Валиев Равиль Рашидович

Воровской излом

Равиль Валиев

Воровской излом

© Валиев Р.Р., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Пролог

Чему мы должны учить молодежь и как она должна учиться (конечно, не только в школьном, но в более широком смысле – в смысле науки жизни), чтобы стать достойной строительницей коммунизма, – это и теперь главное в работе комсомола и в партийном руководстве этой работой.

Л. И. Брежнев. Открытие XVIII съезда ВЛКСМ

Монотонный перестук колес, местами неожиданно сбивающийся с ритма, гипнотизировал сознание – «Усни, усни, усни…». Жесткая плоскость деревянной скамьи назойливо давила на крестец, но принятая поза дарила такой уют и покой, что менять ее никак не хотелось.

Борис поерзал, устраиваясь еще удобней, и, сонно помаргивая, огляделся вокруг. Полупустой вагон электрички, неутомимо несущей его домой, полуосвещенный рядом тусклых плафонов под потолком, мерно покачивался на некрутых поворотах. Темные окна возвращали внутрь неприглядную потертость вагонного бытия – ночь уже давно царствовала снаружи.

Легкий весенний морозец остался за железной шкурой эмпээсовского монстра, но внутри вагона электрическое тепло дарило приятное чувство комфорта.

Борис, наученный долгим опытом, выбрал место с электропечкой под сиденьем и теперь, довольный, радовался теплу. Что еще нужно после целого дня беготни на свежем, местами даже очень, воздухе? Покой, тепло и… малая толика старого доброго «Коктебеля», выпитого с друзьями после законченного сложного дела. Приятные коньячные волны мягко заполняли расслабленный разум.

Он мельком глянул на свое отражение в окне. А что? Вроде ничего себе… На него смотрел молодой мужчина в модной ондатровой ушанке. Серые глаза, светлые брови, тонкие усики над верхней губой – он знал, что нравится девчонкам. Тем более в этой роскошной летной куртке – мечте всех его сверстников.

Он самодовольно огляделся. Но немногочисленные пассажиры позднего маршрута были заняты собой. Тихо, наклонившись друг к другу, о чем-то разговаривали две замотанные в одежды до глаз пожилые женщины. Несколько мужчин дремали, синхронно и смешно качая головами на поворотах.

Борис прикрыл глаза, немного сполз по спинке и вернулся в наполненную перестуком колес дрему.

Лениво перебирая бестолковый поток мыслей, зацепился за одну. Встряхнул и внутренне улыбнулся. Ленка… Бездонная глубина серых глаз заполнила влюбленную душу. Он представил, как она ждет его, как, поглядывая на часы, перебирает на коленях его старые рубашки. Тонкие, прозрачные пальцы нервно ласкают потрепанный ворот, а непослушная челка то и дело сползает на глаза. Тихий восторг заставил его задержать дыхание. Он до сих пор не верил, что в его простую жизнь пришел такой подарок, такое чудо – Ленка…

Поезд сильно тряхнуло, и поток мыслей совершил неожиданный поворот – в голову пришло еще одно воспоминание…

– Боря, ты пойми – чтобы управлять людьми, просто должности недостаточно. – Николаич долил в граненый стакан кипятка и с кряхтением сел на потрепанное кресло, которое придушенно пискнуло под его весом. – Авторитета словами не добьешься…

Он поднял палец и внимательно посмотрел на съежившегося Бориса. Тесная прорабская насквозь пропахла запахами стройки: бетон, дерево, пыль. От сухого воздуха, нагретого раскаленной спиралью обогревателя, першило в горле.

– Вот ты думаешь, я тебя сейчас распекать буду, что не успели блок к бетону подготовить? – Начальник участка заглянул Борису в глаза. – Нет, брат, это ты сам себе наказание распишешь. А я бы хотел услышать – кто виноват, по твоему мнению?

– Да все виноваты, – после томительной паузы буркнул Борис.

– Нет! – неожиданно грохнул по столу Николаич.

Он медленно вытер ладонью пролившуюся воду из стакана и уже спокойно продолжил:

– Нет, Боря. Ты виноват. Хоть ты только начинаешь свой путь, но должен запомнить раз и навсегда: ты – руководитель. И неважно, что твоя должность пока – мастер участка. Твоя смена – это твоя зона ответственности, и спрашивать за нее будут только с тебя! Это как… – Он пощелкал пальцами и неожиданно спросил: – Ты же в погранвойсках служил?

Борис вздрогнул:

– Да…

– Вот, – не дожидаясь ответа, продолжил Николаич, – ты уходишь с группой в наряд, и никто не контролирует ни тебя, ни твою группу. Вы самостоятельно решаете поставленную задачу, но за всех отвечает командир группы, так?

– Так, – уже понимая, куда клонит хитрый начальник участка, ответил Борис.

– Ну вот, Боря, и здесь так же. Ошибаются все, но отвечает кто-то один. Ты за своих рабочих, я – за тебя, а за меня – главный инженер, за него – руководитель предприятия и так далее. Поэтому ответственность у нас такая большая…

– Но как я могу рабочих ускорить, Сергей Николаевич? – решился вставить свое слово Борис. – В армии все просто: есть приказ, и все, должен выполнять. А здесь… все такие разные…

Николаич откинулся на спинку, прищурил глаз.

– А вот тут, Боря, можно и нужно только своим авторитетом действовать. Который только вниманием к людям добывается. И знаниями, конечно, как в нашем деле без знаний… Но… не механизмы сами собой работают, не инструмент сам трудится – люди все своими руками делают, Борис, люди! Ты с одним поговори, другого похвали, а третьего отругай. Это твои люди, к каждому подход нужен. Я еще раз повторю: не должность делает человека руководителем, а его человечность… Понял?

Он обернулся и глянул на плохонькую фотографию в деревянной рамке, висящую на стене. Вечный Ильич мудро и терпеливо смотрел на Бориса.

– Ленин говорил: «О человеке судят не по тому, что он о себе говорит или думает, а по делам его», так-то, Борис… Делай прежде всего сам, и люди к тебе потянутся.

Вождь с фотографии одобряюще подмигнул. Борис тряхнул головой. Наваждение пропало.

Совершенно неожиданно добрая улыбка раскрасила морщинистое лицо много повидавшего Николаича.

– Давай – отдыхай! Следующая смена у тебя – ночная. – Он махнул рукой и шумно отхлебнул чай из стакана. – А мне еще арматуру заказывать.

Борис встал со скамейки, стоящей вдоль длинного стола, заваленного чертежами.

– Спасибо, Сергей Николаевич! – Он немного помялся. – А вы тоже в погранвойсках служили?

Николаич улыбнулся:

– Нет, брат. Моряк я… Черноморский флот… Каперанг, начальник БЧ-1. Линкор «Новороссийск», сынок, если ты слышал… – Он нахмурился, пожал плечами и непонятно закончил: – Который был…

– Братан, свободно?

Вежливый голос грубо вырвал Бориса из тягучего болота памяти. Он вздрогнул и открыл глаза. Над ним, внимательно заглядывая в лицо, навис молодой мужчина, примерно одного с ним возраста.

Взлохмаченный рыжий чуб огненным языком вырывался из-под серой заячьей ушанки, весело разукрашенные веснушками налитые румяные щеки. Синие полоски тельняшки морским бризом овевали крепкую шею незнакомца. Расставив ноги в светлых валенках, он твердо стоял между сиденьями, держа руки в карманах расстегнутого овчинного полушубка.

Борис оглянулся. Вокруг пустовало достаточно мест, но почему бы и нет? Он пожал плечами и неопределенно кивнул:

– Да…

– Во! Здорово! – бухнулся на скамейку незнакомец, заполняя окружающее пространство крепким перегарным амбре. – А то зырю, блин, одни бабки здесь… Митька.

Он мазнул взглядом по добротным кожаным «скороходам» Бориса и протянул руку. Борис нехотя вынул руку из кармана и, тихо сетуя на нарушенный покой, пожал горячую лапу парня. От энергичной тряски закружилась голова.

– Хожу, слышь, по вагонам, а побазарить не с кем! – не дожидаясь ответа, словоохотливо молол непрошеный попутчик. – Бухтят сограждане. А я, блин, со свадьбы еду, друга проводил в женатики, слышь, братан! А ты-то чо такой смурной?

Борис слегка отвернулся и поморщился. Жаль было потерянного спокойствия, но просто и безболезненно избавиться от этого громкого болтуна никакой возможности не было.

– Да так, с работы еду, – промямлил он, злясь на себя, – домой…

– Ха! – громко хлопнул себя по ляжке Митька. – Клево! Ты в город?

Борис внимательней пригляделся к нему. За прямо-таки кричащей простотой парня проглядывал какой-то подвох. Борис чувствовал это, но никак не мог сформулировать – сонное состояние и легкое опьянение ставили непреодолимый заслон критичному мышлению. От умственного напряжения отчаянно заболела голова.

Парень ожидающе и внимательно ждал ответа.

Борис расслабился – какого черта! Свой парень вроде бы…

– Ага…

– Неразговорчивый ты, однако. – Митька уселся поплотнее, быстро оглянулся и слегка наклонился к Борису: – А может, слышь, по глоточку, а? Догнаться. У меня есть… А одному, блин, стремно…

Он приоткрыл полу полушубка. Тускло блеснуло горлышко бутылки.

– Ваще завал, братан! Бухнуть охота, а не с кем… Со свадьбы тащу – одно старичье вокруг, давай, а? – Он с мольбой заглядывал Борису в глаза, одновременно суетливо выворачивая из внутреннего кармана бутылку. – Трубы горят, блин!

Наконец выдернул сосуд с мутной жидкостью, ловким движением выдернул бумажную пробку и воткнул горлышко себе в рот. Несколько раз булькнул, расслабленно откинулся на спинку, блаженно улыбнулся и протянул бутылку Борису:

– Атас…

Борис наконец вынырнул из неприятного оцепенения. Пить не хотелось абсолютно, но это был хоть какой-то шанс избавиться от назойливого попутчика. После недолгого колебания взял бутылку, понюхал. Резкий запах самогона ударил в нос. Он поморщился, но поднес горлышко ко рту. Тотчас горькая жидкость заполнила рот. Чтобы не выплюнуть отвратительное пойло, пришлось проглотить. Как ни странно, второй глоток прошел гораздо легче. Борис с трудом выдохнул.

Митька громко засмеялся и вырвал бутылку из рук мгновенно ослабевшего Бориса. Тщательно протер горлышко, запечатал его бумажной пробкой и затолкал в карман полушубка. Заглядывая в глаза, пробормотал:

– О, то – дело, братан! Щас пойдет как миленькая!

Борису резко подурнело. Он попытался встать, но крепкая рука опустилась на его плечо. Митька быстро огляделся и пугающе жестко произнес:

– Сиди, терпила…

Часть первая

В последний период партия и Центральный комитет сделали многое, чтобы развязать творческую инициативу наших людей, создать атмосферу уверенности, открыть простор для проявления каждым своих деловых, организаторских способностей. Можно было бы привести сотни примеров, когда в результате инициативы, принятия самостоятельных решений, нередко связанных с определенным, но оправданным риском, получают хорошие, эффективные результаты.

Л. И. Брежнев. Выступление на Пленуме ЦК КПСС,15 декабря 1969 г.

Глава 1

Видавший виды милицейский «уазик», завывая мотором на крутых подъемах, ворчливо рассказывал о своей нелегкой жизни. Желтые пятна фар выхватывали из темноты косматые лапы деревьев, со скрипом оставляющие свои отметки на потертом кузове ветерана.

Водитель машины, сержант Никоненко, такой же потрепанный, как и его автомобиль, крепко сжимал круг рулевого колеса, внимательно и серьезно вглядываясь в освещенное пространство, совершенно справедливо ожидая от него подвохов. Слабый отсвет панели приборов смешно освещал его рыжие усы.

Меркульев с отвращением покатал во рту горькую слюну, поглядел на зажатый в руке погасший бычок очередной «беломорины» и тяжело вздохнул.

В тесной кабине, под завязку забитой сотрудниками, стоял тяжелый запах табачного дыма, мужского пота и оружейного масла. На любую попытку открыть окна Никоненко реагировал коротким рыком – в его маленьком передвижном мирке любое действие с внутренними механизмами приводило к неминуемой поломке. Автомобиль был настолько дряхлый, что иногда казалось, будто он передвигается только на волевых качествах сержанта.

Меркульев в очередной раз прокрутил в голове план операции. Мысли привычно легли в наезженную колею – этим он занимался все последние двадцать четыре часа. С момента получения разрешения прокурора до отправки оперативной группы.

Он поерзал на сиденье, еще раз провел рукой по холодной коже кобуры и прислушался к тихому говору в кабине. Тонкий ручеек разговора органично вплетался в хрипы и стоны мотора, создавая фон тряского движения экипажа в кромешной темноте окружающего пространства.

Густой лес пригородных просторов не был виден, но отчетливо угадывался давлением зеленой массы, окружающей дорогу.

– Мать его, баллон проткнешь на такой дороге, – тихо, в усы, матерился Никоненко, лихорадочно выкручивая руль.

– …Зинка принесла эти сапоги, грит: «Надо брать», а я ей: «На кой? Где деньги взять, зарплата-то через неделю», – делился своими бедами старлей Лункин, недавно женившийся и еще озадаченный новыми ощущениями.

– Дык бабам не докажешь, – тихо поддержал его многоопытный Рахманов.

Свиренко молчал. Впрочем, как и всегда, – вытянуть слово у неразговорчивого богатыря – та еще задача.

Вот и вся его команда. Предпенсионер Никоненко, старый служака, хотя и выбивающий еще призовые в тире управления. Молодой Лункин, мастер спорта по самбо. Рахманов, ничем, кроме мастерского владения шашкой, особо не выдающийся, гигант Свиренко и сам Меркульев.

Пятеро сотрудников, не считая Сашки Патрушева. Но он там – «свой среди чужих». Вот кому сейчас нелегко. Меркульев еще раз вздохнул. Он искренне уважал черноглазого живчика, любимца всей женской половины работников отдела. Уважал и беспокоился.

Несмотря на бойкий и веселый характер, Сашка оказался вдумчивым и разумным сотрудником – качества очень нужные в уголовном розыске. Майору стоило большого труда переманить его из патрульной службы.

Теперь он отдувается за всех, находясь внутри банды…

Меркульев вновь прокрутил свой план. Внедрение Сашки прошло на редкость гладко. Благо дружище Константин, сослуживец и просто товарищ по бурной молодости, недавно назначенный на должность главного участкового инспектора службы профилактики угро, ощутимо помог. Просто за обещанный шашлык-машлык…

Костя подсказал нужное место сбора разного сброда, постоянно присутствующего на задворках любого советского города. Пьяницы, тунеядцы и разное отребье, паразитирующее на нормальном трудовом обществе. Именно эти люди питали тот страшный коктейль преступного мира, в котором годами варился Меркульев.

Ему иногда было трудно и мучительно общаться с обычными людьми – взгляд и слух выхватывали малейшее проявление гнили. Он понимал и знал, что такое профессиональное выгорание, новомодная психология всем в помощь, но что с этим делать – он так и не научился. Ему было комфортно в своем, привычном круге. Работа и еще раз работа. Вся его семья – вот эти ребята, ежедневно вычищающие авгиевы конюшни здорового, как еще надеялся Меркульев, общества, несмотря ни на что стремящегося к светлому будущему. Именно так, «светлому» – только эта эфемерная вера во вложенные ему в голову ценности помогала майору безболезненно проходить через все препоны и соблазны стандартного бытового существования.

Он мимолетно задумался: а как его видят соратники? Суровый, рано постаревший холостяк, убивающий свою жизнь на работе? Давно уже ушли «зубры», которые учили Меркульева, – настоящие профессионалы, коммунисты, прошедшие ад войны. Для которых работа была превыше всего. Это они боролись с плесенью, покрывающей общество, и не видели для себя лучшей судьбы, чем служить своему народу и советской власти. Теперь все не так. Измельчали люди…

«Уазик» сильно тряхнуло на ухабе. Под рык Никоненко майор вернулся в действительность.

Бандитская группировка определилась быстро – участившиеся грабежи на пригородных электричках не могли пройти мимо инспекторов. Все же там толковые ребята служили. Сашка, слегка обросший и полупьяный, отправился проверять свою легенду.

Молодец парень. Он сам придумал план, Меркульеву оставалось только слегка подкорректировать его и обеспечить прикрытие. В том числе и перед женой Патрушева – такой же бойкой бабенкой, с глазами-вишенками. Обещание премии сгладило ей и маленькой дочурке ожидание «загулявшего» супруга.

Долгая «работа» Сашки наконец принесла свои плоды – после особо удачного налета почти вся банда, вместе с главарями, собиралась сегодня «на хате». Одна из дач в пригороде, давно превращенная в место сбора бандитов, стала известна благодаря деятельности энергичного старлея.

Капитана уже, наверное, – Меркульев улыбнулся про себя. Вырос парень. Пора двигаться по службе. И Лункину тоже. Нужно будет рапорт подать на повышение после этой операции. Он оглянулся назад, наткнувшись на внимательные глаза враз замолчавших сотрудников. Волнуются. И это правильно.

‒ Как вы? – выдохнул застоявшийся воздух Меркульев.

– Нормально, товарищ майор! – ответил за всех Рахманов, опытным нутром почувствовавший изменение настроения начальства. – Скоро уже?

– Подъезжаем… – буркнул Меркульев. Он не очень любил эти моменты. Все уже обсудили, распланировали, а что-то еще нужно сказать одобряющее. Так он и не избавился от этой ненужной ответственности.

– Тарас Иванович, скоро? – переадресовал Меркульев вопрос водителю.

– Дык уже, Саныч. – Сержант вгляделся в ночь. – Вон тот поворот, потом еще две улицы и лесочек перед усадьбой…

– У леса останови, – приказал Меркульев.

– Есть! – подобрался Никоненко.

Сзади заворочались. Резко пахнуло мускусом. Меркульев поморщился – перед захватом волнение всегда в избытке. Главное, перебороть этот древний страх.

– Марат, связь с диспетчером! – жестким голосом ввел подчиненных в рабочее состояние майор. Он знал: люди боятся всегда, а в их деле – особенно. Человек без страха становился безрассуден, то есть безумен. Зато занятому делом человеку некогда подчиняться разрушающему чувству.

– Есть, товарищ майор! – Бывший прапорщик ВДВ Рахманов дотянулся до рации на центральной панели, вытянул шнур микрофона. Под ревнивым взглядом Никанорова пощелкал тумблерами.

Майор отключился от бубнения подчиненного и, глядя в отсветы фар на боковом стекле, снова прокрутил план захвата.

Казалось, все было продумано. Банда в количестве восьми человек плюс Сашка в полном составе отмечала удачное завершение очередного преступления. Как старлею удалось добраться до телефона – бог весть. Но факт удачных совпадений налицо – вовремя переданная информация, понятливый прокурор и участливое начальство, которое неожиданно раскошелилось на царский подарок – для усиления группы Меркульева был выделен целый взвод учебной роты специального назначения!

Недавно созданное подразделение на базе полка имени Дзержинского внутренних войск МВД СССР готовилось к охране Олимпийских игр–80. Бравые ребята – все срочники-спортсмены. Меркульев лично знал комвзвода капитана Мальцева. Они не раз встречались с Володей на оперативках. Вот уж кто мастер своего дела…

Было бы интересно поработать с ними. Хотя Меркульев искренне считал, что для ареста этой шпаны хватило бы и его команды, усиленной в лучшем случае ребятами из ППС. Но что поделать – спецназу тоже нужно тренироваться.

Майор искоса посмотрел на бледно освещенное лицо Рахманова, до сих пор безуспешно вызывающего диспетчерскую. Жесткий мужик. Не даст слабину – в этом Меркульев был уверен на все сто процентов. И по силе – не слабее спецов. А уж в связке с Лункиным и Свиренко…

– Ну?

– Нет связи, Сан Саныч, – виновато пробурчал прапорщик.

– Тут – яма, – неожиданно для всех сообщил Свиренко. Он истово увлекался радиоделом, и к его мнению стоило прислушаться.

– Радиояма… недотягивает наша слабая станция. Нужно где-нибудь на пригорке встать…

Рахманов пожал плечами и вопросительно посмотрел на командира.

– Хорошо, – после некоторого раздумья ответил майор, – тот лесочек аккурат на горке, там и попробуем.

Глава 2

Боль была повсюду. Штиль дикой слабости перемежался ураганом пульсирующей рези. Воздух приходилось с трудом продавливать в легкие, что требовало осознанного решения, взамен подаренного Богом безусловного рефлекса.

И еще – воняло. Запах рвоты сводил с ума, заставляя тело извиваться в конвульсиях, раз за разом исторгая из себя отраву.

Борис последний раз изогнулся, со стоном впуская в себя морозный воздух. Окружающее пространство оглушающим ударом вернуло его в действительность. Боль и холод. Он с трудом открыл глаза. Повернул голову и попытался сфокусировать зрение.

Темнота, перемежаемая расплывчатыми огоньками. Он разогнул скрюченное в пароксизме боли тело и перекатился на спину. Стало легче, хотя при этом многочисленные копья тотчас вонзились в кожу спины.

Небо. Ночь. Луна. Боль и холод.

Разум наконец-то начал возвращаться в многострадальную голову. Вместе с тем пришло осознание бедственного положения.

Он лежал на колючем щебне откоса железнодорожной насыпи. Практически голый на весеннем морозе – хотя штаны, рубашку и носки грабители великодушно оставили, но пар изо рта недвусмысленно намекал на серьезную проблему. Ноги затекли и почти не ощущались.

Борис напрягся и, опираясь на непослушные руки, с трудом стал на четвереньки. Резко замутило. Он оглянулся.

Мерцающие в лунном свете ниточки рельс уходили влево и вправо, теряясь в дымчатой дали. На границе зрения, в просвете черных силуэтов деревьев, дразнило скопище светлых пятен. Москва. Место, куда Борису жизненно необходимо добраться. Неумолимый инстинкт диктовал свои условия – чтобы выжить, нужно было двигаться. Рефлексия откладывается на потом. Как и вспоминания.

Он собрал силы и с трудом встал на подкашивающиеся ноги. Резко закололо в подошвах. Слава богу, чувствительность не пропала, значит, есть шанс! Он еще раз осмотрелся. Требовалось хоть что-то, что могло его обогреть. Ничего. Только свист ветра и дикий холод.

Неподалеку, рядом с откосом, темнел какой-то массивный предмет. Зрение изредка ловило на его боках металлический отблеск. Не в силах противиться возникшему желанию и неуместной надежде, Борис поковылял по ледяным шпалам.

Небольшой металлический ящик с двумя тонкими тросиками, прикрепленными к рельсам, разделенным стыком. Борис напряг память – холод и невыносимая боль в ступнях успешно стимулировали замерзающий разум.

Путевой ящик. Какая-то штука для связи на железной дороге – всплыли давно забытые знания из института. Связь! Сознание зацепилось за слово. Пришло решение: нарушив контакты, он привлечет к себе чье-нибудь внимание.

Борис осмотрел ящик, но кроме этих тросиков, закрепленных болтами на боковых сторонах рельса, ничего не было. Беспомощно оглянулся – ничего подходящего для взлома не видно. Инстинкт вновь подсказал решение. Он проковылял к краю насыпи и подобрал большой камень. С трудом донес и уронил его на ящик. С надеждой нагнулся посмотреть. Увы.

После бесконечных секунд отчаяния Бориса захлестнула неожиданная злость. Злость на весь этот несправедливый мир, на собственную глупость. Он поднял голову и отчаянно закричал в холодное пространство, но пар изо рта слоистым покрывалом перекрыл мерцание равнодушного небосвода.

Воспоминания о пережитом мгновенно и безжалостно заполнили его разум. Боже, какой он глупец!

Перед глазами всплыло рыжее лицо Митьки, и неожиданно изнутри, медленно, но неотвратимо проявилось странное смутное чувство. Борис на секунду замер – он до сих пор не знал, что способен испытывать его столь ярко. Ненависть. Она неожиданно придала ему силы. Он схватил камень и принялся раз за разом опускать его на этот треклятый трос, остервенело вколачивая в металл свою глупость, свое высокомерие и самонадеянность.

Через несколько казавшихся бесконечными минут Борис без сил опустился на колени – ядовитое чувство ненависти высосало почти всю энергию. Сквозь слезы, не веря себе, он посмотрел на болтающийся обрубок троса. Он все же победил…

Теперь осталось дождаться какой-нибудь реакции. Тело неумолимо сковывала немота, потянуло в сон. Он с трудом поднял голову. Расплывшееся сознание подсказало – пока можно прилечь рядом с ящиком, на этот мягкий пучок травы… Травы!

Собрав последние силы, обдирая о щебень в кровь коленки, он дополз до края насыпи и скатился в густую стену сухостоя. Едва восстановив дыхание после ошеломительного падения, начал набирать полные пригоршни жестких стеблей и набивать ими рубашку и брюки. Было колко и противно, но стало ощутимо теплей. Наконец, набив травой носки, он перевел дух.

Спать захотелось еще сильней, но тянущая боль в ступнях ослабла – сухая, пахнущая тленом и пылью трава, как и ожидалось, стала неплохим теплоизолятором. Мерзли голова, открытые части рук и ног, но, как надеялся Борис, жизненно важные органы он защитил.

Теперь нужно было дожить до помощи. Он пошевелил пальцами ног – боль ощущалась на грани восприятия. Плохо. Если он перестанет их чувствовать – конец.

С тоской прислушался, но в ответ только ветер и шелест голых веток, поющих свою тоскливую песню. В глаза кольнул далекий отсвет городских огней. Нужно идти, иначе смерть, Борис понимал это со всей ответственностью. Холод, даже такой слабый – ну, сколько там, минус два, три градуса неумолимо высосет из него жизнь.

Он с трудом поднялся на ноги – отравленный, ограбленный, обмороженный и такой нелепый в штанах, рубашке и носках, набитых сухой травой. Сделал первый шаг. Затем второй, третий…

Что заставляет нас жить? Простой вопрос, который вряд ли задает себе среднестатистический человек, который практически бессознательно балансирует между жизнью и смертью, крайне редко отвлекаясь на то, чтобы задуматься над этим простым фактом. «Человек закован в свое одиночество и приговорен к смерти», – великий Лев Николаевич с высоты своей мудрости знал, о чем говорил.

Смерть поджидает нас повсюду. С момента рождения, который сам по себе есть акт величайшей опасности, всю жизнь мы двигаемся по полю вероятности, где процент, позволяющий выжить, явно меньше многочисленных возможностей умереть. При этом мы лихорадочно стремимся сохранить себя в вечности. Через дела, через детей. Суетимся.

Но все это невозможно делать без воли. Есть воля – есть человек! Нет воли – нет человека!

Воля и жажда жизни заставляют нас сделать и первый крик, и первый шаг. Первый поступок и первое предательство – на это тоже нужна воля.

Борис, стиснув зубы и почти ничего не видя слезящимися глазами, делал шаг за шагом. Спасая не только свое тело, но и выковывая в этой мучительной борьбе свой характер. Он боролся с холодом и безучастным пространством, с желанием лечь и уснуть. Именно воля, заложенная в нем, не позволяла ему сдаться. Воля, делающая сейчас из слюнтяя мужчину.

Он шел, спотыкаясь на шпалах, упрямо опустив подбородок, не замечая приближающийся мутный огонек путевой дрезины. Он интуитивно знал – Бог спасает всех…

– …Что же это делается-то? – Тихий, сварливо-скрипучий голос настойчиво тянул Бориса из топкой трясины. – Как же так можно-то, а? И-эх, люди, люди…

Истерзанное сознание отказывалось выползать из безопасного убежища, но голос был настолько назойлив, что сопротивляться ему не было сил. Против своей воли он прислушивался к монотонному потоку слов, произносимых явно пожилым человеком, привыкшим общаться с самим собой. Тело наслаждалось восхитительным теплом, и Борис не спешил открывать глаза.

– Как же можно, раздетым, ночью по морозу-то, а? Совсем не думают люди. И еще казенное имущество портят.

Борис почувствовал щекочущий мясной запах и неожиданно для себя громко икнул.

Он открыл глаза и сонно заморгал. Взгляд сфокусировался на лице мужчины, с тревогой заглядывающего Борису в глаза. Сеточка морщин вокруг слегка выцветших карих глаз, седая клочковатая бороденка – он не был так стар, как казался по голосу. Лет пятьдесят пять, наверное… с хвостиком.

– Очнулся, паря? – неуверенно спросил мужчина. – А я тебе вот, бульон приготовил. Замерз ты…

Он поднял металлическую эмалированную кружку на уровень глаз Бориса. Тот сглотнул слюну и медленно огляделся.

Небольшая комната. Тусклая лампа под газетным абажуром тщетно силилась осветить темные углы. Раскаленная докрасна железная печка распространяла волны благодатного тепла. В углу – заваленный хламом письменный стол и кособокий шкаф. Все потрепанное, старое и неровное. Нужно признать – под стать гостеприимному хозяину.

Обоняние дразнил запах куриного бульона, который перебивал терпкий запах пыли, золы и давно не стиранной одежды.

Борис, закутанный до глаз в теплое ватное одеяло, лежал на низкой тахте, всей кожей ощущая ее бугристую поверхность.

– Ну? – настойчиво повторил хозяин, приподнявшись с деревянной табуретки. Кружка опасно накренилась в его руках.

– Очнулся, – прохрипел Борис, опасливо косясь на руки мужчины.

– Вот и хорошо! Пей! – Хозяин протянул ему кружку.

Борис выпростал одну руку – до слез не хотелось выбираться из этой уютной берлоги, – взялся за горячий сосуд и с восторгом вдохнул живительный аромат. Горячий комок провалился в горло, растапливая холод, казалось, навечно поселившийся в теле.

– Вот… – заботливо придерживая донышко, довольно пробормотал хозяин, – пей давай. Курочка недаром под солнышком ходила, здоровья тебе накопила. А то, видишь, по морозу-то топтаться – не ровен час и отдашь богу душу… Ты чего, милок, ночью, раздетый по железке-то шарился?

Он забрал пустую кружку из слабых рук Бориса и проницательно прищурился.

Борис понял – нужно говорить. И говорить только правду. Несмотря на свой простецкий вид, мужчина таил в себе какую-то загадку.

– Меня ограбили, – просто признался Борис.

После мгновенной паузы хозяин всплеснул руками, брызнув на стену остатками бульона.

– Ах, подонки! Совсем совесть потеряли. Это же надо было так над человеком измываться, изверги…

Он вскочил на ноги и принялся метаться в тесном промежутке между шкафом и обшитой облезлым дерматином входной дверью. Стала заметна сильная хромота мужчины.

– Как можно живого человека на мороз? Как? Это же верная смерть! Хорошо я на сигнал выехал – кто-то порвал путевой шлейф… А если бы чуть позже?

– А вы – кто? – Борис вставил вопрос и глубже зарылся в постель.

Мужчина резко остановился, пожевал губами. Затем быстрым движением вытер правую руку о штанину и протянул ее Борису.

– Муравьев. Виталий Савельевич. Дежурный по перегону, – церемонно произнес он.

Борис пожал шершавую ладонь.

– Самохин Борис Федорович. Строитель. – Борис неосознанно повторил чужую интонацию.

Они несколько секунд смотрели друг на друга, затем неожиданно для самих себя громко рассмеялись.

Глава 3

Дом был большой. Два этажа бревенчатого массива в окружении черных елочных силуэтов. Ярко освещенные окна первого этажа бросали четко очерченные квадраты на слегка подмерзшую землю. К дверям вела гостеприимная дорожка, проложенная через частокол невысоких кустов. Окруженный темными, по-зимнему пустыми дачными домиками, дом этот прорисовывался серой громадой на фоне подсвеченных бессонной Москвой облаков.

Насколько можно было судить в сумерках, все вокруг прямо-таки дышало ухоженностью и спокойствием. Пижонско-белые «Жигули», поблескивая чистыми стеклами, добавляли этому месту респектабельности.

Свежий ветерок изредка доносил из дома звон посуды, громкие голоса, обрывки музыки и аппетитный запах жареного мяса. В доме явно веселились под шашлычок.

Меркульев поворочался на жестком пеньке. Битый час они сидели за невысоким штакетником, наблюдали за домом и не делали ровным счетом ничего.

Пятеро крепких мужчин в милицейской форме, вооруженные табельным ПМ, умеющие в одиночку справиться с парой-другой нарушителей.

Бездействие утомляло.

Лункин хрустнул костяшками пальцев, зябко повел плечами – апрельская ночь напоминала о недавней зиме. Майор неодобрительно покосился на него, но ничего не сказал. У него самого затекли ноги, он периодически вытягивал их, ловя отблеск оконного света на складках своих юфтевых сапог.

Свиренко, привалившись к забору темной глыбой, мерно сопел. Может, даже и спал – с него станется.

Вдруг в кустах зашуршало. Все одновременно настороженно повернулись на звук.

Влажные ветки, роняя на землю бриллианты замерзших капель, раздвинулись, и показалось виноватое лицо Никоненко.

– Тут такое, товарищ майор, достучался я до диспетчерской… – Он пожевал ус и замолчал.

– Ну? – не выдержал Меркульев.

– Не будет робят, отменили им выезд.

– Твою мать… – сплюнул майор, – что так?

Сержант пожал плечами.

– Дежурный грит, сняли их на задержание…

– А у нас что? Танцы? – Меркульев в сердцах стукнул кулаком по ладони.

Никоненко еще раз пожал плечами.

– Дежурный грит, отправит нам в помощь наряд ГАИ, только часа через два…

Майор вздохнул. Блин, а так все хорошо начиналось. Что же теперь делать-то? Сашка там, ждет оговоренного сигнала, а они тут топчутся… Но впятером на восьмерых матерых грабителей – расклад явно не в их пользу.

– А где Рахманов? – сердито спросил он ни в чем не повинного сержанта.

– Сказал – пошел в разведку по округе.

Что же, это похоже на бывалого вояку – Марат никогда не оставлял в тылу неразведанное пространство.

Меркульев задумался. Поднял голову.

– Иваныч, где мы сейчас, напомни?

– Красногорский район, Сан Саныч, – сержант пристально посмотрел на майора, – Архангельский поселок… Вон Юсупка справа…

– Так, – задумался вслух майор, – кто тут начальником опорного пункта… Ага, Огородников. Короче, нужно участковых поднимать и дружинников…

Он привстал и оглядел дом.

– Так. Игорь! Буди Свиренко и глаз не сводите с дома, если что, берите главных, Сашка подскажет. Марат вернется – будет с вами. Тарас Иванович – к рации, ГАИ вызывай, пригодятся. Я к автомату – звоню начальству, Лентищева будить буду… Думаю, Василий Михайлович поможет.

Бездействие закончилось. Лункин подобрался, толкнул ногой Свиренко. Тот было заворчал, но, быстро сориентировавшись в ситуации, присел на корточки. Блеснула сталь пистолета – оказывается, гигант все это время держал его в руках.

Меркульев изумленно покачал головой, но ничего не сказал. Вряд ли тут понадобится оружие – не того полета птички праздновали в доме свою удачу. Но, черт возьми, он доверял своему бойцу. И ценил его проницательность…

Телефонная будка оказалась там, где и указывал Никоненко, живой атлас Московской области, – через улицу. Единственное место в поселке, освещенное дежурным фонарем на стене административного здания. В сумраке пустого перекрестка виднелась небольшая аллейка со светящимся отраженным светом бюстом неизменного Ленина, да следили за майором лица передовиков с доски почета.

Две копейки совершили свою привычную работу, и разбуженный и от того не слишком любезный начальник уголовного розыска ГУВД Московской области выслушал доклад о затруднениях майора.

Приз в виде семи матерых грабителей смягчил недовольство начальства, и Меркульев получил обещание привлечь к операции силы районной администрации.

Довольный, он продрался сквозь чьи-то насаждения – времени не было соблюдать особую щепетильность – и тихо подобрался к своему «штабу».

Вся команда была в сборе. Лункин затаился у самой калитки, знаком показав себе за спину. Это означало одно – Свиренко прикрывал ему тыл. Никоненко сидел на корточках возле заваленного прясла и напряженно всматривался в сторону дома. Рахманов сидел на командирском пеньке и одной рукой прижимал к земле извивающегося человека…

Майор тихо выругался:

– Рахманов, кто это?!

– Болтался тут, – тихо ответил старшина, – с ножом. Все рвался какого-то обидчика покарать…

– Из этих? – Меркульев кивнул на дом, где гуляли грабители.

Человек замычал и начал извиваться еще сильнее. Меркульев знал – с Маратом на задержании шутки плохи. Внутренне добрый, когда надо, он превращался в машину.

– Не знаю. Не похож вроде…

Меркульев пожал плечами: еще одна забота. Ладно, потом разберемся.

– Группа будет через двадцать минут. Иваныч, что с гаишниками?

– Едут… – не поворачивая головы, спокойно ответил водитель.

– Ясно. Огородников своих поднимает. Будут еще дружинники. Давайте, ребята, на связь. – Он махнул Лункину: – Тарас Иванович, ты на себя ГАИ бери – пусть перекроют выезды из поселка. Марат, группу захвата выставь как надо.

Рахманов кивнул.

Подкрался Лункин.

– Игорь, ты со Свиренко расставь оцепление из ДНД… Все, ждем! – Майор хлопнул себя по коленке – вспомнил: – Этого – в «уазик»! Свиренко, отведи.

Старшина не мудрствуя лукаво взвалил на себя задержанного и потопал через кусты. Меркульев вздохнул и поплелся следом.

У машины Свиренко поставил свою ношу на ноги и прислонил к кузову. Майор подошел ближе и пристально заглянул в лицо парню. Лицо как лицо – молоденький, лет двадцати пяти, хорошо одет. Сердитый очень. Оно и понятно – кляп во рту.

– Молчать будешь?

Майор дождался утвердительного кивка и медленно потянул обслюнявленную тряпку, стараясь не задумываться, где ее взял Рахманов.

– Блин, вы че?! – бросил в лицо Меркульеву парень.

Майор успокаивающе похлопал его по плечу:

– Ты кто, паря? Откуда здесь?

Молодой человек покрутил головой, подергал связанными руками.

– Развяжите!

Милиционеры переглянулись.

– Да свой он, – ответил на повисший в воздухе вопрос Свиренко, – глаза не подлые…

Майор удивился такому наблюдению, но ничего не ответил, только кивнул в ответ. Гигант легко развернул парня, несколько секунд копался за его спиной, потом удовлетворенно выпрямился, держа на вытянутой руке какую-то длинную тряпку.

– О, то ж, – пробасил он удовлетворенно, – Марат шарфом перевязал… Будет теперь у меня за него танцевать…

Свиренко бережно свернул его и затолкал в карман шинели. Майор мимолетно переглянулся с парнем. Тот, казалось, все понял – в этом мелком эпизоде проявилась вся глубина товарищеских отношений в команде.

– Ну, давай, рассказывай, – поторопил его Меркульев, – имя, что ты тут делаешь с ножом, ну и все остальное.

Он уже дал внутреннюю оценку молодому человеку. Сильная личность: это видно и по упертой уверенности, и по тому, что не расклеился после «радушного» обхождения с ним Рахманова.

– Самохин Борис… – Парень начал снова возбуждаться: – Эти твари меня ограбили! Бросили в мороз на шпалы! Скоты! Но я их выследил – тут они! Помогите их поймать, товарищ майор!

– Тихо, тихо, – урезонил его Меркульев, – а с ножом-то зачем? Убить кого хочешь?

Парень осекся, тихо проговорил:

– Я… это… так, для острастки…

– Для острастки, говоришь? – вкрадчиво спросил милиционер. – Статья двести восемнадцатая УК РСФСР, от трех до пяти…

Парень совсем сник. Майор потрепал его по крепкому плечу.

– Ладно… разберемся потом… Борис. Что умеешь? Чем занимаешься? Где служил?

– Погранвойска, Пянджский погранотряд. Самбо… плаванье, – глядя на Меркульева исподлобья, предельно четко ответил Борис. – Работаю на стройке, в ДНД хожу.

– О! Это хорошо. Комсомолец?

– Кандидат в партию, товарищ майор!

Меркульев внимательней вгляделся в честное лицо парня. В голове романтическая каша – тот еще Зорро, но ведь нашел, выследил своих обидчиков. Значит, есть жилка поисковая. Да и в силе воли не откажешь – вон как глаза горят. Решился.

– Отлично. Пойдешь в оцепление как дружинник… со Свиренко… Поможешь ему, только смотри мне – без выкрутасов! – Майор выдохнул: с одной заботой разобрались. – Олег, в твое распоряжение. Идите!

Две фигуры развернулись и исчезли в сумраке.

В ту же секунду из окна высунулся Никоненко:

– Товарищ майор! ГАИ перекрыла въезды, ждут распоряжений. Дежурный отрапортовал – группа захвата на подъезде. И это… местные просят подойти к поссовету – там участковые собрались…

– Молодец Огородников! Тарас Иванович, передай всем: пусть ждут моего сигнала. Сам оставайся на связи, ты – наш главный диспетчер!

– Есть!

Глава 4

Сковорода уютно скворчала на газовой плите, рассказывая всем о своем содержимом, аромат которого сводил с ума. Божественная пища – яичница с салом.

Женские руки порхали над столом, создавая волшебство домашнего уюта. Борис сидел, прислонившись к стене, и медленно погружался в состояние абсолютного комфорта. Теплый душ, горячий чай и приближающийся ужин позволяли хоть ненадолго отвлечься от перипетий прошедших суток. Он – дома.

– …А мы вообще все – в панике! Я к маме побежала, она не в курсе. Ночь же! Папа в командировке. В милицию позвонили, нам говорят – через сутки заявление примем. Караул. – Ленка остановилась, прижала руки к груди. – Борька, понимаешь, я очень испугалась…

Борис протянул руки и привлек к себе ее мягкое тело. Ленка тотчас плюхнулась ему на колени – их маленькая кухонька благоприятствовала тесным контактам. Он снизу вверх заглянул в ее испуганные глаза. Ленка… Зарылся в теплые складки халата.

Девушка нежно провела рукой по его голове.

– Дурачок ты мой…

Борис вдохнул родной запах и блаженно закрыл глаза.

Сидя в только что благоустроенной кухоньке их новой квартиры, среди новостроек микрорайона Бибирево, легко было поверить, что эти события произошли не с ним. Что эта жуткая история написана каким-то мрачным писателем.

Здесь этого просто не могло быть. Здесь были светлые люди, здесь была полезная и интересная работа, здесь был мир. Тот мир, который радует человека, зовет его в будущее…

Страна готовилась к встрече Олимпиады-80, ЦСКА стал чемпионом, а СССР и США начали договариваться об ограничении ядерного оружия. Мир жил.

И еще, самое главное, здесь была его любовь.

Ленка всполошилась, спрыгнула с колен и с причитаниями сняла сковороду с огня. Борис улыбнулся ей вслед. Хозяюшка… Взгляд упал на обветренные и оцарапанные руки, и память тотчас, услужливо и неотвратимо, прокрутила всю эту мучительную историю заново.

– …Люди патологически жестоки. Убивать и мучить – это зашито в их коде. Вот я – маленький человек, я боюсь войны. Я так ее боюсь… а ведь я воевал, Борис… и я знаю, что это такое – человеческая жестокость…

Борис плавал в призрачном бульоне бессознания. Тело, спеленатое коконом одеяла, погруженное в теплую и безопасную утробу, не давало разуму шансов на проявление. Бормотание Муравьева доносилось до него словно через толстый слой ваты, почти не оставляя после себя следов.

