничный, и мы проведем с тобой несколько чудесных дней. Приезжай сразу после Нового года. У нас в техникуме каникулы, муж уедет на зимнюю рыбалку, он всегда уезжает, и у нас с тобой будет достаточно времени, чтобы все обсудить. Спокойно, без нервов.

– Мне хотелось сделать тебе сюрприз. Я думал, ты будешь рада. А в самолете такая взяла тоска… Решил, сейчас увижу тебя, и мы с тобой уже не расстанемся, не смогу. И вдруг такой холодный прием…

– Павел, милый, я не люблю сюрпризов. Я их боюсь, честно тебе скажу. Но это неважно. Это хорошо, что мы встретились, я тебе благодарна за то, что ты приехал… Давай посидим, поговорим… У меня, правда, совсем мало времени. Может быть, час, потом я обязательно должна быть дома. Сегодня приходят в гости мои родители, у папы день рождения. Ты понимаешь? Как все некстати!

Рита опять врала на ходу: и про родителей, и про день рождения. Идеи рождались в голове сами, она говорила вдохновенно и видела, что Павла отпускало, взгляд стал не таким напряженным.

– Родная, конечно. Я не подумал, я дурак. Но так хотелось тебя увидеть!

Рита еще раз обняла его.

– Давай присядем и поговорим, наверняка в твой город есть вечерний рейс.

Через час Рита выскочила из аэропорта. На стоянке такси очереди не было, повезло, доехали быстро.

По дороге домой она вдруг поняла, что не успела убрать последнее письмо от Павла. Оно так и осталось лежать в верхнем ящике комода. Лишь бы Петр его не нашел. Она уже не могла думать и анализировать встречу. Главное сейчас было, чтобы Петр ничего не узнал.

В какой-то момент она закусила губу и чуть не завыла: дура, какая же она дура!

Глава

32

Дома Петр помогал Саньке делать домашнее задание. Обстановка была напряженной.

– Почему я должен соображать за тебя?! В кого ты только уродился?

– В кого, в кого… Ты, что ли, математик?

– Вот именно. Даже мне, не математику, и то ясно, как здесь решать. Это элементарно!

Рите больше всего хотелось открыть ящик комода, чтобы проверить, там ли письмо, но она взяла себя в руки. И сразу же подбежала к мужу и сыну:

– Что за крик, а драки нет? Что тут у вас? Сань, ну как тебе не стыдно! Папа прав, это вообще не сложно. Ну то есть, конечно, есть маленькая закавыка, но уж точно не стоит из-за нее ссориться. Давайте ужинать, потом я объясню.

– Мы уже поужинали, – холодно бросил через плечо Петр.

– А наш старший где?

– В кино, – так же холодно, безо всяких подробностей.

Мужики бывают разные. Как правило, они неразговорчивые, но есть такие, которым подробности подавай – не остановить. Именно к таким относился ее Петя. Сейчас он должен был бы, по-хорошему, рассказать, какое кино, с кем пошел, обязательно пройтись и по фильму, и по другу сына и высказать свое отношение к самому походу. Или «Нужно тоже сходить», или «Мы на такую муру ни в жизнь!» А тут просто: «в кино».

У Риты сердце опустилось в пятки. Нашел письмо. Какой кошмар. Что делать? Как объяснить? Вот ведь дура! Как она могла забыть про этот проклятый конверт? Главное – это успокоиться. Во-первых, ничего еще неизвестно, может, Петр распсиховался из-за Саньки, незачем накручивать себя раньше времени. Будем действовать последовательно. Все-таки Рита была математиком и логики ей было не занимать. Если Петр действительно нашел письмо, вот тогда уже будем не расстраиваться, а обороняться. А лучшая оборона – это нападение. Ей тоже есть что ему сказать. А пока – спокойно, с достоинством и с юмором. Ничего не произошло. Совершенно ничего.

– Значит, кормите меня. А я вам расскажу, где я была! – Она пыталась говорить как можно более веселым и беззаботным тоном.

Рита заметила оценивающий взгляд Петра. Она выглядела более чем обычно, именно так она каждый день ходила на работу. Юбка, свитер, никакой особой прически или макияжа. Она молилась про себя: «Ну улыбнись, улыбнись! Где твой теплый взгляд, где снисходительное «Ритка»?» Она не могла сейчас пережить этот колючий взгляд мужа, эти холодные, как-то механически произносимые слова.

Петр вздохнул и проговорил:

– Мама права. Давайте пить чай, а потом еще раз посмотрим на свежую голову. Иди, балбес, ставь чайник.

– Отлично, я быстро переоденусь.

– Ты голодная?

– Естественно. И еще какая голодная.

Рита зашла за ширму, чтобы натянуть домашний костюм, Санька неохотно поплелся на кухню, Петр, как ей казалось, наблюдал за ней.

– Я ездила в Пулково. Представляешь, позвонила семья, с которой я отдыхала в Кисловодске. Они прилетели из Томска, транзитом здесь, едут на родину к родителям, в Крым. У них всего-то шесть часов между самолетами. В город ехать уже смысла не было, а так хоть повидались.

– Ты про них не рассказывала.

– Да, собственно, и рассказывать-то было нечего. Как-то даже не думала, что встретимся.

Рита вышла из-за ширмы. В Пулково, на табло, она увидела рейс из Томска. И начала вдохновенно придумывать незамысловатую историю.

– Они живут в городке атомщиков. Он инженер, она в плановом отделе. Зарплаты хорошие, обеспечены – выше крыши. Но опасность облучения, конечно же, есть. Вот и ездят при любой возможности к солнышку.

Рита с аппетитом ела винегрет, про себя отмечая, что приготовила хорошо. Пыталась дышать глубоко, хотя уже все поняла. Письмо он нашел. Для кого она устраивала этот цирк, было не ясно. Она рассказывала про несуществующую семью, одновременно пытаясь вспомнить, что было в том письме. Вот ведь балда – она его даже толком не прочитала.

Как теперь понять, что может поставить ей в вину муж? В чем обвинить? Насколько глубока ее вина, если основываться на написанном?

Да-да, как там ей иногда пишет Павел?

«Прочитала письмо? Перескажи! Не можешь? Не помнишь содержания? Ах, его нет, содержания?! Так зачем читала?! Так зачем я писал? А просто не мог не писать!»

Вот именно! Он писал неизвестно про что, а она уже даже читать это словоблудие забывала!

Да не было у нее никакой вины. Он все придумал, этот Павел. Это все про него, и совсем даже не про нее. И это было правдой. И сейчас, в аэропорту, она в этом еще больше уверилась. Никто ей не нужен. Ее семья – это Петр и сыновья. И Петра она действительно любит. Что уж говорить про детей. Бред какой-то. Как в банальном индийском кино. И кому только нужны были эти письма? Зачем она ввязалась в эту историю?

В какой-то момент она поняла, что никто ее не слушает, Санька уже давно вышел из-за стола и уткнулся в телевизионный ящик, а Петр все мешал несуществующий сахар в чашке с чаем.

– Петя, что-нибудь случилось? – неожиданно голос осип.

Муж поднял глаза, и в них было столько боли, что Рите стало не по себе.

Глава

33

«Друг мой!

Снова и снова мысленно возвращаюсь я к дням наших встреч. Сердце переполняется теплым чувством благодарности за тот новый мир человеческих взаимоотношений, который ты подарила мне столь щедро и красиво. И эти письма мои – робкая и слабая попытка убедить тебя в моем понимании того, насколько я признателен тебе за все-все. И это надолго, сейчас я думаю – на всю жизнь. По-видимому, так оно и будет. Это так и было бы, если бы так захотела и если бы всерьез приняла то, о чем мы говорили тогда. А письма – это совсем не те, какие я написал бы, если бы не моя сдержанность; если бы море чувств, которое переполняет меня, все же прорвало плотину, искусственный барьер на его пути, и хлынуло бы на страницы моих писем к тебе! Но как ты их хранишь? Зачем ты их хранишь? Зачем? Даже смешно говоришь об их обнародовании и тем более о публикации. Ласковая моя!»

«А если бы это письмо нашел Ритин муж?» – подумала Слава.

Ведь Павел постоянно упрекал Риту в том, что она недостаточно хорошо прячет письма. Вот ведь интересный человек… Пишет невесть что, расплескивает свою любовь, ждет в ответ таких же откровений, а боится все разрушить. Может, это просто была такая игра?

Можно сказать, что у нее с Норбертом было практически то же самое. С одной только разницей. Все уж больно походило на правду, и Слава уже шла навстречу новой жизни, практически готовилась к выезду.

Норберт тогда подал на развод.

Восемь лет назад

Она тогда никак не могла прилететь к нему в Мюнхен. Отпуска ей никто дать не мог, да и денег нужно было откуда-то взять на поездку. Договорились, что она приедет на Рождество. Славино начальство подписало неделю. В любом случае страна отдыхает после Нового года три дня, и последние дни декабря, как правило, уже нерабочие.

– Это будет фантастическое Рождество. Наконец-то ты поймешь, что значит настоящий праздник.

Слава немного грустила оттого, что Новый год проведет вне дома. Родителей оставит. Опять же хотя бы по телефону она в Новый год созванивалась со своими школьными и институтскими подружками. А второго они обязательно шли гулять на Патриаршие. Традиция. И каждый раз Слава радовалась морозной и снежной Москве, и тихим Бронным переулкам. Был свой обязательный маршрут. По улице Алексея Толстого, мимо особняка Рябушинского, прямо вдоль посольских домов. Для кого-то – престижная Спиридоновка, а для Славы просто улица ее детства, а дальше через Большой Палашевский налево, на Малую Бронную. Тихо, свежо, морозно, не так много автомобилей. Ее Москва.

И что же теперь, она уезжает? И тут же сама себе отвечала: «Да! Уезжаю!» Она никогда не видела католического Рождества. И вот она едет к человеку, который ей очень нравится. У нее начинается совсем другая жизнь.

* * *

Они созванивались почти каждый день. Норберт звонил в обеденный перерыв на работу, Слава старалась говорить быстро, пока ее коллеги уходили в буфет. Сколько у нее времени? Максимум полчаса. Она постоянно смотрела на часы и ждала: вот сейчас распахнется дверь, и с шумом ввалятся сотрудники.

– Славка, с кем ты все время разговариваешь? И чего это у тебя такой заговорщицкий вид?

Слава натужно улыбалась и пожимала плечами. И никак не могла объяснить Норберту, что они находятся в разных условиях. Это у него свой кабинет, и он может выбрать удобное время. Даже совещание перенести, если нужно. А она сидит в общей комнате. Кроме нее, еще четверо сотрудников и их главный, Никита. Вроде бы свой парень, однако ж дисциплину блюдет строго.

– Карелина, сегодня справку готовишь, не забыла?

Слава опять пожимала плечами, при этом утвердительно кивала, давая понять: «Конечно. Вот только договорю».

А Майера несло по волнам в любовной лодке. Он уже вошел в образ и не желал из него выходить. Плевал он и на справки, и на Никиту, и на перемигивающихся сотрудников, и на красную как свекла Славу. Он же ее не видел. И даже не пытался вникнуть в ситуацию. Он безостановочно говорил про свои чувства, про свои переживания, пересказывал сны, описывал видения. Речь его при этом становилась похожа на детский лепет.

Слава никогда не любила маски. Ты либо ребенок, либо взрослый. Чего изображать из себя младенца? Хотя это все очень по-немецки. Слава списывала эту манеру на национальные традиции. Немцы ведь романтики. Не зря среди них столько поэтов. Как там у Рильке:

Ты вся, как песнь любви, из нежных слов,

Слетевших наподобье лепестков

С увядшей розы…

Вот и Майер – типичный представитель. То он элегантный джентльмен (или деспотичный господин), а то маленькая зверушка. Практически хрумкал морковкой и говорил, что он такой маленький, такой беззащитный и точно ли Слава испытывает к нему нежные чувства?

О нет, только не на работе!

И она пыталась мягко и твердо прощаться. А коллеги уже перемигивались между собой:

– Ох, Карелина, Карелина…

А вечером опять повторялось то же самое. Опять звонил не то мышонок, не то какой другой зверенок.

Каждый раз удивляясь, Слава тем не менее принимала правила игры. Бедный, думала она. Брошенный. Никого у него нет. Не с кем словом ласковым перемолвиться. В конце концов, почему и нет. Что ей, сложно, что ли, сказать, что очень он даже на зверенка похож и хрумкает аппетитно? И морковку сочную она прям себе представить может. Слюнки аж текут…

Дурдом. Да совсем даже не ее это репертуар – спектакль из Центрального детского театра. Она даже в детстве не очень-то про зверушек приветствовала, ей больше про пионеров-героев нравилось. Но вот такой он. Что делать… Вполне можно привыкнуть.

Как-то она слышала телефонный разговор одной русской девушки. Та, говоря с супругом-немцем, тут же наклеила на лицо улыбку, повысила тон голоса и радостно закричала в трубку:

– Шатц![2] Да! Конечно! О! Супер! Нет! О! – И так далее.

Повесив трубку, девушка выдохнула:

– Господи… – И произнесла совершенно нормальным голосом: – К этому можно привыкнуть, не обращай внимания.

Слава старалась не обращать и перечитывала время от времени легендарное письмо о ее предстоящей жизни. Она виделась очень достойной, и перспективы открывались неплохие. Почему и не поиграть немного в кошки-мышки.

Глава

34

В тот раз Слава собиралась в Германию очень тщательно, пыталась одеться так, чтобы понравиться Майеру. Все должно быть дорого, но без дурацких лейблов. Качественная ткань, неброский цвет, никаких воланов и рюшей. Она купила себе серый костюм с узкой юбкой, голубую блузку и синие брюки. Все вещи сочетались и шли к рыжим волосам, хотя Слава выбрала бы для себя что-нибудь поярче. Ей были к лицу красный и ярко-синий. Но теперь она покупала все с оглядкой на Майера. Единственное, что позволила себе, – это пальто в черно-белую клетку. А как ему? Что он скажет?

Для рождественского ужина она выбрала строгое бордовое платье из шерсти с шифоновыми вставками на юбке. Знала, что Майеру нравится черный цвет, но для Славы это было исключено, плохая примета. Пусть будет бордо. Она еще раз дома покрутилась перед зеркалом, продемонстрировала маме, которая тут же начала рыдать.

– Мама, я еще никуда не уезжаю, просто в гости.

– Если не дурак, он тебя обратно не выпустит.

– Ой, он такой придирчивый… Ему еще может и не понравиться.

– Такое не может не понравиться! – безапелляционно отрезала мама.

* * *

Норберту не понравилось. Слава поняла это мгновенно, по его первому снисходительному взгляду, слегка оценивающему, и у нее сразу испортилось настроение. Нужно было ехать в черном. Есть же у нее и однотонное черное пальто из хорошей шерсти! Но ей показалось, что клетчатое модное, и стоило оно недешево, и действительно очень ей шло.

Нет, кошмар. Опять не попала в точку. К чему нужны эти эксперименты?

Слава попыталась подавить недовольство. Зачем она? Он обнимает ее, целует, хохочет со слезами на глазах… Даже если и не понравилось пальто, и что? Какой криминал? Новое купит!

* * *

Майер встретил Славу с огромным букетом лилий, и они сразу поехали обедать. Норберт уверенно вел красивый белый «Мерседес». Машина под стать хозяину. Норберт, наверное, как каждый мужчина, гордился своим железным другом.

– Согласись, «Мерседес» должен быть белым. Этот цвет называется «белый бриллиант». Угу! – Майер победно посмотрел на Славу. – Спецзаказ, ждал полгода. В стандартной комплектации торпеда выполняется в обычном алюминии. А здесь темно-коричневая липа. И кожа в салоне самая дорогая, наппа. И вот эта строчка декоративная, видишь. Без такой обстрочки салон смотрелся бы совершенно не так. Я же не какой-нибудь старик. Для меня важна в салоне некоторая спортивность. Видишь, контрастная строчка и окантовка. Да? Это ж совсем другое дело. И посмотри на потолок. Видишь, тоже кожа наппа. Можно было выбрать алюминий, но это была бы совсем другая машина.

Слава только удивлялась:

– А еще какие цвета можно было выбрать?

– Хм. Я рассматривал «морской синий» и «коричневый эспрессо». Но мне показалось не так эстетично.

– Звучит красиво.

Майер вздохнул и продолжил слегка нравоучительно:

– Видишь ли, Лисенок, это ошибка очень многих людей. Звучит красиво. Важно, что внутри, важно качество. А не как выглядит и тем более как звучит.

Ну да… Но про себя Слава отметила, что все-таки Майер не сказал, что у него белый автомобиль, он произнес «белый бриллиант». Стало быть, название имеет значение. Ну ладно, не будем придираться. И машина красивая, и строчка эта, не очень с первого взгляда заметная. И в особенности потолок. Кто и когда смотрит в автомобиле на потолок? А денег, наверное, стоит. Да, у богатых свои причуды.

Слава попыталась сконцентрироваться на слове «богатых» и представила себя за рулем подобного автомобиля. А что, действительно красиво. Особенно если это все же будет «коричневый эспрессо».

Слава смотрела в окна на уже празднично украшенный Мюнхен и думала, как же ей повезло. Бывает же такое! Майер встретился ей именно сейчас, когда растворился на горизонте Савва, когда все как-то шатко стало на работе. Заказы резко сокращались, поговаривали о понижении зарплат и, может, даже о сокращении штата. Каждого работника рассматривали под лупой. Она чувствовала напряжение начальства и недовольство Никиты.

