Кармен Мола

ЦЫГАНСКАЯ НЕВЕСТА

Инспектор полиции Элена Бланко

Книга I

Москва, 2023

Carmen Mola

LA NOVIA GITANA

La novia gitana © 2018, Carmen Mola

This edition published by arrangement with Hanska Literary&Film Agency, Barcelona, Spain

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2023

Перевод с испанского Татьяны Ильинской

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2023

* * *

Часть первая. Небо в комнате

Когда ты здесь со мной,

исчезают стены,

в комнате встают деревья,

бесконечный лес[1].

Поначалу это было похоже на игру. Кто-то запер мальчика в кромешной темноте, и он должен был выбраться оттуда самостоятельно. Первое, что надо было сделать, — найти выключатель, но мальчик не стал его искать, он думал, что дверь вот-вот откроется.

Дверь не открывалась.

Это могло быть частью испытания — побеждает тот, кто дольше продержится молча, тот, кто не попросит о помощи. Мальчик прильнул ухом к щербатой деревянной двери. Он услышал треск заводимого мотоцикла, потом звук стал удаляться. Тогда он понял, что остался совсем один. Если закричать, в этом мрачном затхлом и пыльном пространстве отзовется только эхо, но он был так напуган, что даже не плакал.

Теперь он начал искать выключатель. Ощупал стену. Пошел вдоль нее, медленно, чтобы не споткнуться и не упасть. На потолке должна быть лампочка. В помещении было узкое, длинное окно, в верхней части стены, но солнце зашло час назад, и в окне виднелась только черная ночь.

Он не знал, почему его закрыли.

В темноте он на что-то наткнулся, ему показалось, на стиральную машину. Он мог бы проверить, работает ли она, — по крайней мере, тишину разогнал бы шум воды, крутящейся в барабане, — но он не стал проверять, а продолжал исследовать помещение, поглаживая стену рукой, как слепой. Он искал выключатель, но пальцы нащупали деревянный черенок. Лопата, понял он, и тут же она с грохотом упала.

Мальчик заплакал и не сразу услышал глухое рычание, доносящееся из угла. Нет, он не один. Тут спрятали животное. Он слышал его раньше, знал, что по ночам оно бродит по участку, его стоны и завывания были страшны, мальчику пришло в голову, что это волк. Но нет, успокоил он себя, это просто собака, которая пробралась в старый сарай, тот, что он видел из окна своей комнаты. Ходить туда ему не разрешали. Так вот где его заперли — в запретном сарае, поэтому он и не узнал помещение и никак не мог освоиться в темноте.

Он вдруг увидел две светящиеся точки в черной глубине и инстинктивно отступил. Ему показалось, точки приближаются, но точно он не знал, может, так казалось от страха. Разве могут быть видны только две маленькие искры? И вдруг он перестал их видеть. И сразу почувствовал сильную, острую боль. Животное впилось ему в ступню.

Обеими руками ребенок оттолкнул зверя. Но последовала новая атака, мальчик стал брыкаться и попал ногой животному в морду. Он лупил руками и ногами и слышал частое прерывистое дыхание, а потом вдруг наступила тишина. И в этой тишине стало еще страшнее.

Он украдкой отступал к двери, готовый отразить атаку, если собака бросится на него снова, и тут нащупал рукой выключатель. Очень странно, что он не нашел его раньше, но по какой-то причине он пропустил именно эту часть стены.

С потолка на кривом шнуре свисала голая лампочка. Она освещала достаточно, чтобы понять, что изнутри сарай загромождают ящики со старыми одеялами, кассетами, книгами и сельскохозяйственными инструментами, стиральная машина, ржавый велосипед с одним колесом и еще какой-то хлам.

Собака сидела под раковиной с краном, небольшим умывальником. Это была дворняга без одной лапы.

Не отводя взгляда от животного, мальчик схватил лопату, ту, что недавно уронил. Собака зарычала. Мальчик поднял лопату. Он удивился, что у него так много сил, что он так легко справляется с тяжелой лопатой. Должно быть, это действовал инстинкт самосохранения, что-то подсказывало ему, что в этом заточении вдвоем им не выжить.

Животное встало и с трудом захромало к ребенку. Оно шло так медленно, что это не выглядело угрожающим. Но подойдя, оно вцепилось ему в лодыжку, словно в кость, из которой хотело добыть весь мозг до последней капли. Мальчик нанес удар лопатой, и животное упало с легким хрипом. Он стукнул собаку по голове несколько раз, пока не почувствовал, что больше ему лопату не поднять. Тогда он сел на пол и заплакал.

У него болела лодыжка, на ней остались отметины от зубов. Ботинок был в крови. Он снял его и обнаружил первый укус. В тот раз он от страха не понял, что псина его укусила.

Свет погас.

Эхо удвоило звук дыхания, и мальчик замер, чтобы понять, не собака ли это дышит. Но нет, собака была мертва.

Глава 1

— Су-са-на! Су-са-на! Су-са-на!

Подруги Сусаны кричали, хлопали в ладоши, танцевали от души, и точно так же вели себя подружки других пятнадцати или двадцати невест, которые собрались в пятницу в Very Bad Boys[2] на улице Оренсе. Никаких мужчин, исключительно женщины праздновали скорое наступление замужней жизни своих подруг; одни надели смешные диадемы с пенисом; у других грудь пересекали широкие нарядные ленты, как у участниц конкурсов красоты, с именем виновницы торжества; около одной из невест веселились девушки в одинаковых футболках с ее портретом. Подруги Сусаны выглядели скромно: всего лишь надели поверх одежды розовые балетные пачки.

— Су-са-на! Су-са-на! Су-са-на!

Сусана давно боялась того момента, когда окажется в центре внимания, и вот он настал. Вышли два танцора, один — блондин, швед с внешностью викинга; другой — мулат, похоже бразилец. Начали они свой танец в костюмах полицейских, но, постепенно сбрасывая одежду, оказались почти обнаженными; оба выглядели очень привлекательно: широкие в плечах, мускулистые, с выбритыми висками и подобием ирокеза, с полностью депилированными телами, блестящими от масла, которым они, должно быть, намазались перед выходом на сцену. На них остались только маленькие стринги, красные у мулата и белые у викинга. Сусана опасалась, что ее попросят снять их зубами, как это успели проделать несколько невест, которые уже поднимались к танцорам на сцену. Видел бы отец! Его такие вещи приводят в ярость.

— Не волнуйся, мы тебя не обидим, — успокаивающе шепнул ей мулат на хорошем испанском.

Сусана не угадала, он был не бразилец, а кубинец.

Вот она уже на сцене, музыка гремит, ее усаживают на стул; оба танцора вьются вокруг, задевая ее гениталиями, скользя руками по всему ее телу. Едва войдя в клуб, все приглашенные дали обещание: что бы ни произошло в Very Bad Boys, это останется здесь, никто из подруг ничего никому не расскажет, тем более Раулю, который через пару недель станет ее мужем. Она ни за что не повторит того, что проделала одна из невест, по имени Росио, — это ее подружки напялили диадемы с пенисами: один из танцоров, вытащивших ее на сцену, наряженный пожарным, разделся и выдавил взбитые сливки себе на член, а она стала их слизывать, пока не слизала все без остатка; все это время подружки визжали от восторга. Она на такое не согласится, как бы и кто бы ее ни просил. Даже если подруги опять назовут ее святошей. Они и считают ее святошей, а отец — отъявленной шлюхой; но она — не то и не другое.

Ей не было видно подруг, но она слышала, как они кричат и смеются, все, кроме одной — Синтии. Надо будет потом поговорить с ней, напомнить, что это ничего не значит, что Сусана ведет себя так, как положено невесте на девичнике.

Мулат сдержал слово — ни он, ни швед не предлагали ничего такого, что заставило бы ее отказаться и испортить всем удовольствие. Что ж, танцоры видят десятки невест каждую неделю, они, наверное, при первом взгляде на девушку понимают, насколько далеко можно с ней зайти. Раздевшись, они танцевали, извиваясь и скользя вокруг нее, а потом помогли спуститься со сцены. Несмотря на обстановку, они были вежливы и почтительны.

Марта, самая отвязная из ее подруг, считавшая невозможным выходить замуж без девичника и сама его устроившая, прошептала ей на ухо:

— Тебя в гримерку не позвали?

— Нет.

— Фигово… Вот я, когда выходила замуж, после танца пошла в гримерку с твоим блондином.

— И чем там занималась?

— Тем самым, о чем ты думаешь. Я уверена, у него в два раза больше, чем у твоего Рауля, хотя у Рауля я, конечно, не видела. А Росио, та, что перед тобой была, трахалась и с двумя пожарными, и с обоими твоими полицейскими.

Нет, Сусана не такая, у нее и в мыслях не было трахаться со стриптизерами, пусть это и делают другие невесты, даже Марта; неудивительно, что брак подруги продлился всего пять месяцев. Испуганно оглянувшись, Сусана так и не увидела Синтию, единственного человека, который был ей сейчас нужен.

— А Синтия?

— Она ушла, когда ты была на сцене. Где ты только откопала такую зануду?

Среди гостей только Синтия не училась с Сусаной в одной школе. Она другая, можно было догадаться, что она не поладит с остальными. Но не позвать ее Сусана не могла. Жаль, ей не пришло в голову устроить два девичника — один для всех, другой только для Синтии. Чтобы та была единственной гостьей.

«Почему ты ушла?»

По дороге к «Эль Аманте», где они собирались выпить — по словам Марты, это самое модное место в Мадриде, — проезжая в такси по улице Майор, Сусана отправила подруге сообщение, но и два часа спустя Синтия еще не прочитала его: вторая синяя галочка так и не появилась. Выходя из бара, Сусана снова посмотрела на экран и огорчилась — ответа не было.

За эти два часа к ним подходили парни, приглашали выпить, ее подталкивали к туалетной комнате, предлагая поделиться кокаином, но Сусана отказалась; потом они увидели известного футболиста на пенсии и сфотографировались с ним — с одной стороны подруги, всей оравой, с другой — она, приобняв его за талию. Футболист предложил ей уйти вместе: может, она ему понравилась, а может, им двигало нездоровое желание переспать с невестой накануне свадьбы. Сусана без труда от него отделалась: красивая — настолько, что одно время подумывала стать моделью, — она уже успела привыкнуть к мужской назойливости.

— Давайте поедем в одно секретное местечко неподалеку от площади Алонсо Мартинеса, — предложила Марта. — Оно не закрывается до утра, и я знаю кодовое слово, чтобы впустили.

— Давайте поедем домой, уже пора, — ответила Сусана. Так твердо, что подруги сразу перестали доказывать ей, что в такую ночь надо развлекаться.

Выйдя из такси, которое увезло подруг, продолживших погоню за весельем, она обнаружила, что так и не сняла розовую балетную пачку. Ладно, дома снимет. До него еще два квартала, нужно много раз повернуть по запутанным улочкам, чтобы подъехать к самому дому, и она отпустила водителя. Вздохнув, взяла телефон. Синтия так и не прочитала сообщение, которое она отправила, когда вышла из Boys. Сусана набрала новое: «Возвращаюсь домой, устала. Ты не сердишься? Скучаю по тебе».

Все посмеивались над сообщениями Сусаны. Она писала их, добросовестно следуя правилам Королевской академии испанского языка — без ошибок, без сокращений, со всеми знаками препинания. Синтия обычно отвечала со смайликами, без гласных, тарабарщиной, которую иной раз и сама не могла расшифровать. Сусана вдруг поняла, что за весь вечер она ни разу не подумала о Рауле, но это ее не удивило и не поколебало решения о замужестве. Она все равно выйдет за него, даже если отец перестанет с ней разговаривать, даже если Синтия смертельно обидится. Это ведь не любовь, это не имеет ничего общего с любовью.

На улице Министрилес, где в маленькой квартире жила Сусана, не было ни души. Любой бы побоялся пройти там ночью по тротуару, на котором муниципалитет почему-то забыл установить фонари. Но Сусана привыкла и не испытывала никакого страха, она вообще не желала жить в страхе, как бы мать ни призывала ее к осторожности. Нет, хватит прислушиваться к ее наставлениям и советам, с ней ничего не случится, их семья уже исчерпала свой злой рок на несколько веков вперед. Как говорилось в одном фильме, две бомбы в одну точку не падают и при обстреле нет места безопаснее, чем воронка от снаряда.

Когда до подъезда осталось каких-то два метра и она уже доставала из сумочки ключ, предвкушая, как ляжет в постель и прочитает сообщения от Синтии, Сусану ударили сзади по голове и заткнули рот платком. Она даже не успела среагировать, только почувствовала, что теряет силы, что ее тащат и бросают на заднее сиденье машины, возможно микроавтобуса. И больше ничего.

Глава 2

Эпохой расцвета для комплекса Ла-Кинта-де-Виста-Алегре в Карабанчеле явился девятнадцатый век, когда дворец с его роскошными садами стал местом летнего отдыха королевы Марии Кристины де Бурбон, а позже резиденцией маркиза де Саламанка — того самого, который организовал постройку одноименного района в Мадриде.

— Я даже не подходил, чтобы не наследить. Как только ее увидел, сразу позвонил вам. — Сотрудник дворцовой охраны нервничал, что полицейские никак не убирают тело. — На труп я наткнулся впервые, но рано или поздно это должно было случиться: место тут больно заброшенное.

Помощник инспектора Анхель Сарате поступил на службу в местный полицейский участок недавно и еще не успел побывать в королевском поместье, так что теперь с интересом смотрел по сторонам. Миновав дворец, они шли по садам, где время, казалось, остановилось и где скорее ожидаешь увидеть воскресшую даму девятнадцатого века, чем мертвую женщину двадцать первого.

— Совсем как парк Ретиро, — восхищенно заметил Сарате.

— Нет, лучше, чем Ретиро, но за ними никто не ухаживает. Знаете этих политиков, у них никогда нет денег на то, что не приносит им выгоды. А на свои пышные банкеты и шикарные тачки, на это да, на это у них есть. Здесь два дворца, старый, королевский, и новый, маркиза, а еще дом престарелых и сиротский приют. Обещали все передать в аренду Нью-Йоркскому университету, мол, они все приведут в порядок, но нет, сами видите, в каком все состоянии.

Люди, которые ругают политиков, пусть даже справедливо, на Сарате наводили скуку. Куда проще винить других, чем сделать хоть что-то самому. И не так уж тут неухоженно, куда лучше, чем в любом окрестном парке. И ни тебе бандитов, ни наркоторговцев, ни даже сломанных качелей.

— Вы сказали, вас зовут…

— Рамон, к вашим услугам, — поспешил ответить охранник. Фамилии он не назвал.

— Когда вы нашли тело, Рамон?

— Меньше получаса назад. Хорошо, что я поехал сюда, в зону старого приюта. Я, знаете, в нем вырос. Правда, я уже несколько дней слоняюсь без дела. Обычно ночью сюда пробираются нищие, но в последние дни они не приходили.

— Я не вижу связи.

— Всё со всем связано, сеньор инспектор. Ничего не происходит просто так, одно всегда ведет к другому. Разве вы не слышали о том, что взмах крыльев бабочки в Австралии может вызвать здесь землетрясение?

Сарате совсем не хотел слушать про эффект бабочки в исполнении охранника парка. Сейчас его это не интересовало. Он направился к трупу.

— Ваш напарник идет, — сказал охранник. — Простите, я слишком много болтаю, мне не с кем поговорить, я провожу дни в одиночестве, а с тех пор, как скончалась жена, и ночи тоже. Здесь только нищие да я. Ну теперь и эта мертвая, конечно.

К ним приближался напарник Сарате — Альфредо Коста. Если бы Косте пришлось повторно сдавать конкурсные экзамены, чтобы попасть в полицию, еще вопрос, сдал бы он их или нет. Он рассказывал Сарате, что в его возрасте вместо занятий спортом валял дурака, и теперь, когда дело шло к пятидесяти, он не смог бы при необходимости догнать собственную бабушку.

— Ты видел труп? — Сарате был возбужден — молодым полицейским редко выпадает возможность расследовать убийство. Сальвадор Сантос, его наставник с юности, человек, который вдохновлял его и помог поступить в полицию, любил повторять: убийств в Мадриде почти не бывает.

— Да, видел, но не подходил. — Коста, не новичок в полиции, не разделял мнения Сальвадора: на его взгляд, убивали в Мадриде слишком часто, а главное, слишком часто в его смену. — И ты тоже не подходи, потому что потом криминалисты обвинят нас в уничтожении улик. От них полиции один вред, вот что я тебе скажу.

— Ты им звонил?

— Сразу после тебя, они должны уже приехать.

Оба подошли к месту, указанному охранником, и встали в нескольких метрах от мертвой девушки. На талии у нее виднелось что-то розовое.

— Что это?

— Балетная пачка. Когда у тебя будут дочери, замучаешься покупать такую фигню. — Дочерей у Косты было две, четырнадцати и десяти лет, и когда он рассказывал о них, желание иметь детей у собеседника пропадало начисто.

— Надо бы подойти поближе.

— Не нарывайся. Когда ты поймешь, что лучше не создавать себе проблем? Повышение дают за выслугу лет, а не за топтание в грязи.

Сарате и шагу сделать не успел, как появились криминалисты. Приехал Фуэнтес, один из самых опытных оперативников. Надо же, оказался в одной обойме с такими матерыми профессионалами!

— Труп опознан? — осведомился Фуэнтес.

— Мы еще не подходили.

— Мать вашу! — вскинулся он. — Откуда же вы знаете, что она мертва?

Все трое подошли к телу. Сарате внимательно разглядывал девушку: брюнетка, наверняка цыганка, красивая, но лицо сильно разбито. Пачка грязная и в крови, как и остальная одежда, и все изорвано.

Криминалист приступил к осмотру: приподнял веко, чтобы увидеть зрачок, и вскрикнул от неожиданности. Из глазной впадины выполз червь, но поразило Фуэнтеса не это.

— Она жива! Мой саквояж! Скорей!

К нему кинулся один из помощников, но по телу девушки пробежала последняя предсмертная судорога. Кто знает, приди они раньше, может, ее удалось бы спасти. Фуэнтес вздохнул и покачал головой.

— Все, она мертва, но в любом случае жить ей оставалось недолго. Мы напишем в отчете, что нашли ее мертвой, чтобы вам было меньше геморроя.

— Что тут произошло? И что за червь? — Сарате растерялся.

— Ничего не трогайте, боюсь, это дело не вашего уровня, — предупредил Фуэнтес. — Звоню комиссару Рентеро.

Сарате посмотрел вокруг. Внезапно парк утратил красоту и превратился в страшное место, где из глаз мертвых девушек выползают черви.

Глава 3

— Баррита с помидорами, сеньора инспектор?

Элене Бланко совсем не нравилось, что Хуанито, румынский официант, — эффектный, бойкий, ярый болельщик «Барсы», — каждый день при всех называет ее инспектором, но делать ему замечания она уже перестала.

— На мне что, написано, что я хочу барриту с помидорами?

При этих словах Хуанито доставал из холодильника под барной стойкой бутылку молодой фриульской граппы «Нонино», которую она любила за кристальную прозрачность и терпкий свежий вкус. Пить граппу на пустой желудок не полагается, но Элена Бланко не первый год начинала с нее утро, завершая этим напитком бессонную ночь.

— Он был здесь рано утром, Диди, сторож с подземной парковки. Попросил у меня бокальчик вашей граппы.

— Надеюсь, ты не дал.

— Нет, я налил ему другой, из виноградных выжимок. Он рассказал мне, что прошлой ночью на третьем этаже парковки трахались.

— В красном «лендровере»?

Румын улыбнулся, ему нравились шутки Элены, и поэтому он сообщал ей все сплетни, которые, по его мнению, имели к ней отношение. Время от времени он пытался к ней клеиться, хотя знал, что это совершенно бесполезно.

— Может, это вы и были, инспектор?

— Нет, не я, но я всегда думала, что, если мне и случится потрахаться на третьем этаже парковки под моим домом, я сделаю это только в красном «лендровере». Видишь, мои фантазии исполняются, хотя и без моего участия. Диди оставил тебе что-нибудь для меня?

Хуанито, изобразив беспокойство, внимательно огляделся по сторонам и быстро сунул ей в руки пакетик, словно это была страшная колумбийская контрабанда.

— Не бойся, Хуанито, ведь полиция — это я, а я не собираюсь тебя задерживать.

— Будьте осторожны.

— С красным «лендровером» или с наркотой?

— И с тем, и с другим.

— Не представляю, как ты решился пересечь всю Европу, с твоим-то благоразумием.

В пакетике было всего несколько граммов марихуаны, Диди выращивал ее в саду своего дома в Камарма-де-Эстеруэлас. Кустов у него росло мало, не хватало даже двум-трем клиентам на полгода. Элене нужно было совсем немного, она курила очень редко и не больше одного косяка, обычно утром, как сегодня, после пьяной ночи в баре и посещения парковки с каким-нибудь владельцем большого автомобиля. К себе она гостей обычно не приводила.

— Получи с меня, Хуанито, я иду спать.

Жить на Пласа-Майор — и роскошь, и головная боль. Роскошь, потому что стоит выйти на балкон и увидишь старый город, каким он был и сто, и двести, и даже четыреста лет назад — именно такую годовщину недавно отпраздновала площадь. Говорят, раньше на ней проводили бои быков, шествия, мессы, аутос сакраменталес[3], суды святой инквизиции и даже сожжение еретиков. С балкона Элены были видны удивительные красочные фрески на Каса-де-ла-Панадерия и самые разные праздничные шоу. В том и состояла головная боль: все, от фестиваля чотиса[4] в День святого Исидро до рождественской ярмарки, происходило под ее балконом. Конечно, с него она могла бесплатно любоваться гарцующими андалузскими лошадьми, но шум был гарантирован круглый год.

Туристы, наводняющие площадь, фотографировались с толстым Человеком-пауком и танцорами фламенко, бросали монеты в бронзовую статую короля или в деревянного козла, и никто даже не догадывался, что за одним из этих старых фасадов скрывается современная, элегантно минималистичная квартира площадью более двухсот квадратных метров. Из невзрачного помещения, беспорядочно заставленного старой мебелью, которое Элена унаследовала от бабушки, получилось такое, что его фотографии могли бы украсить любой глянцевый журнал по дизайну интерьера.

Но для Элены главная ценность квартиры состояла в другом: внутренний угол балкона скрывал незаметную с площади, укрытую от посторонних взглядов камеру наблюдения. Камера, установленная на штативе позади выступа стены, была направлена на одно и то же место — на арку, что ведет на улицу Филиппа III. Камера, подключенная к компьютеру, делала снимки каждые десять секунд и функционировала в таком режиме уже несколько лет. Время от времени Элена их просматривала. Со вчерашнего утра, когда она прокручивала их последний раз, новых снимков накопилось несколько тысяч, а с тех пор, как она установила камеру, перед ее глазами прошли миллионы фотографий. Некоторые она сохранила из чистого любопытства, не рассчитывая, что когда-нибудь они ей пригодятся.

Перед тем как сесть за компьютер, она включила музыку на айпаде. Ту же, что и всегда, песню Мины Vorrei che fosse amore[5]. Она слушала, тихонько подпевала и время от времени потягивала косячок от Диди. Потом медленно разделась, осмотрела в зеркале царапину, оставленную на плече хозяином «лендровера», и, окинув себя взглядом, не без удовольствия отметила, что ее телу не нужны долгие тренировки в спортзале, что в свои без малого пятьдесят она выглядит практически так же, как в тридцать, что формы ее прекрасно сохранились при полном отсутствии лишних килограммов, и направилась в душ.

Нежась под струями воды, она думала, что, возможно, сегодня ей повезет, что, может быть, на одной из тысяч фотографий окажется лицо, изрытое оспой, которое она так долго искала. Зазвонил телефон, она не пошевелилась: пусть звонит. Только когда он зазвонил снова, она поняла: что-то срочное. Завернувшись в полотенце и оставляя за собой мокрые следы, она взяла трубку.

— Рентеро? Сегодня у меня выходной… Ла-Кинта-де-Виста-Алегре? Нет, я не знаю, где это, но навигатор знает… Карабанчель? Отлично, это двадцать минут, или лучше заложи тридцать. Пусть моя команда меня там ждет.

Глава 4

Расчет на полчаса не оправдался, для Мадрида утром понедельника он чересчур оптимистичен. Чтобы прибыть к месту назначения, инспектору Бланко потребовался почти час. С чувством гордости она отметила, что отдел уже вовсю работает, причем каждый делал именно то, что приказала бы она.

— Труп у нас выглядит не намного хуже тебя… Бурная ночь?

Буэндиа, судмедэксперт, был одним из немногих, кому Элена позволяла такие замечания. Она проработала с ним много лет, знала, что в случае необходимости могла бы доверить ему свою жизнь, хотя, конечно, надеялась обойтись без этого: действительно важные вещи Элена избегала поручать кому-либо, кроме себя.

Будь у нее немного больше времени, она бы сделала хороший макияж и скрыла последствия бессонной ночи. Но счет шел на минуты, она успела только натянуть джинсы и футболку, провести щеткой по волосам и принять таблетку парацетамола. Теперь ей очень нужно было выпить не граппу, нет, а кофе, при первой же возможности она попросит кого-нибудь за ним сходить.

— Рентеро здесь?

— Я его не видел, не думаю, что он приедет… Труп вон там.

Инспектор Элена Бланко, руководитель отдела криминалистической аналитики (ОКА), в Ла-Кинта-де-Виста-Алегре никогда не бывала. Очарованная — как и все, кто явился сюда этим утром, — она с восхищением смотрела на сады, дворцы и статуи. Да, тут, конечно, все здорово запущено, но, возможно, это придает месту особый шарм: это не современный парк с американскими аттракционами, зато здесь дышит сама история. Кто знает, возможно, одна из испанских королев восседала на той же самой скамейке, куда сейчас уселся старый полицейский, глядя на присутствующих так, будто его все это нисколько не касается.

— Кто это?

— Полицейский Коста, — ответил Буэндиа. — Приехал на вызов, когда сообщили о трупе. Он рвется уйти, в отличие от своего напарника Анхеля Сарате. Тот лезет во все, хочет быть в курсе. У него уже были две стычки с Ческой.

— Молодой?

— Чуть старше тридцати. Ну ты знаешь этих молодых. Бесится, ведь мы забрали у него дело.

— Я бы охотно вернула это дело ему.

ОКА никогда не занимался расследованием преступления с самого начала, обычно он подключался позже, когда следствие заходило в тупик. Причины могли быть самыми разными: некомпетентность оперативников, подозрение на конфликт интересов или попросту неспособность следствия распутать сложное дело… В США отдел считался бы своего рода суперполицией, а в Испании они просто приходили на помощь, когда больше никто ничего не мог сделать и когда больше не к кому было обращаться. Единственное их отличие от других отделов состояло в том, что они располагали бóльшими ресурсами.

— Что у нее на поясе? — Элена тоже обратила на это внимание.

— Балетная пачка. Говорят, это мог быть…

— …девичник, — договорила инспектор.

В силу расположения квартиры про девичники она знала все. Редкий из них не проходил под ее балконом. Сперва это были пьяные англичане, потом англичанки, тоже пьяные, потом компании французов, итальянцев, испанцев. Балетные пачки на них не были редкостью, как и фата, и нижнее белье поверх одежды. А теперь в моду вошли еще и диадемы из пластмассовых пенисов.

— Ческа, Ордуньо, подойдите.

Оба были сотрудниками отдела. Хорошие полицейские, молодые, увлеченные, спортивные, Элена использовала их всякий раз, когда, помимо мозгов, нужны были еще и мышцы. Ордуньо пришел к ним из полицейского спецназа, Ческа раньше работала в отделе убийств и пропавших без вести. Инспектор Бланко выбрала их сама, как и Буэндиа, судмедэксперта, и Марьяхо, уникального компьютерного эксперта, — людей, которым она доверяла больше всего.

— Слушаюсь, инспектор.

Элене стоило большого труда отучить Ордуньо от строевых формулировок, но постепенно она этого добилась, по крайней мере, он уже перешел с ней на «ты».

— Освободите площадку вокруг тела. Следы наверняка уже затоптаны, но, если нет, они мне нужны. Возможно, жертва была на девичнике, это тоже надо выяснить.

Только приказы — краткие и четкие. Рассуждать, строить версии — это потом, на совещании в отделе. Все знали: Элена любит работать, и уважали ее за это.

— Инспектор, полицейские, прибывшие по вызову…

— Анхель Сарате и его напарник, знаю. Хорошо, Ческа, я разберусь, Буэндиа меня предупредил.

Она разглядывала Сарате, присматриваясь, прежде чем с ним заговорить. Элена старалась не ссориться с полицейскими, чьи дела перехватывал ее отдел, понимая, что они союзники, что цели у них общие, однако знала и то, что избежать неприязни почти невозможно. Склонность конфликтовать с другими полицейскими была главным недостатком Чески, которая словно считала весь остальной мир враждебным и только ОКА — своей семьей. Хорошо, Ордуньо обычно хватает дипломатичности.

— Итак, работаем, Буэндиа. А скажи, почему Рентеро подключил нас с самого начала?

Буэндиа знал, что с ней следует говорить коротко и напрямую, а не ходить вокруг да около.

— Первым у тела оказался Фуэнтес, криминалист. Он профи, я знаю его много лет. Приподняв веко жертвы, он заметил, что из глаза вылезает червь. Для разложения было рано — женщина скончалась при нем.

— И?

— Удачное совпадение: несколько лет назад Фуэнтес занимался убийством другой женщины — жутким ритуальным убийством, — и картина оказалась очень похожей. Он решил, что здесь то же самое, и позвонил Рентеро, а Рентеро вызвал нас.

— Ого, мы уже разбираемся с серийными убийцами. Не запретить ли полицейским смотреть кино?

— Не до шуток, Элена. Я забираю тело на экспертизу, надо поторопиться со вскрытием.

— Я мигом. Только поговорю с этим Сарате.

Сарате уже и сам подошел к ней, он понял, что главная тут она и что недовольство своим отстранением придется адресовать ей.

— Вы руководитель? — с достоинством спросил он.

— Мне сказали, это ты приехал по вызову, — сказала Элена вместо ответа на вопрос, давая понять, кто здесь устанавливает правила. — Я инспектор Бланко, руководитель ОКА.

— То есть ОКА реально существует?..

Удивленная его сарказмом, Элена посмотрела на него внимательнее и отметила, что он очень привлекателен — смуглый, с натренированным телом, как большинство молодых полицейских. Будь у него красный внедорожник и попадись он ей ночью в баре, она бы, не колеблясь, отправилась с ним на парковку Диди.

— Это дело забираем себе.

— Но почему? Это мой участок.

— Почему? Потому что жизнь несправедлива и потому что да, ОКА существует. Мы сами свяжемся с твоим начальством. Пожалуйста, не мешай собирать улики.

Глава 5

Времени заехать домой переодеться не было. Пришлось надеть халат прямо на джинсы и футболку, в которых она ходила по Ла-Кинта-де-Виста-Алегре, а еще шапочку и маску, без которых на вскрытие не пускали. Элена немного нервничала из-за своей одежды: в любой момент мог позвонить Рентеро, и тогда придется отправляться в какой-нибудь дорогой ресторан или бар в пятизвездочном отеле — боссу было комфортно только в таких местах, и встречаться с ней он предпочитал там.

— Что-то уже понятно, Буэндиа?

— Мы ждали тебя, чтобы начать, — ответил эксперт. — Пока мы провели только внешний осмотр.

— Есть какие-нибудь зацепки — кто эта цыганская невеста? — По виду девушка явно была цыганкой, поэтому группа, не зная имени, называла ее так.

— Есть татуировка с бабочкой, ее сфотографировали — когда мы закончим, я тебе пришлю.

Татуировка на правой лопатке не слишком бросалась в глаза. Красивая бабочка, раскрашенная в красный, зеленый, синий и черный.

— Что за бабочка? Может ли она означать что-то конкретное? — Элене пришло в голову, что, возможно, в такую бабочку превратился бы червь, вылезший из глаза. Червь, гусеница, бабочка — по сути одно и то же.

— Ничего не понимаю в бабочках, выясню. — Буэндиа указал на пальцы девушки. — Видишь, под ногтями частички кожи.

— Кожа убийцы?

— Или ее, если она чесалась, или ее парня, или кого-то еще. Возьмем образцы и проанализируем.

— Ее изнасиловали? — Элена знала, что в таких случаях над женщинами издеваются и до, и после смерти.

— Разбираемся, но пока не похоже.

Элене нравилось смотреть, как работает Буэндиа: методично, аккуратно, не теряя самообладания. Вокруг него сновали два молчаливых безымянных помощника, они всегда ассистировали ему при вскрытиях.

— Посмотри сюда.

Буэндиа указал на три маленьких отверстия в черепе, соединенные кругообразным разрезом. Волосы вокруг были выбриты. Элена обратила на это внимание еще в Ла-Кинта-де-Виста-Алегре. Волосы у девушки были черные, длинные и, не будь на них крови, прекрасные…

— Круговой разрез, первоначальный и неглубокий, сделан, возможно, острым ножом или резаком, кажется, только для того, чтобы наметить точки для отверстий. Отверстия сделаны, вероятно, электрической дрелью, маленькой и очень точной. Внутри есть черви.

— Внутри отверстий? — Элену замутило, но ей не хотелось, чтобы коллеги это заметили.

— Боюсь, что внутри черепа, но до вскрытия точно сказать не могу. Это будет неприятно, лучше отойди.

Элена понимала, что должна остаться, хотя удовольствие смотреть, как распиливают череп молодой женщины, было еще то. Только звонок мобильного позволил ей отойти на несколько секунд.

— Рентеро? Наконец-то… В баре на факультете медицины через пятнадцать минут? Отлично, увидимся там.

У нее еще было время, чтобы посмотреть, как Буэндиа орудует зубилом и дисковой мини-пилой с отсосом опилок. Его помощники уже подготовили аппарат для подъема черепной крышки.

— Итак…

Внутри кишели черви, черви, которым предстояло съесть мозг этой молодой женщины.

— Придется вызвать энтомолога, посмотрим, что это за черви, — еле слышно произнес Буэндиа.

Мануэль Рентеро, комиссар, помощник операционного директора и второе лицо испанской полиции, ждал ее за одним из столиков в кафетерии медицинского факультета.

— Ты с матерью не говорила? — спросил он вместо приветствия.

Он был не только ее начальником, он дружил с ее отцом, а после его смерти поддерживал дружбу с ее матерью. Во всяком случае, виделся с ней гораздо чаще, чем с Эленой.

— Я думала, ты скажешь мне, где она.

— А ты не знаешь? На озере Комо, она всегда проводит там конец весны. Давно ты ее не видела?

— Постараюсь провести отпуск там же. — Элена изо всех сил старалась не язвить: уже много лет она не следует обычаям своей семьи. В любом случае обидеть Рентеро она не хотела. Он хоть и принадлежал к привилегированному классу, как и ее родители, но работал и был хорошим начальником. — Я пришла со вскрытия девушки. Это зверство.

— Черви?

— Откуда ты знаешь?

— Предположил. Сусана Макайя, двадцать три года, наполовину цыганка. — Рентеро положил перед ней дело погибшей. Теперь у нее было имя, теперь ее можно было называть: Сусана. — Был похожий случай семь лет назад.

— Похожий или идентичный?

— Умершую звали Лара, Лара Макайя, она была сестрой Сусаны и тоже собиралась выйти замуж.

Элена Бланко ничего не сказала, но подумала, что это дело точно для нее и что она точно засадит убийцу в тюрьму. Вот для чего она стала полицейским. Две мертвых сестры накануне замужества, с головой, полной червей. Теперь она поняла, почему вызов передали ОКА.

Глава 6

— Значит, пришли позже, а теперь командуют?

Сарате был расстроен и охотно приказал бы охраннику Ла-Кинта-де-Виста-Алегре заткнуться, но бедняга не виноват в том, что они с Костой остались не у дел. Да, теперь тут командуют полицейские из ОКА, которые презирают всех остальных. Начальницы уже нет, но та, что помоложе, время от времени глядит на сотрудников в форме как на людей второго сорта.

— Главное — поймать того, кто убил девушку, так ведь? Неважно, кто командует, это вообще не ваше дело. Полагаю, камер тут нет.

— Камер нет и вообще ничего такого нет. Только я. И садовник, который приходит раз в две недели. Несколько лет назад в садах установили капельный полив; раньше-то он приходил чаще.

— А посетителей тут много?

— Почти никого, местные жители просили открыть парк для посещений, но пока тут пусто. Только я и нищие.

— Ограбления бывают? Или хоть какие-то происшествия?

— Место спокойное. Зимой, правда, нищие греются, жгут костры и напиваются, так что порой ссорятся, даже дерутся. Но, слава богу, ничего серьезного.

— Вы сказали, нищие не появлялись уже несколько дней.

— Да. И меня это удивляет. Ведь погода хорошая, в парке спи не хочу. Я бы на вашем месте попробовал поговорить с ними.

— Я знаю, как делать мою работу, — неприязненно ответил Сарате. — Поговорю с ними, когда сочту нужным.

Не следовало так раздражаться; Сальвадор Сантос, его наставник, всегда учил внимательно слушать, никогда ни от кого не отмахиваться, учитывать все, что говорят свидетели, и уметь отличать зерна от плевел. Все так, но сегодня Сарате злился, что у него забрали дело, а эта инспекторша разговаривает с ним как с обычным постовым.

Только что нашли сумку девушки, и стало известно ее имя — Сусана Макайя, его произнес в трубку кто-то из сотрудников отдела, докладывая начальству. Сарате видел, как сотрудники делают слепки следов — крупных, глубоких, видимо принадлежащих человеку грузному, — что может существенно помочь в поисках; взяли они и пакет из супермаркета в надежде найти отпечатки пальцев. Сарате не стал бы его брать, пакет вполне могло принести ветром, а впрочем, издалека судить трудно — мало ли что они заметили там, вблизи. Приходилось признать, что ОКА работает профессионально: четко, слаженно, не пропуская ни сантиметра обследуемой территории. Если бы еще они так не важничали…

— Мне сказали, что мы можем уйти. — Коста жаждал этого с тех пор, как оказался здесь.

— Я остаюсь, — уперся Сарате.

— Не будь придурком, дело забрали в ОКА, забудь о нем.

— Ты знаешь, где у них контора?

— Нет, и никто не знает. Я даже не знал, существуют ли они на самом деле. Мы с тобой, считай, деревенские приходские священники, а они — ватиканское начальство; где мы, а где они. Забудь, у тебя впереди еще много лет работы, убийств будет вдоволь.

— Давай, увидимся завтра.

Разозленный Коста ушел, а Сарате все стоял и смотрел во все глаза. В огражденной зоне он заметил окурок и шагнул за ленту, чтобы поднять его и положить в пакетик для улик.

— Какого черта? — Сотрудница ОКА подошла к нему и чуть не вырвала окурок. — Сделай одолжение, выйди за периметр.

— Я полицейский, и здесь лежал окурок, который ты проглядела.

— Мне все равно, кем ты себя считаешь, для меня ты тот же охранник. Следствие ведем мы, а ты убирайся. Или тебя вывести?

— Это ты меня выведешь? Интересно, как?

Они стояли друг против друга, опустив руки и набычившись, словно два школьника перед дракой. Правда, один был в форме полицейского, а другая в жилете с буквами «ОКА» на спине. Подошел ее напарник, мускулистый и более миролюбивый.

— Давай, Ческа, за работу! Тебя зовут Сарате, да? Я Ордуньо. Прости мою коллегу, она всегда на нервах.

— Пусть успокоится.

— Да ладно, мы все — одна команда. Это дело поручено нам, не заводись. Кто знает, может, в другой раз тебе отдадут наше? — Говоря это, он потихоньку оттеснял Сарате за ленту.

Тот отошел и, когда уже был достаточно далеко, где его никто не видел, сунул руку в карман. Интересно, как скоро эта нервная сотрудница хватится своего бумажника?

Глава 7

Отдел криминалистической аналитики находился не в полицейском участке и даже не в здании управления полиции, а на четвертом этаже самого обычного дома на улице Баркильо. Три нижних этажа занимали фирма по разработке компьютерных игр, страховое агентство и брокерская компания; нигде не было ни оружия, ни людей в форме, ни табличек, указывавших на то, что происходит за закрытыми дверями. Сотрудники с четвертого этажа, особенно Ческа и Ордуньо, отличались от остальных разве что хорошей физической формой.

В переговорной у них, как и в любой другой фирме, был большой стол, стулья, широкая белая доска, а в углу — кулер с водой. Никто в отделе не скрывал того, что сумел узнать, — работали командой. Расследование шло именно в этом помещении, здесь обсуждалось все, что удалось выяснить, здесь проходили летучки, ежедневные, а то и по несколько раз на дню, с тем чтобы каждый был в курсе происходящего. Прошло всего несколько часов с момента обнаружения тела, но от сотрудников отдела уже требовали соображений и версий. Начала Элена.

— Пресса молчит, но Рентеро боится, что долго он не продержится. Пока никому ни слова, — предупредила она. — Жертва, как вы знаете, Сусана Макайя, двадцати трех лет, наполовину цыганка. Возможно, была на девичнике.

— С семьей уже связались?

— Нет, мы им еще не сообщали. Они приедут сюда, и я сама с ними поговорю. — Главное Элена приберегла на конец. — Есть специфический момент, из-за которого дело отдали нам, даже два момента. Во-первых, причина смерти: похоже, ее мозг съеден червями. Во-вторых, сестра Сусаны, Лара, погибла так же семь лет назад.

Все молчали, осмысливая услышанное, пока Ордуньо не спросил:

— Значит, убийцу не нашли?

— Это третий загадочный момент. Убийца Лары Макайи отбывает срок в тюрьме.

— Может, подражатель, скопировал способ убийства одной сестры, чтобы убить другую?

— Это мы и должны выяснить, Ческа: будем сопоставлять все детали по мере их поступления. Я хочу, чтобы мы изучили дело сестры и сравнили с нашим. Но давайте по порядку, сначала выясним, была ли Сусана на девичнике, где он праздновался, кто с ней был, случилось ли там что-нибудь…

— Мы знаем, кто жених?

— Понятия не имею, но сейчас спрошу у родителей. А как только мы что-то узнаем, Ордуньо, займешься поисками подруг?

— В Мадриде не так уж много мест, где можно провести девичник. Их надо бронировать. Полагаю, что, зная ее имя, мы найдем и заведение.

— Очень хорошо. — Инспектору нравилось, когда ее люди проявляли инициативу, а не ждали распоряжений. — Марьяхо, мы нашли сумку жертвы. Ее телефон выключен, думаю, просто разрядился. Посмотришь, что в нем?

— Без проблем.

Марьяхо была последним человеком, кого можно принять за хакера высшей квалификации. Не парень-интроверт, которому проще с компьютерами, чем с людьми, а симпатичная бабулька — ей давно минуло шестьдесят, — без внуков, из тех, у кого всегда найдутся советы и средства от простуды и головной боли, из тех, кто угощает подруг собственноручно испеченными кексами и убивает свободное время, разгадывая кроссворды. Но стоило ей сесть за клавиатуру, как она преображалась. Если кто-то и мог узнать все, что есть в Сети о Сусане Макайе, то только она.

— Когда будете обыскивать ее дом, проверьте, есть ли там компьютеры, планшеты и тому подобное. Я посмотрю ее социальные сети, что-нибудь найдем, — закончила она.

— Я верю в тебя, Марьяхо, — сказала Элена, прежде чем повернуться к Ордуньо. — Я хочу, чтобы вы проверили записи с камер вокруг подъезда Сусаны.

Ордуньо, кивнув, записал.

— Что у нас с местом, где был найден труп?

— Кроме сумки жертвы мы подобрали пластиковый пакет с пятнами внутри, видимо кровавыми, но, конечно, это может оказаться кровь от телячьих стейков, а также окурок…

— Ничего более перспективного?

— Слепки со следов. Четких и глубоких. Почти наверняка принадлежащих тому, кто нес Сусану, то есть убийце. Ботинки мужские, размер сорок пять. Все отправлено в лабораторию.

— Полицейский, который прибыл раньше нас, ничего интересного вам не сообщал?

— Да такой, будь он даже свидетелем преступления, не смог бы сообщить ничего интересного. — Ческе коллега из полицейского участка в Карабанчеле явно пришелся не по душе. — Не представляю, как таких придурков берут в академию.

Элена пропустила замечание подчиненной мимо ушей: в каждом деле находился полицейский, о котором Ческа говорила то же самое.

Настала очередь Буэндиа:

— Особо много пока рассказать не могу, сегодня днем встречаюсь с энтомологом, может, он нас немного просветит. Что известно на данный момент: жертве сделали несколько отверстий в черепе, вероятно с помощью стоматологического бура, и круговой надрез, который их соединил. В отверстиях остатки полиэтилена, поливинилиденхлорида и поливинилхлорида, то есть их сверлили сквозь пластиковый пакет. Возможно, через тот, что вы нашли. Я уже отправил его на исследование. Руки ей связали скотчем, обычным, который продается где угодно. Сейчас проводим анализы, чтобы выяснить, находилась ли девушка под действием какого-либо вещества. Завтра я расскажу вам гораздо больше.

— Спасибо, Буэндиа. Совещание закончено, все за работу.

Перед тем как выйти, Ческа подошла к Элене, чтобы отпроситься на полчаса.

— Дело в том, что я потеряла бумажник.

— У тебя его, случайно, не украли? Даже не знаю, как доверять полицейскому, который позволяет украсть у себя кошелек. Какое разочарование, Ческа. — Элена знала, что Ческу надо иногда ставить на место. — Даю тебе столько времени, сколько понадобится.

Глава 8

Мигель Вистас учил Карлоса, молодого, чуть за двадцать, заключенного, которого все знали как Каракаса, развешивать негативы для просушки.

— Осторожнее, Каракас, это фотография, а не подружкины трусы. Расправь ее немножко, но любовно.

Остальные заключенные были заняты своими делами: один спал, другой слушал в наушниках музыку, третий просто сидел, погрузившись в свои мысли. Прозвенел звонок.

— На сегодня все, в среду продолжим.

Только Каракас остался, чтобы помочь Мигелю все собрать, остальные вышли из мастерской. По крайней мере, сегодня они хоть не шумели, были какими-то сонными. Всего их было пятеро — записавшихся на курс фотографии в седьмом мадридском пенитенциарном центре Эстремера, но на занятиях всегда присутствовало не больше трех. Сама фотография никого не интересовала, посещение курса свидетельствовало о благонадежности и позволяло сократить время пребывания в тюрьме на некоторое количество дней, в зависимости от преступления и срока наказания. Равнодушнее всех был руководитель курса, Мигель Вистас, заключенный, как и все остальные. Он знал, как и все, что пленки, негативы, проявка и фотобумага остались в прошлом, в скором времени будет невозможно достать необходимые приборы и реактивы; его занятия — предсмертный хрип классического фотоискусства, убитого компьютером и цифровой фотографией. Он предупредил об этом в начале курса и сказал, что мобильным телефоном они смогут делать роскошные фотографии. Но пока ему разрешали преподавать, он вел уроки, чтобы заработать немного денег на покупки в тюремном магазине.

— Есть новости по апелляции, Каракас?

Карлос не совершал преступлений, ему в чемодан подложили наркотики в аэропорту Каракаса, отсюда и прозвище. Бедный мальчишка, он не должен был сидеть в тюрьме: тюрьма для плохих парней, а не для дураков.

— Пока нет, не знаю, когда ответят.

— Чертовы адвокаты, — сказал Мигель. Он знал, что именно эти слова хочет услышать каждый заключенный. В тюрьме ведь нет виноватых, а за решетку человек попал только потому, что суд несправедлив.

— Чертовы адвокаты, да. И мой хуже всех.

Никто не говорит об адвокатах больше, чем заключенные. Адвокаты, апелляции, судьи, смягчение приговора — обитатели тюрьмы понимали в законах больше, чем любой гражданин за ее стенами.

Но Мигель Вистас не походил на товарищей по несчастью. В тюрьме каждый старался проводить свободное время в тренажерном зале, качая мышцы, или делал татуировки и особенные стрижки, чтобы подчеркнуть свою крутизну. Но не Мигель. Он жил по-другому — полный, под сорок, на прогулках по тюремному двору он обычно прохаживался один и больше напоминал отца семейства, который живет в каком-нибудь спальном районе Мадрида и в выходные облачается в купленный со скидкой спортивный костюм.

Как следовало из его дела, Мигель убил девушку чуть старше двадцати, наполовину цыганку, которая собиралась замуж. Преступление было совершено с особой жестокостью: он проделал три отверстия в черепе и засунул туда червей — червей, которые съели ее мозг. Девушка умирала почти неделю, находясь в сознании и мучаясь от страшной боли. Мигель Вистас уверял, что невиновен, что не заслужил тюрьмы, что его привела туда месть цыган. И предпочитал ничего не рассказывать, чтобы новые заключенные не узнали о его приговоре, чтобы об этом забыли. Хотя, когда его спрашивали об этом преступлении, он порой напускал на себя таинственный вид: пусть подумают, вдруг он и правда убийца. В тюрьме такая репутация иногда играет на руку.

— Мне предложил встретиться новый адвокат, — рассказывал он Каракасу. — Не знаю, что ему нужно, я больше никому не доверяю. Я его жду, потому что хочу, чтобы он добился для меня разрешения провести выходные на воле. Знаешь, сколько лет я не выходил отсюда? Семь! Когда выйду, наверное, ничего вокруг не узнаю.

— Да там все так же, как и раньше. Ну я пошел, пока, мне еще надо Грозе Старух бельишко постирать.

— Смотри, чтобы он не услышал, как ты его называешь.

Каракас, как, бывало, и сам Мигель, прислуживал криминальным авторитетам. Грозой Старух за глаза прозвали заключенного, который убил трех пожилых женщин, позарившись на их сбережения. Сокамерник избил его, следуя странным положениям неписаного тюремного кодекса, требующим насилия за насилие. Но Гроза Старух не позволил обращаться с собой как с Каракасом: он убил мстителя заточкой, сделанной из ложки.

— Не переживай, в глаза я зову его «сеньор». Мне не нужны проблемы.

— Если не будешь меня слушать, у тебя точно будут проблемы. Ты же знаешь, я плохого не посоветую. Хотя здесь рано или поздно все равно облажаешься. — Мигель Вистас знал, о чем говорит.

Глава 9

Сарате оставил мотоцикл на Пласа-дель-Рей, около дома Семи дымоходов, по крыше которого по ночам тоскливо кружил призрак любовницы короля Филиппа II, и пошел по улице Баркильо в поисках дома, номер которого был указан в квитанции такси, лежавшей в бумажнике полицейской. Он вовсе не гордился тем, что украл его, но хотел попасть в ОКА, а другого способа не было. Вряд ли он найдет то, что ищет, в этом старом строгом здании, квитанция такси давала лишь слабую надежду, но следовало хотя бы попытаться — он не хотел быть отстраненным от дела, даже не поборовшись.

— На четвертый этаж? Меня не предупредили, что ждут посетителя. Я должен был получить сообщение. Если хотите, свяжитесь с ними по телефону, и пусть они подтвердят. Иначе я не могу вас пропустить. — Для простого швейцара он был чересчур бдителен.

— Я полицейский.

Но и жетон швейцара, похоже, не впечатлил. Сарате так и остался бы ни с чем, если бы вдруг не раздался женский голос:

— Пропусти, Рамиро. Я разберусь. Что тебя сюда привело?

Его догадка оказалась верной, таинственный отдел криминальной аналитики находился здесь, а возглавляла отдел та, что распорядилась его пропустить, — инспектор Элена Бланко. Сарате с невинным видом показал ей бумажник.

— Ваша сотрудница уронила его в Ла-Кинта-де-Виста-Алегре, я и принес.

— Прекрасно, ты избавишь ее от кучи бумажной работы. Сам знаешь, что такое восстанавливать все удостоверения и кредитные карты. Пойдем, покажу тебе, где мы сидим.

Сарате не ожидал, что так просто попадет в здание. И даже сподобится экскурсии по отделу.

Лифт — маленький, обшитый деревянными рейками, — был втиснут в проем лестничной клетки, изначально на это не рассчитанной. Они стояли в кабине, почти касаясь друг друга, Сарате испытывал страшную неловкость, а она, кажется, ничего не замечала.

— Ты его украл?

Лифт слишком тесный, вопрос слишком прямой, инспектору наверняка было слышно, как у Сарате запрыгало сердце. Отрицать не имело смысла.

— Это был единственный способ найти ОКА. Я тоже хочу заниматься этим делом.

— Почему?

— Это первое убийство на моем участке. Я ждал этого всю жизнь…

Инспектор Бланко ничего не ответила, слышалось только скрежетание лифта. Сарате вдруг засомневался, стоило ли говорить правду; наверное, сейчас, как только они доедут до четвертого этажа, его арестуют. Инспектор поднесла карточку к считывателю, и дверь открылась. С виду дверь как дверь, но при взгляде на профиль створки Сарате понял: бронированная. Около лифта сидела дежурная.

— Вероника, сделай пропуск младшему инспектору Сарате, он проработает с нами некоторое время.

— Но моя служба… — Решение инспектора застало Сарате врасплох.

— Я это улажу. Пойдем.

Проходя по отделу и увидев Ческу, она остановилась.

— Ну, вот твоя пропажа. Надо быть внимательнее, Ческа: если бы не Сарате, тебе пришлось бы восстанавливать даже удостоверение личности, — сказала она, протягивая бумажник.

— Очень кстати. — Ческа посмотрела на Сарате с явной враждебностью, и, если бы не инспектор Бланко, конфликт, начатый в Ла-Кинте, мог бы продолжиться.

С ней надо держать ухо востро, понял Сарате. Они с Эленой прошли дальше и остановились перед запертой дверью.

— Там родители жертвы. Мойсес и Соня. Несколько лет назад у них убили старшую дочь Лару, теперь убили младшую. Нужно сообщить им эту новость.

— Хотите, чтобы я вас сопровождал? — удивился Сарате.

— Тебе будет полезно увидеть, что убийства — одна из самых жестоких вещей на свете, как бы тебе ни хотелось их расследовать. Страшных подробностей мы им сообщать не будем, просто скажем, что Сусана погибла. Договорились?

— Ясно. Только один вопрос: почему вы меня не отстраняете от дела?

— Мне понравилось, что ты осмелился украсть бумажник у полицейской, которая одним ударом может снести тебе голову. Ты заслужил награду. И наказание: именно ты сообщишь новость родителям. Я спускалась вниз, чтобы выпить граппы перед встречей с ними, но что-то бодрости мне это не прибавило, а желания говорить — и подавно.

Сарате не успел сообразить, что им сказать, как Элена Бланко распахнула дверь.

— Сеньор и сеньора Макайя, простите, что заставили вас приехать сюда. Младший инспектор Сарате сейчас вам все расскажет.

Очень трудно сообщать родителям о том, что их дочь нашли мертвой. Видеть слезы, боль, муку, немой укор. Мойсес, отец погибших дочерей, реагировал бурно, для него это стало ударом в спину. Соня, мать, держалась спокойно, переживая горе молча.

— Обещаю, мы приложим все усилия, чтобы найти убийцу вашей дочери. — После того как Сарате выполнил самую трудную часть задачи, инспектор Бланко снова взяла инициативу в свои руки. Сарате понял, что такова тактика: он сообщает плохие новости, она дает надежду на возмездие.

Глава 10

— Нелегко растить дочь, когда считаешь, что она должна быть свободной, принимать собственные решения и совершать собственные ошибки. — Мойсес говорил медленно, словно каждое слово причиняло ему страдания. — Теперь я сожалею об этом, я должен был воспитывать их в наших цыганских традициях. Я уже ошибся с Ларой, и только я виноват, что и с Сусаной случилось то же самое.

Сарате и Элена сообщили им скупые сведения о смерти дочери, сказали, что речь идет об убийстве, и предупредили, что, пока не придут окончательные результаты вскрытия, они не смогут рассказать, как именно она была убита.

— Она сильно мучилась? — спросила Соня сквозь слезы. — Смерть Лары была ужасной.

— Тот негодяй, который убил ее, все еще в тюрьме. И надеюсь, никогда оттуда не выйдет, — добавил Мойсес.

Инспектор Бланко соблюдала максимальную осторожность: нельзя, чтобы родители жертвы замкнулись, а тем более заподозрили, что смерть их младшей дочери — повторение убийства ее сестры.

— Как я уже сказала, мы дадим вам всю информацию, когда вскрытие будет завершено, а пока нам нужна ваша помощь. Давно Сусана жила одна?

— Чуть больше двух лет. С тех пор, как ей исполнился двадцать один. Мы даже на это согласились — чтобы она жила одна, — с горечью сказал Мойсес.

— На что она жила?

— Какая-то работа в службе доставки. Потом она стала моделью для каталогов одежды. — Он явно гордился красотой дочери.

— Иногда я давала ей денег, совсем немного, — уточнила мать, со страхом глядя на Мойсеса; стало понятно, что он этого не знал. — Порой ей трудно было дотянуть до конца месяца.

— Нормально в таком возрасте, — кивнула инспектор: ей хотелось, чтобы Соня не боялась говорить правду, даже если та придется мужу не по нраву. — Мы думаем, что ваша дочь была на девичнике.

— Она должна была выйти замуж в конце месяца, через две недели. Ее жениха зовут Рауль, он мне не нравится, — признался Мойсес. — Занимается какой-то рекламой. Сеньора инспектор, я всякого навидался и знаю, что доверять этому молодому человеку нельзя, он из тех, кто околачивается по барам, ввязывается незнамо во что, а женится не для того, чтобы создать семью, а чтобы заполучить девушку, готовую удовлетворять его порочные наклонности.

— Вы говорили ей это?

— Тысячу раз, и даже больше, так что она перестала с нами разговаривать. Она даже не хотела приглашать нас на свадьбу. Хорошо, что жена поговорила с ней и заставила ее опомниться.

— Мы считаем, что Сусана пропала в ночь с пятницы на субботу, хотя до сих пор не уверены в этом, мы нашли ее сегодня, и у нас не было никаких заявлений.

— Вы с ней давно разговаривали? — спросил Сарате.

Бланко пригвоздила его взглядом: он не должен был говорить ничего, похожего на упрек, потом она устроит ему взбучку.

Мойсес, как и предположила Элена, посмотрел на Сарате враждебно:

— У вас ведь нет детей, да? Бывают случаи, когда с ними нелегко договориться, нелегко понять друг друга. Это не в первый раз такое. Бывало, мы все выходные, а то и целыми неделями ничего о ней не знали.

— Я разговаривала с ней в пятницу днем. — Соня почти не вмешивалась в разговор, а когда говорила, приходилось напрягать слух. Она выглядела сломленной, и неудивительно: нет более страшной новости для матери, чем та, которую она только что услышала. — Она собиралась на девичник со своими давними подругами. Я хотела, чтобы она не наделала ошибок, чтобы хорошо повеселилась, чтобы все прошло гладко.

— Вы знаете, где она собиралась встретиться с подругами?

— Они шли в ресторан, а потом в одно из заведений, где всегда проводятся такие вечеринки. Я не знаю названия, я никогда не бывала в таких местах, — ответила Соня, — но это где-то на улице Оренсе.

Пока они разговаривали, пока Сарате, пытаясь заработать очки в глазах инспектора, задавал родителям Сусаны вопросы об их дочери, о том, как найти ее жениха, о подругах, которые могли пойти с Сусаной на девичник, Элена Бланко размышляла. В присутствии родителей ей не хотелось вспоминать, как Сусана выглядела на вскрытии, несколько часов назад, с распиленным черепом, полным червей. А хотелось думать о красивой свободолюбивой девушке, какой ее помнят родители. Лица ее Элена пока не видела, поскольку дело с фотографией еще не прислали. Были ли сестры дружны и что общего нашел в них убийца? Была ли какая-то разница в этих убийствах, позволяющая предположить почерк разных преступников, добросовестно ли велось расследование первого убийства, истинный ли виновник сидит в тюрьме? Столько вопросов без ответа! Как обычно, ее ждут бессонные ночи — еще больше бессонных ночей, чем обычно, — пока ответы не найдутся.

— Я не отомстил, убийца моей старшей дочери в тюрьме. Я мог сделать так, чтобы его убили, у меня были на это деньги, а я не сделал, я поверил в ваше правосудие. На этот раз все будет не так.

Элена Бланко не знала, реальна ли его угроза или Мойсес Макайя пытается таким образом заглушить свою боль. Но это интересовало ее меньше всего, убийцу она поймает, а что будет дальше — накажет его государство или отец жертвы, — ее не касается.

Глава 11

Бруно, танцор из Very Bad Boys, прекрасно помнил смуглую девушку в розовой пачке. Ческа оглядела гримерку, где стриптизеры готовились к дневному шоу, и улыбнулась, посмотрев на Ордуньо, который разговаривал с кубинцем. Могло показаться, что это ее напарнику предстоит выступать через несколько минут: мускулы у него были больше, чем у любого из переодевающихся танцоров.

— Она казалась застенчивой, ей было неуютно. Поэтому я приободрил ее, сказал, чтобы не волновалась, ничего страшного. Мы станцевали, закончили наш номер, и она ушла.

Кубинец был симпатичным, очень вежливым, говорил складно и, похоже, был искренне поражен судьбой, постигшей одну из его клиенток, но помочь полицейским мало чем мог.

— Есть девушки, которым очень нравится это развлечение. А другие приходят сюда, только чтобы соблюсти традицию, их обычно подначивают подруги. Та, о которой вы спрашиваете, была скорее второго типа.

— Вы помните подруг?

— Здесь каждую ночь бывают десятки женщин. Нам трудно вспомнить даже тех, кто выходит на сцену, не то что всю публику.

— Мне говорили, что вашу гримерку каждый день посещает кто-то из девушек, а порой и не одна.

— Да, это случается, но гораздо реже, чем люди думают. Девушка в розовой пачке была не из тех, кто навещает нас после представления. В тот вечер сюда заходила другая девушка, вот ей придется кое-что объяснить своему жениху перед свадьбой, на ней была диадема с резиновым членом.

В гримерку вошел еще один танцор, под девяносто килограммов — гора накачанных мышц, — и улыбнулся Ческе презрительно и вызывающе.

— Я буду раздеваться, не испугаешься?

— Нисколько. Маленькие члены я видела и раньше.

— Маленькие? Если хочешь, давай уединимся в одной из гримерок.

— Ты думаешь, мне понравится?

— До сих пор никто не жаловался. Я очень нравлюсь таким шлюшкам, как ты.

Танцор положил руку Ческе на зад — то ли не знал, что она полицейская, то ли знал, но решил произвести на нее впечатление. Ордуньо не сразу понял, что происходит, поэтому не смог помешать Ческе заломить танцору руку так, что тот рухнул на колени.

— Ты с ума сошла? — завопил танцор, безуспешно пытаясь вырваться. — Отпусти!

— Ческа, пожалуйста, — вмешался Ордуньо, но без особого энтузиазма.