– …Я ведь Берлин брал, Боря… Против нас вышел гитлерюгенд. Дети… совсем мальцы. В больших шинелях, со штурмовыми винтовками и гранатами в руках… Они бросались под танки, стреляли нам в спину. И тогда я увидел, как озверели наши солдаты, Боря. Стальные люди, прошедшие половину Европы, выжившие в страшных боях и потерявшие родных и близких, они до конца держались, жалели этих детей… Но они не жалели нас. Накачанные до макушки ненавистью, они стреляли в упор… В опустивших оружие солдат. И тогда что-то приключилось с людьми. Я видел, как наш комвзвода, добрейшей души человек, Опанас Стоценко, штыком проколол двух подростков, раз за разом вонзая его в уже мертвые тела… Он тоже перестал быть человеком, Боря… Война отнимает разум… у всех…

Борис наконец уснул. Ему снился странный вокзал, наполненный разнообразным людом. В тесноте стояли и страшно молчали советские солдаты, подростки в немецкой форме, легионеры Рима, кочевники в островерхих шапках, индейцы Северной Америки и русские воины Александра Невского.

Вся эта разнообразная толпа пристально смотрела на Бориса, который барахтался в многочисленных простынях, обвивавших его тело. Вдруг в полнейшей тишине возник слабый звук – тонкий звон колокольчика. Такой беззащитный и нелепый в этой плотной и агрессивной тишине.

В многоголовом и многоглазом монолите возникла трещина. Люди, оглядываясь и опуская головы, расступались, пропуская кого-то, приближающегося из дальнего конца зала.

Борис перестал трепыхаться и напряг зрение. К звону колокольчика присоединилось цоканье копыт – по образовавшемуся проходу к нему приближался всадник. Усталый серый ослик нес средних лет мужчину, одетого в балахон.

Борис с изумлением рассматривал гостя. Короткая густая черная бородка закрывала пол-лица, открывая неожиданно пронзительные карие глаза. Смуглая кожа лица, обветренных рук и тощих щиколоток, торчащих из-под балахона, резко оттенялась белоснежным сиянием ткани.

Ослик без видимого указания всадника остановился, не доходя до Бориса считаных шагов, и со вздохом опустил голову. Человек требовательно и сурово, но так же молча смотрел в глаза Борису. А тот не мог отвести взгляд от кровавых отметин на кистях и стопах человека.

Осознание приходило медленно, так же как он поднимал свои глаза. Это же…

‒…Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас, грешных…

Солнечный свет заливал неказистое жилище дежурного, очищая в своем животворящем потоке окружающую нищету, высвечивая только то, что казалось сейчас важным и простым, – он был жив.

Борис приоткрыл глаза. Муравьев, крестясь и бормоча слова молитвы, кланялся сияющей иконе. И было это так естественно и привычно, будило такие глубокие струны в его русской душе, что у Бориса перехватило дыхание.

Потом он будет доставать это ощущение из кладовых своей комсомольской памяти, нежно сдувать с него пыль и немного стыдливо вспоминать это трепетное чувство. Но это потом, а пока – покой и понимание проникали в его душу…

Горячий сладкий чай из коробочки с тремя слонами разогнал слабость. А беседа со странным дежурным, спасшим его от почти неминуемой инвалидности, а то и смерти, наполнила душу смятением. Никогда до этого не встречавшийся с этой стороной жизни, Борис с упоением слушал истории о войне, в корне отличающиеся от лощеных статей в «Комсомольской правде». Удивлялся рассудительности этого человека, его знанию подноготной международных отношений. Бывшего солдата, учителя и отца.

– Ох-хо-хо, Борис… Я ведь понимаю, что мои шансы выжить в этой мясорубке минимальные – либо мгновенная смерть, либо еще какой-то период мучений, но в любом случае – смерть. Не от войны, так от тягот эвакуации, холода, недоедания, отсутствия медикаментов. Я ведь готов защищать свою страну, только прекрасно понимаю, что толку от меня будет маловато. Стар уже… А американцам мир не нужен, хоть Картер и говорит о разрядке. Глупости это, они не успокоятся, пока не оставят от всего мира обугленные головешки и миллионы мертвых тел… Россия всегда несла и будет нести страшный крест, от которого так просто не отделаешься. А я – маленький трусливый человек…

Потом была прощальная поездка на дрезине до товарной станции и долгий пеший переход по путанице железнодорожных путей в подаренных Муравьевым сапогах и пальто.

Стеклянная громада Курского вокзала под знаменитой ребристой крышей встретила молодого человека многоголосым шумом нескончаемого потока людей. Огромная площадь перед зданием была до отказа забита разноцветным стадом автомобилей и автобусов, между которых сновали пассажиры с баулами и чемоданами.

Полуденное солнце прогрело московский апрельский воздух, чириканье птиц встречало приход весны оглушающим гимном.

Борис угрюмо, не обращая внимания на тычки и окрики спешащих пассажиров, прорвался внутрь здания. Нашел указатель «Милиция» и пошлепал растоптанными резиновыми сапогами в нужную сторону.

Румяный молодой сержант, привстав из-за невысокой стойки, изумленно оглядел его нелепый наряд.

– Ограбили, говоришь… И документы, и одежду? – Он откинулся на заскрипевший стул. Потом неожиданно заорал в сторону:

– Семеныч! Выдь на минутку!

Из боковой двери появилось широкое рябое лицо.

– Че тут? – недовольно пробурчал милиционер, вытирая ладошкой мокрые губы под длинными усами.

– Ты смотри, Семеныч, что делается – алкаши уже совсем совесть потеряли! Прутся прямо в милицию, – издевательски объяснял сержант. – Заявление, говорит, буду писать… ограбили, мол…

– Я не алкаш… – попробовал оправдаться сбитый с толку Борис.

Семеныч сфокусировал на нем плавающий взгляд. Немного подумал и презрительно бросил, закрывая дверь:

– Бери его в обезьянник – пусть проспится…

В наступившей тишине стал слышен вокзальный шум за окном и тиканье круглых часов на стене. Борис обескураженно посмотрел на сержанта. Тот пожал плечами и, гадко улыбаясь, начал привставать.

– Начальство сказало – в КПЗ… Давай, милок, добром пойдем…

Борис вскочил с места, уронив кособокий стул:

– Вы что? Какое вы имеете право?! Какой я вам алкаш! Я Самохин Борис Федорович, мастер СМУ-162! Меня ограбили… Напоили и раздели! Понимаете?

– Да-да… разберемся. Напоили, да, – вкрадчиво мурлыкал сержант, осторожно приближаясь к Борису. – Давайте сами пройдем, а? Ножками…

Борис в панике огляделся. Происходящее не укладывалось в его голове: он пришел за помощью, а в результате какого-то чудовищного непонимания ему грозило заключение.

Входная дверь начала открываться, и это стало спусковым крючком для рефлексов Бориса. Одним огромным прыжком он вывернулся из рук сержанта и, сбив с ног ни в чем не повинную бабульку, стрелой метнулся в коридор.

Обескураженный разум в этой ситуации оказался бессилен, сейчас всеми действиями Бориса руководил инстинкт. Под пронзительную трель милицейского свистка он рванул по коридору, но в панике перепутал двери и оказался на узком балкончике, тянущемся вдоль всего здания. Тот, на его счастье, оказался пустым – сюда выходили только служебные помещения. Не задумываясь, Борис побежал туда, где виднелась спасительная лестница.

Глава 5

Грохот первого выстрела расколол хрупкую тишину рассвета.

Двадцатый калибр. «ИЖуха». Охотничий опыт определил оружие, но не помог понять, что случилось. Тут же в ответ защелкали ПМы, включаясь в немыслимую сейчас картину ночного боя.

Поднявшийся лай поселковых собак и гомон всполошившихся птиц добавили в окружающую какофонию новые суматошные звуки.

«Твою мать…» – Меркульев сорвался с места, инстинктивно выбирая маршрут. Рука привычно расстегнула кобуру. Холодный металл старого надежного ПМа удобно лег в ладонь.

«Как же так? Все было обговорено и утверждено».

Взвод, отправленный Володей Мальцевым, все молодцы как на подбор, в непривычной форме – камуфляж, каски, бронежилеты и укороченные АК ‒ во главе с лейтенантом Лысюком полумесяцем окружил дом.

Несколько невыспавшихся и оттого сердитых участковых вместе с гаишниками перекрыли основные дороги.

Веселую, разномастную, полную боевого азарта толпу добровольной народной дружины Меркульев от греха подальше отправил перекрывать соседние дачи. С напутствием для Свиренко – сдерживать деятельных и полных сил молодых людей до последнего.

Все затаились в ожидании условного времени – «часа волка». Четыре, пять часов утра – самое то для захвата «усталых» бандитов.

Сам майор вместе с Никоненко остался около «уазика» – осуществлять связь между разрозненными группами.

Тут же, в уютном тупичке, ответвлении от основной улицы, притулились два «рафика», на которых приехали спецназовцы. Пропыленные, но не утратившие своей элегантности «латвийцы» бликовали отраженным лунным светом.

Наступила полная ожидания хрустальная тишина. «Клиенты» наконец угомонились, почти все окна огромного дома погрузились в сонную темноту.

Спать хотелось неимоверно – зевота раздирала рот, глаза слипались. В мутноватом, нужно признать, сознании Меркульева билась тонкая и тревожная мысль: «Сашка должен как-то подать сигнал. Лезть в дом, не зная расположения комнат и бандитов в них, неразумно и опасно».

Только лейтенант мог провести группу захвата куда надо. В профессионализме ребят Мальцева майор не сомневался, как, впрочем, и в своих подчиненных. Но лезть вслепую… Этого он не мог допустить.

Пусть там были всего лишь мелкие бандиты и их было мало, но риск должен быть взвешен и оценен – это было его правило, его способ ведения войны. Меркульев любил и ценил своих людей. А не своих – тем более. Ведь все они были на его стороне. Той стороне, которая боролась за правду, а значит, за тот мир, который был ему дорог.

Единожды надев милицейскую форму, человек выбирал свой, особенный путь. Сухие строчки устава – «бдительно и самоотверженно нести службу, защищать интересы социалистического государства, честь, достоинство и права советских граждан от преступных посягательств» – скрывали в себе тот стержень, ту основу, на которую нанизывались жизни и судьбы его соратников и коллег. Его друзей, его однополчан.

Так он понимал свою службу.

Пятнадцатилетним подростком он встретил Великую Победу, за четыре года пройдя весь ад войны. Минский паренек познал все тяготы эвакуации – изнурительный труд, постоянный страх и голод. И вынес испепеляющую ненависть к врагу – и к чужому, но понятному в своем желании уничтожить его народ, и к врагу внутреннему, разрушающему все усилия страны, бьющейся насмерть. Ко всем тем, кто, пользуясь временной слабостью воюющей власти, грабил беззащитных людей.

Бандиты, грабители, приспособленцы – вся эта мразь, которая паразитировала и процветала на чужом горе.

Во время своих многочисленных скитаний юный Саша Меркульев видел ограбленных и убитых за краюху хлеба людей. Видел сытых лоснящихся ворюг, вальяжно расхаживающих по подвластной им территории. Видел отчаяние старух, у которых карманники воровали последние гроши.

Конечно, власть боролась с ними. И милиция работала сноровисто и оперативно. Но истребить этот вездесущий бурьян просто не хватало сил и времени.

Поэтому естественным решением для восемнадцатилетнего Саши, слесаря Кунцевского игольно-платинового завода, стало заявление в Кунцевский райотдел УМГБ СССР Исполкома Московского областного Совета народных депутатов.

И первое, что внедрили в его голову старшие товарищи, было уважение к соратникам и к людям, которых они защищали.

Отсюда проистекало, пожалуй, главное правило его работы: жизнь каждого человека самоценна, она не разменивается на полумеры.

Именно поэтому выстрелы в чуткой серой тишине прозвучали для него как гром среди ясного неба. Это означало только одно – где-то он не додумал как руководитель. И сейчас в кого-то из его людей летел заряд дроби. Из оружия, которого не должно здесь быть…

Последний барьер из завядшей клумбы, обложенной кирпичом, он просто перемахнул, благо стремительно сереющее небо давало достаточно света. Сзади грохотал сапогами Никоненко.

Мгновенно оценив обстановку, Меркульев выскочил на поляну перед домом.

Диспозиция выглядела совсем плохо. Возле входа на земле сидел Марат, придерживая голову лежащего человека. В доме слышались грохот бьющейся посуды и громкий мат, перемежающийся звуками ударов.

Майор резко выдохнул, признав лежащего человека, – Сашка! Рахманов не дал расклеиться сознанию.

– Туда, Саныч! – сквозь зубы прорычал он, махнув окровавленной рукой в сторону чернеющего леса. – Я ранен! Туда они ушли!

Быстрее всех отреагировал Никоненко.

– За мной, – приказал он запыхавшемуся Свиренко, – в старицу уходят! На Лохин остров…

Он рванул в кусты. Свиренко получил разрешение майора и, совершенно несообразно со своим гигантским весом, шустро стартовал следом.

– Сколько? – спросил Меркульев.

– Пятеро. Серьезные… Обрез я забрал. – Марат махнул на машину. Майор посмотрел в ту сторону и увидел еще одно неподвижное тело. Вздохнул и присел на корточки. Заглянул в белеющее лицо Сашки.

– Жив? – Голос предательски дрогнул.

Рахманов сглотнул:

– Нет…

У майора закружилась голова. Ему приходилось терять сотрудников. Но здесь, во время такой, казалось бы, простой операции… Да еще и Сашка. Мальчик, к которому он питал почти отеческие чувства…

Из дома начали выходить спецназовцы, выводя скрученных бандитов. Разгоряченный Лысюк, потирая окровавленную щеку, подошел к Меркульеву.

– Всех взяли, товарищ майор, один убитый, – он покосился на понурившегося Марата, поправился: – Двое убитых, трое раненых…

Двор начал заполняться возбужденной толпой. Майор выхватил взглядом Лункина.

– Игорь – за старшего! Организуй автозак! – Повернулся к Лысюку: – Сергей, пятеро ушли в лес. Передавай задержанных дээндэшникам и участковым, Лункин справится, и – за мной!

И, не оборачиваясь, побежал вслед за Никоненко.

Уже основательно разогнавшись, пришлось резко тормозить. В кустах, за углом дома, ему открылась удивительная картина. По вытоптанной траве, изредка выдыхая проклятия, крепко сцепившись и исступленно мутузя друг друга, катались два человека.

Несмотря на покрывший обоих слой грязи и прошлогодних листьев, майор узнал давешнего «мстителя». Второй – по виду такой же молодой человек, с разметавшимися рыжими волосами.

Сзади остановившимся поездом затормозили милиционеры. Несколько долгих секунд все изумленно смотрели на арену боя.

– А ну. – Меркульев схватил за шиворот «своего» и попытался разнять бойцов. Очнувшиеся спецназовцы скрутили второго.

– Ты что творишь?! – прошипел майор в чумазое лицо Самохина.

– Это он, товарищ майор! – восстанавливая дыхание, выпалил Борис. – Это он меня ограбил, он подпоил, скотина!

И попытался двинуть противнику в ухо. Меркульев резко пресек его попытку, дернув за воротник.

– Стоять!

Он огляделся. Позади, улыбаясь во весь рот, двое бойцов держали сердитого парня. Майор устало выдохнул – вот ведь незадача…

– Так! Этого – к Лункину! – приказал он Лысюку. – Ты! Пойдешь со мной! Но если дернешься без приказа… – Майор сурово глянул в серые глаза парня и поднес ему под нос кулак.

Путь Никоненко и Свиренко легко читался по глубоким следам на мокрой траве и по обломленным веткам. Пространство между околицами последних дач и речным урезом, состоявшим из сплошной стены кустарника, ив и тополей, представляло собой болотистую низменность. В углублениях между кочек змеились серебристые полосы поднимающегося тумана.

Едва пройдя несколько метров по проломленному туннелю, команда услышала приближающийся топот и хруст под тяжелыми шагами. Спецназовцы, все как один имеющие реальный боевой опыт, мгновенно рассредоточились. Меркульев переглянулся с мгновенно собравшимся Самохиным и сжал пистолет двумя руками.

Молодой человек встал за спиной майора и принял боевую стойку. Меркульев отметил этот момент и пристально вгляделся в кусты. Через несколько секунд опустил оружие и успокаивающе махнул рукой.

На вытоптанную полянку вышли грязнющие Никоненко и Свиренко.

– Ушли, гады… – виновато развел руками Тарас Иванович. – Рассыпались в разные стороны, Сан Саныч… Очень умелые, однако…

Меркульев быстро взглянул в спокойные глаза гиганта. Свиренко молча кивнул.

Н-да… два опытных охотника потеряли в старице пять человек… Он задумался. Что за дичь ушла из западни? Охотились на тетеревов, а нарвались на волков. Опасных и умелых…

– Саныч… тут еще… – Никоненко протянул Меркульеву небольшой матерчатый пакет. – В кустах лежал, чистенький. Эти кинули, видать…

Майор покрутил пакет. Легкий. Связанный шпагат легко развернулся в колечки, открывая любопытным взглядам внутреннее содержимое.

А оно, стоило признать, было весьма интересным.

На куске серой материи лежали два стеклянных шприца, алюминиевая закопченная столовая ложка, резиновый жгут и небольшой, но туго натянутый целлофановый мешочек, наполненный белым порошком.

Несколько секунд мужчины тупо разглядывали содержимое.

– Наркоманский набор, – вновь неожиданно проявил свои познания Свиренко.

Он аккуратно взял мешочек и понюхал его.

– Точняк, наркота. – Он вернул мешочек на место и пожал плечами на вопросительный взгляд Меркульева. – Брали мы раз банду. Иванченко помните? Летеха, черненький такой? Он все про них знает… он мне и рассказал про эти штуки.

– А ложка на хрена? – просунулся любопытный Самохин.

– Чтобы было до хрена, – пробурчал Свиренко, – варят в ней дрянь свою… потом колются.

Меркульев пожал плечами и молча свернул улики обратно в ткань. Потом разберутся. Сейчас другим нужно заниматься.

Сердце защемило, кровавая пелена гнева начала туманить сознание.

Вспомнилось – «Сашка!»

Меркульев привычно быстро взял себя в руки. Осмотрел свой отряд:

– Возвращаемся!

Глава 6

Еще не было десяти утра, а солнце уже нещадно плавило Москву. Просматриваемая насквозь улица Белинского пульсировала в раскаленном мареве.

Сворачивая с улицы Герцена, Меркульев аккуратно обошел ступени Зоологического музея. До главного подъезда оставалось метров пятьдесят, и он задержался у арки между домами. Нашел подобие тени и, переложив тощую папочку под мышку, вытряхнул из пачки папиросу. Снял фуражку, вытер пот. До назначенного часа оставались считаные минуты, но майор решил дать себе маленькую передышку.

Затянулся, автоматически поздоровался с проходящими коллегами. Пересмотрел в голове план разговора. Шутка ли – три генерала ждали его доклада!

Не найдя особых замечаний, решительно шагнул под золотую вывеску: «Главное управление внутренних дел исполкома Московского областного Совета».

Адъютант Цепкова, пожилой майор, имени которого визитеру не сообщили, внимательно оглядел Меркульева. Под его цепким взглядом милиционер подобрался, одернул почти новенький мундир. В приемной царил прохладный полумрак, разительно отличающийся и от знойной душегубки городских улиц, и от замкнутых коробок райотдела.

Тихо звякнул телефон на столе, и адъютант едва заметно кивнул. Меркульев потянул на себя тяжелую дубовую дверь.

Генерал-лейтенант Цепков, основательный, слегка грузный мужчина с круглым тяжелым лицом, сидел вместе с Лентищевым и Добросклонским за приставным столиком. Перед ними стоял металлический чайник, широкая ваза с баранками и сахарница.

Откинувшись на спинки, расслабив галстуки и расстегнув верхние пуговицы форменных рубашек, генералы по-простому гоняли чай из граненых стаканов в серебряных подстаканниках.

– Здравия желаю, товарищи генералы! – по-уставному гаркнул Меркульев.

Цепков поморщился, отставил стакан и приглашающе махнул майору. Меркульев профессиональным глазом отметил наличие пустого стакана на столе.

– Проходи, Саша, наливай себе чаю. Владимир Николаевич вот индийским угощает.

Неловко зажав папку под мышкой, майор присел на пустой стул.

– Да ты папочку-то отложи… – усмехнулся генерал, – успеешь еще…

Меркульев развернулся и, не вставая со стула, дотянулся до стола для совещаний, огромная поверхность которого бликовала темным лаком, деля немаленький кабинет на две равные части. Несколько графинов, окруженных перевернутыми стаканами на стальных подносах, ледяными айсбергами плыли в прохладе кабинета. Тяжелые шторы отсекали привычный шум центра Москвы, даря приятное чувство комфорта.

– …Вот, например – дарджилинг, – продолжая гастрономический экскурс, проговорил начальник управления кадров Главка, неодобрительно кося глазом на диссонирующую папку на столе, – выращивается в одноименном штате. Это, я считаю, самый лучший сорт индийского чая. В марте чай собирается и обрабатывается теплым воздухом. Листья окисляются, и их специально скручивают, чтобы извлечь остаток сока. Ну а потом чай ферментируется, и его сушат окончательно при температуре 120 градусов…

«Далась им эта папка…» – подумал Меркульев.

Сам он слегка пригубил действительно восхитительный напиток и посмотрел на своего прямого начальника. Лентищев ответил прямым взглядом.

Цепков посмотрел на обоих и неожиданно рассмеялся:

– Ладно уж, хитрецы, переглядываются… – Он поставил пустой стакан и, ловко отодвинув стул, с кряхтеньем поднялся.

Следом вскочил Добросклонский. Лентищев степенно, но также быстро поднялся на ноги. Меркульев, очнувшись, вскочил следом за генералами, схватил злополучную папку и замер в стойке смирно.

Атмосфера резко изменилась. Дружеское чаепитие закончилось, началась будничная работа.

Авторитет Василия Константиновича в управлении был непререкаем. Человек, практически создавший областной Главк, прошедший и фронт, и суровую партийную школу, умел и любил работать. И еще он знал цену своим сотрудникам – от дежурного милиционера до генерала.

Цепков обогнул маленький приставной столик с большим пультом и несколькими телефонами.

– Так, товарищи офицеры, – строго проговорил он, усаживаясь в кресло, стоящее под большим портретом Ленина, – прошу садиться…

Нажал на кнопку селектора:

– Арсений Петрович! Занят!

Откинулся и посмотрел на садящихся офицеров. Отметил, что Меркульев сел рядом со своим начальником.

– Итак, Александр Александрович, мы ознакомились с твоим докладом. – Он пододвинул к себе пухлую папку. Побарабанил по ней пальцами. Оглядел присутствующих. – Признаю, работа проведена колоссальная… но вот выводы… – Он посмотрел на начальника угро: – Василий Михайлович, вы согласны с предложением товарища майора?

Генерал выпрямился и четко произнес:

– Так точно, Василий Константинович! Мы рассмотрели все возможные варианты и пришли к однозначному выводу: все указывает на наличие разветвленной преступной группировки, включающей руководство МЖД…

– Подозреваемые? – быстро проговорил Цепков, сразу ухватив суть.

– Пока – нет, товарищ генерал, но связи неоспоримые… – не смутился Лентищев, – а пока есть только зацепки… Александр Александрович изложил свое мнение, и я с ним, в общем, согласен.

– Но такая операция требует согласования с… – Цепков поднял палец вверх, – и я совсем не уверен…

– Увы, Василий Константинович, время работает не на нас. Через неделю задержанные уйдут по этапу. Все они – рецидивисты и намотали на приличные сроки. И пока у нас есть только один ключик ко всей этой братии… – Лентищев заглянул в листок: – Первацкий Дмитрий, 1957 года рождения. Он опоздал на сходку и был задержан отдельно, поэтому не засветился при задержании. На него у нас есть показания потерпевшего – Самохина Бориса, есть показания свидетелей, и в общем все готово для передачи дела в прокуратуру и суд…

Цепков откинулся на спинку кресла и, постукивая пальцами по папке, внимательно посмотрел на начальника угро:

– И?

– Мы предлагаем воспользоваться неоспоримой виной Первацкого и склонить его к помощи по внедрению нашего человека в преступную группировку, – невозмутимо закончил Лентищев.

У Цепкова заиграли желваки. Он хлопнул по папке и, почему-то глядя на Меркульева, прорычал:

– Вам мало потери сотрудника на прошлой операции?! Два месяца полоскания Главка на всех уровнях! А ведь это твой человек, майор!

Меркульев встал и сухо отрапортовал:

– Так точно, товарищ генерал! Мой человек! И мне, вы прекрасно знаете, небезразлична судьба каждого сотрудника! Соратника, товарищ генерал! Но если мы сейчас не прищучим эту кодлу, его смерть будет напрасной! Война есть война, на ней гибнут самые лучшие, к сожалению…

Он выдержал тяжелый взгляд начальника. Генерал после небольшой паузы провел ладонью по лицу.

– Ох, ребятки, – проговорил он под прицелом шести глаз, – что со скрывшейся группой? Выяснили личности?

– Никак нет, товарищ генерал! – Меркульев продолжал стоять. – Владельцем белых «Жигулей», госномер 49–46 МОД, являлся погибший в перестрелке гражданин Зураб Чавадзе, проживавший в Москве. Он же стрелял в Патрушева… – Майор немного замялся, потом продолжил: – Задержанные участники банды все как один молчат. Явно запуганы, Василий Константинович! Но ясно одно: этот «кто-то» – действительно важная птица, не задумываясь подставившая своего подельника. Первацкий на допросе описал Чавадзе как одного из гостей, пришедших к их главарю. Он, к нашему сожалению, не был допущен к «старшим» – слишком мелкая сошка, но отметил, что разговор был очень серьезный…

Генерал пожевал губами, затем быстро глянул на невозмутимо сидевшего начальника кадров. Перевел взгляд на Лентищева:

‒ Василий Михайлович, предложенная схема имеет изъяны? Вы все просчитали? В случае провала… – он потер шею, – головы наши полетят. Товарищи не простят таких ошибок…

Лентищев таким же жестом потер шею и пожал плечами.

– Риск есть везде, Василий Константинович… – устало проговорил он.

Оба перевели взгляд на все еще стоящего майора. Меркульев мгновенно ощутил смертельную усталость – опять эта безумная ответственность, преследующая его всю жизнь.

Вновь и вновь решение задачи зависело только от его ответа. Безусловно, старшие командиры брали на себя свою долю этой тяжелой ноши, но претворять план предстояло только ему, и ему же отвечать за неудачу.

– Мы сделаем все возможное… и невозможное, – поправился он, увидев, как дернулась бровь начальника.

Генерал пристально посмотрел ему в глаза, затем перевел взгляд на Добросклонского.

Тот прокашлялся и достал из кармана пачку сигарет «Родопи».

– Можно? – Дождался кивка начальства. С видимым удовольствием прикурил сигарету и выпустил сизый дым. – Это возможно, Василий Константинович… Указ об основных обязанностях и правах советской милиции позволяет привлекать для оперативно-разыскных задач курсантов Школы милиции. Мы можем приказом перевести его во временное распоряжение начальника районного отдела уголовного розыска, – он кивнул на Меркульева, – но, как вы понимаете, руководить подобной операцией должен кто-то рангом повыше…

Меркульев с досадой почувствовал свое нелепое положение. Словно столб торчал он под взглядами трех генералов, прекрасно понимая подноготную всего этого спектакля, разыгрываемого исключительно для него.

Эти зубры подковерных боев все уже давно решили.

Он внезапно почувствовал робость – вернулось томление первых лет службы, когда умения и знания старших товарищей повергали его в трепет. На их фоне молодой, но энергичный оперативник выглядел словно слабый и неоперившийся птенец среди бывалых орлов.

Меркульев сглотнул и терпеливо стал ждать решения начальства. Мучительно хотелось закурить.

Цепков внезапно усмехнулся:

– Садись, Сан Саныч. Не загораживай свет…

Майор аккуратно сел на краешек стула – он прекрасно понимал, что именно сейчас менялась крайне важная для него веха в жизни.

Дураком он никогда не был и не чурался карьерного роста, но сейчас происходила невидимая и непонятная для него игра, в которой у него была прописана четко выверенная роль.

Бригелла, Арлекин или, может, Капитан – бог весть…

Цепков проницательно взглянул в глаза майора. Он понял, что думал сейчас Меркульев.

– Ну что ж… – Генерал отодвинул от себя пухлую картонную папку с делом и достал из секретера лист бумаги. Не спеша вытянул авторучку из резной карандашницы.

– Заслужил, Александр Александрович!

Он поставил размашистую подпись, зачем-то подул на листок и встал. Оглядел вскочивших офицеров и торжественно произнес:

– Приказом по Главному управлению внутренних дел исполкома Московского областного Совета назначаю майора внутренней службы Меркульева Александра Александровича на должность заместителя начальника уголовного розыска ГУВД с присвоением ему очередного воинского звания! Поздравляю вас, товарищ подполковник!

Он передал приказ Добросклонскому и крепко пожал руку ошарашенному Меркульеву. Затем опустился в кресло и разрешающе махнул остальным. Подмигнул:

– Погоны потом закажешь… ну и стол, естественно… Все потом. – Он посерьезнел: – А пока – работаем. Министру я доложу, операцию одобряю. Курсанта завтра заберешь в свое распоряжение, Дашков в курсе. Давайте, товарищи офицеры, еще раз пробежимся по плану. Лучше, как говорится, перебдеть, чем недобдеть…

Глава 7

За проведенные в управлении семь часов погода изменилась кардинально. Сухая жара сменилась липкой духотой, вдали ощутимо рокотало. Стремительные смерчики заворачивали в воздушные кульки мелкий мусор и пыль.

После суеты последних часов, проведенных в прохладном здании, ощущение влажного предбанника немного выбивало из колеи.

Меркульев мельком глянул на наручные часы, в очередной раз убедился, что время все же двигается вперед. Скомкал пустую папиросную пачку – выкурено было столько, что впору было выжимать никотин из легких.

Из парадного подъезда стайками выходили сотрудники, шумно и многословно растекались по обеим сторонам улицы к станции метро и автобусным остановкам – рабочий день подошел к концу.

Меркульев меланхолически покрутил в руках фуражку и со вздохом водрузил ее на голову. Усталость медленно разъедала стальной стержень, держащий его на плаву в течение дня.

Пора было двигать домой – назавтра предстоял очередной горячий денек. Ничуть не отличающийся от остальных…

Стандартный маршрут – пешочком до зеленой линии метро, на Свердлова, под землю. Метрополитеном до Каширской, а там опять пешком до родной Котляровской. Ну или на электричке до Чертаново…

Меркульев еще раз глянул на часы. К черту…

Голова гудела, но он понимал – если не обдумать, не разложить все в собственном сознании по полочкам, мысли будут крутиться по кругу, выматывая физически.

Поэтому – вперед, ногами стимулировать мозг! Ему нравилось одно место в районе Курского вокзала – «пышечная» на пересечении Казакова и улицы Чкалова. Тем более желудок сигнализировал о времени вечернего приема пищи – обед в столовой управления давно забылся.

Он решительно зашагал в сторону Кремля.

Москва приняла его в объятья, попеременно, через улицы, погружая в свои вековые тайны. Улица Разина, переходящая в Забелина, которая родилась как исконная Варварка в сердце Китай-города, – древние палаты, храмы и церкви. Потом Покровка, Чистопрудный бульвар и прямиком до Садовой-Черногрязской. Затем направо на Земляной Вал до пересечения с Казакова…

Хотя нет, не так! По-новому – по Чернышевского до Чкалова…

Старые-новые названия не меняли самой души Москвы – город много чего пережил в своей долгой жизни… Менялись люди, менялся общественный строй, но столица двигалась в потоке истории, словно могучий ледокол, – величавая и равнодушная к мелким изменениям и пертурбациям.

Ноги сами несли Меркульева привычным московским аллюром, он вдыхал душный воздух, пропитанный запахом пыли и бензина, мозг работал в нормальном боевом режиме.

План, предоставленный сегодня Цепкову, вроде бы учитывал все нюансы, но была в нем одна маленькая загогулина, заноза, терзающая майору нервы.

Вся задержанная братия была действительно испугана до неприличия. Мелкая шпана не ожидала такого эффекта от своих ночных приключений. А вид двух трупов привел их в состояние шока – сто вторая «мокрая» статья совсем не входила в жизненный план хулиганов.

Меркульев не преминул на допросах уточнить, что второй погибший – сотрудник милиции, это позволило еще действеннее развязать языки задержанным…

«Работники ножа и топора» выложили все – сдали друг друга с потрохами. Наговорили на несколько десятков лет тюрьмы…

Вот только про того, кто приходил к ним этой ночью, выяснить так и не удалось. Единственный человек, имеющий информацию, – главарь группировки Ладынский, так и не раскололся… Зоны он боялся меньше, чем встречи с ночным гостем.

Сколько ни бились Меркульев и старший следователь Коробейников – результат был нулевой. Зацепка через Чавадзе также привела в тупик. Обыкновенный барыга, любитель халявных денег и сомнительных компаний. Меркульев с омерзеньем вспомнил допрос его родственников – крикливых и наглых торговцев.

Кроме всего прочего, выяснилась весьма неприятная подробность – во всех шалостях грабителей, вовсю пользовавшихся клофелином, были замешаны сотрудники линейных отделений милиции…

Схема была простая: в ночных вагонах электрички вычислялись одинокие подвыпившие мужчины. К ним подсаживался близкий по возрасту бандит и разными способами уговаривал жертву сделать глоток из бутылки с разведенным веществом. Человек терял сознание, его сообща, изображая пьяную компанию, выводили из вагона и грабили. Все было рассчитано: и психология, и скорость движения электрички, и контингент пассажиров. Умный пошел преступник…

Если редкие жертвы, преодолев неизменную амнезию, обращались в отделение милиции, то «свои» сотрудники умело гасили праведный гнев, запугивая или уговаривая потерпевших.

Но не только эта, сама по себе отвратительная, деятельность привлекла Меркульева к разработке плана. В некоторых показаниях задержанных, несмотря на их отчаянное сопротивление, мелькала любопытная информация – с некоторых пор действия преступной группировки начали управляться единой силой. Кто-то весьма влиятельный в преступном мире начал подбирать под себя мелкие банды, орудующие на железной дороге.

Криминальных авторитетов Меркульев отмел сразу – не обладали «родные» урки нужной технической квалификацией. Да и чужда была им такая узкая направленность.

Коробейников, старый и опытный сыскарь, сразу запросил оперативки по «железке» за год. Вместе они проанализировали поток происшествий и сразу же наткнулись на очевидную закономерность – рост преступлений на Казанском направлении.

Железная дорога от одноименного вокзала уходит на рабоче-крестьянский восток Москвы и Подмосковья, проходя через Выхино и Люберцы, затем сворачивает на казанский ход. Причем здесь же как раз участились и характерные грабежи грузовых вагонов. Странные, нужно отметить, грабежи…

Пломбы на опечатанных вагонах оставались целыми, а имущество и товары пропадали. Чаще всего это были продукты питания и лекарства… Оно и понятно – сбывать подобный трофей легче легкого. Дефицит всего и вся разъедал советское общество.

Спецраспределение, «колбасные» электрички, блат и «нужные» связи… Каждому жителю необъятной Родины были знакомы эти волшебные слова. Целыми семьями люди выезжали в крупные города, обманывая хитрую систему. Затаривались всем, чем было можно: колбаса, кофе, рыба, сыр – все, чем не могла в должном количестве обеспечить жаждущих граждан плановая экономика СССР.

Ну а восемь миллионов москвичей потребляли все. Нескончаемым потоком в столицу двигались эшелоны с продуктами, товарами и изделиями. Что, несомненно, привлекало всякий криминальный сброд.

Скромному до неприличия Меркульеву было не понять своих сограждан. Но, видя такое, он не мог не возмущаться изощренности преступников.

Продумано было все – время прохода товарняка, ассортимент грузов. Это убедительно доказывало наличие обширных связей и глубокие знания ситуации. Скорее всего, не исключалось и покровительство неизвестных чинов транспортной милиции.

Меркульев не питал иллюзий по этому поводу. Сволочей хватало везде – люди, отравленные самолюбием и жадностью, стремились во власть. Это не было проблемой, это всего лишь затрудняло расследование – приходилось опасаться распространения информации. Но и это можно было купировать. А вот нежелание прямого начальства давать «зеленый свет» полноценному расследованию напрягало.

Будучи подчиненным начальнику РОВД, Меркульев старался особо не давить на него, понимая щекотливость вопроса. А может, и предваряя неприятное открытие…

Именно поэтому пришлось пойти на нарушение субординации – благо начальник угро Главного управления Лентищев давно знал майора и не раз ставил его в пример своим сотрудникам. Прямое обращение принесло свои плоды. И дело даже не в изменении количества звезд на погонах – Меркульев не понаслышке знал об изменчивости судьбы, – дело было как раз в пока еще туманных подозрениях.

Мучительно захотелось курить. Меркульев, не прерывая размышлений, заскочил в удачно подвернувшийся гастроном. Уж что-что, а табачная промышленность СССР работала отлично – выбор папирос для любителя крепкого табака был обширный: «Казбек», «Беломорканал», «Север», «Ялта» и, конечно, легендарная «Герцеговина Флор»…

Увы, стоила она семьдесят копеек – цена более чем значимая для советского милиционера.

С удовольствием втянув табачный дым, Меркульев зашагал дальше.

Итак, что мы имеем? Существует некая группа грамотных и умных преступников, предположительно работников железной дороги, настойчиво и изобретательно избавляющая советский транспорт от излишков веса. Есть покровители в милиции. Есть небольшая армия исполнителей – мелких бандитов и рядовых работников. А в прикупе – сомнительный план, рассчитанный на использование зеленого юнца…

Н-да… слабый такой мизер. Меркульев от досады сбился с уверенного шага – план был продуман до мелочей, но базировался на очень большом допущении.

Взгляд зацепился за нарисованную белым мелом на стене стрелочку. Меркульев остановился и огляделся. Где-то во дворах слышались азартные детские крики. Улыбка против воли оживила его лицо.

«Казаки-разбойники»! Боже мой, сколько поколений советских детей играют в эту игру!

«Красная печать – нельзя убегать…» Как было бы прекрасно, если бы эта команда действовала на преступников и в жизни! Увы…

Он двинулся дальше, продолжая размышлять.

Начальство, безусловно, понимало слабость его расчетов, но оставляло реализацию (и ответственность, как же без нее) на совести Меркульева.

Пока еще майор тоскливо вздохнул. Завтра будут встречи, будет адская работа, переезд в управление, назначение вместо себя Лункина, много слов и дел…

А пока нужно идти вслед за садящимся солнцем, сквозь духоту и хмарь летней Москвы. Туда, где чувствовался первый, еще неуверенный, но неизбежный рокот приближающейся грозы.

Глава 8

Коридоры учебного центра, терпко пахнущие разогретой масляной краской, слепили глаза идеальной чистотой. Хрустальной прозрачности стекла линовали вышколенный деревянный пол – начальство Школы милиции ГУВД определенно знало, чем занять курсантов в свободное время.

Дневальный, уныло дежуривший у знамени, отдал честь его новеньким подполковничьим звездам и неодобрительно покосился на запыленные ботинки. Меркульев внутренне усмехнулся – он еще не привык пользоваться служебным автомобилем, поэтому по старинке передвигался пешком, ловя в отражении автобусных стекол удивленные взгляды пассажиров.

Добираться до древней местности и вправду было долго. Предприимчивый купец первой гильдии Дмитрий Расторгуев, купивший в далеком конце семнадцатого века земли села Тарычево Сухановской волости, явно не прогадал с покупкой – безвозмездный вклад в строительство железной дороги Москва – Павелец не только позволил выгодно перепродать эти земли дачникам, но и на века оставить свое имя в подмосковных летописях.

Хотя, нужно признать, и гражданином он был ответственным, как и все его потомки – кроме своих купеческих дел, они дружно строили и ремонтировали в Москве храмы и монастыри. Нужно это было или нет – история об этом умалчивает, но сам поселок имени купца рос и развивался, пока в конце концов не влился в состав города Видное.

Электричка, а затем и автобус принесли Меркульева в чудесные подмосковные места. Чистейший воздух, пение птиц в умытом прошедшей грозой лесу настраивали на такой умиротворенный лад, что впору было забыть обо всех неприятных делах и заботах…

Большую часть дороги он прошел по привычке пешком, любуясь Расторгуевским парком, проходя через мост над рекой Расторгуевкой, заканчивающейся Расторгуевским же прудом, пока не уперся в ворота Учебного центра ГУВД Московской области, расположенного аккурат между усадьбой Суханова, Екатерининским монастырем и Видновской больницей…

Любимое детище генерала Цепкова радовало глаз новыми стенами и стеклами великолепных зданий. Учебные, спальные корпуса, тир и спортзал – никогда еще советские милиционеры не имели такой прекрасной возможности учиться своему нелегкому делу. Василий Константинович всем своим нутром понимал нужность этого центра, поэтому и вложил в его строительство часть своей души.

– О! Приветствую вас, уважаемый Александр Александрович! – Полковник Дашков оторвал свое дородное тело от глубокого кресла и долго тряс руку Меркульева, доброжелательно заглядывая ему в глаза. – Наслышан, наслышан! Поздравляю с назначением! – Он радушно кивнул на стоящий рядом стул: – Прошу!

Меркульев привычно цепко оглядел кабинет. Любые мелочи в его деле помогали в оценке человека. Фотографии, грамоты, статуэтки или изысканная ваза династии Цин – все это с головой выдавало характер человека, все его подноготные желания и стремления. Впрочем, как и их отсутствие.

Кабинет начальника центра поражал своей больничной пустотой и стерильностью. Он наткнулся на острый взгляд Дашкова и выругался про себя. Не прост был этот полковник, ох как не прост…

– И я о вас слышал, Александр Иванович! – Меркульев подождал, пока полковник вновь утвердился в своем кресле, и только потом присел на предложенный стул. – Вся молодежь хвалится учебой под вашим руководством! Настоящая кузница кадров!

Дашков смущенно улыбнулся.

– Ну что вы, Александр Александрович… Работаем… а здесь, знаете ли, и учиться приятно. – Он расслабился и слегка осел в кресле. – Раньше в монастыре занимались. Тесно, грустно… попы опять же мешают… А тут – красота!

Он пристально посмотрел в глаза Меркульеву:

– Курсанты прекрасно чувствуют отношение к себе, Александр Александрович. Товарищ генерал тонко понимает людей и знает, где и как применить правильное направление. – Он помолчал и продолжил уже суше: – Он предупредил меня о вашем приходе и о вашем плане… В целом я не против, была такая практика. Фактически находясь в штате УВД, наши курсанты обязаны выполнять приказы вышестоящего начальства, но… тут дело щекотливое и, надо понимать, опасное… поэтому будем исходить только из добровольного решения самого курсанта. И кстати, Александр Александрович, хотелось бы узнать, так сказать, из первых уст, что все-таки произошло на этой злополучной даче?

– Дело случая, товарищ полковник, – не стал скрывать своей досады Меркульев.

Дашков поморщился, облокотился о поверхность стола, сцепил руки и упер подбородок в большие пальцы. Ожидающе замер.

– Как вы, наверное, знаете, старший лейтенант Патрушев выполнял задание – внедрился в банду грабителей, – дождавшись утверждающего кивка, Меркульев продолжил: – Все шло по плану. Ночью, после сбора подельников, Патрушев должен был подать сигнал к началу захвата. Но… – Он вздохнул, заново переживая отчаяние и обиду этой ночи. – В тот момент, когда Сашка попытался выйти из дома, ему встретился гражданин Чавадзе, который, как оказалось позднее, охранял выход по приказу неизвестного нам главаря. Видимо, он в чем-то заподозрил Патрушева, завязалась словесная перепалка, зафиксированная свидетелями. В процессе спора Чавадзе продемонстрировал Патрушеву обрез ружья, после чего лейтенант попытался в открытую предупредить нас… Он выбежал во двор, Чавадзе выстрелил ему в спину. – Меркульев помолчал. – Патроны были заряжены крупной картечью… с двух стволов… Группа захвата, не разобравшись в ситуации, открыла ответный огонь, в результате которого Чавадзе был убит и ранены три грабителя, попытавшиеся скрыться… В образовавшейся суматохе группе из пяти человек удалось прорваться. Это и были те самые матерые бандиты, которые нам нужны… Мелкую-то шпану схватили, вроде даже оправдали цель операции, но на выходе получили два трупа и странную историю со сбежавшим крупняком…

Меркульев удрученно замолчал, разглядывая свои ногти. Раз за разом он проигрывал в голове собственное фиаско. Естественно, это была не первая его операция – и раньше были и провалы, и удачи. Гибли сотрудники, он сам не раз находился на волосок от смерти… Но именно эта ночь стала для него и его репутации решающим событием.