А может, ну ее, эту работу? Нравится ей, что ли, эти станки продавать, эти трубы? Она же творческий человек. У нее столько идей! Норберт сможет ее оценить.

Слава повернула голову, улыбнулась Майеру и погладила его по плечу. Он тут же прижал плечом ее ладошку и постарался поцеловать. Счастье, вот оно, счастье. Красивый ухоженный немец, запах дорогого одеколона, черная кожа салона автомобиля и Слава посередине. Правда, в клетчатом пальто. Ну, это не страшно.

– Твой звереныш так скучал по тебе. У! – Норберт сложил губы трубочкой.

– У! – неуверенно вторила Слава, не понимая, как нужно реагировать на такие разговоры. По телефону можно было сказать, что вокруг много народа, но здесь они одни в его шикарном «Мерседесе». И можно и нужно быть искренней. Слава надеялась, что, увидев Майера, она поймет, как соскучилась, как рада этой встрече, и романтические слова придут сами собой, она тут же включится в игру. И все-таки сложно… Привыкнет?

* * *

Ресторан был выбран французский. Слава заикнулась было про китайскую кухню с супчиком «Ван-Там», но Норберт удивленно приподнял левую бровь.

– Сейчас ты все поймешь. Последнее время я часто обедаю в этом милом заведении. И название «Прованс», и обстановка – Прованс. Одно лавандовое мороженое чего стоит.

Они сделали заказ. Слава пыталась расслабиться. Она приехала, они уже вместе, начинается новая жизнь… Но никак не шел из головы тот холодный оценивающий взгляд Майера при виде ее нового пальто. Мелочь? Но этого было достаточно, чтобы начать сомневаться: а кого она, собственно, любит во всей этой истории? Норберта Майера или возможные перемены в своей жизни?

Они сделали заказ, и Слава решила немного рассказать про себя, немного повысить, что ли, свою самооценку. Как говорится, не на помойке ее нашли. Даже если господину Майеру не нравится ее пальто, и что? Оно нравится ей! И про зверушек этих… Может, он думает, что ей все эти пуси-муси нравятся? Так не нравятся! Не хочет она в этом цирке постоянно принимать участие. Ей и самой неловко, а в первую очередь – из-за него. Взрослый дядька кривляется, зайчика изображая!

– Как тебе мой новый костюм? – Слава не хотела и дальше чувствовать себя какой-то ущербной.

– Ну так… – скривился Майер. – Со вкусом, Лисенок, у тебя плохо. Но ты не переживай, в гостинице тебе ждет прелестный брючный костюмчик в мелкий рубчик. Наконец-то ты увидишь, что значит приличные вещи, и перестанешь одеваться в это барахло! – И Норберт раскатисто рассмеялся.

Слава залилась краской. Ничего себе! И дело было даже не в костюме, а в том, как он легко приклеил ей ярлык. «Плохо со вкусом». Она точно знала, со вкусом у нее хорошо! Может, нет средств на покупку чего-то изысканно дорогого, но в любом случае она специально покупала этот костюм, выбирала и цвет, и стиль. Слава была совершенно уверена в правильности выбора. Ну не бестолочь же она! Было так обидно, что она закусила губу, чтобы не расплакаться. Ну вот, покупала, старалась…

Майер как будто не замечал испорченного настроения Славы, увлеченно углубляясь в подробности бракоразводного процесса…

– Она решила оставить меня безо всего. Я надеялся отсудить себе квартиру, но не тут-то было. Ее адвокат поднял документы и доказал, что был в нашей совместной жизни период, когда Клаудия не работала. И вот за эти годы мои долги перед женой увеличиваются.

– Как странно. – Славе ничего не было понятно в этих немецких законах. Более того, ее уже одолевали смутные сомнения: а должен ли Майер ради нее рушить свою жизнь и отдавать этой художнице последнюю квартиру?

– Норберт, мне не хочется, чтобы ты разводился из-за меня. В конце концов, мы практически не знаем друг друга, а с женой вы прожили двадцать лет!

– Нет, нет и нет. Лисенок, поверь: наши отношения с тобой просто совпали с этой затянувшейся историей. Мы с Клаудией давно уже живем каждый своей жизнью, нас ничего не объединяет. Если бы у нас были дети! Я так люблю детей! – У Норберта на глазах появились слезы. – Она даже на это не пошла. Для моей жены важна только работа. Вся жизнь – один большой проект. Она не умеет готовить, ей наплевать, в чем я хожу, есть ли у меня чистая рубашка, поглажена она или нет… – Майер снял очки и быстро вытер глаза.

Какой же он разный. Слава прилетела всего-то два часа назад. И вот за эти два часа она сначала испытала счастье, потом ее охватило чувство неловкости за игру, в которой пришлось поучаствовать, потом он сумел внушить ей мысли о собственной ущербности, а вот теперь – эта нежность к немолодому, брошенному и очень несчастному достойному мужчине…

* * *

И опять Майер привез ее в шикарный пятизвездочный отель. Мягкий ковер, портье навытяжку. Они выхватывают чемоданы, раскланиваются с ней и Майером. В этот раз у Славы уже не возникало вопросов, сколько номеров забронировано. Конечно, один, они оба ждали этого мгновения.

Просторный номер люкс с гостиной, спальней и гардеробной, оформленный копиями картин Густава Климта, был будто бы предназначен для любовной пары. Портье вместе с чемоданами внес красивую вазу. Надо же. А ведь Норберт не просил. Вот это и есть ненавязчивый сервис.

Слава первым делом поставила в вазу цветы, и тут же по номеру разлился терпкий запах лилий. Немного приторный, но дорогой и изысканный.

– Я очень люблю этот запах. Он немного восточный, как будто из сказки про Шехерезаду.

Майер смотрел на нее с любовью.

– А вот тебе мой подарок! Вуаля! – Он вынес в целлофане брючный костюм в серый рубчик грязно-коричневого цвета. Однобортный пиджак, узкие брюки. – Вот! Ты видишь разницу! Потрогай ткань! Ты чувствуешь, какая она мягкая, какое качество! И цвет. Неброский, но именно такой цвет Армани использует в своих коллекциях.

– Да, красиво. – Слава постаралась выглядеть довольной. – Главное, чтобы подошел.

– А вот за это не волнуйся! – весело воскликнул Майер и как факир вытащил из шкафа еще один целлофановый пакет. – Я купил два костюма, на всякий случай! Один точно подойдет!

Слава была сражена наповал. Надо же, купить два костюма!

– А как это? Они же, наверное, дорогие!

– У! – заверещал Майер. – Целуй скорее своего звереныша!

– У! – в ответ пропела Слава, и это у нее уже практически получилось.

Плохо сидели оба костюма. В одном размере мешковатым был пиджак, в другом – узки брюки. Не ее лекало. Однако же Майер, казалось, не замечал плохо сидевших деталей одежды и выбрал тот, где были узковаты брюки. Долго потом еще ахал от восторга:

– Какая же ты миленькая, какая же ты тоненькая!

Про дискомфорт он слушать не желал, костюм за такие деньги не может быть неудобным.

– Спасибо, я тронута. Мне никто и никогда не дарил таких подарков. – Слава говорила искренне, это было правдой. И потом, как она могла доверить Савве покупку брючного костюма для нее? Абсурд. Вон, у Майера, и то не получилось. Но он старался.

– А у меня тоже есть для тебя подарок.

– Ну зачем, Лисенок, мне неудобно…

– Надеюсь, что будет кстати!

Вот именно, она надеялась и жутко нервничала. Слава потратила кучу времени, чтобы выбрать подарок Майеру. Что можно подарить человеку, у которого все есть и который только свой выбор считает верным? Про одежду даже думать было неловко! Кошелек? Галстук? Русскую матрешку? Все не то, просто даже смешно.

В магазине подарков на Ленинском она выбрала красиво упакованные часы-будильник. Часы были стилизованы под старинные, на цепочке. Она решила не эстетствовать, ей уже было известно: хорошие швейцарские варианты стоят даже не тысячу евро, и даже на десять тысяч, а все тридцать. Так и кому пыль пускать в глаза? Лучше купить подарок от души и дать тому правильное объяснение.

– Ты все время жалуешься, что ты один, милый, плохо спишь, под утро засыпаешь, а этот будильник поможет тебе просыпаться вовремя. Посмотри, какой мелодичный звонок. Он не раздражает, звон старинных часов. – Слава постаралась изобразить ласковое «У». Номер ей удался: Норберт буквально разрыдался и кинулся в кресло, прижав к себе будильник.

– Мне уже давным-давно никто не дарил подарков. Никто. – Он снял очки, тут же оказавшись беззащитным и таким беспомощным, что Слава и впрямь поверила в возможность отношений. Что значит цирк? Почему цирк? Человек так думает, он так привык, это его жизнь. Не он же к ней едет, она к нему. Стало быть, должна принимать его правила игры. Тоже мне, принцесса. Правильно мама говорит. Она должна, в конце концов, думать не только о себе!

Глава

35

На рождественское торжество в ресторан Слава пошла в костюме, который подарил Майер. Она даже не стала доставать свое платье, уже было ясно, что Майеру не могут понравиться ни цвет, ни шифоновые вставки. Хорошим могло быть только то, что придумал он, купил он.

Слава решила не лезть в бутылку и не расстраиваться. Брюки всю дорогу жали, есть в них было невозможно, она чувствовала себя серой мышкой. А Майер всю дорогу нахваливал:

– Вот теперь ты выглядишь перфект. Мы еще поменяем тебе стрижку. Угу! У меня есть прекрасный парикмахер. Он умеет уловить стиль.

– Ты у него стрижешься? – не сумела промолчать Слава.

Майер всегда был подстрижен коротким бобриком.

– Да. – В голосе спутника послышался металл, он, видимо, почувствовал легкую иронию. – И очень доволен. Волосок к волоску. Карлу не жаль времени.

– Но у меня же тоже аккуратная прическа. – Слава, естественно, перед поездкой сходила в парикмахерскую и осталась собой очень довольна. С ее рыжими волнистыми волосами не так уж много чего можно было сделать. Только придать форму, чтобы потом закалывать волосы или завязывать хвост. Сейчас аккуратная стрижка позволяла просто заправлять волосы за уши, немного этим уменьшая объем и при этом сохраняя линию прически.

– Мне короткие стрижки не идут. – Слава пожала плечами.

– Ты себя не знаешь. – Норберт загадочно улыбнулся и поднял указательный палец. – Через полгода тебя не узнает родная мама.

И вдруг Слава подумала: а и пусть! Пусть ее стрижет, одевает, наряжает в эти самые брючки-рубашечки. Пусть! А может, и впрямь она чего про себя не знает! Откуда ей было знать? Это же сама Слава думала, что у нее есть вкус. Но вкус воспитывается, опираясь на возможности. А какие возможности у ее родителей? А Норберт ведь плохого для нее не хочет, только самое лучшее. И потом, ей же жить в этой стране, общаться с его друзьями. Значит, она поступит так, как ему нравится.

– Хочу сегодня пить только шампанское! – Слава сказала об этом с таким жаром, что Майер расхохотался.

– Желание моей дамы – закон. Значит, весь вечер будет шампанское!

* * *

Ресторан был полон, за соседними столиками сидели в основном очень пожилые немецкие пары интеллигентного вида. Мужчины – в костюмах и белых сорочках, многие в бабочках. Дамы блистали украшениями. Жемчуг, бриллиантовые броши в сочетании с жабо и плиссированными рукавами смотрелись немного чересчур. Как говорят немцы, «übertrieben», что значит «слишком». А Слава подумала: ну как можно украсить старушку? Только скромностью. Все эти букли и антикварные украшения вызывали в ней жалость.

Они с Майером были в этом слегка пожухшем саду райскими птицами. Слава в невзрачном костюме брала молодостью и яркими рыжими волосами. Майером же любовался весь зал. Он был вне конкуренции. Для рождественского вечера Норберт выбрал костюм-тройку цвета мокрого асфальта, светло-серую рубашку и очень яркий галстук от «Миссони» в сине-желто-оранжевых зигзагах. Платиновые запонки и черные ботинки довершали образ.

Хорош, ничего не скажешь. Высокий, с прекрасной фигурой, Норберт Майер вполне мог подрабатывать моделью, несмотря на почтенный возраст. Красивая блестящая седина, крупная роговая оправа очков – ему все шло. Или он долго работал над образом и наконец-то нашел свой стиль? Или нашла его жена-художница?

В ресторане царила аристократическая тишина. Пары говорили шепотом, чтобы не мешать друг другу, так же бесшумно двигались между столиками официанты, подавая блюда и разливая вина.

«Изысканно, однако», – думалось Славе.

Или все же тоскливо? Если честно, то тоскливо. Хорошо, что рядом был Майер, он не давал скучать. Все же ее кавалер – знатный рассказчик и очень начитанный человек. Главное для него – выйти из образа зверушки. Тогда он пускается в воспоминания о разных странах и путешествиях, рассказывает о студенчестве, о своем видении политической ситуации в мире. А еще о дизайнерах и стилистах, о судьбе безвестных, ставших богатыми, истории про Золушек в разное время и в разных странах.

– Армани ведь тоже не собирался становиться модельером. Мальчик учился на врача. Слава богу, им не стал, вовремя спохватился – не его. Пошел в армию, фотографом какое-то время поработал. Но его тянуло в мир моды, в мир, где есть стильные вещи, где есть красивые люди… И он устраивается в известный миланский магазин «Риношенте». Лисенок, ты была в Милане?

– Нет.

– Вот видишь, сколько у нас всего впереди… Армани работает разнорабочим, потом его повышают, он становится оформителем витрин и уже потом случайно знакомится с модельером Нино Чарутти. Да нет, ничто в нашем мире не бывает случайным, все закономерно. И Армани учится. Смотрит, работает в основном в подмастерьях, и так долгих шесть лет. Присматривается, много работает – вот где главное. Работать, убрать амбиции, благодарить своих учителей и все время двигаться вперед! К созданию своей марки Армани шел почти пятнадцать лет. Пятнадцать! И всего достиг.

Неспешные разговоры, изысканные блюда, первоклассное шампанское.

А потом случилась в их жизни та бурная ночь, которую ждали оба. Она не разочаровала. Тут не было ни зайчика, ни кролика, был мощный харизматичный партнер, который умел чувствовать, умел слушать и умел вести за собой.

Глава

36

Слава достала из сумки еще одно письмо. На этот раз письмо с названием: «Письмо с протянутой рукой».

Ее отвлек контролер.

– Кто вошел на этой станции? Пожалуйста, ваши билеты.

– Еду от самого Франкфурта.

– О! Извините. Хорошей вам дороги. Поезд идет точно по расписанию. Не мешаю вам больше.

Да, Слава сейчас в Германии, от жизни в которой когда-то сама отказалась. Вот от этого порядка, чистоты, от доверия и уважения к людям. Можно не показывать билеты, достаточно сказать: они у меня есть.

Контролер уже спрашивал билеты у пожилой пары напротив.

– Не торопитесь! Да-да. Едем по расписанию. Немного похолодало, хорошо, что нет дождя.

Дама искала в сумке билеты, а контролер развлекал мужа ничего не значащими разговорами. Никто никуда не торопится, никто не волнуется.

Слава сразу вспомнила рассказ знакомой родителей, как та ездит на дачу.

– Цены повысились невозможно. А я покупаю самый дешевый билет. Идет контролер, я ему гордо показываю: «Вот!» Он мне говорит: «Тут же до Купавны». А я ему отвечаю: «Конечно!» – «Так мы уже проехали». – «Да что вы?» Вскакиваю с места. «Не может быть!» Начинаю хватать сумки, практически рыдать. «Что же делать?» Меня уже успокаивает весь вагон. Но пока только один раз попалась.

Бедные, бедные наши люди. Нужно подстраиваться, экономить, прятаться, обманывать. Что это за жизнь?

В Германии она достойная, особенно для пожилых людей.

* * *

«Красивая моя, красивая.

В предыдущем письме было много слов о моей любви к тебе. И это несмотря на то, что я знаю, что ты моя навеки самая-пресамая, но безответная любовь. Знаю, что никогда, ни при каких обстоятельствах не загорится, не вспыхнет светом, теплом ко мне твоя душа. Все запасы твоей души и чувства твоего ты израсходуешь на кого-то другого. Может быть, ты уже его встретила, может, еще встретишь. А я для тебя – переходный этап, только ступенька опорная для будущего.

Любимая, я далек от мысли, что я для тебя ничего не значу и не значил никогда. У меня достаточно самонадеянности, чтобы так не считать. Значу сейчас и значил некогда. Мало, поверхностно, но значил. И письма мои ты читала, и радость они тебе приносили в душу. И то, что ты мне сказала третьего мая, тоже искренне.

Скульптурная моя! Ты ведь сделала меня лучше, я это знаю, чувствую и этим мучаюсь. И ты сделала меня в чем-то другим, таким, каким я себя никогда не ощущал. Хуже или лучше, не будем разбираться. Все равно не разберусь, но просто – другим.

Любимая, какая же ты нехорошая! Почему ты жила мимо меня, помимо меня? Ведь это я был сделан богом для тебя. Разве ты этого не заметила, не почувствовала? Неужели ты без меня была счастлива? Неужели не мечтала обо мне? Это ради меня ты терпела невзгоды жизни, ради меня снисходительно терпела людскую глупость. Ты знала: я есть, я иду к тебе, я возьму твою руку, загляну в твои глаза».