— Не волнуйся, я просто хочу преподать урок моему приятелю, у которого очень шаловливые руки. Во-первых, не надо хватать девушку за задницу без разрешения. Во-вторых, ни одной женщине не нравится, когда ее называют шлюшкой…

Сжав его руку, она продолжала ее выкручивать. Кубинец смотрел равнодушно, словно видел подобное много раз, словно только и ждал, что раздастся хруст кости. Но Ческа отпустила руку.

— Это тебе урок на будущее.

Ордуньо рассмеялся, когда они вышли на улицу; он уже не в первый раз становился свидетелем подобных выходок напарницы.

— Ты могла ему руку сломать.

— Я даже хотела это сделать. Но если серьезно, меня бесит, что наш визит оказался бесполезным, — огорченно сказала Ческа. — Мы ничего не узнали,

— Мы теперь лучше узнали Сусану, это уже что-то. Она была не из тех, кто ходит на такие вечеринки. Хорошая девочка.

День выдался длинный и непростой; теперь сотрудники ОКА спешили назад на улицу Баркильо. Там их ждали подруги невесты, присутствовавшие на девичнике в Very Bad Boys; все — бывшие одноклассницы Сусаны, кроме одной — Синтии.

— Как ты познакомилась с Сусаной?

Синтия была первой, на кого обратила внимание Ческа. Она не знала почему, возможно, подсказало шестое чувство, то самое, что заставило ее когда-то выбрать профессию полицейского.

— Мы учились вместе на курсах для моделей. — Синтия держалась замкнуто и смотрела в пол, как будто стеснялась своего лица, хотя была очень красивой и с безупречной фигурой модели — высокая, стройная, очень худая. — Сусана бросила их почти сразу, ей там не понравилось, да и ростом она была маловата. Стала сниматься для каталогов супермаркетов, интернет-магазинов и тому подобного. Но мы продолжали дружить.

К разговору подключили остальных девушек, но Ческа по-прежнему внимательно следила за реакцией Синтии. Заводилой у подруг определенно была Марта, она отвечала раньше всех, именно она организовала девичник, она не так остро, как остальные, воспринимала смерть Сусаны и не пыталась притворяться, что сильно горюет.

— Мы были закадычными подружками в школе, а потом просто продолжали встречаться. Больше по привычке: вечеринки, девичники и все такое. Люди со временем сильно меняются, и у нас уже было мало общего.

— Как по-вашему, кто мог желать ей зла?

— Вы уже говорили с ее женихом? Хотя я не думаю, Рауль — хороший парень. Он не был влюблен в нее, но парень он хороший. Если бы не так закладывал за воротник, мог бы, наверное, стать знаменитым кинорежиссером. Ну и про ее сестру, Лару, хотя Сусана почти никогда о ней не говорила, мы все знали. Мне не кажется случайностью, что обе умерли незадолго до того, как выйти замуж. Вы знаете, что ее отец — цыган? Цыганские свадьбы ведь сильно отличаются от наших. И конечно, семье не нравилось, когда выходят замуж не как цыганки. Но это я так, к слову, — закончила она.

Они допрашивали одну девушку за другой, по отдельности, противоречий не было. Все, кроме Синтии, ушли из Very Bad Boys в «Эль Аманте»; потом высадили Сусану из такси около ее дома, а сами поехали заканчивать ночь в местное заведение около площади Алонсо Мартинеса. Значит, нужно будет снова поговорить с Синтией.

— Ты единственная, кто не остался? Куда ты пошла?

— Домой, спать.

— Одна?

— Да, одна… Мне там не понравилось, мне стыдно, что женщины ведут себя так, будто эти парни имеют право делать с ними все, что хотят. Это так убого, они наряжались пожарными, полицейскими…

Ческа считала так же, как Синтия, ей бы и в голову не пришло зайти в такое место. Ордуньо помалкивал, внимательно слушая вопросы напарницы и ответы Синтии.

— Почему тогда ты пошла на девичник?

— Не хотела бросать Сусану. Теперь я очень раскаиваюсь, что ушла.

Синтия расплакалась — единственная из всех подруг Сусаны. Ческа не умела утешать, она предоставила это Ордуньо. Девушке разрешили уйти, предупредив, что скоро поговорят с ней снова.

— Что скажешь? — спросила она напарника, когда они посадили Синтию в такси.

— Что они состояли в близких отношениях.

— Все вы, мужчины, думаете, что две красивые женщины обязательно должны быть в близких отношениях.

Ордуньо пожал плечами.

Глава 12

Ческе совсем не нравилось, что Сарате будет работать с ними, и она не собиралась этого скрывать, но возмущаться не смела: все знали, что с Эленой можно спорить о чем угодно, что можно даже убедить ее и настоять на своем, но, если она отдала приказ, оставалось только подчиниться.

— Я — в квартиру жертвы, со мной Сарате. Вы — в дом жениха, без всякого предупреждения; посмотрим, как он отреагирует, — распорядилась инспектор.

Закончилось совещание, второе за этот день. Буэндиа сообщил свежие данные о вскрытии, в которых пока не появилось ничего особенно нового; Ческа с Ордуньо поделились впечатлениями о Синтии. Самое интересное оказалось у Марьяхо.

— Последние сообщения с телефона Сусаны Макайи отправлены Синтии. Она просит не сердиться на нее. Синтия ответила только на следующий день и попросила прощения за то, что вела себя как душнила. Во всяком случае, я так поняла, потому что во всем сообщении ни единой гласной…

— А тебе не показалось, что это разговор влюбленных? Ордуньо уверен, что у них была любовная связь, — усмехнулась Ческа. — Фантазии у него такие.

— Синтия о подруге говорила таким тоном… Это не фантазии, — возразил Ордуньо.

— Это разговор хороших подруг, не более того. Хотя совсем исключать любовную связь не стоит, сообщения очень личные. На самом деле переписка была удалена несколько дней назад. И фотографии тоже, с симки они стерты неделю назад; как только получу доступ к облаку, смогу сказать больше.

— Есть что-нибудь в соцсетях?

— Сусана была не очень в них активна. Ни «Твиттера», ни «Инстаграма» у нее не было, в «Фейсбуке[6]» она завела аккаунт, но почти не использовала.

— Проверь жениха и Синтию. Посмотрим их активность в сетях. А ты, Буэндиа, постарайся вытянуть побольше из энтомолога, чтобы сдвинуться с места. За работу, встречаемся завтра с самого утра и собираем воедино все, что узнаем.

— Это ваша?

Изумленный Сарате уселся в красную «Ладу-Риву» инспектора Бланко.

— Единственная машина в моей жизни, классика. Но придется ее менять: все труднее найти механика, способного привести ее в порядок.

Это было неправдой, «Лада-Рива» была не единственной ее машиной; на автостоянке под домом, которую охранял Диди и которая была свидетелем исполнения ее фантазий, стоял «Мерседес-250», седан жемчужно-серого цвета, купленный для путешествий, но еще ни разу никуда не выезжавший. «Лада» была ее любимицей, по Мадриду Элена разъезжала только на ней, и сегодня с утра тоже выехала из дома в Ла-Кинта-де-Виста-Алегре на этой жемчужине советского автопрома.

Найти парковку в районе Лавапьес, недалеко от улицы Министрилес, где находилась квартира Сусаны, было нереально. Они бросили машину на погрузочно-разгрузочной площадке, но Элена не переживала: Рентеро позаботится о том, чтобы городская полиция не оформляла штраф, если он будет выписан.

Здание было старинное, вернее, старое. Сусана жила на третьем этаже без лифта, куда они поднялись по узкой лестнице. Ордер на обыск они получили, но копии ключа не было — а консьержа в подъезде не оказалось. Криминалисты еще не пришли, оставалось одно: открыть дверь самостоятельно.

— Отмычками владеешь — или вызовем слесаря?

— Я спец, — похвастался Сарате.

Он управился быстрее, чем она бы открыла дверь ключом; всего через несколько секунд они вошли в квартиру Сусаны.

— Все в полном порядке. Ясно, что увезли ее не отсюда. Ее наверняка схватили, когда она вышла из такси, которое потом уехало с девушками к площади Алонсо Мартинеса, или около подъезда.

— Может, она решила пойти куда-то, прежде чем вернуться домой?

— Возможно.

Квартира была небольшой: гостиная с мини-кухней, спальня и ванная с душевой кабиной. На стене в гостиной висела репродукция: блондинка, обнаженная по пояс, на заднем плане высятся серые здания. Элене не потребовалось подходить к картине, чтобы определить автора.

— Это Тамара Лемпицка. Польско-мексиканская художница. Сусане нравились такие картины. Мне они тоже нравятся.

— Вы разбираетесь в живописи?

— Во-первых, расскажи о себе, Сарате, я просила тебя об этом уже несколько раз, в следующий раз я тебя просто арестую, — ответила она. — Нет, в живописи я не разбираюсь, но была в доме-музее Лемпицкой в Куэрнаваке, в Мексике. Не нужно много понимать в живописи, чтобы опознать ее картину.

Оказалось, что это очень неприятно — осматривать жилище умершего человека, тем более войти туда первым. Дом ждет хозяина, а не чужих, а теперь чужие глаза смотрят на то, что хозяин, возможно, хотел бы скрыть, что постыдился бы показывать другим: бумаги, фотографии, журналы, книги, даже секс-игрушки. Но в квартире Сусаны не было ничего, что могло бы привлечь внимание.

— Тебе это не кажется странным? Мы словно в номере отеля. Но ведь у каждого человека должны быть секреты. — Элена, пока Сарате занимался обыском, рассматривала квартиру, стараясь ничего не трогать. Единственное, что ее заинтересовало, это фотография девушки, похожей на жертву, вероятно сестры, Лары. Фото лежало в ящике стола: избавиться от него, похоже, не решались, но и смотреть на него каждый день тоже не хотели. — Как ты думаешь, кто-то мог прибраться в доме к нашему приходу?

— Нет, — ответил Сарате. — Марьяхо сказала, что и фотографии с мобильного телефона были удалены, значит, Сусана хотела, выходя замуж, начать жизнь с чистого листа.

Пожалуй, Сарате прав, решила Элена. Вряд ли Сусану схватили здесь. Видимо, к себе девушка подняться не успела.

Сарате вышел из спальни со старым ноутбуком в руках; им займется Марьяхо.

— Компьютер есть, но нет роутера. Но сейчас интернет проведен всюду, он есть даже у моей мамы. Она в самом деле здесь жила?

— Посмотрим, что Ческа и Ордуньо расскажут о доме ее жениха. Возможно, она жила там, а эту квартиру только поддерживала в порядке, чтобы приходить сюда время от времени. Криминалисты уже в пути, надеюсь, они найдут что-нибудь еще, что нам нужно знать.

В эту минуту Элена даже не предполагала, что очень скоро они будут знать все о жизни Сусаны.

— Мне нужна граппа. Ты идешь?

Глава 13

Жилье Рауля было совсем не похоже на квартирку Сусаны. Он жил на одной из улиц позади музея Прадо, из тех, что ведут в Ретиро — район Мадрида, напоминающий Париж. Квартира располагалась на верхнем этаже здания, углом выходящего на улицу Альфонса XII, и из окон открывался потрясающий вид на парк; отсюда наверняка было видно одну из башен, на которые Ческа с завистью смотрела каждое утро, пробегая свои два круга по парку. Здесь могли жить только люди с деньгами.

— Рауль Гарседо? Полиция.

— Полиция? Что случилось?

— Не возражаете, если мы войдем?

— Я занят. У вас есть ордер?

Рауль явно не хотел их впускать, но Ордуньо пригрозил:

— Нет, мы без ордера, но, если хотите, мы получим его и посмотрим, что вы пытаетесь скрыть. Пока мы пришли поговорить с вами о вашей невесте, Сусане Макайе.

— С ней что-то случилось?

Рауль наконец впустил обоих полицейских. Гостиная оказалась еще роскошнее, чем они ожидали: стильный и дорогой черно-белый декор, особенно впечатляли акустические колонки BeoLab 90 Bang & Olufsen, ценой больше среднего автомобиля. Стоило включить звук на полную мощность, и спортсмены в парке бегали бы под музыку; как гласила реклама, более мощный звук можно услышать только на стадионном концерте у самой сцены.

— Прежде чем начать разговор, я бы предпочла, чтобы вы это убрали. — Ческа смотрела на него с презрением.

На столе белела кокаиновая дорожка, рядом лежала кредитная карточка, которой ее ровняли, и трубочка, похоже серебряная. К удивлению полицейских, Рауль невозмутимо втянул дорожку и сбросил все остальное в ящик стола, задвинув его тыльной стороной руки.

— Убрано. Скажите, что с Сусаной. Я ничего не знаю о ней с пятницы. Она собиралась на девичник.

— Вы не пытались с ней поговорить?

— Вчера я звонил ей на мобильный, но она не брала трубку. Я подумал, что она перезвонит сегодня.

— Вы женитесь через пару недель. Разве это нормально, что вы разговариваете не каждый день? — спросила Ческа.

— Полагаю, полиция явилась ко мне домой не для того, чтобы узнать, как я веду себя с невестой и разговариваем ли мы с ней каждые десять минут. Объясните, зачем вы пришли.

Ческа с самого начала испытывала антипатию к Раулю и почти желала, чтобы он оказался виновником смерти девушки. Без всяких обиняков она сказала:

— Сегодня утром тело Сусаны Макайи нашли в садах Карабанчеля.

— Что?

Изумление Рауля не выглядело притворным, но это ничего не значило, любое чувство можно сымитировать.

— Ее убили. Мы просим вас оказать содействие.

— Конечно, о чем бы вы ни попросили. — Он сразу занервничал. — Надеюсь, вы не подозреваете, что я…

— В деле об убийстве мы всегда подозреваем партнера жертвы; к сожалению, это подозрение часто оправдывается. Вам придется пойти с нами.

— Я арестован?

— Нет, конечно. Мы не арестуем вас, если для этого не будет причин. Если бы речь шла об аресте, мы бы попросили вас позвонить адвокату. Нет, мы просто хотим, чтобы вы рассказали нам о Сусане Макайе.

Они забрали компьютер, «Мак» стоимостью более двух тысяч евро, чтобы Марьяхо могла его исследовать, и попросили Рауля проехать с ними в отдел. Ему не сказали, что домой он сегодня не вернется, а заночует в приемной, потому что инспектор Бланко начнет его допрашивать только завтра утром, когда он будет совершенно разбит, когда кокаин перестанет действовать и когда ему захочется обменять свои бесценные стереоколонки на обычный душ. Только тогда Рауль расскажет им все, что они хотят знать.

Глава 14

Инспектор Элена Бланко привела Анхеля Сарате в бар на улице Уэртас. Это был караоке-бар Cheer's, куда она ходила постоянно.

— Караоке?

— Ты бывал в караоке?

— Один раз, с друзьями, больше десяти лет назад…

Войдя, он сразу заметил, что инспектора там все знают: с ней здоровались официанты, некоторые из присутствующих махали ей рукой, даже посетитель на сцене, который в это время исполнял песню из репертуара Mocedades, увидев ее, подмигнул.

— Вижу, вы суперпопулярны.

— Я часто бываю тут с воскресенья по четверг. По пятницам и субботам здесь только туристы и алкаши, а в будни собираются те, кто любит петь.

Сарате озирался по сторонам, не в силах понять, что такого нашла Элена в этом баре: пожилые люди, микрофон, экран с текстами дурацких песен, мужчина, похожий на чиновника, поет о женщине, которую другие женщины считают сумасшедшей. Официант, улыбаясь, подошел к ним.

— Не ждал тебя сегодня, Элена. Ты слишком поздно ушла вчера…

— А сегодня не дай мне остаться до конца. Один час, и я ухожу.

— Тебе как обычно?

— Да.

— А сеньору?

— Пиво, бутылочку «Мау», — поспешил сказать Сарате.

Элена могла многое понять про человека по тому, что он пьет, и гордилась этим умением, но про человека, выбравшего бутылку «Мау», она не понимала ничего. Разве только что он мадридец.

— Что значит «как обычно»? Граппа? — спросил он.

— Да, но какая именно граппа, зависит от времени суток. Ближе к ночи мне нравится стравеккья, выдержанная в деревянных бочках два-три года.

— Советская машина, граппа, караоке… Ничего не скажешь, вы своеобразны, инспектор.

— Ты еще ничего обо мне не знаешь. И мы пришли сюда работать. Скажи, что необычного ты заметил в квартире Сусаны?

В присутствии инспектора Сарате чувствовал себя напряженно и старался держать ухо востро; он не смог ничего добавить к тому, что они уже обсудили: что в квартире поразительно мало личных вещей, не считая одежды, и что там нет роутера.

— Больше ничего?

— Ничего. А что увидели вы?

— Мало, как и ты. Есть ощущение, что квартиру зачистили. Но кое-что все-таки привлекло мое внимание.

Элена рассказала о картине Лемпицкой, которая могла что-то значить, о фотографии Лары в ящике стола и о магните на холодильнике с точно такой же бабочкой, как на татуировке у Сусаны.

— Это мало, но все же. Мы все равно найдем того, кого ищем.

— А если нет?

— Отдел всегда находит, просто не надо слишком спешить. Не забывай, у нас всегда есть преимущество перед убийцей. Мы можем двадцать раз ошибиться, но попав в точку один раз, мы его тотчас раскроем. А ему может повезти двадцать раз подряд, но стоит хоть раз ошибиться, и мы его поймаем. Чистая статистика.

Сарате слушал бы ее и слушал, но тут по громкой связи объявили:

— Элена!

— Моя очередь.

Она вышла на сцену и взяла микрофон, ее приветствовали аплодисментами, зазвучала музыка.

— Suona un'armonica, mi sembra un organo, che vibra per te, per me, su nell'immensità del cielo[7].

Сарате не любил такую музыку; Мину он никогда и не слышал, единственной итальянской певицей, которая ему нравилась, была Рафаэлла Карра. Однако приходилось признать, что инспектор поет очень хорошо: она смогла его удивить — еще больше, чем граппой и «Ладой». Когда Элена закончила, со сцены ее проводили шквалом аплодисментов. Тут же подошел официант с рюмкой очищенного агуардьенте.

— Это за счет заведения, с каждым днем ты поешь все лучше, Элена.

Они заговорили о Сарате: тот родился в Бильбао, в семье полицейского, отец погиб на посту, когда Анхель был еще маленьким. Потом жил в Мадриде; прежде чем поступить в полицию, изучал право… О себе Элена не рассказывала, отделываясь общими фразами.

— Подожди, — вдруг сказала она, — послушай, сейчас будет петь Адриано.

На сцену вышел мужчина лет шестидесяти. От протянутого микрофона он отказался.

— Послушай его. Если бы Адриано захотел, Паваротти, Каррерас и Пласидо Доминго зарабатывали бы на жизнь пением в метро.

— Шутите? — засмеялся Сарате.

— Немного, но поет он потрясающе.

Микрофон Адриано и правда был не нужен: его и так было слышно в самых дальних уголках бара.

— Nessun dorma! Nessun dorma! Tu pure, o Principessa, nella tua fredda stanza, guardi le stelle, che tremano d’amore e di speranza!..[8]

Все неистово аплодировали, включая Сарате, который бил в ладоши больше для того, чтобы не выглядеть белой вороной: он понимал, что собравшимся здесь людям дано воспринимать то, к чему он совершенно глух.

— У тебя есть машина? — спросила Элена, словно пение Адриано задело в ней какую-то струну.

— Нет, только мотоцикл.

— Тогда пойдем ко мне.

Глава 15

Проснувшись сегодня утром в карабанчельской квартире, которую он делил с двумя другими полицейскими, Сарате и представить себе не мог, что закончит день в центре Мадрида на Пласа-Майор, где мечтал жить, наверное, любой испанец.

— Выпей что хочешь, я — в душ.

Когда инспектор Бланко исчезла в коридоре, он выглянул в окно на площадь, куда столько лет подряд приходил с мамой покупать фигурки для вифлеемского вертепа; в сущности, это было не так уж давно. Без отца Рождество так и не стало настоящим праздником. На балконе за выступом была видеокамера — он заметил красный огонек. Может, ее установили городские власти, а может, охранная фирма. Надо будет спросить.

Выйдя из караоке-бара, они отправились за «Ладой», поставили ее на подземную стоянку, и тут у Сарате не осталось сомнений насчет дальнейшего: Элена села ему на колени и начала его целовать.

— Тебе нужен внедорожник, большой, — сказала она.

Потом они поднялись в квартиру, то и дело останавливаясь на лестничных площадках и целуясь, и вошли в элегантную гостиную, в которой он стоял сейчас. Если бы сегодня утром ему предложили поставить зарплату на то, что он закончит день в постели с одной из сотрудниц ОКА, он выбрал бы Ческу не потому, что она ему больше нравилась, отнюдь, а потому, что она была самой вредной в отделе, а Сарате нравилось, когда судьба бросала ему вызов. Но с начальницей-то оно лучше, и намного.

— Ты все еще в одежде? Снимай.

Инспектор Бланко вышла из душа голая и попросила — вернее, приказала — Сарате раздеться, но времени на это не оставила. А повела его в спальню, раздевая на ходу.

Спальня тоже оказалась большой, с кроватью двухметровой ширины и такой же длины и с минималистичной обстановкой, как и в остальной квартире. В изголовье висело большое полотно с изображением обнаженной женщины, совсем не похожее на картину той художницы, польской или мексиканской, о которой они говорили в доме Сусаны. На этой, куда более реалистичной, лица женщины видно не было, однако Сарате невольно спросил себя, не инспектор ли это.

— Хочу предупредить: то, что сейчас происходит, ничего не значит. Завтра я буду инспектором, а ты участковым полицейским, прикомандированным на несколько дней в мой отдел. И все, больше ни на что не рассчитывай. Если не устраивает, вставай и уходи.

— Все нормально.

Разговор на этом закончился. Дальше были только стоны, шепот, прерывистое дыхание. На ее животе белел шрам от кесарева сечения; Сарате не мог представить Элену Бланко матерью, и ничто в этом доме не наводило на мысль о еще одном жильце. Или он не заметил каких-то деталей, ему не хватило наблюдательности, как в квартире убитой девушки.

В постели инспектор была абсолютно раскованной, ничто не казалось ей недопустимым, все доставляло удовольствие. Сарате переживал, ему не хотелось показаться плохим любовником, не хотелось разочаровать свою начальницу, словно это закрыло бы ему дорогу в ОКА. Но она быстро достигла оргазма, потом еще и еще, а когда все закончилось, прижалась к нему, как будто в поисках защиты.

Когда она уснула, Анхель осторожно, чтобы не потревожить ее, поднялся и голый, как был, пошел в гостиную. Огляделся — никаких фотографий, ничего, что указывало бы на сына или дочь инспектора. Все выглядело очень дорого: кожаный диван, мебель из хорошего дерева, он мог поклясться, что на стенах висят подлинники, не было ни одной вещи, купленной в торговом центре или на блошином рынке. Он снова выглянул на Пласа-Майор: в этот час она была почти пуста, если не считать единственного прохожего, поспешно пересекавшего площадь. Красный огонек камеры по-прежнему мигал.

— Не спится?

Инспектор в легком халате вошла в гостиную.

— Прости, хотелось полюбоваться ночной площадью.

— Думаю, тебе лучше уйти.

— Я не хотел тебя беспокоить.

— Ты меня не беспокоишь, просто мне не нравится, когда кто-то бродит по квартире ночью. На самом деле я вообще не люблю, когда кто-то входит в мой дом. — Это было ее убежище, оно принадлежало ей одной. — Я не помешаю, если подожду, пока ты оденешься?

— Можно спросить, что это за огонек на балконе?

— Ничего особенного. — Вдаваться в объяснения она не стала.

В дверях они не поцеловались, инспектор протянула ему руку.

— До завтра, Сарате.

Когда он вышел, Элена пошла было спать, но вспомнила, что с воскресенья не просматривала снимки, сделанные камерой на балконе, хотя старалась не пропускать ни одного дня.

Она приноровилась просматривать по двадцать пять фото за раз и тут же удалять. Иногда, правда, сохраняла какое-нибудь понравившееся: целующаяся пара, ребенок с воздушным шаром, женщина с необычной внешностью. Но до сих пор ей не попалось то, что она искала: лицо, изуродованное оспой, которое она видела один-единственный раз, всего пару секунд, восемь лет назад. Она боялась, что забудет его и не сможет узнать, когда наконец увидит снова.

Глава 16

Со своим напарником Костой Сарате каждое утро встречался в баре «Ла Реха», напротив полицейского участка Карабанчеля. Там перед началом рабочего дня они пили латте и ели чуррос.

— Я уже думал, ты решил не завтракать.

— Меня не будет несколько дней: инспектор Бланко попросила меня подключиться к ОКА, пока идет расследование убийства девушки, и комиссар согласился. — Сарате ждал, что Коста разозлится, подумает, что его обошли, но нет, он широко улыбнулся и сказал:

— Ну и хорошо, из первых рук узнаешь все, что они накопают. А ты знаешь, кто вел расследование убийства ее сестры? Сальвадор Сантос.

Сарате кивнул, услышав имя своего наставника. Сальвадор Сантос был хорошим полицейским, одним из лучших, несомненно, следствие велось добросовестно и вину осужденного удалось убедительно доказать. Сальвадор Сантос одно время был напарником Косты, а до этого — напарником Эухенио Сарате. Они были вместе в тот день, когда отец Анхеля погиб в перестрелке с грабителями. Именно Сальвадор позвонил его жене и сообщил ей страшную новость. С тех пор он опекал Анхеля, стал ему, можно сказать, вторым отцом. Когда Анхель, получив юридическое образование, не знал, куда податься, именно Сантос посоветовал ему поступить в полицию, помог там освоиться и свел с лучшими специалистами, в том числе со своим бывшим напарником Костой. С тех пор как Сантос вышел на пенсию лет шесть тому назад, Сарате каждое воскресенье ел у него великолепную паэлью, которую готовила его жена Асенсьон. И с грустью наблюдал, как болезнь Альцгеймера постепенно уничтожает память человека, которым он всегда восхищался и которого ценил выше всех остальных. Сантос узнавал Анхеля и радостно ему улыбался, иногда даже казалось, что болезнь отступила и он совсем прежний, но разговор их с каждой неделей становился все бессвязнее. Сарате понимал, что того Сальвадора Сантоса, которого он знает, скоро не станет.

— Коста, с расследованием что-то не так? Я же вижу.

— Болезнь у Сальвадора диагностировали только в последние годы, но симптомы появились давно, задолго до того, как он ушел на пенсию, — ответил Коста. — Это меня и беспокоит. Не позволяй никому запятнать его имя, Сарате. Ты знаешь, он был отличным полицейским, намного лучше, чем эта твоя инспекторша с киношной внешностью.

Когда Сарате вошел, Элена Бланко даже не взглянула на него, как будто и не было минувшей ночи. Отдел собрался в переговорной. Сарате уже знал в лицо всех сотрудников: судмедэксперта Буэндиа, компьютерного эксперта Марьяхо, оперативников Ордуньо и Ческу, ну и, конечно, Элену, главу отдела, который работал как хорошо смазанный механизм.

Первым заговорил Буэндиа. У него уже был полный отчет о вскрытии, и он вручил каждому копию. Но на бумаги никто даже не взглянул, все ждали объяснений.

— Прежде всего, должен сказать, что modus operandi совпадает с описанным в деле об убийстве старшей сестры. Я взял протокол вскрытия Лары Макайи и не нашел существенных различий.

— Тот же убийца? — Голос Элены даже на оперативном совещании звучал так же приятно, как в караоке.

— Это вам виднее, но я склонен думать, что да. В розданных документах есть и отчет о вскрытии сестры. Она умерла мучительной смертью — от миаза. Сейчас я объясню, что это такое. — Буэндиа подошел к проектору, и на стене появилось изображение личинки. — Познакомьтесь — Cochliomyia hominivorax. Безобидная муха. Но ее личинка питается живыми тканями. В основном скота, но также и людей.

Буэндиа горделиво улыбался. Работал он с увлечением, не задумываясь о том, насколько чудовищными могут оказаться результаты его исследований. Он делился ими с таким смаком, будто расписывал отличный ресторан, который посетил накануне.

— Эта муха обитает в тропиках, но ее не раз обнаруживали в Европе, куда она попадала, скорее всего, со скотом, поставляемым с другого континента. Например, во Франции личинки этой мухи были обнаружены в ране на ухе собаки.

— Это те самые черви, которых нашли в голове у Лары? — спросила Бланко.

— И у Лары, и у Сусаны.

— Как это было сделано?

Вопрос задала Ческа. Как ни хотелось ей казаться крутой, она не смогла сдержать гримасу отвращения.

— Есть только два способа, — объяснил эксперт. — Либо поместить самку мухи в голову жертвы, чтобы она отложила там яйца — тогда дополнительное время ушло бы на инкубацию. Либо поместить туда живых личинок, чтобы они сразу взялись за дело. Учитывая степень разрушения мозговой ткани, я склоняюсь ко второму.

— Убийца запускал живых личинок в головы жертв? — спросила Марьяхо. — Я правильно понимаю?

— Да, именно так. А личинки эти прожорливы. Их называют червями-бурильщиками. Они уничтожают все ткани, которые встречают на своем пути.

— Я бы предпочла вшей, — сострила Ческа.

— Видно, что у тебя нет детей, — возразил Буэндиа.

Обмен шутками пресекла Элена.

— А здесь можно разводить этих червей? — сурово спросила она.

— Без проблем, если создать определенную температуру и влажность, — ответил судмедэксперт. — Идем дальше. Вот как они поработали в голове Сусаны.

На следующем изображении было то, что Элена уже видела в прозекторской: открытый череп жертвы. Внутри сотни червей, которые съели все его содержимое.

— Черт возьми, Буэндиа, какая гадость, — проворчал Ордуньо.

— Не хочешь смотреть на гадости, займись дизайном интерьеров. А мы — полицейские, наша работа — разгребать дерьмо, — усмехнулся судмедэксперт. — Червей, или, точнее, личинки, поместили в мозг через три отверстия, сделанные стоматологическим электробуром.

Буэндиа продолжал, стараясь объяснять научные термины простыми словами: черви-бурильщики способны атаковать любое теплокровное существо, включая людей. Личинки начинают питаться живой тканью, едва попав в рану, и, соответственно, ее расширяют.

— И самое страшное: не обязательно, чтобы хозяин был мертв. То есть Сусана, как и ее сестра несколько лет назад, была жива все время, пока длилась эта пытка.

На лицах слушателей читалось отвращение, боль и желание отомстить.

— Мы поймаем убийцу, — пообещала Элена.

Настал черед Ордуньо и Чески, которые накануне доставили в отдел Рауля, жениха погибшей.

— Он ждет в приемной. Вчера держался очень самоуверенно, — сообщила Ческа. — Но ночевка на стульях наверняка сбила с него спесь.

— Очень хорошо. Есть что-нибудь, что нам стоит о нем знать?

— У него водятся деньги и есть долги. Живет в офигенной квартире с видом на Ретиро. Нюхает кокс. И непонятно, зачем он собирался жениться, — он не пролил ни слезинки с тех пор, как мы сообщили, что его невеста погибла.

— У него в компьютере больше фильтров безопасности, чем у Дональда Трампа, хотя это не очень хороший пример, у Дональда Трампа их меньше, чем у моих внуков.

— У тебя нет внуков, Марьяхо, — засмеялась инспектор. — Но ты все-таки сможешь взломать его?

— Конечно, но это займет какое-то время.

— Тогда мы пока с ним поговорим. Сарате, пойдем со мной. Если появится что-то новое, сообщите мне. Ческа, Ордуньо, я хочу, чтобы вы посидели над отчетом, который дал Буэндиа. Вы нашли камеры около дома Сусаны?

— Их было две. Нам скопировали записи, сейчас будем просматривать, — сказал Ордуньо.

— Замечательно. Если будут новости, немедленно зовите меня.

Ческа проводила Сарате неприязненным взглядом.

Глава 17

— Вы не имеете права меня здесь удерживать! Это произвол! Я буду на вас жаловаться!

Инспектор привыкла к такой реакции задержанных и понимала, что они правы и что она сама в подобной ситуации тоже кричала бы, жаловалась и угрожала. Ей не нравилось, как они поступают с Раулем, у которого только что убили невесту, но другого выхода она не видела.

— Вас никто не удерживал, вы могли уйти в любой момент. Сами видите, это не полицейский участок, а полицейское подразделение; если бы мы хотели вас арестовать, то посадили бы в камеру. А здесь даже дверь не запирается.

— Я ухожу.

— Ваш уход наведет нас на мысль, что вам не хочется, чтобы мы нашли убийцу Сусаны. Нам может показаться, что вы хотите помешать расследованию, и мы станем вас подозревать. Так что советую остаться и ответить на наши вопросы.

Тон инспектора удивил Сарате: очень вежливый и в то же время очень твердый. Исключающий возможность ухода.

— Мне до сих пор ничего не рассказали о смерти Сусаны, — в последний раз возмутился Рауль.

— Мы не хотим, чтобы эта информация распространялась. Знаете ли вы о смерти Лары, старшей сестры вашей невесты?

— Я знаю, что ее убили, не более того.

— Не похоже, чтобы у вас были доверительные отношения с невестой.

— Не все помолвки одинаковые.

Мало-помалу, несмотря на уклончивые ответы Рауля, инспектор вытянула из него сведения, которые хотела получить: они не созванивались ежедневно, последний раз говорили в пятницу днем, когда Сусана собиралась на девичник, и он решил, что у нее жестокое похмелье и поэтому она не выходит на связь.

— Когда вы видели Сусану в последний раз?

— В среду или четверг, не помню, нет, да, в четверг. Мы поужинали в «Амазонико», на улице Хорхе Хуана, потом я предложил там же выпить, но она предпочла, чтобы мы поехали домой. Мы и поехали.

— Она осталась ночевать?

— Нет, мы занимались любовью, потом она уехала к себе. Она предпочитала ночевать дома. К тому же с утра мне надо было на работу, мы собирались обсудить предстоящую запись рекламы йогурта.

— Что вы делали в пятницу вечером?

Рауль занервничал еще больше.

— Не знаю, вы же не подозреваете меня? Ерунда какая-то…

Элена Бланко безжалостно повторила вопрос:

— Что вы делали в пятницу вечером?

Рауль не успел ничего ответить, когда в дверь заглянула Марьяхо.

— Разрешите, инспектор, это важно!

Элена и Сарате вышли в коридор, Рауль остался один, пытаясь вспомнить, что делал в пятницу, а может, выдумывая алиби.

— Мне удалось взломать компьютер жениха. Я еще не просмотрела и десяти процентов файлов. Но знаете, на что наткнулась сразу?

Упрашивать Марьяхо не пришлось: она тотчас показала несколько фотографий. Элена и Сарате узнали кровать — они видели ее вчера в спальне квартиры на Министрилес. Снимки были сделаны издалека, вероятно, с помощью камеры, оснащенной мощным телеобъективом.

— Ордуньо не ошибся, они были в отношениях. Попроси привезти Синтию прямо сейчас, я с ней поговорю.

Прежде чем вернуться в допросную, инспектор задумалась.

— Они были близки, Рауль узнал об этом и убил свою невесту? — спросила она. — Не слишком оригинально, но, может, все именно так и было.

— Убил с помощью червей? Не думаю, — ответил Сарате.

Элена согласилась, но у Марьяхо оказалось кое-что еще.

— В компьютере целая папка с информацией об убийстве старшей сестры Сусаны. — За несколько минут Марьяхо смогла выяснить намного больше, чем ожидала.

— Вероятно, у него был доступ к делу о смерти ее сестры, и ему казалось, что убить Сусану таким же образом — это способ отвести подозрения от себя. Но нет, я тоже не думаю, что кто-то, разозлившись, станет убивать невесту с помощью червей, ведь это нужно подготовить, на это нужно время. Кроме того, он давно знал о связи Сусаны с подругой, и это явно возбуждало его.

— А если убийца — Синтия? — предположил Сарате. — Она любила подругу, а та собралась замуж за другого. И Синтия решила не допустить этого брака.

— Я скажу тебе то же, что сказал мне ты, — неуверенно ответила Элена. — Убила с помощью червей? Неужели она стала бы так тщательно готовиться?

— Да, пожалуй. Мы сообщим Раулю, что знаем о его невесте и Синтии?

— Нет, пусть он сначала расскажет, что делал в пятницу.

Когда они вернулись, Рауль уже не казался агрессивным; теперь он выглядел подавленным и встревоженным.

— В пятницу я ничего не делал. Я остался дома.

— Ну надо же, — саркастически усмехнулась инспектор. — Мне показалось, что вы не из тех людей, кто часто ночует дома.

— В пятницу как раз ночевал.

— Вы смотрели телевизор? Заказывали пиццу?

— Нет, я не помню, чем занимался. Читал, слушал музыку…

Инспектор постоянно что-то записывала — ни Рауль, ни Сарате не знали что. На самом деле она не писала ничего важного, это был психологический прием: если делать заметки, допрашиваемый решит, что она знает больше, чем показывает, что он случайно сказал то, чего не должен был говорить.

— Давайте еще раз вспомним убийство Лары, сестры вашей невесты. Что вы об этом знаете?

— Ничего, ничего не знаю.

В голосе инспектора зазвучал металл:

— Однако в вашем компьютере есть папка со скриншотами статей.

Рауль понял, что положение ухудшается с каждой минутой. Пришло время говорить правду.

— Если честно, Сусана не хотела со мной это обсуждать. Но я мечтал стать кинорежиссером, мне пришло в голову, что мог бы получиться сценарий…

— Инспектор! — в дверь заглянула Ческа.

Инспектор и Сарате снова вышли. Ческа показала несколько изображений на планшете.

— Это с камеры наблюдения на площади Тирсо де Молины. Вот жених Сусаны, Рауль Гарседо. Это ночь с пятницы на субботу, три часа ровно.

Это был он, без всяких сомнений. Он шел по улице Министрилес, где жила его невеста.

— Ого! Похоже, он все-таки не остался дома. Подготовьте ордер. Рауля Гарседо мы задерживаем.

Часть вторая. Пусть это будет любовь

Пусть это будет любовь,

любовь настоящая — то, что я чувствую,

что заставляет меня думать о тебе.

И пусть мне удастся сказать,

что люблю тебя до последнего вздоха,

я знаю — именно этого ты от меня ждешь[9].

Малыш сидел на полу и разглядывал место укуса. Выглядело оно плохо. Кровь свернулась, а вокруг на весь подъем стопы расплылось темное пятно. Боль была дергающая, как от ритмичных ударов током.

При дневном свете сарай выглядел обитаемым. Белела стиральная машина, под длинной книжной полкой выстроились в ряд ящики. Мертвая собака с высунутым языком словно дразнилась. В ее тело упиралась лопата. Лопата.

Мальчик встал, взял ее. Ударил несколько раз в дверь. Лопата была тяжелая, лучше использовать ее как таран. От двери отлетела щепка и попала ему в глаз. Мальчик заморгал. В ярости ударил лопатой по двери еще несколько раз. Лопата вырвалась у него из рук и ударила по раненой ноге. Он упал и лежал, съежившись, прислонившись спиной к двери. Потер глаза, щепка никуда не делась, он почувствовал невыносимое жжение. И снова заплакал.

Надо было обследовать коробки, поискать какой-нибудь инструмент, который помог бы выбраться, но он устал, у него не было сил. В это время он обычно завтракал с мамой. Стакан молока и печенье. Чувство голода вдруг стало таким сильным, что затмило все остальные.

Он не мог полностью открыть левый глаз, он стал одноглазым, но не отрываясь смотрел на высокое окно, почти упирающееся в потолок. Ручки у окна не было, оно не открывалось, его сделали, только чтобы пропускать немного света. Снаружи была решетка, но если он разобьет стекло, то сможет позвать на помощь. Он подошел, хромая, к стиральной машине и потащил ее к стене, потом залез на нее. Но до окна не достал. Тогда он вытащил из одной картонной коробки несколько книг, толстых томов. Положил их на стиральную машину и взобрался на эту башню. Теперь он дотянулся до окна.

Он посмотрел вокруг — чем бы разбить стекло. Снял ботинок. Постучал каблуком, постучал носком, стучал изо всех сил, пока сверху на него не обрушился град осколков. Ему порезало руку, но больно не было. Он вытащил осколки, торчавшие в оконной раме, и ему наконец удалось схватиться за прутья решетки и подтянуться на руках вверх.

Он закричал — есть тут хоть кто-нибудь? Но перед глазами расстилалось бескрайнее поле. Он понял, что никого нет, что он здесь совсем один.

Он осторожно спустился с башни, потом со стиральной машины. В ноге, стоило на нее наступить, пульсировала боль. Хромая, он доковылял до того места, которое выбрал, чтобы сидеть и ждать.

Там он просидел несколько часов, не отрывая взгляда от собаки. Из раны у нее на голове вывалился мозг, похожий на боксерскую перчатку. Можно было бы накрыть труп одеялом, но ему не пришло в голову это сделать. Или не захотелось. Мертвая собака составляла ему компанию.

Он мечтал иметь собаку. Иногда, слыша ночью ее лай, он представлял, что это его собака.

Глава 18

Когда Рауля отправили в камеру обычного полицейского участка, в отделе началось второе совещание за день. Его отдадут под суд, если так решит инспектор Бланко.

— Итак, мы снова здесь. Буэндиа, полагаю, вскрытие больше ничего нового пока не дало? Уже известно, что было под ногтями?

— Данных пока нет.

— Что-нибудь еще?

— Ничего, кроме одной детали, которая, по-моему, не имеет большого значения. Уже пришли анализы, в организме Сусаны обнаружена большая доза диазепама.

Элена изумилась:

— Диазепам? Транквилизатор? Не понимаю, ее так жестоко убивают, но при этом дают диазепам, как будто хотят, чтобы она страдала и при этом не страдала. Ее сестре тоже давали диазепам или что-то аналогичное?

— Насколько мне известно, нет. Если только отчет не утерян. Что сказал жених жертвы? Вы заставили его признаться?

— Жених мало что говорит, в основном выкручивается. На самом деле я не думаю, что он имеет какое-либо отношение к убийству.

Такое откровение инспектора удивило всех.

— Он же был рядом с домом Сусаны примерно в то время, когда она исчезла, — напомнила Ческа.

— Да. И он солгал нам, что не выходил из дома. Кроме того, у него были постельные фотографии его невесты с Синтией. А еще все публикации об убийстве Лары.

— Почему же тогда вы уверяете, что это не он, инспектор? — Сарате впервые осмелился открыть рот на совещании. И тотчас пожалел, почувствовав на себе взгляды остальных. Но Элена ответила ему вполне спокойно:

— След в Ла-Кинта-де-Виста-Алегре. Ты обратил внимание на ноги Рауля?

Сарате должен был признать, что нет, не обратил. Такими вопросами она каждый раз заставала его врасплох, и он понимал, что совсем не так наблюдателен, как ему казалось.

— Размер не больше сорок третьего, а следы, которые мы нашли, — сорок пятого размера. Мы все решили, что Сусану тащил человек крупный. Она весила около пятидесяти килограммов, так что убийца, судя по глубине следов, должен, за вычетом груза, весить не менее ста. Так что продолжаем работать. Марьяхо, что еще в компьютере?

— Раулю нравятся лесбийские видео и фото. Ему мало фотографий невесты с подругой, он почти каждый день заходил на порносайты, и это был его любимый раздел.

— Как и у всех мужиков.

Мнения на этот счет разделились, но Буэндиа, Ордуньо и Сарате поддержали инспектора.

— А компьютер Сусаны?

— Есть одна папка, которую я еще не сумела открыть. У меня такое чувство, что девочка много чего поудаляла, так же как и с телефона.

— И из квартиры. Она сделала там генеральную уборку. Я никогда еще не видел такого обезличенного дома. — Сарате хотел показать инспектору, что и он кое-что замечает.

— Верно, — кивнула она. — Что еще, Марьяхо?

— Мне удалось отследить перемещение ее мобильного телефона по GPS. Вскоре после трех часов ночи, а именно в три семнадцать в субботу, Сусана села в машину — я полагаю, в такси.

— Почти в то же время, когда камера зафиксировала Рауля.

— Значит, за рулем вполне мог быть он. Сигнал двигался со скоростью около шестидесяти километров в час от ее дома до Ла-Кинта-де-Виста-Алегре. Непонятно, ехала она по доброй воле или нет. Остановившись в Ла-Кинта-де-Виста-Алегре, сигнал больше не перемещался.

— Получается, именно там с ней все и проделали, продырявили голову и засунули туда личинок.

— Это место стало ее Голгофой. Охранник сказал, что обычно там собираются попрошайки. Может, кто-то из них что-то видел? Прошло больше сорока восьми часов — это много. Нам нужно вернуться в Ла-Кинта-де-Виста-Алегре, посмотреть, не упустили ли мы что-нибудь. Большое спасибо, Марьяхо, продолжай. И еще одно, о чем мы не подумали: кто сделал фотографии Сусаны и Синтии?

Все их уже видели. Они были сняты хорошей камерой, видимо из окна напротив.

— Они не знали, что их фотографируют, значит, снимал не Рауль.

— Почему нет, мы видели и более странные вещи, — усмехнулся Буэндиа.

— Единственное, что мы точно можем исключить, — любовь втроем.

— Возможно, снимки сделаны частным детективом, — высказал предположение Ордуньо.

— Не слишком ли это старомодно — частный детектив? Хотя кто говорит, что убийца — человек суперсовременный? — тут же поправила себя Ческа. — Может, нам снова отправиться в квартиру, вместе с криминалистами, и установить, откуда велась съемка? И даже навестить любопытного соседа?

— Это потом. Сначала я хочу, чтобы вы с Ордуньо допросили Синтию. Сделайте это на камеру, чтобы я видела допрос.

— Мы не исключаем ее виновности?

— Не забывай о следе, Ордуньо. Сорок пятый размер, крупный мужчина. Явно не Синтия. След, конечно, не решающее доказательство, но его мог оставить убийца.

— Она могла заказать убийство, — гнул свое Ордуньо.

— Могла, но тогда у нас первый в мире киллер, который использовал для убийства червей, — возразила Элена Бланко. — Все, совещание окончено, за работу.

Глава 19

Синтию фотографии явно смутили и даже шокировали. Во-первых, все увидели ее голой, а во-вторых, поняли, что она лгала.

— Ты не сказала, что у вас с Сусаной настолько близкие отношения.

— Откуда взялись эти фотографии? Кто их сделал? — Синтия чуть не плакала; она не знала, что делать и говорить.

— Думаю, это ты должна нам рассказать. Ты должна нам многое рассказать. Я не знаю, понимаешь ли ты, что ввела нас в заблуждение. Мы поверили тебе с первой минуты, нам показалось, ты горюешь по Сусане больше всех, — и вдруг оказывается, что ты лжешь…

— Я не убивала ее, я не могла…

Элена и Сарате следили за допросом на экране компьютера в кабинете инспектора.

— Не слишком ли рано они начали на нее давить? — спросил Сарате.

— Дознаватель сам задает ритм допроса, — возразила Элена. — Ческа и Ордуньо знают свое дело; а не знали бы, не работали бы в ОКА. Не отвлекай меня, я не хочу ничего пропустить.

Это был удар по самолюбию Сарате: Элена словно дала ему понять, что есть просто полицейские, а есть полицейские из ОКА. Когда следствие закончится, он вернется в свой Карабанчель, а его коллеги по этому делу останутся в статусе суперполицейских. Если только за это время он не проявит себя, не заслужит право работать в составе спецподразделения.

— Мы с Сусаной были вместе три года… С тех пор как познакомились в модельной школе… Поэтому я ушла с девичника — не могла смотреть, как эти голые мужчины касаются ее…

— Ты ревновала?

— Ревновала, значит, убила ее? Нет, мне просто было противно на это смотреть. Я не стеснялась наших отношений. А она скрывала их и пошла бы на все, лишь бы никто никогда ничего не узнал.

— Кто еще знал?

— Из нашего окружения? Думаю, никто.

Синтия все плакала и плакала и никак не могла перестать. Из-за смерти Сусаны, из-за того, что их связь стала известна, из-за того, что ее допрашивает полиция, — в общем, причин хватало.

— Откуда эти фотографии? У Сусаны их не было, она бы мне показала.

— Из компьютера Рауля. Расскажи нам о нем.

Прежде чем Синтия ответила, Ческа протянула ей пачку носовых платков.

— Сусана не была влюблена в Рауля, и он тоже не был влюблен в нее. Они собирались пожениться, потому что им обоим это было удобно. У Сусаны была бы свадьба, как Богом завещано, — так она сама говорила.

— А он? А ему зачем?

— А у него свой интерес. Я уверена, что, увидев его квартиру, вы подумали, что он богат, ведь он живет в одном из лучших районов Мадрида, и вы, наверное, решили, что она выходит за него замуж из-за денег. А все совсем наоборот. У отца Сусаны больше денег, чем смогли бы накопить несколько поколений семьи Рауля. Или, по крайней мере, было больше; я думаю, что последние годы оказались для ее родителей тяжелыми.

— Не похоже, что они богаты.

— В жизни многое выглядит не так, как есть на самом деле. Сусана говорила, что после смерти ее сестры жизнь семьи сильно изменилась.

Сарате посмотрел на Элену, оценивая ее реакцию на услышанное. Но инспектор, если даже и удивилась, ничем этого не показала.

— А фотографии? Зачем они Раулю?

— Не знаю. Но эти фотографии похожи на те, что делают детективы в фильмах. Наверное, он кого-то нанял.

— Но зачем? Ты только что сказала, что он не был в нее влюблен.

— Да, это правда. Мне казалось, он всего лишь хотел жениться и ждать, когда на него дождем посыплются деньги. Но, судя по этим фотографиям из его компьютера, я ошибалась.

Элена Бланко улыбнулась.

— Итак, у нас целых три подозреваемых. Убийца сестры, который не мог убить Сусану, потому что сидит в тюрьме. Жених, который вряд ли ее убил, потому что у него не тот размер ноги и потому что Сусана, совершенно очевидно, была нужна ему живой. И, наконец, ее подружка, которая, судя по психологическому складу, вряд ли способна на убийство. Но полной уверенности у нас нет ни в чем.

— На кого ставите вы, инспектор?

— На всех или ни на кого. Иногда я склонна думать, что ни один из трех не виноват, а иногда мне кажется, что каждый из них на это способен. Надо еще многое проверить. Никто не станет убивать девушку, тем более двух, с помощью трепанации и личинок-бурильщиков без тщательной подготовки, не продумав каждую деталь. Иначе он сразу вызовет подозрения.

Ческа добилась своего: если Синтии было что рассказать, теперь она выложит все.

— Она говорила тебе о своей сестре? — спросила Ческа.

— Сусана была одержима смертью Лары. Вы не видели фотографии? Она снималась в такой же фате, как у сестры на тех снимках, что сделал человек, который ее убил.

Вот теперь Элена среагировала: взяла телефон и вызвала Марьяхо. Та явилась через несколько секунд. Разговаривая с ней, инспектор по-прежнему не упускала ни слова из тех, что звучали в допросной.

— Марьяхо, мне кажется, я уже знаю, что в той папке, которую ты не можешь открыть: там фотографии Сусаны в свадебном наряде.

— Я вот-вот ее открою, ты же знаешь, чуть-чуть терпения — и открывается все. Еще одно, инспектор: я восстановила переписку Сусаны с отцом в «Вотсапе». Это ужас какой-то: чем только он ей не угрожает, чтобы отговорить от замужества. Кроме того, он звонил ей по четыре-пять раз в день, Сусана обычно не отвечала.

Сарате замотал головой. Это невозможно, с учетом крайней жестокости, с которой убили обеих сестер. Если бы поговорить с Сальвадором Сантосом, если бы тот на мгновение стал прежним и рассказал, что он обнаружил, пока расследовал убийство старшей, тогда, возможно, Мойсеса можно было бы вычеркнуть из списка подозреваемых. Возможно, ключ спрятан в памяти Сальвадора — как до него добраться?

— Отец не может так жестоко убить собственную дочь.

— Конечно, по крайней мере, я не хочу думать, что он мог это сделать, — ответила инспектор.

— Не должен, — кивнула Марьяхо, — но всякое бывает. Полагаю, когда произошло первое убийство, в прессу попало не так много данных. Например, почти наверняка туда не просочилось ничего про три отверстия в черепе. В таком случае кто мог это знать? Кто-то, кто имел доступ ко всем судебным документам, то есть кто-то, кто близок к жертве или убийце: то есть семья.

— Осторожнее, Марьяхо, нам нужны очень веские доказательства, чтобы обвинить отца, — сказала Элена. — А теперь прошу меня простить: у меня тоже есть начальники, и я должна отчитываться перед ними. Сарате, оставайся до конца допроса и учись у коллег.

Глава 20

— Хрустящий краб с солью и сычуаньским перцем — это деликатес. Возьми, рекомендую.

Рентеро больше подошло бы амплуа ресторанного критика, чем комиссара полиции, но не стоило обманываться этим обликом благодушного бонвивана: непосредственный начальник инспектора Бланко был, как и она, полицейским до мозга костей и точно так же, как она, имел личные мотивы, чтобы выбрать эту профессию.

— Ты же знаешь, я всегда следую твоим советам.

— А дальше я бы заказал парового сибаса с имбирем под зеленым луком-шалотом, если только ты не мечтаешь о жареной утке.

— Я не капризна, сибас вполне подойдет.

— Отлично. А вина возьмем все-таки европейского. Как насчет пескеры?

— Все, что скажешь, будет идеально — при условии, что вместо десерта я заказываю граппу.

Элена и Рентеро встретились в «Галерее Азии», ресторане отеля «Палас». Ему нравилась здешняя китайская кухня, едва ли не лучшая в Мадриде, а ей — то, что отсюда не слишком далеко до отдела.

— Скажи, что у тебя уже что-то есть, — потребовал комиссар.

— Сомнения. Все, что у меня есть, это сомнения.

— Деньги тебе платят не за сомнения.

— Этот номер со мной не пройдет, ты же знаешь, Рентеро, я живу не на зарплату, она для меня что есть, что нет. Я служу не за деньги, у меня их больше, чем можно заработать в полиции за три жизни.

— О финансах твоей семьи я знаю побольше тебя. Ты не единственная, кто работает тут не ради денег. И тебе известно мое мнение — надо жить дальше, жизнь у нас только одна.

Элена не ответила, а Рентеро подумал, что он хоть и знает о ней все, на самом деле понятия не имеет ни о ее драме, ни о том, почему она выбрала такой путь в жизни. Как человек деликатный, он не приставал с расспросами, но понимал, как она страдает, при том что Элена никому об этом не говорила.

— Про зарплату — это я так, к слову. Расскажи, как обстоят дела.

Элена вкратце сообщила о задержании Рауля; о том, что убийства сестер идентичны, если не считать диазепама; об отношениях Сусаны с Синтией и о фотографиях, благодаря которым это стало известно; и о своих сомнениях в виновности отца девушки.

— Другими словами, у тебя ничего нет.

— Совсем ничего, — признала инспектор. — Но с каждой минутой я все ближе к тому, чтобы что-то найти.

— Меня беспокоит, что в тюрьме может сидеть невиновный.

— Кто вел первое дело?

— Сальвадор Сантос, хороший полицейский. Это было одно из его последних серьезных дел перед уходом на пенсию, возможно даже самое последнее. Но не думаю, что ты сможешь поговорить с ним, у него Альцгеймер.

— Если он был хорошим полицейским и ты ему доверял, нет никаких оснований думать, что мы держим в тюрьме невиновного.

— Он был хорошим полицейским, но это не значит, что я ему доверял. Мы не очень понимали друг друга, наши отношения никогда не были гладкими. Но не будем отвлекаться: мне не нужен невинно осужденный. Иначе пресса нас попросту сожрет.

Элена понимала: Рентеро заботит не столько ход следствия, сколько реакция общества. Лучше пусть убийца окажется на свободе, чем невиновный в тюрьме: последнего СМИ не простят.

— Как долго ты сможешь не подпускать прессу к материалам дела?

— Сама знаешь, я не могу ничего гарантировать, Элена. Странно, что они еще ничего не пронюхали. Время, которое у нас есть, — это подарок, надо использовать его с толком. Ты должна полностью посвятить себя поиску убийцы, отдать этому все свое время.

— Я всегда так и делаю — отдаю все свое время.

Ее одержимость работой Рентеро вполне устраивала, как он ни твердил Элене, чтобы она побольше отдыхала и чтобы до конца использовала отпуска, времени на которые у нее никогда не находилось.

— Ты взяла нового полицейского.

— Анхеля Сарате? Я проверю его на этом деле. Он инициативный, может, станет хорошим приобретением для отдела.

После еды Рентеро выпил «Ямадзаки» — японского виски восемнадцатилетней выдержки, — а Элена взяла авторскую аргентинскую граппу, дистиллят высокого качества, «Брессия даль Куоре», роскошную граппу, достойную этого роскошного отеля.

— Не понимаю, что ты находишь в граппе! Наверняка в половине случаев тебе подают обычный галисийский самогон из виноградных выжимок, только вдвое дороже. На самом деле, думаю, галисийский самогон будет получше любой граппы, просто итальянцы умеют себя подать.

Погода стояла прекрасная, до лета, которое превращает Мадрид в раскаленный ад, оставалось еще две недели, и Элена с удовольствием возвращалась в отдел пешком. Никому из встречных туристов, студентов и молодоженов не приходило в голову, что перед ними — один из самых авторитетных испанских полицейских, из тех, кто обедает со вторым человеком национальной полиции в одном из самых роскошных ресторанов Мадрида. Элена даже позволила себе купить мороженое в уличном ларьке, хотя отказалась от десерта в «Галерее Азии». Такие минуты, безмятежные и спокойные, выпадали у нее очень редко.

По дороге Элена обдумала дальнейшие шаги. Сарате и Ордуньо надо отправить в Ла-Кинта-де-Виста-Алегре, на поиски нищих. Надо навестить родителей Сусаны — вдруг Мойсес сообщит что-нибудь новое? Надо еще раз допросить Рауля и, возможно, отпустить его. И вернуться к теме диазепама — что-то, она сама не знала что, подсказывало ей: это важнее, чем считает Буэндиа. Изучить дело Лары Макайи и повидаться в тюрьме с тем, кого признали ее убийцей, с Мигелем Вистасом. И все это, как обычно, не терпит отлагательства: нужно узнать как можно больше, пока о деле не разнюхали журналисты.

Глава 21

Дамиан Масегоса не был государственным адвокатом по назначению, он оказывал услуги за деньги, причем немалые. Как персона медийная, он нередко мелькал на телевидении, особенно когда шел какой-нибудь громкий процесс. Заключенные говорили, что стать его подзащитным — большая удача, некоторые даже просили родных заложить дом, чтобы нанять великого Масегосу.

— Сеньор Вистас? Я попросил вас о встрече, потому что хочу заняться вашим делом, — без околичностей начал он.

— Суд надо мной давно состоялся. Я осужден.

— Я все знаю, я читал ваше дело, уже семь лет, как вы сидите в этой тюрьме. Вы не хотите выйти?

— Конечно. Конечно, я хочу выйти, эти семь лет были кошмаром. Но это настолько невероятно, что я перестал и мечтать. Почему вы решили обратиться к моему делу после стольких лет? Вы даже не знаете, виновен ли я.

— Мне все равно. Ваше дело было рассмотрено, а вы осуждены; но если что-то заставит усомниться в вашей виновности, вам должны будут заплатить за то время, что вы просидели взаперти. Мы можем подать в суд на государство и получить хорошую компенсацию.

— И мы сможем добиться этого после семи лет?

— Уверяю вас, сможем, скоро станет известно кое-что очень важное, и вы сами поймете, насколько легко мы всего добьемся. Нельзя, чтобы вас снова защищал государственный адвокат; не упускайте шанс, я вытащу вас отсюда, очищу ваше имя и принесу вам кругленькую сумму.

— У меня нет денег, чтобы заплатить вам.

— Мне не нужны ваши деньги, мне нужны государственные. Сколько бы мы ни отсудили, я забираю половину, идет?

— Половина — это слишком; ведь в тюрьме сидел я, мне кажется несправедливым, что вам достанется столько же, сколько мне. Я даю вам сорок процентов.

— Тогда никаких сделок, я забираю свой портфель, и вы больше меня не увидите. Половина — либо вы согласны, либо я ухожу.

Мигель в ярости сжал кулаки, на мгновение им овладело желание отвернуться от этого знаменитого адвоката и молча уйти. Но затем он успокоился и улыбнулся:

— Хорошо.

— Отлично, расскажите мне о себе. И помните, что тайна клиента для адвоката все равно что тайна исповеди.

— Что я могу рассказать? Я всего лишь бедный свадебный фотограф, который и представить себе не мог, что попадет за решетку. Это были очень тяжелые семь лет, сначала я переживал, я не мог понять, как можно посадить того, кто не совершил никакого преступления. Но я уже давно перестал об этом думать и теперь просто выживаю, стараюсь не привлекать к себе внимания, стараюсь, чтобы никто из заключенных не сделал мое пребывание тут еще более невыносимым.

— По словам судьи, вы убили одну из невест, которая у вас фотографировалась. Запустив червей ей в голову.

— Это не я. Убийца все еще на свободе. Единственное, в чем я виноват, это в том, что был последним, кто видел эту девушку живой, — если не считать ее убийцы, конечно.

Мигель Вистас работал у отца убитой, Мойсеса Макайи, в его компании по проведению свадебных церемоний и различных праздников. Его работа состояла в том, чтобы отснять всю свадебную церемонию, от церкви — Мойсес подкупал священников, чтобы те не пускали других фотографов, — и до банкета. В особых случаях он также делал альбом студийных фотографий для невесты. Такой альбом он хотел преподнести и Ларе, дочери начальника.

— Помните фотографии Лары, которые появились в газетах, когда ее убили? Она была красивая, красавица-цыганка, уверяю вас, господин Масегоса. Редко когда я встречал настолько красивых женщин.

Невеста хотела сфотографироваться в свадебном наряде, в котором пойдет под венец. Но не только. Она попросила сделать другие, особые фотографии, чтобы подарить своему жениху.

— Знаете, такие фотографии, которые предназначены только для двоих.

— Вы их сделали?

— Да, но потом сильно пожалел об этом и хотел их уничтожить. Мойсес Макайя — цыган, вы представляете, что бы он со мной сделал, если бы узнал, что я фотографировал его дочь обнаженной? Да он бы собственноручно вырвал мне глаза! Страшный ревнивец — с женой нет, а с дочерями очень даже.

Мигель продолжал рассказ. Лара стала с ним спорить, потребовала отдать ей фотографии, а он отказался, не хотел оставлять доказательства той съемки, они поссорились, девушка ушла из студии, и больше никто не видел ее живой.

— Кто-нибудь знал, что вы сделали эти фото?