Дашков покряхтел и молча поднялся. Прошелся вдоль стола, заложив руки за спину. Остановился у окна, задумался. Повисла тягостная тишина, диссонирующая с веселой трелью беззаботных птах и азартными молодыми криками за окном.

– Н-да… Признаюсь, мы разбирали этот случай на учебном совете, – прервал полковник затянувшуюся паузу, – крутили и так и эдак. Был соблазн списать все на ошибку руководителя, то есть на вашу ошибку, Александр Александрович, но при зрелом размышлении мы пришли к другому выводу: наличие вооруженных людей на банальной сходке шпаны предусмотреть было невозможно… Вы правы – случайность…

Он развернулся и посмотрел на Меркульева в упор:

– Поэтому, я надеюсь, вы понимаете всю меру ответственности в решении привлечь курсанта к этой, прямо скажем, сверхсложной операции? Одного из лучших, хочу отметить…

Меркульев устало вздохнул. Сколько раз ему будут тыкать в лицо этой мерой ответственности…

– Понимаю, Александр Иванович, безусловно, понимаю… и даже скажу более – решение это далось мне нелегко… Но именно потому, что он – лучший, я и не вижу другой кандидатуры. Парень крепкий, коммунист, хоть и молодой… И еще – есть в нем стержень, основа серьезная… наш он, товарищ полковник, я ему верю…

Дашков после секунды пристального разглядывания переносицы Меркульева неожиданно улыбнулся:

– Тут вы правы – наш парень. Два месяца в школе, а уже командир взвода. Лидер. Учебные предметы – как орех…

Он уселся обратно в кресло и задержал руку над селектором.

– Глупо, конечно, брать с вас обещание, но все же…

– Глупо, товарищ полковник, но я дам! – Меркульев усмехнулся, глядя на его нахмуренное лицо. Затем встал и, непроизвольно копируя предыдущее движение Дашкова, сделал несколько шагов вдоль стола. Остановился и, глядя на фотографию вождя на стене, заговорил:

– Мне в сорок первом, Александр Иванович, было десять. Двадцать пятого июня немцы начали усиленно бомбить Минск. Эвакуации как таковой не было – все выбирались из города как могли сами. Родители довели нас с братом до товарной станции, на которой творилось черт знает что, и каким-то образом умудрились посадить на последний уходящий из города товарняк – брали только детей. – Меркульев оторвался от картины, устало прикрыл глаза, выдохнул и продолжил: – Состав успел выскочить из города, но уехал недалеко. В Колодищах нас накрыло… вагон разнесло в щепки, меня выбросило и зажало балкой… – Меркульев сел напротив Дашкова и продолжил, глядя в его внимательные глаза: – Я до сих пор помню тот страх и отчаяние, Александр Иванович! Огонь, взрывы, крики и стоны раненых людей… Меня вытащил, обжигая руки о горящее дерево, молодой урка… По какой-то непонятной случайности, а скорее всего просто в неразберихе, к составу присоединили вагон с уголовниками… Ни один из них не убежал – все наравне с выжившими под огнем фашистов разбирали горящие вагоны, вытаскивая раненых, детей и стариков. Я навсегда запомнил его руки, покрытые по плечи татуировками и волдырями от ожогов…

Покачав головой, Меркульев твердо закончил:

– Выбрав свою стезю, я поклялся себе – защищать людей любой ценой, но не переступать ту черту, которая делает нас людьми. Правосудие – это одновременно и меч, и щит. На каждое действие человека есть причина, есть тот самый спусковой крючок, заставляющий его поступать тем или иным образом… Наша же задача – отделить ошибку человека от его осознанного деяния… Я могу твердо обещать вам, что приложу все усилия для того, чтобы во время операции все остались живы. Ну а все остальное – в руках провиденья… Как там у Пушкина: «…разбитый в прах, спасаяся побегом, беспечен он, как глупое дитя. Хранит его, конечно, провиденье. И мы, друзья, не станем унывать…»

Дашков нахмурил брови и после некоторой паузы неуверенно спросил:

– «Борис Годунов»?

– Он самый, – усмехнулся Меркульев.

– Хэх! Непростой вы человек, Александр Александрович, непростой. – Полковник нажал на кнопку селектора: – Мордашов! Найди Самохина и ко мне! И еще – чаю нам организуй с товарищем подполковником…

Глава 9

Основательно разрушенный каменный забор, раскосолапившись по-деревенски, тянулся вдоль заросшей бурьяном дорожки. Солнце, пробивающее световые столбы сквозь низкие облака, подсушило траву, в которой оглушительно трезвонили кузнечики. Тонкие, почти невидимые нити паутины липли к разгоряченной коже.

Меркульев и Борис прогуливались вдоль забора, ограждающего полуразрушенный Свято-Екатерининский монастырь.

– Ты знаешь историю этого места, Борис? – Меркульев придержал за рукав разогнавшегося парня.

– Не-а, – беспечно ответил тот, равнодушно оглянувшись вокруг.

– Во! А тут такие страсти творились… – Меркульев покачал головой. – До того как здесь разместилась Школа ГУВД, монастырь был и особорежимной Сухановской тюрьмой, где сидел сам Ежов, и тюремной больницей… Много тут было горя и крови. Сам монастырь, или пустынь, построил царь Алексей Михайлович и назвал в честь великомученицы Екатерины Александрийской, которая, по преданию, явилась правителю во время охоты и возвестила рождение дочери…

Борис удивленно посмотрел на Меркульева. Тот усмехнулся:

– Историю нужно учить, Боря! Все в нашей жизни происходит по спирали. То, что кажется древними событиями, часто становится нашей реальностью…

Борис по-новому посмотрел на забор:

– А у нас там склад: амуниция, инвентарь всякий…

– Нужное дело, – улыбнувшись, отмахнулся Меркульев, – всему свое время. Пусть теперь монастырь послужит советской милиции…

Борис неожиданно насупился и искоса глянул на собеседника:

– Александр Александрович, вы ведь не поболтать меня вызвали? Что-то случилось?

Меркульев вздохнул и покачал головой:

– Случилось, Боря… Как всегда в нашей службе. Давай присядем?

Возле потрепанного временем двухэтажного деревянного дома весьма кстати обнаружилась такая же видавшая виды скамейка.

Они уселись и несколько минут молчали, глядя на игру солнечных зайчиков. Подполковник еще раз вздохнул и проговорил:

– Ты умный парень, Борис. Конечно же, я по делу, хотя мне действительно интересно, как тебе тут живется… – Он выжидательно посмотрел на молодого человека.

Тот, не выдержав острого взгляда Меркульева, пробурчал:

– Да нормально все… как везде – учеба она и есть учеба. Дома только редко бываю…

– Не жалеешь о своем выборе? – быстро спросил Меркульев.

– А он был? – Борис криво усмехнулся.

– Выбор есть всегда, Боря… После того случая мы долго с тобой обсуждали, помнишь? И я ведь дал тебе только совет, остальное ты решил сам…

– Ну да, – парень опустил голову, – я ведь не ропщу, в армии сложнее было, только…

– Ну? – Не дождавшись продолжения, Меркульев попытался заглянуть ему в глаза.

– Не понимаю я! – неожиданно взорвался Борис. – Ладно там – юриспруденция, стрельба, физподготовка и все такое прочее… Все понятно. Системе нужен грамотный милиционер. Но лично я не понимаю, зачем я здесь? Нам остался месяц занятий – и выпуск. Мне дадут сержанта, а дальше что? Распределят в ППС? В ГАИ? Когда я учился в строительном институте, я наперед знал – где и как будет складываться моя жизнь… Все было понятно и предсказуемо, а тут… – Он удрученно махнул рукой. Меркульев молчал, внимательно слушая. – Я принял сознательное решение, Александр Александрович. Работа в милиции – мой путь, это я понял той ночью. И я готов бороться с преступниками, но вот где именно – еще не понял. – Он поднял на подполковника грустные глаза.

В душе Меркульева зародилось и затрепетало какое-то странное чувство. Он смотрел в потерянное лицо парня, и теплые волны симпатии омывали его зачерствевшее сердце. Этот честный юноша, искренне стремящийся помочь людям, мог бы быть его сыном…

Он ласково провел ладонью по рукаву его куртки.

– Ты прав, Борис, я понимаю твою растерянность… К сожалению, не всегда сразу ясно – где человек окажется наиболее полезным. А наша система очень прагматична… Чтобы разглядеть специалиста, нужно время. Вот преподаватели, большие знатоки молодых душ, поверь мне, пристально следят за успехами курсантов. Вам же дают все подряд – и следственную деятельность, и оперативную работу. И только на практических занятиях становится понятно, у кого какие способности. Тебе самому что нравится?

– Ну, – немного обескураженно протянул Борис, – наверное, все-таки полевая работа… с бумагами я как-то не очень.

– Вот, – Меркульев торжествующе поднял палец, – мы с Коробейниковым долго спорили, прикидывая и так и эдак твои возможности… Я вижу тебя оперативным работником, никак иначе. Все у тебя для этого есть – воля, сила духа, стремление к справедливости. А все остальное приложится. И ты знаешь, Дашков подтвердил мои предположения!

Меркульев встал и начал ходить перед скамейкой, периодически размахивая руками. Борис удивленно глядел на доселе совершенно невозмутимого подполковника.

– Работа оперативника ох как трудна, Боря! – горячился Меркульев. – «Рабочая лошадка» органов – так нас называют! И правильно называют. На нас лежит самая тяжелая часть работы. – Он остановился и начал загибать пальцы: – Первое – оперативно-разыскные мероприятия, второе – опрос преступников, третье – выявление преступных связей… А еще – четвертое, пятое, двадцатое… Всего и не перечислишь. Ты должен быть всегда на полшага впереди преступника, Боря. И методы приходится применять… м-м… не совсем правильные, что ли…

Борис заинтересовался:

– Неправильные – это как? Незаконные?

Меркульев посмотрел в глаза Бориса и решил ответить честно:

– На грани закона.

Теперь вскочил Борис:

– То есть, Александр Александрович, оперуполномоченный в своей работе становится в один ряд с преступником? Так, что ли?

Они смотрели друг другу в глаза, разгоряченно и яростно.

– Чтобы поймать преступника, Боря, нужно думать как преступник. Это следователь перебирает свои бумажки на столе и решает, кто виноват! А нам приходится ходить по дну, общаться с подонками и отребьем всяким. И чистыми руками этого не сделать! Да, приходится применять разные средства! Но это, пойми, исключительно ради дела, для того чтобы преступник показал свое истинное лицо!

– Нечестно это!

– Нечестно – это когда бандит грабит человека или государство! Нечестно – когда шпана в парке избивает беззащитного! Нечестно – когда в пьяной драке страдают невинные! Невинные, понимаешь, Боря? Этого всего можно избежать, если вовремя предупредить преступление! Изолируй алкаша, и он в один прекрасный момент не набросится на свою семью с ножом. Уничтожь главарей банды, и советское имущество останется не разворованным, понимаешь, Боря?

Он внимательно заглянул в лицо насупившегося Бориса.

– Закон суров, но это закон. Вот чтобы преступник не ушел от ответственности, мы и месим грязь…

Он обессиленно сел и тихо продолжил:

– Сложно, не спорю… У тебя много начальников – следователь, прокурор, и все лучше тебя знают, как вести дела. Но все же работу свою делаешь ты сам. Ножками, руками и головой… Наверное, сытнее служить где-нибудь в конторе, но интереснее и продуктивнее, я считаю, быть оперативником. Для всех людей, Боря, закон – это мы… Мы первые на месте преступления, мы разговариваем с жертвой и свидетелями, и от того, как мы это сделаем, будет зависеть отношение граждан к закону…

Борис посопел немного, исподлобья глядя на подполковника, затем с шумом выдохнул и присел рядом. После паузы примирительно проговорил:

– Ладно, это понятно – лови преступников любыми методами. Принцип талиона – око за око… Но сколько платят за такую работу, Александр Александрович? Я-то что, Ленка все пытает… – Он смущенно улыбнулся.

Меркульев посмотрел на парня, затем улыбнулся и ободряюще похлопал по плечу.

– Нормально будешь получать. Оклад рублей сто шестьдесят, плюс районка, премии за каждое раскрытое дело, минус бездетность. Думаю, в сумме рублей сто восемьдесят…

– Хм… на стройке у меня оклад был сто двадцать рублей… Можно жить, – он облегченно выдохнул, – а то Ленка всю плешь проела…

– Все будет хорошо, Боря! И еще. – Он снова заглянул ему в глаза: – С сегодняшнего дня ты переходишь в мое распоряжение, приказ – на столе у Дашкова.

Борис нахмурился, непонимающе глядя на Меркульева:

– А как же учеба?

– Пустое, Боря, все, что нужно, ты уже узнал. Физическая подготовка у тебя более чем великолепна. Экзамен сдашь экстерном. Практика – лучший критерий истины, мой друг. Никто тебя не научит практической работе, только в поле со старшими товарищами можно преуспеть в нашем нелегком деле… В общем, поздравляю. Младший лейтенант Самохин, вы являетесь оперативным уполномоченным Уголовного розыска Главного управления внутренних дел исполкома Московского областного Совета и направляетесь в распоряжение особой группы под управлением старшего оперуполномоченного по особо важным делам подполковника Меркульева, то есть меня…

Подполковник смотрел в округлившиеся глаза парня и не знал, плакать ему или смеяться. Одним росчерком пера основательно менялась жизнь молодого человека, а он до сих пор не был уверен в правильности своего решения. Но Меркульеву позарез нужен был такой человек – неиспорченный и честный. И он прекрасно отдавал себе отчет – сейчас он втемную использует парня в своих целях. В памяти некстати всплыл момент прощания с Сашкой и глаза его жены…

– Вот так дела… – Борис с силой потер вспотевшую шею. – И что я буду делать?

– А вот это мы сейчас с тобой и обсудим, товарищ младший лейтенант.

Часть вторая

Работа милиции, как искусство, литература, призвана внушить людям непоколебимый оптимизм, веру в лучшие проявления человеческих душ, стремлений, желаний, помыслов. Самого сурового осуждения заслуживает всякое пробуждение жестокости, насилия, вандализма и варварства. Обуздать эти человеческие пороки – обязанность цивилизованного общества.

Министр МВД СССР Н. А. Щелоков

Глава 1

Лязг многочисленных запоров остро заточенным лезвием отрезал слабые остатки свободы, за которую так цеплялась Борькина душа. За его спиной, все еще чувствующей настороженный взгляд конвоира, остались длинные коридоры, меркнущие в стылом цвете крашеных стен. Перегороженная решетками пустота, разбавленная равнодушным окриком «К стене!», давление серых потолков и нескончаемая хлорная вонь…

Тюрьма в России – это преддверие преисподней на Земле. Наказание, изощренное и привычное, отточенное многими поколениями тюремщиков. С первых шагов начинается ломка того, что делает человека человеком, ибо невиновных в нашей стране нет. И тюрьма Петра Первого, и царские застенки, и советская лагерная система основываются на том экзистенциальном чувстве, которое формирует наш национальный характер.

Мы. Всегда. Виноваты.

Мы сочувствуем пострадавшему, потому что живо представляем себя на его месте. Мы готовы помочь преследуемому, потому что знаем, что можем запросто оказаться на его месте. Мы не любим и боимся правоохранителей, потому что они точно знают – мы не на своем месте. Но и они боятся, потому что тоже могут оказаться «по эту сторону».

От тюрьмы и от сумы не зарекайся…

Борис стоял в полумраке дымной комнаты, прижимая к груди матрас и жалкий вещмешок с личными вещами. Стальной монолит двери холодил спину.

Перед ним, заполненная от стенки до стенки и от пола до потолка тремя рядами двухъярусных деревянных нар, давила на нервы множеством настороженных глаз большая комната. Стены выкрашены той же самой синей масляной краской, которую, как иногда казалось, советская промышленность выпускает исключительно для тюрем.

Голые пыльные лампы едва просвечивали раскаленными спиралями сквозь пласты табачного дыма, а тяжелый дух от множества немытых мужских тел соперничал с благоуханием открытого туалета слева от входа, вызывая неминуемые позывы к рвоте.

– Погоняло есть?

Хриплый голос вывел Бориса из ступора.

– Нет! – буркнул он, разглядывая худого человечка, бликующего бугристой лысиной. Мятая, когда-то белая майка открывала густой слой графического искусства на его коже.

Человечек криво усмехнулся, показав ряд гнилых зубов. Мимолетно оглянулся назад, с нажимом произнес:

– Курево, чай есть?

Борис внутренне собрался. Уверенно пробасил, прищурив один глаз:

– Не про твою честь… К старшим веди, шнырь!

Человечек качнулся, словно от удара. После нескольких дуэльных секунд первым опустил глаза.

– Че ты… сразу, в натуре.

Он развернулся и исчез среди рядов развешанного тряпья. Борис медленно двинулся за ним. Возобновился тихий шумовой фон – замолкшие было люди вновь занялись своими делами…

«Не смотреть в глаза! Главное правило на зоне или в тюрьме – не смотреть в глаза! Прямой взгляд для хищника – это агрессивное нападение. Реакция будет незамедлительная. А то, что там все – хищники, не сомневайтесь! Даже последний опущенный с удовольствием вцепится вам в глотку, если подставитесь. – Капитан Москалев, главный инспектор «Матросской тишины», крупный, но слегка полноватый мужик с суровым лицом, заглянул в глаза Борису. Убедившись, что тот его понял, продолжил: – Не верь, не бойся, не проси – главные правила выживания. Будешь их придерживаться – будешь жить. Будешь больше молчать, чем говорить, – прослывешь своим. Будешь выеживаться – быстро раскусят, там такие «профессора» сидят, что любо-дорого… Иного психолога с потрохами съедят. Так что молчи больше. Слава богу СИЗО – не зона, порядки помягче, но тоже, знаешь ли, не сахар. Ну а в случае опасности выныривай, любыми способами. Мы усиленное наблюдение устроим за камерой, но и сам не плошай. Парень ты крепкий, но там толпа зверей, помни об этом. – Он тоскливо вздохнул: – Надоело все… на пенсию скоро – дни считаю, хоть с нормальными людьми пожить, а не с этими…»

Он покряхтел немного и снова вздохнул: «Надеюсь, Меркульев знает, что делает. Давай, лейтенант, – с богом! Ковалев проводит. – Он махнул рукой молоденькому сержанту, с нескрываемым любопытством слушающему инструктаж: – Что уши развесил? Веди арестованного!»

«Есть! – взбодрился сержант и неожиданно подмигнул Борису: – Руки за спину! Лицом к стене!»

Капитан оторвался от бумаг, покачал головой и снова тоскливо вздохнул.

…Ряд занавешенных нар закончился у противоположной стены. В свободном пространстве стояли две аккуратно заправленные кровати и большой дощатый стол. За столом на деревянных скамьях сидели четверо мужчин. Чайник, алюминиевые кружки, сахар на тряпице. В двухлитровой стеклянной банке, наполовину закрытой домашним вышитым рушником, томился темно-коричневый настой.

Пласты табачного дыма уползали в приоткрытое окно, зияющее оскалом грубой решетки из арматурных прутьев под самым потолком. В обмен сидящих под ним обдавало потоком прохладного осеннего воздуха.

Мужчины одновременно положили самодельные карты на стол и пристально уставились на Бориса. Давешний встречающий сиделец, независимо скрестив руки, стоял, прислонившись к нарам.

Один из «старших», погладив густо татуированной рукой ершик седых волос, вопросительно посмотрел на шныря. Тот пожал плечами:

– Новенький…

«Старший» перевел тяжелый взгляд на стоящего перед ним Бориса:

– Ну?

– Вечер в хату… – Борис переступил с ноги на ногу и перехватил поудобнее матрас.

– Часик в радость, чифир в сладость, – заметно оттаял седой. – Кем будешь?

– Самохин Борис. Двести шестая, часть вторая… Где мне расположиться?

Седой усмехнулся и переглянулся с заинтересовавшимися сокамерниками.

– А это ты уж сам реши: можешь на нарах, а можешь под нарами.

– Под нарами чуханы пусть волынятся, а мужик на нарах должен чалиться. – Борис упрямо старался не смотреть в глаза «старшему».

– Мужик, значит? Хорошо, – легко согласился седой, явно наслаждаясь беседой. – Погоняло есть или придумать?

– Рама. – Борис позволил себе самоуверенно усмехнуться в ответ.

Неожиданно сидящие за столом дружно заржали. Оскалил зубы и седой.

– Рама и есть! Здоров ты, паря… – Он еще раз мазнул взглядом по лицу Бориса: – Откуда сам? Куда путь топчешь?

– С Владивостока я, в Москву к дяде приехал. – Борис помолчал.

– Хм, – покривился седой, – не научил отец, и дядя не выучит. Сюда-то как?

– В пивнушке интеллигент какой-то берега попутал… ну, я и того… поучил малость… – Борис вздохнул и попытался почесать голову, едва не уронив вещи. – А тут менты, ну и повязали…

Седой переглянулся с приятелями и удрученно покачал головой:

– Вторая часть откуда?

– Так это… Во Владике залетал по хулиганке…

– Н-да, ладно, располагайся. На воле авторитетных кого знаешь?

Борис отрицательно покачал головой, седой почесал переносицу:

– Я Мамонт, смотрящий здесь… пока. Обращайся, если что…

Борис повел плечами и перехватил матрас в другую руку. Зажав тесемку вещмешка зубами, вытащил пачку сигарет и пакет чая.

– Я тут это… в общак, в общем…

– Это правильно. – Седой одобрительно кивнул, и шнырь принял поднесение. – О сидельцах думать надо. Сегодня – ты, завтра – тебе. Кудель покажет нары. Укладывайся пока, потом потолкуем.

Он мгновенно потерял интерес к Борису и вернулся к столу. Его молчавшие все это время партнеры тотчас взялись за карты.

– Идем, Рама, не надо мешать старшим. – Шнырь со старинным славянским именем махнул рукой: – А говоришь – нет погоняла…

Едва Борис успел застелить постель, как громко заколотили в дверь:

– Отбой! Камерам – спать! – Часть лампочек погасла, погрузив комнату в еще большую темень. Тотчас, словно по команде, население камеры оживилось.

Громче стал всеобщий говор, сидельцы задвигались между рядами, спеша по вечерним делам. Где-то в глубине раздался возмущенный окрик, тотчас заглушенный звуком удара.

Сосед Бориса, худющий парень с бегающими глазками, присел на край его шконки. Борис разглядел дорожку синяков вдоль вен на сгибе локтя. Наркоман.

– Слышь, земляк, сигареты есть?

Борис присмотрелся к сокамернику:

– Ты че, с Владика?

– С чего это? – удивился парень, слегка отодвигаясь от Бориса.

– Ну, «земляк» говоришь… А я с Владивостока…

– Да ну! – отмахнулся парень и сразу зачастил: – Из Кубинки я! Ты давай, если курево есть, делись, как положено, а то в картишки давай, а?

Он с лихорадочным вниманием следил за лицом Бориса. Пришлось вновь собраться.

– Не, все отдал… на общак.

– Что, ни сигаретки не оставил? Ну ты и рохля…

Из темноты показались заинтересованные лица – скука съедала последние оставшиеся чувства, а тут – бесплатный концерт.

Нужно было отвечать, и отвечать немедленно, любое промедление будет истолковано как слабость. Он огляделся. В глазах окружающих не было ни намека на сочувствие, только интерес и ожидание. Они ждали продолжения, они жаждали скандала и крови. Растерявшие истинные чувства, они жили чужим страданием и болью.

Борису стало тошно, но он загнал свои чувства на дно души и вкрадчиво спросил, подтверждая намерения парня:

– Рохля, говоришь?

– Ха! Рохля и есть! – вызывающе громко подтвердил парень, оглядываясь на окружающих.

Борис не стал ждать продолжения. Не вставая, точным ударом в кадык отправил задиру на пол. После секундной паузы возник водоворот сумятицы. Зеки разом загомонили, перекрывая хрип лежащего на полу. Один из сидельцев, такой же худой, но блистающий полным набором золотых зубов, неожиданно выхватил из-под подушки заточенную ложку и заверещал:

– Шухер, братва! Корефана положили!

Он ринулся на Бориса, но получил сильнейший удар ногой в живот, согнулся и рухнул на пол, придавив собой своего друга. Борис наконец встал и расправил плечи. Ногой отправил ложку под шконку.

– Ну? – презрительно прохрипел он в наступившей тишине. – Какая падла еще хочет сигаретку?

– Ша! – раздался за спиной голос седого. – Хорош бузить!

Борис медленно повернулся и прямо посмотрел на Мамонта. Тот спокойно обвел взглядом мгновенно поникшую компанию.

– Чей наезд? – Седой уставился на Бориса.

Тот усмехнулся, потирая кулак:

– Да так, поспорили о смысле жизни…

Седой хмыкнул и покачал головой:

– Ну, Рама… фестивалишь? Живы? – Он наклонился к пострадавшим, удовлетворенно выпрямился. – Живы… Пойдем, Рама, чифирнем мальца да погутарим за жисть…

Глава 2

Распорядок дня в следственном изоляторе «Матросская тишина», впрочем, как и в остальных СИЗО большой страны, был прост и железобетонно стабилен.

В шесть утра пронзительная трель электрического звонка возвращала арестантов из цветистого царства Морфея в серое и невеселое настоящее.

Через полчаса, отстояв очередь в туалет и попутно научившись делать это прилюдно, получаешь свою пайку баланды. Иногда это суп, иногда каша, но всегда – со стаканом сладкого чая и куском хлеба. Так себе меню. Но в условиях убивающей скуки и тоски любое событие – будь то обед или вызов на допрос – это праздник, вырывающий тебя из тисков однообразного существования, щедро приправленного страхом и чувством вины…

После завтрака корпусной и вступившие в дежурство инспекторы проводят шмон в камере. Унизительное, но неизбежное действо. Ожидая проверяющих рядом со своей шконкой, главное – не привлечь к себе внимание. Иначе допрос с пристрастием и с отбором всего, что, по их мнению, является лишним.

Следом наступает время организованного хаоса. Кого-то увозят на допрос или в суд, кого-то завозят. Дверь в камеру непрестанно открывается, и выкрикивается фамилия арестанта. При этом всем приходится вставать и отворачиваться лицом к нарам. Очень напряженный спорт.

После обеда, отличающегося от завтрака только наличием двух блюд зараз, прогулка. Час в бетонном колодце с решетчатым небом позволяет хоть на некоторое время отвлечься от тоски… Но это тоже скоро заканчивается, и до вечера продолжается свистопляска со следственными действиями.

Раз в неделю – баня, но это только для тех, кто высиживает до недельного срока. В «Матросскую тишину» редко попадают первоходы, как правило, статьи здесь – повторные, и суды быстро определяют нарушителей закона по обширному ассортименту тюрем и зон Советского Союза. Солнечный Магадан, ветреный Казахстан или гостеприимный Урал – везде найдется скромный уголок для сидельца.

А вот после ужина наступает то самое время, когда арестанты позволяют себе немного пожить по-человечески. Передаются письма, производится уборка. Дневная смена надзирателей уходит, и в камере наступает время зеков. Звучит «отбой»…

Вечер в хату!

Утро встретило Бориса дичайшей головной болью – адская трель звонка разорвала его голову изнутри. Круто заваренный черный чай, по фене нарекаемый чифиром, хоть и бодрил часть ночей, проведенных с Мамонтом со товарищи, но наутро с непривычки дарил яркие и незабываемые впечатления.

Вставать тем не менее пришлось. Иначе можно и в карцер загреметь.

В очередной раз пережив весь утренний набор удовольствий, с трудом проглотив безвкусную пшенку и утопив ее в желудке сладким чаем, он наконец оказался у своей шконки. Лежать в дневное время запрещено, но опытный зек всегда знает, как устроиться поуютней.

Пристроившись боком на скатанный матрас, Борис смог немного расслабиться. Ему требовалось привести в порядок свое сознание, разложить по полочкам события и новости прошедшего времени.

Пару дней назад давешних забияк забрали, и теперь соседние шконки пустовали. Кто этому поспособствовал – Москалев, Мамонт или просто совпадение, – Бориса совершенно не интересовало. Он был рад не видеть эти кислые рожи.

К своему удивлению, он почти мгновенно вписался в несложный быт тюремного существования. Окружающее немного напоминало и отношения на воле, и порядки в армии. Только здесь все было острее и, как ни странно, честнее.

– Будь тем, кто ты есть, Боря! – Меркульев по-настоящему разволновался и даже, как показалось Борису, стал немного заикаться. – Простой парень из Владивостока, приехал в Москву за удачей. Сильный, со здоровой психикой, со своими принципами… Ведь это ты и есть! Не надо лжи! Ложь они раскусывают на раз-два. Вот недоговорить, умолчать – это тонкое искусство… В нашем деле приходится часто балансировать между откровенной ложью и правдой… Но до тех пор, пока ты правдив с собой, любой обман не сможет пробить твоей защиты. И тогда все, во что ты веришь искренне, становится самой правдой! Ты на задании, этого нельзя забывать, но здесь предельно опасно играть роль. Любая фальшь будет прочитана врагом, а они – враги, Боря, не забывай об этом. Поэтому будь собой и больше молчи…

Он с тревогой заглянул Борису в глаза. Немолодой и усталый человек. Борис словно впервые увидел эти тяжелые мешки под глазами, серую одутловатую кожу. Сколько ему лет? Кажется, и пятидесяти нет.

– Курить вам нужно бросать, Александр Александрович! – неожиданно для себя произнес Борис.

– Что? – поперхнулся Меркульев, изумленно подняв брови.

– Курить… говорю, нужно бросать, – Борис слегка сник, – выглядите вы не очень…

Меркульев долго смотрел на него, затем лицо его смягчилось, он потер грудь.

– Да… Пора… Ты прав. – Он с размаху сел на стул и тихо проговорил: – Эх, Боря, Боря, нет у меня времени собой заниматься, может, на пенсии…

Борис оглядел убогое убранство меркульевской комнаты. Продавленный диван, старый трельяж и шифоньер. Пожелтевшие обои местами отслоились от стены, хотя потрепанный ковер и пытался героически скрыть это. Ночь за окнами по-простому отделялась газетами, наклеенными прямо на стекло. И книги. На всех горизонтальных поверхностях мебели, подоконнике и полу стояли и лежали книги, папки, журналы…

Меркульев поймал взгляд Бориса и еще больше осел. Виновато развел руками:

– Холостякую вот…

Борис вздохнул. Ему совершенно не хотелось влезать в жизнь подполковника, но тот сам настоял обсудить планы в домашней обстановке. Борис еще не отошел после бурной ссоры с женой, и дополнительная нервная нагрузка в данном случае была совсем излишней.

– Да ладно, бывает… – Пытаясь загладить оплошность, он еще больше завяз.

– Бывает, – поиграл желваками Меркульев.

Спасая ситуацию, Борис махнул рукой на пишущую машинку, стоящую у окна. Заваленный бумагами стол с трудом удерживал эту ношу.

– Пишете?

– Пишу, – сухо ответил Меркульев, – иногда…

Бориса неожиданно осенило. Он хлопнул себя по лбу:

– «История криминалистики России» ваша? Мы же экзамен сдавали по ней! Точно! Меркульев! Вот я дурень…

– Ничего, бывает. – Меркульев слегка расслабился.

…Борис вздохнул, вспоминая этот неуклюжий разговор. И все вроде правильно говорил Меркульев, но чувствовалась за всем этим какая-то недосказанность, неловкость, назойливо бередящая сознание. Очень умные мужики – и Меркульев, и Муравьев, – знающие жизнь, прошедшие такие страшные испытания, что Борису и не снились, но не сумевшие войти в эту жизнь. Они так и остались там – в своем далеком прошлом, почти не оставившем следов в настоящем…

– Самохин! На допрос!

Солнечный свет весело линовал кабинет Москалева занимательной геометрией, пылинки невинно и радостно танцевали в лучах этого неожиданного праздника. Уютная до боли картинка разительно отличалась от мрачной тюремной камеры.

Корпусной вежливо кивнул Борису и с кряхтением поднялся:

– Что ж, оставляю вас одних. А мне пора проверить подопечных.

Борис, по привычке держа руки за спиной, не сводил глаз с Меркульева. Сегодня подполковник выглядел бодрым и собранным. Он внимательно выслушал рассказ Бориса и прервал наступившую паузу:

– Завтра Мамонтова выпускают – потерпевший отказался от своих показаний. – Резко встав, Меркульев заходил по тесному кабинету. – Нам это на руку. У нас есть все подозрения, что он выведет нас на бандитскую верхушку. Он не последний человек в воровской иерархии. Первацкий написал маляву, ее сегодня передадут в камеру. Поручается за тебя, рекомендует в дело…

– Рекомендует? Он же пешка… вроде бы, – удивился Борис.

– Не так все просто, с Первацким этим. – Меркульев махнул рукой. – Но дело не в этом. Он по этапу уйдет, ему за содействие скостили пару лет, хотя в общей зоне три года все-таки потопчет. Но ему сейчас это содействие боком может выйти. Не дай бог прознает братва – все, не жилец Первацкий.

– А разве вам не все равно? – язвительно вставил Борис. – Бандитом больше, бандитом меньше…

– Нет! – Меркульев неожиданно грохнул по столу кулаком. – Не все равно! Для нас любой человек ценен! Тем более если он встанет на путь исправления.

– Да вы идеалист, гражданин подполковник, – вновь не удержался Борис.

В груди горьким комом вспухало какое-то глухое раздражение. То ли бессонные ночи, то ли беседы с Мамонтом воздействовали на него, но ему до чертиков надоели эти пафосные речи. Все было неправильно! И Мамонт, и Меркульев играли в свои, одним им понятные игры, не беря в расчет чужие судьбы, бросаясь ими словно мячами. Борис чувствовал огромный груз ответственности, давление этих людей и, как мог, сопротивлялся этому манипулированию.

Меркульев внимательно и остро взглянул ему в глаза. Борис не удержался и опустил голову.

– Так… – Меркульев сел на краешек стола. – Что происходит, Боря?

Тот упрямо молчал, не глядя подполковнику в глаза.

– Борис, Борис. – Меркульев вздохнул: – Н-да… в психологии это называется «стокгольмский синдром», это когда жертва проникается симпатией к агрессору… Ты поварился в среде преступников и тебе кажется все происходящее крайне несправедливым?

Борис с вызовом ответил:

– Да! И они не все преступники…

– Пока суд не решит это! – рявкнул Меркульев. – Сюда попадают люди повторно, я подчеркиваю, повторно совершившие преступление!

– Но есть же презумпция невиновности! Пока идет следствие, пока не свершился суд, нельзя утверждать, что человек виновен! Нельзя! – Борис неожиданно для себя сорвался на крик.

Скрипнула дверь, они одновременно оглянулись. Обеспокоенный сержант, заглядывая в приоткрытый проем, неуверенно спросил:

– Все нормально, товарищ подполковник?

Меркульев набрал воздуха, с силой выдохнул и совершенно спокойно ответил:

– Нормально, сержант!

Тот пожал плечами и тихо прикрыл дверь. Меркульев повернулся к Борису и чуть слышно прошипел:

– Не с той колокольни ты судишь, Борис!

– А с какой колокольни мне судить? – криво усмехнулся Борис. – Вы манипулируете людьми для того, чтобы добиться своих целей. Вы открыто признаетесь, что применяете любые способы воздействия на них: и психические, и физические. Так кто здесь преступник, Александр Александрович? Где здесь закон? Где право?

Меркульев посмотрел на Бориса и прошел к столу. Пододвинул стул и совершенно спокойно проговорил:

– Садись, Борис.

Тот удивленно поднял брови, недоверчиво глянул на Меркульева.

– Давай-давай, – подбодрил его подполковник.

Борис пожал плечами и подошел к столу. Еще раз недоверчиво хмыкнув, сел. С ожиданием посмотрел на Меркульева.

Тот подошел к двери и крикнул в коридор:

– Сержант, найди Москалева!

Глава 3

Пена, ароматная даже с расстояния, желтоватой шапкой покрывала желанное содержимое. Капля, сначала маленькая, но с набором скорости прибавляющая в объеме, пробила янтарную гладь пол-литровой пивной кружки…

Борис оторвался от полупустой посудины и шумно выдохнул. Прохладное и одновременно горячительное питье провалилось в сытый желудок.

– Что, путешественник, вкусно? – довольно захохотал Мамонт. – Это тебе не в «Яме» пойло из автоматов хлестать. Это, брат, настоящее «Жигулевское»! Так, Ваня?

Он повернулся к стоящему рядом с их столом официанту. Тот заискивающе улыбнулся:

– Конечно, Сергей Иванович! Для вас – только лучшее!

– Вот! – Мамонт поднял палец. – Только лучшее, Боря! А что? Разве мы не стоим того, а?

Он откинулся на спинку стула и самодовольно огляделся.

Большой, освещенный круглыми плафонами под потолком и квадратными бра по стенам и колоннам зал был полон. Официанты и официантки в серой униформе, словно пчелки, без устали сновали между сдвоенными столами, разгоняя собой клубы табачного дыма.

Н-да, это совсем не напоминало привычные для Бориса пивнушки Москвы. Пресловутая «Яма», фарцовая «Лира», «Стекляшка», «Золотой фазан», «Тайвань», «Голливуд» и, конечно, «Больной Головин»!

Все эти названия – словно песня для истинного любителя пива! Каждый уважающий себя москвич знал, где, когда и за сколько он получит вожделенный напиток. Каждое заведение делало всех своими, переплавляя в едином потоке абсолютно разномастный народ. Интеллигент, рабочий, гость столицы – все становились равными за круглым липким столиком.

А вот «Жигули» поражал своей строгой атмосферой. Вроде и пивняк в знаменитых домах-книжках на проспекте Калинина, но облагороженный не по-советски. Говорят, Хрущев, восхищенный американскими небоскребами, приказал построить точно такие же в Москве. Похоронив при этом старые московские улочки и Собачью площадку, о которой так долго горевали горожане. Хотя для самых обездоленных остался Арбат, вытянувшийся неподалеку от нового проспекта. Вот там еще оставалась старая Москва…

Народ в «Жигулях» собирался аккуратный и сдержанный. «Еще бы!» – чертыхнулся Борис. Вход ему обошелся в два рубля, мгновенно исчезнувших в широкой ладони меланхоличного швейцара.

– Жить, Борис, нужно так, чтобы на том свете не было стыдно! – отпив из кружки, продолжил разглагольствовать раздобревший Мамонт. – Вот мы с тобой еще неделю назад баланду хлебали в камере, а теперь пиво в приличном месте пьем! Давай, Ваня, раков свежих нам принеси!

Он махнул официанту, и тот исчез. Борис потряс головой – столь неожиданным было исчезновение Вани. Мамонт похрустел шеей и наклонился к слегка осоловевшему Борису:

– Ты вот думаешь – Мамонт простой вор? Нахватался, дескать, понтов и базарит здесь за жизнь? Нет, Боря… Все не так просто! Меня в Москве многие знают, и все немаленькие люди… А мне не в падлу с тобой посидеть, пивка попить, понимаешь? Потому что я знаю – в нашем деле лишних людей не бывает… А ты здоров, Боря, и прост! Господи, как задолбало, когда сложно… Когда откинулся? Чем промышляешь?

Он пристально заглянул Борису в глаза. Страх вновь потек тонкой струйкой между лопаток. Он прекрасно помнил эту манеру общения Мамонта. Вот он дружелюбен и вежлив, но как только ты расслабишься, тут же – этот холодный взгляд, проникающий, кажется, в самую душу.

– Я, это… Три дня как. – Борис сглотнул тягучую слюну. – Дядя подсуетился, ну, терпила от показаний и отказался. А меня в связи с отсутствием состава – на волю… Поболтался немного, дядя на работу отправляет, а мне влом… позвонил вам, может, что есть для меня…

– Может, и есть… – задумчиво проговорил Мамонт, откидываясь назад и снимая Бориса с прицела своих внимательных глаз. – Какой дядя у тебя правильный…

Он огляделся и поправил воротник модного джинсового батника.

– Маляву я читал от кореша твоего Митяя… вроде впрягается он за тебя. Был он в теме одной, да вишь – загремел, болезный, на трешник. А мне позарез человек надежный нужен…

Он замолчал, снова пристально глядя на Бориса. Спасительный хмель куда-то испарился, парню сейчас приходилось самостоятельно переламывать собственный страх. Он пробормотал:

– Да я… по гроб жизни, Сергей Иванович!

Мамонт досадливо махнул рукой:

– Это ты оставь – жизнь сама все по местам расставит! Мне поможешь, еще и бабок заработаешь… Только пойми, Рама, у нас вход копейка, выход – рупь… Подумай головой. С дядей опять же посоветуйся, вон он какой у тебя рассудительный.

Только через секунду до Бориса дошло, что Мамонт так шутит.

– Да не! Не надо дядю! Я все понимаю, Сергей Иванович! – зачастил Борис. – Мне Митька так и говорил: держись Мамонта, с ним не прогоришь. Фартовый мужик…

– Но-но! С мужиком-то поосторожней. Другой я масти! – насторожился Мамонт.

– Ой, простите, Сергей Ива…

– Ша! Принято! – Мамонт наконец расслабился и довольно хмыкнул: – Мне ты сразу понравился. Думаю, пучком все будет. Давай на пивасик налегай, Ваня вон раков несет…

Ваня принес не только раков, но и привел дородного мужчину, одетого с иголочки. Серый костюм-тройка сидел на нем как влитой. Борис мысленно вздохнул – умеют же некоторые одеваться…

Мамонт привстал и радостно проревел:

– Какие люди в Голливуде! Дмитрий Владимирович! Сколько лет, сколько зим!

Человек смущенно оглянулся, явно чураясь повышенного к себе внимания.

– Здорово, Сергей Иванович! Чего же ты так орешь?

Они поздоровались и одновременно сели. Мистер «дорогой костюм» мазнул равнодушным взглядом по лицу Бориса, посмотрел на Мамонта. Тот расплылся в широкой улыбке:

– Свой, не боись, Владимирыч! Вместо Митьки будет… пока.

Они оба посмотрели на Бориса. У того по спине поползли мурашки. И вправду – не прост был Митька, и все это было неспроста. Борис прекрасно осознавал, что он для них – всего лишь пешка в какой-то непонятной пока игре. Секунды разглядывания закончились, и компания занялась привычным и приятным делом – разделыванием раков под пивко.

Борис, не переставая разделывать рака, исподтишка наблюдал, как мужчина в «тройке» аккуратно и споро потрошил красное тельце. Невинное членистоногое, по нелепой случайности когда-то угодившее в деликатесы, было вскрыто и употреблено с помощью ножа и вилки… Высочайшее мастерство!

Даже Мамонт отставил свою кружку и с интересом наблюдал за экзекуцией. Дмитрий Владимирович закончил, проглотил последний кусок и жадно приложился к пиву. Сделал пару приличных глотков, со вздохом откинулся на спинку стула. Деликатно отрыгнул и вытер салфеткой пенные «усы» с пухлых губ. Мамонт посмотрел на свои испачканные руки, перевел взгляд на смущенного Бориса, на его измазанную физиономию и восхищенно хмыкнул:

– Ну ты даешь, Владимирыч…

Тот довольно проворчал:

– Да ладно… навыки не пропьешь, Сергей Иванович. Чай, не шараги заканчивали. Бауманка, она и есть Бауманка…

– Во, Борис! Какие люди к нам ходят! – поднял палец Мамонт.

