Замиль Ахтар

Кровь завоевателя

Zamil Akhtar

CONQUEROR`S BLOOD

© Zamil Akhtar CONQUEROR`S BLOOD. 2021. Fanzon Publishers An imprint of Eksmo Publishing House

© Р. Сториков, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Памяти моего старшего брата Джона, который открыл для меня мир фэнтези и вдохновлял всех, кто находится рядом с ним, тянуться к звездам

1. Сира

В племенах из пустыни говорят, что еще до начала времен родился джинн с одиннадцатью огненными рогами, взобрался на кольцо седьмого неба и, преисполнившись загадочной первобытной яростью, швырнул на землю тысячу и одну жемчужину. Тысяча жемчужин сгорела по пути к земле и превратилась в звезды, до сих пор сияющие на небосклоне. Лишь одна жемчужина упала, и из нее возник город Кандбаджар.

И сейчас этот город осадил мой брат. С высокого дворцового балкона я смотрела по другую сторону окружающих город желтых стен, на разноцветные юрты, усеивающие пустыню, поросшую редким кустарником. Думаю, кандбаджарским летом осаждающим было жарковато в юртах – под палящим солнцем те превратились в печки. Пастбища у реки и ее протоков, хотя и плодородные, не могли прокормить десятки тысяч боевых коней, которых воины привели с собой. Но это их не остановило. Мало что могло остановить воинов-силгизов, когда они нацеливали свои стрелы, пусть даже эта мишень – столица самого богатого и могущественного царства на востоке.

Как и у Кандбаджара, мое происхождение тоже окружено легендами. Все началось с того, что мы с братом теснились в юрте, укрывшись колючим, побитым молью одеялом. Я позволила брату доесть последние куски конины, зная, что отец будет оплакивать его смерть горше, чем мою. Ведь он – наследник рода каганов, берущего начало еще во времена Темура, а я – нескладная дочь; и теперь у меня болел живот от протухшего бульона, который я съела вместо мяса. Мы держались за руки и изо всех сил сопротивлялись жуткой зиме Пустоши. Потом мы прижались друг к другу, и его костлявое колено уперлось мне в живот, усиливая боль. Тем не менее я была рада любому теплу, поскольку все тело одеревенело от холода.

Ветер с завыванием обрушивался на все восемь стен, и вскоре моему брату придется выйти, чтобы вбить колья покрепче, иначе юрту снесет. Правда, накануне он чуть не отморозил пальцы ног, его спасли только последние угольки в жаровне. И чтобы уберечь нас вместе с младшим братиком, лежащим в костяной колыбели, я закрыла глаза и молилась.

Воспоминания меня взбудоражили. Неужели я и впрямь так жила до того, как оказалась в настоящем раю – Кандбаджаре?

– Сегодня неподходящее время для воспоминаний, – втолковывал мне шах Тамаз час назад в тронном зале. – Ты как мост из песчаника, соединяющий нас с силгизами, – сказал он, как всегда, с широкой добродушной улыбкой на лице, сидя с прямой спиной на золотой оттоманке.

Я поклонилась и ответила:

– Скорее я… заброшенный на восемь лет мост, потому что казначею плевать на людей, живущих по ту сторону… Но я поняла, о чем вы, ваше величество.

Я доехала в экипаже до городских ворот. Как я и просила, там меня ожидала боевая лошадь. Седло было из овчины, с тонкими, как проволока, железными стременами. Я погладила лошадь по голове, та фыркнула и взбрыкнула. Это была типичная кобыла из Пустоши – чуть крупнее пони, со стройными ногами и легкими копытами, едва приминавшими траву. В этом городе, в окружении мраморных дворцов, мощеных улиц и огромных глинобитных домов, она смотрелась инородным телом. Но если я буду скакать на такой лошади, силгизы, возможно, признают меня за свою.

Сверкающие золотом воины-гулямы, стоявшие на страже, подняли решетку ворот, и я галопом помчалась к лагерю силгизов. Я научилась этому раньше, чем ходить, как говорится в легендах, хотя я уже много лет не ездила верхом. Судя по тому, как стремительно я неслась против ветра и как естественно чувствовала себя в высоком седле, я готова была в это поверить.

Пока я скакала к морю юрт, меня разглядывали силгизы. В среднем они были ниже аланийцев ростом. Они ухаживали за кобылами и пили их молоко, в то время как аланийцы пили молоко верблюдов, некоторые из которых были размером со слона. Мне кажется, в Кандбаджаре я немного подросла, хотя мне уже исполнилось пятнадцать, когда я прибыла в город.

Вокруг меня люди таскали воду в бурдюках из лошадиных шкур, а другие закаляли сталь над жаровнями, и лязг их молотков сливался в идеальный ритм с гортанным и резким силгизским языком. Овцы, козы, коровы и верблюды жевали фрукты, зерно и даже камыши, растущие вдоль каналов, змеящихся из реки Вограс. Я представила, что последует за этим пиром: холод, обглоданные кости и отчаяние.

Крепкие, хотя и невысокие мужчины с аркебузами в руках охраняли внушительную, залитую солнцем юрту в центре лагеря. Я спешилась, смахнула пыль с шелкового кафтана и поправила шляпу с плюмажем. В голове пронесся миллион мыслей: кто ждет меня в юрте? Что они обо мне подумают? И самое главное – скажут ли, чего хотят?

– Меня зовут Сира, я дочь кагана Ямара, – сказала я по-силгизски узкоглазому стражу с похожими на крылья усами. Я не узнала его – племя сильно увеличилось с тех пор, как меня забрали, и большая часть лиц была мне незнакома. – Я пришла на переговоры от имени Селуков Аланьи и его величества шаха Тамаза Аланийского.

Он поднял голову, посмотрев на меня, и жестом пригласил войти через полог юрты.

Внутри все было в простом силгизском стиле. В центре заполненный льдом очаг едва спасал от зноя. Вокруг него на одеялах из овчины сидели мужчины и женщины и передавали по кругу трубку, выдолбленную из ветки. В воздухе висела густая вонь опиума. В наших ритуалах использовались грибы и опиум, чтобы заглянуть за Врата в то царство, где ждут Просвещенные.

С помоста в дальнем углу на меня смотрело знакомое лицо. Теплые и желтые, как у волка, глаза. После восьми лет разлуки брат казался одновременно и незнакомцем и мальчишкой, которого я так хорошо знала. В моих глазах проступили слезы, я с трудом их удерживала. Мне так хотелось его обнять. Хотелось зарыдать в его объятиях, расспросить про отца, маму и малыша Бетиля. Но брат встал и бросил на меня холодный взгляд сверху вниз.

– Джихан, – сказала я.

– Сира, – отозвался он таким тоном, словно мое имя обожгло ему желудок.

Когда он приблизился, я задрожала. Он опустил тяжелую руку мне на плечо и притянул к себе. Мы наконец обнялись, я коснулась его груди и больше не могла сдерживать слезы. Когда мы расстались, брат был тощий, как коза, а теперь, похоже, мог бы разорвать козу голыми руками. На меня нахлынули воспоминания, наполненные теплом и холодом.

– Это правда, что… отец погиб, убегая с поля боя со стрелой в спине? – спросила я.

В тот день аланийцы устроили праздник, избавившись от занозы в заднице, хотя на ее месте уже возникла другая.

Джихан сжал мне щеки, изучая лицо, как будто моя внешность удивила его не меньше, чем его внешность меня.

– Аланийцы и йотриды лгут. Отец пал с честью. Стрела и правда вошла ему в спину, но он отступал, только чтобы заманить врага в ловушку. С тех пор матушка не поднимается с постели, и, как мне сказали, душа уже покинет ее тело к моему возвращению. А малыш Бетиль… Хотел бы я рассказать что-нибудь более обнадеживающее, но он подхватил оспу и вернулся к Лат.

Я задохнулась от горя и рыданий. Бетиль тоже умер? Матушка прикована к постели? Мне хотелось расспросить и о других – тетушках, дядьях и кузенах, – но какое это теперь имело значение? Для меня они все равно что мертвы, ведь я никогда их больше не увижу. Однако теперь передо мной стоял брат, вдвое шире в плечах, чем в моих воспоминаниях. Зрелый мужчина. Каган, как и наш отец. И осаждает город, в котором я была заложницей восемь лет.

– Почему ты здесь? – спросила я, борясь со слезами.

Хотя мы обнялись и разговаривали о родных, между нами все еще стояла стена холода, а шах просил меня поспешить и оставить воспоминания на потом.

– Дорогая сестра, думаю, ты сама прекрасно знаешь, какие преступления совершили против нашего племени, против силгизов те, кто тебя захватил.

– Но шах Тамаз заверил меня, что не опустошает земли силгизов.

– Не опустошает?

Джихан хмыкнул и покачал головой.

Собравшиеся в юрте засмеялись, по-прежнему передавая по кругу трубку. И тут я узнала того, кто смеялся громче всех – Гокберк, мой жестокий кузен, который однажды сломал щенку шею ногой ради забавы. Теперь его щеку пересекал шрам, и в бороде зияла прореха. А еще он лишился уха.

– Мы больше не овцы, которых можно доить, стричь и резать, как было при нашем отце, – сказал Джихан.

Конечно, я слышала о битвах, которые выиграл мой брат, о захваченных им землях. При нем силгизы процветали, но набраться смелости, чтобы осадить Кандбаджар, жемчужину в короне Аланьи…

– О каких преступлениях ты говоришь? – спросила я.

Лысый здоровяк схватил мешок и протянул моему брату. А тот высыпал на пол содержимое. К моим ногам покатились головы. Головы!

По моей лодыжке скользнуло изуродованное, наполовину разложившееся лицо. Над глазом выпирал острый скол. Из черепа выполз червь. Я попятилась к выходу и чуть не сбежала, но все же вовремя остановилась.

– Вот так шах Тамаз заплатил трем нашим всадникам, которых мы послали торговать специями и мехами, – сказал Джихан.

– Не может такого быть! – я затрясла головой и постаралась не дышать, чтобы не нюхать трупную вонь. – Шах – порядочный человек. Добрый латианин. Он не стал бы убивать без причины.

Джихан протянул мне пергамент. На восковой печати виднелся аланийский симург – эмблема шаха.

«Расплата за ваши грехи» – вот и все, что было там написано на парамейском. С превосходными завитками на концах букв и четким, уверенным почерком. Работа личного писца шаха или хорошая имитация.

– Разумеется, это фальшивка, – сказала я, проглотив поднимающуюся из желудка рвоту. – Я восемь лет прожила под защитой шаха. Он не станет платить грехом за грех. Головами за головы.

К щекам Джихана прилила кровь, и на них образовались ямочки. Когда-то я подшучивала над ним за то, что в гневе он становится таким красавчиком. Но сейчас на меня сурово смотрел грозный воин, а вовсе не красавчик.

– Эти люди не согрешили, – сказал он. – Даже заявлять об этом…

– Я не хотела сказать ничего такого! – Я взяла его мозолистые ладони, вспомнив, что в Пустоши следует следить за словами, в отличие от Аланьи, где можно говорить что вздумается. – Ты пришел сюда отомстить, я поняла.

– Нет, не отомстить. У каждого из них есть жены и дети, которые теперь плачут в ночи. Думаешь, я хотел идти сюда? Я пришел, чтобы эти рыдания смолкли, а заглушить их может только одно – справедливость.

– Понимаю. Но ты должен мне поверить. Шах Тамаз – хороший человек. Он не мог бы приказать такое. Это обман.

Он засопел, а потом медленно кивнул. А когда снова посмотрел на меня, то как будто видел что-то другое – быть может, воспоминания.

– Увидев тебя, я перенесся в счастливые времена. Более простые времена – например, когда отец поймал красную белку, а ты захотела оставить ее как домашнее животное, вместо того чтобы освежевать и съесть.

Он хихикнул. В то благодатное время казалось, что у нас никогда не будет в недостатке кроликов, яков и коз, а в особенности лошадей. Однако через десять лун засухи все изменилось.

Джихан потеребил бороду.

– Услышав, что они послали тебя, я опасался самого худшего. Боялся увидеть девушку без зубов и с тонкими, как тростинки, запястьями. Но ты… Такая загорелая, и с этими кудрявыми волосами ты выглядишь как аланийка, в хорошем смысле. С тобой обращались достойно, и поэтому я дам им время объяснить вот это, – он указал на разлагающиеся головы.

За спиной раздалось сопение. Гокберк сердито уставился на меня, неодобрительно выпятив верхнюю губу.

Проигнорировав его, я кивнула, обрадовавшись, что заложила первый камень в мост между двумя сторонами.

– Спасибо, Джихан. Я всегда улыбалась, когда до меня доходили новости о твоей победе в сражении. И все же это казалось каким-то ненастоящим, как будто в битве победил какой-то другой Джихан. А теперь… увидев тебя… я наконец-то начала понимать.

Его смешок перерос в меланхолический вздох.

– Скажи, Сира, ты здесь счастлива, среди этих песков, глины и грязи?

На меня нахлынули воспоминания, как мы с Джиханом грызли кость, клацая зубами от голода.

– Я довольна, – ответила я. – И благодарна. Шах Тамаз обращается со мной как с дочерью. Я не могу просить большего.

Но это было не совсем так. Я всегда желала большего. Однако мой брат не мог дать мне того, что я желала.

Когда я подошла к пологу, выход преградил воин с широким брюхом.

– Пусть Тамаз и обращается с тобой как с дочерью, но он тебе не отец, – сказал Джихан. – Здесь, в юрте, ты опять оказалась в Бескрайней пустоши. Мы привезли ее с собой. И все же… ты уходишь. Обратно к своим тюремщикам. К врагам.

Осознав, о чем он говорит, я замерла. По моей спине пробежал зимний холод Пустоши.

– Если ты не выпустишь меня, жди беды. Шах Тамаз предположит самое худшее.

Я повернулась к Джихану, чтобы он увидел мольбу в моих глазах.

– Быть может, я пришел именно по этой причине, сестренка. Чтобы забрать тебя. Мы поскачем обратно в Бескрайность, забыв об этой стране лжи и жестокости. – Обитающие в Бескрайней пустоши племена предпочитали называть ее Бескрайность, а другие сокращали до Пустоши. – Но я не стану этого делать против твоей воли. Если мы заберем тебя, это будет достаточной компенсацией за отрезанные головы. – Он помедлил, вглядываясь в меня, словно пытался увидеть истину за маской, которую я натянула. – Что скажешь? Ты готова вернуться домой?

Я отвернулась, подошла к пологу и сказала:

– Теперь мой дом – Кандбаджар.

Я вернулась за стены Песчаного дворца, где гулямы в сверкающих бронзовых и золоченых доспехах окружали шаха Тамаза, хотя я не смогла опознать его наверняка. Два его долговязых двойника были в таких же бурых кафтанах и тонких кольчугах, и оба слегка наклоняли головы вправо. Даже проседь в волосах у них была в точности такого же оттенка, и они подражали его прихрамывающей походке.

Но голос так просто не повторить. Когда Тамаз заговорил, мои уши и щеки словно обдало густым сиропом.

– Что он сказал?

Настоящий Тамаз не терял времени даром, спеша ко мне вместе с гулямами, которые окружили нас стеной оружия. Оказалось, что он надел золотистые доспехи гуляма, и сквозь прорези шлема видны были только карие глаза.

– Ваше величество.

Я склонила голову и прошептала ему на ухо обо всем, что произошло, чтобы никто не подслушал.

– Предлог для атаки? – сказал он, распахнув глаза.

Я покачала головой:

– Не думаю, что мой брат стал бы лгать.

– Но кто устроил такое зверство?

– Если мы докажем, что не имели отношения к этим убийствам, думаю, Джихан уйдет.

Шах Тамаз встревоженно зашептал мне на ухо:

– Кто бы это ни сделал, время выбрано идеально. Всего через неделю после того как я отправил большую часть гулямов отбить прибрежные крепости, и город оказался почти без защиты. Но в любом случае, ты хорошо справилась. Предоставь остальное мне, милая.

Я кивнула и пошла к дворцу, сверкающему в лучах заходящего солнца как золотой песок. Прежде чем я успела отойти достаточно далеко, шах сказал:

– Похоже, брат до сих пор тебе доверяет. Будь готова, ты вскоре опять мне понадобишься.

Ступив на шелковый ковер дворцового коридора, я поежилась. При мысли о тех гниющих головах мне хотелось принять ванну. Я поднялась по винтовой лестнице в крыло гарема и вежливым кивком поприветствовала евнухов с заплетенными в косы волосами, охранявших купальню. Оказавшись внутри, среди голубых плиток с узором в виде звезд, я разделась и вошла в парную. Этим утром там было многолюдно: несколько евнухов занимались своими обязанностями, а группа наложниц купалась.

Я села, прислонившись к влажной стене, и жаркий пар успокоил мое нутро. То погружаясь в дремоту, то выныривая из нее, я купалась в печальных воспоминаниях.

Отец погиб. Бетиль умер. Мама на грани смерти. С горя мне хотелось украсть самую быструю кашанскую лошадь из скакунов шаха и умчаться в Пустошь, только чтобы подержать маму за руку. Но на самом деле я больше не была ее дочерью. Теперь моей матерью стал этот дворец. Я нуждалась лишь в объятиях его стен.

В тот день, когда нас атаковали йотриды, их каган принудил моего отца к унизительным уступкам, и я вошла в состав дани. Помню жуткое мгновение, когда воины вырвали меня из материнских рук. Йотриды – смертельные враги нашего племени. Они молились тем же святым, что и аланийцы, а мы почитали только Потомков. Лат слышит наши молитвы, потому что Потомки живут под сенью ее трона, а ложные святые поджариваются в адском пламени. Так меня учили, хотя больше я в это не верю.

Каган йотридов, который даже некоторое время жил среди нас и был чуть старше моего брата, подарил меня аланийцам. Хотя меня увезли далеко от дома, в конечном счете все обернулось к лучшему. И вот теперь я сидела в купальне, достойной правительницы всего мира, и мой живот был наполнен. И все же сердце до сих пор щемило по тому, чего меня лишили.

Пар сдавил мне грудь, и я окунулась в теплый водоем в центре купальни. Я всегда избегала ледяной воды. Когда холод сковывал мне вены, я всегда вспоминала те морозные и голодные дни в землях силгизов. Пока я дрожала при мыслях о том времени, наложницы выходили и входили в купальню. Те, кто не испытывал ко мне ненависти, вежливо улыбались и приветствовали. А другие тщательно избегали моего взгляда. Подумать только, после всего, через что я прошла, я оказалась здесь.

Вошла Зедра. Она сняла с волос полотенце и присоединилась ко мне в воде, черные кудри упали ей на грудь. Я привстала и с улыбкой пробормотала приветствие, надеясь, что не обижу ее своей рассеянностью, хотя она всегда была добра ко мне. Как и ко всем.

– Я так тебе завидую, – сказала она, хихикнув. Раскрасневшиеся щеки явно намекали на то, что она выпила. – Теперь ты посол. Нет, Великий визирь!

– Ничего подобного. Просто стоящий во главе орды человек случайно оказался моим кровным братом.

– В тебе течет кровь завоевателей, – сказала она. – Еще одна причина для зависти.

– У тебя нет ни единой причины мне завидовать.

– Да ты еще и скромница, опять причина для зависти.

– Прекрати.

Я плеснула водой ей в лицо. Она приняла это с улыбкой, даже не вздрогнув. Когда она только приехала во дворец, всего год назад, то не купалась. Она отказалась залезать в купальню, несмотря на мольбы евнухов, а вместо этого сидела на полу и поливала голову из ведра. Как объяснила Зедра, именно так моются в Вограсе, откуда она родом, однако наложницы из Вограса так не делали. Иногда я замечала, как она будто в трансе смотрит на воду в купальне. Странная девушка, это еще мягко сказано.

Хотя по закону я была свободна, а Зедра рабыня, ее статус был выше моего. В конце концов, она возлюбленная наследного принца, которого народ уважал не меньше, чем его отца, шаха Тамаза. К тому же из всех наложниц одна только Зедра подарила ему сына.

Евнухи в бордовых халатах поменяли благовония в расставленных по углам курильницах. От них растекался пряный аромат с нотками алоэ и мускуса.

– Каково это – увидеть брата после стольких лет разлуки?

Да, каково это? Меня словно ударили молотом, затоптала орда или обнял медведь, но я пыталась найти более подобающие слова.

– Он выглядел как мой брат… и в то же время не так. Как мальчик, которого я хорошо знала, и одновременно с этим абсолютный незнакомец.

Зедра кивнула:

– Время и расстояние превращают людей в незнакомцев, но кровные узы останутся навеки. Уверена, он чувствует то же самое по отношению к тебе. – Для девятнадцатилетней девушки она была мудра не по годам. Ее лицо напряглось. – Так скажи. Что теперь будет? Следует ли нам волноваться?

Я не заметила бомбард в лагере Джихана, а значит, им будет непросто проломить стены. Если до этого дойдет, можно вернуть отправленных на запад гулямов, и те разберутся с захватчиками. Но, как бы я ни пыталась приободриться, по коже все равно бежали мурашки страха, мне не хотелось вставать между двумя людьми, которых я любила.

– Я думаю, мы порешим дело миром.

Зедра прикусила губу:

– Не можешь приоткрыть завесу, да? О чем же мне сплетничать за ужином?

Я хихикнула:

– Не стоит об этом сплетничать, хорошо?

В Песчаном дворце тайны всегда просачивались наружу, но я доверяла Зедре, а мне нужно было выплеснуть свои тревоги.

Она не проболтается.

– Кто-то обезглавил трех силгизских купцов, подставив шаха Тамаза. Нужно доказать, что он ни при чем.

Она охнула, закрыв рот ладонью, с ее рубиновых колец закапала вода.

– Кто же мог… Кто осмелился это сделать?

Я сказала первое, что пришло в голову:

– Йотриды. В смысле, я не знаю, но у них есть все причины столкнуть нас лбами с силгизами. Их каган Пашанг суров, как стоптанный башмак.

Зедра хихикнула и плеснула в меня водой.

– О Лат, что это еще за сравнение?

От смущения я застыла.

– Так сказала бы моя матушка. Силгизские поговорки ужасно глупые.

Я всегда старалась не подчеркивать, откуда родом. В Аланье не любили мое племя – мы ведь поклонялись Лат другим путем, наш язык грубее, образ жизни и традиции дикарские.

Когда теплая вода меня утомила, мне снова захотелось попариться. Я вылезла и закуталась в полотенце с узором из звезд.

– Давай попозже сходим в город, – предложила Зедра. – Только вдвоем. Здесь что-то стало скучно. Ну, не считая осады и всего такого.

Она засмеялась.

Я в любом случае собиралась в город, у меня были кое-какие планы, поэтому кивнула и пошла в парную с углями.

* * *

Странные вещи творит осада с процветающим городом. Продуктовые базары бурлили от яростных перепалок и отчаяния. Продавцы подняли цены – меры предосторожности на случай, если долгая осада приведет к перебоям в снабжении. Горожане стремились запастись всем, чем только можно: сухофруктами, чанами с колодезной водой, веточками для чистки зубов, щелоком. Что касается нас с Зедрой, мы ехали вместе в повозке, окруженной конными гулямами, и наблюдали за толпой из окон. Когда мы приблизились к площади Смеха, паническая атмосфера продуктового базара уступила место праздности богачей, стремящихся хорошо провести время.

Выйдя из экипажа, Зедра подняла руки и закружилась, как вограсская танцовщица, – беззаботно и плавно. Вограс, откуда она родом, это гористая часть Пустоши, и она сильно отличается от привычного мира силгизов, йотридов и других равнинных племен, поэтому я не слишком много знала об их обычаях. Странно, что до сегодняшнего дня все это казалось таким неважным. Хотя я многое выяснила о мире с тех пор, как приехала в этот город, обучавшие меня Философы уделяли мало внимания Пустоши, ее племенам и географии.

Сегодня площадь Смеха оправдывала свое название. Перед поэтами, каждый из которых стоял на задрапированном гобеленом помосте, выстроились люди. Шкатулки у ног поэтов ломились от всевозможных монет: в основном аланийских, но я заметила монеты с парящим соколом Кашана, яростным павлином Сирма и даже несколько монет с угловатыми буквами западных земель.

Разумеется, мы с Зедрой сразу прошли вперед, не обращая внимания на сердитые взгляды и топот ног, пока пробирались сквозь толпу. Любимый поэт Зедра, закутанный в зеленый шелк так, что напоминал покрытую травой свинью, засиял от восторга.

– Луна взошла, – сказал он и повернулся ко мне, – а вместе с ней и солнце.

– Ох! – Зедра захлопала и бросила серебряную монету в стоящую у его помоста шкатулку. Монета упала с приятным звоном. – Надеюсь, это была лишь проба.

Я оглянулась. Слишком многие глазели на нас: либо раздраженные тем, что мы пробрались вперед, либо с любопытством изучая прибывших из дворца девушек. Смутившись, я накинула на лицо вуаль и снова повернулась к поэту.

Тот нахмурился:

– Солнце только что погасло, оставив нас страдать! О владычица небес, не лишай нас света!

Умно. Я неохотно откинула вуаль.

Зедра фыркнула и покачала головой:

– Я заплатила, чтобы ты вознес хвалу мне. Луне тоже требуется обожание. – Она лукаво улыбнулась.

– От щек твоих цвета песка исходит сиянье, а глубокие глаза полны огня. Ты дух, что летит под парусами, пронзая туман…

Пока поэт осыпал ее цветистыми словами, я изучала площадь. Перед самыми популярными поэтами выстроились очереди страждущих. Бабар из Зундука – города глубоко в джунглях Кашана – восседал на механическом слоне возле дома наслаждений. Он сочинял воинственные песни для стоявших перед ним гулямов, пашей и хазов. У входа в кофейню безбородый мальчик по имени Джилкиз рифмовал стихи, в основном о волшебных, далеких местах, о которых он узнал от пиратов и моряков, часто посещавших его по ночам. Но самая длинная очередь змеилась к человеку, которого я никогда раньше не видела. Он восседал на медном троне, усыпанном фальшивыми изумрудами и рубинами. Судя по коже цвета земли, он был химьяром. В отличие от окружавших нас гулямов, в большинстве своем тоже химьяров, этот человек был хрупкого телосложения. И он не выкрикивал стихи, как другие поэты, а писал их на пергаменте довольно толстой кистью. Чем он так заинтересовал публику?

Я прервала ванильную чепуху о том, что Зедра – львица на горном пике, и спросила:

– Кто это?

Поэт в зеленом шелке покосился на химьяра:

– А, этот придурок. Он тут всего неделю, и все влюбились в его стихи.

В его голосе было столько яда, что змея сама отравилась бы.

– Что в нем такого особенного?

Поэт фыркнул:

– Бросьте к его ногам серебряную монету, и он выплюнет самые омерзительные, вульгарные оскорбления.

– Оскорбления? Кого же он оскорбит?

– Вас, дорогуша. Того, кто ему платит.

Зедра охнула:

– То есть люди платят ему, чтобы он их оскорблял?

– Именно так! – взревел поэт. – Это отвратительно и должно быть запрещено! Куда катится эта страна?

Я тронула руку Зедры:

– Прости. Я только что вспомнила, что должна кое с кем встретиться на Большом базаре. Ты не возражаешь?

– Конечно нет, – ответила она. – Иди порхай, где хочешь. Я останусь здесь, буду впустую тратить время и деньги.

Нащупав в кармане свиток, я с напряжением выдохнула. Я присоединилась к этому заговору по собственной воле, задолго до появления здесь моего брата, и теперь не могла сдать назад.

В сопровождении четырех гулямов я пешком пересекла мост Святого Йорги в сторону Большого базара. Как же он изменился за те восемь лет, что я прожила в Кандбаджаре! Когда я приехала сюда впервые, базар представлял собой шеренгу заваленных товарами прилавков, от которых провонял весь центр города. Теперь это была полая каменная пирамида с девятью ярусами. Девятью! Ее сконструировали Философы, и по сравнению с ней даже Песчаный дворец казался карликом. В городе было только одно более высокое здание – Башня мудрости.

На первом ярусе Большого базара, на деревянных прилавках, похожих на лабиринт, разложили свои товары торговцы тканями, овчиной и кожей. Там почти негде было развернуться, но все расступались перед гулямами, пропуская меня. Переехав сюда, я редко носила одежду из таких простых материалов, поэтому смотрела только вперед, пока мы поднимались по лестнице на следующий уровень.

Фрукты. Когда мы проходили по чуть менее людному ярусу, продавцы опускали взгляды, протягивая руки с роскошными спелыми фруктами, которые они приберегли для дворца. Прежде чем передать мне угощение, гулям отрезал кусочек ножом с золотой рукоятью и пробовал на вкус. Вскоре в мои руки перекочевали терпкий виноград, пряные финики и сладкие апельсины.

Я жадно проглотила финик. Его острый вкус танцевал на языке и обжигал горло – настоящий, кашанский. Учитывая, что я едва влезала в расшитый жемчугом кафтан, который подарил мне в прошлом году Великий визирь Баркам, я отказалась от других яств.

Третий этаж не имел ничего общего с предыдущими. Идеально ровными рядами здесь выстроились банки из полированного стекла, и в них лежали специи всех цветов, даже небесно-голубого. Корица, куркума, имбирь, шафран, сумах, зира, тмин, кориандр, гвоздика, кардамон – вот лишь некоторые известные мне. Все мыслимые запахи проникали в нос, как будто на меня напала армия кебабов, бараньих голеней и котлет. И все это было делом рук одного человека. Он контролировал торговлю специями в Кандбаджаре – да что там, во всей Аланье, – и, увидев меня, тепло улыбнулся. И склонил голову, хотя рангом был выше меня – как-никак паша. И выглядел соответствующе: по центру кафтана мерцали пурпурные жемчужины, словно горящие звезды.

– Когда я утром проснулся, – сказал он, – то помолился Лат, чтобы благословила мои глаза. И она ответила на молитвы скромного человека – появилась ты.

– Скромного человека? – Я огляделась: – Где же он? Убежал?

Озар хмыкнул, и на щеках, набитых пирожными, заиграла добродушная улыбка.

– Султанша, – сказал он, наградив меня титулом, который я не имела права носить. – С твоим прибытием тучи рассеиваются и ветер обжигает огнем. А посвященные падают ниц, опьяненные и поверженные.

– Занимайся лучше своим делом, паша. За такие стихи тебя поднимут на смех на площади Смеха.

Он покачал толстым пальцем, унизанным кольцами:

– Это не мои слова, султанша. Их произнес сам мудрый Эшкаль.

Я выставила напоказ свое невежество в поэзии. Какой позор.

– Не называй меня так, паша. Это не мой титул.

Он скривился:

– Разве ты не дочь кагана силгизов? Учитывая собравшихся у наших ворот людей, полагаю, тебя пора повысить в звании.

– Возможно, и тебя тоже.

Я сунула руку в карман кафтана, вытащила пергамент и вручила его Озару.

– Что это?

Он щелкнул пальцами, и один из помощников принес ему очки. Озар прищурился сквозь них, развернул пергамент и прочел его содержимое.

– О Лат! – воскликнул он, а его глаза чуть не вылезли из орбит. – Я месяцами умолял меджлис. О тысячи небес и святые у великого престола, как ты сумела это раздобыть?

До чего же он все-таки напыщенный.

– У меня есть свои способы, – ответила я с небрежной улыбкой, зная, что это сведет его с ума.

– Дорогая моя, ты даже представить не можешь ценность этого документа. Баркам много лет меня преследует. «Монополия Озара на торговлю пряностями должна быть разрушена!» – вот его первые слова после пробуждения и последние перед сном. «Ценовые войны Озара идут вразрез с законами шаха и Источника!» – вот что нашептывает Великий визирь на ухо жене, когда та его услаждает. – Озар прикрыл рот рукой. – Прости за грубость, но я не могу сдержаться. Как ты заставила его поставить печать на документ, дарующий мне исключительные права на торговлю пряностями из Коа?

Теперь он добивался, чтобы я открыла карты.

– Важнее другое – чего я хочу взамен?

– Я отдам тебе полцарства, да и другую половину в придачу.

– Чудесно. Люблю, когда богатые и могущественные люди у меня в долгу.

Он удивленно поднял брови. Быть может, он думал, что я сразу попрошу вернуть долг. Но, как и всякий долг, его лучше потребовать позже, и с процентами.

– А знаешь, султанша, ты совершенно не похожа на ту девочку, которую притащили из Пустоши восемь лет назад. Тощая, воняющая конским навозом, едва способная читать на собственном языке. А сейчас ты стала настоящей горожанкой. Какое удовольствие смотреть, насколько высоко ты поднялась.

Настоящее удовольствие – это знать, что богатейший купец в стране – мой должник. Или был бы моим должником, если бы документ был подлинным. Я не могла избавиться от дрожи, пробиравшей до костей, при мысли о пергаменте, который ему дала, и о том, кто дал его мне.

Зедра хлопала, глядя, как маленькая обезьянка пляшет на спине слона с красными бивнями. И бросила золотую монету, что было совершенно излишне. Обезьянка поймала ее красной шляпой и кинула хозяину с седыми усами. Тот просиял.

– Наша султанша щедра, как святая Кали, – сказал он.

Лицо Зедры стало строгим, как будто она оскорблена. Улыбка медленно тронула ее щеки, но глаза остались холодными. Выглядело это странно.

– Столько благодарности за ничтожный золотой. Ты так хорошо обучил эту зверушку, что заслуживаешь еще тысячи.

Я вежливо кивнула владельцу и обратилась к Зедре:

– У меня что-то кружится голова. Не возражаешь, если я вернусь домой?

– Сегодня у тебя был долгий день, дорогая. Конечно, иди домой и отдохни.

Чудесно, она купилась. Но четверых сопровождавших меня гулямов труднее обдурить. По дороге к Песчаному дворцу экипаж проезжал мимо храма святой Ризвы. Под арками из песчаника почти никого не было, святую позабыли. В любом случае, крики и звон из ближайшей кофейни все равно не позволили бы молиться в тишине.

Я приказала вознице остановить экипаж и вышла.

– Я ненадолго, только помолиться, – сказала я закованному в золотые доспехи капитану гулямов, едущему верхом.

– Госпожа, – сказал он. Ну хоть кто-то называет меня правильно. – Как известно, в этом храме собирается всякий сброд. Лучше помолитесь в храме святого Джамшида, это чуть дальше.

Я покачала головой:

– Святая Ризва – миротворец. Я буду просить ее вмешательства, чтобы мои переговоры с силгизами увенчались успехом.

– Тогда мы пойдем с вами, – сказал капитан.

– В женскую половину? Это недопустимо. – Я подняла бровь: – Думаю, я сумею выжить пять минут в храме.

Гулям с неохотой кивнул.

В женской половине на выцветшем песчанике сидели старухи, бормоча священные слова под перестук молитвенных четок. Женщины не обращали внимания на стоящего позади них высокого красавца. Хадрит скрестил руки на груди. Его кудрявые волосы были коротко пострижены, но расчесанная борода с каждым днем отрастала все длиннее и уже достигла груди.

– Ты заставила меня ждать, – недовольно сказал он, – а я готов ждать только хороших новостей и бога.

– Он купился, – ответила я. – Не задавал вопросов. Озар на самом деле верит, что торговля пряностями из Коа теперь в его руках.

– Молодец, моя козочка.

Я погрозила ему кулаком:

– Я же просила не называть меня так.

– Моя любимая. Так лучше?

Он обнажил в фальшивой улыбке идеальные сверкающие зубы. Однажды он прочитал мне лекцию о том, что как минимум трижды в день следует использовать для чистки зубов веточки из дерева арак. Похоже, от них и правда есть толк.

– Что за человек готов использовать любимую в своих махинациях?

Он шагнул ближе. Я была ростом ему по грудь – широкую, как зерцальные доспехи. Он явно много времени провел на солнце – смешанный с духами запах пота был удушающим.

– Если ты станешь моей женой, мы будем проворачивать махинации, пока не ляжем пылью в землю. Это главный урок, который я получил от родителей, так что привыкай.

Я не была уверена, что привыкну. Мысль о том, что Озара арестуют из-за меня, заставляла чувствовать себя такой… грязной.

– Ты правда воспользовался отцовской печатью? Когда Озара арестуют, он расскажет твоему отцу, что это я дала ему тот пергамент.

– Никто не ожидает от козочки, что она кусается, так что в худшем случае тебя сочтут невольной соучастницей. А кроме того, я двадцать пять лет имею дело с отцом. И весьма успешно, должен заметить.

– Великий визирь не отличается милосердием. Неужели ты не видишь, как я встревожена?

Молящиеся женщины обернулись. Мой голос звучал слишком громко в святом месте.

Хадрит обдал мое ухо сладким и тяжелым дыханием.

– Ох, моя коз… моя любимая. Доверие – это почва, на которой произрастает любовь. Наше доверие расцветет в дивный кипарис, простирающийся до самых небес. – Его язык был почти у моего уха, когда он прошептал: – Скоро у меня для тебя будет другое задание, моя прекрасная.

С этими словами он меня покинул. После совершения неприглядного поступка мне снова захотелось помыться. И при этом меня сжигало желание узнать, чего он хочет от меня теперь. Что бы это ни было, я уже не могу остановиться.

Я опять приняла ванну, третью за сегодня. На этот раз я убедилась, что вокруг никого и я могу поплакать. Евнухи у двери наверняка услышат, но рыдающая в купальне гарема женщина их точно не удивит.

Я даже помолилась. Сначала святой Ризве, умоляя простить меня за то, что воспользовалась ее храмом для такого неблаговидного дела. Но мой внутренний ребенок, так долго дремавший и пробудившийся после встречи с братом, считал греховным молиться святой, и потому я помолилась отцу Хисти. Или святому Хисти? Да какая разница? Он основал нашу религию, вне зависимости от того, по какому пути ты следуешь. Истинный путь или путь еретиков – как их различить?

Все причиняло мне боль – матушка, малыш Бетиль, отец, Джихан. Мой внутренний ребенок страдал. В голове крутились воспоминания. Почему они всегда такие болезненные? Например, тот день, когда отец не вернулся после битвы с неверными, племенем рубади, а я села на его постель и вдыхала его запах, даже пила его мерзкий соленый чай. Мою мать чуть не выдали замуж за нового кагана, которому отец тут же снес голову, когда через восемь месяцев вернулся. Все это время я не переставала молиться отцу Хисти и Потомкам, чтобы наша семья снова объединилась.

Пока я вспоминала все это, по щекам текли слезы, нагретые висящим в воздухе паром. Но от воспоминаний я всегда мерзла и дрожала. Мне нужно было больше тепла. Больше огня.

Я подбросила углей из мешка у задней стенки. Когда я насыпала угли в пылающую жаровню, один скатился с края и упал на влажный пол. К моим ногам потекла черная вода. Какая мерзость. Я отодвинула жаровню, чтобы подобрать уголек.

На стене за ней виднелся красный отпечаток ладони. Нет, кровавый отпечаток. Что за?…

Я провела по отпечатку влажной ладонью, но он не смылся. Кровь запеклась на плитке. Хм… Неужели евнухи здесь не прибираются? Тогда придется мне. Я схватила полотенце, намочила его в луже на полу и потерла отпечаток ладони. Терла все сильнее и сильнее, словно чистила лошадь. Но, когда я убрала полотенце, оно осталось таким же идеально желтым с узором из звезд, а кровавый след никуда не делся.

Я смотрела на него, а во влажном воздухе плыл шепот. Хотя я была в купальне одна. Я приложила ладонь к отпечатку. Она идеально совпала с ним, словно это моя рука истекала кровью на плитке.

Что это такое?!

Шепот. Точно перед моей парной. Я выглянула наружу – никого. Неужели я схожу с ума?

Я придвинула жаровню обратно, загородив кровавый отпечаток. Кто-то истекал здесь кровью?

Даже умер?

2. Зедра

Вымирание. Разломы внутри разломов, разрушающие целое. Река разбавляется ручьями, стремясь в океан. Воду мутят соль и водоросли, лишая ее чистоты. Крепкие корни и высокий ствол разлагаются на тощие ветки, а потом…

– Дорогая, ты даже не притронулась к супу из баклажанов, – прервал мои мысли маслянистый голос Тамаза.

Мой взгляд вернулся во внешний мир. Мы с Тамазом сидели вдвоем за низким столиком в его столовой в окружении прислужниц, безбородых мальчиков и евнухов с заплетенными косами. Я была здесь лишь один раз. Голые стены из песчаника и пол, покрытый квадратными коврами какого-то племени из пустыни, больше подошли бы аскетичному шейху, а не великому шаху Аланьи.

– Мои извинения, ваше величество, – сказала я, склоняя голову. – По правде говоря, я еще не сбросила вес после рождения ребенка.

Теперь он смотрел на меня, раздувая ноздри и открыв рот. Без тюрбана, с растрепанными волосами и в грязно-коричневом кафтане правитель страны напоминал рассерженного крестьянина.

– Зедра, ты прекрасна, словно алый тюльпан, сорванный со святой земли Зелтурии.

Как банально. Может, ему надо перетащить свой престол на площадь Смеха.

– Боюсь, молодые глаза немного более… проницательны.

– Кярс сказал что-то неподобающее перед отъездом? – В голосе шаха послышались громовые раскаты. – Вот негодяй. Я думал, война сделает его мужчиной и.

Я покачала головой:

– Нет-нет, ваше величество. Наследный принц был очень добр. В отличие от некоторых других его женщин. Ой, мне не следует сплетничать.

– Пф-ф. Ревность, и больше ничего. Пусть болтают, что хотят. Правда в том, что ты – мать будущего шаха. Ты можешь быть громадной, как груженый верблюд, или тощей, как молитвенные четки, и все равно останешься султаншей гарема.

Безбородый мальчик положил на наш стол еще хлеба. Какая ирония – ни я, ни шах много не ели. Каждый день слуги развозили остатки дворцовых яств бедняками из Глиняных переулков. Я представила глинобитный домишко и семью в лохмотьях, жадно глотающую суп из баклажанов и мягкий хлеб. Хорошо – они заслуживали этого больше, чем мы.

– Я сегодня постился в честь вознесения святой Норы, – сказал шах, – и, как ни странно, у меня нет аппетита. Знаешь, мой отец, мир его праху, умер в моем возрасте. Жуткая подагра. Философы говорят, что ничто лучше поста не убережет от подагры.

Я видела, как люди умирают от подагры – все как один олухи, способные съесть ягненка за один присест. Нет, Тамаз так не умрет.

– До меня дошли слухи, – затронула я по-настоящему важную тему. Даже мать будущего шаха должна была просить о таком ужине один на один за несколько недель. Я боялась, что шах отменит встречу из-за прихода силгизов, которые прибыли на несколько дней раньше, чем я хотела, но, к счастью, он придерживался своего расписания. – Правда, что кто-то обезглавил трех силгизских торговцев и их каган жаждет мести?

Тамаз глотнул воды и помолчал, глядя прямо перед собой, а затем произнес:

– Я предполагал, что если меджлис осведомлен о происходящем, то рано или поздно узнают все, но известия разошлись быстрее, чем я ожидал. Поверь, я имел дело со всевозможными каганами, и они являются, разгневанные по тому или иному поводу, но всегда уезжают с полными сундуками золота. А в нем у нас нет недостатка.

– Но я слышала, что они винят вас. Что к головам прилагалось послание, скрепленное вашей печатью. В этом году уже было покушение на вашу жизнь. Тот убийца ведь тоже следовал Путем потомков? Я боюсь того, что эти еретики замышляют против вас… отец.

Тамазу нравилось, когда я так его называла. Он как-то сказал мне, что мечтал о дочери, и Лат подарила ему трех, но ни одна не дожила до взрослого возраста. Точнее, он сказал это не мне, я подслушала, когда он жаловался предводителю гулямов, паше Като.

– Мы все умрем, Зедра. Я молю Лат простить меня за дела рук моих. Став шахом, я верил, что буду лучше своего отца. Что буду следовать Писанию Хисти во всем, словом и делом. Но только святой Хисти мог совмещать святость и царствование в равной мере. А для остальных возможно спастись лишь благодаря прощению, и мы должны неустанно молить о нем. «Прости, если хочешь быть прощен» – вот завет, по которому я живу.

Вот почему народ любил его. Сколько смертных приговоров он смягчил только в этом году? Драматические моменты: палач уже замахивается, и тут появляется шах и поднимает руку. За этим следуют восторженные выкрики, улюлюканье и хлопанье по бедрам – народ желал справедливости, но любил милосердие. Шах был столь же умен, сколь и благочестив. Иначе не получится править два десятилетия. Из всех трех шахов рода Селуков в царствах Сирм, Кашан и Аланья правление Тамаза было самым долгим, мирным и процветающим.

Что только усложняло мою задачу.

– Вы так мудры, отец.

– К мудрости прилагается седина, моя дорогая.

Кому как не мне это знать.

– Вы отзовете гулямов?

Он надулся – похоже, не хотел говорить о политике за ужином. Но мне пришлось настоять.

– Ты так сильно хочешь увидеть Кярса? – спросил он.

– Я очень скучаю по нему и волнуюсь из-за того, что могут сделать пираты-этосиане.

Несомненно, при такой постановке вопроса шах будет более сговорчив.

– Дорогая, не забывай, что в прошлом году Кярс разгромил прекрасно вооруженную крестейскую армию на Сир-Дарье. Если бы не он, Михей Железный и император Ираклиус вычеркнули бы наших неблагодарных северных кузенов из истории. Что по сравнению с этим разрозненная кучка неверных пиратов?

То есть: «Я не стану отзывать гулямов». Прекрасно.

– Вы правы. Конечно. Он вернется до того, как из Бес… из Пустоши задуют холодные ветра.

– Мы не можем позволить пиратам зимовать в наших городах и крепостях и мешать торговле с Эджазом, Сирмом, Диконди. Кярс с двадцатью тысячами гулямов воздаст за их преступления. К приходу холодов из пустыни вы с Кярсом, конечно, уже будете обниматься у пылающего очага.

Я подавила дрожь отвращения. Тем не менее до зимы еще несколько лун, а значит, я могу успеть.

– Прекрасная мысль.

После этого я замолчала, позволив шаху взять кусочек мягкого хлеба. Он целую вечность жевал его и глотал, затем бросил недоеденный хлеб на медную тарелку. На месте, где он откусил, осталась его слюна.

– Прекрасный ужин, – сказал он. – Но возраст требует рано вставать и еще раньше ложиться. А перед сном я помолюсь Лат и ее святым, чтобы мое царство оставалось мирным и благословенным.

– Я тоже буду молиться. За ваше здоровье, за мир и победу моего дорогого Кярса.

Тамаз встал и потянулся, а я схватила надкусанный им хлеб и сунула в рукав. Я огляделась, надеясь, что ни мальчики, ни девушки-прислужницы, ни евнухи ничего не заметили. Они все молча смотрели прямо. Хорошо.

По пути в свою комнату я думала о Философе, создавшем Песчаный дворец. На прошлой неделе я взяла его биографию в Башне мудрости, чтобы отвлечься от серьезного чтения на что-нибудь приятное. Он жил около пятисот лет назад, сразу после того как Темур Разящий оставил кровавый след через полмира. Философ родился в Тинбуке, столице некогда золотого царства Химьяр на юго-западе, и пришел в Аланью, не имея ничего, кроме мечты. Он вообразил огромное здание из обожженной глины и песка, занимавшее самый высокий холм в городе.

И он представил его роскошным: сегодня стены залов украшали инкрустированные драгоценности. Подвесные лампы, заключенные в платину, ковры из ангорского шелка, настолько мягкие, что в них можно смело завернуть младенца, линзы, которые ловили лунный свет так, что все комнаты светились серебром – я могу продолжать и продолжать. Ханжеский аскетизм Тамаза не отравил других Селуков, которые потворством своим прихотям затмевали его простоту. Мой возлюбленный Кярс был худшим среди них.

– Дорогу султанше Мириме! – выкрикнул евнух.

Я стояла в сторонке, склонив голову, и надеялась, что сестра шаха меня не заметит. К несчастью, на ужин я надела потрясающее сине-золотое платье, напоминавшее солнечные лучи на глади реки. Эта женщина обожала наряды. И еще больше она любила показать свое превосходство над нами, наложницами.

Как и следовало ожидать, Мирима остановилась передо мной, оглядела мое платье и погладила парчу тыльной стороной унизанной кольцами руки.

– Откуда это? – высокомерно поинтересовалась она.

Я подняла голову:

– Подарок его превосходительства Великого визиря Баркама, султанша.

Она приоткрыла рот, будто ее вот-вот стошнит.

– Он нарочно покупает на размер меньше. Ходячий скандал, а не человек.

Это правда, и по иронии судьбы Баркам – один из немногих мужчин, чьи слова я могла выносить. Что-то в его неприкрытой извращенности звучало искренне.

Я молчала в надежде, что Мирима уйдет. Но ее взгляд продолжал жечь меня, словно полуденное солнце.

– Чем ты занимаешься целый день, Зедра?

О боги, только не открытый вопрос. Из уст этой женщины это наживка. Черная краска на ее волосах прекрасно скрывала седину, а мыло и кремы, которыми она мазалась, маскировали морщины и оспины. Прекрасная маска, убавлявшая ей десять лет. Но моя лучше.

– Сегодня я ходила в город с Сирой, моей лучшей подругой, – сказала я, надеясь избежать ловушки. Мирима любила Сиру. Все люди в возрасте, похоже, ее любили. – Мы хотели выяснить, как горожане относятся к осаде.

Я выбрала самый лучший вариант ответа, но предполагала, что она почует ложь.

– И что же горожане говорят об осаде?

Как ядовито она произнесла слово «горожане». Презрение ослепило ее, и она не заметила обман. Хорошо.

– Как и здесь, во дворце, мнения разделились. Некоторые считают положение серьезным, другие пустяком.

Это и так все знают. Лучше давать очевидные ответы, убеждая всех в моей тупости.

– Глупцы. Все будет так, как мы захотим. Если бы хотели покончить с осадой, то сделали бы это сегодня. Очевидно, есть какая-то выгода в том, чтобы держать силгизских дикарей под боком.

Клянусь Лат, она так уверенно использовала это «мы». Черта, которую я даже уважала до некоторой степени.

– Согласна. – Я оглядела ее плотное одеяние с цветочным узором. Как закончить этот мучительный разговор? – По правде говоря, мне было так страшно. Когда я смотрела с балкона на юрты и всадников, заполняющие горизонт, мне хотелось, чтобы Кярс был рядом и обнял меня.

Во взгляде Миримы мелькнуло сочувствие, когда она положила руку мне на плечо.

– Дорогая, ты словно нераспустившийся цветок, не знающий капризов ветра. – Достойный стих, пусть и совершенно неверный. Еще один повод для уважения. – Такая юная. Такая хрупкая. Но тебе нечего бояться. Мой брат – величайший правитель из ныне живущих. – Она подняла вверх кулак: – Непоколебимый, несокрушимый. Каган из Пустоши – лишь муха на заднице слона.

Я хихикнула. Не ожидала от нее таких слов.

– Вы правы, дорогая султанша. Благодарю, что успокоили меня. Надеюсь, годы сделают меня храбрее.

Наконец она ушла. Если быть честной, разговор оказался не так ужасен, как я ожидала. Но все же лучше их не затягивать. Мирима более наблюдательна, чем ее брат, и боюсь, однажды она увидит меня насквозь.

Вернувшись в свою комнату, я забрала сына у кормилицы и прижала к себе. Внутри растеклось приятное тепло, словно я стала едина с миром.

– Он отлично кушает, – сказала кормилица, темнокожая женщина из Химьяра. Я улыбнулась и поблагодарила ее.

Селук заерзал, и на меня нахлынули эмоции. Да, так назвал его шах. Очевидно, Селук Рассветный явился к нему во сне в ту ночь, когда родился мой сын. Не помню деталей, но там была какая-то чепуха про солнце, птиц и рыб. Кярсу тоже нравилось имя. А я не могла представить менее подходящего человека, в честь которого можно было назвать моего сына, но не имела права голоса.

– Ты можешь идти, – сказала я кормилице.

Я поцеловала голову сына и вдохнула его свежий, живительный запах. Он засмеялся. Я положила его в колыбель и смотрела, восхищаясь его красотой. Но красоту младенца в глазах матери нельзя описать. Это как фанаа, как единство с самим богом.

В голове эхом отдавались слова, некогда сказанные дядей и свекром. «Не воспитывай детей так, как родители воспитывали тебя. Они родились для другого времени». Ничто не могло быть более верным в отношении нас с сыном. Я должна воспитать его для этого времени, этого места и этой цели.

Я двинулась к балкону, откуда открывался обширный вид на Кандбаджар, его древние кварталы, двойные стены и юрты за ними. В ночи царила тишина – ни ветерка, ни щебета птиц.

Как приятно просто смотреть на мир и ни о чем не думать. Не напрягать ум для достижения цели, к которой стремишься. Недоступная мне радость, поскольку слишком многое еще нужно сделать. И осталась одна лишь я, чтобы сделать это – нести на своих плечах истину, выживание любимых богиней Лат Потомков и, в конечном счете, судьбу человечества. Весь мир держится на одной старой женщине.

– Отец Хисти, – взмолилась я, – благослови дочь своей силой, своей праведностью, своей победой.

Я вытерла слезу со щеки. Держать мир на плечах было больно. Носить в себе боль потерянных, мертвых, уничтоженных. Все это лишь сделало меня бесчувственной. Но именно эти безмолвные моменты я не могла выдерживать, я предпочла бы заполнить их чем угодно: банальной поэзией, дешевыми сплетнями, прогулками по саду наслаждений.

Или, лучше всего, своей главной целью.

Я часто задавалась одним вопросом: кто самый влиятельный человек в Аланье? Очевидным ответом был шах Тамаз, но за троном всегда кто-то стоит. Более проницательный ответ – Великий визирь Баркам, поскольку именно его руки дергали за ниточки. Но это тоже неверно. Ни Баркам, ни шах не владели умами людей, а без этого любое царство – лишь упорядоченная земля и камень. Значит, это Великий муфтий Аланьи и Великий шейх ордена святого Джамшида Хизр Хаз, заботящийся о душах всех аланийцев… Но если бы пришлось выбирать единственного человека, который спасет мне жизнь, я бы не выбрала его.

Так что с рассветом я отправилась к человеку, которого выбрала бы. В пустых казармах было мрачновато. Зяблики и воробьи, редкое зрелище в наши дни, пели в центральном саду, не заслуживавшем этого громкого имени. Скорее это было неровное, каменистое скопление растений и цветов. Под сенью склонившегося кипариса сидел самый могущественный человек в Аланье, раб по имени Като. Вернее, паша Като.

Великолепный титул для раба, но мой лучше, и я тоже не свободна. Паша Като держал в точеных руках целую ветку фиников.

– Султанша, – привстал он при моем появлении, затем небрежно сел обратно на ствол дерева.

У него была угольно-черная кожа химьяра и акцент, который я находила мелодичным.

– Уйдите, – сказала я сопровождавшим меня гулямам, не собираясь пока говорить.

Конечно, Като величайший из гулямов, а значит, оставить меня с ним безопасно. Но моя охрана была верна Кярсу, а не Като. Тем не менее они оставили нас наедине, встав у арочного входа, вне пределов слышимости, но в пределах видимости.

Като поднял голову и ухмыльнулся. К зубам прилипли кусочки финика.

– Меня ты тоже отхлещешь своим жестким язычком?

– Сидишь тут, дуешься, – неодобрительно покачала я головой. – Это отвратительно. Возьми себя в руки. Враг у ворот. Может, это к лучшему, что Кярс не взял тебя с собой.

Он показал мне язык.

– Вот такой порки мне и не хватало, чтобы почувствовать себя лучше.

Мне хотелось взять камень и расколоть его лысую башку. Но он был единственным человеком, без которого мой план не сработает, и мне пришлось снести грубость.

– Ты просто жалок. Тамаз заметит твое отсутствие. Ты потеряешь свой пост.

– Уже потерял. Мои солдаты отправились на запад сражаться с неверными без меня. А я только что получил эту должность после смерти моего дорогого друга. Видишь ли, Баркам и его мерзкий сынок Хадрит, а также с десяток визирей, которых я могу назвать поименно, ненавидят меня, и все потому, что я отказался выполнять их приказы. Баркам или, возможно, Хадрит, если я и вправду так слаб, как мне кажется, скоро убьет меня или отправит умирать на какой-нибудь рудник.

Он говорил не как самый могущественный человек Аланьи. Поскольку им не был… пока. Мне еще предстояло его возвысить.

– Правда? И стал бы Кичак дуться из-за этого как девчонка?

Теперь он ткнул в меня пальцем, будто хотел пронзить грудь:

– Не изображай, будто ты его знала. Он был героем для всех нас. И умер от рук какого-то мелкого колдуна в Сирме.

– А как умрешь ты? Подумал об этом? Если бы подумал, не стал бы тратить сегодня время на обжорство.

Он встал и даже не отряхнул с кафтана траву.

– И не стану тратить его на препирательства с девчонкой, похожей на мою первую. – Он подошел ближе, его дыхание пахло горьким южным варевом. – Так много лет назад в домишке, выходившем на гладкое море Ям-сап. Как же она стонала. – Он облизал губы. – Я не прочь послушать еще раз, прежде чем меня убьют.

Я дала бы ему пощечину, но только глупцы могут бить загнанного в угол льва.

– Тебе известно, что я возлюбленная наследного принца и мать будущего шаха. Как смеешь ты изрыгать подобную грязь?

Он рассмеялся.

– Хочешь, чтобы я звал тебя султаншей каждый раз, как пустишь ветры, не надо было приказывать им уйти, – он указал на гулямов, ждавших у входа. – Когда никто не слышит, я буду говорить только правду. Ищешь цветочки? Тогда ты пришла не в тот сад.

Вот поэтому он мне и нравился. Като казался преданным, но я была готова поспорить, что он заберет все что угодно, если это сойдет ему с рук. Я на это рассчитывала.

– Когда перестанешь себя жалеть, предлагаю тебе вот что. В хижине с тростниковой крышей в Глиняных переулках прячется один человек. Я скажу тебе точно, где он. Арестуй его и приведи к шаху. Сделай так и снова станешь героем. Вот так. – Я щелкнула пальцами.

Като выплюнул финиковую косточку.

– Что за человек? Кто он? С чего бы мне…

– Сделай это, – твердо сказала я. – Когда я в последний раз давала тебе совет, шах повысил тебя до командующего аланийскими гулямами. Уже позабыл?

– И что толку, если мои враги нашептали твоему благоверному, и он приказал мне остаться. Думаешь, солдаты следуют за титулами? Они следуют за тем, кто проливает вместе с ними кровь, убивает вместе с ними и гадит в ту же канаву.

На это я тоже рассчитывала.

– Я кое-что знаю о людях и за чем они следуют.

– Не люди, а солдаты.

Я вздохнула. Като был окровавленным кинжалом, но о мои доспехи затупится любой клинок.

– Все люди – солдаты, когда на карту поставлено многое. Кое за кем они пойдут скорее, чем даже за братьями, отцами, правителями и богом. Знаешь, за кем?

– Ха, тебе сколько лет, девятнадцать? В этом возрасте кажется, что знаешь все на свете.

Я выхватила у него ветку с финиками и отбросила в сторону.

– Они пойдут за победителем. И ты им станешь, если послушаешь моего совета.

Като ухмыльнулся, показав пятна от фиников на прекрасных белых зубах.

Идя к выходу, я пнула ногой одну из финиковых косточек, которую выплюнул Като. Затем наклонилась, чтобы отряхнуть туфли, и подняла ее одним быстрым движением. Конечно, никто не заметил.

На завтрак я надкусила персик и выпила глоток слишком соленого айрана, от которого у меня остались белые усы. Приняв ванну и надев свою самую коричневую парчу, я взялась за дело.

До того как все это началось, до того как меня вырвали из моего мира и привезли сюда, я не понимала притягательности чего-то столь простого – уединения. Одиночества. Когда малыш Селук уснул, а в комнате не было ни служанок, ни евнухов, ни нянь, я заперла дверь и залезла в шкаф. Шелк висевшей на вешалках одежды касался лица и волос. Сквозь единственное отверстие, которое я проделала для дыхания, проникал солнечный свет.

Темнота, тишина, умиротворение.

Я закрыла глаза и постаралась услышать его: зов черного дронго.

Чирик-чик-чик-чирик. Зов оставался слабым, но крылья бились в моем сознании ураганом. Чирик-чик-чик-чирик.

Я открыла глаза. И уши. Сначала было трудно определить, что я слышу, а что вижу – и то и другое отображало мир. Зрение и слух боролись за первенство среди моих чувств. Я видела и слышала небо, такое ясное и бесконечное. Город, крошечный и таинственный. Пустыню, казавшуюся тонким слоем песка на спине бога. Река в четверть мили шириной, змеившаяся сквозь пустыню и город, казалась ниточкой, за которую можно потянуть и обмотать вокруг пальца. Посевы на берегу пылали зеленым и коричневым, на богатой, орошаемой каналами почве растили просо, рис, кускус, пшеницу, фиги и виноград, кормившие город. Но теперь землю топтали боевые кони силгизов. Они разбрелись на огромное расстояние, бродили по заросшим терновником лугам на юге и даже по кустарнику в пустыне на западе, где встречались акации, пальмы и газели.

И все было перевернуто. Надо мной бородавкой на спине бога нависал город. Я хотела упасть в облака внизу, но не могла сдвинуться с места. Напротив, город обрушился на меня, угрожая разбить на куски. Но когда он приблизился, я будто оказалась в пузыре и теперь дышала воздухом с запахом дерева, песка и пыли. Со вкусом земли.

Уши обожгло визгом священной песни, словно в мозгу завыл волк. Я беспокойно задрожала, а затем на что-то приземлилась. Когти царапнули по твердому. Я посмотрела вниз. Самоцвет. Огляделась. Горизонт Кандбаджара. Слышались песнопения, молитвы и священные слова. «Лат мы принадлежим… я молю тех, кто стоит у ее трона… делай то, что прекрасно… не возлагай на нас ношу, которую мы не сможем нести… не наказывай нас за ошибки… излей на нас свою милость, дабы мы не пропали.»

Я вспорхнула с желтого купола святилища Джамшида и полетела к дворцу у реки. Меня держал поток воздуха под крыльями. И все же всегда казалось, что это мир движется, а не я. Как будто какой-то великан швырнул город прямо ко мне.

Я замахала крыльями, чтобы замедлить спуск, и приземлилась на плоскую крышу. Внутри стен уже отдавались эхом голоса, создавая карту пространства. Оттоманки, полки с книгами и свитками, ковры на стенах, масляные лампы в нишах – так много можно увидеть по одному лишь звуку. Я опустилась на подоконник. Левый глаз следил за людьми внутри: сыном Великого визиря Баркама Хадритом и Озаром, главным поставщиком пряностей Аланьи. Об этом человеке ходили слухи, что он пожертвовал новорожденной дочерью ради благословения – или проклятья – бесконечного богатства.

Хадрит налил финиковое вино в хрустальный бокал и сказал:

– Это судьба, что Кярса здесь нет. Просто чудо, как звезды могли так сойтись.

Озар кивнул. Его пышные телеса обволакивал тонкий шелк небесного цвета.

– О да. Но будь честен – больше всего ты ценишь отсутствие отца.

Они сидели за низким стеклянным столиком, подложив для мягкости бордовые подушки. Хадрит был таким высоким, что возвышался даже сидя. Я никогда не понимала, почему он не подстригает непослушную бороду – неужели кто-то покупается на эту личину воина?

– Вот что я скажу – это слишком хорошо. С чего это Кярс согласился оставить Като и взять с собой моего отца? Это не в его стиле. Он никогда не побеждал сам, скорее катался на спинах таких людей, как Като. Все это знают, и Кярс в первую очередь.

– Хочешь сказать, идея исходила не от Като?

– Кто-то более близкий играет на флейте, а Кярс пляшет.

Озар погладил волосы на подбородке.

– И кто же?

– Не знаю, но, прежде чем продолжать, мы должны выяснить.

– Да ты просто боишься. Лат преподнесла нам подарок, что бывает не так уж часто. Мой флот ждет за излучиной реки. У тебя в руках отцовская печать. Меджлис не пойдет против тебя, поскольку ты сын своего отца. Отдай приказ. Открой путь.

Хадрит увидел меня в окно, схватил свой бокал и швырнул мне в лицо. Я вспорхнула, а хрусталь разлетелся на кусочки на траве внизу.

– Проклятые дронго, – сказал он, когда я заняла позицию у края окна, подальше от глаз. – Один на прошлой неделе заклевал мою кошку до смерти.

– Птица убила кошку? О боги, куда катится мир?

– Они нездешние. Слышал когда-нибудь о Талитосе?

Озар потрясенно ахнул:

– Конечно. Земля за морскими туманами.

– Я был при дворе, когда явился посол якобы оттуда. Женщина в странных одеждах, меняющих цвет прямо на глазах, словно водопад. Она принесла клетку с черными дронго в качестве дара. Раньше в небе можно было увидеть ястребов, орлов и голубей. Теперь видишь лишь черное.

– Иноземная зараза, похоже, наша главная беда.

– Именно. Чужеземцы. Сколько их нашептывает на ухо наследному принцу? Наложницы из Пустоши, гулямы из Химьяра, ни одного истинного аланийца. Какой у них интерес? Какие намерения?

Озар одобрительно пискнул:

– Великий Эшкаль сказал когда-то: «Твое сердце принадлежит тому, с кем ты делишь поле боя и постель».

Похоже, Хадрит был более подозрительным, чем Озар. Надеюсь, меня он ни в чем не подозревал.

– Эшкаль – евнух, никогда не бравший в руки копье. Ни в каком смысле. Я не разделяю твоего восхищения.

– У мудрости два источника – действие и наблюдение.

Весьма справедливое замечание.

Солнечные лучи раскалили оконную раму, но я цеплялась когтями в надежде узнать что-то полезное.

– Как бы там ни было, – голос Хадрита звенел от нетерпения, – я поручу своей возлюбленной козочке прочесать гарем в поисках врагов. Она сделает все что угодно. – У него вырвался извращенный смешок. – Что угодно.

– Она прекрасная девушка, Хадрит. И более того, ее брат со своей ордой у наших ворот. Даже не думай обесчестить ее. Ты подвергнешь опасности всех нас.

Они вовлекают в свои планы Сиру? Зачем ей работать на Хадрита? Как интересно… и досадно.

– Я не гажу там, где пасу овец, Озар. Чему ты так и не научился.

– Я стал главным поставщиком пряностей Аланьи и могу гадить, где мне только вздумается.

– Султанша-а-а-а-а-а…

В моем сознании образовалась трещина и разбила его на миллиард осколков. Я снова оказалась в шкафу, потная, и широко открытыми глазами смотрела на евнуха Самбала, чьи косы доходили до плеч.

– Султанша! Скорее приведите лекаря!

Левая щека была мокрой от слюны. Я моргнула, наверное, тысячу раз, села и сделала вдох. Втянула в себя каждую частичку воздуха. Грудь и бешено бившееся сердце будто сдавливало обручем.

– Все в порядке, – пробормотала я, не зная, удалось ли выдавить хоть один звук.

Самбал шлепнул себя по щеке:

– Она очнулась! Благодарение Лат!

Вместе с другим евнухом они положили меня на кровать. Онемение и боль сменяли друг друга, будто качая меня на волнах. Но хуже всего была поднимающаяся внутри тошнота. Меня вырвали из дронго в самый неподходящий момент, когда я могла наконец подслушать их план.

О Лат, обрушь свои проклятия на святых.

3. Сира

Иногда я предпочла бы не просыпаться.

Иногда мои дни так тяжки, что я предпочла бы покинуть этот мир. Что внушает мне такой ужас? План, который Хадрит поведал мне вчера вечером.

– Мы с Озаром пришли к отличному соглашению, – начал он, когда мы сидели за бокалами тамариндового шербета на полу в верхнем зале его дворца. – Торговля пряностями из Коа принадлежит ему, но это опасный морской маршрут. В старину даже говорили, что в тех водах рыщут морские драконы. И поэтому Озар согласился взять в команды моих людей – они мало в чем участвовали с тех пор, как этосиане захватили все наше западное побережье. Мои люди, без сомнения, знают толк в походах по бурным морям, ну и доля в двадцать процентов вполне справедлива.

Я сидела, потягивая пряный лед, и ощущала сомнения и тревогу.

– Ты сам говорил, что Озар бесчестен. Что его монополия на торговлю делает город слабым, а людей нищими. А теперь ты собрался присоединиться к нему?

– Сира, я и тебе заплачу долю. После того как Озар взял тот документ с печатью моего отца, пути назад больше нет. Ты этого добилась, а я – человек честный.

– Разве вы недостаточно богаты?

– Совсем нет.

Для чего мне еще больше денег? Во дворце у меня все есть. Как я объяснила бы их наличие Тамазу, Мириме? Или мне прятать нечестную прибыль в нижнем белье?

– Мне не нужны деньги.

Хадрит с гордостью улыбнулся:

– А я все равно отложу твою долю. Может, ты когда-нибудь поумнеешь, начнешь разбираться в природе вещей и поймешь, что нет такой выгоды, от которой стоило бы отказываться. Может быть, придет день, когда ты обнаружишь, что у башни, которую ты всю свою жизнь возводила, недостаточно прочное основание. Она рушится, ломая все, что ты любишь, и тебе приходится собирать осколки и восстанавливать, что сможешь, – даже и нечестным путем.

Очень странно. Его улыбка обратилась в гримасу, как будто он пил из чаши не ледяной шербет, а горькие воспоминания.

– А когда ты скажешь про нас отцу? – спросила я, изменяя тему на более близкую к моим нуждам.

– В тот момент, когда он войдет в ворота дворца, и, надеюсь, с мешком голов неверных. Даю слово.

Головы! Мне опять показалось, что они катятся к моим ногам. Что в итоге шах решил относительно моего брата? Я должна была это выяснить.

– Подумай о том, что я для тебя куплю! – криво улыбаясь, воскликнул Хадрит. – Может быть, полцарства? И вторую половину в придачу!

Что? Так говорил мне Озар. Или все это просто розыгрыш?

– Кстати, я хотел бы, чтобы ты помогла мне еще с одним пустяком.

Я отхлебнула шербета. Честно говоря, мне больше всего хотелось быть хоть в чем-то полезной. И не важно, Тамаз ли просит меня договариваться с моим братом или речь идет о хитрых планах Хадрита, – я хотя бы не буду никчемной, как в последние восемь лет. Я была ничем, безделушкой для Селуков, нужной лишь в качестве свидетельства, что у них в плену дочь кагана силгизов. Но в Кандбаджаре, если хватает ума, можно быть чем-то большим, чем кажешься.

Тем не менее меня начало тяготить болезненное и темное чувство. Мне отчасти хотелось его избежать, но, с другой стороны, хотелось принять и терпеть, сколько хватит сил.

– Так что ты, пожалуйста, не пугайся, – продолжил Хадрит, – но я собираюсь принести в дар его высочеству принцу Кярсу что-нибудь подобающее, когда он вернется с победой. Ну а зная склонности этого достойного человека, полагаю, он предпочел бы… так сказать… экзотический фрукт. Понимаешь, к чему я клоню?

– Я не идиотка. Ты собрался подарить ему женщину. Однако какого джинна этим должна заниматься я?

– Не какую-то женщину. – Хадрит потеребил бороду. – Исключительную. Видишь ли, у него хватает наложниц, которые выглядят как… как ты или Зедра. Кожа цвета песка, вьющиеся черные волосы и крупный нос – типичные черты силгизских и вограсских девушек.

– Крупный нос? – возмутилась я и тронула свой. Он был точно не мал.

– Я люблю твой нос. И надеюсь когда-нибудь слизнуть с него свой шербет. – Словно мне от этого стало легче. – Не пойми неправильно, но мне хочется, чтобы Кярс получил что-нибудь… чего никогда не пробовал.

Изменилась не только я – Хадрит стал далеко не тем, кого я помнила. Он уже растерял ребячливость, которая делала его таким милым, – было время, когда он заикался, разговаривая со мной. Теперь он стал более расчетливым и целеустремленным, почти таким, как его отец, Великий визирь. Мне хотелось снять с него этот слой, хотя он с каждым днем все сильнее затвердевал.

Я постучала кулаком по столу:

– Ты же знаешь, я никогда не покупала рабов. Чем я тут могу помочь?

Хадрит просиял:

– Приятно видеть, что ты готова и хочешь помочь. Значит, так.

И он объяснил мне все.

Вот поэтому мне не хотелось просыпаться сегодня утром. Я бы предпочла поговорить с братом или с шахом Тамазом, как-нибудь помочь им выйти из тупика, сжимавшего в тисках Кандбаджар, но я обещала помочь Хадриту и начала день с этим намерением.

Ради поддержания формы я отправилась в город пешком, едва солнце тронуло рассветные облака. Щебет птиц был еле слышен, их с недавних пор стало меньше, только тут и там на ветвях сидели красноглазые дронго с черными перьями. В сопровождении гулямов я дошла по берегу реки до северной стены цвета глины, но с красивыми темно-синими зубцами.

Вскоре я уже была в гавани, в устье реки Вограс. Сладкий и привычный воздух речного берега сменился едкой вонью сушеной рыбы. Я прошла мимо лодок, деревянных и тростниковых, мимо лавок с дарами моря и лоточников, продающих все, от пальмового масла и до поддельных артефактов с руин на островах Педанг,

и направилась на невольничий рынок. Или на Конюшню, как его звали жители города. Место, куда пригоняли мужчин, женщин и детей. Я любила лошадей, как требовала моя силгизская кровь, и мне никогда не пришло бы в голову обращаться с лошадью так, как с рабами в этой Конюшне. Но нет лучшего места, чтобы подыскать дар для наследного принца Кярса.

Как ни посмотри, Конюшня походила на большую тюрьму под открытым небом. Деревянные клетки колоннами и рядами заполняли всю набережную. Тростниковые крыши давали тень томящимся внутри.

Я шла между клетками, мои гулямы удерживали на расстоянии зазывал, отгоняя их позолоченными булавами. Но купцы продолжали выкрикивать, предлагая товар.

– Мускулистые работники из Химьяра, лучшие у султана! Могут целый день таскать грузы!

– Девушки для услуг из Пустоши, услаждающие глаза и уши!

– У меня есть девушки-певуньи, моя госпожа, из далекой Саргосы!

– Северяне! Рутенцы! Идеальны для рудных копей!

– У меня есть в продаже принцесса Крестеса!

Я нашла торговца, произнесшего последнюю фразу. Он носил обмотанную тюрбаном красную шапку сирмянского забадара и цветастый кафтан.

– Ты меня заинтересовал, – сказала я. – Это правда? Он расхохотался, тряся круглым брюхом.

– Нет, конечно, но ей нравится так думать.

– Хм. Рабыни из Крестеса редки, как пена в море. Я собралась было двинуться дальше.

– Ее кожа бела как снег, не целованный солнцем. Подойди, посмотри сама.

А значит, не песочного цвета, как у нас с Зедрой, может, даже и нос у нее небольшой, и волосы прямые. Проклятый Хадрит. Надо бы взглянуть на нее и покончить с этим.

Пока мы шли за купцом, я старалась не смотреть на окружающее меня людское море. В клетках стояли дети с пыльными лицами, плакали и старались обратить на себя внимание. Им хотелось себя продать, потому что где угодно лучше, чем здесь. Или так им казалось. Я-то не была уверена в этом, зная, сколько их сгинуло на плантациях или в копях по всей Аланье. Но судьба свободных часто была не намного лучше – сапог паши давил всех, и порой сами паши были рабами. Точно было только одно: каждый мог подняться высоко или же умереть в канаве, тут все зависело от тебя, и я должна карабкаться вверх, как можно дальше от этой канавы.

Наконец мы остановились в конце ряда, у ржавой железной клетки. Там, прижавшись к прутьям, сидела девушка, светло-каштановые волосы падали ей на лоб. Я бы назвала ее бледной, а не белокожей, и довольно невысокой и пухлой. Впрочем, мое мнение о ее красоте не имело значения.

Забадар свистнул, и девушка отбросила с лица волосы, отряхнула песок со своего рубища, а потом вскочила и бросилась к решетке передо мной.

Ее мягкие ореховые глаза смотрели прямо в мои.

– Ты как солнечная госпожа, – сказала она на силгизском, угловато и странно произнося слова, будто они падали со скалы. – Прошу, спаси мою душу. Мне не выжить здесь.

Странный выбор слов. Мне потребовалась секунда, чтобы понять – она говорит на сирмянском, хоть и родственном языке, но не совсем сходном.

– Как твое имя? – спросила я по-силгизски.

Она вытаращилась на меня так, словно я только что прокляла ее мать. Забадар повторил мой вопрос на хорошем сирмянском. Полагаю, слово «имя» там звучало иначе.

– Я Селена Сатурнус. Мой отец – император священной империи Крестес Иосиас. Умоляю, спаси мою душу.

Забадар рассмеялся и похлопал себя по бедру:

– Она это дело хорошо знает.

Но в ее словах звучала искренность.

– Как ты здесь оказалась? – спросила я.

На сей раз она, кажется, поняла мой силгизский.

– Я сбежала от шаха Сирма, а потом попала в клетку к этому забадару, а потом…

Остальное я не смогла толком разобрать, уловила только, что ее привезли сюда.

Я окинула ее взглядом с головы до ног. Да, фигуристая, как сказали бы мужчины. Но достаточно ли она хороша для наследного принца Кярса? Крестейская девушка с кожей цвета снега, говорящая на сирмянском и, похоже, искренне верящая, что она принцесса. Что ж, могло быть и хуже.

Я бросила забадару мешочек с золотом, который дал мне Хадрит. Продавец глянул внутрь, и глаза у него чуть не выкатились из орбит.

– Благодарю, госпожа, – с придыханием произнес он. – Пусть благословит тебя Лат тысячу и еще один раз. Пусть святые повторяют твое имя перед ее престолом. Пусть Ахрийя никогда.

– Просто выведи ее, – оборвала я, ощутив внезапную тошноту.