— Не знаю, может быть. Я думаю, что из-за них ее отец разъярился и дал показания против меня, но я не убивал эту девушку, я никогда не причинил бы вреда такому прекрасному созданию. — Мигель сел поудобнее. — Послушайте, вы даже представить себе не можете, что я здесь пережил. Вы должны вытащить меня. Я часто думал о самоубийстве. Если я не покончил с собой, так только потому, что надеялся когда-нибудь доказать свою невиновность; адвокат, который защищал меня, Антонио Хауреги, не выполнил свою работу, он ограничился тем, что просто смотрел, как меня судят.

— Забудьте о нем, теперь вас защищаю я. Просто делайте то, что я скажу.

— А что изменилось — вы ведь мне не сказали? Почему я должен верить, что вы сумеете мне помочь?

— Скоро, скоро узнаете. Я пока не могу рассказать вам подробности. Могу только сообщить, что в полицейских кругах идут разговоры о преступлении, очень похожем на ваше. Известно не так много — они все скрывают.

— А вы откуда знаете?

— У меня везде глаза и уши. На меня работают мои деньги. В тюрьме обо всем узнают быстро — новость об убийстве, о котором я говорю, разлетится мгновенно. Вот почему я решил опередить адвоката, который даже не подозревает, как извлечь из этого выгоду.

— Хорошо, с сегодняшнего дня вы мой адвокат.

Дамиан Масегоса кивнул.

— Я позвоню Хауреги, чтобы он передал мне все документы вашего дела. Вам надо будет подписать кое-какие бумаги, завтра к вам придет один из моих помощников.

Глава 22

Рауль смотрел на Ческу с ужасом. Такое не привиделось бы и в кошмарном сне: молодая полицейская орала на него, приблизившись почти вплотную, и единственной надеждой на избавление была другая полицейская, самая главная и элегантная, но она держалась нарочито отстраненно.

— Ты узнал, что Сусана спуталась со своей подругой Синтией, и убил ее!

— Я не убивал Сусану, ради бога, она была моей невестой, я собирался на ней жениться!

Он провел ночь в отделе, потом на него надели наручники и перевели в камеру полицейского участка, а через несколько часов снова доставили в ОКА. Он устал, был растерян, страшно хотелось есть и принять душ. А главное — занюхать дорожку. Он так долго убеждал себя, что все под контролем, а в результате все-таки подсел, как простой уличный наркоман.

— Она была твоей невестой, но оказалась лесбиянкой! Что случилось, ты такой мачо и не можешь вынести, что киски твоей невесте нравятся больше?

— Я правда ничего не делал, — простонал жених в полном отчаянии.

— Сбавь обороты, Ческа.

Наконец-то вмешалась та, другая, наверняка она сейчас все спокойно объяснит, наверняка она ему поверит.

— Я не убивал Сусану, я говорю правду.

— Хочется верить, но не получается. Ты сказал, что не выходил из дома в пятницу, а я обнаружила тебя на записи с камеры недалеко от дома Сусаны как раз в то время, когда ее оттуда увозили. Что ты там делал?

— Я уже говорил вам… это не имеет к ней никакого отношения. У меня есть дилер, который обычно приносит мне то, что нужно, домой, но сейчас я должен ему денег, а он в долг не дает. Там, недалеко от дома Сусаны, есть еще один, я много лет его знаю и доверяю ему.

— Он подтвердит, если мы его спросим?

— Нет, я его не нашел. И эти люди никогда ничего не подтвердят полицейскому.

— Я верю тебе все меньше и меньше. У нас есть не только запись с камеры, но и фотографии твоей невесты с подругой. Кроме того, ты сказал, что не знаешь почти ничего о смерти Лары, а у тебя в компьютере оказалась целая папка с публикациями, посвященными ее убийству. Но вернемся к фотографиям Синтии и Сусаны.

— Мне их прислали. Я даже не сказал Сусане, что видел их. Мне было все равно, у нас с ней не было секса, она была лесбиянкой и не скрывала этого.

— Ну вот, еще одна ложь, ты сказал, что в четверг вы ужинали в «Амазонико», а потом отправились домой заниматься любовью. Пожалуйста, Рауль, не лги больше, иначе мне будет очень трудно тебе поверить.

— Не знаю, кто прислал мне фотографии. — Рауль чуть не плакал. — Пришло письмо, но отправителем был неизвестный, некий сеньор Икс, как в кино.

— И тебя не волновало, что кто-то фотографирует твою невесту в постели с другой?

— Конечно, волновало, но я подумал, что это отец Сусаны.

— Ее отец?

— Мойсес Макайя куда терпимее, чем обычно бывают цыгане, он хочет, чтобы его дочери вели светскую жизнь, но все равно он цыган. Если бы я увидел детектива, следящего за нами, то подумал бы, что его подослал Мойсес. Он ее подозревал, несколько раз грозился уложить в клинику, чтобы ее вылечили от этого безобразия. Как будто это возможно.

Пожалуй, Мойсес не такой уж либеральный отец, каким хотел казаться, отметила про себя Элена, он, видимо, не смог смириться с тем, что дочери сами все решают и не хотят подчиняться цыганским законам.

— Мойсес приходил поговорить со мной, угрожал, заявил, что я никогда не женюсь на его дочери. Он хотел, чтобы она вышла замуж за цыгана. Но у меня не было выбора, мне нужны были деньги. Кроме того, я знал, что для Сусаны брак — всего лишь прикрытие. А я просто хотел денег, это правда.

— У тебя есть деньги, я была у тебя дома, видела мебель, видела колонки. Стоят не меньше тридцати пяти тысяч евро, — не утерпев, перебила его Ческа.

— Колонки? Да, но это неважно, это не деньги. Мои долги намного больше, их продажа колонок не покроет.

— У семьи Сусаны столько денег?

— Вы не знаете, кто такие Макайя? Они очень сильны и богаты, но не выставляют это напоказ. Если ты как-то связан с наркотиками, если хочешь, чтобы тебе простили несколько неуплат, чтобы тебе дали время на возврат долга… Да вообще, если хочешь остаться в живых, тебе нужно лишь поговорить с родственниками Сусаны. Я уже сказал им, что должен денег дилеру, что он не хочет иметь со мной дело. Но теперь это все уже неважно. Надеюсь, вы мне верите, я не убивал ее.

Элене Бланко следовало обдумать услышанное. И устроить взбучку подчиненным: как это так, она входит в допросную, не имея всей информации, и получает сюрпризы от подозреваемого! Кто-то должен был узнать и сообщить ей, кто такие Макайя. Впервые она подумала, что отдел, пожалуй, недорабатывает.

— Зачем Мойсес отдал тебе фотографии?

— Я точно не знаю, он ли это. Но он был против свадьбы, я решил, он хочет отпугнуть меня. Не знаю, правда ли это, но тогда я считал так. Сам бы он ни за что не женился на женщине, которая спит с другой.

— А он простил бы свою дочь?

— Его дочь мертва. Кто знает, может, потому, что она не получила прощения? — Рауль решил бросить тень подозрения на своего несостоявшегося тестя, возможно, он действительно верил в это или таким образом хотел снять подозрение с себя.

— Мы тебя отпустим. Но не уезжай из Мадрида, в любой момент ты нам можешь понадобиться.

— Вы мне верите, инспектор?

— Я верю только в то, что вижу, в то, что Сусана мертва, и в то, что ее сестра Лара тоже.

Элена вышла из допросной, внутри у нее все кипело, ей пришлось постоять и успокоиться, прежде чем начать разговор со своим отделом.

Глава 23

В машине с Ордуньо Сарате впервые почувствовал себя в компании такого же, как он, полицейского; Ордуньо — единственный из ОКА, кого Сарате мог бы назвать товарищем, хоть тот и был в штатском и за рулем не какого-то подержанного универсала с гражданскими номерами, а мощного внедорожника «Вольво-XC90», который они взяли с парковки под Пласа-дель-Рей. Таких автомобилей там стояло три в ряд, и все, по-видимому, принадлежали отделу, хотя инспектор разъезжала на «Ладе», помнящей еще Берлинскую стену.

— Инспектор будет биться за тебя, хотя за ошибку может устроить такую головомойку, что захочется перевестись в дорожную полицию.

— А Ческа? Похоже, она возомнила себя Капитаном Америка…

— Ческа — прекрасный полицейский. Она жизнь отдаст за напарника, не говори так про нее, ты ее не знаешь, ты еще убедишься в том, что я прав.

Они ехали в Ла-Кинта-де-Виста-Алегре через район Карабанчель — участок Сарате. Ему предстояло показать себя — отыскать нищего, который что-то видел, выявить зацепку, которую они оставили без внимания.

Первый, кого они встретили, приехав в Ла-Кинта, был Рамон, охранник, нашедший труп.

— Вы обнаружили убитую на рассвете в понедельник, но мы полагаем, что девушку принесли сюда в ночь с пятницы на субботу, около половины третьего.

— В выходные я не работаю. И почти все учреждения тут закрыты. Кроме дома престарелых на другой стороне парка, ну и нищие приходят.

— Вы сказали, что они не приходили уже несколько дней.

— Да, и до сих пор не приходят. Что-то их напугало, может, увидели что… Вам бы поговорить с Одноглазым: если кто что заметил, он наверняка в курсе. Он у них за главного, даром что слепой на один глаз. Как-то подрался тут с одним, так чуть кишки ему не выпустил.

Сарате жил в Карабанчеле давно и как свои пять пальцев знал это предместье, сохранявшее самостоятельность еще несколько лет после гражданской войны, пока его не присоединили к Мадриду. Когда-то здесь располагались два муниципальных образования, Карабанчель-Альто и Карабанчель-Бахо, а теперь эта территория, некогда принадлежавшая Эухении де Монтихо, жене Наполеона III, превратилась в один из самых густонаселенных столичных районов, где проживало более четверти миллиона жителей, в основном рабочих, в том числе иммигрантов. Младший инспектор знал, что искать нищих следует в парках и неблагополучных кварталах: Пан-Бендито, Лос-Альтос-де-Сан-Исидро, Виа Карпетана и Каньоррото, где когда-то находилась карабанчельская тюрьма — самая знаменитая в Испании.

— Тут и живешь? — спросил Ордуньо, пока они прогуливались по улицам, которые Сарате выбрал для поисков одноглазого нищего. Он надеялся, что Ордуньо расскажет побольше об инспекторе: он не мог перестать думать об этой женщине, которая возглавляет одно из самых престижных полицейских подразделений Испании и при этом распевает итальянские песни в караоке, пьет граппу и ведет к себе в постель очередного партнера, едва с ним познакомившись.

— Да, тут и живу. Тут есть все: и кошмарные улицы, и вполне приличные. Сам знаешь, что такое юг Мадрида — последнее, о чем заботились мэры из правых.

— А из левых?

— Да то же самое.

Карабанчельскую тюрьму построили в конце гражданской войны взамен тюрьмы Модело, стоявшей в самом центре Монклоа и ставшей ареной боевых действий. Она была настолько разрушена, что восстановлению не подлежала. Карабанчельская тюрьма вскоре прославилась знаменитыми заключенными, от Харабо, массового убийцы, одного из последних, кого казнили гарротой, до узников франкизма — таких как писатель Фернандо Санчес Драго, комик Хила или политики Мигель Бойер, Марселино Камачо и Рамон Тамамес. В 1998 году, под самый конец века, ее закрыли, а спустя несколько лет снесли. С тех пор местные жители и власти продолжали спорить, как лучше использовать освободившееся место: построить больницу или спортивные сооружения, разбить парк или возвести многоэтажки. Тем временем огромный пустырь стоял огороженный и тщательно охранялся, хотя нищие использовали его для ночлега.

— Нам нужен Одноглазый…

— Не знаю, приятель.

Группа румынских цыган заняла единственный тенистый пятачок во всей окрестности. Женщин среди них не было, они наверняка сейчас просили милостыню в центре Мадрида. Сарате достал жетон.

— Скажете, где найти Одноглазого, и я уйду и не стану брать вас за яйца. А если нет, потребую документы, вызову патруль, и вас отвезут в участок… Я в курсе, что ночью вы снова окажетесь на улице, но я позабочусь о том, чтобы этим вечером вам мало не показалось.

Один из румын внимательно посмотрел на Сарате — и предпочел взамен неприятностей продолжать и дальше сидеть в спасительной тени.

— На кладбище. Он там таскает цветы с могил, чтобы перепродать.

Вход на Южное кладбище находился на краю Карабанчеля, дальше начинался район Оркаситас. Им не пришлось даже входить — нищего они увидели у ворот.

— Одноглазый!

Не дожидаясь их приближения, он бросился бежать. Напарники кинулись за ним, Ордуньо вскоре опередил Сарате и уверенно сокращал расстояние между собой и нищим. Когда Сарате добрался до них, Ордуньо уже крепко держал добычу и дожидался, пока нищий и напарник переведут дыхание.

— Пора привести себя в форму, приятель, — усмехнулся Ордуньо. — Слушай, Одноглазый, почему ты убежал?

— Я всегда бегу, как увижу легавых. Тем более когда они в штатском.

— Ответь на мои вопросы, и у тебя не будет проблем. Ла-Кинта-де-Виста-Алегре, в эти выходные.

— Меня там не было.

— Почему?

— Один человек остановил меня у входа и дал сто евро, чтобы я пошел ночевать в пансион. И пообещал еще сотню, если я уговорю остальных тоже туда не ходить.

Сарате и Ордуньо переглянулись: кое-что прояснилось.

— И когда это было? — Сарате наконец отдышался.

— В четверг он дал мне сто евро, а в пятницу вечером еще сто, и больше я ничего не знаю.

— А тебе не было любопытно?

— Я заплатил за пансион, принял ванну, чего со мной не случалось уже месяц, съел косидо и снял за целых двадцать евро блондинку, на которую давно положил глаз, она ошивается в Колонии-Маркони. Мне наплевать, что он делал в Ла-Кинте, если он платит такие деньги.

— Почему ты не вернулся туда потом?

— Я вернулся в понедельник, увидел, что там полно легавых, а я знаю, что от вас одни проблемы. Лучше уж иметь дело с врачом, чем с вами.

— У тебя нет выбора. Ты должен помочь нам найти этого человека. Сможешь узнать его?

— Меня называют Одноглазым, потому что другого глаза я лишился. И глаза, должен вам сказать, хорошего. Оставшимся я вижу хуже, чем крот. Мутные силуэты и вообще все как в тумане.

— Как же ты узнал, что мы полицейские?

— Если не умеешь унюхать легавого, на улице долго не проживешь. Я вас, ребята, за километр чую.

Глава 24

Они снова собрались в переговорной. Сарате уже казалось, что они многовато встречаются и маловато действуют, хотя, возможно, этим и объясняются успехи отдела криминалистической аналитики. Сальвадор Сантос всегда говорил: пожалуй, наша беда в том, что гоняться за плохими парнями нам нравится больше, чем анализировать.

Выяснилось, что у коллег есть свои традиции. Буэндиа принес кекс собственного приготовления, Ческа — свежевыжатый апельсиновый сок, Ордуньо налил всем кофе и открыл банку датского песочного печенья. На Сарате инспектор смотрела как ни в чем не бывало, словно вечер понедельника и правда ничего не значил.

— Раз в неделю мы устраиваем совместный завтрак. Следующая очередь моя и Марьяхо, присоединяйся, — пригласила она.

Наступила среда, с момента обнаружения трупа прошло два дня, но рабочих версий так и не было, к тому же Элена решила отпустить Рауля Гарседо.

— Буэндиа, ты сказал, у тебя есть новая информация. — Совещание открыла, как всегда, начальница.

— Мы сравнили и проанализировали убийства Сусаны и Лары. В результате нам удалось довольно точно воссоздать картину произошедшего. Вот, смотрите.

На первой фотографии они увидели убогое полуразрушенное здание, а вокруг него — банки с краской, мусор, щебень. Там же была разметка, сделанная полицейскими при осмотре. На следующих снимках — увеличенные изображения с первой фотографии.

— Это место, где обнаружили тело Лары. Заброшенный дом в Усере, недалеко от Ранчо-дель-Кордовес. Для тех, кто не из Мадрида: это был район трущоб, где наркотой торговали на каждом шагу, полиция туда если и совалась, то только хорошо вооруженная и большими отрядами. В последние годы там все перестроили, этого дома уже нет.

На следующем фото была девушка с закрытыми глазами, мертвая, в окровавленной фате.

— Это Лара. Как видите, ее положили так, будто она позирует. Обратите внимание на следы на земле. Те, что справа, от треноги; фотографии, снятые камерой, которая крепилась на ней, найдены не были, но ножки точно соответствовали треноге, найденной у Мигеля Вистаса. Слева четыре следа от ножек стула — убийца сидел и наслаждался зрелищем.

Другой снимок запечатлел Сусану в Ла-Кинта-де-Виста-Алегре. Положение тела было иным, следы треноги или стула отсутствовали.

— Их вполне могли затоптать полицейские, нашедшие труп, — ядовито заметила Ческа.

Все повернулись к Сарате, он понял, что обязан дать объяснение.

— Она была жива, мы пытались ее спасти…

— Два провала: вы не спасли ее и затоптали следы на месте преступления. Браво! — Ческа снова не упустила возможности задеть коллегу.

— Если была тренога, значит, велась фото- или видеосъемка, — оборвала Ческу инспектор. — Но она нигде не всплыла, верно?

— Верно.

Дальше шло фото черепа Лары. На нем были отмечены три точки.

— Мы уже говорили о различиях: расположение трупа и следы вокруг. А еще диазепам: в теле Лары его следов не найдено. Анализ показал, что она принимала оральные контрацептивы. Больше ничего. Теперь о сходстве. Это насечки, которые были сделаны на голове Лары.

Следующий кадр, насечки на нем были такие же.

— А это фото Сусаны, насечки на том же месте. Хочу заметить, что круговой разрез сделан позже, чем насечки.

— Какой-то знак?

— Может быть, это уже вам выяснять. Надо добавить, что отверстия в черепе у Лары были сделаны дрелью, а у Сусаны — стоматологическим электробуром. Я бы не придавал этому большого значения, тут скорее речь о совершенствовании технологии.

— И о жестокости, — заметила Элена Бланко. — Если жертва была жива, стоматологический бур — вещь более щадящая.

— Возможно. В голове Лары личинки пробыли неделю, — продолжил Буэндиа, — неделю питались живыми тканями, пока жертва не умерла; в голове Сусаны, согласно данным, полученным лабораторией по выращиванию насекомых, всего два дня. Опять младшей сестре повезло больше.

— Или убийца оказался не таким жестоким. Думаешь, это был один и тот же человек? — Инспектор задала вопрос, который вертелся на языке у каждого.

— Не знаю, может, да, а может, и нет. На трупе Лары были найдены волосы Мигеля Вистаса. Они плюс следы от треноги и то, что он был последним, кто видел ее, означали приговор.

— Тренога — доказательство косвенное, волосы могли подбросить, и, возможно, он был совсем не последним, кто видел ее живой, — заметила инспектор. — Последним ее видел убийца.

— То есть ты допускаешь, что в тюрьме сидит невиновный? — Сарате хотел вступиться за Сальвадора Сантоса, но не мог себе этого позволить: стоит кому-то узнать, и его отстранят от дела.

— Я только к тому, что мы ничего не знаем и нам предстоит расследовать два убийства — то, что произошло семь лет назад, и нынешнее. Что-нибудь еще, Буэндиа?

— Пока ничего. Я думал рассказать вам о страданиях, через которые прошли обе девушки, пока личинки поедали их мозг. Меня очень интересуют такие вещи, но знаю, что вы не получите от этого удовольствия.

— Ты прямо душа компании, сынок! — Марьяхо поежилась. — Не знаю, какие сказки ты будешь рассказывать на ночь своим внукам…

Инспектор бросила взгляд на часы: оставалась всего пара минут, чтобы заслушать Ордуньо и Сарате, которые встречались с Одноглазым.

— Мы получили описание человека, который заплатил ему за то, чтобы он не приближался к Ла-Кинта: рост выше среднего, крепкого сложения, но сутулый, очень нервный, лицо смуглое, волосы темные…

— Похоже на Мойсеса. Помните, у него болела спина, когда он сюда приходил и мы сообщили ему о смерти дочери.

— Проблема в том, что свидетель вряд ли сможет его опознать — единственным глазом он едва видит.

Предстояло либо придумать, как использовать эти сведения, либо от них отказаться. В любом случае нужно было двигаться дальше.

— И еще, — сказала инспектор. — Что мы знаем о фотографиях Сусаны и Синтии?

— По углу съемки мы установили, откуда они были сделаны, — ответила Марьяхо. — Это дом три А, напротив дома Сусаны, на той же улице Министрилес.

— Я поговорила с владельцем, — добавила Ческа. — Он назвал имя субъекта, который арендовал дом на неделю, заплатив ему шестьсот евро. Луис Сорья, детектив, у него офис на Гран-Виа.

— Спасибо, Ческа. Придется нам потолковать с Мойсесом, — решила инспектор. — Сарате, едешь со мной. Ческа, вы с Ордуньо отправляетесь к детективу, который сделал фотографии, не слезайте с него, пока не скажет, кто его нанял.

Глава 25

Они приехали в Пьоверу — очень дорогой район рядом с парком Конде-де-Оргас и улицей Артуро Сорья.

— Придется поверить Раулю, что его больше интересовали деньги Макайя, чем красота их дочери. Место не из дешевых…

Особняк семьи Макайя был большим и солидным, как и многие в этом районе, выстроенном в семидесятых годах двадцатого века для разбогатевшего сословия, которому стало тесно в маленьких квартирках столичного центра. Однако нельзя было не заметить некоторую запущенность: стены кое-где требовали покраски, жалюзи — починки, живая изгородь, отделявшая дом от улицы, — стрижки, а крыша — ремонта. Бассейн, несмотря на теплое время года, стоял без воды. Может, это все оттого, что дочерей больше не было в живых, может, дом, как и живущая в нем семья, уже пережил свои лучшие времена.

В гостиной царил угрюмый полумрак, жалюзи были приспущены, словно хозяевам хотелось спрятаться от света и радости. Мойсес вошел вместе с женой, которая с трудом переставляла ноги. Она выглядела потерянной, почти сломленной. Мойсес помог ей сесть. Инспектор Бланко протянула ей руку, Соня крепко ухватилась за нее и долго не отпускала.

— Вы уже знаете, как убили мою дочь? — дрожащим голосом спросила она.

Элене стало невыносимо тяжело, она посмотрела на Сарате. Как они скажут родителям, что убийство Сусаны идентично убийству Лары? Как сделать, чтобы такая новость причинила меньше боли? Существует ли какой-нибудь способ?

— Так же, как и Лару, — без обиняков сказал Сарате. — Я не думаю, что стоит вдаваться в детали. Инспектор хотела бы избавить вас от жестоких подробностей, чтобы не усугублять ваше горе.

Мать окаменела. Она снова вцепилась в руку Элены, изо всех сил, словно пытаясь удержаться, спастись. Элена не сопротивлялась, хотя было больно, ногти Сони вонзились ей в кожу. Мойсес закричал, вскочил и, роняя бумаги, пошел прямиком на инспектора, как будто это она — убийца его дочерей.

— Этого ублюдка отпустили? Его отпустили?

— Нет, Мигель Вистас в тюрьме, он не вышел и не получал никакого разрешения на выход. Это не мог быть он.

— Этот ублюдок убил Лару… Она тоже собиралась замуж, она тоже была замечательной девушкой. Теперь Сусана.

Никто не готовит полицейских к таким сценам, невыносимо было смотреть, как впадает в глубокое отчаяние Мойсес, сильный, высокий, под метр девяносто, много чего повидавший в жизни мужчина: казалось, на твоих глазах рушится крепкий, простоявший не одно столетие дом. Мойсес горько плакал, а Элене так хотелось обнять его, сказать, как она его понимает, что она не только полицейский, но и человек и знает, каково это — потерять самое любимое существо. Но она понимала, что не может себе такого позволить. При виде вскрытого черепа Сусаны, полного червей, она дала себе слово, что поймает того, кто это сделал, и не позволит совершить подобное впредь. А значит, нельзя поддаваться сочувствию, надо сохранять хладнокровие и ясность мысли.

— Может быть, Лару убил не он, а может, убийц двое. Уверяю вас, мы делаем все, чтобы это выяснить. Но сейчас мне нужна ваша помощь, а уж потом мы сможем вволю оплакать Сусану. Есть ли кто-нибудь, кто хотел бы причинить вам зло?

Муж и жена посмотрели друг на друга, и инспектор прочла во взгляде Сони сомнение и мольбу, чтобы Мойсес заговорил.

— Нет, за что нас ненавидеть? — ответил Мойсес. — Мы никогда никому не причиняли вреда, мы ведем свой скромный бизнес по закону: организуем свадьбы, причастия, крестины и тому подобное. Это не тот мир, в котором есть ненависть и месть.

— Что вы думаете о Рауле?

— Я уже говорил вам, что он мне не нравится, прожигатель жизни, но он не из тех, кто мог сделать такое с нашей дочерью, — признал отец обеих девушек.

— А жених Лары?

— Его проверяли, когда это случилось. И зря проверяли, он был хорошим парнем, трудолюбивым и серьезным, ее учителем танцев, она ходила к нему в школу фламенко. Его и в Мадриде-то не было в день ее смерти, тем вечером он выступал в Гранаде. Мы общались с ним очень долго, он постоянно звонил нам, навещал нас, он любил Лару. Три года назад он уехал из Испании насовсем, в Соединенные Штаты. Нет, я уверен, что он ни при чем. Убийца Лары в тюрьме.

— А если это не он?

— Это он. Я смотрел ему в глаза во время суда и знаю, что это он. Вы с ним встречались? Он кажется нормальным человеком, но у него ледяной взгляд, я такого никогда не видел. Надо было мне его убрать… Все это мне за то, что я пошел против семьи. Я должен был поступить по-другому.

— А как вы должны были поступить? — впервые подал голос Сарате.

Мойсес посмотрел на него так, как будто только сейчас понял, что в комнате есть кто-то еще, и этот кто-то — незваный гость, вроде зеваки, который мешает играть в карты.

— Моя цыганская семья не привыкла церемониться. Десятки раз они предлагали мне свою помощь, а я ее не принимал, верил в ваше правосудие. Вот почему обе мои дочери мертвы.

— Где вы провели выходные?

— Скажите еще, что подозреваете нас, инспектор, — вскипел Мойсес.

— Нет. Уверяю вас, когда мы узнаем, кто убил вашу дочь, вы будете только благодарны, что мы задавали эти вопросы. Мы просто хотим быть уверены, что ничего не упустили.

— Мы были здесь, дома, — успокоился отец.

— Все выходные вы никуда не выходили?

— За хлебом, — ответила Соня. — С тех пор как это случилось с Ларой, мы почти не выходим.

— Вы тоже? — Элена Бланко повернулась к отцу.

— Я тоже, я даже за хлебом не хожу.

— Понятно, спасибо. Еще один вопрос, сеньор Макайя. Вы знали Синтию, подругу Сусаны?

— Плохая компания, в наши дни трудно оградить дочь от плохих компаний…

Глава 26

Офис Луиса Сорьи, руководителя — и, вероятно, единственного сотрудника — детективного агентства «Сорья», находился на Гран-Виа, в обшарпанном блочном доме, в котором арендовали помещения конторы средней руки. Его бизнес, очевидно, пребывал в упадке: хотя слежки в последнее время стало значительно больше, в основном это был промышленный и экономический шпионаж, которым занимались крупные компании на больших компьютерах, а копание в грязном белье потеряло смысл, если вообще когда-то его имело. Большинство помещений пустовало; пройдя по коридорам, Ордуньо и Ческа обнаружили юридическую консультацию для иммигрантов, бюро путешествий и массажный салон, услугами которого ни один из них не рискнул бы воспользоваться.

— Я обязан сохранять конфиденциальность. И не собираюсь отвечать на вопросы о своих клиентах.

— Сеньор Сорья, мы знаем, что такое профессиональная этика и что вы ее соблюдаете, но поймите и нас. Мы расследуем убийство, — убеждал его Ордуньо. — Я уверен, выполнить гражданский долг для вас важнее, чем скрыть имя клиента.

Роли хорошего и плохого полицейского не киношники выдумали: это работает в реальной жизни. Договариваться о разделении ролей Ордуньо и Ческе было незачем: он всегда был хорошим, а она — плохой.

— Не знаю, как фотографии двух женщин в постели могут помочь в раскрытии убийства. — Луис Сорья чувствовал себя вполне уверенно и не собирался идти навстречу полиции.

— Этого мы вам сказать не можем. Поймите, наши требования к соблюдению конфиденциальности куда серьезнее ваших.

— В таком случае прошу вас покинуть мой офис.

Они дали ему возможность согласиться на сотрудничество по-хорошему. Теперь пришло время Чески.

— Луисито, поборник этики, — обратилась она к нему без малейшего пиетета, — мой напарник по-доброму тебя просил. Мы хотим знать, кто заказал фотографии сеньориты Сусаны Макайи. Я не выйду из этого кабинета, пока не получу ответ. Если понадобится, я просмотрю все бумаги из твоего архива одну за другой…

— Вы не имеете права…

— Не перебивай меня, дай закончить. Я выйду отсюда с информацией, которая нам нужна, но чем позже я ее найду, тем больше разозлюсь.

— Не в ваших интересах, чтобы она злилась, сеньор Сорья, — уточнил Ордуньо.

— Когда я злюсь, я себя не контролирую. Но это не все. Вернувшись в отдел, я позвоню друзьям из центрального участка, и у тебя будет много проблем: они попросят всякие разрешения, они позвонят владельцу здания, чтобы узнать, исполняешь ли ты все требования…

— У меня тоже есть друзья, — осмелился угрожать детектив.

— Тогда ты останешься без них. Уверяю тебя, они больше захотят быть моими друзьями, чем твоими.

Ордуньо улыбался, он видел Ческу в деле уже много раз. И знал, что сейчас наступит кульминационный момент, когда она вынет пистолет из кобуры и положит его на стол. Детектив выглядел испуганным.

— Правда, Луисито, борец за этику, нам лучше остаться друзьями.

Луис Сорья колебался, он был уверен, что ему ничего не сделают, но, может, лучше не доводить до крайностей?

— Это был Мойсес Макайя. Он нанял меня, чтобы я следил за его дочерью, — признался он.

— Видишь, сотрудничать не так уж трудно. Выкладывай.

Детектив достал досье, открыл его и показал счет за оказанные услуги. Он рассказал, что Макайя прекрасно знал об отношениях дочери с другой женщиной и даже сообщил ему, где и когда они встречаются.

— Он просто хотел, чтобы я сделал фотографии.

— Ты ему отдал все снимки?

— Я выбрал наименее откровенные. Я не хотел, чтобы он пришел в ярость и избил меня. Остальные я удалил, клянусь. Пожалуйста, не говорите никому, что это я вам сообщил. Скажите, что узнали из других источников, умоляю.

— Почему вы так боитесь?

— Вы знаете, кто кузен Мойсеса Макайи?

— Эль Капи, — ответила Ческа, которая теперь, после взбучки, полученной от начальницы, располагала полной информацией.

— Точно, Эль Капи, один из главарей клана Глухого. Эти ребята не шутят, если они узнают, что я предал одного из них, у меня будут большие проблемы.

Все знали, кто такой Капи, кто такие «глухие». В газетах и по телевизору о них говорили не раз. Считалось, что через руки Капи проходит основной наркотрафик в Мадриде, что на него работают лучшие налетчики, которые таранят витрины, в городе, что через его антикварный магазин возле блошиного рынка Эль-Растро сбывается большая часть ювелирных изделий, украденных в стране.

— Мойсес в деле?

— Я никогда не видел его с ними, но, в конце концов, он двоюродный брат. А для таких людей это важнее, чем для нас. Цыгане-кузены — все равно что родные братья.

Глава 27

Вызывать Синтию снова Элене Бланко совсем не хотелось. Она уважала отношения девушек, хотя и не понимала, как Сусана могла на это пойти, все-таки она была цыганкой, а уж ее семья и подавно не могла этого одобрить. Поэтому, чтобы Синтия почувствовала себя непринужденно и открылась ей, Элена вошла в допросную одна и отключила камеры, давая понять, что все, о чем они будут говорить, останется строго между ними.

— Синтия, нам нужна твоя помощь. С каждой минутой нашей работы, с каждой новой деталью нам становится все труднее.

— Инспектор, вы знаете, я сделаю все, что могу, чтобы только вы нашли того, кто убил Сусану.

— Почему Сусана решила выйти замуж за Рауля? Я знаю, что для нее это был способ скрыть свои сексуальные предпочтения, но Рауля она не любила, а ее отец терпеть его не мог. Не проще ли было выбрать мужчину, которого бы он принял?

— Сусана была непростым человеком, и все у нее было сложно. Она скрывала от отца самые важные для нее вещи, только чтобы его не расстраивать, но в то же время шла ему наперекор. И прекрасно помнила, что пережили ее родители, когда погибла Лара.

— В прошлый раз ты обмолвилась, что она рассказывала тебе о сестре.

Синтия колебалась между нежеланием раскрывать подробности своих отношений с Сусаной и стремлением отомстить за подругу.

— Мы много разговаривали, она была одержима этой темой — убийством Лары.

— По словам Рауля, на эту тему она говорить отказывалась.

— Рауль ничего для нее не значил, настоящей Сусана была со мной, особенно в постели. Несколько ночей мы до рассвета говорили о Ларе, об их родителях, обо всем. Сусана хотела поехать в тюрьму и встретиться с Мигелем Вистасом.

Элена изумленно молчала, не зная, о чем дальше спрашивать. К счастью, в эту минуту в дверь, постучав, заглянула Марьяхо.

— Пожалуйста, Элена, мне нужно тебе кое-что показать.

Хакерша отдела сумела наконец открыть в компьютере Сусаны закодированную папку. И хотя Элена и ожидала чего-то в этом роде, но не поверила своим глазам: перед ней были те самые фотографии из досье Лары, которые показывал Буэндиа. Но только на фото была не Лара, а Сусана. Как рассказала им Синтия, Сусана много лет снималась в той же позе, в которой убийца оставил ее сестру, в такой же фате и в том же месте возле Ранчо-дель-Кордовес, где нашли Лару, пока тот дом не снесли.

— Сама знаешь, я тысячу раз заходила в даркнет и насмотрелась на самые лютые извращения, но это что-то запредельное. Как будто девочка решила пойти по стопам сестры.

— Что ж, ей это удалось…

В допросную Элена вернулась не сразу: нужно было сделать передышку и привести мысли в порядок после всего, что она услышала за последние несколько минут. Она смотрела на Синтию в щель неплотно закрытой двери, та неподвижно сидела с отсутствующим, страдальческим видом. До чего жестокая профессия, не в первый раз подумала Элена: вместо утешения приходится задавать вопросы, выяснять подробности, бередить рану. Инспектор решила взять паузу — выпить стакан воды, выглянуть в окно на улицу — и, только справившись с порывом обнять девушку, вместо того чтобы ее расспрашивать, пошла назад.

— Ты говорила, что она хотела встретиться с убийцей.

— Да, но она знала, что ей не разрешат. Она сказала, что подождет, пока его не отпустят на выходные или вообще не освободят, тогда она подойдет к нему на улице и обо всем расспросит.

— Думаешь, она хотела умереть так же, как ее сестра?

Синтия возмутилась — как вообще можно такое вообразить?

— Нет! Вы что? Кто же захочет так умереть?

Синтия мало что смогла добавить к своему рассказу, не потому, что не хотела, а потому, что Элена не знала, о чем спросить. Редкое дело давалось ей с таким трудом. Фотографии, на которых Сусана разыгрывает смерть сестры, — и в конечном счете собственную, — оставались загадкой.

Выходя из отдела, она встретила Ордуньо и Ческу, которые рассказали о визите к Мойсесу. О Глухом Элена тоже знала, но не представляла, какое отношение клан может иметь к смерти Сусаны. Дело с каждой минутой становилось все менее понятным. Жаль, что Рентеро вообще ей позвонил, лучше бы оставил расследование участковым в Карабанчеле. Хотя в этом случае убийцу бы точно не нашли.

— Я хочу завтра встретиться с Мигелем Вистасом. Договоритесь с руководством тюрьмы Эстремера. Кто-нибудь знает, куда подевался Сарате?

— Он сказал, что должен навестить больного родственника.

— Ну и черт с ним! Больные родственники у него. Никто ему не сказал, что у сотрудников нашего отдела не бывает родственников, а если есть, то они всегда здоровы?

Было еще не поздно, но Элена ушла. Никто не удивился, время от времени такое случалось. Буэндиа, который знал ее много лет, понимал, что без труда ее найдет: он не сомневался, что вечер она проведет в баре Cheer's, исполняя песни из репертуара Мины.

Глава 28

Сарате уже не понимал, нравится ли ему посещать Сальвадора Сантоса — инспектора полиции, который взял его под крыло, когда он делал первые шаги в профессии; человека, который заменил ему умершего отца. Вначале, когда Сальвадор вышел на пенсию и встречал его, добродушно похлопывая по спине, Сарате охотно приходил к нему скоротать вечер, слушая его истории и потягивая виски. Но очень скоро у Сантоса начались провалы в памяти и приступы сентиментальности, он все чаще представлял Сарате сыном, которого у него никогда не было. Не потому ли Сантос так тепло к нему относился? А впрочем, не имеет значения, что отношения между ними были окрашены ностальгией по потерянному отцу и нерожденному сыну. Сарате помнил, как Сантос опекал его во время учебы, давал мудрые советы, терпеливо сносил все ошибки и промахи и всегда поддерживал и ободрял. Сальвадор был его первым начальником. Лучшим. А он в ответ старался быть прилежным учеником; Сальвадор был его отцом, а он — его сыном.

— Как вы, дон Сальвадор? Все в порядке?

Альцгеймер наступал уже пять лет, мозг Сальвадора еще сопротивлялся, но все с бóльшим трудом. С тех пор как доктор назвал болезнь по имени, разговоры с бывшим шефом шли тяжелее, в них появились осторожность и грусть. К Сантосам, в один из домов посреди «Колонии почтальонов» — дешевого жилья для работников почты, выстроенного сто лет назад, — Сарате входил бодрым шагом, а через пару часов выходил оттуда в сильнейшем расстройстве. Его начальник, его учитель, его второй отец на глазах терял себя.

Асенсьон приняла гостей с обычной сердечностью. Но Сарате пришел в сопровождении Косты, и хозяйка поняла, что на этот раз визит не частный. Полицейские объяснили ей, что хотят поговорить с Сальвадором об убийстве, которое он расследовал семь лет назад: жертву звали Лара Макайя. Теперь ее сестра, Сусана, погибла при очень похожих обстоятельствах, и может оказаться, что осужденный за первое преступление на самом деле невиновен. Асенсьон сразу сообразила, чем обернется эта новость для мужа.

— Но тогда Сальвадора обвинят в том, что он плохо выполнил свою работу.

— Именно поэтому мы и хотим с ним поговорить, — объяснил Сарате. — Важно знать, как проводилось расследование, чтобы мы могли защитить его, если такое обвинение возникнет.

— Я не хочу, чтобы вы тревожили его событиями из прошлого. Ему и так плохо. Трудотерапия не помогает, и лекарства тоже. А самое ужасное, он понимает, что теряет память, и сильно страдает.

— Это для его же блага. И всего на минуту. Если мы увидим, что он встревожился, то прекратим разговор. Обещаю.

— Я включаю музыку, чтобы он расслаблялся. Доктор говорит, что музыкальная память — последняя, которую он потеряет. И я думаю, ему это нравится, он слушает и улыбается, сидя в своем кресле. Но напоминать ему о том ужасном убийстве… Нет, Анхель. Пойми. И ты совсем ничего не знаешь о том деле, он не хотел тебе рассказывать о нем, он считал, что никто не решится посвятить себя профессии, в которой приходится иметь дело с таким злом.

— Ты же знаешь, Рентеро никогда не ладил с твоим мужем, хотя уважал его как полицейского. И он воспользуется этим делом, чтобы бросить тень на его репутацию. Я не могу этого допустить, — настаивал Сарате. — Сальвадор мне как отец.

Женщина вздохнула, у нее больше не было аргументов.

— Хорошо, но зайди к нему один. Если вы пойдете оба, он подумает, что это допрос.

— Я останусь с вами, — согласился Коста.

Сальвадор сидел в синем кресле, в полумраке, призванном создать покой. Он улыбнулся, увидев Сарате. Его взгляд был полон любви.

— Сынок!

Сарате сел на стул напротив и взял его за руку.

— Я Анхель.

— Я знаю, я не дурак. Но я называю тебя сыном.

Сарате улыбнулся и спросил, как он себя чувствует. Сальвадор махнул рукой, словно отгонял муху.

— Давай не будем говорить об этом, не то я заплачу. Мне не хватает слов. И я почти не стою на ногах. Что поделаешь, сынок? Мои силы иссякают. А как ты?

— Работаю, как всегда. Расследую убийство.

— Сестры Лары.

— Откуда ты знаешь?

— Я еще жив. Я все еще в курсе происходящего. Мне позвонил Фуэнтес, криминалист, он видел девушку и предположил, что две смерти связаны.

— А помнишь расследование убийства Лары?

— Конечно, помню, ведь я его вел. Эти черви мне снятся до сих пор. Но я поймал преступника, что и должен был сделать хороший полицейский.

— Но новое убийство идентично тому, первому, а Мигель Вистас в тюрьме. Это не может быть он.

Сальвадор что-то обдумывал. Затем тяжело вздохнул.

— Были еще подозреваемые? — спросил Сарате. — Кто-то, кого нет в отчетах, кого исключили на ранних этапах расследования?

— Мы разговаривали со многими людьми. Я подозревал брата девушки.

— Какого брата? У нее не было братьев, Сальвадор.

— Брат. Певец.

— Братьев не было. Это были две сестры.

— Я знаю! — воскликнул Сальвадор.

Он вдруг разозлился и теперь не хотел смотреть на ученика. Отвернувшись, он обратил лицо к окну, и стали видны морщины на его шее и обвисшая мешком кожа под подбородком. Сантос сильно постарел с тех пор, как Сарате видел его в последний раз.

— Мы ищем сутулого человека. С сорок пятым размером ноги.

— Человек с горбом, да. Я помню, был один.

— Кто?

— Жил-был Горбун на горбатом мосту, монетку нашел он в горбатом лесу… А вот имени его я не помню…

Он задумался, словно ища это имя в памяти. Но мысли его уже спутались, догадался Сарате. И погладил его по руке, собравшись уходить.

— Прощай, Сальвадор. Береги себя.

Он поцеловал его в лоб и направился к двери, стараясь не шуметь, словно боялся разбудить старика. Уже открывая дверь, он услышал голос Сальвадора.

— Вы ищете не горбуна.

Сарате повернулся. Сальвадор смотрел на него налитыми кровью глазами.

— Не заблуждайся, сынок. Вы ищете дьявола.

Глава 29

— Se vuoi andare, ti capisco. Se mi lasci ti tradisco, sì… Ma se dormo sul tuo petto, di amarti io non smetto, no…[10]

Ancora, ancora, ancora — эта песня была одной из любимых у Элены Бланко, но ее она почему-то до сих пор не пела. Может быть, из-за слов: я молю, еще твоего тела, еще твоих рук… Элена на такие мольбы давно не отвечала, потому и не стала бы молить сама.

Она сидела в баре Cheer's два часа, и ей уже принесли несколько бокалов граппы. Граппа почему-то не ударяла в голову; выпей она вполовину меньше виски, и все бы закончилось объятиями с унитазом, но граппа ощущалась только наутро, а иногда помогала уснуть. За два часа она четыре раза спела: Acqua e sale, Ma che ci faccio qui, Se mi ami davvero и напоследок Ancora, ancora, ancora. Послушала лучших в баре исполнителей — Адриано, мастера арий, Нати, безупречно выводившую баскские композиции Mocedades, и Перико, певшего даже лучше Фрэнка Синатры, с которым все его сравнивали. Но больше всего аплодисментов досталось ей, она сегодня пела с большим чувством.

— Хоакин, я ухожу. Запиши все, что я тебе должна.

Перед тем как выйти, она увидела у стойки Сарате.

— Что ты здесь делаешь?

— Пришел тебя послушать.

Ей не нравилось, решительно не нравилось, когда кто-то влезал в ее жизнь без приглашения. А приглашение, сделанное однажды, вовсе не будет действительным всегда.

— Ну, я уже закончила петь, можешь валить, Сарате, свободен.

— Я подумал, что мы могли бы выпить.

— А потом пойти ко мне домой трахаться…

— Была и такая мысль.

Сарате попытался отшутиться, не уловив тона инспектора — жесткого, а не игривого. Надо быть более чутким, угадывать, что думает другой, что стоит за словами собеседника. Пока он этому не научится, ему не стать хорошим полицейским.

— Мой ответ — нет. Если я когда-нибудь захочу, чтобы ты пришел ко мне, я позвоню тебе и прямо скажу об этом. Пока.

— Прости, если у тебя дома сын… я не хотел побеспокоить.

Похоже, его оправдание ее оскорбило. Элена на несколько мгновений потеряла самообладание.

— Что ты знаешь о моем сыне? Кто тебе сказал?

Она почти кричала, впившись взглядом в его лицо. Казалось, она вот-вот его ударит.

— Прости, я ничего не знаю, просто видел у тебя шрам от кесарева, и…

— Никогда не спрашивай о нем. Мой сын — это только мое дело и касается только меня. Не смей больше говорить о моем сыне…

Оставшись один, Сарате долго смотрел ей вслед, а потом попросил еще бутылку «Мау». Через некоторое время, вполне достаточное для того, чтобы Элена добралась до дома, он вышел из бара и направился к Пласа-Майор. Было еще не поздно, и по площади прогуливались туристы, в основном иностранцы, но оживления, царившего на соседней Пуэрта-дель-Соль, здесь не было и в помине. Как будто к площади потеряли интерес, как только инквизиция перестала сжигать на ней еретиков и евреев, если, конечно, такое тут и в самом деле происходило — в этот час она походила на опустевший к ночи овощной рынок.

Стоя в самом центре, он смотрел на балкон квартиры инспектора. Он не собирался расспрашивать ее о сыне, он просто думал, что проведет несколько дней в ее доме, думал о ней и, возможно, о своем отце.

Он приходил сегодня к ней домой и, не застав, пошел наудачу в караоке, он искал ее, хотел рассказать о Сальвадоре Сантосе, о том, что Сантос был великим полицейским, хотел попросить ее, чтобы в отделе с уважением отнеслись к его наставнику, хотел выяснить, что удалось узнать, анализируя то, как Сальвадор расследовал убийство Лары. Чтобы она увидела Сантоса таким, каким его видит он сам — полицейским, который мог ошибаться, но всегда был честен и работал только для того, чтобы город стал немного лучше. Но теперь он понял, что они с инспектором вовсе не так близки, как он возомнил, когда делил с ней постель. Интуитивно он догадывался об истоках ее холодности: надо выяснить, почему она так отреагировала на упоминание о сыне. Интересно, можно ли узнать что-нибудь в полицейских архивах. И насколько это будет разумно или опасно.

Вернувшись домой, Элена вышла на балкон и достала из камеры карту памяти, чтобы заменить свежей. Затем открыла компьютер, загрузила фотографии с системы наблюдения на площади и стала просматривать. Их было несколько тысяч, как и каждый день, когда она возвращалась домой. Ни одна не привлекла ее внимания, она стерла их, и карта снова стала чистой. Люди входили и выходили через арку, но лица, которое она искала, не было. Иногда она думала, что это бессмысленно, что это лицо никогда не появится, а если и появится, она не узнает его. Она вот-вот сорвется, это случалось с ней не раз за эти годы; однажды она даже в сердцах разбила камеру, и на следующий день пришлось устанавливать новую. Почему она никак не может с этим справиться, как сама советует людям, которым сообщает о смерти их близких?

— Черт, зачем он притащился ко мне в бар?

Уже несколько вечеров подряд она пила граппу и забывала поужинать. Она заставила себя положить замороженную лазанью в микроволновку и включила телевизор — надо было перестать думать, забить мозг дурацкой передачей, в которой какие-то люди рассуждают о любви, на самом деле мало что в ней понимая. И она решила, что не выпьет сейчас больше ни капли, как бы ей ни хотелось; потому что, если продолжать столько пить, недолго сойти с ума.

Завтра она встретится с Мигелем Вистасом. Будет ли это встреча с исчадием ада? Увидит ли она того злодея, каким он показался судьям, полицейским, присяжным? Опыт научил ее, что недостаточно посмотреть в глаза человеку, чтобы понять, виновен ли он; нужно собрать много доказательств, неопровержимо подтверждающих его вину.

Глава 30

Соня — бледная, растрепанная, в ночной рубашке — открыла дверь дома и увидела человека, которого меньше всего ожидала увидеть у себя на пороге. Перед ней стояла Синтия. Они виделись только раз, в торговом центре недалеко от дома, в «Артуро Сорья Плаза». Соня заметила дочь и Синтию сквозь витрину, они покупали сумочку. Она подождала их в холле, Сусана представила Синтию как подругу, но правду не скроешь. В тот день Соня молилась, чтобы муж ничего не узнал.

— Что ты здесь делаешь? Если увидит мой муж, он убьет тебя.

Синтия попыталась обнять ее, но Соня отстранилась. Она не хотела обнимать женщину, с которой обнималась ее дочь, она не хотела ее сочувствия.

— Я пришла сказать, что теперь, когда я потеряла Сусану, жизнь перестала что-либо для меня значить.

— Тебе лучше уйти.

— Скажите, пожалуйста, когда будут похороны, мне нужно с ней попрощаться.

— Мы не знаем, когда полиция разрешит. И даже не думай приходить, хватит уже смертей.

— Почему вы наняли детектива, чтобы следить за нами?

— Какого детектива?

— Я говорила с Раулем, он мне рассказал.

— Я не знаю, о чем ты говоришь.

Синтия поняла, что Соня ни при чем, что все устроил один Мойсес.

— Ладно, забудьте, неважно.

Но Соне хватило и этого, чтобы кое-что осознать. Она поняла, что все не так, как она думала, что она словно жила с закрытыми глазами. Мойсес давно не тот мужчина, в которого она влюбилась когда-то, ее дочерей больше нет, дом превратился в развалины, как и она, от ее красоты ничего не осталось, как и от дома, который когда-то строили они с мужем. Теперь она ясно видела, что на стенах проступили пятна, мебельная обивка потускнела, а под глазами у нее обозначились черные круги.

— Уходи.

Она закрыла дверь и заплакала, она не хотела выгонять эту девушку, но боялась: когда Мойсес вернется и увидит ее, все станет еще хуже.

Через несколько минут она пожалела, что прогнала ее, и снова открыла дверь — вдруг Синтия еще не ушла, но той уже не было. В глаза Соне бросился белый фургон, стоящий в отдалении. Из него вышел Мойсес и остановился около водителя. Соня смотрела, как они беседуют, пока автомобиль не тронулся с места и не уехал. Мойсес обернулся и заметил Соню.

— Ты все еще общаешься с этими людьми? — осмелилась она упрекнуть мужа.

— Эти люди, которых ты презираешь, — моя семья. Что ты делаешь в ночной рубашке посреди улицы?

— Ты поручил сыщику следить за дочерью?

— Иди в дом.

— Я тебя не знаю, ты столько лет меня обманывал, что я уже не знаю, что правда, а что ложь. Думаю, что все — сплошная ложь.

Глава 31

В Рентеро не было ни грамма лишнего веса, хотя в его возрасте мужчины обычно начинают полнеть. Ему шел шестьдесят пятый год, приближалась пенсия, но Элена не представляла, как он станет жить в своем доме в Марбелье и целыми днями играть в гольф, с его-то стремлением вечно быть в центре событий и влезать во все, что происходит.

— Не понимаю, как ты до сих пор не набрал двести кило.

Он позвонил утром, когда она уже выходила из дома, чтобы ехать на Баркильо и там подготовиться к встрече с Мигелем Вистасом в тюрьме Эстремера, и попросил о встрече в отеле «Ритц». Элена ограничилась чашкой латте и положила себе на тарелку немного фруктов. А Рентеро съел яичницу, бутерброд с помидорами и хамоном и теперь наслаждался круассанами, которые здесь, по его словам, были лучшие во всем Мадриде.

— Я не толстею, потому что тренируюсь. Каждое утро в шесть я на беговой дорожке, шестьдесят минут со скоростью десять километров в час, пока смотрю Си-эн-эн. Много моих ровесников способны на такое? А потом еще полчаса с гирями. Я могу есть все, что захочу.

Но Элена знала, что Рентеро вызвал ее с утра не для того, чтобы позавтракать или поговорить о своих занятиях спортом. Он собирался сказать ей что-то, имеющее отношение к делу Сусаны Макайи.

— Я больше не могу сдерживать прессу, все вот-вот выйдет наружу, — предупредил ее комиссар.

— Ты им что-нибудь сообщил?

— Боюсь, произошла утечка. Ты же знаешь, все, что делает твой отдел, строго конфиденциально.

— Откуда же взялась утечка?

— Из твоего отдела, — поддел Рентеро.

— Не может быть.

— Насколько мне известно, в нем появился новый человек, которого ты допустила к работе на свой страх и риск, без запроса личного дела и проверки.

Сарате? Несмотря на вчерашнюю ссору с новичком, Элена ему полностью доверяла. Слова Рентеро не поколебали ее уверенности. Она подождет, она не сомневается, что никто из ее команды, включая Сарате, к утечке непричастен.

— Не возражаешь, если я закажу граппу?

— Вообще-то рановато, но удивляет, что ты так долго с этим тянула.

Приятно было завтракать в ресторане отеля «Ритц». Даже если не обращать внимания на золотистые отражения ламп в зеркалах, роскошь проступала во всем — в выучке официантов, в утонченной сдержанности посетителей, в мягкой тишине под сводчатым потолком. Движения Элены стали неторопливыми, это она унаследовала от матери, которая в роскошной обстановке всегда становилась неспешной и вальяжной. Мать, конечно, хотела бы видеть ее именно такой, лениво болтающей с миллионерами, а не отчаянно спорящей с неотесанными коллегами-полицейскими. Элена глотнула граппы, и светской львицы как не бывало.

— Как продвигается расследование? — спросил Рентеро.

— Медленно. Как по-твоему, стоит подозревать Мойсеса, отца девушек?

— Цыгана?

Рентеро, образец учтивости и чемпион по политкорректности, среди своих изъяснялся как простой полицейский.

— Я предпочитаю называть его по имени, — поправила его инспектор.

— Почему ты решила, что он причастен к преступлению?

— За несколько дней до убийства свидетель видел бродившего по округе сутулого человека.

— Думаешь, он подготавливал место преступления?

— Не знаю.

— Это слабое доказательство. Мало кто ходит не сутулясь. Я сам немного горблюсь, мне нужна постуральная терапия.

— Ты стареешь.

— Какие у тебя еще основания подозревать отца? — Тщеславный Рентеро предпочел не заметить ее комментария.

— Сорок пятый размер ноги. Судя по следам. Теперь ты мне скажешь, что у многих людей большая нога, но уверяю тебя, это не так. Мы обыщем его шкаф, хотя вряд ли что-нибудь найдем. Ведь ты бы избавился от подобной обуви?

— Мне кажется, этого мало.

— Он очень странно себя ведет.

— Две его дочери жестоко убиты. Наоборот, было бы подозрительно, если бы он вел себя как обычно.

— Тебя смущает, что мы проверяем Мойсеса? На тебя давит цыганская община?

— Ты же знаешь, меня пугает только давление крупных общественных групп. Я просто пытаюсь понять твои подозрения.

— Я никого не подозреваю, я только хотела прозондировать твою реакцию. Не могу представить, чтобы отец убил родных дочерей таким ужасным способом. Запустив червей им в головы.

— Тогда прекрати зондировать и берись за работу, Элена. Это дело — бомба замедленного действия, и нам надо как можно скорее найти убийцу.

— Убийцу всегда нужно найти как можно скорее.

— И еще. Все указывает на то, что в тюрьме может сидеть невиновный, и это обстоятельство бросает тень на полицию.

— Сегодня я иду в тюрьму, чтобы поговорить с ним. Я пришлю тебе отчет.

— Полагаю, его адвокат скоро подаст ходатайство об освобождении.

— Пока не всплывут все подробности, он не должен этого делать. Но как долго мы можем держать все в секрете?

— Это уже не секрет, в любой момент у дверей министерства могут появиться журналисты. Какой-нибудь редактор уже сидит и придумывает подходящий заголовок. — Опасения комиссара стали более конкретными. — Когда Мигель Вистас выйдет на свободу, надо бы нам уже поймать настоящего убийцу. Это сразу всех успокоит.

— Да. Уверяю тебя, никто из моего отдела не отлынивает.

Рентеро сидел с потерянным видом.

— Все вышло очень криво, понимаешь? Семь лет назад.

Инспектор допила свою граппу. И выпила рюмочку ликера на десерт.

— С расследованием убийства Лары?

Рентеро кивнул.

— Мне бы не хотелось оказаться в центре скандала, но, видимо, придется отдать себя на заклание. Это дело шло тяжело. Ты должна мне помочь.

— Как?

— Поймать ублюдка как можно скорее.

— Мне нужно время. Пока мы все еще, как ты выражаешься, бьем мимо цели. Но мы стараемся.

— Посмотрим, что напишут газеты. Если ты меня подведешь, Элена, грош цена будет всем вашим стараниям.

Глава 32

Директор тюрьмы Эстремера не смог принять Элену Бланко; ее встретил заместитель, который за два часа до прибытия инспектора поговорил с Сарате и предоставил ему всю информацию, которая могла понадобиться для беседы с заключенным.

— Он не из тех, кто доставляет неприятности. Ведет себя образцово.

Эстремера, официально именуемая Пенитенциарным центром Мадрида VII, — одна из последних тюрем, построенных в Испании; она вмещает тысячу восемьсот заключенных, мужчин и женщин. Камеры в ней вполне современные, с удобствами. Но тюрьма есть тюрьма, и в последнее время здесь участились случаи физического насилия.

— Мигелю Вистасу тоже доставалось, но ничего серьезного, так, стукнули пару раз. Иногда, по словам охранников, заключенные сами себя травмируют, чтобы провести ночь в лазарете.

— Проблемы с заключенными цыганского происхождения есть?

— Поначалу были, но давно уже нет.

Пока Элена с Сарате шли по тюремным коридорам, он сообщил инспектору все, что узнал о заключенном, — деловито, без малейшего намека на вчерашнюю размолвку и вообще на что-либо личное.

— Мигель Вистас — одиночка. За семь лет тюрьмы подружился только с одним парнем, который вышел на свободу полтора года назад и вернулся в Колумбию. В последнее время у него появился другой приятель, которого он опекает как может, тоже молодой, по прозвищу Каракас. Вистас ведет курсы фотографии и активно пользуется библиотекой. Спортом не занимается, интимных свиданий ни разу не имел и не просил.

— Он не похож на заключенного.

— Нет, но я уверен, что он здесь неслучайно. Хотя охранники описывают его как робкого человека, который и мухи не обидит…

— И тем не менее он убил девушку, запустив ей в голову червей… Или это не он?

Рядом с Мигелем Вистасом сидел Масегоса. Элена знала этого адвоката: как и все, она видела его по телевизору. Странно, в бумагах Вистаса говорилось, что его защищал некий Антонио Хауреги, адвокат по назначению. А теперь Мигель сменил бесплатного адвоката на одного из самых дорогих. Она поняла бы это, если бы убийство Сусаны уже попало в прессу, но до сих пор все держалось в секрете. Если, конечно, Мойсес не сообщил своим родственникам, в этом случае весть дошла бы до тюрьмы мгновенно.

— Вы новый адвокат Мигеля Вистаса?

— Да, и сообщаю вам, что готовлю ходатайство о немедленном освобождении моего подзащитного.

— Могу я узнать причину?

— Не держите меня за дурака, инспектор. Мы с вами оба знаем причину. Все указывает на то, что невиновность моего подзащитного доказана. Скоро станет известно, что настоящий убийца на свободе, продолжает свое черное дело, а за решеткой сидит невиновный.

Идти на конфликт Элене не хотелось, раскрученные адвокаты — люди агрессивные, к тому же и он, и она, хоть и находятся по разные стороны баррикад, по-своему служат общему делу.

— Не спешите, сеньор Масегоса. Пока ничего не доказано.

Она сидела, перебирая бумаги, хотя на самом деле наблюдала за Мигелем Вистасом. Он оказался не таким, как она ожидала: образ дьявола, способного так изощренно мучить девушку, плохо подходил мужчине средних лет, полноватому, плохо выбритому, с потухшим взглядом и в дешевом спортивном костюме.

— Сеньор Вистас, вы утверждаете, что невиновны. За что вас осудили?

— Скажу сразу, что адвокат, который занимался моим делом, совсем не защищал меня. А отец девушки, Мойсес Макайя, решил, что я убийца. Они спелись с этим инспектором, Сальвадором Сантосом, они сами все придумали, чтобы засадить меня в тюрьму.

Элена заметила, как Сарате слегка изменился в лице при упоминании Сальвадора Сантоса. Ей показалось, что ему не понравились слова заключенного о полицейском, который вел расследование первого убийства.

— Я бы никогда никому не причинил вреда, а тем более Ларе. Я обожал ее, она росла на моих глазах, я научил ее проявлять фотографии, мы делали камеру-обскуру из обувной коробки. Я невиновен, им просто нужен был виновный, и они выбрали меня, потому что я виделся с ней в день убийства.

Мигель смотрел инспектору Бланко прямо в глаза, ища понимания. Она заколебалась: если он лжет, то это один из лучших лжецов, которых она встречала в жизни.

— Я знаю, что мир разделен на добро и зло, на свет и тьму, после семи лет существования рядом со злом я это очень хорошо знаю. Но я на стороне справедливости и света, и мне нужна помощь.

Глава 33

«Семь лет тюрьмы за преступление, которого он не совершал».

Заголовок поразил Мойсеса, газета задрожала у него в руках, в висках бешено застучало. По мере того как он читал, нарастало ощущение, что голова вот-вот взорвется.

«Сходство между двумя убийствами заставляет думать об одном и том же преступнике, и сам собой напрашивается вывод, что в первом случае обвинение было ложным».

Слеза упала на текст, и буквы расплылись. Мойсес ничего не понимал. Он даже не заметил, что плачет, потому что это были слезы ярости, возмущения и ненависти. Когда Соня вошла в гостиную, газета валялась на полу, двойные листы были разорваны пополам. Мойсес сидел согнувшись, закрыв лицо руками, и покачивался из стороны в сторону.

— Зачем ты порвал газету?

Ответа не последовало. Она собрала листы, сложила страницы и стала искать новость, которая могла вызвать у мужа приступ гнева. Тот поднял на нее глаза. Она заметила, что они влажные, и Мойсес вытер их тыльной стороной ладони.

— Полиция занимается не тем, — сказал он.

— Почему ты так говоришь?

— Они не ищут убийцу Сусаны. Они хотят отпустить убийцу Лары.

Соня не поверила. Она снова принялась за поиски новости. Нашла. Прочитала. Новость ей тоже не понравилась.

— Они собираются отпустить Мигеля? Но против него были веские улики.