Слава читала и удивлялась, и сравнивала. Это ж какая самонадеянность? Он и его любовь, и больше ничего! Она вчитывалась в странные строки, которые и так и эдак в который раз повторяли одну и ту же песню, практически не меняя мотива. «Я люблю, моя любовь самая возвышенная, мои чувства неземные, я могу полюбить только самую лучшую женщину на свете, и я в своей любви несчастен. Потому что такого умного, потрясающего и самого-самого никто не способен до конца оценить».

Периодически между строк всплывали вдруг жена и дочка, и внук, но о них Павел писал как-то безлично, как о погоде или об общем фоне для своей персоны. То есть эти близкие люди лишь оттеняли его, никак не больше того.

От мыслей отвлек телефонный звонок:

– Слава, детка, как ты?

– Мам, все хорошо, прилетаю послезавтра.

– Я помню. Просто ты нам вчера не позвонила, вот, решили сами позвонить, услышать твой голос.

Слава поняла, что лучше уж дать послушать свой голос. Хотя это скорее означало, что именно она сейчас должна выслушать их.

– Мамочка, как вы? Как себя чувствуешь?

– Спасибо, дочь, все в порядке. Папа каждое утро бегает. Маршрут тот же, до киоска и обратно, потом читает мне вслух всякие сплетни. Слава, что случилось с журналистами?

– Мам, может, что-то со страной случилось?

– Страна, дочь, это люди, а они у нас были и есть хорошие!

Слава вздохнула. Какое странное поколение. Через что только они не прошли? И при этом остались верны коммунистическим идеалам.

– А у нас в гостях тетя Галя!

– Да вы что? Она меня дождется?

– Куда там, естественно, прискакала на два дня. Фигаро тут, Фигаро там.

Фоном раздавался заливистый, до боли родной смех с детства любимого Славой человека.

Понятно, то есть звонок дочери в Германию это еще и маленькая демонстрация перед родственницей из Минска. Это раньше родители и их друзья ездили друг к другу часто, сегодня их разделяет граница. Вот тебе и страна, которая не меняется.

– Вот жалко… – Слава была искренне расстроена, она действительно любила друзей родителей, Галю и дядю Леню. Они работали прокурорами, и кроме воспоминаний юности и песен под гитару Слава с детства полюбила истории из судебно-следственной жизни.

– Да, мам, ты знаешь, у меня ведь к тете Гале вопрос. Она, случаем, не сталкивалась с Павлом Терентьевичем Моргуновым, он в Минском университете на филфаке вроде как работал, завкафедрой? Может, она что про него узнает? Тут у меня одна знакомая интересуется.

Мама не заставила себя долго уговаривать:

– Галочка, тебе такое имя – Моргунов Павел Терентьевич – ни о чем не говорит? По слухам, работал в вашем университете, филолог.

Через минуту Слава услышала низкий, с хрипотцой, голос тети Гали:

– Еще бы не говорит. Мы с ними в одном подъезде проживаем. То есть Паша-то умер лет пять назад, сердце. А жена его, Леночка, жива-здорова. Такая пара восхитительная была! Образец для подражания. Еще она могла что-нибудь фыркнуть, а уж он пылинки с нее сдувал. Я вечно Леньке в пример их ставила. Смотри, говорю, обормот, вечно Леночка с букетом. То они в театр, то в кино. И Паша ее под ручку ведет и в глаза заглядывает. Ох уж как она убивалась, когда мы Пашку хоронили. Лара, да ты небось их помнишь? – Галя уже призывала маму в свидетели. – Ну помнишь, в Новый год еще к ним забегали, ну селедка под шубой тебе еще не понравилась.

– А-а, да, не вымочила она селедку. Помню, я ей еще замечание сделала.

– Вот-вот, а она обиделась.

– Эй вы, деятельницы, у нас, между прочим, роуминг. Тетя Галя, когда ты приедешь? В театр бы сходили.

– Летом! Обещаю. Все, целуем. Да, больше денег не тратим.

В трубке раздались короткие гудки. Вот это да… А ведь Рита чуть было не разрушила тогда свою жизнь.

Глава

37

В тот вечер Рита ложилась спать с опаской. Какой ужасный день… Неожиданный звонок Павла, встреча в аэропорту, которая не принесла ей никакой радости, еще и это письмо. Как теперь оправдываться перед мужем? Петр сразу начнет выяснять отношения. Как быть? Что говорить?

Рита примостилась с самого края их дивана-книжки и затаила дыхание. Не свалиться бы… Она вдруг впервые почувствовала покатость поверхности, а ведь всегда считала их диванчик таким удобным и комфортным. Первая их совместная покупка. Рита увидела этот диван в мебельном магазине, выскочив в большую перемену из техникума. Аккуратный, компактный, неброской расцветки, в серо-коричневую клетку. В зале стоял образец.

– Продается?

– Нет! Заказывайте, поставим вас на очередь.

– А ждать долго?

– Хозяйка, может, и всю жизнь. Как я могу сказать?

– Ну а этот? Его же можно купить? – Рита сказала вполголоса: – Может, договоримся?

Изворотливого вида продавец замялся.

– Даже и не знаю, вот только разгрузили. Вообще-то директор попросил попридержать. Вроде знакомая его должна приехать. Вот скажи, гражданочка, к чему мне такие неприятности?

– Неприятности никому не нужны. Но если будет достойный эквивалент!

Мужику слово эквивалент явно понравилось, оно было какое-то весомое.

– Эквивалент, говоришь. А действительно, что мне эта знакомая. Я ее и не видал никогда. А ты вот она, и эквивалент у тебя небось уже имеется. Вот в этой сумочке.

– Да, – твердо сказала Рита. Она как раз сегодня премию получила.

Мужик оттопырил карман на несвежем темно-синем халате:

– Складывай сюда и адрес говори. Вечером доставим.

В техникуме Риту напугали подружки:

– Ну ты даешь, а квитанция где?

– Чего-то не взяла, не подумала… – Рита растерялась. Ей так понравился этот диванчик и возможность прямо сегодня иметь его в своей гостиной, что про квитанцию-то она и не подумала. И потом, она постоянно смотрела на часы. Перемена заканчивалась. Правда, у нее вместо следующего урока было окно, но завуч не любила, когда сотрудники надолго отлучались из учебного заведения.

– Вроде обещал. – Хотела добавить: «Такой мужик приличный», и поняла: а мужик-то совсем и не приличный!

И какова же была ее радость, когда вечером диван доставили в их небольшую двухкомнатную квартиру! Рита собой гордилась: и вещь приобрела, и по размерам диван точь-в-точь вписался в угол между дверью и стенкой, и расцветка подойдет к любым шторам. И мужик все ж оказался приличным.

Да, нет у них своей кровати, отдельную комнату отдали сыновьям, сами жили в так называемой гостиной. Каждый вечер Рита открывала комод, стелила постель и каждое утро обязательно возвращала кровать в состояние дивана.

– И чего упираться? Вечером опять расстилать! Можно просто покрывалом накрыть.

– Нельзя покрывалом. У нас квартира маленькая, но уютная. Кровати в комнате быть не должно.

– Ну у меня же кровать! – как всегда, возмущался младший – Санька. – И от Лешки требуете! А он меня заставляет свой диван убирать.

– Ты растущий организм! А Леша тебя не заставляет, а просит! И только когда он торопится. Будь справедлив.

* * *

Петр тут же погасил свет и отвернулся к стене. Вон оно. Ждет инициативы от Риты? Нет, она не готова. Обычно Петр читал в кровати газеты и, как правило, это всегда были спортивные колонки.

Риту это страшно раздражало. Раздражало, что не книги. Она не понимала, что интересного в этих сводках? Кто, кому и сколько забил. С какого места на какое переместился. Да, есть книги сложные, требующие работы мысли, сосредоточенности, но есть и ни к чему не обязывающие детективы или сентиментальные романы. Но заметим, что в каждой книге, буквально в каждой, в самой пустяковой беллетристике можно найти какую-то нить, мысль, которая нужна тебе именно сегодня. Она была уверена в этом на сто процентов и удивлялась, почему муж не понимает таких элементарных вещей!

Рита любила читать. Всегда дочитывала до конца, даже если книжка активно не нравилась. Поход в книжный магазин всегда был праздником. Полистать, найти что-то новое. Ни муж, ни сыновья не поддерживали ее в любви к книгам. Мальчишки боготворили отца и все делали, как папа. Папа любит футбол, значит, и Санька с Лешкой – ярые болельщики. На рыбалку – только вместе, на стадион – даже не обсуждается.

Рита периодически выговаривала мужу:

– Они слышат только тебя, ну так давайте сходим вместе в театр, мальчики растут совершенно безыдейными. Живем в таком городе, а в Эрмитаж Санька ходил один раз, и то с классом. Лешка и вообще ни разу.

– Успеют еще. Зато они настоящие пацаны. И в футбол гоняют. Леша на воротах как зверь стоит. Лично я ими горжусь.

Рита терялась, не знала, где правда. Может, действительно так и есть. Мальчиков должен воспитывать отец, и сильные мужские стороны должны превалировать.

В какой-то момент она решила: пусть будет так, хотя до конца с такой постановкой дел не согласилась. Еще и здесь Павел подлил масла в огонь. Рита вдруг размечталась: а что, если бы у ее сыновей был вот такой отец? Тонкий, знающий. Досконально разбирающийся в русской литературе. Именно от Павла она в первый раз услышала новое мнение о «Войне и мире» Толстого.

– Гений, великий гений, но и он был небрежен. Столько исторических ляпов, сколько он допускал, это же уму непостижимо. Ну вспомни салон Анны Шерер. И она фрейлина. Так фрейлины жили во дворце! И так далее.

Все правильно. Умный очень, но чужой. А Петя родной. И жить Рита хочет с ним, со своим мужем, с отцом своих детей. И пусть не любит Петя ходить по музеям! И что тут такого? Он же спортом с детьми занимается, об их здоровье думает…

Рита не могла уснуть. Она чувствовала, что и Петр лежит без сна, но не стала заговаривать первой. Ею овладел какой-то животный страх. А вдруг все настолько серьезно? А вдруг муж ее не простит?!

Завтра она к чертовой матери сожжет все письма и никогда больше не встретится с Павлом. И не ответит ни на одно его письмо, клянется, клянется!!! Может, еще и пронесет.

С этими мыслями Рита наконец уснула. Во сне она опять бежала по залу ожидания Пулково. Она увидела Павла издалека. Удивил его жесткий и холодный взгляд. Но когда он начал говорить, она поняла: это уже Петр.

– Я все знаю, не отпирайся, у тебя есть любовник.

Она пыталась что-то сказать, но, как это бывает во сне, голоса ее не было слышно. А Петр все смотрел на нее отстраненным взглядом, который говорил сам за себя. Решение принято.

* * *

Рита проснулась в холодном поту. Проспала! Дома уже никого не было. Значит, Петр собрал Саньку в школу, накормил завтраком. А Леша? Ах, ну да. Ему позже. Значит, просто спит и ни на что не реагирует. Счастливая молодость. Как же она ничего не слышала?

Она рванула к платяному шкафу. Письма, завернутые в наволочку, лежали на месте. Рита еще раз открыла комод. Ничего. Растяпа. Она опять села на кровать. Вот ведь дура.

Она вынула все письма из наволочки, которую хранила на полке со своим нижним бельем. Сжигать все же не стала, перевязала веревочкой, завернула в газету и по дороге в техникум завезла к маме.

– Пусть у тебя полежит.

– А что это?

– Да конспекты старые. Сейчас программа все равно изменилась, но вдруг еще пригодятся. – Рита говорила туманно, но матери это было не особо интересно.

– Все, я побежала, мне сегодня ко второй паре.

– Санька-то как?

– Да все хорошо. По математике сплошь одни пятерки, по русскому опять трояков нахватал.

– А Леша?

– Первенство по плаванью выиграл.

– Да, про это знаю! А двояки Санькины? Ты ребенком совершенно не занимаешься. На чужих у тебя времени хватает, на своего сил не остается.

Рита про себя подумала: «Ну а ты где? Видишь же, что я ношусь туда-сюда? В конце концов, родная бабушка».

* * *

У них с матерью никогда не было взаимопонимания. Чужие. Они всегда были друг для друга чужими. Рита никогда не делилась с ней своими тайнами, секретами, просто ставила ее перед фактом. Она знала: матери это не интересно. Та всегда смотрела на дочь свысока и немного отстраненно.

– Твоя жизнь. Поступай как знаешь.

Мать была холодной, нелюдимой. Почему так сложилось? Непонятно. Рита всю жизнь боялась матери и со своими проблемами справлялась сама. И за Петьку замуж выскочила, чтобы уйти от гнетущего безразличия, которое царило в доме.

* * *

– У тебя что-то произошло? – Вопрос прозвучал неожиданно.

– С чего ты вдруг так решила?

– Так ты сама не своя после этого своего лечения.

– Тебе кажется. – Рита нервно натягивала сапоги. Молнию, как назло, заело, и она никак не хотела застегиваться.

– А мне никогда ничего не кажется, – спокойно ответила мать, тяжело опустившись на стул в коридоре. – Не хочешь поговорить?

– О чем? – Рита перестала бороться с замком и подняла глаза.

– Мне Петр вчера вечером звонил.

Значит, вот оно что. Рита скинула сапог и вернулась в комнату.

– Что он сказал? – Она с грохотом отодвинула стул от стола.

– Успокойся. Нервничать теперь уже ни к чему. Нужно решить, чего ты в этой жизни хочешь.

– Что он сказал?!

– Спрашивал, где ты? И вообще говорил, что ты в последнее время нервная, надеялся, может, хоть я в курсе.

– А ты?

– А я сказала, естественно, что в курсе, что у тебя неприятности на работе. Завуч недовольна успеваемостью, вот ты и бесишься.

Рита с удивлением посмотрела на мать. Раньше та никогда ее не защищала, особо и не вникала. Что это? Мама стареет? Наконец-то увидела дочь, поняла, что их только двое на этом свете, Рита и она?

– Спасибо.

– Не за что. Но мне показалось, что муж твой не поверил. – Она помолчала, не мигая глядя на Риту. – Ну а что на самом-то деле?

– Да ничего такого, чтобы про это нужно было думать. То есть… – Рита запнулась. Зачем она так? Мать пошла ей навстречу, может быть, впервые в жизни. И Рита действительно сейчас очень нуждается в совете. – Мама, я не знаю. Наверное, я что-то неправильное сделала и очень ошиблась. Я обязательно расскажу, но немного погодя. Сама во всем сначала разберусь. А вот с Петром мне, видимо, придется объясниться.

Мать села за стол напротив Риты.

– Я никогда не лезла в твои дела, ты всегда сама все решала. Не думай, что мне все безразлично, это не так. Я дала тебе жизнь, и эта жизнь твоя, распоряжайся. Я не думаю, что у тебя есть основания на меня обжаться. У тебя хорошее образование, но все свои решения человек должен принимать самостоятельно. У нас и так страна Советов, не хватало, чтобы еще мать советы свои и мнения навязывала. Меня в свое время родители своей опекой душили, и я дала себе слово, что никогда не буду давить на своих детей. Так сложилось, что ты у меня одна и замужем я никогда не была. Не думаю, что я пример для подражания. Значит, мое решение было правильным. Ты должна сама искать в этой жизни свою дорогу.

– Тебе никогда не нравился Петр. – Рита сказала это с вызовом.

– Какая разница? Разве я тебе об этом говорила? Или Петру, или еще кому-нибудь? Он нравился тебе, это главное.

– Мама, а тебе могло прийти в голову, что мне очень нужны были твои советы? – Неожиданно голос у Риты зазвенел. – Были в моей жизни моменты, когда мне просто необходимо было выговориться, спросить, опереться на твое мнение. А я шла к подружке, которая несла невесть что.

– Не обманывайся, мое мнение ничего не изменило бы. – Мать старалась сидеть неестественно прямо, высоко подняв подбородок. Вот такая она всегда, и другой ее Рита не знала.

– А зачем тогда вообще родственники нужны? Мам, ты что?

Почему-то именно эти слова, а может, тихий Ритин голос так повлиял на мать. Она вдруг как-то вся сникла, вмиг постарела, сжатые в ниточку губы превратились в некрасиво ввалившийся рот.

– Прости, дочь, вот такая я! – Она беспомощно развела руками. – Старая я уже, может, и неправильно что сделала. Такой уж я человек. А сейчас-то чего будешь делать?

– А сейчас буду доказывать Петру, что ему все показалось!

Рита уже успокоилась. Ей был очень важен этот разговор с мамой. Она впервые увидела маму в совершенно новом свете. Оказывается, никакое это не безразличие. Продуманная жизненная позиция. Может, и матери было непросто и хотелось вмешаться, помешать. Думала про дочь. Боялась обидеть. И сама себя погрузила в такое вот вынужденное одиночество. Да нет, мать, конечно, немного играла. Она любила свое одиночество. Но то, что она сейчас сказала, это важно. Очень важно.

– Сможешь доказать, что показалось?

– А другого выхода у нас нет.

– Рассчитывай на меня. Помогу, чем смогу.

Рита чмокнула маму в щеку и быстро закрыла за собой дверь.