– В цепях или без?

– Ты что, шутишь?

– Эта может удрать, такая она.

– Она не сбежит.

Я указала на четырех стражей-гулямов со сверкающими булавами в руках.

Забадар освободил Селену Сатурнус и дал ей пару деревянных сандалий. Мы двинулись прочь.

Не прошло и пяти минут, как мы уже поднимались по ступеням из песчаника к центральной улице. Там Селена схватила меня за плечо и взмолилась:

– Прошу тебя, солнечная госпожа, посади меня на корабль, идущий в Гиперион. Я хочу отправиться к месту упокоения.

Место упокоения… вероятно, это значило «дом». А мешки и темные круги под ее глазами явно были следами слез и печали.

– Ты отправишься во дворец. Там ты будешь в безопасности и комфорте.

Она покачала головой, и ореховые локоны рассыпались по лицу.

– Прошу тебя. Мне здесь не место. Я не видела свою семью больше года.

То же самое испытывала и я, когда восемь лет назад меня впервые привезли в Песчаный дворец. Но сегодня было не до сочувствия. В любом случае, ей будет лучше в гареме, чем в доме наслаждений, где она в конце концов оказалась бы.

– Скоро у тебя будет новая семья. Лучше постарайся привыкнуть.

– Мне все время так говорят, но я никогда не привыкну! Я не просто кусок мяса, который можно швырять туда и сюда. Я принцесса империи, когда-то правившей миром, придет день, и она будет править снова.

Разговор с ней помогал мне лучше понять некоторые сирмянские слова. А ее глаза… они были такие искренние, такие молящие. Если бы я захотела, то могла бы отвести ее на корабль, правда, ни один из них не пойдет в Крестес. Ведь крепость в том месте, где река впадает в Юнаньское море, захватили пираты-этосиане, и ни один корабль не пойдет в ту сторону, пока Кярс не изгонит пиратов.

Селена не походила на принцессу Крестеса, она выглядела как рабыня-крестейка. Но какое это имело значение? Если она в самом деле принцесса – тем лучше для Кярса. Я не отпущу ее, заплатив так много – золотом Хадрита и собственной гордостью.

Я убрала с ее лица локоны.

– Успокойся и послушай меня. Ты идешь туда, где такое изобилие, что ты никогда и ни в чем не будешь нуждаться. И в том месте никто тебя не обидит. Обещаю.

– Так мне говорили и в Сирме. А потом причиняли мне боль. Это все как сон. Кошмар в кошмаре внутри кошмара.

Вероятно, прежние хозяева плохо с ней обращались, и теперь она боялась того же. Но при всех своих недостатках Кярс был добр к женщинам. Он одаривал их вниманием и восторгом, осыпал дорогими подарками и не ограничивал в передвижениях. Пока их сопровождали его верные гулямы, женщины могли пойти куда угодно и наслаждаться всеми удовольствиями, какие способен предложить Кандбаджар. В самом деле, не так уж плохо, только девушка еще об этом не знала.

Мы шли мимо храма святого Джамшида с желтым куполом, и до нас доносился землистый запах чечевичного супа. Вокруг разноцветных каменных арок храмовой площади змеями вились очереди людей, одетых в грубую шерсть и лохмотья, у некоторых на лицах запеклась грязь. Члены ордена – и женщины, и мужчины – варили суп в огромных каменных котлах.

– Сира, – позвал чей-то голос.

Я остановилась и посмотрела на человека, произнесшего мое имя. Он носил одеяние из чесаной шерсти с капюшоном. И был без тюрбана – в ордене святого Джамшида не разрешались мягкие ткани.

Великий шейх Хизр Хаз мешал варево в котле на другой стороне дороги. Прежде мы встречались лишь мельком, как он не забыл мое имя? Взгляд глубоко посаженных глаз остановился на мне. Его борода была белее облаков на небе.

– Шейх? – произнесла я.

– Следуй истинным путем, Сира.

– Что-что?

– Истинным путем.

Хотя он еле слышно шептал, голос будто гремел сквозь окружающий нас шум.

Я лишь кивнула в ответ. По спине пробежал холодок, словно меня уколол джинн.

– Что он сказал? – спросила Селена, с любопытством вздергивая изящный нос.

Очевидно, парамейский она не знала.

– Ничего, – ответила я. – Идем дальше.

Мы с Селеной стояли в главном зале гарема. Главный евнух Самбал и сестра шаха Мирима глазели на нас, прикрывая руками рты.

– Чья это была идея? – наконец спросила Мирима.

– Моя, – солгала я. – Я бродила по Конюшне и вдруг увидела ее. И подумала, что она станет прекрасным даром для твоего племянника.

Самбал зашипел, словно у него во рту был кипящий котел.

Мирима провела рукой по глазам, словно Селена каким-то чудом могла исчезнуть.

– Дорогая, я вполне способна сама выбрать ночное развлечение для наследного принца. Как султанша этого гарема только я решаю, кому дозволить в него войти.

Я склонила голову:

– Приношу свои извинения султанше. Но в прошлом году его высочество подарил мне служанку. Милую молодую рутенку. Я подумала, что теперь могу отплатить за подарок.

– Сира, за подарки платить не требуется. Дары делают те, кто что-то имеет, тем, у кого этого нет. – Она по-старушечьи вздохнула. – Но я вижу, у тебя благие намерения. Я не стану тебя наказывать. Однако эта… это… грязное создание не может остаться здесь. Отошли ее обратно в Конюшню.

Что ж, довольно резко – Мирима знала толк в колкостях. Хорошо, что Селена не понимает парамейский.

– Грязное? Что ты имеешь в виду? – спросила я, надеясь, что не испытываю терпения Миримы.

– Погляди на нее, – приказала Мирима.

Я взглянула на Селену, смотревшую в пол, почтительно сцепив руки на животе.

– Ничего плохого не вижу, – ответила я. – Очень славная девушка с широкими плодородными бедрами. Может быть, она подарит наследному принцу Кярсу еще одного сына.

– Как раз этого мы не хотим, – сказала Мирима. – Еще один сын со слабой кровью каких-то западных свинопасов, ненужный соперник для Селука, очередная марионетка гулямов и визирей. Как ты думаешь, почему род Селуков в Аланье оставался сильным на протяжении сотен лет, когда наши кузены с севера и востока захлебывались от гражданских войн и вторжений? Потому что мы осторожно выбираем тех, кто производит потомство. Наша кровь происходит из Пустоши, как и твоя. Эта кровь должна обновляться из истока, а не смешиваться не пойми с чем.

Если я все испорчу, Хадрит будет в ярости. Но что я могла ответить Мириме? Не все женщины Кярса были из Пустоши, но такие, по крайней мере, имели статус.

И я ляпнула глупость:

– Она дочь императора Иосиаса.

Самбал крякнул, потом рассмеялся, шлепая по бедрам:

– В самом деле? Тогда ее крестейский должен быть безупречным, даже совершенным. – И он что-то сказал Селене по-крестейски.

Ну конечно, Самбал тоже родом из Крестеса, у меня это вылетело из головы. Хотя я забыла, из какой области.

Селена что-то произнесла в ответ. Нижняя губа евнуха отвисла, и он отвернулся, сдвинув брови на переносице.

– Что ты сказала? – прошептала я Селене.

– Ничего.

Она не доверяла мне.

В свою очередь, Самбал зашептал что-то Мириме. Я почувствовала себя ребенком, исключенным из веселой игры. Что такое здесь происходит?

Мирима щелкнула пальцами, обращаясь к одному из евнухов, столпившихся у дверей.

– Дайте ей комнату, – приказала она. – Искупайте ее, позовите портного, чтобы снял с нее мерки. И пригласите целителя.

Что бы ни сказала Селена, это все изменило.

– Что такое ты сказала? – спросила я достаточно гневно, чтобы дать ей понять, что не шучу, но не слишком резко, чтобы не напугать.

– Почему я должна тебе говорить? Ты была испытана на пути. Архангел тебя видел. У тебя был шанс сделать добро и помочь мне возвратиться домой. Но ты избрала путь зла, и теперь я здесь. Мне придется самой сражаться с волками. Не желаю больше тебя видеть.

Она говорила как шейха, которая однажды отчитала меня за кражу рахат-лукума.

– Я здесь тоже живу, идиотка. Тебе придется часто меня видеть. И даже не думай идти против меня. Теперь выкладывай, что ты им сказала, или я изо всех сил постараюсь превратить твою жизнь в ад.

– Съешь свой тапок, – сказала она.

Дразнилка силгизских детей. Я не знала, что и у сирмян есть такая.

– Только дети так говорят!

– Да отстань ты, жирафа!

Самбал растащил нас:

– Девушки, девушки. В высочайшем гареме не позволено драться. Селена, прежде всего запомни – говорить всегда нужно шепотом. Сира, марш отсюда, сейчас же. Да, находка прекрасная, но дальше мы разберемся с ней сами.

Вернувшись в свою комнату, я швырнула хрустальную чашку об стену. Она не разбилась, лишь отскочила. Меня это не удовлетворило. Я схватила медное блюдо, стряхнула с него черный виноград и ударила о дверцу шкафа. Блюдо раскололо дерево, с грохотом упало на пол и покатилось.

Хадрит говорил мне: «Кого бы ты ни выбрала, стань ей лучшей подругой. От нее ты должна узнавать о Кярсе все, что только возможно».

Я тогда ответила: «Я же дружу с Зедрой. Она уже знает про него все».

«А она когда-нибудь рассказывала тебе подробности? Интимные?»

Я подумала и ответила: «Нет, никогда. Она очень скрытная».

Хадрит поднял брови в самодовольной ухмылке и сказал: «Скрытным людям часто есть что скрывать. И Зедра ничем не обязана тебе, в отличие от новой рабыни. Мы должны знать все о будущем шахе и его делах – мирских, духовных, ночных. Ты меня понимаешь?»

Я села на свою низкую кровать и уткнулась головой в колени. Хадрит, Хадрит, проклятый Хадрит. Лишь о нем я думала последние несколько лун, это как болезнь, от которой я не могла излечиться. Но испытывал ли он хоть что-то к своей козочке?

– Очевидно, нет, – сказала я вслух, и на глазах проступили слезы. – Я такая глупая. Я помнила каждый миг, проведенный с ним. Восемь лет назад я увидела его впервые – он смеялся, сидя за низким столиком с принцем Фарисом, младшим братом Кярса. Мы столкнулись потом в коридоре, Хадрит улыбнулся, почесал затылок и сказал: «А ты хорошенькая». А в прошлом году, вернувшись из торговой поездки в Кашан, он дал мне маленькую механическую лошадку. «Это из Шелковых земель, – сказал он так, словно сам их завоевал. – Она навела меня на мысли о тебе».

Сколько он покупал механических лошадок и для скольких доверчивых девушек? И могла ли я ожидать, что он будет отличаться от Кярса – человека, с которого так хотел брать пример?

Дверь со скрипом открылась. Опустив глаза, вошла Вера, моя юная служанка-рутенка. Кярс подарил мне ее несколько лун назад, хотя у него она прослужила намного дольше. Девушка затворила за собой дверь.

– Госпожа. – Она опустилась у края кровати, положила теплую руку мне на колено. – Половина зала слышала ссору. Что случилось?

– Я такая никчемная.

Она придвинулась ближе и коснулась обеих моих коленок:

– Снова из-за него?

– Почему я ничего не могу сделать правильно?

Она взъерошила свои желтые волосы, а потом осторожно села рядом со мной.

– Вы расстроены.

– Ну конечно, расстроена. Вечно все у меня не так. Все, что я делаю, ни к чему хорошему не приводит. Мне почти двадцать четыре, я не замужем и лишь брожу целыми днями по саду, забиваю голову поэзией и трачу чужие деньги на всякие пустяки на базаре.

– И вы думаете, что Хадрит избавит вас от всего этого?

– Кто-то же должен. Знаешь, брат предлагал забрать меня. Я сказала ему, что мой дом здесь, в Песчаном дворце, и другого у меня нет. И все-таки иногда мне кажется, что эти стены – просто комфортабельная тюрьма.

Плечо Веры тесно прижалось к моему.

– Хотеть нужно то, что имеешь.

И такое в Рутении считается мудростью? Но я не должна винить Веру за недостаток ума. Кярс купил ее не для разговоров.

– Все, что у меня есть, – только внешнее. А внутри я опустошена. Легче легкого облачка.

– Не согласна. Когда Кярс сказал, что отдаст меня кому-то другому, клянусь, это было самое ужасное, что я когда-либо слышала. Половина здешних женщин бьет служанок, а другая половина считает нас слишком низкими, чтобы даже коснуться. Но когда я узнала, что это вы, то обрадовалась. Потому что вы добрая. И хорошая.

Она положила руку мне на бедро.

– Стоп, – сказала я. – Я этого не хочу.

«Следуй истинным путем», – пронеслись у меня в голове слова Хизра Хаза.

Ее рука скользнула выше, и прикосновение было так приятно. А потом Вера произнесла:

– Вы расстроены.

Я покачала головой, но решимости оттолкнуть ее руку мне не хватило.

– Это неправильно.

– Все неправильно, – жарким шепотом прошептала она мне на ухо.

Ее пальцы скользнули дальше. Я прикрыла глаза и просунула руку ей под рубаху.

В купальне я снова расплакалась. Истинный путь. Так учило нас Писание Хисти, и важнейшая заповедь была в том, чтобы поклоняться лишь Лат и никогда не верить в других богов. Во-вторых, заботиться о своей душе и не загрязнять ее грехом, нечистотой и низкими помыслами. Шейхи сеяли во мне эти семена, но они не пустили корни, их сдуло, как тонкий верхний слой почвы на солончаке. Я боялась, что испорчена навсегда. Нечиста и разумом, и телом, и духом. И ни пар, ни вода меня уже не очистят, я не стану снова хорошей, значит, мне больше нечего терять.

Я должна добиться успеха, в какую бы игру ни играла. Да, Селена говорила резко, но за этим я чувствовала испуганную маленькую девочку. Я должна научить ее уважению, пусть она будет обязана мне, чтобы могла стать полезной для нас с Хадритом.

Оттирая себя с удвоенной силой, я внезапно поняла, что нахожусь в той же парной, что и вчера. Отодвинув жаровню с углями, я с удивлением увидела, что кровавый отпечаток остался на месте. Но поскольку на этот раз жаровня сдвинулась дальше, я заметила еще кое-что – странную, нарисованную кровью картинку. Я присела, чтобы рассмотреть получше. Это было похоже на три глаза вокруг звезды.

Я могла бы представить, что какая-то неуклюжая девушка здесь упала, ударилась головой и оставила на стене кровавый след. Но насколько сильно надо было повредить голову, чтобы рисовать собственной кровью?

Странно и пугающе, но чего теперь не бывает? В любом случае, мне хватало своих проблем. Люди постоянно разбивают себе головы и умирают, так что лучше не обращать на это внимания и заниматься своими делами.

Я нуждалась в паузе и поэтому вышла в город в сопровождении двух гулямов. Это меньше, чем обычно, но я не хотела толпы вокруг себя. Мне хотелось выйти за ворота, чтобы повидать брата, но что я ему скажу? Еще больше воспоминаний? Нет, мне нужно принести ему что-то существенное, что поможет разрешить их с Тамазом противостояние, поэтому встретимся позже.

Солнце сверкало надоедливыми послеполуденными лучами. Блики света отражались от каждой блестящей поверхности и слепили глаза. Как всегда ближе к вечеру, очереди на площади Смеха поредели, свежие утренние рифмы поэтов выцвели до банальностей и клише. Я протиснулась в начало очереди к поэту, напоминающему обернутую травой свинью, в надежде, что он взбодрит меня проницательной похвалой.

– Госпожа! – сказал он, завидев меня. – Солнце выглянуло из-за туч…

Прежде чем он успел договорить, я развернулась и пошла прочь. Провались они, эти солнце, и луна, и звезды, и реки, и океаны, и гранаты, и кипарисы, и любовь, и смерть, и воскресение, и свет, и тьма. Хватит этого пошлого вздора.

Химьяр сидел на своем медном троне на другом конце площади. Когда я подошла к нему, он очнулся от дремы, потянулся и зевнул, словно утомился после долгого дня. И захлопнул наполненный монетами сундучок.

– Закрыто, – объявил он.

Сунув руки в мешочек с монетами, я звякнула золотом и серебром.

– Я уже заработал достаточно, хватит, чтобы набить живот, купить выдержанное финиковое вино и много другого, – усмехнулся он. – Приходи завтра.

– Я пришла из дворца. Сочини для меня стихи.

Химьяр усмехнулся:

– Из дворца. Будь ты из Селуков или женщиной кого-то из них, так и сказала бы. Но ты из дворца – может, там за столом прислуживаешь?

Молодой темнокожий мужчина насмешливо улыбнулся, и мои кулаки невольно сжались.

Он продолжил:

– Злишься, потому что принцы не хватают тебя за задницу, когда ты подаешь им напитки? Для этого нужно иметь ее, дорогуша.

Мои брови поползли вверх. А потом дошло – это были его стихи. Вот за это люди ему платили.

Он указал на мою грудь:

– Я видал виноград, более пригодный для ласки.

Он знал хоть одно приятное слово?

– Это все, на что ты способен? – равнодушно спросила я. – Оскорбляешь внешность? Глубже посмотреть не пытался?

– Глубже? Ты глубока, как проникновение евнуха.

Я кивнула:

– Лучше. А что еще?

Он махнул, чтобы я уходила:

– Это на закуску. А за большим приходи завтра.

– Скажи мне, кто я, химьяр.

Он со вздохом сел на медный трон и потрогал фальшивый рубин в подлокотнике.

– Так случилось, что у меня есть имя. – Он провел рукой по коротким и мелким кудрям. – Эше.

– Я забуду его к утру.

Он смотрел на меня, склонив голову, а потом его взгляд стал искренним и почти сочувственным.

– Хочешь знать, кто ты? Ты приходишь трижды в неделю со своей подругой, более чувственной. Ты цепляешься к ней, как пиявка, без всякой цели. Знай ты, чего хочешь, тебя бы здесь не было, но ты не знаешь и заполняешь эту пропасть чем придется, потому что, по сути, ты дрожащая маленькая девочка, и холодные пальцы отчаяния как петля обвили твою шею.

Я почувствовала эти холодные пальцы и содрогнулась, хотя меня и окружало тепло заходящего солнца.

– Ты за мной наблюдал? – спросила я. – Знаешь, кто я?

Эше покачал головой, слез с трона и спустился с помоста. Стоя лицом к лицу, мы были одного роста, и я видела прорехи в его бороде.

Он протянул ладонь:

– Ты знаешь текущие цены. Заплати и возвращайся в свой дворец. Завтра будет новый день. И даже не думай пролезть без очереди. Перед этим троном, – он указал на свой дешевый медный стул, – все одинаково ничтожны.

4. Зедра

Одного нельзя в Кандбаджаре – забывать вернуть книги. Особенно книги, позаимствованные в Башне мудрости.

Наказание за это – десять плетей за каждый день опоздания. И если ты не Селук, дворец тебя не спасет. Султанши, паши, крестьяне – все терпели плеть Философов. У Башни даже был собственный палач, и, если верить рассказам, он не особенно скучал. По мнению ордена Философов, утратить знание хуже, чем утратить жизнь, поскольку чернила тяжелее крови.

Зачем так наказывать из-за чернил и бумаги? Потому что некоторые тома в Башне были единственными экземплярами в мире и печатные станки не могли размножить их достаточно быстро. Эти станки – истинное чудо, одно из многих изобретений, поразивших меня, когда я оказалась здесь. Я могла ненавидеть Селуков сколько угодно, но, вступив в союз с Философами, они не только накопили знания, но и применили их.

К счастью, я была в Башне на хорошем счету, и как султанше мне было запрещено посещать только два верхних этажа из двенадцати. Сегодня я поднималась по винтовой лестнице на восьмой. Глядя сверху на Кандбаджар, я вспомнила черного дронго. Что за чувство – свободно лететь, будучи лишь перьями в воздухе. Тела из кожи, костей и мяса, которые мы таскаем, одеваем и защищаем доспехами, казались теперь проклятием создавшей нас звезды. Как это печально, ведь даже если человечество избежит Великого ужаса, мы обречены никогда не летать.

Пораженческие мысли ослабили мои и без того усталые колени – после подъема на семь этажей я задыхалась и снова чувствовала себя старухой. Чтобы передохнуть, я заглянула в читальный зал на седьмом этаже, полный мужчин с внушительными усами, в струящихся одеяниях и ярких тюрбанах. Одни толпились у ниш с книгами, другие полулежали на деревянных оттоманках, опираясь локтями на лазурные подушки. Весь этот этаж был посвящен военной тактике, так что все они, вероятно, были хазы, гулямы и члены ордена.

Одного я узнала – командующий гулямами Като в золотом тюрбане и бронзовом кафтане. Он лежал на оттоманке с книгой в руках. На обложке было написано «Подавление конных лучников: тактика противостояния притворным отступлениям и фланговым атакам, том пятый». Неужели такая специфическая тема требует пяти томов? Рядом лежала стопка книг, вероятно, с такими же громоздкими названиями. Что ж, предводителями гулямов не становятся невежественные дураки. Но если Като здесь, сделал ли он то, о чем я просила?

Като положил книгу и потянулся. Я шагнула назад, чтобы он не заметил меня. Лучше ему не видеть другие мои стороны, а уж тем более целое. Я побрела на восьмой этаж.

Круглую комнату покрывали стеллажи, разделенные на квадратные секции, в которых лежали стопки по три или четыре книги. Один Философ рассказывал, что так каждая книга может «дышать, отдыхать и наслаждаться». Они действительно ценили книги выше жизней.

«Типы крови» Алигара из Зундука, том второй, должен стоять на седьмом стеллаже, вторая слева и третья сверху секция. Я обошла всю комнату, пока не нашла седьмой стеллаж. Но, что странно и тревожно, в нужной ячейке лежала только пыль.

Я подошла к библиотекарю, стоявшему над огромной конторской книгой. На нем была похожая на башню фетровая шляпа Философов и синяя мантия с черной оторочкой.

– Выдана, – ответил он, когда я спросила про книгу.

– Кому?

– Мы не сообщаем такие сведения.

Ни намека на вежливость на скучном, старом и рябом лице.

Я едва не сказала, что я – возлюбленная наследного принца. Но потом поняла, что библиотекарь даже не называл меня «султанша». Ему просто плевать на мой титул.

– Когда ее вернут?

– Через неделю.

Обычный срок, означавший, что книгу взяли сегодня утром. Но кто еще в этом городе мог интересоваться древним томом по медицине? Стоит ли мне беспокоиться?

Пока я могу обойтись и без него. Первый том освежил мои знания о крови – она бывает с разными вкусами, как шербет. Каждым типом можно написать определенные руны, и некоторые могут быть написаны более чем одним типом. Второй том предположительно описывал самые древние типы, что поможет мне определить их, если я их когда-нибудь снова встречу.

Разочарованная, я покинула Башню мудрости и вернулась к себе. В полдень я отправилась в тронный зал Песчаного дворца. Вход во дворец охранял симург, его волчья голова смотрела вниз с резных арок из песчаника. Орлиные крылья распростерлись над садом, давая больше тени, чем пальмы. Селуки слишком гордились своими птичьими символами. Говорят, над созданием одной этой статуи трудилось двести ремесленников в течение шести лет, хотя большинство историй в этом городе изобиловали преувеличениями.

Сквозь стеклянный купол тронного зала струился солнечный свет. Каган силгизов стоял во главе двадцати воинов, все были в бордовых доспехах, словно явились на битву. Напротив них на золотой оттоманке восседал Тамаз и метал взглядом молнии в закованного в цепи человека, скукожившегося у помоста.

– Пусть весь мир станет свидетелем, – произнес Тамаз. – Скажи это еще раз.

Человек с подстриженной бородой носил грязный кафтан и вонял даже с такого расстояния. Кончики его пальцев были обрезаны, словно колбаса. Перо он больше держать не мог.

– Мне приказал написать это посланник кагана йотридов, – сказал он.

– Ты… ты был моим писцом, – с отвращением бросил Тамаз, – а не кагана Пашанга. Так почему же ты это сделал?

Писец с дрожащими губами смотрел в пол, но молчал. Хорошо.

– Похоже, придется еще потрудиться, чтобы добыть из него правду.

Тамаз махнул рукой, и к писцу подошли два гуляма с золочеными булавами в мускулистых руках.

– У меня есть вопрос, – прогремел чей-то голос из толпы. Жесткий голос, который как будто отдавался эхом сам по себе.

– Подойдите, Великий муфтий, – сказал Тамаз.

Хизр Хаз откинул капюшон: его подстриженные седые волосы и грубый коричневый халат казались неуместными среди великолепия Селуков.

– За какие грехи они были наказаны? – спросил он.

Действительно, в написанном писцом послании говорилось: «Расплата за ваши грехи».

Несчастный продолжил дрожать на полу. Затем поднял взгляд на Великого муфтия и сказал:

– Они сожгли все цветы.

Хм. О чем это он?

– Цветы? Где? – нажимал Хизр.

Писец всхлипнул, глядя шейху в глаза, и пробормотал:

– Посланник кагана йотридов приказал мне это написать.

Ему нечего было больше сказать. Хорошо.

– Каган Джихан, можете забрать этого человека. Делайте, что посчитаете нужным, чтобы узнать правду и найти тех, кто незаконно обезглавил ваших людей.

Джихан шагнул вперед и окинул дрожащего писца ледяным взглядом. Он и правда напоминал Сиру – оба высокие, но Сира тонкая, а Джихан достаточно крепок, чтобы устрашать. Его длинные волосы вились меньше, чем у нее, хотя разве не считалось неуважением мужчине щеголять длинными волосами в присутствии шаха? Возможно, ему было все равно.

– Этот писец вот-вот обделается, – сказал он на силгизском, родственном диалекту, на котором говорило соседнее с моим племя. – Но все же он никого не убил. Он всего лишь сделал свою работу – написал. Правосудие требует убийц, а не этого беспалого дурака.

– Возможно, каган Пашанг сможет поведать вам больше, – сказал Тамаз на сирмянском, тоже родственном силгизскому.

Джихан покачал головой:

– Хотите верьте, хотите нет, но когда-то мы с Пашангом были друзьями. Даже лучшими друзьями. Не могли наговориться друг с другом. Однажды, когда мы боролись, он ударился головой о камень. С тех пор у него не все дома. – Он постучал по голове. – Он будет рад, если силгизы и Аланья начнут войну, но… хитроумные планы – не его конек.

– Кто-то другой мог предложить идею, а он лишь отдал приказ, – настаивал Тамаз.

– Кто-то другой. Вы так этого хотите.

Тамаз поднял руки:

– Похоже на то, чтобы меня заботило, чем занимаются на рынке силгизские торговцы?

– Торговцы пряностями, – поправил его Джихан. – С тех пор как я у власти, мы, силгизы, обеспечили сухопутные пути к нескольким царствам – поставщикам пряностей. Интересно, кто еще здесь торгует пряностями и может потерять деньги?

Толпа ахнула. Я смотрела, как где-то в ее центре Озар утирает золотым платком пот с розового лица. Все развивалось так, как я надеялась.

Тамаз вздохнул. Старик явно был сыт интригами на сегодня.

– Вы не желаете принимать признание. Не хотите брать деньги за кровь. Что еще я могу сделать для вас, каган?

– Похоже, вы не хотите наводить чистоту в собственном доме. Неужели вы с такой готовностью принимаете убийц при своем дворе?

Учитывая, что Озар женат на сестре шаха, у Тамаза не было особого выбора.

– А кто же вы сами? – усмехнулся Тамаз. – Только не притворяйтесь, что на ваших руках нет крови. Я уважаю, когда жестко торгуются, но ваша любовь к справедливости исчерпала себя. Чего вы хотите, Джихан, сын Ямара? Говорите прямо или ступайте с миром.

Я не сводила глаз с Сиры, стоявшей у покрытой каллиграфической вязью колонны впереди и кусавшей губы. Она слишком много потеряет, если эти переговоры сорвутся. Что касается меня, то у меня был запасной план – точнее, несколько. Глупо полагаться на один исход в мире, порожденном хаосом.

Джихан свистнул и указал на выход. Вместе с воинами он ровным шагом покинул зал. Оставшиеся начали переговариваться. Тамаз взял трость и захромал к выходу в окружении гулямов.

– Меня подставили! – крикнул Озар одному из визирей. – Меня подставили!

Выходя из зала, я увидела Като, прислонившегося к стене с мешком в руках. Должно быть, там золото. Он заметил меня, кивнул и улыбнулся. Я удовлетворенно кивнула в ответ.

Проходя по дворцовым коридорам по пути в свою комнату, я размышляла о крови. В частности, о семнадцати типах крови, текущих в жилах человечества. Но большинство из живущих обладали одним из четырех типов: искатель, сеятель, поселенец или солдат.

Хотя Алигар считал, что названия имеют медицинское значение, на мой взгляд, они условные и не описывают никаких качеств обладателей. Не то чтобы меня сильно интересовали различия между четырьмя обычными типами и их магическое применение. Гораздо больше меня занимали редкие типы. В особенности один: кровь завоевателя.

Но, как я выяснила, кровь завоевателя почти невозможно найти. Во времена Селука она была широко распространена в Бескрайности (поэтому Алигар так ее и назвал), где ею обладал каждый десятый против одного из тысячи аланийцев. Но теперь она предположительно встречалась в сотню раз реже, чем при жизни Алигара. И требовалась мне, чтобы начертать особые руны.

Я открыла дверь своей комнаты и увидела главного евнуха Самбала, который стоял босиком на моей кровати и орудовал метлой не с того конца, как будто копьем.

– Что ты делаешь?!

Как он посмел ворваться в мои покои без разрешения? Я хотела выхватить метлу и сломать о его голову.

Он склонил голову. Я не из Селуков, поэтому это было неподобающе, но кому какое дело.

– Мои извинения, султанша. Крыса по наущению Ахрийи вбежала в твою комнату, мне пришлось броситься в погоню, чтобы убить ее и положить конец набегам на кладовые.

О нет, он увидел мою крысу. Глупое создание вечно попадает в неприятности. Что еще он видел?

– Убирайся!

Я захлопнула и заперла за ним дверь – замок заменили после того, как предыдущий сломался в самый неподходящий момент. Я заглянула в колыбель. Пусто. Сердце чуть не выскочило из груди, пока я не сообразила: очевидно, за малышом сегодня присматривает Мирима. Я выдохнула с облегчением, страх, что все повторится, ослаб.

Отодвинув фальшивую стену за кроватью, я вытащила принадлежности: коробку крошечных бутылочек с кровью, разные деревянные контейнеры с кусочками недоеденной пищи и свои записи.

Пищу, наверное, надо выбросить. Попробовав чью-то слюну, я могла узнать тип крови и уже понимала, что Тамаз и Като – искатели. Я тоже искатель, а значит, их кровь бесполезна для меня. Первый поцелуй с наследным принцем Кярсом раскрыл в нем сеятеля (кроме всего прочего) – такой же бесполезный тип, поскольку для большинства рун, которые можно начертать кровью сеятеля, годится и кровь искателя. Четыре основных типа слишком сильно пересекались, чтобы быть полезными.

Я поднесла бутылочку с кровью завоевателя к красным лучам полуденного солнца, льющегося с балкона. Осталось всего несколько капель разбавленной водой крови. Но я надеялась, что запасы пополнятся.

Я легла на кровать, и тяжесть мира придавила меня к шелковым простыням. Я понюхала красные тюльпаны в инкрустированной изумрудами вазе у кровати. Зная, как они мне нравятся, евнухи каждый день приносили свежие из сада наслаждений. Аромат тюльпанов почему-то напоминал дом, хоть они и не росли там, где я жила.

Врата в фанаа – это небытие. Бога можно нарисовать только на чистом листе. Так говорил отец Хисти, хотя этого не найти в Писании Хисти. Я сама пошла бы на костер, если бы заодно могла сжечь все тома этой лжи. Как печально, что гнев так легко разрушал мою фанаа. Он – источник моей слабости, но что-то же должно меня подпитывать.

Через час в дверь осторожно постучали. Я встала, потянулась и открыла. Вера, очаровательная служанка с клубничными щечками, которую я заставила Кярса подарить Сире, поприветствовала меня и вошла внутрь. Из кармана платья она достала шелковый платок с пятнами крови и с довольной улыбкой протянула его мне.

– Не ожидала так быстро, – сказала я. – Как это ты смогла?

– Я делаю то, что велит моя султанша.

– Нет, в самом деле, как ты это раздобыла? Надеюсь, ты не причинила девчонке вреда.

– Я ни за что ее не обижу, – сказала она с таким искренним, любящим взглядом. – Она прекрасна, как лилия среди снега.

Мне не требовалось много крови. На шелке, наверное, была кровь из носа. Я поднесла платок ко рту и лизнула. Ураган пряностей и металла, словно монету обмакнули в тамаринд. Неприятный вкус, но Вера не солгала. Кровь завоевателя.

Я поручила ей достать кровь только сегодня утром. Как она справилась так быстро?

– Откуда кровь? – спросила я.

Вера показала на нижнюю губу:

– Вот отсюда.

Я заметила, как Сира кусала губы в тронном зале. Должно быть, она перенервничала и укусила слишком сильно.

Но щеки Веры из клубничных стали гранатовыми. С чего это она краснеет?

– Ты кажешься слишком счастливой, – сказала я, следуя за ее уклончивым взглядом.

– Я лишь рада услужить тебе, султанша из султанш.

Сказано так музыкально.

Возможно, ее методы лучше держать в секрете, как и мои. Я не могла этого осуждать – от секретов часто зависело выживание.

– Ты хорошо послужила мне, дорогая. Я этого не забуду.

Кивком я указала на дверь.

Когда она ушла, я минуту вымачивала платок в воде, затем перелила красноватую жидкость в чашку. Хорошо, что кровь в основном состоит из воды: добавляя воду до определенного предела, можно написать больше рун меньшим количеством крови.

Если бы только в моих жилах текла кровь завоевателя. Как печально, что мне досталась кровь искателя, учитывая, что мои предки обладали кровью бога, одним из тринадцати редких типов. Возможно, редчайшим, хотя сейчас почти невозможно найти любой из них, основные типы разбавили их почти до полного исчезновения.

Перелив кровь Сиры в крошечный флакон, я отправилась в путь.

Эту руну я размещу в винном погребе, в нескольких минутах ходьбы от моей комнаты. Наложницы туда не спускаются, но евнухи и служанки делают это постоянно. Прохладное, сырое место с запахом кислятины, заполненное штабелями бочек и бутылок. Конечно, никто ничего не заметит.

Добравшись туда, я обмакнула палец в кровь, словно в чернила, и начертала узор душ как можно изящнее в щели за бочками, от которых пахло ячменной бражкой. Он напоминал глаз внутри глаза. Я прошептала заклинание: «О Утренняя звезда, дай ей жизнь, как ты дала жизнь нам». Кровавая руна на мгновение засветилась, как будто Утренняя звезда ответила: «Я услышала и дала».

По дороге обратно я столкнулась с Сирой. Рана на ее нижней губе размером с зуб выглядела глубже, чем от обычного нервного покусывания. Я показала на свою губу и спросила:

– Что случилось?

Она быстро отвела взгляд и выпалила на едином дыхании:

– Ох, да я просто прикусила губу во время еды. Так неосторожно. Так стыдно.

Прикусила… во время еды? Что ж, сведения из первых уст, поэтому я решила, что тайна раскрыта.

– Я собиралась выпить кофе. Не хочешь присоединиться?

Она кивнула. Мешки под глазами выдавали, что ночь была бессонной и тревожной. Кроме того, Сира казалась необычно застенчивой, когда мы сидели за низким столиком в танцевальном зале гарема. Сира держалась спиной к танцовщицам и флейтисткам – в последнее время ее перестали интересовать обычные развлечения.

Я высказала то, что было у меня на уме:

– Это было мило с твоей стороны, прислать Кярсу подарок в ответ.

С легкой улыбкой она ответила:

– Так меня воспитали.

– Красивая крестейская девушка. И такая молодая. Кярс будет в восторге.

Нужно ли мне изобразить ревность? Ничто не могло волновать меня меньше, чем с кем спит Кярс, поскольку его семя бесплодно, как пустыня Зелтурии. Меня скорее беспокоили мотивы Сиры. Точнее, мотивы ее кукловода.

– Надеюсь на это, – ответила Сира, глядя куда-то вдаль.

– Что случилось, дорогая?

Я накрыла ладонями ее руки.

Она надула губы и сказала:

– Я беспокоюсь о своем брате. И шахе Тамазе. – Ее голос дрогнул. – Мне показалось, что дело идет к драке. Я просто хочу, чтобы их противостояние закончилось.

– Ты – единственное, что их объединяет. Уверена, ты сможешь стать мостом между ними.

Последнее, чего бы мне хотелось.

Она покачала головой:

– Я? Что я знаю о политике, о правосудии, обо всем? Я просто невежественная девчонка из Пустоши.

Несколько моих дочерей тоже страдали от подобной неуверенности в себе. Хадрит явно понимал, как воспользоваться слабостью девушки, что делало его раздражающим, если не опасным противником. Сира не только обладала полезной для меня кровью завоевателя, но и последние восемь лет обучалась у тех же Философов, что и Кярс. Однако, в отличие от Селуков, она не жила в роскоши с рождения и потому, естественно, имела неудовлетворенные желания. Похоже, Хадрит знал, как на них играть. Без его высокого роста, бороды и золота я не могла с ним соперничать.

Теперь возникла дилемма: поощрять ее слабости или убеждать в силе? Возвысить ее или сломить? Мне не нужна была конкуренция. Хадрит и так мешался, а если Сира поддержит его планы, это может поставить под угрозу все, ради чего я страдала. Все, что меня заботило: возвращение Потомков, предотвращение Великого ужаса, моя пламенная жажда мести – все это пронеслось в голове за одно нерешительное, болезненное, горькое мгновение.

– Сира, дорогая, ты словно алмаз, считающий себя кварцем. Маленький львенок, из-за размера полагающий себя уличным котом. Ты не невежественна и не слаба. У тебя есть все, что нужно. Уверена, если ты поговоришь с братом, поговоришь с шахом, нам всем будет лучше. Ты никогда не узнаешь свою силу, пока не попробуешь.

Я сжала ее руку. Если бы только я сказала эти слова своим дочерям, внучкам и правнучкам, пока они еще дышали.

Она закрыла глаза, и из них полились слезы. Похоже, я тронула ее сердце.

– Ты правда так думаешь?

– Я это знаю, милая.

Мне хотелось спросить ее о Хадрите и чувствах к нему. Но как это возможно, не раскрывая, что я шпионю за ними? Хадрит и Сира редко встречались в открытую, так что я не должна была знать. Можно ли как-нибудь выпытать?

– Сира, ты когда-нибудь думала найти себе мужа?

Учитывая нашу дружбу, можно предположить, что мы уже не раз это обсудили. Но мы с Сирой не говорили о таком, я – по очевидным причинам, но почему она никогда не затрагивала эту тему, я толком не понимала.

– Конечно, думала. Мне почти двадцать четыре. Но никто не делал предложения.

Трудно в это поверить. Сотни визирей и пашей с радостью заполучили бы сестру кагана, для себя или сыновей. В Аланье полно богатых купцов, Философов, шейхов, и такая девушка не могла остаться незамеченной.

– Ты когда-нибудь спрашивала шаха Тамаза, делал ли кто-нибудь предложение? Он твой опекун, они должны были обращаться к нему.

– Разве он не сказал бы мне?

– Вовсе не обязательно, если он считал предложения неподходящими. Ты должна спросить его. – Я игриво подняла бровь: – Если только… если только у тебя нет никого на примете.

На ее розовеющих щеках образовались ямочки, когда она улыбнулась.

– Ну, может быть. То есть я не знаю.

– Ради Лат, кто же он? Ты не можешь скрывать это от меня!

Она выпрямилась и решительно откинула прядь волос со лба.

– Ладно, это Хадрит.

Так… и что же мне делать? Поощрять этот ужасный союз или зародить сомнения? Подруга поддержала бы, но Хадрит разнюхивал повсюду, словно ищейка, и мог разрушить все, что я построила. Что бы я сказала, будь Сира моей дочерью?

– Если все получится, мы с тобой будем видеться чаще, – сказала я. – Они с Кярсом большие друзья. Даже лучшие друзья. И они так… сильно похожи. В хорошем смысле… и в некотором не очень хорошем.

Она нахмурилась:

– Например?

– Например, на прошлой неделе… э-э-э, знаешь, мне не следовало говорить. Забудь об этом.

Она подалась вперед:

– Скажи мне.

Я сжала руки.

– Я шла на Большой базар и увидела Хадрита выходящим из.

– Откуда?

– Ты знаешь.

– Из дома наслаждений?

Я кивнула.

Сира отвела взгляд, больше опечаленный, чем удивленный.

– Он встречается с разными людьми. Иногда ему нужно водить визирей и послов в такие места, чтобы заключать сделки и тому подобное.

– Ты права. Хотя было кое-что еще.

Сира поставила локти на стол.

– Что еще?

– В другой день я видела его с дочерью Великого адмирала. Ты ее знаешь, девчонка с огненно-рыжими волосами. Наполовину кармазийка. Они выглядели…

– Влюбленными?

В ее голосе сквозил страх.

– Я бы использовала… более сильное слово.

Готово. Ее зрачки расширились от гнева, и она снова ссутулилась. Похоже, я преуспела.

– Ты пытаешься отговорить меня, – сказала она. – Почему? Или, может, я не.

– Нет, дорогая, я не.

– Ты ревнуешь?

Я видела ее кулак под столом.

– Что? Нет, я просто забочусь о тебе.

– Вовсе нет. Думаю, ты знаешь, насколько могуществен Хадрит, и не хочешь, чтобы я оказалась рядом с такой силой. Потому что тогда она станет соперничать с твоей.

Уф. В груди нарастало разочарование. Я просчиталась. Возможно, я недооценила ее амбиции, и теперь разговор, который так хорошо начался, пошел наперекосяк.

– Сира, я просто хочу, чтобы ты была счастлива.

– Скажи, ты сама счастлива?

Я покачала головой в припадке честности. Если бы она знала всю глубину моего отчаяния.

– Счастье для дураков, – сказала она. – Для пьяниц. Для искателей удовольствий. Я не ищу счастья. Я выросла в таком месте, где целые племена сражаются за то, чтобы есть крыс. Потом меня привезли сюда и дали все, что можно только представить. – Мы похожи больше, чем она может поверить. – Знаешь, почему шах Тамаз не нашел мне мужа, несмотря на мой возраст? Потому что я его заложница. А зачем нужен заложник, если его нельзя использовать как предмет торга или пожертвовать, когда понадобится? Думаешь, я не понимаю, что если силгизы нападут, он купит ценой моей жизни время на то, чтобы вернулся твой возлюбленный вместе с его гулямами? Думаешь, я не понимаю, что могу оказаться в петле?

– Дорогая, я не…

– Хадрит, при всех его жутких недостатках, может спасти меня от этого. Спасет от этого.

– Ты разве не знаешь, что он тебя использует?! – выпалила я. Как безрассудно раскрывать то, чего я не должна была знать. – Говоришь о предмете торга, но что ты для него? Лишь пешка, которой он так же пожертвует.

– Так вот кем ты меня считаешь? – холодно усмехнулась она. – Ты соблазнила Кярса и думаешь, я не сумею так же с Хадритом? Ты действительно считаешь себя лучше, не так ли?

– Я не соблазняла Кярса! Я никто. Во имя Лат, я же рабыня!

Сира покачала головой и усмехнулась:

– Верно, но ты мать его единственного сына. Твой статус никогда не будет подвергнут сомнению, отныне и до тех пор, пока малыш Селук не умрет от старости, а к тому времени ты уже будешь лежать в могиле. Твоя жизнь в безопасности, к твоему счастью. Не мешай мне обезопасить свою.

Будь прокляты святые! Она поняла мою озабоченность совсем не так. Как и мои дочери, если быть честной.

– Что ты сказала? – удивленно подняла брови она.

– Что? Я ничего не говорила.

– Ты сказала «Будь прокляты святые».

О Лат, я думала вслух.

– Нет, ты не так расслышала.

– Я слышала вполне ясно. «Будь прокляты святые». Ты… следуешь Путем потомков?

Я покачала головой, слишком быстро:

– Нет, конечно нет, это же ересь.

– И все же я слышала.

Нужно что-то придумать. Что угодно.

– Моя мать следовала Пути потомков. Она все время так говорила. Порой, когда я волнуюсь, ее слова… сами срываются с языка. Не знаю почему.

Это была не совсем ложь.

Молчание затянулось. Наконец Сира кивнула:

– Моя мать тоже следовала… следует Пути потомков. Вообще-то вся моя семья.

Нет. Силгизы не были истинными последователями Пути потомков. Они проклинали святых и почитали Потомков, но совершенно неправильно. Поскольку все правильное искоренили. Как я была разочарована, узнав, что одно из немногих племен, заявлявших, что идет истинным путем, тоже заблудилось.

– Ты до сих пор веришь? – спросила Сира.

– Нет, конечно нет. Шейхи разъяснили, какая все это ересь.

– Но ты провела здесь всего лишь год. Несомненно, в душе ты еще должна верить.

– Это запрещено в Аланье.

– Я не спрашиваю, запрещено ли это. Я спросила, веришь ли ты. Ждешь ли прихода Просвещенных? Открытия Врат и всего остального?

Все это были неправильные верования. Потомки никогда не говорили ни о вратах, ни о каких-то Просвещенных. Нам приписали это люди, которые пытались разобраться, но ничего не поняли. И все же одними своими намерениями те, кто сегодня заявлял, что следует Путем потомков, уже были лучше, чем все эти обожатели святых. Если мне удастся восстановить истинный Путь, я буду молиться, чтобы они – и все прочие – стеклись к нему.

– Нет! – сказала я. – Я молюсь святым, как и все остальные.

Она вздохнула, почти разочарованно. Затем закусила губу – там, где осталась рана, – и кивнула:

– У меня есть идея.

Сира встала и устремилась к двойным дверям.

– Куда ты? – спросила я.

Она обернулась, оживленная и порозовевшая:

– За городские стены. Поговорить с братом. Пожалуйста, прости мою грубость. Спасибо за кофе и беседу, дорогая подруга. Скоро увидимся, ладно?

Может, даже раньше, чем ты думаешь.

Что я натворила? Что собирается сделать Сира? Чтобы узнать, насколько я все испортила, я залезла в шкаф и заставила свою душу войти в дронго. Я скользила, наверное, со второго неба, где небосвод был бесцветный и безоблачный, к облакам, а затем ниже. Я глубоко вдыхала и созерцала мир в его бесконечности. А затем спикировала на верхушку желтой юрты у стен Кандбаджара.

Вокруг силгизы занимались своими послеобеденными делами. Их жизнь напоминала мне о доме – отдых, работа и купание под небом, жарящиеся на вертелах барашки, лошадей вчетверо больше, чем людей. Но мне некогда было упиваться ностальгией. Послышались голоса, в юрте внизу находились Сира и ее брат.

То, что Сире разрешали выходить из города и навещать брата в любое время, показывало, насколько доверяет ей Тамаз. Возможно, мне удастся использовать это доверие, но я обдумаю это позже.

Я заглянула в отверстие, откуда в менее теплое время года торчала бы труба очага. Они сидели на полу близко друг к другу, как и полагается брату и сестре.

– Почему я вообще должен позволить тебе вернуться в эту кучу глины? – говорил Джихан. – Ты должна быть с нами, Сира. Ты не виновата в том, как они изменили тебя. Я виню отца за то, что он был слаб и позволил тебя забрать.

– Хочешь правду? – сказала она. – Я не вернусь. Не потому, что не люблю тебя, и не потому, что не люблю свой народ. Я скучаю по маме, скучаю… почти по всему. – Ее голос дрожал. Она хочет вызвать его жалость слезами? – Но я не скучаю по холоду. И не хочу мерзнуть больше никогда в жизни.

– Ты остаешься здесь, потому что ненавидишь зиму?

Она кивнула:

– Разве не поэтому ты здесь? До зимы еще три луны. Я знаю, чего ты хочешь, Джихан. Отец всегда говорил об этом. «Мы должны быть как перелетные птицы и искать путь на юг, распевая по дороге». Но аланийцы ни за что этого не допустят. Ты пришел за землей, а не за правосудием, и пытаешься выяснить, насколько готов уступить Тамаз.

Умная девочка. Но Тамаз никогда не отдаст силгизам землю. Ей нужна стратегия получше, чтобы противостоять тому, что я заварила.

– Дело не только в холоде, – сказал Джихан. – Год назад глубинные племена начали мигрировать на юг, принося с собой языческие обычаи. Некоторые едят своих мертвецов. Другие ездят на мамонтах. Бескрайность всегда была опасна, но теперь мы не можем прожить спокойно ни единой ночи. Хотя силгизы сильнее, чем прежде, врагов у нас тоже больше. Если глубинные племена объединятся против нас, не думаю, что мы сможем выстоять.

Как зловеще. Тот или иной каган вечно пытается объединить племена, чтобы идти на юг. Насколько я знаю людей Бескрайности, легче объединить рыб в море, хотя Селук Предатель сумел объединить и рыб, и акул, и дельфинов, и даже кораллы, если провести аналогию.

– Я не утверждаю, что знаю все, – сказала Сира. – Или даже многое. Но я знаю, что в Аланье все имеет свою цену – стихи, специи, рабы или земля.

– У нас нет столько золота, чтобы заплатить за землю, которая нам необходима. Я надеялся начать здесь торговлю, чтобы заработать больше, но кто-то обезглавил моих купцов, как тебе известно.

Сира покачала головой:

– Когда это золото было нашей валютой, брат? У нас есть то, за что аланийцы отдадут полцарства. И вторую половину в придачу. – Она что, улыбается? Жаль, что я не могла толком видеть ее лицо под таким углом. – Ты знаешь, что у Аланьи больше нет выхода к Юнаньскому морю. Пираты-этосиане, остатки армии, которую Кярс разбил в прошлом году в Сирме, захватили все приморские города и крепости. До зимы осталось три луны. Наследному принцу и его гулямам не удастся вернуть все побережье. В лучшем случае пару крепостей, которые враг снова займет, как только они уйдут.

Эта девушка знала больше, чем показывала. Да и языком владела неплохо.

– Ты предлагаешь мне помочь им?

– Нет. Я предлагаю прогнать пиратов, а взамен шах отдаст тебе побережье, чтобы защищать от его имени.

Идея надуманная, но я уважала ее упорство. Только Тамаз ни за что не согласится.

Джихан фыркнул:

– Тамаз наплюет на это. Мы слишком отличаемся от аланийцев. Может, он и отдаст нам какую-нибудь бесплодную гору, если будем торговаться как следует, но западное побережье? Скорее луна расколется, чем такое произойдет.

– Полагаю, он лучше отдаст его тебе, чем этосианам. Но тебе придется сделать для него еще кое-что. Очень серьезное.

Он ухмыльнулся:

– Убить его врагов и…

Сира встала и оглядела брата, завеса кудрявых волос по-прежнему скрывала от меня ее лицо.

– Пойди в святилище святого Джамшида, встань на колени перед Хизром Хазом и на глазах у всего царства отрекись от Пути потомков, встань на Путь святых от лица всего племени.

– Ты серьезно?

Джихан поднял руки, будто не веря своим ушам.

– Ты хочешь аланийскую землю, но не хочешь становиться таким, как они. Нельзя получить и то и другое, брат. Ты сказал, что не винишь меня за то, какой я стала, но я выбрала этот образ жизни всем сердцем. Я аланийка. Я больше не одна из вас. Хочешь жить в тепле зимой? Хочешь спастись от страшных племен на севере? Нельзя прийти на новую землю, цепляясь за старые обычаи. Тебе лучше поупражняться в парамейском, ведь, насколько я помню, ты никогда хорошо его не знал. Теперь, если ты согласен, я пойду и передам предложение шаху Тамазу.

Впечатляюще. Я давно усвоила, что многим мужчинам, чтобы сдвинуть горы, нужна лишь хорошая порка острым языком. Ее самоуверенность потрепала мне нервы, и я захлопала крыльями.

– Что ж… – Джихан почесал бороду. – Обращение в другую веру вырвет эту вечную занозу из моей задницы – Гокберка и его проклинателей святых. Этот дурак думает, что станет каганом после моей смерти. Конечно нет, если мы сменим веру. Возможно, это хорошая причина, чтобы даже.

В дверь спальни постучали. Я снова оказалась в шкафу, в темноте. Сквозь отверстие пробивался унылый луч заходящего солнца. Постучавший вырвал меня из дронго, но, в отличие от предыдущего раза, когда меня вытащили в середине цикла, сейчас цикл почти завершился, и разделение не было болезненным.

В любом случае, Сира собиралась поговорить с Тамазом, поэтому мне нужно немедленно перейти в крысу. Быть крысой, попискивающей в нагретых влажных стенах, совсем не так здорово, как птицей.

Я выбралась из шкафа и открыла дверь сияющей султанше Мириме. Она держала малыша Селука.

– Он прекрасно себя вел. Просто чудо. Совсем не такой капризный, каким был его отец.

Я взяла теплый сверток и поцеловала сына в щеку.

– Благодарю вас, султанша. Вы так хорошо о нем заботитесь. Какое счастье для него иметь такую двоюродную бабушку.

– Я пригляжу за ним, дорогая. Твой сын – отрада моих глаз, и ради него – да позволит мне Лат – я надеюсь прожить еще пятьдесят лет.

Бедная Мирима была бесплодна, как зимы в Бескрайности, так же как и Кярс. Поэтому муж оставил ее, и она больше не вступила в брак. Но надо признать, она могла бы стать хорошей матерью: обычно строгой, но нежной, когда это позволительно.

Она ушла, а я положила Селука в колыбель и тихонько покачала.

– Однажды ты станешь шахом Аланьи. А потом шахом Сирма, а потом Кашана. Шах шахов, станут тебя называть. Падишах.

Какая ирония. Падишахом называли Селука Рассветного, а через сто лет Темура. Никто ни до, ни после не получал этот титул. Но в отличие от них, мой Селук не был из рода Селуков. Ни капли проклятой крови не текло в его жилах, благодарение Лат.

Я снова взяла его на руки, желая ощутить щекой его тепло. Малыш загулил, и я тихонько засмеялась. Вот если бы это счастье могло длиться вечно, но, учитывая, кто мы такие, это невозможно. Судьба унесет нас своими штормами.

– Ты – Потомок, – прошептала я ему на ухо. – В тебе течет кровь бога.

5. Сира

Услышав, что я вела переговоры с братом, шах Тамаз допустил меня в свой кабинет. Он сидел за низким столом и нанизывал пару обрамленных бриллиантами рубинов на золотую цепочку. Эти драгоценности, как и прочие, мерцавшие в стоявшем с ним рядом сундучке с узорами из цветов, выглядели так неуместно среди простых ковров и ничем не украшенных стен из песчаника. Я заглянула в сундук: кольца из крученой платины, восьмикаратные бриллианты, жемчужные браслеты, диадемы с невероятными гравировками, серьги из сапфиров и лазурита – сундучок стоил больше, чем все племя силгизов. На низком столе шаха сидел обычный рыжий кот, лизал лапы и мяукал, пока Тамаз мастерил.

– Женскую привязанность заслужить – работа тяжелая, – широко улыбнулся шах. – Но ничто не облегчает ее так, как украшения, и особенно сделанные своими руками. То же самое и с поэзией, кстати. Сочиненный стих стоит больше заимствованного.

Если бы кто-нибудь дарил мне стихи и рубины! Я склонила голову.

– Моей матери больше всего нравился рог краснорогого оленя. Отцу потребовалось двенадцать часов, чтобы выследить то животное.

– Настоящая любовь – редкость, потому и то, что ее показывает, тоже должно быть редкостью. Если бы шли дожди из золота, оно ничего бы не стоило, как песок.

– Но у вас все есть, мой шах. Так каков бы мог быть дар, достойный вас?

Он усмехнулся:

– Вероятно, минута покоя. Возможность посидеть на песке под звездным небом. – В его вздохе слышалась ностальгия. – Я не так уж от тебя отличаюсь. Моя мать происходила из дикого пустынного племени, обитавшего недалеко от Святой Зелтурии. Когда я родился, отец отправил меня жить к ним, чтобы я не рос мягкотелым. Кажется, будто в Пустоши ничего нет, но мы там выживали неделями на нескольких глотках воды. Я не видел Кандбаджар, пока мне не исполнилось двенадцать. – Шах улыбнулся, словно погружаясь в счастливые воспоминания. – Хочешь показать мне свою любовь? Отправь меня обратно туда, в то время.

– То, о чем вы просите, мне не под силу, – с улыбкой ответила я. – Впрочем, думаю, что могу обойтись и парой красивых туфель.

Шах жестом пригласил меня сесть на напольную подушку.

– Ты недооцениваешь себя, Сира. У тебя явно есть нечто большее, а иначе тебя бы здесь не было. Так скажи мне, что говорил твой брат?

Я села, скрестив ноги. Пришлось много умолять, чтобы брат согласился. Очевидно, я не была хорошим посредником, потому что мое первое предложение Джихану было и самым лучшим. Я видела, как простые люди торгуются на базарах, и они всегда просили сначала больше, а потом договаривались о компромиссе. Я решила быть такой же умной с Тамазом.

– Мой брат говорил, что они не уйдут. Либо вы им дадите то, что они хотят, либо они возьмут это силой.

– Если б я только знал, что им надо.

– Десять тысяч гектаров плодородных полей к востоку от Кандбаджара.

Тамаз пригладил острую бороду.

– Понимаю, зимы с каждым годом становятся все суровее. Мои шпионы в Пустоши говорят, что последнюю не пережил каждый десятый, и это лишь в южной части. Кстати, каганы на севере сражаются, чтобы получить юг, а каганы на юге – чтобы пробраться сюда. Отчаяние твоего брата понятно. Но давай опустим нереальные требования и перейдем к чему-то более разумному. Ты знаешь своего брата. Что он мог бы принять?

Я потерла подбородок, словно у меня тоже росла борода, и сделала вид, что глубоко задумалась.

– Зная своего брата, скажу, что он не принял бы милостыни. Потому он и представил все это как компенсацию за убитых торговцев. Силгизы не любят принимать подаяние. Им нравится торговать… или брать. Дайте им заключить честную сделку.

– И какую сделку?

– В Пустоши не идут золотые дожди, как здесь. Но там есть боевые кони, есть и воины, чтобы скакать на них. Так позвольте им воевать за Аланью. Пусть они вернут то, что у нас отобрали.

Тамаз выпрямил спину и кивнул:

– Отправить их сражаться с этосианами? А что взамен?

– Что, по-вашему, было бы справедливо, мой шах?

Он вздохнул, устало и резко.

– Они могли бы охранять от моего имени то, что вернут. Но поставить силгиза рядом с гулямом и хазом – все равно что поставить бочку с порохом на пути горящей стрелы. Как только хаз услышит «будь прокляты святые» из уст силгизского всадника, они станут резать друг друга, а не врага.

Я кивнула, с трудом сдерживая довольную улыбку:

– Они больше не будут проклинать святых. По условиям сделки и от имени всего племени мой брат согласился отказаться от Пути потомков и пойти по Пути святых.

Тамаз усмехнулся:

– Знаешь, сколько миссионеров мы туда посылали? Я уверен, тебе известны странные обычаи вашего племени. Ведь они не только молятся Потомкам, но и сочетают веру в Лат со всевозможными еретическими идеями Пустоши, которые Источник считает совершенно неприемлемыми. Они упрямы, как несущийся бык. Нужно что-то большее.

Рыжий кот спрыгнул со стола и замурлыкал у моих ног. Я погладила его и поняла, что мне, видимо, следует действовать тактичнее и осторожнее.

– Поглядите на меня, – произнесла я. – Что вы видите, ваше величество?

Он застонал:

– Не играй со мной в игры, Сира. Знаю, ты изо всех сил старалась заключить сделку. Искренность и серьезность, которые ты проявила, внушают мне гордость за то, что я растил тебя восемь лет. Но я – шах Аланьи и должен защищать аланийцев. Лат доверила мне эту работу. И нет ничего… абсолютно ничего, что я не сделал бы для защиты своего народа.

– Я из вашего народа? Или одна из них? – Мой голос задрожал. – Что вы видите, когда смотрите на меня, ваше величество?

– Ты дочь кагана Ямара, потому я тебя и взял. Именно для того, чтобы они не угрожали нам. – Он взглянул в мои увлажнившиеся глаза. – Но… то было тогда, а это сейчас. Я никогда не причиню тебе вреда, Сира. Что бы ни случилось, я буду защищать тебя, как родную, потому что ты. – Теперь и его голос дрогнул. – Ты мне как дочь.

Так ли это? Отчасти я не была в этом уверена. Если он не искал мне мужа, потому что я была заложницей, станет ли защищать меня в отчаянном стремлении победить? Если это будет его последней и единственной картой в игре? Если да, то уступит ли брат, чтобы пощадить меня? Может, я, как песок, ничего не стою… для них обоих.

– Правда в том, мой шах… правда в том, что мне здесь не место. Как и там. Я ни здесь, ни там не желанна. – Тьфу ты. Чтоб меня. Вечно слезы подступают и ломается голос, когда я произношу тяжелые и честные речи. – Я всего лишь украшение, как одна из ваших драгоценностей.

– Сира.

– Мой шах, – перебила я, почти забыв о приличиях. – У меня есть еще одно предложение. Если я вам так дорога, как вы утверждаете, то, по крайней мере, вы его рассмотрите. – Мне нужно было попросить о том, чего он не дал бы, и в итоге мы договоримся о том, чего мне на самом деле хотелось. А еще я должна была проверить его и узнать, действительно ли он считает меня членом семьи. – Мне уже почти двадцать четыре. И мне нужен муж, чтобы не впадать в искушение. – Я сглотнула. – Выдайте меня замуж за вашего сына, принца Фариса.

Пока я обнажала свое сердце перед Тамазом, он отвлекся на кота, который урчал и царапал стену.

– Фарису всего пятнадцать. – Тамаз позвал кота, тот взглянул на него и мяукнул в ответ. – Ты старше него на несколько лет. – Он мне отказал, как я и ожидала. – Но, как я уже говорил, ты меня впечатлила, Сира. До сих пор я думал, что ты такая же, как все девушки из гарема, которые целыми днями шляются по базару. Но мне ясно, что в тебе пробудились высокие стремления. И поэтому у меня есть идея получше.

Шах Тамаз откашлялся.

Нужно срочно предлагать Хадрита, пока шах не предложил мне сына какого-нибудь из младших визирей.

– У меня есть еще одно предложение… – начала я.

– Ты выйдешь замуж за наследного принца.

Что?!

– Простите?

– Наследному принцу Кярсу нужна жена. Ему нужна та, кто его вдохновит… даст стабильность. Верность. Простоту. В тебе течет кровь кагана. Ты росла, зная ценность глотка воды и куска еды, как и я. Как раз то, что нужно этому дураку, чтобы он стал лучше. Кстати, о еде. Цены на рынках взлетели до небес, потому что орда твоего брата пожирает весь урожай и траву на пастбищах. А запасы зерна в хранилищах дворца не бесконечны. Я намерен принять компромисс и скрепить его браком. И тебя прошу сделать то же – почему бы и нет? Ты согласна?

Лишь теперь я заметила, что дрожу всем телом. Сердце колотилось. Мне удалось лишь кивнуть.

– И прекрасно, – сказал Тамаз, почесывая кота под подбородком. – Завтра я приглашу твоего брата во дворец. Мы подпишем соглашение. Я отдам ему в управление от моего имени все крепости на побережье, которые он отвоюет. Хизр Хаз и орден святого Джамшида будут сопровождать их, дабы убедиться, что они исповедуют истинную веру в Лат со всеми надлежащими заповедями и действиями, изложенными в Писании Хисти. А ты выйдешь замуж за Кярса. Я его заменю, пока он отсутствует, не дам ему шанса сказать «нет».

– З-завтра?

Рыжий кот прыгнул на колени Тамаза. Шах взял золотую цепочку с рубинами, окруженными бриллиантами, и протянул ее мне.

– Завтра.

По пути в свою комнату я ущипнула себя. Нет, это был не сон. Это было все равно что разбить корабль в шторм и очнуться на острове, а потом найти там деревья, на которых растут изумруды.

Мысли проносились в голове, как колесницы, и вдруг прямо передо мной выскочил толстый черный кот. Я растерянно уставилась на него. Скользкий хвост, лапы как ручонки, круглые уши – это был не кот, а крыса! Крыса с выпученными глазами, злыми… будто я убила ее брата.

Прежде чем я успела закричать, из-за колонны выскочил евнух Самбал и смахнул крысу метлой. Я пригнулась, и крыса пролетела над моей головой, врезалась в стену и приземлилась на бок. Ее уродливые лапы затряслись в воздухе, потом подергивания замедлились, и крыса затихла.

– Получилось… Да! – радостно вскричал Самбал. – Наконец-то этому отродью Ахрийи пришел конец!

Самбал взял мою руку и потряс головой взад-вперед, покачивая бедрами, а потом дважды меня покрутил. Отпустив меня, он танцующей походкой на цыпочках двинулся по коридору, плавно, как на волнах, разводя руками, пропуская шаги и напевая что-то на странном языке. Но звучало это мелодично и довольно весело.

Кажется, сегодня у многих из нас была причина запеть… кроме этой крысы. Бедный зверек умирал со страдальческими глазами.

Я вернулась в свою комнату и перерыла весь шкаф. Ни одно платье не вызвало радости, и поэтому я отправилась на Большой базар. Проходя через сад к воротам, я заметила человека, которого уж точно не хотела бы видеть, – Хадрита, в парче и с небрежно повязанным бордовым клетчатым кушаком.

Я опустила глаза, пытаясь сделать вид, что не замечаю его. Но Хадрит свернул в мою сторону и сказал:

– Я искал тебя, милая. Где ты была?

Я старалась избегать его взгляда, он всегда был так проницателен.

– У меня был тяжелый день.

– О, я знаю. Ты скакала туда-сюда между нами и лагерем твоего брата. Ты, похоже, лучше меня справляешься с отцовской работой. Ты могла бы стать первой женщиной – Великим визирем.

Смех Хадрита обратился в издевательскую усмешку. Пусть теперь насмехается сколько угодно, завтра я буду выше него.

– Я сейчас занята, – ответила я. – Было приятно поговорить и все прочее, но если ты не против, мне надо идти.

Он приподнял пальцем мой подбородок, глядя сверху вниз твердыми, как алмазы, глазами.

– Приходи ко мне перед вечерней молитвой.

– Я правда не могу сегодня…

– Это очень важно. Очень и очень.

– Хадрит, я бы пришла, но.

– Разве я не сказал «очень важно»? Или ты не любишь меня? Почему ты отказываешься?

Он скрестил руки на груди.

– Хорошо, я зайду. Но не смогу остаться надолго.

– Ну, вот видишь? Упрямство со мной не работает. В будущем побереги свои слова и мое время.

Мне хотелось обозвать его сыном тапка, как сказали бы в силгизских краях, но я решила проглотить раздражение и заняться своими делами.

На парчовом ярусе Большого базара, обнаруженном в конце утомительного подъема, портной снял с меня мерки и пообещал изготовить ближе к полудню нечто великолепное. Огромное разнообразие тканей, украшений и образцов потрясало мой и так утомленный мозг, и поэтому я позволила выбирать ему. Поскольку все состоится уже завтра, большой свадьбы не будет, только символическая церемония, но мне все равно хотелось выглядеть лучше, чем когда-либо. Празднества устроят, когда Кярс вернется и узнает, что девушка, которую он когда-то называл «тупой дикаркой с лапками-тростинками», теперь стала его женой. Хотя это было не самое худшее из того, что он говорил. «Ты же знаешь, я в любой момент могу тебя взять. Просто я тебя не хочу». К счастью, с возрастом он оставил свои насмешки.

Я покинула Большой базар и пошла на площадь Смеха, чтобы получить от Эше стихи – нужно было как-то успокоиться после произошедшего. Однако его медный трон на помосте был пуст. А витиеватый вздор от прочих поэтов меня не интересовал, так что, когда село солнце, осветив облака красным, я, как человек слова, направилась во дворец Хадрита. Гулямы остались дожидаться у входа, а я вошла внутрь.

На полу гостиной на парчовых подушках расселось пестрое сборище: Хадрит с кальяном во рту; Озар, тоже курящий; крысобой – евнух Самбал, жующий кунжутные зерна; и, что самое удивительное, Эше, мастер оскорблений.

– Что все это значит? – спросила я.

– Сядь. – Хадрит щелкнул пальцами, и к нему приблизился мальчик-слуга. – Подай то, что она пожелает. Что ты хочешь?

– Знать, что здесь происходит.

– Что ж, ты это совсем скоро узнаешь. Ты не куришь, Сира?

Покачав головой, я перевела взгляд на Эше. Он полулежал на подушке и ел белый виноград.

– Почему ты здесь?

– Понятия не имею, – ответил Эше. – Но я никогда не отказываюсь от гостеприимного приглашения, особенно знатных вельмож.

– Сира любит шербет, – сказал Хадрит мальчику-слуге. – Ее любимый – малиновый.

– Ненавижу малину, – недовольно поморщилась я.

Хадрит выглядел так, будто только что ушиб палец на ноге.

– Да? Тогда масала?

– Ты что, позабыл, откуда я родом? Просто прикажи принести мне апельсиновый или тамариндовый.

В нетерпении и настороже из-за этого сборища, я уселась на расшитую блестками подушку рядом с Эше.

– Теперь, когда все здесь, – произнес Хадрит, – я могу начать. Но… во имя Лат… с чего же начать? Трудно даже выбрать слова, так что скажу все как есть. Я считаю – и у меня есть этому доказательства, – что сейчас, в этот самый момент, во дворце существует клика, замышляющая свержение шаха, и – не могу поверить, что говорю такое, – во главе этой клики стоит колдун.

О святые… так неожиданно. И совсем не то, что я хотела бы слышать за день до свадебной церемонии.

Но почему удивлена только я? Эше продолжал кидать в рот виноградины. Озар булькал кальяном, а Самбал с громким скрежетом жевал семена.

– Что ж, большинству из вас это уже известно, – продолжал Хадрит, – всем, кроме Сиры… и Эше. Так что эта речь на самом деле была предназначена только вам двоим. Я надеюсь, что все понятно.

– Что тебя привело к подобному заключению? – спросила я, глядя на настенный ковер с изображением дракона, извергающего пламя на собственный хвост. Хадрит упоминал, что это был подарок султана Абистры, преподнесенный во время торговой поездки.

– Госпожа. – Самбал проглотил свои семена. – Я видел во дворце кровавые руны. Хорошо скрытые, но они повсюду.

Кровавые руны?

– И я тоже видела одну, – выпалила я. – В купальне!

– Это еще не все, – вмешался Озар. – Кто-то пытается изобразить все так, будто я хочу войны с твоим братом и его племенем. Человек, написавший и поставивший печать на письмо о расплате за ваши грехи, – мой бывший писец, и я сам рекомендовал его в канцелярию шаха. И хотя всем известно, как я сокрушал своих конкурентов в торговле пряностями, я не убивал тех силгизских купцов.

– Но для чего им винить тебя? – спросила я. – Как это поможет им свергнуть шаха?

– И последнее, – продолжал Хадрит. – Твое племя прямо сейчас стоит лагерем за стенами. Но что, если ночью, пока мы спим, городские ворота внезапно откроются? Знаешь, кто охраняет стены Кандбаджара?

– Разумеется. Гулямы.

Хадрит кивнул.

– Все события связывает один человек. Один хитрый и злобный выскочка, за последний год набравшийся сил и влияния. Да, я говорю не о ком другом, как о паше Като – командире аланийских гулямов днем, интригане и колдуне ночью.

Честно говоря, я с трудом могла уловить здесь связь.

– Ну а если это Като, для чего ты просил меня поместить новую рабыню в гарем Кярса?

Озар выпустил струйки дыма и сказал:

– У Като есть помощники. В гареме. Как еще он мог проникнуть туда и написать там свои руны?

– А для чего эти руны? – спросила я.

Эше откашлялся:

– Так, теперь вижу, что меня пригласили не только для того, чтобы пробовать вино и фрукты. – Он сел прямо, высоко подняв подбородок. – Я считал, что ты, Хадрит, просто очередной интриган, изготавливающий гранатовый сок без гранатов. Но теперь понимаю, что ты немного умнее, чем кажешься.

– Для тебя я – паша Хадрит. И думаю, что моя внешность вполне соответствует моему интеллекту. Итак, Эше, для чего именно нужны кровавые руны?

– Это зависит от типа крови, которую в них использовали. Не зная этого, я не могу ничего сказать.

– Типа крови? – переспросила я. – Ты имеешь в виду, кровь ли это человека или животного?

Эше покачал головой:

– Нет. С кровью животного рун не создать. Кровь у людей разная, и каждым типом крови можно писать только определенные руны, хотя некоторые могут быть написаны несколькими. Но чтобы понять, для чего предназначены руны, мне нужно их видеть.

– Почему какой-то вульгарный поэт выступает нашим главным знатоком колдовства? – поинтересовалась я.

– Поэт? – произнес Хадрит. – Дорогая, ты сейчас говоришь с одним из Апостолов Хисти, хранителей Святой Зелтурии.

– С бывшим апостолом, – мрачным и приглушенным тоном сказал Эше. – Но да, в прошлой жизни я изучал все виды колдовства, включая и кровавые письмена.

Кровавые… письмена? Неприятно до мурашек.

– Так что же нам делать? – я развела руками. – Рассказать все шаху?

Озар покачал головой:

– Нет, конечно нет. Шах Тамаз никому из нас не доверяет. Хадрит никогда не пользовался его благосклонностью. И хотя я женат на сестре шаха, Великий визирь Баркам позаботился о том, чтобы я тоже не был его любимцем. – Он обернулся к Самбалу: – Евнух – это не совсем… ты же знаешь. – А потом обратился ко мне: – О тебе, моя дорогая, шах заботится искренне, но не станет полагаться на тебя в столь важном деле.

А вот с этим я не согласна – шах мне полностью доверял. Но, пожалуй, нужно получить больше доказательств, прежде чем обращаться к нему.

– Итак, вот что мы сделаем, – сказал Хадрит. – За излучиной реки наш доверенный человек, – он указал на Озара, – пришвартовал небольшой флот, поскольку на запад пути больше нет. Вот только никто не знает, что на борту этих кораблей ждут тысячи хазов из Кашана. Они думают, что их отправляют на запад, помогать в освобождении наших берегов от неверных. Но мы собираемся направить эти корабли в город и с их помощью взять под стражу пашу Като.

Да уж, невероятно впечатляющий план. И к тому же опирается на шаткие доказательства. Кроме этого, я слышала, как когда-то давно и Хадрит, и Озар упоминали о своей неприязни к Като. Может быть, все это – удобный предлог отрубить голову тому, кто соперничает с ними в могуществе? Если так, то я в этом участвовать не хотела.

– И когда ты планируешь это безумие?

– Завтра, – с довольной ухмылкой ответил Хадрит. Как раз то, что я боялась услышать. – Я рассказал тебе все это, Сира, поскольку, хоть мы и можем арестовать самого Като, чтобы обезопасить шаха и его семью, нам также нужно выявить и агента Като в гареме. А ты и та крестейка, которую ты купила, как раз годитесь для этого… по очевидным причинам.

По очевидным причинам. Не потому ли Хадрит втягивал меня во все эти интриги?

– Выходит, когда ты просил меня передать ему тот документ.

Я кивнула в сторону Озара, который наслаждался долгой затяжкой.

– Да, я тебя проверял, – подтвердил Хадрит. – Хотел убедиться, что могу тебе доверять. И ты прошла испытание. Пусть мой отец и презирает Озара, но я более… более практичный человек, чем он.

Практичнее Баркама? Такое вообще возможно? Признаться, высокий уровень запросов Хадрита не удивил меня. И все же я не могла не видеть пугающие пробелы. То, что лежало в основе заговора, никак не вырисовывалось.

– Зачем Като это делать? Он богат, могущественен и близок к шаху. У него и так есть все, даже больше.

Озар расхохотался.

– Ты считаешь, что богатство и власть делают человека менее амбициозным? Более довольным жизнью? Совершенно наоборот, знаю по собственному опыту. Власть вскружила Като голову. Он убедил Кярса позволить ему остаться в городе, чтобы нанести удар, пока наследник и армия отсутствуют. Он убил тех силгизских торговцев и наложил на писца заклятье, отчего несчастный не способен промямлить и нескольких слов. Он собирается поднять ворота, дать силгизам разграбить город, а затем во время сумятицы захватить трон, вероятно сделав сына Кярса марионеточным шахом.

Хадрит шлепнул кулаком по ладони:

– Здесь у всех нас цель одна – защитить Аланью. Защитить отца всех аланийцев, нашего шаха. И защитить наследного принца Кярса, человека, который мне так же дорог, как собственная плоть.

До чего поэтично. Кусочки этого заговора начинали напоминать единое целое. Но я полагала, что у меня есть план получше, чем впустить в город тысячу хазов.

– А если я скажу, что мир с силгизами близок? Что он уже согласован?

– Это не изменит всего, – сказал Хадрит. Слуга подал ему прутик для чистки зубов, и Хадрит сунул его в карман. Похоже, он доверял своим слугам. – Като не стал бы строить весь свой план на одних силгизах, у него должен быть запасной вариант. Но если с твоим братом будет заключен мир – прочный мир – это, по крайней мере, отсрочит события. Като не рискнет захватить дворец без предлога.

– Погодите-ка. Погодите, – заговорил Эше и погрозил пальцем. – Вы сделали об этом Като одно совершенно необоснованное и опасное предположение.

– И какое же? – спросил Озар.