— Его выпустят! Будь уверена! — закричал он. — Что нам делать? Если этот ублюдок выйдет на свободу, ему не прожить и дня. Клянусь Богом!

— Успокойся, Мойсес. Разве ты не понимаешь, что будет только хуже?

— Хуже уже не будет. Теперь мне все равно.

Она поняла, что это признание: ты для меня ничего не значишь, без дочерей жизнь лишена смысла.

— Если бы ты не старалась отнять их у меня… — добавил он.

Для Сони это было уже слишком. Она молча терпела плохое настроение мужа, опасаясь его гнева, но стерпеть такое обвинение не смогла.

— Что ты хочешь сказать?

Мойсес не ответил. Он вскочил, словно его подбросило, и яростно зашагал по гостиной.

— Что это моя вина? Так?

Он резко повернулся к ней. Осунувшееся лицо исказила злобная гримаса.

— Если бы ты оставила их со мной, этого бы не случилось.

— Я не забирала у тебя дочерей. Ты был с ними так же, как и я.

— Ты меня понимаешь.

— Да, я тебя понимаю. Если бы мы воспитывали их как цыганок. С вашими обрядами, вашими обычаями, в вашем клане. Но мне это не нравилось.

— Полюбуйся, как их воспитала ты. Как ты говорила — как нормальных людей?

— Я думала, ты со мной согласен!

Воздух вибрировал от эха ее крика. Мойсес смотрел на жену с жалостью, но жалел он себя.

Соня на мгновение испугалась, что он набросится на нее, но тут же поняла, что перед ней — сломленный человек.

— Ты оторвала меня от родных, — пробормотал он. Голос у него сел, ей показалось, что он сейчас расплачется, как ребенок. Но он справился с собой.

— Никто не заставлял тебя жениться на мне.

— Я отвернулся от своих ради тебя, ради того, чтобы жениться на тебе и завести детей. И посмотри, что вышло. Все было ошибкой. Полная катастрофа.

Соня покачала головой в бесконечном горе. Она не находила слов, чтобы опровергнуть страшную несправедливость его обвинения. Неправда, что все было ошибкой. Неправда, что их брак был катастрофой. Мойсес был счастлив рядом с ней, он радовался, что отделался от клана, от брата, дяди, от вязкого цыганского быта. В минуты экстаза он звал ее «моя любимая гаджо» и покрывал поцелуями. Они вместе создали ивент-агентство, и у них все пошло хорошо, даже очень. До смерти Лары. Это был поворотный момент, который все изменил. Бизнес был заброшен и развалился. В браке возникла трещина, маленькая, почти незаметная вначале, но со временем превратившаяся в пропасть.

Это нечестно, думала Соня. Она смотрела на мужа, на его страшное лицо, на растрепанные волосы, и испытывала только отвращение. Она хотела побыть одна, все обдумать, поплакать вволю. И не собиралась продолжать этот разговор. Но слова вырвались сами:

— Это ты виноват, Мойсес. Ты не умел заботиться о своих дочерях. Ты никогда не признавал, что в них гораздо больше от гаджо, чем от цыган. Ты говорил, что тебе это нравится, но в глубине души злился на то, что их воспитывают не по твоим правилам. Не по твоим правилам из былых веков, не по твоим дурацким порядкам… Когда Лара собралась замуж за гаджо, тебя прямо корежило. Ты ничего не говорил, но я все видела. И из-за свадьбы Сусаны с тобой творилось то же самое.

— Ты сошла с ума.

— Признай это. По крайней мере, наберись мужества признать, что тебе не нравились твои дочери, потому что они были не такими, как ты.

— Я хотел, чтобы они записались в школу фламенко. Это называется, я злился?

— Нет. Но шпионить за ними, чтобы убедиться, что они живут правильно, — безумие. А ты это делал.

— С Сусаной было не все в порядке, но ты не хотела этого замечать.

— Она страдала из-за того, что убили ее сестру.

— Пусть так. Но долг отца — попытаться вернуть свою дочь на правильный путь, если она с него сбилась.

— Наняв частного детектива?

Мойсес впился в нее диким взглядом:

— Любым способом.

— Ну да. Понятно. Думаю, ты прав. Наш брак был катастрофой.

Мойсес кивнул. Он шагнул в ее сторону, и снова Соня приготовилась к нападению. Но он прошел мимо. Через несколько секунд раздался стук в дверь.

Глава 34

— Откуда утечка? — спросила Ческа.

Буэндиа вырвал газету у нее из рук. Он уже все прочел, но хотел огласить те пассажи, которые вызвали у него самое сильное раздражение.

— «Между этими двумя преступлениями есть сходство», — говорит этот ублюдок, но не уточняет, какое именно. Ну и журналистика.

— Ему лишь бы облить полицию дерьмом, — возмущался Ордуньо.

Элена сохраняла спокойствие. Такой у нее был характер: чем тяжелее складывались обстоятельства, тем спокойнее она становилась.

— Мы не будем никого подозревать, Ческа. За каждого из вас я готова отдать руку на отсечение. Уверена: наш отдел ни при чем.

— По крайней мере, его постоянные сотрудники, — сказала Ческа.

Элена пристально посмотрела на нее:

— Что ты хочешь сказать?

— Что я не ручаюсь за Сарате.

Элена покачала головой. То же самое обвинение она слышала сегодня от Рентеро.

— Это не может быть Сарате, ерунда какая-то. Зачем ему сливать в прессу дело семилетней давности?

— Не знаю, но в день, когда эта новость вышла, его нет на работе. Кто-нибудь видел его сегодня утром?

— Здесь ни у кого нет жесткого расписания, я не могу требовать от него, чтобы он появлялся в определенный час.

— Конечно, может, у него грипп и он остался дома. Именно сегодня, — не сдавалась Ческа. — Я ему не доверяю.

— Я доверяю каждому из вас, пока мне не докажут, что вы этого не заслуживаете, — отрезала инспектор.

Марьяхо, сосредоточенно копавшаяся в компьютере и не участвовавшая в разговоре, неожиданно отвлекла коллег.

— Ребята, у нас новости. — Она повернула монитор, чтобы все могли видеть. — Съемка около дома Мойсеса. Это с транспортной камеры.

— У них уже каждый метр под наблюдением, — заметил Ордуньо. — Наверное, неплохо зарабатывают на штрафах.

— Не нарушай, и не будет тебе штрафов, — проворчала Элена. — Покажи, что там, Марьяхо.

— Мне пришло в голову попросить дорожную полицию прислать нам все, что у них есть за выходные по окрестностям дома Макайя. Приготовилась к нескольким часам просмотра. А тут, пожалуйста, — с ходу!

На записи, хоть и не очень четкой, было отлично видно, как мужчина, причем очень крупный, пересекает улицу и садится в белый, видавший виды фургон. Дата совпадала с датой исчезновения Сусаны.

— Это Мойсес? — спросил Буэндиа.

— Конечно, Мойсес, — ответила Элена. — Я спросила его, что он делал в выходные, и он заверил меня, что не выходил из дома.

— Если это действительно он, значит, он тебе солгал. А ложь не предвещает ничего хорошего. Хотите, увеличу? Чтобы не оставалось сомнений?

Увеличенное изображение выглядело хуже, но Буэндиа оно убедило. И тут Марьяхо добавила:

— Фургон очень старый, «Фиат-фиорино», могу поклясться, что 96-го года. Номерной знак виден не очень хорошо. Первая цифра — девять, а вторая похожа на четыре.

— Можешь пробить по номерам, кто владелец этой развалюхи? — спросила Ческа.

— Я уже запросила дорожную полицию, они ответят, как только смогут. Надо набраться терпения.

— Терпение — отныне запрещенное слово, — сказала Элена. — Рентеро очень боялся этого момента, но он наступил. Мы попали в СМИ.

У Буэндиа зазвонил телефон. Эксперт ответил. Все замерли. По его лицу они поняли — что-то случилось.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Пришлите мне предварительный отчет, пожалуйста. Уже? Благодарю.

Он нажал на «отбой», встал и застыл, задумавшись. Он выглядел обеспокоенным.

— В чем дело, Буэндиа? — поторопила его Элена.

— Звонила Клара, из лаборатории.

— Они выделили ДНК?

— Да. Я говорил вам, что в материале, который я извлек из-под ногтя убитой, были фрагменты кожи. Возможно, ее собственной, если она почесалась. Анализ оказался небыстрым, но ответ наконец пришел: кожа не ее. Полный отчет они послали на почту. Можно мне компьютер, Марьяхо?

— А чья? — спросила Ческа.

— Не ее, это важно, — пробормотал Буэндиа, открывая почту и просматривая сообщение. — Это доказывает, что Сусана защищалась от нападавшего. Она поцарапала его, и частичка кожи попала ей под ноготь.

— А когда труп только обнаружили, была версия, что она не защищалась, — вспомнила Элена.

— Выходит, защищалась. А теперь главное. — Буэндиа печально посмотрел на коллег, понимая, какой эффект произведут его слова. — Они уже все проверили. ДНК, которую удалось выделить из фрагментов кожи, найденных под ногтями Сусаны, принадлежит ее отцу, Мойсесу Макайе.

На мгновение все замолчали.

— Мойсес… — сказала Марьяхо. — Я не могу поверить.

— Мы только что видели, как он в ту ночь выходил из дома, — резко сказала Ческа.

— Мойсес вполне подходит под описание, которое дал Одноглазый, — добавил Ордуньо.

— И мотив понятен, — поддержал их Буэндиа.

— Да? И какой же? — скептически поинтересовалась Марьяхо.

— Его дочери хотели выйти замуж за гаджо, — ответила Ческа.

Она опередила с ответом Буэндиа, но тот не обиделся. Только пожал плечами и кивнул.

— А черви в голове? Если бы он забил обеих до смерти, я бы поверила, но чтобы вот так, в такой жестокой форме… Не могу даже представить.

— Никто не хочет верить, что отец способен на такое, но это случается, — изрек Ордуньо. Многозначительно, будто сообщая собственную семейную тайну.

Но в душу ему никто не полез, было не до того. Все нервничали, получив доказательство, которое позволяло арестовать Мойсеса. Наконец все посмотрели на инспектора Бланко: она единственная до сих пор не произнесла ни слова, но именно ей предстояло подвести итог и определить их дальнейшие действия.

— Мы его задерживаем? — спросила Ческа, всегда готовая к бою.

Элена не знала. Ей не верилось, что отец убил родных дочерей таким ужасным способом, но Ордуньо прав: в своей полицейской работе они сталкивались и не с таким. К тому же арест успокоит Рентеро, это точно. Это будет мясная кость, которую можно бросить прессе.

Часть третья. Огромный, огромный, огромный

Я ненавижу тебя так же сильно,

как и люблю, и поэтому ты для меня

огромный, огромный, огромный,

такой же огромный, как и моя любовь[11].

Воды в кране не было.

А мальчику хотелось пить.

Он осмотрел ящики и нашел две банки консервов. Одна — мясо в соусе, другая — персики в сиропе, но консервного ножа не было. Можно попытаться открыть их лопатой. Он потрогал полотно: острое. Стиснув банку между коленями, он взялся за лопату обеими руками, упер в край банки и сильно нажал. Банка покатилась по полу. Он сделал еще несколько попыток, но без результата.

Попробовал зажать банку ступнями. Взял лопату за черенок и с силой стукнул по крышке несколько раз. Безрезультатно. Он ударил сильнее, банка выскользнула, а удар пришелся по раненой ноге. Мальчик взвыл от боли, захромал к двери, сел и заплакал.

Через некоторое время он снова взял банку и снова попытался ее открыть. Ничего не получилось. Она не открывалась. Он со злостью швырнул ее об пол. Консервная банка упала набок. Он попробовал открыть ее зубами. Ему стало больно, и он снова заплакал. Собака, словно насмехаясь над его усилиями, показывала ему язык, успевший сильно посинеть.

Он снова взял лопату, прижал острие к крышке банки и изо всех сил надавил. Из надреза вытекла капля сиропа. Мальчик жадно слизнул ее. Он перевернул банку и поднес ко рту. Оттуда упали еще две капли, и все. Он вставил острие лопаты в разрез и смог немного увеличить его. Он сосал из банки, как мог, точно пещерный человек, борющийся за свою жизнь. Потом вдавил крышку внутрь, чтобы можно было просунуть палец, захватил им крышку изнутри и потянул вверх. Он тут же порезал палец, но не придал этому значения: зато удалось немного приподнять крышку, и он смог выпить весь сироп, а затем вынуть и съесть персики один за другим.

После еды он немного отдохнул, сидя на полу и прислонившись спиной к стене. Рана на ноге снова кровоточила. Он по-прежнему был голоден, но возиться с банкой мяса у него не было сил. И все же через некоторое время голод заставил его это сделать. После нескольких попыток ему удалось ее открыть. Он запустил руку в банку, вытащил кусочки жирного мяса, похожего на потроха, и сунул в рот. За полминуты он съел все содержимое банки.

Ему вдруг показалось, что собака на него смотрит. Ее зрачки двигались. Он оцепенел от ужаса. Потом, осмелев, подошел к ней и увидел, что у собаки из глаз выползают черви. Они были в ошметках мозга, попавших ей на уши. Белые личинки копошились не переставая.

Его вырвало прямо на собаку. Он ушел в другой конец сарая и сел там. Его тошнило. Он лег. Постепенно, словно играя, он начал имитировать позу лежащей собаки. Скоро оба тела лежали в абсолютно одинаковой позе.

Словно продолжая игру, мальчик жалобно заскулил. Так подвывает раненый зверь.

Глава 35

Мебели в антикварном магазине Капи было столько, что она едва там помещалась. Какие-то предметы пришлось выставить на улицу Рибера-де-Куртидорес, и казалось, они сами вышли из магазина подышать свежим воздухом. Мойсес застал кузена за лакировкой шкафа. При виде его Капи прищелкнул языком.

— Кого я вижу, цыган!

Но не встал, чтобы поздороваться. Мойсес сглотнул, ему стало не по себе.

— Мы можем поговорить?

Капи положил кисть на стол и внимательно осмотрел шкаф — как на него лег лак. Он всегда так делал. И только после этого встал и обнял Мойсеса. Оба похлопали друг друга по спине. Потом Капи поцеловал его в щеку.

— Пойдем внутрь, цыган.

Мойсес последовал за ним в заднюю комнату. Та тоже была завалена мебелью и скобяными изделиями. Стульями, столами, креслами-качалками, картинами, подносами и подсвечниками.

— Ты читал газеты?

Капи кивнул:

— Да, мне принесли. Я знал, что ты придешь из-за этого.

— Они выпустят убийцу моей дочери.

— Ты слишком полагаешься на их справедливость, я всегда тебе это говорил.

Мойсес не хотел обсуждать эту тему. Он отдалился от родни, потому что не одобрял ее решений. Продажа антикварной мебели на Эль-Растро — это нормально, это достойный способ зарабатывать на жизнь. Но дела с кланом Глухого — это переход очень опасной черты. А Мойсес полагал, что цыгане должны скрупулезнее, чем все остальные, соблюдать закон, потому что только в этом случае смогут стать полноправной частью общества. Но Капи был суровым циником и верил в закон не больше, чем простая цыганка. Его не волновала интеграция, он смотрел на гаджо без интереса, а после четырех бутылочек вина — с презрением. И все же теперь он был нужен Мойсесу.

— Ты говорил мне это всегда, но я тебя не слушал.

Капи довольно кивнул. Он достал пачку «Дукадос» и закурил. Поставил латунную пепельницу на стул. Предложил сигарету Мойсесу, тот жестом отказался.

— Как Соня?

— Плохо.

— Ей всегда плохо, как я погляжу.

— Убили ее дочь, Капи, как ей может быть?

Капи так и не смог принять того, что родич связался с нецыганкой. Он даже не пошел на свадьбу. Отношения так испортились, что двоюродные братья не общались двадцать лет. Но сблизились, когда развалился ивент-бизнес. Мойсесу было очень трудно заставить себя обратиться к Капи. Он явился, как побитый пес, сломленный трагедией и почти разоренный. Но брат протянул ему руку и приобщил к своим темным делишкам. Мойсес узнал, что антиквариат поддельный, что в рамах картин Капи прячет наркотики. Все это происходило за спиной Сони, которая ни разу не спросила, откуда вдруг появились деньги. Может, оцепенела от горя, а может, ею руководил затаенный в глубине души здравый смысл. Она никогда не задавала вопросов, но Мойсес все равно ощущал себя предателем.

— Почему ты от нас отрекся? — спросил Капи.

Тот же вопрос он задал Мойсесу семь лет назад, когда убили Лару. В этом повторении было что-то жестокое. Что-то от ритуального унижения — так проигравшего в настольный футбол заставляют пролезть под столом. Такова была цена, которую кузен требовал за то, чтобы снова протянуть ему руку помощи.

— Не знаю. Все пошло не так, брат.

— Зови меня цыган.

— Конечно, цыган. Все плохо. Я не смог защитить своих дочерей. Это самая большая неудача в моей жизни.

— Твоя неудача в том, что ты не воспитал их как цыганок. Если бы ты услышал меня в свое время! Но ты уперся как баран, с этой своей гаджо.

— Я влюбился, цыган, чего ты хочешь?

— Так бывает, я тоже влюбляюсь и теряю голову. Со всеми случается. Посмотри на Лорена, как он живет с дочкой этих Монкада. Но пусть бы она не пудрила тебе мозги, черт возьми. Да еще столько времени. Сколько вы женаты? Уже тридцать лет?

— Ты прав.

— Пусть бы не мешала тебе воспитывать дочерей по-твоему. Прививать им цыганскую гордость.

— Они обе выросли своевольными. Что одна, что другая, я не мог с ними сладить, — посетовал Мойсес.

— Ты позволил гаджо помыкать собой, мне за тебя стыдно. Но мы семья. Мы одна кровь, цыган. И я не оставлю тебя в беде. Никогда, слышишь?

— Спасибо, ты не представляешь, как я это ценю.

— Ни тебя, ни Соню. То, что она мне не нравится, не значит, что я не буду ей защитой. Она твоя жена. Мать твоих цыганок. Да, они мертвы, да помилует их Бог. Но Соня их родила и потому заслуживает моего уважения.

Капи поцеловал кольцо на среднем пальце.

— А теперь скажи мне, что делать с этим убийцей, которого хотят выпустить.

— Не знаю.

— Не корчи из себя чистенького отца семейства; раз ты пришел ко мне, то ради чего-то.

— Я просто запутался, у меня в голове сумбур.

— Ты хочешь, чтобы я помог тебе? Да или нет?

Капи наклонился к нему. Мойсес испуганно смотрел на брата. В подсобке было очень жарко, он взмок.

— Ты должен попросить об этом, вот мое единственное условие.

— Помоги мне, брат.

Капи хлопнул его по бедру и встал. Быстро прошел через магазин. Выйдя за ним на улицу, Мойсес увидел, как он разговаривает с другими цыганами. Один из них посмотрел на Мойсеса с жалостью, но тому показалось, что с презрением. Потом все уселись в старый белый фургон, «Фиат-фиорино» 96-го года.

Глава 36

Элена Бланко сопровождала Соню в Институт судебной медицины. Следственные действия завершились, и тело можно было отдать родным. Элена знала, что это трудный момент. В ее обязанности вовсе не входило сопровождать несчастных скорбящих родственников в институт, но сейчас она вызвалась это сделать. Разумеется, ей хотелось собрать информацию, но, кроме того, ею двигало сострадание. Он очень сочувствовала Соне, матери, которая за семь лет потеряла обеих дочерей.

Соня шла по длинному коридору как лунатик. Она уже перестала быть матерью, хотя еще не вполне отдавала себе в этом отчет.

— Мы пытались разыскать Мойсеса, но он не отвечает на звонки, — предупредила инспектор.

— Я тоже не смогла с ним связаться. Не знаю, где мой муж.

Элена взяла ее за руку, чтобы на развилке коридоров повернуть направо. Соня не сопротивлялась, позволяя вести себя, как марионетку.

— Для него это нормально — так исчезать?

Соня остановилась, словно ответ на этот вопрос требовал непомерных сил.

— Все, что происходит с нами в эти дни, — ненормально.

Они двинулись дальше. Элена не находила слов, чтобы задать правильный вопрос.

— Он ждал, когда можно будет забрать тело Сусаны, никак не мог дождаться. И теперь, когда этот день настал, не отвечает на звонки.

Соня сжала губы, чтобы не заплакать.

— Мы поссорились. Мы наговорили друг другу ужасных вещей.

— Ужасных вещей? Что случилось, Соня?

— Мы оба на нервах. Это все бесчеловечно, просто невыносимо.

— Но вы же знаете, где его искать?

Интуиция подсказывала инспектору: нужно хоть немного сблизиться с Соней, чтобы смягчить предстоящий удар.

— Вы думаете, мне нравится находиться тут одной?

И Элена вдруг увидела ситуацию глазами Сони.

— Я больше всех хочу, чтобы он был здесь. Но его нет. Он ушел, как уходит всякий раз, когда возникают проблемы. Он сейчас пьет, я точно знаю.

Сказать сейчас или оставить разговор на потом? До морга оставалось несколько шагов. Там Соня расплачется над телом дочери, подпишет бумаги, а сотрудник похоронного бюро даст ей телефон своей фирмы, чтобы ускорить оформление документов. И тогда горе поглотит ее целиком. Неприятно, но надо ловить момент.

— Соня, у нас есть запись, как Мойсес выходит из дома в ночь преступления.

— Это невозможно, — ответила Соня. — Он был дома.

— Вы всю ночь были с ним? Вы совершенно уверены, что он никуда не выходил?

Соня колебалась. Очевидно, со всей уверенностью она не могла этого утверждать. Брак — дело тонкое, за годы совместной жизни можно научиться незаметно уединяться, не вызывая подозрений.

— Нет, — согласилась она. — Не уверена.

— Дорожные камеры показывают, как Мойсес садится в белый фургон. Вам известно, что это за фургон?

— Может быть, фургон его кузена? Но это странно, они не общаются уже много лет.

— Какого кузена?

— Капи. У него антикварный магазин на Эль-Растро.

Элена медленно кивнула, принимая информацию к сведению; она сочувствовала этой женщине, словно близкой подруге.

— Где моя дочь? — спросила Соня. — Я хочу ее видеть.

Тянуть больше нельзя. Придется нанести этот удар, а уже потом пытаться привести ее в чувство. Элена сделала еще два шага, взяла Соню за руку и снова остановилась, уже на пороге морга.

— Соня, мы нашли следы ДНК Мойсеса на теле Сусаны.

В течение нескольких секунд ничего не происходило. Время словно остановилось. Соня побледнела, кровь отхлынула от ее лица — и от ног, кажется, тоже, потому что она вдруг пошатнулась. Элена подхватила ее.

— ДНК Мойсеса на теле моей дочери? Не понимаю.

— Я тоже не понимаю, Соня, и мне нужна ваша помощь. Возможно ли, что Мойсес видел Сусану в ночь убийства?

— Это невозможно, он бы мне рассказал.

— Какие у него были отношения с дочерью?

— Нормальные отношения отца и дочери. — Ошеломленная, Соня не понимала, что говорит и что говорят ей.

— Не может быть, Соня. Они не могли быть нормальными. ДНК нашли под ногтями Сусаны. Значит, они дрались, и она его поцарапала.

Соня судорожно затрясла головой.

— Отношения у них… Иногда они ссорились. Она была непокорной, а он — очень авторитарным. Но… я не понимаю, что происходит, инспектор. Почему мне не выдают тело дочери?

— Соня, я хотела поговорить с вами, прежде чем сделать трудный для меня шаг.

— О чем вы говорите? Я хочу увидеть дочь, оставьте меня в покое, умоляю вас.

— Мы думаем, что ваш муж знает что-то об убийстве Сусаны, чего он нам не говорит.

— Почему вы так думаете? Мойсес иногда агрессивен, но вся его агрессия уходит в слова.

— Мы должны задержать его, чтобы он рассказал все, что знает.

— Что?

— Мы только хотим допросить его. Пусть поможет прояснить некоторые моменты.

— Не арестовывайте моего мужа, — попросила Соня. — Вы хотите оставить меня совсем одну? Неужели этот кошмар никогда не закончится?

— Иногда задержание нужно только для того, чтобы развеять сомнения. Я не хочу, чтобы вы страдали, Соня. Я понимаю, каково вам теперь.

— Нет, вы не можете понять. Вы не знаете, каково это — потерять дочь.

Элена молча смотрела на нее. Она судорожно попыталась проглотить комок, стоявший в горле, внутри у нее все дрожало, настолько ей хотелось утешить эту женщину и самой утешиться вместе с ней. Но она этого не сделает. Она должна выполнять свою работу, должна проверить подозрения насчет Мойсеса. Задерживать его не хотелось, однако разговор с Соней не снял ни одного вопроса.

— Мы должны задержать его, Соня. Но не волнуйтесь, все будет хорошо, я уверена. И он скоро будет рядом с вами.

Соня не смогла ничего ответить. Она расплакалась. Сквозь рыдания ей с трудом удалось произнести:

— Мойсес не убивал дочерей. Невозможно…

Элене снова захотелось обнять эту женщину, но она сдержалась. Лишь кивнула и повела ее в морг, где лежало тело Сусаны, к приходу матери загримированное, приведенное в порядок, готовое к похоронам.

— Мои дочери погибли, потому что я не сумела о них позаботиться, — проговорила она, на секунду перестав плакать, но тут же снова зашлась в рыданиях.

Элена попросила охранника принести стакан воды. Наконец Соня взяла себя в руки и приготовилась к встрече с дочерью.

Инспектор осталась стоять в коридоре, размышляя о том, что сказала Соня. Они погибли, потому что она не сумела о них позаботиться. Как далеко простирается ответственность матери? Когда следует отпустить ребенка в свободный полет из-под бдительного присмотра и навязчивой опеки? Матери нет ни передышки, ни покоя. Дети нуждаются в заботе постоянно, даже когда ты не с ними. Между матерью и ребенком всегда должна быть натянута серебряная нить, за которую можно потянуть, когда повеет опасностью, когда почуешь беду. Если нить оборвется, ребенок будет потерян навсегда. И нет прощения матери, которая была недостаточно бдительной.

Глава 37

Мигель налил проявитель в кювету и объяснил предстоящий процесс Каракасу, единственному, кто пришел на занятия. В любой другой день Мигель бы удивился и призадумался, но сегодня ему было не до того.

— Чего хотела полиция?

Две черные шторы не пропускали свет и отгораживали их от остального мира. Оба ждали, пока проступит изображение. Мигель хотел поговорить о своем ремесле, о тщательности, которой требует каждая фотография, но Каракаса интересовали только полицейские новости.

— Думаю, они пересмотрят мое дело, — сказал Мигель.

— А если тебя отсюда вытащат, кто будет вести занятия по фотографии?

— Если хочешь, я предложу тебя.

— Едва ли я справлюсь.

Он развел руками, чтобы показать, насколько безумна эта идея, задел кювету и расплескал проявитель. Жидкость потекла по столу, и Мигель смотрел, словно загипнотизированный, на струйку, которая стекала на пол и на его башмак.

— Видишь? — сказал Каракас. — Я — человек-катастрофа.

Мигель схватил его за шею и одной рукой, словно когтистой лапой, сжал трахею. Каракас залепетал извинения. Мигель прижал его к шторе. Черные складки вокруг лица превратили Каракаса в карикатуру на монашку.

— Отпусти меня, пожалуйста, — прохрипел он, задыхаясь.

Мигель отпустил его. Ему стало не по себе от того, что он поддался гневу; в прошлой жизни, до тюрьмы, он никогда не терял самообладания. Не зная, как выйти из неловкой ситуации, он поднял кювету, стряхнул несколько капель проявителя с пальцев и вытер их о брюки. Как можно было позволить себе подобное, тем более с таким безобидным человеком, как Каракас!

Парень попал в тюрьму по глупости — пронес в чемодане чужую дурь, что в тюремной иерархии очков ему не добавило. Но с определенного момента уже не имеет значения, за что ты сидишь. Как не имеют значения ложные сведения в резюме, если тебя уже взяли на работу. Они забываются и больше не играют роли.

— Прости, вся эта история с пересмотром дела сводит меня с ума.

Каракас коснулся шеи и глубоко вдохнул. Ему было страшно, но он подошел к столу и помог Мигелю снова положить фотографии в проявитель.

— По-моему, эта полицейская хорошая. Значит, для них все серьезно. Хоть на этот раз. — Мигель изобразил улыбку, которая должна была выглядеть иронической. Напрасно: иронии Каракас не уловил.

— Но они должны поймать преступника, чтобы тебя отпустили.

— Необязательно, — возразил Мигель. — Меня обвинили голословно.

— Я бы дал показания против кого-нибудь еще. — Каракас почему-то засмеялся. — Пусть у него голова болит.

— Если бы я знал, кто это сделал, я бы сказал. Но я понятия не имею.

— Жених. Уверен, он застукал свою девушку с другим. Я бы на его месте укокошил ее к черту.

— Нет, Каракас, такие вещи надо научиться принимать. А то не протянешь на воле и двух минут.

Каракас пожал плечами. В школе жизни он был не самым способным учеником.

— Здесь все говорят, что это ты.

— Знаю. Я ведь сам об этом рассказал.

Каракас пристально посмотрел на него. Его взгляд раздражал Мигеля.

— В чем дело?

— Я хочу тебя кое о чем спросить.

— Ты хочешь знать, почему я хвастаюсь, что убил ее, если это не я?

— Нет. Я хочу знать, делал ли ты фотографии голой цыганки. Когда я научусь делать фотографии и проявлять их, то буду фотографировать всех телок, каких только смогу, — засмеялся Каракас.

В дверь дважды стукнули. Это был сигнал охранника: время занятий истекло. Каракас простился с Мигелем и, опустив голову, пошел к себе в камеру. Пересекая первый коридор, Мигель старался не смотреть по сторонам — там сидели торговцы людьми. Здесь этот способ самозащиты обычно срабатывал: в тюрьме лучше не привлекать к себе внимания. Труднее приходилось в столовой: там обязательно находился кто-нибудь, кому не нравилось, что на него не смотрят. Но со временем Мигель усвоил, как надо отвечать на выпады — не слишком вызывающе, но и не давая себя в обиду.

Разговор взволновал его. Он думал о Мойсесе, о Соне, о девочках, он знал обеих много лет, видел, как они росли. Мойсес был человеком грубоватым, но к Мигелю отнесся как к родному. Поначалу просто помогал, а вскоре взял главным фотографом в свою фирму и отправлял на большинство мероприятий. Мигель этим очень гордился.

Он скучал по той поре своей жизни.

Охранник, который его вел, остановился у поднятой решетки у входа в модуль, где находилась камера Мигеля. Заключенный шел не торопясь, ему не очень хотелось идти в столовую, а время обеда уже приближалось. Он слушал эхо своих шагов в пустом коридоре и вдруг решил, что не пойдет на обед — скажет, что болит живот. Ему очень хотелось полежать, подумать о Ларе, она была такой красивой… Да, он сфотографировал ее обнаженной, он сделал снимки, о которых спрашивал Каракас.

Кто-то бодрым шагом вышел из его камеры. Молодой смуглый парень. Мигель не понял, что этот человек делал в его камере, но предположить ничего не успел: незнакомец выхватил из рукава заточку, воткнул Мигелю в живот и провернул несколько раз. Мигелю показалось, что из живота хлынуло что-то блестящее, но нет — это блеснуло лезвие заточки. Он зажал рану руками, спустя секунду их залило кровью. Зашатавшись, он попытался прислониться к стене, но упал. Парень быстро удалялся, но эха его шагов Мигель не услышал.

Глава 38

Элена Бланко и Анхель Сарате быстрым шагом направились к тюремному лазарету. Охранник их не пустил: Мигель Вистас в крайне тяжелом состоянии, беспокоить его нельзя. Инспектор пререкалась с охранником, когда дверь открылась и вышел седовласый мужчина с темными кругами под глазами, который представился начальником тюрьмы и без преамбул и любезностей сообщил диагноз:

— У пациента рвано-ушибленная рана глубиной в несколько сантиметров, большая кровопотеря.

Словно хирург, только что вышедший из операционной. Сколько раз он уже попадал в такие ситуации, подумал Сарате.

— Вы можете объяснить, что произошло? — спросила Бланко.

— Его пырнули в коридоре, на входе в камеру. В этой зоне нет видеонаблюдения.

— В камерах тоже?

— На него напали в слепой зоне. Нападавший знал, что делает, это произошло как раз там, где ему не могли помешать.

— Есть идеи, кто это мог быть? — не утерпел Сарате: обычно вопросы задавала своим певучим голосом Элена.

— Нападавший — из цыган, связан с кланом Глухого. Мы начали дисциплинарное производство.

— Где он? — сурово спросил Сарате.

— В кондее.

Полицейские недоуменно переглянулись. Начальник тюрьмы объяснил:

— В карцере.

— Мы хотим с ним поговорить.

— Пожалуйста, но вы ничего не узнаете. Эти цыгане крепкие орешки.

Они прошли по коридору, пересекли модуль, в котором сидели цыгане, затем — внутренний двор и, попав в галерею, спустились по лестнице. Карцер находился в подвале. Увидев начальника, надзиратель тут же встал и одернул форму.

— Открой дверь, — приказал начальник.

Цыган съежился в углу, обхватив руками колени. Он даже не поднял глаза, чтобы посмотреть, кто входит.

— Эти полицейские хотят поговорить с тобой.

Только теперь он взглянул на них. Бланко заметила, что глаза у него поблескивают, как вода в колодце, когда в него попадает свет.

— Кто тебя подослал? — спросил Сарате.

Парень не ответил.

— Кто попросил тебя это сделать? — настаивал Сарате.

— Я ничего не сделал.

Сарате пнул его по ногам.

— Позволь мне, — вмешалась Элена.

Директор кашлянул.

— Я подожду вас снаружи.

Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Инспектор подошла к заключенному и попыталась его уговорить:

— Мы знаем, что это был ты, и из-за этого у тебя могут быть большие неприятности. Но если будешь сотрудничать с нами, сможешь облегчить условия заключения.

— Как?

— Договоримся. Здесь начальник тюрьмы.

— Хорошо, я согласен. Что вы хотите знать?

Бланко метнула победный взгляд на спутника: ее методы оказались эффективнее.

— Кто просил тебя зарезать Мигеля Вистаса?

— Меня там не было, но, кажется, я знаю, что произошло.

— И что же, по-твоему?

— Он сам себя пырнул, — словно в шутку сказал заключенный.

— Сам? Членовредительство?

— Я не знаю, что это такое, но он же был один, так многие делают. А он слабак, таким здесь туго приходится. В больничку захотел.

Не поворачиваясь к Сарате, Бланко почувствовала на себе его насмешливый взгляд. Заключенный решил над ними посмеяться.

— Не хочешь сотрудничать? Предпочитаешь гнить в этой дыре?

— Я же сказал вам все, что знаю. Что мне за это будет?

Сарате наклонился к его уху:

— Передай клану Глухого, что отныне полиция будет навещать их каждый гребаный день.

— Если они глухие, они меня не услышат, — вызывающе ответил парень, и им стало очевидно, что из него ничего не вытянешь.

Начальник повел их к выходу. В коридоре они встретили комиссара Рентеро с покусанными от волнения губами и блестящим от пота лбом.

— Что, черт возьми, случилось? — прорычал Рентеро. — Он жив?

Ответил начальник:

— Он жив. Врач дает сдержанный, но оптимистичный прогноз. Здесь мы видели много подобных ранений.

— Дай-то бог, Лауреано, дай-то бог!

Сарате удивила его фамильярность. Но Элена Бланко знала, что Рентеро всегда такой, он знает всех и со всеми общается запросто.

— Если вам нужно что-то еще, вы знаете, где меня найти.

Не дожидаясь, пока начальник отойдет достаточно далеко, Рентеро схватил инспектора за руку и отвел ее в сторону.

— Ты знаешь, что будет, если Мигель Вистас умрет? Газеты с цепи сорвутся, ведь все ждут освобождения этого типа. Мы не можем допустить, чтобы его вынесли отсюда вперед ногами.

— Понятно. Теперь ты дашь нам поработать?

— Конечно. — Рентеро постарался успокоиться. — Идем, я провожу вас.

На входе один из посетителей никак не мог пройти рамку металлоискателя: всякий раз что-то звенело. За ним успела собраться небольшая очередь. Посетитель был немолод и выглядел усталым, словно жизнь тяжким грузом давила на его широкие плечи.

— Боже мой! — Рентеро указал на него.

— Ты его знаешь? — спросила Бланко.

— Это Антонио Хауреги, адвокат, который защищал Мигеля Вистаса в суде.

— Что он здесь делает? — искренне удивился Сарате. — Разве Вистас не сменил адвоката?

Рентеро посмотрел на него как на идиота.

— Очевидно, пришел передать дела новому адвокату. А кто новый?

— Дамиан Масегоса.

— Черт. — Рентеро расстроился. — Если он захочет, то устроит из этого целое шоу. Еще хорошо, если не сделает из Вистаса звезду первой величины.

Хауреги уже выложил все из карманов на поднос, но металлоискатель зазвенел снова. Мужчина, фыркнув, стал расстегивать ремень. Охранник подошел и сказал, что это не нужно. Рентеро мрачно, но уже спокойно произнес:

— Механизм пересмотра уже запущен. Нам нужен настоящий преступник, и как можно скорее.

Глава 39

Это была худшая ночь в ее жизни. Вечер в траурном зале был долгим и тягостным. Несколько подруг пришли, чтобы выразить соболезнования. Но они не могли заменить Соне единственного человека, который должен быть рядом: Мойсеса. До сих пор никаких известий от него не поступало. Она звонила ему на мобильный больше пятнадцати раз — безрезультатно. Надо было остаться на ночь около тела дочери, но она не смогла. Решила вернуться домой, хотя знала, что заснет разве что на рассвете. Прежде чем хоронить Сусану, надо было дождаться мужа. Сама она предпочла бы кремацию, но не хотела злить Мойсеса. Но какое у него право принимать решения? Учитывая подозрения полиции — никакого. К тому же он исчез как раз тогда, когда она больше всего в нем нуждалась. И тем не менее Соня все время ощущала его присутствие, словно Мойсес дышал ей в затылок, не позволяя ничего решать.

Она знала, что ее ждут тяжелые дни, и пыталась держаться, мешая транквилизаторы с алкоголем. Она изо всех сил старалась не поддаваться горю, но оно оказалось сильнее, чем все, что она принимала. Спать совершенно не хотелось, она понимала, что бессонница не отступит еще несколько часов. Включила телевизор. На одном канале говорили об убийстве ее дочери, о полицейских ошибках, о последних данных, которые сделали отца девочек подозреваемым в обоих преступлениях. На секунду ей стало любопытно, но она все-таки решила выключить телевизор.

Мойсес не мог убить своих дочерей. По крайней мере, так. Несмотря на помутнение рассудка, усиленное смесью виски и таблеток, Соня вдруг осознала, что ее несет в опасную сторону. Значит, если бы убийства были совершены иначе, она могла допустить, что их совершил муж? Она попыталась отогнать эти мысли, но это было не так просто.

Из прихожей донесся какой-то звук. Когда она была одна, Соне часто казалось, что кто-то пытается проникнуть в дом. Но на этот раз звук поворачиваемого в замке ключа был реальным. Затем стукнула дверь, значит, кто-то зашел в дом. Еще через мгновение в гостиную заглянул Мойсес. Совершенно пьяный.

— Хорошо провел время? — упрекнула она. — Небось жалко было уходить из бара? А тело твоей дочери в морге.

— Я занимался другим, причем ради дочери, — ответил он.

Фраза прозвучала странно, но расспрашивать Соне не хотелось. Целый день она мечтала лишь об одном — как обнимет мужа, а теперь остались лишь упреки и обвинения. Лишь война.

— Где ты был в ту ночь?

— Какую ночь? О чем ты, черт возьми?

— Когда убили твою дочь, вот о чем. Где ты был?

— Нигде.

— Не ври мне. Хватит врать. Полиция знает, что той ночью ты уехал в фургоне своего кузена.

Мойсес ушел на кухню. Соня испугалась, что он нальет себе еще одну рюмку, но услышала шум воды из крана; похоже, его мучит жажда. Пойти туда за ним? Нет, пусть сперва успокоится. Вскоре Мойсес вернулся в гостиную. Он старался держаться с достоинством, но слегка покачивался.

— Я выходил по делам. Надеюсь, ты не против, моя королева.

— Я против того, что ты не говоришь мне всей правды.

— Я прошу прощения. Если чего и не говорю — так это чтобы не врать больше, чем нужно.

— О чем ты? Я твоя жена, ты можешь рассказать мне все, что захочешь.

— При всем моем уважении, я не согласен. — Он икнул.

— Сегодня со мной разговаривала полиция. Они нашли твою ДНК на теле Сусаны.

Она замолчала, ожидая реакции. Мойсесу стоило немалых сил удержаться на ногах.

— Как это возможно, что они нашли частички твоей кожи под ногтями нашей девочки? Не хочешь мне объяснить?

— Я ходил к ней в тот день. Раз ты хочешь знать все, я тебе расскажу. Я пошел к ней, и мы поссорились.

— Зачем ты пошел к ней?

— Чтобы сказать ей четыре вещи. Поскольку этого не делает ее мать, сказать должен был я.

Соня встала, подошла к нему и неожиданно для самой себя дала мужу пощечину. Мойсес застыл, потрясенный и онемевший.

— Зачем ты пошел разговаривать с моей дочерью? Расскажи мне все, или я убью тебя прямо сейчас.

Он инстинктивно попятился. С перепоя он плохо понимал, что происходит, и жена вдруг показалась ему зверем, который вот-вот его растерзает.

— Я только хотел спросить ее, почему она мне лжет.

— В чем она тебе лгала?

— Она сказала, что ходит на фламенко, но это была неправда.

— На фламенко?

— Она сказала, что собирается устроить свадьбу по цыганскому обряду, но она морочила мне голову.

Соня не верила своим ушам.

— По цыганскому обряду? Ты с ума сошел? Это тебе приснилось. У Сусаны и мыслей не было о свадьбе по цыганскому обряду.

— Да, она так говорила.

— Врешь!

— А насчет той девушки, Синтии…

— Это единственное, что тебя волновало.

— Я узнал, что она меня обманывает, и пошел поговорить с ней. И мы поссорились, потому что девочка унаследовала твой нрав. И она поцарапала меня, вот, отметина все еще есть.

Он показал руку, царапина уже почти зажила.

— Ты хочешь сказать, что пытался промыть дочери мозги у меня за спиной?

— Нет. Я говорю только, что видел ее в тот день. И что той ночью я вышел с кузеном по делам, когда ты уже была в постели.

— Я тебя ненавижу, — сказала Соня.

Мойсес поднял указательный палец, он хотел ответить, но не находил нужных слов. В дверь позвонили. Он не среагировал, в отличие от Сони. Она посмотрела на часы, было слишком поздно. Она пошла открывать дверь.

— Полиция. Ваш муж дома?

Ордуньо и Ческа показали свои жетоны и вошли в дом, чуть не оттолкнув Соню, которая смотрела на них так, будто ждала этого момента весь день. Ведь об аресте ее еще утром предупредила инспектор Бланко.

Полицейские вошли в гостиную.

— Где ваш муж? — спросил Ордуньо.

Соня не поняла. Ее муж был в гостиной, пьяный, беспомощный, ничего не соображающий. Что может быть проще, чем соблюсти положенные формальности и надеть на него наручники? И тем не менее двое полицейских просят помочь его найти. Соня вошла в гостиную и увидела, что двери, выходящие в сад, распахнуты. Раздувавшиеся на ветру занавеси напоминали животы беременных кухарок. Из сада донесся звук мотора. Ордуньо и Ческа выбежали на улицу, сели в патрульную машину и завернули за угол. Они успели увидеть, как фургон поворачивает направо. Ордуньо был за рулем, Ческа взяла рацию и сообщила, что подозреваемый движется на автомобиле в южном направлении.

Глава 40

С Пласа-Майор выходит мужчина, ведя за руку мальчика. Снимок сделан со спины. Элена Бланко внимательно разглядывала изображение. Увеличила его, нашла предыдущие и последующие снимки. Теперь она пыталась разглядеть выражение лица ребенка в тот единственный момент, когда он повернул голову. Но угол поворота слишком мал, чтобы уловить страх или беспокойство на его лице. Тогда она сосредоточилась на двух крепко сцепленных руках. Большая рука мужчины крепко держала маленькую ручку мальчика. Ей показалось — чрезмерно крепко. Отец-защитник? Дает сыну понять, что бояться нечего? Может, и так.

И все же Элене почудилось тут что-то подозрительное. Несколько секунд она изучала кадр. В какой-то момент ей показалось, что ребенок вырывает руку, но в следующий она этого уже не видела. Наверное, надо снять фотокамеру и поставить видеокамеру. Или она сошла с ума? У нее закружилась голова.

По ночам ей не спалось. Стоило закрыть глаза, как начиналось шествие людей, пересекающих площадь. Невероятное разнообразие человеческих лиц, смеющихся, потных, старых, беззубых, нескончаемая карусель, и все они пели, танцевали и смеялись. Когда она уже почти засыпала, кто-нибудь из прохожих будил ее пощечиной. Они были дружелюбны, они были ужасны, они отгоняли сон.

Иногда уснуть помогала граппа; но сегодня она, наоборот, дала Элене возможность погрузиться в работу еще на несколько часов. Перед ней на столе лежало дело об убийстве, произошедшем семь лет назад. Лара Макайя, двадцать три года, черные глаза, темные волосы. Красивая молодая женщина. Труп обнаружили в заброшенном доме, недалеко от Ранчо-дель-Кордовес — района трущоб, жестоких преступлений и оживленной торговли наркотиками. Именно с наркодельцов полиция и начала тогда расследование.

На теле не было ни огнестрельных, ни ножевых ранений; только удар по голове, который не был смертельным. В черепе обнаружили несколько круглых отверстий, и он был заполнен червями. Лару убили прожорливые черви, которых кто-то запустил ей в голову. Убийство вызвало шок. Пресса не унималась четыре недели, к концу которых арестовали Мигеля Вистаса. Она ничего этого не помнила, семь лет назад ей было не до того.

В том году в июле Лара собиралась выйти замуж за Хуана Лопеса Кабельо, своего учителя фламенко, человека на пятнадцать лет ее старше. Показания, тут же взятые у него, ничего не дали. В ночь преступления он гастролировал по Южной Испании со своим танцевальным коллективом.

Под подозрение попал ее бывший парень и сокурсник по институту на улице Аманиэль, где Лара училась музыке и танцу. Наконец допросили Мигеля Вистаса, который в день убийства снимал Лару в свадебном наряде у себя в студии. Его показания Элена прочитала с интересом. Мигель признал, что она была у него, и уверял, что заметил в ней какую-то необъяснимую грусть, но не придал этому значения. Он видел такое не раз — как человек грустит перед свадьбой — и считал это нормальным. Кроме того, участие в семейном бизнесе не позволяло ему вмешиваться ни в личные проблемы, ни во взаимоотношения членов семьи. Он был простым фотографом и должен был вести себя осмотрительно.

Полиция нашла свадебное платье Лары в студии Мигеля. Он объяснил, что она сняла его после фотосессии, переоделась и ушла. Бросила платье на полу, как большой белый плевок. Мигель понимал, он тут как прислуга и должен подобрать платье и сохранить его. Прокурору такое поведение невесты показалось очень странным, ведь обычно для девушки свадебный наряд — это нечто особенное, по крайней мере до свадьбы.

Когда нашли труп Лары, он был прикрыт только свадебной фатой. Куда делась одежда? Почему ее раздели? Никаких следов сексуального насилия не обнаружили. Легко было представить, как Мигель сходит с ума от любви, фотографируя молодую цыганку в свадебном платье. Не выдержав, убивает ее, снимает платье, а девушку уносит в заброшенный дом, чтобы провести там ужасный ритуал с червями.

Присяжные сочли алиби Мигеля в ночь преступления неубедительным. Он сидел дома и смотрел телевизор — хуже и быть не может. Кроме того, между пальцами убитой нашли волосы Мигеля. Он объяснил, что на фотосессии подошел к ней, чтобы поправить складки платья. Она шутила над ним, ерошила ему волосы, трепала по голове. А волосы у него сильно лезли. Однако прокурор крупными мазками нарисовал сцену нападения: обезумевший от красоты модели Мигель и жертва, которая, защищаясь изо всех сил, вцепилась в волосы нападающего.

Элена искала в деле протокол допроса Мойсеса, но не нашла. Отец Лары даже не упоминался. Как такое возможно? Ей было известно, что у Мойсеса брали ДНК-тест, значит, проверяли какие-то частицы, найденные на теле или на месте преступления. Возможно, те же волосы, обнаруженные между пальцами Лары. Но почему они заподозрили отца? Элена знала: когда расследуется убийство, родственников проверяют всегда, значит, протокол допроса Макайи должен был сохраниться в архиве.

Отсутствие протокола раздражало. Улики по делу Сусаны вынудили Элену арестовать Мойсеса, но что-то подсказывало ей, что они зря цепляются к этой семье, которая и без того настрадалась. Не верилось, что отец мог с таким извращенным упоением убить обеих дочерей. Она забрала дело Лары домой, потому что хотела найти доказательства, оправдывающие Мойсеса. Она перебирала документы, рассматривала фотографии, изучала материалы допросов, но так ничего и не нашла; но такое упущение — настоящая находка. Ничто не указывало на Мойсеса как на виновного, и все же его заподозрили. Расизм? Кто-то посчитал его монстром, способным на все, только потому, что он цыган?

Она подумала, что стоило распутать этот клубок до конца, прежде чем получать ордер на его арест, который может навсегда уничтожить то, что осталось от семьи Макайя.

Звонок прервал ее раздумья. Это была Ческа — подозреваемый скрылся. Они преследовали его несколько кварталов, но он ушел. Теперь предстояло получить ордер на обыск.

Глава 41

Капи продавал сундук паре туристов, когда в его антикварный магазин на Эль-Растро вошла полиция. Элена сохраняла спокойствие, в отличие от Сарате: тот держал в руке официальный документ и был настроен по-боевому.

— Полиция, у нас ордер на обыск этого заведения.

— Минуту, я сейчас, — недовольно сказал Капи.

Он хотел закончить с продажей, но Сарате не позволил:

— Закройте магазин сейчас же, или поедете в участок.

Туристы тут же убрались подобру-поздорову. Возможно, настроение Капи испортила сорвавшаяся сделка — ведь она была уже на мази, — а возможно, его нелюбовь к полиции имела долгую историю. Он ощетинился, глаза загорелись недобрым огнем, а смуглое лицо словно стало еще темнее.

— Это уже третий визит полиции, вы угробите мой бизнес. Я не буду снова показывать лицензию.

— А если я все-таки попрошу вас показать? — спросил Сарате.

— Ищи в унитазе, я подтер ею задницу.

Сарате сжал кулаки. Инспектор Бланко, которая поначалу намеренно не вступала в разговор, теперь была вынуждена вмешаться.

— Не надо нам ничего показывать, мы хотим только поговорить.

— О чем? Что я сделал?

— Вам знакомо имя Мигеля Вистаса? — вопрос Сарате прозвучал как обвинение.

Капи старался выглядеть невозмутимым, но веко у него задергалось — то ли нервный тик, то ли приступ ярости.

— Говорите, что вам нужно, или проваливайте. У меня полно дел.

— Мы думаем, что ваш кузен заказал Мигеля Вистаса в тюрьме, и его попытались убить, — опять мягко вмешалась Бланко, рассчитывая примирительным тоном смягчить гнев цыгана. Однако это не сработало. Капи даже не взглянул на нее, похоже, он хотел иметь дело только с Сарате.

— Если эту крысу и правда покромсали, я только рад. Но я ничего не знаю, вы зря тратите время.

— Вы знаете, где ваш кузен?

Элена Бланко снова попыталась поймать взгляд Капи, и снова безрезультатно: цыган ответил, уставившись в пол:

— Понятия не имею. Но думаю, что у него много дел. Например, организовать похороны дочери.

— Есть ордер на его арест и обыск в доме.

— Ну, значит, вам есть чем развлечься. Ищите, ловите и не приставайте к людям, у меня с полицией нет никаких дел.

Сарате повернулся к двум полицейским, которые пришли с ними.

— За работу, ребята. Разворошите тут все, переверните лавочку вверх дном, если потребуется. Ищем наркотики, контрабанду, все что угодно. Действуйте.

Полицейские начали двигать мебель.

— Здесь ничего нет. Я не занимаюсь наркотиками и контрабандой. Идите в трущобы и ищите там.

— Если хотите, чтобы мы прекратили обыск, придется с нами сотрудничать, — сказал Сарате.

— Осторожно с этим столом, он хрупкий, — забеспокоился Капи, подходя к полицейским. — Я сам открою ящики. А то вылетят, у них нет ограничителя. — Он выдвинул их крайне осторожно.

Бланко подошла к нему.

— Когда вы в последний раз видели своего кузена?

— Я не помню, в последнее время мы не так часто встречались.

Снова Капи говорил, глядя на Сарате, словно отвечая на его вопрос. На этот раз инспектор не смогла сдержаться. Она схватила цыгана за руку и, резко дернув, повернула лицом к себе.

— Можно узнать, почему вы не смотрите мне в глаза? Потому что я женщина и недостойна внимания?

— Отпустите руку, или я вообще не буду отвечать, — сказал Капи, глядя на нее с плохо скрываемой яростью.

— Мойсес сказал нам, что в пятницу ночью был с вами.

— Я не помню, — ответил Капи, отворачиваясь от Бланко.

— Жаль, потому что это его алиби. И вы единственный, кто может его подтвердить.

— Алиби? Мойсес — святой, он идиот в хорошем смысле слова. Мухи не обидит.

— Полиция не считает его ангелом, — бросила Бланко. — Его ведь подозревали и в связи со смертью Лары.

— Убийца Лары за решеткой. И клянусь Богом, как только он выйдет на свободу, на него обрушится проклятие.

— На него уже обрушилось проклятие, — сказал Сарате.

— Он был с вами в пятницу ночью? — напирала инспектор. — Да или нет?

— Послушайте, я не помню. Если он так говорит, значит, да.

— Что вы делали?

— Да разве я помню? Пили вино или играли в карты.

— Он говорит, что вы ездили на фургоне по каким-то делам.

Инспектор Бланко уличила Капи во лжи, и теперь он пристально смотрел на нее. Ей стало неуютно от этого взгляда, высокомерного и полного копившейся годами ненависти.

— Он помог мне перевезти мебель. — Голос его вдруг сел, словно цыгану не хватало воздуха.

— Перевезти куда?

— Не помню.

— Не можете не помнить. Куда вы возили мебель в ту ночь?

— Не знаю, одно туда, другое сюда. Я потерял список, — презрительно бросил Капи.

— Мойсес не показался вам странным той ночью?

— Мойсес странный с тех пор, как встретил эту гаджо. Тридцать лет уже.

— Я имею в виду, не был ли он чем-то расстроен.

— Гаджо не давала ему нормально жить. Да и дочки тоже. Так бывает, когда позволяешь оторвать себя от корней. Я тысячу раз ему это говорил.

— Кто отрывал Мойсеса от корней? Его жена? Вас беспокоит, что девочек не воспитывали как цыганок?

— Это беспокоило его. Мне плевать, как он растил своих дочерей.

Инспектор Бланко посмотрела на него почти благодарно. Говорил он жестко, словно швыряя слова ей в лицо, но информацию дал ценную.

— Где, по-вашему, может быть Мойсес?

— Понятия не имею. Но здесь его нет. Скажите своим людям, чтобы перестали трогать мою мебель.

Сарате посмотрел на Элену. Она кивнула.

— Хватит, ребята. Благодарю.

Полицейские прекратили обыск. Инспектор Бланко продолжала добиваться ответа:

— Куда вы отвезли мебель в ночь преступления? Это важно.

Капи молча смотрел на нее. Его покрытое морщинами лицо выражало смесь горя и презрения.

— Отвечай, когда тебя спрашивают, — приказал Сарате.

— Да черт с ним, — сказала вдруг Элена. — Пойдем.

Выйдя из магазина, она увидела «Фиат-фиорино», припаркованный у двери. Она погладила кузов, словно покупатель, приценивающийся к антиквариату.

— Почему ты не дала мне дожать его? — спросил Сарате.

— Ты еще молод и должен многому научиться. Эти люди не сотрудничают с полицией.

— И поэтому мы должны оставить их в покое? Это он мог заказать убийство Мигеля Вистаса. И наверняка он где-то прячет Мойсеса.

— Мойсес не убийца.

— Почему ты так думаешь? А ДНК на теле его дочери?

— Не знаю. Но он не убийца. ДНК, конечно, важна, но это еще не все.

— Зачем ему бегать от полиции, если нечего скрывать? — настаивал Сарате.

— Мне нужен ордер на наблюдение за этим фургоном. — Элена проигнорировала его вопрос.

— Ты не ответила!

Она пошла вниз по улице.

— Ты куда?

— Мне нужно кое-что сделать. Попроси ордер на слежку, — приказала она.

Сарате перевел взгляд на «Фиат-фиорино». Записал номер. Он начинался с 94.

Глава 42

Асенсьон совсем не нравилось, что к Сальвадору явилась полиция, но инспектор Бланко объяснила, что дело крайне важное.

— Важное для вас, — сказала Асенсьон. — А мне важно, чтобы муж не волновался.

— Нам предстоит арестовать человека за убийство родной дочери. А я считаю, что он невиновен.

— А какое отношение к этому имеет мой муж?

— Очень большое. Он расследовал смерть Лары Макайи и знает то, чего нет в полицейском отчете. Позвольте мне поговорить с ним, пожалуйста. Это займет всего минуту.

Сальвадор Сантос сидел в кресле у двери в сад. Он пристально смотрел на лимонное дерево, которое давало хорошую тень. Асенсьон вошла нарочито тихо, как будто любой шум мог расстроить больного.

— Сальвадор? — нежно сказала она.

Муж не повернулся к ней, поэтому она приблизилась и взяла его за руку.

— Скажи этой полицейской, пусть войдет.

Асенсьон смотрела на него, не понимая. Она собиралась деликатно разрядить обстановку, но муж уже принял решение и выбрал самый короткий путь.

— И позволь нам поговорить наедине.

В его голосе прозвучали властные нотки. В нем проснулся полицейский. Элена, медлившая на пороге, решительно вошла.

— Привет, Сальвадор.

— Будьте кратки, пожалуйста, — попросила Асенсьон, прежде чем выйти.

Элена оглядела гостиную, ища, куда сесть, так чтобы оказаться с больным лицом к лицу. Ей показалось, что табурет для фортепиано подходит лучше всего. Она поставила его напротив Сальвадора и села.

— Я Элена Бланко, расследую смерть Сусаны Макайи.

— Цыганской невесты.

— Как вы сказали? — удивилась инспектор.

Сальвадор улыбнулся.

— Так мы называли ее сестру. Сусана тоже собиралась выйти замуж?

— Да. Это два практически идентичных убийства.

— Тоже с червями?

— Я вижу, вы следите за новостями.

— Читаю все меньше и меньше, очень устаю. Но голова пока работает.

— Насколько я знаю, это убийство было вашим последним крупным делом.

— У меня вроде были потом еще какие-то расследования. Но стало плохо со здоровьем, и я отошел от дел. А вы, пока молоды, старайтесь жить на полную катушку.

— Я стараюсь, каждый день.

— Это хорошо. Хотя, пока убийца на свободе, а ты должен его поймать, жизнь не в радость. Это лишит сна любого. А вы хорошо спите по ночам?

— Плохо.

— Значит, вы хороший полицейский.

— Не говорите мне «вы», пожалуйста. Мы коллеги.

— Тогда ты тоже не говори мне «вы».

Элена вежливо улыбнулась. Она с трудом скрывала нетерпение: кажется, старик не прочь поболтать. Может, Асенсьон просто похитила его и наслаждалась тем, что наконец-то взяла старого полицейского под полный контроль.

— Сальвадор, ты лично расследовал смерть Лары.

— Не лично. Наша работа — командная.

— Я знаю, но ты был главным, как и я сейчас. Мне нужно узнать кое-что важное.

— Посмотрим, смогу ли я тебе помочь. Воспоминания приходят и уходят по собственной прихоти, никогда не знаешь, что взойдет в саду твоей памяти. — Он улыбнулся, довольный метафорой.

Элена придвинулась ближе, чтобы атмосфера стала еще доверительнее.

— Почему ты подозревал отца?

— Отца? Нет, кого я подозревал, так это семейного фотографа. Я был уверен, что он убийца.

— Но у отца взяли ДНК. А это не делается, если нет обоснованных подозрений, что он имеет какое-то отношение к преступлению.

— М-м-м…

Сальвадор потер подбородок, словно искал ниточку, за которую можно ухватить ускользающее воспоминание.

— На трупе что-то нашли, — сказал он вдруг.

— Волосы?

— Может быть. Это были волосы фотографа, конечно. Он и убил ее.

— Но все указывает на то, что Сусану убил тот же человек. А Мигель Вистас в тюрьме.

— Я говорю о Ларе. Ее убил Мигель Вистас. Про Сусану я ничего не знаю. Но ее мог убить подражатель.

— Над этой версией тоже работаем, но с учетом всех обстоятельств она кажется мне маловероятной.

— Я никогда не встречал подражателей, если честно.

— Почему ты взял ДНК у отца?

— Чтобы избавиться от сомнений, я полагаю.

— В деле Лары нет показаний отца. Официального допроса не было?

— Полагаю, был.

— В деле его нет.

— Он потерялся. Ты удивишься, если узнаешь, сколько важных бумаг теряется каждый год в полиции.

— Сальвадор, уже есть ордер на арест Мойсеса Макайи. А я считаю, что он невиновен.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что отец не может так зверски убить своих дочерей.

— Нормальный отец не может. Но мы имеем дело с убийцами, а не с обычными людьми. Мойсес Макайя цыган.

— Как ты сказал?

Элена не поверила своим ушам. Она заглянула в глаза Сальвадора и увидела притаившийся в глубине страх. Это продолжалось всего секунду, старик сразу же отвел взгляд от инспектора и стал смотреть на лимонное дерево, на сирень, на жасмин. Пьянящие ароматы струились в открытую дверь.

— Мойсеса заподозрили только из-за того, что он цыган?

В вопросе прозвучало обвинение, которое инспектор постаралась смягчить движением руки. Но было поздно: Сальвадор Сантос уже закрылся и насторожился. Его нижняя челюсть заметно дрожала.

— В полиции нет расизма, сеньорита. И никогда не было.

— А вы? Вы лично расист?

— Говоришь мне «вы», чтобы оскорбление было не столь явным?

— Почему ты заподозрил Мойсеса Макайю?

— В начале расследования я подозревал даже свою тень. Я запросил ДНК, чтобы сузить число подозреваемых.

— Почему в деле нет твоего запроса на анализ ДНК?

— Не помню.

— Когда тебе удобно, ты ссылаешься на слабую память.