Глава

38

В техникум бежала на полусогнутых ногах – все тело болело. Рита вдруг реально ощутила каждой клеточкой: жизнь изменилась. Есть опасность сейчас все потерять. Боль в руках и ногах была совершенно реальной, как будто все ткани пронзали маленькие и острые иголочки. Как работать, как смотреть в глаза коллегам, как вести уроки? Ее ученики не виноваты, занятия должны состояться. Она ненавидела Павла и опасалась разговора с мужем. И еще она его боялась. Петю, ласкового и мягкого, вечно смеющегося и вечного пофигиста. Вчера вечером перед ней сидел и не хотел есть винегрет жесткий чужой мужчина с холодным оценивающим взглядом.

Рита вела занятия, улыбалась ребятам, хвалила за правильные решения, но из головы не шел тот взгляд. А ведь он может и не простить. Может встать, развернуться и уйти. Навсегда.

Рита на какое-то мгновение опустилась на стул и положила голову на руки.

– Маргарита Ивановна, вам плохо?

– Ой, ребята, что-то голова закружилась. Ничего страшного. У нас в классе как-то жарко.

– Да нет, – ученики переглянулись, – наоборот, дует. На улице сегодня ветрище.

* * *

Петр встречал ее у ворот техникума. Рита с трудом открыла тяжелую деревянную дверь. Ребята правы, ну и ветер. Она попыталась удержать створку, чтобы не прихлопнуть напирающих сзади учеников. Мужа увидела издалека. Он стоял, прислонившись к воротам; несмотря на пронизывающий ветер, без шапки. Вот он – взгляд со стороны. Петр и Павел. Павел ей сразу показался чужим, вся история разом превратилась в фарс, нужно было только увидеть его свежим взглядом и в привычном интерьере. А вот муж: красивый, свой, хорошо сложен, и, боже, ну почему без шапки, простудиться же может. А Рита потом расхлебывай!

Тут она осеклась. Теперь впереди полная неизвестность.

Муж начал без предисловий:

– Нам нужно поговорить. – Немного помолчал, глядя в сторону. – Лучше, чтобы дети этого не слышали.

Рита была настроена на бой, но при взгляде на мужа что-то у нее внутри сломалось. Уже многое было сказано с утра маме, и она поняла, что не будет врать. И обороняться тоже не будет. Как и нападать. За что нападать на Петю? В чем он виноват? В том, что не знает, кто такой Заболоцкий и что про Анну Шерер Толстой неправильно написал? И уж если говорить о Толстом, то он писал: «Мне очень не нравятся высокомерные люди, которые ставят себя выше других. Так и хочется дать им рубль и сказать: узнаешь себе цену – вернешь сдачу…»

Она живет со своим мужем вот уже семнадцать лет, и неплохо живет. Скажем так, легко живет. Не всегда, может, так, как хотелось бы, не всегда эта жизнь приносит только положительные эмоции. Но Петр ей понятен, с ним она может быть собой, а вот с Павлом так не получится никогда! Это очень интересная жизнь, но не ее, Ритина. Это чужая жизнь.

Рита глядела на Петю, на его холодный взгляд, практически ненавидящий. Она не будет врать, она скажет прямо и честно. И она знала, практически была уверена: муж поймет. Она не допустит того, чтобы не понял. Это не какие-то пустые слова. Это их жизнь.

Рита подошла к мужу вплотную и взяла его за руку.

– Да, я тоже думаю, что нам нужно поговорить. Только сначала послушай меня. Я тебя люблю. Очень. В моей жизни за последнее время произошло много разных событий. Если ты захочешь, я тебе когда-нибудь все расскажу; хотя поверь мне, это совершенно неважно. Важно другое. У меня есть ты, а у тебя есть я. Я сама никогда не предполагала, насколько сильно я к тебе привязана. Тут даже не в том дело, что ты отец моих детей, хотя, конечно, это важно. Только рядом с тобой я счастлива, могу свободно жить, только рядом с тобой я дома. Мне никто не нужен, кроме тебя, и если я принесла тебе какую-то боль, прости меня.

Петр молчал. Он не смотрел на Риту, но то, как он сжимал ее руку, говорило о том, что все позади и все наладится.

А потом они долго гуляли по холодным и таким родным улочкам. Окончательно замерзнув, зашли погреться в маленькое кафе. И говорили, говорили, и вспоминали, и оба плакали, и извинялись. Да, виноваты оба. Забыли о том, что они есть друг у друга, и о том, как это важно. Это самое важное. Кто-то сказал, что семья – это труд. Каждодневный и тяжелый. И семья – это обязательно любовь.

Они никогда не переставали любить друг друга, просто так вышло, что они немного разошлись. Каждый из них посмотрел в свою сторону и засмотрелся. Нужно было просто повернуть голову, поймать взгляд другого и проследить за этим взглядом. И потрудиться, вспомнить об интересах своей половинки. А если человека любишь, то и трудиться не нужно. Все происходит само собой. Люди, живущие вместе, учатся друг у друга, постоянно предлагая что-то новое. Мы ведь и у детей учимся!

* * *

«Рассуждение № 1 на тему: могу ли я в костюме, который мы покупали вместе, и в галстуке, который ты мне подарила, став таким нарядным и, возможно, привлекательным, разговаривать с красивыми женщинами?

А если женщина мне понравилась, а от тебя все равно нет писем, это обстоятельство является смягчающим вину или отягчающим?

И позволяет ли твой широкий взгляд на вещи просто не обращать внимания на указанные прегрешения мои? Или это вообще не прегрешения?

Рассуждения по теме № 1 не привели меня к каким-либо определенным заключениям, и я эти рассуждения отложил до других, более подходящих времен. Или просто выбросить из головы? Я так и сделаю…

Рассуждение № 2 на тему: всегда ли я пишу в письмах правду?

Примеры? Вот один, наиболее разительный.

В одном, а может быть, и не в одном, а в нескольких письмах я писал тебе, моя дорогая, что я так хорошо к тебе отношусь, так беззаветно люблю, что даже ревную. Так ли это? Едва ли. Действительно, когда я узнал, что учитель физкультуры пытался за тобой приударить на Дне учителя, я готов был его зарезать. Не из ревности, конечно. Просто так. Ревность я в себе, судя по письмам, отменил окончательно. Просто из любви к процессу резания. Ах, какое удовольствие доставил бы мне его предсмертный крик! Ведь я бы предоставил ему возможность умереть с твоим именем на устах. А как я был бы рад, если бы ты не застала этого физкультурника в живых! Его погубило вожделение к той, которая самой судьбой предназначена была для встречи со мной. И я просто уверен, что на всех, кто позарится на твое благосклонное внимание, на всех падет проклятие рока, и их постигнет та же участь!

Нет, я не ревнив, но обзаведусь длинным-предлинным ножом. Так просто, на всякий случай. Будут такие случаи?

Итак, размышление № 2 закончилось вопросом к тебе – вечным гамлетовским вопросом. «Быть или не быть…» нам вместе, вот в чем вопрос.

Быть или не БЫТ…

Сегодня нет мусорной машины. Не приехала! И мне с мусорным ведром – заметь, полным! – пришлось понуро возвращаться домой. Вот тебе прекрасный пример того, как великие слова могут быть использованы в самых обыденных ситуациях.

А я сегодня был на работе в том костюме и в том галстуке… А перед уходом долго вертелся перед зеркалом и хотел, чтобы ты меня увидела…»

Слава никак не могла понять человека, который с таким упоением писал эти строки. Боже, какой кошмар. Ревность, нож, мусор. О чем это он? И Павел посредине в новом костюме. Видимо, они этот костюм купили вместе с Ритой тогда, в Кисловодске. Он несчастен и любуется собой в зеркале. И на работе все женщины им тоже любуются. Не любуется одна Рита. Стыд ей и позор. Да как она только может?! Вот тебе и сущность человека. И при этом, как оказалось, Павел был примерным семьянином, все соседи завидовали.

Слава повертела в руках желтоватый лист плотной бумаги. Как же все похоже. Ей казалось, что в этих письмах по полочкам разложена вся ее, Славина, история, которая началась восемь лет назад в Висбадене. Она тогда тоже чувствовала себя не в своей тарелке и никак не могла понять, почему этот идеальный и замечательный человек ей непонятен, почему общение с ним – вечное преодоление, бесконечная игра.

Письмо, которое она когда-то получила от Майера, то, единственное, было совершенно другим. Там не было эмоций: очень холодное, расчетливое, где все по пунктам, и все имело сроки, стоимость, давность и так далее. Да, не стоит сравнивать. Время другое, и Майер – немец. Купилась тогда Слава, купилась. Но ей все же казалось, что она нашла свое счастье. И она сама себе доказывала, что просто жила неправильно, а сейчас ее перевоспитают, и все будет прекрасно.

Глава

39

Восемь лет назад

Рождественские праздники прошли ровно. Слава и Норберт много гуляли, ходили по магазинам. Майер не скупился и постоянно что-то покупал Славе. И каждый раз она поражалась двум вещам: ее удивляло, как такая вещь в принципе может кому-то нравиться, и потом, почему это столько стоит. Она бы, допустим, этот трикотажный пуловер в жизни бы ни купила.

Слава сама прекрасно вязала, и на спицах, и крючком, делала практически эксклюзивные вещи. А это что такое? Грубая вязка, цвет совершенно невыигрышный, тускло-фиолетовый. Да и потом, он Славе коротковат и делает ее руки толстыми. И просто ей не идет. Она в принципе не очень дружила с фиолетовыми и сиреневыми тонами, ее зеленые глаза терялись и притухали, казались серыми. Но почему-то она, сама себе удивляясь, тем не менее эти дары принимала, еще и ахала:

– Это мне? Но это же так дорого?! Может быть, не стоит? Ты меня балуешь!

– Хорошие вещи не могут стоить дешево!

И Слава начинала сомневаться. Она чего-то не понимает, не видит себя со стороны? Ну не хочет же он, чтобы его женщина выглядела смешной? Это все ее неправильный вкус. Она привыкнет.

Лучше обстояло дело с культурными мероприятиями. Майер обожал Хельмута Ньютона, а в Мюнхене как раз проходила выставка гениального фотографа. Они ходили по залам, рассматривали огромные черно-белые фотографии, а Норберт комментировал:

– Ты только прочитай: «Чьи-то фотографии – это искусство. Но только не мои. Если они когда-либо будут выставляться в галерее или музее, я не возражаю. Но я делаю их не для этого. Я – наемный пистолет!» Скажи, что это не гениально? Это сказал великий мастер.

– Пистолет? Загадочное выражение.

– Понимаешь, Лисенок, это опять к вопросу, как найти себя. Прожить свою жизнь. Вот ты чью жизнь живешь? Согласись, ты живешь неправильно. Лучше все бросить и начать с нуля. Вот Ньютон. Родился в Берлине в двадцатых годах. Ему пришлось несладко, учился плохо, его долго не воспринимали как художника. Как-то его даже уволили за непрофессионализм из газеты, где он работал в качестве фотографа. В пятьдесят лет перенес тяжелейший инфаркт. А сегодня он самый влиятельный и известный из ныне живущих фотографов моды. Он к себе очень критичен. Боюсь соврать, но когда-то он о себе сказал приблизительно так: «Вы говорите – памятник? В таком случае я очень старый памятник. Но я ощущаю себя вполне трудоспособным фотографом. Каждое утро я отправляюсь в свой офис к девяти тридцати и готовлюсь к съемке, если она запланирована, хотя их не так много сейчас. Я занимаюсь подготовкой проектов для выставок, поэтому работаю практически каждый день». А между прочим, ему за восемьдесят. Двадцать пять лет работал для Vogue. Этот фотограф все знает о моде и знает, как правильно снять модель. Он сам рассказывал, что лучшие его снимки получались, когда модель выжата как лимон, ей уже наплевать, как она выглядит. И тут получается фантастический кадр. Модели не любили Хельмута, ругались с ним. «Это не я!» На что он безапелляционно заявлял: «А ты мне и не нужна! Ты должна быть такой, какой я хочу тебя видеть!»

– Деспот, – вставила свои пять копеек Слава.

– Гений! Основная его тема – мода и секс. А это всегда на грани, очень легко скатиться в порнографию. У Ньютона есть удивительный такт и стиль, в его работах всегда есть недосказанность, есть интрига. Ведь известно, что ничто так не возбуждает в теле, как мысль о нем. Ньютон использовал другой прием, который можно назвать фотометонимией. Даже полностью раздетая женщина не выглядит настолько притягательной, как фрагмент ее ножки на каблуке-шпильке. Сколько их он снял за свою жизнь? Эта шпилька и есть сама интрига.

– Мне больше нравятся портреты.

– Еще бы! Заметь, Ньютон снимал только сильных неоднозначных личностей: известных актеров, скандальных политиков. Ему хотелось покопаться в их головах. Энди Уорхол, Марлен Дитрих, Катрин Денев, Сигурни Уивер, Энтони Хопкинс… Да вот они, собственно, все.

Слава была слегка шокирована откровенными фотографиями, но еще раз поставила зачет Норберту. Как много он знает, и как она, Слава, далека от этого мира. Мир моды, мир дизайна, мир людей, которые живут чувствами. Творчеством, сиюминутными желаниями. Майер ими восхищается и сам живет похоже; так, как ему нравится, не отказывает себе в приятном. Просто его желания строго ограничивает немецкая педантичность.

Странная жизнь, не очень Славе понятная. Сможет ли она так жить? Нравится ли она ей? Нравится, однозначно! А вот сможет ли? Она постарается. Она просто чего-то не понимает, а вот рядом с ее учителем она изменится, и скоро уже он будет прислушиваться к ней.

Поначалу она в это верила.

* * *

Слава вернулась в Москву оглушенная. Море подарков, море любви. Ей показали совершенно другой мир, другой уклад жизни. Майер не знакомил ее со своими друзьями, он говорил: «Потом, потом, сейчас жаль на это тратить время. Его у нас так мало. Всего несколько дней». Слава побывала в сказке, ей все понравилось. Теперь нужно в эту сказку войти. Не читать книжку, а стать героиней. Как это сделать? Майер поможет. В той рождественской поездке он ее от всего ограждал, водил за руку, возил на своем роскошном «Мерседесе», не разрешал ей платить, везде рассчитывался сам. Слава была немного обескуражена, что она не купила подарков родителям и брату.

– Успеется. Давай лучше купим что-нибудь в наш будущий домик!

В итоге не успелось, и Слава купила родителям стандартный набор из дьюти-фри: маме – духи, папе – бутылку виски, брату – ручку. Да, Майер доходчиво ей объяснил: он не собирается делить любимую женщину с ее семьей. Он заберет ее, до ее семьи ему дела нет.

Слава его не осуждала. Действительно не обязан. И ничего не обещает. Говорит сразу и правду. Нужна мне ты, а не твои родственники. Но для родственников у нее должно оставаться время. По-другому своей жизни Слава не представляла. В Москве ли, в Мюнхене – не важно – Слава должна слышать родительский голос каждый день. И подарки им покупать, и, может, даже помогать материально. А как же, на пенсию в нашей стране не проживешь. Она должна рассказать про это Майеру, донести до него свою точку зрения. Он поймет. Вон как по своим родственникам убивается.

Глава

40

Ей понадобилось совсем немного времени, чтобы понять, что Норберт никогда не будет к ней прислушиваться. Правильным было только его мнение. Ее роль в их дуэте – улыбаться, молчать и быть приятной. Можно, конечно, выдержать неделю, но как в такой обстановке жить все время?

* * *

В следующий раз Славе удалось вырваться к Майеру только на Восьмое марта, потом – в середине лета.

Да, в Мюнхен нужно ехать летом. То есть Мариенплатц, конечно же, хороша в любое время года, и пиво немцы варят знатное независимо от сезона. Но по Мюнхену нужно гулять. Много, часами, разглядывая здания, открывая для себя все новые и новые уголки, новые музеи и выставки. И хорошо, когда шумит листва и нет неприятного зимнего ветра или осенней промозглости. Зимой можно неделю провести в старой и новой Пинакотеке, а летом – только гулять!

Майер с удовольствием поддерживал Славу в желании узнавать город, открывать для себя новые переулки и дворики. Какое счастье – часами гулять по английскому парку вдоль реки Изар! А если погода вдруг испортится, можно и в Технический музей забежать. Вот уж где инженерному гению Майера было полное раздолье. Про подводные лодки и воздухоплавательные аппараты он мог рассказывать часами.

Слава слушала вполуха, ей больше нравились простые пиро́ги, фантазия тут же рисовала отважных путешественников, которые, не боясь стихии, плыли навстречу неизвестности. Вот как она сейчас.

* * *

Каждый раз, приезжая в Мюнхен, они коротко бывали в офисе у Майера. Как правило, заезжали на каких-нибудь пару часов, потом Норберт обязательно устраивал для Славы что-нибудь интересное. Они ехали на озера, по замкам, плавали на корабле.

Норберт Майер руководил небольшой компанией. Всего три помещения: бюро, небольшое чистое производство, отдел логистики. Вся компания размещалась на ста квадратных метрах бывшего завода. Типичное немецкое здание красного кирпича, еще довоенной постройки, с белыми прямоугольниками окон каждый раз производило на Славу немного гнетущее впечатление. Внутри, наоборот, было светло, много открытого пространства, мало мебели, и окна, снаружи казавшиеся небольшими и узкими, были на самом деле светлыми, пропускающими много солнца, размером от пола до потолка. Кабинет Майера, как и сам хозяин, был шикарным и стильным. Красный ковер, черный стол с черной же настольной лампой, диван и кресла черной кожи.