– Что он еще и колдун. Судя по вашему описанию, он воин. Колдуны же, как правило, знатоки лишь в одном – в колдовстве. Вы сказали, что кровавые руны есть и в гареме. А что, если колдун – это кто-то другой? Что, если колдун – человек Като в гареме… может, евнух? Тогда, даже если вы арестуете Като, куда более опасный заговорщик все равно останется на свободе… и, что еще хуже, вы раскроете себя перед ним.

Самбал довольно засопел, он часто так делал.

– Этот парень очень умен. Но в гареме более шестидесяти женщин и сотни смотрителей. С чего начинать?

– Он прав, – согласилась я. – Если вы арестуете Като, но не колдуна, кто знает, что он… или она сделает. Прежде чем предпринимать серьезные действия, позвольте мне выяснить, кто помогает Като.

– И мне нужно увидеть те руны, – добавил Эше, – а точнее, попробовать их на вкус.

– Вкус? – Озар сморщил плоский нос так, что тот почти коснулся бровей.

– Не напрасно же говорят про вкусы крови. Мне придется. – Эше лизнул воздух. – Ну, ты понял.

Озар содрогнулся, а потом глубоко затянулся кальяном.

– В винном погребе недавно появилась руна, – сказал Самбал. – Я могу тебя туда отвести.

– Значит, мы задерживаемся, – заключил Хадрит. – Но боюсь, чем дольше мы ждем, тем сильнее становится Като. Сира, ты должна найти в гареме предателя. Самбал, ты во что бы то ни стало должен ей помочь. Эше, ступай… лизни эти руны и выясни, для чего они предназначены. Выживание нашего государства зависит от каждого из нас. Мы должны постараться.

Я кивнула. Глядя, как Хадрит берет на себя ответственность, видя, как искренне он защищает свою страну и шаха, я не могла лгать себе о чувствах к нему.

Я сказала:

– Я люблю Аланью, люблю шаха, его семью и всех остальных. Я не позволю им навредить. Любой ценой, даже под страхом смерти, я отыщу предателя, и тогда мы сможем повесить обоих.

Дворец Хадрита мы с Эше покинули одновременно. Идя по песчаной дороге, ведущей на оживленную улицу, мы болтали о пустяках – о дикой жаре в прошлом месяце, о том, что птиц в небе мало, и о затянувшейся на год перестройке Садового квартала. Я не хотела, чтобы сопровождающие меня гулямы узнали, о чем была речь на встрече, поэтому задала вопрос шепотом:

– Ты ведь не аланиец, да? Для чего тебе нам помогать?

Он в ответ прошептал:

– Меня интересуют кровавые руны, только и всего.

– Мне казалось, быть Апостолом Хисти – это дело всей жизни. Почему ты ушел?

– Я не уходил. Меня… исключили.

– Как это? Почему?

– Это тебя не касается.

Я остановилась посреди дороги.

– Как мы можем тебе доверять, если даже не знаем, кто ты?

Беззаботности его ухмылки можно было позавидовать.

– Я уже говорил, что просто хочу попробовать на вкус эти руны. Я расскажу, для чего они предназначены, а потом вернусь на свой медный трон. Я не создан для дворцовых интриг, мелких войн и тому подобного.

– От Апостола Хисти до вульгарного поэта. – Я скрестила руки на груди. – Какое падение.

– От умирающей от голода девчонки до жемчужины гарема. Лат возвышает и унижает, как хочет.

– А откуда ты знаешь, что когда-то я голодала? Откуда ты вообще знаешь что-либо обо мне?

Он постучал по своей голове:

– Как ты думаешь, почему каждое утро у моего трона выстраиваются сотни человек? Проницательность – могучая штука.

– Сегодня я всего лишь девушка из гарема. Завтра стану султаншей, это вторая сверху ступень, какой может достичь в Аланье женщина. А когда Кярс взойдет на престол, мой титул станет самым высоким: султанша султанш.

Эше усмехнулся:

– Когда-то у меня был титул. Еще какой. Жители Святой Зелтурии мне завидовали, и я наслаждался сиянием своего титула. Но скоро понял, что титулы – не то, кто ты есть. Их дают, и их можно отнять. Помни это, Сира.

В конце песчаной дороги мы разошлись. Что за необыкновенный день. Борьба за власть или подлинный заговор – я надеялась, что завтрашним событиям это не помешает. Став женой Кярса, я получу больше власти и сумею выяснить правду. Я надеялась помочь всем, всей стране, теми путями, которые доступны лишь султанше султанш.

Вернувшись в гарем, я увидела, что целители, евнухи, наложницы и служанки столпились у большой комнаты в конце коридора. Комнаты Зедры.

– Что случилось? – спросила я у Самбала, который тоже только что подошел.

Он прикрыл рот рукой и сказал:

– Султанша… она заболела!

– Ты про Зедру?

Он кивнул дрожа. Да, тяжелый выдался день!

Я протиснулась сквозь толпу и скользнула в комнату. Зедра лежала на кровати, в окружении целителей в белых одеждах. Мирима бросила на меня хмурый взгляд, пот стекал у нее по лбу. С колотящимся сердцем я приблизилась к своей подруге.

– Что случилось? – спросила я.

Мирима покачала головой, ее взгляд смягчился.

– Неужели она. – начала я, проглотив тревогу и слезы.

– Дыхание у нее хорошее, – сказал целитель с миниатюрными водяными часами в руке. – Сердцебиение в норме. Явных ран нет.

– Почему она не приходит в себя? – спросила Мирима.

– Это требует дальнейших исследований.

Мирима глубоко вздохнула:

– Сира, ты недавно с ней говорила. Она хорошо себя чувствовала?

Я припомнила наш разговор в танцевальном зале. Зедра выглядела… несколько встревоженной, хотя ничего необычного.

– С ней все было хорошо.

– Я бы предпочел, чтобы вы разогнали это сборище, – сказал целитель, указав на толпу, как будто отмахивался от мухи.

– Вон отсюда, все! – Мирима указала на Самбала и меня: – А вы двое останьтесь.

Вид у Зедры был… вялый. Рот чуть приоткрыт, она как будто кричала от боли.

– Исцели ее, Лат, – взмолилась я.

Мирима провела рукой по моим волосам:

– Дорогая, завтра у тебя важный день. Не хочу, чтобы этот ужасный инцидент обременял тебя еще больше. Будь уверена, мы сделаем все для исцеления твоей любимой подруги.

Я кивнула. В голове мелькали страшные мысли. А вдруг это колдун ранил Зедру? А вдруг в следующий раз он ранит меня? В гареме больше не безопасно.

– Самбал, – Мирима обернулась к евнуху. – Брат поручил мне подготовить нашу дражайшую Сиру к завтрашней церемонии, поэтому я вверяю тебе заботу о Зедре.

– Церемонии? – растерянно улыбнулся Самбал.

– Сира выходит замуж.

У Самбала отвисла челюсть, и он повернулся ко мне:

– Госпожа, я так рад за вас. Я молюсь, чтобы это темное облако не омрачило дождем ваш самый радостный день.

– Больше ты не будешь называть ее госпожой. Теперь она – султанша.

Самбал захлопал в ладоши, как делали маленькие обезьянки на площади Смеха.

– Клянусь Лат, это выдающийся день. Я так счастлив за вас, сул-тан-ша! Кто же этот благословенный счастливец?

Мирима погладила меня по щеке.

– Эта милая девушка выйдет замуж за наследного принца.

– За наследного принца! – взвизгнул Самбал. Он прикрыл рот ладонью, чтобы спрятать потрясение. – Я готов запрыгать от радости. Полететь до самой луны. Схватить звезды и осыпать ими всех присутствующих.

Самбал обернулся к Зедре, и его радость внезапно угасла. Казалось, никто из нас не знал, смеяться или рыдать. Мирима мрачно улыбалась. А меня сокрушал груз событий. Мне хотелось плакать и молиться за Зедру, а еще – примерить все платья и украшения, которые Мирима, без сомнения, для меня приготовила. Как жонглировать двумя противоположными чувствами?

– Я хотела бы… отдохнуть немного, – сказала я.

Голова у меня отяжелела.

– Разумеется, дорогая. – Мирима обняла меня. Иногда эта женщина холодна, но всякий раз, когда она проявляла заботу, я так скучала по маме. – Отдыхай, сколько потребуется. Я зайду к тебе позже, да?

Я отправилась в свою комнату. Там уже была Вера, сидела на моей кровати. На мой взгляд, это слишком фамильярно, ведь кровать – это личное, интимное место. Когда я вошла, Вера встала.

– Прошу прощения, госпожа, – сказала она. Глаза у нее были красные и слезились. – Я только… султанша была так добра ко мне. Не могу вынести мысли о том, что она страдает.

Она стояла и плакала, сгорбившись и опустив голову.

– Не могла бы ты оставить меня? – сказала я. – Мне нужно побыть одной.

Вместо этого она бросилась ко мне, обняла, а потом зарыдала, уткнувшись в мою подмышку.

– Я нашла ее такой, в шкафу, с застывшим от ужаса взглядом. Кто-то причинил ей боль!

О Лат! Это мог быть только колдун. Но я должна быть сильной.

– Я уверена, что с ней все будет хорошо. – Я похлопала Веру по спине, хотя сама была точно так же встревожена и растеряна. – Мирима придет ко мне позже. И ты можешь присоединиться к ней, ладно?

Вера подняла на меня растерянный взгляд, а потом прижалась губами к моим губам. Я отшатнулась.

– Не сейчас. Я сказала, что хочу остаться одна.

Но она продолжала рыдать, а потом еще крепче прижалась ко мне.

– Прекрати! – Не хотелось быть резкой, но как еще заставить ее уйти? – Пожалуйста, уходи!

Я как будто гнала прилипчивую попрошайку.

Вера выбежала, по ее щекам текли слезы. Выговаривая ей, я лишь усугубила тяжесть своего груза, и у меня тоже увлажнились глаза. Но я смогу извиниться позже.

Я рухнула на постель, едва в силах думать. За один день произошло больше, чем за последние восемь лет. Я надеялась и молилась о том, чтобы завтрашний день оказался лучше.

6. Зедра

Утес на краю времен. Так он называл эту гору.

Я как будто взобралась на высочайшую вершину и увидела печальные, унылые небеса. Во всех направлениях простиралась бесконечность, а внизу, за краем утеса, – ничего, кроме черноты. Сверху небо заливала полоса света, словно бог прорезал саблей полог, закрывающий мир. «Это кольцо, – когда-то говорил мне Отец. – Мы видим лишь одну его сторону. Вот почему оно кажется плоским».

Здесь не было ни тепла, ни холода. Ни ветерка. Только неподвижность, безмолвие и безжизненность.

На краю утеса стоял человек. Он стоял здесь тысячу лет. Ждал. Наблюдал. Слушал.

– Я.

Заговорив, я задохнулась. Голос был таким надтреснутым, будто в горле проделали тысячу дыр. А лицо – морщинистым и жестким, как камень. Волосы были такими белыми и тонкими, что казались ненастоящими. Я пошла к нему, и усталые колени подгибались от моего собственного веса.

– Отец, – сказала я.

Он по-прежнему стоял ко мне спиной, даже не взглянув в мою сторону.

– Отец.

Я опустилась на колени. Они хрустнули.

– Нет, Зедра, – прозвучал его голос с небес. – Ты не имеешь права называть меня так.

Мои руки непрерывно дрожали, словно по венам разливался мороз.

– Что со мной произошло?

– Знаешь, как меня огорчает, что наше выживание зависит от тебя? Я не удивлен, что у тебя ничего не вышло.

– У меня… не вышло? Но что произошло? Я ничего не помню.

– Я же велел тебе задушить эмоции. Фанаа. Работать с холодной головой, по тщательному плану. Но, к несчастью для нас и для всех, ты не сумела. Какая ужасная судьба – с моими святыми Потомками будет покончено из-за твоей непригодности. Из-за твоей слабости.

Нет. Как такое может быть?

– Я сделала все… что в моих силах. – Тяжелое дыхание мешало говорить. – Я… следовала… плану. Мои… эмоции.

– Стоны, плач, крики, молитвы – все бесполезно. Это было маловероятно с самого начала. Если бы выжил хоть один из моих сыновей, была бы надежда. Но ты… даже смотреть на твои попытки было противно.

– Отец Хисти! – выкрикнула я. – Я ни секунды не уделила себе! Не получила ни капли счастья. Я лишь следовала плану, от рассвета до заката. Однако это было не совсем так. Я искала удовольствия и радости. Раздобрела на хорошей еде. Обленилась, лежа на шелковых простынях. Но в глубине души никогда не отступала от цели.

– А теперь помолчи. Всех твоих усилий всегда будет мало. Ты никогда не поймешь, какой меня охватил ужас. Потому что не испытывала того, что грядет. Если бы ты только глотнула этот кошмар, стала с ним единым целым лишь на краткий миг, может, у тебя и получилось бы… хотя бы от крайнего отчаяния.

Он всегда говорил, как испил этот ужас. Но для меня это было всего лишь страхом, вызванным к жизни пророчеством, а не личным опытом, и, возможно, именно поэтому я вела себя так беспечно.

Я подползла к его ногам. Поцеловала холодную, твердую лодыжку.

– Так позволь мне его испить.

– Ты понимаешь, чего просишь? Надвигается Великий ужас, который перекует всех нас в огне. Ты уверена, что хочешь его глотнуть?

– Я сделаю что угодно, лишь бы остановить его, отец. Я буду нести бремя Потомков, пока не превращусь в прах и кости.

– Этого мало!

– Но что еще у меня есть?

– Думаешь, смерть – это жертвоприношение? Жизнь не так уж важна. Бывают вечные страдания, которые невозможно передать словами. Представь, что твоя кожа кипит, пока не станет жидкой, а затем тебе дают новую кожу, чтобы она снова кипела – до конца времен. Звучит ужасающе? Это блаженство по сравнению с тем, что грядет. Рай по сравнению с тем, что ждет там, – он указал на черное пятно в небе, освещенном кольцом света. – По сравнению с тем, что грядет.

– Я это остановлю. Спасу всех. Обещаю.

Он повернулся ко мне. Коснулся моей головы одним ледяным пальцем. Я не смела поднять на него взгляд. Не смела посмотреть в лицо, боясь увидеть разочарованные, пустые глаза.

– Ты глотнешь Великого ужаса? И тогда, вскипев от отчаяния, спасешь всех нас? – Он затрясся в хохоте, полном отчаяния и печали. – Ты? Которая уже все провалила!

Мои слезы увлажнили пальцы на его ногах. Я вцепилась в его лодыжки.

– Если я умерла… значит, это… Куда уходят души? Это и есть Барзах?

Он хмыкнул:

– Ты не умерла. И я не позволю тебе испить Великий ужас. Потому что, несмотря на все твои неудачи, по-прежнему тебя люблю. Думаешь, у меня не ноет сердце, когда я вижу твой плач? Я не хочу, чтобы ты страдала еще больше. Достаточно, чтобы ты страдала от разочарования в самой себе. Страдания в одной жизни – ничто по сравнению с океаном, который нас затопит. Сотня лет, тысяча, десять тысяч, сто тысяч. Не важно, сколько мы будем ждать. Если не начнут снова править миром праведные Потомки, как повелела Лат, он нагрянет, вернее смерти.

Отец поднял меня, потянув за волосы. Я закричала. Я чувствовала себя растением, которое отрывают от корней. А потом увидела его глаза – печальные, пустые и такие же испуганные, как мои.

Он утопил два пальца в моих глазницах.

Я с криком проснулась. Через открытую дверь балкона светило солнце, стоящее уже высоко – значит, сейчас полдень. Когда я жила среди Потомков, у нас не было водяных часов, и мы узнавали время по теням и солнечным лучам. Ночной кошмар отступил, и ужас сменился насущными тревогами. Я проспала целый день. Неужели я опоздала?

Я попыталась пошевелить руками и ногами… но тщетно. Я была как каменная глыба. И одна в комнате. А где все?

Церемония, брак Сиры с Кярсом, мирный договор с силгизами… Все то, чего я не хотела. Все то, что должна была предотвратить. Ради Потомков. Ради человечества.

Но что может сделать камень, лежащий в постели? Наверное, об этом и говорил Отец. Я провалила дело. Не сумела всех спасти. Великий ужас поглотит мир, и нас снова выкуют в пламени. Без Потомков, которые могут это остановить, без нашего праведного правления, спасения нет.

Дверь со скрипом открылась. Вошла девушка с чудесными карими глазами. Она поставила у моей постели поднос с благовониями и заглянула мне в глаза.

– Ты проснулась? – спросила она на сирмянском со странным акцентом. – Мне велели привести целителей, если ты проснешься.

– Нет, не нужно, – просипела я. – Тебя ведь зовут Селена, верно?

Она кивнула.

– Я рада, что мы встретились. Пожалуйста, останься ненадолго. Присядь.

Немного поколебавшись, она села на край кровати и уставилась в пол.

– Я понимаю, что ты чувствуешь, – сказала я, и мое горло было суше бархана. – Тебя вырвали из дома и привезли в странное место. Это больно, правда?

Она молчала. Я показала взглядом на чашу с водой у постели. Селена напоила меня, облегчив боль в горле.

– Внешне мы показываем, что все прекрасно, – продолжила я, – но внутри никогда не прекращается буря. Даже когда она съеживается и успокаивается, она все равно остается в самом сердце и в любой момент готова снова разгореться.

Она молчала.

– Говорят, ты крестейская принцесса. А знаешь, я тоже была… кем-то вроде принцессы.

– Похоже, ты хочешь, чтобы я оказала тебе услугу.

– Что-что?

– Когда кто-то пытается со мной сблизиться, это означает, что он чего-то хочет. Так было в Крестесе, и здесь то же самое, – сухо сказала она. – Так чего ты хочешь?

Она не ошиблась, как ни печально. Я и впрямь кое-чего от нее хотела. Я показала взглядом на шкаф:

– Отведи меня туда.

Она хихикнула. Хорошо. Наконец-то показала эмоции.

– Я не такая сильная и вряд ли смогу тебя поднять.

– Ты не узнаешь, насколько сильна, пока не попробуешь. И результат может тебя удивить.

Она посмотрела на шкаф, потом снова на меня:

– Там ты будешь чувствовать себя в безопасности? Это я могу понять… наверное.

Для перемещения души требуется спокойная обстановка, где ничто не тревожит и не отвлекает. В Вограсе я перевоплощалась в пещере, откуда открывался вид на земли нашего племени.

– Что-то в этом роде.

Больно было даже улыбаться, но я постаралась для нее.

Селена подняла меня. Я едва ощущала ее руки, обнявшие меня за талию. Она с пыхтением потащила меня к шкафу. А там отпустила и упала на колени, тяжело дыша.

– У тебя получилось, дорогая, – сказала я. – Вот так-то.

Она по-настоящему улыбнулась – сладко, как халва.

– Закрыть дверцу?

Я кивнула, удивившись, что могу шевелить головой.

Несчастная крыса умерла бесславной смертью – печально, ведь чтобы поймать ее и написать на ее животе кровавую руну, ушло несколько часов, – поэтому я перевоплотилась в дронго. Я приземлилась на крышу Песчаного дворца, уронив перо, а потом порхала над ней, пока не уселась на стеклянном куполе тронного зала.

Внизу шел пир. Кашанцы играли на длинных тростниковых флейтах, а на приподнятой площадке в центре зала кружились девушки в шелках с блестками. Вокруг них вперемешку сидели веселящиеся силгизы и аланийцы. Во главе на помосте разместились каган Джихан, Сира и шах Тамаз, они шутили, смеялись и потягивали розовую воду. Ее свадебное платье… о Лат, как же ей были к лицу алый шелк, воздушная шаль и огромный бриллиант в окружении рубинов, висящий на шее. Я даже порадовалась за нее, как радовалась на свадьбе собственных дочерей, хотя ни одна из них не выглядела такой сияющей.

Нет. Как и сказал Отец, мне недоставало отчаяния, потому что я не отпила Великого ужаса. Я напрасно теряла время, заводя друзей, слушая стихи, наслаждаясь танцами. Это должно прекратиться, у меня никогда больше не будет такой возможности, и я не могу себе позволить отвлекаться на нежности.

Я заметила, как в задних рядах Великий муфтий Хизр Хаз смеется рядом с мужчиной, одетым в тонкий, подходящий для пустыни наряд абядийца. Судя по происходящему, церемония шла к концу, и я уже опоздала, если хотела ее остановить.

Я похлопала крыльями и распушила хвост, мечтая выклевать всем им глаза. Брак Сиры и Кярса скрепит мир между силгизами и Аланьей. Сира может спать с Кярсом сколько угодно, но из его семени не родится дитя, теперь мой сын станет ее сыном. Селук будет принадлежать ей, и она получит над ним больше власти, чем я. Власти менять его и превратить в то, что пожелает, а мне нужно направлять его, чтобы он возродил Потомков. Стал щитом против Великого ужаса. Не просто шахом Аланьи, а падишахом всех государств, где поклоняются Лат.

Мирный договор, который я должна была предотвратить. Были способы посеять хаос и без опустошающих Кандбаджар силгизов. Я изо всех сил старалась это воплотить, месяцами планировала и плела заговоры, но невозможно предусмотреть все. Я сбросила со счетов Сиру – мое слепое пятно. Ее внезапная мудрость возникла незнамо откуда, ее желание скрепить мир и выйти замуж каким-то образом подорвало мой тщательно спланированный замысел.

Будь прокляты святые. Я должна поступить правильно. Должна, прежде чем все ускользнет из рук. Нужно превратить этот скверный поворот в возможность. Никакой слабости. Никакого милосердия. Потому что проявленное к кому-нибудь из собравшихся там, внизу, милосердие поставит под угрозу существование самого человечества. Я должна уничтожить все это – ради Потомков, ради всех.

Пора действовать. Пора привести в действие кровавую руну.

7. Сира

Когда ушло напряжение воины, шах и мой брат поладили, словно певчие птицы. В конце концов, оба в душе были людьми племени, предпочитая суровую жизнь на природе городским удобствам. Хорошо, что мои муж был совсем другим, как и я. Пока я наслаждалась танцовщицами и флейтистками, шах и мой брат беседовали об охоте, рыбалке и стрельбе из лука. Оба утверждали, что видели, как симург уносит верблюдов, или, по рассказам брата, мамонта. Они даже поболтали о племенах джиннов в человеческом обличье со ступнями, обращенными назад.

– Мне едва исполнилось семнадцать, когда это случилось, – говорил шах Тамаз моему брату. – Но я поймал необычную рыбу. Ее чешуя походила на стекло, сквозь нее виднелись кости. А внутренности сияли, будто она проглотила звезды. Я был голоден и не заинтересовался этим. Но когда начал готовить рыбу, через несколько минут упал в обморок, надышавшись дыма. И тогда увидел самый странный сон. Я находился на острове, в небе танцевали друг вокруг друга по причудливым орбитам двенадцать зеленых и красных огней. Все казалось таким реальным. И тут я увидел своего прапрадеда Исмаида. Он прогнал сирмян, когда те грабили Кандбаджар почти век назад. Он сказал, что я пройду через то же, что и он, и тоже выйду победителем.

Мой брат слушал не моргая. Лучший слушатель, которого мог получить Тамаз. Хотя на самом деле слушателей было два, просто я притворялась, что не слышу. Лучше не мешать им общаться. Мужские рассказы становятся сдержанными, когда поблизости находятся сестры, жены или дочери.

– Однажды я боролся с морской ящерицей, – сказал мой брат. – Она укусила меня двадцать семь раз. От ее укусов у людей бывают видения. Шесть дней после этого я считал себя травинкой, гнущейся на ветру. И это не поэзия, я действительно ощущал себя травинкой.

– Один поэт – кажется, Равоэс, когда-то сказал: «Гнись как трава и никогда не познаешь страданий».

– Он точно не пробовал быть гнущейся травой. – Джихан и Тамаз дружно рассмеялись. – Скажите, вы когда-нибудь сражались?

– Конечно, – сказал Тамаз. – Иначе откуда у меня хромота? Двадцать пять или тридцать лет назад, вот когда я в последний раз видел битву. Сирмяне перешли границу к югу от Зелтурии, нарушив договор. Похоже, шах Джаляль хотел стать падишахом, но мой отец не желал об этом слышать. Мы выстроились напротив них в пустыне. Из их рядов вышел дерзкий мускулистый человек и вызвал нашего лучшего воина на поединок. Конечно, я вызвался. Не помню подробностей, но схватка закончилась быстро. Этот человек хорошо умел наносить удары снизу. Он порезал мне бедро и оставил корчиться на песке раньше, чем я успел замахнуться. Я был уверен, что пришло время для последней молитвы, но, вместо того чтобы добить меня, он почему-то отступил и вернулся в строй, пока их армия скандировала его имя: «Мурад! Мурад!»

– Шах Сирма! – завороженно сказал мой брат. – Он объяснил, почему пощадил вас?

Шах покачал головой:

– Я никогда больше не говорил с ним. Хотя у нас были хорошие отношения, в особенности торговля. Когда крестейцы захватили Костану, меджлис спорил, должны ли мы помочь Сирму или прикончить их. – Тамаз остановился набрать воздуха. – Я не воин, Джихан. Хотя мы могли бы захватить их земли, но в конце концов стали бы граничить с Крестесом. И тогда войнам не было бы конца. Лучше пусть сирмяне разбираются с ними, пока мы наслаждаемся миром. Поэтому я уговорил меджлис и отправил своего сына на подмогу. И теперь, с нашей помощью, Сирм снова силен.

– Большинство каганов завоевали бы все, что могут, не заботясь о создании буфера между собой и врагом, – сказал Джихан. – Вы мудрый шах, Тамаз. Я считал своего отца слабым каждый раз, когда мы не нападали. Возможно, его привела к концу не слабость, а недостаток прозорливости.

Просто чудо, как они сблизились.

Я оглядела гостей. О Лат, я на миг встретилась взглядом с Хадритом, сидевшим рядом с сестрами и гневно взиравшим на меня. Он даже не притронулся к тарелке с горой плова с мозговыми косточками. Возможно, он ревновал. Чудесно. У него был шанс, и он его упустил. Нам все равно придется действовать сообща, чтобы найти колдуна, но полностью в рамках приличий.

Интересно, что чувствовала бы Зедра, будь она здесь. Возможно, она тоже ревновала бы, а может, танцевала бы для меня. Жена и наложницы Тамаза, казалось, неплохо ладили в те редкие моменты, когда я их видела. Гарем Тамаза был меньше, чем у Кярса, и находился отдельно. Шах, как это было принято у большинства Селуков, редко позволял своим женщинам покидать гарем, поэтому я точно не знала, насколько хорошо они ладят.

Я внимательно наблюдала, как паша Като разговаривает с силгизским воином, этим сыном тапка Гокберком, которому приходилось подставлять собеседнику единственное ухо. При виде его покрытого шрамами лица я всегда вспоминала щенка, которому он сломал шею. Гокберк наступал на нее семь раз, чтобы заглушить предсмертный визг. Клянусь Лат, нам обоим тогда было восемь или девять лет. Должно быть, он уже родился жестоким. Сейчас он казался довольно веселым для человека, чьи надежды мой брат якобы растоптал этим браком и обращением к Пути святых, хотя последнее еще только должно было произойти завтра в храме святого Джамшида.

Като так жестикулировал, что казалось, будто половину слов говорят его руки. По тому, как он изображал пальцами скачущего коня, я поняла, что он рассказывает о битве. Неужели этот человек действительно замышляет захватить Аланью?

У Хадрита имелись кое-какие улики против Като. В конце концов, подозрительно, что он остался в городе, когда его гулямы ушли с Кярсом, и именно Като нашел писца, чья записка привела сюда силгизов. Но… он не казался мне холодным, расчетливым интриганом. Начнем с того, что ни Хадрит, ни Озар, ни Баркам не любили Като. Возможно, он был менее сговорчивым, чем его предшественник Кичак, погибший в Сирме, и они искали предлог, чтобы свергнуть его.

Мелькнула мысль: а что, если колдун сам замышляет захватить власть, а Като – отвлекающий маневр? Фигура на доске?

В этот момент в тронный зал вошел Самбал, за ним плелся Эше, выглядевший жалко в обличье евнуха: зеленый халат с меховой опушкой поверх парчи с цветочным узором и похожая на подушку шапка – совсем не его стиль. Оба подошли к Хадриту и зашептали ему на ухо. Хадрит уставился на меня широко открытыми, полными ужаса глазами.

Хадрит встал, отряхнул свою парчу и пошел сквозь толпу. Он склонил голову перед шахом у самого помоста:

– Ваше величество. – Из-за дрожи его было сложно понять. – Я… полагаю, на вашу жизнь готовится покушение.

Лат всемогущая, что узнал Эше?

Шах выпрямился и сказал:

– Повтори, Хадрит.

– Мой шах, на вашу.

Эше протолкался мимо него.

– Во-первых, я вовсе не евнух. Я – Апостол Хисти и знаток кровавых рун. Вам нужно немедленно избавиться от этих двоих!

Он указал на Джихана и меня. Что происходит?!

Гулямы в золотых доспехах окружили нас, будто почуяли опасность.

Шах покачал головой:

– Не так быстро. Что за опасность грозит мне от моих новых дочери и сына?

– Кровавые руны начертаны кровью завоевателя, – сказал Эше. – Она встречается практически только среди племен Пустоши.

– Я не понимаю, – сухо сказал шах, будто теряя терпение.

Я тоже не понимала. Что он пытается сказать обо мне и Джихане?

Эше тяжело вздохнул:

– Прошу меня простить, но красноречие покинуло меня. Я видел руны по всему вашему дворцу и знаю, для чего они. Наш противник – не какой-то обыкновенный колдун. Любой силгиз в этой комнате, обладающий кровью завоевателя, может прямо сейчас находиться под контролем гораздо более страшного существа. Оборотня.

О Лат. Кровь завоевателя – один из типов? Может, ею обладает мой брат или кто-то из толпы. «Оборотень» звучало гораздо более пугающе, чем «колдун».

Шах повернулся к Хадриту:

– Ты ручаешься за этого человека своей жизнью и жизнью своих родных?

Хадрит поспешно кивнул:

– Да, мой шах. Вы можете спросить и ее.

Он указал на меня.

– Сира? – Шах повернулся ко мне. – Ты знала об этом?

– Я не совсем понимаю, какое это имеет отношение ко мне, – сказала я, – но видела кровавую руну в купальне.

Мой брат, до сих пор хранивший молчание, встал и произнес:

– Будет лучше, если силгизы вернутся в лагерь, пока все не уладится. Мы не позволим отравить мир между нами интригами и колдовством.

– Мой шах, мы отведем вас ко мне домой, – сказал Хадрит. – Вам нельзя оставаться в Песчаном дворце.

– Так будет лучше, – согласился Эше. – Я смогу обезвредить руны, но на это потребуется время. До тех пор вам и вашей семье лучше покинуть дворец.

Все это было так неожиданно, хотя мирный договор уже был подписан и скреплен моим браком с Кярсом. Ничто не могло поставить под угрозу безопасность шаха и мир в королевстве.

Гулямы золотой стеной окружили шаха, а мы с Джиханом сошли с помоста и собрали силгизов. Толпа расступилась, чтобы пропустить шаха, стражи открыли двойные двери в переднюю, которая вела к выходу из дворца.

Пока я наблюдала за суматохой, меня охватила слабость. Я прислонилась к стене, все вокруг как будто… замедлилось. Я посмотрела наверх. На стеклянном куполе сидел дронго и глядел на меня. Красные глаза печали. Красные глаза ярости.

Я схватилась за голову, чувствуя головокружение. Конечности онемели, к горлу подкатила тошнота. Какое неудачное время для болезни, для обморока. А потом мир перед глазами раскололся, и в трещину полился черный туман, пока не утопил меня.

8. Зедра

Я открыла глаза. Меня окружал тронный зал: наложницы, артисты, силгизские воины и визири, все что-то говорили в ярости или смятении. Люди расступились, чтобы дать дорогу шаху, стоявшему за золотой стеной гулямов. Возможности действовать таяли с каждой секундой. Хотя они не знали, кто я, этот Апостол раскрыл мои руны, так что или сейчас, или никогда.

– Сира, что с тобой?

Джихан погладил меня по щеке. Его силгизский наряд – темно-синий жилет с мехом – напомнил мне нашу вограсскую одежду.

Я оттолкнула его руку.

– Ничего, брат. Просто легкий обморок. Все это произошло так внезапно.

Я чувствовала страх Сиры, отравлявший радость от свадьбы. Бедная девочка верила, что это будет величайший день ее жизни. Новая глава. Что ж, вполне возможно.

– Я не хочу, чтобы ты здесь оставалась. Пойдем с нами в лагерь.

Я улыбнулась и кивнула:

– Конечно. Как скажешь.

Гулямы, выстроившись квадратом, повели шаха к выходу. Его окружал двойной ряд вооруженных аркебузами и саблями мужчин в доспехах. Как мне, долговязой девчонке, прорваться сквозь них?

Я подошла к ближайшему низкому столику и нагнулась. Огляделась, чтобы убедиться, что никто не смотрит. Эти овцы были слишком заняты, наблюдая за Тамазом и гулямами. Хорошо. Я посмотрела на разделочный нож, воткнутый в баранью ногу, лежавшую на горке риса. Проведя над ним рукавом, я сунула нож внутрь.

Гулямы и Тамаз вышли из зала в переднюю. Я последовала за ними вместе с силгизами. Тамаз и гулямы поспешно последовали через похожий на туннель выход на улицу. Я не отставала, обгоняя визирей, придворных и наложниц, чьи парчовые одежды задевали меня. Моя цель миновала жуткого каменного симурга, а силгизы остались позади. Хорошо.

Теперь от Тамаза меня отделяли лишь десять шагов и двойной строй натренированных с рождения воинов. Что может пробить его?

– Отец! – закричала я, будто охваченная болью. – Отец!

Тамаз посмотрел на меня сквозь строй гулямов. Но они увлекали его вперед, даже схватили за плечи.

– Отец, подождите!

На этот раз я должна была завладеть его вниманием. Нож скользнул из рукава мне в ладонь, я набрала воздуха и воткнула его себе в правый глаз.

Волны боли омывали мое лицо, мозг и кости, когда я упала на колени, не забыв спрятать нож в рукаве.

– Отец! Помогите!

Сквозь заливающую лицо кровь видеть было трудно. Кровь завоевателя обычно казалась на вкус слишком

острой и металлической, но на этот раз я ею наслаждалась.

Тамаз в ужасе обернулся, оттолкнул гулямов и захромал ко мне.

Он обхватил мою окровавленную голову руками.

– Сира! Что случилось? Ох, дочка! Моя дорогая дочь!

Позади слышался топот бегущих ног. Рядом со мной появился Джихан. Он положил руки мне на плечо и вместе с Тамазом в ужасе смотрел на меня.

– Отец, брат. Мне жаль, – сказала я. – Мне так жаль.

– Лекаря! Приведите лекаря! – крикнул Тамаз.

Его гулямы подошли и выстроились стеной перед нами, а позади были силгизы. К нам протолкался Като.

– Ваше величество, – поклонился он. – Мы найдем ей лекаря. Но вы должны пойти с нами. Я не знаю, где скрывается опасность.

Сейчас или никогда. Все взгляды были прикованы ко мне. Я незаметно взяла нож и вонзила Тамазу в сердце.

– Отец.

Я резала его грудь. Рвалась плоть. Разлеталась вокруг кровь. До тех пор пока у него изо рта не пошла пена и он не повалился замертво.

Джихан неотрывно смотрел на меня, от ужаса в его глазах показались слезы. Он вырвал нож из моей руки, а гулям подхватил тело шаха Тамаза.

– Она… она зарезала шаха! – закричал Като.

Он обнажил саблю, а другой рукой схватил аркебузу.

Джихан был безоружен. У него был только столовый нож. Но все же он прыгнул вперед, готовясь защищать сестру ценой своей жизни.

– Колдун, – сказал он. – Это сделал колдун!

– Я видел, как она зарезала шаха! – вопил Като, указывая на меня.

Несколько гулямов подхватили тело шаха и куда-то помчались, а остальные построились и заблокировали выход. Като толкнул Джихана, чтобы схватить меня, но Джихан толкнул его в ответ.

Жуткая боль в глазнице притупилась, однако головокружение грозило положить конец этому циклу. Мне нужно было как-то прикончить Сиру, но Джихан забрал нож.

Меня окружили воины-силгизы. Какой-то крепыш поднял меня на плечо. Из ножен на боку торчал охотничий нож с костяной ручкой. Отлично. Пока воин шел с остальными силгизами к строю гулямов, я потянулась за ножом. Когда Самбал убил крысу, я не умерла, значит, не умру и сейчас. Хотя вряд ли будет приятно.

Стрельба! Воздух наполнили крики и вопли. Силгиз передо мной пал жертвой аркебузы гуляма. Джихан рухнул на колени, зажимая прожженную дыру в животе. Устоявшие силгизы вытащили охотничьи ножи и ринулись на гулямов.

Державший меня воин побежал вперед, а я приставила нож к шее, прижала посильнее и провела им по коже.

9. Сира

Надо мной раскинулся знакомый потолок – бескрайнее небо. Меня касались холодные, незнакомые руки. Коса разрезала меня, залив душу кровью. А потом меня выкинули. Я плыла вниз по реке и против течения. Рухнула с водопадом, и меня подхватил водопад.

Я была каплей и стала сгустком, а затем плотью. Моя душа жила в простынях под ней и стенах из ткани вокруг. Кровавый дождь омывал мир и приносил с собой боль. Столько боли – как будто мечи рубили меня на куски. Как будто меж моих ребер рождался джинн.

Появилось знакомое лицо. Его звали Эше. Отвратительный поэт и бывший Апостол Хисти. Я повернулась, чтобы посмотреть на него, и заморгала. Я видела только одну половину, вторая была в темноте.

– Мне снился странный сон, – сказала я.

Он взял мою ладонь и приложил ее к своему лбу, а потом что-то забормотал.

По голове застучал молоток. Обернутый красными тюльпанами джинн приколачивал мой череп к городским воротам. У каждого тюльпана

вместо бутонов были глаза, непрерывно моргающие. Гвозди пробили кости и мозг. Боль была жуткая.

Первый гвоздь сказал: «Мы не можем здесь оставаться. Нас зовет Бескрайность. Но как поступить с ней?»

Второй ответил: «Бросим ее аланийцам. Пусть их собаки обглодают ее до костей».

А третий добавил: «Гокберк, у тебя что, нет чести? Мы должны уважать желания Джихана. Возьмем ее с собой, пусть она побудет с матерью».

«Джихан погиб из-за нее. И еще шестеро других. Пусть ее накажут аланийцы. Так будет правильно».

«Она силгизка. Неужели ты готов ее бросить?»

«Посмотри на нее. Никакая она не силгизка. Она нашептывала Джихану на ухо. Убедила его забыть Потомков, и за это Лат наказала его. Кроме того, это не мы убили шаха, а она».

Я была верблюдом, идущим по пустыне: топ-топ-топ. Была мужчиной, полным печали, которого мучит жажда и сжигает солнце. А потом стала девочкой, сломленной и продрогшей, несмотря на солнце в зените, ведь в ней почти не осталось крови. Я сидела позади мужчины, привязанная к нему веревкой, чтобы не свалилась с верблюда, пока он идет по пустыне: топ-топ-топ.

Мы добрались до оазиса, и мужчина усадил меня, прислонив в каменной стене. Я была колодцем, и мужчина вытащил ведро. Я была здесь тысячу лет и милосердно утолила жажду стольких людей, что не пересчитать.

– Ты тут? – спросил человек по имени Эше.

Я увидела собственные глаза – открытые и безжизненные.

Я заморгала, снова и снова. И с каждым разом проваливалась внутрь, пока опять не стала девочкой. Меня омыла ее боль.

– Мне снился кошмар.

Растущая луна принесла с собой горький, сухой ветер пустыни. Стояла тишина, только шелестели пальмы. Моя душа скользнула в песок, но он был холоднее тела, и я снова встала. Мужчина вынул косточку из смоченного водой финика, выдавил мне в рот мякоть и сок. Такие сладкие, тягучие и радостные.

– Где мы?

Я уставилась на звездное небо.

Дышать было больно, с каждым вдохом я словно глотала гвозди. Глаза болели, и открытые, и закрытые. Мне хотелось снова стать песком. Или колодцем. Это тело – сплошная боль.

Мужчина лежал на песке и храпел. Когда он заснул? Каждая минута тянулась как час. Я коснулась своей шеи. Ее покрывала толстая, туго спеленатая ткань. Может, мне поэтому так больно дышать? Я ощупала лицо и снова наткнулась на ткань, закрывающую правый глаз. Вот почему я вижу только половину мира?

Я начала… вспоминать. Вспоминать кошмар, в котором я вырезала себе глаз, заколола шаха Тамаза и перерезала себе горло. Я задрожала. Я не хотела это вспоминать. Мне хотелось стать песком, чтобы ветер унес меня далеко-далеко. Или стать самим ветром и дуть до края земли. Что угодно, только не это.

Дневной свет принес живительное тепло. Но я по-прежнему глотала гвозди. Эше мыл своего верблюда, пока тот с удовольствием жевал траву. Я сидела у колодца, в бинтах и грубом кафтане.

– Я хочу домой, – сказала я.

Эше выронил тряпку и опустился на колени рядом со мной. Он приложил мою руку к своему лбу и помолился.

– Что ты делаешь?

– Единственное, что приходит в голову.

Когда я моргнула, дрогнуло только одно веко, а по лицу и шее рассыпались горячие искры.

– Что ты со мной сделал? – спросила я.

Он утолил мою жажду из бурдюка, а потом сунул мне в рот финик.

– Почему мы в пустыне? Где шах? Что вообще происходит? – Я попыталась кричать, но едва шептала.

Эше прищурился и покачал головой:

– Сира…

– Ты должен называть меня султаншей. Теперь я султанша.

Но если это так, почему я здесь, а не во дворце? Почему у слез, текущих по моим щекам, привкус крови?

– Где мой брат? Где Джихан?

Эше вылил оставшуюся воду себе на голову и отвернулся.

– Твой брат мертв. Шах мертв. Ты… ты жива.

– Что ты такое говоришь? Эше! Посмотри на меня!

Но он не стал.

– Я не мог этому помешать. В очередной раз не мог помешать.

– Эше, пожалуйста, не говори так. Ты меня пугаешь.

С дикой болью во всем теле я оттолкнулась от стены.

В воде отразилось мое лицо. Окровавленные бинты закрывали правый глаз. Вокруг шеи была намотана окровавленная тряпка.

– Нет, такого не может быть, это сон, – с дрожью пробормотала я. – Где шах Тамаз? Где Джихан?

Ни Эше, ни его верблюд, ни пальмы вокруг не ответили. Так что, быть может, мне придется доползти до самого Кандбаджара.

Но когда я попыталась, Эше положил руку мне на плечо.

– Нам пора двигаться дальше, – сказал он. – Меня наверняка ищут.

– Что? Кто?

– Гулямы. Они захватили Хадрита и Озара, и подозреваю, у всех на устах мое имя. А евнух сбежал, он вроде говорил, что пойдет в Кашан. Что касается тебя… Думаю, тебя они считают мертвой. И твой брат, и Тамаз погибли, пытаясь спасти тебя, Сира. Их смерть не должна быть напрасной.

– Но я хочу домой.

– У тебя больше нет дома! Даже твое племя не желает иметь с тобой ничего общего.

Как такое возможно? Неужели это не сон? И все же я видела себя. Я парила над собственным телом, когда оно выкололо себе глаз, пырнуло шаха ножом в грудь, а потом.

Неужели все это правда? В меня вселился… колдун?

– Если это правда, дай мне умереть, – попросила я. – Похорони меня здесь. Тут приятное место.

Эше покачал головой:

– Позавчера, когда мы встречались в доме Хадрита, ты сказала, что любишь эту страну.

– А ты сказал, что хочешь лишь узнать побольше о кровавых рунах. Так почему ты мне помогаешь?

– Значит, мы оба солгали.

Я свернулась калачиком на траве.

– Я не лгала. Я люблю Аланью. Но не могу жить вот так. Лучше бы я умерла. Перестань поить меня водой и кормить. Я не поеду туда, куда ты меня везешь. Не поеду! Пусть все закончится!

Но он сунул что-то мне в рот и заставил жевать. По вкусу напоминало маковые зерна.

Я проснулась на верблюде, и веревка привязывала меня к Эше. Мои кровавые слюни испачкали его спину. Мы ехали вперед, и он хлестал верблюда по бокам тростинкой. Солнечные лучи окрасили небо алым, и во всех направлениях расстилались волны пустыни.

– Пощади, – прошептала я. – Убей меня.

– Скоро уже приедем, – отозвался он. – И тогда ты, по крайней мере, будешь в безопасности.

– Ты ничего мне не должен. Зачем ты это делаешь?

– Я… Я был Апостолом Хисти. Мы не можем пройти мимо несправедливости, в отличие от остальных. «Поддержи немощного» – таков наш девиз.

– Лучшая помощь – это быстрая смерть.

– Ты когда-нибудь пробовала молиться?

Я пробовала – во время той голодной зимы в Пустоши.

– И о чем мне молиться? Какой святой исцелит мои раны? Я калека. Потеряла свое место в мире. А те двое, которые любили меня, мертвы, погибли от моих собственных рук!

– Не по твоей вине!

Мои слезы мешались с кровью, заливая тонкую рубаху Эше. Я ткнулась в пятно щекой. Кожа на его спине казалась такой грубой, словно покрыта полосами скал.

Я заворочалась в надежде свалиться с верблюда, но веревка держала крепко. Эше повернул голову, поглядел на меня с жалостью и попытался запихнуть мне в рот маковые зерна. Но я не открыла рот.

– Не усложняй все! Если нас найдут гулямы, то убьют обоих.

– Только ты все усложняешь! Я не хочу ехать с тобой. Брось меня здесь. Прямо тут. Хоть на этом пятачке песка. Он ничем не отличается от других и прекрасно подойдет.

– Ты хочешь добиться правосудия? Разве ты не разгневана на того, кто так с тобой поступил?

Тот, кто это сделал, был злом, это точно. Но никакая ярость не поможет мне справиться с колдуном, оборотнем, пишущим кровавые руны. Эти слова звучали как детский кошмар. Я была тусклым ничтожеством, а теперь стала еще и калекой. Все, что я получила в жизни, принесла одна лишь удача, а теперь она от меня отвернулась.

– Мне нужен только покой. Я не могу нести эту ношу. Что со мной будет? Мне придется просить на улицах подаяние до конца дней? Даже дома наслаждений не возьмут одноглазую шл…

Мерзавец все-таки набил мне в рот мак, а потом сжимал мне челюсти, пока я его не проглотила.

Горный перевал охраняли двое. Они были в зеленых тюрбанах и простых черных жилетах на пыльных от песка кафтанах. Эше приблизился к ним, взяв меня на руки как ребенка. Он оказался сильнее, чем выглядел, но я была одного с ним роста, и моя голова болталась, падая с его плеча.

– Девушке нужна срочная помощь, – сказал он. – Прошу, пропустите нас в лечебницу.

Я повернула голову и увидела, как один из них, с маленькими глазками на круглом лице, что-то шептал другому. Тот кивнул. На его крючковатый нос можно было ловить рыбу.

– Никогда не слыхал о таком трюке, – сказал носатый. – Я потрясен. Она выглядит, как будто. Погоди-ка. Да это и правда кровь!

Другой вытащил из ножен ятаган.

– Это ты покалечил девушку, изгнанник?

Эше покачал головой:

– Нет. Я не хочу с вами драться. Пожалуйста, помогите нам.

Те двое взяли меня из рук Эше. Круглолицый держал меня словно платье, которое он вытащил из шкафа.

– Убирайся, – велел носатый Эше. – Я помню тот день, когда тебя высекли и сбросили с горы. Даже самый хитроумный трюк не поможет тебе вернуться в город.

– Сира, – позвал Эше.

Я посмотрела на него одним глазом. Каким же хрупким он казался, потный и сутулый, какими уставшими были его глаза.

– Послушай, Сира. У нас есть только одна надежда, только один способ победить оборотня. Меня в город не пустят и не прислушаются к моим словам, так что все зависит от тебя. Ты должна найти его, Сира, должна убедить нам помочь.

– Найти? Кого? – пробормотала я.

– Мага. Его зовут Кева.

Зелтурия выглядела невероятно, даже если смотреть одним глазом, даже когда меня нес незнакомец, прижимая к груди, и моя голова покоилась на его плече. Я ощутила первую искорку радости – я в святом месте. И надеюсь, скоро умру в святом месте.

Огромные каменные двери были высечены прямо в горе, как говорят, племенем джиннов-ифритов – если верить легендам, на которых я выросла. Двери были выкрашены в золотой, красный и зеленый, самые яркие оттенки. Увидев их, я приободрилась. Несколько лет назад у меня была возможность сюда поехать, но я отказалась. Паломничество с молитвами и постом не показалось моему юному уму интересным, разве что в местных храмах продавали платья и туфли. Возможно, если бы я поехала, моя жизнь сложилась бы иначе. Возможно, я была наказана за неверный выбор.

Улицы были запружены людьми в белом, которые переходили от храма к храму стройными рядами, при этом все распевали молитвы святым и Лат.

– Так что же с тобой случилось? – спросил несущий меня человек.

– Оборотень, – промямлила я.

– А, я слышал про них. Последний умер во времена Селука, шестьсот лет назад.

– Рафа, ты разве сегодня не постишься? – обратился к нему носатый.

– Ну да, а что?

– Разговор с девушкой не из твоего близкого окружения нарушает пост, ты разве не знаешь?

– Алир, она касается меня почти всем телом. Думаю, пост и так уже нарушен.

– С этим ничего не поделаешь, – сказал Алир. – Но ты не должен с ней говорить.

– Я уже два года не разговаривал с девушкой. Попоститься могу и завтра.

– Хотя, быть может, она все равно не хочет тебя слушать.

– Почему это? – Рафа откашлялся. – Так, значит, оборотень, да? И как это было?

Как это было?

– Он заставил меня выколоть самой себе глаз. Потом заставил убить свекра и брата.

Из моего единственного глаза снова потекли слезы. Повод вполне подходящий, так что я не стала их сдерживать.

– Придурок, – рявкнул Алир. – Ты что, вообще никогда не разговаривал с девушками?

– Ничего себе история. – Рафа сжал меня крепче. – Алир, как думаешь…

– Оборотни давным-давно вымерли. У нее явно тяжелые времена, но в это я не верю.

Я проглотила наполнившую рот горькую пену и спросила:

– Вы оба… Апостолы?

Алир засмеялся:

– По-твоему, мы похожи на Апостолов Хисти?

– Апостол? – сказал Рафа. – Это самый лучший комплимент в моей жизни!

– Он же единственный, Рафа, – ухмыльнулся Алир. – Пошли, лечебница совсем рядом.

Лечебница тоже находилась внутри горы, но высоко в стене были высечены окна, чтобы проникал солнечный свет. Во все стороны тянулись соломенные тюфяки, на которых лежали больные и раненые. Мои провожатые шли несколько минут, пока не обнаружили свободный тюфяк. Теперь я стала одной из множества убогих.

Мне было неприятно находить утешение в этих грубых шерстяных простынях. Лучше бы меня бросили в зыбучие пески, которые поглотили бы меня, чем на эту кучу соломы. Мне хотелось сказать: дайте мне умереть, дайте мне умереть, но я знала, что они этого не сделают. Жители Зелтурии как никто другой славились своим милосердием.

Рафа ласково улыбнулся. Но без жалости, как должен был бы. Просто по-доброму.

– Вы знаете…

Я закашлялась и со слюной выплюнула на каменный пол сгусток крови.

Рафа нагнулся.

– Тебе плохо? – Он повернулся к приятелю: – Позови лекаря!

Я стерла кровь с губ.

– Ничего страшного. Я просто хотела спросить… вы знаете… мага? Как там его зовут… Кив… Ке…

– Кева? Никогда с ним не встречался. Все знают, что он здесь, где-то в городе, но точно не знаю где.

Да какая, в сущности, разница? Разве маг мог вернуть Тамаза? Или моего брата?

Я закрыла глаза. Хотя все последние дни я в основном спала, мне все равно хотелось дремать. Во сне я чувствовала себя лучше, чем наяву. Во сне все было лучше.

– Мы из святого ордена, – сказал Рафа. – Я могу спросить шейха, если хочешь.

Я покачала головой:

– Не трудись. Это все равно не важно.

Он посмотрел направо, на безмолвный проход между тюфяками, и сказал:

– Целитель уже идет. А нам пора. Мы же на посту. Но мы навестим тебя завтра, узнаем, как твое здоровье.

Жалость. Мне она не требовалась.

– Не стоит беспокоиться.

То, как он надулся, напомнило мне младшего брата, тоже умершего. Из родных у меня осталась только мама, и, как я слышала, она была при смерти – печальный конец для рода каганов и хатун, восходящего к временам Темура.

Пришел целитель, омыл раны на моем лице и сменил повязки. Затем появилась несколько женщин в белом, они обтерли все мое тело губкой и переодели в мешковатый кафтан, пока группа санитаров с каменными лицами встала вокруг меня, повернувшись спинами, чтобы никто, кроме моющих меня женщин, не видел мою наготу. Это было гораздо больше, чем я хотела, чем заслужила, но у меня не было сил возражать.

Я осталась там на ночь. Утром я не встала с тюфяка, перебирая в памяти ужасные события. Стыдно признаться, но я не молилась. Считается, что женщине в отчаянном положении не остается ничего другого, но молитва – это для тех, кто надеется. А надежда полна горечи.

Вокруг меня страдали люди. Одни умирали в постели, и их выносили, завернув в саван. Я видела ребенка без ног. Женщину без рук. Мужчину, который кашлял желчью, пока не застыл. Будничные мучения бедняков, и теперь я оказалась среди них.

Здесь и пахло смертью, хотя ее пытались скрыть духами и благовониями. Я словно вдыхала чужие внутренности. Но, не считая редкого покашливания и вздохов, стояла странная тишина, какой и должна быть смерть.

Мне не хотелось оставаться здесь в окружении страданий. Они напоминали о Тамазе и брате. Но как насчет меня самой? Оборотень не только выколол мне глаз, но и перерезал горло. Так почему же я жива?

В голове вспыхнуло воспоминание: пока моя душа парила наверху и как птица наблюдала за резней, я увидела, как перерезала себе горло, а потом Эше схватил меня за руку и вышиб нож. Он окунул пальцы в мою кровь и написал… у меня на шее какие-то знаки. Кровотечение остановилось, словно рана затянулась. То, что он сделал, спасло меня от потери крови. Неужели Эше… тоже колдун?

В любом случае, это он виноват, что мне приходится страдать, вместо того чтобы умереть с миром. Теперь самое лучшее, что я могу, это умереть где-нибудь в святом городе, поближе к Лат и святым. В раю мне точно будет лучше… если я туда попаду. Даже вечное небытие казалось спасением… если меня им одарят.

Я видела, как бабушка умирала от кошмарной болезни и у нее слезала кожа. На смертном одре она беспомощно бормотала молитвы, это был такой резкий контраст с ее жизнью. Силгизская охотница – вот это жизнь. Как далека я от такой благородной судьбы.

Я села на тюфяке. Боль уже не была такой сильной. Душа не улетала в воздух и не падала, а крепко держалась внутри. Быть может, ей трудно было снова найти равновесие после того, как оборотень вырвал ее из тела. Или все дело было в маке, которым Эше набивал мой рот.

Я встала и вышла из лечебницы, вот так просто. Думаю, если у человека хватает сил, чтобы выйти, его никто не будет здесь держать. Никто меня не остановил.

Улица, больше похожая на долину между двумя горами, была наполнена распевающей толпой. Горы отбрасывали тень на все вокруг, а между ними гудел ветер. Двери храмов были обрамлены высокими яркими колоннами – золотистыми, красными и зелеными, а над каждой пылала восьмиконечная звезда Лат. Внутри храмы были темными и манящими.

Я выбрала один наугад, постояла в короткой очереди вместе с энергичными паломниками и вошла. Я нашла женскую половину, сразу за гробницей с телом святого, и села на холодный камень. Входили и выходили женщины, в основном в белых одеждах, некоторые зажигали свечи у основания гробницы, другие просто садились и бормотали молитвы.

– Кева, – произнесла я, пожалев, что Эше вообще мне об этом сказал. Лучше бы он позволил моим надеждам умереть, чтобы меня мирно похоронили. Но нет, он назвал мне это имя, будь он неладен. – Кева.

Я произносила это имя снова и снова, словно молилась ему. Словно пыталась его вызвать. Имя просто так приятно звучало. Если бы у нас с Кярсом родился сын, я назвала бы его так.

Какая печальная мысль. Сидя в священной пещере среди набожных женщин я задумалась, а не остаться ли здесь навсегда. Забыть обо всем. Только молиться день и ночь. Ни имени, ни статуса, ни места в мире. «Травинка, гнущаяся на ветру», как сказал Тамаз. Его последние стихи.

– Прощай, Тамаз. Прощай, Джихан, – рыдала я в тишине, зажав рот рукой, чтобы не привлекать внимания. Они и правда умерли или это просто долгий и жестокий кошмар? – Прощай, Джихан. Прощай, Тамаз. Здравствуй, Кева.

В отличие от имен умерших и дорогих мне людей его имя было полно надежды. Где же он? У меня не было ни сил, ни желания рыскать по горному городу ради призрачной надежды. Пусть он сам ко мне придет, раз уж настолько могущественный. Пусть услышит мой шепот.

– Здравствуй, Кева. Прощай, Джихан. Прощай, Тамаз.

По моему лицу текли слезы. Как мне было жаль себя. И правда, что может сравниться с такой судьбой? Быть может, все началось, когда йотриды схватили меня и доставили во дворец. А может, мне не стоило пытаться выйти замуж за человека выше меня по положению, вроде Хадрита или Кярса. Разве я не могла довольствоваться… буквально кем угодно? Просто смеяться с кем-то вместе и завести детей, как это было у моих родителей.

Но я тут же вспомнила о холоде, из-за которого мой брат чуть не отморозил пальцы на ногах, о холоде, убивающем силгизских младенцев в колыбелях. Чтобы выжить, требовалось много всего. Во-первых, плодородная земля у реки Вограс. Золото тоже было нелишним – покупать то, что не можешь вырастить. Поэтому в Кандбаджаре были пряности, шелка, металлы, книги, животные, фрукты, орехи, семена и драгоценные камни с восьми концов света. А чтобы защитить то, что построишь, нужны солдаты. Точнее, больше солдат, чем у врага.

Вот почему я хотела подняться так высоко. Я просто пыталась выжить, только и всего. Но меня переиграли… Переиграл тот, о чьем существовании я даже не знала. Проклятый оборотень.

– Прощай, Джихан. Прощай, Тамаз. Здравствуй, Кева.

Конечно же, он не придет. Нужно поднять свою задницу и найти его. Но где начать поиски в таком огромном и полном тайн городе?

Я размазала слезы по щекам, подползла к сидящей рядом женщине и спросила:

– Э-э-э… Вы не знаете, где живет Кева?

Крепко сбитая женщина посмотрела на меня светлыми глазами и ответила на незнакомом языке. Вероятно, на кашанском диалекте. Я улыбнулась, встала и вышла на улицу, смущенная уже тем, что попыталась.

На улице стоял парень в зеленом тюрбане и зевал.

– Ты знаешь Кеву? – спросила я.

Он поднял брови:

– Кеву, инспектора рынков? Да это ж мой пьяница-брат!

– Нет-нет, мага Кеву. Знаешь, где он живет?

– Ах, мага. Нет, не знаю.

Все без толку. Потом я посмотрела наверх. В конце главной улицы высился над другими горами храм святого Хисти. Дверь была выкрашена желтым, словно на нее плеснули солнечный свет.

Я пошла туда, пока не застряла в толпе. Нет, то была очередь. По улицам змеилась самая длинная очередь, какую я когда-либо видела. Продвигалась она очень медленно, по шагу в минуту. Неужели люди и правда готовы так долго ждать, чтобы помолиться у гробницы святого Хисти? Наверное, если молитва и способна помочь, то это молитва самого святого человека.

Прежде я никогда не стояла в длинных очередях. И теперь поняла, насколько это ужасно. А хуже всего, я даже не была уверена, что найду Кеву в этом гигантском храме.

Я протолкалась вперед через море людей. Те, мимо кого я проходила, осыпали меня насмешками и ругательствами, но если они хотели остановить меня, пришлось бы меня оттащить. Возможно, их пугало мое перевязанное лицо и шея – в конце концов, не стоит трогать чудовище.

Через несколько минут, протискиваясь сквозь толпу, я вспотела и покрылась пылью, но наконец добралась до начала очереди. Однако массивные двери цвета солнца преграждали стражи в зеленых тюрбанах. Один протянул руку, не давая мне войти.

– Назад, – сказал он. – Это тебе не базар, а самое священное место на земле. Жди в очереди, как все остальные.

– Кева здесь?

– Кева? – он поднял брови. – Хм, наверное. Обычно в это время он здесь.

– Мне нужно повидаться с ним. Пожалуйста.

Он хмыкнул:

– Маг ни с кем не встречается. И не выслушивает просьбы.

Мне нужно было что-то придумать, чтобы войти, лишь бы они не отправили меня в конец мерзкой очереди.

– Я… я… я его дочь!

Надеюсь, у него есть дочь.

– Кева упоминал свою дочь, – вступил в разговор второй страж. – И что сильно по ней скучает.

– Это я! Я так давно не видала отца. Пожалуйста, впустите меня!

– Конечно, – хором ответили они.

Они посторонились и объяснили, где его искать. Найти какую-то комнату позади гробницы, пройти дальше по коридору и вниз на три пролета, завернуть за угол, потом еще один коридор, мимо кухни и… Я уже успела забыть остальное!

Если бы я уже не выбилась из сил, протискиваясь сквозь очередь, то задохнулась бы при виде храма. У алтаря стояли тысячи свечей. Стены покрывала парамейская вязь, сверкающая в их сиянии. Каждый клочок был занят молящимися, мужчины и женщины даже не разделялись. Они пели в унисон, низкими и строгими голосами. Как печально, что я вошла в святое место с помощью лжи.

Я побрела в коридор за гробницей. Когда я прошла через дверь и вниз по лестнице, меня с подозрением оглядели мужчины в шерстяных плащах, похожих на те, что носили члены ордена святого Джамшида в Кандбаджаре. Вероятно, они постились и не хотели говорить или прикасаться к женщине. Может, сегодня день рождения какого-то святого, а я позабыла? Святых так много, а в детстве меня не учили в них верить. У каждого был храм, свой день и отдельная молитва, и у нас были разные поводы молиться каждому, хотя эти святые уже находились в Барзахе, куда попадают души после смерти. Был даже святой по имени Смерть, он всегда приводил меня в ужас.

Все было куда проще, когда я жила среди силгизов, мы молились только Потомкам. А точнее, Двенадцати предводителям, хотя я не помнила их имена.

В конце коридора находилась выцветшая желтая дверь, как и объяснил страж. И теперь я стояла перед ней. Там должен быть Кева. Вместо того чтобы постучаться, как воспитанный человек, я приотворила дверь, скользнула внутрь и закрыла ее за собой.

– Мелоди? – сказал человек, сидящий у голой стены. – Мелоди!

Прежде чем я успела опомниться, мой лоб уже прижимался к его подбородку, и Кева обхватил меня руками.

– Доченька, я знал, что Лат тебя вернет, – сказал он по-сирмянски. – Что с твоим глазом?

Я высвободилась из его объятий.

– Нет, я не твоя дочь.

Он печально уставился на меня и отошел в угол, где стоял кувшин с водой. Кева взял его и выплеснул на лицо. Это что, какой-то ритуал?

Потом он снова прислонился к стене и сел.

– Прости. Я уже много дней пощусь. Я принял тебя за другую. Мелоди умерла… О чем я только думал?

Так, значит, его дочь умерла, а я воспользовалась ее именем, чтобы проникнуть внутрь. Какое постыдное совпадение, что он принял меня за нее.

– Дотронувшись до тебя, я прервал свой пост, – сказал он, теперь уже на парамейском с сильным сирмянским акцентом. – И разговаривая с тобой. Значит, нужно отпраздновать и закатить пир.

– А… есть что праздновать?

Он покачал головой и засмеялся:

– Нет.

Смех звучал так нелепо, что я тоже засмеялась.

– Так… кто же ты, странная девушка? – Он повернул голову и сказал в стену: – О Лат, не говори такое, птах.

Неужели этот человек… безумен? И безумец, разговаривающий со стенами, моя единственная надежда?

– Меня зовут Сира, я из Кандбаджара, оборотень вселился в меня, чтобы убить шаха, а возможно, он замышляет и что-то еще ужаснее.

Кева снова посмотрел на стену, где висел дешевый гобелен с блестками, и сказал:

– Ты хуже Ахрийи. – Потом он улыбнулся мне. Прекрасная улыбка на лице красивого мужчины с белокурыми волосами и точеным подбородком. Хотя сейчас у меня не было времени на подобные мысли. – Прошу прощения, Сира. Я разговаривал с джинном.

– В комнате есть джинн?

Я огляделась, не зная, всерьез ли он. Здесь не было ничего, кроме соломенного тюфяка, кучки книг и потрепанного деревянного сундука.

– Он безобиден. Только немножко… назойлив, но… Ладно, не обращай внимания. Ты сказала, что оборотень использовал твое тело, чтобы убить шаха Аланьи. Правильно?

Я кивнула, и заныла рана на шее.

– Мне велели найти тебя. Сказали, что ты можешь помочь. Потому что ты маг.

Он вздохнул как человек, несущий на плечах все мировое бремя.

– Я всего год как маг. И единственное мое достижение за этот год – я выучил парамейский. Но почти не приблизился к фанаа.

– Понятно. – Я вздохнула почти так же тяжко, как и он. – Мне правда нужна твоя помощь.

– Послушай, оборотень – штука серьезная. Я мало о них знаю, кроме того что они из древнего ордена, который уничтожил Селук, когда покорил эту часть света. Они – историческая диковина, и ужасающая. А теперь ты говоришь, что оборотень… воспользовался твоим телом… чтобы убить шаха Аланьи? Я ничего не слышал о смерти шаха Тамаза.

– Потому что это произошло только что. Я не лгу.

– Ладно, предположим, что это правда. Но я не понимаю, чего ты хочешь от меня.

– Кто же еще способен побороть могущественного колдуна, как не другой могущественный колдун?

Он покачал головой:

– Похоже, тебя дезинформировали. Я совсем не могущественный. Я не получил власти ни над одним племенем джиннов, хотя и ношу три маски.

– Не понимаю, что это значит.

– Это значит, что я маг только по названию и совершенно не способен победить оборотня, это уж точно.

Что я могла на это сказать? Только то, что когда-то вложила мне в голову Зедра:

– Ты не узнаешь свою силу, пока не попробуешь.

Он хмыкнул:

– Это милая присказка, чтобы подбадривать детей. Но мы говорим о том, что скрывается за пологом. О том, что рождено из запретных звезд. О существах столь древних и злобных, что.

Он умолк и поежился, а потом сжал ладонь, чтобы успокоиться. Быть может, это от многодневного поста?

– Если не ты, то кто?

Он снова повернулся к стене и сказал:

– Я обо всем этом сожалею. – О чем он говорит? – Это твоя работа, птах.

Он прижал руки к груди, глядя на меня.

– Я попрошу выделить тебе жилье в женской половине. Что касается твоей просьбы, я ее услышал. Мой джинн проверит твои слова. В их… кругах слухи распространяются быстрее. Но я не могу обещать тебе помощь. Даже если в Кандбаджаре случилось что-то ужасное, я должен закончить обучение. Лат дала мне такое задание, и я не могу просто все бросить, чтобы помочь тебе. К тому же, судя по всему, мне это в любом случае не по силам.

Как забавно он утверждает, что сама Лат дала ему задание. Это не тот ответ, который мне нужен, совсем не тот. И все-таки я сдержала слезы.

– Ты хочешь, чтобы я попыталась сама? Может, ты и слабый колдун, но я совсем ничего не умею. Я умру, если попытаюсь драться… Хотя меня это устроит.

Он снова благостно улыбнулся:

– Джинн говорит, что ему нравится твой голос. А от этого малыша много пользы. Он огорчится, если ты умрешь.

Я снова огляделась.

– Если бы только я могла его увидеть.

Кева указал на свои глаза:

– Видеть то, что находится за покровом, не так уж весело, как кажется. Вместе с чудесами приходят и кошмары. Нужно быть готовым принять и то, и другое и разумом, и душой.

– А ты был готов?

Он скрестил руки на груди и посмотрел на потолок, весь покрытый трещинами, – наверное, его джинн взлетел.

– Ни чуточки.

10. Зедра

На утесе, стоящем на краю времен, Отец смотрел в небеса. На облаке показался образ плачущей женщины, она молилась за благополучное возвращение мужа. Затем появился мальчик без руки, умоляющий спасти его мать от оспы. И даже царь на железном троне молил даровать победу над вторгшимся врагом.

Но Отец не уделил им даже взгляда. Он смотрел выше, на черную точку на освещенном кольцом небе. Казалось, точка… разрастается, будто язва. Что он видел там?

Я подползла к его ногам. Я не могла стоять, колени были слишком слабы для тяжелого воздуха. Схватив его за лодыжки, я произнесла:

– Я это сделала, Отец.

Вопли молящихся в облаке стали громче. Отец Хисти поднял руку и взмахнул. Облако унеслось далеко за горизонт вместе с надеждами и молитвами.

– Пустая трата времени, – сказал он. – Лучше бы молились камням, как древние.

Нас всегда учили, что отец Хисти доносит наши молитвы до Лат. Как он мог отмахнуться от них, словно от сора? Как же теперь Лат их услышит? Как она услышит хоть кого-то из нас?

– А как насчет… всех молитв твоих Потомков?

– Ты видишь ее трон над нами? Пока мы не восстановим праведное правление Потомков, ни одной молитве не достичь Лат.

Я была не в том положении, но все же пришлось надавить, чтобы не понять неправильно:

– Как такое возможно? Разве ты не избранный Лат? Как же тогда твои молитвы могут оставаться без ответа?

Он рассмеялся, громко и мрачно, затем указал на черную точку в небе:

– Потому что я смотрю на это уже тысячу лет. Чтобы победить тьму, надо ее узнать, а чтобы узнать, нужно стать ею. Не забывай этого, Зедра. Ты хорошо потрудилась, но ничто еще не закончено. Иди… и заверши начатое.

– Конечно, я все сделаю.

– И хочу предупредить. Пусть тебя и не раскрыли, но заметили.

– Заметили?

Выросло новое облако. По нему растянулись плачущие детские лица. Раздались крики, и внутри сверкнула молния.

– Избавь нас от искушения, – сказал кто-то на странном языке, которого я не знала, но каким-то образом понимала. – Научи нас лишь тому, что праведно.

Отцу, казалось, было все равно. Он повернулся ко мне:

– Тебя заметил маг, который будет носить все маски. Он считает, что идет путем праведности, но сильно заблуждается. Укрепи свой дух, дочь. Уничтожь все препятствия и врагов. И будь готова сделать все – абсолютно все, – чтобы он не забрал и твою маску.

Отец уже предупреждал меня о нем. Его звали Кева, и он проходил обучение в Зелтурии. Больше Отец ничего не сказал.

– Конечно, я все сделаю.

После того, что я вынесла, меня пришлось возить в кресле. Лекари говорили, что со временем я смогу двигаться, но время – это непозволительная роскошь. Я стремилась восстановить праведное правление Потомков – сейчас самое время, пока трон пуст. Отец велел уничтожить всех оставшихся врагов, главным из которых был Кярс, но я могла поступить мудрее. Я могла заставить предводителя гулямов Като сделать это вместо меня.

Вера прикатила меня в тронный зал. Като сидел на помосте у оттоманки шаха, в официальном наряде гуляма: шитый золотом тюрбан, сверкающие туфли с заостренными носами и простой кафтан с черным жилетом, отороченным золотыми листьями.

Перед ним выстроился меджлис – собрание визирей, ответственных за тот или иной вопрос. Главы государства теперь, когда шах мертв. На каждом был тюрбан с самыми замысловатыми узорами. Я оценила львов, марширующих по розовому тюрбану наместника Кучана. У каждого визиря на лице было написано замешательство и страх. И не без причины.

Смерть шаха – время печали и страхов. Я пропустила похороны Тамаза. Меня это не слишком волновало, но плакальщиц было трудно не замечать – его жена и наложницы громко причитали в своих башнях. Одна выла как демон, которого забивают до смерти. Все хотя бы изображали горе, хотя, уверена, многие печалились искренне.

Для некоторых смерть Тамаза оказалась радостным событием. Шах завещал своим приказчикам бродить по улицам и раздавать народу золото, шелка и фарфор. Даже мы, наложницы, получили свою долю. Правда, мне от золота было мало проку – я расплачивалась совсем другим.

– Многоуважаемые паши, я не любитель масляных речей, – сказал Като, прервав мои размышления, – поэтому позвольте сказать прямо. Тем, кто это спланировал, кто-то помогал. Кто-то из вас, – он обвел рукой всех присутствующих. – Пока мы не найдем предателей, работа меджлиса приостановлена.

Мудро, хотя и ожидаемо. Теперь визири, ненавидевшие Като, не могли действовать против него официально. Но это напоминало стрельбу из пушки по воробьям. Я не ожидала, что Като сделает эти заседания публичными, но решила, что он хотел показать свою преданность Селукам, а значит, чем больше зрителей, тем лучше.

Разумеется, поднялся шум.

– По какому праву? – выкрикнул кто-то.

Като большим пальцем указал на трон позади себя:

– По праву опустевшего престола. И он таким и останется, пока не вернется шах Кярс. Я пока не знаю имена предателей. Мы поймали нескольких, но, несомненно, их больше. Кто-то из вас должен был знать о стоящих за излучиной реки кораблях и тысяче хазов на них. И если вы знали, значит, замешаны в убийстве шаха. Замешаны в неудавшемся перевороте Озара и Хадрита. Каждый из вас должен доказать свою невиновность.

Меджлису будет нелегко это проглотить, но какой у них выбор? Стоявшие вокруг гулямы были одеты в боевые доспехи – золотые кольчуги и бронзовые сапоги – и держали позолоченные аркебузы.

Я не сомневалась, что Като восхищался шахом Тамазом, даже был в некоторой степени к нему привязан и хотел обезглавить любого, хоть как-то причастного к его убийству, но еще меньше я сомневалась в том, что Като найдет предателей среди собственных врагов, как ни слабы будут свидетельства против них. Он ругал визирей, ненавидевших его и строящих козни, и теперь ему представился шанс уничтожить их на основании любой, самой тонкой связи с Хадритом или Озаром. Хорошо.

– У меня есть просьба, – прогремел среди беспокойного гула голос.

Вперед вышел Великий философ Литани. Под синей мантией на нем была плотно облегающая худую фигуру рубаха, заканчивающаяся на талии, где металлическая застежка соединяла ее со штанами. Мне нравился его вид.

– Говори, Философ, – сказал Като.

Литани кашлянул.

– В следующую луну на небесах наступит особое время. Мы сможем ясно видеть некоторые звезды и желаем спокойно изучить их орбиты на горе Кафа. Видишь ли, наши инструменты очень чувствительны. Мы просим, чтобы гору запретили посещать, пока не закончатся наши исследования.

Като погладил бороду.

– Что ж, хорошо.

– Кх-м, – произнес кто-то в толпе. – В следующую луну будет праздник святого Йорги, который, конечно же, должен проходить на горе Кафа.

– Неужели? – сказал Като. – Я только что отдал гору Философам. Устройте праздник где-то в другом месте.

– Но святой Йорга получил свою святую миссию на горе Кафа.

– Хм, я забыл об этом. – Като почесал лысую голову. – Философ, найди другую гору.

– Это самая высокая гора на сотню миль вокруг, – возразил Великий философ Литани. – Никакая другая не подходит.

Като топнул ногой:

– Это все к делу не относится. Нашего шаха только что убили, а вы приходите ко мне с такими пустяковыми вопросами!

Литани поднял руки, будто не веря своим ушам:

– Ты только что приостановил работу меджлиса. К кому еще мне идти?

– Не хитри со мной, Философ. Разберитесь с этой чепухой сами.

Похоже, Като требовалась помощь. Хорошо.

Везя меня по покрытым коврами коридорам дворца в мою комнату, Вера спросила:

– Султанша, а это правда, что Сира убила шаха?

– Меня там не было, дорогая, но так все говорят.

– Но у Сиры доброе сердце, и она любила шаха. Зачем ей это?

– Если бы только мы знали, что люди скрывают в своих добрых сердцах.

Хотя я обещала Отцу укрепить свой дух, мне требовался отдых. Слишком многое произошло чересчур быстро, и я пока не знала всего, что нужно.

Кярс, несомненно, повернет назад, как только получит известие о гибели отца. А это уже должно было произойти, учитывая, как аланийцы посылают сообщения. С помощью лучников. Лучник Ока выстреливает сообщение на тысячу шагов, его подбирает другой лучник и снова выстреливает на тысячу шагов, и так до тех пор, пока оно не достигнет адресата. Отправляясь в путь, армия оставляла по три Лучника Ока через каждую тысячу шагов, и они сменяли друг друга. Кроме того, Лучники Ока имели постоянные посты по всей Аланье. Я планировала использовать их для отправки собственного послания, но сначала нужно отдохнуть, поесть и подумать.

Вера помогла мне забраться в постель и открыла балконную дверь, чтобы комнату обдувал утренний ветерок.

– Раздобудь какой-нибудь еды и поешь со мной, – сказала я. – В такое время лучше держаться вместе.

– Конечно, султанша.

Бедняжка, в ее голосе звучало искреннее горе. Так много всего случилось, чего она не понимала. Но помогла этому свершиться, принеся мне кровь Сиры – кровь завоевателя. Как бы она ужаснулась, если бы знала.

Через десять минут Вера вернулась с подносом, на котором стоял рис с шафраном и тмином, суп из чечевицы и цветной капусты и бараньи отбивные с кислым молоком и помидорами. Она поставила поднос на низкий столик и помогла мне устроиться на подушке, которую прислонила к стене.