– Пиво – отличное! Давно такого не пробовал… Умеешь ты угощать, Мамонт!

Смена атмосферы произошла мгновенно. Только что за столом сидела компания приятелей, потягивала пивко под ни к чему не обязывающий треп, но одна только фраза расставила все по своим местам. Согласно иерархии.

Мамонт подобрался и сумрачно взглянул на Бориса. Тот торопливо допил остатки пива и поставил кружку на край стола.

– Хорошо, – подытожил Дмитрий Владимирович, – раз паренек свой, будем, значит, о деле гутарить.

Неожиданно промелькнувшее южнорусское мягкое «г» заставило Бориса по-новому взглянуть на мужчину. Из-за светской ширмы респектабельного москвича на секунду проглянул простой мужик из глубинки. Интересно – кубанский или донецкий?

Тем временем Дмитрий Владимирович повернулся всем телом к Борису:

– На железной дороге работал? Что-нибудь знаешь о вагонном оборудовании?

Досадливо поморщился на Борисово растерянное качание головой, повернулся к Мамонту. Тот спокойно ответил:

– Ниче, научится. Парень он умный… и сильный.

Дмитрий Владимирович оглядел Бориса и вздохнул:

– Ну да – сильный…

– Ты не парься, Владимирыч, – успокаивающе похлопал его по плечу Мамонт, – все будет в ажуре, тем более пойдут они в паре с Сайгоном…

– Ладно, – после секундного раздумья пожевал губами Дмитрий Владимирович. – Завтра у меня пэтэушники, к восьми придете ко мне на станцию, Мамонт объяснит, где искать, проведу, так сказать, первичный инструктаж. А сейчас мне пора. Обед закончился. Вам-то тунеядцам все нипочем, а меня служба ждет…

Он посмотрел на часы, встал и оправил пиджак. Мамонт привстал и отвесил шутливый полупоклон. Дмитрий Владимирович усмехнулся и погрозил ему пальцем:

– Все шуткуешь, Мамонт? Я тебя предупреждаю: устройся куда-нибудь!

– Я на подписке, товарищ главный инженер…

Дмитрий Владимирович пожал плечами, развернулся и с достоинством зашагал к выходу. На полдороге к нему пристроился официант Ваня и что-то на ходу горячо зашептал на ухо. Тот засмеялся и утверждающе похлопал официанта по плечу.

Мамонт и Борис, словно завороженные, проследили за этой пантомимой и, одновременно переглянувшись, покачали головами.

– Н-да… большой человек. – Мамонт вздохнул и потянулся за кружкой. – Большой, важный и… опасный. У него подвязки черт знает какие. Поговаривают, даже там… – Он многозначительно поднял палец вверх. Оглянулся вокруг и заговорщицки подмигнул Борису: – Давай, друг мой Рама, по водочке, а? Бухнем уж по-человечески, а то мне это пойло уже во где. – Он провел ребром ладони по горлу. – Завтра в полвосьмого встретитесь с Сайгоном на Казанском, он знает, куда идти, а сегодня – отдыхаем. Все никак не могу ощущение кичи из себя выдавить… въелось прямо. Сейчас как раз кореша подтянутся, повеселимся!

Он махнул пробегавшему мимо Ване. Щелкнул пальцем по кадыку, подавая понятный для всех знак. Ваня понятливо кивнул и унесся в сторону кухни.

– Давай, Боря, расслабляйся. Напрячься еще успеешь…

Глава 4

– Вот, Александр Александрович, постояльцы, о которых вы просили, все здесь. – Москалев любовно разложил папки с «делами» на столе. – Я их, голубчиков, всех помню. Ну вот, например…

Он выбрал одну папку и раскрыл ее перед сидящим Борисом. Ему было крайне неудобно перед стоящими офицерами, но суровое лицо Меркульева не давало возможности сменить диспозицию.

Он прекрасно понимал: сейчас его будут прилюдно пороть. Понимал, но не собирался отступать. Прирожденное упрямство, выручавшее его не раз, хотя, надо признать, и подводившее в последний момент, не оставляло шансов на примирение.

Он опустил глаза и вгляделся в фотографию благообразного старичка. Бесцветно-голубые глаза на чистеньком безволосом румяном личике, аура седых волосиков – более невинного создания он еще не видел.

Папка, довольно внушительная по толщине, говорила о том, что работа была проведена преогромнейшая.

Борис поднял на Меркульева вопросительный взгляд. Тот переглянулся с майором и кивнул на папку:

– Ты давай читай, Боря, читай!

Борис попытался вчитаться в многочисленные протоколы допросов, докладные следователя, показания свидетелей, но быстро сдался – и мелкий почерк, и опечатки, и ляпы под пристальным и внимательным взором Меркульева и Москалева слились в непонятную абракадабру…

– Я тебе помогу, Борис, – развернул к себе папку подполковник. – Итак… Бобылев Аркадий Иннокентьевич, тысяча девятьсот десятого года рождения… Шестьдесят восемь годиков мальчику… бухгалтер Раменского совхоза. Я, с твоего позволения, упущу лишние подробности, оставлю суть…

Так вот, в ноябре семьдесят шестого этот индивид убил и расчленил свою жену, Клару Михайловну, тысяча девятьсот тринадцатого года рождения, с которой прожил без малого тридцать лет. Расчленил, часть закопал в подполе, а часть, представь себе, закоптил и питался ею остаток зимы…

Борис икнул и еще раз, теперь уже внимательней, всмотрелся в фото.

– Не похож на людоеда, правда? – заметил интерес Бориса подполковник. – Вот и следователь пренебрег фактами, лежащими на поверхности. Которые, хочу отметить особо, подозреваемый и не скрывал. Но первый арест закончился ничем – Бобылева за отсутствием улик выпустили, а Клару Михайловну продолжили искать в других местах.

Подполковник помолчал, пододвинул стул, присел.

– И только когда пропала приехавшая на поиски Клары Михайловны ее племянница, – он заглянул в папку и перелистнул пару страниц, – Лариса Федоровна Маслякова, тысяча девятьсот тридцать третьего года рождения, следователь снова наведался в дом нашего героя… Что он там нашел, я думаю, ты уже догадался…

– Зачем вы это мне рассказали? – подавленно спросил Борис.

– Затем, Боря, чтобы ты запомнил – никогда не стоит доверять своим субъективным ощущениям. Факты, доказательства, улики – вот три кита оперативной работы. Все остальное – и интуиция, и опыт – только оттачивает полученный результат. Но мы еще не закончили…

Он повернулся к молчаливо сидящему Москалеву и кивнул головой. Майор встал с диванчика, подошел к столу и выбрал еще одну папку. Покачал ее на руке и положил назад. Медленно начал, глядя прямо в глаза Бориса:

– Семенченко Дмитро Степанович, сорок пятого года… Кличка – Боров, рецидивист.

Борис вздрогнул. Боров – один из свиты Мамонта – звероподобный хохол, покрытый татуировками до шеи.

– В основном разбой и грабеж. Главным образом промышлял на Украине, где проходил по семидесятой статье – Бандеру сволочи, фашистские недобитки прославляли, но видишь – к нам перебрался. В зоне – неподчинение администрации, организация бунтов. Попался на грабеже: с подельниками взяли кассу детского дома, зарплату там должны были выдавать сотрудникам… Сущие копейки по воровским понятиям, но вишь – не брезгуют гады и детскими заведениями.

Он передохнул и продолжил:

– Мамонтов Сергей Иванович, тридцать шестого года рождения, из семьи репрессированных, кличка – Мамонт, рецидивист. Вор в законе, по крайней мере, сам так утверждает, хотя и имеет немалый авторитет в преступной среде. Смотрящий за воровской кассой, общаком то бишь.

Майор остановился, они оба с Меркульевым пристально вгляделись в глаза Бориса. Ему стало неуютно: они что, искренне считают его адвокатом Мамонта?

– Первая его ходка, а было ему в ту пору семнадцать годиков, – по совсем пустяшной статье. Пьяные вломились с друзьями в сельпо, связали продавщицу, покуражились, водки набрали и свалили. Так их и взяли – тепленькими. И все бы ничего, но продавщица в больнице умерла от остановки сердца. Сто вторую УК СССР дать не удалось, год был такой – Сталин умер, вся страна жила в растерянности, поэтому ушли подельники по краже. И сдал всех своих дружков не кто иной, как Мамонт. О чем он сейчас ох как не любит вспоминать. Потом – череда краж, арестов… до мокрой не опускался, но всегда ходил по краешку.

Майор налил в стакан воды из графина и жадно выпил. Меркульев и Борис молча следили за ним. Москаленко стряхнул стакан, сбрасывая оставшиеся в нем капли на пол.

– А может, по чайку? – неуверенно спросил он и посветлел лицом. – Точно! Кошкин!

С удивительной для такого крупного человека скоростью он переместился к двери. Приоткрыл ее и прокричал в коридор:

– Кошкин! Кипятка организуй!

– Но… – неуверенно начал Борис, – это ведь все – рецидивисты.

– Ну и? – подстегнул его Меркульев.

– Но не все же здесь такие. Есть те, кто по ошибке, по случайности…

– Нет! – жестко прервал его подполковник. – В подавляющем большинстве – здесь все такие, Боря! И если тебе кажется, что сосед по шконке – невиннейшая душа, не верь! Эти люди понаторели на выдавливании жалости…

Борис поморщился. Он вспомнил бесконечные разговоры заключенных о собственной невиновности, об ошибках следствия и преднамеренных действиях прокуроров. А ведь он искренне считал это правдой…

– Поверь, Борис, если нужно, мы… – Меркульев заметил замешательство Бориса, переглянулся с майором: – Докажем тебе это уже закрытыми делами, но зачем?

– Тогда получается – честных людей нет вообще?! – тихо прошептал Борис и поднял глаза на подполковника.

Тот посмотрел на парня, подошел к нему и положил руку на плечо.

– Не здесь, Боря, не здесь… Это тюрьма, здесь концентрация зла очень высокая. Многие люди там, на воле, могут прожить всю свою жизнь, не соприкасаясь с преступным миром. Они могут решать свои дела, радоваться победам, растить детей, строить карьеру, участвовать в жизни страны и при этом так и не узнать, что их сосед, усредненный дядя Ваня – грабитель и насильник. Зло давно научилось рядиться в белые одежды, Боря. И преступники живут среди нас, иногда очень ловко скрываясь.

– Как тогда отличить их? – перебил Меркульева Борис. – Если считать, что все вокруг – преступники, настоящие или потенциальные, в чем тогда вообще смысл жизни?

– Не все… – Меркульев покачал головой. – Слава богу, в человеческом обществе таких людей, способных преступить закон, не так уж много – просто пена, шлак. Человечество существует много тысячелетий, и поверь, если бы силы зла преобладали, мы, наверное, не дожили бы до наших дней. Просто у общества есть свой иммунитет, своя защита. Любой народ, любая форма существования общности тотчас формирует противоположную прослойку людей, защищающих их от этой заразы…

Он усмехнулся и выжидающе посмотрел на Бориса.

– …милиция? – подхватил Борис.

– Милиция, полиция, жандармерия – название неважно, в каждой стране своя форма организации, объединяет их лишь общая задача – правоохранительная деятельность. То есть мы охраняем Право, Борис! Право человеческого общества на развитие и свободное существование. Мы – лекарство, защищающее организм… Пенициллин, вот! – Меркульев поднял вверх палец и улыбнулся.

Улыбнулся и Москалев – ему явно понравилась такая аллегория.

Атмосфера в помещении вновь неуловимо изменилась. Снова солнце, только теперь под другим углом, раскрашивало яркими красками скудное содержание казенного кабинета.

– А вот отличить преступников от остального населения и, самое главное, отделить их от него – как раз наша задача, Борис. Задача уголовного розыска. Мы в первых рядах, я тебе говорил уже. Мы должны не только реагировать на свершившееся преступление, но и предотвращать его, замечать детали, которые могут указывать на саму возможность правонарушения. И вот тут не обойтись без одного качества, которое помогает хорошему оперу… – Меркульев усмехнулся: – Как ни странно, это сочувствие. Именно оно не дает нам скатиться в глобальное осуждение или провалиться в такое же тотальное безразличие. Потому что как только принимаешь главный постулат – «Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо», – все становится на свои места! Понимаешь, Борис? Все вокруг люди – и бандит, и прокурор, и учитель, и ты, и я… Ну нет среди нас инопланетян! А значит, все присущие людям пороки и добродетели присущи и нам… Просто кто-то сильнее, а кто-то слабее в этой жизни. Подчас за самой страшной маской прячется как раз слабый человек. Но в одном я уверен – ты научишься умению это различать. Знание человеческого поведения приходит с опытом.

Он замолчал и устало откинулся на спинку стула.

– Ну, Сан Саныч, – Москалев восхищенно покачал головой, – умеешь же завернуть!

– Мне мой прораб часто говорил: «Не механизмы сами собой работают, не инструмент сам трудится – люди все своими руками делают», – задумчиво проговорил Борис.

– Мудрый, видимо, человек, – усмехнулся Меркульев.

Дверь распахнулась, и в проем просунулся давешний сержант. Он держал на вытянутой руке дымящийся алюминиевый чайник.

– Кипяток, товарищ майор! Как просили!

– Никогда почему-то не стучится, – пробурчал Москалев.

Глава 5

– Настоящий авторитетный вор должен следовать главным принципам нашей жизни, – изуродованные старческой подагрой пальцы ловко разминали коричневый чайный кирпич, – не иметь дома, сбережений и семьи… Воровской мир нам семья! А бабки и понты ‒ это для лохов…

Мозырь, до самой своей морщинистой шеи покрытый татуировками, с кряхтением поднялся и выдернул из розетки кипятильник. Высыпал в кипящую воду полпачки размельченного грузинского чая, с удовольствием принюхался и прикрыл банку чистой тряпицей.

Борис завороженно следил за его действием – столько торжественности и затаенного смысла в простом заваривании чая он не видел никогда.

Мозырь тем временем сел за стол и вытянул откуда-то из-под столешницы картонную коробку. Аккуратно разложил горстку карамельных конфет и спичечный коробок с солью.

Исподлобья оглядел притихших заключенных. Борис наткнулся на внимательный взгляд выцветших глаз и потупился – чертов сиделец, прожег его душу до дна.

– Ну что, арестанты? Часик в радость, чифирок в сладость, ногам ходу, голове приходу…

Старик поднял банку, поглядел на осевшую чайную массу, несколько раз перелил жидкость в мятую почерневшую кружку и обратно. Убедившись в готовности продукта, осторожно и бережно налил полную кружку.

По лицам сидевших за столом людей расползлись довольные улыбки. Разной степени окраски зубы тускло блеснули в полумраке камерного закутка.

Борис еще днем удостоился приглашения от Мозыря, которое ему передал сердитый детина с наколотой на суставах пальцев надписью «Коля».

– Дед зовет седни чифирнуть… Будь! – коротко приказал он и скрылся среди шконок.

Борис уже уяснил для себя иерархию в камере. Явно прослеживались два центра влияния. Мамонт с одной стороны, облеченный официальной, если можно так сказать в этой ситуации, властью, и пожилой авторитет Мозырь, настроенный крайне оппозиционно к разношерстой братии у окна.

Его место дислокации – шаткий стол между рядами нар целиком и полностью принадлежал пожилым арестантам, причисляющим себя к старой воровской масти.

– Мусорня не рубит, – сделал маленький глоток Мозырь и передал кружку соседу, – селить в хате двух авторитетов – гнилой понт, в натуре…

Он опять пристально посмотрел Борису в глаза.

– А эти, – короткий кивок подбородком в сторону окна, – держат общак, но мир воровской не понимают. Вот раньше было…

Прозрачный катыш конфетки провалился в его щербатый, с остатками черных корней рот.

Борис принял горячую кружку и сделал маленький глоток. Горькая жидкость заполнила рот, вызывая непреодолимый рвотный позыв. Пересиливая себя, он вогнал горячий комок в пищевод и, памятуя предыдущий опыт, бросил следом щепотку соли, прихватив ее из заботливо пододвинутого спичечного коробка.

Соль возымела свое действие, перебив невыносимый вкус и уменьшив чувство тошноты. Следом пошла конфетка, которую здесь, по понятным причинам, ни в коем случае не следовало называть «сосательной». Следовало говорить – «грохотули» или «стекляшки», иначе за предложение попробовать «вафлю» или «сосалку» можно здорово огрести.

Сердце затрепетало, Борис откинулся на свернутый матрас, пережидая «приход», исподволь наблюдая за присутствующими.

Мозырь внимательно следил за движением кружки по кругу, изредка цыкая и, как и все употребившие чифир сидельцы, перекатывая конфетку во рту.

– Зона вору – дом родной, Рама! Здесь все для него… Не воруй у своих, за базаром следи и мать почитай – все просто, парень… и будешь жить здесь как у бога за пазухой, а то, что за колючкой, – морок дурной, – под согласное кивание корефанов разглагольствовал Мозырь.

Борис смотрел в его подернутые старческой сеткой глаза и вспоминал дело, которое Москалев дал ему под конец аудиенции.

– Этот – из последних могикан, – капитан хмыкнул, – некоронованный законник… умный и опасный… Товарищ подполковник велел его в одну камеру с Мамонтом определить… Не знаю, что получится… два паука в банке…

Он неодобрительно покачал головой.

Пестрая жизнь Петра Ивановича Мацкевича предстала перед Борисом во всем своем мутном «великолепии».

Преступная деятельность для него началась весьма рано – в тринадцать лет, в компании таких же недорослей, после грабежа магазина они убили случайного прохожего. С особой жестокостью. Что сразу же повлекло за собой восемь лет колонии для несовершеннолетних, или попросту – «малолетки», где молодой пацан из белорусского города Мозырь заработал и свое прозвище, и направление всей своей дальнейшей жизни.

Звериная жестокость, приправленная порядками в этой цитадели воспитательной мысли, соткали из пластичной детской души страшного монстра.

Тридцать три года колоний! И все по самой суровой статье – сто второй, пункты «г», «д», «е»… алфавит менялся, а жестокость только увеличивалась.

Среди его жертв был и участковый, и случайный собутыльник, была даже женщина – девица легкого поведения, подаренная ему дружбанами на день рождения, но не сумевшая сдержать язык за зубами.

Все они лежали на кладбище, став вехами его преступной карьеры.

Пятьдесят пять лет – как одно мгновение, большая часть жизни прошла за решеткой.

Мозырь смотрел на Бориса прозрачными глазами, шамкал беззубым ртом, а тот видел перед собой безжалостное чудовище из бездны – Ктулху, пожирающего младенцев.

Тяжелый комок подпер кадык, Борис еле сдержался, чтобы не вывалить содержимое желудка на стол.

Под усмешки окружающих Мозырь заботливо проговорил:

– Ты солью придави, к чифирку привыкнуть нужно. Поначалу организм ему сопротивляется, потом он радость приносит…

Братва дружно и угодливо засмеялась. Народ расслабился и загомонил. Появились карты, табачный дым пластом покрыл окружающее пространство.

Желудок Бориса успокоился, но сердце колотилось в груди, рождая слабость и головокружение. Сквозь шум и гомон ожившей камеры до него доносился голос Мозыря:

– Ты еще молод, Рама! Силен, но еще глуп, думай, куда идти. Мусорской рай на словах правильный, а на деле только фраера на них ловятся. Пацанва правильную дорогу рубит. По масти и уважение…

В голове билась мысль – он спалился! Почему Мозырь заговорил про ментов: он что-то знает или догадывается? Страх мутной волной захлестнул сознание.

Борис по-новому взглянул вокруг. Ужасная скученность, вонь и отвратительные рыла вокруг – ад слегка приоткрыл перед ним свои двери. Невыносимо хотелось орать и разнести все вокруг. Он набрался сил и привстал, но сухая рука придавила его плечо.

– Спокойно, Рама! Пережди приход, сейчас отпустит.

Борис с ужасом смотрел в испещренное морщинами лицо Мозыря.

– Я… мне… – Язык с трудом ворочался во рту.

– Не боись – отпустит. Ты с Мамонтом подписался на что? – заглянул он Борису в глаза.

– Пока нет… – наконец совладал с собой Борис.

– Если что, ты мне шепни, парень. Тебя не убудет, а мне в пользу… А мне в пользу – значит, тебе в радость. Понял?

– Да.

– Вот и молодец, кайфуй пока. – Он отпустил плечо и усмехнулся: – Держись правильной братвы, и все будет хорошо. Парень ты понятливый, по всему видно – далеко пойдешь, а мы тебе поможем, не сомневайся. Маякнем когда надо.

Мозырь сел поудобнее и проговорил:

– Давай, Горшок, раздавай!

Борис расслабился, и тошнота прошла вместе со слабостью. Но не страх.

Он прекрасно осознавал – по какой-то причине он оказался между двух огней. Одинаково опасных в случае провала. В том, что его не пожалеют и сотрут в порошок, если прознают про его двойную игру, он не сомневался ни секунды.

Включая его в свои игры, непонятные, но наверняка не сулящие ему ничего хорошего, оба авторитета сталкивались лбами между собой. И, к сожалению, посередине оказывался Борис собственной персоной.

Плеча осторожно коснулась рука. Борис резко оглянулся и встретился со взглядом Куделя.

– Там это… Мамонт зовет… – пробормотал он, косясь на Мозыря.

– Че тебе там старый козел вещал? – Мамонт с ненавистью покосился в дальний угол. – Законники, сука. Все просрали, а по прошлому плачут. Еще бы Мишку Япончика вспомнили… Копает под меня Мозырь, копает – только хрен выкопает! Давай, Рама, садись, махнем чифирку, погутарим…

Одна только мысль о коричневой отраве всколыхнула весь Борькин организм, он вскочил и, едва удерживая рвущееся на свободу содержимое многострадального желудка, рванул к параше.

Сзади раздалось довольное ржание: любое развлечение в камере – на вес золота.

Глава 6

– Странная у вас в милиции работа.

Ленка не отрываясь смотрела в настенное зеркало. Она старательно поплевала в маленькую коробочку, повозила внутри такой же маленькой колючей щеточкой и начала аккуратно подкрашивать ресницы. Несмотря на столь сложный, требующий пристального внимания процесс, она умудрялась еще и болтать при этом.

Бориса всегда приводила в изумление эта странная женская особенность – делать несколько дел одновременно и при этом говорить, практически не переставая.

Он сидел в одних трусах на табурете и старательно делал вид, что участвует в разговоре. Хотя, нужно признать, давалось это ему с большим трудом – голова раскалывалась, а горький комок в горле провоцировал сильнейший позыв к рвоте.

– Болтаешься целыми днями где-то, вчера пьянющий пришел… Ты хоть помнишь, как пытался начальнику своему звонить? – Она с укором посмотрела на окончательно осевшего Бориса.

Он мысленно чертыхнулся – еще одна проблема, которую предстоит разруливать.

– Да… нет, – прохрипел Борис и с тоской посмотрел в окно.

Часы показывали полседьмого, а сентябрьское солнце только пробивало себе дорогу. Освещая верхние этажи новеньких высоток, бликуя на далеких стеклах башенных кранов. Как же там просто и хорошо. Тоска просто съедала сегодня Борисову душу. И немудрено – вчерашние посиделки плавно перешли в беспробудное пьянство. Алкоголь лился рекой, затопляя берега человеческой сущности.

Были какие-то люди, велись какие-то важные разговоры, но восприятие мира закончилось для Бориса на третьей-четвертой рюмке. Все остальное, порожденное адской смесью пива и водки, слилось в калейдоскоп цветных картинок, в реальность которых трудно было поверить. Последнее, что он помнил, – это таксист, грузин или армянин, с которым они пели «Сулико»… хотя, может, это было еще в ресторане. И как он туда попал? История, видимо, никогда не откроет эту тайну.

– Во-во, – вздохнула Ленка и, тщательно уложив щеточку, захлопнула коробочку. Поприжимала губки, равномерно размазывая помаду. Не отрывая взгляда от зеркала, повертелась в разные стороны, оценивая свою фигуру.

– Красивая? – потребовала свою долю внимания.

– Очень! – Борис напрягся и изобразил максимальное умиление.

– Алкаш, – не оценила Ленка его актерские старания. – Я на работу, на завтрак есть масло в холодильнике и мамино варенье. Хлеб сам найдешь. Сумеешь?

– Ага… – Он на секунду задумался, любуясь изгибом ее бровей. – Ленк…

Ленка наконец сфокусировала на нем взгляд. У Бориса ухнуло сердце: «Господи, какая же она красивая!»

– Ну? – поторопила она, внезапно засмущавшись.

– Можно я тебя сегодня встречу? – жалобно пролепетал он, давя подступающую тошноту.

Она с сомнением вгляделась в его глаза и пожала плечами:

– Давай.

Дождалась утвердительного кивка, сделала полшага, чмокнула Бориса в щеку, поморщилась и… испарилась.

Он изумленно потряс головой, прогоняя наваждение, но клацанье дверного замка вернуло его к реальности.

При мысли о сливочном масле горький комок окончательно подпер кадык, и он пулей рванул в туалет.

– Так, понятно, – задумчиво обронила трубка телефона. – Фамилия инженера неизвестна, но теперь мы знаем, где он работает… Раз пригласили, нужно идти. Голова болит? – Меркульев наконец снизошел до личности Бориса.

– Болит…

– Да уж… алкоголь – это, конечно, весело, но он губит молодой организм.

– У меня деньги закончились, – без особой надежды пожаловался Борис.

– Да ну? – заинтересовался Меркульев. – Такси, музыка и прочее?

– Ну да, – нехотя признал Борис.

– Вот, – назидательно произнес Меркульев, – алкоголь еще и разоряет! Не пей, вьюноша, будешь здоровый и богатый!

– А как мне не пить? – удивился Борис. – Я же вроде как внедряюсь…

– Мера нужна, – перебил его подполковник. – «Мера не поповский карман: дно имеет» – слышал? Ладно, попробую заявление на аванс подать, как-нибудь перекроемся. Давай езжай. Вечером – доклад, не забудь. И это… не звони мне подшофе, ладно?

– Ладно, – выдохнул Борис и с удовольствием вдавил рычаг телефона, прекращая тягостный разговор.

День только начинался, но поток людей, словно полноводная река, уже растекался по улице. Он открыл дверь телефонной будки и наткнулся на сердитый взгляд женщины в строгом деловом костюме, со смешным и нелепым шиньоном на голове.

– Здрасьте, – максимально вежливо проговорил он и ретировался, не дожидаясь начинающегося взрыва возмущения скопившейся очереди.

Дома он мельком глянул в зеркало, поморщился, провел рукой по щетине и безнадежно махнул рукой. Нужно поспать, все остальное – потом!

Как ни странно, дорога до Ярославского шоссе, 26, где с двадцать первого года располагался Московский инженерно-строительный институт имени Куйбышева, не заняла много времени. Может, потому что час был неурочный – начало третьего пополудни, может, просто совпадение, но через сорок минут он уже стоял у белоснежных свечек институтского городка.

Сильнейшая московская строительная школа начала складываться еще в конце девятнадцатого века, когда были открыты первые строительные курсы инженера Приорова.

С тех пор заведение прошло значительный путь, выпустив целую плеяду знаменитых строителей-практиков и профессоров-теоретиков, постепенно реорганизуясь от училища и учебно-строительного комбината до крупнейшего в стране учебного заведения, в котором учились и занимались научной работой более семи тысяч студентов и преподавателей.

Борис неимоверно гордился тем, что ему довелось учиться в этом славном вузе. Простой паренек из Владивостока, наивный и энергичный, он сумел-таки просочиться сквозь сито серьезных экзаменов и даже показать себя прилежным и умным студентом. Только вот кто мог догадаться, что жизнь выкинет такой неожиданный фортель…

Его родной факультет ПГС – промышленного и гражданского строительства – дал ему не только крепкие знания, но и знакомство с Ленкой, которая, в отличие от него, ушедшего по распределению в одно из московских строительно-монтажных управлений, осталась учиться в аспирантуре НИИ.

Он посмотрел на часы – до окончания Ленкиных занятий оставалось полчаса, нужно было их чем-то занять.

Мелькнула шальная мысль: переждать в ближайшем пивняке, тем более голова еще болела и короткий сон не помог. Но он отмел эту мысль – в последнее время отношения между ними достигли совершенно немыслимого накала.

Его теперешний образ жизни – сумбурный, наполненный совершенно нехарактерными для него поступками – воздвигал стену непонимания, пробить которую сил у него уже не оставалось.

Словно два парохода, они отдалялись друг от друга в бушующем море. Это было тем более грустно, что уговор с Меркульевым о соблюдении некоей, хотя бы минимальной, тайны совершенно не давал возможности объясниться с Ленкой.

Так и жил он, делая то, что вызывало у жены негодование, а подчас и гнев. У любимой женщины, без которой он не представлял своей дальнейшей жизни.

Борис шел по дорожке вдоль аллеи, ведущей к их потайному месту, полностью погруженный в глубокие переживания, и не замечал красот ранней московской осени – прозрачного синего неба, разбавленного редкими молочными облаками, пожелтевших крон березок и лип.

– Так-так-так… – Девичий голос разорвал круг его самокопания. – Идет – весь такой красивый и друзей не замечает…

Борис поднял голову и сразу же погрузился в омут влажных карих, почти черных глаз…

Лариска Ферятьева… Заноза мужских сердец всего потока. Знойная брюнетка, обладающая совершенными лицом и фигурой, но абсолютно невыносимым характером.

– А я уже пять минут параллельно иду, думаю, заметит или нет… Старею, что ли? – Она перегородила Борису дорогу, почти прижавшись к нему тугой грудью, обтянутой светлым пальто. – Зазнался, Самохин?

Резко выведенный из тягостных раздумий мозг несколько секунд выдавал поток совершенно бессвязных ассоциаций – Борис на первых курсах, как и многие его друзья, был втайне влюблен в принцессу факультета.

Но яркая и, к величайшему сожалению, весьма умная особа игнорировала стадо одинаково прыщавых и озабоченных юношей – ее интересовали только взрослые и состоятельные мужчины.

Так и цвела девушка – недоступная и высокомерная, даря влажные мечты своим сокурсникам.

Борис страдал вместе со всеми, но на третьем курсе в его жизнь вошла Ленка. И все встало на свои места – она заполнила собой всю его душу, без остатка. Он не знал, да, признаться, не очень-то и хотел знать, что стало с Лариской, куда она делась после выпуска…

– Привет, Лариса. – Борис испуганно огляделся – через несколько минут должна была появиться Ленка. – Я… нет, не зазнался! Как дела?

Лариса заглянула в его глаза, приблизившись так, что Борис почувствовал слабый запах пудры, губной помады и сигаретного дыма.

– Дела – хорошо… но – как у арбуза. – Она кончиком языка провела по губам.

– Это как? – обескураженно пробормотал Борис, чувствуя себя вконец неуютно.

Они стояли, плотно прижавшись друг к другу, посреди аллеи институтского парка, ведущего к общагам. Борис боялся даже представить, как это выглядело со стороны.

Он сделал неловкую попытку отодвинуться, но вредная девчонка повторила его маневр, и дистанция осталась прежней.

Она громко засмеялась, показав ровный ряд белоснежных зубов.

– Живот растет, а хвостик вянет! А как у тебя? – Она вдруг положила руку на его пах.

Борис мгновенно вспотел. Он шагнул назад и отвел ее руку в сторону.

– Ты чего, Лариска? – чуть осипшим голосом возмущенно спросил он.

Она опустила руку и с неожиданной грустью сказала:

– Эх, Борька, Борька… – Голос ее стал бесцветен и ровен. – Славный мальчишка… какой же ты чистый и сильный… – Она отвернулась и вздохнула: – Какая глупая ситуация – не оценить того, что давала тебе жизнь, и мучиться потом от неправильного выбора…

Борис присмотрелся к девушке и вдруг увидел за праздничным фасадом совершенно другую картину: усталый, несмотря на молодость, совершенно одинокий в душе человек.

Лариска, видимо, проследив за ходом его мысли, нахмурилась и тут же жестко усмехнулась:

– Не вздумай жалеть! Я к тебе не за жалостью, а по делу…

«Н-да, вот умеют же женщины повергнуть в шок своей нелогичной логикой», – успел обескураженно подумать Борис.

– Мне передали, да я и сама вижу, – она демонстративно оглядела его с ног до головы, – ты с фарцой общаешься?

– М-м-м, – только и смог выдавить из себя Борис, окончательно сбитый с толку.

– Да ладно – не понтуйся, я же вижу, что правда, – не обращая внимания на его смущение, продолжила Лариска. – Вон какие на тебе клеши фирмовые. «Вранглер»? И косуха стильнячая… В общем, Борька, мне шмотки кое-какие нужны. И из косметики… забугорное, само собой. Деньги есть.

– Да я… – попытался выпутаться из неприятной ситуации Борис, все больше и больше погружаясь в пучину навязанной ему игры, – я ведь не торгую, Ларис…

– И ладно, – легко согласилась девушка и пожала плечами, – не торгуй. Ты, главное, сведи меня с людьми. А дальше я сама… Я ведь отблагодарю тебя.

Она снова прижалась к нему и заворковала, вгоняя Бориса в сладкое томление:

– Кто носит фирму «Адидас», тому любая девка…

– …тот скоро Родину продаст! – раздался за спиной Бориса презрительный Ленкин голос.

Глава 7

Процесс посадки в утренний переполненный автобус, как всегда, прошел активно. Зажатый между полузакрытой дверью и стальным поручнем, Борис искал опору в спрессованном монолите сограждан. Тело само собой приспособилось к странной геометрии автобусного пространства, расслабляясь и напрягаясь, где нужно.

Вот ведь наша советская странность: по радио и телевидению докладывают о перевыполнении планов в автомобильной промышленности, о диком количестве выпускаемой техники, но на улицах города ее не становится больше.

Не иначе это ошибка, потому что если где-то пусто, то, значит, где-то густо. Пусто в настоящее время у нас, значит, густо у них…

На этой глубокой мысли мозг Бориса окончательно забуксовал, утреннее ленивое течение сознания остановилось. Кто – мы, кто – они?

Додумать он не успел. Тело почувствовало слабое шевеление в области кармана. Не веря себе, Борис огляделся. Его окружал калейдоскоп равнодушных лиц – утренняя давка не располагала к глубокомысленному мировосприятию.

Тем не менее он окончательно осознал произошедшее и мысленно изумился. Надо же, кто-то аккуратно шерудил в кармане его плаща! Еще на остановке он машинально положил свое тощее портмоне во внешний карман, и вот кто-то ушлый нагло пользуется его головотяпством.

Борис аккуратно, дабы не спугнуть грабителя, немного повернулся и прижал бедром чужую руку к поручню. С силой надавил, явственно чувствуя хруст кости.

Еще раз огляделся. Молоденький парень в синей болоньевой куртке, стоящий чуть сбоку, едва слышно застонал.

Борис просунул правую руку в полу плаща и изнутри схватил кисть парня в захват. На ощупь отделил большой палец и завернул его в сторону. Всмотрелся в расширившиеся зрачки.

– Выйдем? – одними губами спросил-потребовал.

Бледный парень едва заметно кивнул в ответ, и гармошка дверей с шипением выпустила их на улицу.

Ботанический сад оглушил Бориса какофонией воробьиного гама. Казалось бы – осень, что же им неймется, этим беспокойным птахам?

– Отпусти, больно… – прошипел парень, беспокойно оглядываясь вокруг.

Как ни странно, но улица была почти пуста. Пропыхтел мимо груженый «ЗИЛ», несколько легковушек разъехались в разные стороны. Остановка зияла пустотой.

– Хорошо, давай отойдем в сторону.

Борис перехватил кисть парня, и они странным тандемом пошли за остановку.

Парень уже отошел от шока и пискляво заголосил:

– Чего тебе надо? Отпусти, гад! Больно же!

Теперь уже Борис беспокойно огляделся:

– А чего ты ко мне в карман залез, а?

Парень едва заметно и презрительно усмехнулся:

– А где доказательства, козел?

Борис опешил от такой наглости. Не веря себе, заглянул в наглые серые глаза, обрамленные совершенно детскими пушистыми ресницами.

Парень еще шире улыбнулся и начал выкручивать кисть из захвата.

– Ты это… ни хрена себе! Ты же только что у меня в кармане… – заикаясь от возмущения, пробормотал Борис.

– Так там орать нужно было, дурилка! Теперь как докажешь? Помогите! Грабят! – вдруг заверещал парень.

От неожиданности Борис ослабил хватку, и парень с силой вырвал руку. Он резво отскочил в сторону и, растирая кисть, рванул по тротуару. Борис растерянно смотрел ему в след.

Парень отбежал несколько метров, демонстративно остановился и протянул руку с лежащим на ладони Борисовым портмоне. Презрительно усмехнувшись, открыл его и заглянул внутрь. Борис столбом стоял возле остановки, придавленный ощущением полного бессилия и обиды.

Лицо молодого карманника удивленно вытягивалось, по мере того как он перетряхивал все отсеки портмоне. Высыпал на ладонь несколько мелких монет и посмотрел на Бориса. Тот пожал плечами.

После некоторого раздумья парень ссыпал монетки назад, закрыл портмоне и с силой швырнул его в Бориса.

– Лови, валенок! Было из-за чего сыр-бор разводить!

Он развернулся и быстрым шагом скрылся за ближайшим поворотом.

Борис стряхнул оцепенение, поднял портмоне, машинально сдул с него пыль и положил во внутренний карман плаща.

«Ну и денек! – мелькнула мысль. – То ли еще будет…»

К Казанскому вокзалу он подошел, основательно опоздав, – остаток пути за неимением денег пришлось пройти быстрым шагом.

Несмотря на спешку, Борис приостановился и залюбовался вокзалом – строительное мышление заставляло оценивать все значимые постройки, встречающиеся на пути.

А любоваться было чем – татарские мотивы благодаря гению архитектора Щусева довлели над всем огромным зданием. Узкие окна-бойницы, резной орнамент, арки и колонны и, конечно, главный вход под башней Сююмбике, скопированной с Казанского кремля, возвращали в те далекие годы, когда экспансия российских железных дорог ломала вековой уклад жизни огромной страны.

Круглые часы на башне неожиданно пробили очередной час, и Борис в страхе огляделся. Его взгляд зацепился за сердитого смуглолицего молодого человека, чуть младше его, стоящего у одной из колонн. Удивиться было чему – среди серой массы в общем-то одинаково уныло одетых горожан и суетливых гостей столицы он выделялся своей оригинальной одеждой.

Широкие, защитного цвета штаны со множеством накладных карманов на уровне икр обтягивались высокими кожаными ботинками. Черная кожаная куртка с отороченными замками-молниями карманами облегала неширокие плечи. На голове красовалась песчано-серая панама, явно армейского образца.

Ничуть не сомневаясь в своей правоте, Борис шагнул к незнакомцу:

– Сайгон?

Парень перестал жевать, надул розовый пузырь жвачки, оглядел Бориса с ног до головы, оценил ширину его плеч и медленно ответил:

– Ну да… а ты – Рама?

Жареный пирожок с ливерным фаршем, в простонародье – «тошнотик», мгновенно провалился в желудок, подарив приятное ощущение сытости. Добавив следом остатки мутного и, к счастью, горячего сладкого чая, Борис окончательно примирился со вселенной.

Сайгон задумчиво потягивал компот, изредка бросая внимательный взгляд на Бориса. Он щедро оплатил их общий завтрак, оставив еще и пять копеек сдачи на блюдце, чем весьма обрадовал румяную буфетчицу.

Борис сыто отрыгнул и огляделся. Вокзальная забегаловка, ничем не отличающаяся от тысяч других таких же, дарила досужему наблюдателю массу впечатлений о советском общепите.

Полуподвальное помещение, освещенное преимущественно маленькими окошками под потолком и плотно заставленное высокими круглыми столами вдоль выложенных когда-то белой кафельной плиткой стен, сразу же оглушало посетителя запахом подгорелого масла и странной смесью ароматов мокрого белья и хлорной извести.

Буфетчица, символ сферы обслуживания, словно легендарная птица Сирин, восседающая за высоким прилавком, одаривала голодных посетителей скудным набором продуктов питания, включающих в себя не только вышеназванные пирожки, но бутерброды с нарезанными тонкими пластинками колбасой и сыром, с золотыми тельцами латвийских шпрот и с просто и густо намазанным майонезом куском серого хлеба…

Раннее время, препятствующее продаже алкоголя, не способствовало максимальному заполнению заведения. Кроме Бориса и Сайгона, круглые столы подпирала пара-другая скромных посетителей – в основном ожидающих свои поезда пассажиров, которые угрюмо и покорно жевали дары скромной кухни, не имея возможности утолить голод в ближайшем ресторане.

Буфетчица громко вздыхала, с затаенной ненавистью поглядывая на прижимистых едоков, и теплела взглядом, когда на глаза попадался Сайгон – ничего так не греет душу торговца, как оставленные чаевые!

– Пойдем? Заодно и покурим… – прервал свои размышления Сайгон, отметив осоловевший взгляд Бориса.

– Ага, – покорно согласился тот.

Борис завернул рукав и глянул на часы – опаздывали они основательно. Отметил внимательный взгляд Сайгона, брошенный на его «Командирские», и торопливо прикрыл часы. Странный он – этот его новый знакомый.

Пересечение Краснопрудной улицы и Рязанского проезда, на котором стоял вокзал, было забито народом – утренние электрички снабжали город нескончаемым потоком людей. От неимоверного разнообразия пешеходов рябило в глазах – дачники, рабочие, гости, пригородные жители, приехавшие за дефицитом, – все смешалось в одном бурлящем потоке.

С руганью пробившись через толпу, они двинулись по улице в сторону депо – где-то там их ждал франтоватый инженер.

Сайгон на ходу красивым и плавным движением вынул сигарету из ярко-красной пачки «Мальборо» и протянул Борису. Тот жестом отказался, с любопытством ожидая дальнейшего представления. Сайгон оправдал его ожидания – так же театрально вытащил из кармана маленький металлический параллелепипед, откинул крышку и прикурил от появившегося язычка пламени.

Борис внутренне усмехнулся, поймав завистливый взгляд встречной стайки подростков.

Такого индивида он еще не встречал. Все в Сайгоне было до предела пафосно и демонстративно – он так выпячивал свой несоветский образ, что становилось смешно.

У входа в неприметное здание, сложенное из обветренного временем красного кирпича, они остановились.

Сайгон изящным щелчком отправил окурок в сторону пыльных кустов, отряхнул свои выдающиеся штаны и проговорил, сурово сведя над переносицей светлые брови:

– Так, Рама! Сейчас идем внутрь, пропуск только у меня, поэтому ты иди следом и молчи, понял? Я буду говорить, ты только кивай. Понял?

Он дождался утвердительного кивка Бориса и решительно шагнул к двери.

Глава 8

– Основное назначение вагонного хозяйства – обеспечение перевозок пассажиров и грузов исправными вагонами, удовлетворяющими требованиям безопасности движения, при наличии необходимых удобств для пассажиров и сохранности перевозимых грузов. Отсюда вытекают и его главные задачи: поддержание в исправном состоянии пассажирских и грузовых вагонов, подготовка их к перевозкам, обслуживание пассажирских поездов и рефрижераторных вагонов в пути следования…

Голос лысого дядьки в потрепанном свитере вводил Бориса в состояние дремы. Челюсть выворачивала нестерпимая зевота. Он покосился на сидящего рядом, за простой школьной партой, Сайгона, умудрявшегося что-то записывать в потрепанную тетрадь, и в очередной раз внутренне изумился.