– Если бы ты знала, сколько стоят эти кресла. Хорошо, что владелец салона – мой друг, он дал мне сорокапроцентную скидку. Но какие они удобные! Ты только присядь! Чувствуешь?

– Да, действительно удобные, ничего не скажешь. – А про себя думала: «Но это если за нормальные деньги». Славе и красный ковер казался в офисе перебором.

Офисные дамы смотрели на Славу с нескрываемым интересом. Понятное дело, все знали, что Майер еще совсем недавно был женат. Про развод он вряд ли распространялся, не в привычках Майера было обсуждать свою личную жизнь с сотрудницами. Приходилось бедным дамам думать не только о работе, но и строить собственные догадки о делах начальника. Наверное, это было несложно, учитывая Славины визиты, постоянные звонки в Москву и ее фотографию в простой металлической рамке, которая тоже была специально куплена, чтобы гармонировать с блестящим покрытием письменного стола. Дамы, сделавшие свои выводы, улыбались, каждый раз заваривали свежий кофе, покупали фрукты и маленькие тарталетки к ее приходу.

Правая рука Майера, господин Крах, был с нею особенно любезен. Майер считал его своим другом, и Крах был единственным посвященным в дела шефа. Майер доверял ему во всем: советовался, они принимали вместе все производственные решения. На Краха можно было положиться, доверить ему процесс производства и даже уехать на целый день со своим Лисенком на прогулку в замок Нойшванштейн.

Как-то, в очередной приезд Славы, Майер отошел переговорить с инженерами.

– Крах, поручаю тебе свое счастье ровно на двадцать минут. Не давай ей скучать!

– Вообще-то я не идеальный собеседник, в основном мои мысли заняты семьей, – улыбнулся Крах.

– Так это самое интересное и есть, – поддержала его Слава.

– Да, двое детей – это, знаете ли, та еще забота! Особенно когда они уже пошли в детский сад или в школу. Каждый день с женой боимся: подерутся – не подерутся. Проверит кто-нибудь, завязали они шарфы или нет. Учителям совершенно все равно, что там происходит с учениками за порогом их класса.

– А образование в Германии хорошее? Его ведь хвалят…

– Да о чем вы говорите, фрау Карелина! Здесь, если ребенок не будет сам выгрызать знания, он ничего и не получит! Ну скажите на милость, кто из детей в десять лет хочет учиться? Ну ладно, как раз, может быть, в десять лет кто-то и хочет. Это в тринадцать они уже ничего не хотят. Но и в десять лет из тех десяти, кто хочет, только двое способны правильно записать домашнее задание, не забыть, что нужно принести на следующий урок. А в конце начальной школы их безжалостно отсеют и в гимназию возьмут только тех двоих. Все сложно. Я заранее готовлю своих детей в садовники.

Крах рассмеялся, а потом вдруг сделался совершенно серьезным. Эта перемена произошла так внезапно, что Слава даже испугалась. Он спросил тихо, прямо глядя Славе в глаза:

– Фрау Карелина, сто раз подумайте: вам это точно надо? Вам нужна такая жизнь?

Дверь неожиданно распахнулась. Крах покраснел, но Майер ничего не понял. Он потирал руки, громко смеялся, глядел на часы. Естественно, прошло ровно двадцать минут, и нужно немедленно всем ехать к итальянцам. На этой неделе должен наконец вернуться из отпуска Джузеппе, и он, конечно же, привезет с родины что-нибудь особенное.

Крах молниеносно переключился на тему итальянской кухни. Славе даже показалось, что последняя фраза, сказанная Крахом, ей почудилась.

– Вы с Афро с нами? – Слава тут же отключилась от странной фразы Краха. Во-первых, она никак не могла привыкнуть, что жену Краха зовут Афродита, а во-вторых, она любила Майера вот таким: дружелюбным, компанейским, простым в общении. Но, к сожалению, видела его таким довольно редко. Только если вокруг много народа.

– Не-ет! Сначала попробуйте сами. Сколько времени отсутствовал твой Джузеппе? Он и квалификацию небось потерял! Не будем рисковать. А вот если вы останетесь живы, то в выходные с удовольствием присоединимся с женой к вам.

– К выходным Лисенок уже уедет. Ну, значит, до следующего раза.

Крах ничем не выразил удивления по поводу странного имени для фрау Карелиной, как и не давал больше никаких поводов вернуться к их доверительной беседе.

Слава потом еще не раз вспоминала Краха. Он хотел предупредить? Почему тогда не сказал конкретнее? Хотя он же немец. Мог и вообще ничего не говорить. Не его это дело.

* * *

Норберт всегда провожал ее до паспортного контроля, и каждый раз Слава рыдала навзрыд. Он мягко гладил ее по рыжим кудрям, глаза его становились влажными.

– Лисенок, мне тоже нелегко тебя отпускать. Ты только-только начала привыкать, и опять тебе нужно уезжать. Я буду без тебя скучать и готовить наше гнездышко для совместной жизни. Нам еще так много всего предстоит сделать!

Слава не отдавала себе отчета, с чего это она так рыдает, и даже себе не сознавалась, что так выходит ее жуткая нервная перегрузка.

После каждого своего немецкого визита Слава неслась в Москву как угорелая. Уже в такси, по дороге из аэропорта, она просила погромче включить радио, чтобы послушать русскую речь или какой-нибудь откровенный шансон. Ей хотелось обычной жизни. Да-да, прав был Танеев, написав: «Хорошо у вас в Баден-Бадене, но и у нас в Дютькове недурно. Есть горы, и они тоже покрыты лесами и лугами. Прогулки превосходны».

Вот именно, и на кой ляд сдалась ей та Германия?!

Она заходила в свою пустую квартиру, и первым желанием всегда было немного погрустить по поводу того, что нет рядом Саввы. Потом тут же вспоминалась любимая свекровь. Нет. Все же хорошо, что эта страница ее жизни перевернута.

И вот наконец она дома. В первые дни она накидывалась на работу, оценивать поездку не было сил. Позже Слава пыталась разобраться в себе. Что это было? Она влюблена, он ей нравится, ей нравится возможность жизни в Германии? Что?!

* * *

А Норберт уже планировал их первый большой отпуск. Он предложил Данию. Слава удивилась выбору. Как-то она думала про Францию или Италию. Почему вдруг Дания? Норберт снисходительно смотрел на свою русскую подругу и вздыхал. Ну что делать? Он ей и про это сейчас расскажет.

А потом рассказывал долго и красочно, какой это дивный и изысканный край, в больших и комфортабельных домах отдыхают очень богатые люди. Там нет показной роскоши, скандинавские люди не терпят показухи, все натурально и просто. Но какой воздух, какое море, какие безбрежные дюны! Такое можно увидеть только в Дании.

Слава поверила и уволилась с работы ради этого отпуска.

Глава

41

Отдых был запланирован на сентябрь, причем Норберт настаивал на трех неделях. Отдыхать нужно полноценно. Слава согласилась, ей действительно нужны были эти три недели. Развод с Саввой, нервотрепка на работе – все это давало о себе знать. Бесконечные эмоциональные срывы, плаксивость. Что это с ней? Она давно уже полноценно не отдыхала, неделя – самое большее, что она могла себе позволить.

На работе ее усталости и метаний не оценили.

– Карелина, ты с ума сошла? Сентябрь? Самая работа. Даже неделю не дам! И вообще, мне надоели эти твои бесконечные отлучки. Там два дня, здесь два дня.

Слава буквально задохнулась. Она с той рождественской поездки была в Германии еще два раза. Каждый раз уезжала в пятницу, возвращалась в понедельник вечером. Да, брала по два дня в счет отпуска. А потом сидела в офисе безвылазно, брала работу на дом, оставалась вечерами.

– Никита, скажи честно, я плохо работаю? Тебя что-то не устраивает?

– Честно? Не устраивает!

– Что?

– Твой роман с нашим партнером!

– Интересно, откуда такие сведения? – Слава старалась оставаться спокойной, но сердце готово было выскочить из груди. Оно вдруг застучало часто-часто, как у какого-то воробушка. Нервы ни к черту.

Никита встал из-за стола, достал с полки какую-то папку, долго ее листал, а потом ткнул Славе под нос какие-то распечатки.

– Вот, твои разговоры с Мюнхеном. Сорок минут, час тридцать, двадцать пять минут.

– Мне вернуть деньги?

– Возвращать ничего не надо. Но ты стала ошибаться. Клиенты жалуются. Я недоволен твоей работой. Все, Карелина, иди и подумай. Отпуск не дам.

– Тогда я увольняюсь. – Слава посмотрела начальнику прямо в глаза.

Выдержав ее взгляд, Никита положил перед ней лист бумаги:

– Твое право.

Слава пережила еще один шок. Она не думала, что организация вот так от нее откажется. Практически восемь лет на одном месте, свободный немецкий язык, знание продукта. Ничего себе.

Она писала заявление, и слезы капали на лист бумаги. Она ненавидела себя за эти слезы, но ничего поделать не могла. Никита молчал, не утешал, не уговаривал. Молча подписал заявление и вернул Славе:

– Отдай в бухгалтерию. Отработка две недели по КЗоТу.

Слава схватила подписанную бумагу, пулей выскочила из кабинета и побежала рыдать в коридор. Сотрудники проводили ее взглядами, и никто не вышел за ней.

Значит, знают все и давно, и осуждают, и сейчас злорадствуют. Ну и ладно, ну и пусть. Уж работу она себе всегда найдет. А может, уже в Германии? Все в жизни складывается так, чтобы подвести к чему-то. Вырисовывается другая дорога. Двери открылись: иди, ищи, добивайся. Нравится тебе Майер, но ты не согласна с деталями жизни? Меняй ее! Все зависит только от тебя самой.

Еще две недели она как зомби ходила на работу, выписывала накладные, договаривалась с клиентами и думала о том, что дальше. Какие-то деньги у нее были отложены, и этого хватит на первое время. Искать новую работу или надеяться на Майера?

Почему-то она не стала рассказывать о произошедшем своему немецкому другу. Пыталась понять, под каким соусом лучше подать сей рассказ. Вот тоже, она собирается свою жизнь перестраивать, а оказывается, ей сложно поделиться своими переменами. А ведь именно сейчас ей нужен совет. Рациональный, трезвый. Или она не хотела этих советов, боялась их?

И Слава решила отпустить пока ситуацию. Она поедет в Данию, эта поездка все ей покажет.

* * *

Предстоящей поездке Норберт радовался как ребенок. Постоянно докладывал, как обстоят дела с организацией отдыха.

Сначала был найден дивный домик в дюнах. Три спальни, огромная гостиная с камином, открытая веранда с видом на море. Бассейн, это само собой, и сауна.

– Что, прямо в доме бассейн?

– Угу. Я умею отдыхать. И есть еще один сюрприз. Я покупаю новую машину, чтобы Лисенку с Бурундучком было удобно ехать.

– Ничего себе. И какую?

– Увидишь! Я уже давно ее заказал. Или ты думаешь, мы с тобой зря ходили по автомобильным салонам?

Да, ходили, это точно. Норберт подводил ее к очередной машине и спрашивал:

– И как?

Ну что могла ответить Слава? «Мерседес» – это всегда хорошо. «И как?» – что за вопрос? Она в моторах никогда ничего не понимала, сама в Москве ездила на «девятке», ее это вполне устраивало. Но чтобы угодить Норберту, она принималась охать и ахать:

– Прэлестно! – Практически Эллочка-людоедка. В какой-то момент ей это надоедало, и она спрашивала прямо:

– А мы это все зачем смотрим? Ты машину, что ли, новую покупаешь?

– Или? – загадочно спрашивал Майер. Из этого она должна была понять, что, может быть, он прямо сейчас для нее эту машину выбирает. И на всякий случай она опять начинала подыгрывать. Жизнь в какой-то полуправде. По-другому не скажешь.

Как выяснилось, по телефону общаться было гораздо удобнее! Можно так не напрягаться. Слава всегда могла сказать, что в кабинет пришел руководитель. А с другой стороны, и у Майера звенело в голове про денежку, которую он тратит на разговоры.

– Машина совершенно эксклюзивная, и я заказал номера. Первые буквы – НС. Ты поняла? – Норберт захлюпал.

– Норберт – Слава?

– Да!

– Боже мой! Это возможно?

– Если человек влюблен.

И Слава думала. Конечно, если влюблен. Но машину не покупают на один день, стало быть, это серьезно. Вон, в честь нее уже машины называют. Она должна наконец принять философию своего немецкого друга.

– Салон кожаный и натуральный ясень. И это кабрио. Я тебе уже купил бейсболку на случай солнца.

Продукты Майер тоже закупал тщательно. Разные сорта сыров, оливковое масло, итальянские колбасы, дорогое вино.

– Ты знаешь, у датчан дивная природа, но что касается еды – они абсолютно безграмотны! Так что деликатесы берем с собой, а там будем покупать только молоко, овощи, фрукты, хлеб. Я все продумал. Даже купил нам красивые салфетки и на всякий случай уже запаковал красивые бокалы для вина. Вино нужно пить из достойной посуды.

Слава радовалась предстоящему отдыху. Устала, хотелось моря, солнца, покоя. Хотелось все наконец обдумать, причем не торопясь. Три недели, как же это хорошо!

Чтобы не раздражать Майера, из вещей она по большей части взяла то, что он ей дарил. Брюки, рубашки. Подумав, все же бросила в чемодан нарядное черное платье, туфли на каблуках и теплый спортивный костюм для дома. Кто его знает, что там да как.

* * *

Майер встречал ее в аэропорту Мюнхена на роскошном красном «Порше». Номера действительно начинались на две заглавные буквы: N и S. И это было вызывающе красиво. Слава даже зажмурилась от удовольствия! Начинается ее новая роскошная жизнь.

Каждый раз, когда они давно не виделись, Слава с радостью кидалась в объятия Норберта. Красивый, хорошо одетый респектабельный иностранец. В Майере мгновенно угадывались порода и деньги. А ведь он прав: не нужно носить вещи с большими медузами «Версаче» или лейблами от «Дольче&Габбана». Дорогая простота – это про Майера. Он постоянно втолковывал Славе – ничего вычурного. Все просто, незаметно. Ткань скажет сама за себя, крой – сам за себя.

И Слава соглашалась со своим другом, он прав. Но только она ведь женщина, навсегда запаковать себя в бежевые брючки ей никак не хотелось. И потом, у человека всегда должен быть выбор. Вот он ей рассказал, как надо, хорошо, она запомнила. А теперь она пойдет и сама купит. Точно по его советам.

Но все, что ею покупалось, всегда встречалось разочарованной и слегка искривленной гримасой на лице Майера.

– М-да… – в лучшем случае комментировал он.

Слава пыталась подавить в себе глухое раздражение. Выходит, он самый умный, она совершенно без роду без племени, ничего не соображает? Так не бывает!

Слава задумывалась: а как она собирается жить в Германии? С кем будет общаться? Она общительный и позитивный человек. Не просто любит по выставкам ходить, а любит шумные компании, с песнями и с танцами, любит девичники, в конце концов. С кем ей здесь общаться? Где она найдет тех девочек? А Майер не собирался вводить ее в свой круг, знакомить со своими друзьями. Или у него их не было? Вроде бы были… Не знакомил, нет, опять заводил ту же песню:

– Лисенок, у нас все впереди, ты приезжаешь так редко. И еще тратить время на встречи не пойми с кем.

– Но мне же нужно понимать, смогу ли я жить в этой среде?!

– А тебе не нужно понимать. Твоя среда – это я. Я же тебя устраиваю?

– Да… – Слава опять не решалась расставить все точки над «i», сказать, что жизнь – это не только семья.

Глава

42

До места доехали достаточно быстро. «Порше» мчался по гладким европейским дорогам с бешеной скоростью. Славе он не показался чем-то ну совсем другим по сравнению с ее родной «девяткой».

Вслух она, конечно же, свои крамольные мысли не высказывала. Как только можно сравнивать?! Ну так ведь объективно: подвеска жесткая, места в машине мало. Еще и голову печет. Ну, это она уж слишком: Норберт же хотел прокатить свою даму с ветерком, вот и бейсболку купил под цвет машины – красную. Да, Слава должна быть благодарна… Именно этого ждет от нее ее немецкий друг. Благодарности.

И Слава изо всех сил пыталась широко улыбаться и не показывать, что ее давно уже укачало и слегка подташнивает.

* * *

Равнины и ветряные мельницы в лучах солнца смотрелись исключительно позитивно, и Слава неслась навстречу новой жизни.

Она никогда не была в дюнах, видела их только в знаменитейшем сериале «Долгая дорога в дюнах». В памяти запечатлелось: солнце, ветер в волосах главной героини, когда она с платочком в руках спускается к морю, печальный взгляд, огромные глаза и волевой рот.

Известная латышская актриса Озолиня (и ее героиня Лаура) влюбила в себя все население бывшего Советского Союза. Фильм был полон чувств и природы. Пусть северной и сдержанной, но сколько же в том фильме было страсти! И еще воздуха, простора и удивительного запаха сосен и смолы, будто бы струящегося с экрана.

Место, в которое привез Славу Майер, оказалось другим. Бесконечная ровная долина, покрытая мягкими мхами, низкие одноэтажные домики, стоявшие поодаль друг от друга. Знакомым оказался лишь ветер. Моря видно не было.