– Расскажи мне о Рутении, – попросила я, набивая рот рисом и барашком. – Ты помнишь свою родину?

– Мне было восемь, когда меня забрали работорговцы-рубади. В Рутении очень холодно. Не только зимой, всегда.

Рис был хорошо промасленный, а помидоры свежие. Баранину, однако, повар слегка пересушил. Живя во дворце, я стала привередливой.

– А что там едят?

Вера поклевала баранью отбивную, которую окунула в кислое молоко.

– Много… каши. Бросаем в горшок все, что можно. Иногда удается добыть кабана.

– Сейчас ты должна есть вдоволь. У тебя ребра торчат. Если в столовой вас плохо кормят, можешь приходить сюда, и я дам тебе все, что захочешь.

Она нервно улыбнулась:

– У нас в Рутении рассказывают одну историю.

– В самом деле? И какую?

– О ведьме, которая ловит детей, а потом откармливает их сладостями и ест.

– Думаешь, я как та ведьма?

Она поставила тарелку с супом и посмотрела мне в глаза:

– Зачем вы попросили меня принести кровь Сиры?

– Ты никогда раньше об этом не спрашивала. Почему сейчас?

– Я не вправе задавать вам вопросы, султанша. Но все знают, что мы с Сирой были близки, ведь я была ее горничной. Я боюсь за себя. И просто хочу знать… не сделала ли что-то плохое.

Я взяла ее холодную руку:

– Ты не сделала ничего дурного, дорогая, и так же безгрешна, как в день своего рождения. – Я заранее заготовила историю на такой случай. – Я родом с гор Вограс, откуда берет начало текущая через этот город река, которая дает нам всем пропитание. Там тоже холодно. У нас есть обычай, странный, но все же важный. Немного крови в еде, чтобы мы могли стать ближе к тем, кто нам дорог. Я лишь хотела, чтобы мы с Сирой стали настоящими подругами, вот и все.

Вера кивнула:

– Я понимаю, султанша. Обычай не такой уж странный. Некоторые племена в Рутении целиком съедают своего вождя после смерти. Оставлять хоть один волос – святотатство. Из измельченных костей делают приправу. Но боюсь, в Аланье наши обычаи покажутся… дикими.

Какой ужас. Но лучше подыграть ей.

– Вот почему они не должны знать. Они смотрят на нас и наши обычаи свысока, потому что мы другие.

– Да, султанша. По правде говоря, мы в Рутении почитаем ведьм. Они дают нам жизнь, ведут нас по этому бренному миру. Говорят, моя прабабушка была ведьмой. Даже в самый голодный месяц она могла накормить все племя мясом, которое наколдовывала из костей. Говорят, она прожила больше ста лет.

Похоже, Вера испытывала меня. Нужно сделать то же самое.

– А если бы я была ведьмой, ты почитала бы меня?

Она проглотила цветную капусту, кивая при этом:

– Я бы поклонялась даже вашему запаху, султанша.

Я улыбнулась. Но такой девушке, скрывавшей множество ран за своим невинным, клубничным фасадом, нельзя доверять секреты.

– Доедай, дорогая. В эти трудные дни лучше быть сильной.

Правда в том, что, если Кярс войдет в город, он займет трон, и никто уже не сможет сместить его. Но если он не вернется, то власть Като, как и его эго, раздуется, и он станет султаном-регентом Аланьи. Ни то ни другое меня не устраивало. Значит, чтобы Кярс и Като уничтожили друг друга, мне нужно убедить Кярса, будто Като пытается захватить трон, а Като убедить в том, что Кярс хочет его повесить. Непростая задача, учитывая их долгое знакомство.

Но я могу посеять семена. Какая удача, что у Като множество врагов. Будет кстати, если один из них каким-то образом сбежит, доберется до Кярса и поведает, что Като упивается властью.

Другая правда: хотя я была осторожна, кровавые руны могли разоблачить меня. Так же как использование тела Сиры для убийства шаха. Вера задала хороший вопрос, несомненно приходивший в голову многим: зачем это делать Сире, только что получившей все, что только может пожелать женщина в Аланье? И потому мне нужно держаться в тени и стать еще осторожнее, хитрее и расчетливее, чтобы вопросов не задавали.

Я решила встретиться с Като в пустой комнате, которую он превратил в свой кабинет. Кажется, раньше в ней хранили белье, но теперь здесь имелся низкий столик для Като и несколько подушек для посетителей. Как предусмотрительно с его стороны не использовать

кабинет шаха или даже визиря. Вероятно, он хотел показать, что его регентство столь же временное, как этот кабинет. Умный ход, чтобы не нажить новых врагов.

Когда Вера вкатила меня внутрь, Като колол миндаль ножом.

– Я занят, – сказал он. – Выкладывай побыстрее.

– Чем именно занят?

– Поиском предателей. Губы Озара и Хадрита запечатаны, как хорошее вино, и я не могу открыть их силой, учитывая, что один – сын Великого визиря, а второй женат на тетке наследного принца. Точнее, шаха. Так что мне остаются менее прямые методы.

– Хочешь совет?

Он сунул миндальный орех в рот и положил кинжал.

– У тебя много идей, не так ли? Как получается, что каждый твой совет приносит золото?

Похоже, не одна Вера размышляла обо мне.

– Ты никогда раньше об этом не спрашивал. Почему сейчас?

– Потому что ты слишком умна для девушки, которая, когда я ее встретил, считала пулю большой блестящей бусиной. И, учитывая произошедшее, пока Кярс не сядет на трон, я ничего не принимаю за чистую монету.

– Я проницательна. Замечаю то, чего не видят другие. И я много читаю, можешь спросить Философов, сколько книг я брала в башне. Своей исключительностью я обязана только самой себе.

– Сколько добродетелей. Может, поэтому Кярс переспал с тобой больше двух раз. Но зачем приносить свои дары к скромному порогу Като, а? Что-то здесь не складывается.

Насколько он стал подозрительным по отношению ко мне? Раньше, когда я только задалась целью познакомиться с ним, он казался уступчивым и открытым для моих идей. Возможно, последние события насторожили его, и теперь сеять в его душе семена – все равно что возделывать море.

Хотя, несмотря на то, как высоко он поднялся, у него не было союзников в меджлисе. Он завоевал преданных сторонников на поле боя, но теперь находился совсем на другом поле.

– Я смотрела твое представление, Като, – сказала я. – Ты заблудился в открытом море. Если не изменишь курс, утонешь. И Аланья утонет, если ею не править. Это зависит от тебя.

Этот человек не привык, чтобы ему бросал вызов тот, кому нельзя дать в челюсть. Он уставился на меня, будто не зная, что ответить.

– Давай свой совет, женщина, и убирайся. Я занят.

Он взял кинжал и продолжил колоть миндаль.

– Лучники Ока уже разослали весть о смерти шаха во все города этого царства и за его пределы. Наместники приедут поклясться в верности шаху Кярсу, и Кярс, без сомнения, поспешит принять их присягу и сесть на трон. Вопрос в том, вернется ли Кярс один или со своей армией? Он придет с армией, если почувствует угрозу своему правлению. И придет один, и гораздо быстрее, если не почувствует. Понимаешь, к чему я клоню?

Като поднял руки:

– Нет, не понимаю.

– Отправь Кярсу сообщение, что изловил всех предателей, и объяви то же самое меджлису. Тогда Кярс приедет один, и оставшиеся предатели почувствуют себя свободно. Возможно, достаточно свободно, чтобы придумать новый план. Понимаешь, они крысы. Устрой пожар, и они спрячутся в норы, где ты их никогда не поймаешь. Но если разложить приманку…

Если Като сделает, что я прошу, это лишь пробудит в Кярсе подозрения. С одной стороны, Като скажет Кярсу, что тот в безопасности. С другой, кто-нибудь другой скажет Кярсу, что Като и есть опасность. Но проглотит ли Като наживку?

Като встал, подошел к моему креслу и наклонился.

– Хочешь, чтобы я использовал шаха как приманку для крыс? Ты в своем уме, женщина? – прошептал он.

Он хотел запугать меня. Но мне нужно было только напомнить ему:

– Тебе есть что терять, гулям. Твоя лысая голова будет замечательно блестеть на воротах дворца. Многим понравится такое зрелище.

Като открыл дверь, схватил мое кресло и выкатил в коридор, где Вера болтала с евнухом. Затем вернулся в кабинет и закрыл дверь.

Не существовало никаких предателей, кроме меня самой, так что я должна была создать их, чтобы Като начал опасаться за свою жизнь. И где же искать крыс, как не в подземелье?

Точнее, в темнице, где я поместила несколько рун. Руну перемещения души можно начертать любым типом крови, но она позволяет овладеть только человеком, который находится рядом с ней, не дальше двадцати шагов, и обладает этим же типом. Один из немногих сценариев, в которых мой собственный обычный тип мог быть полезен, – там, где подойдет любой тип.

Я повсюду чертила руны перемещения души кровью каждого типа и записывала, у кого во дворце тот или иной тип, чтобы иметь возможность выбрать, кем овладеть. Я даже поместила руну крови завоевателя в винном погребе, с мыслью, что Вера заманит туда Сиру, если я захочу вселиться в нее. И, конечно, я начертала одну в тронном зале, поскольку овладение Сирой, хотя и не было моим главным планом, оставалось одним из многих запасных вариантов. Хотя я тщательно прятала руны, этот ужасный евнух Самбал каким-то образом обнаружил их, и теперь я жалела, что не проявила большей осторожности.

После того как Вера отнесла меня в шкаф (я сказала ей, что чувствую себя там спокойнее), я сосредоточилась на месте, где начертала одну из рун. Я дотянулась до нее сознанием, и она засветилась.

Я обнаружила, что вожу шваброй туда-сюда по грязному полу. Коридор освещали тусклые свечи в висячих металлических фонарях. Вокруг меня были железные двери с закрытыми окошками. Вместо тюремщика я перевоплотилась в смотрителя подземелья. Не идеально, но ничего не поделаешь.

Я открыла ближайшее смотровое окно. На соломенном тюфяке лежал однорукий мужчина средних лет. Явно не Хадрит. Закрыв окошко, я продолжила мыть пол в коридоре, по очереди заглядывая в камеры. Вонючий кашанец в тряпье. Поющий матрос-абядиец. Человек, спящий в собственной рвоте. Но ни следа Хадрита. Где же проклятый Като его держит?

Может, за большой красной дверью в конце коридора? Я проехалась к ней шваброй и открыла смотровое окно.

На полу сидел седой мужчина и что-то декламировал. По прямым волосам, миндалевидным глазам и клочковатой бороде я признала в нем жителя Шелковых земель. Меня потрясло то, что он повторял: имена Двенадцати предводителей Потомков. Я видела его раньше… в Башне мудрости, за стопкой книг, в высокой фетровой шляпе и с металлической застежкой Философов. Но что делает здесь, в подземелье, Философ из Шелковых земель и почему перечисляет двенадцать благословенных имен?

Я стала вторить ему, чтобы он заметил:

– Тала (мой дед), Сайт (мой дядя и отчим), Ибан (мой муж), Хафаз (мой сын), Завад (мой внук), Казин (мой правнук и последний вождь, его задушили, когда он был совсем маленьким).

– Ты один из нас, – просиял он. – Идешь истинным путем. – Он приложил палец к губам: – Тс-с! Нельзя, чтобы они увидели. Ты должен хранить это в сердце, иначе закончишь как я.

– Поэтому тебя бросили сюда? – спросила я.

Он кивнул:

– Я добровольно несу свою ношу, кто-то же должен, но тебе и другим не следует этого делать. Оставайся в безопасности, лги, если потребуется, но храни их имена в своем сердце, всегда. Пока истина живет в наших сердцах, сердцах искателей, она не исчезнет, какие бы жестокости они ни замыслили, чтобы ее уничтожить.

Как мудро. Именно таких людей я и хотела спасти, восстановив правление Потомков. Почему добрые и верные всегда страдают? Скорее всего, ему неведом истинный смысл учения Двенадцати предводителей, но он старался изо всех сил, и это кое-что значило.

– Не сражайся, – сказал он. – Всегда прощай. Наша награда ждет в раю, а они получат свою здесь. Однажды истина откроется. А до тех пор храни ее в своем сердце, брат.

– Как тебя зовут?

Он приложил руку к сердцу:

– Вафик.

– Вафик… могу ли я как-то облегчить твое бремя?

Он покачал головой:

– Каждый день Хизр Хаз или кто-то из его ордена спрашивает меня: «Кто есть Хисти?», и, когда я отвечаю «отец» вместо «святой», они бьют меня плетью. Моя спина – не самое приятное зрелище, дорогой брат. Если попытаешься помочь мне, изобьют и тебя. Не позволяй, чтобы о твоей вере узнали, никогда. Просто помни, что нас много – тысячи, десятки тысяч. Ты не один. Свет может казаться тусклым, но он есть. Просто знать это – уже помощь. Помни слова нашего возлюбленного отца: «Нести истину – все равно что нести раскаленные угли». Держи эти угли в своем сердце, дорогой брат.

Это и правда были слова отца Хисти. Мой муж особенно любил повторять их. Все книги Двенадцати предводителей сожгли, и из своих наблюдений я поняла, что силгизы и иные нынешние сторонники Пути потомков приписывали им вымышленные высказывания, так откуда же Вафик знал истинное? Простое ли это везение, что несколько истинных изречений пережили шесть столетий, пока нас не было?

Шаги. Приближалась стража. Я закрыла окошко и начала махать шваброй, пока не завершился цикл и я не вернулась в шкаф.

Я не узнала необходимого для разработки идеального плана восстановления праведного правления Потомков, так что придется узнать больше. Отдыхать некогда. Слишком многие пострадали и продолжают страдать за то, что несут истину. То, что я жила во дворце, сладко ела и спала на шелковых простынях, не давало мне права хоть на миг выпустить раскаленные угли из рук.

Но у меня были свои ограничения. Например, после перехода в человека нельзя овладеть кем-то еще до захода или восхода солнца. Так что я занялась тем, чем пренебрегла утром, – приняла ванну.

В купальне в горячем угловом бассейне сидела Селена. Другие наложницы болтали друг с другом, входили и выходили из теплых и холодных бассейнов и парных. Вера помогла мне выбраться из кресла, раздеться и залезть в горячий бассейн. Крестейка своей замкнутостью и потерянностью напоминала меня сразу после прибытия сюда, а гарем было трудно выносить в одиночку.

– Все хорошо, дорогая? – спросила я Селену по-сирмянски.

Это вывело ее из задумчивости. Белоснежные щеки порозовели, и она прикрыла грудь руками. Скоро она, как и я, узнает, что в гареме Кярса нельзя сохранить стыдливость.

Кожа ее ладоней сморщилась. Как долго она здесь отмокает?

– Вполне. А тебе лучше?

– Лучше с каждым днем, если не считать постигшей нас всех трагедии.

– Соболезную твоему горю. – Слова прозвучали очень сухо. – Я слышала, что он был… добрым правителем.

Если верить Самбалу и Мириме, Селена – дочь императора Крестеса. Она говорила на сирмянском только потому, что была заложницей шаха Сирма. А я – лишь потому, что этот язык похож на один из трех, на которых говорили в Вограсе, когда я там жила. Остальными были вограсский и парамейский.

Со своим безупречным, по-детски мягким лицом Селена казалась слишком юной даже для этого гарема. Шестнадцать, по словам Миримы. Насколько она умна в этом чудесном возрасте? Чтобы сбежать от шаха Сирма, определенно требовалась сообразительность. Насколько осторожной нужно быть рядом с ней?

– Все наладится, милая, – сказала я. – Аланийцы не такие дикари, как сирмяне. Здесь есть культура.

Я так часто слышала похвальбу аланийцев, но не знала, так ли это. Сирмян здесь не любили. Я читала, что после восстания янычаров несколько десятилетий назад они отменили титулы вроде султанши или паши, и потому делами заправляли рабы, и, похоже, к этому шло и здесь.

– Все так говорят. Как будто заложнице вдали от дома и близких вообще может быть хорошо.

Одной заложнице точно понравилось. Бедная Сира. Я не была уверена, что убила ее, и другие свидетели тоже не могли точно сказать, жива она или мертва. В любом случае, все закончилось плохо. Скорее всего, она похоронена в песке или едет в Пустошь вместе с силгизами. После содеянного я не имела права жалеть ее и потому старалась не думать о ней, чтобы не отравлять себя чувством вины.

– Ты молишься? – Я бросила в воду лепестки ромашки, погрузила в нее волосы и снова подняла голову. – В городе есть прелестная часовня. Я отведу тебя туда, как только смогу ходить. Может, ты даже встретишься с епископом Аланьи.

– Я никогда не прекращала молиться и не прекращу.

Какая набожная. Хотя ее боги не имели здесь силы, она тоже несла угли на свой лад.

– Я была бы рада посетить храм, – сказала она. – Сирмяне не позволяли мне. Но я… не могу их винить… после того, что произошло.

– После войны с Крестесом?

Она покачала головой:

– Не просто войны. В небе появился Архангел с крыльями шире облаков и мечом выше гор. Я тоже его видела, и потому никогда не утрачу веры. Теперь я как апостолы. Я не просто верю, я видела. И многие тоже видели его. Они поспешили принять нашу веру, чтобы спастись в лучах Архангела, и поэтому Мурад полностью запретил ее… под угрозой изгнания, пыток или тюрьмы.

Като рассказывал об ангеле в небе над Костаной, но, согласно его версии, Лат разорвала его на тысячу тысяч кусков, и гулямы возликовали. В любом случае, все это не по-настоящему. Возможно, какое-то колдовство. Что бы там ни было, Селена в него верила, голос звучал твердо. Мы похожи больше, чем я думала. То, что сирмяне делают с этосианами, аланийцы сделали с нашим Путем, хотя все латиане поклоняются одной богине и почитают того же человека.

– Здесь тебе не запретят. – Я потерла руки щелоком с ароматом розы и ополоснула. – Этосиане даже входят в меджлис. И Кярса не интересует, какую веру ты исповедуешь. Меня возит девушка, Вера, так она даже не может описать бога, которому молится. Он выглядит как… колонна с лицами и руками.

Селена хихикнула. Ее улыбка и правда была прелестна.

– Йормаголгалгар, рутенский спящий бог.

Я искренне рассмеялась впервые за очень долгое время.

– Я не стану даже пытаться произнести это.

Мы обе смеялись – небольшое облегчение в неспокойное время.

– Рутенцы очень упертые, – сказала Селена. – Мой дед отправил туда армию и миссионеров. Рутенцы съели половину из них.

Не знаю почему, но меня это ужасно развеселило. Я не могла перестать смеяться. Селена присоединилась ко мне, а остальные наложницы с недоумением смотрели на нас.

– Тише, дорогая, – сказала я. – Сегодня день траура. Если нас увидят смеющимися.

Селена кивнула:

– Да, конечно. – Она помедлила, затем набрала воздуха, надув белоснежные щечки. – Можно мне… зайти к тебе попозже?

Похоже, я заслужила доверие всего лишь непринужденной и искренней беседой. Добродушие и искренность – редкость в этом гареме, но кто такой оборотень, если не актер?

Я улыбнулась как можно шире:

– Буду очень рада.

Самка черного дронго высиживала яйца, когда я перенеслась в нее на следующий день. Какое нежное тепло, будто сидишь в успокаивающей ванне. В момент перехода я также почувствовала базовые инстинкты птицы – яростное стремление защитить яйца от всего мира даже под страхом смерти. В этом дронго похожи на людей, и я их понимала.

Я парила над Кандбаджаром, пока не нашла тренировочную площадку – заросшее травой поле примерно в тысячу шагов длиной и пятьсот шириной, уставленное соломенными чучелами. И эти чучела были утыканы стрелами. Я снижалась, пока не увидела Лучников Ока, пускающих из своих изогнутых луков стрелы по длинным, завораживающим дугам.

С их угольно-черной кожей и короткими белыми одеяниями, едва доходившими до колен, лучники явно не были аланийцами. Рядом с тренировочным полем находилась этосианская часовня с белым шпилем, отличавшаяся от часовен в западном стиле в Этосианском квартале. Приземлившись на шпиль, я напрягла слух и заметила их, по-латиански сидевших на полу. У их языка оказалось много общего с парамейским… так много, что я неожиданно понимала все, что они пели.

Лучники Ока происходили из Лабаша, страны к югу от Химьяра, были самыми меткими и стреляли дальше всех. Так почему же они не сражаются? Почему Селуки платят им золотом за передачу сообщений? Потому что, как показала история, слова звучат громче, чем боевой клич. И правильное слово, сказанное в нужное время, может выиграть войну. В том числе, надеюсь, ту, на которой сражалась я.

Среди всех этих мужчин в белых одеждах по колено, входивших и выходивших из часовни и казарм, я заметила нечто необычное – девушку с рыжими волосами. Она сидела на траве и натягивала тетиву. Я полетела в ее сторону, стараясь избегать стрел. Мне совершенно не хотелось умирать… снова. Приземлившись в траву, чтобы не привлекать внимания, я запрыгала к ней.

Она улыбнулась мне. Я наклонила голову набок, как обычно делают птицы при виде людей. Стройная и довольно хорошенькая, среди такого количества мужчин она выглядела кусочком халвы в гигантском муравейнике. Ее длинный и свободный кафтан, подбитый мехом, напоминал одежду силгизов, не слишком популярную в Аланье по очевидным причинам. Темно-рыжие волнистые волосы подсказывали, что она кармазийка с западных гор. Но почему тогда она напевает сирмянскую песню?

Очень странно. Но в любом случае, в теле птицы мне не добиться многого на тренировочном поле. Придется навестить его лично, чтобы начертать руны.

– Ай! – вскрикнула девушка, и с ее большого пальца на траву упала капля крови. Она порезалась ножом, оперяя стрелу. – Проклятие, я что, совсем разучилась? – Ее улыбка согревала сильнее, чем солнце на небе. – Прости, я тебя напугала?

И животных любит. Я наклонила голову на другой бок.

– Уф, можно с тем же успехом и закончить. Принять ванну. Я стольким пренебрегала, и все ради этого. И все равно у меня нет шансов на победу.

Она встала и ушла с поля. Очевидно, девушка не из Лучников Ока, но что же она тогда здесь делала? В чем пыталась победить?

Капля крови блестела на травинке, как крем на торте. Я клюнула ее и покатала на языке. Что это за вкус? Искатель, сеятель, поселенец или воин?

Горячий на кончике языка, жгучий во рту и просто обжигающий в горле.

Лат всемогущая. Я хотела еще. Ее кровь не походила ни на что из того, что мне доводилось пробовать. Один из тринадцати редких типов. Как же мне повезло, что я вот так случайно наткнулась на него.

Но что это за тип? Не завоеватель, как у Сиры, не бог, как у моего сына Селука. Я не могла определить, потому что другие не пробовала. Я даже не знала названия многих из оставшихся одиннадцати типов.

Я оторопело смотрела в небо, что для птицы было все равно что смотреть на улицу. Мне хотелось парить и купаться в облаках. Я жила уже очень долго. Пробовала кровь тысяч – нет, десятков тысяч, – и никогда не находила ничего похожего.

Чтобы определить ее, мне была нужна книга, описывающая редчайшие типы. Мне был нужен второй том «Типов крови».

11. Сира

Я вернулась в лечебницу, чтобы сменить повязки. Попросила зеркальце, посмотреть на свои шрамы, прежде чем на них наложат свежие бинты.

Мысль о том, что я уже совсем не та, что раньше, жалила больнее, чем краснохвостый скорпион. Пустая глазница казалась темной и бездонной пропастью. Опухоль вокруг нее спала, но я все равно никогда не буду цельной. Никогда не буду красивой.

А еще были вздувшийся порез на шее и кровавые руны, которые нарисовал на коже Эше. Несколько линий – одна группа напоминала дерево, другая выглядела как два треугольника, а обладатель живого воображения мог даже представить на месте третьей человека, размахивающего руками. Насколько я помнила, Эше нарисовал это, чтобы остановить кровотечение. Может, я даже приняла бы их за узор из хны… если бы не цвет крови. А хуже всего то, что оттереть их было невозможно, видимо, они останутся навсегда, как и шрамы.

Какое облегчение, когда их снова закрыли бинтами. Мне не придется больше видеть, во что я превратилась, и я могу вообразить, что под повязками – все та же Сира. Чтобы скрыть бинты, я надела кафтан с высоким воротом. Жаль, что мне всегда плохо удавалось лгать самой себе.

Уже несколько дней назад до Зелтурии дошли новости об убийстве шаха. Печально, но мало кто огорчился. Тамаз был покровителем города, помогал перестраивать храмы, мостить дороги и копать новые колодцы. Но, как человек скромный, никогда не выставлял свои деяния напоказ, поэтому мало кого волновала его кончина. Паломники продолжали бродить от храма к храму, распевая молитвы, лишь немногие из которых были о нем.

Но я молилась за него. Когда оборотень выколол мне глаз, Тамаз бросился ко мне, пытаясь спасти. Хотя мог бы приказать гуляму, а сам остаться на безопасном расстоянии. Но он подчинился первому порыву. Лишь теперь я поняла, как он обо мне заботился… как любил… как хотел, чтобы я стала его дочерью, которой у него не было.

Умер ли он с мыслью, что это я причинила ему боль? Меня могло утешить лишь то, что он знал – это сделала не я, ведь я никогда не причинила бы ему вреда, я только хотела быть хорошей женой для его сына, самой лучшей дочерью для него. Я парила над собственным телом, когда это случилось, и не видела его глаза… не знала, что он понял в свою последнюю минуту.

А что подумал Кярс? Мы были знакомы восемь лет, и, хотя я никогда ему не нравилась, неужели он поверил, что я убила его отца? Остался ли кто-нибудь, кто убедит его в обратном? Что случилось с Хадритом, Озаром и Самбалом?

Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.

По пути к Кеве в храме святого Хисти я забежала к двум стражам в зеленых тюрбанах, которые отнесли меня в лечебницу. Их звали Рафа и Алир, это я запомнила.

Они охраняли маленький храм посередине улицы. Рафа посмотрел на меня, его губы дрогнули, но он так и не произнес ни звука. Алир сурово уставился на него.

– Наверное, вы поститесь, – сказала я. – Можете не отвечать. Я лишь хочу поблагодарить за помощь.

Рафа снова пошевелил губами. И на этот раз тяжело вздохнул.

Алир схватил его за плечо:

– Не надо, Рафа. Шейх наверняка выпорет тебя, если снова нарушишь пост.

Рафа дернул носом, как будто задержал дыхание.

– Быть может, когда вы не будете поститься, мы поболтаем, – сказала я. – А пока что желаю хорошего дня.

Когда я собралась уходить, Рафа громко выдохнул:

– Как у тебя дела? Тебе лучше? Выглядишь получше. Где ты живешь? У тебя есть деньги? Кстати, через час время моего караула заканчивается.

Алир разочарованно засопел:

– Дурак! Что ты наделал? Ты же знаешь, что мне придется рассказать шейху!

– Ну и расскажи! – Рафа оттолкнул приятеля. – Ничего, я вытерплю порку от этого старого мешка с песком.

– Может, он и стар, но сильнее, чем выглядит.

– Так вот… – произнесла я. Оба повернулись ко мне. – Я живу в храме святого Хисти. Обо мне там хорошо заботятся. Можете навестить меня в любое время.

– Ты там живешь! – У Рафа отвисла челюсть. – С Апостолами?

Я видела неподалеку Апостолов в черных тюрбанах или черных покрывалах. Каждый был шейхом или шейхой, даже самые молодые. Но, не считая вежливых приветствий и улыбок, они почти не разговаривали со мной.

Я кивнула:

– На самом деле я там, чтобы быть поближе к Кеве.

Рафа стиснул зубы и схватился за грудь, как будто у него прихватило сердце.

– К Кеве? В прошлом году я видел его с девушкой. Кармазийкой с рыжими волосами. Что в нем такого особенного, что его постоянно навещают девушки?

Я покачала головой:

– Нет, я не навещаю его. Не в этом смысле. Просто он помогает мне с… одной проблемой.

– Проблемой? Ты про химьяра, которого сбросили с горы? Это он тебя покалечил?

– Химьяр… Ах, ты про Эше? Нет, он спас мне жизнь. И кстати. Почему его сбросили с горы?

Алир дернул Рафу и сказал:

– Когда ты постишься и проводишь весь день на солнце, то становишься невыносимым. Иди внутрь, пока совсем не опозорился.

Но Рафа снова его оттолкнул.

– Он был виновен в.

– Такое даже произносить нельзя, – прервал его Алир. – В любом случае, в Зелтурии не принято обсуждать чужие грехи.

Рафа прикусил губу:

– Ох, вообще-то он прав. Лучше это не произносить.

Придется спросить самого Эше… если я когда-нибудь снова его увижу.

Когда я вернулась в храм святого Хисти, Кева стоял перед гробницей – обычным ящиком, внутри которого лежал зеленый саван. Невозможно представить, что там покоилось тело самого святого человека на свете. Человека настолько великого, что теперь он обитает у подножия трона Лат и каждый день передает ей наши молитвы.

Выгнав из пещеры людей для уборки, которую производили дважды в день, хранители в одежде кочевых племен подметали пол и собирали расплавленные свечи.

Кева поприветствовал меня своей прекрасной улыбкой:

– Извини за помятый вид.

– Что-что?

Он выглядел сияющим, как и всегда.

– Я плохо спал. Ночью мне снились кошмары.

Что ж, в этом он был не одинок.

– Мама говорила, что сон – это воспоминания джинна, которыми он делится, подмешивая к нашим. Вот почему сны часто такие странные, пугающие, но в то же время такие знакомые.

Матушке нравилась силгизская народная мудрость. Я быстро и почти беззвучно помолилась святому Хисти, чтобы Лат оставила ее в нашем мире, хотя, наверное, это было эгоистично. А вдруг она мучается, не в силах перенести смерть мужа и сыновей?

Думает ли она обо мне, когда я вспоминаю о ней?

– Шейхи и правда говорят, что сны нам приносят джинны, – сказал Кева, – но я никогда не слышал, что сны – это воспоминания самих джиннов.

– Мы, силгизы, любим изобретать что-то новое. Так… о чем был твой сон?

Он одновременно вздохнул и зевнул.

– В общем, я греб на лодке под ночным небом. И не знал, куда плыву, но было так темно, что не видно воду, хотя она была гладкая и тихая. С далекого горизонта на меня смотрели… эти лица. Скажем так, они не выглядели человеческими. – Он сглотнул и почесал бороду. – Это вполне могли быть воспоминания джинна.

Я поежилась. Я не помнила собственный ночной кошмар, но его был пугающим.

Уборщик двинулся с метлой в нашу сторону и жестом велел посторониться, так что мы перешли ближе к гробнице. Я с трудом верила, что в этом саване лежит святой Хисти. И гадала, где расположили святилище моего брата – был один холм, на который он любил забираться, где поздним летом вырастала длинная серебристая трава.

– О чем ты думаешь? – спросил Кева.

– О своей семье. Ты был близок с матерью?

Он покачал головой:

– У янычар нет матерей, а отцы превращают нас в лучших убийц на службе шаха… которые при необходимости могут и управлять страной.

Значит, они примерно как гулямы.

– У тебя есть… была дочь. Значит, и жена есть?

– Была. – Он нахмурился: – Я расскажу тебе о ней как-нибудь в другой раз. Мы с тобой не так уж отличаемся. Потеряли все, но по-прежнему боремся. Вот почему я поговорил с Апостолами. Шейхи хотят тебя выслушать.

По моим плечам побежали мурашки, похожие на уколы шипов.

– Ты передал им все, что я тебе рассказала?

– Я сказал, что у тебя другая точка зрения на смерть шаха. И что речь идет о колдовстве.

– Думаешь, они мне поверят?

Он вздохнул:

– Апостолы – люди осторожные. Они защищают город уже тысячу лет и предпочитают не вмешиваться в чужие дела, если только не видят угрозу вере. Пишущий кровью, оборотень – все это наводит на мысль о рожденном на звездах колдовстве, которое я видел в Сирме. Но в отличие от меня Апостолы все тщательно проверяют. До мельчайших подробностей. Приготовься к тому, что они расспросят тебя обо всем. Не лги и ничего не скрывай, они узнают. Хорошо?

Честно говоря, когда Кева становился серьезным, он выглядел еще красивее. Стыдно, но я невольно залюбовалась его глазами.

Я кивнула. Он проводил меня в маленькую комнатку, застеленную коврами, посередине стояла деревянная ширма. Аскетизм обстановки напомнил мне о Тамазе – он любил такой стиль в своих покоях. Как и везде в этой огромной пещере, здесь было прохладно и влажно, несмотря на сухость и пекло снаружи.

Вошли мужчины в черных тюрбанах и черных кафтанах и сели по одну сторону перегородки. Женщины в черных накидках и черных кафтанах (хотя и расшитых яркими бусинами) сели по другую сторону. Старшие впереди, а молодежь – сзади. Я села напротив вместе с Кевой так, чтобы смотреть им в лицо.

Пока все рассаживались, Апостолы читали молитвы, хотя никто не пользовался молитвенными четками, как принято, вместо этого они отсчитывали похвалы Лат на пальцах. В землях силгизов делали так же – считали шестьдесят молитв на пальцах, загибая пальцы на правой руке для единиц и на левой – для десятков.

Наконец вошел последний мужчина и закрыл за собой дверь. Он не был в черном и не носил тюрбан, а был одет в бурый плащ из грубой ткани. Его седая борода как будто сияла. Я уставилась на него, и мое дыхание участилось, я чуть не бросилась прочь. Когда я видела его в последний раз, он выдавал меня замуж за Кярса.

Великий муфтий Хизр Хаз сел прямо передо мной и посмотрел на меня. Он кивнул. И хотя горло у меня пересохло, я сумела кивнуть в ответ.

– Он… он Апостол? – прошептала я Кеве.

Он покачал головой:

– Нет. Это Хизр Хаз. Кое-кто считает его живым святым.

– Он Великий муфтий Аланьи, – прошептала я, – и Великий шейх ордена святого Джамшида в Кандбаджаре!

Кева поднял руки ладонями вверх:

– У него столько званий, что я перестал вести им счет. Но он часто приезжает сюда. Апостолы не любят орден святого Джамшида, впрочем, как и все другие ордены, но все уважают Хизра Хаза.

Мне пришла в голову только одна мысль: а что, если он приехал арестовать меня и увезти обратно? Если он собирается рассказать всем, что это я убила шаха? И почему он ведет себя так хладнокровно в моем присутствии?

Я откашлялась:

– Все собрались?

Я не могла поверить, что начала говорить, но это все на нервной почве.

– Расскажи им все, – прошептал Кева. – Уверен, ты отлично справишься.

И я рассказала. С того момента, как Хадрит посвятил меня в свой заговор, и до того, как Эше привез меня в Святую Зелтурию. Я в красках описала, как увидела собственное тело, в которое вселился оборотень, как будто моя душа парила в вышине. При упоминании о том, как Тамаз бросился мне на помощь, после того как оборотень выколол мне глаз, я разрыдалась. Все это время Апостолы молча слушали в мрачном свете свечей.

Когда я закончила, Кева прошептал:

– Молодец. Ты рассказала все так, что они вряд ли усомнятся в твоей искренности.

Такие обнадеживающие слова. Апостолы Хисти – могущественные люди, как и орден святого Джамшида. А что есть у колдуна, не считая Като и его гулямов? Если меня поддержат Апостолы и орден святого Джамшида, то и Кярс мне поверит. Быть может, даже не разведется со мной… несмотря на мое уродство… и будет дорожить узами, которые сковал его отец. Эти радостные мысли, впервые за несколько дней, меня приободрили.

– Ты лжешь! – раздался выкрик из женской половины, как брошенный в мои надежды кинжал. – В твоей истории больше дыр, чем в Ядавии.

– Там копают колодцы, – прошептал Кева. – Умно.

Женщина, которая это сказала, закрыла не только волосы, но и лицо – единственная из всех. Как странно. Я не могла разглядеть ни единой ее черты – черная ткань спрятала даже глаза. Учитывая, что сидела женщина в заднем ряду, она наверняка молода, ее высокий голос это подтверждал.

– Рухи, – сказал пожилой шейх с толстыми губами и окрашенной в красный бородой. – Мне ее признание показалось искренним.

– Может быть, ты видишь в ней несчастную девушку, которую хочется приласкать, – ответила шейха по имени Рухи. – Или ее сладкий голос скрыл от твоих ушей правду.

– Как тебе не стыдно, Рухи, – сказал пожилой шейх. – Если у тебя есть аргументы, выскажи их, не подвергая сомнению мнение старших, иначе тебя выпорют. И не думай, что мы этого не сделаем, памятуя о твоих лишениях.

– Я не хотела оскорбить тебя, шейх, – ответила она, – просто хочу сказать, что девчонка знает, как вызвать у мужчин сочувствие, помимо всего прочего.

Я стиснула кулаки. Мне хотелось сорвать с нее вуаль и вырвать глаз, чтобы она знала, каково мне. Да как она посмела?

Кева схватил меня за руку и зашептал:

– Не поддавайся. Они тебя испытывают.

Я проглотила ярость и указала на свой глаз.

– Хотите посмотреть? – поинтересовалась я. – Посмотреть на пропасть, которая откроется, когда вы взглянете мне в лицо? Тогда вы мне поверите? Уверяю, желания приласкать это не вызовет.

– Ты утверждаешь, что командир гулямов Като участвовал в заговоре против шаха, – сказала Рухи. – Но тогда почему он пытался спасти шаха, по твоим же словам?

– Не знаю. Мне тоже это кажется странным. Но я рассказала все, что мне известно.

– Нет, ты что-то скрываешь. – Рухи покачала закрытой вуалью головой. – Может, даже от себя самой. Так случается с примитивными людьми. Они раскалываются на части, и каждая часть скрывает что-то от остальных, только так они могут жить в ладу друг с другом. Ты не что иное, как разбитая ваза.

С примитивными людьми? Какое высокомерие! Она считает, что знает меня?

– Пусть я и не идеальна, но я любила шаха Тамаза как отца. И его сын Кярс мне дорог, и вся их семья. Я всегда была верна Селукам, с самого начала. И никогда, никогда не причинила бы им боль.

– Тебе хочется в это верить, – усмехнулась Рухи, – но ты предала бы их, если бы от этого зависела твоя жизнь. Та часть, которую ты прячешь, которой стыдишься, прекрасно это знает.

Мой кулак задрожал. Теперь ее слова были не просто предположениями, а чистой ложью!

Кева успокоил мою дрожь прикосновением:

– Не позволяй ей себя распалить. Просто сохраняй хладнокровие и отвечай на их вопросы.

Я взглянула на Хизра Хаза, который уставился в пол, погрузившись в размышления. Что он обо всем этом думает?

– Пусть Рухи грубовата, но в одном она права, – сказал престарелый Апостол с седыми бровями. – Мы тебя не знаем, поэтому нам еще предстоит выяснить, что ты собой представляешь. Мы никогда о тебе не слышали. И вот ты являешься сюда, единственная свидетельница серьезнейшего обвинения.

Я закрыла глаза и напомнила себе, что говорю правду, что бы они там ни думали. Кева мне поверил. Так что и другие поверят.

– Так спрашивайте. Мне нечего скрывать.

Пожилая женщина с ожерельем из цветных бусин откашлялась.

– Тебе уже двадцать три года, но ты только что вышла замуж. Мои дочери вышли замуж еще до восемнадцати. Скажи, милая, почему ты так припозднилась?

– Я была заложницей шаха. Он контролировал мою судьбу. Если бы это зависело от меня, я вышла бы замуж много лет назад.

Рухи хмыкнула:

– Двадцать три – да уж, ты заждалась. Скажи, когда у тебя впервые пошла кровь?

Какое это имеет отношение к делу?

– Не помню, – ответила я, надеясь закрыть эту тему.

– Лжешь.

Это сказала не только Рухи, но и мужчина в заднем ряду. Да, я солгала, но лишь от смущения, а не по злому умыслу.

– Кажется, мне было тринадцать, – сказала я. – Да, это случилось как раз в ночь перед моим четырнадцатилетием. В то утро матушка взяла меня на охоту, и поначалу я решила, что причиной послужило жесткое седло. Это для вас звучит достаточно правдиво?

– Значит, десять лет назад… Это долгий срок, – сказала Рухи. – И все же я уверена, что наследный принц Кярс ожидает от невесты целомудрия. Ты девственница, Сира?

Я кивнула:

– Я никогда не ложилась с мужчиной. – Я снова стиснула кулаки. – Но какое это имеет отношение к делу?

Мой голос дрогнул.

– Еще какое, – отозвалась Рухи. – Твой рассказ явно намекает, что ты желала Хадрита, сына Великого визиря.

Что?! Как она это поняла?

– Быть может, ты хотела выйти замуж за него. Поэтому и убила шаха. Вполне вероятно, что это он жаждал власти, а не какой-то выдуманный колдун или жалкий командир гулямов.

Нет! Нет! Нет! Такие гнусные обвинения. Такая ложь. Да как она посмела?

Может, это испытание, как сказал Кева. Тогда нужно отвечать спокойно.

– Да, у меня были чувства к Хадриту, это правда. Но я вышла за Кярса, надеясь и желая полюбить его. Я поклялась в этом Лат.

– И ты никогда не грешила с Хадритом? – спросила пожилая женщина с бусами. – Или еще с кем-нибудь?

Я покачала головой.

– Ложь! – воскликнули семь или восемь пожилых Апостолов.

Откуда они узнали?

Кева наклонился к моему уху:

– Я же просил тебя не лгать, Сира. Они знают. Я проходил через такую же процедуру, и они знали все. Это написано на твоем лице, на языке, который только они могут прочесть. Не бойся правды, какой бы они ни была. Что бы ты ни сделала.

Я проглотила комок горечи.

– Я думала, в Зелтурии не пересчитывают грехи.

– Обычно – нет, – ответил шейх с полными губами. – Но сейчас не обычный случай. От решения, которое мы сегодня примем, может зависеть судьба латианских царств. А оно будет основано на твоих словах.

– И поэтому… вы хотите знать все мои грехи? Вот так вы решаете, стоит ли мне помогать? Вы настолько безгрешны, чтобы судить меня?

– Не пытайся уклониться. – Рухи подвинулась ближе, на расстояние вытянутой руки. – Среди нас нет безгрешных, но все имеет свои границы. И мы должны определить.

– Ладно! – Я посмотрела на кусок черной ткани в том месте, где должны были находиться ее глаза. – Я получала удовольствия, если это могло сойти с рук. Я спала с женщиной, моей служанкой, и не один раз. Вы это хотели услышать?

Рухи засмеялась и покачала головой:

– Нет. В этом городе многие так грешат. Мы привыкли закрывать на это глаза. – Она наклонила ко мне накрытую вуалью голову: – Ты скрываешь что-то более серьезное. И похоже, даже не знаешь, что это.

Кева закрыл лицо руками. Неужели он утратил веру в меня? Неужели все было напрасно только потому, что я не могу вспомнить какой-то свой грех?

– Хватит, – сказал Хизр Хаз. Он встал и повернулся к остальным: – Нет нужды полагаться на ее слова. Меня все вы знаете, а я могу рассказать, что случилось.

Все разговоры затихли. Шейхи с уважением посмотрели на него. Я не знала, к добру это или к худу, испугаться мне или вздохнуть с облегчением, и ощущала и то и другое.

– Я расскажу, что знаю, – продолжил Хизр Хаз. – Но сначала Сира и маг должны покинуть комнату.

Мы с Кевой обменялись недоуменными взглядами. Он встал и спросил:

– Но почему, шейх Хизр?

Хизр Хаз ничего не ответил, только показал на дверь.

Мы с Кевой вернулись в его комнату. Я села в уголке, и силы меня покинули. Неужели я настолько презренное существо? Отвратительная, грязная, не заслуживающая доверия? Как глупо было надеяться, что Апостолы мне помогут. Да и вообще кто бы то ни было. Я не хотела плакать, но от отчаяния все равно разрыдалась.

Кева положил руку мне на плечо:

– Если это тебя утешит, мой джинн хочет украсть их башмаки и закинуть высоко в горы.

Даже рыдая, я не могла не засмеяться.

– Думаешь, муж мне поверит?

– Кярс? Что ж… хотелось бы мне узнать его получше.

Кева упоминал, что они встречались в Сирме, на войне с Крестесом. Поначалу они были врагами, потому что Кева восстал против сирмянского Великого визиря, которого Кярс поддерживал. Но потом, во время последнего сражения, Кярс прибыл как раз вовремя, чтобы сокрушить силы крестейского императора и спасти шаха. Вот если бы он мог сделать то же самое для своего отца и шаха!

– А ты мне поверил бы на его месте? – спросила я.

Кева понурил плечи:

– Не могу представить, каково это – быть на его месте. Принц… наследник могущественного престола. Такое бремя. Я правда не знаю. Могу только сказать, что, судя по твоей искренности, ты говоришь правду. – Он уставился в пол. – Но… без поддержки хотя бы одного племени джиннов я мало что могу.

– Неправда. Все тебя уважают. Возлагают на тебя большие надежды. Твоя поддержка многое значит.

– Заткнись, – буркнул он куда-то в сторону, как будто разговаривал с джинном. – Это просто свинство. – Он посмотрел на меня: – Если бы ты только знала, каково это, когда Ахрийя постоянно нашептывает тебе на ухо.

Я хихикнула. А его джинн, наверное, тот еще проказник. Похоже, иногда Кева с трудом держит себя в руках.

– Что он сказал?

Он покачал головой:

– Лучше это не повторять. В любом случае, я хотел тебе кое-что сказать. И, если честно, это трудно, потому что я не мастак… в откровениях.

– Просто расскажи.

Он откашлялся.

– Когда ты говоришь о том, что с тобой случилось… это напоминает о случившемся со мной. О том отчаянии, которое я однажды почувствовал, потеряв все. Я больше никогда не хочу это испытать. – Его голос дрогнул. – По правде говоря, я пришел в Зелтурию, чтобы избавиться от эмоций… всех эмоций… если это означает, что мне больше не придется испытать такую боль. Я пришел сюда, чтобы… в некотором смысле… умереть. – Он мрачно вздохнул. – Вот что значила для меня фанаа. Но по какой-то причине… у меня не выходит. Как бы я ни старался – посты, молитвы, медитация, – я не могу обрести покой. Не могу стать чистым огнем, сжигающим фитиль и свечу в единстве с Лат. – Он перевел дыхание. – Так вот, все это время я считал себя неудачником. Но, выслушав тебя, теперь я уже не хочу забыться. Потому что именно благодаря сочувствию я хочу помогать другим, а если бы сгорел как фитиль, то, возможно, стал бы холодным, как шейхи в той комнате. – Он покачал головой: – Я несу всякую чепуху. Послушай, я хотел сказать… если ты собираешься в Кандбаджар, я пойду с тобой.

Его глаза горели. Его искренность, честность и уязвимость притягивали меня, как земля притягивает молнию. А он тоже это чувствует?

Конечно нет. Я стряхнула наваждение. Апостолы не ошиблись насчет меня – я грешница. Но теперь мои грешные мысли были всего лишь фантазиями. Во мне не было уверенности, чтобы предпринять хоть что-то, такой-то уродке. Моя единственная надежда обрести семью – если Кярс будет чтить наш брак.

– Спасибо, – сказала я. – Это много для меня значит. У меня хотя бы есть ты и. Как его зовут?

– Кинн.

– Кинн.

Стопка книг в углу обрушилась. Сама по себе.

– Перестань, – обратился к стене Кева. – Ты ее пугаешь. – Он повернулся ко мне: – Он просто обрадовался, что ты назвала его по имени. Такой вот он странный.

Раздался стук в дверь.

– Войдите! – крикнул Кева, и появился шейх Хизр Хаз с покрытой капюшоном головой.

Мы с Кевой в знак уважения встали, а потом снова сели.

– Сира, – повернулся он ко мне, – с тобой случилось ужасное. Я знаю, что ты говорила искренне, и ты невиновна. Орден святого Джамшида на твоей стороне.

Эти слова были нежным ветерком для моих ушей и зародили искру надежды в сердце. В орден входили многие визири, как и главы нескольких купеческих и ремесленных гильдий. За дворцовыми воротами только Философы могли соперничать с ним в авторитете.

– Спасибо, шейх, – сказала я. – Это так много для меня значит.

– Это замечательно, – сказал Кева, – но что насчет Апостолов?

Шейх Хизр Хаз вздохнул и покачал головой:

– Апостолы не хотят вмешиваться в события, которые могут привести к борьбе за трон.

На мгновение повисла тишина, словно все затаили дыхание от удивления. В особенности Хизра Хаза, казалось, тяготили его же слова, и, когда Кева жестом пригласил его сесть, он покачал головой.

– Борьба за трон? – спросила я. – Никто не оспаривает права на трон Кярса, насколько мне известно.

– Это очень туманная история, – сказал шейх Хизр. – Мало кто был в курсе, но когда твой брат и орда силгизов окружили Кандбаджар, дворец принял меры на случай длительной осады. С помощью Лучников Ока Тамаз отправил письмо наместнику Мервы, своему брату Мансуру, с призывом разобраться с силгизами. – Он глубоко вздохнул: – Сейчас Мансур, должно быть, уже узнал о гибели своего брата. Но он также знает, как далеко находится Кярс. Пустой трон… Боюсь, это слишком заманчиво, такую возможность трудно упустить.

Это было удивительно, но в то же время не удивительно. Конечно, Тамаз, как мудрый шах, предпринял шаги на случай провала переговоров.

– Вы хотите сказать, что Мансур собирается объявить себя шахом и противостоять Кярсу?

Хизр Хаз вздохнул как на поминках:

– Не буду больше скрывать свое участие в этом – я сам предложил вызвать Мансура. Вот почему я попросил вас выйти – это мой грех. Мансур всегда был моим хорошим другом и неутомимым последователем Пути святых. Я боялся, что силгизы, с их яростным презрением к святым, разрушат наши храмы, как только войдут в город. Но сейчас… сейчас я сожалею, что это предложил. Учитывая, сколько прошло времени, Мансур уже наверняка там.

К моему пониманию создавшейся проблемы добавилась новая неприятная страница. Даже если и так, что-то не складывалось.

– Кярс объявлен наследником. Декрет об этом вывешен в тронном зале, подписан всеми наместниками, Селуками и визирями.

– Клочок бумаги, – сказал Кева. – Значение имеет только то, сколько аркебузиров за твоей спиной. Хотя за Кярсом стоят десять тысяч гулямов – с этим трудно тягаться.

– Трудно, – согласился Хизр Хаз, – но возможно. Мансур вряд ли приедет один. Он приведет с собой кагана Пашанга и двадцать тысяч йотридов.

О Лат! Это же тот человек, который восемь лет назад вырвал меня из привычного мира и отдал аланийцам, хотя когда-то жил с нами. Я все это время упускала из виду йотридов.

– Пашанг – настоящий зверь, – сказала я. – О чем только думал Тамаз? Зачем он вызвал кровного врага моего племени…

Я не закончила вопрос, потому что ответ был очевиден. Конечно же, он вызвал йотридов именно потому, что они ненавидят силгизов и уничтожат их при любом удобном случае. Тамаз был мудрым правителем.

В угловой нише моргнула свеча.

– Пусть Пашанг и зверь, но зверь на привязи, – заметил Хизр Хаз. – И она в руках у Мансура. Апостолы не хотят в это вмешиваться. Они предпочитают наблюдать и выжидать, в какую сторону подует ветер.

Они кто, Апостолы святого Хисти или трусы?

– Дело не в престолонаследии! – Мне хотелось, чтобы я могла крикнуть это в уши Апостолам, а точнее, одной из них. – Они что, проигнорируют оборотня, который и заварил кашу?

– Скрытого оборотня, – сказал Хизр Хаз. – Для них он станет проблемой, только если начнет действовать против религии или Зелтурии. Но пока что он лишь изуродовал девушку и убил шаха.

– И этого мало? Трусы! Они хотят дождаться, пока колдун постучит им в дверь? Пока пламя не охватит всю страну? К тому времени уже будет слишком поздно!

– Значит, все зависит от нас, – сказал Кева. – Мы тоже кое-что можем. Для начала нас трое. – Книга в углу резко открылась и стукнула по стене. – Четверо. Нас четверо!

Хизр Хаз посмотрел на рассыпавшуюся стопку книг:

– Тебе не дает покоя наснас?

Кева покачал головой:

– Хуже. Шикка.

– Я несколько раз их изгонял, – проворчал Хизр. – Как ты и сказал, мы тоже кое-что можем, но лучше б не могли. Люди замечают, когда власть имущие становятся на чью-то сторону, поэтому я предпочитаю действовать не напрямую, по крайней мере пока. Вы двое – другое дело. Девушка, которую считают мертвой, и новоиспеченный маг, которого не знает никто за пределами города, вы можете действовать незамеченными.

Я стукнула кулаком по ладони:

– То есть вы тоже ничего не сделаете?

– Он прав, – вмешался Кева. – Если орден внезапно пойдет против гулямов, когда в Кандбаджар спешат Мансур с йотридами и Кярс со своей армией… даже такой огромный город не переварит подобную сумятицу.

– Может, именно это нам и надо. Хаос и война, чтобы вышвырнуть из города Като, колдуна и других предателей!

– Или мы разоблачим колдуна, арестуем Като и обеспечим, чтобы трон занял Кярс, – возразил Хизр. – Как по мне, именно это будет победой. – Он посмотрел на меня. Его щеки расслабились, а губы сложились в искреннюю и добрую улыбку, если он вообще был на такую способен. – Кстати, я был рад поженить тебя и Кярса. Не принимай близко к сердцу слова Апостолов о твоем характере. Даже в этом святом городе люди грешат и днем и ночью. Но в Кандбаджаре мы вкушаем грех и дышим грехом, только чтобы выжить. Кярс поступал гораздо хуже.

Такие слова, да еще от самого Хизра Хаза, очень обнадеживали. Я кивнула, приободрившись.

– Я еду обратно в Кандбаджар. Лучше всего нам путешествовать отдельно. Когда прибудете, орден приготовит для вас жилье. Как говорят, Кярс в неделе

пути, а Мансур и Пашанг, если мои предположения верны, могут приехать в любую минуту. У нас совсем мало времени. А если ничего не получится… Да поможет нам Лат.

Прежде чем он ушел, я не могла не спросить:

– Шейх, все видели, как моя рука заколола шаха, так почему вы мне поверили?

Хизр Хаз уставился в пол, словно там были написаны воспоминания. Наверное, мне стоило принять его помощь, а не выяснять мотивы. Но чтобы доверять ему, мне хотелось знать, почему он стал моим союзником.

Он улыбнулся и погладил бороду.

– Меня называют «хаз», потому что когда-то я был воином. Мой меч испробовал кровь сотен язычников и еретиков. Одним из моих главных противников был силгизский каган Ямар Молодой. Твой отец, Сира.

Я охнула.

Шейх Хизр откашлялся, словно готовился читать проповедь.

– Впервые я столкнулся с ним лет двадцать назад. Как же я его презирал! Он со своими налетчиками разграбил святилище в сотне миль к северу от Мервы и увозил ценности, когда его перехватил отряд моих хазов. Мы назвали твоего отца разбойником.

Хизр Хаз покачал головой:

– И какой удар нанес нам этот разбойник! Я в первый и последний раз бежал с поля боя. По правде говоря, с тех пор я опасаюсь силгизов. Свирепость, с которой вы преследуете свои цели, будь то скудные ценности храма или земля для зимовки, внушает нешуточное уважение. Я видел, как сражался твой отец в тот день, когда он бросился на нас с одним лишь копьем и в каких-то хлипких кожаных доспехах. В точности так же сражалась ты с Апостолами. Это и есть характер, и если Апостолы этого не видят, значит, они слепы. Я всегда молился, чтобы на нашей стороне были воины с такими сердцами, как у силгизов, потому что тогда мы никогда не проиграем. У тебя почти получилось, Сира. Ты почти заставила их проснуться. Как твой отец был больше, чем просто разбойник, так и ты больше, чем считаешь. Гораздо больше. И я знаю, тебе хватит духа довести дело до конца. Помня, как бесстрашно твой отец бился с нами и как ты не струсила перед Апостолами, я лучше встану рядом с тобой, чем на твоем пути.

После ухода шейха Хизра Кева пошел сообщить Апостолам, что тоже уезжает. А мне он дал задание купить верблюда для путешествия. Я точно не знала, сколько стоит верблюд, но Кева дал мне кошель с серебряными и медными монетами, и я надеялась, что этого хватит. Я также не была уверена, покупать одного верблюда или двух, но лично я предпочла бы ехать за спиной Кевы.

Когда я протискивалась сквозь толпу паломников по пути на рынок верблюдов, кто-то схватил меня за руку и потащил с улицы в переулок, зажатый между двумя горами. Я уже хотела закричать, но тут увидела под капюшоном лицо мужчины: большие карие глаза, кожа цвета темной земли и короткие курчавые волосы.

– Как дела? – произнес Эше.

Я перевела дыхание и спросила:

– Как ты пробрался в город?

– Я знаю способы. А ты, как я заметил, нашла свои. Раз уж ты живешь в храме святого Хисти, значит, можешь сказать мне что-то хорошее.

Но могла ли я доверять Эше? Он спас мне жизнь, что было очень рискованно. Хотя я не могла забыть, как он совал мне в рот маковые зерна всякий раз, когда я произносила больше двух слов.

Я вкратце рассказала обо всем, что произошло. Он улыбнулся… и не затолкал мне в рот маковые зерна. Я слышала о них – однажды Хадрит рассказал, что Философы вывели мак, который действует то ли в десять, то ли в сто раз сильнее, и теперь продают его как успокоительное.

– Отлично, – сказал Эше. – Мы с магом бок о бок спасаем Аланью от колдуна. Несомненно, это куда веселее, чем день-деньской оскорблять прыщавых пашей.

Он что, поэтому и ввязался во все это? Чтобы повеселиться?

– Могу я спросить… что ты такого натворил, что тебя выпороли, сбросили с горы и изгнали?

Вопрос оказался болезненным, потому что он зажмурился и затаил дыхание.

– Не думаю, что обязан объяснять.

– Я никогда не говорила, что обязан. Мне просто интересно. Здешние жители, похоже, тебя презирают, но мне ты не кажешься дурным человеком.

Он хмыкнул:

– Ты еще не поняла? Все здесь дрянные люди. Единственная разница в том, что я признался в своих преступлениях.

Мимо прошла стайка паломников в белом, болтая, насколько я поняла, на вограсском, язык звучал мягко и тягуче.

Я покачала головой:

– Я знаю лишь одно – ты не обязан был меня спасать. Привязывать мое полумертвое тело к своей спине и тащить через пустыню. Я в таком долгу перед тобой, что вряд ли когда-нибудь сумею расплатиться. В общем… мне все равно, за что тебя изгнали. Это не изменит моего мнения о тебе.

– Какие сладкие слова, девушка. Но сахар растворяется на языке. Если я скажу тебе, что сделал, ты будешь смотреть на меня так, будто я совершил это только что. Хотя наверняка ты все равно со временем узнаешь, но до тех пор я предпочел бы наслаждаться твоим восхищением.

– Если я все равно узнаю, лучше услышать это от тебя. – Я сжала его руку. – То, что нам предстоит сделать, очень опасно. Если я снова вверяю жизнь в твои руки, мне нужно знать о тебе все. Мы с Кевой пришли к взаимопониманию. Но ты – не часть нашего плана, и если я захочу, то закрою для тебя двери.

Он вздохнул как медленная песчаная буря.

– Чаша финикового вина поможет излиться словам.

По словам Кевы, ему потребуется время, чтобы уладить все с Апостолами. Значит, время у нас есть.

– Показывай дорогу, – сказала я.

Эше повел меня по лабиринту переулков, зажатых между горами. Мы добрались до обширного жилого района с похожими на пещеры домами, вырубленными в горных склонах. В оазисе на центральной площади росли финиковые пальмы и акации. Мы сели под деревом, и продавец из ближайшего ларька принес нам две чаши финикового вина за две медные монеты. В Кандбаджаре финиковое вино стоило в десять раз больше.

Я глотнула сладкую обжигающую жидкость и вспомнила, как Тамаз наслаждался финиковым вином, слушая кашанских поэтов, которые стучали в барабаны, одновременно сочиняя стихи. Хотя во дворце помимо него мало кто любил это вино, предпочитая виноградное или вишневое. У него был простой вкус, сладкий и вяжущий. Мне хотелось бы насладиться чашей вина вместе с Тамазом, но было уже слишком поздно для этого. Даже если бы я добилась правосудия для Тамаза, моего брата и самой себя, это стало бы слабой компенсацией за все вино, которое нам уже никогда не суждено выпить вместе.

– Когда-то я любил лазить здесь по горам. – Эше показал на далекий горный пик рядом с остальными. – Вид, от которого закачаешься. Даже романтичный.

– Откуда ты родом? – спросила я.

– По крови и рождению я химьяр. Но вырос вдали от родины, в Мерве. Так что, наверное, я… аланиец. Мой отец был купцом. Обычно он торговал пряностями, шелком, черным деревом, металлами, но еще и книгами. Привозил целые фургоны толстых пыльных томов из Химьяра, некоторые были единственными экземплярами в мире, и продавал их Философам. Когда Золотое царство пало, бродяги грабили библиотеки, как и все остальное. Отец счел своим долгом, причем довольно прибыльным, спасти эти книги. Принести в мир свет… и немного на этом подзаработать.

Возможно, такова и философия самого Эше. Делай добро и получай прибыль. Конечно, все пытаются получить прибыль, но он, похоже, попутно хотел и сделать что-то хорошее.

– А как ты стал Апостолом?

Он хмыкнул:

– На самом деле ты хочешь знать, как я перестал быть Апостолом.

Я медленно кивнула.

После нескольких поспешных глотков он начал рассказ:

– Я стал Апостолом вместе с братом. Мы вступили в святой орден в Мерве и были избраны благодаря замечательному характеру, а также уникальному знакомству с кое-какими темными методами колдовства.

– Вот как? И откуда ты получил эти знания?

Он постучал по голове:

– Самые редкие книги из тех, которыми торговал отец, мы переписывали от руки. Говорят, что во времена Золотого царства в Химьяре процветало колдовство, но всему положила конец кровавая чума. Отец спас много томов о колдовстве, а мы с братом запомнили несколько наизусть.

– Я знаю, что ты умеешь писать кровавые руны. Так ты и спас мне жизнь.

Эше кивнул:

– Да. Говорят, чтобы научиться писать кровью, тебя должны освятить кровью бога. Родители рассказывали, что в день моего рождения шел кровавый дождь.

– Кровавый… дождь?

Он ссутулился.

– Не спрашивай. Кровавая чума была ужасна.

– Раз уж ты умеешь писать кровью, может, ты способен и переселять душу?

Эше покачал головой:

– Нет. Даже с учетом моих знаний, я не понимаю, откуда берется такая способность. Боюсь, это тайна, покрытая мраком истории.

– А может оборотень просто завладеть любым, кем захочет?

– К счастью, нет. Он может вселиться лишь в того, чья кровь того же вкуса, что и кровь в его руне. Кроме того, каждую руну можно использовать лишь один раз, а затем придется переписать. Так что, кто бы в тебя ни вселился… он сделал это обдуманно.

Уж в этом я не сомневалась. По какой-то причине колдуну была нужна война между силгизами и Аланьей, и я стала идеальным сосудом, чтобы заколоть Тамаза.

Подошел продавец, добродушный старик, и спросил, не желаем ли мы еще вина. Мы с Эше отказались, вежливо улыбнувшись.

– Прости, ты рассказывал, как стал Апостолом.

– На чем я остановился? – Эше почесал бровь: – Ах да. Итак, когда мы с братом стали Апостолами, то начали отслеживать и расследовать все случаи колдовства в трех государствах, иногда сталкиваясь лицом к лицу с кошмарными… – Он нервно сглотнул. – Ладно, перейду сразу к делу. Много лет назад в Зелтурии жил один маг. Ее звали Ашери. Однажды мы подслушали ее заклинания. «Спящая», твердила она. Мы с братом решили, что она… что она призывает что-то из тьмы. А эта сущность взывает к Кровавой звезде. И Ашери начала ей поклоняться. Обращалась к ней, чтобы совершить нечто ужасное.

– Кровавая звезда? Где-то я это уже слышала.

– В Пустоши и во льдах Юны есть племена, которые ей поклоняются, хотя самой звезды больше не видно на небе, она была там до рождения святого Хисти. Но об этом поговорим как-нибудь в другой раз. Мы рассказали старшим Апостолам о своих подозрениях, но они потребовали доказательств. Поэтому мы стали следить за Ашери и заметили, что у нее есть одна подруга – абядийка, продавщица чая. Иногда Ашери просиживала рядом с той девушкой целый день, под солнцем и звездами. Ашери уже достигла потрясающей фанаа – она могла не есть, не пить и не спать, не улыбаться и не смеяться. Зачем ей понадобилась подруга? Тогда мы начали следить за продавщицей чая и следовали за ней несколько недель. Но она была обычной девушкой, покупала на рынке чайные листья, измельчала их и продавала паломникам. А на полученные деньги помогала больному отцу.

– И… что произошло?

Эше сделал глоток, поежился и выплеснул вино на траву.

– Я как раз к этому подхожу. Однажды, когда девушка шла к своему лотку, мы схватили ее, затолкали ей в рот маковые зерна и сунули в мешок. Отвезли за несколько миль от города, где никто не мог услышать. Я никогда не забуду ее крики и визг, ее дрожь, когда мы ее пробудили. Мы спрашивали ее об Ашери, о чем они разговаривают, но девушке нечего было сказать. Ну, я и…

История уже была настораживающей.

– И что же ты сделал?

– Порезал ей запястье, нацедил чашу крови и начал писать на ее теле кровавые руны. Которые причиняли… неописуемую боль. Руны, которые невозможно смыть. Я написал их на ее лице. На бедрах. Где только смог. Но она все равно не рассказала, что задумала Ашери.

Я больше не хотела слушать. Мое мнение об этом человеке уже пошатнулось, хотя я заявляла, что оно непоколебимо. Все это выглядело отвратительно. Апостолы должны защищать слабых и невинных, а не пытать их. В моем горле встал комок негодования.

– Зачем? – Я покачала головой: – Зачем ты зашел так далеко?

Эше не мог посмотреть мне в глаза, а смотрел на мою чашу с вином, как будто сожалел, что выплеснул свое.

– Потому что… я не хотел, чтобы здесь повторилось случившееся в Химьяре. Я считал своим долгом защищать веру и полагал, что страдания одной девушки не могут сравниться со страданиями целого государства. – Он вздохнул, почти с облегчением. Возможно, ему стало легче, когда он рассказал о своей боли. – Но… увидев, что мы сделали… мы отвели ее к Апостолам и признались в своих преступлениях. И приняли наказание. Шейхи выпороли нас с братом, а потом сбросили вот отсюда, – он указал на горный пик, с которого, по его словам, открывается романтичный вид. – Вид, от которого закачаешься. Когда мы падали, брат притянул меня к себе. Он сломал спину, смягчив мое падение. Я начертал на его теле все целительные руны, какие только сумел, но ни одна из известных мне кровавых рун не могла срастить сломанные кости, и у меня не было крови нужного типа, чтобы его спасти. – Он посмотрел на меня, из его глаз полились слезы. – Итак… что ты теперь обо мне думаешь?

12. Зедра

Я всего лишь служанка. И я не скромничаю, а напоминаю самой себе простую истину – я делаю это не для себя. Сотни лет назад я достигла фанаа, но с тех пор утратила. Я когда-то была огнем, горящим без фитиля, без свечи и даже без воздуха. Я горела ради одной лишь цели, ради Лат и ее Потомков.

Потому что когда-то мы были единым целым, и мы будем вместе в раю. Но если настанет Великий ужас, мы переродимся в его огне, наши души будут раздроблены, смешаны в одно море и воссозданы в других существах, которых не постичь никакому разуму.

Так предупреждал тысячу лет назад отец Хисти, когда он ходил по земле. Но об этом не прочесть в Писании Хисти, потому что святые правители исказили его учение. Для почитателей святых Великий ужас неизбежен – катаклизм, предшествующий концу света и Судному дню. Мы же считаем, что Великий ужас нужно предотвратить, а иначе не будет ни расплаты, ни ада и рая, где могут обитать души. Не будет ничего, что мы способны понять.

Каждый день я напоминала себе эти истины, чтобы поступать правильно. Направлять волю к высшей истине, так я молилась – не склоняя головы, не падая ниц и не воспевая хвалу.

– Говори!

Крик Като прервал мои мысли. Я сосредоточилась на происходящем в тронном зале, где Като проводил публичное дознание.

– Я уже давал показания! – пронзительным голосом сказал дрожащий визирь с накрашенным кайалом лицом. – Мне скрывать нечего!

Смех Като был тверд как железо.

– И я должен верить, что ты дал Озару те корабли исключительно по доброму расположению? Где контракты? Если, как ты утверждаешь, он заплатил двадцать тысяч, должна быть подтверждающая бумага!

Лицо визиря раскраснелось, словно бутон розы.

– Ты хотя бы раз в жизни заработал хоть медную монету, химьяр? Когда уважаемые люди дают слово, этого достаточно!

Като откинулся назад:

– Вот кто я для тебя? Простой химьяр? Темнее грязной собачьей лапы? К сожалению, в данный момент я единственный, кто может тебя спасти. И я слышал достаточно.

Я вспомнила, что Като упоминал, как сильно презирает этого визиря, хозяина торговых судов. Этот человек пытался продавать крестейцев в рабство, в гулямы, как в янычары для армии Сирма, чтобы подорвать доминирующую химьярскую группировку, беззаветно преданную Като.

Като сделал знак гулямам. Воины в золотистых плащах схватили изрыгающего проклятия визиря под руки и поволокли прочь из зала. Он разделит старую казарму с десятками друзей Озара и врагов Като.

Като поместил их именно туда, а не в подземелье Песчаного дворца. Старая казарма была ветхим строением, расположенным прямо за стенами дворца, несколько десятилетий назад в ней размещались гулямы. Там уже становилось тесно. У меня по поводу нее были свои планы, которые предстояло скоро воплотить в жизнь. К сожалению, в старой казарме не было кровавых рун.

Кярс с кашанскими лошадьми и несколькими сотнями всадников мог прибыть в ближайшие дни. Чтобы привести план в действие, оставалось мало времени, и, тем не менее, я должна узнать больше. Узнать подробности о человеке, которым намерена управлять.

Вера отвезла меня в мою комнату и поместила в шкаф. Время было выбрано идеально: когда я приземлилась на статую симурга, Като выходил из дворца. Я вспорхнула и последовала за ним к воротам, а он вышел на шумную улицу Кандбаджара. Взяв экипаж, он свернул не на запад, к казарме гулямов, а на восток, к Глиняным переулкам.

Дронго наделены острым обонянием, и вообще, все их чувства обострены – так что я едва не рухнула с высоты из-за вони открытых сточных канав. Но Като, похоже, вонь не мешала. Он вошел в дом наслаждений, известный тем, что его посещали рабочие, торговцы и моряки. Это странно, учитывая, что все увеселительные заведения сегодня были закрыты по случаю дня рождения какого-то там святого.

Окна были завешены черными шторами, и поэтому я осталась прислушиваться на крыше. И сосредоточила слух на происходящем в доме наслаждений. Звон – Като только что передал кому-то мешок с монетами. Шорох меха или что-то похожее, легкое почесывание кожи – он погладил ребенка по голове. Потом произнес:

– Он окреп.

Нежный женский голос ответил:

– Когда-нибудь станет хорошим воином.

Като хмыкнул:

– Что угодно, только не это. Передай учителю, чтобы шлепал его, если будет невнимателен, я не против, лишь бы следов не осталось. Когда я приду в следующий раз, принесу «Аташ и симург» – мальчику непременно надо это прочесть. Хоть слова пусть услышит, а картинки я вырву, если понадобится.

Я почувствовала легкую вибрацию – женщина кивнула в ответ.

– Да, конечно, паша. Я сама прослежу, чтобы он прочел.

В ее голосе слышалось явное уважение, но испуга я не заметила, хотя она разговаривала с самым могущественным человеком в городе.

Я взлетела и последовала за пашой Като к другому дому, на сей раз в Стеклянном квартале. Он не был похож на дом наслаждений – стеклянные стены покрывала завеса живых цветов, а на крыше располагался небольшой сад с растениями в горшках. Я услышала, как Като взял на руки плачущего младенца. Неожиданно мягким голосом он запел химьярскую колыбельную, нежно покачивая дитя. Прекрасная песня о животных – в парамейском тигр, орел и лев звались так же. Остальное я разобрала с трудом, но все-таки поняла. Может быть, я немного усвоила химьярский язык, находясь среди гулямов, хотя рядом со мной они не говорили на нем почти никогда.

Я заметила, что Като не дал этой женщине денег, но, учитывая, что она жила в Стеклянном квартале, вряд ли она в них нуждалась.

– Лат не благословила Тамаза дочерью, – сказал Като. Это прозвучало так, словно он прослезился. – Но она благословила меня, простого раба. В другой раз я принесу книги. В Башне целая полка для детского чтения. Начинай учить ее прямо сейчас, сделай так, чтобы она стремилась учиться.

– Что она будет делать с книгами? – спросила женщина, чуть хрипловато. Она была явно старше девушки из дома наслаждений.

– Она будет делать все, что захочет, – сказал Като. – Говорю тебе, Кярс не похож на своего отца. Он – провидец. И он силен. Он разрушит власть Источника над людьми, сокрушит продажных визирей. И Аланья станет страной, где даже девушка без имени сможет возвыситься, если будет обладать знаниями.

Неужели клинок Като не такой двусторонний, как я считала? Он действительно восхищается Кярсом. И насколько сложнее будет настроить их друг против друга?

– Твои слова вселяют надежду, Кат, – сказала женщина. Это его уменьшительное имя? Восхитительно.

– В новой Аланье все изменится. Сильный станет слабым, а слабый сильным. Рабы – господами, а господа – рабами. Об этом я позабочусь.

От Като исходило ощутимое возбуждение. Даже восторг. Неужели он действительно верил, что Кярс, который добавлял в воду для ванны лепестки особенных роз, растущих только в пещерах на заснеженном пике Азад в Кашане, перевернет систему, где он на самой вершине? Матушка однажды сказала: «Власть и богатство человека не изменяют, а только раскрывают». Кярс был весь открыт передо мной. И он никогда не говорил о каких-то великих планах переустройства Аланьи, не искал конфликтов, которые для этого необходимы. Может быть, Като заблуждался. Но его привязанность к своему хозяину – это проблема.

Кярс, скорее всего, знал, что сказать людям, дабы завоевать их поддержку. И скорее всего, он рисовал отдельные картины для Хадрита и для каждого наместника и визиря, чья поддержка ему понадобится, чтобы получить и удержать власть. Что ж, я понимала, что имею дело не с глупцами, а с людьми, чья ловкость равна моей или даже превосходит мою. Но даже у самых хитрых есть слабости, которые я могу использовать в своих интересах. И когда паша Като поцеловал свою воркующую дочь в щеку, я почувствовала облегчение от того, что нашла его слабость.

Я отправила Веру в Башню мудрости, выяснить, доступен ли второй том «Типов крови». А сама попробовала походить в своей комнате. За малюткой Селуком присматривала Мирима, поскольку я не могла заботиться о нем в нынешнем состоянии, и такая долгая разлука угрожала сломать мой и без того измученный разум. Несмотря на некоторые успехи, мои руки и ноги дрожали, я была отрезана от всего, что любила и знала… и так будет всегда. Но значение имело лишь то, поддавалась ли я унынию и печали. До сих пор я действовала успешно, а те несколько раз, когда я позволяла чувствам взять верх, едва не привели к краху.

Я могла ходить, но казалось, каждый шаг ломает кости и растягивает мышцы, словно я опять стала старой. Было ли это карой за гибель двух сосудов души – сперва крысы, а вскоре после этого Сиры? В Вограсе я однажды вселилась в орла, чтобы проследить за перемещением войска святого правителя Насара, а потом у того орла случился в небе сердечный приступ, и он едва выжил. Мне тогда потребовались месяцы, чтобы снова прийти в себя.

Я добилась некоторого прогресса – дохромала с кровати на балкон, плюхнулась на заваленный подушками диван и наслаждалась полуденным ветерком. Я закрыла свой разум от всех ужасов, которые сотворила и еще сотворю. Попыталась ощутить фанаа – совершенную тишину, – хотя мне сейчас до этого далеко.

Вера разбудила меня, тронув за плечо. Книги у нее не было.

– Ее не вернули, – сказала она.

Я зевнула и потянулась.

– Возвратят. Через несколько дней – если тот, кто взял ее, не сбежал. Но кто так глуп, чтобы рисковать получить от Философов порку?

Вера понурила плечи:

– Разве это не целительский фолиант? Я могу спросить, зачем он вам, султанша?

Эта девушка становится любопытной. Для меня это тревожно, а для нее опасно.

– Дорогая, там, возможно, найдется информация о том, как помочь мне исцелиться.

Как легко ложь слетает с моего языка с тех пор, как я переехала в этот дворец.

– Вы сказали всем, что упали в обморок. А при чем тут кровь?

Я бросила на нее гневный взгляд.

– Извините, султанша. – Она склонила голову, как будто я была Селуком. Хорошо. – Просто я о вас беспокоюсь. Вы всегда уходите в этот шкаф.

– Я тебе уже говорила, в детстве я спала в деревянном сундуке. Это напоминает о доме. Мне там хорошо.

– Понимаю.

Когда я попыталась смотреть в сторону, взгляд Веры последовал за моим.

– Вы как будто носите камни на спине. Мне бы так хотелось узнать, в чем проблема.

– Ничего такого, с чем я бы не справилась сама, милая.

– Но зачем вам справляться одной? Для чего же я здесь, султанша, как не для того, чтобы облегчить ваше бремя? Сира рассказывала мне о своих огорчениях, и я облегчала их… как могла. Я умею слушать и решаю проблемы лучше, чем кажется.