— Убирайся из моего дома.

— Что произошло на том допросе? Его били? Его оскорбляли потому, что он цыган?

— Зачем спрашивать, если у тебя уже есть ответы?

— Ты потерял протокол допроса, потому что ты расист?

— Асенсьон! — закричал старик. — Асенсьон! — Он судорожно замахал руками, видимо ища колокольчик, чтобы позвонить.

Вошла встревоженная Асенсьон.

— В чем дело? С тобой все в порядке, милый?

— Мне плохо. Эта женщина мучает меня своими вопросами.

Элена взяла табурет и поставила его на место. Она старалась не реагировать на осуждающий взгляд Асенсьон.

— Что он вам сделал? Я ведь просила быть поделикатней.

— Я была очень деликатной, уверяю вас.

Элена ушла, не попрощавшись со старым полицейским. Никто не провожал ее до двери. Поэтому у нее было время остановиться в холле и разглядеть деталь, которая вдруг бросилась ей в глаза. На одной из фотографий Сальвадор Сантос, широко улыбаясь, указывал на молодого полицейского, стоящего рядом. Этим молодым полицейским был Анхель Сарате.

Глава 43

Она представляла себе, как примет приглашение Сальвадора остаться у них с Асенсьон на обед, как отдохнет, болтая о том о сем, обмениваясь полицейскими анекдотами и сплетнями о начальстве. Но встреча с отставным инспектором закончилась катастрофой, и выбора у Элены Бланко не осталось: пришлось перекусить в привычном баре и удовольствоваться беседой с Хуанито, барменом-румыном, который почти ни о чем, кроме футбола, не говорил.

— Что-то вы очень задумчивая, инспектор.

Она кивнула, лениво жуя бутерброд с кальмаром — фирменное блюдо этого бара на Пласа-Майор, существующего благодаря туристам и завсегдатаям.

— Иногда вы хоть что-то мне отвечаете, но сегодня как воды в рот набрали. Что случилось? Проблемы на работе?

— На работе всегда проблемы, Хуанито.

— Да, трудно поддерживать командный дух…

— Особенно после трансферов.

Хуанито направил на нее указательный палец и рассмеялся. Ему понравилось, как ловко она подхватила футбольную метафору.

— Ну что ж, один тренировочный матч, и все устаканится. Это я говорю, а я в этом деле понимаю.

— Ну-ка, философ, ответь мне на вопрос: как быть, когда нужно сделать что-то неприятное и ты ходишь и ищешь предлог оттянуть момент?

— Ну вы как ребенок, инспектор. Чем дольше откладываешь, тем больше нервотрепки.

— Значит, нужно сделать это побыстрее.

— Перед важным матчем футболисты неделю на нервах. Но когда раздается стартовый свисток, они перестают нервничать, они начинают играть. Это то же самое. Как только вы сделаете то, чего вам так не хочется делать, вы почувствуете себя намного лучше. Надо брать быка за рога.

— Не смешивай футбол с корридой, это перебор. И потом, вы, румыны, в быках ничего не смыслите.

— Но вы же понимаете, о чем я? Нет?

Конечно, она понимала. И Хуанито, человек малообразованный и грубоватый, не раз помогал ей в чем-то разобраться. Была в нем народная мудрость, которая упрощала проблемы, позволяя посмотреть на них под другим углом. С этими мыслями Элена направилась в район Пьовера, где жили Макайя.

Соня оказалась дома. Бледная, нечесаная, исхудавшая, с изможденным лицом, она сама была похожа на покойницу. Увидев за дверью инспектора, она открыла без колебаний. Не выказала ни малейшего намека на неудовольствие. Скорее даже была благодарна за визит.

— Есть какие-нибудь новости? — спросила она, отступая в сторону, чтобы дать Элене пройти.

— Боюсь, нет. Но есть вопрос, который я должна задать вам, Соня. Вы узнали что-нибудь о Мойсесе?

— Нет.

— Где, по-вашему, он может прятаться?

— Не знаю, правда. Видно, у моего мужа была тайная жизнь, так что он может быть где угодно. Удивительно, как мало мы знаем о самых близких людях.

— Соня, как вы думаете, почему Мойсес сбежал от полиции?

Соня пожала плечами, видимо, она понятия не имела, как ответить на этот вопрос.

— Думаете, ему есть что скрывать?

— Если он проворачивал какие-то дела со своим кузеном и с кланом Глухого, ему было что скрывать, это уж точно.

— Полагаете, он с кузеном занимался чем-то незаконным?

— Я не хочу говорить о Капи, не хочу ничего говорить, чтобы потом не пожалеть. Извините, но у меня больше нет сил. Я вообще все время лежу.

Соня сидела в кресле у входа, рядом с тумбочкой, на которой стоял стационарный телефон. До появления сотовой связи это было самое подходящее место для долгих бесед с дальними родственниками. Элена несколько секунд наблюдала за ней.

— Соня, я хочу, чтобы вы поехали со мной в одно место.

— В участок? Вы собираетесь допросить и меня?

— Это не связано с расследованием. Я лишь хочу вам помочь.

— Что за место?

— Пойдем, доверьтесь мне.

Соня смотрела на нее с сомнением, в ее глазах не было ни слезинки, она уже давно их выплакала. Она спрашивала себя, можно ли довериться Элене.

Центр психологической помощи располагался на первом этаже здания в районе Чамбери, в непосредственной близости от Монклоа. Строгий холл с белыми стенами, украшенный простыми картинами: лесные и морские пейзажи, натюрморты с цветами. Большие окна выходили во внутренний двор с яблоневым садом. Инспектор Бланко знала: ни на что из этого Соня смотреть не в состоянии, но верила в особое успокаивающее действие этого пространства.

Жизнерадостная регистраторша лет шестидесяти улыбнулась им.

— Сколько лет, сколько зим, Элена! Рада тебя видеть!

— Привет, Майте. Как тут дела?

— Замечательно. Ты уже забыла нас или дела?

— Дела, как всегда. Я пришла с подругой.

Регистраторша тепло поздоровалась с Соней, которая ответила еле слышно. Постепенно она стала подмечать отдельные детали и обнаружила, что ощущает что-то похожее на любопытство. Почему инспектора встречают с такой теплотой?

Из коридора вышел круглолицый мужчина с кофе в пластиковом стаканчике, над которым поднимался пар.

— Рад тебя видеть, Элена. Встреча начинается, ты идешь?

— Не сегодня, Рамон. В другой раз.

— В последнее время ты что-то редко заходишь.

— Ну, мне уже лучше. Но я зайду как-нибудь, чтобы увидеть вас всех.

— Не бросай это, Элена.

Рамон вошел в комнату и оставил дверь открытой. Соня чуть наклонила голову и увидела двенадцать человек, сидящих по кругу. Элена объяснила ей, что каждый из них потерял близкого человека и должен поделиться своим горем с другими, которые оказались в таком же положении. Похоже на групповую терапию, которая помогла ей не чувствовать себя одинокой в мире.

— А почему вы сюда ходили? — спросила Соня.

— Это давняя история. Но со мной уже все в порядке, не беспокойтесь.

Лгать Элена Бланко не любила, но что оставалось делать? Если бы у нее хватило мужества, он села бы сейчас с этими людьми и призналась в том, что происходит с ней на самом деле. Что, придя домой, она не ложится спать, а принимается просматривать фотографии людей, прошедших через арку на Пласа-Майор, и потом долго плачет, сознавая, что поискам нет конца. От этой мысли ей стало не по себе, и она почувствовала, что надо уходить. Она попросила Майте позаботиться о Соне, заверила Соню, что оставляет ее в хороших руках, и выбежала из здания, перескакивая через две ступеньки.

Оказавшись на улице, она с силой выдохнула несколько раз. И пошла куда глаза глядят, чувствуя, что город хочет ее раздавить. Среди прохожих у витрины обувного магазина ей привиделся пятилетний мальчик. Она моргнула, ребенок исчез. Хотелось заплакать, но Элена гордо сжала губы и решительно направилась в Западный парк. Там она легла на траву среди деревьев и лежала неподвижно, глядя в небо Мадрида, пока не стемнело.

Глава 44

Сарате застал Асенсьон в полной растерянности: как ни старалась, она так и не смогла успокоить разъяренного мужа. На полу валялись осколки разбитых тарелок и чудом уцелевшая ваза, повсюду были разбросаны диванные подушки.

— Приходила инспектор, задавала много вопросов. Теперь он весь на нервах, отказывается принимать лекарства. И вот, видишь: все побросал.

— Дай мне с ним поговорить.

Сарате вошел в гостиную. Не успел он открыть рот, как Сальвадор нетвердой походкой двинулся ему навстречу.

— Ты пришел арестовать меня?

— Тебя никто не собирается арестовывать, тебе нечего бояться, — попытался он успокоить старика.

— Убирайся из моего дома, хватит с меня полицейских, видеть их не хочу…

Он споткнулся об одну из подушек, которые сам же разбросал, и грохнулся на пол.

— Сальвадор! — Асенсьон бросилась к нему. — Ты не ушибся?

— Не трогай меня. Скажи, чтобы он ушел.

— Он пришел помочь тебе, постарайся успокоиться. Вставай, дорогой.

— И не подумаю.

Асенсьон подложила ему под голову подушку. Сарате сел на пол рядом с ним.

— Пожалуйста, расскажи мне, что случилось.

— Не заставляй его снова переживать это, Анхель, пожалуйста, — взмолилась Асенсьон.

— Мне нужно знать, какие вопросы задавала инспектор Бланко, это наверняка была она.

— Они идут за мной, я это чувствую, — не унимался Сальвадор.

— Кто идет за тобой?

— Рентеро. Он ненавидит меня, не проходило и дня, чтобы он не подставил мне подножку. И теперь, с этими цыганками, он нашел способ меня добить.

Сарате переглянулся с Асенсьон, которая, перекрестившись, умоляюще сказала:

— Они ведь не возобновят это дело, Анхель. Он этого просто не переживет.

— Дело Лары Макайи закрыто! — закричал Сальвадор. — И убийца в тюрьме.

— Никто не собирается возобновлять дело Лары, уверяю тебя.

— Тогда почему вы задаете мне вопросы?

— Потому что есть связь между двумя убийствами, а первое расследовал ты, это нормально. Не беспокойся.

— Я стар, я теряю память, и меня могут подвести ноги, но не нюх. Я знаю, что Рентеро и инспектор идут за мной.

— Послушай, Сальвадор. Я тоже расследую убийство Сусаны Макайи. И я не позволю им пересматривать дело Лары.

— Ты можешь остановить это? — с надеждой спросила Асенсьон.

— Не может, — буркнул Сальвадор. — Он пока еще никто, от него ничего не зависит.

— Они не собираются проверять твое расследование, слышишь меня? Только через мой труп, — сказал Сарате как можно убедительнее, но он знал: его наставник прав. Он в отделе и правда никто и звать его никак.

— Спасибо, сынок, — сдался Сальвадор. — Помоги мне. У меня больше нет сил.

— Давай-ка поднимайся. Пойдем на диван. Асенсьон нам что-нибудь нальет.

— Я помогу тебе поднять его. Осторожно.

— Я сам, Асенсьон. И оставь меня с ним наедине на пару минут.

Асенсьон неохотно уступила — ей не нравилось, когда заботу о ее муже брал на себя кто-то другой. Нарочито громко вздыхая, она пошла на кухню, было слышно, как она насыпает лед в стаканы. Сарате помог старику встать, довел его до дивана, и они сели.

— Помнишь, что ты говорил мне, когда я только пришел работать в участок?

— Как я могу помнить? Наверное, чепуху какую-нибудь.

— Ты говорил, что полицейский должен быть оперативным. Ты призывал меня не сидеть сиднем, а действовать. Так что хватит разлеживаться, пора немного пошевелиться.

— Я больше не намерен шевелиться.

— А я не перестаю это делать, и знаешь почему? Потому что я следую каждому совету, что ты мне дал.

— А какие еще советы я тебе дал? Я уже не помню.

— Ты сказал, чтобы я не доверял никому в участке, что каждый идет своим путем и что ножи летают повсюду.

— У некоторых язык хуже ножа.

— Ты также сказал мне, что убийца должен неминуемо оказаться за решеткой. И что правосудие часто на шаг отстает от полиции.

— Теперь, когда нас никто не слышит, я скажу тебе: это так и есть.

— Помнишь мое первое дело? Квартира в Усере, тайник с наркотиками. Я попросил ордер на обыск, а судья не спешил. Когда наконец я получил ордер, в доме главаря все было чисто, как в обители монахинь-кармелиток. Я дал им время, этим ублюдкам, чтобы вынести все из дома. В участке надо мной два месяца смеялись.

— Ты должен был войти без ордера.

— Так ты мне и сказал. Что сначала надо войти, а если есть что-то интересное, просить ордер. Тогда не облажаешься.

— Я правда тебе это говорил? Однако… Ну и методы воспитания!

— Ты сделал и еще кое-что, Сальвадор. Я подрался с придурком, который насмехался надо мной. А ты пригласил меня на ужин в ресторан морепродуктов на площади Испании. А потом повел играть в бильярд. Я не знаю, кто тебе сказал, что я люблю морепродукты и бильярд, но в ту ночь я заснул счастливым. Без тебя та ночь могла бы стать худшей в моей жизни.

Взгляд Сальвадора блуждал по комнате, ни на чем не останавливаясь.

— Только не говори, что не помнишь.

— Я помню, что ты не выглядел довольным, играя в бильярд. Меня не предупредили, что ты в нем не очень силен.

— Ну, с тех пор я не очень продвинулся в бильярде.

— А в полицейском деле?

— Всему, что я знаю в своей профессии, научил меня ты. Всему.

Асенсьон вошла с двумя стаканами на подносе и миской оливок. Она вздохнула с облегчением, увидев мужа спокойным и умиротворенным. И бросила на Сарате благодарный взгляд.

Глава 45

Официант в баре-караоке Cheеr's объявил в микрофон имя Элены, и она поднялась на сцену. Зазвучали аккорды Tintarella di luna, пожалуй самой известной песни Мины.

— Tintarella di luna, tintarella color latte, tutta notte sopra al tetto, sopra al tetto come i gatti, e se c’è la luna piena, tu diventi candida[12].

Она, конечно, немного захмелела, но не настолько, чтобы не исполнить эту песню с блеском. Всего-то два бокала, из третьего она едва успела сделать пару глотков; она выходила к микрофону и куда более пьяная.

Ей нравилось петь с чувством, удлинять концевые гласные, ощущать тембр собственного голоса, теплый благодаря связкам, разогретым алкоголем. Светловолосый тридцатилетний мужчина, похожий на иностранца, смотрел на нее с восхищением. Она заметила это и улыбнулась со значением, как бы посвящая очередной рефрен ему, а после модуляции сделала в его сторону провокационный жест. Когда песня закончилась, все вскочили, аплодируя, выкрикивая «браво», — все, кроме иностранца. Элена подошла к нему.

— Почему ты не аплодируешь?

— Я потерял дар речи.

— Для аплодисментов дар речи не нужен.

— Я потерял и способность двигаться.

— У тебя большая машина?

— Внедорожник, — удивился блондин. — А что?

И никакой он не иностранец, просто испанец-блондин, который ходит флиртовать в караоке. Явился, похоже, один, не видно ни друзей, ни подруги, она бы уже точно подлетела, чтобы насмешкой прервать наметившийся флирт. Официант снова взял в руки микрофон, и сквозь металлический свист она услышала «Луис». Блондин пошел на сцену, и зазвучала одна из песен Розаны. Он неотрывно смотрел на Элену, словно посвящал песню ей. Она потягивала текилу сперва короткими глотками, потом, по ходу песни, все более долгими: она знала, что в конце концов уведет блондина на парковку Диди. Снова грянули аплодисменты и крики «браво», спел блондин отлично; гордо раскланявшись, он подошел к Элене:

— Тебе понравилось?

— Безусловно!

Она впилась губами в его губы, схватила его за руку и потащила на улицу. На выходе она столкнулась с Сарате.

— Уже уходишь? — спросил он.

— А ты как думаешь? — В ее словах звучала откровенная насмешка.

— Я пришел на всякий случай, вдруг ты здесь. Я только хотел выпить с тобой.

— Жаль, что ты не пришел на десять минут раньше. Но входи, выпей из моей бутылки за Мину. И попросись на сцену, сегодня хорошая публика.

Сарате кивнул и вошел в бар. Он сделал это из гордости, чтобы не выглядеть идиотом, который уходит с поджатым хвостом после того, как у него увели девушку. На сцене две женщины исполняли песню группы «Пимпинела». В баре было полно народу. Он подошел к стойке и попросил бутылочку «Мау». Пить в одиночку не очень хотелось, но надо было потянуть время до возвращения домой. Он не успел по-настоящему приложиться к бутылке, когда увидел, что на него смотрит Элена.

— Мы идем?

— Все трое?

— Какие трое?

Элена с недоумением развела руками — рядом никого не было. Блондин бесследно исчез. Она прогнала его, потому что предпочла провести ночь с Сарате. Тот не сразу опомнился и, шагая рядом с Эленой к ее дому, был настороже, словно ожидая, что все обернется жестокой шуткой, что она его разыгрывает, но нет, он ошибался. Элена и правда жаждала секса, она была неутомима, а он старался ей угодить. Потом они долго лежали обнявшись, пока он не рискнул нарушить тишину:

— Почему ты так много пьешь?

— Откуда ты знаешь, что я пью?

— Мне достаточно того, что я вижу. Ты руководишь важным расследованием, разве ты не должна посвятить ему себя целиком?

Она не ответила. Он знал, что должен привыкнуть к ее нежеланию отвечать, если хочет быть с ней. Он о многом хотел бы ее спросить: о шраме от кесарева сечения, который снова увидел в полутьме; о том, что случилось с ее сыном. Но понимал, что рискует перейти красную черту. Он хотел знать о ее прошлом, о странном пристрастии к песням Мины. Ему бы очень хотелось расспросить ее, почему ей так нравится эта старенькая «Лада», которую уже не встретишь на улицах. Она тихонько ласкала его член и, когда заметила эрекцию, села сверху, и все повторилось. А потом она сразу уснула.

Он встал. Просмотрел дело Лары Макайи, разложенное на столе в гостиной. Нашел в нем бумагу о Сальвадоре Сантосе, своем наставнике. Затаив дыхание, торопливо прочитал ее, боясь, что Элена проснется. Обнаружил отчет с результатами анализа ДНК волос, найденных между пальцами Лары. Доказательство, подписанное криминалистами.

Сарате вернулся в спальню. Натянул брюки и рубашку почти бесшумно, приноравливая неизбежное шуршание одежды к дыханию Элены. Она крепко спала. Ему хотелось поцеловать ее, но он побоялся ее разбудить. Он прокрался из спальни на цыпочках, сунул листок с ДНК-тестом в карман и ушел.

Глава 46

На следующее утро Элена выглядела безупречно. В шелковых темно-синих брюках и белой футболке, бодрая, уверенная в себе, она прохаживалась по переговорной. Душ и пара чашек кофе, а какой эффект, восхищался про себя Сарате. Никому и в голову не могло прийти, что у нее была бурная ночь с выпивкой и сексом.

— Я говорила с Рентеро, он сильно обеспокоен.

— А видел ли кто-нибудь хоть раз Рентеро не обеспокоенным? — иронично поинтересовалась Марьяхо.

— Он боится, что мы запорем это дело, что будет висяк, что мы не найдем Мойсеса Макайю.

Ческа в раздражении откинулась на спинку стула. Ордуньо, хорошо ее знавший, поспешил пояснить:

— Мы провели практически сутки, следуя за «Фиатом-фиорино». Уверяю вас, это не самое веселое занятие. Мы поехали за ним в Толедо и стали свидетелями того, как на распродаже в мебельном цыгане купили шкафчик, сервант и кресло-качалку.

Конечно, никаких следов Мойсеса.

— А что не рассказываешь про сегодня? — спросила Ческа. — Этот фургон вообще не останавливается. Он рыщет по всему городу в поисках старой мебели, брошенной на помойках. Они подбирают такие стулья, на которые не позарится и крыса.

— Весь этот хлам приводят в порядок в мастерской на Рибера-де-Куртидорес. Пара гвоздей, пара дощечек, лакировка, и эта рухлядь снова на витрине. А покупатели думают, что сделали удачное приобретение.

— Продолжайте следить, — приказала Элена. — Это единственная зацепка, которая у нас осталась. Иначе никак не найти Мойсеса. Что еще?

Буэндиа посмотрел в свои заметки.

— Всю субботу я сравнивал вскрытия двух сестер. Есть нюансы.

— Какие?

— Ларе обрили весь череп, прежде чем сделать надрезы. Ей оставили волосы только ниже ушей. Сусане выбрили лишь те участки, в которых проделали отверстия.

— Похоже, убийца с годами стал опытнее, — сказал Ордуньо.

— Или ленивее, — добавила Ческа.

— Или милосерднее.

Все посмотрели на Буэндиа в ожидании пояснений.

— Может, ему было жалко оставлять ее лысой. Такое впечатление, что он хотел как можно меньше обезобразить ее.

— Просверлить три дырки и засунуть прожорливых личинок в мозг — это как-то не очень милосердно, — сказала Марьяхо.

— Это отвратительно, да. Но есть детали, которые отличают одно убийство от другого. Лару обнаружили обнаженной, Сусану — в одежде с девичника. У Лары не было в крови следов диазепама, у Сусаны они есть. И потом — пластиковый пакет. Я уверен, что убийца положил его на лицо Сусаны, чтобы не видеть ее мучений.

— Почему он не сделал того же с Ларой?

— Может, и сделал. Он мог накрыть ее платьем или сумкой, но мы об этом ничего не знаем. Возможно, судмедэксперт этого просто не указал.

Сарате насторожился.

— Почему ты так думаешь? — спросил он. — Ты ведь сам судмедэксперт, а мне всегда казалось, что обвинять коллег не принято.

— Я просто высказываю свое мнение, я никого не обвиняю.

— Похоже на отговорку.

Фраза прозвучала враждебно, Сарате и сам это понял. Инстинктивно он бросился защищать своего наставника и жалел, что не смог этого скрыть, но предполагаемая халатность Сальвадора Сантоса в работе над делом Лары его сильно тревожила.

— Успокойся, Сарате, — вмешалась инспектор Бланко. — Мы приближаемся к ключевой точке, которая больше всего интересует Рентеро.

— Мы приближаемся к какой-то точке? — спросила Ческа. — А по-моему, мы до сих пор в той самой, с которой начинали.

— Рентеро так не думает. Считает, что тест ДНК указывает на Мойсеса как на убийцу Сусаны. И убежден, что Мойсес признается и в убийстве Лары.

— Почему он думает, что это Мойсес? — спросил Сарате.

— Он так не думает, ему хочется так думать. Чтобы освободить Мигеля Вистаса и одновременно предъявить всем настоящего убийцу.

— Не может быть, чтобы Мойсес убил своих дочерей таким способом.

Элене понравилось, что Сарате разделяет ее мнение. Но что-то ей подсказывало, что он руководствуется совсем иными мотивами.

— Почему ты так считаешь?

— Я просмотрел дело Лары Макайи, улики против Мигеля Вистаса не оставляют сомнений. Я уверен, что убийца он.

— Я тоже ознакомилась с делом и не согласна, — решительно произнесла Марьяхо.

Все повернулись к ней.

— Ты ознакомилась с делом Лары? — удивилась Элена. — Зачем?

— Потому что мне было скучно читать сообщения с мобильных телефонов и мониторить социальные сети. Я знаю про них обеих уже все, и про жениха Сусаны, и про ее любовницу Синтию, и уверяю вас, ничего даже мало-мальски интересного в их жизни нет. Я запросила стенограмму судебного разбирательства дела Мигеля Вистаса.

— Какого черта? — не выдержал Сарате.

— Чтобы убедиться, что все прошло гладко, я хотела узнать, не было ли каких-то нестыковок.

— И что, нестыковки были? — спросил Буэндиа.

— По-моему, да.

Марьяхо замолчала. Пауза получилась почти театральной.

— Так что ты обнаружила, Марьяхо? — заинтересовалась Элена.

— Обвинение Мигеля построено лишь на косвенных уликах. Он жил один, он был знаком с Ларой, девушка фотографировалась в его студии в день убийства, у него не оказалось алиби.

— На трупе нашли его волосы, — напомнил Сарате. — И следы треноги рядом с телом жертвы совпали с его треногой.

Но Марьяхо его изобличающий тон не впечатлил.

— Не это показалось мне странным. Думаю, можно легко объяснить, как на девушке оказались волосы фотографа, если в тот вечер у них была фотосессия.

— Присяжные так не посчитали.

— Странно другое — что адвокат Мигеля не допросил Мойсеса. Мойсес находился в зале суда, прокурор спросил его об отношении к фотографу, и Мойсес заявил, что ему совсем не нравилось, как тот смотрел на его дочерей. А когда пришла очередь защиты, адвокат сказал, что у него к этому свидетелю нет вопросов.

— Он мог не видеть в нем свидетеля, — сказал Сарате.

— Именно это мне и непонятно. В ходе расследования под подозрение попал и отец, у него даже брали ДНК, чтобы сравнить с ДНК волос на трупе.

— Результаты не совпали.

— Но адвокат должен был задать ему хоть один вопрос. Его обязанность как защитника — перевести подозрение с обвиняемого на других людей, и отец был хорошей мишенью. Почему он ничего не спросил?

— А ты как это объяснишь? — спросил Буэндиа.

— У меня нет никаких объяснений.

— В материалах дела Лары также нет протокола допроса Мойсеса, и это меня удивляет, — сказала Элена.

— Слишком много странностей, — сказал Ордуньо.

— Или, прямо скажем, провалов, — отрезала Ческа, кладя ноги на стол.

— Думаю, пора поговорить с Хауреги, защитником Мигеля Вистаса, — сказала Элена. — Слишком многое в деле мне неясно.

Сарате вскочил как ужаленный и зашагал взад-вперед по переговорке, погруженный в свои мысли. Все уставились на него с изумлением.

— Что с тобой, Сарате? — спросила Элена.

— Я ничего не понимаю.

— Ему, похоже, надо все разжевывать, с ходу он не въезжает.

Сарате не обратил внимания на издевку Чески. Он смотрел на Элену.

— Я не понимаю, зачем мы копаемся в деле Лары, когда оно уже семь лет как закрыто.

— Затем, что в нем есть белые пятна. А в них — возможный ключ к делу Сусаны.

— Нет, инспектор. Мы должны сосредоточиться на Сусане, на ее окружении, на ее женихе, на Синтии, на цыганах, на клане Глухого. Мы не можем тратить время на дело из далекого прошлого.

— Я только хочу поговорить с адвокатом. Не более того. Это не займет много времени.

Сарате сражался бы и дальше, но ему нужен был какой-нибудь неоспоримый аргумент, а он никак не приходил в голову. Он чувствовал, как кольцо вокруг его наставника сужается, и уже не был уверен, что сможет его защитить.

Глава 47

Инспектор Бланко и Сарате припарковали полицейскую машину возле площади Куатро-Каминос и в поисках дома Хауреги пошли по улице Браво-Мурильо, где простенькие ветхие домишки соседствовали с новой малоэтажной застройкой. Этот район контрастов населяли не только испанцы, но и выходцы из всех мыслимых уголков Латинской Америки, а рядом со старинным испанским баром только что открылся китайский маникюрный салон.

На звонок ответил хриплый голос. Бланко представилась и сказала, что они хотят поговорить о Мигеле Вистасе. Дверь тут же открылась. Они поднялись по лестнице на третий этаж. Запах вареной капусты плыл за ними среди обшарпанных стен. Хауреги ждал на пороге. Добродушного вида толстяк обливался потом. Они поняли почему, когда он, отступив, пропустил их к себе. В квартире было очень жарко; ни кондиционера, ни даже вентилятора не наблюдалось. В открытое окно, выходящее на задний двор, свежий воздух почти не проникал.

— Как вам подъем? Меня он убивает. Нам обещают лифт годами, и ничего. И зачем мы, черт возьми, регулярно одобряем его установку на собраниях жильцов?

Хауреги двигался медленно и неуклюже, как хромой бегемот, потирая руками поясницу. Кругом царил беспорядок. Из гостиной, куда зашли Сарате с Эленой, виднелась кухня, а в ней — гора грязных тарелок. Стол был сплошь покрыт бумагами, некоторые валялись на полу. Рядом с ними лежала салфетка с пятном от томатного соуса, явно не первый день. На стеллажах теснились книги — в основном по юриспруденции, заметила Элена, а еще по истории, самоучители и беллетристика, причем не только коммерческая. Хауреги производил впечатление человека, который по вечерам почитывает Флобера и Кальвино.

— Мы расследуем смерть Сусаны Макайи, сестры Лары. Насколько нам известно, вы были адвокатом Мигеля Вистаса.

— Да, бедняге пришлось иметь дело со мной. Думаю, удача многое значит в жизни, а этому человеку не повезло.

— Почему вы так говорите?

— Я плохо выполнял свою работу, я был тогда не в лучшем состоянии. Я знаю, это не оправдание, но у меня были проблемы с алкоголем.

На книжных полках, а также на столике в прихожей стояло несколько фотографий суровой пожилой женщины. Наверное, матери.

— Вы действительно считаете, что не были хорошим адвокатом для Вистаса? — спросил Сарате.

— Скажем так, за годы моей карьеры у меня бывали периоды и получше.

— Обычно адвокаты не признают своих ошибок.

— Это проблема тщеславия, пусть ею мучаются молодые юристы. А я уже динозавр.

— В чем вы ошиблись? — спросила Элена.

— Во всем.

— Нет, так не бывает. На каком именно этапе судебного разбирательства вы совершили ошибку?

— Послушайте, Мигель — фотограф-одиночка, он обожал свою работу. Только и всего. Против него нет никакой конкретики. Только косвенные улики. Лара фотографировалась в его студии в день, когда ее убили, она не взяла свое свадебное платье, оставила его там. Для прокурора это стало веским аргументом. А я не сразу понял, на чем он строит обвинение. Он изобразил Вистаса безумцем, одержимым красотой цыганки, воспылавшим к ней страстью. То, что она была очень красива, нельзя отрицать.

— Думаю, отец девушки тоже был под подозрением.

— Ерунда, отец — цыган, его заподозрили из чистого расизма, полиция тут же дала задний ход и выбрала другого виновного. И ясно, что отца научили, как давать показания против Мигеля.

— Сеньор Хауреги, это серьезное обвинение, — напомнил Сарате.

— Пусть говорит, Сарате. Почему вы утверждаете, что его научили?

— Потому что после допроса он изменил отношение к Мигелю и начал говорить, что тот вел себя странно с его дочерями. Особенно с Ларой. А это ложь. Мигель застенчив, но стеснение не означает странного поведения. К тому же он любил свою профессию. И охотно работал на Мойсеса. И знаете что? Это было взаимно, к Мигелю тоже хорошо относились. Мойсес тогда только что продлил с ним контракт.

— Вы хотите сказать, что полиция заключила сделку с Мойсесом? — вскинулся Сарате. — Что с него сняли обвинения в обмен на показания против Мигеля?

— Именно.

— У вас есть доказательства?

— Нет, — простодушно признался Хауреги.

Сарате пришел в ярость. Его раздражало, как нелепо выглядит этот человек, как обильно потеет, как тяжело дышит при разговоре, жадно хватая ртом воздух. Элена жестом приказала напарнику успокоиться и продолжила разговор сама:

— Есть кое-что, чего я не понимаю. Вы сказали, Мойсес тогда только что продлил контракт с Мигелем. Но это противоречит утверждению прокурора — что Мойсес ненавидел Мигеля.

— Да, конечно.

— Почему же вы не спросили об этом на суде у Мойсеса?

— Потому что оно того не стоило.

— Разве? По-моему, это хороший способ разрушить линию обвинения.

— Я уже говорил вам, что был тогда не в лучшем состоянии, и признаю, что мог ошибаться. Но я терпеть не могу свидетелей, которыми манипулируют. Мне казалось неправильным допрашивать отца девушки, ведь я знал, что он будет свидетельствовать против моего подзащитного в каждом ответе. Поэтому я решил не давать ему такой возможности. Я думал, что, отказавшись допрашивать Мойсеса, я всем продемонстрирую, что свидетель он ненадежный.

Сарате видел в действиях адвоката только трусость и несправедливость. Нельзя бездоказательно обвинять полицию в давлении на свидетеля, а тем более скрывать возникшие подозрения именно там, где они должны быть высказаны: в суде. Но он прикусил язык, потому что не хотел выходить из себя в присутствии инспектора. Было неудобно, жарко, грязно, в доме воняло. Вокруг лица вилась муха, и ему уже надоело от нее отмахиваться.

— Вы следите за новостями по делу Сусаны Макайи? — спросила Элена.

— Я слежу за ними издали, но с интересом. Я стараюсь держаться в стороне, у меня пошаливает сердце.

— Вам не кажется, что это второе убийство доказывает невиновность Мигеля?

— Думаю, да. Надеюсь, новый адвокат потребует его немедленного освобождения. Я уже ничего не могу сделать.

— Помимо вашей плохой работы в качестве защитника, как вы думаете, что еще повлияло на решение суда? ДНК волос?

— То, что Мигеля считали не совсем нормальным. Общество не жалует таких людей. Он был замкнутым, одиноким человеком, у него не было друзей. С людьми он общался через свою фотокамеру. Я знаю, что он искренне ценил этих девочек. Он фотографировал Лару в день ее смерти, поэтому на трупе были его волосы. Прокурор говорил о следах треноги. Боже, но это самая обычная тренога, на рынке таких полно. У любого фотографа-любителя есть такая. Лара вышла из его студии живой.

— Почему вы так уверены?

— Я много раз с ним разговаривал.

— Но он очень скрытный, вам, вероятно, было трудно что-то из него вытянуть.

— Я верю в его невиновность. Я верил тогда, и я верю сейчас, тем более в свете происходящего. Очевидно, убийца на свободе.

— Для чего вы на днях ходили в тюрьму Эстремера?

— Чтобы увидеть Мигеля и пожелать ему удачи. И заодно передать новому адвокату всю документацию по делу. Это элементарная вежливость по отношению к коллеге.

Элена тоже вспотела. Пора было заканчивать визит. Перед тем как покинуть квартиру, она еще раз внимательно посмотрела на книжную полку и заметила фотографию молодого стройного Хауреги рядом с девушкой, видимо во время загородной прогулки. И подумала о том, как быстротечна радость в этой жизни.

Глава 48

В комнате для свиданий Дамиан Масегоса, новый адвокат Мигеля Вистаса, держал в руках документы, которые передал ему Хауреги. Мигель сильно похудел и был очень слаб. Врач сказал, что ему повезло, лезвие не задело жизненно важных органов, но чувствовал он себя очень плохо. Его лечили смесью антибиотиков и обезболивающих, от которых он все время спал. По ночам у него поднималась температура, и он совсем потерял аппетит. Рана заживала очень медленно. Ему казалось, что стоит только поменять позу, сделать глубокий вдох или закашляться, и швы сразу же разойдутся.

— Я разговаривал с надзорным судьей, все хорошо, — сообщил Масегоса.

— Когда меня отсюда выпустят?

— Скоро. Но ты должен набраться терпения. Выдан ордер на арест отца девушек. Лучшее, что может случиться, это если его быстро найдут, прижмут и он признаетсяв убийстве обеих дочерей.

— А если нет?

— У нас есть еще один козырь, не волнуйся. Очевидно, что эти две смерти — дело рук одного и того же убийцы, это все понимают. Ни один судья не откажется пересмотреть твое дело.

Мигель пристально смотрел на адвоката. Он столько раз видел его по телевизору — вот уж кто умеет превратить любое дело в шоу. Средних лет, тщательно причесанный, он говорил отталкивающе-манерно.

— Я изучил документы по делу и должен сказать, что у тебя не было хорошей защиты.

— Я знаю. У моего адвоката тогда были свои проблемы.

— Я в курсе. И мне бы не хотелось критиковать коллегу.

— Что именно он сделал не так?

— Твоя презумпция невиновности была нарушена на основании косвенных улик. А твой адвокат и ухом не повел. Его поведение в суде вообще необъяснимо. Он отказался от допроса основных свидетелей, согласился с ДНК-анализом волос, хотя его можно было опротестовать по процессуальным основаниям.

— Каким основаниям?

— Эти волосы появились позднее и как по волшебству. Очень удобно для прокурора, конечно. Но никто бы в это не поверил. Твой адвокат должен был потребовать признания доказательств ничтожными, а он этого не сделал.

— Если все, что вы говорите, так очевидно, почему же, по-вашему, он этого не сделал?

— Спроси у него, я не знаю. Может, твое дело его не интересовало, может, он думал, что ты виновен. Я знаком с одним адвокатом, который толком не готовится к выступлению в суде, если в это время проходит турнир по гольфу.

Мигель нервно почесал руку.

— С одним этим досье, которое я держу в руках, мы могли бы обжаловать приговор ввиду отсутствия должной защиты, и судья точно бы назначил повторное разбирательство.

— Почему же вы этого не делаете?

Масегоса хитро улыбнулся:

— Потому что лучше подать иск против государства.

— Я хочу выбраться отсюда. Сделайте все возможное, чтобы я быстрее вышел, потому что я больше не могу.

— Это неверная позиция, Мигель, — сказал адвокат, поднимая вверх указательный палец. — Надо играть по-крупному.

— У меня больше нет сил.

— То, что я тебе сейчас скажу, их вернет. Если будет доказано, что государство отправило в тюрьму невиновного, ты получишь миллионную компенсацию. Существуют таблицы для расчета суммы, она зависит от времени, проведенного в тюрьме. А ты провел здесь семь лет, Мигель. И всю оставшуюся жизнь ты сможешь просто плевать в потолок.

— Деньги меня не волнуют.

— Деньги волнуют нас обоих, именно по этой причине мы с тобой сейчас разговариваем. Не забывай, что половину выплаты получаю я, таково было мое условие. Виновен ты или невиновен, будут ли еще мертвые цыганки — все это меня не интересует, меня интересует только моя доля, пятьдесят процентов.

У Мигеля резануло в животе. Рана то и дело напоминала о себе, как будто внутри что-то разрывалось на части. Он не любил показывать слабость, но лицо непроизвольно дернулось от боли. Адвокат продолжал говорить, выказывая неуважение к правосудию в каждой фразе:

— Мы должны привлечь государство к ответственности. Нам выпал счастливый шанс. И надо его не упустить. Но власть не любит признавать свои ошибки, поэтому будь осторожен, веди себя примерно, не лезь на рожон, не поддавайся на провокации. Надо быть предельно бдительным.

Похоже, он не заметил, что его подзащитный испытывает сильную боль. И конечно, даже не поинтересовался, как Мигель себя чувствует, какие лекарства ему дают, нужна ли ему реабилитация. Он думал только о выгоде, которую можно извлечь из этого дела.

— Как скажете, — покорно ответил Мигель.

— К следующему моему визиту уже будут новости, я уверен. Так что держись, осталось совсем немного. Поверь мне.

Когда охранник объявил, что время свидания истекло, Мигель испытал огромное облегчение. И пошел в свою камеру, уставившись в пол, именно так, как учил держаться Каракаса, чтобы избежать неприятностей, случайно столкнувшись с какими-нибудь отморозками.

Глава 49

«Фиат-фиорино» был припаркован на Рибера-де-Куртидорес. Для такой деятельной натуры, как Ческа, не было ничего скучнее, чем наблюдение. Она любила экстремальные виды спорта. Занималась бейсджампингом, чтобы почувствовать себя птицей в полете, участвовала в ультрамарафонах, чтобы проверить пределы собственной выносливости. В поисках адреналина пошла работать в полицию. Больше всего любила преследовать преступника, устраивать облаву, врываться в помещение с пистолетом, крепко зажатым в руках. Сидеть целый день в машине, ожидая, когда тронется с места фургон, было для нее хуже смерти.

Цыган вышел из магазина, ключи от машины звякнули в его руке. Он открыл дверцу, забрался внутрь и захлопнул ее. Завел фургон. Ческа не очень оживилась — ничего важного, с ее точки зрения, пока не происходило. Фургон тронулся по направлению к Авенида-де-Арканталес, остановился у какого-то подъезда, и цыган исхитрился в одиночку выгрузить из машины письменный стол и кресло с помощью платформенной тележки. Это оказалась обычная доставка мебели.

Фургон заехал еще по паре адресов, тоже что-то доставил и отправился назад, на Рибера-де-Куртидорес. Уже наступил полдень, магазин закрылся на три часа, цыгане вышли на обед, возможно, кто-то остался внутри, чтобы поспать в сиесту.

Вздремнуть не помешало бы и Ческе с Ордуньо, но по очереди, чтобы один все время был начеку. Но Ческа никогда не спала в сиесту, считая ее пустой тратой времени. Для нее это было безделье в кубе, выкидывание самых ценных рабочих часов в мусорное ведро.

Ордуньо наблюдение давалось легче. Подростком и юношей он всерьез занимался гимнастикой, качался на тренажерах, часто жил вдали от родителей, под надзором суровых тренеров. Пока однажды не бросил большой спорт и не пошел в полицию. Этот опыт выработал в нем умение терпеть и ждать. Он любил покой, когда никто не подгоняет, любил потолковать о том о сем. Но осатаневшая Ческа для непринужденной беседы не годилась. Сейчас от нее не приходилось ждать ничего, кроме сарказма и колкостей. Ей надоело следить за цыганами, это было очевидно.

В семь часов вечера «Фиат-фиорино» снова тронулся. От Пуэрта-де-Толедо вниз до кольца М-30, затем по шоссе Насьональ IV, а с него свернул в промышленную зону недалеко от Парлы. Они проехали свалку автомобилей, огромный китайский рынок, несколько мебельных магазинов. Наконец фургон остановился перед складом, на котором не было никакой вывески. Цыган вышел из машины, открыл висячий замок на воротах, вынес оттуда какую-то мебель и стал загружать в фургон, причем никак не мог справиться с комодом, на вид очень тяжелым. Цыган вытер пот со лба и стоял, явно прикидывая, как поднять этот груз в машину. Какой-то мужчина, крупный, высокий, вышел со склада и стал ему помогать.

Ческа среагировала первой. Она толкнула задремавшего было напарника:

— Это он!

Ордуньо прищурился, чтобы разглядеть мужчину. Да, это был он. Мойсес Макайя, отец мертвых цыганок, самый разыскиваемый в городе человек. Ордуньо остановил Ческу, уже готовую выскочить из машины, достал телефон и набрал номер.

Звонок застал инспектора Бланко в офисе ОКА, она разговаривала с Марьяхо. Ордуньо спрашивал, должны ли они немедленно задержать Мойсеса.

— Ты уверен, что это он?

— Абсолютно уверен.

— Если он попытается сбежать, задержите его; если нет, ждите моего приезда. Я хочу с ним поговорить. — Это она произнесла, уже взяв ключи от машины и выходя из здания.

Марьяхо умолкла на полуслове, но из телефонного разговора ей стало понятно, что охота подошла к концу. Интересно, подумала она, как поведет себя Элена, оказавшись лицом к лицу с Мойсесом? Они как раз говорили о нем. Марьяхо изучила ритуалы и проклятия цыган, ища упоминания червей в голове, пожирающих мозг, но ничего такого не нашла. Убийства, по крайней мере их modus operandi, не имели никакого отношения к цыганской культуре. Это не он. Последняя фраза, сказанная Эленой перед тем, как ответить на звонок, теперь звенела в голове Марьяхо. Это не он. Мойсес Макайя не убивал своих дочерей. Но ордер на его арест выдан, и теперь Элена мчалась в своей машине, чтобы задержать этого человека и передать его в руки правосудия.

Ордуньо и Ческа вышли ей навстречу, когда она подъехала к складу. «Фиат-фиорино» с грузом мебели уже уехал. Висячий замок снова был закрыт. Они обошли склад по периметру и обнаружили заднюю дверь, выбить которую ничего не стоило.

Однако Элена предпочла в нее постучать и окликнула Мойсеса, сказав, что хочет с ним поговорить; но реакции не последовало. Ни шагов по другую сторону двери, ни голосов. Она снова постучала и позвала Мойсеса — результат тот же. Она вздохнула, сдавшись, и посмотрела на Ческу, которая только и ждала сигнала. Дверь из листового металла оказалась прочнее, чем они предполагали. Но третьего удара она не выдержала, и Ордуньо с Ческой вошли с пистолетами на изготовку.

— Полиция!

После такого предупреждения Мойсес, по идее, должен был сдаться или броситься наутек. Но ответом опять стала полная тишина. На складе было сыро и темно. Последние лучи солнца просачивались сквозь небольшое слуховое окно. Элена достала фонарик, осветила углы, заваленные мебелью и всяким хламом. Что-то было накрыто рогожей, что-то свалено просто так. Раздался металлический щелчок, словно распрямилась сжатая пружина. Между двумя колоннами из ящиков стоял Мойсес, открывая и закрывая складной нож. Ческа и Ордуньо напряглись. Элена жестом велела им успокоиться.

— Мойсес… я хочу с вами поговорить.

Лезвие со щелчком выскочило из рукоятки, сверкнув в темноте склада. Цыгана словно гипнотизировали эти грозные щелчки и вспышки.

— Я знаю, что вы не сделали ничего плохого, и хочу помочь вам.

— Ничего плохого? — с горечью переспросил Мойсес.

Его голос звучал глухо.

— Да, ничего плохого. Если вы думаете по-другому, то вы ошибаетесь. Ссориться с дочерью — это нормально. Это делают все родители.

— Все родители нанимают частного детектива?

— Чаще, чем вы думаете, уверяю вас.

— Все родители пытаются помешать свадьбе дочери?

— Это все несерьезно, Мойсес. Вам незачем прятаться.

— Я ударил ее по щеке. В день девичника я пошел к ней и дал ей пощечину. Я сказал, что больше не потерплю ее наглости. Я ударил ее. И она поцарапала меня, как бешеная кошка. И сказала, что ненавидит меня.

Нож вдруг перестал щелкать, словно воспоминание о стычке с дочерью лишило Мойсеса сил.

— Такие слова произносят в сердцах, не стоит воспринимать их серьезно, — попыталась утешить его Бланко.

— Они погибли по моей вине, обе, я чувствую, что это так.

На смуглом лице Мойсеса что-то блеснуло. Может быть, слезы.

— Почему вы сбежали от полиции?

— Потому что не мог иначе. Я не хочу, чтобы меня арестовывали в присутствии жены. Это унизительно. Она вообще не уверена в том, что я их не убивал.

— Соня не сомневается в вас, Мойсес, не сомневалась ни одного мгновения.

— Вы не видели укора в ее взгляде. С каким презрением она посмотрела на меня, когда узнала, что я снова веду дела с кузеном. Никому не пожелаю, чтобы жена так смотрела на него.

— Вы нужны Соне. Я знаю, она сама мне это сказала.

— Она не будет на моей стороне. А на меня повесят убийства и отправят за решетку.

— Нет. Против вас нет ни одной улики, только ДНК, а вы только что объяснили, что дочь поцарапала вас в день своей смерти.

— Вы должны сказать моей жене, что я любил ее по-настоящему, что я когда-то влюбился в нее как сумасшедший.

— Вы скажете ей это сами.

— Я был плохим отцом и признаю это. Я угодил в руки Капи, хотя всю жизнь стремился к тому, чтобы цыган перестали воспринимать как преступников. Что я не добился этого, наверное, моя самая большая неудача.

— Пойдемте, Мойсес. Сейчас мы поедем в участок, вы дадите показания, и я уверяю вас, что завтра вы будете спать в своей кровати.

— Но все-таки моя самая-самая большая неудача в том, что я не сумел позаботиться о девочках. Все именно так.

— Я вам помогу. Я не оставлю вас, ни Соню, ни вас. И мы найдем убийцу Сусаны.

— Обещайте, что не остановитесь, пока не найдете его.

— Обещаю.

— Спасибо. Сделайте это. И пустите ему пулю в лоб, за меня.

— Я обязательно поймаю его. А теперь нам нужно идти.

Мойсес не ответил. Раздался щелчок ножа, за ним последовал булькающий звук, словно что-то закипело, и все это заглушил страшный хрип. Элена, до этого старавшаяся не светить цыгану в глаза, направила луч прямо ему в лицо: Мойсес перерезал себе горло и захлебывался собственной кровью.

— Скорую, быстрее!

Элена выхватила из кармана платок и прижала к ране, пытаясь остановить кровь. Платок промок за секунду и стал бесполезным. Ческа выбежала со склада, чтобы позвать на помощь. Ордуньо нашел среди скобяных изделий грязную тряпку, которой можно было заткнуть рану, и протянул Элене. Она сидела неподвижно, прижимая тряпку к шее Мойсеса. Больше Ордуньо ничего не искал, потому что понимал: все кончено. Но понимал и то, что Элене нужно несколько минут, чтобы принять случившееся, и не мешал ей в бесполезных попытках спасти цыгана.

Глава 50

В районе Пьовера стояла тишина, траур безмолвно стелился от дома к дому. Соседи даже не выглядывали на улицу, окна были пусты, хотя синие проблески полицейских мигалок пронизывали их насквозь. На кухне дома Макайя горел слабый свет. Наступила ночь, но Соня, возможно, была не в себе и не могла уснуть без виски. Этим вечером в телевизионной программе говорили об убийстве Сусаны. Некоторые участники передачи обвинили Мойсеса в убийстве дочери. Видела ли это Соня? Был ли телевизор на складе?

Инспектор Бланко неподвижно сидела на переднем сиденье машины, уставившись в пространство и не находя сил выйти.

— Хочешь, я поговорю с ней? — предложил Ордуньо.

Элена не ответила: говорить с Соней — ее обязанность. Она открыла дверцу и вышла. То же самое сделала Ческа, предпочитавшая ждать на открытом воздухе. Она прислонилась к машине и следила за тем, как инспектор медленно идет к дому Сони.

На небе сияли звезды, уже опустилась теплая, упоительная летняя ночь. Жизнь продолжалась, невзирая на трагедию Макайя. Участники телевизионной передачи беззаботно возвращались домой, как будто сказанные ими с экрана слова ничего не значили, как будто в них не было ни капельки яда, как будто они никак не повлияли на человеческую судьбу. Но были мертвые, которые ждали похорон, и была уверенность, что на этих улицах скрывается убийца.

Часть четвертая. Пустой город

Улицы полны людей, они вокруг меня

разговаривают, смеются,

и никто не знает о тебе.

Я вижу, кто проходит, но я знаю,

что город мне покажется пустым,

если ты не вернешься[13].

Мальчик бежит по полю, забирается на дерево и с высокой ветки смотрит на горизонт. Затем он находит зеленую лужайку, чтобы немного полежать и посмотреть на облака. И засыпает посреди вечерней прохлады.

Когда он открыл глаза, то увидел трубу, проходящую под крышей сарая. Ему показалось, что на одном из стыков есть капля воды. Еще толком не проснувшись, он встал, забрался на стиральную машину, потом на башню из книг и полизал трубу. От ржавчины защипало в горле. Он вдруг испугался, что не сможет слезть со стиральной машины на пол. У него не было сил. Единственное, что он съел за последние дни, — собственная рвота. Но эта капля ржавой воды поможет продержаться еще немного.

Первые несколько дней он подтягивался на руках к окну и звал на помощь. Теперь перестал. И не пытался больше открыть дверь с помощью лопаты. Он просто ждал.

Он исследовал помещение сверху донизу: банок с едой больше не было. А вот у червей пир шел горой. Труп собаки был покрыт ими целиком.

Поначалу было очень противно, но потом он обнаружил, что процесс разложения его завораживает. Он стал угадывать, как дальше будут истончаться спина, уши, язык.

В какой-то момент ему стало щекотно, и он увидел, что в ране на ноге копошатся черви, крошечные движущиеся личинки, которые одна за другой вгрызаются в мясо, как будто прокладывают туннель. Нельзя ли их съесть? Он положил палец на рану, затем поднес к глазам. На кончике пальца извивались четыре или пять опарышей. Он разглядывал их. В их движении не было порядка, время от времени они сталкивались друг с другом и после мгновенного замешательства продолжали каждый свой путь. Он сдул их с пальца.

Сил не осталось, и он прислонился к стене. Пусть черви делают что хотят. Он станет с ними бороться, только если они полезут выше. Детское чутье подсказывало, что эти личинки — некий продвинутый вид, которому не нужно искать консервные банки с едой. Он посмотрел на труп собаки. Подошел к стене с окном и нашел под ним на полу острый осколок стекла.

Орудуя им как ножом, он отрезал кусок мяса от собачьей лапы. Взял в рот и с отвращением пожевал. Его тотчас вырвало. Тогда он отрезал кусочек потоньше и стал жевать его очень медленно, стараясь выдавить из этой гнили хоть какую-то жидкость.

Глава 51

Четыре башни Пасео-де-ла-Кастельяна становились все меньше и меньше, по мере того как красная «Лада» удалялась от города. В машине звучала Città vuota в исполнении Мины. Элена попыталась подтянуть, чтобы справиться с усталостью, но настроение было слишком мрачное, и она замолчала. Этот перерыв в работе на два часа с лишним очень кстати, она успеет съездить в Уруэнью в провинции Вальядолид, куда ее бывший муж перебрался несколько лет назад.

Дом стоял на окраине городка, и путь к нему пролегал по мощеным улицам вдоль крепостных стен, мимо старинных фамильных особняков. Элену коробило, что Абель выбрал такое живописное место для новой жизни после всего того, что с ними случилось. Ей чудилось в этом некое кощунство. Впрочем, на Пласа-Майор в Мадриде тоже красиво, но красота эта больше не для нее: там произошло то, что разбило ее жизнь. Но ничего такого говорить мужу она не станет: время упреков осталось позади.

Она не предупредила о своем визите, но Абель принял ее так, словно ждал. Он хорошо знал ее, знал, что Элена часто действует импульсивно и что элементарные нормы вежливости плохо уживаются с ее темпераментом. Он открыл дверь с радостным удивлением, которое не выглядело притворным, и спросил, что привело ее к ним в захолустье.

— Захотелось тебя увидеть, — ответила она.

Он воспринял ответ как должное. Он знал, Элена такая, порой ею движет не конкретная цель, а мимолетная прихоть. И это легкомыслие ему в ней нравилось.

— Заходи-заходи, Габриэла как раз готовит еду. Хочешь что-нибудь выпить?

Подруга Абеля, бразильянка Габриэла, была на пятнадцать лет моложе его. Невысокая и мускулистая, она босиком выбежала поздороваться с Эленой и, лучезарно улыбаясь, тепло обняла ее, окутав ароматной черной пеленой волос. Габриэла работала в одном из многочисленных местных книжных.

— Ты любишь фрикасе? — спросила она с сильным акцентом.

Абель стал объяснять, что это за блюдо. Курица со сливками, рисом и сыром. Пахло очень аппетитно. Есть Элене особо не хотелось, но возражать она не стала. Для этого она сюда и ехала: чтобы отдохнуть, чтобы о ней позаботились, пусть даже совсем недолго. А бывший муж умел окружить ее заботой, как никто.

Еда оказалась вкусной, разговор — задушевным. Они говорили о приятном, и смех Габриэлы звенел как колокольчик. Пили вино, которое сделал Абель. Он приобрел несколько виноградников и очень гордился собственным вином, по мнению Элены резким и кислым, как обычно получается у дилетантов, которые очертя голову ринулись в новую область и, хотя пока мало что умеют, готовы выпить четыре стакана своего вина и не поморщиться.

После еды Габриэла простилась с Эленой, сказав, что спешит на работу. Возможно, слукавила, чтобы позволить им поговорить наедине. Она спросила, останется ли Элена ночевать. Элена ответила, что еще не знает.

Они гуляли по виноградникам, Абель показал ей винодельню. Он увлеченно рассказывал о новом хобби, а ей снова стало неловко: как это возможно — уехать и жить так, как будто ничего не произошло.

— Ты помнишь своего сына?

Вопрос прозвучал так резко, что он остановился и мгновение смотрел на нее.

— Конечно помню! — воскликнул он запальчиво.

— Не знаю, ты выглядишь таким счастливым, что мне кажется, ты забыл.

— Я все время о нем думаю. Но я не застрял в том дне, когда он исчез.

— Не называй это исчезновением. Его похитили, его украли у нас.

— В дне, когда он исчез, Элена. Когда он перестал быть с нами. Но жизнь продолжается…

Вот и все. Он сам это сказал. Он не желает ничего обсуждать и готов отразить любой ее упрек. Он счастлив и гордится тем, что счастлив, что использовал свой потенциал, чтобы двигаться дальше. А она не в силах смотреть жизни в лицо. Счастье превратилось для нее в химеру. Ни покоя, ни отдыха, ни возможности спрятаться. Жизнь превратилась в дерьмо с тех самых пор, как похитили ее сына Лукаса. Восемь лет назад.

— А я? Я застряла?

Это было перед Рождеством, они стояли на Пласа-Майор, прямо под окнами своей квартиры, и выбирали елочные украшения. Лукас отпустил ее руку, и она шагнула вперед, чтобы рассмотреть деревянного Папу Ноэля, всего на несколько секунд. Потом повернулась к сыну, но его не было. Она искала его в толпе. На площади было полно народу. Ей показалось, она увидела, как он выходит через арку с человеком, лицо которого было изрыто оспинами. Но уверенности в этом не было. Уверенности не было ни в чем. Она до сих пор не понимала, как это произошло. Как пятилетний ребенок мог по доброй воле уйти от мамы? Взять за руку чужого дядьку и навсегда исчезнуть из ее жизни? Без принуждения, без слез, без истерики, без малейшего сопротивления?

— Иногда мне кажется, что да, что ты застряла.

Элена так не считала. Она продолжает работать. А он оставил журналистику, чтобы начать жизнь заново в маленьком городке, завести дурацкие виноградники и делать паршивое вино.

— Я не струсила и не вышла на пенсию в пятьдесят, как ты.

— Я не на пенсии, я просто изменил свою жизнь.

— Как бы ты ни менял свою жизнь, как бы далеко ты ни уехал, твой сын похищен.

— Мы этого не знаем.

— Я это знаю. Он жив. И ждет, когда мы его найдем.

— Прошло восемь лет, дорогая. Восемь!

Вот она, огромная пропасть, которая пролегла между ними. Он отказался от поисков ребенка через год. Она продолжала искать. Но это были безнадежные поиски, даже коллеги повторяли ей это снова и снова. Она нарушила полицейский протокол и позвонила в участок уже через пять минут после исчезновения ребенка. Звонку не придали особого значения: дети теряются каждый день, в торговом центре или в парке аттракционов, и вскоре находятся. Она звонила больше десяти раз, требуя выставить полицейское оцепление вокруг Пласа-Майор. О чем она говорит? Рождество, смех и веселье, оживленные люди на улицах Майор и Ареналь, и вдруг оцепление? Об этом не может быть и речи! Она заказала фоторобот незнакомца: среднего роста, коренастый, смуглый, лицо изрыто оспой, брови щетинистые, замшевая куртка с воротником из овчины. Разослала по всем районам. Пришла в бешенство, узнав, что необходимые меры не были приняты. В полиции смотрели на нее с терпением и состраданием, говорили, что о похищении всем сообщили, что делается все возможное. Она злилась. Ей предложили пойти домой отдохнуть. Она кипела от ярости.

Полицейская и журналист теряют сына, и его не могут найти — неслыханно! Абель продержался полтора года и бросил свою газету. Два года спустя он оставил и ее. В следующем году он нашел дом в Уруэнье и Габриэлу и сменил обстановку. Элена не переставала искать Лукаса ни на один день. Она установила камеру на балконе, чтобы фотографировать людей, проходящих под аркой Пласа-Майор. Она не сомневалась, что человек с изрытым оспой лицом вернется в это место, чтобы увести еще одного ребенка. Она держалась за эту ниточку, потому что у нее не было другой. Это был единственный шанс отыскать сына.

— Есть подозреваемый, — соврала Элена.

Абель смотрел на нее, призывая на помощь все свое терпение. Ему не нравилось, что она установила камеру в квартире, что ночами, вместо того чтобы спать, просматривает снимки. Он знал, что так она хранит верность своей боли, что ее ужасает даже мысль поступить как он — перевернуть страницу и двигаться дальше, с затянувшейся раной, кровоточащей лишь время от времени. Элена выбрала страдание. И не пойдет на сделку с собой даже ради счастья, пока не найдет сына.

— Тогда разберись. И расскажешь мне обязательно. Хорошо?

— Хорошо.

Ну ладно. Она уже успокоилась. Он не упрекал ее в том, что она продолжает расследование. И не пытался избавить от навязчивой идеи, овладевшей ею. Они долго гуляли в полном молчании, и ей стало казаться, что вечерний воздух становится прохладнее. Пожалуй, не так уж тут и хорошо. Она решила не оставаться ночевать, у нее полно дел. Абель подарил ей бутылку своего вина, она сунула ее в бардачок «Лады». Прощальные объятия заняли несколько секунд.

На обратном пути в Мадрид она думала о дне, проведенном в Уруэнье. Спрашивала себя, почему ей нужно время от времени встречаться с бывшим мужем. Она больше не любила его, хотя ей все еще нравился запах его кожи и та твердая решимость, с которой он двигался по жизни. Может, ей нужно время от времени видеть, что стало с человеком, пережившим трагедию. Может, она тоже хотела бы позволить себе немного легкой, независимой жизни вдали от суеты, хотела бы обрести покой, несмотря на все несчастья мира. Абель выглядел по-настоящему счастливым. Но ей не дано. Каждый раз — одно и то же: она начинает с того, что завидует ему, а заканчивает убежденностью, что он неправ. Так трусливо жить нельзя. Он сдался, капитулировал раньше времени. К счастью, она этого не сделала. Она останется на посту и не покинет его никогда. Лукас потерял отца, но не мать.

Глава 52

Народу на похороны Макайя пришло очень много. Далеко не все знали усопших. Пресса вовсю обсасывала дело, и нездоровый интерес с самого утра влек на кладбище зевак, которым хотелось на пару часов оказаться в гуще событий. Даже жара никого не останавливала.

На самом деле смотреть было особо не на что. Безутешная вдова и мать едва стояла. Какой-то мужчина поддерживал ее, а еще один все время находился рядом и был готов в любой момент прийти на помощь. Элена их не знала. Возможно, это родственники Сони, а возможно, друзья — из тех, на кого всегда можно положиться в трудный час. Инспектор тактично держалась сзади, рядом с Сарате, который парился в черной рубашке и длинном пиджаке. В этом наряде Элене он очень нравился.

Ческа и Ордуньо встали еще дальше и не сводили глаз с родственников Мойсеса, стоявших у самой могилы. Они узнали Капи. Пальцы его собеседника были унизаны перстнями. Глухой. Со стороны их разговор выглядел неуместно, они говорили оживленно, энергично жестикулируя, словно за кружкой пива в баре.