– А море?

– Рядом, два километра всего.

– Ты же говорил, что видно из окна?

Неожиданно Майер бросил чемодан.

– Тебе не нравится? Я так старался, а тебе не нравится?

– Ну почему же не нравится. Очень даже нравится… – Слава начала запинаться. – Просто ты говорил, что море плещется под окнами.

– А что, два километра – это далеко? Я не понимаю, что тебя не устраивает? Я сегодня всю ночь не спал, нервничал, паковал машину, проехал шестьсот километров. А ты теперь предъявляешь претензии.

Майер открыл багажник и начал лихорадочно изымать коробки.

– Если тебе все это не нужно, мы можем немедленно уехать.

Слава не понимала, что делать дальше. Хорошенькое начало. Она попыталась смягчить ситуацию:

– Ну зачем ты так? Прелестное местечко, такой хорошенький домик, как игрушечный. Давай зайдем в дом, посмотрим, что там. Наверняка там уютно, я просто так спросила.

Майер никак не мог выйти из своего агрессивного состояния. Слава со страхом увидела, что у него начал кривиться рот. Этого ей еще не хватало.

Слава подбежала к Норберту, обняла его за плечи.

– Ну что ты? Зачем так расстраиваться? Мы так мечтали об этом отпуске, а ты расстроился.

Слава обнимала его, целовала, а в душе сама начинала нервничать. Какое-то тусклое и совершенно безрадостное место, ей тут совсем не нравится. Просто пустырь какой-то за домом, и дом грязно-коричневого цвета. Как-то она все совсем не так себе представляла. И дом ей виделся белого цвета, с колоннами, лучше в колониальном стиле, и пляж песочный, и сосны высоченные. Напридумывала. Нафантазировала. А может, зря она сюда приехала? Где они находятся? Вот если сейчас ни перед кем не играть, а честно признаться самой себе? В чистом поле. А что, если ей не понравится в этом дивном домике, где до моря всего два километра? Она сможет улететь домой? К чему это она купила обратный билет только через три недели? Причем до Мюнхена еще нужно как-то добраться. Да уж, да уж.

Майер холодно отстранил Славу.

– Нужно разгружать вещи.

Он открыл дверь, зашел, огляделся и вернулся к машине. Слава не знала, как ей поступить, осматривать дом или ждать Норберта рядом с машиной?

– Почему ты не носишь вещи? – вдруг нервно бросил на ходу Норберт.

– Так тут же только коробки!

– Я про коробки и говорю!

Слава раскрыла рот от удивления! Вот уж этого она не ожидала. Каждая коробка на вид весила побольше пяти килограммов. И чемодан ее был увесистым. Почему она должна все это тащить? Разложить продукты по местам, вещи развесить в шкафу – это все ясно. Но таскать коробки?

Еще не хватало. Слава вспомнила: как-то, в один из ее приездов в Мюнхен, они подходили к дверям компании, где работал Майер. Навстречу им шла девушка с коробкой керамической плитки. Норберт остановился поприветствовать девушку. С присущей ему доброжелательностью он задал ей несколько ничего не значащих вопросов. Та с улыбкой отвечала, перекладывая тяжеленную коробку из одной руки в другую.

– А почему ты не помог? – спросила тогда Слава.

– Она же не просила.

Вот это «она же не просила» Слава уже не раз испытала и на себе. Если она что-то рассказывала про себя, то Норберт охотно слушал, комментировал, давал советы. Сам же никогда не спрашивал, не интересовался, ни как здоровье, ни как на работе. Или что, допустим, она ела на завтрак.

– А почему ты меня ни о чем никогда не спрашиваешь?

– Я достаточно интеллигентный человек, чтобы не лезть к тебе в душу.

– То есть то, что я все время тебя о чем-то расспрашиваю, говорит о моем бескультурье?

В тот раз Норберт посмотрел на нее снисходительно, томно вздохнув. Слава тогда ничего не поняла. Ну да ладно, разберется по ходу.

Краем глаза она осматривала пристанище, в котором ей предстояло обитать ближайшие три недели. Минимум мебели, в основном из IKEA, очень низкие потолки, поэтому даже большие помещения казались маленькими и неуютными. Деревянные стены, деревянные полы, никаких ковров и занавесок на окнах. Видимо, Майер незаметно отслеживал реакцию Славы и по ее вытягивавшемуся лицу делал свои выводы. Все происходило в полном молчании и не предвещало ничего хорошего.

Таская коробки в скандинавский домик, Слава не знала, что ей предстоит дальше.

* * *

Как выяснилось, Слава не умела ничего. Посуду она мыла неправильно, готовила плохо, даже накрывала на стол – и то безвкусно. Как назло, зарядили проливные дожди. До моря на машине действительно минут пять, но пешком точно не дойти. До ближайшего населенного пункта в магазин за продуктами – и того дальше, минут двадцать на машине.

Атмосфера в доме накалялась, ничего у них не складывалось. Майер нервничал, Слава пыталась его успокоить, понимая, что деваться ей все равно некуда. Она оказалась практически на подводной лодке. Причем еще и без денег. Майер не разрешил ей поменять деньги, со словами:

– Тебе зачем? Все расходы я беру на себя.

– А может, я захочу что-то себе купить? Или сувениры в Москву, родителям подарки.

– Я куплю все, что тебе понравится.

Вот только беда, Норберту ничего не нравилось из того, что нравилось Славе.

В одну из их вылазок в соседний городок Слава зашла в небольшую лавочку, где ей понравился красивый вязаный платок с кистями в национальном скандинавском стиле. Платок продавался в двух расцветках: светло-зеленый и бежевый. По краям яркий белый орнамент. Слава любовалась красивыми платками. Ей нравились оба, и она никак не могла принять решение, какой платок выбрать: бежевый или зеленый. Зеленый вполне подойдет к черному пальто, бежевый можно надеть с шубой. А собственно, не такие уж они и дорогие, куплю оба.

Она подвела Норберта к платкам.

– Посмотри, какие они уютные. Я поняла, что хочу купить оба. Модель одна, но цвет делает их совершенно разными. Ты же знаешь, у меня нет местных денег. Ты мне купи, а я отдам тебе евро.

– Даже и не подумаю, – хмыкнул Майер. – Дешевка. И вообще, как можно что-то покупать в придорожном магазине. Ты бы еще в ларьке купила!

Слава напряглась, но решила в этот раз идти до конца:

– Мне нравится. Я хочу купить эти платки.

– Значит, у тебя совершенно отсутствует вкус.

– Пусть так, – не сдавалась Слава, – но я же хочу купить эти платки на свои деньги, я не прошу их оплачивать.

– А я говорю, что моя женщина никогда не будет носить эти вещи.

– А может, твоя женщина сама выберет, что ей нужно?

Майер развернулся и, хлопнув дверью, вышел из магазина. Слава осталась стоять совершенно оглушенная. Это что ж такое делается? Она никогда не была упрямой, никогда – транжирой, умела управляться с деньгами, умела накопить, но и умела красиво одеваться, эффектно выглядеть. Да, она не покупала брендовые вещи, на это у нее просто никогда не было денег, но всегда выглядела достойно. И потом, она любила составить законченный образ, продумать, что и к чему надеть, где нужно добавить бижутерию или платок, обязательно подбирала сумки и туфли в тон. А здесь не просто будут указывать, как ей выглядеть, а будут заставлять носить то, что ей не нравится. Это с какой же стати?!

Она поймала на себе сочувствующий взгляд продавщицы. Попытавшись изобразить подобие улыбки, Слава выскочила из магазина. Машины Майера на стоянке не оказалось. Еще того не легче. Что это значит? Он уехал? Оставил ее одну? И что теперь делать?

Слава потом часто вспоминала этот момент. Именно тогда она поняла, какая жизнь ее ждет, если вдруг она переедет к Майеру.

Десять минут, которые она под дождем, без зонта стояла посредине площади, не понимая, что делать, вернули ее к действительности. Сначала она запаниковала: что теперь с ней будет? Без денег, собственно, и без адреса, без паспорта, куда ей бежать? В российское посольство? Только где оно? Уж точно не здесь, не в этих дюнах.

Наверное, Майер приехал достаточно быстро, но это время показалось ей вечностью. Он выскочил из машины, кинулся к Славе, начал ее обнимать, целовать.

– Пойми меня, я хочу для тебя только хорошего, только самого лучшего. Мы вернемся в Мюнхен, я отведу тебя в роскошный магазин, где продаются кашемировые шали всех цветов. Они мягкие, пушистые, невесомые. Ты поймешь разницу. То, что ты выбрала, – это так безвкусно! Ты сама все увидишь и согласишься со мной, как и раньше. Ты же всегда убеждалась, что я прав.

Боже, боже, стонала в своих мыслях Слава, она сама загнала себя в этот тупик. Думая одно, а вслух говоря другое, она убедила Майера, что всегда согласна с ним. Но это же совсем не так. Ей не стали больше нравиться ни эти чудовищные серые вещи, которые он ей покупал, ни обстановка, которую он выбирал для квартиры. Она же думала как? Естественно, она будет учиться у Майера. И было чему. У него хороший вкус. Он одевается изысканно. Но он мужчина! И пусть дальше так одевается. Она согласна выслушивать его советы, учиться у него! Но не изменяться кардинально! Это невозможно! А что сейчас? Полное вытеснение ее, Славиной, личности. Нет уж. Так жить она не хочет.

– Вот видишь, я рад, что ты согласна. Я купил сливки. Сейчас буду варить для своего Лисенка очень легкий супчик.

Слава постаралась не упасть, у нее закружилась голова от бесконечного дежавю. Ей хватило ума больше не спорить. Спорить бесполезно. Ничего не докажешь. Кому-то – может быть, но только не Майеру.

«Я выдержу, я выдержу до конца. Осталось не так уж долго», – сама себя подбадривала Слава.

* * *

И она тоже написала письмо. Говорить бесполезно. Невозможно. Неизвестно, что придет в голову этому взрывному, невыдержанному человеку, для которого существует одна только правда – его. И потом, каждый раз он в итоге умел все повернуть, все перевернуть. Он бедный-несчастный, одинокий. У него никого нет, его никто не любит. Жена его не оценила, ее, кроме живописи, ничего не интересует. Он так скучает по своим погибшим родственникам, и он так хочет детей…

В этом месте Норберт начинал утирать скупые слезы и утыкаться Славе головой в плечо. Как правило, такой поворот следовал после каждого его эмоционального всплеска, которые случались все чаще.

Слава не оправдывала его надежд. Она постоянно проявляла свою безвкусную инициативу, вместо того чтобы слушаться, плыть по течению и делать то, что велит Майер. Это же так просто. Нет! Она не понимает! Не хочет принять простую и изысканную жизнь. Ей помойки подавай.

А Слава уже боялась Майера в его агрессии, поэтому, когда он успокаивался, легче было со всем согласиться; ни к чему рассказывать про свои мысли, никому они здесь не интересны.

Глава

43

Три недели обернулись сплошным компромиссом, и, естественно, со стороны Славы. Уже обеим сторонам стало понятно: не срастается.

Приехав в Мюнхен, Слава попросила Норберта снять для нее отдельный номер.

– Не обижайся, это были непростые три недели. Ты же сам все понимаешь. Дай мне время подумать.

Естественно, Норберт обиделся, практически вышвыривал ее вещи из машины, Слава их радостно подхватывала и неслась с ними в свой одноместный номер. Кстати, и оплатила она его в тот раз сама.

Слава не спала всю ночь, и не потому, что не спалось. Она не спала от счастья. Она свободна. Не нужно улыбаться, не нужно кланяться и бесконечно благодарить.

Именно в ту ночь она написала Норберту письмо. Писала его долго, практически всю ночь. Ей хотелось высказаться, хотелось объяснить, донести свою мысль. Последнюю неделю они уже практически не разговаривали, любая их беседа заканчивалась конфликтом. Причем Майеру уже не нравилось ничего. Ни когда Слава с ним спорила, ни когда она с ним соглашалась. Он устал. Придумал эти их отношения, искренне верил в них, и, как ему казалось, был к ним не готов. И, наверное, Слава стала самым большим разочарованием его жизни. Хотя, может, она слишком много на себя берет. И вообще она теперь должна думать о себе.

«Мой милый Норберт. Мы никогда не будем с тобой вместе. Это невозможно. Мы совершенно разные люди. Я тебе очень благодарна, ты перевернул мою жизнь, ты сделал ее другой, я многому у тебя научилась. Но мы расстаемся. Я поняла, что теряюсь в тебе, что ты слышишь только себя.

Поговорить с тобой напрямую я так и не решилась, на мой взгляд, лучше написать это письмо, которое ты сможешь перечитать несколько раз. Наверное, сначала оно тебя удивит. Потом разъярит. А потом, через несколько дней, ты вновь его прочтешь и наконец поймешь, что я хотела сказать.

Норберт, ты меня не любишь. Может быть, ты пытался меня полюбить, но не вышло. У меня складывается впечатление, что есть люди, которым неподвластно это чувство. Некоторые об этом знают и не тешат себя иллюзиями. «Я не умею любить, и я не хочу никого любить. Зачем? Можно любить себя, свою жизнь и все то, что я так хорошо делаю».

Прекрасное решение проблемы. У тебя не так. Ты убежден, что должен осчастливить свое окружение в лице женщины, которая тебе в данный момент нравится. Была твоя жена, ты рассказывал мне о Катрин, которая была до Клаудии, и, как я теперь понимаю, также не выдержала твоего натиска, а потом появилась я. У тебя есть четкий проект, как должна выглядеть твоя жизнь. В этом проекте обязательно должна быть женщина, и ты не сомневаешься, какой она должна быть. Есть твои стандарты: рост, вес, цвет глаз, манеры, стиль одежды. Ты ищешь женщину по стандарту, а потом пытаешься довести ее до совершенства. Модель, выбранная тобой, должна соответствовать твоим представлениям на сто процентов. Ты не жалеешь на это ни денег, ни сил. Все должно быть идеальным.

Норберт, ты мог бы быть счастлив с роботом, с куклой. Но ты требуешь полного подчинения от живого человека. Я долго думала о том, возможно ли это? Можно ли такого человека найти в нашем мире? Допустим, я не могу тебе подчиниться, потому что у меня есть свои четкие взгляды на жизнь. Я согласна с тем, что совместная жизнь – это компромисс. Нужно все время идти навстречу и стараться, стараться… Но навстречу друг другу должны идти два человека. У тебя другое мнение. Ты на ошейнике за собой тащишь свою жертву. Но ты не понимаешь, что невозможно быть счастливой в ошейнике: болит шея, болит спина, ты задыхаешься. Неважно, кто в этом ошейнике находится. Породистая собачка или дворняжка. Это всем неприятно, для всех непереносимо.

Я не советую тебе измениться, оглядеться, найти другую женщину. Я советую тебе оставаться одному. Думаешь, это жестоко? А я уверена – справедливо. Ты самодостаточный, ты знаешь, что и как. Ты ни в чем и никогда не сомневаешься. Тебе даже зритель не нужен!

Норберт, я еще раз хочу от всей души поблагодарить тебя за проведенное вместе время и попрощаться с тобой».

Слава отдала письмо при расставании в аэропорту.

– Прочтешь, когда я уеду.

– Что это? Зачем?

– Некоторые мысли, которыми захотелось поделиться.

В тот раз Слава не плакала, она улыбалась, думая о своей новой жизни.

Слава Карелина летела в Москву, где ее ждала полная неизвестность. Не было работы, не было мужа, ей почти сорок лет и нужно начинать жизнь сначала. А если бы не случилось в ее жизни Норберта, как бы сложилась ее жизнь с Саввой? Может быть, она бы стала его возвращать, кто знает.

Слава почувствовала легкий укол в сердце. Милый недотепа Савва, и он же – предатель. Как он мог, при чем тут его мама? Он предал их жизнь, их отношения, значит, он ей не нужен.

Она достала из сумки небольшую записную книжку. Ее давняя привычка: в сумочке всегда лежит блокнотик и карандаш. Именно карандаш с ластиком. А вдруг что-то нужно записать, а потом, допустим, стереть? Карандаш с ластиком, блокнотик – затейливый. В какой-то момент привычка превратилась в безобидную манию: Слава скупала все красивые блокнотики, которые ей попадались. Дома накопилась целая стопка. Она их не дарила, не выкидывала, иногда перебирала. Вот этот куплен на Арбате, этот – в Крыму, этот – в командировке в Гамбурге. Из каждого нового места возвращалась с блокнотиком. Вот только из Дании – ни с чем.

Слава сжала зубы, открыла блокнот и написала:

1. Больше не врать. И, главное, не врать самой себе. Дороже выйдет.

2. Расставить все точки над «i» и проговорить ситуацию с родителями, они должны быть в курсе, чтобы потом не отвлекали, не спрашивали, приняли мою новую жизнь.

3. Ага, стало быть, начинается новая жизнь. Что делать и как быть.

Слава написала «Новая жизнь» и три раза подчеркнула написанное. Дальше пошли подпункты:

1. Новая работа. Без работы нам никуда.

2. Кем я хочу быть.

3. Нравится ли мне то, чем я сегодня занимаюсь?