Отчасти мне хотелось разделить свое бремя. Но мы с сыном остались последними из Потомков, поэтому оно только наше. Никакой языческой девушке никогда не понять, что значит быть частью бога. Отрезанной и брошенной умирать частью.

Вдалеке затрубили трубы. Нет, этот звук ниже – вой длинных рогов. Он разнесся по ветру и пробудил во мне тревогу. Что там происходит? Вера помогла мне встать с дивана и добраться до балконных перил.

Вдалеке, за стенами города, поля и песчаные дюны на горизонте покрыл туман. Я прищурилась, чтобы рассмотреть лучше. Вера перевесилась через перила.

Это был не туман. Песок, поднятый копытами лошадей. Сотен лошадей. Тысяч, их вереница растянулась на огромное расстояние. Они рысью приближались к городу с севера. Может, это Кярс? Но как он добрался сюда так скоро? И он скакал бы с запада, а не с севера.

Эти лошади… что-то тащили. Нет, не что-то – много, много чего-то. Вроде куполов… но узорчатых и сделанных из ткани. Юрты? Приблизившись к стене, лошади пошли медленнее, и дымка рассеялась. Всадники тянули за собой целый город юрт на массивных платформах. Я хотела велеть Вере уйти, чтобы вселиться в птицу и рассмотреть поближе, но мне пришла в голову мысль получше.

– Вера, отвези меня к Като. Немедленно.

Она помогла мне переместиться в кресло, и мы вышли. Паша Като сидел на помосте в тронном зале и беседовал с другими гулямами. Вера подкатила меня к нему, и я спросила:

– Паша, скажи, что происходит?

Его губы растянулись в нежной улыбке. Визит к детям, должно быть, согрел его сердце.

– Тебе не о чем беспокоиться.

– Но я все-таки беспокоюсь. Моего возлюбленного еще нет, а к нашим стенам приближается еще одно войско. Кто они такие, во имя Лат?

Като приказал гулямам удалиться. Когда они отошли в дальний конец зала, он жестом пригласил меня приблизиться. Вера подкатила меня, и мои колени почти коснулись его.

– Ты на днях говорила кое-что про крыс и наживку. Что ж, похоже, крысы пришли в ловушку.

– Крысы? Да там орда! – Я напомнила себе о необходимости сохранять спокойствие. – Это силгизы? Они вернулись?

Если бы только я заметила их во время полета! Но они скачут с севера, что значит, орда прошла через пустыню Зелтурии, а дронго никогда не летали там, и у меня не было возможности что-либо увидеть, вселившись в птицу.

– Ты, похоже, не все знаешь. – Казалось, Като наслаждался моим неведением, а его улыбка до ушей стала самодовольной. – Этой ордой командует Мансур.

– Мансур? Наместник Мервы? Брат Тамаза?

– Он самый. Тамаз просил его прийти вместе с йотридами, чтобы разобраться с силгизами. Но силгизов-то больше здесь нет. А теперь позволь спросить: почему, по-твоему, Мансур все же пришел?

Это сделал Тамаз? Клянусь Лат, я все время считала, что полностью переиграла старика. Но похоже, мне просто повезло, потому что, если бы все сложилось так, как могло бы – а я еще слышала звуки длинных рогов, – йотриды с аркебузами отогнали бы силгизов и разрушили весь мой план.

То, что все-таки план сработал, несомненно, было благословением Лат, а не результатом моего мастерства.

– Может, мне повторить вопрос? – произнес Като со вздохом разочарования.

– Мансур здесь потому… потому…

Я ничего не знала про этого человека, кроме уже мной сказанного. Я вообще не принимала его во внимание!

Като хмыкнул:

– Мы еще не настолько близки, чтобы заканчивать друг за друга фразы, но позволь, я попробую. Мансур здесь для того, чтобы попытать счастья. Посмотреть, есть ли у него поддержка.

Като указал на трон за своей спиной.

Что?! На этот раз мне не требовалось изображать потрясение.

– Като… ты о том, что Мансур хочет стать шахом?

– Тс-с! – Като поднял указательный палец. – Понимаю, ужасно такое слышать, учитывая твоего сына и все прочее, но ты не волнуйся – у Мансура нет поддержки. Последнее десятилетие Кярс налаживал связи со всеми, от ничтожнейшего уборщика в темнице до величайшего из могущественных визирей. Он не принял это как должное, – Като указал на официальный декрет, висевший над золотой оттоманкой, в нем Тамаз называл Кярса своим преемником. – Так что ты расслабься. Мансур как пришел, так и уйдет, ему это не по зубам.

Я встревоженно вздохнула и покачала головой:

– Но Кярса здесь пока нет. А ты как-то слишком уверен в себе для человека, у которого мало союзников в городе, окруженном врагами. На твоем месте я бы прекратила сажать визирей в тюрьму, чтобы они не увидели свое спасение в руках чужака.

– Вот как? Но у меня ведь есть ты. – Он игриво приподнял бровь: – Союз с самой умной женщиной в городе должен же чего-то стоить. Я бы мог выразиться поэтичнее, но боюсь оскорбить слух девушки, которая тебя возит.

Я обернулась к Вере. Та стояла в двух шагах позади, глядя в пол и делая вид, что не слушает.

Чем больше я об этом думала, тем серьезнее казалась проблема. Мансур пришел с йотридами, а значит, привел с собой кагана Пашанга, человека, известного своим пренебрежением к людским страданиям. А вернее, тем, что получал от них удовольствие.

– У меня есть замечательная идея, – продолжил Като, поднимая мясистый палец. – Ты, Зедра, примешь их сама. Жена Тамаза не выходит из своих покоев, а вы с Миримой – светские женщины, вы сумеете убедить Мансура, что ему здесь быть незачем.

Вообще-то это было и в моих интересах. Я должна узнать, чего Мансур якобы хотел и чего добивался на самом деле. Предположения Като звучали правдоподобно, но его самоуверенность потрясала до мозга костей. Если только он не знал чего-то, неизвестного мне, он преуменьшал угрозу и подвергал нас опасности.

– Честно говоря, после того несчастного случая я чувствую себя совсем бесполезной. Может быть, твое предложение сможет сотворить чудо и мне станет легче.

Като хлопнул в ладоши:

– Вот видишь? У меня в этом городе есть союзник. – Его улыбка опять расплылась до ушей: – И какой же она прекрасный союзник.

Мы поехали в экипаже к храму святого Джамшида, увенчанному желтым куполом, с арками и галереями, где могла поместиться тысяча молящихся. Сейчас тут было пусто, не считая Селуков. Внутри усыпальницы, окруженной решеткой, тело шаха Тамаза укрывал зеленый саван, рядом были другие зеленые саваны, а под ними – жалкие люди, не заслуживавшие благоговения. Если мне все удастся, когда-нибудь мы сожжем их тела и бросим туда, где о них забудут.

Мансур, брат Тамаза, был в бежевом кафтане почти до щиколоток и кожаных носках с традиционными остроконечными туфлями с золотыми вкраплениями. Он стоял и молился, и казалось, это тянется целую вечность, у него за спиной ожидала свита в зерцальных доспехах. Каган Пашанг, похоже, решил не идти с ними, что меня тревожило.

Я велела Вере подкатить меня к ним, хотя это и не совсем правильно, ведь мы находились на мужской половине. Вероятно, лицо Мансура иссушил воздух пустыни – кожа вокруг тонких изогнутых бровей шелушилась.

– Мой брат преклонялся перед великим святым, – сказал он, – первым из святых правителей. Он всегда говорил, что будет подражать этому праведному человеку, а теперь смотри – они покоятся вместе.

Мы называли его Джамшид Узурпатор. Нет, они с Тамазом не были похожи. Истории, которые распространяли последователи этого святого, для удобства опускали то зло, которое Джамшид причинил Потомкам. Тамаз не был таким жестоким.

– Он был подлинным воплощением духа нашего святого, – задыхаясь, произнесла я. – Я называла его отцом.

– Вероятно, это нравилось моему брату. Он молился о дочери. И в конце концов у него родились три дочери, но Лат забрала то, что он так хотел, и дала то, что ему было нужно. Двух крепких мальчиков, какими я их видел в последний раз, а теперь они, должно быть, мужчины, закаленные войнами против неверных.

– Как вы правы, ваше высочество, – сказала я, склонив голову. Ведь, в конце концов, Мансур был Селуком. – Кярс, да благословит Лат его царствование, лучший из людей. Он сильнее льва. – Я попыталась припомнить некоторые цветистые выражения с площади Смеха. – Мудрее святого. И добрее летнего ветерка. При нем наше царство будет процветать, как и при его отце. Я в этом не сомневаюсь.

Мансур кивнул и улыбнулся. Он красил волосы в черный цвет, но усы и бороду оставлял седыми. Странный вид, мягко говоря.

– Ты славная девушка. Кярсу с тобой повезло. Знаешь, это все так… странно… то, что трагедия случилась, когда Кярс в походе.

– В самом деле? Разве для убийц не лучшее время нанести удар, когда войско отсутствует?

Его высокомерный смешок прозвучал неприятно.

– Дорогая девочка, ради власти люди играют в такие игры… ты не поверишь. Они так многослойны, так многолики, так наполнены заблуждениями. Вот почему я здесь. – Его голос притворно дрогнул. – Когда наш отец пытался меня задушить, именно Тамаз его остановил. И Тамаз убедил его добавить меня в очередь престолонаследия, чтобы мне не пришлось умирать. А где был я сам, когда требовалось остановить убийц Тамаза? Теперь у меня осталась лишь мечта о правосудии. – Он всхлипнул и вытер глаза платком. – Нет, я не позволю его убийцам остаться безнаказанными, я искореню их, где бы они ни скрывались. Я не доверяю этим визирям и гулямам – только Лат известно, кто из них замышлял убийство.

Итак, он избрал правосудие в качестве предлога. Как банально.

Воздух содрогнулся от вопля Миримы. Она в воздушном белом траурном платье упала на колени перед гробницей и просунула через решетку руку, как будто Тамаз мог очнуться и взять ее.

Я изобразила легкие всхлипывания.

– Разумеется, ваше высочество. Вы так правы. Мне намного лучше теперь, когда семья здесь. Я так неотступно ожидаю, когда вернется мой любимый – ох, мне кажется, что эта пытка никогда не закончится.

Он опустился рядом со мной, чтобы мы могли смотреть друг другу в глаза, хоть и морщился, сгибая колени.

– Дорогая, теперь, когда мы пришли, ты и прочие женщины не должны бояться. И несправедливость, и бунт будут изгнаны из этого города.

– Но я думаю… – Я подавила всхлип. – Я уверена, Кярс будет здесь через несколько дней. А он сам, как шах, является источником справедливости. Так к чему все это? Я едва не лишилась сознания, когда увидела боевых коней и услышала рев длинных рогов.

Мансур вздохнул:

– Они все подчиняются мне. Не волнуйся, милая.

А я волновалась – судя по тому, что я слышала, каган Пашанг любил использовать своих врагов в качестве сидения во время ужина.

– Каган Пашанг верно служит Селукам Аланьи. Недавно он помог мне подавить мятеж в Мерве. Там снова начал пускать корни Путь потомков – одной Лат известно, откуда они только берутся. Особенно рабам нравится их гнусный посыл. А с другой стороны, Пашанг – истребитель еретиков, неверных, мятежников и предателей, и я знаю, что он сослужит здесь такую службу… если потребуется.

Улыбнувшись, я ответила:

– Это так обнадеживает. Те силгизы были так лживы и жалки. Я уверена, что йотриды совсем на них не похожи.

Он поднялся и бросил на меня холодный взгляд:

– Совсем не похожи. Пашанг обещал устроить на силгизов охоту из-за их участия в этом преступлении. Я оставил за ним дела за стенами города. Но внутри этих стен охотник – я сам, моя девочка. – Этот охотник не потрудился даже узнать мое имя. – Полагаю, заговор куда глубже, чем кажется. Сын Великого визиря и добрый друг Кярса – что он выиграл бы, замышляя вместе с силгизами убить шаха? Или Озар, которого я бесчисленное число раз принимал у себя во дворце, – он тоже не из мятежников. Интересно было бы услышать их мнение. Вот еще одна причина спешить сюда – страх, что их убьют настоящие заговорщики прежде, чем их истории будут услышаны.

Заключение проницательное и в какой-то мере тревожащее. А кого же подозревает Мансур? Станет клеветать на племянника, чтобы получить трон?

Но, учитывая поразительно разумные действия, предпринятые Сирой перед концом, никого не следует недооценивать. Мансур не казался грубым и злобным, потому я не считала его угрозой, особенно по сравнению с образом Пашанга, но, возможно, он хотел, чтобы все ослабили бдительность. Ведь, в конце концов, я вела ту же игру, и вполне успешно.

Юный шейх начал декламировать Писание Хисти, звуки эхом отдавались от купола цвета листьев, распростертого над нашими головами. Будь прокляты святые! Мне хотелось заткнуть уши и не слышать это лживое пение, правда, мелодия была довольно приятная, хоть и скорбная.

– Паша Като допросил визирей, – сказала я. – Он все делал открыто, чтобы каждый мог оценить их вину или невиновность. Он прекрасно обеспечил нам безопасность. Этот человек не спит и не устает, почти не ест, и он твердо намерен охранять этот город, пока не вернется Кярс.

– Като – верный, это да. Мне он нравится. Но мы склонны видеть только то, чего ищем. Като – воин, и поэтому он видит занесенный меч. Но Кярса может поджидать оружие более утонченное. Нет, чтобы защитить этот город, мне потребуется собственное расследование. Любопытно также, что мой добрый друг Хизр Хаз убежал в Зелтурию в такой критический момент. Может быть, из страха перед настоящей угрозой. Если бы Кярс вернулся сегодня и сел на трон, я бы беспокоился о его безопасности. Нет, это хорошо, что я пришел первым. Его гнездо должно быть очищено от гадюк.

Я дала волю слезам. Пусть Мансур утешает меня своим хвастовством. Меча, чтобы размахивать, у меня не было. Слезы, слабость, невинность – вот мое оружие. Пусть начнется битва. А когда они станут пожирать друг друга, я вырву у них сердца.

После того как Мансур отбыл во дворец, мы с Верой в экипаже поехали на тренировочное поле Лучников Ока. Поскольку в городе был Мансур, а за стенами – Пашанг, мне было важно заполучить влияние и рычаги воздействия на лучников, чтобы контролировать сообщения, которые отправляли Кярсу. Его войско по-прежнему оставалось самым крупным и хорошо вооруженным, и боюсь, теперь мне придется его использовать.

Именно во время этой поездки у меня возникло ощущение, что я плыву в глубине моря и пытаюсь подняться к поверхности, к свету, который постоянно от меня удаляется. Сколько ни плыла, я оставалась во тьме и тонула все глубже. Но, конечно, все небезнадежно. Нужно только удвоить темп, пусть я и не могу ходить.

К сожалению, я была не в обличье птицы и поэтому не могла пролететь мимо стражника возле входа. Он был одет в форму Лучников – белая рубаха чуть выше темных колен. Этот чужестранный и необъяснимо нелепый наряд украшали только несколько крученых лент спереди.

Я мало что знала об этосианских орденах, но Лучники были самым многочисленным из них. Этосианский орден, преданно служащий при дворце латиан. Только золото могло скрепить подобный союз, горы золота. Я подозревала, что за их услуги соперничали и другие царские дома, но Аланья перебила цену.

– Это султанша Зедра, возлюбленная наследного при… Его величества шаха Кярса, – сказала Вера. – Она хочет осмотреть территорию и ознакомиться с вашим орденом.

Стражник растерянно посмотрел на нас. Потом свистнул, и к нему подбежал другой. Они пошептались, и другой поспешил удалиться.

Стражник приложил руку к сердцу:

– Прошу вас, подождите минутку.

Спустя минуту к нам вышел настоящий гигант. Его борода, густая и черная, спускалась до пояса, и она одна была больше Веры. Воин был в белом кафтане и простых кожаных сандалиях – привычный аланийский наряд. Но где сшили одежду такого размера?

– Султанша, – произнес он, – дворец не предупреждал нас о вашем визите.

Я снизу вверх улыбнулась в ответ:

– Именно, как я и предпочитаю. Неожиданно. Так я увижу, что это за место на самом деле, а не на что оно похоже, когда его посещает возлюбленная шаха.

– Очень хорошо, султанша. Позвольте представиться. Я Абунайсарос, предводитель Лучников Ока. Если вам угодно, зовите меня Абу.

– Хорошо, Абу.

Мы проследовали за ним в накрытую балдахином гостевую зону рядом с тренировочным полем. По пути Абу рассказывал об истории ордена и о его роли в Аланье. Аланийцы назвали их Лучниками Ока, потому что, когда больше ста лет назад шах Хазам возвратился после вторжения в Лабаш, у большинства его воинов стало на один глаз меньше. Несмотря на мое давление, Абу не хотел раскрывать тайну и только смеялся всякий раз, когда я спрашивала, чем они превосходят лучников-гулямов или даже конных лучников Бескрайности.

– Лабаш опустошила кровавая чума, так что теперь мы здесь, – рассказывал он. – Аланья – наш дом. Кое-кто считает, будто мы служим лишь потому, что нам платят, но на самом деле мы любим эту землю. И готовы умереть за нее. Селуки всегда были к нам добры.

Поучительная история, но я была вынуждена констатировать очевидное:

– Вы когда-то были воинами… но теперь вы прославленные гонцы.

Он предложил какую-то лабашскую закуску – пухлые шарики, похожие на орехи. Я вежливо улыбнулась и отказалась. Вера сунула один в рот. Потом еще один.

– Мы те, кем хочет нас видеть шах, – сказал Абу. – Мы не жаждем битвы, но готовы сражаться, если нас призовут. И тогда – помоги Архангел глазам того, кто пойдет против нас.

Очень убедительно. Мне понравилось. Я даже попробовала один орешек – хотела тут же выплюнуть, но проглотила, чтобы не обидеть. Сироп внутри был пугающе, тошнотворно сладким.

На поле рыжая женщина пускала стрелы в доспехи с нескольких сотен шагов. Она посмотрела на небо, прицелилась в заходящее солнце и спустила тетиву. Стрела описала крутую дугу и приземлилась в траву рядом с доспехами.

– Проклятье! – выругалась лучница.

Я усмехнулась и указала на нее:

– Это странно, Абу. Тут повсюду мужчины. Лабашцы в белых одеждах. А посреди всего этого – одна девушка, кармазийка, в одежде племени степняков. – Неподалеку сидела группа молодых Лучников, они передавали по кругу трубку и наблюдали за девушкой. Я кивнула в их сторону: – И вашим мужчинам это, кажется, нравится. Может быть, даже слишком.

Абу прикусил губу, а потом погладил свою невероятную бороду.

– Мы позволили ей упражняться здесь.

– Почему?

– Она выиграла состязание.

– Да? И с кем же?

Абу широко улыбнулся, признавая, что с ним.

– Повезло ей. Даже у Лучника Ока случается плохой день. Но девчонка хороша. Даже очень. Понятно, что в Лучники не годится, но я разрешил ей упражняться с нами. Поучиться у нас. Она хочет участвовать в состязании Лучников. Своим людям я такого не позволяю, по понятным причинам.

– Разумеется. Ведь нельзя же, чтобы вы постоянно выигрывали.

– Точно так. Это было бы несправедливо. На нас бы обиделись. Нам, этосианам, лишние обиды ни к чему.

Девушка утерла пот полотенцем и пошла мимо нашего низкого столика. Абу свистнул ей, и она приблизилась.

– Это – султанша Зедра, – сказал он, – возлюбленная шаха Кярса. Она просто восхищена твоей подготовкой.

Капли пота с волнистых локонов еще падали ей на лоб. Похоже, она тренировалась не один час. Девушка набросила полотенце на плечи.

– Очень рада знакомству с вами, султанша.

– Сядь, пожалуйста, – сказала я.

– Я… мне сначала надо помыться. Или хоть одежду сменить.

– Незачем. Сядь, я настаиваю.

Я указала на напольную подушку рядом с Верой.

Кармазийка села и скрестила руки.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Са… Сафия, – произнесла девушка, опустив взгляд на деревянный столик.

– Ты едва помнишь собственное имя, дорогая моя, – улыбнулась я, показывая, что шучу. – Сафия, прекрасное имя. Твоя тезка – дочь святого Хисти. – Как приятно опять, после стольких лет, услышать это имя. Но в сегодняшней Аланье его почти и не встретить.

Девушка кивнула, даже не подняв на меня глаз:

– Да, я знаю. А еще так звали мою бабушку.

Почему она так стесняется? Что-то в этой застенчивости вынуждало меня слишком рьяно вытягивать из человека правду. Так я поступала со своими двоюродными братьями, племянницами и племянниками.

– Мне нравится твой наряд, – продолжала я, – он напоминает о моей родине. Но горы Вограс и горы Кармаз так далеки друг от друга.

– Я ношу то, что мне подходит, – почти шепотом ответила девушка. – Что хорошо в Аланье, так это то, что никому нет до этого дела.

Странно, что она так сказала.

– Когда я в последний раз проверяла, горы Кармаз находились в Аланье. Разве ты нездешняя, дорогая?

Очевидно, что, если в ней течет редкий тип крови, она не может быть простой кармазийкой. Большинство кармазиек в этом городе – во всяком случае, молодые – работали танцовщицами, служанками или даже в домах наслаждений. Украшали их своими экзотическими чертами. Но эта девушка говорила на высоком парамейском, и она превзошла в меткости Великого магистра Лучников Ока. Какова же ее история, почему у нее редкий тип крови и почему она так осторожна в словах?

– Я немного устала, султанша. – Она нервно дернула полотенце. – Извините, если я была с вами краткой. Я хотела бы вернуться к себе, отдохнуть – если это возможно.

Я заставила себя улыбнуться, хотя и испытывала раздражение.

– Разумеется, дорогая. Я хотела бы поговорить с тобой снова, как-нибудь в другой раз, когда ты освежишься.

Девушка кивнула, встала и удалилась.

Прежде чем уйти, я кольнула палец принесенной с собой иглой, и изобразила снизу на крышке стола перемещающую душу руну. Моя кровь сгодится, чтобы овладеть кем-то с кровью искателя. Может, даже самим Абу, хотя я не могла полагаться на такое везение.

В любом случае, события этого утра все перевернули с ног на голову, значит, мне пора было вернуться во дворец, запереться в своей комнате и подумать, что делать дальше.

Я заснула в экипаже по пути во дворец. Возраст брал свое. Вера разбудила меня, когда экипаж остановился у ворот. Она вышла наружу, чтобы приказать сопровождающим меня гулямам подать мое кресло.

Вместо этого она закричала.

– Вера?

Ответа не было. Одно окошко экипажа выходило на оживленную улицу, а другое – на стену дворца, так что я не могла увидеть, что там случилось. Едва держась на ослабевших коленях, я выползла наружу.

У ворот стояли Мирима и Мансур, позади них – отряд стражников Мансура в зерцальных доспехах. Один связывал Вере руки за спиной.

– Что такое вы делаете? – возмутилась я, цепляясь за дверцу, чтобы устоять на ногах.

Мансур фыркнул:

– Эта девушка была служанкой самой убийцы. И вместо того чтобы ее допросить, Като доверил ей заботу о тебе. – Мансур с отвращением покачал головой: – Хорошо, что я здесь. Нельзя отдавать правосудие в руки раба-химьяра.

– Она ничего плохого не сделала! – произнесла я. – Отпустите ее сейчас же!

Мансур усмехнулся:

– У тебя слишком мягкое сердце, дорогая. У служанки убийцы непременно должна быть какая-то информация. Виновата она или нет, но кто знает, чему ей пришлось быть свидетелем? Даже самая мелкая упущенная из виду подробность может раскрыть правду, спрятанную за ложью.

Я обернулась к Мириме:

– Султанша, Вера служила мне гораздо дольше, чем Сире. Ее купил Кярс. Если они ее обидят…

– Кярс не покупал ее, это сделала я, – сказала Мирима, сцепив руки на пупе. – Мне известно, что она приличная девушка. Это будет только допрос, не более.

По щекам Веры бежали слезы. Ее лицо раскраснелось, а глаза округлились. Мне тоже хотелось заплакать, но я предпочла показать силу.

– Не волнуйся, дорогая, – сказала я, когда гулям наконец подал мне кресло. Я упала в него, мои колени напряглись от того, что пришлось так долго стоять. – Я не позволю им причинить тебе боль.

Но я беспокоилась не о ней, а о том, что она знает. Если она скажет Мансуру, что я просила ее принести мне кровь Сиры, и если Хадрит расскажет ему о кровавых рунах, этого будет достаточно, чтобы разоблачить меня.

Будь прокляты святые! Мансур едва прибыл, но уже, не теряя времени, утверждает свою власть. Мне требовалось время, чтобы все спланировать, но казалось, он прямо рвался к трону – вероятно, из-за страха, что в любой момент может вернуться Кярс. У меня нет времени. Я задохнулась и судорожно втянула воздух.

– Я ничего не знаю, – выговорила Вера между рыданиями. – Сира никогда мне не доверяла!

Мансур и его стража увели ее за ворота. Я с тревогой проводила их взглядом, а потом расстегнула ворот кафтана, чтобы легче дышать. Сейчас мне оставалось лишь наблюдать, тревожиться и молиться, чтобы это не стало началом конца.

13. Сира

Оказалось, что верблюд стоит столько же, сколько пара приличных позолоченных серег с жемчугом, и мы долго торговались, чтобы получить ту малость, что удалось. Так что мне опять пришлось ехать за спиной Эше – хорошо, что хоть не привязанной. А нелепо мелкий верблюд Кевы плелся следом за нашим – продавец утверждал, что он взрослый, но он был не крупнее осла! Так мы начали трехдневное путешествие в Кандбаджар.

Эше, на котором были тонкий, как бумага, кафтан и тугая повязка на голове вместо настоящего тюрбана, обернулся ко мне и сказал:

– Я слышал, что маги могут летать. Это, знаешь ли, сократило бы время в пути.

Я вытерла пот со щек клетчатым шарфом, купленным за медяк.

– Я тоже не жажду вот так жариться на медленном огне, но между нами и Кандбаджаром сотни постов Лучников Ока, и думаю, они заметят, что мы летим над их головами.

А учитывая, что небо безоблачное, так и было бы. Нет, мы не могли рисковать быть замеченными. Если оборотень узнает о нас, это может подвергнуть опасности весь план. Сейчас обо всем знали только мы трое, Апостолы и Хизр Хаз, а поскольку я не доверяла Апостолам и не знала, чего ожидать от ордена святого Джамшида, эти тревоги тяготили сильнее, чем палящее солнце.

Верблюд Кевы был очень мелким, поэтому все пожитки мы сложили на нашего. Так что позади меня лежал узел с едой и одеждой. Это означало, что я могла на него опираться, давая отдых спине, хотя мне по-прежнему приходилось цепляться за изрезанные кнутом плечи Эше, чтобы держаться устойчиво. Шаг верблюда ритмичен, если позволять своему телу раскачиваться вместе с ним – не такой плавный ход, как у кашанской лошади, но они для пустыни не особенно подходят.

Что забавно – вскоре мы наткнулись на следы лошадиных копыт. Тысячи следов, словно здесь по пескам шла орда. Мы спешились, чтобы осмотреть их: отпечатки были маленькие, типичные для кашанских лошадей. Рядом со следами краснокрылые стервятники с криками обгладывали кости скота.

– Шейх Хизр упоминал йотридов, – сказала я, – но зачем им пересекать пустыню, когда легче идти степной пустошью?

Кева наклонился, чтобы осмотреть следы, которые остались хорошо видны из-за безветрия.

– Я послал на разведку Кинна. Лучше бы нам знать, что ждет впереди.

Эше жадно пил из своего бурдюка.

– Не могу придумать ни единой причины, по которой они шли этим путем. Разве что их лошади жрут песок.

Кева усмехнулся:

– Я слыхал и про лошадей, которые испражняются золотом. А такая, что ест песок и производит золото, разве не совершенство?

Они с Эше рассмеялись. Мне не показалось, что это так уж смешно. Может быть, потому, что мысли сосредоточились на одном человеке – кагане Пашанге.

Когда там, в Зелтурии, я сказала Кеве, что к нам присоединится Эше, и поведала ему историю изгнания этого человека, Кева только пожал плечами и ответил:

– Я был янычаром. Мы жестоко прокладывали себе путь по Юне. Не скажу, что мои руки чисты от крови.

А еще, когда я упомянула об Ашери, Кева отвел взгляд и прикрыл глаза, стиснул зубы, словно от боли. Но когда я спросила, значит ли для него что-нибудь это имя, он лишь покачал головой.

Мне совсем не хотелось тревожить чужую боль, и поэтому я больше не спрашивала. Может быть, он однажды расскажет мне сам. Все мы знали вкус боли и, в свою очередь, причиняли ее другим. Многие этого заслуживали, а некоторые и нет. Да, никто из нас не святой. Но каган Пашанг… то, что он, по слухам, творил…

Много лет он делал грязную работу для Селуков. Тамаз даже сажал его в тюрьму, и не раз, но лишь напоказ, поскольку опирался на йотридов, удерживая власть над Мервой, беспокойной восточной провинцией своего государства.

– Эше, разве ты не говорил, что родом из Мервы? – спросила я. – Ты же должен знать, на что способны йотриды.

– Да, я знаю, – ответил Эше, и его улыбка погасла. – Помню, Путь потомков втайне собирал ополчение, обещая скорый приход Просвещенных. Не желая пачкать руки, наместник Мансур вызвал кагана Пашанга. – Эше содрогнулся. – И конечно, он подавил восстание. Первым делом он взял семейные книги из архива дворца. И он даже не коснулся подозреваемых в мятеже. Просто забирал все их семьи, одно поколение за другим. Он отправил всех в старую шахту, приказал оставить им еды и воды, а потом запечатать вход.

Эше нервно сглотнул:

– О Лат!

И я тоже сглотнула. Я уже слышала эту историю и не жаждала снова ее услышать, но вспоминала человека, который похитил меня, а еще о мальчике, сидевшем за столом вместе с нашей семьей и скакавшем рядом с моим братом и мной.

Эше продолжал:

– Пашанг согнал людей, обвиненных в причастности к ополчению, ко входу в шахту, чтобы они слышали крики своих родных, закрытых внутри. Когда пища и вода кончились… Ну, можете себе представить. Крики стали… нечеловеческими. Каждый день он заставлял мятежников слушать вопли их родных, когда те раздирали друг друга на части и пожирали. До тех пор пока однажды не наступила мертвая тишина. – Эше устало прикрыл глаза. Эта часть всегда леденила мне кровь. – А потом, если рассказ правдив, тишину прервал смех. Абсолютно дикий, безумный смех. Смех Ахрийи. И каган Пашанг отпустил ополченцев-мятежников, но никто из них больше не мог сражаться. Никогда.

– Говоришь так, будто ты сам там был, – сказала я, положив руку на плечо Эше.

Эше покачал головой, по его лицу бежал пот.

– Нет, сам не был. Одна из семей, запертых в той шахте, работала на мою мать. Хорошие люди… хотя да, они были еретики. Моя мать сломалась, узнав, что с ними произошло. Как случилось, что в этой стране позволяют этосианам и прочим неверным поклоняться кому пожелают, а к своим братьям по вере в Лат, но избравшим иной путь, мы проявляем такую жестокость?

Даже Кева казался потрясенным этой историей, в его взгляде сквозило явное огорчение.

– Это потому, что кроме набегов на побережье, этосиане здесь не несут Селукам угрозы, в отличие от тех краев, откуда я родом. Аланья была основана святыми правителями, а они построили ее на могилах Потомков, детей Хисти. И те никогда не оставят в покое это место. – Кева тяжело и протяжно вздохнул. – А теперь, из практических соображений, предлагаю поберечь воду. Здесь прошла орда, значит, колодцы оазисов, скорее всего, осушены.

– Не всегда Пашанг был таким, – произнесла я, пытаясь понять, как он мог стать настолько порочным. – Думаю, это началось после того, как отец повез его в глубину Пустоши, в то место, которое мы зовем Красным из-за цвета тамошнего неба. Одной Лат известно, что Пашанг там видел, но вернулся он не мальчиком, а чудовищем с плотью отца внутри.

Так, во всяком случае, говорил мне Джихан.

– Думаю, нам известно достаточно, чтобы сделать вывод, – сказал Кева. – Постараемся избежать встречи с Пашангом и добраться до Кандбаджара.

Мы поехали дальше, но верблюд Кевы все отставал, приходилось сбавлять шаг, чтобы он мог догнать нас. Можно было бы ожидать, что Апостолы как-то поддержат Кеву, но они, по его словам, были разочарованы тем, что он покидает их, не заручившись преданностью ни одного племени джиннов, – это значило, что он маг по имени, а не по способностям. Тем не менее они не могли ему помешать, потому что он заключил завет с самой Лат, лишь она одна могла бы его покарать.

Мне хотелось ехать с ним вместе. Тот верблюд с большой головой на маленьком теле имел один крошечный горб, и от этого мы оказались бы еще ближе. Эти мысли были, конечно, неправильными, я еще питала надежду, что Кярс меня примет, но поделать ничего не могла.

Мы ехали целый день. Мы с Эше болтали обо всем – о его детстве в Мерве и о моем в Пустоши и Кандбаджаре. По словам Эше, его отец владел полусотней рабов, и они жили в доме большего размера, чем дворец наместника Мансура. Но когда рабы Мервы восстали (Эше был еще мальчиком), дом сожгли и едва не убили всю семью. После этого родители Эше решили жить скромнее. Они присоединились к святому ордену и пожертвовали ему половину всего, что имели. Это также способствовало тому, что горожане, считавшие их чужаками-химьярами, стали относиться к ним лучше.

Спустя некоторое время мы остановились для закатной молитвы. Кева и Эше заспорили о том, кто должен ее вести.

– Я испорчен зависимостью от гашиша, – сказал Кева. – И никак нельзя, чтобы читал я.

Эше усмехнулся:

– А ты знаешь, чем заплачено за моего верблюда и за эту одежду? – Он разгладил свою рубаху. – Деньги заработаны оскорблениями половины кандбаджарских задниц, членов и сисек. И ты хочешь, чтобы тем же самым языком возносились твои молитвы к Лат?

– Ты же бывший Апостол, ты учился высшему знанию.

– А ты маг, которого сама Лат призвала к служению.

– Как насчет нее?

Кева мотнул головой в мою сторону.

– Подойдет.

Оба встали и посмотрели на меня.

Я выплюнула финиковую косточку и затрясла головой:

– Один раз я… убила лягушку.

Они озадаченно переглянулись.

Я разочарованно хмыкнула:

– Я однажды сказала… кое-что очень нехорошее… о другой женщине из гарема… у нее за спиной!

– Мы теряем время, – произнес Кева. – Давай уже, начинай. – Он посмотрел вверх, на красноватое небо: – Интересно, куда делся Кинн? Он уже должен быть здесь.

Я повторила про себя слова молитвы, чтобы не перепутать. Голова должна наклоняться влево, потом вправо, потом вперед, и еще раз вперед, потом вверх. Я давно не уделяла внимания всему этому.

Но едва я собралась воздеть руки и начать, что-то опустилось мне на голову. Лепесток белого цветка? Но почему он такой холодный? И еще один упал на нос. А потом они посыпались всюду.

Снег.

Мы смотрели на небо – розовый закат. И при этом снег. Что, во имя Лат, это значит?

– Как такое возможно? – спросил Эше, обхватывая себя руками.

Я тоже задрожала от холода. Все тепло, которое было здесь еще минуту назад, словно разом вытянуло.

Кева откинул голову и посмотрел вверх, прямо над головой.

– О Лат. Если бы вы двое могли это видеть.

– Что видеть? – спросила я.

– Я ждал встречи с ней, – сказал Кева. – Но не здесь. Не так.

– Встречи с кем?

Эше потер руки.

– С Марадой. – Кева указал на заходящее солнце, которое теперь словно окрасилось синим. – Султаншей маридов, одного из великих племен джиннов. Ее крылья простираются по облакам. Неужели Апостолы действительно решили, что она станет меня поддерживать?

Снег теперь падал комьями. Песок под ногами леденил ноги. Ветер выл и скрипел в ушах, взметал вверх смешанный со снегом холодный песок, а небо покрыл туман.

– Племя маридов обитает в Пустоши, – сказал Эше. – Так какого джинна они делают здесь?

– Она смотрит прямо на меня, – сказал Кева. – Почему? Чего она хочет?

Все вокруг побелело за считанные секунды. Бушевала метель. Я даже верблюдов не могла рассмотреть.

– Это… недовольство из-за меня, – сказал Кева. – Уходите отсюда, оба. И как можно дальше.

Эше схватил меня за руку:

– Идем!

Я воспротивилась:

– Мы не можем вот так бросить его!

Но мне хотелось убежать. Мои кости пронизывал холод. Точно так же, как в те морозные дни в Пустоши, когда я голодала и меня рвало только собственной слюной, которой я так много глотала, лишь бы хоть что-нибудь глотать.

– Он маг, – сказал Эше. – Его сила происходит от поддержки племен джиннов. Вероятно, все происходит потому, что мы покинули Зелтурию, не заручившись ею.

– Потому или нет, но он наш друг!

– Не волнуйтесь, – произнес Кева. Его волосы уже покрыл снег. – Марада не причинит мне вреда. В конце концов, я ношу ее маску. Но вы двое… вы для нее просто муравьи. Так что уходите! Спасайтесь от бури!

Я позволила Эше утащить меня прочь. Мы брели по снегу, прикрывая лица от метели. Все замерзло, даже слезы в моих глазах.

Ветер выл, как перед смертью. Я едва видела Эше перед собой, но цеплялась за его руку, и в моих венах уже застывали сосульки. Ноги подогнулись, суставы как будто примерзли, и я рухнула в снежную постель.

Эше поднял меня. А потом закричал. Что-то и его потащило. Воздух был слишком бел, чтобы видеть. Я хваталась за его руку, но какая-то сила подняла его в воздух.

– Эше! – закричала я.

Но ответа не было, только ветер визжал и выл. И кругом ничего, все бело, куда ни глянь. Я уже не могла кричать – воздух заледенел, а с ним и мое горло, и легкие.

– Плата за твои грехи, – жарко прошептал кто-то мне на ухо.

Нет, мои грехи не стоили этой боли. Место абсолютного холода, Тысячный ад, говорится в Писании. Я проваливалась в него, за секунду пролетая через десять холодных пучин.

– Вспомни, что ты сделала, – раздался шепот. – Вспомни, и тогда сможешь молить о прощении.

Ничего я не сделала. Я добродетельна. Потому они и хотели, чтобы я провела молитву.

– Лгунья, – произнесли все присутствующие Апостолы, и глаза у них были сплошь черными, без белков. – Лгунья!

– Следуй истинным путем, – сказал Хизр Хаз, у него глаза были полностью белыми. – И не поклоняйся иному богу, кроме Лат.

– Я иду по истинному пути! – закричала я. – Да, я ошибалась, но я исправлюсь!

– Ты что-то скрываешь, – сказала Рухи, ее глаза покрывала снежная вуаль. – И сама об этом даже не знаешь.

Я упала в ледяную воду и стала льдом. Такой хрупкой, что шепот мог меня расколоть.

– Сира, – прошептал мне в ухо Джихан, мы с ним сбились в кучу под изорванным одеялом. – Просыпайся.

Щеку огнем обожгла пощечина. Я очнулась. Эше держал мою голову.

– Что случилось? – спросила я.

– Можешь встать? – спросил он. – У меня нет сил тебя донести.

Пока он говорил, снег тихонько сыпался на его тюрбан. Метель, кажется, перешла в легкий снегопад, хотя пальцы на ногах и руках еще были онемевшими от холода.

Я села и засунула руки под рубаху, поближе к телу, чтобы согреть.

– Нам нужно идти дальше, – сказал Эше. – Поднимайся.

Эше потянул меня за руки. Я опять упала на колени, а потом повалилась на бок. Мой кафтан промок, а колени совсем онемели.

Эше обнажил кинжал, стиснул мою застывшую руку и уколол палец. Кровь потекла по плоскому лезвию, хотя я этого и не чувствовала.

Я с испугом взглянула на Эше:

– Что ты делаешь?

Он что-то начертил на плоскости лезвия, потом пробормотал какие-то слова. Узор засветился, а клинок вспыхнул пламенем.

От огня исходило живительное тепло. Эше стянул с головы повязку и обернул ею пылающий клинок, ткань загорелась, давая больше тепла.

– У тебя отличная кровь, – сказал он, раздувая пламя. – Огонь и лед вместе текут у тебя по венам. После об этом поговорим. Грейся, и идем дальше.

Через несколько минут у огня тепло помогло мне снова почувствовать свое тело. Помогло подняться. Мы с Эше взялись за руки и побрели по монотонной пустоши. Небо, земля и воздух были белыми. Куда мы шли? Я полагала, что в любую сторону идти лучше, чем оставаться на месте. Но что стало с Кевой?

Почва под ногами постепенно твердела. По крупинкам к снегу примешивался песок, мы как будто шли в другой мир. Мир пустыни, существовавший до того, как началось это безумие. А потом, когда буря стихла до шепота, вдалеке показались барханы. Холод отступал с каждым шагом, заходящее красное солнце выплывало из тумана, который его душил.

Впереди, спиной к нам, стоял человек в капюшоне.

– Кева? – крикнула я, вырвалась из хватки Эше и побежала вперед.

– Погоди! – выдохнул Эше, бросаясь следом за мной.

Но, приблизившись к незнакомцу, я заметила, что он гораздо выше Кевы. Необычный. Почти вдвое выше меня. А потом я глянула на его ступни – они были обращены назад.

– Возвращайтесь обратно, – гулким шепотом произнес он. Исходил ли этот голос от него или с небес?

Я застыла. Эше догнал меня и схватил за руку. Позади незнакомца были солнце и песок, которых мы жаждали. А за нами – холод и снег. Тот человек был гранью меж двумя пустошами.

– Вы сейчас войдете во Дворец костей, – прогремел в небе шепот высокого человека. – Участь хуже смерти.

Я оглянулась. Ничего, кроме снега. Умоляю, только не снова холод. Холод изнурял. Холод – это смерть.

– Это место поглотило целую армию, – продолжал высокий. – Что ему два скитальца?

– Это нехорошо, – сказал Эше. – Дворец костей – проклятое место. Говорят, он перемещается между пустынями по всему миру, хватает заблудившихся и отправляет их в царство Спящей. Ученые утверждают, что он стал причиной кровавой чумы, уничтожившей мою родину. Мы должны повернуть назад.

– Дворец, который… перемещается? Но если мы вернемся, то замерзнем.

– Да поможет нам Лат, – с дрожью в голосе сказал Эше. – Но я лучше замерзну.

– Лат не властна над этим местом, – произнес незнакомец. – Возвращайтесь обратно.

Нет. Я больше не пойду в холод. Ни за что – после всего, что случилось.

Я шагнула вперед, но Эше дернул меня за руку:

– Ты с ума сошла?

Что-то щелкнуло. Рука человека в капюшоне изогнулась под странным углом и… удлинилась. Раздались новые щелчки. С каждым звуком костлявого хруста шеи, рук и ног его тело разрасталось как дерево.

– Ты был прав, – сказала я Эше, который таращил глаза, похожие на круглые виноградины, на все продолжавшее щелкать нечто. – Я плохо соображаю. Д-давай вернемся.

Отвернувшись от этого существа, мы поспешно двинулись по снегу в ненавистный мне холод, пробирающий до костей. Жар пылающего кинжала Эше придавал нам сил, пока мы наконец опять не увидели вдалеке песок, барханы и солнце. Мы поспешили вперед, и в моем сердце трепетала надежда.

Но когда мы подошли поближе к песку, появилось новое причудливое существо с изогнутыми конечностями, множество его рук и ног простиралось по воздуху и песку. Оно напоминало осьминога с похожим на камень телом и вгрызающимися в землю щупальцами. Его голова, сверкающая сотнями глаз, была поднята к небу, а рот разинут.

Закусив трясущуюся губу, я сказала Эше:

– Мы же повернули назад.

– Что бы это ни было, оно просто забавляется с нами, – с дрожью в голосе сказал Эше. – Мы для них муравьи, ты помнишь?

Смех чудовища прозвучал как звук сломанной флейты под чьим-то предсмертным вздохом.

– Вы действительно думали, что есть выбор? – произнесло оно, голос шел отовсюду. – Может, он и был, когда-то давно, до того как вы сделали то, что сделали. Но теперь… назад пути нет.

Существо взмахнуло в нашу сторону щупальцем, подняв в воздух волны песка. Обжигающие песчинки попали мне в глаз. Я вырвалась из хватки Эше и прижала руки к глазам. Эше закричал, его голос становился все слабее, как будто он улетает.

– Эше! – позвала я, слепо размахивая руками – засыпанный песком глаз отказывался открываться.

Я потерла его, глаз открылся, но Эше не было. Я увидела лишь извивающиеся передо мной щупальца и песчаную бурю вокруг.

Я очнулась в куче песка. Было жарко – алое солнце обжигало гневным взглядом и песок, и кожу. Солнце садилось уже давно, почему оно еще не за горизонтом? Несмотря на жар кожи, я дрожала, как будто лед заполнил меня изнутри. Так мучительно было ощущать одновременно невыносимый жар и нестерпимый холод.

Я моргала, не веря своим глазам – вдалеке возвышалось строение, затмевавшее Песчаный дворец, Башню мудрости и пирамиду Большого базара вместе взятые. Я вскочила на ноги, вытряхнула песок из волос и ноздрей и подошла ближе. Это белое сияющее строение было сложено из черепов и костей: неужели тот самый Дворец костей, о котором говорило жуткое существо? Выглядело так, будто эту штуку построило население двадцати Кандбаджаров… из своих скелетов. Неужели я окажусь среди них?

Почему же я шла к дворцу? Потому что он шептал мое имя и другие слова, которых я понять не могла. Это было одновременно и знакомо, и страшно до смерти.

Не успев разобраться в собственных мыслях, я взглянула вверх, на дворец. Вершина пирамиды пронзала небо, словно наконечник копья. А потом… зазвучал низкий гул. Я ждала, что появится вход и откроется дверь, ведущая внутрь, но, пока смотрела на кости и черепа, воздух наполнялся сладким и смертельным запахом плоти и кишок. Кости в пирамиде загрохотали, а потом сухой стук стал глуше – на костях проявилась плоть. Мясо заполняло черепа, а в глазницах теперь даже были глаза, и все смотрели прямо на меня. Плоть обрастала кожей, как вышивкой, возникали черты лиц, волосы, родинки, ресницы и губы. И тогда черепа и кости вскричали. Все они были живы, все мучились, каждый молил о конце своими выпученными глазами и болтающимся языком.

Это был не Дворец костей. Это был дворец живых, заключенных в ловушку страданий, каких я надеялась никогда не узнать.

Но я не могла двигаться. Я могла лишь смотреть на лица, на трясущиеся руки, ноги и туловища. Рты закрылись, прекратив кричать, они впились в плоть, и по пирамиде хлынула кровь. И тогда из груды плоти и голов высунулась гигантская, покрытая глазными яблоками рука, ухватила меня и втянула внутрь.

Я плавала в море тьмы, вокруг вспыхивали звезды. Каждая пыталась притянуть меня к себе как крюками, но я оставалась на месте. Перевернувшись на живот, я поняла, что падаю, а не плыву. Вдалеке загорелся свет и становился ярче, пока я падала, хотя воздух не бил мне в лицо. Когда я закричала, не раздалось ни звука, лишь безмолвный ужас вырывался из моего горла.

Я летела в огонь. В море бурных, кружащих и пылающих волн и торнадо. В само солнце. Но оно было красным, раздутым и продолговатым. И странно… красивым, словно вздутый живот кобылы перед самыми родами.

Я перевернулась и увидела дюжину звезд. Они танцевали на черном фоне, каждую секунду меняя место. Постепенно все они потускнели, пока не остались гореть только две. Две звезды продолжали плясать и сближались, описывая круги. Все ближе и ближе, пока их свет не слился и спирали радуг не начали перебегать с одной звезды на другую.

Я каким-то образом ощущала их любовь. Их абсолютную преданность. Наконец две последние звезды на небе, ослепительно вспыхнув, стали одной. На мгновение их союз раскрасил черноту всеми мыслимыми и немыслимыми цветами, нереальными и реальными, пульсирующими из центра. Этот танец привел их к перерождению, совершенно великолепному. Двое стали одним, и от этого стали лучше.

Но потом объединенная звезда начала сжиматься до величины Кандбаджара. Огонь втягивался внутрь, уплотнялся, становясь холодным и синим, нелюбимым и больше не любящим – одиноким, кипящим. Он ждал смерти всего вокруг.

Он втянул меня внутрь, закружил и швырнул в море черноты. Пролетев сквозь небо из гигантских ледяных скал, круживших как дервиши, я вплыла в сверкающее красное облако, от которого почему-то пахло розовым вином. А потом другая звезда – зеленая и спокойная – притянула меня к себе и воспела гимн, когда я приблизилась. А когда она тоже оттолкнула меня, я увидела, что скалы сближаются, превращаясь в раскаленный котел, а после – в гладкий голубой мрамор, разрушаемый стеной ползучего пламени.

И все это время я не могла думать, потому что не могла дышать. Я была безвольным наблюдателем, обреченным целую вечность скитаться по звездам во власти их гнева, их печали, ненависти и любви.

Наконец, спустя тысячу тысяч лет, через тьму прорвалась чья-то рука, ухватила меня и вытащила.

14. Зедра

После того как Веру забрали, я попросила у Миримы разрешить Селене помогать мне. Жизнь в гареме была монотонна даже во время переполоха, и девушка мало чем занималась, кроме изучения аланийского этикета и парамейского языка. Мирима посчитала, что мои благородные манеры окажут на Селену положительное влияние, и потому согласилась.

Когда мы остались наедине в моей комнате, я, сидя на подушке на полу и поклевывая засахаренный мармелад, спросила ее:

– Скажи мне, дорогая, тебя допрашивали? Стоявшая у двери Селена кивнула:

– Они спрашивали о девушке, которая меня купила.

– Что ты сказала?

– Ничего. Я не говорила с ней с того дня, как она привела меня сюда.

– И они приняли такой ответ?

Она пожала плечами:

– Наверное. Мирима это подтвердила.

Похоже, допрос Мансура не пугал Селену так, как меня. Наверное, она уже чувствовала себя узницей и перспектива оказаться запертой в каком-то сыром подземелье была не намного хуже.

– Я собираюсь у тебя кое-что спросить, – сказала я, – и ты должна ответить честно. Учитывая происходящее, я требую честности от всех, кто мне служит. Скажи, ты ненавидишь аланийцев?

Она покрутила волосы, глядя в пол.

– У меня ни к кому нет нена…

– Честно, – перебила я. – Не думай, что я не вижу сквозь твою покорность. Внутри тебя бушует гнев, не так ли?

Несомненно, Селена считала меня одной из них, однако мой гнев горел даже ярче, чем ее. Но она молча выдерживала его, продолжая крутить волосы.

– Меня они тоже забрали, – сказала я. – Но я знаю, что для выживания должна им нравиться. Я хочу сказать, мы не такие уж и разные, как ты думаешь.

Она напряженно вздохнула:

– Ты не просто выжила. Ты стала матерью принца. В моей стране это сделало бы тебя царицей. Мне никогда не стать ею, если не вернусь домой.

– Дом… ты все время о нем думаешь, да? А если я скажу, что могу отправить тебя домой?

В ее глазах блеснула надежда.

– К-как? Мне сказали, что ни один корабль не идет в Крестес.

– Служи мне преданно, с полным доверием, и я отправлю тебя домой, чего бы это ни стоило.

– Обещания. Но на чем я должна основывать свою веру твоим обещаниям?

Хороший вопрос, и правильный ответ принесет мне ее верность. Без Веры мне требовался помощник. Но в душе Селена вовсе не служанка, хотя казалось, что она сможет играть роль. И крестейская принцесса может быть полезна, только я пока не придумала, каким образом.

– Чего еще ты хочешь, кроме возвращения домой? – спросила я.

Она снова покрутила волосы. Одна из моих внучек, тревожась, делала также.

– Я больше ничего не хочу.

– Конечно, хочешь. Какое-нибудь утешение, которое облегчит тебе все это. И я дам его тебе.

Она покачала головой:

– Мое единственное утешение – молитвы, и ты не можешь их ни дать, ни забрать.

– Тогда пойдем в собор, встретишься с епископом – все, что хочешь. Тебе не позволяют покидать дворец одной, но я всегда могу отвести тебя.

Я положила мармелад в рот. Медная тарелка опустела, остались лишь крошки и сахарная пудра. Я надеялась, что следующие слова Селены будут такими же сладкими.

Она насмешливо улыбнулась – первый признак невежливости, пробившийся сквозь ее личину.

– Зачем? К чему тебе мое доверие? Я бы посчитала доверие какой-то язычницы, попавшей в плен далеко от дома, бесполезным. Если только… – она подняла палец. – Ты пытаешься сыграть на моем отчаянии. Может, рассчитываешь, что я сделаю что угодно, и поэтому.

– Я не настолько испорчена. – Хотя, в каком-то смысле, именно настолько. Похоже, доверие Селены можно заслужить только доверием. – Меня не просто увезли из дома, Селена. Они убили всех, кого я любила. Селуки. Но я здесь не ради мести. Я мать будущего шаха, и я. – Что бы такого придумать? – Я хочу, чтобы его правление стало наилучшим. Справедливым для всех. Даже для этосиан, таких как ты. Но для этого мне нужна помощь. Союзники. Люди, которым я доверяю, потому что меня будут окружать враги.

– С чего ты взяла, что мне не все равно? – ядовито спросила она. – Вы такие презренные, вы берете в рабство не только нас, а даже друг друга. Вы даже хуже сирмян. Пусть лучше Аланья сгорит, чем процветает. А если при этом сгорят и этосиане, Архангел узнает своих. – Ее щеки дрожали, она качала головой: – Я не стану помогать тебе. Не стану твоей пешкой в здешних играх. Если буду тебе полезной, станет меньше причин отправить меня домой, так что мне это в любом случае невыгодно.

Будь прокляты святые! Мне нужно больше, чем слова. Без рычагов влияния на Селену я не смогу заменить ей Веру, а значит, останусь одна. Селена могла возить меня туда-сюда, относить в шкаф и охранять дверь, но более важные задачи ей не доверить. А моя задача становилась сложнее с каждым днем. Слишком сложной для одной слабой женщины. Я могла бы обыскать весь гарем, но не нашла бы такой, как Селена, не связанной с этой землей или соседним племенем, не состоящей на службе у Миримы, Кярса или какого-нибудь визиря и, подобно мне, ненавидящей этот народ так, что сожгла бы и свой вместе с ними.

– Храм прекрасен. Уверена, что визит туда тебя подбодрит. – Я похлопала по подушке рядом с собой, чтобы Селена села. Затем взяла ее руку, такую гладкую и чистую, похожую на мою.

– Если бы ты действительно потеряла надежду, то не стала бы молиться. Ты веришь, что однажды увидишь дом, и я тоже в это верю. Я больше не молюсь, поскольку мой дом существует лишь в воспоминаниях. Время разрушило его сильнее, чем могла бы любая война.

Селена смотрела чуть ниже моих глаз, как будто правда причиняла ей боль.

– Твой дом… не существует?

Я проигнорировала вопрос и продолжила:

– Правда в том, что пока ты застряла здесь и только я могу тебя понять. Я – твоя лучшая возможность, и ты это знаешь. Если не можешь доверять мне полностью, доверься настолько, чтобы дать мне шанс. Так будет честно?

Она кивнула.

Я улыбнулась, словно смотрела на дочь.

– Хорошо. Тогда пойдем.

Оставалось только молиться, чтобы Вера не проболталась обо мне. Учитывая, как Мансур в прошлом году разобрался с восстанием Пути потомков в своей провинции, я сомневалась, что она долго продержится. А если Като скажет Мансуру, что это я привела его к писцу без пальцев? Конечно, Като знал, что я скрываю ум под невинным личиком, но вряд ли я единственная из наложниц так поступала. Ему не так-то легко будет поверить, что я колдунья. Однако если Мансур стремился к трону, то изобразить меня колдуньей оказалось бы ему весьма на руку: если мать сына Кярса убила шаха, значит, и сам Кярс мог быть в этом замешан. Я должна заглушить эти тревожные мысли нужными действиями.

Но для этого требовался союзник и план. Мы с Селеной поехали в храм Базиля. Мне лучше всего думалось во время таких поездок, когда я смотрела из окна экипажа на ничего не подозревающих горожан. Смерть Тамаза, прибытие Мансура и йотридов почти не изменили ритм улицы, представлявшей собой упорядоченный хаос. Верили ли жители Кандбаджара в свою безопасность за высокими двойными стенами? Возможно, от каганов стены и оберегали. Но не от меня.

Камню не устоять против решительно настроенного войска. Я пережила смерть трех святых правителей. Последний из них, Насар Благородный, когда-то считал Селука своим вассалом. Потомки тоже когда-то считали Селука своим другом. Но потом ему приснился сон о тысяче черных птиц, пожирающих солнце, и тысяча каменных стен не смогла бы его удержать.

Одно пустяковое видение изменило ход истории. Теперь мне нужно изменить свой план. Вместо того чтобы разделять их, мне нужно вступить в союз с Като и позаботиться, чтобы Кярс сел на трон. Ослабление любого из них усилит позиции Мансура и подвергнет опасности моего сына. Ничто так не расстраивало меня, как то, что я привела в движение столько планов, а теперь должна была разрабатывать новый, чтобы победить врага, о котором и не подозревала. Уверена, то же самое случилось с Насаром Глупцом, последним из святых правителей, когда какой-то дикарь из Пустоши захватил его славное царство. Я должна справиться лучше. Нужно обхаживать Като изо всех сил, спрятаться в его золотых доспехах, пока Кярс не вернется и не покончит с исходящей от Мансура угрозой, надеюсь, навсегда.

– Ты всегда такая задумчивая? – спросила Селена.

Когда-то мать спрашивала у меня нечто похожее – все мои мысли вечно отражались на лице.

– Я беспокоюсь о Кярсе.

Как странно говорить это искренне. Если с ним что-то случится, у Мансура не останется препятствий, за исключением моего сына. Не слишком значительное препятствие.

– Кярс, – горько усмехнулась она. – Я была там в тот день, когда он стал героем. Мой дед победил бы и освободил меня, если бы не он.

– Твой дед, который воскрес. – Если бы я знала такое колдовство, то вернула бы Потомков. Но стоило ли пачкать душу силами, владеющими самой смертью? Отец Хисти говорил: «Чтобы сражаться с тьмой, нужно стать ею».

– Архангел вернул его только для того, чтобы он снова умер через несколько дней, – сказала Селена. – Я бы хотела знать почему, но мы, смертные, должны довольствоваться своим невежеством.

Какое странное утверждение. Зачем довольствоваться незнанием? И все же отец Хисти упоминал глоток истины, поведавший ему о Великом ужасе. Может, и правда лучше довольствоваться невежеством.

– Я знала одного человека, – сказала я. – Великого человека, как твой дед. Боги так много обещали ему. Изумрудную землю, полноводные реки, виноградники, наполненные плодами. И все же… – Я снова погрузилась в горькие воспоминания. – Они знали, что нельзя проливать кровь потомка Хисти, и потому задушили его. Когда тебя душат, не льется кровь. И когда топят, тоже. Так что они задушили и утопили всех нас.

Молчание тянулось, пока я упивалась печалью. Шум и суета улицы за тонкими стенками экипажа не давали ни минуты покоя.

– Потомок Хисти? – прошептала Селена.

Похоже, я проболталась, но что она знает о нас? О нашей истории? Об истинных наследниках этой земли и латианской веры?

– Похоже, ты происходишь от основателя вашей веры, – сказала она. – Другие знают?

Я покачала головой:

– Если бы знали, задушили бы и меня.

– Я не понимаю. – Она подняла левое плечо. – Зачем им убивать детей человека, которому они поклоняются?

– Я задавала этот вопрос дольше, чем ты живешь.

Ее брови поднялись:

– И сколько лет тебе было, когда ты начала задавать вопросы?

Неправильный вопрос, но я не собиралась выдавать свой секрет. Селена все равно не поверила бы.

Наш экипаж остановился в предместьях Этосианского квартала, рядом со Стеклянным кварталом. Селена выбралась первой, попросила гуляма выгрузить мое кресло и помогла мне сесть в него.

Храм всегда производил на меня впечатление: три этажа треугольной формы, сложенные из серого кирпича и покрытые витражами. Я читала, что мастера из Диконди сделали их в своем стиле. Крышу венчали шпили и заостренный красный купол. Мягко говоря, он выделялся.

Весть о нашем приезде бежала впереди нас, поэтому я не удивилась, увидев у входа епископа. Он напоминал крестьянина средних лет, у которого я однажды покупала кебабы на Большом базаре. Худой, слегка растрепанные черные волосы, выступающий живот и лицо, которое неплохо бы хорошенько помыть. Он был в прекрасном белом одеянии с ярким узором из звезд.

– Да хранит вас Архангел, – положа руку на сердце сказал он по-крестейски.

Селена улыбнулась, показав ровные зубы. Должно быть, она была счастлива снова услышать родной язык.

А я содрогнулась: я никогда не учила крестейский, но поняла его слова. Они продолжили болтать, а я все так же понимала, слушая, как они говорят об ангелах, апостолах, судах и истине. Это было очень странно, если не сказать больше. У меня волосы встали дыбом.

Мы вошли в храм, оставив сопровождавших гулямов снаружи. С алтаря перед скамьями смотрела почти живыми глазами статуя Архангела. Одиннадцать рук и одиннадцать крыльев распростерлись, как будто чтобы захватить как можно больше. С другой стороны хор мальчиков и девочек пел гимны на парамейском.

И ангел сказал,

Мы лишь испытание, так что не будь неверным.

Ты продал душу за жуткую цену

Под светом Авроры – мертвой звезды утра.

Я содрогнулась от зловещих стихов. Мертвая звезда утра? Лат всемогущая, что это значит?

Я хотела было спросить епископа, но при виде улыбки на лице Селены решила не прерывать их болтовни и пошла к ангелу на алтаре. «Лучше бы они молились камням, как в древние времена», – сказал Отец. Но эта статуя ангела была из металла. Хотя у металла ума не больше, чем у камня. Неужели жители Костаны видели это существо в небе? Я снова содрогнулась.

Пожалуй, меня слишком часто бросало в дрожь в этом странном месте. Я заметила кого-то на скамье справа от себя. Прошло несколько секунд, прежде чем я его узнала, несмотря на знакомую фетровую шляпу и застежку на талии. Великий философ Литани. Увидев меня, он приложил руку к сердцу.

– Вы один из них? А я и не знала.

Он вежливо улыбнулся и встал:

– По правде говоря, я самый высокопоставленный этосианин в меджлисе.

– Впечатляет. Скажите, вы получили ту гору для наблюдений за звездами?

Он раздраженно вздохнул:

– Пока мы проиграли битву. Но я надеюсь, когда вернется шах Кярс, он изменит решение в нашу пользу.

Похоже, все возлагали надежды на моего возлюбленного. Даже враждующие фракции видели в Кярсе своего сторонника. Я знала его всего год и никогда не замечала в нем этого великого человека, достойного стоять здесь на месте статуи ангела. Кярс, которого я знала, был тщеславным и низменным. Я никогда не прощу ему мерзостей, которые он заставлял меня делать с ним и другими женщинами гарема. Хотя он действительно обладал определенной прозорливостью. Благодарение Лат, что после рождения сына я была избавлена от его безнравственности. Похоже, он самый многоликий и умный в Кандбаджаре. Жаль, что я не поняла этого раньше.

Что касается Философов, я была рада, что они хранят множество полезных книг, но их отсутствие практичности поражало.

– Учитывая смерть его отца, прибытие одной орды и уход другой, сомневаюсь, что моему возлюбленному Кярсу вообще будет до этого дело.

– Напротив, нам всем просто необходимо уделять внимание небесам. Разве твоя вера не учит, что звезды породили всех нас?

Хоть в этом поклонники святых и Потомки сходятся. Я кивнула.

– А чему нас учат Философы в отношении звезд? Он наклонил голову вперед, будто удивился вопросу.

– У нас иной способ познания, чем та или другая вера, и мы не похваляемся, что знаем что-то, чего не можем наблюдать или вывести логически.

– То есть ничему важному.

Он насмешливо хмыкнул.

– Ничему важному для слабого ума. Но твой разум не слаб. Я слышал, ты много читаешь. Женщина, которая любит книги. Мечта многих Философов.

– В самом деле? Ваша жена читает?

И снова это мерзкое насмешливое хмыканье.

– Я же не говорил «моя мечта». Я скорее верю в то, что всему свое место. Религия принадлежит храму, а звезды небу. А место наложницы уж точно не за чтением туманных медицинских фолиантов.

Значит, он видел записи о взятых мной книгах в Башне мудрости. Что ему за дело? Его снисходительный тон задевал мои и так оголенные нервы.

– Я не просто какая-то наложница, Литани. Только второсортный Философ не догадается, что я имею доступ к ушам человека, на которого вы возлагаете свои надежды. Лучше бы вам это помнить.

– К ушам и другим его частям, несомненно. Я понимаю. Но мы, Философы, не боимся власти. Мы сами – власть. Когда понадобилось воссоздать эти скорострельные крестейские аркебузы, к кому обратился дворец? – Он дважды постучал по воротнику, в котором торчала булавка, напоминавшая трон. – Знания это не игра, Зедра. Это не платье, не диадема, заставляющая тебя сверкать. Это источник победы. Лучше бы тебе это помнить, когда в следующий раз будешь брать книгу.

После такой речи я до некоторой степени восхитилась Литани. Он прекрасно понимал, кто я – точнее, кем притворяюсь, но, как и Като, не пытался целовать мне ноги. Скорее он наступал на них, поскольку обладал чем-то более весомым, чем трон, знанием. Мой прадед однажды сказал: «Человек без надежды видит трудности в каждой возможности, но человек надеющийся видит возможности в каждой трудности». Я не позволю упрямству Литани помешать мне.

Я улыбнулась как можно теплее:

– Если не хочешь, чтобы я читала туманные медицинские фолианты, дай доступ на два верхних этажа Башни. Может, там я найду что-нибудь более подходящее своему положению.

Литани поморщился, будто съел незрелый финик.

– Чтобы ты и дальше приукрашивала себя? Ты меня слушала? Только трое имеют доступ на верхние этажи, и один из них сейчас в темнице за сочувствие Пути потомков.

Постойте… Он говорит о Вафике? Философе, который повторял имена Двенадцати предводителей Потомков? Я и не знала, что он такая большая птица, да и вообще не знала, кто он такой.

– Я уже сказал слишком много. – Литани подошел ближе и прошептал: – Главное в том, что я скорее все сожгу, чем увижу, как ты расхаживаешь по моему кабинету.

Значит, он и правда не любит меня. И не боится. Не считает хорошим союзником. Като тоже не боялся меня, но я ему нравилась достаточно, чтобы рассмотреть возможность союза, который впоследствии дал прекрасные плоды. Как мне расположить к себе Философа?

Я постучала по подлокотнику кресла:

– Я не смогу расхаживать, если тебя это утешит. Считай это официальным запросом. Я хочу прочесть то, что вы держите на двух верхних этажах.

Больше из любопытства, просто узнать, что они там прячут.

Литани сложил руки:

– Тогда считай это официальным отказом. – Он поднял палец: – Нет.

Единственным моим утешением стал румянец на щеках Селены, когда мы ехали обратно во дворец. Не только потому, что я завоевала ее расположение. Ее счастье делало счастливой и меня. Молитва в доме ее бога согрела ее душу. Привычное утешает. И потому я онемела, когда она произнесла:

– Этот епископ – еретик.

– Что-что?

Она закусила губу:

– Они не подчиняются патриарху из Гипериона.

Ну конечно же, нет. Селуки ни за что не стали бы терпеть священника, получающего приказы из-за границ Аланьи.

– Но они поклоняются твоему Архангелу. Разве этого недостаточно?

– Да, но они ставят Марота выше Цессиила, как самого близкого к Архангелу. Богохульство. Вот что получается, когда ты отрезан от источника веры.

Марот? Цессиил? Какие странные имена. Какая разница, какой ангел выше какого? Я понимала, что значит «отрезан от источника», именно это произошло с человечеством, когда убили последних Потомков. Так мы встали на путь к Великому ужасу. Напоминание о том, что на мне лежит тяжесть всего этого, парализовало.

Селена улыбнулась, ее подбородок порозовел.

– Не важно, сам храм достаточно свят. Спасибо, что отвезла меня туда.

– Не за что, дорогая. Я радуюсь твоей радости.

Я не лгала. Селена, Вера и даже Сира, когда улыбались, напоминали мне о дочерях, внучках и правнучках. И если что-то могло пробить мой панцирь, то лишь напоминание о том месте и времени, когда мы были вместе, счастливые и свободные.

Когда мы приехали во дворец, Селена отвезла меня в мою комнату. На кровати спиной к нам стоял евнух с красным кушаком. Самбал? Как он посмел осквернить мою постель! Но он же сбежал в Кашан. А этот… какой-то слишком надменный.

Он обернулся. Темные волосы упали на лицо, почти закрывая глаза. С нашей первой встречи я смотрела на его ноги и спину, и потому едва узнала эти худые скулы и острый подбородок. Но хуже всего были безжизненные зрачки, устремленные в пустоту, даже когда глядели на меня.

Я повернулась к Селене:

– Тебе лучше уйти, дорогая.

Она кивнула, не отводя глаз от того человека.

– Что ты тут делаешь? – спросила я.

Отец Хисти посмотрел на меня. К этому я тоже не привыкла. Он почти никогда не удостаивал меня взглядом.

– А ты неплохо проводишь время, – произнес он. – Наслаждаешься жизнью, которую не заслужила. Заводишь друзей в каждом городском квартале. Упиваешься удовольствиями, которые еще даже не изобрели при моей жизни. В этом твоя цель?

– Что ты говоришь? Я делаю все ради нашей цели. – Я стукнула по подлокотнику, мое хладнокровие рассыпалось перед отцом нашей веры. – Ты предупредил меня о Кеве, но ничего не сказал о Мансуре и кагане Пашанге! Ты понимаешь, насколько это отбросило нас назад?

Я обхватила себя руками, чтобы унять дрожь.

– Тише, дорогая дочь. Перепугаешь своих нянек. Кагана Пашанга скрывает облако, сквозь которое не могу проникнуть даже я.

– Что это значит?

– Это значит, что, подобно твоим, его намерения и действия принадлежат не этому миру.

Я покачала головой:

– Можешь хоть раз не быть таким загадочным?

Его тонкая улыбка тоже казалась не от мира сего.

– Загадки – мое ремесло, милая дочь. Именно это делает меня таким хорошим святым для простого народа. Но ради тебя я скажу прямо – Пашанг теперь твоя главная проблема. Избавься от него.

– Я и так это знала. Но легче сказать, чем сделать. Он не входит в город, и его окружают десятки тысяч всадников.

– Легко или трудно, но лучше тебе победить его поскорее, потому что за тобой идет маг Кева. Пока мы говорим, он противостоит Мараде, султанше маридов. Точнее, она противостоит ему. Ты ведь не забыла ее?

Я потерла внезапно обессилившие руки. В голове пронеслось видение облака змей, из которого торчали три драконьих головы с огненными глазами. О Лат… только не Марада. Сколько еще врагов, земных и потусторонних, придется мне встретить?

Отец вынул что-то из-за спины, будто из воздуха. Книга. Он протянул ее мне. На корешке золотыми нитями было вышито «Типы крови, том второй. Алигар из Зундука».

– Время изощренных методов прошло, – сказал он.

Я раскрыла рот от изумления:

– Все это время она была у тебя? Почему?

– Я разгадывал для тебя загадку.

– Загадку? Какую еще загадку?

Отец открыл книгу. Страницы были покрыты синими чернилами, некоторые буквы обведены, другие зачеркнуты.

– Это не просто медицинский фолиант. Алигар умел писать кровавые руны и зашифровал здесь некоторые рецепты. Я расшифровал их для тебя. Используй рецепты, уничтожь Пашанга и запусти наш план заново.

Чудесное открытие, но все же такое странное, учитывая, от кого оно исходило.

– Ты жив, отец? Ты жил все это время в Кандбаджаре? Как ты мог оказаться здесь? Как ты берешь книги в Башне мудрости и расшифровываешь тайнопись?

Он сошел с кровати, подошел ко мне и взял за руку.

– На той стороне одиноко. Визит сюда время от времени не повредит. – Он сжал руки. – Но если я сделаю что-то большее, они узнают, – он указал на небо за открытой балконной дверью. – Я должен быть осторожен. Но ты не имеешь значения. Было время, когда и я не имел значения. Лишь в это время можно изменить мир… потому что они не смотрят.

– Кто они?

Он нагнулся и жарко зашептал мне на ухо:

– Я молюсь, чтобы ты никогда не узнала.

Затем скользнул рукой по моему бедру.

– Что ты делаешь? – дрожа, спросила я.

По второму бедру.

– Что это за святой без чудес?

Он поцеловал меня в щеку.

Я закрыла глаза, решив позволить ему все, что он пожелает. Я пыталась глубоко дышать, но дрожь мешала.

Отец Хисти встал, открыл дверь и просто вышел из комнаты.

– Отец?

Я застряла в этом кресле, и некому мне помочь. Я оттолкнулась, готовясь упасть и ползти, но почему-то оказалась на ногах. Колени не подгибались. Я сделала шаг, боли не было. Прошлась туда-сюда по комнате, затем выбежала в коридор, но отец уже исчез.

Воистину чудеса.

Второй том «Типов крови», наконец я держала его в руках. Я понюхала обложку, она пахла старой кожей. Книга была переплетена в традиционном стиле, с клапаном на задней стороне, загибавшемся на переднюю. Пергаментные страницы неровно торчали, как это было характерно для старых книг, но я находила это очаровательным.

Судя по ее тяжести, на чтение потребуется два дня, если не делать ничего другого. Но у меня было много дел. Отец вложил в конец книги заметки с рунами, которые расшифровал, и я вытащила их.

Глядя на красные чернильные каракули, я содрогнулась. Он указал, какой длины и ширины должен быть каждый символ. А эти символы… я никогда раньше не видела таких. Они больше походили на изображения животных, звезд, деревьев. И, учитывая, насколько велик был каждый символ, это… были не кровавые руны. Это были.

Я ахнула и сунула записи обратно в книгу. Закрыла глаза, но рисунки горели на веках красным светом Утренней звезды. Я хотела забыть их, но они были выжжены в моем сознании.

Может, стоило сначала прочесть книгу. Этот том содержал описание редчайших типов, неизвестных мне ранее, и мне в особенности хотелось определить тип, которым обладала рыжеволосая девушка. Нужно закрыть ставни, заказать чай с кардамоном, зажечь лампу и начать читать. По правде говоря, я не только могла узнать много полезного для дела, но и наслаждалась цветистой, полной метафор прозой Алигара.

Я начала с самого начала, которое оказалось повторением первого тома. Я пролистала его, пока не дошла до описания редких типов. Первой шла кровь завоевателя, но я хорошо ее знала. Затем шла кровь бога, которой обладал мой сын. А потом.

Моя дверь распахнулась. Будь прокляты святые! Я забыла ее запереть. Вошел Мансур с двумя воинами из его личной стражи – в зерцальных доспехах и сжимавших кинжалы, висевшие на поясах.

– А если бы я переодевалась? – Я резко захлопнула книгу. – Как ты посмел войти без разрешения?

– Это был бы не первый раз, когда другой мужчина насладился твоей наготой, не так ли?

Тон Мансура тоже был острым, как кинжал.

Что происходит? На что он намекает?

– К-как ты смеешь? Что сделает шах, когда я расскажу, что его дядя говорил неподобающе о матери его сына?

Мансур тошнотворно улыбнулся, кончики его усов коснулись ушей.

– А что сделает мой племянник, когда я скажу, что твой сын не от него? – Он наклонил ко мне голову: – А?

Неожиданно… но банально.

– Так вот какую игру ты затеял, Мансур. Ничего не выйдет. Ты объявляешь войну своему племяннику, которого любят даже больше, чем его отца. Думаешь, заронив сомнения насчет моего сына как наследника, ты получишь поддержку и станешь шахом Аланьи?

Мансур покачал головой:

– Как я уже говорил, я здесь, чтобы переловить гадюк, милая. Мне не нужен трон племянника. Рутенская служанка Вера рассказала нам все. Ее признание слышали все верховные визири. Как ты ходила в город и посещала разных мужчин, чтобы удовлетворить свою похоть. Вот что получил Кярс за снисходительность к своим женщинам.

Я не ожидала, что Мансур опустится так низко… но я его и не знала. Неужели он пытал Веру, пока она не согласилась на такую ложь? Неужели этот седой дурак действительно верил, что, назвав меня шлюхой, он станет шахом?

– Я разочарована. Ты нагнулся и сорвал настолько низко висящий фрукт, что он, наверное, был зарыт в землю.

– Мы с тобой оба знаем, что мой племянник спал с сотнями, но не имел ни дочери, ни сына. А потом явилась ты, и произошло чудо.

Конечно. Он не рискнет обвинить меня в колдовстве, никто не поверит в это без доказательств. Но шлюха – вполне объяснимо, учитывая, что я выглядела как красивая молодая девушка. Правдоподобная ложь всегда лучше невероятной правды. Хотя, по иронии судьбы, мой сын действительно не был сыном Кярса – однако Мансур этого не знал.

– Ты отвратителен и жалок, Мансур. Твоя ложь не заслуживает ответа. Уверена, Кярс найдет, что сказать, но за него будет говорить его клинок. – Я одарила его наглой ухмылкой и протянула руки, чтобы он мог надеть цепи. – Ну? Ты приготовил камеру?