Забавно – без пяти минут преступники, по заданию авторитетного вора, они слушают лекцию о вагонном хозяйстве среди откровенно зевающих учащихся-переростков. Будущие квалифицированные работники МПС, все как один лохматые, с пушком редких усиков под носом, одетые в хипповые клеши и рубашки с широкими отложными воротниками, вяло внимали словесному потоку наставника. Хотя нужно признать, дисциплина в их заведении была на высоте – зевали, дремали, но терпеливо слушали.

Все так же одетый с иголочки, но крайне сердитый за их основательное опоздание Дмитрий Владимирович, занимающий просторный кабинет под табличкой «Главный инженер Барсуков Д. В.», привел ребят в эту комнату. Он извинился перед педагогом, вставшим при его появлении, и оставил их грызть гранит науки с группой учащихся ПТУ.

– Крытые вагоны предназначены для перевозки разнообразных грузов, обеспечения их сохранности и защиты от воздействия атмосферы. Эти вагоны, оснащенные соответствующим оборудованием, могут быть использованы и для массовой перевозки людей. Кузов крытого вагона имеет в каждой из боковых стен задвижные двери и по два люка с металлическими крышками. Люки служат для освещения, вентиляции и загрузки вагонов сыпучими грузами, – продолжал бубнить закаленный дядька, ничуть не смущаясь полным отсутствием интереса к его предмету и шумом железнодорожной станции за узкими окнами аудитории.

Борис еще раз обвел взглядом помещение, заставленное по стенам макетами вагонов и деталями каких-то железнодорожных механизмов. Завешанные до потолка плакатами стены знакомили Бориса со схемами и планами неизвестных ему помещений.

Взгляд уперся в занятого Сайгона, и мысли вновь совершили головокружительный кульбит.

«Ты знаешь, в одной очень умной книге я прочитал следующее: «Правопорядок в стране определяется не наличием воров, а умением властей их обезвреживать». И это истинная правда, Боря. – Меркульев с удовольствием отхлебнул горячий чай из граненого стакана. – Страшно не то, что преступность существует в жизни общества, это всегда было, страшно то, что она имеет вполне обычный вид… Иногда встречаются настолько дикие случаи – диву даешься, насколько изобретательно звериное нутро человека. И часто не подкопаешься – настолько внешне человек вписывается в стандарты общества…»

Кабинет Меркульева, окна которого выходили во внутренний дворик управления, являл собой островок спокойствия в хаосе хозяйственной деятельности организации. Едва протолкнувшись через проходную, Борис завяз в переплетении лестничных маршей и узких площадок, заполненных снующими людьми в форме и без нее. Огромная территория, за которую отвечало ГУВД, накладывала отпечаток на специфику и наличие состава сотрудников.

Отчаявшись самостоятельно найти кабинет Меркульева, Борис обратился к проходящему мимо сухощавому капитану, в руках у которого было меньше папок, чем у других.

И тут он впервые столкнулся с удивительным явлением, затем неоднократно случавшимся с ним сплошь и рядом. Капитан приостановился, оглядел Бориса с ног до головы, переложил папки в левую руку и сухо, не дослушав лепет Бориса, проговорил:

– Вам в следственный отдел? Туда, третий этаж. – Он махнул рукой и повернулся, чтобы уйти.

– Мне в угро, к Меркульеву… – безнадежно проговорил Борис в неширокую спину капитана.

Тот развернулся, еще раз оглядел его и неуверенно спросил:

– А вы… позвольте ваш пропуск?

Он взял серую бумажку и недовольно начал ее разглядывать.

И тут до Бориса дошло. Только вчера его выпустили из СИЗО, хотя он и отмылся, и отдышался, капитан каким-то тонким своим чутьем угадал его внутреннее состояние.

Видимо, сам дух тюрьмы остается с человеком надолго, и опытный сотрудник, как обученный пес, среагировал на него.

Борис торопливо достал удостоверение, мысленно похвалил себя за предусмотрительность и раскрыл его перед глазами капитана. Тот, не меняя выражения лица, всмотрелся в документ. Потом поднял глаза на Бориса и уже приветливее произнес:

– Извини, лейтенант, показалось…

– Все нормально, товарищ капитан. – Борис закрыл удостоверение.

– Угро на втором, правое крыло. Там спросишь… – Еще раз внимательно поглядев на Бориса, капитан пожал плечами и двинулся дальше по коридору.

Борис смотрел ему вслед и ощущал странное, абсолютно новое для себя чувство. Только сейчас до него стали доходить слова преподавателей и Меркульева об общности людей, занимающихся правоохранительной деятельностью. За сухими понятиями скрывалось чувство причастности к общему делу, чувство товарищества и боевого братства. Ведь все они здесь на посту…

Неожиданная гордость за свое решение вошла в его душу. Он по-новому взглянул на спешащих людей, и странным образом все встало на свои места – исчезли раздражение и непонимание, пришло осознание его места в этой системе.

Борис расправил плечи и влился в поток теперь уже близких ему людей…

«Ты как-то в разговоре упомянул принцип талиона – равное возмездие за совершенное преступление. Око за око, зуб за зуб, если по-простому. Так в цивилизации рождалось право как категория юриспруденции и морали. Кроваво и жестоко, признаем. Но человечеству нужны постулаты справедливости, ибо только с пониманием неотвратимости возмездия рождается истина человеческого сосуществования», – Меркульев перевел дух, собираясь с мыслями.

Борис слушал начальника, разинув рот. Сегодня подполковник открылся для него с неожиданной стороны.

«То, что прекрасно работало в древние времена, с развитием общества и форм преступной деятельности потеряло свою актуальность. Усложнились трудовые процессы, увеличилось взаимопроникновение различных культур, все изощренней становились отношения между людьми. Простые решения не отвечали запросам общества, и общество выдвигало различные, подчас громоздкие и необычные, решения. Свод законов Хаммурапи, Петровские артикулы, христианские и мусульманские морально-этические постулаты менялись, постепенно приобретая близкие нам очертания. Теперь же, оставляя в знаменателе принцип талиона как основу принципа неминуемого наказания за содеянное преступление, советское право пришло к новой идее социалистического направления криминологии – к идее предупреждения, охраны, целесообразности государственной политики в области уголовного правосудия. Только государство обладает правом наказывать преступника, только оно обременено обязанностью поиска доказательств и сведения в единый триумвират всех ветвей правосудия – поиск, предупреждение и наказание!»

Меркульев покачал головой, вздохнул и посмотрел на внимательно слушающего Бориса.

«Поэтому, Борис, мы смотрим на любое преступление человека через призму причинения ущерба, прежде всего государству. Потому что нет ничего в нашем социалистическом обществе, что не касалось бы государственных интересов. Люди, народ, страна – это и есть государство, его ресурсы, его оружие, его защита… Вот так формируется наша мораль, Боря. И тебе, как молодому сотруднику органов внутренних дел, нести это понимание через всю твою, я надеюсь, долгую профессиональную жизнь. А остальное приложится, я знаю…»

Он задумчиво повертел в руке стакан с остывшим чаем, отставил его на край стола, открыл пухлую папку.

«Что ж, лекции лекциями, а нам работать нужно».

…Удар в бок, достаточно болезненный, вернул сознание Бориса в душное помещение аудитории.

Сердитый Сайгон знаками показал ему на преподавателя и свою тетрадь, в ответ Борис пожал плечами и попытался собраться с мыслями.

Нужно признать, ни черта он не запомнил из этого монотонного рассказа. Вагоны, депо, стрелки – все смешалось в непонятный, гудящий, как сигнал тепловоза, коктейль. Сложная машинерия туманила мозг неподготовленного слушателя. Одно он понял – его весеннее вмешательство в работу сложного механизма, спасшее ему жизнь, могло серьезно нарушить отлаженную систему железнодорожного пути и даже привести к аварии. Он вновь, уже с уважением, оглядел окружающее – жизнь снова показывала ему прелесть существования.

– Итак. Сейчас у вас перерыв – пообедайте, затем встречаемся у вахты и продолжим практические занятия в депо. Будем изучать вагонное хозяйство, так сказать, в натуре. – Преподаватель устало потер себе шею и открыл журнал. – Дежурный, останьтесь, проведем сверку группы…

Глава 9

Борис, морщась при особо громких звуках, доносящихся из кухни, пытался вчитаться в строки «Комсомольской правды». В статье, посвященной предстоящей Олимпиаде, глубокомысленные кружева пространных рассуждений о разнице социалистического и капиталистического подходов к организации этого эпохального спортивного праздника.

Борис никак не мог продраться дальше вступления – мешали возбужденное состояние, шум льющейся воды и звон тарелок. Ленка демонстративно громко мыла посуду.

Долгий путь домой, а сегодня он был действительно долгий, проведенный в тягостном молчании, только добавил заряда в искрящийся коктейль ссоры.

Борис несколько раз пытался разговорить Ленку, но, натыкаясь на ее холодный взгляд, спешно прекращал свои попытки. Так и ехали до дома – молча, погруженные каждый в свои мысли.

Впрочем, подобное с ними случалось все чаще и чаще.

Он наконец сдался и отложил газету.

Стоило признать – что бы ни свершалось сейчас в стране, оно никак не могло сравниться с событиями, происходящими в его семье.

Борис задумался: а ведь прав был Меркульев. Точкой отсчета для человека может быть только он сам, его жизнь и его окружение.

С младенческих лет и весь период детства, являясь центром внимания родителей, воспитателей и педагогов, ребенок учится выстраивать свою жизнь, опираясь на простой эгоцентричный постулат – есть я и есть все остальные. В основе – противопоставление. Но с постепенным осваиванием сложного комплекса взаимоотношений между людьми приходит знание того, что мир не крутится вокруг тебя одного. И тогда человек постепенно учится встраивать свои желания и потребности в круговорот жизни общества – сначала семьи, школы, а затем и трудового коллектива.

Вот тут-то и поджидают его первые трудности – не все могут перешагнуть этот порог. Многие так и остаются в чудесном, но ушедшем детстве. С мнимой свободой и вседозволенностью.

И здесь же кроется основная причина конфликта между индивидуумом и обществом – неумение жить по его правилам и нежелание принять существующую реальность. Этот конфликт переживает подросток, с кровью и болью входя во взрослую жизнь, учась умению жить. Но дается это далеко не всем.

Вот так – просто и одновременно сложно. Практически все преступники – это не повзрослевшие дети…

Борис встал и прошелся по небольшой комнатке. Диван, простецкая стенка с плотным рядком потрепанных книг, пара видавших виды кресел и журнальный столик с дачи Ленкиных родителей, шкаф – вот и вся их несложная обстановка.

Он подошел к окну и несколько минут бездумно смотрел на ряд точно таких же многоэтажек их микрорайона.

В квартире наступила тишина. Он подошел к двери и осторожно выглянул на кухню.

Ленка в своем потрепанном синем халате, закрыв лицо руками, сидела за маленьким обеденным столиком – шесть квадратов кухонного пространства не позволяли разместиться крупным предметам, в том числе и Борису – он всегда бился об угол холодильника, усаживаясь на свое любимое место…

– Лена… – неожиданно жалобно, совершенно против своей воли, позвал Борис.

– Ну? – глухо ответила она, не опуская рук.

– Лен, ну что ты? – Борис сделал шаг в маленький коридорчик, отделяющий кухню от прихожей. – Давай поедим, а?

– Все бы жрал… – Ленка повернула к нему слегка припухшее лицо.

Борис, наверное, впервые за все годы их совместной жизни, внимательно и отстраненно пригляделся к ней.

Ленка ощутимо переменилась в последнее время. Это не было так заметно, пока она была на работе или готовилась к выходу в свет, но становилось очевидным, когда она оставалась дома.

Ранее безупречная, ее фигура слегка расплылась, появилась какая-то тяжесть в походке. Она чаще лежала на диване, читая своих любимых Стругацких, и реже соглашалась на выходы из дома. И эта странная одутловатость лица…

Борис поморщился – не о том он сейчас, не о том.

– Ты здорова? – спросил он, проходя и садясь на табурет напротив нее.

Стопка посуды, стоящая из-за дефицита подходящего пространства на крышке подаренного на свадьбу холодильника «ЗИЛ», тонко зазвенела – в очередной раз произошла неизбежная встреча его плеча и массивного бытового прибора.

– Нормально все, – пробурчала Ленка и вздохнула: – Рис с котлетой будешь?

– Конечно, – обрадовался Борис возникающему контакту.

Сердитая, но все же общающаяся женщина не в пример приятней и понятней сердито молчащей и внутренне переживающей ‒ это он понял еще с детства. Кто его знает, чего она может там себе надумать…

– Лен, ну ты что, из-за Лариски, что ли? – бодро спросил он, принимая от нее тарелку. – Мы же так – случайно… она дурная, ты же знаешь…

Ленка придержала тарелку, внимательно вглядываясь в его глаза.

– Эх, Борька, Борька… – Она снова вздохнула, отдала тарелку и села рядом. – Мы с мамой поговорили…

Борис вздохнул – с этой фразы, как правило, начинались настоящие проблемы.

– Мы, – она помолчала, подчеркивая общность их мнений, – думаем, что-то неладное с тобой творится…

– Что не так опять? – насупился Борис.

Он, как ни старался, не смог сжиться с Ленкиной семьей. Отношения между ними, даже по прошествии четырех лет совместной жизни, остались напряженными. Что было тому причиной, он догадывался, но искренне не понимал.

Ее папа, преподаватель истории КПСС в МГУ, ярый ленинец и коммунист, и мама, тоже преподаватель, но в МГИМО, долго не могли принять выбор дочери – ей светила полная возможностей карьера историка, а она выбрала профессию строителя. Да еще и привела в семью простого парня из глубинки.

Они только-только признали успехи дочки в науке, пусть и в такой специфической, как материаловедение в строительстве, примирились с зятем-прорабом, как новый удар пошатнул основы их мировоззрения.

Решение Бориса уйти в Школу милиции потрясло всех. Кто-то одобрял, кто-то крутил пальцем у виска – но равнодушных не было…

Папаша, не особо, кстати, кичившийся своим положением, несколько раз заводил с ним разговор обо всей абсурдности этого поступка, но, каждый раз натыкаясь на непреклонность Бориса, отступал. Пока окончательно не прервал с ним всякие отношения.

Мама Лены все же приходила к ним – сурово поджав губы и старательно не смотря на строптивого зятя. Это было тяжело для всех, но остатки хоть каких-то отношений члены семьи старались сохранить.

– Все не так! – наконец-то взорвалась Ленка. – Все! Ты пьешь, гуляешь ночами, недавно пропадал целую неделю, пришел вонючий и дикий! Это работа в милиции, Боря? А твои тряпки? Откуда, Боря? Ты просто нам всем врешь! Зачем?

Борис смотрел на ее лицо, покрытое красными пятнами, и глухое раздражение поднималось из глубины его души. Господи, как они ему все надоели!

Как донести до них, что то, чем он занимается, совсем не то, как оно выглядит? Он не мог рассказать все, а намеки не находили понимания – вокруг все слишком прямолинейно мыслили.

– Я работаю, Лена! Такая сейчас у меня работа! И… – он намеренно сбавил обороты, – я же приношу тебе зарплату? Ты видела расчетку?

Она посмотрела на него и презрительно усмехнулась. Не вставая, дотянулась до кухонного шкафа и выдвинула полку. Достала из нее ворох мятых банкнот и швырнула их на стол.

– Вот твои деньги! Мне ничего не нужно! Ты просто лгун! Иди к своим фарцовщикам и Ларискам и рассказывай им о своей работе! Уж они-то оценят!

Борис посмотрел на бумажки, молча встал и боком протиснулся между Ленкой и холодильником, стараясь не задеть их. Так же молча обулся, надел плащ и тихо процедил сквозь зубы:

– Дура ты, Ленка…

И громко хлопнул дверью.

Двор встретил сердитого Бориса вездесущими бабками у подъезда и суетой новостроечных переездов – он едва увернулся от двух дюжих мужиков, затаскивающих в подъезд пианино. Бабки, сидящие на новенькой свежеокрашенной скамейке, выглядели несколько бледновато – видимо, новое место и огромное количество людей пока не давали им пищи для обсуждения. Они молча проводили Бориса взглядом и вновь переключились на представление с пианино.

Борис остановился в колодце домов и огляделся. Куда податься в это вечернее время обиженному мужу? Либо пивнушка, либо гаражи! И там и там – человека встретят со всеми его бедами, поймут и посочувствуют!

Сегодня Борис выбрал гаражи. На границе микрорайона, в пределах старого города, еще оставались улочки, заставленные металлическими и деревянными постройками.

В них хранили и ремонтировали автомобили, держали различный бытовой скарб, огородные и дачные соленья-варенья.

А еще это были кружки по интересам и клубы взаимопомощи – психологической и физической. Любой страждущий находил здесь понимание. Потому что условный «дядя Вася» всегда вникнет в положение человека – нальет чарку с похмелья или выслушает горестный рассказ о вредной жене.

Туда и отправился Борис зализывать кровоточащую рану. Он просочился через жиденький кустарник, нырнул под проломленный штакетник и, мечтая оказаться в мире истинного и всеобщего равенства, споткнулся о лежащее в неглубокой канаве тело…

Борис чертыхнулся и в нерешительности замер. Почему-то сразу, словно проявленное фото, в памяти возникли строки правил осмотра места происшествия: «Осмотр трупа на месте его обнаружения производит следователь в присутствии понятых и с участием врача – специалиста в области судебной медицины, а при невозможности его участия – иного врача. При необходимости для осмотра трупа привлекается также другой специалист».

«Вот, блин, приключение», – он почесал затылок и оглянулся. Ничего необычного осмотр не дал: городская жидкая растительность, много мусора и мало информации.

Неожиданно тело застонало и сделало попытку перевернуться. Борис с облегчением выдохнул и нагнулся к грязному кулю. Сдерживая дыхание от невыносимой вони, он с трудом перевернул человека на спину и в изумлении заморгал глазами.

Молодая женщина. Спутанные волосы открывали отечное лицо с темными кругами под глазами. Но даже в этом состоянии сквозь грязь проглядывали миловидные черты.

Не веря, что его угораздило вляпаться в эту историю, Борис похлопал девушку по щеке и глуповато проговорил:

– Алле! Вы кто?

– Пошел ты, козел! – Создание на секунду разлепило покрытые коростой губы. На долю секунды сквозь полузакрытое веко блеснул черный зрачок, и тело снова обмякло, пустив струйку слюны изо рта.

Из кармана балахонистой куртки выпал смятый спичечный коробок. Борис аккуратно подобрал его. Внутри лежали желтый смолистый шарик и малюсенький целлофановый узелок со знакомым белым порошком.

Наркотики. Он по-новому взглянул на женщину. По-хозяйски залез в карман и вытащил вполне ожидаемые вещи – ложку, жгут и шприц.

Что же, вот тебе и чудесное окончание вечера. Он погремел монетками в кармане и тоскливо огляделся. Недалеко, там, где начинались гаражи, слышался негромкий мужской разговор. Тут тебе и понятые, и собутыльники – действуй по инструкции, младший лейтенант.

Часть третья

По-настоящему эффективно организовать коллективный труд – задача огромная, требующая большого внимания не только руководителей. Современное производство требует, чтобы каждый работник ясно представлял себе свое место в трудовом процессе, знал, что и зачем он делает, что от него зависит, чувствовал, что его труд – необходимая часть общей работы.

Л. И. Брежнев. Речь на встрече с рабочими Автозавода имени Лихачева,30 апреля 1970 г.

Глава 1

Хотя солнце еще освещало верхушки деревьев, в низинах уже царил ночной полумрак. Остывшая почва, покрытая пожухлой травой, ощутимо холодила тело. Выданные Мамонтом железнодорожные фуфайки неплохо спасали от порывов ветра, сохраняя в недрах ватного подклада драгоценное тепло.

Сайгон поежился, сорвал сухую травинку с откоса железнодорожного полотна и перевернулся на спину. Пожевал пыльный стебель и с отвращением выплюнул.

– Мать твою… сколько еще, Рама?

Борис оттянул рукав и посмотрел на светящийся циферблат «Командирских».

– Через пятнадцать минут…

– Хорошие часики, продай, а?

– Задолбал ты, уже третий раз подкатываешься. Нет!

– Ладно. – Сайгон мечтательно вздохнул. – Провернем дело, куплю себе «министерку», завидуй тогда…

– Ты проверни еще. – Борис сердито засопел.

– Тю… ты че, очкуешь, что ли, Рама? – Сайгон насмешливо покосился на Бориса.

Борис действительно волновался, хотя и не собирался показывать это своему остроязычному подельнику. События разворачивались с такой скоростью, что он не успевал осмыслить все этапы своего «падения». Хоть он и чувствовал поддержку системы и лично Меркульева, но преступление-то они совершали самое настоящее. Все его воспитание и личные установки протестовали против этого.

Очень трудно было переступить через себя. И никакие оправдания не отменяли сам факт воровства.

«Самое страшное, сынок, – это забрать жизнь человека и покуситься на его имущество. Люди остаются людьми, пока следуют человеческим и божеским законам. Не убий, не укради – заповедовал Христос, ибо это есть нарушение Законов».

Отец Бориса – шутка ли, две войны прошел – учил Бориса жизни словами и ремнем. И надо признать, подобный двойной подход возымел свое действие – равнодушие к чужому имуществу осталось с ним на долгие годы. А теперь приходилось переламывать себя, оправдывая свои действия выполнением задания.

Он посмотрел на Сайгона. Вот кому легко: совесть его, не обремененная моральными мучениями, легко приспосабливалась к любым обстоятельствам.

– Не очкую, – Борис помолчал, подбирая слова, – думаю, как лучше сделать дело…

– А че тут думать? – легкомысленно фыркнул Сайгон. – Все за нас придумано. Мамонт же сказал: «Сделайте, что велено, деньгами завалю». Да и впервой, что ли…

Борис поежился, вспоминая холодный взгляд Сергея Ивановича. Тот отвел Бориса за новенькие, дразнящие свежей красной краской «Жигули», крепко взял за локоть и прошипел, глядя прямо в глаза:

«Смотри, Рама… в случае чего тебе несдобровать, я тебя предупреждал. Сделаете все нормально – заработаете, но если что – ни вы меня не знаете, ни я вас. А проболтаешься… – он хищно усмехнулся, – достанем из-под земли. Понял?»

Борис тогда только вяло кивнул в ответ.

– Эх, Сайгон… не все так просто, как ты думаешь. Тот же Мамонт утопит нас, если что.

Сайгон резко перевернулся на живот и придвинулся к Борису вплотную – сумрак уже господствовал вовсю, и видимость ухудшилась.

– Он для этого тебя отводил в сторону?

– Ну да, – нехотя ответил Борис.

Сайгон покачал головой:

– Н-да… Не лезь в волки, коли хвост телки. Не боись, Рама, все будет чин-чинарем, это я тебе отвечаю, в натуре. А Мамонт… он же главарь, вот и зверствует, чтобы…

Для чего зверствует Мамонт, Борис так и не успел узнать – вдали проревел басовитый гудок электровоза.

Они переглянулись и присели на корточки. В движениях Сайгона, до сих пор показательно неспешных, появилась удивившая Бориса собранность – он перехватил поудобнее сумку с инструментом и застыл в ожидании.

Борис с трудом унимал дрожь в коленках. Он мысленно прокрутил свою, довольно простую, часть задания. Собственно, его участие в преступном плане заключалось в простой физической нагрузке. Но все же ответственность давила невыносимо.

Сквозь кусты заморгал прожектор приближающегося поезда. Безымянный разъезд освещался парой тусклых фонарей, горящих на токопроводящих столбах. Стемнело настолько, что стал виден их свет, скрывающийся ранее в зареве заходящего солнца.

После нескольких томительных минут мимо них, постепенно снижая ход, простучал по стыкам рельсов зеленый ВЛ80. Мелькнула ярко освещенная кабина: суровые машинисты занимались там своим важным делом.

Состав с грохотом остановился, явив парням ряд разномастных металлических грузовых вагонов.

Сайгон сорвался с места, побежал вдоль состава. Борис чуть замешкался, возбужденный неожиданным и таким ожидаемым началом операции, но вброшенный в кровь адреналин сделал свое дело – Борис, чудом не споткнувшись о торчащий из земли штырь, лихорадочно рванул следом.

Как Сайгон в чересполосице световых пятен нашел нужный вагон, одному богу известно. Он резко остановился и выдохнул:

– Вот он!

Борис налетел на подельника, в последний момент так и не успев сбавить шаг. Сайгон устоял на ногах, только сердито покосился на него.

– Давай! – приглушенно приказал он.

Борис без споров подставил сомкнутые в замок кисти рук, напрягся. Сайгон быстро достал из сумки кусачки с длинными ручками, одним движением вскочил на руки Бориса и завозился в хитросплетении металлических скоб и ручек вагонной двери.

Слегка шатаясь – тщедушный с виду, Сайгон весил, однако, изрядно, – Борис заглянул снизу вверх. Хищные зубы кусачек, приноровившись, сомкнулись на стальном тросе, обвивающем скобу. Раздался громкий и, как показалось Борису, оглушающий щелчок, на землю упал стальной цилиндрик пломбы.

Сайгон, ни на что не обращая внимания, напрягся и потянул раздвижную дверь. Раздался скрежет, дверь сдвинулась со своего места. Борис в панике оглянулся.

Сайгон спрыгнул на землю, оставив на руках Бориса грязные следы, и тихо прошипел:

– Давай, Рама! Тяни!

Борис встряхнул руки и схватился за холодный металл. Дверь, совершенно неожиданно для него, легко пошла в сторону. Не дожидаясь полного открытия, Сайгон подобрал пломбу, ловко подтянулся и запрыгнул внутрь. Борис перестал тянуть и последовал за ним, пребольно ударившись коленом о стальной порог.

– Закрывай! Быстро! – продолжал руководить Сайгон.

Борис потянул дверь в обратную сторону, чуть переусердствовал и едва не прищемил себе руки. Вагон резко дернуло. Грохот трогающегося состава пробежал до самого его хвоста, поезд начал плавно набирать скорость.

– Столбы считай, Рама! Хера ли застыл? – раздалось из нагромождения ящиков.

Борис наконец сбросил сомнамбулическое состояние и начал выполнять свои обязанности.

Чертыхнувшись, чуть откатил дверь, впустив внутрь холодный ветер и грохот колес. Высунулся, крепко схватившись за край проема, пристально вгляделся вперед, стараясь не моргать слезящимися от встречного воздушного потока глазами. Главное – не пропустить нужный столб с заветными цифрами.

Совершенно неожиданно показавшаяся луна четко освещала окружающий призрачный мир. Вдаль улетала сплошная полоса лесного массива, ноздри беспокоил бодрящий осенний воздух, до краев наполненный запахами шпального креозота и палых листьев.

– Сорок один! – возбужденно закричал он, перекрывая грохот колес.

– Давай! – закричал в ответ Сайгон.

Борис продрался к нему на голос и в свете слабого фонарика, выуженного, по-видимому, из бездонной Сайгоновой сумки, помог подтянуть к дверям большой зеленый ящик с нарисованным на боку красным крестом.

На секунду задумался и, под недоуменным взглядом Сайгона, дернул за навесной замок, скрепляющий крышку. Как он и ожидал, стальной блочок легко раскрылся.

Он приподнял крышку и заглянул внутрь. Под куском зеленого брезента бликовал лоснящимися боками ряд плотно уложенных мешков. В нос ударил терпкий химический запах.

Очень знакомый запах. Вспомнились ситуации с весенним задержанием и девушкой в кустах.

Н-да… Интересными делами занимался Мамонт!

Крышка пошла вниз, Борис едва успел отпрянуть.

– Ты че, блин, творишь, Рама?! Какого хрена? Мамонт башку открутит, если узнает!

Борис прямо посмотрел ему в глаза:

– Не узнает, Сайгон!

Несколько томительных секунд, наполненных грохотом состава, длилась дуэль их взглядов.

Наконец Сайгон опустил глаза и пробурчал:

– Ну ты, Рама, того…

Борис усмехнулся и приладил замок на место.

– Давай, тащим!

Они ровно на ширину ящика приоткрыли дверь и пристально вгляделись вперед.

– Сорок пять! – одновременно прокричали и, схватившись за удобные горизонтальные перекладины, одним махом вышвырнули ящик наружу.

Тут же забыв про первый, споро приволокли к дверям еще один. И еще один. Все они отправились в грохочущую темноту.

Борис схватился за четвертый, но Сайгон жестом запретил ему и указал на дверь. Борис кивнул и приготовился.

Поезд начал снижать ход, вписываясь в пологий поворот. Небольшой уклон заставил притормозить состав еще больше.

Дождавшись почти полной остановки, первым выпрыгнул Сайгон, вновь показав завидную ловкость. Борис мысленно отметил этот факт, выбрался наружу, повис на одной руке, второй задвинул дверь.

Закончив трюк, оттолкнулся от вагона ногой и спрыгнул на откос. Как и ожидал, не удержался на ногах – кувыркнулся, к счастью, ничего себе не повредив. С трудом встал на корточки, посмотрел вслед набирающему ход поезду, не веря, что это сногсшибательное приключение наконец закончилось.

Неожиданное ликование вырвалось из его груди диким криком:

– Эге-гей!

Эхо затерялось в серебрящихся в лунном свете березах. Еще гудели рельсы, сердце замедляло свою бешеную прыть.

– Что орешь, придурок? – Сайгон появился из темноты незаметно.

Борис схватил его за плечи и проорал:

– Мы сделали это, Сайгон! Ура!

Сайгон сбросил его руки, тревожно оглянулся и пробормотал:

– Хорош истерить, Рама! Двигаем на хату, нас Мамонт на дороге ждет.

Резкое опустошение охватило душу Бориса, не оставив и следа от былого возбуждения. Сайгон был прав – пора двигаться дальше, к неизбежному финалу этой истории.

Глава 2

– Схема простая и в то же время изящная. – Меркульев в возбуждении не заметил, как встал и начал ходить вдоль стола. – Организатор преступной группы Барсуков, главный инженер Казанской сортировочной станции, прекрасно осведомлен о характере грузов, проходящих через его хозяйство. Активная группа под руководством Мамонтова организовывала непосредственное изъятие наиболее ценных из них. Группа работала так – двое-трое непосредственных налетчиков взламывали нужный вагон. На полном ходу в условленном месте они выбрасывали заранее определенное количество груза и покидали состав. Другая группа подбирала товар и увозила в заранее приготовленное место. Работники станции, естественно, такие же соучастники, на ближайшей стоянке восстанавливали пломбы, и – все – не подкопаешься. Брали ровно столько, чтобы адресат мог списать потери на ошибку при погрузке.

Он наткнулся на внимательный взгляд Цепкова и резко остановился.

– Ну? – угрюмо подстегнул его генерал.

– А может, – неуверенно пробормотал Меркульев, – адресат знал и…

– Знал. – Цепков поиграл желваками и после томительной паузы продолжил: – Я попросил товарищей из Комитета проверить твоего Барсукова.

Он забарабанил пальцами по столу. Меркульев завороженно следил за генералом. Тот покряхтел и продолжил:

– Дело становится все сложнее, Александр Александрович. Оказывается, КГБ давно отслеживает его предпринимательскую деятельность. И есть весьма серьезные подозрения, что совсем не медикаментами балуются ребятки…

Он достал из ящика стола лист бумаги и подал его Меркульеву.

– При этом ниточки потянулись выше. В деле замешаны руководящие лица Главного управления Московской железной дороги, а может, кто и посерьезней.

Меркульев со всего маха сел на весьма удачно подвернувшийся стул.

На белом листе бумаги простым и сухим машинописным текстом определялся состав полученного в экспертизу порошка. Синтетический наркотик.

– Да, – невесело продолжил Цепков, – и работа организована масштабная. Представляешь объем преступного сообщества? На базе Казанского химико-фармацевтического завода наркотик готовят, а затем отправляют в Москву… В общем, вляпались мы с тобой, подполковник, в весьма грязную историю…

Он тяжело встал и прошелся по кабинету. Взял в руки графин с водой, пододвинул стакан, но наливать не стал. Посмотрел через плечо на Меркульева:

– Неладное что-то творится в нашей стране, Саша…

Генерал оставил в покое графин и вернулся на свое место. Тишина в кабинете давила, мешая сосредоточиться, но Меркульев не рискнул нарушить тяжелое раздумье начальника. Когда стало совсем невыносимо, прокашлялся:

– Кх-м… что будем делать, Василий Константинович?

Цепков поднял на него глаза и невесело усмехнулся:

– Хороший ты мужик, Меркульев, – неожиданно похвалил он подчиненного, – работящий. Работать будем, что еще делать? Министр уже в курсе. Пока нет отмашки на запрет, производим следственные и оперативные действия. На нашем уровне. Лентищев в курсе, но доложишь по форме, только без особых эмоций. Действуй!

Меркульев было вскочил, но тут же замер на месте.

– Чего еще, подполковник?

– Прошу разрешения на захват группы Мамонтова.

Генерал снова побарабанил пальцами.

– Рано еще. – Цепков подумал немного и откинулся на спинку стула. – Пока не будет четкого приказа, ворошить это осиное гнездо не стоит. Но хорошо, что напомнил. В справке о Барсукове мелькнула фамилия Эйхман – зам по общим вопросам Главного управления МЖД. Что-то там скользкое просматривается. Вроде родственники они… дальние. Прощупать бы, минуя Комитет, может, зацепка какая найдется.

Меркульев кивнул:

– Понял, Василий Константинович!

– Вот и давай, действуй! – Генерал вновь погрузился в чтение какого-то документа.

Меркульев мягко прикрыл дверь кабинета, кивнул майору и в задумчивости направился к двери. Странная получилась аудиенция. Весьма странная… Столько двусмысленностей в разговоре с начальством он давно не наблюдал. Только намеки и недосказанности.

– Товарищ подполковник! – догнал его окрик ординарца. – Вам срочный звонок, оператор перевел его сюда.

Пожав плечами, Меркульев взял трубку. Выслушал и медленно вернул ее майору.

«Молодец, Борис. Подтвердил рассказ генерала».

Каменная громада Управления Московской железной дороги прекрасно вписывалась в тяжеловесную улицу Краснопрудную, разделенную надвое рельсами трамвая. Идущая от Каланчевской, мимо трех вокзалов, Казанского, Ленинградского и Ярославского, она в это время оказалась основательно забита транспортом.

Едва объехав заглохшую на повороте с Красносельской улицы «Колхиду», служебная «Волга» Меркульева нырнула в переулок и остановилась. Водитель, молоденький лейтенант с залихватскими усами, молча выключил двигатель и вопросительно посмотрел на Меркульева.

– Подождем, – меланхолично распорядился тот.

– Я покурю? – впервые за долгую поездку открыл рот водитель.

Меркульев пожал плечами. Парень счел этот жест за разрешение и вылез из машины, слегка зацепившись кобурой за дверцу.

«Дисциплинированный сотрудник», – отметил подполковник. Он сразу обратил внимание на более ответственное отношение к службе у сотрудников ГУВД. В родном РОВД было чуть проще – он знал всех, его знали все.

И не всегда отношения были формальными – за десять лет службы в оперчасти Чертановского РОВД Меркульев навидался всякого и поэтому очень дорожил отношениями. Он знал: иногда простое доброе слово, произнесенное, казалось бы, без особого умысла, могло принести такие результаты, которых не удавалось добиться долгими трудами. При этом он твердо знал – слово опасней оружия. Оружие убивает один раз, словом же можно причинять вред бесконечно.

В управлении все было и проще и сложнее одновременно. Проще, потому что отношения редко когда выходили за рамки уложений устава, а сложнее – потому что под глянцевой пленкой кажущейся безмятежности таились водоворот взаимных перекрестных интересов, дележка влияния и внимания начальства в своих интересах.

Сегодняшняя встреча с генералом – не первая, и он был уверен – не последняя. Минуя непосредственного начальника, она оставляла странное послевкусие. Заставляла напрягать мозг, выискивая скрытые сигналы и намеки.

Он еще не привык к этой двусмыслице, но прекрасно понимал – это свойство присуще любой организации подобного масштаба.

С точки зрения качества работы уровень ее повысился многократно. Ему предоставили просторный кабинет, аккурат между кабинетами Цепкова и Лентищева, выделили адъютанта и помощников, служебный автомобиль и массу уголовных дел, стекающихся со всей Московской области. К счастью, должность зама по особо важным делам помогала отсекать откровенную текучку, оставляя действительно важные дела.

Но даже при этом, загруженный административной работой до предела, он вел дело Мамонтова с маниакальным упорством. И причина была не только в служебных обязанностях, он это нехотя признавал, она была связана с внутренним удовольствием – все же это его зона ответственности, его проверенная и отшлифованная годами работа.

Вот и сейчас, с радостью оставив на помощников текучку, он выехал на оперативные мероприятия, по-простому – на встречу с Эйхманом, выполняя то ли приказ, то ли просьбу генерала.

В лоб, понятное дело, тут действовать не следовало, поэтому Меркульев побеспокоился заранее. Давний его приятель и сослуживец, Мартынов Серега, с год как служил в Главном управлении пожарной охраны. Уговорить его не составило труда – Меркульева уважали и понимали: если он просил – значит, дело действительно важное. Впрочем, и он отвечал своим многочисленным приятелям тем же.

– Ого, Саныч! Впечатляет! – прервал его размышление Мартынов, внезапно появившийся в приоткрытом окне машины.

– Серега! – Меркульев выпростался из мягкого салона машины.

Они обнялись.

– Смотри-ка – все в форме! Красавец! – не выпуская приятеля из объятий, покачал головой Меркульев.

А смотреть было на что – зеленый китель как влитой сидел на ладной фигуре капитана.

– Да и ты, Сан Саныч, не бедствуешь! Вон на каком служебном транспорте передвигаешься. Да и звездочки, я слышал, другие на погонах имеются?

Меркульев оправил лацканы своего цивильного пиджака и нехотя признался:

– Есть такое… в управе сижу. Подполковника дали.

– Поздравляю! Заслужил, Саныч! – искренне порадовался Серега. – А я в надзор ушел, надоело по пожарам мотаться. Да и Светка всю плешь проела…

– Знаю, – нехотя прервал его Меркульев, – ты молодец, нужно использовать свой потенциал. Твоя епархия? – Он кивнул на здание.

Мартынов улыбнулся:

– Наши поднадзорные.

– Я позвонил в секретариат, предупредил их о приходе. Они ждут двух пожарных инспекторов с проверкой средств первичного пожаротушения. И что-то мне подсказывает, встречать нас будет нужный мне человек. Давай так – отработаем как надо, но когда останемся в кабинете, выйди на пару минут, хорошо?

– Будет сделано! – подобрался Мартынов. – Тем более у меня и предписание есть…

Он вынул из кожаного планшета заполненный официальный бланк.

– Ай молодец, Серега! – усмехнулся Меркульев. – Золотой ты человек!

– Да ладно, Саныч! Знаем же, плавали…

– Эйхман. Константин Эдуардович. Заместитель руководителя по общим вопросам. – Рукопожатие невысокого, плотно обтянутого модным замшевым пиджаком мужчины было в меру крепким. Круглое лицо с пухлыми губами, глубокая залысина, которую он пытался скрыть длинной челкой, слегка затемненные квадратные очки в роговой оправе. Стандартный чиновник довольно высокого полета.

– Старший инспектор капитан Мартынов. Это наш инженер. – Мартынов кивнул на стоящего чуть в стороне Меркульева. – Вот удостоверение.

– Что вы! А это наш инженер по безопасности, Сергей Яковлевич… – Эйхман указал рукой на молодого человека в железнодорожном кителе. – Прошу… Он вам все покажет. А я засим прощаюсь…

– Э-э… постойте, Константин Эдуардович, – остановил его Мартынов, – дело в том, что мы сегодня, так сказать, не с полной ревизией. Я бы занялся выборочной проверкой огнетушителей, вместе с… м-м?

– Сергей Яковлевич, – угрюмо пробасил молодой человек.

– Вот именно – с Сергеем Яковлевичем! – искренне обрадовался Мартынов. – А вы бы, Константин Эдуардович, пока показали бы Александру Александровичу заполнение журналов проведения испытаний и перезарядки огнетушителей. Мы бы побыстрей закончили эти процедуры, а?

Он заговорщицки подмигнул Эйхману. Тот заметно заколебался.

– Журналы? Но это как раз круг обязанностей Сергея Яковлевича, – озадаченно пробормотал он, – я даже не знаю…

– Вот и замечательно! Тогда Сергей Яковлевич мне и покажет журналы! А вы Александру Александровичу – огнетушители. И мы быстро закончим наше дело! – Мартынов подхватил удивленного молодого человека под локоть и потащил в глубь фойе.

– Хорошо, – неуверенно пожал плечами Эйхман и поднял на подполковника растерянный взгляд: – Пойдемте, что ли… С какого этажа начнем?

Столь же озадаченный развитием ситуации, Меркульев неуверенно ответил:

– Ну, давайте с первого этажа и начнем.

Глава 3

Томительно это и нудно – шагать под моросящим московским дождем. Влажная взвесь, терзаемая порывами ветра, норовит пробраться под плотно запахнутую куртку, а при попытке выглянуть из-под капюшона холодные ручейки радостно залетают под воротник.

Борис угрюмо хлюпал промокшими ботинками по каше из размокшего щебня и остатков асфальта, едва не упираясь в тощую Сайгонову спину, обтянутую блестящей кожаной курткой. Тот деловито шагал вперед, нахохлившись и глубоко засунув руки в карманы.

Битые полчаса они плутали среди загороженных новогиреевских новостроек. Бесконечная лента деревянных дощатых заборов, словно лабиринт минотавра, погружала в гипнотическое состояние. Борис уже давно махнул рукой на попытки понять, где они. Он тихо плелся за Сайгоном, изредка с тоской посматривая на знакомый до боли строительный пейзаж.

Время подходило к шести, народ встречался совсем не рабочий – основная масса давно закончила трудовой день. Уж что-что, а трудовой распорядок советский пролетариат соблюдал четко. Есть время работать и время отдыхать, главное – не перепутать…

Впереди спасительным маяком блеснули огни уличных фонарей. Асфальт начал приобретать монолитный вид, правда, с увеличением луж. Хотя это было уже неважно – обувь промокла безнадежно.

«Улица Перовская» – редкий уличный указатель привлек внимание Бориса.

– Там! – немногословно указал Сайгон и зашагал бодрее.

Бориса неимоверно раздражала эта его манера – говорить коротко и пренебрежительно. Но ничего поделать с этим он не мог – роли в их тандеме распределились непререкаемо. Увы, Борису досталось ведомое положение.

Впрочем, на данном этапе его это устраивало – реноме молчаливого и туповатого силача позволяло скрывать истинные его цели. Которые, нужно признать, становились для него все сумрачней и пустяковей. Он попросту устал.

Сколько еще продлится операция, Борис не знал. Меркульев обещал завершить ее со дня на день, но Борис знал – приказа на это сверху не было. Об этом подполковник проговорился на последней встрече.

– Ты че такой смурной, Рама? – Сайгон неожиданно остановился. Он требовательно посмотрел на Бориса снизу вверх, предварительно вытерев ладонью мокрое лицо. – Все же нормально! Деньги есть, жизнь идет! Я тебя сейчас с такими ребятами познакомлю! Настоящая фарца! Клеша, которые я тебе достал, для них – тьфу! Там такое крутится, Рама! Сегодня кислоту обещали. Ваще вещь…

– Жена от меня ушла, – неожиданно для себя сказал Борис.

– А ты че, женатый?! – округлил глаза Сайгон.

Борис мысленно хлопнул себя по лбу, но отступать уже было поздно.

– Был… Просто собрала вещи, сказала, что я сволочь, и ушла.

– Ни хрена себе, – обескураженно пробормотал Сайгон, – и… это… че делать-то?

Внезапное раздражение захлестнуло Бориса.