А чем она занимается? Она продает трубы. И кому это может нравиться? Никому. Над ней – вечно недовольный Никита, с одного бока – российские клиенты, которым все вынь да положь еще вчера, с другого – иностранные поставщики с вечными задержками поставок. И посредине всей этой нервотрепки – Слава. Купи, продай, разрули. М-да, мечта всей жизни…

Хорошая зарплата. Никто не спорит, и это важно. Только вон денег накопила, машину сама себе купила, но даже в отпуск поехать не может тогда, когда ей нравится.

Слава еще раз продумала возможность устроиться к конкурентам.

Никита при расставании, естественно, спросил:

– Куда пойдешь, к Куликову?

Слава пожала плечами. Она видела, как побагровел начальник и желваки заходили у него на лице. В тот момент она просто испытала удовольствие. Вот и бойтесь теперь, тряситесь, что я все ваши тайны выболтаю.

– Не забывай, ты подписывала бумагу о конфиденциальности.

А Слава все держала паузу.

– Я еще не решила, куда пойду.

Тогда она действительно еще не знала и, конечно, в душе верила, что ей не придется больше работать здесь, в своих мыслях она уже жила в Мюнхене. Бродила по улицам города, заходила в продуктовые магазины, покупала продукты, потом ехала в их новую квартиру с Майером. Готовила для них ужин. Кто ж знал, что денег на продукты у нее не будет, что все и всегда Майер покупает сам? Как можно доверить деньги Славе? Она покупает одни отбросы, и готовит она неправильно. Даже из тех продуктов, которые Майер уже собственноручно купил. И масла льет мало или, наоборот, много, и редис чистит не с той стороны. Все не так.

Слава содрогнулась. Воспоминания о чудном отдыхе в Дании были еще страшнее, чем о ее прошлой работе.

Ну что ж, нужно искать новую работу, причем совершенно в другой области. Итого:

1. Новая работа.

Кто Слава по профессии? Учительница немецкого языка. И кстати. Она всегда хотела стать учительницей, с детства. Хочет ли она этого сейчас? Нет, однозначно. Ей почти сорок, и у нее нет детей, это большая проблема в ее жизни. И боль. Она не может вот так вот сразу идти работать с детьми. Что она умеет еще? Может вести курсы немецкого языка. Уже теплее. В принципе, наверное, это очень интересно. Что еще? Может быть, журнал, газета? Писать для журнала статьи? Про что? Про женщин, про отношения мужчина-женщина?.. А может, сейчас пришло время сбыться ее мечте, которая всегда у нее была, но сидела глубоко. И опять пошла цепочка подпунктов:

1. Учительница немецкого языка.

2. Курсы немецкого языка.

3. Статьи для журнала.

Слава тут же достала журнал «Аэрофлот» из кармана переднего кресла. Она листала журнал и добавляла новые темы, новые статьи. Убирала гламур, дописывала содержание. История? Путешествия? Архитектура? Сколько всего…

Из самолета Слава вышла с четким планом, чего она хочет в этой жизни. И куда идти, она тоже знала. К Першину Аркадию, владельцу журнала «Мы и наше путешествие».

Глава

44

– Заходи, Карелина, заходи. Вот это новость! Вот уж кого не ждал. Ты ж у нас акула бизнеса. Носишься по заграницам, нос кверху, с чего это мы стали для тебя интересны?

Аркадий вышел из-за стола: небольшого роста, уже лысоватый и с аккуратненьким животиком – как же он изменился с их студенческой юности! А все равно, все тот же хулиган и вечный насмешник.

– Ты не меняешься, Карелина! Все такая же рыжая!

Они обнялись и расцеловались, как самые близкие родственники. Оба были рады друг другу от души.

– А где твои кудри, Аркаш?

– Остались на чужих подушках!

– Неужели не женился до сих пор?!

– Представь себе, нет, и нисколько не жалею. Женщина, она должна быть музой. Хочешь быть моей музой? Ой, ты же у нас замужем.

– Представь себе, тоже нет. В моей жизни все изменилось. И вообще, Аркаш, я пришла к тебе наниматься на работу.

Он сразу погрустнел:

– Не знаю, Славка, у нас работы много, зарплаты маленькие. Тебе, наверное, не подойдет…

– А я попробую. – Слава была настойчивой. Она пришла не рассуждать и примериваться, она пришла получить эту работу, и она ее получит. – Понимаешь, хочу найти себя совсем в другом деле. Не мое это все, чем я сейчас занимаюсь. И терять время попусту я больше не собираюсь. Хочу прожить свою жизнь, а не чужую!

– О как!

– И кстати. Посмотрела все твои журналы за последний год. Я пришла к тебе со своей концепцией, предлагаю сделать новый журнал. А может, даже серию журналов.

– О как! Ну ты гений, Карелина. У всех, стало быть, кризис, все сокращаются, закрываются, а мы, стало быть, новое дело начинаем. Ты знаешь, мне даже нравится твоя наглость!

– Вот! – Славу никак не смутил разговор про наглость. – Наш журнал будет называться «Чемодан».

Аркадий расхохотался:

– Так у меня же мужской журнал, Карелина! Ты что, не знаешь, как мужики чемоданы собирают? Прям самое любимое занятие.

– Ну, мужики, допустим, тоже разные бывают. Потом, я предлагаю отойти от мужской темы, расширить и, как говорится, углу́бить.

Аркадий опять фыркнул, но уже как-то заинтересованно.

– И зря ты смеешься. Я уже продумала концепцию. Вот, смотри, здесь план на год. Темы, краткое содержание, предварительный объем. Естественно, рекламодатели. Более того, я уже сделала по ним первый прозвон. Вот имена тех, кто готов вложиться, и примерные цифры. В первый год должны выйти в ноль. Это, естественно, включая мою зарплату и зарплату секретаря. Еще понадобится верстальщик и график-дизайнер. Твой доход тут тоже имеется.

Аркадий взял листы и сел за свой письменный стол. Он еще раз, прищурившись, посмотрел на молодую женщину. Хороша, ничего не скажешь. С хорошей фигурой, подтянутая, красиво и элегантно одетая.

Аркадий никогда не обращал на Славу особого внимания: не любил он рыжих, а Слава еще и худая как жердь была. Скажем прямо, красотой не отличалась. Потому, может, и замуж поздно вышла. Сейчас перед ним сидела уверенная в себе женщина, стильная, одетая с безупречным вкусом, с сильной харизмой.

А может, действительно взять ее идею на вооружение? И пусть возглавит дело. Слава всегда хорошо писала, это было известно еще с институтских времен. Легкое чувство юмора, простой и понятный слог. Его журналу в этом году исполнилось пять лет. Понятное дело, что год раскручивались, нарабатывали клиентуру, подписывали контракты, подтягивали рекламодателей. Сегодня его детище вроде даже стало популярным. И все равно, все было непросто. Работали в штате пять человек, зарплаты небольшие. Даже офис – две комнаты. В одной сидел он (она же служила переговорной), в другой – секретарь, художник, журналист, он же корреспондент. Корректор, редактор, верстальщик работали удаленно.

Мечтой Аркадия было сделать мужской журнал. Подзаработал денег и ухнул все в новый проект. Совсем мужским журнал не получился, для мужского журнала требовались вложения в разы больше. Он придумал концепцию для широкой аудитории. Действительно, мужик – он требует достойного окружения. И в журнале было много разных колонок.

Аркадий смотрел на Карелину и думал про свое. Пришел новый человек с новыми идеями и огромным желанием работать. Немного наивный, совершенно не разбирающийся в издательском деле. Но какой напор, какая уверенность в завтрашнем дне! А ведь это дорогого стоит. И потом, Аркадий устал быть один. Он долго избегал партнерства – имелся у него печальный опыт на эту тему. Но как же иногда хочется посоветоваться, переложить груз ответственности, разделить неудачи. Что он помнит про эту Славу? А хорошее он про нее помнит: педантичная, организованная, порядочная, честная. Все эти мысли вихрем пронеслись в голове.

– «Чемодан», говоришь? А что, если «Рюкзак»? Или «Дорожная сумка»?

– Так ты читай, что я тебе принесла! – Слава привстала со своего стула. – Вот! Рубрики! Про туристов и путешественников. Никто и никогда так не сложит рюкзак, как мужчина – заядлый рыбак или турист. А вот еще: откуда взялся первый рюкзак? Рюкзак в прошлом – это армейский ранец.

– Карелина, ты гений! – Аркадий пробегал глазами по диагонали листы со Славиными заметками и одобрительно кивал. Потом опять встал и быстро подошел к Славе. – Значит, так, беру тебя в штат. Еще раз говорю: это только кажется, что журнал – это сплошной праздник. Нет, нет и нет. Это все время аврал, это нервы. Всегда не хватает времени. Всегда перед очередной сдачей номера ночуем здесь, практически живем этим журналом. У нас тут команда, сплоченный коллектив. Это тебе не твои иностранцы рафинированные. И с типографией разборки по поводу качества, и из рекламодателей деньги выбиваем, так что еще вспомнишь свои командировки заграничные.

– Аркаш, мне уже нравится, я же сама к тебе пришла. Я постараюсь и не испортить твое реноме, и основной журнал продвинуть. Основная идея – один журнал поддерживает другой. Ну и, конечно, надеюсь что-нибудь новое, интересное привнести! Мне не нужны большие заработки, у меня к тебе есть только одна просьба.

– Ну вот, начинается. Если ты про жениться на тебе, даже и не рассчитывай – я заядлый холостяк.

Они оба рассмеялись.

– Я начала писать роман. Хочу, чтобы ты его издал и прорекламировал в своем журнале.

– Ну ты даешь, Карелина. А ты умеешь романы-то писать? Вон сегодня сколько желающих! И денег это стоит…

Аркаша немного погрустнел.

– Я надеялся, ты ко мне в любовницы начнешь напрашиваться. Так, ладно. Пиши, короче, посмотрим. Если это будет не откровенная белиберда, то издам. А поломала тебя жизнь-то, Карелина! От хорошей жизни романы не пишутся!

– Да. Есть такое дело. Хочу благодарность одному деятелю выразить. В письменной форме.

Глава

45

Это был безумный этап в ее жизни. С авралами, работой по ночам, потом сдачей журнала и шампанским рекой. А еще бесконечным творчеством, ночными бдениями и разговорами про то, что ее волновало сегодня.

– Вот ты сегодня кто? Верблюд, лев или ребенок? А ведь это важно знать, иначе нам вперед не продвинуться.

– Не думаю, что все читали Ницше. И ничего, живут себе счастливо.

– Но насколько бы им легче жилось, если бы они знали. Согласись, Карелина?! Ведь это ж гениальная теория: три стадии, которые человек должен пройти, прежде чем станет полноценной личностью.

– Аркаш, может, кому-то и не понравится, что, по мнению Ницше, он всего лишь заготовка, набросок, которому только предстоит стать настоящим человеком.

– А мне нравится. Ну давай разберем. Верблюд, лев и ребенок. Если коротко, то верблюд говорит только «да» и живет прошлым. Лев все отрицает, плевал он на опыт предков, все, что было раньше, его не устраивает, он все ставит под сомнение и надеется на светлое будущее. Ребенок живет здесь и сейчас. Это если коротко. Если чуть подробнее, то верблюду нужна только вода, и она у него есть. Иди себе по пустыне и ни о чем не думай. За тебя уже все придумали. Твои предки позаботились, чтобы ты мог ни о чем не беспокоиться, поэтому у него на все ответ «да». Верблюд со всем согласен. Неторопливый, медлительный, спешить ему некогда, глаза всегда сонные. Он живет в прошлом. Но так не бывает. Всю жизнь невозможно говорить только «да», когда-то у любого возникнет дух противоречия. Верблюд тряхнет головой, глаза его увидят мир, и он скажет «нет»! И он превратится во льва! Вечно ищущего, недовольного, мятежного!

– Думаю, я уже лев! И ты лев! Или ты уже ребенок?!

– Стремлюсь! Лев все отрицает. Он понимает, что общество погрузилось в спячку. Нужно всех разбудить. Как? Шокировать! Предложить что-то другое. Вычеркнуть все, что было до того. Забыть немедленно. Лев – всегда революционер. Всегда нигилист и немножко Базаров. Он умеет говорить только «нет». Лев живет в будущем. Но в какой-то момент он опять протирает лапой глаза и понимает, кругом разруха и пепелище, и счастья нет.

М-да… Именно так: «На свете счастья нет, но есть покой и воля…» Все же классики гениальны. И во льве просыпается ребенок. Ребенку совершенно безразлично, что было до него и что будет через века. Ему любопытно только здесь и сейчас. Например, сунуть палец в розетку. Он живет сегодняшним днем, своими эмоциями, Жизнь – это здесь и сейчас. Ему не нужно разрушать прошлое, он не знает, что было до него, он просто строит каждый день, как конструктор «Лего», и из этого формирует жизнь. Он не скован правилами. Он создал свою правду и взял на себя ответственность за свою жизнь. Идеальный творец.

– Но мы уже творим или нет?

– Конечно, но учиться нужно всю жизнь, это аксиома. Девяносто девять процентов людей на земле застыли в стадии верблюда. Они беспрекословно выполняют правила, вбитые им в детстве, и полностью перенимают модель поведения родителей, учителей. Слишком сложно вырваться из этого круга – очень трудно сказать «нет». Большинство живет несчастливо, накапливая в себе «нет» и задавливая его в себе. Верблюдам очень не нравятся люди, перешедшие в стадию льва, потому что те нарушают привычный и спокойный распорядок жизни. Они вызывают сомнения, заставляют думать. Это опасно, это слишком сложно. На протяжении всей истории львов бросали в тюрьмы, казнили, сжигали на кострах.

– То есть все ведьмы – львы?

– На себя намекаешь, Карелина? Нет, ведьмы – это ошибка природы. А мы с тобой разумные люди и движемся в правильном направлении. Вот ты классный журнал придумала, учишь людей чемоданы собирать, может, еще и роман напишешь! Он у тебя про что, кстати? Тоже про туризм, я надеюсь?

* * *

Мишу она родила через год. Они с Аркадием не стали официально регистрировать отношения, они даже не сразу стали жить вместе. Оба были уже слишком взрослыми. С огромным багажом жизненного опыта, причем не всегда положительного.

Слава смотрела на Аркадия и удивлялась: вот уж точно не герой ее романа! Практически ее роста, смешливый и азартный. Как не похож ни на Савву, ни на Норберта. Кто бы ей в институте сказал, что она в итоге родит сына от Аркашки Першина, рассмеялась бы тому в лицо, и вот надо же. Служебный роман?

Все выросло из отмечания выхода в свет очередного номера журнала. Сначала были просто легкие, ни к чему не обязывающие отношения. Им было приятно и хорошо вместе. Весь день генерируют идеи, совершают мозговой штурм. А вечером обсуждают итоги. Как правило, другие, чувственные, отношения являлись органичным продолжением рабочих.

Славин журнал про правильные сборы рюкзаков и чемоданов мгновенно выстрелил. Практически сразу посыпались положительные отклики, журнал пригласили на телевидение, как итог – пришли новые, причем крупные рекламодатели. Аркадий под это дело заключил выгодные договоры с производителями дорожных аксессуаров, не переставая удивляться своей новой музе.

Слава столько лет не могла забеременеть, а тут все произошло быстро и неожиданно для нее самой. Какое-то время она молчала, прислушивалась к себе, радовалась своему новому состоянию. Она не хотела делить свою тихую радость с кем-то еще, она была так счастлива! И все тянула, и откладывала, и не говорила о беременности ни родителям, ни Аркадию.

В какой-то момент поняла: тянуть больше нельзя, да и она для себя уже все решила. Она счастлива, она родит этого ребенка, ей нравится, что его отец Аркадий. И она никогда не повесит своего Мишку (а это, конечно же, будет Мишка) на этого человека. Они вместе ничего не планировали, это только ее решение. Но сказать надо.

Как-то во время обеденного перерыва, за чашкой чая в соседней столовке, сказала между прочим:

– Вряд ли смогу осенью поехать в командировку на Селигер.

– Да брось, поехали! Самая рыбалка!

– Может, и тебе поехать не удастся, все-таки лучше бы тебе встретить любимую женщину из роддома самому, – попыталась сказать легко, как бы между прочим.

Аркаша закашлялся, долго не мог прийти в себя, а потом выскочил из-за стола и убежал. Вот так. Славе стало немного не по себе. И все же она была уверена: это не должно испортить их отношений. Они не просто любовники, они единомышленники, друзья. Она сможет объяснить ему свою позицию.

Аркаша бегал где-то часа два. Вернулся на работу с букетом цветов.

Он подошел к Славе, приподнял ее, обнял и произнес:

– Замуж не предлагаю, слишком ответственно. Но хочу тебе сказать, что очень тебя люблю и хочу быть вместе с тобой всю жизнь.

Молодые верстальщики сначала обалдели, потом захлопали и прокричали:

– Ей цветы, а нам? Мы же помогали роману! Слава, беги за бутылкой. Смотри, как тебе повезло. Такой мужик клянется тебе в пожизненной верности!

– Я вам дам бутылку! Сдадите номер, тогда будет вам и бутылка.

Так Мишка и родился, между выходами двух номеров.

А еще через полгода ее роман вошел в список бестселлеров.

Глава

46

А через два года ей позвонила Марта.

– Вы Слава? Меня зовут Марта. Вы меня не знаете, я знакомая Норберта Майера. Я бы хотела с вами встретиться.

– С ним что-то случилось?