Элена тоже время от времени смотрела на эту парочку. Ее удивляла наглость Глухого. Полиция проверила его на причастность к нападению на Мигеля Вистаса в тюрьме, но ничего не нашла. Цыгане стояли друг за друга горой. Найти цыгана, который станет свидетельствовать против своих, практически невозможно. И вот патриарх в темно-синем пиджаке с огромными лацканами спокойно стоит на виду у полиции, уверенный, что его никто не тронет, словно заручившись охранной грамотой.

Среди присутствующих были Cинтия, Марта и другие подруги Сусаны. Увидев прячущегося в толпе Рауля, Элена изумилась власти, которую подобные ритуалы имеют над людьми. Он не смог не прийти на прощание, несмотря на свои счеты с кланом Глухого.

Вышел священник и, откашлявшись громче, чем позволяли приличия, произнес несколько положенных фраз равнодушным речитативом. Оба гроба опустили в ямы. На гроб Мойсеса несколько человек бросили комья земли. Следом полетели банкноты, по крышке, звякая, запрыгали монеты. Когда эти же люди собрались кинуть землю на гроб Сусаны, Соня оттолкнула их от могилы. Было слышно, как она говорит, что не хочет, чтобы они это делали, чтобы они не вздумали хоронить ее дочь по своим обычаям. Возникло замешательство. Мужчины посмотрели в сторону Глухого, который что-то шепнул на ухо Капи. Тот кивнул и не торопясь направился к Соне. Она не желала с ним говорить и хотела дать ему это понять, но была настолько слаба, что смогла лишь в протестующем жесте поднять руку, на которую мягко легла рука Капи. Он что-то тихо сказал ей, и она заплакала.

— Что он ей сказал? — спросил Сарате.

— Он сказал, что они позаботятся о ней, — ответила Бланко, — что у нее не будет никаких финансовых проблем.

Сарате в очередной раз восхитился ее проницательностью. На гроб Сусаны падали только комья земли. Денег никто не бросал. Наконец могилы засыпали, и процессия медленно направилась к выходу. Рядом с надгробиями остались венки и букеты, которые превратили небольшой семейный склеп в подобие клумбы.

Элена отошла в сторону, увидев, что ей звонит Рентеро.

— Похороны закончились? — не здороваясь, спросил комиссар.

— Только что.

— Я тоже хотел подъехать, но у меня проблемы. Прессу читала?

— У меня тоже проблемы, так что не успела.

— И не надо. Нас ругают все. Пишут об ошибках следствия, о невиновном в тюрьме, об убийце, который покончил с собой до признания…

— Убийца?

— Так говорят. Пресса уже назначила виновного. И, возможно, нам придется сделать то же самое.

— Мы оба знаем, что Мойсес не убийца.

— Ты это знаешь, а я — нет. Он ушел из жизни, потому что не вынес угрызений совести после того, как убил собственных дочерей. Звучит убедительно.

— Если бы так, Рентеро, мы бы закрыли дело, и я могла бы посвятить некоторое время чтению газет. Но мне кажется, что мы еще далеки от завершения.

— Я говорил с надзорным судьей. Он готовит постановление об освобождении Мигеля Вистаса.

— Отлично, — иронически заметила инспектор. — Тебя же бесит сама мысль, что в тюрьме сидит невиновный.

— Так и есть. И мне очень не нравится, что об этом кричат газетные заголовки.

— Если в расследовании были какие-то ошибки, их придется признать публично, и ты это понимаешь.

— Спасибо за поддержку. Я поговорю с Лауреано, начальником тюрьмы. Хочу знать, что об этом думают он и его люди. — И он нажал на «отбой», не попрощавшись: даже Рентеро ощущал нарастающее давление.

Люди расходились, и Элена огляделась вокруг: ей нравились кладбища, они помогали ей думать. Не будь рядом Сарате, она ушла бы блуждать среди могил и читать эпитафии.

— Думаю, Мигеля Вистаса отпустят, — сказала она Сарате.

— Мы ничего не можем сделать?

— Найти убийцу — вот что мы должны сделать.

Глава 53

Глянув в зеркало у себя в камере, Мигель решил, что похудел, при том что всегда был полноватым. Щетина скрывала заострившийся подбородок и бледность лица. Осторожно, медленными движениями он поднял повязку на животе, чтобы осмотреть рану. Она заживала, но все еще болела — при ходьбе, при наклоне, при повороте в постели с боку на бок. Болела почти все время.

Надзиратель распахнул дверь.

— На выход для досмотра!

Мигель снова приладил повязку, преувеличенно медленно, чтобы позлить надзирателя.

— Это можно сделать снаружи. Марш отсюда!

Он вытолкал его, мягко, но решительно. Мигель наложил повязку обратно. Теперь, когда на него никто не смотрел, он сделал это ловко и быстро. Он стоял в коридоре, наблюдая, как надзиратель обходит камеру. Что, если судья уже вынес постановление об освобождении, что, если отныне Мигель снова хозяин своей судьбы? Голова закружилась, на мгновение стало страшно после размеренной жизни, когда ничего не надо делать и все решают за тебя, вновь оказаться на улице. Но от мысли о воле кровь заклокотала в жилах. Страх сменился восторгом: только бы стать свободным!

Шла обычная проверка. Странно, давно их не проводили. Нет, на обычный обыск не похоже. Рвение надзирателя выглядело избыточным. Он уже ощупал матрац в поисках тайника с наркотиками, провел пальцами по швам плитки на случай, если вдруг одна из них отошла, перебрал книги и рисунки, снял со стены фотографии, чтобы проверить, нет ли чего с обратной стороны.

Нет, это не обычная проверка. Мигель знал случаи, когда охранники подбрасывали в камеру пакетик с наркотиками, чтобы подставить ее обитателя, подвести под новую статью. Так они сводили счеты с заключенными за жалобы и мелкие конфликты. Надо следить за ним, ведь адвокат предупреждал его, он говорил именно об этом. «Они будут рассматривать тебя под микроскопом. Веди себя безукоризненно, ты вот-вот выйдешь на свободу. Они достанут тебя. Государство не любит признавать судебные ошибки».

Но что он мог сделать? Что может сделать несчастный заключенный, если система решила держать его за решеткой? Он мог только стараться хорошо себя вести, показать себя с лучшей стороны на собеседованиях, предстать в образе цивилизованного человека, который стремится приносить пользу обществу, хотя на самом деле едва сдерживал желание хорошенько врезать психологу, который задает глупые вопросы. Нет, лучше помолиться, чтобы колесо правосудия не застопорилось при пересмотре его дела.

Теперь надзиратель проверял верхнюю койку, которая пустовала с тех пор, как ушел колумбиец, последний заключенный, с которым он делил камеру. День за днем он ждал прибытия нового соседа, но никто не появлялся. Разве тюрьмы больше не переполнены? Неужели уровень преступности упал настолько, что в камере можно наслаждаться одиночеством?

Достаточно было задать себе эти вопросы, чтобы не на шутку встревожиться. Не случайно к нему в камеру никого не подселяли. Они хотели, чтобы он был один, чтобы не было никаких сомнений, когда они найдут наркотики, которые сами же ему и подсунут. Вот в чем дело. Они подкинут ему несколько граммов кокаина, заведут новое дело, и он не сможет выкрутиться, как другие: это не мое, а моего сокамерника. Вот почему он один. Одержимый этими мыслями, он вошел в камеру.

— Тебе велено ждать снаружи, — сказал надзиратель.

— Я имею право присутствовать при обыске.

Надзиратель положил руку на дубинку.

— Вон.

Мигель несколько секунд смотрел на него. Он знал, что имеет право находиться в камере, адвокат ему это четко разъяснил. Но он не хотел ссориться. Не хотел неприятностей. Он вышел. Когда он обернулся, чтобы сказать что-то еще, дверь захлопнулась у него перед носом. Он больше не знал, что происходит внутри. Только слышал какие-то звуки, пыхтение надзирателя, потом вскрик боли. Должно быть, тот споткнулся о ножку кровати. И поделом ему, подумал Мигель.

Когда дверь наконец открылась, надзиратель вышел с картонной коробкой. В ней были книги Мигеля, фотографии, которые использовались на занятиях в мастерской, и письмо, единственное, что он получил за эти семь лет.

Надзиратель удалился по коридору, и Мигель вошел в камеру, которая показалась ему голой — стены и полки были пусты. Он сел на койку, уже не сомневаясь, что это была не обычная проверка.

Глава 54

Инспектор Бланко мчалась по коридорам отдела убийств и пропавших без вести. Она не любила появляться в этом здании, знала, что ей не рады; здесь считали, что она перехватывает резонансные дела. Но сейчас гнев пересиливал все эти соображения. Ей сказали, что у комиссара Рентеро совещание, но, проигнорировав предупреждение, она рывком распахнула дверь кабинета.

Рентеро в самом деле разговаривал с каким-то седовласым мужчиной в костюме — похоже, важной шишкой из министерства.

— Инспектор Бланко, сейчас не время, — сурово сказал Рентеро.

— Кто приказал провести обыск в камере Мигеля Вистаса?

Комиссар вздохнул, посмотрел на седовласого, словно извиняясь за коллегу. Тот встал.

— Потом поговорим, — попрощался он. — Я в кабинете до двух.

Мужчина ушел. Рентеро стер с лица маску покорности и ткнул в Элену указательным пальцем:

— Ты знаешь, кто это был?

— Мне позвонил Масегоса, адвокат Вистаса. Он возмущен, он хочет знать, почему Мигеля Вистаса держат в тюрьме и зачем обыскивают его камеру. Ответь мне, Рентеро. Ты что, не хочешь его выпускать?

— Почему бы тебе не успокоиться?

— Я очень спокойна.

— Ты только что выгнала из моего кабинета будущего сотрудника секретариата государственной безопасности.

— Не староват ли он для такой работы?

— Прекрати, Элена. Хватит. Нельзя жить, наступая всем на больные мозоли и наживая себе врагов.

— Кто распорядился провести обыск в камере Мигеля?

Рентеро откинулся на спинку стула. Он смотрел на инспектора почти с состраданием.

— Во всех тюрьмах мира время от времени проводятся обыски.

— Ну надо же, какое совпадение — камеру Вистаса обыскивают перед тем, как его выпустить.

— Может быть, и совпадение. Но то, что у него нашли, превосходит все ожидания.

Он смотрел на нее вызывающе, с самодовольной усмешкой. На мгновение уверенность Элены пошатнулась. Рентеро открыл шкаф, достал коробку и поставил ее на стол.

— Это вещи Мигеля? Почему они у тебя?

— Мне прислал их Лауреано. Я еще не решил, отдать их моим ребятам или отправить в ОКА.

— Ты нам не доверяешь?

— На этот вопрос должна ответить ты сама. Могу ли я вам доверять?

Элена сжала губы, подавив раздражение: силы лучше поберечь для другой, более важной и весьма вероятной схватки — по поводу содержимого коробки.

— Если я найду там капсулу с наркотиком, это будет смешно, Рентеро. Мы оба знаем, что персонал тюрьмы устраивает при обысках.

— Нет там никаких наркотиков.

Элена молчала, ожидая, пока он расскажет, что же там есть, словно не решаясь порыться в вещах заключенного. Рентеро жестом предложил ей все-таки это сделать. Элена открыла коробку и достала фотографию. Она не знала, что это значит: темный круг, обрамленный световой короной. Рентеро пояснил:

— Два года назад Мигель Вистас попросил разрешения сфотографировать солнечное затмение. И ему разрешили, видимо, для того, чтобы ты могла обрушиться с критикой на систему тюремной реабилитации.

Элена вытащила пачку фотографий. На них были цветы и растительный орнамент.

— Эти из фотоателье. Ему нравятся олимпийские кольца из цветов, колосьев и всякого такого. Так наивно, что даже трогательно.

Элена продолжала рыться в коробке. Увидела фотопортреты разных заключенных. Достала книги. Биография Чингисхана, жизнь Александра Македонского. Старые потрепанные тома с пожелтевшими страницами.

— Захватывающее чтение, — съязвил Рентеро.

— Я так и не понимаю, в чем великий смысл этого обыска.

— Смотри дальше.

Элена достала письмо.

— Нужно прочитать?

Рентеро даже не моргнул. Это была его манера заставить ее что-то сделать. Элена села и стала читать. Письмо прислал некий Камило Кардона. В конце второго абзаца у нее перехватило дыхание.

— Камило Кардона, несколько лет вместе с Мигелем Вистасом в тюрьме, идеальный кандидат, чтобы повторить способ убийства, а вы даже не подумали с ним поговорить.

— Нам сказали, что он вернулся в Колумбию.

— И ты поверила на слово. Твой отдел действительно работает, Элена?

Глава 55

Марьяхо была в восторге — электронная версия «Паис» разместила у себя на странице ее фейк. «Зрителей выгоняют из театра за внешность». Так назывался ее пост в «Твиттере» со ссылкой, ради большего правдоподобия, на сервер новостей, созданный ею самой. В публикации говорилось, что актриса при виде одного из зрителей с уродливо выпирающим лбом — следствием порока развития — остановила представление, сказав, что не может играть, когда такой урод сидит в первом ряду. После скандала, согласно тексту, написанному Марьяхо, директор театра попросил мужчину покинуть зал. Сообщение завирусилось и в конце концов попало на сайт «Паис».

— Самое смешное, что название спектакля я тоже придумала. Нет такой пьесы — «Ужасное вознесение леди Макбет на небеса». Они даже не проверили.

Буэндиа посмотрел на нее поверх очков. Он внимательно изучал фотографии и не хотел отвлекаться. К тому же он не понимал увлечения коллеги вбрасыванием фейковых новостей в Сеть.

— Первый раз мой пост попал в крупную газету, надо это отметить.

Марьяхо злило, что журналисты то и дело публикуют непроверенную информацию, и она нашла свой способ борьбы с подобным легкомыслием. Ее фейки должны были показать всем, до какой степени журналисты утратили добросовестность.

— Мне кажется, добросовестность утрачена не только журналистами, — сказал Буэндиа, не отрывая взгляда от фотографий.

Марьяхо молча смотрела на него, ожидая продолжения.

— Эти фотографии трупа Лары Макайи. Сняты в тот день, когда нашли тело.

— Я видела их тысячу раз, можно больше не показывать.

— Интересно не то, что видно на фотографии, а то, чего не видно.

Теперь он поднял взгляд на нее и подвинул дужку очков к переносице.

— Волосы. Их нет. Их нет ни на одном снимке.

— Волосы Мигеля Вистаса?

— Именно, — подтвердил Буэндиа. — Волосы, которые превратились в решающее доказательство. Они должны были быть между пальцами Лары, но их не видно.

— Возможно, дело в низком разрешении.

Буэндиа достал из конверта пять фотографий. Разложил их на столе.

— Я сначала тоже так подумал. Но потом заказал снимки других преступлений, когда на трупе были найдены волосы. Я думал, это как искать черную кошку в темной комнате, но оказалось, что за последние три года таких случаев было пять.

— Яркое доказательство того, что выпадение волос является национальной проблемой.

— Посмотри на эту фотографию. Волосы были найдены на груди мертвого. Ты их видишь?

Марьяхо склонилась над снимком.

— Да, светлые волосы. Вот они.

— Светлые волосы на светло-коричневой футболке. И видно отлично. Посмотри на другие фотографии. Видишь волосы?

— Вот один, на щеке, — сказала Марьяхо, указывая на одну из фотографий.

— У тебя осталось три снимка.

Игра увлекла Марьяхо. Она быстро отыскала волосы и на других фотографиях.

— Бинго, ты переходишь к следующему этапу. Теперь я спрашиваю: где волосы Мигеля Вистаса?

Он положил на стол фотографию Лары Макайи. Марьяхо тщательно изучила снимок. Волос не было.

— С тем же успехом ты можешь рассматривать его весь день. И даже дольше. Потому что волос нет.

— Возможно, камера была похуже.

— Та же самая, я узнавал.

— Ты хочешь сказать, что полиция придумала фальшивую улику?

— Видишь ли, Марьяхо, одни выдумывают новости, другие — доказательства.

— Не сравнивай, Буэндиа, — возмутилась она. — Мои фейки — безобидные.

— Во всем этом есть что-то очень подозрительное. Я внимательно просмотрел все отчеты по уликам в этом деле, и знаешь, что я обнаружил?

— Сплошные нарушения?

— Наоборот. Все в полном ажуре. Почитаешь отчеты, и кажется, это самое образцовое расследование за всю историю криминалистики. Даже отмечено, что волосы, найденные на теле, никогда не соприкасались со свадебным платьем погибшей.

— Такая дотошность вполне оправданна. Мигель Вистас касался платья, а волосы с его ДНК найдены на теле.

— Именно. Но в такой дотошности не было смысла, когда Мигеля еще не подозревали.

— Он был последним, кто видел ее живой. Полагаю, его подозревали с самого начала.

— Он не был официальным подозреваемым.

— Ты намекаешь, что отчет составлен постфактум?

— Вместо того чтобы намекать, я сейчас разрешу все сомнения.

Буэндиа взял телефон, пролистал список номеров и нажал на «вызов».

— Кому ты звонишь?

— Полицейскому Риверо. В те годы он уже работал судмедэкспертом, но я не знаю, участвовал ли он в расследовании убийства Лары.

— Наверное, нет, и я не думаю, что он захочет вытаскивать скелеты из шкафа.

Буэндиа приложил палец к губам, прося тишины.

— Исмаэль? Как дела, приятель? Это Буэндиа.

Он встал и сделал неопределенный жест в сторону Марьяхо, словно извиняясь.

— Слушай, я расследую дело Макайя, и, когда я проверял полицейский отчет о первом убийстве, у меня возникли некоторые сомнения. Ты участвовал в том расследовании?

Буэндиа удивленно опустил мобильник и посмотрел на Марьяхо:

— Он отключился.

— А чего ты ожидал? Что он обрадуется тебе, как родному?

— Этот сукин сын повесил трубку! — продолжал возмущаться Буэндиа.

— Может, это он и придумал взять ДНК из волос, чтобы подставить Вистаса?

На пороге появился бледный Сарате. Ему совсем не понравилось то, что он услышал.

— Что происходит?

— Налицо признаки халатности в расследовании убийства Лары, — веско, менторским тоном изрек Буэндиа.

— Признаки…

— Точнее, доказательства, Сарате. Расследование было проведено плохо.

— Где доказательства?

Марьяхо и Буэндиа удивленно переглянулись. Они не понимали, почему Сарате говорит так резко.

— На трупе не было волос Вистаса. Посмотри на эти фотографии.

— Ты больше доверяешь фотографиям, чем работе уголовной полиции?

— Посмотри на фотографии, Сарате. Волос нет.

— Мне не нужно смотреть на фотографии. Мне достаточно прочитать отчет судмедэкспертов. Они мои коллеги, и я им полностью доверяю.

— Хотел бы я сказать то же самое.

— Ты мне противен, Буэндиа, — отрезал Сарате.

— Прости, что ты сказал?

— Ты сам судмедэксперт, много лет работаешь в криминалистике, а теперь поливаешь дерьмом собственное ведомство.

— Думай, что говоришь.

— Прекрати играть в детектива, если не хочешь проблем, — пригрозил Сарате.

— Ты меня ударишь? — засмеялся Буэндиа, провоцируя его.

— Я подам Рентеро рапорт о твоем предвзятом отношении к работе полиции.

Буэндиа подошел ближе, пристально глядя на него:

— А ты писать уже научился?

Сарате схватил его за грудки, смяв рубашку.

— Отпусти его! — закричала Марьяхо.

Сарате отпустил. Буэндиа расправил рубашку, подхватил пиджак и направился к выходу.

— Я лично поговорю с Исмаэлем Риверо, посмотрим, все ли полицейские такие честные, как ты говоришь.

Он ушел, резко хлопнула дверь. Сарате так и стоял, уставившись в пространство и кипя от ярости.

Глава 56

Когда Элена подъехала к тюрьме Эстремера, Масегоса ждал ее у ворот. Они холодно поздоровались, и никто ни слова не сказал о письме. Масегоса, похоже, собирался сделать инспектора своим союзником, но она уже сама не знала, чью сторону принять.

Они прошли рамку металлодетектора, потом контроль безопасности, и им все равно пришлось ждать еще пятнадцать минут, прежде чем они наконец встретились с Мигелем. Письма Элена не принесла: Рентеро не разрешил. Но она прочитала его несколько раз и запомнила наизусть. Однако сильнее всего ее впечатлили газетные вырезки, которые Камило Кардона вложил в конверт. Это были новости о смерти Сусаны Макайи.

— Мигель, очень важно, чтобы вы четко объяснили, почему бывший сокамерник прислал вам эти вырезки.

Элена говорила очень серьезно, с самого начала давая понять, что ситуация близка к критической. И именно поэтому она не испытывала никакого неудобства от присутствия на встрече адвоката.

— Это нужно спросить у него.

— Но я спрашиваю вас.

— Он знал, почему я за решеткой. За убийство Лары Макайи. Наверное, решил, что меня может заинтересовать эта новость, ведь девушку убили почти так же.

Масегоса кашлянул.

— Простите, инспектор, к чему вы клоните?

— Я хочу знать, мог ли Камило Кардона убить сестру Лары, подражая убийце, которым он восхищался.

— Предполагаемому убийце, вы хотите сказать, — уточнил адвокат.

— Убийце по приговору суда, — отрезала Бланко.

— Я не убивал Лару Макайю, инспектор.

— Спрошу вас напрямик, Мигель: мог ли Камило Кардона убить сестру Лары только из желания повторить ваш поступок?

Мигель откинулся на спинку кресла. Встретился взглядом с Масегосой, который кивнул ему, словно одобряя вопрос инспектора. Но Мигель не принял кивок во внимание, похоже, он вообще не брал в расчет мнение адвоката.

— Я не знаю его так хорошо.

— Вы три года сидели с ним в одной камере, — сказала Элена.

— Сокамерник не друг.

— Вы ни о чем не разговаривали? Здесь же нечего делать, какие-то отношения у вас с ним должны были возникнуть.

— Видите ли, Камило был не очень умен. Я рассказал ему, почему я в тюрьме, и это его заинтересовало.

— Вы рассказали ему о личинках в мозгу Лары?

— Я рассказал ему обо всем. Возможно, это отчасти моя вина… ну, я не знаю.

— Продолжайте, что вы имеете в виду?

— Это трудно объяснить. Я не убивал Лару Макайю. Но, оказавшись здесь, я понял, что мне лучше вести себя так, будто я виновен.

— Почему?

— Потому что таких убийц в тюрьме уважают. Уверен, что для вас это звучит дико, но жизнь за решеткой не такая, как на свободе. Тут другие правила, авторитет зарабатывается совсем иначе.

— Значит, ваш сокамерник думал, что вы убийца Лары.

— Может быть.

— И это укрепило вашу дружбу.

— Я уже сказал вам, что мы не были друзьями.

— «Я скучаю по нашим разговорам, приятель. Ты единственный друг, который был у меня в жизни». Так Камило прощается с вами в письме. — Элена пристально посмотрела на Мигеля.

— Возможно, он считал меня другом.

— Похоже на то. Разве принято, чтобы бывший заключенный писал письма своему бывшему сокамернику?

— Понятия не имею.

— Я тоже, поэтому и спрашиваю, — сказала Элена. — Вы ведь знаете, что письма, поступающие в тюрьму, проверяют, прежде чем вручить заключенным.

— Их цензурируют, инспектор, — поправил ее Масегоса. — Давайте называть вещи своими именами.

— Ладно, согласна, цензура. Благодаря ей точно известно, кто кому пишет и как часто. Оказывается, заключенный, выходя на свободу, очень редко вспоминает товарищей по тюрьме.

— Это только доказывает, что Камило — человек недалекий, — сказал Мигель.

— Похоже, вы не очень его любили.

— Он был туповат. И вообще с приветом.

— Но вы сохранили письмо, которое он прислал.

Мигель опустил взгляд, словно застигнутый врасплох.

Масегоса решил вмешаться:

— Есть ли что-то противоправное в хранении письма?

— Именно это я и хочу понять, адвокат.

— Меня интересовали вырезки. Я знал этих сестер, любил их, они были красивые и славные. То, что и вторую девочку убили, давало мне надежду выбраться отсюда. Так что мне понравились новости, которые прислал Камило.

— Вот вам и причина, инспектор, — сказал Масегоса. — И ведь не поспоришь.

— Почему письмо заинтересовало Мигеля, я понимаю, а почему Мигель хранил это письмо — нет, — ответила Элена.

— Могу я узнать почему?

Элена повернулась к Масегосе. Не нравился ей этот адвокат.

— Потому что ваш подзащитный вот-вот выйдет на свободу. И последнее, что ему сейчас нужно, это чтобы в его камере нашли газетные вырезки об убийстве Сусаны Макайи.

— Это логика невиновного человека.

— После семи лет заключения он прекрасно знает, что обыски в камере проводятся часто. Почему вы не избавились от этого письма, Мигель?

Она смотрела на него, вопросительно разведя руки, словно приглашая заполнить пустоту четким и понятным объяснением.

— Я его просто хранил, не знаю почему. Может, потому, что у нас здесь ничего нет, может, потому, что это единственное письмо, которое я получил. Нам здесь нравится чем-то обладать, даже если это не имеет никакой ценности. Я не знаю, инспектор, клянусь, я не знаю.

Элена задумчиво кивнула. Она понимала, что ничего больше из него не вытянет.

— Как вы думаете, Камило Кардона мог убить Сусану Макайю?

— Думаю, нет. Камило провел здесь три года за то, что протаранил машиной витрину ювелирного магазина. Он громила, но не убийца.

— Где я могу его найти?

— Если честно, я думал, что он вернется в Колумбию после выхода из тюрьмы. Но, судя по штемпелю, он все еще здесь.

— Похоже, его адрес неизвестен.

— С отбывшими наказание обычно так и бывает. Но если вы хотите поговорить с ним, я могу дать вам подсказку. Он любит автогонки. Нелегальные. Он отлично водит машину, что кажется невероятным, ведь у него нет одной руки. — Мигель хитро улыбнулся.

Получив на выходе свой мобильный, Элена увидела несколько сообщений. Буэндиа писал, что у него проблемы с Сарате. Сарате — что у него проблемы с Буэндиа. Марьяхо сообщала, что у Сарате и Буэндиа проблемы.

Элена поговорила с Буэндиа, узнала обо всем, что произошло, а затем позвонила Марьяхо, чтобы попросить ее о небольшом одолжении. Очень важно было поговорить с Исмаэлем Риверо, судмедэкспертом, расследовавшим смерть Лары Макайи. После этого она позвонила в ОКА и приказала Ордуньо найти и задержать бывшего заключенного Камило Кардону. И велела подключить к операции Сарате, пообещав прислать всю необходимую информацию из машины.

Глава 57

Ческа неслась по М-30 на полной скорости. Она обгоняла другие машины слева и справа, прижималась к ним почти вплотную, поворачивала, не сбавляя скорости, и, когда автомобиль заносило, испускала восторженный вопль. Давала выход адреналину. Сидевший рядом Ордуньо молчал, но всем видом демонстрировал неодобрение. Сарате не понимал, зачем все эти гоночные трюки.

— Ты не могла бы вести помедленнее?

— Обделался или как? — засмеялась Ческа.

— Я думал, ты взрослее.

В ответ Ческа еще сильнее нажала на педаль газа и издала очередной победный клич.

— Скажи ей, Ордуньо.

Ордуньо повернулся к Сарате:

— Это бесполезно, зато следующее слово за нами.

— Если хотите, еще дрифтанем, — самодовольно предложила Ческа.

— Это полицейская операция, хватит глупостей, — сказал Сарате.

Ческа съехала с автострады в Энсанче-де-Вальекас. Припарковалась у ближайшего перекрестка.

— Здесь проходят нелегальные гонки, через час начнется одна из них. Возможно, мы найдем кого-то, кто знаком с этим субъектом.

— Откуда ты знаешь, что сегодня здесь нелегальная гонка? — спросил Ордуньо.

— У меня есть связи. И я знаю однорукого, которого мы ищем. На культю он надевает крючок, чтобы управляться с рулем, а единственной рукой переключает передачи. Он всем жару задает.

Ческа смотрела по сторонам, словно искала кого-то. Сарате потерял терпение.

— Зачем мы здесь стоим? Всем ясно, что мы полицейские.

Тюнингованный автомобиль с изображением огненного шара на фиолетовом фоне остановился рядом с ними. Человек в солнцезащитных очках и черной футболке отсалютовал Ческе. Он сидел рядом с водителем.

— Где пропадала, чувиха? Давно тебя не было видно.

— Дела, — дружелюбно ответила Ческа. — Как жизнь?

— Хорошо. Ты сегодня гоняешься?

— Не могу, я работаю.

— Посмотрим, не испортишь ли ты нам гонку.

— Нет, я не сумасшедшая. Я ищу Камило Кардону.

— Камило Кардону?

— Однорукий колумбиец, вышел из тюрьмы чуть больше года назад.

— В последнее время он весь день в парке «Семь сисек», со своими корешами, — сказал водитель. — Ты там наверняка его найдешь.

— Благодарю. Удачи вечером!

— Семь сисек? — не понял Сарате.

— Отличное место, чтобы полюбоваться закатом. Если поторопимся, мы успеем.

Ческа рванула с места, сжигая резину. Она помчалась в направлении парка. Сарате, злой на Ческу, хотел промолчать, но его распирало любопытство.

— Ты участвуешь в нелегальных гонках?

— Да, только никому не говори, — насмешливо ответила она. — Это секрет.

Похоже, она даже не задумывается о последствиях. Вопросов у Сарате больше не было — он понял, что разговор не получится. Да ему и не особо хотелось с ней разговаривать. Он не понимал, зачем он тут с ними, зачем он вообще участвует в этой операции.

Из парка Серро-дель-Тио-Пио, прозванного «Семью сиськами» за форму своих семи холмов, открывался великолепный вид на город. Свет заходящего солнца дробился в небе на тысячу оттенков. Вечером сюда стекалось немало желающих полюбоваться закатом. Пробегали спортсмены, проезжали велосипедисты, кое-где на траве сидели влюбленные парочки. Полицейские вышли из машины и осмотрелись. Под деревом выпивала компания латиноамериканцев.

Ордуньо спросил, не знают ли они Камило Кардону. Те ответили, что нет. Колумбиец, недавно вышел из тюрьмы — это ни о чем не говорило, но, едва прозвучало слово «однорукий», все как один посмотрели на группу молодых людей, стоящих неподалеку. От нее тотчас отделился парень и бросился бежать. Ордуньо кинулся в погоню. Довольно быстро он догнал беглеца и ухватил его за одежду; потеряв равновесие, оба покатились по дороге.

— Камило? Куда ты так торопишься?

— Я ничего не сделал.

— Тогда почему ты бежишь?

Камило не знал, что ответить. Привычка уголовника — бежать, когда появляется полиция, на всякий случай. Теперь, поймав его, Ордуньо увидел, что бывший заключенный — невысокий, худой, весь в татуировках. Левая рука у него заканчивалась культей на уровне локтя. Хорошо, что человек с такой рукой может водить машину и участвовать в нелегальных гонках. И очень сомнительно, что он способен убить молодую женщину так, как убили Сусану Макайю.

Пусть его допрашивает Сарате.

— Ты знаешь Мигеля Вистаса?

— Который в тюрьме? Да. Мы были сокамерниками.

— Почему ты послал ему газетные вырезки?

— Потому что они могли его заинтересовать. Дело Макайя, сами понимаете.

— Почему ты решил, что эта смерть имеет отношение к смерти Лары Макайи?

— Прочитал.

— Где? Когда ты отправлял письмо, никаких подробностей опубликовано не было.

— Я читал, что в голове были черви. И я понял, что это такой же случай. Отпустите меня, пожалуйста, мне больно.

— Отпусти его, — попросил Ордуньо.

— Мы уже узнали все, что хотели, — поддержала его Ческа.

Сарате не понимал, почему они хотят отпустить человека, которого искали, даже не задержав, не доставив в отдел. Он взял у Камило адрес, на случай если понадобится поговорить с ним еще раз, и отпустил.

— Почему мы его не задержали? — спросил он с удивлением.

— Он однорукий. Как он мог убить Сусану Макайю одной рукой? На сегодня мы закончили.

— Мы только для этого приехали? — спросил Сарате.

— Только не говори, что закат не прекрасен, — ответила Ческа.

Сарате оцепенел, глядя на нее. Он понял, что его обманули, что операция вполне могла обойтись без него, что его попросту выманили из отдела.

— Где сейчас инспектор Бланко? — спросил он.

Ордуньо и Ческа пожали плечами.

Глава 58

Исмаэль Риверо, высокий, крепкий мужчина, шел по коридору в здании на улице Баркильо в сторону переговорной, по пути разглядывая таблички на кабинетах.

— Так вот где знаменитый ОКА, — сказал он. — Я считал его мифом, думал, что такого отдела не существует.

— Уверяю вас, мы настоящие, сеньор Риверо, — ответила Элена.

Она предложила ему кресло. Марьяхо, как обычно, сидела за компьютером и слышала каждое слово, но в разговор не вступала. Зато к нему присоединился Буэндиа. Он вошел, когда все остальные уже собрались, и протянул Риверо руку. Риверо пожал ее с некоторым смущением, помня о своем недавнем нежелании общаться.

— Как дела в убойном отделе? — спросила Элена. — Лаборатория сильно загружена?

— Я бы попросил вас перейти к делу, инспектор. Я бросил работу на середине, а вы знаете Рентеро. Он нервничает, когда результаты не приходят вовремя.

— Мы могли бы решить все это по телефону или когда я приезжал к тебе домой, — напомнил Буэндиа.

— Прошу прощения, но я не привык, чтобы меня допрашивали как преступника, которого только что задержали.

— Если я перегибаю палку, скажите прямо, но у нас идет расследование и время поджимает.

— Ну давайте, спрашивайте.

Элена достала фотографии тела Лары.

— Это фотографии с места преступления, сделанные в день, когда девушку обнаружили.

Риверо посмотрел на них пренебрежительно.

— Я знаю их, я занимался этим делом.

— Вы помните, как брали волосы с трупа Лары Макайи?

— Не помню.

— Вы не помните, кто их взял?

— Я не видел, чтобы кто-то их забирал, но волосы там были.

— Волосы, из которых была взята ДНК, принадлежавшая, как оказалось, Мигелю Вистасу.

— Именно так.

— Разве волосы не должны быть на одной из этих фотографий?

— Этого я не знаю. Иногда деталей не видно из-за освещения или качества изображения.

— Фотографий полно, их делали с разных ракурсов. Это нормально, что волос нет ни на одном из снимков?

— Я не специалист по фотографии, инспектор.

— Я вижу, вы не хотите сотрудничать.

— Я отвечаю на все вопросы, — надменно ответил он.

Буэндиа собрал фотографии в стопку.

— Иcмаэль, мы знакомы давно. Я много раз видел, как ты работаешь на месте преступления. Ты аккуратен и методичен. Для меня ты — один из лучших.

— Благодарю.

— Разве возможно, чтобы на трупе были волосы, а ты их не заметил?

— На следующий день на место преступления приехала другая команда. Думаю, они их подобрали.

— Но в таком случае на трупе волос не было.

— Они могли упасть с трупа, когда его поднимали.

— А в отчете написано, что волосы были найдены между пальцами убитой.

— Возможно, отчет был немного неточен.

— Кто составлял отчет? — спросила Элена.

— Не знаю.

— Их всегда подписывают, но отчет о Ларе Макайе пришел только с печатью отдела. Почему автор отчета спрятался за печатью?

— Понятия не имею. — Риверо вытер платком пот со лба. — Еще вопросы?

— Марьяхо! — Элена сделала ей знак.

Марьяхо подсела за общий стол с ноутбуком в руках, вставила флешку и повернула к ним экран.

— Я тут со скуки листала социальные сети. Я всегда так делаю, не беспокойтесь, я чокнутая. И вот что я нашла.

Она вывела на монитор скриншот страницы контактов с сайта знакомств. Чаты Риверо с разными женщинами. Некоторые диалоги были настолько откровенными, что не оставляли места для сомнений.

— Что это? Шантаж?

— Мы называем это переговорами, — сказала Марьяхо. — Сотрудничайте с нами, и флешка исчезнет, а у вас не будет проблем с женой.

Риверо кивнул и посмотрел на Буэндиа.

— Вот в кого ты превратился, Буэндиа? Ты пошел работать в отдел, где не существует понятия чести?

— Мы ищем убийцу. Это не игрушки, Исмаэль.

— Мне рассказывали много историй про ОКА. Как вы плюете на закон. И я всегда думал, что это преувеличение; но теперь вижу, что дело обстоит еще хуже.

— Почему волосы Мигеля Вистаса появились в материалах дела? — перебила Элена: мнение Риверо об их методах ее не интересовало.

— Не знаю. Мне их дали, и я проверил ДНК.

— Кто вам их дал?

— Я не понимаю, какое значение это может иметь для вашего расследования?

— Вы обвиняете нас в том, что мы слишком гибко трактуем закон, а сами прикрываете коррумпированного полицейского.

— Послушайте, я исполнитель. Меня просят сделать тест в лаборатории, и я его делаю.

— Но волос вы не видели. Значит, должны были удивиться.

— Конечно, я удивился. Но мое дело — научные исследования. Я получаю объективные результаты, я не должен зацикливаться или строить догадки, которые только мешают работать и ни к чему не приводят.

— Кто попросил вас сделать ДНК-тест этих волос?

Исмаэль вздохнул, возмущенно покачал головой, но ответил:

— Сальвадор Сантос. Он болен, что вы собираетесь с ним делать? Окончательно добить?

— Разве вы не понимаете, что из-за этого теста ДНК человек уже семь лет сидит в тюрьме?

— Еще раз повторяю, я просто делаю свою работу. Приговоры выносят другие.

— Но у вас есть мнение по этому делу. Или ученые действуют как роботы?

— Хотите знать мое мнение? Пожалуйста. Сальвадор с самого начала подозревал отца, но был обвинен в расизме и отступил. Пришлось переложить вину на другого, и да, возможно, он переусердствовал, сфабриковав улику. Но то дело закрыто, а сейчас у вас есть убийца. Вернее, был: цыган, объявленный в розыск, который покончил с собой. Идеально. Он убил своих дочерей, а когда его загнали в угол, ушел из жизни. Вот и все. Перестаньте гоняться за химерами, вы как собака, которая ловит собственный хвост. Выпустите фотографа из тюрьмы и оставьте старика в покое.

Риверо встал, запахнул куртку и ушел, ни с кем не попрощавшись.

Глава 59

Глубокой ночью Элена Бланко припарковалась в «Колонии почтальонов» рядом с полицейской машиной, в которой ее ждали два оперативника. У нее в кармане был ордер на арест Сальвадора Сантоса. Перед тем как войти в дом, она подошла к Сарате. Ее не удивило его присутствие.

— Ты все устроила ради этого? — упрекнул он, измученный, обессилевший. — Отослала меня из отдела, чтобы развязать себе руки?

— Сарате, мне это и самой неприятно. Ты должен был сказать мне, что вы друзья.

— Он болен, по крайней мере, ты могла бы подождать до утра.

— Какая разница? Я не могу ждать ни минуты. Я должна взять у него показания. И я сделаю это в отделе, сейчас не до сантиментов.

— У него же мозги не на месте. Что он может тебе сообщить?

— Посмотрим. Сейчас я должна его забрать. Ты позволишь мне войти?

— Ты прекрасно знаешь, что Рентеро угрожал Сальвадору много лет назад.

— Я не лезу в служебные интриги. Они мне противны.

— Все знают о политических амбициях Рентеро. Сейчас ему нужен стрелочник, чтобы спасти свою задницу, поскольку расследование пошло не так.

— Не так? — улыбнулась инспектор.

И подала знак полицейским позвонить в дверь. Вышла Асенсьон в халате; увиденное потрясло ее.

— Анхель, не позволяй им забрать его, пожалуйста.

— Я ничего не могу сделать. Уверяю тебя, я пытался.

— Прошу вас о сострадании! — Она повернулась к инспектору. — Он болен.

— Сочувствую, — сказала Элена. — Но я должна взять у него показания. Надеюсь, все прояснится очень скоро.

— Не верю я в ваше сочувствие, не надо лицемерить. — Голос Асенсьон задрожал. — Вы держали его на мушке с первого дня. Совершенно ясно, на кого вы работаете.

По знаку Элены оперативники вошли в дом. Асенсьон последовала за ними. Послышались ее крики, мольбы, звук опрокинутого стула. Элена и Сарате молча смотрели друг на друга. В глазах обоих застыла печаль.

Осунувшийся, с блуждающим взглядом, Сальвадор Сантос выглядел гораздо хуже, чем во время прошлой встречи с Эленой. Инспектор пыталась понять, не симулирует ли он. Марьяхо сидела за компьютером, готовая печатать показания задержанного.

— Как ты себя чувствуешь, Сальвадор? Хочешь чего-нибудь?

— Таблетка. Моя таблетка.

— Я могу предложить тебе стакан воды.

Сальвадор повернулся к Марьяхо.

— Асенсьон, я принял таблетку?

— Я не Асенсьон, но я дам тебе воды.

Марьяхо встала и подала ему стакан. Взгляд Сальвадора блуждал по сторонам, не фиксируясь ни на чем. Элена молча наблюдала.

— Ты понимаешь, где ты?

— В музыкальной комнате, но музыки почему-то нет. Должно быть, сели батарейки.

Элена и Марьяхо переглянулись. Марьяхо скептически подняла бровь: инспектор знала, что это значит.

— Помнишь Лару Макайю?

— Лара Макайя… мне знакомо это имя. Асенсьон, не так ли звали нашу домработницу? — Он снова повернулся к Марьяхо.

— Нет, ее звали Светлана. Она была русская.

— А-а… — Старик кивнул.

— Сальвадор, кто ты по профессии? — спросила инспектор.

— Полицейский. Всю жизнь им был.

Он ответил очень уверенно.

— Ты помнишь, как расследовали смерть цыганки?

— Цыганская невеста, конечно, помню. Такое не забудешь.

— Прекрасно. А помнишь, кто ее убил?

— Отец, это было ясно с самого начала.

— Отец?

— Нет, погоди. Это был не отец. Это был фотограф. Молодой человек, который у них работал. Он ее и убил.

— А доказательства против него были?

— Много. Много доказательств. Классический случай. Я помню как вчера.

Элена молча кивнула, наблюдая за Сальвадором. Болезнь не может прогрессировать так быстро! Хотя пишут, что стресс может ухудшить состояние таких пациентов за несколько дней.

— Волосы на трупе были?

— Волосы? Нет, нет… Ах да, ну… волосы — это мое дело. Мы положили их, чтобы подкрепить обвинение. Наши полицейские штучки.

Он говорил так, будто это была невинная уловка. И улыбался, довольный, что поделился своим секретом.

— Я тоже полицейский, но я такими штучками не пользуюсь.

— Не пользуешься? Ну, ты молоденькая, еще научишься.

Марьяхо набирала показания на компьютере, еле слышно касаясь клавиш.

— Значит, против фотографа веских улик не было. Если пришлось подкинуть волосы.

— Судьи, они такие; если нет железных доказательств, могут и отпустить. Вот почему я подложил эту улику.

— Сальвадор, ты понимаешь, что мог упечь в тюрьму невиновного?

— Невиновного? Ни в коем случае, убил тот парень, никаких сомнений. Но дело в том, что уверенность должна быть подтверждена весомыми доказательствами. Одной убежденности для суда и присяжных недостаточно.

— А ты уверен, что это Мигель Вистас?

— Конечно. Абсолютно уверен.

— Если позволишь, Сальвадор, почему ты был так уверен?

— Потому что он сам мне сказал.

Элена изумленно посмотрела на него. Разговор шел гладко, и ей казалось, что старик все помнит, но последние его слова с этим впечатлением не вязались.

— Как?

— Так, — подтвердил Сальвадор. — Он сказал мне, что убил ее.

— Он признался в преступлении?

— Да. И до того нагло, что мне очень захотелось дать ему в морду.

— А почему этого признания нет в показаниях?

— Ах, ну, потому что этот сукин сын сделал его, когда я выключил камеру и остался с ним наедине.

— Почему ты выключил камеру?

— Ну, знаешь, есть у нас такая стратегия. Допрос иной раз затягивается, и, если ты не можешь ничего вытрясти из задержанного, надо остаться с ним наедине, без камер и свидетелей, и хорошенько его припугнуть.

— Значит, ты его допрашиваешь, а потом вдруг выключаешь камеру, просишь сотрудника, который записывает показания, выйти, и остаешься с ним наедине. И делаешь вид, что собираешься ему врезать.

— Вроде того, — признал старик.

— И что случилось?

— Он изменился. Агнец превратился в демона. И он сказал мне, что убил ее.

— Прямо так и сказал?

— Ну почти. — Он сделал над собой усилие, чтобы вспомнить, и наконец вспомнил: — Нет, он сказал очень странно.

— Помнишь, что именно он сказал?

Сальвадор наклонился вперед. Его глаза забегали. Потом остановились, он вздернул подбородок и театрально произнес:

— Я не убивал Лару. Я помог ей возродиться.

— Возродиться?

— Он так сказал.

— Похоже на мессию или гуру какой-то секты.

— Или демона, — повторил он. — Этот парень был демоном. Я включил камеру и попросил его повторить фразу. Но демон тут же исчез. Он снова был ангелочком, который и мухи в жизни не обидел.

— Сальвадор, ты уверен в том, что рассказал мне?

— Абсолютно уверен, он произнес эту фразу. И я сам знал, что это он. Вот почему я подложил волосы: чтобы он не ускользнул от меня. Что это?

Он указал на потолок с гипсовой лепниной, потом посмотрел на стену, уже требующую покраски.

— Ничего, просто стена.

— Я говорю не о стене, я говорю о человечках, которые здесь расхаживают.

— Марьяхо, ты видишь человечков?

— Я — нет.

— Нет никаких человечков, Сальвадор.

— Асенсьон! Асенсьон!

— Асенсьон дома, успокойтесь.

— Это мой дом. Я хочу, чтобы пришла моя жена.

— Завтра ты сможешь поговорить с ней, хорошо?

Сальвадор посмотрел на дверь с опаской, но потом успокоился.

— Хорошо.

— Ты очень помог нам, вспомнив допрос Мигеля Вистаса. Ты знаешь, что его все равно выпустят из тюрьмы?

— Как, Мигеля Вистаса? Нет, я рассказывал о цыгане, об отце.

— О цыгане? Это Мойсес сказал, что Лара возродилась?

— Да, это был цыган. Он сказал эту фразу. Вот почему мне было ясно, что это он.

— Давай разберемся, Сальвадор. Ты только что сказал, что убийцей был Мигель Вистас и что ты был в этом уверен.

— Мигель Вистас? Не знаю, может быть. Я уже не помню. Один из них двоих сказал эту фразу. Но если позволишь мне ознакомиться с моими записями…

— Не волнуйся, — отчаялась Элена. — Попробуй немного отдохнуть. Пока достаточно.

Глава 60

Бутылка граппы почти опустела. Лица людей, проходящих через арку Пласа-Майор, начали расплываться. Элена устала. Хотелось забраться в постель, но, кажется, до спальни ей не дойти. Если она продолжит просматривать снимки с камеры, то, возможно, увидит человека с лицом, изрытым оспой. Всякий раз, когда она решала перестать их смотреть, ей чудилось, что на следующем появится именно он. И она говорила себе, что посмотрит еще немного. Так могло продолжаться до бесконечности.

Она уже привыкла к параду лиц во сне. К человечкам вроде тех, которых видел Сальвадор в комнате для допросов. Она не страдала от галлюцинаций, человечки жили в ее голове уже много лет. В ночной хмельной карусели перед глазами кружились лица знакомых людей. То блуждающий взгляд Сальвадора Сантоса, то добродушное лицо бывшего мужа в Уруэнье, настолько счастливое, что просто не могло быть реальным, то выражение оскорбленной гордости на лице Исмаэля Риверо, то тревожного ожидания — у Мигеля Вистаса в тюрьме. Но больше всего ее мучил печальный, убитый взгляд Сарате, который не смог защитить своего учителя.

В дверь позвонили, и Элена подумала, как же ей изловчиться встать, где взять силы поднять руку и открыть замок. Она была уверена, что это Сарате; пожалуй, ему стоит взглянуть на нее в таком плачевном виде. Это уравняет их силы в споре, которого не миновать. Но вошел Рентеро.

— Я не слишком поздно? — спросил он вместо приветствия.

Элена впустила его молча, никак не комментируя не самое подходящее время для визита.

— Раз ты не звонишь с новостями о допросе Сантоса, пришлось приехать самому, чтобы ты все рассказала.

— Хочешь чего-нибудь выпить?

— Я — нет. А ты выпила уже достаточно.

— Ты совершенно прав.

— Как он? Покаялся в грехах?

— Он бредит, но да, покаялся.

— Ты что-нибудь еще из него вытащила?

— Знаешь, почему я напилась? Потому что мне его жалко. Что теперь с ним сделают?

— Подделка улик — преступление, но не волнуйся. Эта болезнь, из-за которой ты его жалеешь, — лучшая защита. Он не сядет в тюрьму.

— Он вообще не в состоянии предстать перед судом.

— Если он выдержал твой допрос, он выдержит все, уверяю тебя.

— Не смешно.

— Это потому, что ты пьяна.

Элена плюхнулась на диван. Рентеро пододвинул стул, чтобы сесть напротив.

— Я говорил с надзорным судьей. Завтра они отпустят Мигеля Вистаса.

— И ты ничего не сделаешь, чтобы этому помешать? — почти умоляюще спросила Бланко. — Есть же какие-то уловки для таких случаев.

— Мы пришли к соглашению. Он выйдет по УДО. Это хороший способ узнать, есть ли у него какие-то контакты с потенциальным подражателем.

— Тебе не кажется, что это соглашение следовало обсудить с нашим отделом?

— Думаю, нет. Но мне кажется, что ты должна о нем знать, поэтому я и пришел.

— Ты пришел, чтобы выяснить, подписал ли твой заклятый враг признание. Тебе нужен козел отпущения.

— Ты так обо мне думаешь?

— Если вдруг я тебе не отвечу, не бери в голову. Значит, я просто уснула, время-то позднее.

— Я ухожу. Поговорим завтра.

Он встал и споткнулся о стакан, валявшийся на ковре.

— Твоя мать знает, что ты все еще живешь здесь?

Ответа не последовало.

— Когда ты переедешь, Элена? Ты не можешь жить, застряв в прошлом.

И вновь тишина. Она заставила комиссара удержаться от дальнейших вопросов. Он захлопнул за собой дверь, Элена открыла глаза и уставилась в потолок.

Глава 61

Элена припарковала красную «Ладу» в Пьовере, перед домом Сони Макайи — хотела лично сообщить Соне о предстоящем освобождении Мигеля Вистаса, прежде чем той это станет известно из газет. Но была не в лучшей форме, да еще в ужасном настроении: разговор предстоял не самый приятный.

Она позвонила в дверь и ощутила, что во рту пересохло. Хотелось воды. Хотелось мятной конфеты. Хотелось лечь в постель и проспать несколько часов подряд. Никто не открывал. Она представила себе Соню, без сил упавшую на диван или еще не вставшую с постели после того, как приняла таблетки.

Она снова позвонила и стала терпеливо ждать. Наконец за дверью послышались шаги, звук открывающегося замка. И перед ней возникло совсем другое лицо, с темными кругами вокруг глаз, со впалыми щеками. Это была не Соня. На нее смотрели черные, глубоко запавшие глаза Капи. В его молчании было куда больше враждебности, чем в любых словах, которые он мог бы пробормотать в качестве приветствия.

— Я хотела поговорить с Соней. Могу я зайти на минуту?

— Сони нет.

Элена смотрела на него, ничего не понимая. Она не могла представить себе Соню, отправившуюся по каким-то делам или возвращающуюся с покупками. Соня должна была оставаться дома, еле волочить ноги по коридору, медленно тянуться за чашкой с травяным чаем, свернуться в клубочек на ковре, прислониться к спинке дивана и потерянно смотреть в никуда.

— Где она?

— Зачем вам это знать?

— Мне нужно поговорить с ней, это важно.

— Перестаньте ее беспокоить, сделайте одолжение.

— Скажи мне, где она, — властно проговорила Элена.

Глаза Капи нетерпеливо блеснули. Элена чувствовала его несвежее дыхание.

— В Монклоа. Я оставил ее там сегодня утром. Через час заберу. Вы можете прийти позже.

Капи закрыл дверь. Элена поехала в район Монклоа, предполагая, что Соня сейчас в Центре психологической помощи. От присутствия Капи в этом доме настроение у нее стало еще хуже. Что он делает там, в доме гаджо, от которых сам отрекся?

Едва войдя в центр, она увидела Соню, беседующую с другими участниками терапевтического сеанса. При виде Элены на ее лице мелькнуло отвращение.

— Инспектор…

Она слабо улыбалась, бледная и словно излучающая скорбь, скрыть которую было невозможно.

— Мне нужно вам кое-что сказать, Соня. Мы можем поговорить наедине?

Они вошли в пустую комнату. Стулья стояли широким кругом.

— Есть какие-то новости? — спросила Соня.

Элена на секунду вспомнила Хуанито, румына-официанта, любителя давать советы. Когда разговор неприятный, лучше сразу перейти к делу. Соня смотрела на нее безучастно.

— Мигеля Вистаса скоро освободят.

— Но почему?

— Улика, на основании которой его осудили, оказалась фальшивкой. Сегодня его выпустят, и я хотела, чтобы вы узнали об этом прежде, чем информация появится в новостях.

Соня молчала.

— Он будет постоянно находиться под наблюдением, пока не состоится новое судебное разбирательство.

— Опять? Еще один суд? Мне не выдержать.

— Я знаю, что это тяжело, но, если суд полагает, что в тюрьме находится невиновный, мы обязаны его освободить.

— По-вашему, он невиновен?

— По-моему, его осудили бездоказательно, — призналась инспектор.

— Но тогда все будут думать, что девочек убил Мойсес.

— Соня, я готова головой поручиться за вашего мужа. Я точно знаю, что Мойсес не причинил им никакого вреда.

— Помогите мне, — взмолилась Соня. — Не позволяйте им обвинить Мойсеса в смерти дочерей.

— Обещаю, я сделаю все, что в моих силах, чтобы найти убийцу.

Соня слабо кивнула.

— Мне пора возвращаться, скоро начнется сеанс. Спасибо, что предупредили.

Она встала. Пришло время вежливо попрощаться и навсегда забыть эту бедную женщину. Но Элена не могла не удержать ее еще на одно мгновение.

— Соня… я приходила к вам домой, и мне открыл Капи.

— Да, он мне очень помогает.

— Но вы не хотели с ними знаться. Странно, что вдруг передумали.

— Я ошибалась. Я не должна была лишать Мойсеса родни. Думаю, это была одна из самых больших ошибок в моей жизни.

— Значит, все в порядке?

— Да-да, все хорошо. Капи не бросит меня. Он позаботится обо мне. И что я могу сделать? Теперь это моя семья, другой нет.

В машине, по дороге в отдел, Элена думала о Соне, о Капи и своей интуитивной неприязни к нему, о том, как это возможно — начать новую жизнь и не замечать укоризненных взглядов родственников мужа. Они наверняка винили в трагедии ее. Почему же она не бежит от них? Почему не расстанется с ними навсегда? Элена этого не понимала. Хотя все люди такие сложные и такие хрупкие. Соне нужна была поддержка, чтобы жить дальше; видимо, она нашла ее у Капи.

Глава 62

В десять утра он обычно выходил на прогулку и сорок минут нарезал круги по тюремному двору. Каждый день, с тех пор как сюда попал. В качестве физкультуры, пока другие осужденные вовсю накачивали мышцы, тягая железо. Жизнь тут была нудная, полагалось составлять ежедневный график, ходить на какие-нибудь занятия, по вечерам читать, посещать библиотеку, изучать что-то новое. Впрочем, почти никто этого не делал. Главный враг заключенного — апатия. Она постепенно нарастает, пока не поглотит его целиком.

Мигель Вистас был образцовым заключенным. Он знал, что проводит в тюрьме последние часы, в любой момент мог появиться охранник с известием, что судья наконец вынес решение о его освобождении. Он и теперь ходил бы по двору, если бы швы не тянуло от движения. Но тревога требовала выхода, и он пытался заменить физическую нагрузку медитацией.

Медитировать он умел. Вот уже семь лет он каждый день полчаса уделял медитации. Поначалу было нелегко, мысли разбегались. Но теперь все иначе. Теперь он умел отрешиться от всего, освободить разум. Он наслаждался этой легкостью. Он также научился выбирать какую-нибудь деталь и полностью на ней сосредотачиваться. Щербинка на стене. Капля воды на линолеуме.

Но сегодня был последний день его заключения, и это не давало ни сконцентрироваться, ни отрешиться. Будь у него наставник, Мигелю бы, наверное, влетело: как можно было в момент растерять все навыки? За семь лет он многое уяснил. Обрел философию, которая вела бы его по жизни, если бы он вышел на свободу; но теперь Мигель понял: одно дело — абстрактные рассуждения, а другое — их осуществление на практике. Он не предполагал, что ему выпадет второй шанс. И теперь, когда это случилось, голова шла кругом и накатывал страх.

Может, в этот последний день ему стоило провести более легкую медитацию. Окинуть мысленным взором прошедшие семь лет. Со многим попрощаться и поблагодарить за то, что провидение позволило ему выжить. В жизни приходится постоянно прощаться, горевать по ушедшим временам, по ушедшему человеку, по любви, которой не вернуть. Мигель стремился вспомнить каждое случившееся с ним событие, каждое увиденное здесь лицо, попрощаться и поблагодарить.

Каракас был единственным человеком, с кем он хотел попрощаться лично. Завершив медитацию, он пошел в фотомастерскую. Заключенные повесили на двух столбиках черный занавес и делали на этом фоне портреты. Мигель поразился, как робкий Каракас командует всеми на занятии и как все его слушаются.

— Я пришел попрощаться. Меня сегодня выпускают.

Каракас кивнул, коротко улыбнулся и отвернулся к двум ученикам, чтобы дать указания. Как будто Мигель, войдя без предупреждения, прервал что-то очень важное.

— Надо верить в справедливость, или в счастливый случай, как тебе больше нравится. Рано или поздно приходишь к этому.

— Ты наступил на занавес, ты его сейчас сорвешь! — крикнул Каракас одному из заключенных.

Мигель понял, что он тут лишний. Он представлял себе это прощание куда более эмоциональным, но было очевидно, что Каракас забыл о нем, нашел новую компанию, движимый инстинктом выживания. Слова Мигеля ему уже не важны, Мигель для него больше не моральный авторитет, не спасательный круг, который держал его на плаву. Парень даже выглядел иначе, стал увереннее в себе.

— Я хочу, чтобы ты знал: если я смогу выйти на свободу, то это благодаря тебе, — признался Мигель.

Каракас мгновение смотрел на него, удивленный таким заявлением.

— Ты меня поддерживал.

— Овьедо, сейчас снимаешь ты. Кадрируй, не ставь фигуру в центр, подумай сначала!

Каракас снова повернулся к товарищам по мастерской, ему явно было неловко от присутствия Мигеля и хотелось сократить прощание.

— Сфотографируй меня с моим другом, — попросил Вистас, подходя к занавесу. — Отойди, — сказал он заключенному, который искал лучшее место для снимка.

Заключенный тут же отошел. Мигель позвал Каракаса, который выглядел смущенным.

— Я хочу, чтобы у тебя осталась на память фотография твоего доброго друга Мигеля. Давай, иди сюда.

Каракас подошел и встал рядом. Дал знак фотографу нажать на спуск. Мигель положил руку приятелю на плечо. Вспышка ослепила их.

Вот и все, он попрощался. В камере он снял повязку и выбросил в мусорную корзину. Рана еще не вполне зажила.

В десять вечера он стал думать, что судья забыл о нем. Масегоса заверил его, что сегодня будет выдано постановление об освобождении, но он не очень доверял адвокату, которого интересовала не столько его свобода, сколько судебный иск, который они предъявят государству. Или, может, судья нарочно тянет время. Неприятности случаются, когда меньше всего их ждешь. Без четверти двенадцать он услышал приближающиеся шаги. Кольянтес, охранник, который его недолюбливал, открыл дверь и посмотрел на него очень серьезно.

— А ну выкатывайся. Собирай манатки.

Вот, оказывается, как это делается, вот с какими словами. Пожалуй, забавно, но Мигель даже не улыбнулся.

Собирать ему было нечего. Он подготовился к освобождению десять часов назад.

Масегоса ждал его снаружи. Он спросил, есть ли ему где остановиться.

— Да, у меня есть квартира. Но сначала отвези меня в центр, — сказал Мигель. — Мне хочется поглядеть на нормальных людей.

Глава 63

— Я искал тебя в караоке, но не нашел, — сказал Сарате.

— Мне не хочется петь.

Элена оставила его на пороге и пошла в гостиную. Не пригласила войти, но и не закрыла дверь перед носом. Сарате воспринял это как разрешение и последовал за ней в гостиную. Стол был завален фотографиями из дела. Тела убитых сестер, снимки, конфискованные из камеры Мигеля, показания подозреваемых, улики. Рядом стояла только что начатая бутылка граппы, на полу — еще одна, пустая.

Элена села за стол, взяла фото Лары, потом Сусаны. Стала их сравнивать. Она вела себя так, будто была одна. Сарате заметил, как дрожат снимки в ее руках. Возможно, сейчас не лучшее время для разговора. Но как вышло, так вышло.

— Ты не хочешь посмотреть мне в глаза? — спросил он с вызовом.

Инспектор, отложив фотографии, что-то записала в блокноте.

— Похоже, совесть у тебя все-таки есть, — не унимался Сарате.

На этот раз ему удалось заставить Элену поднять на него глаза.

— Ты уверен, что хочешь поговорить?

— Почему ты пошла на поводу у Рентеро?

— Я этого не делала.

— Тогда почему ты зациклилась на Сальвадоре Сантосе, на том, чтобы втоптать в грязь больного старика?

— Потому что он схалтурил, потому что подбросил улику, потому что полицейское расследование надо вести честно, если мы хотим, чтобы система работала.

— Ну вот, ты уличила его, и что это дало? Теперь, когда ты просматриваешь улики по делу, может, ты мне объяснишь? Чего ты добилась? Ты продвинулась в расследовании?

— Почему ты защищаешь этого человека, Сарате?

— Потому что он был мне отцом. Потому что он научил меня всему.

— В том числе плохому.

— Чему плохому?

— Ты украл у меня листок с ДНК-тестом из дела Лары. Думаешь, я не заметила?

Сарате побледнел. Крыть ему было нечем.

— Я собирался его вернуть.

— Ты дал мне подсказку. Я понимала: что-то было сделано неправильно в расследовании убийства Лары, но я не знала что. Когда я увидела, что ты забрал отчет криминалистов, я поняла, что должна сосредоточиться на этом.

— Значит, ты устроила мне ловушку.

— Ты еще наивнее, чем я думала. Но нет, я не такая умная, это была случайность.