Он покачал головой:

– Конечно нет. Я закрою тебя в этой комнате до возвращения Кярса. Не будешь больше болтаться по городу. Такая свобода разрушает скромность и невинность.

Он и его стража повернулись к выходу. Я должна уничтожить его и кагана Пашанга, но теперь не могу покидать свою комнату. Конечно, я могу вселиться в кого-нибудь, но нельзя полагаться на одно лишь колдовство. По правде говоря, я никогда не умела реагировать на неожиданности, моя сильная сторона – тщательное планирование. Но все мои планы, запущенные с момента моего прибытия год назад, разрушены ударом молота. Мне не хватало прозорливости. Да и проницательности – я не прочла Мансура так хорошо, как следовало. Теперь я могла надеяться лишь на одного человека, Като.

– А Като это одобрил или ты действуешь через его голову?

Мансур задержался на пороге.

– Через голову чернокожего раба? – ухмыльнулся он. – Селук – мой предок, моя кровь, значит, я родился, попирая ногами головы всех людей, последний из которых – какой-то химьяр. Все служат нам.

– Сказано истинным Селуком, – ядовито усмехнулась я. – Но Тамаз не был таким высокомерным, и Кярс не такой. Если считаешь всех вокруг слишком низкими, не заметишь, как они придут за тобой. Хадрит, Озар, Джихан, Сира – все четверо были подданными Тамаза и все же убили его.

– Только они? – Мансур покачал головой. – Я заполню старые казармы всеми заговорщиками, а не только удобными козлами отпущения.

Значит, он продолжит практику Като использовать старые казармы под тюрьму для врагов. Полезные сведения.

Он вышел и закрыл дверь, оставив меня наедине с горькими мыслями. Я не могу позволить им заманить меня в ловушку. Если Мансур контролирует дворец, сколько пройдет времени, прежде чем орда Пашанга войдет в город? Гулямы еще удерживают городские стены, и Като не дурак, чтобы допустить это. Но что с ним случилось? Не держат ли и его в старых казармах?

Като недооценил Мансура, но я не могла его винить. Отказаться впустить в город брата Тамаза – опасная игра для раба. Похоже, только Кярс может спасти нас от его собственной родни.

Нет. Мы не можем его ждать, это должна сделать я. Я встала на кровать. Как чудесно снова иметь работающие ноги. Я надеялась больше никогда не относиться к ним как к должному. Теперь, когда я могла ходить, можно забрать сына у Миримы. А потом я должна выбраться отсюда.

15. Сира

Пустыня. Снег. Кости. Звезды. И… пощечина!

Я закашлялась, избавляясь от воды, залившейся в ноздри и дыхательное горло. Затем потерла левый глаз и повязку, закрывавшую правую глазницу. Зажала костяшками пальцев слезные каналы.

На мгновение показалось, что мне снова восемь. Сверху смотрел потолок юрты, украшенный картинами с виноградными лозами, цветами и львами. В центре очаг, наполненный льдом, остужал воздух. На меня отбрасывала тени группа мужчин в небесно-голубых кафтанах с наплечниками из медвежьей шкуры и в жестких шапках с темными, пятнистыми перьями фазана-аргуса. Как я ненавидела эти наряды!

Я узнала двоих: все такой же жилистый Текиш, руки сложены на груди, на лице застыло смятение. И его брат, каган Пашанг, его мозолистая ладонь лежит на моей щеке.

– О, ты почувствовала? – сказал он. – Мои извинения, Сира, иначе никак не получалось разбудить тебя.

– Где я? – прошептала я.

Он ответил так же тихо:

– Там, где свет не так ярок.

В голове пульсировала боль. Горло саднило от сухости.

– Вода была бы кстати.

Текиш, который был, насколько я помнила, моложе Пашанга, протянул мне меховой бурдюк. Я села и принюхалась – просто вода, благодарение Лат. Я потягивала ее глотками, пока не прошла сухость.

– Я слышала о твоем приближении, – сказала я, не отводя глаз от Пашанга. – Очнуться и увидеть твое лицо – лишь продолжение моих несчастий.

Он ухмыльнулся:

– Я и сам не хотел бы увидеть свое лицо, проснувшись. Какое счастье, что я единственный, кому и не придется.

– Заткнись. Никакие слова никогда не сотрут то, что ты сделал со мной.

Пашанг снял шапку и вытер пот с прямых каштановых волос. Внушительным его не назовешь. Довольно мягкое, приятное лицо, особенно светло-карие глаза, но внутри – самая темная душа по эту сторону земли. Сложение хрупкое, хотя и высокий (кто-то сказал бы «долговязый», другие выразились бы мягче, «худой»). В аккуратном, формальном йотридском наряде он смотрелся вполне прилично. Это обезоруживало, а без оружия в присутствии кагана Пашанга должно быть очень страшно.

– Дуешься за старое? – вздохнул он. – Я выполнял приказ. Тамазу требовался заложник-силгиз, чтобы ваше племя не заходило на его территорию. Я спросил, кого он хочет, сына или дочь, и он попросил дочь. И, справедливости ради, когда я спросил твоего отца, с кем он предпочитает расстаться, он тоже выбрал тебя. Полюбовная сделка при моем посредничестве.

Какая ложь! По словам Тамаза, он не знал, что йотриды похитили меня, и приказал привезти меня во дворец ради моей безопасности, а не только мира в его царстве.

– Тамаз говорил тебе другое? – спросил Пашанг, очевидно уловив беспокойство в моем опущенном взгляде. – Ну конечно. Обвинять нас, йотридов, одна из его хитроумных уловок, но мы всегда лишь исполняли его замысел или замысел его брата. Я был полотенцем, которым он вытирал кровь, чтобы его пол сверкал.

– То, что приказ отдал кто-то другой, не снимает с тебя ответственности! – проворчала я.

В любом случае, Тамаз мертв, а Пашанг нет, так что спорить не было смысла.

– Два моих спутника, они здесь? – спросила я.

– Химьяр и абядийка? Да, они тоже наши гости.

Значит, Эше здесь, а Кева, вероятно, нет. Но что еще за женщина? Абядийцы – это несколько пустынных племен с юга, рядом с морем Ям-сап и границей с Химьяром. У меня не было такой спутницы.

– А мы твои гости или пленники?

Его ухмылка была просто невыносимой.

– Уверен, ты слышала, как каган Пашанг обращается с пленниками. – Он обвел руками окружающую обстановку: – Как видишь, здесь все иначе.

– Так, значит, ты позволишь мне просто уйти… несмотря на то что обо мне говорят?

– Мне плевать. Хотя нет, это неправда. Приятно, что кого-то в этом царстве поносят также, как меня. После того как я услышал о твоих деяниях, груз на моих плечах стал немного легче.

Меня затошнило, я положила голову на подушку и повернулась на бок.

– Ты зависишь от Селуков. Не прикажут ли они тебе выдать меня, как раньше?

С этого ракурса я разглядывала его каштановую бороду. В отличие от большинства мужчин его возраста Пашанг коротко подстригал ее. Некоторые назвали бы его женственным. Но если вспомнить времена, когда он жил с нами, его борода всегда была довольно клочковатой. Возможно, он просто не мог отрастить ее как следует – такое часто встречается в Пустоши.

Он посмотрел на Текиша и указал на полог юрты.

– Поправляйся, Сира, – сказал Текиш и вышел. Остальные последовали за ним.

– Очевидно, ты не доверяешь мне. – Пашанг сел у моей постели, слишком близко. – Это разумно, доверие требует доверия. Пропасть между нами шире, чем Бескрайность. Но я ничего не замышляю против тебя, как и Мансур. Иди, куда хочешь, я не буду создавать тебе проблем, пока ты не создаешь их мне…

– Пашанг, я.

– В детстве ты называла меня иначе, помнишь?

Я вздрогнула от болезненного воспоминания.

– Конечно, но ты перерос это имя.

– Скажи. Произнеси его еще раз, ради нашей памяти.

Его голодная улыбка выдавала тоску по прошлому. Слишком многие, похоже, жили в прошлом, строили там дома с последними счастливыми воспоминаниями. Я презирала мысль о такой жизни. Всегда лучше смотреть вперед.

– Забудь, – сказала я. – Я уже не та, и ты не тот. Что за ужасная женщина могла бы убить шаха Аланьи, разве ты не задавался этим вопросом?

– Скажи, Сира. Одно его звучание станет бальзамом на сердце.

– Не буду. – Слова вышли резче, чем мне хотелось. – Ты унылое существо, каган Пашанг, и всегда таким был. «Ради нашей памяти», говоришь ты. У меня нет ни одного светлого воспоминания о тебе. Даже в детстве ты казался мне занудой. Таким же невыносимым, как сейчас.

– Ты ругала меня точно также. – Он вдохнул, будто от слов исходил аромат ностальгии. – Придется мне удовольствоваться этим.

Я повернулась на спину и уставилась в потолок. На мгновение я увидела мерцающие среди бела дня звезды. Поморгав, я увидела лишь потолок юрты со всеми его прекрасными картинами. От потрясения из-за встречи с Пашангом я забыла о более насущных вопросах.

– Где ты меня нашел?

– Мы принесли с собой бурю из Бескрайности. В пустыне Зелтурии не было летнего снега уже десятки лет. Мы спасли сотни человек – выкопали из заносов, дали отдых, лекарства, еду. К счастью, ты была среди них.

Что-то здесь не так. В голове промелькнул Дворец живых: измученные души, застрявшие в пирамиде плоти, каждый рот изливает свою боль. А я была на небесах, парила среди звезд, наблюдая за их рождением и смертью.

Может, это были сны? Но они несли в себе аромат воспоминаний.

– Да ты просто святой, – усмехнулась я. – Я хочу видеть своих спутников. Сейчас же.

Пашанг поднял руки ладонями вверх:

– Так иди и встреться с ними.

Я сбросила одеяло и вскочила на ноги. Тело покрывал толстый слой пота.

Пашанг сложил руки и сказал:

– Ты покраснела. – Он принюхался – он что, нюхал меня? – Похоже на потливую лихорадку. Ты всегда плохо переносила холод.

– Где мой друг-химьяр? Я хочу его видеть. Я хочу знать, что он здоров.

– А ты упрямая, да, Сира? Всегда восхищался этим. Помню, как твоя двоюродная сестра сшила прекрасную меховую шапку, которую твой отец надевал на вылазки. Ты раскраснелась от зависти. Ты захотела сшить еще красивее и целые дни напролет…

– Заткнись! Я скорее выколю себе второй глаз, чем стану перебирать воспоминания с тобой.

Он напряг плечи и вздрогнул – неужели этого достаточно, чтобы заставить замолчать грозного Пашанга?

Я вышла из юрты, и вид сверкающей шафрановой стены Кандбаджара ошеломил меня. За ней Башня мудрости касалась облаков, а Песочный дворец мерцал, словно хрусталь, на своем холме. Пирамида Большого базара устремлялась к солнцу обнаженным кинжалом. Последнее, что я помнила, – мы были в двух днях от Кандбаджара. Похоже, они проделали долгий путь.

– Знаешь, ты очаровательна, когда смущаешься, – сказал вышедший за мной Пашанг.

Меня едва не стошнило от его слов.

– Мы привезли тебя на телеге. Ты проспала всю дорогу. Твоим друзьям повезло больше, и они неплохо себя чувствовали.

Какое совпадение, я покинула Кандбаджар во сне и вернулась во сне.

Пашанг кивком головы указал на семь рядов молящихся, обращенных на северо-запад, в сторону Зелтурии. В середине стоял Эше, качая головой при каждом повторении имени Лат.

Я подбежала, вытащила его и обняла. Не думая. Так приятно было видеть союзника в гуще врагов. Он неловко упал мне в объятия, сбитый с толку, а затем воскликнул:

– Сира! Ты наконец очнулась!

– Где Кева?

Он покачал головой и вздохнул:

– Понятия не имею. Меня занесло снегом, а потом вихрь разделил нас.

– Вихрь?

– Мне не хочется вспоминать. Ты хорошо себя чувствуешь? У тебя лицо… краснее зада макаки на закате.

Ничего себе сравнение.

– Я не хочу оставаться здесь ни секунды. Хизр Хаз упоминал, что для нас есть место в храме. Пойдем.

Мы с Эше повернулись к Пашангу, со сложенными на груди руками наблюдавшему за происходящим.

Мы подошли к нему вместе.

– Пашанг, мы идем в город, – сказала я. – Мне неприятно это признавать, но я благодарна тебе за спасение и заботу о нас.

– А другая ваша спутница? Разве вы не хотите ее увидеть?

– Ты ошибаешься, – покачала я головой. – Нашим спутником был молодой мужчина. Его зовут Кева, рутенец по рождению и сирмянин по воспитанию. Если он появится здесь, передай, что мы ушли туда, где должны быть.

– Кева уж точно не молодой, – сказала женщина позади меня.

Я обернулась и увидела еще одного человека, которого не желала видеть никогда в жизни, – одетую в черное Рухи. С ее маленьким ростом она походила на ребенка, завернутого в скатерть, которую мне ужасно хотелось сорвать.

– Что, во имя Лат, ты тут делаешь?

Я неосознанно сжала кулаки.

– Следую за тобой. Такова была моя миссия. Пока небеса не пали на землю. Тогда я попыталась спасти тебя, но вышло так, что мне самой понадобилось спасение.

У меня отвисла челюсть от удивления и отвращения.

– Так, значит… Апостолы отправили тебя шпионить за нами. Конечно, ты же такая незаметная.

Я усмехнулась и повернулась к Эше, надеясь, что он оценит шутку. Но он потупился, прикрыв глаза, по телу пробегала дрожь, словно от стыда.

– Думаешь, так я выделяюсь? Ты еще не видела, что внутри. – Одним движением Рухи сорвала вуаль и бросила на землю.

Ее лицо покрывали кровавые узоры. Символ на носу напоминал чашку с точкой, а линии на лбу казались морем. Рисунок на щеках я могла бы описать только как змею, поедающую свой хвост. Всевозможные линии опускались по ее шее вниз, под кафтан. Девчонку покрывали кровавые руны.

Эше не смотрел, и теперь я поняла почему. Потому что это он и его покойный брат начертали эти руны, когда мучили ее.

Мы отправились в юрту, в которой я проснулась, поговорить наедине, без Пашанга и его всадников. На низком столике стояли костяные кувшины с водой и кумысом, и мы передавали их друг другу.

– Так и не взглянешь на меня, химьяр? – спросила Рухи.

Если не обращать внимания на руны, у нее было приятное лицо. Нежный овал, пшеничные волосы, слегка курносый нос и напоминавшие кофейные зерна глаза.

Эше наконец посмотрел на нее, но во взгляде не читалось сожаления.

– У отца была присказка, химьярская пословица: «Если пауки соединят паутину, они могут поймать и льва». Интересно, какую паутину ты сплела для Апостолов?

Рухи фыркнула:

– Все это время я думала, что ты раскаялся. Но, похоже, ты все еще на пути, из-за которого вас с братом сбросили со скалы. Хочешь знать, как я стала Апостолом? Благодаря тебе.

– Что?

Рухи указала на руну на лбу, похожую на море:

– Тысячный ад, так ведь она называется? Боль от нее никогда не стихает. Даже сейчас моя кожа горит, и каждый раз, когда она поджаривается, вырастает новая. Только благодаря фанаа я могу выносить эту жизнь – черта, которую Апостолы ценят больше всего.

Глаза Эше увлажнились. Он выглядел как человек, который сожалеет, но ничего не сказал.

– Всегда хотела спросить тебя, – продолжила Рухи ровным тоном. – Почему ты зашел так далеко? Тебе это… нравилось?

Эше покачал головой:

– Нет. Я это сделал потому… потому что спасение людей от замыслов Ашери стоило страданий и даже смерти одной девушки.

– То, что ты сделал со мной, хуже смерти. Но я вижу, ты говоришь правду. В тот момент ты верил, что служишь добру. И все же… даже сейчас ты не раскаиваешься.

– Я не раскаиваюсь, потому что до сих пор тебе не верю. Услышав твои крики в тот день, я позволил милосердию победить гнев. Но когда узнал, что сделала твоя подруга Ашери, узнал, как ее злые дела привели к гибели десятков тысяч невинных латиан. Если есть шанс, что ты хоть что-то знаешь о зле, которому она служила, я поступлю с тобой еще хуже, прямо сейчас, прямо здесь.

– Э-Эше.

Я схватила его за плечо. Как он может говорить такое?

Рухи вздохнула:

– Все, что я знаю, – даже злой женщине нужна подруга. Ашери рассказывала мне о жизни, которую оставила. Любящий муж, маленький сын, приемная дочь, отец. Она была одинока, как и я, если говорить честно. – Рухи покачала головой: – Знаешь что? Я не думаю, что она считала себя злой. Как и ты, уверена, она думала, что причиненные ей страдания того стоят.

– Ты сравниваешь меня с ней? – вспыхнул Эше. – Я пытался предотвратить беду! Я бы бросил вызов самой Ашери, но мастеру рун не победить мага.

– И поэтому ты решил мучить девчонку? – усмехнулась Рухи. – Если до сих пор не понял, как это неправильно, тебе уже ничто не поможет, Эше.

Так ли все было, когда Эше и его брат пытали ее? Если и так, нам не разрешить сейчас эту проблему.

Эше глотнул кумыс прямо из кувшина.

– Кто-то должен делать то, чего не хотят другие, чтобы защитить землю. Если Апостолы этого не понимают, тогда я стану их тенью, и пусть Лат нас рассудит.

Я жалела Рухи и понимала позицию Эше, но ничто из этого не имело значения.

– Остановитесь! Немедленно! – Я повернулась к Рухи: – Не знаю, чего ты хочешь, но лучше нам идти каждому своей дорогой. Если увижу, что следишь за нами, в следующий раз я не буду так добра. – Теперь я повернулась к Эше: – Я думала, ты сожалеешь о том, что сделал с ней, но, похоже, нет. В любом случае, это не мое дело. Если ты не забыл, мы здесь, чтобы найти колдуна, и ваши с Рухи проблемы не имеют к этому никакого отношения.

– Почему ты так уверена? – спросил Эше. – Что, если Ашери и колдун во дворце служат одному злу?

– Забавно, – усмехнулась Рухи. – Но у тебя нет доказательств. Ты цепляешься за соломинку, как и в случае со мной.

Я встала и попыталась поднять Эше. Мне не хотелось оставаться в лагере ни секундой больше. Но Эше вырвался.

– Я рад, что ты здесь, на глазах. Берегись, потому что я с тобой не закончил, – сказал он Рухи.

– И я не закончила с тобой. – Тонкие губы Рухи надулись от отвращения. – У меня есть своя задача от Апостолов. Лучше не мешай мне, потому что я больше не маленькая девочка, которую ты мог обидеть.

– Шпионка, – буркнул Эше, наконец поднимаясь на ноги. – Я узнаю лжеца с первого взгляда!

Я выволокла его из юрты. Мимо проходила вереница лошадей, привязанных друг к другу. Повсюду сновали мужчины, женщины, лошади. В воздухе витал сладковатый аромат фруктов: молодая женщина из племени йотридов сортировала по корзинам гранаты, финики и мускатные дыни. Их выращивали на полях вдоль реки Вограс. Интересно, заплатили ли йотриды за них или просто забрали у крестьян, ухаживавших за этой землей?

– Послушай, – схватила я Эше за плечо. – Забудь о ней. Пойдем к Хизру Хазу и сделаем наконец то, что должны, раскроем оборотня. Кярс вот-вот вернется, а мы не знаем правды, чтобы рассказать ему.

– Думаешь, я делаю это ради тебя? Или ради какого-то надутого принца?

Голос Эше был подавленный и печальный.

– А ради чего тогда?

– Я охочусь на колдунов. Ашери была худшей из них, она привела армию неверных в латианский город и едва не погубила страну. Я не позволю этому случиться вновь, чего бы это ни стоило.

Я поспешно кивнула:

– Я с тобой, брат. Может, я и стала жертвой колдуна, но, несомненно, он запланировал кое-что похуже. Однако на твоем месте я бы забыла о Рухи. О ней и обо всем этом, – я раскинула руки, охватывая лагерь йотридов. – Это отвлекает. Я хочу вывести на чистую воду колдуна, забравшего мою жизнь, мое лицо, мое счастье до последней крупинки. Может, тогда я смогу вернуть что-нибудь. Причины у нас, возможно, разные, но цель одна.

– Значит, одна цель, – сказал он. – Ничто не должно разделять нас, и никакой пощады злу. Я буду требовать от тебя этого.

Мы пожали руки в подтверждение. Хотя совпадали ли наши методы и ценности, еще предстояло выяснить.

– Твой верблюд жив? – спросила я.

Эше поморщился и покачал головой:

– Пушок не был приспособлен к снегу.

Он и правда был довольно пушист для верблюда. Бедняга.

– Я могу попробовать раздобыть у Пашанга двух лошадей. Хотя… мне бы не хотелось еще раз с ним говорить. Ворота недалеко, мы можем дойти пешком.

– Ты имеешь в виду человека, который приставил к тебе всех целителей в лагере и часами смотрел, как ты спишь, чтобы убедиться, что ты не умираешь? Пашанг молится на тебя, а здесь на каждого всадника приходится по пять лошадей. Иди, попроси его.

Что ж, вероятно, мне придется.

Пашанг сидел у костра в одиночестве и жарил на вертеле нечто, пахшее яком. Я вспомнила сочность и тонкий вкус его любимого блюда. Но неужели великому кагану йотридов нечем заняться и не с кем посидеть? Как странно.

– Сделай мне еще одно одолжение, – сказала я, стараясь быть как можно сдержанней. – Дай нам двух лошадей. Не обязательно кобыл или кашанских скакунов. Каких не жалко.

Он поднял голову и с беспокойством оглядел меня.

– Потливая лихорадка – она такая, ты знаешь? Днем ты можешь двигать горы, но при луне будешь лежать пластом, сминая в кулаках простыни.

– Если это будут не твои простыни, я как-нибудь переживу.

Он вздохнул, почти смиренно:

– Разве жизнь здесь, с нами, не напоминает тебе о доме?

Я указала на Песчаный дворец, выглядевший размытым с такого расстояния:

– Мой дом там, Пашанг. И я там окажусь. Или там, или в могиле.

– Такая честолюбивая. Прямо как твой брат. Я проиграл ему дважды, знаешь? Хотел попытаться в третий раз на силгизских пастбищах, но… – он поднял руки в знак поражения. – Придется попробовать с Гокберком.

– Дух силгиза в десять раз сильнее, чем у йотрида, – внезапно произнесла я отцовскую поговорку.

Пашанг усмехнулся:

– А у йотрида сила десяти аланийцев. А значит, ты в сто раз лучше, чем любой человек за теми стенами. Почему же тебе так трудно?

– А почему ты здесь? – Я не хотела спрашивать, но само его присутствие раздражало. – Зачем привел орду? Апостолы говорят, ты должен создавать проблемы Кярсу. Они, как и все, боятся тебя. – Я подошла ближе, накрыв его своей тенью. – Можешь называть меня глупой, но это не так. И после того, что я видела, после того, что пережила, я знаю – ты просто маленький человек, отбрасывающий большую тень.

Пашанг встал, напоминая мне, насколько он высокий. Почти как Джихан.

– Ты помнишь, Сира? – прошептал он мне на ухо. – Помнишь, что случилось, пока ты парила среди ярких звезд?

Я отшатнулась, воспоминания о падении на звезду пронеслись сквозь разум.

– Что ты сказал?

На его лице появилась неземная улыбка.

– Ты падала. Парила. Летела. Я взял тебя за руку, и мы проплыли через тысячу миров.

Я зажмурилась, воспоминания обжигали при каждом слове. Звезды, горящие, умирающие, взрывающиеся, плачущие. Я пережила слишком много для одного разума, для одной жизни, поэтому…

Пашанг схватил меня за руку, как в том сне.

– Она чувствовала твои страдания, будто ее собственные. И из сочувствия она дала тебе кое-что.

Я вырвалась, ошеломленная божественными картинами и чувствами. Подняла глаза к небу: звезды сияли, словно изумруды, и каждая пела собственную песнь.

– Двух лошадей, – сказала я, едва держась на ногах. – Дай нам двух лошадей.

– Можешь взять все, что хочешь, – раскинул руки Пашанг. – Мой лагерь – твой. Мои йотриды – твои. – Он дернул себя за воротник: – Я – твой.

Пройдя сквозь ворота, мы остановились у дома Эше в Стеклянном квартале. Из мансарды на четвертом этаже открывался потрясающий вид на стеклянную скульптуру святой Норы. Раз в год, в день рождения святой, люди собирались и бросали в статую камни – показать, что она несокрушима. Последнее чудо святой, явленное перед ее вознесением в Барзах, настолько поразительное, что вокруг нее построили целый квартал.

Просторное жилище Эше заполняли занавеси и ковры с незнакомым мне простым геометрическим узором. Наверное, химьярский. Эше отвел целую комнату с нишами на каждой стене под книги.

Сейчас он скидывал все книги на пол.

– Ее здесь нет, – сказал он. – Неужели они нашли ее?

– Ты в самом деле так беспокоишься о книге?

– Это один из немногих экземпляров второго тома «Типов крови» в мире. Он содержит тайный шифр, который я разгадывал после того, как узнал правду о ее авторе от пьяного Философа. Может, Философы пробрались в дом и забрали ее… но дверь была заперта на засов, когда мы приехали. Как?

– Я больше удивлена, что в дом не ворвались гулямы. Должно быть, они вытянули твое имя из Хадрита, Озара или Самбала и уже знают, что ты замешан.

Он поднял стопку книг и начал складывать по одной в нишу.

– Ты не веришь в своих друзей?

– Они мне не друзья. И я знаю, что ради спасения они сдадут и святого Хисти. Так что лучше не задерживаться, пока кто-нибудь нас не увидел.

– Но ордену, по-твоему, можно доверять?

– У нас нет другого выбора. Шейх Хизр был искренен настолько, насколько вообще возможно. Будучи Великим муфтием Источника, он имеет доступ ко дворцу, да и ко всему в городе. С его помощью мы, безусловно, сможем отыскать колдуна.

Пока Эше продолжал рыться в своем доме в поисках книги, я сидела на балконе и наблюдала за людьми, снующими по одному из самых богатых кварталов. Многие здания венчал купол – зеленый или золотой, – и вокруг этих куполов вились виноградные лозы. Стеклянные панели, некоторые украшенные цветочными узорами, заменяли целые стены. По краям чистых мощеных улиц висели незажженные фонари.

И тут я почувствовала, что теряю сознание. Потливая лихорадка, я уже болела ею два или три раза. Лучше оставаться в постели и пропотеть, но у нас не было времени на слабость. Я положила голову на шелковую подушку, надеясь, что свежий воздух остудит распространявшийся изнутри жар.

Ко лбу прижалась сухая рука. Я подняла глаза и увидела склонившегося надо мной Эше.

– У тебя жар, – сказал он. – Наверное, лучше остаться на ночь здесь. Поверь, у меня гораздо удобнее, чем в ордене.

Слишком ослабев, чтобы спорить, я кивнула и пошла в его спальню. Там были шелковые простыни и шерстяное одеяло, точно такие, как у меня во дворце. Пока я устраивалась поудобнее, Эше положил в миску листья и растолок пестиком, затем отправился на кухню вскипятить воду. Он вернулся с двумя дымящимися кружками. Я принюхалась: сахарный тростник и корица, успокаивающий аромат.

– Я выучил наизусть основные книги по медицине, – раздувшись от гордости, сообщил он. – В отсутствие настоящего лекаря, лучшего человека для ухода за тобой не найти.

Глядя в незнакомый потолок, я увидела слабые контуры звезд, горящих сквозь небо и камень. Я закрыла глаза, но это только оживило образы, поэтому я повернулась на бок и встретилась взглядом с Эше, который сидел на подушке и наблюдал за мной.

– Столько знаний, а ты зарабатывал на жизнь, оскорбляя людей.

– Знание – это одно, восприятие – другое, а проницательность – третье. Я оттачивал все три вида оружия, чтобы служить. Но оно обоюдоострое.

Глядя, как он смакует чай, я осознала, насколько Эше одинок. Так же одинок, как я, изгнанный из родного дома и хватающийся за слабые, мерцающие надежды.

– Я зря тратила свою жизнь, – сказала я. – Нужно было тоже оттачивать мое оружие. Потому что теперь мне приходится сражаться тупым клинком.

Он улыбнулся и покачал головой:

– Ты слишком строга к себе. Твой клинок вовсе не тупой. Кое в чем ты умнее меня. И скачешь на лошади, как истинная хатун.

– Ты льстишь мне, Эше. Но пока ты заучивал редкие книги и охотился на колдунов, я попивала кофе, смотрела танцы и сплетничала с другими тщеславными, измученными женщинами.

– Значит, тебе понятна их игра. Та, что ведут во дворце, где под слоем сахарной пудры скрывают ядовитое слово. Я бы сказал, что это весьма кстати.

Я усмехнулась, уловив горечь на языке:

– Я хотела бы быть чем-то большим. Кем-то. Вот почему я хотела…

Я не решалась заговорить о своем позоре.

– Выйти за Кярса? Или за этот кусок дерьма, Хадрита? Это вполне понятно. Как еще ты могла бы стать кем-то? Мы все ограничены своим рождением. Я химьяр, и люди считали бы меня рабом, если бы я не носил шелка, не жил в Стеклянном квартале и не говорил надменно.

У него и правда был надменный выговор, как и у меня, и поэтому я этого не замечала.

– Ты страшно далек от раба. На самом деле, возможно, ты самый сложный человек, что я встречала за всю жизнь.

Эше рассмеялся, едва не захлебнувшись чаем.

– Такой комплимент я бы ни за что не придумал.

– Не уверена, что это комплимент.

– Я знаю.

Мы оба рассмеялись. Как приятно почувствовать товарищество после столь долгого перерыва.

Я сказала:

– В детстве у нас ничего не было, но мы были свободны. Когда я выросла, у меня было все, кроме свободы. – Я усмехнулась таившейся в этих словах печали. – А теперь у меня ничего нет, и я не свободна. Но ты, Эше… у тебя есть все, и ты свободен. Почему бы тебе не найти хорошую жену и не наслаждаться жизнью?

– Я не приспособлен к этому. – Он развел руками, повернув ладони вверх: – Этот дом, золото, все это зря тратилось на меня. Я был счастлив, когда спал на песке, будучи Апостолом, потому что меня вела цель. И сейчас… сейчас я начинаю ощущать это снова.

– Значит, мои проблемы делают тебя счастливым? – усмехнулась я.

– Похоже на то.

Во время разговора я уснула. Без снов, благодарение Лат. В самый глухой час ночи я проснулась, задыхаясь. Нос заложило, и, наверное, я плохо дышала, лежа на боку. Кожу покрывал пот, от груди и лба исходил жар.

Эше мирно сопел, лежа на животе. Лучше не будить его.

Мне хотелось пить, поэтому я встала и, несмотря на тяжесть, направилась на кухню. Проходя мимо зеркала, в лунном свете, проникавшем в открытые окна, я увидела себя, мокрую повязку на правом глазу. Но жалости к себе больше не было, надежда на лучшее укрепила мой дух. Я больше не одна в этой борьбе. Я не одинока.

Что-то зажужжало возле уха. Я хлопнула, но промахнулась. Насекомое приземлилось на зеркало: светлячок, мерцающий зеленым. Какой блестящий.

Он полетел к потолку. Я следила за ним, и на веках горели звезды. Бесконечное множество, они вращались вокруг друг друга без всякой закономерности, мерцали и гасли, взрывались, росли, уменьшались, плакали и пели.

В голове зазвучали слова Пашанга: «Она чувствовала твои страдания, будто собственные».

Я не могла прятаться от самой себя. Больше не могла.

Я сняла повязку и посмотрела в зеркало. Посмотрела в свой правый глаз, черный и без зрачка. Закрывая его, я видела только мир, а закрывая левый глаз, видела только звезды.

«И из сочувствия она дала тебе кое-что».

Ничего себе «кое-что».

16. Зедра

Продолжая притворяться, будто не могу ходить, я добилась, чтобы Селене позволили помогать мне. Утром мы получили разрешение посетить купальню. И Селена покатила меня туда.

– В гавани появилось несколько новых кораблей! – сказала Селена, когда мы проезжали по залитому солнцем коридору, где в открытые окна струился прохладный утренний воздух. – Я заметила их с балкона. У них эмблема Принципуса на парусах, а значит, это саргосские корабли! Саргоса – вассал Крестеса. Возможно… возможно, они смогут забрать меня домой.

Я тоже заметила их. Отвратительная эмблема, напоминавшая медузу с единственным выпученным глазом.

– Не слишком надейся, милая. Они приплыли с востока, от саргосских форпостов на островах к югу от Кашана. Они еще дальше от твоего дома, чем Кандбаджар. – Я узнала это, следя в обличье дронго за Озаром. Он покупал пряности у саргосцев и часто пользовался их кораблями.

Селена разочарованно вздохнула:

– Что ж… я знала, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, как и все мои надежды.

В купальне я попросила ее присоединиться ко мне в горячем бассейне. Евнухи подожгли мускатные палочки в курильницах – пряный, сладкий, всепроникающий аромат. Вода казалась слишком пенистой. Когда забил фонтан, я прошептала Селене на ухо свой план:

– Мы уходим. Прямо сейчас. Если хочешь попасть домой, делай все, как я говорю, поняла?

Она уставилась на меня с порозовевшими щеками:

– Что? В каком смысле уходим? Куда мы пойдем?

Нас разделяло облако пара, поднимающееся от угольной жаровни. Я подошла к Селене спереди, чтобы она хорошо меня видела и не сомневалась в серьезности.

– Обещаю, если сделаешь, все, что я скажу, я отправлю тебя домой. Ты согласна, Селена?

Я протянула ей мокрую ладонь.

Ее безумный взгляд сказал все.

– Я же говорила, как я могу быть уверена?

– А как ты уверена, что в небе какой-то ангел слышит твои отчаянные молитвы?

– Я его видела.

– Прежде чем ты его увидела, ты просто верила, разве не так?

Она насмешливо улыбнулась и покачала головой:

– И ты сравниваешь себя с моим богом? Я должна верить твоим словам, как верю Ангельской песне?

Как ее убедить, что я заслуживаю доверия? Что тоже совершаю чудеса?

– Пойдем со мной.

Я вылезла из бассейна.

Селена, открыв рот, смотрела, как я иду на собственных ногах.

– Как давно ты всех обманываешь?

– Дольше, чем ты дышишь. – Я взяла ее за руку и помогла выбраться из бассейна. – Хочу показать тебе кое-что.

Она пошла за мной в парную. Я глубоко вдохнула и толкнула жаровню с углем, сдвигая с места. Усилие обожгло мои слабые грудные мышцы. За жаровней показались кровавая руна и отпечаток моей ладони.

Я опустилась на колени и провела по руне пальцами. Три глаза вокруг звезды. Как я мучилась, когда делала ее, всего через день после того, как меня привезли сюда. В новое место, к новым людям, в новое время.

– Что это? – спросила Селена.

– Там, где я жила раньше… когда я жила раньше… не было ничего похожего на эту парную. Я была одновременно поражена, измучена и одинока. Не зная даже, как удерживать равновесие в таком месте, я поскользнулась и ударилась головой. Я думала, что истеку кровью до смерти. И поэтому начертила эту кровавую руну… для одного последнего, радостного воспоминания.

– Кровавую руну? – ахнула Селена. – Ты что, какая-то.

Доверие требует доверия, поэтому я надеялась заслужить его правдивым ответом.

– Да. Далеко в Пустоши, в месте, называемом Красным за цвет его неба, лежит Море богов. Меня окунули в него, когда мне было шесть. Я до сих пор помню вкус воды… как будто я набрала полный рот монет. Мои предки узнали об этом и о том, как делать руны, от племени джиннов, а те утверждали, что их научил бог.

– Не бог, ангел. Ангел Марот. – Селена сглотнула. – Марот явился испытать человечество. Те, кто научился у него магии, будут брошены в огонь, а их род проклят навеки, поэтому магия запрещена моей верой. А значит, я не могу в этом участвовать!

Я снова взяла ее за руку, но она вырвалась и повернулась спиной.

– Ты хотя бы выслушаешь мою историю? – спросила я.

Она не закрыла уши и не вышла из парной.

– Когда я начертала эту руну, я была такая же, как ты, мечтала оказаться в другом месте. Я надеялась, что это облегчит мою тоску. Руна способна совершить нечто замечательное, хотя и написана моей собственной, простой кровью.

– В тебе нет ничего простого, – прошептала Селена, не оборачиваясь.

– Я заставлю ее светиться, потом возьму тебя за руку, и ты до нее дотронешься.

Я прошептала заклинание Утренней звезды, и руна коротко вспыхнула.

Селена повернулась и завороженно смотрела.

– Это грех. Ты и твои предки не прошли испытания Марота. Ты проклята, я не буду иметь с тобой дел!

Я взяла ее за руку:

– Ты хочешь вернуться домой?

Она кивнула:

– Конечно. Это все, чего я хочу. Но я не могу дотронуться до нее!

– В тот момент, когда мы вошли во дворец, наши правила перестали иметь значение. Наши желания перестали иметь значение. Кярс быстро заставил меня это понять. А теперь я сделаю то же самое для тебя.

Я взяла ее другую руку. Она попыталась вырваться. Я успокаивающе посмотрела в ее перепуганные глаза, как делала множество раз со своими дочерями.

Ее руки обмякли, будто она лишилась сил.

– Марот, прости меня. Двенадцать, простите меня. Архангел, прости меня.

Она будет чувствовать себя менее виноватой, если я ее заставлю. Поэтому я обхватила ее за шею, а затем подтолкнула ее дрожащую руку к кровавой руне.

Я очнулась в другой купальне, совершенно непохожей на ту, из которой вышла. На каменной стене висели водяные часы, на стекле которых были написаны цифры для каждого часа дня. Кап-кап-кап.

В дальнем углу к потолку тянулись трубы органа. На нем никто не играл, но он ревел. Клавиши… нажимались сами собой! Может, это джинн, задумавший что-то недоброе? Я подошла ближе и осмотрела его. Никакого волшебства: когда вода из стеклянной трубы на стене проходила через него, какой-то хитроумный механизм толкал клавиши. У Философов в Башне были подобные механизмы, вспомнила я. А какая музыка звучала: громоподобная, как будто вот-вот начнется последняя битва перед концом света. Со стен лилась вода, подобно водопадам на моей родине. Но я сейчас находилась дальше от родных мест, чем когда-либо.

Я шагнула в водопад, позволила воде омывать мои длинные рыжие волосы и светлую кожу. В кого бы я ни вселилась, этот человек был более беззаботным, чем я когда-либо в жизни. Я даже кружилась и прыгала на цыпочках. Что это за танец, какого племени?

– Адония, цветок моего сердца, ты готова?

Чужой язык, как будто кто-то растянул парамейский, а потом утопил в море, но каким-то образом я его понимала.

Я повернулась и увидела Селену в самом изысканном наряде, в то время как я сама была мокрой и обнаженной. На ее шее сверкало ожерелье из хаотичной смеси бриллиантов и сапфиров. Плечи покрывала яркая пурпурная накидка, низ которой украшали марширующие львы из розового золота. Но еще больше потрясала диадема, слишком большая для Селены. Свисавшие с нее жемчужины смешивались с ее светлыми волосами. Я не могла произнести ни слова, настолько я, а точнее, Адония, была потрясена.

– Тебе так сильно нравится? – хихикнула Селена и покрутилась.

Затем подошла ближе, как будто хотела обернуть мое голое мокрое тело своим царственным нарядом. Но вместо этого она прижалась губами к моим.

Я отступила на шаг. В то время как я была ошеломлена, разум, в котором я жила, затрепетал от восторга.

– Никто не смотрит, – сказала она. – Не будь такой скромницей.

Мои щеки стали горячими и красными.

– Простите, госпожа. Я просто потрясена… вашей красотой.

Говорить на языке, которого не знаешь, но каким-то образом понимаешь, – все равно что собирать цветы прямо из воздуха.

– Не называй меня госпожой. Мы теперь в моем доме, в моем замке. Здесь нет священников, некого бояться.

Я задалась вопросом, где же мы были до этого. Я чувствовала воспоминание, но оно было не мое. Какое-то место… святое. Длинные, продуваемые сквозняками коридоры из темного камня. Разреженный воздух, вид на низину, как будто мы находились на вершине горы. Крестейские гимны, толстые пыльные одеяния, старые фолианты и утомительные обязанности.

– Сегодня у тебя все получится. – Селена положила руку мне на талию. Ладонь была горячее, чем пар вокруг нас. – Помни, если начнешь волноваться, это всего лишь императорская семья.

Она озорно усмехнулась.

Я тоже засмеялась.

– Предполагалось, что это меня успокоит?

– Можешь представлять нас голыми. – Селена прижалась головой к моей груди, ее платье намокло. – Хотя ты не оставила пищи для моего воображения.

Снова усмешка.

Я высвободилась.

– Тогда мне лучше подготовиться.

Я могла только догадываться к чему.

Селена улыбнулась и кивнула:

– Ты справишься, серьезно говорю.

Она послала мне воздушный поцелуй и вышла из купальни, позабыв о подобающей принцессе грациозности.

Я вернулась к лившейся со стен воде. Потрогала рукой подмышку и понюхала: соленый чужой запах. Набрала в рот слюны и проглотила. Тоже чужой вкус, хотя кровь искателя, как у меня.

Ее зовут Адония. Я искупалась, подставляя водопаду каждую клеточку тела. Вода тоже имела другой вкус, илистый и сладкий. Я попала в новый мир.

После этого я оделась и пошла по увешанному гобеленами каменному коридору к своей комнате. С ярких ковров, висевших на стенах, смотрели ангелы. Адония знала их имена. Малак с паучьим глазом и ногами высотой с башню; медуза Принципус со щупальцами-молниями, каждое такого размера, что способно обхватить галеон; тонкий, покрытый перьями Цессиил с добрыми глазами, выстроившимися в форме ромба; Михей с десятью вертикальными глазами, открытыми и закрытыми без какого-то очевидного порядка.

Я остановилась у ангела Марота. Просто человек, безликий и неприметный. В правой руке он держал четыре карты, каждая символизировала какое-нибудь колдовство: повелевание демонами, кровавые руны, солнцеглотание и, самое ужасное, умение говорить со звездами. Левую руку он прятал за спиной, не желая показывать человечеству остальные карты.

Набожная Адония знала эту историю во всех подробностях. Вообще-то она выучила гимны наизусть, они звучали у меня в голове, мелодичные и глубокие. Мрачные, потому что пели о неспособности человека противостоять искушению, выбрать веру вместо запретной власти.

В комнате Адонии (гостевых покоях замка) одну стену занимала высокая и широкая кровать. Залезть на нее казалось не так просто, и, хотя Адония, похоже, не возражала, я не могла понять, зачем кровать так сильно поднята над полом. Голубая с золотом кушетка у другой стены казалась более подходящей. Все вокруг было мягкое, покрытое коврами и подушками, как в Песчаном дворце.

На кушетке лежал незаконченный гобелен, изображавший крылатых мужчин и женщин в облаках. Увлечение Адонии?

Однако не самое ее любимое. Когда я открыла дверцу платяного шкафа, мне показалось, что распахнулось окно на солнце. Я вынула одеяние из золотых нитей, с головным убором, напоминавшим шпиль. Повсюду были нашиты блестки, аланийцы любили украшать ими подушки, но не одежду. Хотя абядийцы пришивали блестки на свои кафтаны, и я задумалась, кто же первый это придумал.

Адония оделась и покрутилась у зеркальной панели. Чулки плотно облегали ноги, хотя блестки и золотое платье скрывали их. От ее верчения у меня закружилась голова, но она лишь пришла в восторг. Это было не увлечение, а ее цель.

После приезда в Песчаный дворец я насладилась сотнями танцев: кашанскими, сирмянскими, абядийскими, абистранскими, дикондийскими и многими другими из тех мест, о существовании которых я даже не подозревала. Одни текли ровно, другие щедро использовали паузы; одни были мягкие, как ручьи, другие бушевали, словно волны. Но я никогда не видела крестейского танца, и когда Адония вышла из комнаты и направилась в тронный зал, я с ужасом поняла, что буду исполнять его.

И вот я стояла там, солнечный свет, льющийся сквозь витражи, окрашивал меня золотым и красным. На самом высоком помосте, который я когда-либо видела, восседал император, его лицо скрывал балдахин. Потом я поняла, что никакого помоста не было, его трон… парил в воздухе. Селена говорила, что магия запрещена ее верой, но что же это тогда?

Вокруг в огромном пустом зале придворные сидели на балконах группами по два-три человека. Пурпурный цвет никогда не выходил в Крестесе из моды, хотя некоторые люди носили сине-зеленые одеяния, а другие завернулись в кричащее золото. Очень по-аланийски. Адония осматривала балконы в поисках Селены. Она жаждала увидеть улыбку той, кого обожала, чтобы немного успокоиться.

Я нашла ее. Селена смотрела на меня с третьего яруса. Она облокотилась на перила и улыбнулась сладко как мед. Я улыбнулась в ответ. Император дважды хлопнул в ладоши, и я закружилась.

Под парящим троном императора, словно по волшебству, появился хор. Возможно, они стояли на поднимающейся вверх платформе. Все были одеты в белое и пели низкими, мрачными голосами, исходившими из глубины их душ. Я кружилась и переступала, держа весь вес на пальцах ног, а ветер дул прямо из сердца через руки. Священная песня, священный танец – и я была едина и свята. На востоке мы бы назвали это фанаа, но, тем не менее, это было единение с богом.

Как можно держать вес на носках, кружась? Я подняла ногу назад и наклонилась вперед. Вращаясь, я тащила за собой весь мир. Время остановилось, и сам воздух исчез, как будто я буду кружиться вечно.

В завершение танца, когда хористы ускорили темп, чередуя высокие и низкие ноты гимна, я шагнула вперед, выпятив грудь и раскинув руки, словно крылья, затем остановилась, повернулась и опустилась на колени, подняв руки над головой и выпрямив спину. Схождение ангела, так называлось это движение, и я исполнила его как ангел.

Аплодисменты отдавались от стен, как будто меня приветствовали миллионы. Целая империя. Я никогда не получала столько внимания и не чувствовала, как сердце бьется от восторга и облегчения. Танец, который я репетировала месяцами, родился, и теперь я купалась в любви.

Императорский трон опустился с шипением пара. Хористы расступились, и император пошел ко мне, стуча по мрамору металлическими подошвами сапог. Он протянул мне руку для поцелуя. Встав на колено, я увидела каштановые волосы и лицо отца Селены, красивое и юное.

– Государь император.

Я положила руку на сердце и поцеловала кольцо на его пальце.

– Священники говорят, что Цессиил исполнил этот танец после Схождения. Боюсь, сегодня мы все стали свидетелями чуда. Боюсь, веры больше недостаточно, чтобы наши сердца вознеслись в рай.

Похвала, облеченная в полные веры слова, которые Адония понимала, а я разбирала с трудом. Тем не менее я опустила взгляд и улыбнулась его сапогам.

– Моя дочь говорила, что ты великолепна, но это лишь тень того, какая ты на самом деле. Проси чего хочешь, и ты это получишь.

Он никогда не даст мне единственное, чего я хочу. Адония желала Селену, а в Крестесе, как и в Аланье, такое хоть и происходило, но об этом не говорили вслух.

Покинув тронный зал, я поспешила в покои Селены, где она будет ждать меня. Они, как и подобает, располагались в башне, и я долго поднималась по ступеням в туфлях, предназначенных для танцев, но упала лишь в ее объятия на пороге.

Она толкнула меня на кровать. Я хотела сопротивляться, но, наверное, лучше позволить Адонии испытать свое счастье. И, что важнее, нужно позволить Селене попробовать эту ее фантазию. Мысленно я представила себе опустевшие водяные часы – кап-кап-кап – цикл закончится в любой момент.

Селена едва успела снять с меня одежду, как перед глазами появились трещины, словно птица ударилась о стекло. Когда она провела языком у меня во рту, Адония растаяла от удовольствия, а я старалась не поддаваться экстазу. Я почувствовала вкус слюны Селены, молочный с солеными нотками, почти как айран, не похожий ни на один вкус крови, который я пробовала. Может, это… еще один редкий тип?

Мир распался на куски, оборвав экстаз Адонии.

Я очнулась в парной Песчаного дворца. Я лежала, будто спала, накрытая мокрым полотенцем вместо одеяла. Селена дрожала на полу, ее полотенце закрывало лицо.

Я откинула его, чтобы увидеть красные, мокрые от слез щеки.

– А… Адо… Адония, – прошептала она. – Как… как.

– Я же говорила, что отправлю тебя домой.

Она схватила меня за руку. Сжала.

– Прошу, отправь меня обратно. Я хочу обратно. Пожалуйста.

Я покачала головой:

– Милая, так не получится. Там, откуда я пришла, некоторые колдуны каждый день возвращаются, не в силах выносить свою настоящую жизнь, поскольку созданные ими руны намного лучше.

– Ты не понимаешь, – выкрикнула Селена. – Ты не понимаешь, каково это… быть снова дома…

– Ты не была дома, милая. Это был мираж. В этом сила кровавых рун. Они вызывают то, чего ты больше всего хочешь. И я тебя понимаю, я ведь тоже была там. Я чувствовала… все.

Она уставилась на меня, не веря своим ушам:

– Ты смотрела?

– Нет… я была там. Я была.

Похоже, мои глаза рассказали ей все. Она в ужасе отшатнулась, щеки залила краска.

– Ты… нет.

– Так получилось, что у нас с Адонией один тип крови. Тебе нечего стыдиться. – Я сделала паузу, чтобы отдышаться, это путешествие вымотало меня. – Теперь я понимаю тебя, дорогая. Я понимаю, что ты оставила, понимаю, о чем так тоскуешь. Я понимаю тебя даже лучше, чем собственных дочерей.

Она хрипло произнесла:

– Но я не понимаю тебя. Я даже не знаю, кто ты. Не знаю, чего хочешь от меня или почему. Ты… ты раскрыла меня, а сама прячешь все!

– Потому что мне есть что прятать. Я вовсе не открытая книга. Если бы ты заглянула в мои фантазии, как я в твои, то не нашла бы там девчонку, резвящуюся в замке. Ты увидела бы реку крови, змеящуюся сквозь само время и источающую смрад от трупов целых поколений, целых династий моих врагов.

Селена встала и обернулась полотенцем.

– Я могу заполнить пробелы. Ты колдунья. Ты намного старше, чем выглядишь. Ты потомок Хисти и, похоже, выполняешь такую же важную миссию. Возможно, это ты вызвала хаос в стране или, наоборот, пытаешься остановить его. Но в любом случае это не имеет ко мне никакого отношения. И если я встану на чью-то сторону, твою или противоположную, это только прибавит поводов держать меня взаперти.

Я тоже встала и завернулась в полотенце.

– Всем придется выбрать сторону, Селена, это я тебе обещаю. Это твой шанс выбрать сторону победителя, единственный шанс. Потому что я выйду из этой купальни на своих ногах, а потом раздую пламя войны, которое поглотит не только Кандбаджар, не только Аланью, но и весь восток.

– Так вот ты кто? Виновница войн и погибели? С меня хватит!

– Ты предпочтешь прозябать в этом гареме, быть игрушкой какого-нибудь принца? Пойдем со мной, я позабочусь, чтобы ты вернулась домой. В настоящий дом, а не какой-то мираж. И если эта девушка, Адония, еще жива, ты сможешь любить ее до конца своих дней. – Я протянула руку. – Ты знаешь, кто я. Знаешь, кто они, там, снаружи. Ты либо со мной, либо с ними. Выбирай.

Она уставилась на мою руку. Смотрела так долго, что мне стало больно держать ее на весу. Я уже собиралась убрать руку, когда Селена сказала:

– Я слышала, что Адония жива. Как и мой отец. И я ничего не хочу так сильно, как быть снова с ними. Ты поведала мне свои тайны, а значит, доверяешь мне, так что… я доверюсь тебе.

Мы пожали друг другу руки. А потом я рассказала ей, что собираюсь сделать.

У меня еще оставалось немного крови завоевателя, которую Вера собрала с губы Сиры, и я захватила крошечный флакон с собой в купальню. Одевшись, мы приступили к осуществлению моего наспех придуманного плана. Сначала я подкатила кресло к дверному проему и встала на сиденье. Селена крепко держала кресло, а я обмакнула палец в разведенную кровь и начертала руну на дверной коробке, чуть-чуть выступавшей из стены со стороны потолка, чтобы никто ее не заметил. Узор напоминал три глаза, разрезанные линией. Я пробудила звезду, и она замерцала.

– Закрой глаза, когда будешь проходить в дверь, – предупредила я.

Селена послушалась и, шепча «Марот, прости меня», вышла из купальни в коридор.

– Кто-нибудь, помогите! – крикнула она на парамейском с жутким акцентом. Но она, по крайней мере, что-то выучила. – Султанша ранена!

В комнату вбежал евнух в бордовом одеянии.

– Султанша, что с вами? Что случилось? – Он схватился за голову: – О боги… почему вдруг… так хочется спать.

Его глаза остекленели, и он рухнул на мокрый мраморный пол. Напрягая все мышцы и кости, я оттащила евнуха в парную, чтобы другие его не заметили.

Селена бегала по коридору с криками о помощи, прибегали другие евнухи, их постигала та же судьба. Их сопение напоминало берлогу медведей в спячке, на которую я однажды набрела в Бескрайности много лет назад. Через пять минут большая часть евнухов гарема спала в парных.

Я закрыла глаза и прошла через дверь. В залитом изумрудным светом ламп коридоре собрались десятки наложниц посмотреть, что случилось. Среди них стояла и Мирима. Я подошла к ней.

– Где мой сын?

– Зедра, милая, ты снова ходишь? – недоуменно выгнула брови Мирима. – Я слышала, ты ранена.

– Все в порядке, я просто упала. Где Селук?

Брови Миримы безвольно опустились.

– Мой брат забрал его. Ты знаешь, что он говорил. Боюсь, я… – Она кашлянула. – Я не знаю, что он собирается сделать с твоим сыном.

Я будто проглотила огненный меч. Сбылся мой самый жуткий страх, и не в первый раз. Я схватилась за голову и напрягла слабеющие конечности. Я могла усыпить евнухов, но чтобы забрать сына у Мансура, нужно пробиться сквозь его личную, вооруженную и закованную в доспехи стражу. А кровавые руны при всем своем могуществе не могут заменить армию.

– Ты ему веришь? – спросила я Мириму. – Что я самая гнусная из шлюх?

Она покачала головой:

– Конечно, я не верю в такую мерзкую чушь. Я знаю, что ты достойная женщина. Я помню твою кровь в первую ночь, когда Кярс возлег с тобой, и точный день и час, когда лекарь решил, что ты беременна. Я не отводила от тебя глаз все это время, и ты даже не смотрела на другого мужчину.

Я взяла ее унизанную кольцами руку, которая оказалась грубее, чем я ожидала.

– Благодарю тебя, султанша. Твое доверие много значит для меня. Но я не могу просто ждать, пока вернется Кярс. Я должна что-то сделать ради безопасности сына.

Пока евнухи храпели в парных, путь из гарема был открыт. Но на воротах стояли люди Мансура, и они нас не пропустят. Для этого у меня имелась кровавая руна попроще, и пора было уходить.

Когда я шла к выходу, где меня ждала Селена, Мирима крикнула мне вслед:

– Куда ты, милая?

Я повернулась к ней:

– Я не спасу сына, оставаясь здесь пленницей.

Хотя я толком не понимала, куда мне идти.

Мирима подобрала юбки и поспешила ко мне.

– Не торопись. Одна ты не уйдешь далеко. Я закажу экипаж, и мы поедем к единственному человеку, который может спасти тебя и твоего сына.

– Но Кярса здесь нет, – покачала я головой.

– Я говорю о Великом муфтии Источника, Хизре Хазе.

Мирима обрядила нас с Селеной в сине-зеленые кафтаны и вуали, чтобы мы стали похожи на ее служанок. Ее любовь к моему сыну могла сравниться с моей, поэтому я не сомневалась в ее искренности. Мы доехали до храма святого Джамшида, где находились орден первого святого правителя и Источник. По закону, установленному Тамазом, только Источник мог приказать убить кого-то из рода Селуков. А поскольку вся страна считала моего сына таковым, Хизр Хаз становился могущественным союзником в этой борьбе.

Мелькнувшая мысль о сыне, плачущем в руках этого дьявола Мансура, наполнила меня отчаянием. Сколько моих детей умерло у меня на глазах? Я не позволю этому произойти еще раз, чего бы оно ни стоило. Только не снова, не снова, не снова. Пусть весь мир истечет кровью, пусть Великий ужас изменит нас всех, но мой сын не будет страдать.

И все же у меня была высшая цель, не просто как у матери. Мой сын – Потомок. И падишах Последнего часа. Я должна позаботиться о его будущем ради всех и каждого.

Наш экипаж с лязгом остановился посреди главной улицы Кандбаджара. Впереди перевернулась телега с металлическими слитками, и они высыпались на дорогу, поэтому охранявшим нас всадникам пришлось спешиться и помогать расчищать путь.

– Пар… усыпил их всех, – покачала головой Мирима. – Трудно в это поверить, но все же я видела это своими глазами. Куда катится мир, если слуги считают себя достойными нашей роскоши?

Проснувшиеся евнухи смутились, обнаружив себя в парных. Они придумывали этому всяческие оправдания. Благодарение Лат, колдовство не упоминалось. Не самый продуманный мой план, но мы все же выбрались на свободу.

Селена смотрела в окно, погрузившись в раздумья. Возможно, перед ее мысленным взором танцевала Адония. Мы сидели напротив Миримы, сжимавшей руки и жаловавшейся на дурное обслуживание в Песчаном дворце.

– А как ведут себя слуги у тебя на родине? – спросила она по-сирмянски, а значит, обращаясь к Селене.

Но та продолжила смотреть в окно. Я подтолкнула ее.

– Что? Мои извинения, султанша, – сказала она. – У меня на родине нет рабов. Нашей верой запрещено владеть душой другого человека.

– Но у вас, конечно же, должны быть евнухи, – заметила Мирима. – Кто присматривает за вашими женщинами?

Селена кивнула:

– Да, у нас есть евнухи, но они тоже свободные люди.

– А что значит «свободные»? Они могут просто бросить службу, когда захотят?

Селена озадаченно изогнула губы:

– Нет, но им, по крайней мере, платят.

– Как и всем рабам в Аланье. Тогда в чем разница?

– У свободного человека есть гордость, – голосу Селены недоставало убежденности.

Мирима горько вздохнула:

– Гордый слуга – последнее, что кому-нибудь нужно. Гордость и услужение не могут сочетаться в одном сердце. Чтобы служить, нужно признать себя ниже хозяина.

– Я служила и все же горжусь тем, кто я есть, – возразила Селена. – И тем, откуда я.

Мирима царственно выпрямилась и гневно посмотрела в удрученные глаза Селены:

– В этом твоя проблема, милая.

Селена мудро не ответила. Вся оставшаяся поездка прошла в неловком молчании.

Я потихоньку набиралась надежды, когда наш экипаж остановился перед большим храмом. Мириму все еще сопровождали гулямы, что меня удивило, и они вошли вперед нас. Спустя несколько минут они жестом пригласили нас выйти и повели через мириады арок. Казалось, воздух движется так быстро, словно это было не просто дуновение ветерка. Мы подошли к зданию с плоской крышей позади увенчанного куполом храма. Пройдя по залитому солнцем коридору, который гулямы расчистили к нашему появлению, мы вошли в комнату со скрипучей дверью.

На полу за низким столиком, заваленным книгами и свитками, сидел Хизр Хаз, прислонившись спиной к стене. Он встал поприветствовать нас. На нем был не обычный плащ из чесаной шерсти, а грубый кафтан, который заканчивался чуть выше голых лодыжек.

Он жестом пригласил нас сесть, хотя в комнате не было ни одной подушки. Лишь холодный каменный пол без ковров. Мы с Селеной сели, а Мирима целую вечность устраивалась поудобнее – как обычно, с прямой спиной и сжатыми ладонями. Резкий контраст с Селеной, подпершей подбородок кулаком.

– Мои извинения, но я не знал о вашем визите, – будничным тоном сказал Хизр Хаз. – Я сам бы приехал во дворец, где все было бы более достойно, если бы вы дали мне знать.

– Мы ищем не достоинства, – сказала Мирима. – Конечно, вам известно, что произошло во дворце. Что делает ваш старый друг.

– Мой друг и ваш брат, – вздохнул Хизр.

Мирима повернулась ко мне:

– Давай, дорогая. Лучше, если он услышит обо всем от тебя.

Я приложила руку к груди.

– Мансур обвинил меня в неверности и забрал моего сына, заявляя, что он рожден не от семени Кярса. Я не сомневаюсь, что он убьет моего сына, таков его план.

– Он замыслил захватить трон, – сказал Хизр, отметив легкой улыбкой наше удивление его откровенностью. – Он всегда верил в свое право на него, хотя Тамаз исключил его из линии наследования, которую их отец определил для этого государства. По этой причине сирмянские шахи до сих пор убивают своих братьев.

– Шейх, – испуганно сказала я, – мы не можем ждать, когда вернется мой возлюбленный. С каждым днем Мансур становится все наглее. Поэтому мы и приехали сюда. Вы единственный можете его остановить.

– Не единственный.

Хизр Хаз постучал по столу.

Дверь распахнулась, впуская солнечный свет из коридора. В лучах света стоял человек в сверкающей золотом кольчуге. Он оглядел нас и склонил голову.

– Султанши, – произнес паша Като. – Как приятно видеть вас в добром здравии.

– Като, – удивленно посмотрела на него Мирима. – А я все гадала, что с тобой случилось. Мансур был не слишком словоохотлив, когда я спросила его, куда подевались гулямы из дворца. Я едва убедила его разрешить мне оставить мою охрану.

Като упер руки в бока.

– Он приказал нам вернуться в казармы, чтобы он мог безнаказанно захватить дворец и наследника. Но вместе с людьми ордена у нас будет численное преимущество над его личной стражей.

Именно этого я и хотела. Пока Мансур будет занят сражениями с гулямами и орденом, я обеспечу безопасность моего сына своими средствами.

– Нет! – воскликнула я, падая на колени. – Ты хочешь устроить битву? Если Мансура загнать в угол, он пожертвует жизнью моего сына ради спасения!

– Есть еще одна проблема, – заметил шейх Хизр. – Йотриды. Они не выказывали желания войти в город, но сомневаюсь, что они будут сидеть сложа руки, если мы нападем на Мансура.

– Городские стены до сих пор контролируют гулямы, – сказал Като. – Но… нам придется разделить силы, чтобы захватить дворец и удержать стены одновременно.

– Именно так. – Хизр жестом пригласил Като сесть рядом с собой. – Даже если орден присоединится к твоим силам, сможем ли мы остановить столь многих?

Като сел напротив меня, скрестив ноги.

– Нам всего лишь нужно не давать Пашангу войти в город, пока не вернется Кярс. Но арест Мансура откладывать нельзя. Чем дольше он остается в Песчаном дворце, тем больше людей поверит, что он обладает властью. Мы должны немедленно обезопасить наследника и Песчаный дворец.

Я схватилась за грудь:

– Ты разве не слышал меня? У Мансура есть все рычаги влияния. Он может убить моего сына. Я приехала сюда в надежде, что Источник и орден окажут давление на Мансура и заставят отказаться от этого глупого захвата власти. Я пришла не за кровопролитием.

Именно за ним я и пришла. За целым океаном крови.

– Давление? – усмехнулся Като и покачал головой. – Султанша, время переговоров прошло. В тот момент, когда Мансур обвинил тебя, мать будущего шаха, в неверности, он стал предателем. Я снесу ему голову, забальзамирую ее и водружу на крыше Большого базара. А потом отправлюсь в Мерву и поступлю так же с его женой, двумя сыновьями и дочерью, чтобы никто больше не мог бросить вызов Кярсу и твоему сыну.

Хорошо. Моя вера в Като оправдывалась с каждым днем.

Я вздохнула, как будто смиряясь. Заметив мою дрожь, Мирима обняла меня.

– Ей тяжело, – сказала она, – как и любой любящей матери. И я разделяю ее беспокойство. Но… хотя я ненавижу вонь крови, даже я не могу придумать иного пути. Мой брат должен умереть.

Я пару раз всхлипнула.

– Пожалуйста, верните моего сына. Он – все, что у меня есть в этом мире. Он и мой возлюбленный, который так далеко.

Наконец-то хлынули слезы.

Пока Мирима прижимала меня к себе, я встретилась взглядом с Селеной. Она все это время молча сидела в углу и почти ничего не понимала, поскольку мы говорили на парамейском. Но, глядя мне в глаза, она коротко улыбнулась, будто поняла меня. И, судя по всему, она была единственной.

17. Сира

– Твоя повязка промокла от пота, – сказал Эше, ставя поднос с завтраком у моей постели. – Я сбегаю и куплю бинтов, а затем помогу поменять ее.

Я села в кровати и посмотрела на прозрачный бульон, пока желудок сводило без всякого аппетита. Я ни за что не должна позволить Эше помогать со сменой повязки, учитывая то, что находилось под ней.

Эше размешал ложкой какую-то пасту, которую он добавил, чтобы загустить бульон. Но я все равно вздрогнула, когда он поднес ложку к моему рту.

– Ешь, – сказал он. – Твое тело ведет борьбу, ему нужно питание.

– Уф, ладно.

Я проглотила еду. Не совсем безвкусная, нутовая паста придавала землистый привкус.

– Кулинария точно не входит во множество твоих талантов, – лукаво улыбнулась я.

Эше рассмеялся:

– Я готовил завтрак для больной женщины. Возвращайся, когда поправишься, и увидишь, какой я талантливый на самом деле.

Удивительная самоуверенность.

– В самом деле? Последние восемь лет я ела во дворце. Чтобы меня впечатлить, нужно нечто большее, чем простая уверенность.

Он погладил мою повязку. Я отвернулась, боясь, что он заметит. Заметит мой черный глаз. Но глаз остался прикрытым, а Эше, похоже, беспокоило только то, как сильно я вспотела за ночь.

– Я пошел за марлей.

И он ушел.

Что я вообще ему скажу? «Ой, я даже не заметила, что у меня вырос новый глаз! Ха-ха-ха!» Этот человек охотится на колдунов и темные силы. Что ж, я стала достойной добычей. Глаз показывал мне звезды, а я не имела никакого представления, зачем и кто его дал. Я знала только, что кагану Пашангу (ну почему именно ему?!) было что-то известно.

Что бы это ни было, я не могла позволить отвлечь меня от цели. Мы приехали в Кандбаджар, чтобы найти и разоблачить колдуна, убившего Тамаза. Чтобы Кярс, мой законный муж, занял трон, зная правду. Многие стояли на нашем пути: колдун, Като и одна Лат знает кто еще. Время колебаний и слабости давно прошло.

Но я не могла прятаться от Эше. Он не скрывал свои секреты от меня, и мы вместе проходили это испытание. Я должна была рассказать ему, просто… не знала как. Я прокручивала в голове наш разговор.

«Эше, любезный мой друг, я отрастила странный глаз, которым вижу звезды даже среди бела дня. Да, кстати, он совершенно черный… такой, знаешь, как у злого джинна из детских сказок».

Составлять признания – явно не моя сильная сторона. Но, как и при заливании раны спиртом, лучше быстрее покончить с этим. Нужно просто показать ему глаз, и пусть он думает, что хочет. Он должен знать, и должен узнать прямо сейчас.

Через десять минут он взбежал по ступеням, вошел в мою комнату и бросил мне сверток марли.

– Давай, снимай ее. – Он остановился на полуслове. – Я имею в виду повязку.

– Могу поспорить, я не первая девушка, которой ты так сказал в этой постели.

Я набрала воздуха и потянулась к повязке, готовясь раскрыть свой секрет.

В дверь постучали.

– Кто бы это мог быть?

Эше пошел открывать дверь, а я наблюдала, стоя на пороге комнаты. Приоткрыв дверь, Эше выглянул в щель, а потом попятился, когда человек с той стороны толчком распахнул ее.

Не человек, люди. Вошли трое мужчин в струящихся синих одеяниях с бронзовыми ятаганами на поясах и окружили Эше. Я узнала их высокие фетровые шляпы, почти достающие до потолка, и металлические застежки. Философы.

– Должно быть, вы за книгой, – сказал Эше. – Я как раз собирался вернуть ее.

Человек в рубашке чужеземного кроя с еще более крупной металлической застежкой на поясе шагнул вперед.

– Думаешь, Великий философ стал бы врываться в твой дом, чтобы забрать книгу?

– Ты… Литани? – спросил Эше, а я отступила к стене, не желая, чтобы меня видели.

Философы часто казались грубыми, пренебрежительными и прямолинейными, даже те, кто обучал меня. Я надеялась, что Эше не попал в беду.

– Приятно познакомиться, Эше, – сказал Великий философ Литани. – Как там Хакаим, кстати?

– Мой отец? Он был здоров, когда мы в последний раз переписывались.

– Рад это слышать. Твой отец славно послужил человечеству. Он спас лишь малую часть из десяти тысяч томов Тинбука, но достаточно, чтобы стать факелом в ночи. – Он вздохнул, словно разочарованный родитель. – А потом явился ты. Потерял книгу, омрачил мир. Я знаю, что у тебя ее нет. Но твой разум содержит много других книг, не так ли, бывший Апостол Эше?

– Если тебе что-то нужно, просто попроси. Не обязательно было врываться в мой дом. Я свободный человек, и у меня есть права.

– Права, – фыркнул Литани. – Ты лишился прав в тот момент, когда не вернул второй том «Типов крови».

– Так вы за книгой или не за книгой? – озадаченно спросил Эше. Очевидно, Литани использовал потерянную книгу как предлог. – Как я уже сказал, я ее найду и верну. Если нужно, оштрафуйте меня за задержку.

– Оштрафовать. Конечно, ты заплатишь, вон какой у тебя дом. Так не пойдет. Мы поговорим в Башне. Взять его!

Эше задыхался, вырывался и кричал. Раздался удар, Эше застонал. Я выглянула и увидела, что он сплевывает кровь на стену – о Лат, он ранен! Я отступила и услышала, как затягивают на его запястьях веревку, пока он хрипит и умоляет. Мне хотелось выпрыгнуть и спасти его… но что я могла сделать?

Литани тем временем расхаживал по дому. Он направился к моей комнате, и я прикрыла рот рукой, чтобы заглушить учащенное дыхание. Он едва не вошел, но сказал: «Можно обыскать дом и позже, – и свистнул: – Пошли. Хозяин ждет».

Хозяин? Но Литани – Великий философ, самый высокопоставленный человек в Башне. На кого же он работает?

Из окна я увидела, как они затолкали Эше в экипаж с черной крышей. Перед тем как его голова скрылась внутри, я заметила окровавленные губы и перепуганные глаза. Клянусь Лат, Философы – весьма могущественная организация. Во что вляпался Эше?

Набравшись сил с приходом дня, я решила помочь своему другу. Зря мы пошли к нему домой. Нужно было отправиться прямо туда, куда я спешила сейчас, в храм святого Джамшида. Прямо к Хизру Хазу, самому могущественному человеку, на которого мы могли рассчитывать.

Из-за плотной толпы ехать по улицам получалось медленно даже на моем чубаром скакуне. Ветерок приносил отвратительный запах пота. Нетерпение было осязаемым, в воздухе носились крики и проклятия. Ужасно застрять в этой трясине.

Когда я подъехала к храму святого Джамшида, на грудь уже навалилась тяжесть. Слезть с коня, привязать у ближайшего стойла и бросить монетку конюху – от этих простейших действий мне захотелось рухнуть на шелковые простыни. Точнее, на любые простыни.

Верующие входили и выходили из храма, и неритмичные песнопения сменялись криками и руганью на улицах. Пройдя через красочные каменные арки и главный вход, молящиеся протягивали руки сквозь решетку, отделявшую их от гробницы святого Джамшида, словно умоляя его взять их руки вместе с молитвами.

Я проковыляла мимо храма к зданию с плоской крышей, где располагался орден. Не успела я дотронуться до двери, как она распахнулась. Когда из здания вышли несколько гулямов с позолоченными ятаганами на поясах, я нырнула в арку. Увидев лысого, серьезного пашу Като, я ахнула. Он говорил с женщиной у себя за спиной, которая носила сизую парчу с серебряными украшениями, достойную царицы. Что здесь делает Мирима?

Еще удивительнее было увидеть позади них Зедру в сине-зеленом кафтане служанки. Я обрадовалась, что моя подруга снова стоит на ногах, но почему она так одета? За ней шла знакомая бледнокожая девушка, одетая точно так же. Это была… Селена? Крестейская принцесса, которую я купила для Кярса?

Я затаила дыхание и прислушалась. Разобрать слова было трудно. Зедра и Селена говорили на сирмянском и упоминали Селука. Ее сына?

Когда они все исчезли в арках, ведущих к храму, я выдохнула. Какая странная компания. Почему они с Като? И что они делали в доме ордена?

Я открыла дверь и вошла в безлюдный и пустой коридор. Все двери были закрыты, за исключением одной, за которой оказался единственный человек, которого я хотела видеть. Хизр Хаз сидел за низким столом и что-то писал пером и синими чернилами.

Он выгнул бровь:

– Тебя не должны здесь видеть, девочка. Входи и закрой дверь!

Я повиновалась. Свеча в угловой нише давала тусклый свет.

– Шейх Хизр, я отчаянно нуждаюсь в вашей помощи. – Я опустилась на колени, чтобы смотреть ему в глаза. – Прямо сейчас одного из моих союзников… моего друга Эше похитили Философы.

Он скрестил руки на груди.

– Философы? А они-то здесь при чем?

– Это все так сложно. – Я воссоздала события, с трудом дыша. – Он не вернул книгу или что-то в этом роде, и они его забрали. Я знаю, нам нужно обсудить тысячу других дел, но это срочно. Это не может ждать. Если они что-то с ним сделают, я… я…

– Не волнуйся, Сира. Ешь по кусочку, всегда говорю я своей дочери. А ты пытаешься проглотить яблоко целиком.

Он изобразил, как кусает яблоко.

Он был прав.

– Эше спас мне жизнь.

Я описала, как он начертал руны, которые остановили кровь.

Хизр Хаз кивнул:

– А, изгнанный Апостол. Так, значит… он у Философов. – Он вздохнул, будто мысль его утомила. – Буду с тобой откровенен. Хотя в ордене есть несколько Философов, у меня нет влияния в Башне мудрости. Ее предводители не любят меня. А имеющееся влияние я сейчас использую для спасения этой страны. Один человек, даже твой дорогой друг, не может с этим сравниться.

– Я понимаю, шейх Хизр. Я прошу у вас слишком много. Но мне некуда больше идти.

Я закрыла глаза, но слезы все равно потекли. Бремя было слишком тяжелое, и я должна была с кем-нибудь его разделить. А без Эше оно полностью легло на мои плечи.

– Прости, что меняю тему, но что произошло с Кевой?

Я покачала головой:

– Не знаю. Когда в пустыне начался снег, он сказал что-то о племени джиннов и их предводительнице. После этого… я не знаю.

– Он пригодился бы нам… в том, что грядет.

– Что-то случилось?

Хизр Хаз кашлянул:

– Как и боялись Апостолы, вопросы престолонаследия оказались весьма запутанными. Полагаю, что колдун, кем бы он ни был, поддерживает не Като, а Мансура и этого жуткого кагана у наших ворот.

Он рассказал, как Мансур захватил сына Зедры и убрал гулямов из дворца. Теперь я поняла, зачем Зедра приходила сюда.

Все оказалось гораздо сложнее, чем я представляла. Столько фракций, столько соперников, а я всего лишь хотела найти колдуна, который разрушил мою жизнь, и помочь Кярсу сохранить трон на случай, если он все еще считает меня своей женой.

– Что мне делать? – спросила я, хотя понимала, чего хочу. Единственное, чего я не могла перенести, – если Эше причинят боль. Он спас меня, я обязана ему всем.

– Ничего, – покачал головой Хизр Хаз. – Ты ничего не можешь сделать. – Обязательно так безжалостно констатировать очевидное? – Только воины могут победить Мансура и его личную гвардию, закаленных в боях хазов из Кашана и других мест. Ты не воин. Твои дарования потребуются нам после того, как высохнет кровь, когда придет время разоблачить колдуна.

– У меня нет дарований. – Я опустила голову в приступе жалости к себе. – Только гнев, горечь и горы отчаяния.

– Значит, у тебя больше стимулов, чем у кого-либо. А знаешь, какой стимул у меня? Принуждение. – Он постучал по столу. – Принуждение к соблюдению законов, хорошему поведению и благочестию. К исполнению брачных контрактов вроде того, что я засвидетельствовал между Кярсом и тобой. В моих глазах ты – султанша султанш, и никак не меньше.

Клянусь Лат, слова Великого муфтия приободрили меня. Я сумела выдавить хриплое «благодарю вас».

– Что касается Философов, если собираешься предпринять что-то, будь осторожна. Они не те, кем кажутся. Я подозреваю, как и всегда подозревал, что они верны чужеземной силе.

Я никогда не слышала ничего подобного, и мысль о новом враге сдавила грудь.

– Что за чужеземная сила?

Хизр Хаз наклонился ко мне через стол:

– Самая могущественная страна в мире, Империя шелка.

Из уроков географии я знала, что Империя шелка лежит на другом конце земли, за Пустошью и двумя морями. Их государство строилось на металле и тайных знаниях. Могли ли они быть связаны с хозяином, которого упоминал Литани? Может, они схватили Эше из-за книг, которые он выучил наизусть. Может, его отошлют в Шелковые земли и он никогда не вернется ко мне.

– Я правда не знаю, что делать, шейх. Не могу же я просто войти в Башню и потребовать вернуть моего друга.