– Нет, нет. Все хорошо, мы с Норбертом проездом в Москве, он очень занят, поэтому попросил меня с вами повидаться, у меня для вас посылка. Какие-то ваши вещи, если я не ошибаюсь.

Слава опешила. Ничего себе жизненный поворот! Да, это действительно так. Что-то там у Норберта оставалось. Вроде бы из домашней одежды, но при чем здесь эта девушка? Послать ее подальше или все же съездить, посмотреть на нее? Или себя показать? Глупости какие, про что она думает! Что сказала эта Марта? Ее вещи? Значит, она поедет и заберет.

Девушка говорила по-русски с небольшим акцентом:

– Извините, не смогла вас предупредить заранее, Норберт только утром попросил меня с вами встретиться, написал ваш телефон, а вечером мы уже улетаем. Он сказал, что это не очень важно. Как получится, если я смогу до вас дозвониться. Вы не могли бы приехать сейчас к гостинице «Интурист»?

Какие все-таки наглые люди. Не могли бы вы все бросить и метлой сейчас понестись туда, куда вам скажут? К вам тетя из-за границы приехала, ваш мусор привезла, которому уже два года как. Или больше?

Слава сначала хотела швырнуть трубку, но любопытство пересилило. Она поедет и посмотрит на эту Марту своими глазами. Слава ничего не слышала все эти годы про Майера. После той поездки в Данию они больше не пересеклись. Она тогда не стала рассказывать, что потеряла работу, зачем. Он, естественно, узнал, но не позвонил домой, не спросил, что, как, не предложил помочь. А теперь, видите ли, ему ее вещи жить мешают, пространство свободное занимают. Некуда лампу итальянскую ставить. Ну-ну.

– Я смогу подъехать через два часа. – Она и через час смогла бы, но из вредности накинула время.

Слава в тот день работала дома, Мишка был в яслях. Она вполне могла выделить пару часов на эту встречу. Значит, Норберт все же нашел свою судьбу. В Москву ее вывез, решил Славе показать, как образец примерной жены. Ну-ну, посмотрим, как должна бы была выглядеть Слава. И как хорошо, что она теперь не должна выглядеть так!

Ох, как ее задел тот звонок. А еще больше, что она собралась туда ехать. Интересно, кто она, эта Марта? Точно не русская, говорит с мягким прибалтийским акцентом. Может быть, латышка, эстонка.

Из чувства противоречия Слава не стала наряжаться. Затянула волосы в хвост, как была в домашних джинсах, так и пошла на это странное свидание. Сумку только дорожную захватила. Там вроде у нее куртка имелась. Да-да, Майер купил. Серую, с цигейковым воротником. Слава еще удивилась и уж тогда не сумела сдержаться:

– Как у милиционера, не хватает только ушанки.

Майер тогда обиделся, она просила прощения, он плакал:

– Хотел, чтобы Лисенку было тепло.

Она тогда оставила куртку у него, мол, приезжает обычно в пальто, чтобы можно было переодеться во что-нибудь спортивное.

А ведь, наверное, Марте тоже любопытно на нее посмотреть. Может, еще и вопросы задать. А может быть, будут упреки. Или даже какой-нибудь наезд.

* * *

Марта ждала ее в холле гостиницы «Интурист». Слава сразу поняла, что это она. Сколько ей лет? Тридцать, не больше. Высокая, худенькая блондинка с очень короткой стрижкой. Почему-то бросились в глаза длинные руки, огромные мужские часы и хорошая открытая улыбка. Да, брючки-дудочки бежевого цвета, голубая хлопковая рубашка, коричневый ремень. Слава сразу определила магазины и цены. Еще один клон. Но, похоже, девушке хорошо в этом образе.

Марта вскочила и пошла навстречу Славе. Она легко протянула руку для приветствия, как делают только иностранки:

– Я – Марта, спасибо, что приехали. Вот ваш пакет.

Она протянула пакет из магазина Max-Mara. Совсем маленький, явно куртки там не было. Видимо, по наследству перешла, злорадно подумала Слава.

– Вы красивая, и волосы у вас такие, как он рассказывал. Вы же семьями дружили, да? Это сегодня так. Люди дружат как товарищи, а потом много работы и нет времени. Правильно?

Слава пожала плечами: товарищи, стало быть. Ну и ладно, товарищи так товарищи.

– Давайте присядем, здесь можно попить кофе. Хотите? У меня, правда, нет кошелька, – слегка смутилась девушка.

– Я вас угощу, не страшно, – опять же со злорадством воодушевилась Слава. Начинаешь, милая, так же, как и я! И мне когда-то на расходы не выдавалось. – А я – Слава, да вы и сами знаете. Может быть, пирожные? Есть картошка, берлинское печенье и «Наполеон».

– «Наполеон»! Норберт не любит и не покупает, а я люблю! Но не ем, а то он расстраивается!

Кто б сомневался. Они заказали кофе, по пирожному, расположились в мягких креслах отеля. Слава поймала себя на том, что испытывает сложные чувства. И в первую очередь, конечно же, ревность, какую-то досаду. Вот сидит перед ней счастливый большой ребенок, весь окруженный заботой и вниманием. Да, нет кошелька… Так у нее все есть и без этого кошелька! Пирожные ест втихаря… Так тоже, вредные те пирожные! Неужели Слава позавидовала? Слаб человек все же. Но Марта ей нравилась. Открытостью, непосредственностью.

– Вы хорошо говорите по-русски.

– Да. Я из Польши. Я говорю по-русски с детства, у нас русский отец, а мать полька; мы все, дети, говорим по-русски. Нас четверо, и мы все дружные. Я самая младшая. Мы из Кракова. Да. Я познакомилась с Норбертом год назад, он приезжал по работе в нашу компанию, у нас завязалась переписка. У него же есть польские корни. Он свободно говорит по-польски. И он влюбился в меня. Ему очень нравится говорить по-польски.

Поэтому, что ли, влюбился?

– Простите, а сколько вам лет?

– Двадцать восемь!

– Он намного вас старше.

– О да, но это только плюс. Разве не так? Он очень понравился моим родителям. – Марта тщательно выговаривала слова. – Я переехала в Мюнхен всего три месяца назад. Да, он готовил специально квартиру. Подушки, матрас. Чтобы все было удобно. Вот! А сначала Норберт пригласил меня в гости, год назад, на Рождество. Все было красиво. Покупал подарки и мне, и моим родителям. За мной так красиво никто не ухаживал. Подарки, поездки, дорогие гостиницы, красивые украшения. Вот эти часы, видите?

Слава про себя подумала: вижу, они безобразные. Наверное, дорогие, но совершенно не смотрятся на тонких запястьях Марты, делают ее руки еще длиннее.

– Он для меня готов на все. Придумал вот эту стрижку, стиль мой создал.

О да, стрижка – это много! Это все! Слава не комментировала, только слушала. Значит, и стрижка – его рук дело. А ведь у Марты очень красивые волосы. Зачем же их обстригать под ноль?! И ушки у Марты слегка лопоухие.

– Я не говорю по-немецки. Он готов переводить мне день и ночь, он меня ведет в другой мир за руку. Понимаете, мы в Польше живем просто. В моей стране сегодня не все благополучно. Я из хорошей семьи, но четверо детей. Да! Конечно. Я первая получила высшее образование. Я юрист. Норберт для меня – это шанс. Это я вам честно говорю.

Слава пила кофе, слушала эту почти что девочку, восторженную, светлую, чистую, и вся картинка складывалась у нее в голове. Бедная ты бедная. Ты не знаешь, куда тебя сейчас понесло. А девочка была искренняя, она рада тому, что произошло в ее жизни, и благодарна. Но благодарность – это не любовь.

– Вы поймите, Германия и Польша – это все другое. И родителям было не до нас. Мы росли сами. И вдруг появился Норберт. Он окружил меня такой заботой. Даже говорить неудобно, но раз вы друзья Норберта, то и мне, значит, тоже. Все, что на мне, – это все Норберт. Он меня так любит! Хотел для меня сделать все. Он продумал мой образ. Кем я приехала к нему? Обычной. Конечно, я ему благодарна. Где он и где я со всей моей семьей.

Марта все говорила и говорила, а Слава удивлялась и утверждалась в своих догадках. Друзья, говоришь? Так нет у него друзей. Это он ей, Славе, насолить хотел. И ему это практически удалось. В голову не могло прийти педанту-немцу, что Марта сейчас на нее вывалит всю информацию. И про бедность, и про Польшу, и про благодарность.

– А почему вы не учите немецкий язык?

– А мне пока и не нужно, а там видно будет! – Марта лучезарно улыбнулась.

Вот, значит, как. Ей не нужно, опять же, по мнению Норберта.

– Вы даже не представляете, он все делает сам. Все покупки сам делает, я ж обязательно куплю все неправильно! В парикмахерскую за руку. Все сам. Я для него как ребенок.

– Но скоро у вас могут появиться свои дети.

– А мы с Норбертом еще не решили. Может, мы будем жить для себя. С детьми столько хлопот. А мы должны объездить весь мир. Норберт прямо так мне и сказал: я возьму тебя за руку и покажу тебе целый мир.

– Да, Норберт – богатый человек. У него есть средства, он действительно может много чего вам показать.

Слава встала, ей все это порядком надоело.

– Спасибо вам, Марта. Мне нужно идти, сына забирать из детского садика.

– У вас есть сын?

– Да, и это самое большое счастье в жизни.

И вдруг она вспомнила господина Краха, помощника Майера. Может, тому тоже весь их роман казался странным или даже раздражал, но он поговорил со Славой, нашел время, пытался ее предупредить. А что же она сейчас? Почему ей не жалко эту девушку? Чем она виновата?

Слава опять села на диван.

– Правда, не лишайте себя этой жизненной радости. Дети – это такое счастье! И еще хотела вам сказать: Майер – он очень хороший человек, и я вижу, он вас любит, вас нельзя не любить. Только не теряйте свое «я». Я вам это говорю, потому что старше вас, у меня уже есть жизненный опыт. Так вот, вы тоже интересный человек. Сами по себе, без денег Майера. Вы же уже стали юристом и работали в хорошей компании. Это при конкуренции и безработице. Через какое-то время вам опять захочется что-то делать самой. Так что вам нужно учить немецкий язык, выходить на работу. Ну, я так думаю…

Девушка смутилась:

– Не знаю, Норберт не хочет.

– Марта, я рада, что у вас есть мой номер телефона. Если что, звоните. Ах да, вот адрес. Вдруг приедете в Москву, с удовольствием буду вашим гидом.

– Спасибо вам, Слава. Какая вы прекрасная. А вы были в Польше? Приезжайте к нам. У нас красиво. Все зеленое.

Они тепло пожали друг другу руки и разошлись. Слава думала, навсегда, но через год пришло еще одно письмо. Теперь уже от Марты.

Глава

47

«Дорогая Слава,

я не могу не написать вам это письмо. Я нашла у Норберта ваши фотографии. Это случилось, когда я собирала свои вещи, чтобы уехать обратно в Краков. Я поняла, что вы были не только друзьями. Как же он мог? Зачем он мне врал? Он хотел сделать вам больно. Но я не знала. Я бы не пришла к вам никогда. Но я не знала. Простите меня.

Последние месяцы я постоянно мысленно с вами разговариваю. Я поняла, что меня никто не поймет. Я пыталась говорить с родителями, но получается, что я бешусь с жира. У меня все есть, а я всем недовольна. Но я оказалась запертой в клетке. Это сложно объяснить. Когда у тебя есть все, а ты задыхаешься. Я хочу сказать вам спасибо. Вы меня предупреждали, но я вас не услышала. А потом я запуталась и уже не знала, как вырваться. Он же помог родителям купить квартиру. Когда я сказала ему, что хочу уехать обратно, он начал нас шантажировать, обратился к адвокату, выселил родителей на улицу. В итоге они теперь живут с семьей старшего брата. Это не страшно. Я устроилась на хорошую работу, я накоплю, у нас все будет хорошо.

Все его подарки я возвращала через суд. Часы и кольцо я сразу не стала брать, когда уезжала, но не думала, что нужно оставлять платья и туфли. У него на все сохранились чеки, и он предъявил их в суде. Какие-то вещи я к тому времени подарила своим племянницам, мне пришлось возвращать ему деньги.

Я хочу попросить у вас прощения, поблагодарить за ваше тепло. Вы были правы, человек должен быть личностью. Мне было очень плохо, но я вспоминала вас, вашу улыбку, ваш рассказ о маленьком сыне, только это и поддерживало меня в последние месяцы.

И еще раз хочу вам напомнить о своем приглашении в Польшу. У нас дивный край. И очень хорошие красивые люди. У моего брата есть машина, мы сможем с вами попутешествовать. Приезжайте с мужем и сыном. Буду вас ждать!»

Слава читала письмо и думала о том, что отделалась легким испугом. Понятно, она тогда была старше, она ни в чем не нуждалась, хотя, конечно же, Майер тоже поймал ее в момент стресса, на тяжелом жизненном перепутье. Она сумела уйти быстро, и слава богу, Майер не сильно на нее потратился. Да и не посмел бы он так с ней поступить. Это тебе не неопытная девчонка из маленького польского городка. И все же, и все же. Мы должны быть благодарны нашим недругам.

* * *

Норберт больше ни разу не возник в ее жизни. От бывших коллег она слышала, что бизнес его процветает, но что там у него с личной жизнью, никто не знал. Как и про других западных коллег никто и ничего не слышал.

А что было бы, если бы Норберт писал ей такие письма, как Павел Рите? Их роман закончился бы значительно быстрее, определенно. Вот ведь странное дело: иногда, чтобы понять, нужно не увидеть, а прочитать. Что это за поговорка: «Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать»? Нет, лучше один раз прочитать.

* * *

Слава неслась в вагоне к следующему пункту своей командировки. Она то убирала письма Павла в сумку, то опять доставала. Рита рассказывала, что Павел прилетал к ней, и после этого их роман пошел на убыль. Та встреча стала для нее непереносимой, расставила все точки над «i». Она поняла, как дороги ей ее муж, ее семья.

«Добрался хорошо. Прилетел ночью, когда ты, возможно, и не спала. С трудом дозвонился домой и лег спать. Уснул сразу, а поутру пошел на работу. Удивил всех: никто не ждал, думали, заявлюсь через неделю. А ты, конечно же, не спала. Конечно же, переживала мой внезапный приезд. Мягкая лапа тоски сдавила мне грудь воспоминаниями и благодарностью к тебе, пустыми глазами глядел я на прохожих. Какой же я несерьезный тип. А ведь никто и не знает меня таким. Двойная жизнь? Подкорковая жизнь по Фрейду? Это ты затронула мои глубинные струны – нервы и подкорковые извилины седеющей головы.

Седина в бороду, бес в ребро? Только и всего-то?! Как и миллионы предшествующих поколений? Все предопределено физиологией и биологией? Никакой свободы воли? Не ты, так другая? Но почему их не было, других? И разве ты – другая? Ты – это ты, и никто другой».

И опять в этом письме весь Павел. Со своей влюбленностью в себя и желанием думать красиво, улавливать все грани своих переживаний, лелеять их, наслаждаться ими и вдруг выдавать одну лишь фразу, посвященную корреспонденту. Только одну, за которую цепляешься, кажется, что вот оно, настоящее чувство, и адресовано оно только тебе. Наконец-то оно пришло. Может, именно этого ты ждала всю жизнь, шла к нему! И оно вот – это удивительное и неповторимое чувство, и нужно жить ради него, беречь его, как вазу хрустальную. Что нас окружает? Скудный быт, скука и пустота. И вдруг – такая сказка…

То письмо было последним. Как хорошо, что Рита сумела разобраться, не увязла в этих красивых словесных путах.

В судьбе каждого человека случаются крутые виражи, дорога не может быть прямой. Иногда мы сами сворачиваем, ищем короткие маршруты, при этом забывая о собственной безопасности, а иногда, наоборот, делаем стоянку на пути. На нашей дороге встречаются разные путники: с кем-то нам по пути, кто-то пытается сделать с нашей помощью свою дорогу быстрее и удобнее. А кто-то находится как раз в состоянии паузы, перерыва и ему нужен собеседник на это время. Как угадать в человеке, который нам встречается, просто ли это спутник для приятной беседы или попутчик, с которым нам предстоит пройти долгий и интересный отрезок пути?

* * *

Разборчивость в людях, судьба, везение, ясный ум… Как много всего! И путь еще не закончен. Впереди длинная и сложная дорога. Не нужно больше думать о том отрезке, который пройден. И правильно сделала Рита, отдав Славе свои письма. Не нужно возвращаться в прошлое; как говорят индийские мудрецы, живи здесь и сейчас.

Слава все еще сомневалась, рассказывать ли Рите о том звонке минчанам: о счастливой жизни Павла в своей семье. Хотя он же пишет, что ведет двойную жизнь, и никто ни о чем не догадывается. Нет, она ничего не расскажет. Лучше она напишет роман, где главными героями станут Павел и Рита, она и Норберт, их письма и их поступки; тот промежуток времени, когда их свела судьба, та часть их жизненного маршрута, на протяжении которой они стали спутниками. Каждый из них помог другому узнать что-то очень важное о жизни, и каждый пошел своей дорогой. Другой дорогой.

09.08.2014

Примечания

1

От французского saumon. Лососевый, розовато-желтый цвет.

2

Сокровище.

Content

Елена Ронина
Завтра были письма

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Примечания