— И секс той ночью был частью игры? Ты решила со мной переспать, чтобы потом притвориться спящей и предоставить мне свободу. Так?

Элена посмотрела на него холодно.

— Я думал, тебе хоть немного понравилось, — с болью сказал Сарате.

— Не расстраивайся, мне было хорошо в постели. Одно к другому не имеет никакого отношения.

Он изобразил саркастическую улыбку. Он уже знал ее, знал, что она не станет восстанавливать отношения между ними. Скорее наоборот, ее убийственный юмор окончательно их уничтожит.

— Ты хотя бы могла быть со мной честной.

— Тогда я бы не обнаружила нестыковку в расследовании убийства Лары.

— Я имею в виду, ты могла бы рассказать мне о своих сомнениях относительно Сальвадора. Мы могли бы вместе придумать, как решить эту проблему.

— А ты бы меня понял? Ты зациклился на защите Сантоса.

— По крайней мере, я не принимал бы участия в бессмысленном задержании, целью которого было убрать меня из отдела.

— Бессмысленных задержаний не бывает.

— А как насчет Камило?

Сарате взял со стола фотографию. Показал Камило Кардону в тюрьме и ткнул пальцем в культю левой руки.

— У него ампутирована рука. Как он мог убить Сусану таким способом?

Элена посмотрела на фотографию, на Камило, сплошь покрытого татуировками. Самая заметная была на груди.

— Если он водит гоночные машины, то способен и убить.

— Просверливая отверстия в черепе? Это невозможно сделать одной рукой.

— В любом случае тебя это больше не должно волновать. Ты отстранен от дела.

— Что?

— Что слышишь, — твердо сказала Элена. — Можешь вернуться в свой участок в Карабанчеле. Уверена, там по тебе скучают.

— Ты не отстранишь меня от дела только потому, что тебе неудобно мое присутствие.

Элена вскочила, и прядь волос упала ей на лицо.

— Убирайся отсюда, и чтобы ноги твоей больше не было в моем доме, и в отделе тоже.

— Я не уйду, пока не объяснишь, почему ты меня выгоняешь.

— Ты украл бумагу из дела, чтобы защитить коррумпированного детектива. Это серьезный проступок.

— Я сделал это по личным причинам, я уже говорил.

— Восемь лет назад у меня похитили сына. Полиция не начала поиски вовремя, не распространила фоторобот, который я им сама предоставила, не проверила известных педофилов, и все из-за нерадивости, халатности и непрофессионализма. Тогда я поклялась, что не потерплю ни одного нарушения в нашей работе. Так что не проси меня закрывать глаза на подобные вещи и вести себя так, как будто ничего не произошло. Потому что это не так.

Сарате молча смотрел на нее. Элена задыхалась от гнева. Прядь волос медленно колыхалась. Ничего не сказав, он повернулся и ушел.

Инспектор налила стакан граппы и одним глотком осушила его. Села. Посмотрела на фотографию бывшего заключенного. Что-то привлекало ее внимание. Татуировка на груди. Змея, свернувшаяся кольцом. Она взяла фотографии вскрытия. Посмотрела на отверстия в черепе. Они похожи. Но они круглые, а все круги похожи. Хотя, может, сходство не только в этом.

Она взяла фотографии, изъятые в камере Мигеля, и разложила их по одной. И вдруг увидела то, чего не замечала раньше. Круги. Круги повсюду. Мигель фотографировал солнечное затмение, олимпийские кольца из цветов или веток, чашку кофе на столе и грудь Камило со змеей, свернувшейся кольцом.

Элена посмотрела на разметку, сделанную на головах обеих девушек.

Круги.

Глава 64

Камило Кардона снимал квартиру в районе Вальекас с двумя соотечественниками. На стенах висели постеры со спортивными автомобилями и видами Колумбии. Элену он встретил недоверчиво, но расслабился, увидев, что она знает модели автомобилей. Она подвела его к окну и показала свою «Ладу-Риву», припаркованную на улице. Советский автомобиль, коллекционный, она ездила на нем по Мадриду.

— Я такого не знаю, — сказал Камило. — И пробег, похоже, небольшой.

— Откуда ему взяться, я не участвую в нелегальных гонках.

Камило снова посмотрел на нее с подозрением. Когда она позвонила в дверь и представилась инспектором полиции, он испугался, что его арестуют из-за гонок. Потом успокоился, когда она стала с интересом рассматривать постеры. И вдруг это упоминание о его незаконном увлечении. Она играет с ним? Чего она хочет?

Она заметила его тревогу и попыталась ее рассеять:

— Скажи, почему ты сделал татуировку на груди.

— Эту, со змеей? Я сделал ее в тюрьме, сокамерник уговорил. Но теперь уже жалею и хочу ее удалить.

— Почему ты хочешь ее удалить?

— Моим друзьям не нравится. Они говорят, мне промыли мозги.

— Почему им не нравится твоя татуировка? По-моему, очень мило.

Камило несколько секунд смотрел на нее в задумчивости.

— Я покажу вам кое-что.

Он повел ее по узкому коридору, который вел в спальню. Там стояли две односпальные кровати, разделенные небольшим столом с изображениями Девы Марии. В изголовьях висели распятия, а на стенах — картины на библейские сюжеты в резных разноцветных рамах.

— В этой комнате спят мои приятели, не дай бог узнают, что мы сюда заходили. Как видите, они очень религиозны.

— А ты где спишь?

— Я сплю здесь.

Он открыл дверь в конце коридора. Элена ничем не выдала удивления при виде обстановки комнаты. Все стены были увешаны рисунками и гравюрами в форме круга. На одном из них был изображен человек, привязанный к столбу, из живота у него вылезала крыса.

— Я сменил религию. И моим друзьям это не нравится.

— Что это за религия?

— Митраизм. Знаете такую?

— Она еще дохристианская.

Что-то коснулось ног Элены. И она замерла от ужаса, увидев огромную змею, свернувшуюся вокруг ее икры.

— Не волнуйтесь, она не опасна, у нее удалены ядовитые железы.

— Это законно — держать такую змею в квартире?

— Понятия не имею. — Камило присел на корточки, схватил змею своей единственной рукой и посадил в террариум в углу комнаты. — Время от времени я отпускаю ее, чтобы она чистила мою комнату от насекомых.

Элене все еще было не по себе.

— Змея как-то связана с этой религией?

— Это символ. У моих друзей есть Дева Мария, а у меня — змея.

— Но тогда почему ты сожалеешь о татуировке?

— Потому что они перестали со мной разговаривать. Считают, что у меня крыша поехала. А мне что делать? Если выбирать между этой чушью и моими друзьями, я выбираю друзей.

— Ну, тогда с тобой все не так уж плохо. И кто рассказал тебе об этой религии?

— Мой сокамерник. Он фанатик.

— Мигель Вистас?

— Да. Каждый день он садился медитировать и произносил вслух несколько фраз. Клянусь, у меня мурашки бежали по коже.

— Я думала, ты восхищался им, думала, он твой лучший друг.

— Он и был им, в тюрьме. И потом тоже, хотя на свободе время идет по-другому, все забывается и не имеет такого значения. Мигелем Вистасом я восхищался, и он многому меня научил. Если бы не он, возможно, я бы там не выжил. Но когда он произносил эти фразы…

— Какие именно?

— Я ничего не понимал, это был иностранный язык.

— И он рассказывал тебе об этой религии?

— Постоянно. Что это единственная истинная вера. Он рассказывал мне о символах, например о змее, и еще о многом. Я не все понимал, но он убедил меня.

— Это он предложил тебе сделать татуировку змеи?

— Он сделал мне ее сам. Я не знаю, где он взял иглы и краску, я у него не спрашивал.

Элена ходила по комнате и вздрогнула, услышав шипение змеи, но та была в стеклянном аквариуме. Она посмотрела на свиток с заповедями митраизма. Смерти нет, есть возрождение. Нет бесполезных усилий. В жертву принести можно все. Смерть одного существа есть пища для другого существа. Тьма — это свет, а свет — это тьма.

Она перевела взгляд на рисунок с крысой. Несколько секунд смотрела на него с отвращением.

— Ему такое тоже нравилось. Пытки, которым подвергали людей в древности.

«Значит, он любил пытки», — подумала Элена.

— Мне до сих пор снятся кошмары, когда я вспоминаю то, что он мне рассказывал.

Элена кивнула, глядя на рисунок.

— Мне пора. Ты мне очень помог.

Проходя по коридору, она достала мобильник. Набрала номер. Ответила Марьяхо.

— Марьяхо, это срочно. Я хочу, чтобы ты нашла информацию про древнюю религию, которая называется митраизм. И про змею как ее символ.

— С тобой все в порядке? — спросила Марьяхо. — Ты сильно встревожена.

— На то есть причины. Думаю, мы отпустили убийцу.

Глава 65

— Митраизм — персидская религия, в основе которой лежит поклонение богу солнечного света, — объясняла Марьяхо. — Считается предшественницей христианства, позаимствовавшего из нее многие элементы.

— Какие, например?

— Например, в ней тоже есть будущее воскресение из мертвых. День рождения бога Митры, как и Рождество Христа, празднуется 25 декабря. Когда родился Христос, в Писании не сказано. А вот бог Митра родился именно в этот день. Это задокументировано.

— Ничего не задокументировано, Марьяхо, будем точны.

Это подал голос Буэндиа. Он тоже был в ОКА, когда Элена позвонила со срочным заданием, и провел все утро в интернете.

— Никаких письменных текстов от этой религии не осталось, только скульптуры и археологические свидетельства. Несколько табличек, найденных в Турции сто лет назад.

— Мы говорим о пятом веке до нашей эры, — уточнила Марьяхо.

— Есть ли в этой религии что-нибудь, что можно связать с убийством сестер-цыганок?

— Нет, никаких ассоциаций. Священное животное в ней — бык, которого Митра закалывает, приносит в жертву, чтобы дать жизнь всему сущему.

— Бык? Я думала, змея.

— Нет, но змея, которая кусает свой хвост, выражает главную идею этой религии. Змея пожирает сама себя, чтобы питаться, а затем разрушает жизнь, чтобы ее возродить.

— Я не убивал ее, она возродилась, — пробормотала Элена.

Марьяхо кивнула. Буэндиа смотрел на них в недоумении.

— Сальвадор Сантос сказал, что эти слова произнес подозреваемый по делу Лары.

— Какой подозреваемый?

— Он не помнит точно, Вистас или Макайя.

— Должно быть, Вистас, фраза соответствует его одержимости митраизмом, — сказал судмедэксперт.

— Не понимаю, как можно проповедовать религию, которая исчезла более пятнадцати веков назад, — удивилась Марьяхо.

— Нет, еще раньше, вы же говорите, она возникла до христианства.

— Но она проникла в Римскую империю. У нее там были верные последователи, пока император Феодосий не запретил вообще все религии, кроме христианства.

— Мертвую религию может проповедовать любой, — сказал Буэндиа. — Для этого много не нужно — рехнулся, и вперед.

— Камило, последний сокамерник Мигеля Вистаса, говорит, что тот сошел с ума.

— Но ты не раз с ним разговаривала, и он не показался тебе сумасшедшим, — заметил Буэндиа.

— Нет, но сумасшедшие могут быть очень умными.

— Нет никакой связи между митраизмом и личинками.

— Личинки питаются трупом, это имеет отношение к тому, что вы мне рассказали, — сказала Элена.

— Связь возможна, — добавил Буэндиа и что-то набрал в поисковике. — Скафизм. Это древнеперсидская казнь. Вам о чем-то говорит ящик с пятью отверстиями?

Марьяхо и Элена покачали головой, обе поморщились, ожидая услышать нечто отвратительное.

— Жертву засовывали в такой ящик. Из одной дыры торчала голова, а из остальных четырех — руки и ноги. Все тело было намазано медом, чтобы привлечь мух. В открытые раны вползали насекомые, откладывали там яйца, и личинки съедали беднягу заживо.

— Чудесно, — съязвила Марьяхо.

— Но именно это и проделал наш убийца, только с помощью червей, — сказала Элена.

— Да. Вот почему я решил, что наш убийца знает про скафизм.

— Почему ты не рассказал мне раньше?

— Я прочитал об этом только сегодня утром, когда ты попросила разузнать про митраизм. Он привел меня к Персии и скафизму. И, видимо, что-то подобное произошло с убийцей. Он переходил с сайта на сайт и придумал собственную религию, с пытками, смертью как перерождением и змеями, которые кусают себя за хвост.

— Но зачем?

— Не знаю. Но он любит круги, не так ли? Уроборос. — Буэндиа видел, что Элена его не понимает. — Змея, которая кусает себя за хвост. Очень древний символ, он называется «уроборос», — повторил он.

Он открыл изображение на компьютере. Элена увидела толстое двухцветное кольцо. Только приглядевшись получше, она обнаружила, что это свернувшаяся змея.

— Где-то я это видела.

— Татуировка Камило, — напомнила Марьяхо.

— В доме Хауреги, — вдруг вспомнила Элена. — Там была книга с этим рисунком на корешке. Я не придала ему значения, потому что не знала, что это такое.

— А зачем адвокату Вистаса понадобилась книга о митраизме?

— Не знаю. Возможно, он понял, что его подзащитный одержим этой религией, и хотел подковаться на случай, если эта тема всплывет на суде.

— Ты видела этот символ в другом месте, — сказал Буэндиа.

— Где?

— На трупах. Не понимаю, как я раньше не додумался. Чтобы ввести личинку в мозг, достаточно сделать одно небольшое отверстие.

— А отверстия сделаны по кругу. Уроборос, — заключила Элена. — Метка убийцы.

Глава 66

Ческа и Ордуньо первыми добрались до Куатро-Каминос. Получив инструкции от инспектора Бланко, они установили слежку за подъездом. Элена приехала через двадцать минут в сопровождении Буэндиа.

— Мы с Буэндиа поднимемся к адвокату, а вы караульте здесь на случай, если он захочет сбежать.

Элена заметила, что Буэндиа запыхался, поднимаясь по лестнице на третий этаж. А ей всегда казалось, что он в отличной форме. Они позвонили в дверь. Никто не открывал. По ту сторону была тишина. Элена старалась не думать о Сарате. Он бы нашел способ проникнуть в квартиру без судебного постановления и получил бы его потом, задним числом, если бы там оказалось что-нибудь интересное. Но она не поддастся такому искушению — она должна безоговорочно следовать букве закона.

Они уже собрались уходить, когда Хауреги открыл дверь. Он весь взмок и выглядел ужасно. Небритое лицо, заляпанная едой одежда, одна пола рубашки вылезла из брюк.

— Инспектор, — сказал он в знак приветствия.

Он нервно улыбнулся. Элена насторожилась — было заметно, что он на взводе.

— С вами все в порядке?

— Да, все отлично, проходите, пожалуйста.

Квартира выглядела еще грязнее, чем в прошлый раз. На полу гостиной громоздились завалы из бумаг, книг, одежды, вешалок и подушек. На бельевой веревке болталось двое трусов.

— Я не ожидал вас, — оправдывался Хауреги, шаркая босыми ногами по полу, словно хромой.

Элена нашла книгу, которая ее интересовала. С рисунком на корешке.

— Вы знаете, что Мигеля Вистаса отпустили?

— Это отличная новость, я очень рад.

— Можно взглянуть на эту книгу?

— Какую книгу?

Элена показала, и Буэндиа взял с полки «Древние мистические культы» Вальтера Буркерта и протянул ей.

— Интересуетесь этой тематикой?

— Древними религиями, да, — ответил адвокат. — Это очень интересно.

— Кажется, Мигеля Вистаса они тоже интересовали.

— Мы как-то говорили с ним об этом, да.

Буэндиа взял книгу, полистал и остановился на иллюстрации со змеей, кусающей себя за хвост.

— Очень знакомый рисунок.

— Это уроборос, — пояснил Хауреги. — Загадочный символ, которому три тысячи лет.

В комнате жужжало несколько мух. Одна из них села Хауреги на лицо, но он не отреагировал.

— Если позволите, я обуюсь.

Он вышел в коридор и скрылся в спальне. Инспектор с судмедэкспертом переглянулись. Элена взяла другую книгу, «Маски Бога» Джозефа Кэмпбелла, и они стали рассматривать иллюстрацию с богом Митрой, приносящим в жертву быка. Из раны животного сыпались семена пшеницы. Буэндиа нашел еще один интересный том — очерк о язычестве на Западе.

— Я смотрю, наш адвокат — эксперт в этих вопросах. Книги редкие. Полагаю, ему пришлось погоняться за ними.

— Или поручить кому-то гоняться, — предположила Элена.

Хауреги вернулся в гостиную в кроссовках — скорее всего, надел первое, что попалось под руку.

— Мне нужно ненадолго отойти по делам. Если хотите, можете остаться, осмотритесь тут пока.

Элену изумило это заявление, но виду она не подала.

— Сеньор Хауреги, прежде чем вы уйдете, мы хотели бы задать вам пару вопросов. Это займет всего несколько минут.

— В другой раз. Но оставайтесь, поройтесь тут. На кухне полно всего.

— Как мы останемся, если вы уйдете?

— Чувствуйте себя как дома.

Буэндиа был озадачен.

— Что значит — на кухне полно всего? — спросил он.

— Это значит, берите все, что хотите.

Хауреги направился к двери. Элена хотела пойти за ним, но Буэндиа придержал ее за руку. Адвокат ушел, и они остались одни.

— Что ты делаешь? Мы не можем остаться здесь без постановления.

— Он нам разрешил.

— В это никто не поверит.

— Он дал нам подсказку, Элена. Сказал, чтобы мы посмотрели на кухне.

Элена достала мобильный и, подойдя к окну, начала набирать номер.

— Ордуньо, подозреваемый выходит из дома. Не спускайте с него глаз, я хочу знать, куда он идет.

Она убрала телефон и услышала, как Буэндиа возится на кухне.

— Хочешь сварить кофе?

— Хочу удостовериться.

Буэндиа по очереди открывал ящики и шкафчики и в одном из них нашел то, что искал. Круглая стеклянная плошка с крышкой. Внутри, на фольге — остатки яйца и мясной фарш.

— Вот она, Элена.

— Что это?

— Чашка Петри. Лабораторный сосуд, который используют для анализа культур, а также для разведения грибков, бактерий и других организмов.

— Типа личинок?

— Типа личинок. Смотри.

Он указал на агрегат с регулятором температуры.

— Это инкубатор. Температура установлена на тридцать пять градусов, а относительная влажность — на семьдесят процентов. Оптимальные условия для червя-бурильщика.

— Это тот, что был найден на трупах? Ты уверен?

— Абсолютно. И потом они превращаются в обычных мух.

— Черт…

Элена вышла из кухни и набрала номер.

— Элена, я собирался тебе звонить…

— Планы изменились, Ордуньо. Задержите его. Задержите Хауреги немедленно.

— Мы не можем.

— Это он, Ордуньо, мы нашли инкубатор для личинок. Задержите его сейчас же.

— Он сдался.

— Как?

— Он зашел в полицейский участок.

— Откуда ты знаешь, что он сдался?

— Ческа внутри. Подожди…

Секунды казались часами, Элена не могла устоять на месте от нетерпения.

— Ордуньо?

В трубке тишина.

— Что происходит? — закричала она.

Ей хотелось разбить мобильный о стену, она еле сдерживалась. На ее крик из кухни вышел Буэндиа.

— Элена?

— Говори, Ордуньо.

— Прости, я разговаривал с Ческой. Так и есть — Хауреги только что сдался в участке Тетуана. Говорит, что это он убил сестер Макайя.

Часть пятая. А если завтра…

А если завтра (но только «если»)

я вдруг потеряю тебя?

Я потеряю весь мир,

а не только тебя[14].

Мальчик умирал. По всему телу ползали личинки. Почувствовав одну возле рта, он высунул язык и слизнул ее. Прежде чем проглотить, он подержал ее во рту, чувствуя, как та щекочет нёбо. Время от времени он смахивал личинок с ноги, чтобы посмотреть, насколько они продвинулись в своей работе. Около большого пальца уже виднелось углубление. Через пару дней они доберутся до кости.

Он потерял интерес к собаке. Так, бывает, устают от лучшего друга. Поначалу он напрягал слух, и ему казалось, что он слышит восторженный писк червячков, копошащихся в ее теле; но потом ему это надоело. Теперь он восхищенно наблюдал, что они делают с его ногой. Он преисполнился нежности к личинкам, и наблюдение за ними стало его единственным развлечением.

Разум отказывал, сон смешался с явью. Он был уверен, что утром бегал по полю, хотя всего лишь видел это во сне. К нему возвращались счастливые воспоминания, например о четырех днях, проведенных на пляже с родителями, и он вертел головой в поисках линии горизонта, где небо встречается с морем.

В одной из картонных коробок он видел спущенный надувной круг с изображением зеленой змеи и постоянно думал о ней. Он был убежден, что она — мама червячков, которые ползают по нему. Добрая мама, попросившая их пощекотать больного ребенка.

Он умирал, но не знал об этом. Он все еще мог вызывать в памяти радостные моменты, думать о родителях, и на его лице появлялась счастливая улыбка; тем не менее он угасал с каждой минутой.

Дыхание становилось слабым и частым. Веки налились тяжестью. Мышцы ослабли, и та капля энергии, что у него оставалась, буквально испарялась через поры кожи. Он терял сознание.

Это все. Он сопротивлялся как мог. Он ел мясо собаки, свою рвоту, червей. Облизывал трубы в поисках влаги.

Он, еще совсем ребенок.

Он цеплялся за жизнь из последних сил, выкарабкиваясь из обморока в подобие сна, и в этом полузабытьи услышал, как открылась дверь и рядом раздались шаги. С невероятным усилием он открыл глаза и в тусклом свете разглядел чью-то тень. Это была фигура крупного мужчины.

Но мальчик не успел увидеть его лицо, он потерял сознание.

«Где Виктория? Где Виктория?»

Он пытался спросить, но в горле стоял ком. Он был без сознания целый день. Ему давали воду, настои, молоко, спасая от обезвоживания. Ему промыли рану.

«Где Виктория?»

Он шевелил губами, но от слабости не мог вымолвить ни слова. Он различал силуэты мужчины и женщины средних лет. Мужчина был одет в черную сутану.

«Где Виктория?»

Женщина сказала, что скорая в пути, держала его за руку, целовала его, уверяла, что все будет в порядке. Мальчик хотел сказать, что не надо было чистить его рану, что он скучает по червячкам, которые щекотали его тело.

Глава 67

Заставить Антонио Хауреги признаться не составило труда; казалось, что он сам хотел этого, он говорил и говорил, будто сбрасывал с плеч тяготивший его груз вины. В допросной они были одни, но Элена знала, что камеры не пропустят ни одного его слова, ни одного движения. Ее коллеги наблюдали за допросом на мониторе. Рассказ Хауреги, его мимика, жесты, то, как он смотрит перед собой или на свои руки, — ничто не ускользнет от их внимания. И если она чего-то не заметит, они поделятся с ней наблюдениями.

— Я убил их обеих, и Лару тоже. Я был без ума от нее, я видел, как она танцевала фламенко в академии Антона Мартина. Она была такой красивой… С первого дня, как увидел ее, я был как одержимый, я шпионил за ней, каждый день подбирался чуть ближе, хотел прикоснуться к ней. Но я не осмеливался заговорить, просто смотрел. Сколько раз я бродил по ее улице, останавливался напротив ее дома, свет в спальне горел, и я смотрел, как она раздевается… А потом увидел, как она выходит из студии Мигеля Вистаса… с фатой в руке. Она собиралась замуж! Мысль, что она будет с другим мужчиной, была невыносима…

— А Сусана? Вы из-за того же ее убили?

Элена чувствовала себя странно — она добилась признания, которого было достаточно, чтобы закрыть дело и украсить послужной список отдела криминалистической аналитики очередной медалью, но не все в словах адвоката казалось ей правдой. Она была уверена, что Сусану убил он, улик достаточно: след от ботинка сорок пятого размера, показания Одноглазого, говорившего о крупном мужчине, книги в доме Хауреги и, конечно же, его признание. Все сходилось, но ей не давала покоя мысль, что убийства сестер отличались в деталях, что, возможно, их совершил не один человек. Она должна была получить доказательства, подтверждающие ее ощущения, и, прежде всего, должна была понять причину. Причину, по которой лжет адвокат, и причину, по которой были убиты невесты-цыганки.

— Я ждал, когда она подрастет, станет похожа на сестру. Сусана была не такой, как Лара, но лишь она напоминала мне о ней — о женщине, которую я любил. И когда она собралась замуж, я подумал, что ей пора отправиться вслед за Ларой. Я следил за ней на девичнике, видел, как она рассталась с подругами, и затащил ее в фургон. Потом повез в Ла-Кинта-де-Виста-Алегре. Остальное вы знаете…

Элена молчала, изучая лежащие перед ней бумаги — документы, которые подготовили для нее сотрудники. Она хотела подловить Хауреги, заставить его рассказать все от начала до конца, шаг за шагом, пока он в чем-то не проколется.

— Да, знаем, но хотим услышать все от вас. Отверстия в черепе… их было три?

— Три, в виде уробороса, змеи, кусающей себя за хвост, — ответил Хауреги, и его слова прозвучали так, будто он повторял заученный текст.

— Три отверстия могут образовывать и простой треугольник, все зависит от того, как посмотреть, — возразила инспектор Бланко.

— Это уроборос, символ митраизма.

— Я мало что знаю о митраизме. О нем поговорим позже, может, вы меня просветите, и я тоже стану адептом. Но вернемся к отверстиям. Вы сделали их дрелью, как и у Лары.

— Нет, бормашиной, дрели у меня нет.

Этой ловушки Хауреги избежал, и Элена расставила новую:

— Есть одна деталь, на которую я обратила внимание: вы дали им диазепам. Будто хотели облегчить их страдания. И мне интересно: если вы не хотели, чтобы им было больно, зачем такая жестокая смерть?

— Это не для того, чтобы им не было больно, просто чтобы они не сопротивлялись.

Пытается ли сопротивляться тот, кому личинки выедают мозг? Кто знает. Говорит ли он что-то, пока умирает? Понимает ли, что с ним происходит, думала Элена.

— Это интересная деталь — то, что вы дали сестрам диазепам.

— Я набрался опыта с Ларой, она сильно дергалась.

— Важная деталь, очень важная… Возможно, благодаря ей мы поймем, правду вы говорите или нет.

Хауреги молчал, глядя на нее исподлобья. Не похоже, чтобы он хвастался или гордился убийствами. Бланко многозначительно посмотрела прямо в камеру, но ее коллеги уже поняли, что она добилась, чего хотела.

— Ларе не давали диазепам, — сразу отметил Буэндиа.

Все закивали. Хауреги не попался в первую ловушку, с дрелью, зато угодил во вторую, с диазепамом.

— Молодец инспектор, подловила его. Он не убивал старшую, только младшую. О смерти Лары он знает лишь то, что ему рассказали, — радовалась Ческа.

— Еще он знает все, что говорилось в суде. Разве там не упоминали о диазепаме? — удивился Ордуньо.

— На суде не говорят о том, что не найдено. Не волнуйтесь, я знаю Элену, она точно спросит его о пакете. — Буэндиа снова повернулся к экрану.

Элена и глазом не моргнула, когда Хауреги проговорился. Она собиралась вытащить из него все нестыковки, одну за другой.

— В обоих случаях вы закрыли жертве лицо пластиковым пакетом. — Элена блефовала, она будто услышала подсказку Буэндиа. — Это мог знать только убийца, даже мы этого не знали. Найдя пакет, мы подумали, что у убийств разный почерк, значит, и убийц двое. Но анализируя фотографии с места смерти Лары, мы заметили брошенный пакет. Следователи, которые вели то дело, не придали ему значения и не подобрали его, но вот доказательство: убийца один.

Хауреги молчал, не зная, что ответить. Элена была уверена, что коллеги по ту сторону камеры понимают, чего она добивается.

— Не скажете, зачем вы закрывали им лица?

— Чтобы не видеть их страданий, я хотел запомнить их красивыми.

Еще одно доказательство, что адвокат убил Сусану, а Лару не убивал.

Больше Элене ничего не было нужно, осталось найти доказательства виновности Вистаса.

— Как вам удалось упрятать в тюрьму Мигеля Вистаса?

— Повезло. Я был в списке государственных защитников; дело собирались поручить моему коллеге, но он по моей просьбе отдал его мне. Я сделал все, чтобы Вистаса осудили. Дело могли замять, серьезных улик не было. Хороший адвокат добился бы его освобождения.

— Бедняга…

— Да, гордиться нечем, но меня это устраивало. Я приходил к нему в тюрьму, и он с каждым днем выглядел все хуже. Ему доставалось от цыган.

— Значит, вы познакомились, когда его уже арестовали и обвинили в смерти Лары.

— Да, хотя я знал его в лицо с того дня, как он фотографировал ее в свадебном наряде. Возможно, я видел его и до того; когда я следил за Ларой, он работал с ее отцом, но я точно не помню.

— Вернемся к митраизму, если не возражаете. Вы рассказали о нем Мигелю Вистасу, не так ли?

— Да, чтобы это помогло ему в тюрьме. Я чувствовал свою вину, я же знал, что он ни при чем. Можете не верить, но мне было жаль его, тюремная жизнь не для Мигеля.

— Как трогательно. Но не будем уходить от темы: в чем состоит митраизм?

— Это древняя религия.

— Да, это я знаю, но уверена, вы могли бы рассказать поподробнее… Во что вы верите?

— Митра — бог света, тот, кто помогает праведникам одержать победу над злом, — неуверенно произнес Хауреги: он явно не был готов к религиозному диспуту.

— Он знает о митраизме столько же, сколько я о крикете, — заметила Марьяхо. — У него куча книг, но он не прочел и страницы.

Все слушали сбивчивые объяснения обвиняемого. Он говорил общими фразами, явно заготовленными заранее, без всяких эмоций. Ческа согласилась с Марьяхо:

— Да, видимо, он знает о митраизме меньше, чем Мигель Вистас. Не похоже, что это он обратил Вистаса в свою веру. По-моему, все было наоборот.

— Не помните, что сказал Вистас Сальвадору Сантосу? — спросил Ордуньо. — Что-то про возрождение.

— Что он не убивал Лару, он только помог ей возродиться, но, по словам Элены, он сказал это, когда камера была выключена, так что точной фразы в стенограммах нет, — вспомнил Буэндиа.

— Да и Сантос сомневался, кто это сказал, Мойсес Макайя или Мигель Вистас. Не знаю, стоит ли верить его показаниям.

— Некому и быть, кроме Вистаса. Это именно митраизм — возродиться, чтобы быть прощенным и все такое… Скорее всего, когда он сказал это Сальвадору Сантосу, тот не был знаком с Хауреги, адвоката еще не назначили, — объяснил Буэндиа. — Так кто кого обратил в митраизм? Хауреги лжет.

— Тогда мы пришли к тому, с чего начали: первая сестра убита Мигелем Вистасом, а вторая — его адвокатом, — резюмировала Марьяхо.

— Что нам нужно выяснить, так это мотивы. Смотрите, инспектор выходит.

Все оторвались от экрана: на пороге появилась Элена.

— Вы видели, этот человек не убивал Лару. Нужно немедленно снова задержать Мигеля Вистаса. Через пару часов он явится в суд и не должен выйти оттуда на свободу.

Глава 68

Мигель Вистас знал Элену по допросам в тюрьме Эстремера. Если он увидит ее, приехав на площадь Кастилии, то может заподозрить неладное и скрыться прежде, чем его успеют схватить. Поэтому инспектор Бланко припарковалась во втором ряду в конце улицы Браво-Мурильо и сидела с телефоном в руках, ожидая известия об аресте убийцы Лары Макайи. То, что его выпустили на свободу, было ошибкой, и они ее исправят.

Ческа вошла в здание суда в сопровождении еще двух оперативников в штатском. В машине с Эленой остался Ордуньо. С ним она могла говорить начистоту, высказать все свои сомнения.

— А ты думал, Мигель Вистас невиновен? Скажи мне откровенно, Ордуньо.

Она взглянула ему в глаза в ожидании, но Ордуньо никогда не спешил с ответом. Он отвечал на вопросы, только хорошенько все обдумав.

— Мы все считали, что он невиновен, — наконец произнес он. — Ведь убийство Сусаны идентично убийству Лары. Вряд ли это подражатель. Слишком много совпадений, причем в деталях, которые следствие не разглашало.

— Сарате думал иначе, — возразила инспектор. — Он считал, что Лару убил Вистас.

— Потому что хотел защитить Сальвадора Сантоса, а это совсем другое дело. Не занимайся самобичеванием, Элена.

— Не надо было отстранять его от дела, — пожалела она. — Я была к нему слишком строга.

— Насколько мне известно с твоих слов, Сарате украл отчет из дела Лары Макайи. И пошел на это, чтобы скрыть серьезный проступок своего наставника. Так что у тебя были все основания его наказать.

— Возможно, — согласилась Бланко, — но теперь выясняется, что Сальвадор Сантос был прав. Он знал, что Лару убил Мигель Вистас.

— Но фабриковать улики нельзя. Это уже за гранью.

Инспектор кивнула. Она была согласна с Ордуньо и разделяла его стремление к неукоснительному соблюдению правил. Но ее не оставляла мысль о том, что Сальвадор Сантос, возможно, спас не одну жизнь, упрятав в тюрьму этого кровопийцу. Кто прав? Грань между добром и злом куда более призрачная, чем хотелось бы.

— Сальвадор был убежден, что убийца — Вистас. Но знал, что улик для обвинительного приговора не хватит. На его месте ты бы подложил волосы на труп?

На этот раз Ордуньо не медлил с ответом:

— Нет. Ложное доказательство может привести к отмене судебного решения и к освобождению убийцы и поставить крест на твоей карьере. Я бы никогда не сфабриковал улику, чтобы подкрепить свои подозрения.

— А меня порой одолевают сомнения. Правила работают не всегда. Может, хорошему полицейскому иной раз стоит от них отступить.

— Например?

— Например, чтобы заключить под стражу виновного или освободить невиновного.

Оба задумались. Ордуньо — хороший полицейский, дисциплинированный, последовательный и строгий, пусть и слишком принципиальный. Ни за что на свете Элена не хотела бы его потерять.

— Ты ведь живешь здесь рядом?

— Жил. Я переехал полгода назад. Теперь живу в Мораталасе.

Элена кивнула как ни в чем не бывало, хотя почувствовала себя виноватой: она не в курсе, что один из ее сотрудников переехал в другой район. Она слишком зациклилась на своих проблемах и собственной жизни: караоке, визиты на автостоянку Диди с владельцами внедорожников, фотографии с Пласа-Майор…

— Вы с Аной наконец купили квартиру? — постаралась она исправить свою оплошность.

— Нет, мы расстались. Договор аренды был на нее, и она осталась в той квартире. А мне пришлось уйти.

Она не знала не только, что он сменил квартиру, но и что он расстался со своей девушкой. Элена помнила ее — хорошенькая, но застенчивая. Типичный синий чулок, как выражается мама.

— Прости… Я не слежу за жизнью коллег, а следовало бы.

— Не бери в голову, — отмахнулся он, — я знаю, ты очень занята. О нас не беспокойся. У меня все нормально.

Зазвонил телефон, и она моментально ответила:

— Ну что, Ческа, все по плану?

— Все готово. Ну, кроме Мигеля Вистаса. Он еще не появился.

— Осталось около получаса. А его адвокат?

— Масегоса? Да, расхаживает взад-вперед, говорит по мобильному. Мантию надел… Ты знаешь, что помощница привозит ему личную мантию?

— Да, богатые и известные адвокаты носят собственные. Мантии, которые выдают в суде, должно быть, воняют: их носят одни стервятники. Позвони, как только появится Вистас.

Она отключилась. Пересказывать разговор Ордуньо не имело смысла, и так все было понятно.

— Что ты думаешь о Сарате?

— Мне он нравится, а вот Ческа его терпеть не может. Правда, она вообще не любит новых людей; будь ее воля, наш отдел вечно работал бы одним составом.

— Мы перестанем быть эффективными, если не обновляться. Думаю, Сарате определенно стоит взять.

— Да я не против, как скажешь, инспектор. Пусть приходит. Он не всегда играет по правилам. Но, видимо, это и нужно, чтобы стать хорошим полицейским, — добавил он задумчиво и с долей сарказма.

Оба замолчали. Каждый в тревоге ждал, что с минуты на минуту придется сорваться с места. В здании суда инспектор Бланко бывала много раз, но за жизнью этого района, куда она приезжала только по работе, раньше не наблюдала. А ее определяли не только огромные судебные здания на площади Кастилии. Стоило отойти чуть в сторону, и начинался совсем другой мир. По улице Ла-Кастельяна можно было дойти до стадиона футбольного клуба «Реал Мадрид» и расположившегося вокруг него квартала с элитной недвижимостью; а улица Браво-Мурильо, если следовать по ней в сторону Куатро-Каминос, вела в район бывших фабрик и малоэтажной застройки, прозванный карибским кварталом, где сегодня живут в основном доминиканцы, где на каждом шагу попадаются бордели, парикмахерские с услугой выпрямления волос, рестораны традиционной карибской кухни, где готовят фасоль, маниоку, сладкий картофель или чичарронес, и ночные клубы, откуда долетают звуки сальсы, меренге, бачаты и реггетона.

— У нас есть адрес Вистаса, да? — внезапно нарушила тишину инспектор Бланко.

— Да, улица Пурчена. Это в Манотерасе. Не так уж далеко.

— Поехали!

— Но еще двадцать минут, — удивился Ордуньо.

— Этот ублюдок не придет. Но мы схватим его до того, как он успеет скрыться.

Когда они приехали по адресу, который указал Вистас при освобождении, телефон снова зазвонил.

— Ческа, Вистас там?

Элена изменилась в лице. Ордуньо смотрел на нее с нетерпением.

— Он не приходил и не собирается. Масегоса объявил, что отказывается от его защиты, — сказала инспектор. — Мы идем к нему.

Они подъехали к скромному дому, из тех, что Министерство жилищного строительства возводило еще во времена Франко. Лифта не было, лишь узкая лестница. Полицейские не заметили, что с другой стороны улицы за ними наблюдает мужчина, прикрывающий лицо козырьком бейсболки с атрибутикой сборной Испании. Это был Мигель Вистас, он надеялся, что времени у него достаточно, и не предполагал, что они приедут до часа, назначенного судом.

В руке он держал коробку с дырочками. В таких дети держат гусениц шелкопряда, которых кормят шелковицей и которые надоедают им еще до того, как превратятся в бабочек.

— Открывай дверь, Ордуньо!

— Инспектор, у нас нет разрешения.

— Это приказ.

Дверь, как и все в подобных домах, оказалась хлипкой, и Ордуньо выбил ее, ударив ногой рядом с замком. Внутри никого не было, на полу валялись бумаги.

— Проклятье, мы опоздали, он ушел.

Инспектор с отвращением смотрела на такие же чашки Петри, как те, что они видели в доме Антонио Хауреги.

— Личинки, чертовы личинки…

Она достала мобильный.

— Ческа, пусть Хауреги отвезут в отдел, я хочу еще раз с ним поговорить. Даю Ордуньо, он тебе скажет, куда ехать. Хочу, чтобы вы вдвоем как следует обыскали эту квартиру.

Глава 69

— Хауреги в допросной. Мы приковали его наручниками к столу, так что он никуда не денется, — отчитался Буэндиа. — Он производит впечатление человека, который может совершить самоубийство, и тогда мы правды не узнаем.

— Молодец. Идем?

Инспектор Бланко была настроена серьезно. Она ворвалась в отдел как вихрь, быстрым шагом проследовала к допросной и, прежде чем войти, повернулась к Марьяхо:

— Мы можем выключить камеры?

— Что ты задумала?

Элену подмывало ответить, что она просто хочет один раз отступить от буквы закона, зайти за флажки, чтобы понять, что при этом почувствует. Правила ее сейчас раздражали: Мигель Вистас на свободе, Сарате отстранен от дела, Сальвадор Сантос арестован, и ему придется предстать перед дисциплинарной комиссией, а возможно, и перед судом. Но она не стала озвучивать свои мысли.

— Ничего, — ответила Элена, — если хочешь, можно оставить аудиозапись, но видео выключи.

Марьяхо посмотрела на Буэндиа. Тот еле заметно кивнул.

Инспектор Бланко вошла в комнату и посмотрела на задержанного. Адвокат был явно напуган. Руки ему приковали к специальной скобе на поверхности стола. Так делают, только если есть опасения, что арестованный может выкинуть какой-нибудь номер. В данном случае, как объяснил задержанному Буэндиа, они опасались, что он причинит вред себе. Инспектор смотрела на адвоката, не говоря ни слова.

— Зачем вы опять меня вызвали? — спросил он. — Я же все вам рассказал. Я убил обеих сестер.

— Мы знаем, что вы убили Сусану, но не верим, что вы убили Лару.

— Зачем мне лгать?

— Вот это я и хочу понять.

Элена сняла куртку, чтобы Хауреги видел кобуру с пистолетом, проверила, надежно ли он прикован к столу, и указала на камеру:

— Видите эту камеру? Обычно она записывает все, что происходит в комнате. Но сейчас у нее не горит красная лампочка. Знаете, что это значит? Что она отключена. Поэтому обо всем, что здесь произойдет, не узнает никто, кроме нас с вами.

— Вы не имеете права мне угрожать.

— А вы имеете право убивать девушку, которая собралась замуж? Имеете право запихивать червей ей в голову? Так что не надо мне тут заливать. Или думаете, вам кто-то поверит?

— Я адвокат.

— Вы ничтожество. Привыкайте к мысли, что больше никто и никогда не будет воспринимать вас иначе.

Хауреги молчал; Элене хотелось думать, что ему стыдно и он мучается угрызениями совести из-за того, что сделал.

— Я расскажу вам, что будет дальше. Я специально выяснила — знаете, в какой тюрьме больше всего цыган? В Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария. Придется заполнить кучу бумаг, но я добьюсь, чтобы вы ждали суда именно там. И не думайте, что никто не узнает о вашем преступлении, уж я позабочусь о том, чтобы вся тюрьма знала, что вы убили красивую молодую цыганку, а главное — каким способом.

По другую сторону стеклянной перегородки Буэндиа и Марьяхо слышали каждое слово — и поражались инспектору. Обычно она не обращалась так с задержанными, это не в ее духе, так могла бы вести себя Ческа. Им очень хотелось обменяться соображениями на этот счет, но приходилось внимательно следить за допросом. К их удивлению, убийца Сусаны совсем раскис. Они не думали, что он сломается так быстро.

— Я не хотел ее убивать.

— Так зачем тогда убили?

— У меня не было другого выбора. Либо она, либо мой сын.

— Сын? — удивилась Бланко. — Какой сын?

Наводящие вопросы больше не требовались — Хауреги рассказал все сам, и очень подробно.

— Мой сын носит не мою фамилию, а своей матери. Я с ним даже не знаком. У него в документах в графе «отец» стоит прочерк, но он мой. Его зовут Карлос Родригес Веласко, в тюрьме его называют Эль Каракас.

— Приятель Вистаса?

— Да, — кивнул Хауреги. — Сын всегда презирал меня. Позвонил всего один раз, когда его поймали с наркотиками в Барахасе, хотел, чтобы я его защищал. Сказал, что он ни при чем, что кокаин ему в чемодан подбросили в аэропорту Каракаса. Поэтому его так и прозвали. Я защищал его, но плохо, пришел на суд пьяным, его осудили. Неудивительно, что он ненавидит меня, это был единственный раз, когда он попросил меня о помощи, и я снова его подвел. Но когда его отправили в тюрьму Эстремера, где как раз сидел Мигель Вистас, я подумал, что, может, получится защитить его там. Я пошел поговорить с Вистасом, попросил позаботиться о моем сыне.

— И он не захотел.

— Хуже, — признался адвокат, — он угрожал, что превратит его жизнь в ад. Сказал, что его даже не придется убивать — он сделает существование моего сына таким, что тот сам покончит с собой. У меня не было выбора.

— И Вистас поставил вам условие.

— Да: убить Сусану так же, как он убил Лару. Чтобы вызвать сомнения, чтобы дело пересмотрели и его отпустили. Чтобы все подготовить, потребовалось полгода. Меня не волнует, что меня осудят или отправят в эту тюрьму к цыганам. Да хоть на электрический стул, я этого заслуживаю. Я сделал то, что должен был, нет ничего важнее сына. Чтобы помочь сыну, сделаешь что угодно, лишь бы защитить его, лишь бы его вернуть…

Ни Марьяхо, ни Буэндиа не могли понять, почему Элена молчит, почему не пользуется состоянием Хауреги, чтобы вытащить из него все детали. Она побледнела, и у нее дрожали ноги. И тут Марьяхо осенило. Она прошептала одно слово, и Буэндиа сразу все понял.

— Лукас…

Несмотря на смятение, инспектор все же задала еще один вопрос:

— Где Мигель Вистас?

— Я не знаю. Клянусь, не знаю. У вас есть адрес квартиры, которую я для него снял; если его там нет, кто знает, что он предпримет дальше?

Глава 70

Сотрудники отдела криминалистической аналитики могли бы радоваться: наконец они выяснили, что убийц было двое, и установили их личности — что и требовалось. Но они не радовались и не собирались успокаиваться, пока Мигель Вистас снова не окажется в тюрьме. Тогда он точно больше никому не сможет запустить личинок в голову.

Элена Бланко выяснила у Хауреги все, что смогла, кроме местонахождения Мигеля Вистаса; Ческа и Ордуньо обследовали каждый сантиметр квартиры в Манотерасе, где предположительно находился после освобождения из тюрьмы исполнитель первого убийства и организатор второго.

— Квартиру снял адвокат Антонио Хауреги три месяца назад. Соседка слышала какой-то шум последние несколько дней, но не обратила особого внимания. По ее словам, кто-то был в квартире вчера.

— Вистас знал, что мы не начнем его искать, пока не поймем, что он не явился в суд. Мы, олухи, отпустили его, еще и потеряли. Вы что-нибудь выяснили?

— Самое главное — там выращивали личинок. В квартире много чашек Петри вроде тех, что мы нашли в доме адвоката. Правда, пустых.

— И мы знаем, для чего они ему нужны. Если у него есть личинки, значит, он собирается сделать это снова. Мы должны остановить его, пока у нас не появился новый труп с головой, полной червей. Куда Вистас мог податься? Есть идеи?

Ордуньо достал старую фотографию и показал ее остальным. На ней была супружеская пара с мальчиком лет семи-восьми и молодой девушкой. Снимок был сделан еще до эпохи смартфонов, когда фотопленку приходилось отдавать на проявку и печать, возможно в восьмидесятых годах.

— Это единственное, что мы нашли из личных вещей. Возможно, мы приехали раньше, чем он ожидал, и ему пришлось спешно ретироваться, поэтому он ее забыл. Не знаю, может, это Мигель Вистас в детстве.

Буэндиа разглядывал фото. На заднем плане маячил фасад старинной церкви. Справа на нем виднелось большое аистиное гнездо.

— Качество так себе. Как думаешь, сможешь что-нибудь вытащить? — спросил он Марьяхо.

— Могу попробовать.

Марьяхо отсканировала фотографию и загрузила ее в программу распознавания лиц, которая, однако, не выдала совпадений. Затем она пропустила изображение через программу распознавания старинных зданий. К счастью, церковь была довольно необычная, с высокой звонницей с двумя сдвоенными колокольными проемами. Программа тотчас выдала семь совпадений. Марьяхо просмотрела данные о происхождении Мигеля Вистаса. Его родители, уже покойные, родились в Ла-Серна-дель-Монте — одном из семи пунктов, попавших в список.

Ла-Серна-дель-Монте находится совсем не далеко от Мадрида, но стоило полицейским отъехать по шоссе, ведущему в Бургос, всего восемьдесят километров, как они словно перенеслись на пятьдесят лет назад и оказались в живописной деревушке, типичной для северной, так называемой бедной, сьерры. Ее население, не превышающее сотни человек, когда-то занималось земледелием и животноводством, а сейчас живет в основном за счет туризма: сдает небольшие сельские домики.

— Здесь никогда ничего не происходит, — сказал приходской священник церкви Сан-Андрес, — поэтому мы хорошо помним то, что случилось много лет назад. — Словно догадавшись, кто из них главный, во время разговора он смотрел только на Элену, едва удостаивая вниманием Ческу и Ордуньо.

— Вы знаете Мигеля Вистаса?

— Знал его маленьким, когда это все случилось, но с тех пор не видел. Если хотите, могу отвести вас в дом, где они жили. Он все еще стоит, хотя, думаю, ему недолго осталось. Говорят, иногда по ночам оттуда доносятся звуки, будто там поселились призраки. Но это все ерунда, вы же знаете деревенских…

Пока они шли по окраине поселка, священник рассказал о нашумевшем происшествии, после которого семья Вистаса уехала из деревни.

— Был август, в этом районе многие деревни отмечают праздники. Отец Мигеля Вистаса был тяжелый человек, вспыльчивый, пьющий… Никто здесь не хотел иметь с ним дело, поэтому они с женой поехали во Францию и нанялись на виноградники, чтобы подзаработать на зиму. Ребенка брать не стали, поэтому присматривать за ним приехала двоюродная сестра его отца.

— Не помните, как ее звали?

— Точно не припомню, но готов поклясться, что имя начиналось на «В»: Виктория, Вирхиния, что-то в этом роде… Красивая, местные парни от нее глаз оторвать не могли. Как-то она уехала на мотоцикле с Хенаро, сыном соседей, которые жили в Мадриде и приезжали сюда на лето. Думаю, они поехали в Сигуэнсу на праздник Сан-Роке, хоть и не уверен. Дело в том, что девушка заперла ребенка в сарае прямо напротив дома, это было полузаброшенное строение, где хранили всякий хлам. Для ребенка все это поначалу было игрой, но обернулось кошмаром. Кузина отца думала, что это только на одну ночь — рано утром она вернется и отопрет его.

— И она не вернулась…

— Они попали в аварию далеко от деревни. Парень погиб, а девушку увезли в больницу в Гвадалахаре. Она не приходила в сознание целую неделю. О смерти Хенаро мы узнали, но о девушке, поскольку она была не местная, нам никто не сообщил. Из больницы позвонили, только когда она очнулась. Я сам пошел в сарай, чтобы забрать ребенка, не думал, что он еще жив. То, что я увидел, было ужасно.

— Я знаю, это тяжело вспоминать, но мне важно, чтобы вы рассказали, что видели. — Они уже подошли к дому, но инспектор не хотела, чтобы священник прерывал рассказ; впервые у нее возникло ощущение, что они смогут понять Мигеля Вистаса.

— Труп собаки, кишащий червями, у мальчика была рана на ноге, в которой тоже копошились опарыши, я думаю, он потерял большой палец… Ужас. Он питался червями, которые ели его самого. Простите меня за такие слова, но, увидев это, я подумал, что лучше ему было умереть. Пережить такое в детстве — с этим потом никак не справиться. Я это понял, узнав, что его приговорили за убийство той девушки. Если бы только мы приехали раньше… А может, и нет, может, лучше бы мы не приезжали, да простит меня Господь… Если бы мы нашли его мертвым, он бы избавился от стольких страданий.

— Вы знали, что он в тюрьме?

— Конечно. И когда прочитал в газете о личинках, сразу понял, что он виновен.

— Полиция говорила с вами?

— Мне звонил кто-то из главных, не помню его имени.

— Сальвадор Сантос?

— Да, возможно. Тогда Вистаса еще не осудили. Я рассказал полицейскому, что Вистас ребенком сделал с другой собакой. И попросил посадить его в тюрьму, чтобы он никогда не вышел на свободу.

— Что случилось с собакой?

— То же самое, что с той девушкой: Вистас наполнил ее голову личинками и позволил им съесть ее. В этом человеке сидит дьявол, он проник в его душу в детстве, в этом самом дворе…

Священник указал на развалюху, покрытую граффити: дом явно стоял заброшенный уже долгие годы. Сарай был в таком же, если не более удручающем состоянии.

— Вот их дом, из местных его никто не купит — все знают об этой истории. Но теперь здесь полно приезжих, однажды какой-нибудь мадридец все отремонтирует, развесит по стенам старинную крестьянскую утварь и станет приезжать на выходные. Сарай, где мы нашли ребенка, напротив.

Прежде чем войти внутрь, инспектор жестом подозвала Ческу.

— Позвони Марьяхо: пусть поищет Викторию или Вирхинию Вистас. Вдруг повезет, и она найдется. Если бы моя тетка бросила меня на съедение червям, мне было бы совершенно ясно, каким должен быть ее конец и что я должна сделать, оказавшись на свободе.

— Думаешь, Мигель Вистас поедет к ней?

— Уверена. Иначе зачем хранить фотографию столько лет? Только если не хочешь забыть обо всем.

Они зашли в сарай. Несмотря на заброшенность и обветшалость, было заметно, что люди сюда наведываются: пустые бутылки, старая одежда, несколько газет. Элена подняла одну из них.

— Газета всего месячной давности. Не знаете, сюда кто-нибудь приходит?

Священник выглядел удивленным.

— Может, мальчишки забираются выкурить косячок или выпить. Но это странно — здесь полно мест, куда можно пойти, а этот дом все обходят стороной.

— Куда ведет эта дверь?

В дальнем углу виднелась крепкая дверь на специальном замке, контрастировавшая с окружающей разрухой.

— Бродяги сюда не попали. И не потому, что не хотели, — сделала вывод Элена, увидев, что замок пытались вскрыть. — Ордуньо, его нужно взломать… Сможешь?

— Попробую.

На этот раз он не спрашивал про ордер на обыск, а стал искать какую-нибудь железку и камень взамен стамески и молотка. Всего несколько ударов — и замок был сбит. За дверью стоял металлический шкаф. Ордуньо не стал дожидаться указаний и сразу открыл его.

— Что это?

Шкаф был заполнен DVD, еще там лежали два жестких диска и старые видеокассеты. Больше, чем они надеялись найти.

— Забираем все. И будем изучать.

Глава 71

— Это гусеницы шелкопряда?

Мигель показал бы сидевшей рядом в автобусе даме, на что способны его личинки, но не хотел привлекать внимания, пока не доведет дело до конца.

— Да, это для племянника.

— У моего брата были такие, он кормил их шелковицей.

— Они очень любят шелковицу, — учтиво ответил Мигель. — В Мадриде ее нелегко достать. Раньше было проще, а сейчас деревьев почти не осталось.

До Алиаги, провинция Теруэль, оставалось всего несколько километров. Там он сойдет и избавится от этой назойливой старухи. Ему нравилось думать о Виктории, о том, что ей предстоит пережить, нравилось вспоминать, как умирала Лара Макайя, ее искаженное гримасой боли лицо, мольбы, крики… Он собирался испытать все это снова, на этот раз с Викторией. Она ни разу не навестила его в тюрьме, бросила его так же, как когда-то в сарае.

— Это моя остановка. Счастливой дороги!

Мигель Вистас никогда не был в Алиаге, куда переехала кузина Виктория после «того случая». Он никогда не забудет ни собаку, ни лопату, ни червей, ни рану на ноге, ни жажду, ни голод, ни страх, ни даже старую стиральную машину. Он годами думал об одном — как заставить ее пройти через все это, и вот время настало. Он разыскал ее лишь пару лет назад, уже сидя в тюрьме: пришлось часами сидеть за компьютером, а какого труда стоило добиться, чтобы ему разрешили пользоваться интернетом! Виктория пряталась от него и от всего мира, но скрыться не получилось. Он вводил ее имя в поисковые системы, но безрезультатно, пока однажды удача не улыбнулась ему — он нашел ее комментарий на форуме фермеров, где она просила совета, как избавиться от вредителей. Как это всегда бывает в жизни, настойчивость принесла плоды.

Автобус высадил его у заправки, Мигель зашел в туалет, там было чисто. Он сел, снял ботинок и носок. Большого пальца на ноге не было, его съели личинки, поэтому он хромал при ходьбе, поэтому ребенком ему так тяжело пришлось в школе, хотя, пожалуй, после «того случая» он уже не был ребенком. Те дни живы в его памяти, он никогда не сможет их забыть, ему было всего семь лет, когда родители уехали на сбор винограда во Францию и он остался на попечении двоюродной сестры отца. Виктория бросила его в сарае и сломала ему жизнь. Он стал угрюмым и нелюдимым, у него не было друзей. В школе над ним смеялись из-за хромоты, дразнили форелью, которую ловят на червячка, ведь в сарае он ел червей…

В тринадцать лет он сделал это с соседской собакой. Он убил ее и обмазал медом. И часами наблюдал, как появляются личинки и пожирают ее. Когда отец узнал, то избил его так, что он запомнил на всю жизнь. Отец уже на том свете, как и мать, хотя их он не убивал — не успел, они не дожили.

Они переехали в Мадрид, в крошечную квартирку в районе Оркаситас. Мигель рос одиноким и замкнутым, дни напролет пропадал в библиотеке. Там он открыл для себя много интересного: митраизм с его возрождением и перерождением, древнеперсидский скафизм. Когда его родители погибли в автокатастрофе — еще одна автокатастрофа, — он унаследовал дом и смог начать свои эксперименты: разводил червей, чтобы они поедали мелких животных, как до этого съели его большой палец. Ему не терпелось испытать их на человеке. Но на ком?

К тому времени он уже работал фотографом, его нанял Мойсес Макайя, у которого была своя ивент-компания, в основном занимавшаяся организацией свадеб. Мигель познакомился с его дочерью Ларой, самой красивой женщиной, которую он когда-либо видел, он влюбился в нее и мечтал, как станет целовать ее в губы, занимаясь с ней любовью. Но Лара лишь смеялась над ним — то давала понять, что хочет быть с ним, то всячески избегала. В день, когда Мигель снимал ее перед свадьбой, в платье с фатой, он впервые увидел ее обнаженной. Она дразнила его: показывала грудь и спрашивала, нравится ли ему; говорила о сексе с ним, просила рассказать, что он с ней сделает. Он много раз размышлял о том, как убьет кого-нибудь с помощью личинок, он все продумал, оставалось только выбрать жертву. Кандидатом номер один была Виктория. Когда-нибудь он найдет ее и заставит страдать так же, как сам страдал в детстве; но в тот день, во время фотосессии, все изменилось: когда Лара начала рассказывать, какой будет ее первая брачная ночь с другим мужчиной, он понял, что нашел жертву.

Он так упивался процессом, что даже раздумал ее насиловать. Лара плакала, просила прощения, клялась, что будет с ним, но Мигелю осточертели ее уловки и вранье. Он наслаждался целую неделю. Личинки поедали ее мозг, жизнь постепенно покидала ее, но Лара была все еще жива. Под конец она даже не чувствовала боли. Он тщательно уничтожил все улики и был уверен, что его не найдут, но тот полицейский, Сальвадор Сантос, вычислил его и преследовал, как бешеный пес. Если бы не он, все бы обошлось. Это из-за него Мигелю пришлось организовать убийство Сусаны — он должен был выйти из тюрьмы, чтобы найти Викторию. Наконец-то настал ее черед.

Дом стоял на отшибе. Каменный, как и большинство строений в городке. Он показался Мигелю опрятным и ухоженным; должно быть, Виктория сильно изменилась за эти годы. Он запомнил ее ленивой и легкомысленной. Он и сам изменился, он больше не тот беспомощный ребенок. Мигель открыл калитку — замка не было, собаки тоже. Наконец-то он добрался до Виктории, он столько лет об этом мечтал.

Он медленно подошел к двери дома, представляя себе лицо кузины (он всегда называл ее кузиной, хотя на самом деле она приходилась ему двоюродной теткой), когда она увидит его. Закричит? У нее для этого есть все основания.

Он взялся за дверную ручку, дверь открылась; это маленький городишко вроде его родной деревни, здесь не запирают дверей и не боятся воров. Мигель вошел в дом, там было прохладно. Ни души. Он крался, не издавая ни звука, прошел в гостиную, где на потолке крутился вентилятор, но Виктории не оказалось и там. Не было ее ни на кухне, ни в спальне — нигде. Кровать стояла неубранная.

Мигель вернулся в гостиную и сел в удобное кресло. Он подождет. Он так долго ждал этого момента, что научился быть терпеливым; спешить некуда. Он знал, что поступает по справедливости, — он сделает то, что должен и чему научился. Знал, что грехи не смываются ни добрыми делами, ни бегством в глушь, и то, что Виктория пыталась скрыться в этом городке, в этом уединенном доме, ей никак не поможет. Чтобы очиститься от грехов, нужно переродиться.

Он услышал, как открылась дверь, — вот и она, с ящиком, полным помидоров. Она не заметила его, пока он не заговорил:

— Привет, Виктория. Ты помнишь меня?

Помидоры покатились по полу; она словно увидела привидение… Но она еще не поняла, что худшее впереди.

Глава 72

— Нет, Рентеро, я не хочу обедать в крутом ресторане, мне нужно поговорить, и у меня мало времени. Не хочу больше трупов с червями в голове.

Мало кто осмеливался так разговаривать с комиссаром Рентеро; возможно, Элена Бланко впервые злоупотребила своим социальным статусом, куда более высоким, чем тот, что давала ей должность в полиции, чтобы так обратиться к начальнику.

— Рентеро, мы облажались, отпустив Мигеля Вистаса.

— Мы? Имеешь в виду нас с тобой?

— Ладно, я. Я облажалась. Лажаем ведь только мы, рядовые. Убийца Лары — Мигель Вистас, он же организовал убийство Сусаны. Хауреги всего лишь бедолага, который исполнил его замысел, чтобы спасти сына.

— Где сейчас Вистас?

— Сама хотела бы знать. Мне нужно, чтобы ты помог и отправил на поиски все патрульные машины. — Элена была в отчаянии.

— Ты уверена, что он самый опасный преступник в Испании? Сегодня утром на совещании мне доложили о ячейках джихадистов в Мелилье. Не преувеличивай значимость этого Мигеля Вистаса, Элена.

— Возможно, он не самый опасный преступник, но ты хотел его освободить. И я не собираюсь расхлебывать это одна, Рентеро.

Иногда нужно угрожать преступнику, чтобы заставить его говорить, а иногда приходится поступать так же со своим боссом. Прибегать к шантажу.

— Давай не будем об этом, Элена. Чего ты хочешь?

— У меня есть основания думать, что одна женщина в опасности.

— Какая женщина?

— Двоюродная сестра отца Вистаса.

Рентеро приподнял бровь — она хорошо знала, что это значит. Ордер на арест Мигеля уже выдан, работа ОКА выполнена. Теперь нужно дождаться, пока кто-нибудь его увидит, позвонит в полицию, и патрульные его схватят — конец истории. Так видел ситуацию Рентеро, и Элена это понимала. Но она хотела поймать Вистаса до того, как появится еще одна жертва.

— Двоюродная сестра его отца? — переспросил комиссар.