– А ничего уже не сделать! Все, проехали! И вообще, надоело, блин, кличками разговаривать! Ты вот кто, Сайгон? Как тебя зовут? Я, например, Борис!

– Ты чего это? – Сайгон тревожно огляделся, пожал плечами. – Ну Борис и Борис, чего так орать-то? Серега я… доволен? Только зови меня Сайгон, понял? Никак иначе.

Он нахмурился и сердито посмотрел на Бориса. А тот так же быстро вдруг успокоился. Чего он в самом деле? Сдался ему этот мелкий воришка!

– Понял, – попытался примириться Борис. – Давно хотел спросить: почему Сайгон?

Глаза вора забегали, Борис вдруг понял, что этот невинный вопрос задел какую-то больную струнку в душе парня. После нескольких томительных секунд Сайгон пробурчал:

– По кочану… Родился я во Вьетнаме, жили мы там до войны с семьей…

Теперь настала пора удивляться Борису. Н-да, сколько при пристальном внимании открывается в людях неизведанного…

– Папу и маму убили при бомбежке, а меня с дипмиссией вывезли. В Москву, – закончил Сайгон и с вызовом посмотрел на Бориса.

Парень явно открыл ему свою личную тайну – сомнительно, что он рассказывал ее кому попало.

В душе Борис уже привязался к этому энергичному, неунывающему хулигану. Чисто по-человечески ему было жалко этого паренька: за внешней показной броней чувствовалась израненная душа.

– Пойдем, а, Борь, – угадал его состояние Сайгон, – а то стоим тут, как дураки, посреди дороги.

– Пойдем, – выдохнул Борис.

Они прошагали до ближайшего перекрестка и остановились, одновременно уставившись на вывеску «Пельменная». Переглянулись.

– Похаваем, а? – Сайгон изменил манеру общения, словно почувствовал внутреннюю силу Бориса. – Жрать охота, а у парней с этим лажа, как накурятся, все съедают подчистую…

– Давай, – согласился Борис, спокойно принимая положение лидера.

Благословенное русское блюдо – пельмени! Несправедливо причисляемые к китайскому изобретению, они стали истинной манной небесной для небогатых советских едоков. С мясом, с курицей, с рыбой – чем только не начиняли кусочки теста на необъятных просторах нашей Родины.

Но, кроме совсем уже экзотических начинок, основным их наполнителем все же был тот самый советский фарш – странный, не имеющий явных характеристик состав, в сваренном виде абсолютно ни с чем не идентифицирующийся.

В неисчислимых «Пельменных», разбросанных по советским городам, подавали несколько блюд: пельмени вареные, пельмени жареные и – о чудо! – пельмени с бульоном.

Стоя за круглым столом, хлебая прозрачную жижу, захватывая ложкой маленькие шестиугольные мякиши, произведенные машинным способом, голодные Борис и Сайгон отдавали дань изобретательному гению советского общепита, умудрившемуся накормить простой и питательной пищей огромное количество народа.

– А я смотрю – ты или не ты?

Тяжелая рука легла на плечо Бориса, отчего тот едва не подавился. Борис медленно повернул голову, к ужасу своему уже понимая, кто к нему подошел.

Сергей Николаевич – начальник участка СМУ, собственной персоной. Вот уж кого бы сейчас не встретить! Самое последнее дело.

– Хм… – Сергей Николаевич обошел нахмурившегося Сайгона и, бесцеремонно отодвинув его тарелку, положил локоть на столешницу. – Борька! Так-так. Смотрю и не могу понять. Изменился ты, а в чем – только сейчас разглядел…

– Здрасьте, Сергей Николаевич, – подавленно проговорил Борис, вытирая рот салфеткой.

– Здоров! – Николаич искоса поглядел на Сайгона, затем перевел взгляд на Бориса: – Теперь понял, Боря… перекинулся ты к этим? – Он пренебрежительно кивнул в сторону молчавшего Сайгона. – Патлы отрастил, штаны модные… Эх, Боря, Боря… Когда ты в Школу милиции перевелся, мы все радовались – парень нашел свое дело! Даже всей ячейкой тебе положительную характеристику написали. А ты…

– А что я? – наконец сумел собраться Борис, глядя в круглые глаза Сайгона.

Провал был полный. Невпопад вспомнились кадры из сериала «Семнадцать мгновений весны»: «Штирлиц, а вас я попрошу остаться!»

– Дядя, ты че это? – попытался вклиниться в разговор Сайгон.

– Заткнись, щенок! – Рык Николаича возымел неожиданный эффект: вокруг них образовался круг повышенного интереса. Люди перестали жевать и сердито уставились на их компанию.

Внезапно Борис увидел ситуацию со стороны, понял, как они с Сайгоном, в своих модных шмотках, с нестрижеными волосами, отличаются от всех присутствующих. А ведь они сейчас стали для них теми самыми врагами народа…

Это произошло так стремительно, что дух захватило. Буквально несколько минут назад их не замечали, казалось, они являются своими среди своих, ан нет… Небольшой толчок, и вот они оказались отгорожены от остальных невидимой стеной.

– Я знаю – наймиты империализма среди нас! Они жаждут погубить наше молодое поколение, прививая ему чуждые ценности! – продолжал разоряться Николаич под одобрительное хмыканье любопытных посетителей.

Первый шок прошел, Борис перестал обращать внимание на разошедшегося строителя. Его сейчас больше интересовал Сайгон, бочком продвигающийся к выходу. В его глазах полыхал огонь обиды и ярости. Вот этого допускать нельзя было ни при каких обстоятельствах! Вся операция мгновенно повисла на тонком волоске.

Они рванули к выходу одновременно. Но Сайгону, ближе находившемуся к двери, удалось вырваться наружу без происшествий. В Бориса же вцепились сразу несколько рук:

– Куда, сука?!

Пришлось быстро вспоминать армейскую выучку – пара точных ударов немного угомонили возбужденную публику, позволили Борису продраться к двери.

Свежий ветер окатил разгоряченное лицо веером холодных капель. Щеку немедленно защипало – видимо, кто-то из добрых соотечественников успел-таки зацепить его на выходе.

Борис слизнул холодную влагу и быстро огляделся. Вдали, как ему показалось, среди редких отблесков уличных фонарей, мелькнул знакомый силуэт. Не задумываясь, он побежал вдогонку за Сайгоном, сопровождаемый криком из-за дверей «Пельменной».

Сайгон тем временем нырнул в очередной лабиринт строительных заборов. Плохо – освещение там было еще хуже, чем на улице. Фактически просматривались только ворота и калитки, охраняемые сторожем.

Спина Сайгона периодически мелькала в мутных отблесках света, Борис был вынужден прибавить ходу. К удивлению, его организм сам настроился на боевой режим. Навыки, полученные в учебке и на заставе, оказывается, никуда не делись – вспомнились мгновенно, едва только изменилась ситуация. Появился и азарт, обостривший сразу все чувства.

– Сайгон, стой! – выкрикнул Борис. Он еще поднажал и оказался в десятке метров от выдыхающегося Сайгона. Казалось, еще чуть-чуть, и он схватит беглеца за воротник.

Но – нет. Судьба продолжала играть в свои веселые салочки – в сером монолите забора обнаружился небольшой пролом, куда ловко нырнул Сайгон.

Борису заскочить в этот пролом с ходу помешали широкие плечи. Провозившись несколько драгоценных секунд, оторвав в итоге болтающуюся штакетину, он все же сумел протиснуться сквозь препятствие.

Выпрямился и обомлел. Слабый свет висящей над недостроенной кирпичной стеной голой лампочки, едва разгоняя сгустившийся мрак, по-театральному резко обрисовывал предметы, а ряды стальной арматуры, продольными шеренгами уходящие в темноту, казались декорациями для драматической постановки, открывшейся взору Бориса.

Сайгон, вцепившись в арматуру двумя руками, балансировал на узкой доске, положенной между поперечными прутами каркаса, метрах в трех над землей. Его лицо, выделяющееся на фоне темноты, было повернуто к Борису.

Беглый взгляд специалиста сразу же указал Борису на серьезность ситуации. В пылу погони Сайгон умудрился попасть на подготовленный к монтажу участок монолитной стены. Минуя нераскрепленную опалубку, он влез на стальной каркас и остановился на самом верху, где кончался временный деревянный настил, используемый монтажниками.

Шаткое равновесие, в котором находился Сайгон, могло закончиться в любую секунду – Борис видел, как прогнулся под его весом арматурный стержень, грозя отправить парня в долгий полет внутрь котлована. А там уже шесть-семь метров… И такие же торчащие стальные прутья, которые ждали нерадивого нарушителя техники безопасности.

– Сайгон, стой спокойно, – переведя дух, напряженно крикнул Борис.

– А то что? – презрительно ответил Сайгон.

Странно, но его дыхание было ровным и спокойным, как будто не было перед этим дикого забега.

– Ничего! – разозлился Борис. – Навернешься, блин! Это опасно!

Сайгон спокойно глянул вниз и попытался поменять положение. Арматура с тихим звоном пружинно сдвинулась с места. Доска, на которой стоял Сайгон, начала медленно сползать вбок. Невероятным усилием он остановил ее движение и вновь застыл в нелепой напряженной позе.

Борис выдохнул сквозь зубы. Позиция стала еще хуже. В голове промелькнул ворох невыполнимых планов.

– Замри, придурок! Я попробую подать тебе трап! – Он схватил лежащую на земле деревянную конструкцию.

– Зачем? – издевательски, но совершенно спокойно ответил Сайгон. – Чтобы упечь меня в тюрьму? Ты же ментяра, а, Рама? Или как там тебя… Ты же для этого стараешься? Тебе медаль дадут или премию? Сука, ты же теперь всех наших засадишь, тварь!

Борис медленно опустил трап. В груди разгорался обжигающий ком. Он выдохнул рвущуюся на волю ярость.

Господи, кончится ли это когда-нибудь? Где та простая и понятная жизнь? Где тот мир, в котором твои поступки, прямые и недвусмысленные, будут только тем, что они есть?

Дружба, любовь, участие – эти человеческие чувства не нуждаются в дополнительном смысле. Они чисты и непорочны в своем истинном, первоначальном содержании. И только появление в них двойного дна приводит к полному извращению их содержания.

А кто он в этой ситуации? Безгрешный герой, твердой рукой приводящий в исполнение букву закона? Или просто сволочь, использующая своих, пусть несостоявшихся, друзей в непонятных для него целях? Предатель и провокатор…

Сайгон прекрасно видел его колебание.

– Ну? Чего замер? Давай спасай, мент! Выслужись, чего уж! Ты же теперь все знаешь – всю нашу подноготную раскопал! Молодец! И Мамонта сдашь, и меня, и ребят наших, да?

В бурлящем и мутном коктейле самокопания возникло пугающее Бориса чувство – ярость, распирающая его изнутри.

Странным образом переродившись в недрах его подсознания, она не стала разящим огнем, но трансформировалась в наполненную чувством справедливости силу.

– Знаешь, Серега! – Он помолчал, собираясь с мыслями. – А ведь ты прав. Я мент! И моя задача – ловить таких, как вы! Паразитов, бессмысленных вшей, сосущих кровь…

– Ого! – хохотнул Сайгон, вновь шевельнув неустойчивую конструкцию. – Заговорил как тот, в «Пельменной»! Прямо передовица в «Правде»! Плевать я хотел с колокольни на ваше балабольство! Вы все брехуны – говорите одно, а делаете другое!

Несмотря на злость и тревогу, Бориса начал забавлять этот разговор среди фантасмагорических декораций.

– Ты дурак, Серега, хотя в чем-то и прав! – Он намеренно говорил спокойно, но внутри кипел вулкан невысказанной обиды. – Все эти слова действительно не стоят выеденного яйца, пока это только слова. Но принципы и убеждения – это ведь тоже не для вас. Для вас понятно и доходчиво звучит только одно – вы преступники! И неважно, какими намерениями руководствоваться – вон Робин Гуд вроде бедным помогал. Но результат всегда будет один – преступление влечет за собой наказание. И никак иначе, Сайгон! И чем серьезнее преступление, тем страшнее наказание!

Борис помолчал, затем продолжил:

– Ты знаешь, что было в тех ящиках?

Сайгон шумно выдохнул, немного поерзал – мокрый металл вкупе с ветром ощутимо высасывал остатки тепла.

– Да мне похрен, – пробурчал он.

– Нет, Серега! Не похрен – я успел тебя изучить. Там – синтетический наркотик. Это не та травка, которой ты балуешься, это посерьезнее будет. И передоз от него гарантирован. А если он дойдет до твоих корешей, а он дойдет, я уверен, сколько их на тот свет отправится, а?

– Да ну, фигня все это, – попытался найти аргумент Сайгон, – подумаешь, какая сложность. Наркоту нужно уметь употреблять…

– Нет! – перебил его Борис. – Эта дрянь мгновенно валит. Не успеешь ты ничего проконтролировать. Привыкание почти мгновенное… И на этом зарабатывают бабки всякие уроды, Сайгон! На вашей жизни!

Паренек помолчал, затем нехотя ответил:

– Но ведь это предательство, Рама! Я-то тебя другом считал…

– А вот это – с какой стороны посмотреть, – рассудительно ответил Борис. – В нашей жизни всегда есть выбор – и слава богу. Даже когда кажется, что уже все – конец, ты можешь пойти вопреки обстоятельствам… только нужно помнить – это все не игра, Серега! Для всех этих мамонтов мы – мелочь расходная. И ты это знаешь. При любой опасности они пожертвуют тобой не задумываясь. Спорим – ты не раз это видел?

Сайгон задумался. Было видно, что он устал. Борис мучился вопросом: сколько еще выдержит этот строптивый мальчишка?

– И что ты предлагаешь? – наконец неуверенно проговорил Сайгон. – В тюрьму пойти?

– Нет, – быстро ответил Борис, – я предлагаю тебе сейчас спуститься и пойти со мной в угрозыск. Я обещаю, что мой начальник придумает, как уберечь тебя от тюрьмы.

– Хм… – заколебался Сайгон, – даешь слово, Борь?

– Клянусь, Серега! – серьезно и не к месту торжественно ответил Борис.

– Хорошо, я иду… – Сайгон отпустил один из прутьев.

И это стало его непоправимой ошибкой.

Глава 4

– И что вы хотите сказать? Что плановая экономика столь безгрешна? Я вас умоляю. – Эйхман хохотнул, погладил себя по полненькому животику. – Нет, Александр Александрович! Веет новым временем, я вас уверяю. У меня чуйка, если хотите.

Находившись по этажам, бессмысленно потеряв время на разглядывание этикеток на красных монстрах пожаротушения, они прошли в кабинет Эйхмана и в ожидании коллег занялись обычным делом советских людей – обсуждением текущей политики государства. Тема вроде бы избитая, но весьма помогающая общению малознакомых мужчин.

Эйхман, похоже, окончательно уверовал в инженерное реноме Меркульева, что давало, как ему казалось, право общаться с ним нарочито панибратски. Он так усиленно подчеркивал свой демократический подход к вопросу, что это становилось карикатурным. Впрочем, сам Эйхман этого явно не замечал.

– Дефицит погубит наше общество! – продолжал вещать зам по общим вопросам. – Это ведь ненормально, согласитесь, что простому советскому человеку, чтобы достойно существовать, нужно часами стоять в очереди. И что в результате? Пустые полки, нищий ассортимент…

– Но ведь мы не голодаем! – попытался апеллировать Меркульев.

– Да, – легко согласился собеседник, – не голодаем, но что ест среднестатистический гражданин? Вот вы конкретно, сколько сортов колбасы знаете? Вот! А я, знаете ли, был в Европах, так вот – там до двухсот сортов! Представляете? Двести сортов одной только колбасы! А вы говорите…

Он даже причмокнул пухлыми губами.

– Но позвольте, не только же колбасой живет человек… Мы – в космосе первые, наше оружие самое мощное…

– Вот! А кушать вы будете в космосе? Оружием закусывать? Может, вам танк штаны модные сошьет? Или военный самолет в машину превратится? Нет, милейший, человеку нужно что-то, что можно поесть, надеть и на что сесть… и желательно здесь и сейчас.

Он в возбуждении вскочил и заметался по кабинету.

– Потенциал советского человека искусственно сдерживается, уверяю вас! Время, которое человек может потратить на что-нибудь полезное обществу, ну там искусство, литература, общее развитие, он тратит на банальное доставание! Блат, знакомства. Разве это нормально, Александр Александрович?

Он наконец остановился и требовательно посмотрел на Меркульева.

– Ну… власть же делает что-то… – промямлил тот, слегка сбитый с толку напором Эйхмана, – продовольственная программа, увеличение надоев…

– Ха! Надоев, – перебил его Эйхман и покачал головой. – Ничего не получится, любезный! Ничего! Все это губится в самом начале – когда идет плановым путем. Я уверен, ничего не изменится, пока в стране не появится свободное предпринимательство!

Он поднял вверх палец, наслаждаясь произведенным эффектом. И, нужно признать, своего он добился – Меркульев находился в некотором замешательстве.

Умный человек, в его интеллекте сомневаться не приходилось. Эйхман, безусловно, имел право на собственное мнение по поводу политики государства, но оглашать его первому встречному – это уж слишком. Тем более служащему пусть и пожарного, но все-таки ведомства МВД.

Что-то здесь крылось непонятное. Однако Эйхман ждал ответа, и далее молчать было уже неприлично.

– К-хм… однако. – Меркульев тянул время, собираясь с мыслями. – Вы берете прямо-таки крутовато, Константин Эдуардович! Частное предпринимательство, частная собственность – это ведь признаки капитализма, чуждого нам образа жизни. Октябрьская революция дала иной импульс нашей стране – истинная власть трудящихся стала возможна только в Советском Союзе. Вы ведь не будете спорить с этим? Ну а плановая экономика родилась как раз ответом на неспособность капиталистического строя дать то, за что боролись наши деды, – справедливое распределение благ! Обеспечение граждан страны кровом и едой – с этим экономика справляется отлично. Ну а остальное… Благосостояние населения растет, страна развивается, медленно – согласен, но по сравнению с другими странами мы неплохо живем…

– Н-да, неплохо, – в глазах Эйхмана появилась изрядно удивившая Меркульева тоска, – по сравнению с Эфиопией какой-нибудь… Но неужели вам не хочется жить в стране, где все потребности человека обеспечивались бы полностью?

– Ну да, – Меркульев против воли втянулся в этот идеологический спор, – конечно! Но партия и руководство трудятся для этого. Пусть местами и не сразу получается, но мы ведь первые, поэтому и приходится на своих же шишках учиться… Как иначе? Да и враги вокруг, вы же знаете. Империализм мировой не дремлет…

– Вы коммунист? – неожиданно спросил Эйхман.

– Конечно! – пожал плечами Меркульев.

– И я – коммунист, – непонятно пояснил заместитель и сел на свое место.

Он заметно успокоился, в нем сквозь неожиданно проявленную горячность вдруг стал виден умный и проницательный человек.

– Я вижу, партия ведет народ вперед, но слишком медленно. Население давно убежало от суровых установок основателей. Они хотят жить качественно. Время, когда хватало только простой еды и среднего уровня жизни, заканчивается – мир стучится к нам, прогресс не стоит на месте. И, поверьте мне, Александр Александрович, не за горами серьезные перемены. Страну ждет коренной перелом.

– Зачем вы все это мне рассказываете, Константин Эдуардович? – не удержался Меркульев. – За такие речи сами знаете куда можно попасть.

Эйхман устало посмотрел на Меркульева и тяжело вздохнул:

– А что вы можете мне предъявить? Это давно зреет в воздухе – все говорят втихую, но никто не рискует сказать это громко – боятся. Вы из КГБ?

– М-м… – поперхнулся Меркульев, – нет, я из пожарной…

– Бросьте, Александр Александрович, какой вы пожарный. Вот капитан настоящий, а вы… из какого вы ведомства?

– Поверьте…

– Хорошо. Не хотите говорить – не надо, – сухо прервал его Эйхман и нажал кнопку селектора: – Жанна Леонидовна! Срочно найдите Ларионова! Он у себя, с инспектором. Пусть идут ко мне! Спасибо!

Несколько томительных секунд они смотрели друг на друга. Первым прервал молчание Эйхман:

– Итак, Александр Александрович, ваши действия? Если проверка проведена и вы не намерены мне что-то предъявлять, я считаю себя свободным от вашего присутствия?

Меркульев встал. Давненько его не выдворяли столь изысканным способом. Он усмехнулся:

– Пока – да, Константин Эдуардович! Ничего я вам предъявлять и не собирался, но вы правы – занимать ваше время у меня нет более желания. Честь имею!

В дверях он едва не столкнулся с запыхавшимся Мартыновым.

– А мы…

– …ты освободился? – бесцеремонно прервал его Меркульев.

– Только вот актик подписать, и все. – Капитан быстро глянул на нахмуренного Эйхмана.

– Давай заканчивай, я тебя внизу подожду. – Он кивнул заму: – До свидания, Константин Эдуардович! Всего хорошего!

Дождался ответного кивка и шагнул за порог.

Странный получился разговор. Кто кого прощупывал – решительно непонятно. Меркульев считал себя неглупым человеком и прекрасно видел, что творится в стране. Уже и термин такой появился – «застой».

Но он искренне считал, что это совсем неплохо: появилась стабильность, измученный народ получил возможность потихоньку накапливать силу, собирать вокруг себя тех, кого все еще привлекала идея коммунистического будущего.

Конечно, на этом пути, что уж говорить – крайне нелегком, встречались разные эксцессы. Тут Эйхман прав – люди всегда оставались людьми, ему ли этого не знать. Люди слабы и хотят сладко есть и мягко спать, и кто мог их в этом упрекнуть?

Это было всегда, во все времена. Но при этом была идея, мечта, на пути к которой можно было и пожертвовать этими слабостями…

А для свернувших с пути Закона существовала правоохранительная система. Это и была его работа.

Он никак не мог раскусить: что пытался донести до него Эйхман и почему генерал направил Меркурьева именно к нему? Было понятно, хитрый зам раскусил его сразу, ну, или не сразу, позволил польстить себе Меркульев. Но тогда весь этот цирк с антисоветскими беседами – для чего?

– Что-то случилось, Саныч? – Встревоженное лицо Мартынова загородило солнечный свет.

– Все нормально, Сережа! – Меркульев улыбнулся: – Садись, мы тебя до управления подбросим.

– Не, спасибо! Я тут еще по паре предприятий пройдусь – накопилось предписаний. Да и погодка хорошая, прогуляюсь… Если все нормально, я пойду?

– Конечно, Сережа! Спасибо тебе огромное, помог ты сильно! – Они крепко пожали друг другу руки.

– Ну и жучара этот зам, – напоследок все же высказался Мартынов, подбросив полешков сомнения в костер меркульевских переживаний.

– Ага, – согласился подполковник.

Дорога до управления пролетела для него незаметно – голову распирала масса предположений и догадок. В конце концов, отчаявшись выбраться из этого болота, он, по старой привычке, выкинул до поры до времени эту несуразную историю из головы. С лихвой хватало других проблем.

– Товарищ подполковник! – Ординарец по-уставному вытянулся в струнку. – Вас к Цепкову вызывают. Срочно!

Меркульев недовольно покосился на молодого человека и со вздохом отставил стакан с чаем. Только, понимаешь, присел передохнуть… Но встал довольно резво.

Оглядел кабинет, взял со стола потрепанную папку, куда только что вложил доклад Самохина. Сердце подсказало – сдвинулось что-то в пространстве.

Лентищев с помощниками уже сидел в кабинете. Кроме них за столом сидел незнакомый полковник, пара майоров и Володя Мальцев собственной персоной. Генерал оторвался от трубки телефона и кивком указал Меркульеву на стол.

– Да! Понятно! Принято! – Аккуратно положил трубку и оглядел собрание: – Товарищи офицеры, приказ на задержание преступной группы получен, будем планировать операцию! Ввиду важности ситуации руководство беру на себя! Лентищев и Меркульев – оперативный штаб! Работаем!

Глава 5

– Как сломал ногу? – Мамонт выкатил глаза, схватил Бориса за воротник. – Вы че, совсем долбанулись?! Рама! Какого хрена? Сегодня операция, а Сайгон в больнице? Вы че?!

Борис аккуратно высвободился из цепких рук вора и сердито пробурчал:

– А я – че? Понесло придурка на стройку. Я ему нянька, что ли? Поскользнулся и гребанулся в котлован…

– Н-да. – Мамонт сел на табурет и потер шею, передразнил: – «Гребанулся»… Ну вот че вы такие? На вас надеешься, а вы – в котлован… Что делать, Рама, а?

– Ну… – Борис пожал плечами, – я один могу…

Мамонт заинтересовался.

– Один? И пломбу, и ящики?

– Ну а чего там сложного, Сергей Иванович?

Мамонт поморщился, на минуту задумался. Борис оглядел квартиру, где они в этот раз встречались. Банда все время меняла места сбора, назначая разные хаты, в этой Борису еще не приходилось бывать.

Двухкомнатная квартира сталинского дома оказалась до отказа забита вещами. Весь спектр мещанского благополучия выставлялся здесь с бесстыжим высокомерием. Открытые полки югославской стенки ломились от лоснящихся книжных корешков, за стеклянными дверцами томно мерцал чешский хрусталь и сервиз «Мадонна» родом из ГДР. Ковры на стенах, ковры на полу. А на потолке люстра «Каскад» с псевдохрустальными висюльками. Цветной телевизор с видеомагнитофоном марки «Panasonic»! Сам Мамонт щеголял в голубом шелковом халате, горло его закрывал серый шейный платок.

– Один, говоришь? – откликнулся наконец Мамонт и пожевал губами. – А долю всю себе заберешь?

– Конечно! С кем мне ее делить? – фыркнул Борис.

– Правильно, Рама! Каждый сам за себя! А Сайгон как же? – вкрадчиво заинтересовался Мамонт.

– С общака получит…

– Тоже правильно. Нравишься ты мне, Рама! Рассудительный и хладнокровный – далеко пойдешь… – похвалил Мамонт и принял решение: – Хорошо! Действуй один, но по деньгам ‒ извини – четверть я себе заберу, слишком жирно тебе будет! Идет?

Борис подумал и тряхнул головой:

– Идет!

– Ну вот и хорошо, – оживился Мамонт, – номер вагона я тебе в машине дам, прямо на точке. Справишься один – работай сам по себе, больше заработаешь. А Сайгона найдем куда пристроить. Давай двигай, отдохни там, поспи. Бухать не рекомендую – слишком важное у тебя дело.

Он проводил Бориса до двери и пожал ему на прощанье руку.

Щелкнул замок, но Борис, пока спускался по лестнице, спиной чувствовал взгляд Мамонта через дверной глазок. «Матерая сволочь», – со злобой подумал Борис, открывая подъездную дверь.

Он вышел в осеннюю хмарь Москвы и с тоской огляделся. В пустую квартиру идти не хотелось совсем – все там напоминало о Ленке. До начала операции и, соответственно, до сбора соучастников оставался приличный отрезок свободного времени, и как им распорядиться, Борис не знал совершенно.

Он бездумно зашагал вдоль обдуваемого влажным воздухом шумного проспекта, машинально обходя многочисленных прохожих. Через некоторое время заметил – вечный и неуемный бег горожан захватил его, и он бессознательно включился в общий ритм движения.

Так спешат все москвичи…

Мысли крутились вокруг его семейной драмы. Борис, конечно, пытался объяснить Ленке специфику его работы, но, видимо, сам до конца не был уверен, в чем же именно заключается его деятельность. Попойки, шмотки, сомнительные друзья – с ее точки зрения он занимался как раз тем, что в корне не годится для семейного человека.

Да, черт возьми, это совсем не нравилось и самому Борису – болото сомнительной жизни затягивало, забирая последние крохи самоуважения.

В глазах знакомых он превратился в самого нелюбимого персонажа советских людей – тунеядца и фарцовщика! Старые друзья отвернулись, а новое сообщество не устраивало самого Бориса. И это длилось вот уже второй месяц!

От досады он резко остановился, сразу выпав из общего потока прохожих, чем вызвал немедленное их порицание – люди, ворча и чертыхаясь, обходили его или отталкивали плечами.

Хватит! Он, не обращая внимания на тычки, осмотрелся. Будка телефона обнаружилась недалеко, две копейки звякали в кармане – пора было ставить точку в этом деле. Он больше не может так жить – без жены, с презрением от друзей и с постоянным чувством вины!

Меркульев ответил сразу, словно дежурил на телефоне. Хрипловатый его голос, усталый, но уверенный, слегка искаженный плохой связью, ошарашил долгожданной вестью. Итак, приближался апогей этой длинной истории – сегодня состоится финал затянувшегося фарса. Страха или возбуждения Борис не испытывал, скорее, усталость и раздражение.

Наконец-то!

Остаток времени Борис, воодушевленный целью, потратил на сборы и краткий отдых. В строго назначенный час он стоял на оговоренном месте, ожидая Мамонта.

Франтоватые «Жигули», слепя включенными фарами, с жалобным визгом остановились у обочины. Мамонт перегнулся и оттянул кнопку фиксатора. Борис потянул приятную на ощупь ручку двери, залез в теплое нутро салона и снял кепку. Повертел мокрую ткань и, не найдя места, положил ее в ноги. Мамонт включил передачу.

– Молодец, Рама, ценишь время! – похвалил его вор, глядя в боковые зеркала. – Точность – вежливость королей…

– …но обязанность их подданных, – не удержался Борис и тут же пожалел о демонстрации своей эрудированности.

Мамонт внимательно поглядел на него:

– Хм, а ты открываешься с неожиданной стороны, Рама…

– Читал много, – попытался оправдаться Борис.

– Ну ладно, – нехотя согласился Мамонт и кивнул назад: – Знакомься: Валет и Гарик.

Борис полуобернулся. Двое крепких молодых ребят одновременно кивнули.

– Валет пойдет с тобой, а Гарик будет ждать на месте. Сегодня нужно брать больше – шесть, запомните – шесть помеченных ящиков. И смотрите там, не шерудите. Если что лишнее пропадет, я с вас шкуру спущу!

– А как с оплатой, Мамонт? – возмущенно проговорил Борис, лихорадочно собираясь с мыслями. Спланированные Меркульевым действия не предполагали лишних участников. Черт! И не сообщишь уже…

– Ха! – неожиданно развеселился Мамонт. – Не жадничай, Рама! Жадность фраера сгубила, слышал?

– Слышал, – недовольно пробурчал Борис.

– Ну вот и молодец! Валет поможет тебе, а с оплатой разберемся, не понтуйся!

Он повертел верньер радиоприемника, поискал в шипящих настройках, и вскоре салон наполнил низкий хриплый голос кого-то заграничного.

Но и это закончилось – машина остановилась на знакомом месте, среди заросших густым подлеском берез.

Валет, медведеобразный громила, и приунывший Борис проводили взглядом отъезжающую машину и одновременно переглянулись.

– Ну и? – поинтересовался Валет.

– Баранки гну! – грубо ответил Борис, размышляя, как справиться с этим бугаем. – Пойдем.

Пока продирались через кусты, он лихорадочно пытался выработать хоть какой-то план.

Валет пыхтел сзади, не догадываясь о своей невеселой участи. Но он был действительно здоровый: уродливо свернутый набок нос и сбитые костяшки кистей говорили о нем как о практикующем боксере, что уменьшало шансы Бориса справиться с ним один на один.

Конечно, чисто теоретически интересно, как армейское самбо может победить боксера, но Борис точно знал – рисковать в этом случае он не имел никакого права! Значит, оставался только один способ – умудриться исподтишка завалить здоровяка. И желательно сделать это с первого раза.

Второго шанса Валет ему не даст, это Борис понимал со всей ответственностью.

Так и ломился он сквозь кусты, одновременно присматривая подходящую лесину.

Полустанок встретил их грохотом проходящих составов. Они залегли на старом месте, Валет с любопытством следил за проносящимися мимо вагонами.

Борис взглянул на часы и прочистил горло.

– Слышь, Валет! – сделал он последнюю попытку. – Может, ты это, по тихой грусти свалишь, а? А я тут один доделаю…

– Че-то ты мутный какой-то, Рама… – Валет сфокусировал на Борисе насмешливый взгляд. – Из-за барыша икру мечешь? Не гони – это и моя маза! Или скрысятничать хочешь?

Борис вздохнул и вновь мельком глянул на часы. Вот и поговорили. Так и отметим: мирные переговоры зашли в тупик.

– Ты мне предъявляешь, Валет? – Борис намеренно поднимал ставки. – Твое место знаешь где, шестерка? Вот и закрой хавальник!

Дальше Валет терпеть не стал. Он вскочил и с размаху попытался пнуть Бориса. Тот только этого и ждал – захватил ногу здоровяка и дернул ее вверх, продолжая траекторию движения. Сам же, с подкатом уходя в сторону, пнул под колено второй ноги.

Инерция удара подбросила Валета вверх, и он спиной и затылком грохнулся о щебень. Немалый его вес добавил силы удару.

Не давая опомниться поверженному врагу, Борис плавным движением вскочил на грудь Валета и закончил экзекуцию несколькими точными ударами в челюсть. Громила затих, пустив из приоткрытого рта струйку крови.

Все произошло стремительно и совпало с грохотом останавливающегося состава. Того самого…

Борис вскочил на ноги и лихорадочно всмотрелся в номера вагонов. Заученные накрепко цифры огненной строкой горели в мозгу. К счастью, нужный вагон оказался недалеко. Борис подбежал к откатным воротам и сильно постучал в металл заранее оговоренным способом.

Фиктивная пломба отвалилась, и ворота под нажимом изнутри слегка приоткрылись. В проеме показалось рябое лицо с раскосыми глазами. В полумраке под черным прилегающим кителем светились полоски тельняшки, тускло блеснула в руках сталь автомата.

– Что встал? – с неслабым акцентом произнес боец и тревожно огляделся. – Лезь давай!

– Я не один! – наконец перевел дыхание Борис. – Там еще один! Я его вырубил, нужно забрать, быстро!

Узкие глаза азиата округлились, но нужно было отдать должное, отреагировал он быстро:

– Семенов, за мной!

Он спрыгнул на насыпь и побежал за Борисом, придерживая локтем автомат. Втроем они доволокли безвольное тело Валета и с трудом, с помощью бойцов, находящихся внутри, взгромоздили его в вагон.

– Кто это? – с любопытством посмотрел в лицо Валету азиат.

– Потом, брат, потом! – Борис прислушался к стуку колес и наконец позволил себе расслабиться.

Теперь он был не один! Какое славное ощущение – чувство дружеского плеча…

Глава 6

Штаб закончился около семнадцати часов, офицеры разъехались по своим точкам ответственности. Решено было брать сразу всю цепочку, поэтому задействовали почти весь командный состав. Меркульев по старой памяти выторговал себе самую сложную задачу – захват Мамонта.

Спустился в оружейку, получил наплечную кобуру и свой надежный ПМ, поужинал в столовой управления и вместе с ребятами группы Мальцева погрузился в служебный «пазик».

Пилить предстояло долго – по сообщению Самохина, встреча происходила на сорок пятом километре Казанской дороги.

Слава богу, что Вацлав Вацлавович Воровский, ударение на втором слоге, русский революционер, писатель и один из первых советских дипломатов, именем которого названы маленький поселок и станция, никогда не узнает, с чем ассоциируется его имя.

Но какова издевательская ирония…

Огромный лесной болотистый массив служил замечательным прикрытием для махинаций преступников. Именно в этом месте, где железная дорога сближалась с пустынной улицей Воровского, и был организован сбор экспроприированных ящиков. Там же Мамонт подбирал своих подельников.

Время было известно, место тоже, крепкие бойцы гремели оружием на многочисленных ухабах, все, казалось, оговорено и распланировано, но Меркульев не находил себе места.

В голове против его воли то и дело всплывали вспоминания весенней операции – тогда тоже казалось, все будет просто, но ситуация совершенно неожиданно вышла из-под контроля.

Он понимал, в данном случае от него уже ничего не зависело, механизм захвата закрутился и разогнался. Он отвечал только за свой, максимально сконцентрированный, участок. Но на сердце все равно скребли кошки…

Самохин должен был с группой захвата обезвредить сборщиков ворованного груза, затем выйти на встречу с Мамонтом.

Здесь и возникал тот тонкий водораздел, после которого все могло пойти в непредсказуемом направлении. Нутром подполковник чувствовал: непростой вор этот Мамонт, слишком изворотливый и хитрый. И статьи у него все проходные, заканчивающиеся, как правило, отказом потерпевших.

Предельно настораживала частота и быстрота появления отказных заявлений – тут явно прослеживалась чья-то заботливая защита. Но ни Коробейников, со скрипом перетащенный Меркульевым в Главное управление, ни его опытные сыскари не нашли надежных зацепок. Оставалось надеяться – пока. Меркульев знал, въедливый следователь, один раз вцепившись в дело, не отпустит его без результата.

Понятно было одно – загнанный в угол Мамонт очень опасен. И какое-то время неопытный Борис будет один на один с матерым преступником.

Именно здесь и было самое слабое место операции. Все остальные члены преступной группировки – мелочь. Работники станции, путевые рабочие, сам Барсуков вряд ли окажут какое-то сопротивление – не той породы люди. Но вот Мамонт с помощниками…

И еще одна мысль терзала Меркульева в последнее время. Он вдруг как-то сразу понял, пока только на интуитивном уровне – весной именно Мамонт ушел от него подмосковными лесами. Хотя это были только «размышления на тему», но он привык доверять своей интуиции – слишком много раз она его выручала. Ну а если принять эту догадку как факт, то история расцветала совершенно другими красками.

Но – думай, не думай – процесс, единожды начавшись, остановки не предполагает.

Автобус, скрипя и постанывая, вынес их за пределы кольцевой, символически перенеся на территорию областной ответственности.

Огромная и теплая Москва здесь заканчивалась, дальше начиналась Большая Страна – Носовихинское шоссе несло их через Железнодорожный, Купавну и Электроугли в торфяные дебри Подмосковья.

Сидя на переднем сиденье, Меркульев успел несколько раз вздремнуть, постепенно погружаясь в томительное беспамятство, прежде чем водитель, до боли напоминающий Тараса Ивановича, но – с черными усами, громко прокричал, перекрывая шум дороги:

– Робятки! Сороковой километр!

Бойцы Мальцева откровенно дрыхли, развалившись на сиденьях.

Меркульев протер глаза, потер лицо и, полуобернувшись, рявкнул:

– Рота, подъем!

Командирский рык возымел нужный эффект. Ребята подобрались, загремели амуницией, начали напряженно вглядываться в окна. Смотреть особо там было не на что – редкие дачные поселки среди березовых рощ перемежались торфяными болотами, в которых, по слухам, в свое время завязла армия Наполеона, когда вышла из завоеванной Москвы и двинулась на восток.

Так это или нет – официальная история умалчивает, но места здесь действительно гиблые.

Старый знакомец Сережа Лысюк пробрался между рядами сидений и наклонился вперед, заглядывая в лобовое стекло:

– Где встанем, товарищ подполковник?

– Здесь! – отрывисто приказал Меркульев, и автобус, сдерживая свою тушу, мгновенно прижался к обочине.

– Не стоит привлекать внимание, – пояснил он внимательно глядящим на него бойцам, – здесь разделимся. Одна группа пойдет лесом вдоль железной дороги, вторая – через дачный поселок до нужного участка. Идем скрытно. По времени, – он глянул на наручные часы, – состав уже должен быть на подходе к точке. Поэтому, скорее всего, наш объект уже на месте. Цель – красные «Жигули» первой модели, госномер 77–13 МОН. При обнаружении затаиться и ждать моего сигнала. Все понятно? – Меркульев дождался общего подтверждающего кивка и продолжил: – Лысюк с группой – по дачам, я – в лес. Приступаем!

Получилось по пять человек в группе.

Опытный водитель сдал назад, спрятав автобус в небольшом отворотке. Без лишних слов Лысюк разделил группу, кивнул подполковнику и вместе со своим отрядом растворился в наступающих сумерках.

Меркульев подошел к курящему в кулак водителю и попросил:

– Если услышите заваруху, прошу дать нам свет! Много света…

– Есть, товарищ подполковник! – подобрался старшина и серьезно отдал честь, не выпуская, впрочем, из рук папиросу.

Меркульев хмыкнул и дал сигнал своей группе.

Остатки листьев на деревьях и кустах давали достаточный покров для передвижения людей, но густой подлесок мешал неимоверно. Сапоги вязли в мягком и влажном слое опавших листьев и травы, вытягивая последние силы.

Меркульев с завистью поглядывал на бодрых и сосредоточенных бойцов в незнакомой экипировке. Высокие кожаные ботинки, бронежилет на черной форме и укороченный АК. Крепкие шеи и немаленький рост. «Прямо коммандос какие-то», – с некоторым раздражением подумал он.

Только родные полоски тельняшек, красные погоны с буквами «ВВ» и простые русские лица не оставляли сомнений, что это свои.

Сам он, в старой кожаной куртке и потертых галифе, заправленных в яловые сапоги, являл собой далекий образ основателей Страны Советов, кровью и потом принесших свободу трудовому народу. Хотя, надо признать, специально он этого не делал. Так уж получалось по его внутренним убеждениям.

Так и перлись они по болотистой местности – советские «коммандос» во главе с ожившим комиссаром!

Красные «Жигули» обнаружились на участке, где железная дорога и улица Воровского максимально сближались друг с другом. Между ними было чуть более ста метров.

Машина стояла на обочине, прикрытая с двух сторон полуразрушенными строениями. Хотя абсолютно пустая улица совершенно не давала повода для такой маскировки. К тому же строения ощутимо закрывали обзор водителю.

Меркульев поморщился – привычка мыслить по-ментовски неискоренима. Чего это он взъелся? Преступники настолько уверовали в свое везение, что вряд ли задумывались о столь серьезном укрытии.

Да и какие к ним можно предъявить обвинения – одни люди встречают других, делов-то… Грибники мы…

Скорее всего, эта история и была припасена для гаишников, которые могли внезапно появиться в столь пустынном месте по невероятному стечению обстоятельств.

С обратной стороны дороги было удобное место для засады, и Меркульев был уверен – ребята уже там.

Сам он расположил своих бойцов, охватывая машину полукольцом. Очень удобная получилась диспозиция – подкрасться к месту из-за прикрывавших строений милиционерам не составляло труда. Оставалось только ждать выхода Самохина.

Меркульев прилег на прохладную землю и задумался. «История повторяется дважды: первый раз как трагедия, а второй – как фарс».

Его немного пугали сложившиеся обстоятельства, пусть не зеркально, но все-таки повторяющие события прошлой весны, – молодой милиционер под прикрытием, большие силы, задействованные в операции, и, как тогда казалось, пустяковый захват не слишком опасных преступников…

И опять эти проклятые дачи вокруг.

Конечно, разница все-таки есть: в отличие от прошлой операции, эта – часть большой игры, в которой участвует много других руководителей, взявших на себя часть ответственности, но все же…

Меркульев поправил кобуру, перевернулся на живот и внимательно вгляделся в подступающие сумерки. Еще немного, и наступит полная темнота, станет ощутимо сложнее. Солнце еще освещало верхушки деревьев, но внизу уже формировались угольно-черные тени, скрывая в своей глубине полную сюрпризов неизвестность. Красная машина вместе со всем миром постепенно погружалась в царство ночи. Словно по сигналу, задул пронизывающий ветер.

Как там – «Ешьте и пейте, пока вы не сможете отличить белую нитку от черной…»? Именно сейчас наступало такое время, когда все становилось серым.

– Товарищ подполковник, – послышался жаркий шепот, – смотрите!

Из придорожных кустов на асфальт вышла темная мужская фигура.

«Борька», – беззвучно выдохнул Меркульев.

Глава 7

С группой захвата разошлись почти сразу – различные у них были задачи. Хорошие ребята. Даже те несколько минут, которые они успели пообщаться, оставили приятный отпечаток в памяти Бориса. А может, просто находясь среди своих, он ощущал единство с общим делом.