– Нет, не можешь. Тебе нужен влиятельный союзник. Но Кярс, твой лучший вариант, не здесь. Второй, Хадрит, в тюрьме. Там же и третий, Озар. Есть другие визири, которые могли бы тебе помочь, только с чего им это делать? Все верят, что ты убила шаха Тамаза. – Он с кряхтением потянулся вниз и бросил на стол обнаженный ятаган: – Вот мой ответ Мансуру. Предлагаю тебе найти ответ Философам.

Я рассматривала смертоносный изогнутый клинок. Возможно, мне тоже нужно что-то подобное.

Дорога до лагеря Пашанга заняла два тошнотворных, оставляющих синяки на бедрах часа верховой езды. Куда еще мне было идти. Хизр Хаз, хоть и поддержал меня, все же не желал тратить свое влияние на помощь. Изгнание Мансура занимало все его время и мысли. Но эти йотриды… они казались на удивление скучающими.

Настолько скучающими, что я застала кагана Пашанга возле огромной юрты подстригающим волосы младшего брата Текиша раскаленным клинком. Я понаблюдала за ними издалека. Казалось, Пашанг увлечен своим занятием, он стриг волосы, словно высекал статую. Он даже останавливался и потирал бороду, будто размышляя над следующим движением.

Пашанг, которого я видела, странным образом не соответствовал тому, кого я представляла и помнила. Грубый мальчишка, который наносил удар первым своими мощными руками, ломавшими все, к чему прикасались. Он стал каганом йотридов, убив семь претендентов садистскими способами, если верить рассказам.

Но сейчас он держал раскаленный клинок тонкими руками. Его движения казались просчитанными. Когда я подъехала, Пашанг кивнул мне и продолжил ловко стричь косматую голову Текиша.

На бревне сидели воины, ожидая своей очереди. Некоторые грызли семечки, другие бросали кости. Собирался ли Пашанг так изысканно стричь их всех?

– Тебе не помешало бы подстричься, – со знакомой язвительностью сказал он. – Хотя здешние женщины часто бывают ошеломлены – приятно или совсем наоборот, – когда я с ними заканчиваю.

– Хочешь заняться чем-то полезным, Пашанг?

– Не особенно. Наслаждаюсь передышкой, хотя и знаю, что она не продлится долго.

Я соскочила с коня и позволила ему идти, куда вздумается. В конце концов, это его дом.

– Могу я поговорить с тобой наедине? – спросила я, пока он продолжал стричь.

Он махнул головой в сторону огромной юрты, которую украшали танцующие львы в аланийском стиле:

– Подожди там.

Я вошла внутрь и увидела какое-то подобие театра. Вокруг пустого помоста в центре концентрическими кругами располагались мягкие сиденья. На противоположной от меня стороне за низкими столиками сидел десяток мужчин с перьями в руках. При моем появлении они умолкли. Эта юрта для общих собраний племени йотридов не походила на силгизскую. Большинство предметов здесь было в аланийском стиле. Меньше кости, больше дерева. Шелковистые ковры с плавными, текучими узорами, в то время как наши были более грубыми и геометрическими. Неудивительно, что мой брат трижды побеждал йотридов – они размякли, стали аланийцами. Легко охотиться на беспомощных мятежников, но вряд ли они одолеют хорошо снаряженных гулямов Кярса.

Я села на подушку рядом с помостом. Через пять минут из-за давящей тяжести я уже лежала и смотрела в отверстие в крыше юрты. Дневные звезды мерцали перед глазами как призраки. Вялые, потные руки и ноги требовали отдыха и сна, и я сдалась, несмотря на дискомфорт от пребывания среди незнакомцев в юрте йотридов и крик Эше в тот момент, когда Философ нанес ему удар.

Проснувшись, я вытерла мокрый подбородок и села. Каган Пашанг рядом со мной что-то писал на пергаменте золотым пером.

– Выглядишь лучше, – сказал он. – Еще не сияешь, но уже поправляешься.

– А чувствую себя нисколько не лучше.

– Правда? Надеюсь, твой химьярский друг хорошо о тебе заботится. Где он, кстати?

– Именно поэтому я здесь. Его забрали Философы. – Я глубоко вздохнула, не в силах поверить в то, что сейчас произнесу. – Пашанг, мне нужна твоя помощь, чтобы спасти его.

Он отложил перо и пергамент.

– Философы?

Я кивнула:

– Они забрали его в Башню, а такое никогда хорошо не заканчивается. В одиночку мне его не вытащить. Мне нужна твоя помощь.

– Хочешь, чтобы я взял Башню штурмом? – Он пожал плечами: – Гулямы не пропустят нас за стены Кандбаджара. Как же я могу тут помочь?

Разглядывая его ухоженную бороду, я гадала, что же задумал Пашанг. Хизр Хаз ясно дал понять, что орден вот-вот двинется на Мансура, но самый могущественный союзник Мансура оставался отстраненным и далеким. Что происходит?

– В последний раз ты кое-что сказал мне. – Я придвинулась чуть ближе к нему. – Про дар и звезды. – Я не собиралась рассказывать, что вижу звезды или про свой новый глаз, но должна была выведать, что ему известно. – Что ты имел в виду?

Пашанг скрестил руки на груди:

– Вот в чем вопрос, верно?

Он потянулся к моей повязке.

Я схватила его за запястье:

– Что ты делаешь?

– Позволь мне увидеть.

– Увидеть что?

Его улыбка наполнила меня ядом.

– Я знаю, что там скрывается, Сира. Я же спас тебя от снежной бури, помнишь? И не только это. Я не впервые был во Дворце костей. Я провел тебя через звезды и видел, с каким даром ты ушла.

Я содрогнулась от воспоминаний: Пашанг тащит меня сквозь шторм крутящихся скал и пылающих комет к белому разрыву в бесконечной черноте.

– Что такое Дворец костей?

– Участь хуже смерти, – без всякого выражения ответил Пашанг. – И новое начало для нас обоих.

– Я не понимаю, – покачала я головой. – Я.

Он придвинулся совсем близко, сухое дыхание коснулось моего лица.

– Я никому этого не рассказывал, но тебе расскажу. Я больше года блуждал в самой глубине Бескрайности, там, где она называется Красной. Небо, затянутое иссиня-красными облаками, не менялось ни днем ни ночью. Там я нашел Дворец костей и вошел в него. И я тоже вышел оттуда с даром.

– Каким даром?

Я вздрогнула, когда он взял меня за руку, но не вырвала ее.

– Даром нового пути. – Его губы растянулись в улыбке. – По которому я шел один. Пока не встретил тебя. И видения… три видения, если быть точным. Сейчас мы находимся во втором, оно началось, когда я вытащил тебя из Дворца костей, и закончится сегодня. Но мой дар ничто по сравнению с твоим. Ты – та, кто соединяет звезды.

Я озадаченно покачала головой:

– Что это такое… и почему это хуже, чем смерть?

– Ты можешь щелчком пальцев поставить на колени целый город. – Он рассмеялся знакомым с детства утробным смехом. – А почему это хуже смерти, думаю, ты скоро узнаешь.

Так много нужно понять, а времени совсем мало.

– Я просто хочу вернуть своего друга. Пашанг, если ты не можешь помочь, я ухожу. И надеюсь, мы больше никогда не увидимся.

– Можешь уходить. Похоже, ты думаешь, что я собираюсь помешать тебе, но для меня. – он сцепил руки, – имеет значение лишь одно.

Усилием воли я не дала себе встать.

– Одно?

– Возможность провести мою орду в город. Если бы только ты могла как-то помочь.

Лат всемогущая, этого я не могла. Рассчитывая на союз с Хизром Хазом, как я могла помогать его врагу?

– Зачем? Чтобы ты поддержал Мансура? Я не стану помогать ему захватить власть. Он пытается украсть трон моего мужа!

Пашанг усмехнулся:

– Ты веришь, что Кярс будет чтить брак с девчонкой, убившей его отца? И знаешь, говорят, у Ахрийи полностью черные глаза. – Он вздохнул, резко и глубоко. – Бестактно с моей стороны, но я должен был высказать очевидное.

– Я не убивала Тамаза. Я собираюсь пролить свет на правду. Кярс справедлив, он ее увидит.

– Не убивала Тамаза? – Пашанг озадаченно уставился на меня. – Тогда… кто его убил?

Похоже, ему известно не все.

– Колдун! Оборотень, который использовал мое тело! – Я шептала, боясь, что услышат люди в юрте. – Тебе что, никто не сказал?

– Оборотень? – у него отвисла челюсть, обнажив стесанные зубы. – Она здесь, в Кандбаджаре, прямо сейчас?

– Она? Ты что-то знаешь?

Пашанг поднял голову, будто вглядываясь в собственный разум.

– Я видел ее в третьем видении. Но ей было… не меньше ста лет, лицо сухое и потрескавшееся, как кора дерева. – Он тряхнул головой, прогоняя видение. – Она стоит у нас на пути, Сира. Сломанная ветвь, преграждающая дорогу в рай.

– Рай? Повторить, что ты сказал? «Участь хуже смерти». – Я подавила дрожь. – Как бы там ни было, я собираюсь спасти Эше. А потом выведу ее на чистую воду, и Кярс узнает правду.

– Да-да, – раздраженно буркнул Пашанг. – Вот бы и мне видеть свою цель так ясно. Если бы мы могли пробраться в город, я бы тебе помог. Не на следующей неделе, не завтра, прямо сейчас.

Его слова стали для моих уставших души и тела бодрящим ударом бубна. Мимо нас к дальним столикам прошли мужчины в белых одеждах, переговариваясь вполголоса. Когда они удалились, я спросила:

– Но как мы сможем пробраться в город?

– Так, значит, мы договорились помочь друг другу? – умоляюще посмотрел на меня Пашанг.

Если он может спасти Эше и помочь разоблачить оборотня, вероятно, оно того стоит. Но могу ли я доверять человеку, похитившему и продавшему меня? Вырвавшему меня из рук матери?

– А если ты лжешь? А вдруг, оказавшись внутри, побежишь к Мансуру?

Нет, я не могу.

Я встала, собираясь уйти и оставить все мысли о помощи от такого отвратительного существа.

Пашанг вскочил на ноги и схватил меня за руку. Между нами пронесся разряд – молния в наших венах. В одно мгновение я ощутила жар и холод, оцепенение и пробуждение, лед и огонь. Повсюду вспыхивали звезды и, проносясь в моем поле зрения, звенели как ветерок в ушах. Я подняла другую руку и коснулась одной из них. Звезда начала вращаться, и я провела от нее линию к другой звезде. Линия соединила их, словно натянутая струна, и они закружились друг вокруг друга.

Череп пронзила жгучая боль, и я упала коленями на подушку, хватаясь за лоб. Пашанг подхватил меня и уложил.

– Что это за… что это было? – спросила я.

– Я видел… звезду. Ты тоже ее видела?

– Я видела нечто большее, чем звезда. Ох, это больно.

По голове будто проскакал табун подкованных железом лошадей.

– Что, если… если это ключ?

– Ключ?

Я поморгала, пока звезды не исчезли, но головная боль только усилилась.

Пашанг снял мою повязку. Мне было так больно, что я не остановила его. Мой странный черный глаз его как будто не удивил. Без повязки звезды снова закружились вокруг, и только закрыв глаз, я могла погасить их мерцание.

– Ключ к городу, – сказал Пашанг. – Я молился о способе попасть внутрь, потому что одно можно сказать наверняка – мы атакуем стену сегодня. – Он раскинул руки. – Отсутствие готовности и желания, которое ты видишь у нас, это уловка. Чтобы усыпить бдительность гулямов.

– Что? Зачем?

– Ты была права, Сира, я собираюсь помочь Мансуру. Но я не могу позволить им узнать, пока не придет время для атаки. Так что… сегодня вечером… ты увидишь, как мы штурмуем стены, как пытаемся пробиться сквозь них, и если только ты не соединишь звезды в нашу пользу, то увидишь, как мы умрем.

Подобно силгизам или любому другому достойному племени Пустоши, йотриды умели быстро готовиться к бою. За несколько часов каган Пашанг собрал тысячи всадников, спешивших встать в строй. Я выглянула из юрты и увидела, как они готовят коней и стрелы, проверяют аркебузы и точат клинки. Слишком измученная, я прилегла и слушала, как они выкрикивают приказы, диктуют завещания и письма любимым, поют гортанные песни, вдохновляющие убивать и умирать.

Шум не дал мне отдохнуть. Наступил закат, и я насквозь пропотела на простынях, так сильно, что возненавидела свой запах. Я понюхала свое плечо, и в нос ударила вонь взмыленной лошади. И она была повсюду.

Когда я появилась в гареме восемь лет назад, наложницы называли меня лошадницей. Хотя многие из них были родом из Пустоши, их племена уже усмирили, в отличие от силгизов. Так что я действительно была странной.

Я могла это скрыть блестящей парчой, модной прической и аланийскими манерами, но от акцента избавиться было труднее. «Твой парамейский похож на ржание лошади», – сказал мне кто-то однажды. Я старалась говорить как все, как подобает аланийке, но от этого становилось только хуже. Жалкая попытка хуже, чем вообще не пытаться, а я так старалась, что все, что срывалось с моих губ, звучало фальшиво и растянуто. «Теперь ты говоришь, будто корова зевает», – шутили они. И поэтому много месяцев я почти не разговаривала.

Но Тамаз заметил мое молчание. Выведав у меня причину, он нанял мне учительницу, и целых полгода я по четыре часа в день практиковалась в языке, который уже знала, но говорила с жутким акцентом. У учительницы были особые методы, она заставляла меня петь, читать зубодробительные стихи и даже наставляла, как нужно располагать язык для каждого слова.

И все получилось. Мне лишь требовался человек, который скажет, что нужно делать, и я последовала за ним. Иногда нам недостает немного знания, луча света, чтобы осветить путь. Сейчас никто не догадался бы, что я провела первые пятнадцать лет жизни в Пустоши, среди племени воинов-конников. Я аланийка до мозга костей, хорошо это или плохо.

Пашанг вошел, когда я лежала на боку, почесывая потную кожу головы.

– Пора. – На нем были зерцальные доспехи со священными письменами, украшенные шестью разными металлами. Философ, который учил меня, однажды заметил, что зерцала на доспехах так же бесполезны, как и письмена. Всего лишь защита от суеверий, в особенности от сглаза. Но если слова, начертанные кровью, имели силу, если я могла дотрагиваться до звезд, то почему бы и не зерцальные доспехи?

Когда Пашанг протянул руку, я увидела свое жалкое отражение.

– Я выгляжу как лошадиное дерьмо.

– Тебе просто нужно немного развеяться, – усмехнулся Пашанг.

Как он мог сейчас веселиться?

Усилием пульсирующих мышц я села.

– Ты действительно собираешься броситься на эту высокую двойную стену, полную гулямов… ради Мансура?

Пашанг покачал головой:

– Ради того, что Мансур обещал – горы сокровищ и орошаемой реками земли.

– Я бы сказала, что у тебя и так всего достаточно, но более мудрый человек однажды заметил, что богатство и власть раздувают амбиции, а не гасят.

– Дело не в том, чего хочу я. Как тебе известно, йотриды скорее… союз племен. Наши земли некогда простирались от Мервы до Вограса, – вздохнул он. – Потом твой брат забрал половину. Если бы не золотые объятия Мансура, лежать бы мне раздутым трупом на дне реки. И если я не продолжу обеспечивать тех, кто выше и ниже меня, то, возможно, так оно и будет.

Меня едва не стошнило при мысли о раздувшемся трупе.

– Знаешь, что я думаю? Ты слишком расслаблен для человека, которого ведет страх.

– Потому что я видел этот день и знаю, как он закончится.

– Расскажи мне. Потому что я… боюсь.

Он отвернулся, будто скрывал что-то.

– Ты и должна.

Выражение его лица напомнило мне, как они с Джиханом выбрили на боку верблюда неприличное силгизское слово и притворились, что это вовсе не они. Но те невинные времена остались далеко в прошлом. В душе я понимала, что мы пробуждаем к жизни то, что не должны. Все, что касалось Дворца костей, охранявшего его гигантского существа со змееподобными конечностями и даже плавания среди звезд, не могло лежать на пути настоящего латианина. На истинном пути. И все же, когда это истинный путь помогал мне? До чего он меня довел, кроме увечья, почти смерти и смытых потопом надежд?

Я взяла Пашанга за руку, и он притянул меня к своей груди. Его доспехи излучали прохладу, и я позволила ей остудить кипение в моих костях. Всего на мгновение, пока не почувствовала отвращение и не оттолкнула его, не дав неловкому моменту затянуться.

Я вышла вслед за Пашангом наружу, в вечерний безветренный воздух. Полумесяц висел высоко над головой и окрашивал все в молочный тон. При виде восседающих на конях йотридов с костяными луками за плечами горло обожгло отвращением. Море йотридов заполняло заросшую травой долину реки Вограс и простиралось до самой пустыни с барханами. Йотриды были врагами силгизов, моими врагами, и все же я позволила Пашангу проводить меня в повозку. К моему удивлению, он сел вместе со мной.

– Ты разве не должен вести их? – спросила я, устраиваясь на подушках и укрываясь одеялом из лошадиной шкуры, которое взяла с собой.

Пашанг сел напротив, лицом против хода движения.

– Их ведет Текиш.

– Я сегодня не мылась, – сказала я. – И теперь… потею как стеклодув.

Он подался вперед, понюхал меня и снова сел с ничего не выражающим лицом.

– Не делай так, это противно, – надулась я. – Хотя можешь и сказать, я правда пахну как взмыленная лошадь?

Он покачал головой:

– Ты пахнешь… но потливую лихорадку не зря так назвали, так что какая разница? Ребенком ты не была такой стыдливой.

– Ты не знаешь, каково это, чувствовать себя неуютно в собственной шкуре. Застрять между двумя мирами, ни туда ни сюда.

– Что, султанши в гаремах потеют мускусом и амброй? – спросил он со сдерживаемой горечью. – К дьяволу Селуков. Я видел Кярса, однажды. Если бы это ничтожество не родилось принцем, он нюхал бы нижнее белье.

Я усмехнулась уже не так сдержанно.

– А ты провел свою взрослую жизнь в служении подобным людям. Что это говорит тебе об устройстве мира? У тебя есть орда, но времена, когда Селук завоевал восток стрелами, давно прошли. Тебе придется противостоять аркебузам гулямов, а я слышала, что теперь они стреляют очень быстро. Они будут бросать бомбы и запускать ракеты со стены, и твои лошади в страхе разбегутся. Вот почему мы либо живем свободно в Пустоши, либо умираем в Аланье, служа таким… людям, нюхающим нижнее белье.

Повозка тронулась. Гладкая, напоенная каналами трава делала тряску сносной даже в моем слабом и болезненном состоянии.

Должно быть, Пашанга обидели мои слова: он сидел молча, глядя в зарешеченное окно.

– Ты права, – наконец произнес он. – Иногда я хочу перевернуть все с ног на голову. Но… как ты и сказала, дни, когда какой-то каган из Пустоши мог подчинить себе мир, давно прошли. Если только.

– Только?

Его улыбка обжигала огнем.

– Однажды я слушал спор двух Философов о судьбе. Первый говорил, что ее не существует и каждый из нас сам выбирает путь. Другой возражал, что мы – лишь муравьи, ползущие по прекрасному абистранскому ковру, выбираем свой путь, но не знаем о чудесном узоре. Если бы мы могли видеть его с высоты птичьего полета, то узнали бы… но если бы мы могли видеть с высоты птичьего полета, то уже не были бы муравьями, не так ли?

Я озадаченно помотала головой:

– Лат всемогущая, ну почему ты так плохо все объясняешь?

– Кое-что происходит, Сира. Мне показали узор на ковре. И этот узор… это ты. Все три моих видения… они о тебе.

– Ты дразнишь меня разговорами о видениях, но не говоришь, что происходит.

Я отвернулась и накрылась с головой одеялом.

– Считай это… милосердием, – сказал Пашанг.

Остаток пути я проспала. Мне снилось, что я симург, летящий сквозь тысячу небес. Затем Пашанг разбудил меня и помог выбраться из повозки. Мы стояли на колючей траве под полузакрытым облаками полумесяцем. В безветренной ночи перемигивались факелы всадников и гулямов, стоявших на высоких стенах Кандбаджара. Воины в золотых доспехах заполняли и более высокую внутреннюю, и низкую внешнюю стену, их кольчуги блестели в отблесках пламени.

Мы подошли к Текишу, сидевшему на серой в яблоках кашанской кобыле.

– Можно? – спросил Пашанг, указав на мою повязку.

Я позволила ему снять повязку. Моргнула видящим звезды глазом, но ничего не увидела. Только беззвездную черноту.

Каган Пашанг закрыл глаза и что-то прошептал. Он собирается прорваться сквозь двойные стены и тысячи гулямов, бормоча молитвы?

Через минуту он безмятежно посмотрел на меня и протянул руку.

Я неотрывно смотрела на нее. Никогда еще мне не было так сложно взять чью-то руку. Я не знала, что произойдет и произойдет ли вообще, но казалось, будто вся Аланья лежит на моих плечах.

Почему я согласилась помочь человеку, которого презирала больше всех на свете? Что я вообще делаю? Он меня околдовал? Соблазнил разговорами о видениях и судьбе? Ничто не могло бы завести меня дальше от истинного пути. Почему я находилась здесь, с тысячами йотридов, у стен города, который считала домом?

Я вспомнила, как оборотень выколол мне глаз, а потом зарезал Тамаза. Подумала об Апостолах, отказавшихся помочь мне. О том, как Философы избили Эше, связали его и затолкали в экипаж с черной крышей, а я смотрела из окна. Как я умоляла Хизра Хаза помочь и как даже он отказал мне.

Смотрела – вот что я делала. Бессильная, вот я какая. Меня, беспомощную, выволокли из обоих моих домов, и теперь у меня нет ни одного. Может быть, это шанс все изменить?

Возможно, мне нужно лишь немного света на мрачном пути. А что может быть ярче, чем свет звезд?

Я взяла руку Пашанга, сухую и шершавую. Моя ладонь промокла от пота, так что это было не самое приятное рукопожатие.

Шли секунды. Ничего не происходило.

– Я видел тебя молящейся. Так что молись, Сира.

– Молиться? Кому, о чем?

– У меня было три видения. Одно уже воплотилось, другое воплощается прямо сейчас, а третьему еще предстоит произойти. Ты знаешь, и я знаю, кому ты молилась в тот первый раз, много лет назад.

Я беззвучно прошептала имя, захороненное глубоко в сердце, как будто стыдилась произнести его вслух.

– В тот день ты была голодна и замерзла, помнишь? – сказал Пашанг. – Твои родители уже несколько недель охотились, оставив тебя и твоих братьев ни с чем. За тканевыми стенами юрты завывала метель, и вы с Джиханом съежились под побитым молью одеялом, острые коленки брата впивались в твой пустой живот. Ни в одной юрте на тысячи шагов вокруг не было еды той бесплодной зимой. И тебе ничего не оставалось, кроме как молиться.

Я не хотела вспоминать свой самый позорный секрет. Грех, который я скрывала даже от себя самой.

– Ты молилась Лат, как и полагается хорошей девочке. Но когда Лат не ответила, в отчаянии ты стала молиться сначала камням, потом земле, потом траве, солнцу и луне, но никто не услышал. Тогда ты подняла голову и увидела сияющие сквозь потолок звезды, и воззвала к каждой из них. Но и они не услышали. Тогда ты помолилась пространству меж ними, той тьме, где обитают мертвые звезды, и она откликнулась. Она спасла тебя, спасла твою семью, помнишь?

Конечно, я помнила. Через час после этой молитвы охотники матери и отца вернулись с сотнями лошадей и бизоном, и мы пировали несколько месяцев.

И вот я снова посмотрела в межзвездную пустоту и разумом взмолилась о помощи. Взмолилась, как это ни странно звучит, о свете.

На периферии зрения вспыхнула звезда. Я коснулась ее, она мрачно запела, затем завибрировала. Я провела от нее линию к другой звезде, горевшей прямо над головой, а от них к десятками других звезд, внезапно засиявших вокруг меня, тщательно соблюдая порядок их появления. Теперь линии напоминали фигуру с множеством граней, звезды вращались друг вокруг друга, и фигура менялась. Каждое мгновение звезды выстраивались в новую многогранную форму, все быстрее и быстрее, пять новых форм в секунду, затем десять. Еще быстрее, пока я не перестала считать, пока это не превратилось в хаос. И с каждой новой формой менялись и гимны, но оставались мрачными и проникали глубоко мне в душу.

Многогранная изменяющаяся форма исчезла, а с ней и все звезды. Я что-то сделала, но что?

В ушах засвистел ветер, дувший в сторону города. Вместе с ним налетел песок, набился мне в волосы. Песчаная буря? Я обернулась, как и остальные всадники, и Пашанг. Не только песок и ветер, надвигалось что-то еще.

Мимо головы пронеслась толстая вибрирующая тварь. Ужасное насекомое, которое мы часто видели в Пустоши и Аланье. Саранча.

И, конечно, саранча не приходит одна. Множество насекомых устремилось к стенам, словно наш авангард. Но Кандбаджар не удивить саранчой… так для чего же она была нужна?

Рокот. Сам воздух колыхался и вихрился. Бесконечное жужжание вдалеке с каждой секундой становилось все громче. Масса саранчи надвигалась на нас стеной. И по мере приближения она обретала форму… точнее, лицо… лицо с полной ненависти улыбкой. Я закрыла глаза и пригнулась, тысячи всадников сделали то же самое. Я зажала пальцами уши и свернулась клубком, но все равно чувствовала, как насекомые касаются меня, словно тысячи колючих пальцев. Стрекот заглушал ржание лошадей и крики всадников.

Как только все закончилось, Пашанг поднял меня на ноги. За массой саранчи я едва различала стены Кандбаджара.

Пашанг отвел меня к повозке. Когда я оказалась внутри, он закрыл дверь и крикнул: «Пора!» Я смотрела в окно, как всадники атакуют стену. Хватит ли саранчи, чтобы прикрыть их прорыв?

Учитывая, что таков был ответ на мою молитву, я в этом не сомневалась.

18. Зедра

Ранее в тот же день…

Честно говоря, меня потрясло, как легко Мирима освоилась в жилище ордена. В нашей комнате было три грубых пуховых матраса с жестким постельным бельем и три деревянные миски для бульона, который варили внизу. В окно проникал землистый запах чечевицы и гороха; снаружи женщины в капюшонах ходили по саду, ухаживая за целебными травами, пробивающимися из комковатой земли.

Мирима довольствовалась тем, что сидела на тюфяке и перебирала молитвенные четки, блестящие, словно жемчуг или отполированные зубы. Сидя в аскетичной, хотя и аккуратной комнате, она не издавала ни звука. Возможно, она пережила несколько тяжелых дней, о которых я не знала.

Селена, еще одна принцесса, тоже не суетилась. Она лежала на боку, уставившись в стену. Я села между ними, напротив окна, и прислушивалась к легкой и неторопливой болтовне, доносящейся из сада.

Многое предстояло сделать; но в основном ждать. Орден и гулямы должны были собраться, вооружиться и разработать план возвращения Песчаного дворца – план, который не нуждался в участии трех принцесс, никогда не сражавшихся. По крайней мере, с помощью аркебуз и сабель. Нашей задачей было ждать, хотя у меня, конечно, имелись другие планы.

Весь город, казалось, затаился в ожидании. В ожидании Кярса. Который явно не спешил. И если лучники не сообщали о том, где он, то, скорее всего, потому что он этого не хотел. В конце концов, только он мог нас спасти, и поэтому мы ждали.

Но я не могла просто дожидаться, когда наконец обниму сына. Мне нужно было найти тихое, темное и прохладное место, чтобы переселиться в другое существо и нарушить планы Мансура. Хотя я желала натравить Кярса и Като друг на друга, сейчас они были моими бесспорными союзниками, и я собиралась помочь им уничтожить Мансура.

Я откашлялась:

– Пойду помолюсь в храме. Может, святой Джамшид услышит наши молитвы.

Лишь Потомки могут разговаривать с Лат, но мне все равно нужно отыскать подходящее место, куда деть тело, пока я перемещу душу.

– Селена, не могла бы ты пойти со мной?

Она перевернулась и неуверенно кивнула. Не обращая на нас внимания, Мирима продолжала клацать четками, даже когда мы вышли.

Но далеко мы не ушли – внизу, в небольшой комнатке рядом с прихожей, стоял массивный сундук с домотканой одеждой. Поморщившись, Селена смотрела, как я забралась внутрь, в эту кучу. К счастью, одежда не воняла потом и другими телесными запахами – видимо, была чистой.

Я высунула голову наружу:

– Селена, милая, не позволяй никому меня беспокоить.

– Ты что… собираешься колдовать?

Я кивнула:

– Только потому, что иначе никак. Никто не должен ко мне приближаться, хорошо?

– Ну. – Она скрестила руки на груди. – А вдруг кому-нибудь понадобится одежда?

Я кинула груду тряпья на пол.

– Эта подойдет.

Селена подобрала одну рубаху.

– И долго ты будешь отсутствовать?

– Цикл переселения душ занимает полчаса. Думаю, ты сумеешь охранять меня столько времени. От этого многое зависит.

Она с дрожью кивнула.

– Да простит меня Марот, – произнесла она по-крестейски.

Я притворилась, что не поняла:

– Это молитва?

Она покрутила локон.

– Ой, это просто. Я ведь пособница колдуньи, а ангел Марот – главный покровитель колдовства, хотя только в качестве искушения, испытания. Поэтому я попросила его простить меня… вернее, попросить для меня прощения у Архангела. Ведь колдовством занимаюсь не я, так что, возможно, это и не грех, но на всякий случай.

Наверное, это имело смысл. Грех это или нет, но нам пригодятся молитвы тех, кто ближе к богу.

Я погрузилась в кипу одежды. Сквозь грубую шерстяную ткань почти не пробивался свет. Она была прохладная, сухая и приглушала все звуки.

Я закрыла глаза, сосредоточилась на кровавой руне, которую написала в казарме дворцовой стражи, и царапнула ее воображаемым ногтем.

Мужчина, в которого я вселилась, играл в кости в пропахшей благовониями комнате. Я поперхнулась семечком, застрявшим у него в горле, и постучала по груди – один раз, второй, третий, а когда опустила взгляд, то увидела свое искаженное отражение в зерцальном доспехе. Стучать по нему бесполезно. Подбежал другой стражник, нагнул меня и шлепнул по затылку. Семечко выскочило.

– Ну и везунчик же ты, – давясь от смеха, просипел другой стражник, тоже носивший зерцальные доспехи. Он говорил на кашанском, которого я не знала, но почему-то понимала, как химьярский и крестейский. – Продал душу небось?

Его усы, казалось, росли прямо из носа.

Я понятия не имела, что выпало на костях. Я покашляла, чтобы в горле не так першило.

Проблема заключалась в том, что я не знала, кто я, какое у меня звание и так далее. Зерцальные доспехи означали, что я хаз из войск Мансура. У меня не было времени переварить нахлынувшие воспоминания, эмоции и мысли, текущие в меня от этого человека, как река в океан.

В комнате имелись тюфяки, низкие столики с наполненными кунжутом чашами и разными безделушками, а в дальнем углу – оружейная стойка: там были аркебузы, ятаганы и копья. У меня на поясе висел кинжал с рукоятью из потертой стали с эмблемой в виде сокола. Сокол… эмблема Селуков из Кашана, граничившего с Мервой – провинцией, которой управляет Мансур. Возможно, этот человек подобрал кинжал как трофей, отбивая набег кашанцев. Но воспоминания, нахлынувшие в мой разум, подсказывали, что кинжал принадлежит ему. Может, этот человек служит кашанским Селукам? Я покопалась в голове, но обнаружила лишь довольно неприятные воспоминания о темном месте, где я чувствовала себя зажатой, как будто меня душат.

По крайней мере, было очевидно, что тот, в кого я вселилась, закаленный боец и предан Мансуру – когда ему платят, и в Мерве у него есть жена и четверо детей. Суровые морщины на моем лице говорили о возрасте. А с возрастом, надеюсь, пришло и уважение. Странно, что брови казались отсутствующими – там, где должен быть густой лес, топорщились лишь редкие и жесткие волоски.

Я вышла в коридор Песчаного дворца, где покрытые мозаикой стены освещались изумрудными лампами. Справа через открытое окно с золотистыми ставнями с узором из звезд проникал ветерок, несущий прохладу к балкам потолка.

У каждой двери стояли стражники Мансура. Некоторые кивали мне, я кивала в ответ. Похоже, мой ранг не слишком высокий, но и не слишком низкий, и это отлично. Когда перемещение душ завершится, этот сосуд ничего не будет помнить, но его обвинят в том, что я собираюсь сделать, и, возможно, сочтут шпионом, а это мне на руку.

Проходя мимо расписных двойных дверей, ведущих в тронный зал, я увидела идущего по нему широкоплечего мужчину в парче с узором из золотых листьев и женщину в такой же одежде, с ним под руку. Без сомнения, это румяное лицо торговца пряностями Озара и его жены, младшей сестры Мансура и Миримы.

Значит, он на свободе. Интересно, какую сделку он заключил с Мансуром?

В любом случае, у меня не было времени это выяснять, поэтому я пошла дальше через прихожую к выходу.

Наконец я подошла к арочным воротам, у которых возвышалась статуя симурга. Я ускорила шаг по саду и его дорожкам из песчаника, пока не оказалась за воротами. Отсюда было десять минут ходьбы по пустынным, обсаженным пальмами улицам к старым казармам, где Като, а теперь Мансур держали так называемых заговорщиков, обвиненных в убийстве Тамаза.

Глядя на огороженную территорию, я размышляла, что делать. Като держал здесь своих врагов, как и Мансур. Враги твоих врагов – хорошие союзники, но некоторые из них – все равно твои враги. Так что за этими воротами находились враги моих врагов, враги моих союзников, но не союзники моих врагов, а также несколько союзников моих союзников. Все запуталось; я не могла тратить драгоценное время на то, чтобы разобраться в этом, и должна была ударить как молот.

Я вытащила кинжал из ножен, восхитившись соколом на его рукоятке, и прорезала линию на ладони. Потом лизнула кровь искателя, по вкусу она напоминала мою собственную. Я нарисовала кровавую руну на лезвии кинжала: два глаза и солнце между ними. И прошептала:

– Утренняя звезда, возьми у меня и отдай свое.

Руна засветилась.

Я приблизилась к охраняющим ворота двум часовым в зерцальных доспехах и кивнула им:

– Мансур хочет видеть сына Великого визиря. Я провожу его во дворец.

Они переглянулись, подняв брови.

– С чего вдруг он послал сапера? – спросил один.

Вот оно как… Я сапер, это объясняет, почему у меня почти нет бровей. Неудивительно, что меня затопили воспоминания о жарких помещениях и удушающих туннелях. Моя работа – взрывать бомбы и сносить с лица земли высокие стены.

– Я попросил… дать мне больше обязанностей, – пробормотала я дрожащим голосом.

Судя по их суровым взглядам, это не сработало.

– Кстати, я когда-нибудь показывал вам свой кинжал? – Я вытащила его, демонстрируя сокола и кровавую руну. – Этот сокол… такая искусная работа, правда?

– У тебя тут… кровь, – сказал часовой, уставившись прямо в глаза руны. – Как красиво… кровь.

Они выпрямились и вытаращились прямо перед собой. Я щелкнула пальцами у них перед глазами. Даже не моргнули.

Я обшарила их, пока не обнаружила ключ от ворот, висящий на связке у пояса – ржавый и увесистый кусок металла. Пришлось немного повозиться с замочной скважиной, чтобы отпереть ворота, но в конце концов скрипучие створки распахнулись.

Старая казарма представляла собой широкий внутренний двор с жилыми комнатами по каждой стороне. Все вокруг покрывал песок, даже высохший колодец в центре. Комнаты не были заперты на замок, лишь перегорожены деревянной планкой и закрыты на щеколду. Я подняла планку на ближайшей двери, открыла щеколду и толкнула дверь. Внутри воняло немытым телом и мочой. На полу сидел мужчина с приплюснутым носом и чесал голову. Я уже его видела – он стучался в двери Стеклянного квартала. Сборщик податей? Интересно, чем он досадил Като, Мансуру или обоим? Оставив дверь открытой, я пошла к следующей.

Одну за другой я открывала двери и спешила дальше, не трудясь посмотреть, кого освобождаю. Площадь медленно наполнилась визирями, чиновниками, благородными пашами и другим людом, вонючим и грязным. Некоторые помогали мне освободить остальных, и вскоре больше сотни дверей старой казармы были открыты.

Из одной из них появился Хадрит с бородой до груди, выглядел он так, будто учуял в воздухе что-то странное. Тюрьма пошла ему на пользу, умерив гордыню. Сын Великого визиря обладал влиянием, которого не было у Хизра Хаза и Като, а его сообразительность могла посоперничать с моей, если не превзойти ее. Лучше пусть он будет на нашей стороне, чем с Мансуром.

Я изучила сброд, заполонивший площадь, особенно жен, выкликавших имена мужей. Слишком шумно. Я с тревогой взглянула на караульную башню. Хотя, учитывая палящее полуденное солнце и лень, часовые, скорее всего, задремали.

Я пересекла двор. Веры здесь не было. Где же Мансур ее держит?

Когда пленники подошли к воротам и начали спорить, благоразумно ли сбежать, гул усилился. Часовые в деревянной караульной башне наконец-то проснулись, схватили аркебузы и поспешили вниз. Это послужило искрой – с криками «Бежим!» и «Свобода!» заключенные ринулись через ворота. Вскоре двор опустел и затих, не считая отдаляющегося топота спасающихся людей.

Моя роль здесь завершилась. Я села на песок, потому что мир перед глазами треснул как стекло. И рассыпался. А я снова оказалась в большом сундуке под грудой одежды.

Не прошло и часа, как толпа из казарм подошла к храму святого Джамшида. У некоторых людей были ожоги и раны на спинах – вероятно, в них попали из аркебуз, пока они бежали на свободу. У каменной арки перед храмом собралось по меньшей мере сто человек, они громко просили Хизра Хаза о заступничестве. Как приятно было видеть во главе толпы Хадрита.

Хизр Хаз, Като, Хадрит и еще с десяток визирей вошли в жилые покои ордена, в пустую комнату с ковром травяного цвета. Я последовала за ними.

– Что она здесь делает? – спросил визирь с худощавым лицом.

Насколько я помнила, он привозил зерно из какой-то западной провинции. Если бы он только знал, что это я его освободила!

– Вы же собираетесь обсудить, как освободить наследника. А он мой сын.

Хадрит прислонился к дальней стене, с деревянной кружкой в руках. Мы посмотрели друг на друга, и по его безмятежному взгляду я поняла, что он не считает меня угрозой. Напрасно я беспокоилась о том, что он за мной следит – он явно не догадывался о моей роли в интриге, виновником которой считал Като.

У противоположной стены стоял Като со скрещенными на груди руками.

– И мы собираемся освободить наследника вместе с неблагодарными, виновными в смерти его любимого деда?

Хадрит отхлебнул из кружки и покачал головой:

– Я пытался спасти шаха! Если бы ты только послушал меня, химьяр!

– Ты обвинил меня! – покачал пальцем Като. – Обвинил меня в сговоре с колдуном ради убийства шаха! А потом замышлял меня сместить!

– Значит, нами обоими манипулировали! – Хадрит подошел к Като, вздернув подбородок. – Разве ты еще не понял? Колдун сделал так, чтобы мы не увидели реальную угрозу – Мансура и его прихвостня Пашанга!

– Думаю, гораздо больше тебя ослепила собственная алчность! – Като поднял открытую ладонь в сторону Хадрита. – Так кто сказал, что ты не с ними? И какие у тебя доказательства, что в этом замешан колдун? – Он усмехнулся – видимо, ему это казалось полной ерундой. – Давайте не будем забывать о показаниях гулямов Сиры. Вы тайно встречались, и не один раз, прежде чем она убила шаха. Когда я спросил, о чем вы говорили, ты не открыл рта. – Он обвел жестом визирей и членов ордена, собравшихся в комнате. – Теперь ты наконец заговорил, так что ждем, когда ты расскажешь правду.

– Правда в том, что Сира не убивала шаха. Она безобидна, как перышко на ветру. Ее телом овладел колдун!

Визири в унисон загалдели. Естественно, слова Хадрита казались им бессмыслицей. Хорошо.

Пока визири препирались, Хизр Хаз молча стоял у окна, опустив взгляд, словно в раздумье. Если раньше я беспокоилась о том, что знает Хадрит, то теперь все указывало на Мансура и Пашанга – в конце концов, они ведь совершили измену. Ничто не указывало на меня. Мне было интересно посмотреть, как они соединят свои истории воедино, словно пытаясь починить одну разбитую вазу осколками от другой.

– У силгизов было множество причин убить Тамаза. – Твердый голос Като заставил всех умолкнуть. – Сиру склонил на это брат. Мансур воспользовался обстоятельствами, которые возникли с твоей помощью!

Като кое-что понял, но только половину правды.

– Как удобно. – Хадрит скрестил руки на груди и с отвращением покачал головой. – Неужели твое поле зрения настолько узкое, что ты не способен увидеть узор на ковре, Като? Всеми, собравшимися здесь, играла как пешками некая сущность поумнее нас, и она помогла Мансуру захватить власть.

Хадрит понял вторую половину правды. Однако вместе две полуправды образовали полную ложь, которая была мне очень на руку.

– Некая сущность! – фыркнул Като. – Ты хочешь внушить, что против нас злоумышляет сам Ахрийя!

Эти двое уже готовы были схватиться, когда я шагнула вперед и топнула ногой:

– Если вы поддерживаете Кярса, значит, на одной стороне. Когда он приедет, то и решит, кого наказать и за какие преступления. А если что-то случится с моим сыном, преступником станет каждый из вас!

Хизр Хаз выступил вперед:

– Она права. О том, что было, можем поспорить и потом. Сейчас важно только вернуть ее сына и захватить Песчаный дворец. – Он повернулся к Хадриту: – Сколько человек у тебя есть?

– Сотни пашей, которые мне обязаны, – ответил тот. – Они откликнутся на мой призыв, вместе со своими воинами.

– Ну вот, от стука по горшкам ты перешел к игре на ситаре, – сказал Като, глядя на Хадрита. – Нам нужно больше людей. Я не могу дать много гулямов. Стена длинная, и, если мы оставим большую брешь, Пашанг тут же через нее переберется, зуб даю.

У Пашанга было достаточно всадников, чтобы подавить гулямов, орден и воинов, которых соберет Хадрит. Если он войдет в город, наши надежды обратятся в прах.

Я никак не могла отделаться от одной мысли.

– А если… – начала я и засомневалась – быть может, это глупо. – А если попросить Лучников Ока охранять стену?

Все мужчины уставились на меня. Молча. А потом начали качать головами и презрительно фыркать.

Като хмыкнул:

– В Химьяре говорят: «Никогда не доверяй лабашцу. Он пустит стрелу тебе в зад, как только повернешься к нему спиной». Я обязан охранять стену. И не отдам ее орде язычников.

– Селуки доверяют им самые важные послания, – возразила я. – И они преданно исполняют свою роль.

– Да? – нахмурился Като. – Лучники ничего не сообщили о шахе Кярсе, ни одного послания, хотя я ежедневно шлю ему депеши, чтобы он был в курсе происходящего.

Может, Кярс просто не хотел, чтобы кто-либо знал, где он сейчас и когда прибудет.

– Ты посылал всадников? – спросил худощавый визирь, которого я освободила. – Помимо лучников?

Като кивнул:

– Разумеется. Но ни один не вернулся. Порой я опасаюсь, что мы заперты в этом городе как в клетке… вместе с красным тигром.

Может, это Кярс не разрешает всадникам вернуться?

Все замолчали, погрузившись в размышления.

Тишину снова нарушил Като:

– Насколько я понимаю, учитывая скорость передвижения войск, есть несколько вариантов, когда прибудет шах Кярс. Если бы он поскакал с небольшим эскортом на кашанских лошадях, то был бы здесь еще вчера. Но вместе со всей армией ему потребуется еще шесть дней. А если с артиллерией, то все две недели.

Хизр Хаз вздохнул:

– Шесть дней могут растянуться и на шесть лет, если Мансур захватит власть. Все зависит от нас. Если Кярс вернется в город, который будут удерживать йотриды, все мы окажемся в могиле, а ему придется осадить город.

– Тем больше у нас причин довести дело до конца, – сказала я. – Тем больше причин объединиться, не сворачивать с пути и спасти моего сына. – Все посмотрели на меня. Хадрит с обнадеживающей улыбкой, Като с уверенным взглядом, а Хизр Хаз с легким кивком. Но даже имея в союзниках трех самых могущественных людей в городе, я все равно понимала, что все зависит от меня. – Так каков наш план?

Сегодня вечером Като нападет на Песчаный дворец, и его люди окружат все ворота, преодолеют стены и уничтожат личную охрану Мансура. А его возьмут в плен, и пусть Кярс решает его судьбу. А что буду делать я? Ждать, разумеется. Ждать в сундуке с одеждой, откуда я позабочусь о безопасности сына.

Однако меня не покидали мысли о йотридах. Отец говорил, что Пашанга «скрывает облако», через которое даже он не может «проникнуть», и его намерения и действия «принадлежат не этому миру». Все боялись Пашанга, но я опасалась, что боялись недостаточно. Нам нужно больше людей в караул на стенах, пока гулямы и орден захватывают дворец. Поэтому я послала человека из ордена за Абунайсаросом, Великим магистром Лучников Ока.

Он прибыл прямо на закате с тремя лучниками и рыжей девушкой, которую я заметила ранее. Во всем этом безумии я забыла о ней и ее незнакомом типе крови. Быть может, если я правильно разыграю карты, мне удастся получить два яйца от одной наседки.

Мы сели рядом с Като за низкий деревянный стол в трапезной ордена, с каменным полом и голыми стенами. Из кухни доносились шаги, плеск воды и лязг кастрюль – там люди всегда были при деле. И оттуда растекались приятные ароматы чечевицы и мяты.

Борода Абу доходила ему до пупка, и он был таким высоким, что и сидя напоминал башню. Рядом с ним терялся даже Хадрит.

На кухне ордена не было ни розовой воды, ни шербета, ни спиртного, и нам подали воду. Рыжая девушка, Сафия, отпила из кружки и, нахмурившись, опустила ее.

– Она мне помогает, – сказал Абу. – А взамен я обучаю ее тому, что знают только Великие магистры Лучников Ока.

Я задумалась, как она этого добилась. Она явно не была застенчивой и тихой девушкой, которой казалась. После этой встречи нужно разузнать о ней побольше.

Като держал спину прямо, руки скрещенными и не сводил взгляда с Абу. Интересно, насколько хорошо они знакомы. В любом случае, предубеждения Като наверняка перевесят.

– У меня есть только пять минут, – сказал Като, засопев. – Убедите меня, что лабашцам можно доверить что-либо серьезнее бумаги.

– Кровавая чума разрушила нашу страну, как и твою, брат. Теперь мы оба служим Аланье.

Като фыркнул:

– Верно. И сколько тебе платят?

Абу тоже фыркнул:

– А сколько платят тебе?

Оба что-то проворчали себе под нос.

– Послушайте, – вмешалась я, – мой возлюбленный Кярс полностью доверяет Лучникам. – Он никогда о них не упоминал, но имеет смысл приплести сюда человека, мнением которого оба дорожат. – Он считает их самыми преданными слугами Аланьи, как и его отец, и отец его отца. Абу, ты поможешь защитить городские стены от йотридов?

Он глотнул из кружки, замочив бороду.

– Без колебаний. Ведь ты мать наследника престола, и мы сделаем все, что попросишь. А кроме того, мы с удовольствием воспользуемся возможностью заслужить доверие народа.

Като с отвращением хмыкнул:

– Она может быть хоть матерью самого святого Хисти, но здесь, в Аланье, матери не отдают приказов, по крайней мере пока. Тебе понадобится мое одобрение, а я еще не убежден.

– Теперь приказы отдают рабы?

Когда Абу пожал плечами, они почти коснулись ушей.

– Рабы правили многими землями Селуков, – ответил Като. – Говорят, янычар, Великий визирь Сирма, имеет больше преданных сторонников, чем шах.

– Вот как? – отозвался Абу. – А я слышал, что жена шаха дергает его за ниточки. Свирепая женщина с огненными волосами, которая помогла сокрушить крестейцев.

– Наложница, – прошептала рыжая девушка. – Не жена.

Я ничего о ней не слышала, но какая разница?

– Рабыня, наложница, – сказала я. – Совсем как я. Но я никого не дергаю за ниточки и не отдаю приказы. Это лишь предложение, которое пойдет на пользу всем, я уверена. – Я повернулась к Като: – Силы кагана Пашанга превосходят наши в десять раз. Если оставить хоть один участок стены без присмотра, он захватит всю. Если ты сейчас решишь отказаться от помощи Лучников, все дальнейшее будет на твоей совести. А я позабочусь, чтобы Кярс об этом узнал.

Като вздохнул.

– А если эти этосиане нас предадут? – он мотнул головой в сторону Абу. – Мне придется это расхлебывать?

Я покачала головой:

– Обещаю, если вдруг такое произойдет, я скажу Кярсу, что это моя вина, а не твоя.

– Влюбленные не видят изъянов, – насупился Като. – Все равно обвинят меня, и ты это знаешь. Порой я жалею, что продал себя во дворец. – Он посмотрел на меня: – От вас, Селуков, больше бед, чем прибыли.

Меня впервые назвали Селуком. Я постаралась принять это как должное.

– Ты продал себя? Как человек может добровольно стать рабом?

Я сделала то же самое ради своей миссии.

Като никогда не рассказывал о себе, поэтому сейчас заколебался, почесывая бороду.

– Какое-то время я был воином на службе у султана Химьяра… на том жалком клочке, которым он правил, после того как кровавая чума отравила большую часть нашей земли. У нас было слишком мало урожая и слишком много голодных ртов, и султан ежедневно посылал нас сгонять, обращать в рабство и продавать целые племена – мужчин, женщин и детей. – Он усмехнулся в сторону Абу: – Все это время мы отбивали нападения твоего народа на то немногое, что осталось. Я убил больше лабашцев, чем зубов у меня во рту.

Так вот почему у него до сих пор остался химьярский акцент. Его не поработили в нежном возрасте, как большинство гулямов.

– Я… устал от этого. Оказалось, что настоящий ужас – вовсе не кровавая чума. То, как мы поступали друг с другом после нее, было гораздо хуже. Я хотел большего, а не просто быть частью бесконечного цикла кровопролития и порабощения. Поэтому однажды, устав от всего, я присоединился к каравану тех, кого поработил. – Он заложил руки за голову и откинулся назад. – И представьте – теперь я сижу здесь, самый могущественный человек в величайшем городе мира.

– Мы мало чем отличаемся, – сказал Абу, кивая. Рассказ Като явно произвел на него впечатление. – Лучники тоже хотели большего. Когда-то Аланья была нашим кровным врагом, но кто будет отрицать ее притягательность? Скажи, ты скучаешь по Химьяру?

Като покачал головой и хмыкнул:

– Никогда. Я не оглядываюсь назад. Скучать по ушедшему – значит впустую растрачивать возможности.

Абу улыбнулся:

– Но по кое-чему ты наверняка скучаешь. По терпкому и сладкому сиропу ореха саппа. По знойному воздуху моря Ям-Сап. По только что обжаренным кофейным зернам из еще горячего помета желторогих горных козлов.

Последнее… звучало довольно мерзко. Но Като закрыл глаза и глубоко вдохнул, как будто нюхая кофе. Затем улыбнулся и покачал головой:

– Ай-ай-ай, теперь ты дергаешь меня за ниточки. – Като погрозил Абу пальцем: – Я же сказал, что не оглядываюсь назад. Так давай смотреть вперед – если йотриды войдут в город, мы все умрем.

Абу хрустнул пальцами.

– Лучники Ока позаботятся о том, чтобы не вошли. Мы самые лучшие в мире защитники стен. И наши стрелы, и слова надежны и попадают в цель быстрее, чем любая пуля.

– Пусть твои стрелы будут точнее слов, – хохотнул Като и глотнул воды. – Клянусь Лат, пусть они будут намного точнее.

– Значит, договорились? – спросила я Като.

Он стукнул кружкой по столу.

– Время затягивает свою петлю. Мне пришлось довериться Хадриту, а теперь приходится доверять лабашцу. Но я чувствую, как веревка трется о мою кожу. Я мертвец в тысяче вариантов развития событий и выживу только в одном. Так пусть он и осуществится.

Он протянул руку.

Абу пожал ее и скрепил договор радостной улыбкой:

– Ты об этом не пожалеешь, мой химьярский друг.

После встречи я последовала за Сафией в пустой храм, который закрыли для простого люда. Она не воздела руки в молитве, а просто уставилась на усыпальницу, словно погрузившись в раздумья.

Я встала неподалеку, и мое присутствие вырвало ее из транса. Она выдавила слабую, почти боязливую улыбку и отвела взгляд.

Я попыталась вспомнить несколько кармазийских фраз, которые знала, а потом сообразила, что могу говорить по-кармазийски. Каким образом? А откуда я знаю крестейский? Или химьярский?

– Как дела?

Надеюсь, у меня правильный выговор.

Девушка ответила по-кармазийски «хорошо», хотя и с нервным трепетом, причем прибегла к неофициальной форме, так не говорят с членом правящей семьи. Откуда я так много знаю об их малоизвестном языке?

– Прости, – сказала я по-парамейски, – я плохо понимаю ваш язык.

Точнее, не должна понимать. Очередная загадка среди прочих.

– Тебе и незачем. Мы все говорим по-парамейски.

Я пыталась вспомнить, часто ли среди кармазийцев встречаются редкие типы крови, но в первом томе «Типов крови» об этом не упоминалось. Может быть, если бы у меня было время прочитать второй том, я узнала бы о типе ее крови и возможностях, которые он открывает. Я спрятала книгу у себя в комнате и надеялась вскоре вернуться к чтению.

– Ты тоже будешь защищать стену? – спросила я.

– Если захочет Абу.

Она всегда отвечала кратко.

И это только больше распалило мое желание докопаться до сути.

– А чего хочешь ты? Тебе вообще есть до всего этого дело? До войны между дядей и племянником?

Она шевельнула губами, но засомневалась. Поразмыслив, она сказала:

– Кярс… достойный человек.

И она туда же? Почему все так считают? Неужели они не видят его притворство? Хотя подобная вера была мне на пользу, меня тревожило, с какой легкостью люди в эти дни готовы обмануться.

– Да, достойный, – ответила я. – Он так или иначе дотянулся до каждого аланийца. – В особенности он любил дотягиваться до женщин, своих или чужих. – А как он улучшил твою жизнь, дорогая?

– Он спас моего отца, – прошептала она.

Интересно, в каком смысле, метафорическом или буквальном?

– Да? И как же?

Наконец-то она посмотрела на меня. Ее глаза с золотистой радужкой… были такие яркие, но суровые.

– Отец сражался за сирмян в битве при Сир-Дарье. Крестейцы убили бы его, если бы вовремя не прискакал Кярс.

Неожиданно и озадачивает.

– Твой отец… был янычаром?

Она покачала головой:

– В той битве не участвовали янычары. Мой отец был… хазом… на службе у Хайрада Рыжебородого.

– Прости, – смутилась я. – Я мало знаю о том сражении, не считая подвигов моего возлюбленного.

– Я обязана Кярсу, – сказала она. – Я буду защищать стену.

Меня грызло внутреннее ощущение, что она чего-то недоговаривает. Но я никак не могла нащупать фальшивую ноту в ее истории. Тем временем в зал вошла уборщица – седая женщина в рясе. Воздев руки, она быстро произнесла молитву и подмела и без того чистое помещение, держась от нас на расстоянии.

Я решила прибегнуть к другой тактике, хотя это меня и раздражало.

– Знаешь, для поэтов на площади Смеха красота и кармазийки – синонимы. А среди кармазиек, которых я видела, ты самая потрясающая. – Это была небольшая натяжка. Хотя она была привлекательной, я видела и покрасивее среди часто посещающих гарем танцовщиц. – Почему тебя еще не умыкнул сын какого-нибудь богатого визиря?

– Я низкого происхождения, – ответила она. – Дочь хаза. С какой стати кто-нибудь…

– Ты не низкого происхождения. Твой парамейский лучше, чем у султанши Миримы, по крайней мере если выдавить из тебя больше пары слов. А твой акцент. Я не могу его точно опознать, но он не кармазийский, в этом я уверена. Ты почти не говоришь по-кармазийски, запинаешься даже на собственном имени. Нет, ты не та, за кого себя выдаешь.

Она повела плечами и слегка нахмурилась, показывая, что ей плевать.

– А если и так? Тебе-то какое дело? А может, кислый фрукт обвиняет сладкий виноград? Может, ты и сама не та, кем кажешься. Ты говоришь на парамейском, словно лично сочинила Писание Хисти, а акцент у тебя как в старой пьесе из времен святых правителей. Но мне и дела нет.

Какая проницательность. Я бы отстала от нее, но это не в моем стиле.

– Дочери хазов смотрят много пьес?

Ее усмешка немного меня кольнула.

– Рабыня – так ты назвала себя. Моя мать тоже была рабыней, но непростой. Мы все – нечто большее, не так ли? Пытаемся вырваться из клетки своего рождения.

Верно подмечено. Но водяные часы уже опустели, а предстоит сделать еще так много.

– Хорошо сказано. Боюсь, у меня мало времени. Надеюсь, я тебя… не оттолкнула. Мне хотелось бы еще как-нибудь поболтать.

– Чтобы меня оттолкнуть, требуется что-нибудь посерьезнее.

На этом я покинула храм. Когда я шла к своим покоям, ко мне подбежала Селена, тяжело и хрипло дыша.

– Зедра, должна тебе кое-что сказать. Быть может, ты мне не поверишь… но я должна тебе сказать.

Я коснулась ее щеки, порозовевшей от беспокойства.

– Что случилось?

– Та девушка в храме. Ты знаешь, кто она?

– Ты подслушивала?

Она покачала головой:

– Нет, я пошла тебя искать, но когда увидела ее. Клянусь Архангелом и Двенадцатью, я уверена, это она.

– Успокойся. Тебе некуда торопиться. – Я обняла ладонями ее щеки – этот жест обычно помогал расслабиться моей старшей дочери. – А теперь расскажи, что собиралась.

Похоже, это ее не успокоило, и, задыхаясь, она произнесла:

– Я… я была.

– Просто скажи это.

– Я была на ее похоронах! Я видела, как ее похоронили в саду Небесного дворца! Закопали ее святилище – как там говорят у вас. Как и мой дед, эта девушка должна быть мертва!

Все это звучало как какая-то бессмыслица, но Селена говорила явно искренне.

– Кто должен быть мертв, милая?

– Ее зовут Сади. Она спасла мне жизнь. И она – дочь шаха Сирма!

Эти слова будто нитью сшили все разрозненные лоскуты воедино. Ну конечно, вот почему она поправила Абу на встрече, она говорила о собственной матери, которую гордо упомянула и в нашем разговоре в храме. А Кярс и впрямь спас ее отца, шаха Сирма.

– И ты утверждаешь… что она умерла?

– Мой дед убил ее камнем! Все в Сирме считают ее мертвой! Но это она! Клянусь Двенадцатью и великими апостолами, клянусь.

– Ладно, ладно. Я поняла. Успокойся. Спасибо, что сообщила.

Уже второй человек, по мнению Селены, восстал из могилы. История крестейского императора была широко известна, но еще и эта девушка? А не может ли это быть связано с неизвестным типом ее крови?

Солнце уже коснулось земли, одарив нас безветренным вечером. Я посмотрела в сторону висящего на небе месяца. Като сказал, что время – это петля на шее, и оно начало душить меня. Нашей наспех собранной коалиции следует приступить к делу, пока Мансур и Пашанг не укрепили позиции, а я должна защитить своего сына – не просто моего сына, а Потомка. Щит против Великого ужаса. Падишах Последнего часа. Вот что должно быть в центре моего внимания, а не какая-то принцесса, которая якобы воскресла.

Кто-то застрекотал у моего уха. Кузнечик. Он приземлился на ближайшую арку, подергивая усиками. К нему присоединились еще четыре, бесцветные и толстые. Саранча. Их писк напоминал звон разбитых колоколов.

Рой саранчи опустился на храм. Селена вздрогнула и обхватила себя руками. Неужели в Крестесе не бывает нашествия саранчи? Она, несомненно, сожрет урожай, но страдать будет простой народ, а не мы.

– Это не опасно, милая. – Я коснулась ее плеча: – Пойдем внутрь. У нас еще много дел.

И все же я взглянула на небо, где рой заслонил луну, и даже звезды померкли.

19. Сира

Башню мудрости облепила саранча, город наполнился леденящим кровь визгом. Насекомые извивались на известняке, словно Башня плавилась среди ночи. Это напомнило мне о Дворце живых, выстроенном из кричащих ртов и глаз. Учитывая все, что я сделала, быть может, и я когда-нибудь окажусь в той куче человеческих тел.

Мы с Пашангом и с сотнями всадников скакали по улицам к Башне. Я ехала за спиной Текиша, брата Пашанга, поскольку была слишком слаба и не могла ехать сама, и хваталась за кольчугу на его талии, чтобы не упасть. Ни единого аланийца на улицах: что еще они могли делать, кроме как молиться, прижимаясь друг к другу?

Я не наблюдала за битвой, но, судя по восторженной болтовне йотридов, она была жестокой и быстрой. Они устремились к той части стены, которую саранча облепила так густо, что гулямы ничего не видели, вскарабкались наверх с помощью лестниц и уничтожили растерявшихся гулямов. Едва йотриды открыли ворота, уцелевшие гулямы отступили ко второй стене, где через несколько минут повторились те же события. Пашанг, кажется, подстрелил троих. Все хвастались тем, скольких убили. Я в каком-то смысле убила столько, сколько все они вместе взятые, но сейчас было не время и не место об этом думать.

Но пока мы ехали, я почувствовала себя лучше, понимая, что это благодаря мне мы пробились сквозь две стены и уничтожили сотни гулямов. Они подчинялись Като, а как приятно нанести ответный удар убийцам моего брата. Хотя Хизр Хаз и считал, что Мансуру и Пашангу помогал колдун, но почему тогда колдун не помог Пашангу попасть в город? Нет, мне все еще казалось, что это Като, ведь если бы Мансур не пришел, он оставался бы главным. Пашанг был его врагом, значит, он – враг моего врага и мой союзник, по крайней мере в данный момент.

Разве не так действовали все в этом городе? Сегодня враг, назавтра союзник, а на следующий день снова враг, и все из корысти. Пашанг считал, что я убила Тамаза, и все же его это не волновало, будто я убила жука, а не шаха Аланьи. Казалось, он лучший из возможных моих союзников, но это лишь до тех пор, пока я не разоблачу колдуна и не очищу свое имя.

Перед Башней на площади столпились Философы, саранча сидела на их высоких фетровых шляпах. Некоторые держали стеклянные банки и собирали в них трепещущих насекомых, будто собирались их есть. Но скорее всего, они, как и подобает Философам, намеревались изучать тварей, созданных мной из воздуха.

Мы верхом на конях окружили их, и они сбились в кучу, некоторые сжимали в руках аркебузы. Один поднял оружие, и Пашанг выпустил стрелу, она пронеслась по воздуху и пронзила Философу шею. Тот упал наземь с выпученными глазами, а остальные Философы подняли руки.

Сквозь толпу к Пашангу пробился Литани.

– Ты только что пристрелил главного эксперта этой страны по катоптрике[1].

Пашанг убрал лук за спину и пожал плечами:

– Катоптрика? Это такая рыба?

– Ты приобретаешь опасных врагов, каган Пашанг, – улыбнулся Литани, как мне показалось, излишне непринужденно. – Или ты просто свернул не туда по пути в Песчаный дворец?

– Нет, я именно там, где и хочу быть. – Пашанг спрыгнул с лошади. Между свежими пятнами крови от его зерцальных доспехов отражалась луна. Он взглянул сверху вниз на Литани: – Я здесь ради Эше. Отпустите его, и мы уйдем. А если откажетесь…

Он кивнул на убитого:

– Зачем тебе бывший Апостол?

Пашанг положил руку на плечо Великого философа:

– Литани, помнишь нашу последнюю встречу?

– На свадьбе внучки Мансура? Да, и что?

– Ты был там с женой и тремя сыновьями. Благословенная и прекрасная семья, хотя припоминаю, что один из твоих сыновей слегка перекормлен. Думаю, из него получилось бы неплохое сиденье для моей победной трапезы нынче вечером. Мой брат немного полегче, ему и твоя жена подойдет. И кстати, вы ведь живете в Стеклянном квартале?

Литани покачал головой:

Сколько раз ты уже повторял такие слова? – Он холодно усмехнулся. – Позволь мне кое-что прояснить. Нас, Философов, не касаются ничтожные вопросы престолонаследия Селуков. Мы подобны облакам в небе, совершенно равнодушным к битвам внизу.

Пашанг выхватил из колчана стрелу и подбросил вверх, не спуская глаз с Литани. Стрела несколько раз перевернулась в воздухе и со стуком упала на булыжник, наконечником к молодому Философу с довольно длинной шеей.

Двое всадников схватили его и бросили лицом вниз. Он взвыл, извиваясь в их крепкой хватке. Остальные Философы возмущались и выкрикивали имя этого человека. Но Литани оставался бесстрастным и хладнокровным.

Пашанг поставил сапог на шею молодого Философа.

Текиш обернулся ко мне и сказал:

– Это будет… жестче, чем всегда. Отвернись.

Я покачала головой:

– Я усвоила, что если люди не боятся тебя, то они, скорее всего, причинят тебе боль. Я понимаю, что и мне следует так действовать, чтобы преуспеть.

– Это самая мудрая речь из всего, что когда-либо исходило из уст силгизов.

Пашанг убрал сапог с шеи вопящего человека.

– Знаете, а я передумал. Будем милосердны, хоть раз.

Два йотрида подняли молодого Философа на ноги. А потом один схватил его за правую руку, а другой за левую. Каждый потянул, словно руки были веревками. Вопли человека становились все громче. Милостивая Лат! Кости хрустнули. Философы смотрели, разинув рты, а йотриды улыбались. Щелк-щелк. У меня от этих звуков свело живот. Шея с левой стороны оторвалась от плеча, и теперь голова несчастного свесилась вправо – кажется, воин справа оказался сильнее. Он вскричал от радости, будто выиграл.

Я заставила себя смотреть, как Пашанг вытащил из ножен ятаган и разрубил измученного и уже замолчавшего Философа пополам. Два йотрида разорвали его на

части, кровь и внутренности с запахом меди и холодного гнилого мяса хлынули на булыжную мостовую.

Я прикрыла глаза, но видела эти внутренности и под веками. Вот из этого мы и состоим? Можно так же разорвать мою плоть? Теперь я сожалела, что не отвела взгляда, и вообще что пришла сюда. Но мне нужно собраться с силами для того, чему предстояло произойти.

– У него многовато крови для облака. – Пашанг улыбнулся Литани: – Но возможно, кровь тебе не так уж дорога. А теперь пусть твои следующие слова будут более приятны, чем бабье нытье, не то я наполню целую реку чернилами и костями.

Бросив взгляд на вход в Башню, Литани произнес:

– Спроси его, готов ли он расстаться с бывшим Апостолом. – Потом он повернулся к Пашангу: – Ты совершил смертельную ошибку. Есть причина, по которой Песчаный дворец никогда не вмешивается в наши дела. Ты пожалеешь об этом.

– Я добавлю это к длинному списку, на самом верху которого поедание сырым собственного отца. Я сожалею, что сперва его не приправил.

Я держалась позади Текиша, стараясь не привлекать внимания. Выдающаяся жестокость Пашанга одержала победу. Философы, при всей своей просвещенности, состояли из крови и внутренностей. Их Башня была выстроена из камня и бумаги, и если Пашанг пожелает, то покончит с ними этой же ночью, как обычно и делал.

– Не хочешь страдать за свои чернила? – сказал Пашанг Литани, пока все мы ждали. – Поэтому я тебя и не боюсь.

– О, мы все готовы умереть. Но это зависит не от нас.

– Я не сказал «умереть». Смерть – это покой. Она полная противоположность страданию. А сколько раз ты сгорел бы в аду за книгу?

Когда Эше вышел из двустворчатой двери, саранча все еще кишела в воздухе. Я едва не спрыгнула с лошади и не бросилась его обнимать, но Текиш поднял руку, останавливая меня.

Человек в плаще с цветочным узором сопроводил Эше к Пашангу. Его лицо укрывал капюшон. Я почти не могла его разглядеть, лишь видела что-то вроде повязки у него на глазах.

Но Эше не поднимал взгляда. Он был одет в белый кафтан, шитый на человека вдвое крупнее. Его тело, кажется, не пострадало, но, судя по дрожи, дух определенно ослаб.

– С тобой все хорошо? – спросил у него Пашанг.

Эше ничего не ответил, продолжая смотреть в землю. Я с трудом заставила себя остаться на лошади, меня охватила тревога. Почему он не говорит?

– Нет, – сказал человек в плаще с цветочным узором, голос исходил из темной глубины горла. – Он, скажем так, чересчур много выпил.

Вглядываясь в затененное лицо человека в плаще, Пашанг произнес:

– Ты… я знаю тебя… ты был там…

Они знают друг друга? Тогда кто это?

Человек в цветастом плаще развернулся и пошел к Башне. Прежде чем он успел войти в дверь, Пашанг схватил костяной лук, натянул тетиву, прицелился и выпустил стрелу.

Она взлетела в воздух, вспыхнула и обратилась в пепел, не успев пронзить человека в расшитом цветами плаще.

– Если еще раз попытаешься, я справлюсь первым, – сказал незнакомец.

Во имя Лат, что это за колдовство?

Литани ухмыльнулся и проследовал за своим хозяином в дверь Башни, а саранча продолжала стрекотать.

Не встречая сопротивления, мы направились по улицам к Песчаному дворцу. Стражники Мансура пропустили нас через ворота. Мне не терпелось узнать, что с Эше, но Пашанг не позволил бы, пока мы не окажемся в безопасности. Я оглядывалась, но не видела моего только что освобожденного друга, что меня тревожило. Он ехал где-то позади, и нас разделяли сотни всадников.

Такое возвращение в Песчаный дворец наполнило меня жгучим ужасом. Неужели это я только что привела врага в дом? Как теперь Кярс взойдет на трон, ведь Мансур захватил здесь власть с помощью йотридов? И тем не менее…

Если я смогу жить здесь, в своем доме, что мне за дело до того, кто сидит на троне, Кярс или Мансур? Пока я наверху, как можно дальше от смерти, какая разница, на чьих плечах я стою?

Пока мы проезжали арки и кишащие саранчой сады с хрустальными фонтанами, мерцавшими в лунном свете, я думала о том, что почти не знаю сама себя. Я вряд ли знаю, на что способна и что готова сделать, просто чтобы чувствовать себя лучше. Разве у меня были более возвышенные и благородные цели, чем помощь себе и своим друзьям? Чем я отличалась от продажного визиря, Озара или Мансура? Хадрит, каким бы корыстным он ни был, все же был верен дружбе с Кярсом, без сомнения, прямым законным наследником.

Но для чего хранить верность тому, кто никогда не заботился обо мне? Хотя по закону Кярс и стал моим мужем, будет ли шейх Хизр настаивать на осуществлении нашего брака, особенно когда вся страна считает, что я убила Тамаза? Вопросов было так много, и я полагалась на других в их решении. И к чему меня привела такая политика? Я осталась без глаза и была брошена умирать.

– Сира, – прервал мои размышления Текиш. Мы ехали через дворцовый сад, мои вспотевшие руки цеплялись за его окровавленную кольчугу. – Нельзя, чтобы тебя здесь увидели. Какой-нибудь из визирей может тебя узнать, и возникнут проблемы. – Он протянул мне оранжевый тюрбан и повязку на глаз: – Надень это. Ты будешь моим безбородым мальчиком на ночь.

– Ты любишь одноглазых мальчиков, Текиш? – спросила я, дивясь своей дерзости.

Его смешок утонул в непрерывном скрежете и щебетании саранчи.

– Не заставляй меня сожалеть, что произнес то, чего не стоило говорить султанше.

– А почему нет? Может, мне это понравится.

– У йотридов жестокие шутки. Тебе такое нравится, Сира?

Я так не думала, но я себя едва знала.

– Нет, – прошептала я, надеясь, что это правда.

Текиша кто-то окликнул. Наездница, скакавшая слева от нас, с ревнивым взглядом и волосами, не достающими до ушей. Кровь покрывала копье на ее спине. Я видела ее в авангарде, когда йотриды атаковали городские ворота.

– Жена недовольна, что ты меня держишь так крепко, – усмехнулся Текиш. – Возможно, ей станет лучше, если ты будешь похожа на мальчика.

– Ты думаешь? А мальчиков трахать она тебе позволяет?

Он отпил из бурдюка и протянул его мне.

– Да, она меньше ревнует, когда мой член лижет мальчик.

Я скривилась, не желая ничего знать об извращениях Текиша. Достаточно и своих. По удовлетворенной ухмылке Текиша нельзя было разобрать, шутит ли он.

Однако взгляд его жены мне многое прояснил, наполнил тошнотворной осторожностью. Я не нуждалась в новых врагах и потому ослабила хватку на кольчуге Текиша и отодвинулась к краю седла.

– Ладно, тогда буду твоим мальчиком.

Я понятия не имела, как повязывают тюрбан, но после многих попыток стянуть, намотать и завязать сумела спрятать под него свои волосы длиной до плеч. С повязкой на глаз я справилась довольно легко. Наконец я стала совершенно неузнаваемой – и умом, и душой, и телом – прежде всего для себя.

Возле входа во дворец, вместе с множеством вооруженных телохранителей Мансура в зерцальных доспехах с начертанными священными стихами, стоял человек, которого я не ожидала увидеть.

Озар. Значит, он теперь на стороне Мансура? Я укрылась за спиной Текиша, опасаясь, что торговец пряностями узнает меня, несмотря на всю маскировку. И из-за плеча Текиша наблюдала за происходящим.

Озар и Пашанг побеседовали, правда, шепотом. Пашанг выглядел… удивленным и взволнованным тем, что сказал Озар. Они несколько минут разговаривали, а потом Пашанг приказал нам спешиться.

Стражники Мансура открыли ворота и впустили нас внутрь. Мы миновали огромного каменного симурга, пристально смотревшего прямо на нас, и вошли в Песчаный дворец.

Я ждала у входа, пока пройдут йотриды. Ждала Эше. Легкий ветерок холодил плечи – такой знакомый, сладкий дух Песчаного дворца вился под потолочными балками. Я вернулась домой. Но кто знает, что здесь за враги? Может быть, шпионы узнают меня, донесут Като, схватят. Даже убьют. Нет, пока мой дом не стал безопасным, пока я не сразила своих врагов, расслабляться никак нельзя.

Наконец вошел и Эше, его взгляд был опущен вниз.

Я обняла его. Эше вздрогнул и не обнял меня в ответ. Он казался изможденным и слабым и взглянул на меня с недолгим тяжелым вздохом.

– Эше, – сказала я, сжимая его плечо, – что они с тобой сделали?

– Сира… – Он с трудом изобразил подобие слабой улыбки. – Ты похожа на безбородого мальчика.

– Постарайся язвить получше, не то очередь к твоему трону сильно поредеет.

Эше усмехнулся. Я почувствовала облегчение от того, что он воспрянул духом.

– Благодарение Лат за то, что ты здесь, Сира. Это ты их попросила спасти меня?

Я кивнула:

– Ты же спас меня, верно? Думаешь, я из тех, кто бросает друзей в беде? – Я надеялась, что совсем нет. – Скажи мне, с тобой все хорошо, Эше? Все нормально, да?

Если так, почему его губы еще дрожат?

– Я.

Он устало прикрыл глаза.

– Ничего. – Я опять его обняла. – Тебе надо отдохнуть. Я найду тебе комнату.

– Не оставляй меня одного, – сказал он. – Когда я один, я вижу его.

– Что ты видишь?

Он посмотрел на потолок с блестящими голубыми решетками и мозаикой в виде птиц.

– Я вижу яйцо.

Я провела Эше в комнату, расположенную через несколько коридоров от тронного зала, там обычно шах селил высоких гостей. Я зажгла в нишах фонари и взбила подушки, отряхнула шелковые простыни, хотя на них не было ни пылинки. Пляшущие огоньки заиграли на инкрустированных золотом низком столике, гардеробе и письменном столе, наполняя комнату золотым светом. На стене висела картина с симургом, несущим человека над морем, – иллюстрация к детской сказке «Аташ и симург», которая никогда мне не нравилась.

Я налила в хрустальную чашу воды, Эше устроился на кровати, а я села на подушку напротив.

– Пей, – я протянула ему чашу. – Надо бы тебе и еды принести.

Он отпил.

– Я не голоден.

– Здесь еда хороша. Достойна шаха, в буквальном смысле.

– Мне везет как всегда – аппетита нет.

Он казался… угрюмым, мягко говоря. Мне хотелось узнать, что с ним произошло, а еще больше хотелось увидеть его улыбку.

– Я хочу, чтобы ты отдохнул. Что бы ни случилось, об этом можем и завтра поговорить.

– Спать мне тоже не хочется.

Я опустилась на колени возле его кровати.

– Эше, я была в ужасе, когда тебя забрали. Прости, что не попыталась им помешать.

– Шутишь? – Он покачал головой: – Что ты могла сделать против троих вооруженных мужчин?

– Я не знаю… бросить в них миску с супом. Что угодно… лишь бы не сдаваться, как я.

– Сира, ты спасла меня. Я не знаю как. Не знаю, что за страшную сделку ты заключила с Пашангом… но я благодарен тебе. Очень благодарен.

– Страшную… да ты и половины не знаешь. – Я придвинулась и села с ним рядом. – На самом деле… эта ночь была долгой, и я очень устала.

Я скользнула на подушку и улеглась.

– Помню, как ты потела позапрошлой ночью. Трудно что-то сделать в таком состоянии.