Скептический тон не оставлял сомнений — Рентеро намерен закрыть дело. Объясняя, кто такая Виктория Вистас, Элена чувствовала, как он теряет интерес к разговору. Она говорила, как Марьяхо разыскивала ее, как они поняли, что девушка на семейной фотографии — Виктория, но последний известный им адрес относился ко времени событий в Ла-Серна-дель-Монте, и никаких новых сведений о ней обнаружить не удавалось, значит, она сама решила скрыться. Слушая жуткие подробности о мальчике, запертом в сарае, Рентеро уже не скрывал нетерпения.

— Я ничего не могу для тебя сделать, — отрезал он.

— Можешь. Я знаю, что полиция обыскивала дом Сальвадора Сантоса и изъяла все материалы дела Лары Макайи. Несколько досье, которые он хранил у себя дома. Я уверена, там есть информация о Виктории Вистас. Сальвадор был одержим этим делом, до Виктории он точно добрался.

— Эти досье находятся в распоряжении дисциплинарной комиссии, которая должна определить, совершил ли Сальвадор нарушение. Если да, то все материалы дела будут переданы в суд.

— Мне нужно разрешение взглянуть на эти документы.

— Ты знаешь, что я не могу его дать. Ты сама хотела арестовать Сальвадора Сантоса.

— Я знаю и не перестаю об этом жалеть.

— Уже поздно, Элена. Прости, но я не могу тебе помочь.

— Нет, ты не хочешь мне помочь. А я думала, мы друзья.

— Шантаж тебе не к лицу. Я дружу с твоей матерью и привязан к тебе. Точка. Не путай работу с личными отношениями.

Не успела Элена выйти из кабинета Рентеро, как позвонила Марьяхо:

— Я нашла кое-что на DVD из сарая в Ла-Серне. Приезжай скорее.

— Скажи хоть что-то, — взмолилась Элена.

— Словами это не передать.

Инспектор с трудом сдерживала волнение, пока ехала в отдел. Предвкушая, как найдет на дисках какую-нибудь зацепку, она даже меньше злилась на Рентеро. Почему он хочет поскорее замять дело сестер Макайя, хотя убийца еще на свободе? Это не укладывалось в голове.

В ОКА Марьяхо уже ждала Элену, включив компьютер.

— Из-за влажности большинство дисков было повреждено, но два мне удалось открыть. Видео страшные.

Элена повернулась к монитору. Первым, что она увидела на экране, был мальчик лет восьми, привязанный к стулу. Мужчина в капюшоне отрезал ему ухо и показал на камеру. Мальчик корчился от боли, стул опрокинулся, его ноги, привязанные к стулу, судорожно дергались.

— Ты когда-нибудь слышала о «Пурпурной сети»? — спросила Марьяхо.

Элена не смогла выдавить ни слова. Сердце колотилось с такой силой, что она начала тереть грудную клетку, будто это могло помочь.

— Это банда, которая торгует снафф-видео. Пытки и убийства, снятые на камеру для размещения в даркнете. Похоже, Мигель Вистас был вовлечен в эту сеть.

— Лара Макайя там есть?

— Пока не нашла. Может быть, на одном из жестких дисков. Я их еще не проверяла. Чтобы знать точно, надо просмотреть их все. Там записи за много лет, есть и на видеокассетах. Смотреть придется много.

— Я сейчас.

Элена выбежала в туалет, и ее вырвало. Марьяхо задумалась, почему ее саму не выворачивает при виде этих ужасов, самых отвратительных проявлений человеческой жестокости. Видимо, жизнь ее закалила. В ходе расследований ей приходилось сталкиваться с даркнетом, или скрытой сетью, как его иногда называют. Она была знакома с темной стороной современных технологий. Она видела живодеров, собачьи и петушиные бои, издевательства над людьми, детское порно, заходила на страницы, где предлагали свои услуги наемные убийцы. Она хорошо изучила глубины человеческой жестокости. И понимала, что пожираемой червями Ларе Макайе в скрытой сети самое место. Тысячи людей купили бы места в первом ряду, чтобы поглазеть на такое.

Поскольку инспектор долго не возвращалась, Марьяхо подошла к туалету и постучала.

— Как ты там? — поинтересовалась она.

Ответом были звуки рвотных спазмов. Марьяхо вышла на балкон и закурила. Она перестала спрашивать себя, очерствело ли ее сердце. Подобные вещи и ей причиняли боль, просто она к ним привыкла больше, чем Элена. Вернувшись в комнату, Марьяхо обнаружила, что инспектора Бланко еще нет. Она опять направилась к туалету. Дверь была распахнута настежь, внутри никого. Диски с видео исчезли из отдела.

Глава 73

Первые вечерние тени упали на «Колонию почтальонов», когда Элена Бланко припарковала свою красную «Ладу». Она позвонила в дверь Сальвадора Сантоса и стала ждать. Открыла Асенсьон; увидев инспектора, она тут же попыталась закрыть дверь.

— Добрый вечер, Асенсьон.

Элена успела поставить ногу между дверью и косяком.

— Пожалуйста, не закрывайте, мне нужно поговорить с вашим мужем. Это очень важно, речь идет о жизни человека.

— Единственная жизнь, которая меня интересует, — это жизнь Сальвадора. А вы ее разрушили.

— Я хочу извиниться, ваш муж был прав. Убийца Лары Макайи — Мигель Вистас, и Сальвадор знал это с самого начала. Позвольте мне извиниться, это самое малое, что я могу сделать.

— Поздно извиняться, инспектор. Особенно после того, как вы запятнали репутацию моего мужа.

— Позвольте мне поговорить с ним, умоляю вас. Мигель Вистас собирается убить еще одну женщину, и Сальвадор — единственный, кто знает, где ее искать.

— Мы больше не хотим ничего об этом знать.

— Вас не волнует, что погибнет невинная женщина?

— Я хочу, чтобы его оставили в покое.

— Асенсьон, я понимаю, вы сердитесь на меня. Но я должна поговорить с Сальвадором, это вопрос жизни и смерти.

— Убирайтесь отсюда.

Элена убрала ногу и позволила захлопнуть дверь. Асенсьон ее ненавидит, и понятно за что. Элена без труда могла поставить себя на место жены Сальвадора; она не была самовлюбленной и не думала, что только ее интересы имеют значение. Элена понимала, что не заслуживает прощения. Но, садясь в свою «Ладу», она все же чувствовала горечь — месть Асенсьон была слишком жестокой. К тому же ярость этой женщины, охраняющей жизнь и покой Сальвадора, может привести к гибели ни в чем не повинного человека — Виктории Вистас.

Элена ехала домой, и ей было все равно, что на дорогах пробки, она уже предчувствовала предстоящую ночь: алкоголь, слезы, нескончаемую круговерть мыслей. Несколько часов она просматривала записи, которые забрала из ОКА. Видео с детьми, которых подвергали всевозможным пыткам. На самом поврежденном диске изображение дергалось, а звук пропал совсем. В какой-то момент ей показалось, что она увидела сына. Она не была уверена, на экране мелькнула лишь тень, силуэт, но она различила хрупкую фигурку, характерную челку, задрожавшую при отчаянном повороте головы. Неужели ее сын? Если да, откуда у Мигеля Вистаса эти записи?

Она старалась сохранять спокойствие, говорила себе, что это не он, что изображение нечеткое. Хоть бы опознать его одежду, кроссовки «Нью баланс», которые были на нем в день похищения… Но нет, качество такое, что ничего не разберешь. Видно только, что обувь на толстой подошве, вот и все.

После второй бутылки граппы она поняла, что должна найти Мигеля Вистаса во что бы то ни стало, ей плевать на Викторию, главное — расспросить этого человека о дисках, которые они обнаружили в сарае в Ла-Серна-дель-Монте. Где он их взял? Какое отношение к ним имеет? Он сам их снимал? Есть ли другие преступники? Что произошло с этими детьми? Они живы? Они мертвы? В таком случае где она может найти останки своего ребенка? Она хоть и не религиозна, но хотела бы иметь место, куда можно время от времени наведываться, чтобы поговорить с Лукасом, попросить у него прощения за то, что не смогла его уберечь.

Она была уверена, что Сальвадор Сантос изучил прошлое Мигеля Вистаса и поэтому должен знать, куда переехала его тетка Виктория. Эта информация могла содержаться в конфискованных досье, но, несомненно, должна была сохраниться и в спутанной памяти Сальвадора. Внезапно Элена ощутила в себе достаточно энергии, чтобы вернуться в «Колонию почтальонов» и убедить Асенсьон пропустить ее к Сантосу. Она схватила ключи от машины, выбежала на улицу и поразилась пустынности и темноте города. Было пять утра. Совсем не время для визитов. Она вернулась домой, налила в стакан граппы и попыталась спокойно все обдумать. Можно проникнуть в отдел по расследованию убийств и пропавших без вести и забрать досье. Она прекрасно знала, где они хранятся. Пришлось бы взломать дверь и сейф, она попала бы на камеры и была бы немедленно уволена. Но прежде она бы успела добраться до Мигеля Вистаса и выведать у него информацию о своем сыне. Тот ребенок на видео — действительно ее сын? Если мальчика пытает не Вистас, то он может хотя бы знать, кто снимал эти видео. Однако что-то ее удерживало, некая красная черта, которую она не могла перейти. Элена ненавидела себя за то, что соблюдает правила. За то, что она не такая, как Сарате или Сальвадор Сантос, за то, что она не следует принципу: цель оправдывает средства.

Она снова пересмотрела все четыре диска, которые взяла с собой. Несколько раз пришлось отрываться и бежать в туалет — ее рвало. Потом она валялась на диване и размышляла о том, что можно предпринять, о законности и красной черте. Она закрыла глаза, устав от самой себя, неясный силуэт на видео сводил ее с ума. Она заснула. А когда открыла глаза, уже рассвело — было без четверти восемь утра. Не приняв душ, не переодевшись, не приведя себя в порядок, она села в «Ладу» и поехала в «Колонию почтальонов».

Асенсьон открыла дверь и посмотрела на нее с презрением; но что-то промелькнуло в этом суровом взгляде, какой-то проблеск сострадания. Она позволила ей войти.

— Я буду присутствовать при разговоре.

— Спасибо, — сказала Элена.

Сальвадор Сантос сидел в каминном кресле. Рядом на столике стояла опустевшая кофейная чашка и блюдце с крошками от печенья. Он только что позавтракал.

— Дорогой, здесь инспектор Бланко. Она хочет поговорить с тобой. Я побуду тут, пока она задаст тебе несколько вопросов. Хорошо?

Сальвадор не ответил. На его правом глазу выступила голубоватая слеза. Асенсьон села рядом с ним и взяла его за руку. Элена наклонилась так, чтобы оказаться в поле его зрения. Но установить зрительный контакт ей не удалось, потому что его взгляд ни на чем не фокусировался. Казалось, он витает в каком-то своем мире.

— Сальвадор, я хочу извиниться перед тобой, — начала Элена. — Ты был прав. Убийца Лары Макайи — Мигель Вистас.

Никакой реакции не последовало. Элена решила попробовать еще:

— Фотограф. Помнишь, ты его подозревал?

— Ты был прав, дорогой, — подхватила Асенсьон. — Ты очень хорошо выполнил свою работу. Ты нашел виновного и упек его за решетку. Посмотрим, что теперь скажут Рентеро и его окружение.

Сальвадор улыбнулся. Но словно не словам жены, а скорее тому, что вспомнил что-то приятное.

— У Мигеля была родственница, священник сказал, что это двоюродная сестра его отца, — сказала Элена. — Ее звали Виктория. Та, которая заперла его в сарае. Мне нужно знать, говорил ли он вам о ней.

Его улыбка стала шире. Асенсьон поцеловала его руку.

— Сальвадор, здесь инспектор. Ты ничего не хочешь ей сказать?

Элена не могла поверить, что психическое здоровье старика пошатнулось так сильно. Она чувствовала себя виноватой во всех переживаниях, которые выпали на его долю. Но ей нужна была информация, и она не могла уйти, не получив ее.

— Собака, кишащая червями. Помнишь?

— Инспектор, пожалуйста, — предостерегла ее Асенсьон.

— Мальчик, наблюдающий, как черви едят собаку. Разве ты не помнишь?

— Не заставляйте его переживать все заново, это вредно для него.

— Виктория, — вдруг сказал Сальвадор.

Имя слетело с его губ, как дуновение свежего ветерка.

— Виктория Вистас, двоюродная тетка Мигеля, — подхватила Элена. — Та, что заперла его в сарае.

— Виктория, — повторил больной.

— Мне нужно знать, где она живет. Ты разговаривал с Викторией Вистас?

— Очень красивая, — сказал Сальвадор.

— Дорогой, тебя спрашивают, знаешь ли ты, где живет эта женщина.

— Перевозки Алькаррия.

Элена и Асенсьон недоуменно переглянулись. Элена ухватилась за его слова:

— Что это такое, Сальвадор? Транспортная компания, которую наняла Виктория?

— «Перевозки Алькаррия», — повторил он и торжествующе улыбнулся, как будто совершил какое-то грандиозное открытие.

— Виктория переехала, да, — сказала Элена. — Компания, которую она наняла для перевозки мебели, «Алькаррия». А куда они повезли мебель? Помнишь?

— Укрытие, — ответил Сальвадор. — Убежище.

— Где укрылась Виктория? Она уехала в деревню?

— Бедная.

— Где она живет, Сальвадор? Вспомни, это очень важно.

Сальвадор закрыл глаза и сжал губы. Видимо, он прилагал огромные усилия, чтобы вспомнить. Две слезинки скатились по его щекам.

— Не помнит, — сказала Асенсьон. — И это его огорчает.

— Скажи, куда увезли мебель Виктории? Ты это знаешь, Сальвадор.

Старик покачал головой. Он плакал.

— Дайте ему отдохнуть, — сказала Асенсьон.

— Где живет Виктория? Мигель Вистас хочет ее убить. Я должна предупредить ее.

— Бедная Виктория, — сказал Сальвадор.

— Вспомни, — повторяла Элена, — только ты можешь спасти ее.

Сальвадор опять покачал головой и закрыл глаза; было видно, что он страдает.

— Довольно, инспектор, — сказала Асенсьон. — Мы попытались, но он не может.

— Ну, Сальвадор, скажи мне, где живет Виктория, — настаивала Элена.

Еще несколько слезинок скатилось у него по щеке.

— Все, любовь моя, все. Не волнуйся, уже все.

Асенсьон вытерла ему слезы, обняла его голову, поцеловала в щеку. Это, казалось, его успокоило. Он снова стал послушным, безобидным человеком, его глаза снова стали блуждать, ни на чем не останавливаясь.

— Я провожу вас до двери, — сказала Асенсьон.

Элена кивнула, смирившись. Она перепробовала все. Теперь, потерпев неудачу, она остро ощутила, что была с похмелья и не приняла душ.

— Вы видели, как он нервничает. Вот почему я не люблю, когда к нему пристают с вопросами.

— Прошу прощения, я не хотела.

— Когда ему приходится вспоминать, это превращается для него в кошмар. Он очень страдает, сознавая, что не может вспомнить.

— Я понимаю. Спасибо за все.

Асенсьон закрыла дверь, и Элена поняла, что не знает, что делать дальше. Оставался единственный вариант — убедить Рентеро в том, что Мигеля Вистаса нужно найти. Но она уже пыталась это сделать и не смогла, это все равно что биться головой о стену. Она села в «Ладу» и внимательно посмотрела на себя в зеркало. Выглядела она ужасно. Вчерашняя тушь растеклась, волосы растрепались, лицо было мертвенно-бледным. Ехать в ОКА в таком виде нельзя, первое, что нужно сделать, это вернуться домой и принять душ. Она завела мотор. И вдруг увидела в окно, как Асенсьон распахивает дверь и бежит к ней со всех ног:

— Инспектор… Идите! Скорее!

Элена выскочила из машины и бросилась в дом. Они вдвоем вбежали в гостиную. Губы Сальвадора шевелились, словно в беззвучной молитве.

— Я думаю, он вспомнил, — шепотом проговорила Асенсьон, словно боясь спугнуть его мысль.

Элена медленно подошла, наклонилась и приложила ухо к его губам.

— Алиага, Алиага, Алиага…

— Алиага, — повторила Элена.

Сальвадор улыбался. Две слезы опять скатились по его щекам, но теперь это были слезы счастья.

Глава 74

Элена не заехала домой, не приняла душ, она села в «Ладу» и отправилась в Алиагу. Выглядела она ужасно, но после такой ночи, с граппой и без сна, это было нормально, гораздо хуже было то, что разрядился телефон. Обычно она ставила его заряжаться, перед тем как лечь спать, это стало привычкой. Но видео с пытками детей, навязчивая мысль о том, что там ее сын, граппа… В результате она забыла обо всем, а утром не взяла в машину зарядное устройство.

Надо было позвонить Марьяхо, чтобы та выяснила, что это за «Перевозки Алькаррия». Ордуньо и Ческу следовало немедленно отправить в Алиагу, поскольку женщине грозила опасность, но Элена не хотела терять ни минуты. Не только ради спасения Виктории: ей нужна была информация о «Пурпурной сети». Сейчас Мигель Вистас был для нее не беглым преступником, собирающимся совершить очередное убийство. Он был единственным человеком, обладающим информацией о ребенке на видео, который, возможно, был ее сыном. У нее в бардачке лежал пистолет и наручники. Для задержания этого достаточно.

Алиага находилась в провинции Теруэль, это триста двадцать километров от Мадрида, сперва по автомагистрали в сторону Барселоны, потом поворот на Альколеа-дель-Пинар, вскоре после Сигуэнсы. Именно там Элена остановилась, чтобы заправиться. И подумала, не перекусить ли. Она спешила, но что-то подсказывало ей, что подкрепиться стоит. Накануне вечером она ничего не ела, с утра не завтракала и теперь чувствовала себя слабой и разбитой. В баре на заправке она взяла теплый бутерброд с ветчиной и горячий кофе и быстро с ними управилась, не желая задерживаться дольше, чем необходимо. Небольшой перекус поможет продержаться целый день. Кто знает, что ее ждет в Алиаге.

Снова отправившись в путь, она свернула в сторону Монреаль-дель-Кампо и еще три часа ехала до Алиаги, пока не припарковалась на ратушной площади. Нужно было срочно узнать адрес Виктории Вистас. Городок был небольшой, меньше четырехсот жителей, все друг друга знали. Она зашла в бар и обратилась к дородной женщине в годах, которая скучала за стойкой, вяло просматривая местную газету. Элена представилась инспектором полиции, надеясь, что это поможет узнать необходимую информацию как можно быстрее.

— Я ищу женщину по имени Виктория Вистас. Насколько я понимаю, она живет здесь уже несколько лет.

— С сараем?

— Как?

— Ну, мы здесь так ее называем. Женщина, которая заперла в сарае ребенка. Потом его упекли в тюрьму ни за что ни про что. Сама она не любит об этом говорить, но все рано или поздно выходит наружу…

— Да, эта, — перебила ее Элена. — Вы знаете, где она живет?

— Поезжайте к церкви. Вы увидите дом на отшибе. Он и есть, она живет там одна.

Как обычно бывает, для человека приезжего подсказки местного жителя оказалось недостаточно.

— Куда мне ехать? — переспросила Элена.

— Следуйте по указателям «Геологический парк». Вы до него еще не доедете, как увидите церковь. А там и дом. — Женщина махнула рукой в нужном направлении, желая показать, что ошибиться невозможно.

Элена очень надеялась, что ей не придется кружить по городу и часа через два возвращаться сюда за разъяснениями. Она села в «Ладу», поехала по главной улице и сразу же увидела нужный указатель. Алиага — бывший шахтерский городок, и по дороге ей попадались шахты, закрытые много лет назад.

Судя по указателям, церковь Нуэстра-Сеньора-де-ла-Сарса была уже близко. Элена повернула в ту сторону и в нескольких метрах от реки Гуадалопе увидела сельский дом. Она остановила машину, достала пистолет из бардачка и заткнула за пояс. Взяла наручники и сунула в задний карман брюк. Тот ли это дом? Может, стоило проехать дальше, на случай если есть еще какой-то. Но барменша вроде была совершенно уверена, что ошибиться невозможно. Интересно, откуда она столько знает о Виктории? Только сама Виктория могла рассказать о том, как заперла ребенка, чтобы поехать на вечеринку с женихом. Видимо, осмелела, когда Мигель Вистас сел в тюрьму. Элену всегда изумляло человеческое тщеславие. Люди рассказывают даже то, что выставляет их в неприглядном виде, и все ради крупицы внимания.

К входной двери вела гравийная дорожка. Дом был самый простой — каменный, с двускатной крышей. Элена обошла его в поисках каких-нибудь следов. Позади дома стоял внедорожник с покрытыми грязью шинами и бампером. Жалюзи на окнах были опущены, так что внутрь не заглянуть. Неподалеку из земли торчали четыре шеста с привязанной к ним бельевой веревкой, на ней висели шорты, футболки, женское белье и полотенце. Чуть дальше стоял не то гараж, не то навес для машины. Там она увидела мотоцикл, велосипед и какие-то инструменты. Рядом с гаражом, метрах в пятидесяти от дома, видимо, был огород, но что там росло, Элена сказать не могла, в таких вещах она совершенно не разбиралась и могла легко перепутать тыкву с капустой.

Обходя дом, она обнаружила вторую дверь. Стеклянную, ведущую на веранду — прекрасное место для летнего ужина. Жалюзи тут тоже были опущены, но не до конца. Если понадобится ворваться в дом, можно взломать эту дверь и поднять жалюзи. Но для начала она подошла к парадной двери и позвонила. Никто не открывал. Она позвонила снова. Для сиесты вроде рановато, не было и двух часов дня. Виктория могла куда-то отлучиться, хотя внедорожник припаркован во дворе, мотоцикл и велосипед тоже на месте. Вряд ли у женщины, которая, по словам барменши, живет одна, есть второй автомобиль. Нет. Виктория точно дома.

Прежде чем действовать, Элена осмотрелась более тщательно. На гравийной дорожке виднелись следы. Одна из пластин жалюзи была отогнута и позволяла увидеть часть гостиной. Элена заглянула туда — и похолодела. На полу лежала женщина, связанная по рукам и ногам, с заклеенным скотчем ртом. Было видно, как дергаются ее ноги, стянутые веревкой. Элена взглянула на входную дверь из массива дерева с металлическими заклепками по краям, запертую, видимо, на железные засовы. Она снова обежала дом, несколько раз ударила рукояткой пистолета по оконному стеклу, уворачиваясь от посыпавшихся градом осколков, с силой рванула вверх жалюзи и ворвалась в гостиную. Связанная женщина с кляпом во рту лежала в дальнем углу. Сначала Элене показалось, что она лысая. Но, подойдя ближе, она увидела, что голова ее выбрита и на ней зияют три круглых отверстия.

— Полиция! Виктория, вы в безопасности.

Элена подняла пистолет. Она намеревалась освободить женщину и не понимала, почему та смотрит на нее с таким ужасом. Как будто Элена пришла ее убить. Она не успела сорвать скотч, как получила удар в висок и пошатнулась. Зрение затуманилось, голова закружилась. Элена поняла, что ее ударили чем-то очень тяжелым и что она сейчас упадет прямо на Викторию. В последнее мгновение, уже теряя сознание, она рванулась в сторону от Виктории, чтобы не рухнуть на нее всей своей тяжестью.

Когда Элена пришла в себя, она была связана по рукам и ногам, а рот был заклеен скотчем. Она сидела на полу напротив Виктории. Их разделяли три метра. Мигель Вистас прикреплял видеокамеру к штативу. Затем он достал из синей спортивной сумки маленькую коробочку и открыл ее. Очень осторожно опустил туда палец, так же осторожно вынул его, уже облепленный личинками. Потом подошел к двоюродной тетке и положил палец ей на темя. Личинки почувствовали запах крови, они сползали с пальца на голову и начинали копошиться в ранах Виктории. Он помог одному червячку, который не хотел слезать с пальца. Затем подошел к камере и прильнул к видоискателю.

— Инспектор, я попрошу вас немного приблизиться к Виктории.

Элена была настолько ошеломлена, что даже не поняла, о чем он ее просит.

— Подвинься немного вперед, при полном отсутствии задницы это совсем не сложно. А то ты не в кадре.

Теперь она поняла. В видео, которое он намеревался снять, страдания Виктории лишь часть спектакля. Другая часть — ужас, с которым она будет наблюдать за происходящим. Для своих садистских съемок Мигель нашел новый поворот. Женщину медленно пожирают черви, а за этим с ужасом наблюдает другая.

Тем не менее она подчинилась и подползла к Виктории.

— Идеально. Вот так хорошо, — сказал Мигель.

Он оторвался от видоискателя и поднял большой палец в знак одобрения.

— Важно, чтобы ты была естественной, без театральности. Будь собой.

Мигель подошел к Виктории и посмотрел на личинок, копошащихся около трех отверстий в черепе и на соединяющем их круглом разрезе.

— Все идет как надо.

Элена хотела поговорить с ним, хотела спросить о видео, которые он записывал, ей нужна была информация о том, как они распространяются в даркнете. Она хотела знать, есть ли у него сведения о ее сыне. Она пыталась произносить слова через скотч, но повязка была настолько тугой, что ей удалось лишь немного надуть скотч, как маленький воздушный шарик.

— Ты задохнешься, если будешь продолжать это делать. Лучше успокойся и наблюдай. Уверяю тебя, оно того стоит.

Виктория потеряла сознание. Слава богу. Если бы Элена могла загадать желание, она бы попросила, чтобы бедная женщина никогда не приходила в себя; чтобы она не поняла, что с ней делают. У нее была кровь на лице, на руках, на одежде. Раны сильно кровоточили. Кровь была и на лопате, прислоненной к стене, — видимо, этой лопатой Мигель ее ударил. На полке она увидела свой пистолет. Наручников в кармане он не заметил, судя по тому, как они вонзались ей в тело.

Мигель сел в кресло-качалку и с удовлетворением наблюдал за происходящим. Элена прикидывала свои шансы. К Виктории могла приехать любопытная барменша, чтобы выяснить, зачем пожаловала инспектор из Мадрида. Но поможет ли это? Возможно, если барменша увидит что-нибудь подозрительное, она сообщит в Гражданскую гвардию. Возможно, Викторию где-то ждут и в этом случае ее отсутствие заметят. Несмотря на ужас происходящего, медлительность Вистаса позволяла Элене обдумывать, можно ли выйти из этой опасной ситуации победителем. В отделе наверняка ее хватятся, но никто не знает, куда она делась, кроме Сальвадора Сантоса и его жены. Она никому не сообщила, что собирается делать. Это был ее стиль, в глубине души ей нравилось вести себя импульсивно и независимо, но теперь это работало против нее. Сколько бы Марьяхо и Буэндиа ни искали, они ее не найдут. Им и в голову не придет поговорить с Сальвадором Сантосом; секрет знала Асенсьон, но о ней они и не вспомнят. Элену считают гордячкой, никто не догадается, что она решила отправиться в «Колонию почтальонов», чтобы извиниться за свою оплошность. Кто может ей помочь? Элена пришла к выводу, что никто. Она была одна. В заднем кармане брюк лежат наручники. Может быть, она сможет дотянуться до них пальцем, вытащить и перерезать веревки на руках. Возможно ли такое, она не знала, но точно знала, что, если ей не удастся освободиться и дотянуться до пистолета, она умрет.

Мигель встал и вышел из комнаты. Самое время потянуться к заднему карману. Чтобы просунуть туда палец, Элене нужно было наклониться вперед и чуть оторвать ягодицу от пола. Указательный палец уже коснулся наручников. Предстояло вытащить их и использовать один из металлических зубцов в качестве лезвия. Он не настолько острый, чтобы разрезать веревку сразу, но, возможно, постепенно, работая час за часом, ее получится перетереть. Элена как могла приладила зубец к веревке, чтобы тереть ее в одном и том же месте.

Она не заметила, как Мигель вернулся в комнату. Он подошел, посмотрел на нее своими безумными глазами, отвесил ей пощечину, забрал наручники и, улыбнувшись, положил их рядом с пистолетом.

Глава 75

Работы в полицейском участке Карабанчеля прибавилось. Приближались летние каникулы, приходилось оформлять разрешения на выезд за границу для детей, чьи родители в разводе. Для Сарате из всех полицейских дел это было, пожалуй, самым утомительным.

— Куда направляетесь? — спросил Сарате женщину, пришедшую с двумя дочерьми-подростками.

— В Эшторил, — ответила она.

— В Эшторил, разве это проблема?

Женщина смотрела на него с недоумением. Дочери-подростки засмеялись.

— Португалия входит в Европейский союз, разрешение детям не требуется.

— Авиакомпания просит разрешение от отца, заверенное полицией.

— Хорошо, хорошо, я подпишу, — вздохнул Сарате, — я стал полицейским не для того, чтобы заниматься подобной ерундой, но, конечно, это не ваша вина.

В комнату влетел его напарник Коста.

— Тебе звонят из ОКА. Я сказал, что ты занят, но они звонили уже три раза. Давай, иди, я тут закончу.

Сарате вышел и взял трубку в общей комнате. Это была Марьяхо.

— Ты что-нибудь знаешь об Элене?

— Когда я видел ее в последний раз, она выгнала меня из отдела. С тех пор мы не общались.

— Она не выходит на связь, мы очень беспокоимся.

— Видимо, сидит дома, пьет граппу.

— Сарате, я бы не стала тебе звонить, если бы это не было очень срочно, — ответила Марьяхо. — Происходит что-то странное.

— Но я-то что могу о ней знать?

— Ну… у вас же были какие-то отношения…

Сарате отметил про себя выражение, выбранное Марьяхо: какие-то отношения.

— Да, полагаю, какие-то отношения у нас были.

— Ты не можешь помочь мне ее найти?

— Извини, но у меня много работы. Сейчас в районных отделениях полиции горячее время.

Он положил трубку. Но уже через мгновение пожалел, что был так резок с Марьяхо. Она не вызывала у него антипатии. Он взял мобильный и набрал номер Элены. Ответа не было. Проверил, когда она появлялась в «Вотсапе». Тридцать часов назад. Странно, даже для такого непредсказуемого человека, как Элена. Он вошел в кабинет выдачи справок, сказал Косте, что берет выходной, а если его будут спрашивать, пусть отвечает, что у Сарате свинка.

Он поехал в бар, где она всегда завтракала, и спросил Хуанито, румынского бармена, видел ли он сегодня инспектора.

— Она давно сюда не приезжала. Да, футбольная лига ушла на каникулы, но, если увидишь ее, скажи, что вот-вот начнется подготовка к новому сезону.

— Я передам, — пообещал Сарате, выходя за дверь.

Затем он заглянул в караоке. Бар пустовал, стулья стояли вверх ножками на столах, пол только что помыли, а в воздухе витал запах аммиака. Есть что-то грустное в развлекательных заведениях, когда они закрыты и ждут своего часа, чтобы снова принять посетителей. Девушка убиралась в туалетах.

— Знаете Элену Бланко? Инспектор полиции, постоянный клиент.

— Понятия не имею.

— Она часто приходит, поет песни Мины.

— Мины? Подумать только!

— Вы ее знаете или нет?

— Извините, я не знаю, кто это.

Сарате поехал на улицу Баркильо, поздоровался со швейцаром и поднялся в ОКА. Нашел Марьяхо.

— Она взяла с собой видео для служебного пользования, они настолько ее шокировали здесь при просмотре, что ее даже рвало в туалете…

— Подожди-подожди. Давай по порядку, а то я не понимаю.

Марьяхо ввела его в курс дела. Рассказала о последних событиях, об освобождении Мигеля Вистаса — это Сарате знал и так, — о доме в Ла-Серна-дель-Монте, об обыске и снафф-видео, которые распространяются в даркнете.

— А есть подробный отчет обо всем, что произошло, пока меня не было?

— Конечно, эти отчеты я составляю сама.

— Дай мне, хочу изучить повнимательнее. Я знаю Элену, важной может оказаться любая мелочь. Она человек импульсивный.

Марьяхо удивилась настолько верной оценке — Сарате общался с Эленой не так долго, — но вопросов не задавала. Она волновалась, она хотела знать, где Элена, и не представляла, где еще ее искать.

— Кто видел ее последним? — спросил Сарате.

— Я, это точно. А перед тем как прийти сюда, она встречалась с Рентеро.

Ческа вошла в отдел и, направившись прямиком к Сарате, высокомерно спросила:

— А ты что здесь делаешь?

— Скучал по тебе и пришел повидаться.

— Уходи.

— Я сама ему позвонила, — объяснила Марьяхо. — Попросила его помочь найти Элену.

— Этот человек отстранен, он не может здесь находиться, — сказала Ческа.

— Послушай, — сказал Сарате. — Я пришел не развлекаться, а помочь. В чем дело?

Ческа презрительно посмотрела на него и подбоченилась:

— Мне что, вызвать охрану?

Сарате улыбнулся:

— В этом нет необходимости. Мне тут больше делать нечего. — Сарате ушел.

Он был так зол, что решил вернуться в полицейский участок Карабанчеля и снова оформлять разрешения на поездки. Но все-таки повернул к Пласа-Майор. Надо попасть в квартиру Элены. Дом был старый, двери ветхие, и Элена никогда не запирала их на ключ, только захлопывала. Его изумляла подобная небрежность инспектора, ведь она полицейский, но одновременно ему нравилось в ней такое легкомыслие и безрассудство. Он достал кредитную карту, просунул ее между створками дверей, и со второй попытки язычок замка поддался. Он быстро нашел диски с видео, конфискованные в Ла-Серна: они валялись на полу. Просмотрев их за десять минут, он позвонил в отдел.

— Что это, Марьяхо?

— Они торгуют этими видео, — объяснила она. — Они называются «Пурпурная сеть». Ты когда-нибудь слышал о даркнете?

— Конечно, но при чем тут Мигель Вистас?

— Он автор видео и, вероятно, торгует ими. На Элену они произвели сильное впечатление. Там дети. Ты ведь знаешь, что ее сына похитили несколько лет назад?

Сарате еще раз просмотрел все четыре диска. Увидел бутылки граппы на полу. Представил, как Элена пила всю ночь напролет, снова и снова просматривая видео. И понял, что она пришла к какому-то выводу. Но к какому?

Он снова позвонил Марьяхо. У нее не было никаких идей, но накануне, по ее словам, Элена виделась с Рентеро и вернулась на взводе. Рентеро. Человек, который не переваривал Сальвадора Сантоса. Который собирался сделать себе имя в большой политике за счет репутации его наставника. Есть ли шанс получить от такого человека хоть каплю информации? Никакого.

Тем не менее Сарате поехал в отдел по расследованию убийств и пропавших без вести и сказал секретарю, что хочет поговорить с Рентеро.

— У него совещание.

— Ничего, я подожду.

Он сел на обшарпанную скамью, достал телефон, проверил «Вотсап» Элены. Она его не открывала.

Прошло два часа. Рентеро приветствовал его сухо.

— Не ожидал, Сарате, обычно о встрече со мной договариваются заранее.

— Я ищу инспектора Бланко. Вы что-нибудь знаете о ней?

— Я знаю, что она может быть где угодно. Не волнуйся, завтра она появится с чудовищного похмелья.

— По-моему, вчера вы с ней встречались. Вы говорили о чем-то особенном?

— Это подростки говорят о чем-то особенном, у меня таких разговоров не бывает.

— Я понимаю, но она была чем-то обеспокоена?

— Она была обеспокоена исчезновением Мигеля Вистаса. Я сказал, что нас тоже это беспокоит и что дело уже не в ее компетенции.

— Я думаю, Элена занялась его поисками, хоть вы ей это и запретили.

— Я бы не удивился, но не представляю, где она может быть.

— По-моему, представляете.

— Прости?

— Не поймите меня неправильно, я только хочу ее найти. Я думаю, что в вашем разговоре могло проскользнуть что-то очень важное. И мне нужно, чтобы вы рассказали об этом.

Рентеро несколько секунд пристально смотрел на него. Затем откинулся на спинку стула с недовольным выражением лица.

— Она попросила у меня досье Сальвадора Сантоса, дело Лары Макайи. Она хотела знать, есть ли там сведения о местонахождении двоюродной сестры Мигеля Вистаса или что-то в этом роде. И я отказал, потому что это дело сейчас расследуется.

— Двоюродная сестра Мигеля Вистаса?

Рентеро явно хотелось свернуть разговор.

— Или его отца, я не совсем уверен. Но Элена думала, что следующей жертвой станет именно она.

— Где это досье?

— Оно здесь, его уже вернула дисциплинарная комиссия, но тебе я его не дам.

— Я прошу вас разрешить мне посмотреть его, если хотите, я сделаю это в вашем присутствии. Я думаю, что в досье может быть ключ к исчезновению Элены.

— Если я не предоставил доступа к досье инспектору Бланко, то уж тем более не дам его сопляку из районного участка.

— Понимаю, но, возможно, инспектор Бланко в опасности.

— Возможно, но если это так, то способ спасти ее не в досье Сальвадора Сантоса. Насколько я понимаю, он был твоим наставником?

— Так и есть.

— Что ж, будем надеяться, что ты не последуешь его дурному примеру.

Сарате понял, что больше ничего не добьется. Можно было сразу догадаться. Рентеро слишком не любит Сальвадора Сантоса, чтобы протянуть руку помощи одному из его подопечных. Сарате приехал домой, разделся до трусов, включил вентилятор и стал думать. Но идей не было. Он позвонил Марьяхо: никаких новостей. Единственное, что пришло ему в голову, — проникнуть ночью в отдел по расследованию убийств и пропавших без вести, выкрасть досье, принести домой и поискать в нем какие-нибудь зацепки. Возможно, адрес этой самой двоюродной сестры. Но это означало выйти за все допустимые рамки, и последствия были бы очень серьезными.

Он успокаивал себя, снова и снова вспоминая слова Рентеро, что Элена появится завтра с чудовищного похмелья. Он представил, как она станет уклоняться от неудобных вопросов, намекать, что весь день пила, и в то же время будет вести себя сдержанно и очень загадочно. С этими мыслями он уснул.

Глава 76

Элена проснулась от того, что нос ей щекотала муха. Она тут же вспомнила, где находится: в полутемной гостиной уединенного загородного дома. Связанная по рукам и ногам. Рядом рой мух кружил над телом Виктории. Мигель Вистас мазал медом ноги женщины. Должно быть, то же самое он проделал с ее головой. Казалось, он не замечал, что Элена проснулась, но потом вдруг резко повернулся и застал ее врасплох, с ужасом наблюдающей за этой сценой.

— Доброе утро, соня.

Она помотала головой, чтобы отогнать муху, которая хотела сесть ей на лицо. Мигель засмеялся.

— Если тебя так беспокоит единственная муха, представь, что будет, когда я намажу тебя медом.

Элена отвела взгляд. Ей хотелось плакать, но она себе это запретила. Плакать перед своим убийцей означало полную капитуляцию.

— Смотри, мы сейчас попробуем, просто чтобы ты увидела.

Он подошел к Элене, задрал ей левую штанину и, любуясь золотистым цветом меда, стал накладывать его толстым слоем, с наслаждением размазывая по лодыжке. Самое время, подумала инспектор. Боднуть его головой в лицо. Надо лбом есть точка, от удара в которую человек теряет сознание. Если прицелиться и ударить изо всех сил, он вырубится. Он продолжал размазывать мед по ноге, словно покрывал лаком красивую мебель, и лучезарно улыбался. Надо подождать, пока он немного поднимет голову и создаст идеальный угол для удара. Несколько мух сели на ногу Элены и начали лакомиться медом. Но отвлекаться на них нельзя, нужно сосредоточиться и ждать удобного момента. И вот он настал. Мигель поднял глаза, чтобы взглянуть на нее, но Элена не решилась нанести удар. Она чувствовала, что все ее рефлексы замедлены, мышцы окаменели, что ею овладел страх. Она не осмелилась атаковать.

Мигель достал из синей спортивной сумки маленькую коробочку. Открыл ее. Вылетело несколько мух. Они заметались между Эленой и Викторией, словно не зная, какой из деликатесов выбрать.

— А теперь перейдем к самому увлекательному.

Он достал из сумки нож. И с улыбкой посмотрел на Элену. Она знала, что он не собирается убивать ее сейчас, это было бы слишком быстро. Возможно, он ограничится порезом на лице или руке, чтобы привлечь побольше мух. Но Мигель направился к Виктории и воткнул нож в большой палец ее ноги. Виктория взвыла, напугав Элену, уверенную, что несчастная мертва. Но нет, та была жива и корчилась от боли, к большому удовольствию Мигеля.

— У меня этот палец тогда в сарае съели черви, — сказал он. — Теперь твоя очередь. Это справедливо.

Инспектор Бланко старалась не смотреть на свою ногу, которую облепили мухи; они были заняты медом, и пока ей ничего не угрожало. Да и сцена, свидетелем которой она только что стала, говорила ей, что Мигель действует исключительно из мести, а она тут просто случайный зритель. Появилась слабая надежда, что ей удастся выжить. Она наблюдала за убийцей. Он что-то искал в своей спортивной сумке. Достал электробритву. Проверил, есть ли в ней батарейки. Посмотрел на Элену и улыбнулся.

— Пора бриться.

Только теперь Элена стала сопротивляться. Она мотала головой из стороны в сторону, пытаясь вырваться из рук Мигеля, а перед ее глазами металась туча мух. Он повалил ее и прижал к полу коленом. Успокаивающе зажужжала электробритва, на пол упали первые пряди волос. Затем в черепе будут сделаны дырочки, чтобы этот психопат мог ввести личинки в ее мозг. Обратный отсчет начался. Она больше не сопротивлялась. Закрыла глаза и перестала думать о том, что должно произойти. Она слышала, как Мигель снова завозился в своей спортивной сумке, и через несколько секунд почувствовала запах эфира.

— Засыпай, так тебе будет лучше.

Он положил ей на лицо марлю, пропитанную эфиром. От резкого запаха свело желудок. Но тут же стала наваливаться и одолевать сладкая дрема. Элена уснула.

В чувство Элену привела боль. Мигель очерчивал круг на ее голове. Он делал это ножом, пытаясь нарисовать змею, которая кусает себя за хвост. Поначалу лезвие царапало кожу, но через несколько секунд прорезало ее и уткнулось в черепную кость. Элена боролась изо всех сил, она билась об пол, извивалась, как лосось в корзине рыбака. Нож выпал, Мигель схватил ее за шею и несколько раз ударил по лицу. Если ее не усыпил эфир, то удары сделают свое дело. На этой стадии важна точность, важно, чтобы Элена не двигалась. От смеси запахов крови и эфира ее мутило, в ушах гудело. Казалось, голова сейчас лопнет. Она попыталась открыть глаза, но открылся только один, другой был залеплен свернувшейся кровью. Вдруг звуки пропали, в панике она решила, что оглохла. Она больше не слышала криков убийцы. Все ощущения притупились — это включился защитный механизм, избавляющий от страданий.

Удары прекратились, и она поняла, что в любой момент острие ножа продолжит разрезать кожу на ее голове, довершая начатое. Боли она по-прежнему не чувствовала, но вдруг различила смутные голоса, доносившиеся словно через толщу воды. Она не слышала, как жалюзи обрушились на пол, не видела, как в гостиную ворвался Сарате с пистолетом в руке, крича Мигелю отойти в сторону и заложить руки за голову.

— Брось нож, или стреляю!

Ощущения начали возвращаться к Элене, в ушах снова загудело, одним глазом она смутно различала своего коллегу со свирепым выражением лица и блестящим от пота лбом. И она поняла. Сарате нашел ее. Он либо продолжил расследование самостоятельно, либо, встревоженный ее исчезновением, каким-то образом выяснил, что она поехала в Алиагу. Мигель поднял руки, словно сдаваясь, но в то же мгновение схватил треногу, с силой швырнул ее в Сарате и, воспользовавшись его секундным замешательством, выскочил из гостиной.

Сарате бросился на помощь Элене, снял скотч, освободил руки.

— Иди за ним, — торопила она его. — Беги.

— Ты в порядке?

— Беги, беги! — И, когда Сарате выходил из гостиной, добавила: — Он нужен мне живым.

У нее не было времени объяснять почему. У этого человека могла быть информация о ее сыне. Ей нужно допросить его, возможно, у Мигеля Вистаса есть ответы, которые она искала столько лет.

Сарате выбежал на улицу и осмотрелся. Со стороны гаража тянулась струйка дыма. Выхлопная труба мотоцикла. Сарате кинулся туда, он не позволит Мигелю Вистасу улизнуть. Подбежав, он увидел, что ключ вставлен в зажигание и двигатель мотоцикла работает, но рядом никого нет. Он понял, что попал в ловушку, и тут же ощутил лезвие у себя на шее.

— Пистолет, — услышал он.

Сарате медленно протянул пистолет нападавшему. Мигель схватил его и подтолкнул Сарате к гаражу. Полицейский задыхался от ярости. Он бросил быстрый взгляд в сторону дома, ожидая появления Элены.

Инспектор уже развязала веревки на ногах и подошла к Виктории. Она не знала, без сознания та или мертва. Все ее тело облепили мухи, а голову сплошь покрывали личинки, но заниматься ею Элена сейчас не могла. Она схватила пистолет и наручники и выбежала на улицу. Ослепленная полуденным солнцем, она не сразу увидела возле гаража Сарате, безоружного и с поднятыми руками, и Мигеля, направившего на него пистолет. Элена молниеносно взвела курок и прицелилась в Вистаса.

— Брось пистолет, — приказала она.

После нескольких часов с кляпом во рту голос был хриплым.

— Брось пистолет сама, или хочешь, чтобы я убил его? — с неожиданным вызовом ответил Мигель, словно это он был хозяином положения.

— Все кончено, Мигель. Клянусь, я выстрелю.

— Уверена? Ты убьешь меня? Единственного человека, который что-то знает о твоем сыне?

— Что ты знаешь о моем сыне? — Элену охватил ужас.

Неужели он знал с самого начала, знал еще тогда, в тюрьме Эстремера, кто она и кто ее сын?

— Я расскажу тебе, — заулыбался Мигель, понимая, что полицейская растерялась, — но сначала мы оба станем свидетелями возрождения.

— Что?

— Все очень просто, я предлагаю сделку. Я рассказываю тебе о твоем сыне, а ты позволяешь мне сбежать. Но нам не нужны свидетели. Ни тебе, ни мне.

— Что ты знаешь о моем сыне? — повторила она.

— Бог света, помоги этому человеку возродиться и очиститься от его грехов, — сказал Мигель.

Грянул выстрел. Но упал не Сарате, а Мигель. Пуля попала в грудь. Элена подбежала к нему.

— Он жив, принеси полотенца, мы остановим кровотечение. Нет! Нет! Вызови скорую. Я за полотенцами.

Элена побежала обратно к дому. Сарате достал телефон, вызвал подкрепление и скорую, не сводя глаз с Мигеля, корчащегося на земле. Казалось, он пытается встать, но не может. Он лежал лицом вниз. Из дома выбежала Элена с двумя большими тряпками. И вдруг, еще не осознавая, что происходит, замерла на полпути. Мигель изогнулся, словно гусеница, волнообразным движением чуть приподнялся над землей и рухнул на какой-то предмет. Нож, поняли Сарате с Эленой; его рукоятка упиралась в землю.

Элена в отчаянии смотрела на тело Вистаса. Проверять, жив ли он, было незачем: ясно, что мертв. Это подтвердил и Сарате, когда подошел и положил руку ей на плечо.

Глава 77

Элена сидела на террасе бара, в котором ежедневно завтракала, смотрела на прохожих и спрашивала себя, почему жизнь устроена так странно. В ней бывают моменты тишины и красоты, и кажется, они что-то предвещают, кажется, что счастье где-то рядом, нужно только открыть свое сердце и смирить свой разум, чтобы принять его безоговорочно. Но она знала, что так не получится. Сейчас она чувствовала себя хорошо, с наслаждением вдыхала свежий воздух, впитывала это прекрасное утро, но разум ее не знал покоя. Перед глазами нескончаемой чередой проплывали страшные картины: трупы сестер Макайя, самоубийство Мойсеса, отчаяние Хауреги, стремящегося защитить своего сына, тело несчастной Виктории, кишащее червями, и то, как Мигель Вистас с улыбкой мажет его медом, Сарате под прицелом, обреченный погибнуть и возродиться согласно догматам религии, умершей более пятнадцати веков назад… И дети, дети, которых пытают люди в балаклавах, и мальчик на одном из размытых кадров, так похожий на ее сына.

— Какой у вас пиратский вид, начальник.

Хуанито вынес на террасу заказ Элены — кофе латте. Он смотрел на платок, которым была покрыта ее голова, и улыбался, словно инспектор во что-то играла, словно она надела карнавальный костюм. Она ласково улыбнулась ему, наивность Хуанито ей нравилась, она утешала среди жестокости, которой был полон мир. Хуанито — единственный, кто, увидев Элену в платке, не подумал, что у нее рак. Так думали все, даже в Центре психологической помощи, где она пробыла два дня. Она не дала себе труда возражать. Пусть лучше думают, что она проходит химиотерапию и поэтому облысела, чем узнают правду: что какой-то сумасшедший побрил ее наголо и нарисовал ножом уроборос на черепе. Надо отдать должное Рентеро, тут он ей очень помог — не допустил, чтобы имя Элены появилось в газетах или на телевидении.

Рана заживала хорошо, сказал врач. Она состригла оставшиеся волосы, с которыми выглядела как клоун, и кокетливо повязала платок. Потребуется несколько месяцев, чтобы волосы отросли и она смогла сделать прическу, которая ей нравится.

На сеансах психотерапии она встретилась с Соней Макайей и увидела, как поддерживают ее Капи и весь цыганский клан, как они помогают ей выживать. Сейчас эта женщина была примером для Элены. Увидев своего сына на видео, Элена вновь пережила его похищение, будто оно произошло вчера. Она словно вернулась в те первые дни после его исчезновения, когда было не продохнуть от боли. Но горе, которое пережила Соня, как ни крути, гораздо тяжелее. У Сони не было никакой надежды снова увидеть дочерей живыми, и, несмотря на это, она жила и даже думала о будущем. Элена знала, что должна учиться у других, должна быть сильной, как ее бывший муж, должна двигаться вперед.

Эти размышления привели ее к решению пойти вечером в караоке. Она хотела выйти на сцену в платке и спеть песню Мины. Это было бы подвигом, но она никак не решалась. Она сидела за столиком, потягивала граппу и наблюдала, как поют другие. Это тоже было неплохо. Не исключено, что она выйдет на сцену в последнюю минуту, возможно, еще пара бокалов, и она наберется духу. Элена подошла к стойке, чтобы заказать еще граппы, когда в дверях возник Сарате. Она не понимала, приятно ей его неожиданное появление или нет.

— Ты одна? — спросил он.

— Я всегда одна.

— У меня плохие новости. Я звонил в больницу. Виктория Вистас умерла.

Элене потребовалось несколько секунд, чтобы осмыслить услышанное. Несколько ужасных часов, проведенных вместе с этой женщиной, создали между ними таинственную связь. Когда Элена впервые пришла в клинику навестить ее, Виктория только что перенесла инсульт и ее срочно прооперировали. Элена ждала, пока ее вывезут из операционной и доставят в отделение интенсивной терапии. Врачи пустили ее на несколько минут, и она просто держала Викторию за руку и смотрела на нее, стараясь поделиться с ней жизненной силой. Она навещала ее еще несколько раз, но так и не смогла поговорить, поскольку Виктория не приходила в сознание.

— Еще один инсульт, — объяснил Сарате. — На этот раз она не справилась.

— Судя по тому, что я видела, чудо, что она продержалась так долго.

— Она знала, что должна спрятаться. Она сказала это Сальвадору Сантосу.

— Ты мне об этом не рассказывал. Он ездил к ней?

— Конечно. Он нашел ее в Алиаге, и она рассказала ему обо всем, что произошло в том сарае. Но сказала, что никогда не будет свидетельствовать на суде против племянника, которому уже причинила достаточно страданий.

— А откуда ты все это знаешь? Сальвадор рассказал?

— Сальвадор не в состоянии ничего рассказать. Но зато его не привлекут к суду. Дисциплинарная комиссия приняла во внимание состояние его здоровья.

— Я рада за него и за Асенсьон, но ты не ответил мне.

— Что ты хочешь знать?

— Я хочу знать, украл ли ты досье Сальвадора, чтобы выяснить, где я, и спасти мою жизнь. Вряд ли тебя отстранили за то, что ты плохо работал в полицейском участке Карабанчеля.

— Я бы предпочел, чтобы ты не знала правды.

— Почему?

— Потому что тогда ты точно не возьмешь меня назад в ОКА, а это сейчас мой единственный шанс получить работу.

— А может, я удивлю тебя. Попробуй. Расскажи мне все.

Сарате заказал виски. Если ты собрался рассказать все как есть женщине, свято чтущей правила, лучше сперва выпить для храбрости.

— К твоему сведению, сначала я пытался сделать все законными методами. Я хотел выяснить что-нибудь в ОКА, но Ческа меня выгнала. Тогда я решил поговорить с Рентеро, но он мало того что скрытничал, еще и оскорбил меня за то, что я защищал Сальвадора.

— Рентеро не тот человек, к которому стоит обращаться за помощью. Он думает только о собственной карьере и спасении своей задницы.

— С этим у него все в порядке. Ему вручили медаль за дело о цыганских невестах.

— И на здоровье. Расскажи, что ты сделал, чтобы найти меня.

— Я пришел вечером в отдел по расследованию убийств и пропавших без вести, поздоровался с дежурным, сказал ему, что должен передать дело Сальвадора в суд, и, к моему изумлению, мне его дали.

— Не могу поверить.

— Мне даже не пришлось взламывать шкаф. Я принес досье домой и, словно одержимый, листал и листал его, пока не нашел стенограмму разговора Сальвадора с Викторией. Там и было это название — Алиага.

— И что ты сделал?

— Второе нарушение: я взял патрульную машину и на ней примчался в городок. Остальное ты знаешь.

— Итак, ты претендуешь на работу у меня в отделе криминалистической аналитики, а в твоем резюме — кража официальных документов и угон полицейской машины в личных целях…

— Ну вот, начинается… Я же предупреждал.

Элена серьезно смотрела на него.

— Но цель не совсем личная, я сделал это, чтобы спасти тебе жизнь.

— И заодно загубить свою карьеру.

— Мир не идеален.

Элена кивнула, соглашаясь. Она взяла свой стакан граппы и подняла его:

— Давай выпьем.

Сарате тоже поднял свой стакан:

— За что?

— За твое поступление в ОКА. Как тебе кажется, за это стоит выпить?

— Не уверен, что Ческу и Буэндиа это обрадует, — улыбнулся Сарате.

Оба выпили залпом. Он взял ее за руку и поцеловал в шею.

— А что, если мы закончим отмечать у тебя дома? — прошептал он.

— Мне не хочется, извини.

Сарате принялся было шутливо настаивать, умолять, чтобы польстить ее тщеславию. Но, увидев, какая она серьезная и грустная, понял, что шансов у него сегодня нет, и решил сменить тему.

— Изучаешь «Пурпурную сеть»?

— Марьяхо расшифровывает содержимое дисков и отслеживает адреса, но это непросто.

— И… — Сарате колебался. — Ты что-нибудь узнала о своем сыне?

Элена устало улыбнулась:

— Я собираюсь домой. Ты не против? Мне хочется побыть одной.

— Конечно. Хочешь, я тебя провожу?

— Нет, выпей за мое здоровье. Я хочу пройтись. Завтра жду тебя в десять в отделе.

Сарате поднял вверх большой палец.

Глава 78

Элена Бланко поспешно ушла из бара, не желая, чтобы Сарате продолжил настаивать, чтобы он последовал за ней, чтобы помешал ей побыть одной. Она шла к своему дому на Пласа-Майор, жизнь продолжалась, по Мадриду разгуливали туристы, вокруг них ошивались сомнительные личности, надеясь выклянчить монетку или стащить набитый банкнотами кошелек. Она постаралась, как всегда, побыстрее пересечь площадь, чтобы увернуться от официантов на террасах, постоянно зазывающих в свои заведения. Она уже вошла с ключами в руке в свой темный подъезд. Но не успела подняться на первый лестничный пролет, как почувствовала, что сегодня с ней произойдет что-то важное, она не знала, что именно, только чувствовала, что оно надвигается.

Она снова спустилась, вышла из подъезда и по улице Майор пошла в сторону площади Пуэрта-дель-Соль, поражаясь количеству людей в городе: такое впечатление, возможно ошибочное, что жизнь в Мадриде все больше перемещается на улицу, словно в городах третьего мира: люди едят на улице, веселятся на улице, любят друг друга на улице, — и дальше по Алькале до самой Баркильо. Ее удивило, что Рамиро нет у входа, и она посмотрела на часы — уже много времени, даже позднее, чем она думала. На месте Рамиро стоял другой мужчина лет пятидесяти, видимо тоже бывший полицейский.

— Я на четвертый этаж.

— Конечно, инспектор. Проходите.

В отделе было пусто. Если бы по какой-то причине в это неурочное время Буэндиа, Марьяхо, Ордуньо и Ческа оказались на месте, она бы, наверное, отказалась от задуманного. Но никого не было, никто не мог помешать ей, никто не мог сказать, что оно того не стоит и что жизнь продолжается.

Он взяла диски с «Пурпурной сетью» и вошла в просмотровый зал. Жестокость снятых кадров была почти невыносимой. Дети кричали, отчаянно просили о помощи. Она зациклилась на ребенке, которого не могла рассмотреть и который не был ее сыном. Она смотрела на него каждый день по несколько часов. И она знала, что если не остановится, то сойдет с ума.

Ее муж думал, что их сына убили и что они никогда не найдут тело, и это позволяло ему спать спокойно. Но ей этого было недостаточно, может, если бы она смогла его похоронить… Она будет искать его, пока не найдет, у нее было чувство, что он появится в самый неожиданный момент, что ей просто нужно быть наготове.

На экране мужчина в маске насиловал девочку. Элена быстро промотала запись, хотя таких ужасов на видео было более чем достаточно. Порой отцы насиловали собственных детей, либо матери предлагали их для этих отвратительных съемок в обмен на несколько евро… Дети, которые потом ложились спать в слезах, возможно, до конца не осознавали, какое варварство с ними сотворили. Дети могли думать, что такова жизнь, что произошедшее с ними нормально. И, что еще хуже, они наверняка повторят это, когда вырастут, с другими детьми, такими же, как они.

Сигнал мобильного заставил ее вздрогнуть. Элена предположила, что это сообщение от Сарате с благодарностью за встречу. Но это было электронное письмо со ссылкой. Она нажала на ссылку, и на экране открылось видео. У Элены перехватило дыхание.

Она потеряла его восемь лет назад, уже почти девять, когда ему было пять лет, но у нее не возникло никаких сомнений в том, что мальчик, появившийся на экране крупным планом, — ее сын Лукас: его глаза, подбородок, завиток светлых волос…

— Привет, мама.

Он пошел на камеру, его лицо приблизилось.

— Перестань искать меня, мама. Ладно? Оставь это. Ты не представляешь, в кого я превратился.

Он чуть отошел, и стала видна обычная комната, превращенная в место для пыток. К стулу была привязана девочка-подросток. Около нее стоял человек с изуродованным оспой лицом, человек, который проходил через арку Пласа-Майор. С лицом, которое она так долго искала на фотографиях, снятых камерой с балкона.

— Я хочу кое-что тебе показать, потому что я не знаю, как еще тебя остановить.

Сын Элены был уже подростком тринадцати лет, высоким и крепким, ломающийся голос звучал то выше, то ниже. Он должен был бы смотреть с вызовом, но его взгляд не выражал ничего.

— Скажи, что любишь меня, когда досмотришь до конца.

Он взял нож и сделал аккуратный разрез на лбу девушки, которая кричала и сучила ногами. Мужчина с лицом изрытым оспой держал ее. Сын Элены посмотрел в камеру.

— Это только начало. Я бы на твоем месте не смотрел дальше, мам.

Элена не позволила себе остановиться, она досмотрела до конца. Она должна найти сына, она должна это прекратить.

Об авторах

Кармен Мола — коллективный псевдоним писателей и сценаристов Хорхе Диаcа, Антонио Мерсеро и Агустина Мартинеса.

Первый роман К. Молы, которую называют «испанской Эленой Ферранте», вышел в 2018 году. Серия детективов, объединенных образом инспектора Элены Бланко — любительницы граппы, караоке и старинных автомобилей, — была переведена на многие языки и принесла авторам мировую известность.

В 2021 году исторический триллер Молы «Зверь» был удостоен премии испанского издательства «Планета» за лучший роман. Авторы получили вознаграждение в размере миллиона евро.

Псевдоним Кармен Молы был раскрыт на церемонии вручения премии, где присутствовал король Испании. До этого момента издатель и агент утверждали, что Кармен Мола — реальная личность, женщина-профессор, которая живет в Мадриде с мужем и детьми.

Информация от издательства

Переводчик Татьяна Ильинская

Редактор Екатерина Чевкина

Корректоры: Ирина Чернышова, Любовь Богданова, Оксана Другова

Компьютерная верстка Алла Шебунина

Главный редактор Александр Андрющенко

Издательство «Синдбад»

info@sindbadbooks.ru, www.sindbadbooks.ru

Примечания

1

Начало композиции Il cielo in una stanza, автор и исполнитель — итальянский певец Джино Паоли. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

«Очень плохие парни» (англ.).

3

Аутос сакраменталес — одноактные аллегорические пьесы на сюжеты из Священного Писания, жанр испанского театра XVI–XVII вв.

4

Чотис (шоттиш) — европейский парный танец XIX в., ставший визитной карточкой Мадрида.

5

«Пусть это будет любовь» (итал.).

6

Запрещены в Российской Федерации.

7

Звучит гармоника, а мне кажется, это орган поет для тебя и для меня в необъятности неба (итал.).

8

Спать не должно! Спать не должно! Ты тоже, о принцесса, в своем чертоге хладном смотришь на звезды — в сиянье их мерцают любовь с надеждой… (итал.) — Ария принца Калафа из оперы Пуччини «Турандот».

9

Начало песни на слова Антонио Амурри Vorrei che fosse amore, входившей в репертуар Мины (Анны Мадзини).

10

Если захочешь уйти, я пойму. Если бросишь меня, я изменю тебе, да… Но пока я сплю на твоей груди, любить тебя не перестану, нет… (итал.) — начало песни Ancora, ancora, ancora («Еще, еще, еще») из репертуара Мины.

11

Из песни Grande grande grande (1972), ставшей главным хитом Мины.

12

Лунный загар, твой загар молочного цвета, ты всю ночь на крыше, на крыше, словно кошка, а в полнолуние ты становишься белоснежной (итал.).

13

Начало песни Мины Città Vuota («Пустой город»).

14

Слова из песни E se domani из репертуара Мины.

Content

Кармен Мола
ЦЫГАНСКАЯ НЕВЕСТА
Инспектор полиции Элена Бланко
Книга I

Часть первая. Небо в комнате

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть вторая. Пусть это будет любовь

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Часть третья. Огромный, огромный, огромный

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Часть четвертая. Пустой город

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Часть пятая. А если завтра…

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Об авторах

Информация от издательства

Примечания