Наконец исчезло чувство раздвоенности – он занимался нужной, хоть и опасной работой. В ряду таких же, как он, ребят – молодых, но уже выбравших свой путь. Без особого пафоса и рисовки.

Это было неожиданно. И очень воодушевляло.

Борис выпрыгнул из вагона в нужном месте, пропустив вперед троих бойцов, – им еще предстояло заняться сборщиками ящиков. Остальные во главе с сержантом Толубаевым, тем самым понятливым азиатом, на самом деле казахом из Астрахани, отправились далее. Они ехали до станции в закрытом для виду вагоне, где их ждала встреча с пломбировщиками – мелкими соучастниками, скорее всего, простыми работниками железной дороги.

А его путь лежал дальше, на встречу с главным участником этой истории.

Солнце почти село, но ноги сами несли его знакомой тропинкой, через мелкий лесок, отделяющий железную дорогу от улицы, название которой он так и не удосужился узнать.

И если раньше этот путь означал всего лишь еще один эпизод его двуличной жизни, то теперь наступала самая настоящая развязка затянувшейся драмы.

Борис стал копаться в себе, пытаясь понять свои чувства.

Страха как такового не было, а легкий мандраж был вызван, скорее всего, новизной ситуации – не каждый день приходилось участвовать в задержании, да еще в роли главного участника.

Новое для него ощущение – смесь презрения и злости – будоражило кровь.

Он не боялся Мамонта и его подельников, но относился к главарю как к грязной дикой собаке, стоящей у него на пути, – она вызывает опасение, но ее вид и ощущение неприкаянности раздражают. Возникает желание прогнать ее подальше от себя.

Лесок закончился, Борис вышел на обочину дороги. Повертел головой, силясь в наступающем сумраке разглядеть машину Мамонта. Чертов сиделец, подозрительный до неприличия, постоянно менял место стоянки, заставляя Бориса и Сайгона метаться по дороге.

«Жигули» обнаружились у старых сарайчиков, вплотную примыкавших к проезжей части. Зачем они здесь стояли, Бориса совершенно не интересовало, но стояли они весьма удачно.

Он еще раз повертел головой и спокойно двинулся вперед. Он чувствовал, что Меркульев с группой захвата где-то рядом, – так они договорились накануне, а не доверять шефу причин не было… пока…

Чем ближе подходил Борис, тем сильнее стучало сердце. Что он будет делать, когда отчитается перед Мамонтом о выполненной работе, а самое главное – как объяснить, куда делся Валет?

С подполковником они договорились: как только Борис убедится, что Мамонт в машине, он даст сигнал и попробует зафиксировать бандита, не дав тому уехать.

Вроде все понятно, но что-то подсказывало – с Мамонтом не бывает просто.

Борис подошел к «Жигулям», когда совсем стемнело, – дорогу освещали только включенные подфарники машины. Он наклонился к боковому окну с водительской стороны и постучал в стекло.

Мгновенно в салоне зажегся свет, и приоткрылась дверь. Из машины, кряхтя, вылез один из подельников Мамонта, толстый и густоволосатый Арсен, жгучий армянин, постоянно сопровождающий Мамонта.

– Пачэму адын? – тревожно оглянувшись, спросил он Бориса.

– А где Мамонт? – вопросом на вопрос отозвался тот и попытался заглянуть в салон.

– Нэ поехал, – настороженно посмотрел на него Арсен и сделал маленький шажок назад.

Борис с пронзительной ясностью понял: Арсен что-то почувствовал, вся операция повисла на тонком волоске.

Он сделал шаг и с размаха всадил колено в жирный живот. Арсен тонко пискнул и сложился пополам.

– Сюда! – закричал в пустоту Борис.

И тут – словно черный вихрь налетел на злосчастные «Жигули». Борис только вознамерился добавить приподнявшемуся Арсену, как тот уже лежал лицом в землю, раскинув руки и ноги, прижатый двумя бойцами из группы захвата.

Двери машины распахнулись и выдали наружу еще двух очумевших бандитов. Все они легли в ряд, уткнувшись в асфальт. Над ними стоял Лысюк и что-то говорил в портативную рацию.

Через несколько секунд, одновременно с подъехавшим автобусом, осветившим ночную кутерьму, размахивая бесполезным пистолетом, подбежал Меркульев. Он с чувством пожал Борису руку и оглядел поле боя, вернее сказать, поле экзекуции.

– Товарищ подполковник, подозреваемые задержаны, разрешите грузить? – бодро отрапортовал Лысюк.

Меркульев мотнул головой:

– Н-да уж, ребята… Погодите. Этого оставьте пока. – Он переглянулся с Борисом и наклонился к Арсену. Дождался, пока уведут остальных, повернул его голову набок и сурово спросил:

– Где Мамонт, скотина?!

Расчет оказался точен. Раскисший армянин в отсутствие свидетелей не стал выгораживать главаря.

– Остался на хате, – почему-то совсем без акцента просипел он, – меня попросил съездить…

– Черт! – Меркульев засунул пистолет в кобуру и почесал скулу. – Уведи его, Сережа!

Они проводили взглядом скрученную фигуру.

– Что делать будем, Александр Александрович? – спокойно спросил Борис.

– Пока не знаю. Но эта мелочь нам не нужна. Предъявить им особо нечего. – Меркульев казался в некотором замешательстве. – Хата знаешь где?

Он с надеждой посмотрел на Бориса. Тот пожал плечами.

– Знаю, где в последний раз с ним встречались, – Горького, восемь.

– Однако… живут же люди… Что ж, едем! – решился подполковник. – Только свяжемся с руководством.

Его взгляд упал на гладкий бок «Жигулей».

– На ней и поедем, с комфортом. – Подполковник усмехнулся и крикнул в сторону автобуса: – Лысюк! Бери двух бойцов, поедете с нами. Задержанных – в управление. И это… – Он остановил повернувшегося выполнять команду лейтенанта, покосился на машину: – Бойцов помельче возьми, а то вон все кабаны какие.

Назад ехали с ветерком. Меркульев мастерски вел автомобиль – было видно, что управлять новой машиной ему было в удовольствие.

Ребята кое-как разместились на заднем сиденье, зажав автоматы между колен. Из-за тесноты они так вжались плечами друг в друга и в дверцы машины, что казались сплошным черным монолитом. И тут же занялись самым древним делом всех солдат – почти мгновенно уснули. Вот же здоровая молодость…

Борис покрутил верньер радиоприемника и удовлетворился Лещенко.

Дорога, вдаль идущая, ‒

Наш первый шаг в грядущее.

И звезд, и земли целина…

Мечты края безбрежные,

Твоя улыбка нежная…

В душе, что отвагой полна, ‒

Любовь, Комсомол и Весна! —

бодро выводил своим мягким баритоном популярный певец.

«Любовь, Комсомол и Весна…» – пробормотал уставший Борис и неожиданно для себя провалился в черное небытие сна. Водоворот событий и образов смешался на краю сознания: Лещенко, Мамонт, Меркульев и Ленка кружились в сумасшедшем танце, переплетаясь и составляя причудливые пары.

Проснулся он от тычка в плечо. Встрепенулся и несколько секунд не мог понять – где он. Меркульев заглянул в его шальные глаза и мягко проговорил:

– Приехали, Боря…

Хотя ночь пыталась изо всех сил овладеть городом, Москва не сдавалась – ярко освещенные улицы были полны народа. Слегка распогодилось, и горожане наверстывали упущенное.

Длиннющий и запутанный дом номер восемь, одним своим боком выходящий на здание Моссовета, величественным кораблем нависал над Столешниковым переулком.

Меркульев поставил машину недалеко от памятника Юрию Долгорукому и посмотрел на Бориса. Тот наконец продрал глаза и выглянул в окно.

– Там, – махнул в сторону арки.

Сзади морским рокотом разливался богатырский храп. Меркульев вздохнул и громко произнес:

– Лысюк! Хорош спать!

Храп мгновенно прекратился, и на подполковника уставились три пары удивительно бодрых глаз.

Меркульев вздохнул и проворчал:

– Проснулись? Вперед, ребятки!

Дверь обложили классически: один боец поднялся выше по лестнице и выставил ствол в просвет ограждения, двое встали по бокам двери, в зоне, недоступной для наблюдения из дверного глазка.

Меркульев замер за спиной одного из них и достал пистолет.

Борис выдохнул и нажал на кнопку звонка. Долгая трель не возымела эффекта. Он беспомощно глянул на Меркульева и оторвал палец от черного кругляша.

И тотчас за дверью заворочались. Бойцы напряглись, у Меркульева напряглось лицо.

Через несколько томительных секунд раздался старческий голос:

– Кто там?

Борис прокашлялся, спросил как можно глупее:

– А Сергей Иванович дома?

– Нетути, – прошамкали за дверью, – и неча звонить ночью. Я милицию сейчас вызову!

Один из безымянных бойцов усмехнулся, но тотчас собрался под сердитым взглядом Меркульева. Подполковник молча замахал Борису руками, знаками показывая на дверь.

– Он мне очень… нужен! – понял его Борис. – А не знаете, где он?

– Нету, я сказала! – определился пол говорящего. – Иди отсюда, алкаш!

– Ну что вы, бабушка, – пробормотал обескураженный Борис, – я не алкаш…

– Что ты там бормочешь? – заводила себя старушка. – Иди отседа!

Щелкнул замок соседней двери, один из бойцов мгновенно переместился к ней. Полотно медленно отворилось, и в щель высунулся невысокий пожилой лысоватый мужчина в цветном халате.

– Вы Мамонтова ищете? – покосился он на ствол автомата.

– Да! – одновременно ответили Борис и Меркульев.

Мужчина перевел взгляд с одного на другого и пожал плечами:

– Документики можно?

Меркульев достал удостоверение и ткнул ему в лицо. Мужчина внимательно изучил его поверх очков.

– В «Арагви» он. Напротив. Каждую ночь пьянствует с дружками. Тьфу, – он презрительно сплюнул, – дармоеды и тунеядцы, товарищ подполковник!

– Согласен, – ответил Меркульев, пряча удостоверение в карман куртки. – С кем имею честь?

– Полковник милиции в запасе Остапенко Виктор Степанович, – степенно представился мужчина. – Мой долг – помочь органам в нелегкой работе! А Глафира Петровна ровно ничего не знает – старая она уже, няня этого… бандита.

– Спасибо, Виктор Степанович! – прервал его Меркульев. – Ребятки, за мной!

Под глухое бормотанье Глафиры Петровны и неодобрительный взгляд полковника в отставке группа быстро ретировалась с места неудавшегося ареста.

Глава 8

Надменный швейцар, усатый громила, одетый в грузинский кафтан – чоху, позеленел, увидев вооруженных людей.

Меркульев не глядя сунул ему в лицо удостоверение, и они с Борисом вошли внутрь. Бойцы остались снаружи, контролируя пути возможного отхода и ожидая вызванное подкрепление.

Славная история ресторана «Арагви», которая, как рассказывают, началась с любви Берии к грузинской кухне, знала и подъемы, и падения, впрочем, как и любая история заведения, работавшего с тридцать восьмого года. Но одно оставалось здесь неизменно – традиционная кухня…

Шашлыки из разных видов мяса, лобио, капуста по-гурийски, цыплята по-чхмерски, всевозможные супы и, конечно, цыпленок табака! Вино – хванчкара, киндзмараули, саперави, цинандали и даже кахетинское!

Знала и ценила московская публика сытное и гостеприимное место – попасть сюда было делом непростым. А как иначе, если его облюбовала советская богема – писатели, композиторы, актеры и другие представители творческой интеллигенции. Почему-то особой любовью заведение пользовалось у спортсменов, в частности у футболистов.

Меркульев уверенно ориентировался среди многочисленных лестниц, переходов и мостиков, ведущих в отдельные залы и потаенные кабинки, до упора забитые посетителями. Только один раз он остановился у стойки администратора, показал удостоверение, получил короткий ответ и двинулся дальше. Борис шагал за ним следом, едва успевая уворачиваться от аккуратных деловитых официантов, одетых в темные фраки. Его удивляло здесь практически все, но особенно – фрески на стенах, выдержанные в классическом грузинском стиле. Их, как и панно в главном зале, создал Ираклий Тоидзе, любимый художник Сталина.

В этот-то зал и вошли милиционеры, окунувшись в сложный букет запахов и шума множества веселящихся людей, щедро подбадриваемых громкой музыкой.

Под куполообразным потолком ели, пили, танцевали и громко разговаривали десятки хорошо одетых людей.

Меркульев и Борис в своей пыльной и потрепанной одежде инородной кляксой пятнали чистоту роскошного заведения. Особенно нелепо выглядели здесь сапоги и галифе Меркульева.

Но именно они и произвели нужный эффект. Налаженная машина развлечения дала осечку – на несколько секунд шум прекратился, все присутствующие обратили к ним недоуменные лица. Даже музыканты, до этого меланхолично играющие что-то знакомое, сбились и стали затихать.

Меркурьев, нисколько не задетый повышенным вниманием публики, быстрым шагом нырнул в неглубокий закуток. Борис едва не налетел на него, поспешая следом. За закутком обнаружилось еще одно небольшое сводчатое помещение, в котором за одним из нескольких больших круглых столов, уставленных разнообразными яствами и напитками, в окружении друзей и подруг сидел Мамонт.

Появление незваных гостей произвело впечатление. Люди перестали жевать и уставились на милиционеров.

Меркульев переглянулся с Борисом и в несколько шагов преодолел небольшое пространство. Борис после секундного замешательства сделал то же самое.

Они нависли над столом. Меркульев презрительно обвел разношерстную компанию и тихо произнес:

– Всем оставаться на своих местах. Милиция.

Он достал удостоверение, намеренно распахнув полу куртки так, чтобы все увидели кобуру. Окружающие оценили – мужчины посерьезнели, женщины тихо охнули. Люди за соседними столиками сделали слабую попытку покинуть зал, но Меркульев суровым взглядом остановил их.

Мамонт отошел от первого шока, сфокусировал взгляд на Борисе и больше не сводил с него глаз. Нехороший это был взгляд. Прицел ненавидящих зрачков плавил перед Борисом воздух.

В зале наступила хрупкая тишина.

– Продался? – прошипел, не разжимая зубов, Мамонт.

Борис смотрел в мутно-голубые глаза в обрамлении покрасневших белков и пытался найти в себе хоть какое-то чувство к этому человеку.

Обыкновенная сволочь, паразитирующая на обществе, возомнившая себя центром Вселенной…

– Не продался, а выполняет свой гражданский долг, гражданин Мамонтов. – Меркульев пододвинул себе свободный стул. – В отличие от вас, Борис точно знает, где проходят границы дозволенного…

Мамонт откинулся на спинку стула и перевел взгляд на подполковника.

– А кто определяет дозволенное? Вы, что ли? – Мамонт презрительно фыркнул. – Или, может, эта сявка?

Борис поежился от потока злобы, исходящей от этого человека.

– А почему бы и нет? Он, – Меркульев пожал плечами, – такой же член советского общества…

После секундной заминки Мамонт громко расхохотался. Окружающие несмело поддержали его испуганным хихиканьем. Меркульев терпеливо переждал эту вспышку.

– Ха! Оставьте эти речи для партийного собрания – там ваши сподвижники вам с удовольствием поаплодируют. А мы, – Мамонт широко развел руками, – мы и есть народ! И мы хотим жить! А не это… – он вдруг неожиданно талантливо, причмокивая, спародировал Брежнева: —…в ряду сосисек сраных, тьфу, социалистических стран, – и снова громко расхохотался своей шутке.

Меркульев спокойно посмотрел на Бориса и вкрадчиво спросил:

– Значит, народ – это вы? Воры и дармоеды?

– А вы поймайте сначала! – вскинулся Мамонт. – Говорить можно разное! Докажите, а потом будете разбрасываться словами!

До Бориса наконец дошло – Меркульев провоцирует Мамонта. Но зачем? Становилось интересно…

– Докажем, конечно, – еще более спокойно продолжил Меркульев, – правда, Борис?

Борис не нашел свободного стула, поэтому подошел к столу и упер кулаки в столешницу. Он решил включиться в эту игру.

Окружающие оценили бесплатное развлечение. Напряжение спало, они с интересом следили за пикировкой.

– Конечно! – бодро проговорил Борис. – И про станцию, и про вагоны с ящиками, и про то, что в них…

– Сука! – Мамонт вскочил, уронив стул. – Я тебя, гнида, из грязи вытащил! Пожить дал, сволочь неблагодарная!

Борис вытянулся и демонстративно приложил ладонь к кепке:

– Младший лейтенант Самохин! Прошу не выражаться!

Глаза Мамонта округлились, он сжал кулаки и несколько долгих секунд буравил взглядом Бориса.

– Т-ты… Я… – прошептал он трясущимися губами, – ах ты, ментяра поганый!

Столько ненависти в свой адрес Борис не испытывал никогда. Она стала почти осязаемой и ощущалась как горячий поток, сбивающий с ног. Но отступать он не собирался – в эту игру играть можно было вдвоем.

Тем временем в зале образовался небольшой людской водоворот: окружающие Мамонта подельники поняли, что дело приобрело нехороший оборот и, видимо, пришло время ретироваться, пока не поздно.

Меркульев быстрым движением вытащил пистолет и гаркнул:

– Всем оставаться на месте!

Но было поздно. Его крик сработал как спусковой крючок – бандиты бросились к выходу, отталкивая визжащих женщин и роняя стулья.

Мамонт схватился за край стола и с криком «Хрен вам, а не Мамонт!» опрокинул его на Меркульева и тут же, воспользовавшись замешательством подполковника, прыгнул на Бориса.

Все произошло настолько стремительно, что Борис не успел среагировать. Мамонт сбил его с ног и вцепился обеими руками в шею, давя на горло и истекая от злобы слюной.

Несколько долгих секунд потребовалось Борису, чтобы очнуться от оцепенения. Дыхание перехватило, только после этого сжатая пружина ненависти распрямилась со всей силой.

Он ткнул пальцами в глаза Мамонта, тот с криком скатился в сторону. Борис сумел высвободиться. Горло саднило, дыхание никак не удавалось восстановить, но он все же попытался встать.

И тут же получил стулом по голове от пробегающего мимо мужчины. Инерция удара вновь бросила его на Мамонта, сумевшего уже открыть покрасневшие глаза. Среагировал бандит правильно – крепкий кулак немедленно врезался в челюсть Бориса. Тот отлетел назад, успев все же зацепить ногу Мамонта. Оба опять повалились на грязный пол.

Меркульев барахтался среди разбитой посуды и остатков еды, запутавшись в тяжелом полотне скатерти. Пистолет выпал из его рук и отлетел в угол.

Пока Борис, стоя на коленях, тряс головой и пытался прийти в себя, Мамонт дотянулся и схватил пистолет. Ловким движением он передернул затвор и отвел флажок предохранителя.

Меркульев, измазанный соусом и вином, выпутался наконец из плена скатерти. Ему хватило мгновения для принятия нужного решения. Вместе с очухавшимся Борисом они дружно прыгнули на Мамонта. Тот, не мешкая ни секунды, нажал на спусковой крючок.

В закрытом помещении выстрел прозвучал на удивление громко. Это ощутимо добавило градуса в окружающий сумбур – к выходу рванули даже видавшие виды музыканты. Как раз навстречу милицейским свисткам и ввалившимся в помещение спецназовцам.

Борис, Меркульев и Мамонт многоруким чудовищем катались по полу. Мамонт изворачивался как мог, вращая безумными глазами, Борис и подполковник пытались завернуть ему за спину руки.

Раздался еще один выстрел – теперь глухой и едва слышимый в царящем хаосе. Меркульев наконец вывернул руку Мамонта с пистолетом и несколько раз ударил ею об пол.

Пистолет с металлическим цоканьем отлетел под стол, Меркульев рывком встал на колени и локтем двинул лежащему Мамонту в скулу.

Подоспели спецназовцы и все вместе навалились на бандита. Это уже было лишнее – от удара подполковника тот потерял сознание.

Меркульев, тяжело дыша, встал на ноги и обвел помещение диким взглядом.

Он остановил глаза на сидящем на полу Борисе, лицо которого бледнело на глазах.

– Боря, ты чего? – придушенно спросил Меркульев. – Взяли-таки скотину!

– Сан Саныч… я… – Борис кулем повалился на пол, пачкая кафель кровью.

Меркульев опустился рядом на колени и осторожно поднял голову Бориса:

– Боря, сынок, ты чего? – жалобно просто-нал он.

Борис попытался слабо улыбнуться, закатил глаза и повис на руках подполковника.

Часть четвертая

Правосудие – дело творческое, весьма ответственное. Оно в высшей степени требует внимания, способностей, ответственности и глубокой человечности. Вот почему помимо образования и опыта, помимо юридических знаний неотъемлемым качеством следователя, судьи или прокурора являются его личные, чисто человеческие качества.

Из доклада министра МВД СССРН. А. Щелокова, 1978 г.

Глава 1

Семь тридцать утра – время, когда генерал Цепков появляется на работе.

К этому времени невозмутимый майор-ординарец подогревает чайник и раскладывает папки с документами на подпись – важные, менее важные и совсем не важные… Кто это определяет, он или кто другой, Меркульев не знал.

Да ему в данный момент это было совсем неинтересно. Грязный, злой, пропахший кровью и грузинскими специями, он с шести утра метался по приемной, ожидая приезда начальства.

Усталость постепенно разъедала стальной стержень, держащий его на плаву, но сила воли и возбуждение заставляли раз за разом, под неодобрительные взгляды сначала уборщицы, а затем и майора, наматывать круги по маленькой комнате.

«Скорая» увезла бессознательного Бориса и еще одного пострадавшего – первый выстрел, к сожалению, тоже нашел свою жертву. Мамонт и подельники упакованы в автозак, Лысюк со своими «коммандос» отправились на базу, а Меркульев, взведенный до предела, поспешил в Главк. Пешком, пугая своим видом редких прохожих, благо идти было недалеко.

Ровно в шесть в приемную ворвался Цепков. Вид он имел не менее дикий – шинель и китель распахнуты, половина лица выбрита, вторая отсвечивала седоватой щетиной.

Еще с порога он заревел:

– Меркульев, какого черта!

Глаза майора-ординарца округлились, он выронил авторучку.

– Что происходит? Что за стрельба в центре города?

– Провели задержание, товарищ генерал! – попытался по-уставному доложить Меркульев.

– В городе?! Ты что, подполковник?! Это юрисдикция городского Главка! Это… – Генерал закашлялся, замахал руками. – Да с нас головы снимут!

Он взял двумя руками услужливо поданный майором стакан с водой, сделал большой глоток и шумно выдохнул.

– В кабинет! – приказал Цепков и удивленно оглядел Меркульева.

Сан Саныч наконец смог оценить всю пикантность ситуации: он как был на задержании, так и приперся в Главк в своих потрепанных галифе, сапогах и куртке. Черт-те что – не хватало только нагана для законченного образа. К тому же борьба со скатертью, соусами, приправами и вином придали его костюму весьма красочный вид.

Меркульев попытался оттереть одежду у встреченной водоразборной колонки, стараясь не обращать внимания на ошарашенный взгляд постового милиционера, но окончательно скрыть следы бурной ночи так и не смог.

Цепков покачал головой и брезгливо скривил губы:

– Ну и вид у вас, товарищ подполковник…

Меркульев пожал плечами – что было, то было.

В кабинете генерал успокоился, прошел к своему столу и бросил на спинку стула шинель. Ослабил галстук, нажал на кнопку селектора:

– Лентищева ко мне! Немедленно! – Грузно сел на кресло и потер лицо. – Ну?

Меркульев вздохнул и заговорил, оставшись стоять рядом со столом:

– Операция прошла почти по плану – основные участники были задержаны, но Мамонта в машине не оказалось. Мною было принято решение задержать его на квартире, где его в последний раз видел Самохин. – Он помолчал, стараясь не глядеть в потемневшие глаза генерала. – Но его не оказалось и там. Сознательные граждане подсказали, что искать его надо в ресторане «Арагви». При попытке задержания Мамонтов оказал сопротивление, завладел моим табельным оружием и произвел два выстрела.

Генерал не отрываясь смотрел на него, и лицо его медленно покрывалось красными пятнами. Меркульев понимал, что за этим последует, но отважно продолжил:

– В результате выстрелов были тяжело ранены Самохин и посторонний гражданин, присутствующий в это время в ресторане… Мамонт и подельники задержаны.

– Господи… – простонал Цепков. – Меркульев, ты хоть понимаешь, что творишь?! Через двадцать минут здесь будет главный прокурор, набегут министерские, из облсовета и ЦК! Это же ЧП! Стрельба у Моссовета, мать твою… теперь еще выясняется – из табельного оружия сотрудника!

Меркульев слушал генерала и понимал – влип он на этот раз основательно. Мысленно прикинул, когда и как далеко полетят его погоны. Хотя смелости у него основательно поубавилось, но то, зачем он пришел сюда сразу же после операции, требовало высказаться.

– Товарищ генерал! – прервал он тяжелые раздумья Цепкова. – Я считаю, что нужно немедленно задержать Эйхмана! Он является организатором этой преступной группировки!

Генерал выпучил глаза и заорал так, что жалобно зазвенели стаканы, стоящие вокруг графина:

– Ты дурак, Меркульев?! Ты понимаешь, какую ты кашу заварил?! Что сейчас будет, понимаешь?!

Он вдруг откинулся на спинку кресла и громко выдохнул. На секунду замер, выпрямился и зловеще просипел:

– Постой, ты сказал – Самохин ранен?

– Тяжело, – не стал скрывать Меркульев, – пуля прошла через грудь, навылет.

– Твою мать… – смачно и витиевато выругался генерал, – еще и раненый сотрудник…

– Так как насчет Эйхмана? – попытался напомнить Меркульев.

– Пошел вон с глаз моих! Жди в приемной! – снова разразился матерной тирадой Цепков.

Лентищев, на удивление свежий и собранный, проводил изумленным взглядом выскочившего из дверей Меркульева, пожал плечами и вошел в кабинет.

С каждым входящим чином, все выше и выше по званию, Меркульев все глубже и глубже сползал в кресле. А начальников в кабинет набилось изрядно – случай был действительно из ряда вон выходящий.

Подполковник чувствовал себя премерзко. Усталость, боль от очередной неудачи, ожидание взбучки от начальства – все это не шло ни в какое сравнение с ощущением незаконченного дела. Проклятая ответственность разъедала его изнутри, заставляя, впрочем, как и всегда, идти напролом, невзирая на последствия.

Добавляла страданий неизвестность – он не знал, что там с Борисом, жив или уже стал очередной жертвой его неосмотрительности?

От переживаний и усталости Меркульев задремал, балансируя между сном и явью, тренированным ухом продолжая контролировать обстановку.

Сознание сработало вовремя – он проснулся одновременно со словами майора:

– Товарищ подполковник, вас вызывают.

Встал, одернул куртку, выдохнул и вошел в кабинет.

И тут же встал как вкопанный – за время его дремы в помещении осталось всего несколько человек, но – каких…

Кроме Цепкова, смотрящего на него исподлобья, сидящего в раздумье Лентищева и еще пары незнакомых, но таких же сердитых людей на подполковника остро смотрел представительный мужчина в строгом костюме. Белоснежная рубашка, темно-синий галстук и густющие черные брови на круглом лице. Второй секретарь Московского обкома КПСС Борисенков Василий Михайлович…

С ним Меркульеву, как одному из членов партийной ячейки, доводилось пересекаться на некоторых конференциях, но напрямую общаться – ранг не позволял. А тут – высокий руководитель собственной персоной и явно по его душу.

– Здравствуйте, Александр Александрович! – несколько медлительно, но весомо проговорил Борисенков. – Как вы понимаете, мы здесь собрались по весьма серьезному поводу, к которому вы имеете самое непосредственное отношение.

Он замолчал и внимательно посмотрел на Меркульева, словно проверяя эффект от своих слов.

Подполковнику был знаком такой стиль ведения беседы – секретарь знал, а может, просто догадывался о своей похожести на Леонида Ильича и вовсю этим пользовался.

– Товарищи, – он небрежно кивнул на окружающих, – охарактеризовали вас как грамотного специалиста, способного справиться с самым сложным заданием. К тому же… – Секретарь покопался в бумагах, лежащих перед ним, надел тяжелые очки в роговой оправе и продолжил, не глядя на Меркульева: – Характеристики на вас, как члена партийной организации, выше всяких похвал, Александр Александрович…

Он снова глубокомысленно замолчал. Меркульев почувствовал жжение под ложечкой. Он, конечно, догадывался, к чему это предисловие, и прекрасно понимал возможный финал речи партийного начальства.

– Вы садитесь, у нас разговор долгий, – неожиданно предложил Борисенков.

Меркульев вздрогнул – на такие крутые виражи его усталое сознание реагировать уже не успевало.

– Садитесь, садитесь, – приказал секретарь, видя его замешательство.

Он дождался, пока подполковник примостится на стуле, и продолжил:

– Итак, на одной чаше весов у нас есть чрезвычайное происшествие – стрельба в общественном месте с двумя тяжелоранеными, на другой – проведение спецоперации, санкционированной, кстати, руководством министерства, – он тяжело посмотрел на Цепкова, – и, как итог, мы имеем ликвидацию разветвленной преступной группировки, но обремененную наличием неприемлемых потерь, как репутационных, так и организационных… причем только на вашем участке операции, я правильно формулирую?

Он в упор взглянул на Меркульева. Подполковник выдавил из себя:

– Так точно.

– Это хорошо, что мы друг друга понимаем, Александр Александрович… – Снова многозначительная пауза. – Я ознакомился с ходом дела, да и товарищи кое-что рассказали, так что я в курсе вашего мнения по поводу Эйхмана. Вы можете пояснить свою точку зрения?

Меркульев снова вздрогнул – экие кружева выводит этот Борисенков, – но собрался и постарался максимально четко ответить:

– Я считаю его главным руководителем и разработчиком всей этой преступной цепочки. Он умен, очень умен, опытен, обладает специфическими знаниями и имеет весьма любопытные взгляды на события в стране…

– Я знаю, вы с ним встречались, – заинтересовался Борисенков, – беседовали?

– Да, – ответил Меркульев и кивнул на листы под руками секретаря: – Это отражено в протоколе.

– Читал, – похлопал по пачке Борисенков, – весьма любопытно.

Он снова помолчал, плавно откинулся на спинку стула и посмотрел на Цепкова:

– Василий Константинович, опишите ситуацию Александру Александровичу.

Генерал откашлялся и сухо проговорил:

– Два часа назад Эйхман с группой вооруженных людей захватил персонал дома отдыха «Березовая роща» в Мытищинском районе…

Глава 2

Дорога петляла по смешанному лесу, постепенно погружая пассажиров в медитативное состояние. Темно-зеленые ели, почти голые березы и орешник сливались в сплошной зелено-желтый фон.

Часы показывали начало пятого, но низкие тучи, до предела наполненные дождевой влагой, убавили дневной свет до состояния небытия – сумерки постепенно входили в свои права.

Меркульева угнетало состояние полудремы, но поделать с этим он ничего не мог – так и ехал, ткнувшись подбородком в грудь, изредка, на особо ухабистых участках, поднимая осоловелый взгляд на неизменный пейзаж.

Усталость и раздражение мешали сосредоточиться, вникнуть в предстоящие события. А они ожидались предельно сложные – на его памяти такого происшествия не было. Словно в плохом западном фильме – заложники, переговоры, миллион долларов…

Тьфу ты, пропасть!

Меркульев от досады заскрипел зубами – ситуация поразительно напоминала вчерашнюю. Тот же автобус, те же спецназовцы во главе с неизменным Лысюком, тот же усатый водитель…

Он успел заскочить домой, переодеться. И ехал сейчас не на задержание, а на переговоры. В цивильном костюме и даже побритый.

Переговоры с Эйхманом – кто бы мог подумать?

– Вы были правы, Александр Александрович! – Борисенков поерзал на стуле, поудобнее устраивая свое крупное тело. – Судя по всему, он и является мозгом всей преступной группы… Пока это представляется так. Взятые налетчики, в том числе и на других участках дороги, в основном – рядовые исполнители. И хотя Мамонтов – один из руководителей, но он не главный. Тут все сложнее и глубже. Координация работы такого масштаба – весьма нетривиальная задача.

Он в задумчивости потер подбородок, и Меркульев против своей воли обратил внимание на неровно выбритую кожу – спешил начальник.

– Сбыт наркотиков, знаете ли, та еще головоломка, – продолжил секретарь, постукивая пальцами по поверхности стола. – Тут мы столкнулись с проблемой – эту ветку раскрутить получится только после задержания Эйхмана. На нем замыкаются все связи. Поэтому… – Он строго посмотрел на Меркульева: – Вам, Александр Александрович, поручается провести переговоры с Эйхманом, а если повезет – схватить его, только живым, никак иначе. Вам понятен приказ?

– Так точно! – Меркульев скривил рот. – Куда уж понятней, Василий Михайлович.

– Хорошо! – Борисенков хлопнул ладонью по столу, кивнул: – В помощь вам дается капитан Коломеец Сергей Григорьевич, группа «Альфа» 7-го управления КГБ СССР. Опытнейший офицер, я думаю – вы сработаетесь.

Из-за дальнего конца стола приподнялся крупный широкоплечий мужчина в куртке защитного цвета и коротко кивнул.

Борисенков покосился на кислое лицо Цепкова и продолжил:

– Спецназом воспользуетесь своим. Я слышал, Мальцев копытом бьет, хочет своих ребят погонять в серьезном деле, вот пусть и старается. Руководство операцией оставляю за собой, как и координацию с Комитетом госбезопасности.

Он помолчал и поочередно посмотрел на каждого участника совещания. В воздухе отчетливо повеяло холодом – столь мрачен и пугающ был его взгляд.

– Особо напоминаю – дело серьезное. Это событие является ЧП всесоюзного значения и не подлежит огласке. Повторяю – никакой огласки! Информация должна остаться только среди участников операции.

Он резко встал, офицеры загремели стульями, едва успевая за ним.

– По местам, товарищи! От вас, Александр Александрович, жду только хороших новостей! – Совершенно неожиданно и очень доброжелательно он кивнул подполковнику.

Меркульев поежился – такое пожелание похлеще приказа будет.

Автобус притормозил, вписываясь в очередной поворот, подполковник выглянул в окно: лесной массив истончился в редкий подлесок, а затем и в невысокий кустарник вдоль дороги, открывая приятный взору простор полей.

Слева мелькнуло Федоскино, стыдливо просвечивая сквозь рядок невысоких березок, плавно перетекая в деревню Крюково.

Но не в ту – «Шел в атаку яростный сорок первый год. У деревни Крюково погибает взвод…», а в другую, которая на самом деле была станцией. Именно там теперь вырос город Зеленоград, хотя за известное место спорили еще семь деревень Подмосковья.

Но целью их поездки было другое селение. Иван Федорович Аксак Вельяминов – первый владелец деревеньки Аксаково в десять дворов, именно под его именем это селение существует и по сей день. Там, среди нескольких санаториев и пансионатов, купающихся в смешанном лесу хвойных и лиственных пород, притаились два пятиэтажных корпуса санатория «Аксаковские зори», соединенных переходами и пристройками в виде английской буквы «S».

«Боже, как, наверное, хорошо тут летом, – вздохнул Меркульев. – Солнце, воздух, река. И беззаботность».

Автобус притормозил у небольшой будки охранника. Распахнутые ворота открывали уходящую вдаль аллейку, обрамленную высокими туями.

Вплотную к забору стояли несколько машин – милицейский автобус, две желтые гаишные «Волги», страхолюдный «ЗИЛ» – автозак – и знакомый «рафик».

Меркульев, не ожидая, пока водитель развернется, спрыгнул со ступенек автобуса. Быстро оглядел мешанину людей, в форме и без, кивнул знакомому майору-гаишнику и шагнул сквозь редкий строй солдат с красными погонами.

На самой аллее народу было меньше, хотя и здесь наблюдалась некоторая суета – вдали отчетливо слышался лай служебных собак, радист налаживал свое оборудование, над ним с любопытством склонились несколько вооруженных человек.

Спецназовцы в своей необычной форме стояли в стороне и не спеша курили, равнодушно оглядывая забитое людьми пространство.

По аллее размашистым шагом, ловко обходя остальных, приближался Мальцев. Еще издалека крикнул:

– Приветствую, Саныч! Рад видеть! Весьма!

Он остановился напротив и протянул руку:

– Непростое задание, товарищ подполковник?

Меркульев пожал плечами и огляделся.

– Народу-то сколько… Старший кто?

– Был – я, – ответил Володя, – теперь – ты.

Они внимательно посмотрели друг на друга и одновременно усмехнулись.

– Нет уж. – Меркульев махнул рукой в сторону здания: – Я – туда! Так что командуй…

Мальцев помрачнел. Молча пожал руку подошедшему Лысюку и оглядел с ног до головы Коломийца. Тот с любопытством озирался по сторонам.

– Капитан Коломиец, – представил их Меркульев, – спецназ КГБ. Капитан Мальцев – рота особого назначения МВД.

Оба гиганта уважительно оглядели друг друга и пожали руки.

– Володя…

– Серега…

– Давайте, ребятки, кратко диспозицию распишем. – Меркульев не оставлял времени на лишние сантименты. – Рацию приготовили?

Мальцев махнул рукой Лысюку, тот двинулся к радисту.

– Сейчас будет… Эти, – еще один взмах в сторону зданий, – десять минут назад выходили на связь, грозили… Пока орем друг другу.

– Через полчаса штаб сюда прибудет, – прервал его Меркульев, – начальства будет много, приготовьтесь тут… Что с оцеплением?

– Два периметра: внутри – мои, снаружи – ВВ и гаишники, – быстро доложил Мальцев. – Основные здания пустые, террористы и заложники в столовой. Вот здесь.

Он развернул лист бумаги с нарисованным от руки планом и ткнул пальцем.

– Откуда это? – поинтересовался Меркульев.

Коломиец смотрел на капитана, слегка прищурив глаз.

– Электрика местного нашли. Он нарисовал по-быстрому.

– Где он? – резко спросил, словно выстрелил, гэбэшник.

– В будке, – слегка растерянно проговорил Мальцев.

К ним подошли еще несколько человек в форме. Коломиец кивнул им и быстрым шагом двинулся к будке.

– Здравия желаю, товарищ подполковник! – приложил ладонь к фуражке с красным околышем высокий майор.

– Приветствую, Степан Петрович! – пожал ему руку Меркульев и кивнул на солдат: – Твои ребята?

– Ага, – серьезно ответил майор, провожая взглядом удаляющегося капитана. – ГБ подключилось?

– Пока не совсем, но – скорее всего… – неопределенно ответил Меркульев. – Здания все оцеплены?

Он поочередно посмотрел на Мальцева и майора.

– Полукольцом, Александр Александрович, – с одной стороны территория прилегает к водоему. Аксаковский залив… – первым ответил майор.

– Мои заняли основные корпуса, два снайпера держат фасады зданий, – добавил Мальцев.

– Хорошо, – одобрил Меркульев. – Степан Петрович, свяжитесь с местным Советом, успокойте общественность. Скажите, учения идут – нам лишние разговоры сейчас ни к чему. Володя, давай рацию – мне пора идти.

– Есть! – развернулся майор.

Меркульев повертел тяжелый черный параллелепипед с отходящим проводом микрофона. Пожал плечами, снял пиджак и перекинул ремень через плечо. Подтянул немного и начал одеваться.

– Александр Александрович! – очень серьезно проговорил Мальцев.

Меркульев – одна рука в рукаве, вопросительно глянул на него.

– Вы это… пистолет сдайте. – Подполковнику показалось, что бравый капитан слегка покраснел. – Эти… не пропустят, как бы хуже не стало.

Меркульев переглянулся с подошедшим Коломийцем. Тот спокойно и несколько отрешенно кивнул.

– Хорошо, – решился Меркульев.

Снова снял пиджак, отстегнул наплечную кобуру и передал ее Мальцеву:

– Храни!

Капитан взял кобуру и еле заметно принюхался – в воздухе расползался терпкий запах грузинских специй.

Коломиец, играя желваками, проговорил:

– Электрик этот ценные данные передал по расположению комнат и коридоров. Так что прикроем вас, товарищ подполковник. Желаю удачи!

Глава 3

Совершенно неожиданно, вспышкой осветительной ракеты, плеснул в глаза оранжевый круг солнца. Тучи разошлись ровно нас только, чтобы закатные лучи подчеркнули серьезность обстановки.

Меркульев, подняв вверх руки и морщась от яркого света, шагал по асфальтовой дорожке. Рядом сопел Коломиец – он вызвался проводить подполковника, заодно оглядеться. Начало переговоров, сказал он, для опытного взгляда может многое сказать о дальнейшем развитии ситуации.

Откуда взялся такой опыт у молодого капитана, Меркульев мог только догадываться – «Альфа» уже отметилась в некоторых весьма серьезных операциях, знать о которых рядовому милиционеру было необязательно. Поэтому-то Меркульев держал язык за зубами, молча согласившись на сопровождение.

Метрах в пятнадцати от здания столовой дорожка пересекала точно такую же аллею, идущую вдоль корпусов.

– Слышь! Оба! Вы куда, придурки, ломитесь? Щас шмальну!

Офицеры остановились и завертели головами.

Хриплый голос доносился из приоткрытого окна. Самого крикуна видно не было – стекло бликовало яркими лучиками.

– Мы переговорщики! – заорал в ответ Меркульев. – Я – подполковник Меркульев! Могу я со старшим поговорить?

– Какие на хрен переговорщики? Стоять, я сказал!

– Да стоим мы! – Меркульев переглянулся с капитаном. – Позови Эйхмана!

– Боже ж мой! – раздался знакомый голос после паузы. – Пожарный инспектор собственной персоной! Будем огнетушители проверять?

Меркульев скривил рот:

– Не морочьте мне голову, Константин Эдуардович! Я уже сказал – подполковник милиции Меркульев. Имя мое вы знаете.

После небольшой паузы хлопнуло окно. Наступила сторожкая тишина. Ветер слабо раскачивал верхушки туй, солнце вновь скрылось в облачном покрывале.

Оба офицера терпеливо ждали, не опуская рук. После нескольких томительных минут окно вновь приоткрылось.

– И что вам от меня нужно, Александр Александрович?

– У меня рация! Я официально направлен к вам на переговоры, – внутренне собравшись, спокойно ответил Меркульев. – Вы же хотите, чтобы ваши требования были выполнены? Начальство отправило меня для обсуждения деталей этого соглашения.

– Второй кто? – прервал его Эйхман.

– Капитан Коломиец, – лаконично, не вдаваясь в подробности, проговорил подполковник.

Снова воцарилась тишина.

– Хорошо, – с сомнением в голосе проговорил Эйхман, – капитан идет назад, медленно и не оборачиваясь, вы – ко входу, руки не опускать!

Коломиец коротко взглянул на Меркульева, прикрыл глаза и едва заметно кивнул.

– Договорились! – Подполковник двинулся к входным дверям.

Внутреннее пространство столовой поражало своим размером – одно большое помещение, вмещающее в хорошее время, по-видимому, человек двести постояльцев санатория.

Сейчас здесь царил хаос. Столы и стулья, переломанные до неузнаваемости, были сдвинуты к высоким, от пола до потолка, окнам. Если приглядеться, становилось понятно – весь этот хлам образовывал замечательную баррикаду. Бандиты готовились к штурму…

В центре, среди осколков посуды и разбросанных скатертей, спина к спине сидели на полу несколько человек. Двое мужчин и две женщины – мгновенно посчитал Меркульев.

Он вошел в дверь и резко остановился – покрытый татуировками до подбородка лысый громила упер ему в грудь обрез ружья.

– Стояти! Повэрнися!

Густой украинский говор резанул слух, но понять было можно. Подполковник повернулся, не опуская рук, громила быстро пробежался по телу твердой ладонью.

– Опусти руки!

Меркульев подчинился. Громила одним движением сорвал с него пиджак, бросил на пол, за ремень стащил через голову рацию.

– Вин чистий!

– А я был уверен – не такой человек наш подполковник, чтобы переться к нам с пистолетом! Да, Александр Александрович?

Эйхман стоял, опираясь на спинку стула. Похоже, это был единственный предмет мебели, который все еще стоял на своих ножках.

– Ага, – буркнул, внутренне краснея, Меркульев. Н-да, был бы он сейчас дурак дураком, не вмешайся Мальцев…

Одет Эйхман был престранно – мешковатые штаны, по виду прорезиненные, толстой вязки коричневый свитер, подпирающий подбородок высоким воротником. На голове – бесформенная вязаная шапочка. При этом на ногах странные резиновые тапки!

Эйхман заметил внимание Меркульева и тихо засмеялся:

– Удивлены? То ли еще будет, дорогой мой человек…

В большой комнате, разрушенной до основания, среди несчастных заложников, глядящих на подполковника полными отчаяния глазами, среди звероподобных подельников – только Эйхман веселился.

«Господи, неужели он не понимает, на что себя обрек? На что он надеется?»

Идти против машины советского правосудия человека может заставить либо отчаяние, либо бесконечное безрассудство.

Но ни отчаянным, ни глупым Эйхман не выглядел. Напротив, создавалось впечатление, что все происходящее его сильно забавляет.

– Да вы садитесь, Александр Александрович! В ногах правды нет! – Он развернул стул к окну.

Меркульев огляделся и подошел к стулу.

Все, что нужно, сознание уже отметило: два бандита, вооруженные обрезами, дежурили у окна. Еще один, невысокий и коренастый, то ли казах, то ли киргиз, караулил заложников, вооружен он был пистолетом. Держал азиат его так, что подполковник не мог разглядеть модель.

Впрочем, теперь это было неважно – наличие такого количества оружия в любом случае создавало серьезную проблему ребятам Мальцева. В том, что будет штурм, Меркульев ни секунды не сомневался – советская власть не приемлет такого к себе отношения.

Участь этих нелюдей была предрешена. Но оставалась главная задача – спасение заложников и арест Эйхмана. А вот тут, как говорил один умный человек, могут быть варианты…

Сесть пришлось быстро и жестко – подошедший хохол с силой надавил на плечи. Стул возмущенно заскрипел, ударил под крестец.

Бандит умеючи связал руки подполковника за спиной, примотав веревку для пущей надежности еще и к спинке стула.

Все произошло так стремительно, что Меркульев не успел даже удивиться. В одну секунду он превратился из переговорщика в заложника!

– Зачем? – прохрипел он.

– Вы опасный человек. – Эйхман обошел стул и встал напротив него, перекрывая свет из окна.

Вот теперь он был абсолютно серьезен. Черные глаза за стеклами очков, почти не моргая, сверлили лицо подполковника.

– Это ведь ваша работа – ловить таких, как я? Вы же идеалист, я помню: честь, совесть, братство и мир во всем мире… Это вы разрушили то, что я создавал несколько лет. Так, походя обрушили мою пирамиду, сломали схему, работавшую как часы…

Эйхман выпрямился и, указывая пальцем на Меркульева, непонятно и лихорадочно заговорил:

– Это ваша вина, ваша и таких, как вы! Что вы понимаете в жизни? Вы слепы! Жизнь изменилась! А вы остались в прошлом! Зачем вы лезете со своим строительством коммунизма туда, где все уже мертво и не подлежит реанимации? Зачем?

Так же неожиданно Эйхман успокоился. Он с шумом выдохнул и огляделся вокруг.

– Скажите, Меркульев, зачем вы приперлись конкретно сюда?

– Я же сказал – переговоры… – прочистил горло подполковник, немного ошалев от его напора.

– Какие в задницу переговоры? – вновь побагровел Эйхман. – Не держите меня за идиота! Вы такой же переговорщик, как и пожарный. Вы к штурму готовитесь! А мы живы только потому, что у нас заложники! Так ведь?

– Мы готовы выполнить ваши условия! – Меркульев не выдержал и тоже повысил голос. – Сюда едет начальство, мы начнем переговоры! Я рацию для этого принес! Включите ее!

– Зачем? – совершенно спокойно пожал плечами Эйхман.

– Как зачем? – опешил подполковник. Он начал уставать от сложных качелей общения с Эйхманом. – Вы же условия поставили…

– Вертолет и миллион долларов мелкими купюрами? – издевательски проговорил Эйхман.

– Ну да, – подтвердил Меркульев.

Эйхман громко и раскатисто расхохотался. Его смех был так заразителен, что улыбка расколола даже железобетонный монолит хохлацкого лица.

Не смешно было только Меркульеву. Да и заложники тревожно заозирались.

Отсмеявшись, Эйхман вытер рукавом слезы и посерьезнел.

– Вот умный вы человек, а вроде и нет. Неужели я смогу поверить, что власти всерьез пойдут на выполнение этих условий? Господь с вами, товарищ подполковник. Мы ведь не на Западе, увы, это на самом деле там – человек главнее всего. – Он грустно вздохнул и продолжил: – Там бы, не чинясь, выполнили условия и еще помахали бы мне на прощанье. А здесь, – он раздраженно махнул рукой, – я уверен, там, за забором, собираются серьезные силы, чтобы прорваться сюда. Как только придет время, начнется штурм. И на нас, впрочем, как и на вас, и на заложников всем плевать – погибли при исполнении. Такая страна…

Меркульеву по-настоящему стало страшно. Правота Эйхмана была очевидна, но что задумал этот человек, оставалось большой тайной. Опасной тайной.

– И даже, – Эйхман поднял палец, – даже, паче чаяния, вертолет все же дадут – взорвут его на хрен где-нибудь над водохранилищем. Концы, как говорится, в воду. Ненавижу!

– Что же вы тогда хотите? – голос Меркульева предательски сорвался на фальцет.

Внезапно на панели рации, которую держал в руках хохол, замигала лампочка вызова. Бандит вопросительно глянул на Эйхмана.

– Так-так, – тот поджал губы, – что ж, давайте попробуем. Ответьте им, Александр Александрович.

Хохол поднес к губам Меркульева микрофон и нажал кнопку приема.

– Сан Саныч! Что там происходит? Ответьте! – раздался голос Мальцева.

– Кх-м, – прокашлялся Меркульев, – пока нормально, разговариваем…

– Преступники выходят на связь? Начальство прибыло – требуют установить контакт!

Подполковник посмотрел на Эйхмана. Тот в задумчивости потирал подбородок. Решался.

– Передайте – будет контакт, но… несколько позже.

Дождавшись конца сеанса, Эйхман задумчиво посмотрел на Меркульева и повернулся к своему помощнику:

– Петро, пора! Починай з богом!

Глава 4

Связанные руки дико занемели, но не это сейчас занимало Меркульева – события неожиданно начали быстро развиваться.

Петро протопал за спиной подполковника. Послышался женский визг. Следом за ним звук удара и вопль:

– Кусаэться, сука!

Громко закричали остальные заложники, в общем крике потонуло хрипение рации, которую Эйхман прихватил с собой.

Оставленный в одиночестве Меркульев заерзал на стуле, пытаясь развернуться. Это ему почти удалось, но в какой-то момент ножка стула зацепилась за валявшуюся на полу ткань, и он грохнулся набок.

Но даже в этом положении подполковник понял, что происходит. Бандиты выставили заложников по одному лицом к окну, вдоль всей рукотворной баррикады. Возле каждого из них встал бандит с оружием.

Полная женщина в белом халате, которая, по-видимому, только что сопротивлялась, потеряла сознание. Сердитый хохол одной рукой дотащил ее до груды мебели и прислонил к стоящему на боку столу. По его щеке тянулся кровавый след от ногтей.

Заложники кричали и сопротивлялись, но, подгоняемые сильными ударами, быстро успокоились.

Наступила тишина, прерываемая всхлипами стоящей на ногах женщины. Волосы ее растрепались и русой волной закрывали лицо – азиат крепко держал ее за локоть, не давая осесть на пол.

Меркульев внутренне ахнул. Боже мой, что они делают? Вместо переговоров провоцируют милицию на атаку.

Он еще поерзал, разворачивая стул, пока в поле его зрения не попал Эйхман.

Главарь сидел на стуле возле раздаточной линии, огражденной никелированными поручнями. Он опустил микрофон рации и довольно оглядел зал. Над его головой висел плакат с глубокомысленной надписью – «Здоровое питание – залог здоровья!». Множество плакатов поменьше с подобными жизнеутверждающими лозунгами украшали открытые стены столовой – с пропагандой в этом заведении было все в порядке. Как и с противопожарной безопасностью – красные баллоны огнетушителей в деревянных кадках стояли по углам помещения.

Эйхман тем временем отложил рацию, встал и потянулся всем телом. Он был удивительно спокоен, этот странный человек, и явно наслаждался самоубийственной игрой.

– Вот, Александр Александрович! – крикнул он через зал. – Все готово для последнего акта! Актеры на местах, мизансцена выстроена, музыка есть – ждем зрителей!

Он бросил рацию на пол и сильно ударил по ней ногой. Надежная машинка выдержала – стальной корпус под кожаным чехлом не так-то легко сломать. Эйхман пожал плечами, поднял рацию за провод и просто швырнул себе за спину, в глубину кухни.

Он подошел к лежащему на боку Меркульеву, наклонился и заглянул ему в глаза.

– Итак, Александр Александрович, тут и конец нашему недолгому общению. Мне пора уходить, а вам, – он, не выпрямляясь, огляделся, – а вам я желаю осознать, насколько тщетна человеческая жизнь…

Он похлопал Меркульева по плечу и распрямился:

– Петро, нам пора!

– Зараз, начальник!

Хохол потрепал по щеке лежащую женщину и, убедившись в ее беспамятстве, шагнул к Эйхману. После паузы вытер полой куртки приклад обреза и кинул его в руки одного из бандитов.

В тишине, наполненной какой-то странной, но явно ощущаемой многозначительностью, громила прошел вдоль окна, вкладывая в руки бандитов по стеклянному шприцу, наполненному мутной жидкостью.

Эйхман поднял руку и торжественно махнул:

– Пора, братья!

Мужчины, в том числе и коренастый азиат, по очереди, ловко и умеючи, вкололи содержимое шприцов себе в сгиб локтя.

Эйхман и хохол оглядели помещение, попеременно останавливая взгляд на каждом подельнике.

– Как я обещал, братья, ваши родные будут обеспечены до конца жизни! – крикнул он. – Наш путь закончится в раю!

«Твою мать!»

Меркульев до крови прикусил губу. Это же надо было угодить в такую кашу! Он, простой милиционер, ловит жуликов и воров! А тут – какое-то странное наркоманское общество.

Теперь стали понятны спокойствие и даже некоторая отрешенность Эйхмана – ему не нужен был выкуп, он преследовал свои, одному ему известные планы и задачи.

А все остальные в этой комнате – жертвы. Сакральные агнцы на плахе этого зла…

Эйхман и хохол двинулись к дальней стене, откинули брезент на полу и начали копошиться в лежащих под ним вещах. Меркульев отвлекся на ноги подошедшего к нему мужчины и не успел заметить трансформацию бандитов.

Всего несколько секунд – и перед ними стояли два рыбака в мешковатых плащах болотного цвета и в высоких резиновых сапогах. Даже свернутые удочки при них. Коротко кивнув, они скрылись в подсобных помещениях.

Подошедший мужчина взял лежащий стул за спинку и легко поднял его вместе с подполковником.

Меркульев посмотрел в раскосые глаза и утонул в черных, размером со спичечную головку зрачках. Мутная пелена, словно у мертвой рыбы, покрывала его белки.

Азиат покривился, поднес к его голове ствол обреза и взвел курки.

– Коммуняка? – сонно пробормотал бандит.

– Да! А ты? – попробовал сопротивляться Меркульев.

Ему смертельно важно было выиграть время. Любой ценой. То, что он узнал, было необходимо немедленно передать руководству.

– Пачиму? Нэт – алтаец я, – невпопад ответил азиат и захлопал глазами.

– А почему тогда ты бандитам помогаешь? – давил на него подполковник, лихорадочно выпутывая руки из веревочной петли. Постепенно одна рука начала высвобождаться – этому трюку его научил один знакомый особист, служивший когда-то в Смерше: «Когда тебе вяжут руки, главное – не сопротивляйся и не впадай в панику. И не делай резких движений, пусть враг вяжет узлы, не борясь с тобой. Твоя задача – максимально напрячь кисти и предплечья, создав зазор между ладонями. Эта щель даст тебе потом нужную свободу движений».

– Зачем бандит? Эйхмана миня выручал, семья помогал. Из тюрма выводил, пачиму бандит? – спотыкаясь на каждом слове, попытался объяснить азиат. – Он ненавидит коммуняк, и мы ненавидим коммуняк. Вы моя страна забрали…

– Ты дурак, алтаец? Ты же сдохнешь здесь! – крикнул Меркульев ему в лицо. – Тебя Эйхман подставил!

– Сама дурак! – тупо моргнул азиат и, отведя обрез в сторону, замахнулся на него.

Подполковник не стал упускать представившегося шанса – одной освободившейся рукой отвел ствол в сторону и резко вскочил, ударив азиата головой в челюсть.

Удар был так силен, что в голове зазвенело и на секунду в глазах померк свет. Алтайца подбросило, и он, уже бесчувственный, рухнул на пол.

В окружающем пространстве словно щелкнул выключатель – события рванулись с пугающей скоростью.

Одновременно с падением азиата лежащая, казалось бы, без сознания женщина вскочила и с криком «Твари!» бросилась на бандита, стерегущего вторую женщину. Вдвоем они завалили его на пол и стали избивать.

Слишком медленно реагирующие на изменение обстановки остальные бандиты, судя по всему, уже под действием наркотика, были атакованы двумя оставшимися заложниками.

Меркульев, лихорадочно выпутывающий вторую руку, мимолетно испытал странную гордость – наших людей не испугаешь оружием! Этот народ не поддается безумному страху, любая возможность для них – это шанс на контратаку.

В ту же секунду, когда он выпростал руку и выпрямился, раздался выстрел, кто-то громко закричал, и огромное, во всю стену, стекло рассыпалось на мелкие осколки.

Вместе со свежим ветром и ярким светом прожекторов в помещение ворвались черные силуэты – спецназ Мальцева в полном составе. Несмотря на баррикаду из мебели, пространство сразу же оказалось заблокировано, а все присутствующие, за исключением Меркульева, оказались в один миг зафиксированы крепкими руками.

В образовавшийся проем, брезгливо раздвигая изорванные занавески, вошли Цепков и Борисенков. Следом за ними строго на корпус сзади двигался вездесущий Коломиец.

Меркульев, не обращая внимания на окружающую возню, бросился к ним и лихорадочно заговорил:

– Василий Михайлович! Василий Константинович! Эйхман не просто так затеял это представление! То, что здесь происходит, не главное! Он что-то или кого-то прикрывает! Они с пособником ушли к воде, одеты как рыбаки!

– Что-о-о?! – взревел Борисенков. – Цепков! Комитет сюда! Звони министру!

Генерал с удивившей всех присутствующих резвостью рванул на улицу.

– Меркульев, Коломиец! Взять сукиного сына! Любой ценой!

Словно подброшенные пружиной, офицеры кинулись в сторону подсобок. Меркульев на ходу подобрал упавший из рук несчастного алтайца, так и лежащего без сознания, пистолет. «Стечкин» – надо же! Пойдет для дела», – подумалось мимолетно.

Коломиец придержал его за плечо, махнул листком бумаги в одной руке и поднял вторую с фонарем:

– Погоди, Саныч! Там погрузочный ход – через него ушли.

Меркульев молча уступил ему первенство – парень явно знал дорогу, да и экипирован был лучше. А он так, как был, отправился в одной рубашке, штанах и туфлях… Пижон, блин.

Они двинулись по длинному коридору, идущему вдоль темных кухонных помещений. Сзади раздались тихие шаги. Оба развернулись назад, направив стволы пистолетов в темноту.

В свете фонаря показалась смущенная физиономия Мальцева.

– Я с вами, товарищ подполковник… – Он протянул Меркульеву пиджак и многострадальную рацию.

Глава 5

Сырой ветер, словно мокрой тряпкой, прошелся по разгоряченному телу – на улице ощутимо похолодало.

Меркульев поежился и плотнее запахнул полы пиджака. Это мало помогло, но позволило хотя бы прикрыть практически голые живот и грудь. Нейлоновая рубашка – плохая защита от ветра.

Темнота леса кардинально отличается от темноты в помещении – луч фонаря сразу же потерялся в мутном пространстве. И хотя за спиной слабо мерцал ореол прожекторов, тень от здания сводила на нет все их усилия. Света хватало только на отблески листвы в кронах деревьев.

Коломиец присел на корточки и осветил фонарем потрескавшийся асфальт.

– Туда, – коротко резюмировал он свои наблюдения.

Меркульев и Мальцев молча приняли решение капитана – судя по всему, у того был в этом деле серьезный опыт.

– Справа будет пруд, вдоль него дорожка, ведущая к пристани… – произнес Коломиец.

– Пристани? – почти хором переспросили офицеры.

– Да, – чуть смущенно, как показалось Меркульеву, ответил капитан, – не учли мы этот момент, у этого санатория своя пристань. Туда подходит рейсовый теплоход, ну лодочки всякие, для отдыхающих.

Меркульев мысленно хлопнул себя по лбу – рыбацкая одежда, удочки…

– Нам нужно торопиться. Наверняка у них лодка припасена, – тоскливо проговорил он, уже понимая, что вряд ли они успеют.

– Вплавь догонять будем? – Коломиец в сердцах сплюнул.

– У меня в Юрьево брат в рыбнадзоре работает, может, их подключить? – подал голос Мальцев.

Словно подтверждая их мрачные размышления, над деревьями пронесся звук удаляющегося лодочного мотора.

– Они? – сам себе задал вопрос подполковник и сам же себе ответил: – Они… Давай, Володя, подымай кого можешь. Частоту знаешь?

– Попробую. Серега, посвети.

Оба капитана склонились над рацией. Мальцев начал колдовать с настройками ‒ осторожно крутил верньер, изредка подключая хрипящий микрофон.

Меркульев отошел в сторону и задумался. Что-то никак не складывался этот ребус – ну не мог пойти простым путем Эйхман, не тот это человек…

Подполковник раздраженно покрутил головой и решился:

– Так, Володя! Хорош! Фигня это все. Давай топай к штабу, там легче все организовать. Начальство опять же поможет… Ко мне отправь Лысюка с ребятами. Действуй. Рацию оставь, – успел он перехватить вскочившего капитана.

– Серега, ты охотник? – В густых сумерках трудно было разглядеть реакцию, но ответ был ожидаемый.

– Нет! – огорошил его Коломиец. – Я не люблю убивать беззащитных животных.

– Ладно… бывает, – слегка опешил Меркульев.

В его понимании охота – это самый мужской вид деятельности, но он прекрасно знал – бывают и исключения. Балет, например.

Его предыдущий начальник, Костя Баев, мужик брутальнее некуда, десантник, мастер спорта по дзюдо, а поди же – был без ума от этого изящного искусства. Так и ходили они с женой каждое воскресенье в Большой театр, как верущие в храм.

– Давай тогда так, – он не стал вдаваться в подробности, – иди вдоль дорожки за мной и свети за бордюр, хорошо?

Со стороны, наверное, они выглядели странно – одетый в цивильный костюм мужчина в возрасте крадется вдоль кустов, пристально вглядываясь под ноги, а следом за ним высокий и широкоплечий молодой человек в защитного цвета куртке подсвечивает ему фонарем.

Но, к счастью, зрителей поблизости не было, а самим переживать по этому поводу было некогда.

Асфальт кончился неожиданно – словно ножом отрезали. Дальше в кусты уводила простая грунтовая тропинка.

Меркульев забрал у капитана фонарь.

Есть! Знакомый охотничий азарт захлестнул его – во влажной почве отчетливо выделялась цепочка крупных следов, ведущая в глубь лесного массива. Вот тут наша епархия! Мы балетом не балуемся, но как выследить беляка на снегу, прекрасно знаем…

Терпко и щекотно пахло гниющими водорослями, ухо ласкал негромкий плеск – рядом чувствовался большой водоем. Насколько Меркульев помнил карту – это Аксаковский залив, устье реки Уча, впадающей в Пяловское водохранилище. Которое само по себе было частью канала имени Москвы.

Подполковник ускорил шаг, ничуть не заботясь о своих франтоватых туфлях, почти сразу же покрывшихся слоем грязи. Сзади сопел Коломиец, едва успевая останавливаться при внезапных маневрах Меркульева.

– Тут! – победно поднял руку подполковник.

Капитан не успел вовремя отреагировать и уперся в начальника. Но Меркульев даже не заметил этого – словно ищейка, он весь трепетал от внезапного азарта.

– Смотри, – он подсветил фонарем себе под ноги, – тут они шли вдвоем, а тут…

Влажный и глинистый грунт в этом месте плавно переходил в береговую супесь – смесь глины, песка и мелкой гальки, щедро пронизанной корнями растений.

След здесь действительно оставался один – парные углубления от сапог, явно оставленные тяжелым человеком.

– Дальше хохол двинулся один! Эйхман ушел в сторону.

– Хохол? – недоуменно переспросил Коломиец.

– Сообщник Эйхмана, – небрежно пояснил Меркульев.

Он лихорадочно водил фонарем по кустам, тщательно присматриваясь к каждой ветке.

– Ага, – он остановил метания фонаря, – вот тут Эйхман и ушел…

Несколько веток густого кустарника, сломанные и бликующие каплями сока на изломах, недвусмысленно указывали путь коварного беглеца.

– Сереженька, – не отрывая взгляд от кустов и слегка хрипя от возбуждения, проговорил подполковник, – давай ты тоже топай к начальству. Эйхман решил нас перехитрить – на лодке хохла отправил, оттягивая нас за собой. Хрен с ним – пусть Мальцев им занимается, а мы этого погоняем… Он в Лобню намылился, скотина, там электричка. Кого в это время рыбак заинтересует? Там их сейчас, наверное, десятки, вечер же… Сольется с ними, и пиши пропало – в Москву уйдет, не найдем…

На тропинку почти беззвучно вышли несколько бойцов.

– Лысюк, сколько вас? – не поворачивая головы, спросил подполковник.

– Пятеро, – пробасил лейтенант.

– Хватит, – решил Меркульев. – Капитан, прошу тебя, доложи Цепкову или Борисенкову или реши по своим каналам – нужно перехватить Эйхмана. До Лобни километров восемь-девять, он сейчас по времени к Дмитровскому шоссе должен подходить, нужно людей туда и – гнать его на меня. Ну и в Лобне организовать перехват. Сделаешь?

– Есть, товарищ подполковник! – с неожиданным уважением отчеканил Коломиец.

Меркульев удивленно посмотрел на него и пожал плечами:

– Ну вот и хорошо, давай действуй!

– Удачи, Александр Александрович!

– Эх, Сережа! На охоте желают – ни пуха ни пера! – поправил его подполковник и, не дожидаясь ответа, приказал: – Лысюк! Ты со мной вперед – по следу, остальные по лесу, полукольцом с фонарями. Гоним бегунка!

– Есть. Лейтенант подобрался, распределил людей и встал рядом с Меркульевым. Его тоже захватило волнение погони.

– Вперед, ребята! – Подполковник первым нырнул в кусты.

Остальные бойцы неслышно скрылись из виду. Коломиец покачал головой и побежал по дороге к темнеющим зданиям.

Что такое для молодого здорового мужчины пара-другая километров по пересеченной местности, ночью, при свете фонарей? Бегом? Ничто.

Только не был Меркульев ни молодым, ни здоровым. Шутка ли – почти пятьдесят, папиросы и регулярный коньяк.

Первые пятнадцать минут он еще держался, стараясь не выбиваться из ритма, который задали молодые коллеги, но постепенно усталость начала сковывать тело. Да и проклятые туфли мешали – они хороши для асфальта и помещений, но не для бега по глинистой влажной почве. Ноги все чаще подворачивались, все чаще он останавливался, чтобы отдышаться, вызывая плохо скрываемое раздражение Лысюка.

Наконец Меркульев сдался – сегодня он не способен в полную силу гнать дичь. Дальше без него.

– Давай, Серега! Гони!

Лысюк кивнул и рванул вперед. Вот уж машина так машина. Им бы с Рахмановым посоревноваться, кто кого…

Меркульев огляделся, благо полная луна выглянула сквозь облачные прорехи, позволяя определиться – где он.

Сплошной лесной массив здесь прореживался, разворачиваясь большими, заросшими высокой травой проплешинами. Едва заметная тропка, по которой они бежали сквозь деревья, превратилась в нахоженную дорожку – места здесь обильные на охоту и рыбалку, соответственно, и народу прошло немало. По ней и спешил сейчас Эйхман, торопясь проскочить опасный участок.

Подполковник был уверен – Лысюк и Коломиец загонят зверя. Никогда не было такого, чтобы одиночка смог противостоять системе. Так уж она была устроена.

Чуть в стороне от дорожки, на фоне вечного московского зарева, просматривался какой-то темный массивный объект. Фонарь не добивал до него, но Меркульев не поленился сделать десяток шагов – любопытство было его главным пороком.

Объектом оказался полуразрушенный то ли сарай, то ли конюшня – несколько строений из вертикальных бревен, обвязанных камышовыми матами. Разбросанные вокруг остатки сена и теплый запах старого конского навоза подтвердили предположение – летом тут ночевали лошади.

Здесь подполковник и решил передохнуть, а может, даже и вздремнуть – очень уж он устал и заслужил минутку расслабления…

Глава 6

Глаза слипались – организм после бессонной ночи и всех предыдущих событий требовал хотя бы десятка минут расслабления. Состояние усталости достигло такого предела, что уснуть на грязном навозном полу, в заброшенной конюшне не казалось подполковнику чем-то странным, главное, чтобы было сухо и не продувал ветер.

Подсвечивая себе фонарем, Меркульев обошел строение в поисках входа. Дверей не нашлось, внутрь вел пролом в стене. Не задумываясь ни секунды, он шагнул в тепло.

И первым, что он увидел в круге желтоватого света, был знакомый рыбацкий плащ защитного цвета, наброшенный на тюк прошлогодней соломы.

– Какой все же вы докучливый человек, Александр Александрович! Право слово… – крякнул от досады Эйхман.

Но пистолет от ребер Меркульева не убрал.

«Вот и отдохнул, называется», – с такой же досадой подумал подполковник.

– Идите в дальний угол и садитесь на пол, – подтолкнул его Эйхман, – а фонарь отдайте.

Сказать, что Меркульев был ошарашен, значит не сказать ничего – Эйхман вновь перехитрил его. Он безропотно подчинился – бандит сноровисто и быстро обшарил его, забрал пистолет.

– Ну вот что с вами делать, а? – продолжал он разоряться, ожидая, пока Меркульев усядется на землю – вопреки ожиданию не такую уж и грязную.

– Руки вперед, чтобы я видел…

– Я же без оружия, – проворчал Меркульев, щурясь от яркого света, бьющего прямо в глаза.

– Вы и в столовой были без оружия, да еще и связанный – а вот поди же… снова вы тут, собственной персоной. Вы мне начинаете надоедать, господин подполковник…

– Перестаньте называть меня «господином»! В нашей стране давно нет господ! – раздраженно рявкнул Меркульев.

Терпение его было на исходе – глупейшая ситуация, в которую он попал, вызывала такое чувство гнева, что впору было кидаться с голыми руками на гаденыша.

– А как вас называть? Товарищ? – немного обескураженно после паузы спросил Эйхман.

– П-с-с… – презрительно цыкнул подполковник. – Какой ты мне товарищ? Гнида мелкая. Называй меня «гражданин». Гражданин подполковник! Привыкай заодно – в зоне только так обращаются к начальству!

Эйхман в темноте заерзал и злобно просипел:

– Провоцируешь меня, сука? Пристрелю ведь.

– Хотел бы – давно бы пристрелил. – Меркульев вытянул ноги, прислонился к шаткой стенке. – Еще в столовой… Ссыкун ты, Эйхман, или как там тебя по-настоящему зовут. А азиат твой туповат оказался, да и с наркотой переборщил немного… Всех взяли, живыми. А ты ведь рассчитывал, что их положат при штурме?

Меркульев прекрасно понимал – пережми он сейчас, и пристрелит его Эйхман. Некуда ему деваться. Мозг лихорадочно работал в поисках выхода из сложившейся ситуации.

– Т-твари… – донеслось из темноты.

Подполковник вдруг осознал, что темнота была не такой уж и непроглядной. Лунный свет пробивался сквозь прорехи в крыше, аккумулятор фонаря подсел и давал совсем слабенький накал – силуэт Эйхмана стал различим среди конско-ароматного пространства.

– Как я вас всех ненавижу! – наконец прорвало бандита. – Господи, да сдохнете вы когда-нибудь все? Вся ваша гребаная страна! И ты – ментовская скотина!

Меркульев ждал – он чувствовал, клиент еще не дошел до последней точки.

– Вы все – моральные уроды! Строите свой голожопый социализм на костях великой страны! Варвары, забравшие саму историю! Вы не имеете права жить на этой земле!

Пора!

– А ты знаешь, гнида, что всю твою банду я размотал? И Мамонта, и Барсукова, и всех твоих шавок? А помог мне простой русский парень. – Меркульев привстал, оперся спиной о вертикальное бревно, опору шаткой конструкции сарая. – А ты просто вор, поганый грабитель, хоть и кричишь направо-налево…

– Ах ты, тварь! – Нервы Эйхмана, по всей видимости, тоже находились на пределе. – Мы за свободу воюем! А ты, ментовская вошь, мешаешь нам!

– Какая свобода? Людей травить и наживаться на этом?! – заорал он в ответ. – Это вы уроды! Прикрываешься красивыми словами, а сам, сука, своих людей подставляешь!

Эйхман, отбросив в сторону фонарь, бросился на Меркульева.

Подполковник сильно толкнул спиной стойку и, не дожидаясь, когда ветхое строение сложится на его голову, прыгнул навстречу Эйхману.

Взаимный удар двух тел произвел потрясающий эффект. Сумятицы и хаоса добавили посыпавшиеся сверху маты и поперечные жерди.

Они вцепились друг в друга и покатились по земле, рыча и матерясь, попеременно ударяясь о груды мусора и остатки несчастного сарая.

Серебристо-серый диск полной луны равнодушно освещал поле схватки, безучастно относясь ко всем безобразиям, творившимся в этот час.

Подумаешь, двое животных схватились не на жизнь, а на смерть – взаимная ненависть сбила с них всю шелуху псевдоцивилизованности, заставила забыть все то, что делает человека человеком.

Доброта, прощение, любовь? Когда на кону стоит жизнь или убеждения человека, только по-настоящему истового, – все эти понятия летят к черту. Туда же оправляется и чувство самосохранения – цель отменяет жалость к себе.

Меркульев и Эйхман в слепой злобе били, царапали, пинали и даже кусали друг друга, не обращая внимания на боль и потоки крови, текущие из многочисленных порезов. Все их встречи, разговоры, недомолвки и недосказанности спаялись в финальной битве, ставкой в которой была жизнь одного из них.

Физическая сила их была равна, взаимная ненависть – тоже. Арбитром могла выступать только удача. И она не оплошала – в какой-то неуловимый момент под руку Меркульеву попался твердый предмет. Совершенно не задумываясь, он схватил его и нанес несколько ударов по голове Эйхмана.

Бандит затих, мелко подрагивая окровавленным лицом, но еще несколько бесконечных секунд Меркульев боролся с удушающим желанием размазать это лицо по грязному полу конюшни.

Он тупо посмотрел на пистолет в своих руках, еще не осознавая победу.

Но постепенно в мутное болото, которое еще несколько секунд заменяло ему разум, ушатом ледяной воды опрокинулось осознание того, что он совершил.

Он – коммунист, офицер и советский гражданин – совершенно потерял голову. Скорее всего, он убил-таки подозреваемого…

Дрожащими руками пощупал пульс на шее – кажется, жив.

Откатился в сторону и, не замечая, на чем лежит, раскинув руки, уставился в мертвый глаз луны.

Душа разрывалась на мелкие части – ненависть выпила все силы, оставив после себя разрушенную пустыню. Такого с ним еще не было. За всю свою долгую службу он по-разному относился к своим подопечным – кто-то вызывал у него презрение, кто-то злость и азарт, кто-то даже сочувствие. Но никто и никогда не вызывал у него такой злобы.

То, что он испытал сегодня, выходило за все рамки его скромного бытия. Он-то, глупый, думал, что все познал. Что жизнь сняла перед ним все покровы, оголила саму суть его существования… Ан – нет. И теперь ему предстояло жить с воспоминанием об этой ночи, об этом растаптывающем чувстве, жить с тем, что он познал, – границы человечности тонки и несущественны. Эта простая философия, знакомая ему раньше чисто умозрительно, сегодня овеществилась через лежащее рядом окровавленное тело такого же человека, как и он сам, которое несколько минут назад он же пытался убить.

Стоило признать без прикрас – ни долг, ни устав, ни его воспитание не довлели над ним. Он просто хотел убить другого человека!

Убить… Не в бою, видя врага через прицел, не в атаке, в ряду таких же бойцов, как он, а лицом к лицу. Боже мой, как это страшно…

Меркульев с кряхтением поднялся, держась за единственную оставшуюся стойку, оглянулся на хаос, в который превратилась заброшенная конюшня, и всей грудью вдохнул влажный воздух.

Немного отпустило. Он еще раз посмотрел на пистолет, который все еще держал в руках. На гранях несущего смерть механизма, как и на его руках, начинала запекаться кровь.

Кровь Эйхмана и его кровь. Словно жизнь и смерть, перепутанные, переплетенные и изломанные в жерновах судьбы.

Он с силой бросил пистолет в темноту, наплевав и на устав, и на здравый смысл, – отныне лично для него это был символ того, что он едва не стал зверем.

Вдалеке со стороны санатория послышались голоса, цепочка огней растянулась, охватывая пролесок, в котором находился сейчас подполковник.

Он стоял и спокойно ждал. Сзади тихонько заскулил очнувшийся Эйхман.

Его коснулся несмелый луч фонаря, погулял вокруг и в конце концов сфокусировался на нем. От серой массы людей отделился силуэт и побежал к нему, подсвечивая себе под ноги.

– Александр Александрович! Мы вас потеряли! А вы… – Мальцев осекся, разглядев лицо подполковника. – Что с вами?

– Там, – просто ответил Меркульев и махнул рукой, – там Эйхман, Володя. Заберите его.

И снова поднял голову вверх.

ЭПИЛОГ

Мы всегда, дорогие товарищи, верили, что наши дети и внуки будут лучше нас, образованнее, культурнее. И сегодня мы с гордостью говорим, что советская молодежь, идя дорогой отцов, не просто повторяет, а продолжает ее, прокладывает путь дальше, в будущее.

Л. И. Брежнев. Речь на встрече с рабочими Автозавода имени Лихачева,30 апреля 1976 г.

Влажный холодный ветер гнул верхушки голых берез, заботливо подметал на земле залежавшиеся желто-грязные листья, засыпая ими лужи. Нестерпимо пахло снегом – сизо-белые клубы туч ненавязчиво напоминали о грядущей зиме.

Колючий холод проник-таки под шинель. Меркульев зябко повел плечами и перехватил из одной руки в другую сетчатую сумку с оранжевыми плодами. Снял перчатку и подышал на пальцы – кисть слегка онемела.

Запах мандаринов, соединяясь с запахом снега, родил непрошеные ассоциации – скоро Новый год…

Меркульев вздохнул и огляделся.

Кладбищенская дорожка уходила вдаль, теряясь в колючей графике обнаженных кустов – словно росчерк карандаша безумного художника на ватмане белесого неба.

Православные кресты и стелы с пятиконечными звездами перемешались в этом месте скорби причудливым ассорти, при этом по-армейски выстраиваясь стройными шеренгами.

Подполковник посмотрел на часы – для этого ему вновь пришлось перехватить сумку ‒ и принял решение. Он вытер подошвы сапог от налипших листьев и быстро зашагал по дорожке.

Старое кладбище при служебном госпитале, конечно, интересное место для погружения в меланхолию, но совсем неудобное с точки зрения ожидания. Слишком холодно и мрачно.

У высокой двери еще раз сверился с вывеской – «Прием посетителей с 14.00».

Сдал шинель в гардеробе, получил белый халат и, уворачиваясь от медперсонала и пациентов, поднялся на нужный этаж. Длинный коридор, насквозь пропахший лекарствами и хлоркой, привел его в светлую палату.

Слегка приоткрыв дверь, он тихонько постучал. Не дождавшись ответа, распахнул дверь пошире. Четверо молодых ребят, на широких плечах которых трещали больничные пижамы, поставив тумбочку между кроватями, азартно резались в карты.

Меркульев негромко кашлянул. Это произвело нужный эффект – ребята разом вскочили, кинулись по кроватям.

Подполковник подождал, пока все успокоится, и громко проговорил:

– Здравия желаю, товарищи выздоравливающие!

В ответ раздался нестройный хор:

– Здравия желаем, товарищ подполковник!

– Вольно, – разрешил он и прошел к кровати возле окна.

Посмотрел неодобрительно на тумбочку с разбросанными картами и встретился глазами с Борисом.

– Здравия… – Он попытался привстать, но Меркульев махнул рукой:

– Спокойно, Борь! Лежи. – Оглянулся на ряд любопытствующих глаз и положил злополучную сетку поверх карт. – Я тут тебе фруктов принес.

– Спасибо! – с чувством ответил Борис.

– Ешь, поправляйся. – Меркульев неловко помолчал. – Как ты?

– Нормально, – ответил Борис.

Меркульев чувствовал себя крайне неудобно под прицелом молодых глаз. Нужно было как-то менять ситуацию. Он присел на край кровати. Решился.

– Ребятки, вы же все ходячие? Погуляйте в коридоре, а? – попросил он их, полуобернувшись. – Поговорить нужно.

– Есть, – ответил смуглый юноша и махнул рукой: – Отделение, стройся! За мной!

Борис и Меркульев проводили глазами закрывающуюся дверь. Переглянулись.

– Резвые, – усмехнулся подполковник.

– Так они на комиссии! Из Школы милиции, – неожиданно рассмеялся Борис. – Делать нечего, вот и маются дурью…

Он привстал и подложил подушку под поясницу. Сильно похудевшее лицо с темными кругами под глазами, мятая пижама, левая рука на марлевой перевязи, но – живой и бодрящийся.

– Нормально у меня все, Сан Саныч. – Борис заметил оценивающий взгляд начальника. – Пуля прошла навылет через легкое. Пневмоторакс и болевой шок. Врачи говорят – заживет все как на собаке.

Меркульев тяжело вздохнул: знал бы этот мальчик, как тяжело ему дались эти несколько дней. Вслух же сказал:

– Это хорошо. Парень ты молодой, организм крепкий – выдюжишь. Как там тебя звали в банде? Рама?

– Рама, – ухмыльнулся Борис.

– Вот, – поднял палец Меркульев, – а ты знал, что Рама – это не только крепкий каркас машины, но и имя одного из индуистских богов?

Борис нахмурился:

– Каких еще богов?

– Индуистских, – терпеливо повторил подполковник, – это седьмая аватара Вишну – бога, отвечающего за наказание злодеев и защиту добродетели, представляешь, совпадение?

– Ну Сан Саныч, – пораженно проговорил Борис, – вы меня удивляете!

– И вот еще один интересный факт – пришлось мне как-то беседовать по службе с одним презанятным типом, Анатолием Пиняевым. Он – главный в нашей стране по индийским божествам, даже учился у какого-то индийского гуру. Любопытные вещи он мне рассказывал – о Боге, о пути жизни, он, кстати, у них дхарма называется. А себя они называют вайшнавы и молятся Богу, называя его Кришна. Так вот, молитва их звучит так: «Харе Кришна, Харе Рама»…

– Н-да… – после паузы протянул Борис, – век живи, век учись.

– Все непросто в нашем мире, Боря! И совпадения – это не всегда совпадения…

Помолчали – каждый о своем.

– Как там… Мамонт, – сверкнув глазами, спросил Борис, – и остальные?

– Колется, – меланхолично ответил Меркульев. – Ему после этого концерта лет пятнадцать светит по совокупности. Организация банды, покушение на сотрудника, плюс там еще всплыли эпизоды. Короче, натоптал в конце концов себе гражданин Мамонтов на долгие годы отсидки. Теперь точно не выкрутится – топит всех, чтобы хоть немного скостить срок. Вот тебе и идейный вор. Все они такие… Поют, кстати, на пару с Барсуковым. – Он поднял прямой взгляд на Бориса: – Это их придумка была. А вот тот, кто их прикрывал…

Он резко встал, подошел к окну. Задумался, глядя на неспешный бег тяжелых туч.

– Ну а этот, как там его… Эйхман? – неуверенно прервал его размышления Борис.

– Эйхмана тоже взяли. Только там другая история. Оказался наш функционер членом организованной группировки. – Меркульев улыбнулся, глядя в округлившиеся глаза Бориса: – Да вот, бывает и такое. Он, гад, окопался в Управлении дороги и организовывал поток наркотиков в Москву. Но мы с тобой сорвали их план… А он, прикрывая более высокопоставленных соучастников, и организовал этот захват заложников. Фиктивный – чтобы дать скрыть им улики. Сам приготовился слинять за кордон – через голландское посольство в израильское сейчас не попасть. Н-да… Но там уже контора разбирается – не наш уровень. Пусть их…

Он прижался лбом к стеклу и снова замолчал. Борис заглянул ему в лицо и тихо спросил:

– Ну а мы-то правильно свое дело сделали?

– Да, Борь! – Меркульев выпрямился. – Наш долг – ловить этих подонков. Даже когда не понимаешь сути происходящего… Как же говорил этот… Пиняев? – Он наморщил лоб и, медленно вспоминая, продекламировал: – «Не сомневайся, как поступить, – исполняй свой долг. Для воина нет более достойного занятия, чем сражаться за справедливость». В точку!

– Вы это… осторожней, Александр Александрович! А то перейдете еще в их веру! – осклабился Борис.

– Нет, Боря! Вера у меня одна – в мою социалистическую Родину! А всех этих гадов рано или поздно мы переловим, и не такое переживали! Снег пошел, – неожиданно прервал сам себя подполковник, – рано что-то в этом году…

Борис привстал, опершись на локоть, глянул в окно:

– И правда…

– Меня, наверное, после всех этих приключений в министерство переведут – буду курировать особо важные дела. – Меркульев задумался и потер шею. – Мне помощник нужен. Пойдешь?

Борис посмотрел на него круглыми глазами.

– Все нормально будет. Звание тебе после этой операции и так присвоят, оклад увеличенный, командировочные, премии всякие.

Борис вдруг засмеялся, заливисто и весело. Меркульев недоуменно поглядел на него.

– Эх, Сан Саныч! – отсмеявшись, проговорил Борис. – Я и так с вами! Куда надо, туда и пойду.

Скрип открываемой двери прервал его на полуслове. В проем просунулась лохматая голова.

– Сайгон… – Борис ухмыльнулся: – Пришел, бродяга!

Сайгон, громко стуча костылями по паркету, отступил в сторону:

– Я это… не один!

Следом, тихо и несмело, держа в руках букет гвоздик, вошла Ленка. Короткий больничный халатик уже не скрывал ее округлившийся живот.

Меркульев посмотрел на обалдевшего Бориса и тихо произнес:

– Так-так-так… Ну, мне пора…

Content

Валиев Равиль Рашидович Воровской излом

Равиль Валиев Воровской излом

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть четвертая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

ЭПИЛОГ