– Я чувствую себя лучше. Много лучше. Надо было пропотеть и избавиться от всего этого.

– Ты можешь снять и этот тюрбан.

– О Лат, нет – волосы запихать под него почти невозможно, а мне уже скоро придется идти. – Я кивнула на дверь.

– К тебе будут приставать все визири, – сказал он, криво улыбнувшись.

Все же я его развеселила, это обнадеживало.

– Представляю, как они будут разочарованы.

Пока мы смеялись, я вспомнила про свой видящий звезды глаз. Разумеется, сейчас не время рассказывать о нем Эше. Пусть он справится с событиями этого дня прежде, чем я вывалю новую порцию ужасов.

Краткий и счастливый миг мы лежали в молчании и глядели на потолок. Мой покой прервала мысль о том, кто же я. Пашанг называл меня соединяющей звезды, но что он имел в виду? Что мне делать с моей новой силой и как? Это дар или наказание? Сколько знал Пашанг и кто еще знает? Я должна быть счастлива или бояться?

– Я должна кое-что тебе рассказать, – произнесла я, глядя ему в глаза, – но это так трудно.

Он повернулся на бок и посмотрел на меня:

– Я не против того, чтобы ты хранила секреты. Но если тебя что-то гнетет, знай, я всегда готов разделить твою ношу.

Сладкие слова… Но когда-то Эше сказал, что сахар тает на языке.

– Я помогла йотридам войти в этот город. Помогла племени, которое ненавижу, врагам Кярса, человека, с которым связана. И я сделала это, не только чтобы помочь тебе. Думаю, я это сделала потому.

– Сира, йотридов никто не любит. И я сам меньше всех. Но я видел Пашанга у твоей постели, когда ты спала. И видел останки Философа, разрубленного им пополам. А сейчас он хозяин в этом городе, и конечно, ты в затруднительном положении.

Я покачала головой:

– А как же верность? Как же истинный путь?

– Я могу сказать, что истинный путь не ведет во дворец вроде этого. И я не из тех, кто читает мораль… я давно не стараюсь быть хорошим. Нам всегда приходится ранить других. Иногда просто надо верно выбрать тех, кого ранишь. Иногда немногим приходится умереть, чтобы многие могли жить.

– Эше… я должна тебя подбадривать… но. – Я прижала палец к уголку глаза, чтобы остановить слезы – безуспешно, как и всегда. – Было так тяжело.

– Что ж. – Он сжал мою руку. – Теперь я здесь и страдаю вместе с тобой.

– Эше. – Я прикусила губу, но все же заставила себя продолжать: – Честно говоря, ты, наверное, единственный, кому я не хочу причинять боль.

– Это очень обнадеживает, мне кажется, – улыбнулся он.

Что бы между нами ни происходило, когда мы друг на друга смотрели, это было как удар молнии прямо в сердце. Отстранившись, я сделала самую нелепую вещь – понюхала свой пропитанный потом кафтан.

– Знаешь, мне очень нужно помыться, – нервно усмехнувшись, сказала я.

Эше тоже принюхался к своему кафтану.

– Знаешь, это хорошая мысль. Может, ванна и мои раны залечит.

– Я тебе покажу, где купальня. И она здесь прекрасная.

– Там купался сам шах? – Он поднял брови от изумления.

Я кивнула и встала. Шах, скорее всего, никогда там не купался. Ничего плохого, если эта ложь сделает Эше чуть счастливее.

– Идем.

Я выглянула в коридор. Вдалеке от нашей комнаты проходила служанка. К нам спиной. Но в ее походке было что-то… такое знакомое… даже завораживающее. Невысокая. Стройная. Прямые волосы цвета чищеного миндаля. Сомнений нет.

– Вера? – шепотом произнесла я.

Она завернула за угол. Я на цыпочках пошла следом. Но когда и я завернула за угол, Веры не было.

Не подслушала ли она наш разговор? Она узнала меня?

Обернувшись, я увидела Эше в дверном проеме.

– Что-то произошло? – спросил он.

– Показалось, что увидела кое-кого. Но надеюсь, она меня не заметила. Лучше мне держаться от гарема подальше.

Купальня находилась не в той стороне, куда ушла Вера, – в западном крыле дворца. Странно было видеть это место таким пустым, но, наверное, это из-за того, что Мансур заменил охранников и слуг Тамаза своими, а они, похоже, были заняты происходящим в тронном зале.

Я пока не собиралась вмешиваться в интриги между Пашангом, Мансуром, Като и Хизром Хазом. Я хотела лишь вернуться домой, и я это сделала. Все, что мне действительно нужно, – разоблачить колдунью и очистить свое имя, но у меня не было никаких зацепок, кроме видения Пашанга, в котором присутствовала столетняя старуха. Я не знала ни единой такой старухи, но уже завтра можно начать поиски. Может быть, получить из архивов записи о рождении и смерти – вряд ли в городе много женщин старше ста лет.

Вот на чем мне нужно сосредоточиться. Я не принимала участия в кровавой сваре между гулямами, йотридами, орденом и всеми прочими, кто надеялся получить больше власти. А сейчас я бы предпочла просто полежать в воде.

Но устройство купальни опрокинуло мои планы. Я в ней никогда не была, потому что она предназначалась для мужчин. К моему удивлению, оказалось, что там только один бассейн, протянувшийся вдоль дальней стены. И вода в нем текла быстрее, чем я привыкла в гареме. Помещение было уставлено массажными столами, чего не хватало в нашей купальне. Кроме этого, плитка была ярко-синяя, с таким же узором из звезд, но мозаика здесь изображала атаку всадников на непоколебимую стену, заполненную усатыми воинами.

Без намека на стыд Эше стянул свой слишком просторный кафтан и стоял с голым торсом. Шрамы от кнута на его спине напомнили мне о примитивных картинках, которые дети в Пустоши вырезали на костях.

– Я надеялась, что бассейнов здесь два, – произнесла я, – но ты иди первым. А я подожду снаружи, пока закончишь.

Я уже развернулась, чтобы выйти, но он схватил меня за руку:

– Не оставляй меня одного. Пожалуйста. Когда я один, я вижу его.

Да, он упоминал об этом раньше.

– То… яйцо?

Он кивнул:

– Это мы – то яйцо, Сира. Весь этот мир. Нужно лишь немного огня, и оно раскроется. Он мне показал, что может случиться. – Даже веки у Эше задрожали. Что за пытку придумали эти Философы? Почему Эше? – Не хочу говорить об этом сейчас. Просто… оставайся со мной.

– Ну конечно, останусь.

Он развязал шнур на шароварах и вошел в бассейн, а я отвернулась.

– Клянусь Лат, вода так успокаивает, – сказал он.

Я по-прежнему стояла к нему спиной.

– Знаешь, я на самом деле никогда не видела… голого мужчину.

Ох, во имя Лат, чего ради я так откровенничаю?

– Даже брата или отца?

– Думаю, они не считаются.

Эше плеснул на себя водой.

– Ты такая добродетельная. Счастливчик Кярс. Еще одна невинная девушка.

Я горько усмехнулась.

– Извини, – сказал он. – Говорить такое было… бестактно.

– Почему? Думаешь, я по нему скучаю? Я знакома с ним восемь лет. Знаю, что ночным пристрастием мне для него не быть. Я хочу сказать, что есть Зедра, и она куда привлекательнее. И ее никто не примет за безбородого мальчика.

– Брак у вас, похоже, счастливый. Но я полагаю, ты знала, на что соглашалась.

Я сжала кулак:

– Да. Я соглашалась стать султаншей султанш. А Кярс может любить и спать с кем пожелает. Я хочу вернуть свое положение. Хочу то, что отобрала эта колдунья.

– Колдунья? Женщина?

Не хотелось рассказывать Эше о видении Пашанга. О том, что мы входили во Дворец костей. Я боялась, что он будет видеть в нас зло, за которым охотится. – Колдун или колдунья, не важно. Она или он отобрали то единственное, что мне было нужно.

Я услышала плеск воды – Эше плыл на спине. Я почти готова была взглянуть.

– Сира, я не знаю, каково это – быть тобой. Мы совсем не похожи. Но в конце концов все хотят одного. Быть счастливыми.

Я хмыкнула:

– Счастливыми? Это наименее мудрое из всего, что ты мне говорил. Живя в Песчаном дворце, я целыми днями наблюдала, как визири, наложницы и даже евнухи соревнуются не за счастье, а за то, чтобы иметь больше.

– Просто они думают, что это сделает их счастливыми. Но знаешь что? Мне известно, что это не так… потому что счастливее всего я был в свою бытность Апостолом, когда жил в пещере, на ложе из песка и камня.

– Значит, ты был счастлив, когда у тебя была цель. Тогда не такие уж мы и разные. Я не хочу больше тратить свою жизнь в гареме или замерзать в Пустоши. Как султанша султанш я могла бы делать то, что важно для этой страны. Может, даже определять ее судьбу.

Всплеск воды промочил мне спину. Вскрикнув, я невольно обернулась к Эше, он стоял в бассейне и хохотал. Зачерпнул ладонью воды и обрушил на меня новый поток, намочив мой кафтан спереди.

Вздрогнув, я взглянула на его наготу. Не могу отрицать, мне понравилось то, что я видела.

Он нырнул обратно в бассейн, скрыв то, на что я смотрела.

– Извини, я просто не смог сдержаться. Мама всегда говорила, что во мне есть частичка Ахрийи.

Я дрожала и злилась на эту дрожь. Холод напоминал о холодных и голодных днях в Пустоши, когда я молила о бегстве куда угодно. И молитва в конце концов привела сюда, в эту купальню, к этому мужчине.

Недолго думая, я шагнула в бассейн, погрузилась в струящуюся теплую воду. Это облегчило дрожь.

– Ты что, собралась купаться в одежде? – спросил Эше.

Я бросила на него гневный взгляд, хотя не была так рассержена, как притворялась.

– Значит… это был способ раздеть меня? Ну, тогда извини, что разочаровала.

Он ухмыльнулся. Он так бесстыден?

– Клянусь, я не имел никакого злого умысла.

– Раньше ты говорил, что больше не пытаешься быть хорошим. Ну а я пока еще… не совсем…

– Замечательно. Честно говоря, хотя я отказался от попыток быть хорошим, но еще пытаюсь поступать правильно… если это имеет смысл.

Да, в каком-то смысле имеет. То, какой ты внутри, и твои поступки могут быть совсем разными.

– И, по-твоему, было правильно затащить меня в бассейн?

– Ты сама залезла. Я тебя только забрызгал. – Он почесал бороду. – Брызгать было неправильно, да, но теперь, когда ты уже здесь, я ни о чем не жалею.

Я улыбнулась. И, кажется, покраснела.

– И я тоже не жалею.

Раздался стук в дверь.

Прежде чем я успела выбраться из воды, вошел тот, кто и должен был, – каган Пашанг, все еще в заляпанной кровью кольчуге и с бесстыдной улыбкой над ухоженной каштановой бородой.

Он был явно рад, что застал нас в неловкой ситуации. И улыбка сделалась шире, когда он остановился у края бассейна.

– Сира, Эше, вот уж не ожидал, – сказал он. – Но я не из тех, кто любит прерывать наслаждение. Просто произошло нечто неожиданное и серьезное.

Мне хотелось ответить, что между нами ничего не было, но я лишь подавила стыд. И вообще, Пашанг, кажется, не из ревнивых.

– Что случилось?

– Вообще-то даже две вещи. – Пашанг поднял два затянутых в перчатку пальца: – Первое – кое-кто утверждает, что знает оборотня. И второе… Ох, вы просто не поверите…

20. Зедра

Несколькими часами ранее…

Я ушла в сундук, оставив Селену на страже. Непонятным образом йотриды вступили в город, значит, пришло время использовать мою самую заветную руну. Я берегла ее на случай подобной критической ситуации, когда тонкие методы не сработают и потребуются прямые, пусть и более опасные действия. Мысленно я прикоснулась к руне, надеясь, что она исполнит то, что мне нужно.

Я стояла во главе молитвенного ряда, воздев руки и качая головой слева направо, снова и снова. Эти последователи святых и молились неправильно – голова должна начинать движение справа, а не слева, и не следует поднимать руки.

И я опустила руки, сложила их и хрипло сказала:

– Мне нехорошо. Уходите все.

Визири в рядах за моей спиной недоуменно переглянулись, и я закричала:

– Вон!

После этого они бросились прочь из зала. Я рассматривала кольца на пальцах – изумруд, обрамленный золотом, топаз, внутри которого была какая-то мерцающая жидкость, и плоский золотой диск с изображением симурга с раскинутыми огромными крыльями.

Мне не требовалось иных подтверждений. Кровавая руна, которую я начертала под столом Тамаза в тот вечер, когда мы с ним ужинали, теперь сработала. Чтобы сделать эту руну, я использовала немного крови сеятеля (Кярса), которую получила, когда так неловко оставила иголку в его постели, вместо моей собственной крови искателя, полагая, что его отец обладает тем же типом крови. Но нет, его отец такой кровью не обладал, она оказалась у его дяди. Теперь я была Селуком. Я вселилась в Мансура.

Я старалась вспомнить, где малыш Селук. Мансур отдал его… служанке… где-то… недалеко. Я не могла точно сказать, кому и где, потому придется искать. У меня был единственный шанс, и хватит ли получаса?

В коридоре предо мной склонил голову седоусый мужчина в кольчуге поверх парчи:

– Ваше высочество. В последний раз кагана Пашанга видели в Башне мудрости.

Башня мудрости? Что ему там делать?

– Почему?

– Мы не знаем. Часть его орды уже прибыла к воротам дворца. Мы надежно защищены от вероломного ордена. Хизр Хаз заплатит за это предательство.

Предательство? Хизр Хаз с самого начала на их стороне?

– Где сын Кярса? – спросила я.

Усатый вздрогнул:

– Там же, где и всегда. Со служанкой-рутенкой.

С Верой? Но Мансур же заключил ее в тюрьму, даже вынудил дать ложные показания.

– Тогда я иду в гарем, – сказала я.

– В гарем? Но та девушка и ребенок не там.

– Тогда где они?

Он почесал в затылке. Впредь мне нужно постараться не слишком выставлять напоказ свое невежество, а то у них появятся подозрения.

– Там же, где и всегда. В вашей спальне.

Значит… Вера оказалась хитрее, чем я ожидала. Ей всегда удавалось заставить малыша Селука успокоиться и не плакать. Она пела и качала его колыбель, помогая уснуть. Кажется, ее умение обращаться с детьми распространяется и на немолодых мужчин. Вот молодец.

Вскоре я вошла в спальню шаха. Вера полировала окружавшую кровать золотую решетку. Такая же была в покоях Кярса – когда мы занимались любовью, я чувствовала себя зверем в клетке.

Вера поправила свой розовый шарф и склонила голову:

– Мой шах.

Она уже так его называет? Как вульгарно.

В колыбели спал младенец Селук. Когда я его увидела, на глазах навернулись слезы, а одна скатилась по щеке в бороду. Я взяла его на руки, поцеловала в лоб, обняла и крепко прижала к себе меж плечом и шеей.

Обернувшись, я увидела изумленную Веру с ямочками возле мягких клубничных губ.

– Вы к нему привязались, – сказала она. – Что за облегчение. Он всегда был хорошим мальчиком.

– А ты была хорошей девочкой, Вера?

Я уверена, что Мансуру нравилась эта игривая улыбка.

– Я на это надеюсь, мой шах, – ответила Вера. – Я ведь не отказывала вам ни в каких прихотях.

Я погладила ее напудренную щеку. Омерзительно сладкая девушка, как незрелый финик, залитый патокой.

– И сейчас ты кое-что для меня сделаешь.

Она встала на цыпочки и поцеловала мою щеку, касаясь ее языком.

– Что угодно, мой шах.

Я передала ей младенца Селука. Вера прижала его к плечу.

– Следуй за мной.

Стражники в зерцальных доспехах, охранявшие каждую комнату в коридоре, склоняли головы, когда я проходила мимо. Как и слуги, хотя я мало кого узнавала – Мансур, похоже, привел своих. Спустя несколько минут – я так остро ощущала, как пустеют водяные часы, – мы дошли до арки, ведущей наружу.

Проклятое невезение! Там, как будто подстерегая, стоял Озар, надушенный и полный энергии. Он согнул шею в поклоне.

– У меня нет времени на тебя, – бросила я. – Найди меня позже.

– Ваше величество, – окликнул он, когда я уже прошла мимо. – Я переговорил сами знаете с кем в храме.

Будь прокляты святые! У него там шпион? Ради пользы дела мне нужно выяснить, кто это.

Обернувшись к Озару, я спросила:

– Что он сказал?

Озар указал взглядом на Веру:

– Может, лучше обсудить это в ваших покоях? Никогда не знаешь, кто услышит разговор в таком огромном зале.

Нет, у меня не было времени.

– Скажи здесь. Сейчас же. Я тороплюсь.

Он покачал головой:

– Это может подвергнуть опасности сами знаете кого. А я не хочу причинять урон союзнику.

Это Хадрит? Наверняка он – эти двое, как известно, объединились после такой долгой вражды.

– Ну, тогда найди меня позже.

Вода из моих часов утекала с каждой секундой. Малыша Селука нужно доставить в безопасное место за двадцать минут, а путь туда длинный.

Вера следовала за мной – сквозь арку, мимо статуи симурга, через сад к открытым дворцовым воротам. В них входили бесконечным потоком конные йотриды, заполняя вонью пространство вокруг дворца. И они не единственная напасть, саранча неслась над их головами, трепет крыльев напоминал шепот Ахрийи. Саранча уже пожирала цветы и деревья, и прекрасный сад начал походить на поле битвы, изрешеченное пулями.

– Ненавижу, ненавижу я этих тварей, – сказала Вера, прикрывая лицо Селука от насекомых ладонью. – А куда мы идем?

Я приложила палец к ее губам, заглушив вопрос.

– Дай его мне.

Она протянула младенца. Я прижала его к груди, ощущая легкое дыхание у своего стучащего сердца.

– Прошу, не причиняйте ему вреда. – Глаза Веры увлажнились. – Я знаю, кто его может взять. Он будет расти на ферме. Никогда не узнает, кто он такой. – Ее голос дрогнул. – Только не надо… – Она всхлипнула. – Не причиняйте ребенку вреда.

Если бы она действительно заботилась о моем сыне, то не называла бы его мать шлюхой. Ничто не причинило ему большего вреда, чем ее клевета. Я отвернулась, предоставив ей возможность терзаться сомнениями.

Ее крик «только не причиняйте ему вреда» еще звучал у меня в ушах, когда я прошла в ворота, против волны всадников-йотридов.

У ворот стоял стражник, облаченный в зерцальные доспехи, как и все люди Мансура, и следил за проходом всадников. Я сказала ему:

– Мне нужна карета. Немедленно.

Он почтительно поклонился:

– Да, конечно, ваше высочество. Она будет здесь через пять минут.

– Ты меня слышал? Я сказал немедленно!

Его голова осталась склоненной.

– Но сегодня днем… вы велели нам укрепить дворец, никого не выпускать и не впускать. Все кареты распряжены и убраны.

Я обернулась к йотридам:

– Кто-нибудь пусть отдаст мне своего коня. Завтра утром я заплачу за него тысячу золотых.

Четверо мужчин и две женщины спешились. Я передала Селука стражнику, взяла ближайшую кобылу, светлой масти и золотогривую, и вскочила на нее. Кости и мышцы ныли при каждом движении, не давая забыть, что Мансур уже стар. Я взяла Селука у стражника, одной рукой натянула поводья, а другой прижала сына к себе, почему-то беспокоясь о том, как жесткое, закаленное солнцем седло натирает Мансуру пах. Выдержит ли этот хилый старик скачку?

Размышлять было некогда. Я пришпорила лошадь, и мы поскакали в противоположную сторону от волны йотридов, заполнявшей улицы.

Ветер бил в лицо, и малыш Селук расплакался. Мы скакали дальше, останавливаться и успокаивать его времени не было. Самый быстрый путь к храму святого Джамшида лежал через Стеклянный квартал, к счастью, свободный от йотридов. Дома здесь всегда выглядели нелепо и странно – со стеклянными стенами и блестящими куполами. А теперь саранча облепила их, ее стрекот напоминал вой демонов. Мы проехали мимо статуи святой – никак не запомню имя – и свернули в кривой переулок, ведущий к мосту Святого Йорги и храму.

Но… мост охраняли люди, вооруженные длинноствольными аркебузами. Из-за туч саранчи я могла различить лишь то, что они одеты в грубые плащи ордена с капюшонами.

Оставались считаные минуты, я скакала в их сторону, пока они не заметили и не приблизились.

– Мост закрыт, – произнес один. – Разворачивайся, старик.

Я спустилась с лошади, и двое навели на меня аркебузы.

– Возвращайся назад!

– У меня послание для вашего шейха, – сказала я, крепко прижимая к себе младенца. – Только для Хизра Хаза.

Увидев ребенка, они опустили оружие.

– Кто ты?

– Я просто визирь. – Перед глазами возникла трещина. – Я должен поговорить с шейхом. Сейчас же. Немедленно. Нельзя терять ни минуты. Я только что из дворца и должен многое ему сообщить.

Подошел еще один человек, стоявший возле реки. Светловолосый, как моя лошадь, со светлыми глазами и кожей. Он сплюнул наземь сладость, которую жевал, потом оглядел меня с ног до головы.

– Я тебя знаю.

Я направилась к мосту, но они по-прежнему преграждали мне путь.

Еще одна трещина расколола мир перед глазами. Я дрожала. Всего несколько шагов осталось до храма, но…

– Прошу вас, мне нужно поговорить с шейхом. Дайте пройти!

Тот, который жевал, схватил меня за руку, тронул плоское кольцо с печатью-симургом и округлившимися глазами заглянул мне в лицо:

– Вспомнил. Я тебя видел, когда ты посещал храм. Ты – Мансур!

Меня ослепляли новые трещины. Я протянула младенца тому, который жевал. Он держал Селука на вытянутых руках – явно не привык носить детей.

– К Хизру Хазу, скорее! – Вот и все, что мне удалось сказать прежде, чем все исчезло и я очнулась в куче одежды.

Я с трудом встала и, едва бросив взгляд на Селену, побежала из дома, через арки к храму. Я срезала дорогу по территории усыпальницы, а потом помчалась вниз по лестнице, к улице, где болтали в ожидании вооруженные люди ордена в капюшонах. Меня заметили, и один крикнул:

– На улице находиться запрещено! Везде йотриды!

Я уже неслась к мосту Святого Йорги. Они бросились вслед за мной. Я бежала быстрее, чем когда-либо, саранча пролетала сквозь мои волосы.

Впереди мост блокировал еще один отряд людей ордена. Их там было много. Они стали в стену. Я пыталась прорваться, но один из них схватил меня за руку и притянул к себе.

– Как ты смеешь прикасаться ко мне! – закричала я. – Кярс отрубит тебе руку!

– Тебе нельзя быть здесь, – сказал похожий на медведя мужчина. – Возвращайся в храм!

Я старалась вырваться из его хватки. Билась изо всех сил. Ничего не вышло, он лишь держал крепче. Я кричала и ругалась, извиваясь в его руках. Мне нужна была кровь. Любая.

Я выдернула кинжал у него из-за пояса. Прежде чем я успела порезаться, он схватил меня за запястье и сжал руку так сильно, что я не смогла удержать кинжал. Тот со звоном упал на землю.

– Дайте пройти!

– Это опасно! Там везде йотриды! Вернись в храм!

– Нет! Пустите меня!

Я пыталась разглядеть, что происходит на другой стороне моста, но за тучей саранчи ничего не видела. Где Мансур? Где мой сын? Прямо здесь, за этим мостом!

– Просто дайте мне пройти через мост! Прошу вас!

Но меня не слушали. Тот, что походил на медведя, закинул меня на плечо и понес к храму. Он не дрогнул, когда я дергала его за волосы и колотила по спине. Наконец я задохнулась и перестала сопротивляться, ярость и тоска отняли все силы.

Меня бросили на пол в собственной спальне, потом заперли дверь. Ко мне подбежала Селена, еще держа одно из тех платьев, ее щеки горели.

Остаток ночи я кричала на охранников. Умоляла их спросить у Хизра Хаза, не доставили ли к нему моего сына. Попыталась выбраться через окна, но их тоже охраняли. Все ради моей безопасности. Если с моим сыном что-то случится, им всем не поздоровится.

Если бы я только могла снова переместить душу… но придется ждать, когда взойдет солнце. Я оплакивала ограниченность своих сил, как мирских, так и тех, что от мира иного.

На рассвете они сдались и сопроводили меня к Хизру Хазу. Старый воин беседовал с каким-то сгорбленным визирем.

– Вон отсюда! – закричала я на визиря, и тот с перекошенным лицом убрался из комнаты.

Хизр Хаз скрестил руки на груди и посмотрел на меня:

– Султанша, я слышал о вашем… поведении. Приношу извинения за то, что не встретился с вами раньше, но всю прошлую ночь я был занят. А теперь скажите, в чем дело?

– Прошлой ночью я видела сон. Мне приснилось, что в этот храм доставили моего сына. Где он?

Хизр предложил мне сесть. Я отказалась.

– Сон? Султанша, я не понимаю, о чем вы.

– Отец Хисти сам принес мне сына в том сне. Где он?

Я утерла слюну, вытекшую на подбородок.

Хизр прикрыл глаза и вздохнул:

– У вас такой вид, будто вы и не спали. Никто из нас не спал после того, что случилось. Мы все сходим с ума. Но уверяю вас, что не знаю, где ваш сын. Последнее, что я слышал, – он был во дворце, с Мансуром.

Мне хотелось швырнуть ему в лицо стол. Как он мог не знать? Я руками Мансура передала сына людям ордена. Как его может здесь не быть? Или Хизр Хаз мне лгал? Он предатель?

Я взглянула на Хизра Хаза, мои руки тряслись. Он остался спокоен.

– Послушайте, – произнес он. – Возвращайтесь в свои покои и отдохните, султанша. Я займусь вашим сыном в первую очередь. Вам вообще известно, что прошлой ночью йотриды прорвались за стену? Они утвердили контроль Мансура над Песчаным дворцом. Страшная правда в том, что нам нанесен тяжелый удар…

Я развернулась и вышла на свежий утренний воздух. Потянула себя за волосы. Походила взад-вперед и подумала. Я передала Селука тому светловолосому человеку в плаще, жевавшему мармелад. Мой ребенок был у него. Он как член ордена должен быть здесь. Я переверну весь этот храм, если потребуется!

Либо Хизр Хаз солгал, либо его люди неверны. Но в таком случае, куда еще эти слуги ордена доставили Мансура и моего сына? Точно не во дворец.

Обернувшись, я увидела, что Хизр Хаз откинул капюшон, и его седые волосы раздувает ветер.

– Вы назвали его отцом, – сказал он.

– Кого?

– Святого Хисти. Вы назвали его отцом. Полагаю, случайно сорвалось с языка?

Неужели? Как глупо с моей стороны.

– Что с того? Можно сказать, он отец всей нашей вере.

Хизр Хаз покачал головой:

– Так и есть, но никто его так не зовет, кроме тех заблудших, кто уже на пути в адское пламя.

Мне хотелось размозжить его голову о каменную арку.

– Мой сын в опасности, а вы караете меня за случайное слово?

– Случайное слово часто выдает правду. Кярс знает, что вы следуете по Пути потомков?

– Чтоб ты заледенел в аду.

Я плюнула ему под ноги.

Когда я развернулась и пошла прочь, он сказал:

– Интересно, что еще ты скрываешь?

Я ушла на женскую половину храма, чтобы хоть немного побыть одной. Села на ковер возле усыпальницы, обнесенной проволочной решеткой. Я закрыла глаза, ожидая успокоения от прохлады ветерка, дующего с купола цвета листвы. Но не помогало. Ничто не могло успокоить ярость моего стучащего сердца.

Как ничто не могло и остановить слезы. Я закрыла лицо, но они текли по губам, и я чувствовала соленый вкус горя. Я вернула сына. Я держала его, целовала, ощущала биение его сердца. Как могло случиться такое? Он остался там, за мостом, за мостом того проклятого святого!

Какой бы я ни была сильной, но никогда не могла этому помешать. Я видела, как орда Селуков утопила моих дочерей, внучек и правнучек. Моего сына, его сына и сына его сына задушили. Трех из Двенадцати предводителей Потомков – и я ничего не могла для них сделать.

Почему я выжила? Потому что я была птицей, следящей с верхушки дерева. После того как цикл кончился, отец Хисти перенес меня в это время и в это место, чтобы возродить наш род. Все зависело от меня, но я никогда, никогда не справлялась.

По ковру прошуршали шаги. Обернувшись, я увидела ту девушку – Сафию, а вернее, Сади, утирающую глаза. Она выглядела такой же сумрачной, села посреди комнаты и смотрела на гробницу. Ее губы оставались неподвижными, она не молилась.

Хизр Хаз спрашивал, что я скрываю. Что ж, приятно знать, что я не одна такая. Я приблизилась к Сади, и она сглотнула при виде меня, словно проглотила кожаный мяч.

– Что ты делала прошлой ночью? – спросила я.

Она прикрыла ладонью рот и зевнула.

– Охраняла мост. Кроме этого мы мало что могли сделать.

Как дочь шаха Мурада стала так искусна в стрельбе из лука? Женщины из рода Селуков в Аланье воевать не учились. Аланийцы любили изображать сирмян воинственными – если даже принцессы у них были воительницами, это наверняка правда. Селуки Аланьи приняли путь и веру святых правителей, которых они покорили, а в Сирме Селуки, похоже, больше склонялись к традициям Пустоши.

– Ты не видела… – Я замялась. – Ты не видела старика с ребенком на руках?

Она подняла бровь, потом покачала головой.

Почему она здесь? Почему не со своей семьей? Разве она не понимает, как драгоценно каждое мгновение, проведенное с родными? С матерью и отцом, с братьями и сестрами, с дочерями и сыновьями? Только родная кровь имеет значение. Только кровь.

Я всхлипнула, глядя в ее ласковые глаза цвета закатного солнца. Кажется, я заразила ее печалью – у нее увлажнились глаза.

– Что случилось? – спросила она.

Я закрыла заплаканное лицо и покачала головой:

– Не утруждай себя… моими печалями, дорогая.

– Я слышала, что Мансур захватил твоего сына. Я была бы рада помочь.

– Почему? Зачем тебе мне помогать?

Девушка тяжело вздохнула:

– Я видела так много смертей. Видела саму смерть. Я думала, что, помогая отцу твоего сына, смогу помочь и спасению Аланьи… что бы ни происходило там… в Сирме, где сражался мой отец.

Она хотела поделиться своей мудростью, не выдав при этом себя. Она шла по грани, но пусть, не стану мешать.

– Я была бы горда иметь такую… сестру. – Я чуть не сказала «дочь». – Женщины йотридов вооружены луками, но эти йотриды… в них нет ничего доброго. – Они напоминали мне о Селуке и его орде. – Они грубые и жестокие. Ты же, кажется, обладаешь всеми достоинствами.

Если бы я владела луком, как эта девушка, то, возможно, убила бы Селука и предотвратила тот страшный поворот истории.

– Нет, я не такая, – сказала она. – Я труслива. Я всегда делаю то, что легче. Убегаю прочь.

Может быть, она бежала от своей семьи? Не потому ли оказалась так далеко от дома?

– Я предпочитаю сражаться в чужих битвах, потому что собственные так меня страшат.

Я утерла слезы.

– Ты знаешь историю Сафии, в честь которой ты названа, дочери отц… святого Хисти?

Моей прапрапрапрапрабабки.

Сади покачала головой:

– Я понятия не имела, что ношу имя его дочери.

Разумеется. Ведь последователи святых вели себя так, словно его детей никогда и на свете не было – от стыда за то, что убили всех нас.

– Когда Сафии было двенадцать лет, ее забрал.

Я указала на гробницу.

– Святой Джамшид? – подняла брови Сади.

Я кивнула:

– Джамшид хотел прекратить размолвку между ним и семьей его учителя Хисти. Как лучший из его учеников, он считал себя наследником, и я думаю, что действительно в это верил, ведь у Хисти не было сыновей, только дочери. Поэтому, не спрашивая позволения, Джамшид взял в жены любимую дочь своего учителя. Таким образом, его дети имели бы кровь Хисти, и раздор прекратился бы.

Сади пожала плечами:

– Звучит разумно… вроде бы… но ведь он похитил ее… так что, может, и нет.

– Сафия уже была обещана двоюродному брату, и тот поклялся спасти ее.

– Двоюродные? Да, мне знакомы такие чувства.

Мне нравилось, что ее увлек мой рассказ, но я только его начала.

– Было поднято войско, и должна была состояться битва за двенадцатилетнюю девочку, в ней решалось и будущее самой веры.

– Да, – сказала она. – Кажется, я что-то помню об этой битве. Хотя меня учили, что это Джамшид боролся за сохранение веры. Сражался с еретиками, которые манипулировали семьей святого Хисти и стремились разделить верующих в Лат.

Ну конечно, они сказали бы именно эту ложь. По правде говоря, это Джамшид своей алчностью расколол веру.

– Так или иначе, все мы знаем, что Джамшид победил. В этом нет сомнений. Но он не получил того, что хотел. Сафия благодаря своей хитрости сбежала и отправилась в горы Вограс, где вышла замуж и основала великое племя. Они стали известны как Потомки.

Сади тронула подбородок:

– Хм, Потомки. Несколько племен забадаров в Сирме все еще следуют их пути.

– В самом деле? И тамошние Селуки позволяют?

Она кивнула:

– В Костане у них есть и свои шейхи, и храмы. Но они не называют их храмами – они зовут их вратами, мне кажется. Но… не стану преувеличивать… их последователей очень мало.

Те, кто сегодня называет себя последователем Пути потомков, уподобились отблеску давно потухшего пламени. Они едва знают, во что верят, и называют свои храмы вратами, поскольку воображают, что, войдя в них, проходят через ворота к Двенадцатому предводителю, моему правнуку, который, как они считают, вернется, чтобы спасти землю от Великого ужаса.

Какая чушь. Его задушили. Одна я выжила в той бойне. Я и мой сын Селук спасли бы их, объединив восток под властью единого падишаха с кровью отца Хисти, как тому и суждено было произойти.

Но я не могла их винить за то, что они сочиняют ложь, чтобы иметь надежду. По крайней мере, они пытались идти по истинному пути в отличие от последователей святых.

– Ты… одна из них? – спросила Сади.

– Будь я из таких, меня держали бы в подземелье, пока не отрекусь. Ты думаешь, я хочу в подземелье? – улыбнулась я. – Но моя мать в это верила. Вот почему я знаю эту историю.

– Святые. Потомки. Ангелы. Лат. Никогда я не понимала, почему люди ненавидят друг друга из-за того, что мы даже не видели никогда. И все же.

Ну, она как раз смотрела на Потомка, так что это неверно. Но могла ли я стать такой, как лучшие из нас, как моя бабушка Сафия? Сумею ли пережить все это и восстановить наш род? Возродить пламя истины?

Размышление об истории Сафии, о том, как она выстояла, когда, казалось, все рухнуло, успокоило мое сердце. Еще есть надежда. Я должна найти сына, должна уничтожить Мансура и его йотридов. Если понадобится, я использую для этого все кровавые руны, какие знаю.

Позже я вернулась в зал собраний ордена, где шло совещание относительно наших дальнейших действий. На коврах травяного цвета сидели все те же – Хизр Хаз, Като, Хадрит и много разных визирей. Когда я вошла, Хизр Хаз встал и шагнул ко мне:

– Вам нужен отдых, султанша.

– Я отдохну, когда Мансур ляжет в могилу, а мой сын будет в моих руках.

Он покачал головой:

– Боюсь, что ради вашего блага я должен приказать вам возвратиться к себе.

– Так приказывайте, – ответила я. – Но имейте в виду, я этого не забуду. Когда Кярс в следующий раз начнет меня раздевать, я скажу, что не в настроении, потому что не могу забыть тот день, когда Хизр Хаз приказал мне уйти. И сыну тоже скажу, когда подрастет. Посмотрим, как долго вы останетесь Великим муфтием, или хоть кем великим.

Като, сидевший так, что слышал наш разговор, бросил на меня взгляд, его унизанная кольцами рука едва прикрывала ухмылку. Пусть слышит. Пусть все услышат.

Хизр продолжил:

– Мы все расстроены из-за случившегося прошлой ночью. Это вас надломило, поскольку вы – мать. Выскочить на улицу, поднять крик… из-за какого-то сна… Йотриды могли схватить вас, убить. Ради вашего же благополучия, вас сопроводят в ваши покои, где вы останетесь на ближайшие несколько дней. Кроме того, наше собрание достаточно деликатное – если мы поведем неправильную игру, у нас могут появиться отступники, и я не позволю сорвать его истериками.

Истериками? Да он понятия не имел, на что я способна. Я могла бы начертать руну, которая отправит его разум в место вечных мучений. Но да… он был прав… это надломило меня.

– Что ж, вы правы. – Я, как прежде, проглотила всю свою горечь. – Тогда я уйду и лягу в постель.

Но, едва вернувшись на женскую половину, я растормошила спавшую Селену и потащила ее к сундуку с одеждой.

– Опять? – сказала она, подбирая платья, которые я бросила на пол. – Разве тебе не следует отдохнуть?

– Мой сын там, и я собираюсь его найти. Несмотря ни на что.

– Хорошо. – Селена зевнула. – Прости меня, Марот.

Моя душа вошла в дронго, когда он целиком заглатывал саранчу на стене Кандбаджара. Насекомое стрекотало, верещало и шелестело крыльями, а мое горло втягивало его. Я протолкнула саранчу вниз, и она издохла, канув у меня в желудке. Потом я взмыла в воздух и полетела к храму.

Я села на наличник окна в зале, где шло собрание. Окно закрывали темные шторы, так что я навострила уши и стала слушать.

– Мой источник заверил, что это правда, – произнес Хадрит. – Они искали Мансура и ребенка всю ночь.

Так, у Хадрита есть шпион во дворце. Кто еще это мог быть, кроме Озара? Те двое вели двойную игру: победит Мансур, и Озар поручится, что Хадрит для него

шпионил. Если победит Кярс, то Хадрит заверит, что Озар шпионил для него. Обоих пощадят, что бы ни случилось. Разумно.

Като откашлялся:

– Но почему? Может, Мансур боится йотридов?

– Нет-нет, – сказал Хадрит. – Мансур был вне себя от радости. Он даже возносил благодарственную молитву после того, как йотриды вошли в город. Потом вдруг остановился посреди молитвы, забрал младенца и покинул дворец.

– Разум у старика надломился, как поржавевший клинок, – усмехнулся Като. – Вот почему я всегда полагаюсь на более свежую сталь.

Получается, что Мансура и моего сына во дворец не вернули. Облегчение. Тогда они где-то в городе. Может быть, даже в этом храме: что, если их прячет Хизр Хаз? Но зачем?

Старый шейх подал голос:

– Странно, что вы об этом упомянули. Мать мальчика сказала мне, что видела сон – святой Хисти шел по улице и нес ей ребенка. Оказывается, на самом деле то был Мансур.

Судя по тону, Хизр Хаз искренне недоумевал.

Люди ордена, которым я вручила маленького Селука, видимо, были продажными, они отдали Мансура и моего сына тому, кто больше заплатил. Но Хадрит ясно дал понять, что это не Озар. Тогда кто?

– Если мы найдем Мансура и наследника, то победим, – произнес Като. – Это очень просто. Можно было бы прочесать город, но йотриды сами этим займутся, а их в десять раз больше, чем нас.

Хадрит устало вздохнул:

– У меня есть одна идея. Большинство из вас не поверили мне и усомнились, что Тамаза убил оборотень. Я думаю, он вселился в тело Мансура, схватил наследника и увел обоих к себе.

Послышался ропот, шум голосов. Как ни странно, Хадрит докопался до истины. Из-за моей неудачи это начало приоткрывать мою тайну.

– Лично я считаю такое возможным, – сказал Хизр Хаз. – Почему еще Мансур мог просто так исчезнуть в ночь своей очевидной победы? Но если это правда, тогда все может быть еще страшнее. Если оборотень не на стороне Мансура и йотридов, выходит, он сражается за кого-то другого.

Гомон усилился. Визири не одобряли таких сложностей. Как и я. Ведь я надеялась, что, находясь рядом с ними, сама подведу их к правде, к своей, а не к настоящей!

– Сражается за кого-то другого? – Като испустил долгий язвительный вздох. – Во имя Лат, разве недостаточно Мансура и йотридов?

– Кому больше всех выгодно продолжение смуты в Аланье? – спросил Хизр Хаз. – И кто больше всех выиграл от смерти шаха Тамаза?

– Ты говоришь, как звучит ситар с вырванными струнами, – сказал Като. – Понятия не имею, к чему ты клонишь.

Я тоже не понимала.

– Подумай сам, – ответил Хизр Хаз. – Кто враг и нам, и Мансуру, всем? Путь потомков.

Окно под моими когтями задрожало от шума и гомона. Итак, детали собраны в целое, но увидят ли за трещинами мой образ?

Хадрит взревел громче всех:

– У Пути потомков нет лица. Нет главы. Их последователи рассеяны и скрываются. Очень сомневаюсь, что это они.

Что же привело Хизра Хаза к такому проницательному заключению? Я надеялась, что не наш недавний разговор. Или он догадался, что это я? Не поэтому ли не позволил мне присутствовать на собрании?

– У меня есть другая теория.

Легкий, нежный девичий голос. И неуловимый абядийский акцент. Но я не видела в зале ни единой девушки.

– Да, Рухи, – сказал Хизр. – Лично я доволен, что Апостолы проявляют интерес к этому делу. Скажи нам, что ты думаешь.

Она из Апостолов Хисти? Я считала, что они останутся в стороне от конфликта из-за престолонаследия.

– Большинство из вас не знают меня, – сказала она, – но я хорошо знакома с самыми разными колдунами.

Раздался шорох ткани. Все в зале заохали. Что там произошло?

– Пишущий кровью покрыл меня этими рунами, – сказала она. – Ни одна часть тела не осталась без шрамов. Эти руны… если бы вы лишь испробовали страданий, сквозь которые ежедневно прохожу я, вы молили бы о десятке смертей. Вот это у меня на лбу называется «Тысячным адом».

Тысячный ад – кровавая руна, предназначенная для пыток и наказаний. Она выявляла самые глубинные страхи, правда, я сама никогда не чертила и не испытывала ее.

– Если коротко – все именно так скверно, как кажется. Если бы не фанаа, я бы корчилась в агонии даже сейчас.

В комнате стояла тишина, если не считать ее голоса. Она заворожила их.

– Кроме пишущего кровью, который меня пытал, я когда-то водила дружбу с другой колдуньей. Ее звали Ашери, и она соединяла звезды.

Снова аханье.

– С магом, принесшим бедствие Сирму? – спросил какой-то визирь.

– Да, с ней, – ответила Рухи. – Но до этого она заходила в мою чайную. Она выглядела… порядочной, хоть и меланхоличной. А однажды я увидела ее стоящей на вершине холма. Я увидела, как она… рисовала в воздухе фигуры… руками. Тогда я ничего не знала об этом. Только позже я поняла, что она соединяла звезды. И тем самым призывала одну особую звезду – Кровавую.

Всякое колдовство – порождение одной из двух звезд: Утренней, которая произвела на свет все живое, и Кровавой, из которой все живое переродится в Великом ужасе. Разумеется, Ашери призывала ее во зло.

– Я вам это говорю потому. – Рухи сглотнула, – потому что прошлой ночью, спрятавшись в кустах, видела, как некто чертил эти фигуры в воздухе. А потом я увидела, как сам воздух превратился в саранчу, и эта саранча полетела к стене таким густым роем, что стоящие на страже гулямы не увидели набег йотридов.

– Говорил же я, это из-за той саранчи, – сказал Като. – Мои гулямы не трусы. Продолжай, девушка, скажи нам, кто это был. Тот ублюдок Пашанг?

– Нет, не Пашанг. Он держал ее за руку, но это сделал не он. Это та, кого все вы знаете как убийцу шаха Тамаза. Это Сира.

21. Сира

Вера и Озар сидели на подушках у деревянного чайного столика в слабо освещенной гостиной. Сначала они не узнали меня в тусклом свете свечей из-за повязки и оранжевого тюрбана. Но когда мы с Эше плюхнулись на расшитые блестками подушки напротив, Вера схватилась за грудь и воскликнула:

– Сира!

Пашанг, сидевший слева от меня, поднял палец, велев ей замолчать. Озар поставил локти на стол и подался ближе.

– Султанша, – прошептал он. – Это правда ты, благодарение Лат!

Смотреть на них было все равно что подглядывать в прошлую жизнь, которой я жила давным-давно. Однако я видела их всего несколько дней назад. Полагаю, некоторые дни длятся дольше, чем года.

Я развязала оранжевый тюрбан, и завитки волос упали мне на плечи. Что я могла им сказать? Счастлива ли я видеть Озара и Веру? Не совсем. Хотя я ценила уважение Озара и привязанность Веры, я скучала вовсе не по ним. Если бы за столом сидели Тамаз и мой брат, возможно, мне не пришлось бы силой выдавливать улыбку.

– Видеть вас обоих здоровыми – отрада моей души, – сказала я.

Озар указал на Эше, сидевшего справа от меня и до сих пор источавшего запах щелока и воды из бассейна.

– Химьяр, я так хотел послушать твои стихи. Какое счастье, что время еще есть.

– А есть ли оно? – скрестил руки на груди Эше. – Учитывая все, что происходит?

– О, конечно, Поэты-воины слагали стихи, взбираясь на крепостные стены, переводя боевых коней вброд через реки и даже в рукопашной схватке, держа одной рукой клинок, другой перо. «Трепещущие сердца рождают красоту» – стих самого Таки.

Пашанг усмехнулся:

– Тогда я стану повитухой красоты. – Он указал подбородком на Веру: – Расскажи нам, девочка. Расскажи всем, что рассказала мне.

Щеки Веры порозовели от смущения. Невыносимо очаровательна.

– Не знаю, с чего начать. Наверное, начну с Мансура. Видите ли, я несколько раз видела, как он держит ребенка. Малыша Селука. Он всегда держал его перед собой, будто большой камень, даже не плоть. Но несколько часов назад он забрал малыша. И на этот раз он так держал его, я никогда этого не забуду…

По дороге сюда Пашанг сообщил, что Мансур покинул дворец, взяв ребенка, и исчез. Но, во имя Лат, какое имеет отношение к разоблачению колдуньи то, как он держал малыша?

Вера продолжила:

– Прежде чем исчезнуть в ночи, Мансур поцеловал ребенка в макушку, затем примостил его головку у себя на плече. Очень по-матерински, вам не кажется?

И знаете, кто обычно держал так малыша Селука? – Она глубоко и напряженно вдохнула: – Зедра, его мать!

Я рассмеялась. Что за бред!

– И это все ваши улики? У Мансура есть дети. Уверена, он знает, как обращаться с малышом. А Зедра… она проводила время, наблюдая за танцами и вздыхая по стихам на площади Смеха.

Как только слова сорвались с языка, я вдруг осознала: разве такое явное тщеславие не стало бы прекрасным прикрытием для колдуньи?

– Вы были хорошими подругами, – сказала Вера. – Знаю, трудно слышать такое. Но Озар рассказал, как вы все заподозрили, что кто-то… завладевает телами других людей. Что ж, в Рутении мать рассказывала мне о таком. Бог по имени Нярлот сошел к людям и научил, как это делать, и другой магии тоже. Когда-то существовали целые племена, которые могли украсть тело, но только на несколько минут.

Я нахмурилась. Озар кивал, Пашанг поглаживал свою подстриженную каштановую бороду, задумчиво глядя в потолок. Эше тоже поглаживал бороду и щурился.

Вера тяжело сглотнула:

– Сира. Мне так жаль… пожалуйста, простите меня.

Она отвернулась и всхлипнула.

– За что простить?

– Зедра просила меня приносить ей вашу кровь. Каждый раз, когда с вами что-то случалось… я вытирала кровь и приносила ей. Она сказала, что это ради вашей дружбы. Но теперь я понимаю, что она… занималась колдовством.

Эше стукнул кулаком по столу:

– Это все подтверждает. Кровавые руны, которые я видел, были написаны кровью завоевателя. У тебя такая кровь, Сира.

Значит, меня предала не только Зедра, но и Вера. Те, с кем я сблизилась сильнее всего. Горло сдавила печаль. Как я всегда была одинока! Когда казалось, что другие добры ко мне, это всегда была злая шутка.

Вера снова всхлипнула, у нее потекли слезы. Я взяла ее руку и погладила.

– Вера, ты не могла знать. Никто не мог. Спасибо, что рассказала нам.

Я убрала руки и сжала под столом дрожащие кулаки. В душе кипел гнев, но я не хотела показывать его.

Если Вера сказала правду – а похоже, она не лгала, – значит, почти наверняка оборотнем была Зедра. Но «почти» недостаточно.

Озар кашлянул:

– У меня есть человек в храме Джамшида, где сейчас находится Зедра вместе с Като и остальными. Я могу попросить его подтвердить это, если вам нужно еще подтверждение. Каган, что скажешь ты?

Все взгляды устремились к Пашангу, который смотрел на свои колени, будто затерявшись в собственных мыслях.

– Хм, – произнес он и потер щеку. – Твой человек говорил что-нибудь о том, куда Мансур отнес ребенка?

– Я уже послал весточку, надеюсь, скоро мы получим ответ.

Я подумала о Зедре. Ее дружба всегда казалась… такой искренней. Мы пару раз ссорились, но всегда из-за моей мелочности. Она казалась такой взрослой, и это притягивало меня. Я была бурным морем, а она – островом, спокойным и непоколебимым. Я хотела быть такой, как она, но моя ребячливость не позволяла этого.

– Ты говорил, она старуха, – прошептала я Пашангу. – Но Зедра даже моложе меня.

– Ты права, – вслух ответил Пашанг. – Но маги известны тем, что всегда выглядят молодыми. Может быть, та же магия изменила ее обличье. – Он тяжело вздохнул: – Хуже всего то, что, если мы не вернем Мансура, все это будет напрасно. Без Селука на нашей стороне нас никто не поддержит. Каждый стоящий хотя бы медяка визирь обратится против нас.

Кярс обожал Зедру. Он ползал у ее ног. Если она будет против меня, он никогда не примет наш брак. Может, я правильно поступила, открыв город йотридам. Может, сторона Мансура единственная, с которой у меня есть будущее.

Озар кивнул:

– Мансур и ребенок должны быть в храме вместе с Зедрой. Куда еще она могла отвести их? Когда получим подтверждение, мы вернем их.

– Не обязательно, – сказал Эше. – Ее душу могло выкинуть из тела Мансура где-нибудь в городе еще до того, как они достигли храма.

– Пока не будем знать наверняка, нужно рассматривать все варианты, – заметил каган Пашанг. – А пока все должны отдохнуть. Ночь длилась целую вечность.

Отдохнуть? Как отдохнуть, когда внутри клокочут гнев, замешательство, печаль и обида? Почему Зедра использовала меня для убийства Тамаза? Она планировала это с самого начала? Или это ответ на мой брак с Кярсом? Лучшая подруга ударила меня молотком в лицо, и этот синяк никогда не заживет. Какому злу она служит? И, самое главное, как мне добиться справедливости?

После собрания я попросила Веру показать, где произошло так называемое похищение тела Мансура. Она отвела меня в покои Тамаза, где он спал, только когда его жена или наложница оставались на ночь. Половину комнаты занимала кровать, окруженная золотой решеткой. В углу, рядом с пустой колыбелью, стоял сундук с драгоценностями. Вера зажгла свечи.

– Вот здесь он поцеловал малыша, точно как сделала бы это Зедра. – Вера покачала колыбель с тоской в глазах. – Ой, как грубо с моей стороны! Могу я что-нибудь предложить вам, султанша?

– Вино подойдет.

Вера взяла с полки инкрустированную рубинами чашу и кувшин с вином.

– Себе тоже налей, – я указала на вторую чашу, оставшуюся на полке.

– Я бы лучше не стала… я не очень люблю вино.

– Мне все равно. Налей.

Она повиновалась и встала на противоположной стороне комнаты, словно я тигр, готовящийся к прыжку.

– Султанша, пожалуйста, поймите, я всего лишь исполняла ее приказы.

Я открыла дверцу в решетке и указала на кровать. Когда мы с Верой оказались внутри, я снова закрыла дверцу. Мы опустились на колени напротив друг друга. Вера прикрыла рот своей чашей, инкрустированной изумрудами.

– Ты о чем-то умалчиваешь, – сказала я. – Ты не глупа. Ты знала, что она замышляет недоброе. Она приставила тебя ко мне не просто так, и ты с радостью исполнила свою роль.

– Я… я не знала зачем. – Она отпила вино. – Клянусь!

– Поэтому ты… делала это со мной. Все только в угоду ей. – Я была опечалена не меньше, чем зла. – Ты знала, что я прожила здесь восемь лет и не могла никого назвать подругой, пока не появилась она, всего лишь год назад? Моя единственная подруга… человек, с которым я могла просто быть, просто смеяться, не думая ни о чем… но оказалось, что она – злейший мой враг, как и ты.

Вера шмыгнула носом:

– Я сделаю все что угодно. Прошу, пожалуйста, простите меня.

Я глотнула вина. Спиртное заглушало аромат розы, а горло обожгло персиковым послевкусием.

– Ради кого еще ты готова на все? Кярс? Зедра? Мансур? Кто угодно, кто продержит тебя на поводке хоть день? Ты хуже червивого финика. Как я могу доверять тебе?

А вдруг она сказала Зедре, что я во дворце? А если Зедра придет за мной? Она спрятала кровавые руны повсюду, и это подвергало опасности всех нас, хотя я вспомнила, как Эше говорил шаху Тамазу, что у него есть решение на такой случай. И все равно, не хватало только, чтобы среди нас шнырял шпион Зедры.

– Я… я могла бы промолчать, – расплакалась Вера. – Но я решила рассказать вам.

– То есть ты решила предать Зедру, свою султаншу. Каким образом это делает тебя достойной доверия?

– Нет. Я… я… когда вы вошли во дворец, я вас увидела. Ни тюрбан, ни повязка на глазу не могли скрыть ваше милое лицо. Я подслушала ваш разговор с другом-химьяром. Я могла бы побежать и все рассказать Зедре, но осталась. Ради вас.

Я насмешливо ухмыльнулась:

– Точно, ради меня. – Я взяла шелковую подушку. – Я могла бы задушить тебя прямо сейчас, и никому не будет дела. Нет, неправда. Пашанг и его йотриды, скорее всего, даже обрадуются. Может, мне стоит так и сделать. Это уймет тревогу, умастит мои раны.

Она уронила чашу на кровать, окрасив простыни красным, затем схватилась за волосы и закрыла лицо, дрожа и плача.

– Ты принимала в этом участие. – Я взбила подушку. – Я добилась всего, чего хотела, стала султаншей султанш, а ты помогла ей все разрушить.

– Я… я… я не знала!

Ее всхлипывания напоминали блеяние козы.

– Не знала? С каких это пор незнание кого-то оправдывает? У меня нет особого выбора. Оставлять тебя опасно и отпустить тебя тоже опасно. Убить тебя – единственный путь. Почему только я это вижу? Неужели другие так очарованы тобой, что не чувствуют яд? Неужели именно я должна принять это ужасное решение?

– Я не хочу умирать. Пожалуйста, султанша.

– Я не хочу убивать тебя.

Я придвинулась ближе, отложила подушку и обняла плачущую Веру, ощущая одновременно отвращение и тепло. Вероломная девчонка, которую я хотела и поцеловать, и забить камнями.

– Я хочу, чтобы ты сделала кое-что для меня. Это намного улучшит положение.

Я погладила ее по волосам.

– Все что угодно, – выдавила она между всхлипами. Ее волосы пахли чем-то сладким и влажным.

– Ты обманула меня, обманула Зедру, обманула Мансура. Но сможешь ли ты обмануть кагана Пашанга?

Она содрогнулась:

– Нет. Он не такой, как все вы. У него ледяные глаза. Он пугает меня.

Я прошептала в ее дрожащее ухо:

– Это я должна тебя пугать.

Она затряслась еще сильнее.

– Чего вы от меня хотите?

– Узнай его намерения. На собрании он оплакивал отсутствие Мансура, но я подозреваю, что он не так уж сильно переживает. В конце концов, трон сейчас пуст… И Пашанг может сесть на него.

Меня беспокоило лишь то, не лжет ли об этом Пашанг. Зачем скрывать свои намерения от меня, с которой, по его словам, он был честен?

– И как я могу это сделать? – спросила Вера, положив голову мне на плечо.

Я поцеловала ее в лоб, взяла ее руку и положила себе на бедро, переместила к самой горячей точке.

– Так же как делала это со мной.

Я проснулась через два часа от боли в животе. Вчера я почти ничего не ела, и внутренности как будто сжимали воздух. Меня вырвало в драгоценную вазу с орнаментом из тюльпанов, стоявшую на собственном маленьком коврике.

После этого я сидела у стены и смотрела, как обнаженная Вера ритмично сопит, лежа на боку.

Правда ли я собиралась убить ее? Держа в руках подушку, я не шутила. Меня потрясло, как холодно и отстраненно я решала ее судьбу. Неужели именно это сейчас нужно?

В Пустоши я видела, как мужчины убивают по самым ничтожным поводам: за оскорбление, нанесенное лошади, за косой взгляд, а один даже огрел дубинкой другого за то, что тот носил желтую одежду. Здесь, в Аланье, убивали по более весомым соображениям, ради правосудия или морали. Но убийства все равно не прекращались.

Когда я соединила звезды и призвала саранчу, это привело к смертям. Десятки гулямов и йотридов погибли, сражаясь на стенах. И все из-за меня. Я вернулась в этот город очистить свое имя, но утопила его в крови. И, что еще хуже, я стала кем-то таким же темным, как та колдунья, с которой я боролась. Так кто же я?

Могу ли я повернуть назад, могу ли найти истинный путь, как наставлял Хизр Хаз? Но путь к чему-либо стоящему не бывает прямым. Он змеится сквозь горы, леса и джунгли, и по дороге человека преследуют колдуны, джинны и сам Ахрийя. Отныне любой путь будет вымощен костями и выкрашен желчью.

Так почему же я ее не задушила?

Я поспала еще и проснулась после рассвета. Веры рядом не было, наверное, ушла заискивать перед Пашангом. Слабая причина оставлять ее в живых, но она давала мне время отдышаться и решить, кем я хочу стать.

Я пошла в комнату Эше, но его там не было. После недолгих поисков я обнаружила его в помещении для стражи. Он спал на тюфяке, с книгой на груди. Когда я села рядом, он всхрапнул и проснулся.

– Ну как, ты готов? – спросила я.

Он потер глаза и огляделся, сбитый с толку спросонья.

– Можно сначала позавтракать, прежде чем я узнаю, к чему должен быть готов?

Он положил книгу на пол. На обложке было написано «Сад тлеющих углей».

– Что это?

Он потянулся и зевнул.

– Она о человеке, который обнаружил подземное царство джиннов, пока искал свою мертвую жену. Страшная сказка… даже не знаю, как автор смог выдумать такие ужасы.

– Я хочу знать, что с тобой сделали, Эше. Ты сказал, что видел яйцо. Что это значит?

В Пустоши я любила есть яйца толстой птицы с длинной шеей, которая называлась дрофа. Бронзовые яйца едва помещались в ладони – и это было единственное яйцо, которое я хотела бы увидеть.

Эше подергал себя за кудри.

– Тот человек в плаще с цветочным узором хотел узнать о книге, которую мой отец спас из Золотого царства после кровавой чумы. Книге, которую я заучил наизусть. – Он почесал голову. – Самое странное, что эта книга… она о цветах. – Эше начал декламировать:

– «Красные тюльпаны – один из семисот видов тюльпанов. Они эндемичны для районов к северу и югу от Сир-Дарьи, на запад до Юнаньского моря и на восток до Мервы. Местные легенды утверждают, что лепестки стали красными от кровопролития во времена, когда сыновья Селука боролись за титул падишаха всего Востока, но это вымысел. Однако по удивительному совпадению тюльпаны красного цвета появились во время той войны, продлившейся целое столетие и по сей день остающейся самым страшным бедствием, когда-либо постигшим царства Селуков».

Я постаралась скрыть, насколько поражена тем, как он извлекает из памяти целые тома, будто строки любимых поэм.

– Тюльпаны? Может, там есть скрытый смысл, как в той книге, что ты упоминал.

– Я тоже так подумал и сказал ему, что ничего об этом не знаю, но он понял, что я лгу и… тот человек в цветочном плаще, он. – Эше тяжело сглотнул. – Он достал книгу и начал листать. Я увидел, что на каждой странице нарисована какая-нибудь кровавая руна. А потом он взял меня за руку и заставил дотронуться до одной из них. – Эше поморщился и покачал головой: – Не могу описать, что я видел. Там было яйцо, и кричащие рты, и самая горькая песня из самого холодного ада. – Во Дворце живых тоже были рты, поющие о боли. – «Почему в моей утробе эти твари?» – вот что кричали рты. Это было воспоминание.

Меня охватила дрожь. Кошмары за пределами нашего понимания. Я положила руку на плечо Эше:

– Ты сделал то, что он просил?

– Ему была нужна определенная глава, о красных тюльпанах. Я как раз закончил ее пересказывать, когда явились вы.

Я потеребила тюрбан.

– Я вдруг кое-что вспомнила. Зедра любила красные тюльпаны. Она просила слуг каждый день приносить ей свежие. – Теперь я сжала кулак: – Кем же возомнили себя Литани и тот человек в цветочном плаще, мучая тебя из-за такой ерунды?

Несколько охранников Мансура посмотрели на нас и направились к стене, полной оружия, болтая на каком-то сумбурном кашанском языке. Одни схватили сабли, другие аркебузы. На дальней стороне несколько охранников храпели во сне. Как они могли спать, когда их хозяин пропал?

– Философы знают, кто они такие, Сира. Их самоуверенность не фальшива, я бы лучше сразился с колдуньей, чем с ними.

– Почему? Башня – это просто камень и бумага. Правильно подложенная бомба положит ей конец.

– А знаешь, кто научил нас делать бомбы? Люди сражались бронзовым оружием, пока не появились Философы. Говорят, на верхних этажах Башни хранится знание, которое может разрушить город быстрее взмаха крыла колибри. Они скрывают его от нас из милосердия.

Пашанг говорил, что соединяющий звезды может поставить на колени целый город. Похоже, Философы тоже колдуны.

Мимо прошла еще одна группа стражников, грызя семечки и смеясь.

– Хизр Хаз говорил мне, что Философы служат Империи шелка.

Эше покачал головой:

– Я тоже это слышал, но люди говорят так и о нас, химьярах. – Он взял меня за руку: – Послушай, давай на время забудем о Философах. Нужно найти Зедру и остановить, что бы она ни задумала. Шаха не убивают ради забавы.

Я потерла глаз под повязкой, стараясь сделать это незаметно для Эше. Хотя давно пришло время рассказать ему.

– Эше, мне нужно кое-что рассказать…

– Я не смог остановить Ашери, и в Сирме погибли десятки тысяч. – Он хрустнул пальцами. – Я не позволю такому случиться и здесь. Не позволю тьме победить.

Тьма. Если бы Эше знал, как она взывала ко мне, как я молилась ей, то, наверное, убил бы меня в ту же секунду.

– Прости, что перебил. Что ты хотела сказать?

Я проглотила свои тайны и кивнула:

– Ничего. Ты прав. Мы должны ее остановить.

Но мои мотивы были не слишком благородными. Я не разделяла ужас Эше перед тем, что произошло в Сирме. Я лишь хотела отомстить, вернуть свое место в мире и закрепиться на нем, уничтожив врагов раньше, чем они уничтожат меня. Я тонула в тоске и ярости. Надеюсь, после того как одержу победу над Зедрой и защищу свое место, я найду благородные цели.

– Ты не прав. Ты хороший человек, Эше. Или, по крайней мере, стараешься им быть.

Он пожал плечами, будто не был уверен в этом. Знакомое чувство.

Эше отправился за завтраком, а я пошла искать кагана Пашанга. Он оказался в тронном зале с Озаром и другими визирями. Я подождала их у входа.

Озар, одетый в бордовый с бронзовым жилет с изумрудными пуговицами, приветствовал меня кивком и улыбкой. На Пашанге был чистый белый кафтан и поблескивающий синий тюрбан.

– Прекрасное утро. Эше оказался прав, Мансур с ребенком не появлялись в храме, – сказал Пашанг.

– Мой человек подтвердил это и сообщил кое-что еще, – добавил Озар. – Прошлой ночью Зедра пыталась выбежать на улицу, крича, что ей приснилось, будто сам Хисти несет ей сына, но ее остановили.

Не осталось никаких сомнений, Зедра – оборотень. По каким-то неведомым причинам она выколола мне глаз, убила Тамаза и перерезала мне горло. Вспомнив о ее злодеяниях, я перестала мучиться совестью из-за своих.

– Так почему бы нам не пойти в храм и не потребовать ее ареста? – спросила я.

– В этом нет необходимости, – ответил Озар. – Мой человек уже сообщил Хизру Хазу. Шейх посадил Зедру под домашний арест, приставив надежную охрану, и выбирает удобный момент, чтобы рассказать остальным своим союзникам. Хитрость раскрыта, и все скоро об этом узнают. Мое доброе имя и твое высокочтимое имя больше не будут проклятиями, произносимыми во тьме.

Действительно, прекрасное утро. И становится лучше с каждым словом. Хизр Хаз не глуп. Его взгляд проникнет сквозь ее завесу, и скоро все будут на моей стороне.

Пашанг вздохнул:

– Мы до сих пор не имеем понятия, где Мансур и ребенок. Что нам здесь делать без них? Какие у нас полномочия?

– Полномочия? – фыркнула я. – Начнем с того, когда это у Мансура были полномочия?

– Мансур был наследником, пока не родился Кярс, – вмешался Озар. – Шах Харан, отец Тамаза и Мансура, заставил их встать на вершине Зелтурии и поклясться, что Тамаз будет править первым, а после него Мансур. Но Тамаз нарушил клятву, и те из нас, кто достаточно стар, помнят это.

– Ты выбрал сторону из-за этой клятвы? Не похоже на тебя, паша.

Озар покачал головой:

– Почему мы спорим об этом? Я думал, мы все согласны, что Мансур должен править. Поэтому мы здесь, а не с Хизром Хазом и ему подобными.

– Я здесь из-за несправедливости, причиненной мне, моему брату и моему свекру. И я буду на стороне любого, кто ее исправит. Но не стану притворяться, что это из-за каких-то слов, сказанных на горе еще до рождения большинства из нас.

Озар жалостливо улыбнулся:

– Я не завидую тебе, султанша. Твоя рука навсегда останется той, что сразила Тамаза. Но истина часто скрывается за завесой, а время – самая плотная из завес. Несмотря на это, ты права. Я не ищу истины. И потому я спрашиваю себя: действительно ли важно, кто убил Тамаза? Кто должен стать шахом? Скорее важно то, что мы на одной стороне, а те, кто хочет нас убить, – на другой. На твоем месте я бы вспомнил, что Мансур, в отличие от Кярса, ничем не обязан Зедре, которая, как нам всем известно, спала с другими мужчинами.

Я закатила глаза.

– Того, что она сделала, вполне достаточно. Не нужно городить ложь, иначе мы будем выглядеть смешно.

Пашанг кашлянул:

– Вот что я думаю. Нет ничего хуже на войне, чем забыть, кто твой враг. Не сомневайся, Сира, это война с Кярсом, и наши головы окажутся на стене, если проиграем.

– Кярс – мой законный муж. Хизр Хаз заставит его исполнить договор. То, что я временно стала твоим союзником, не делает Кярса моим врагом.

– Законный, – ухмыльнулся Пашанг. – А ты знаешь, как легко мужчина может положить конец неконсумированному браку по тому же закону? Всего три слова, и брак расторгнут, вот так.

Он щелкнул пальцами.

– Нет, Хизр Хаз ему не позволит.

Я отвернулась к стене, когда мимо проходили несколько знакомых визирей в источающей благоухание мирры парче. Нельзя, чтобы меня узнали – напоминание о том, что в собственном доме меня все еще окружает опасность.

Озар положил жесткую ладонь мне на плечо:

– Султанша…

Я попятилась:

– Ты же не веришь, что я жена шаха, зачем так меня называешь?

– Ты знаешь, что я всегда называл тебя так не за то, что ты чья-то жена, а за присущее тебе изящество истинной султанши. Но боюсь, ты возлагаешь надежды не на тех людей. Хизр Хаз, каким бы ни был могущественным, тебя не спасет. Кярс никогда не любил этого седовласого демона. Ему нужен более снисходительный Великий муфтий, со взглядами, похожими на его собственные. Поэтому Хизр Хаз и поддерживал Мансура, пока не ударил его в спину.

Неужели Хизр Хаз, единственный честный человек, который, казалось, поверил мне, оказался очередным двурушником? Неужели мне нужно оставить надежду на то, что Кярс признает наш брак? И кем я буду для Мансура? Безделушкой, которой можно хвалиться? Я не хотела этого, я хотела быть кем-то важным. Хотела быть султаншей султанш.

– Кярс – порядочный человек. – Мои слова прозвучали фальшиво. – Ему расскажут о предательстве Зедры, и тогда он поймет, что я невиновна, и будет чтить наш брак!

– Тогда уходи, Сира. Иди к Хизру Хазу. Но как только выберешь их сторону, на нашу тебе уже не вернуться, – проворчал Пашанг.

Действительно ли я должна была выбирать? Почему обязательно нужна война? Я сглупила, открыв свои чувства? Мысли путались, и я не могла понять, что делать.

Лишь одно было очевидно: Мансур и наследник пропали. Кто их найдет, тот и решит судьбу страны. Может, звезды помогут мне в этом.

Эше стоял у зеркала в коридоре снаружи тронного зала и причесывался. Он стриг волосы так коротко, что я не понимала, зачем он их укладывает.

– Ты поел? – спросила я.

Он кивнул:

– Да, но только не достойную шаха еду, как ты обещала. Карри и ягненок – то, что ели стражники.

Глядя, как он расчесывает бороду, я поняла, что ненавижу всех… кроме него. Все здесь такие извращенные, такие коварные, такие двуличные… включая меня. Но Эше был таким, какой хотела бы стать я: целеустремленным. Я тоже жаждала иметь высшую цель. Но погрязла в гневе и желаниях.

– Эше… Мне кажется, нам не следует здесь находиться.

Он положил расческу у зеркала.

– Я мог бы сказать то же самое. История не станет восхвалять йотридов – если только они сами ее не напишут.

– Я слышала, что Хизр Хаз посадил Зедру под домашний арест. Он знает, что она оборотень. Нужно присоединиться к нему, как нам и подобает. Кроме того, я хочу поговорить с ней. Понять, зачем она все это сделала.

– Сира… разумно ли это? Пусть сторона йотридов – не сторона добра, но пока она более безопасна. Цифры говорят сами за себя: между храмом и десятками тысяч жаждущих добычи йотридов никого нет.

Верно… но недальновидно.

– А когда Кярс уравняет шансы своими гулямами, не застанет ли он нас на проигрывающей стороне?

Эше вздохнул:

– Не знаю. Но до возвращения Кярса последнее место, где я хотел бы находиться, это храм. Не думаю, что Кярс осудит свою жену за то, что она не стала рисковать и осталась в своем доме.

– Так что же нам делать?

– Ждать и стараться не попасть в трясину. – Он широко улыбнулся, обнажив белые зубы. – А пока. Я никогда не был в гареме. Интересно, как выглядит опочивальня шаха?

Я засмеялась:

– Кровать стоит в золотой клетке.

Он удивленно распахнул глаза:

– Так ты была там? Полагаю, ты не так невинна, как я думал.

– Я и правда спала там… вчера ночью.

– Вчера ночью… когда ты должна была спать со мной. Заставила меня пойти к страже, чтобы я не чувствовал одиночества.

– Я тоже была не одна, – ухмыльнулась я.

Он открыл рот:

– Что? Только не говори мне. Пашанг?

Я кивнула, выгнув брови, а затем рассмеялась.

Эше с облегчением выдохнул:

– О, благодарение Лат.

– Но на секунду ты приревновал.

– Нисколечко. У моего медного трона ждут толпы похотливых нимф.

Мы оба рассмеялись. Похоже, со вчерашнего вечера настроение Эше улучшилось и он опять стал собой. Это обрадовало меня сильнее, чем я ожидала.

Я тронула подбородок:

– Думаю, я знаю, какая комната тебе понравится.

– Для начала нужно сделать то, что я должен был сделать сразу, как попал сюда. Отведи меня в самое высокое место дворца.

Значит, в восточную сторожевую башню. Во время короткой прогулки я рассказывала Эше историю Песчаного дворца. Его построил святой правитель Забур, но затем сын Селука Рукан сровнял дворец с землей, когда забрал город у своего брата. Судя по тому, как вяло Эше кивал и хмыкал, он уже это знал или ему было неинтересно.

Подъем по извилистым лестницам без перил в сторожевой башне немного пугал меня, а Эше еще больше, но вершина того стоила. Во все стороны простирался город песочного цвета, полускрытый пыльной дымкой. Он казался таким спокойным и мирным.

– Романтичные виды, – сказала я Эше.

– Если бы я привел тебя только за этим. – Он нахмурился и обнажил кинжал. – Сира, мне нужна твоя кровь.

– Моя кровь?

– Кровью завоевателя я могу начертать руну, которая защитит нас от Зедры. Нужно также начертать руны в четырех углах дворца, поэтому мне понадобится довольно много крови. Это все равно что раскидывать сеть.

Конечно. Я как-то не думала об этом, но, похоже, моя кровь особенная.

– Я одна обладаю такой кровью?

Он покачал головой:

– Нет, но она редкая. До того дня, когда я спас твою жизнь, я ни разу не писал руны кровью завоевателя. Она является основой для многих могущественных рун. Я просто уколю твой палец.

Эше взял меня за руку и достал из кармана крошечный флакон из-под духов.

Я поморщилась от мысли о кинжале и закрыла глаза. Укол продлился всего мгновение, и то, как Эше выжимал кровь, оказалось больнее. Через несколько секунд все закончилось, и Эше перебинтовал мне палец.

Обмакнув свой палец во флакон, Эше нарисовал на стене руну, глаз внутри сияющего солнца. Затем он что-то пробормотал, и руна на мгновение засветилась.

– Готово, – с облегчением вздохнул он. – Теперь нам нужно попасть на другие высокие точки.

– Откуда у меня такая редкая кровь, Эше?

Я потеребила высокий воротник кафтана, скрывавший руны, которые Эше начертал моей кровью на шее, чтобы спасти мне жизнь и защитить от оборотня.

Он поднял руки ладонями вверх:

– За исключением твоего происхождения, я не знаю.

– Это благословение… или проклятие?

– Может, ни то ни другое. Или и то и другое.

А мой спрятанный под повязкой глаз, видящий звезды? Я так хотела показать Эше, но не смела. Тогда он узнает, что я – именно та, на кого он охотится. Порождение пустоты и звезды столь темной, что она поглощает свет.

– Эше… а если я – зло? Что бы ты сделал?

Он озадаченно скосил глаза:

– Есть разница между «не быть добром» и «быть злом».

– Считаешь себя проницательным, но не видишь, кто стоит перед тобой.

– Я вижу ту, что, подобно всем нам, борется за свое место в этом мире. Стреляет высоковато, но, как говорят Лучники Ока, «целься в солнце и попадешь в луну».

Я покачала головой. Он и правда не понимал. Но мне нужно, чтобы он знал. Я не могла больше прятаться от единственного человека, к которому не испытывала ненависти.

Я погладила повязку, готовясь снять ее и показать, кем я стала.

В уголке глаза вспыхнул свет. Под солнцем взорвались мерцающие красные звезды. Я даже не успела снять повязку, а уже видела звезды.

– Фейерверки? Откуда их запускают? – сказал Эше.

Над Кандбаджаром гремели взрывы. Действительно, фейерверки… но, что еще более странно, они взлетали над храмом. А все знали, что красные фейерверки означают лишь одно – войну.

22. Зедра

Оказаться в ловушке – уже паршиво. Но когда Хизр Хаз приказал своим людям выставить караул у меня в комнате, это стало невыносимым. Мирима куда-то переселилась. Вообще-то, так сделали все, кроме меня и Селены, которая спала на тюфяке рядом со мной.

Конечно, я возмущалась. Требовала встречи с шейхом. Напоминала, что я возлюбленная наследника престола. Но людям из ордена было плевать.

Тогда я начала угрожать, что их изобьют, выпорют, повесят, сожгут. Кто они такие, чтобы меня запирать? Какие-то попрошайки с чумазыми рожами, которые только и умеют, что поститься с рассвета до заката. Это они и считают верой, лишать себя всего?

Их полное равнодушие к мольбам меня разъярило. Но я не могла позволить злости диктовать мне, что делать. Мне пришлось взять паузу на размышления, чтобы мои действия пошли на пользу, а не во вред.

По дурости я каким-то образом себя выдала. Какой-то умник сложил все части головоломки и рассказал другим. Теперь стало совершенно очевидно: старый шейх знает. А раз знает он, то и остальные. Альянс, который я сковала против Пашанга, теперь стал моим тюремщиком.

Хуже того, у меня появился враг, которого я никак не ожидала, – Сира. Она всегда была полна сюрпризов, но соединять звезды? Как такое возможно? И если это правда, какая звезда с ней говорит?

И теперь я сидела на тюфяке, в окружении трех мужчин из ордена, наблюдающих за каждым моим движением. Я могла сидеть здесь и размышлять часами, но это меня не спасет.

– Отец, ты меня слышишь? – прошептала я. – Ты нужен мне, Отец.

Я все повторяла эти слова и повторяла, но тщетно. Наш сын где-то в городе, а его отца здесь нет, и он не поможет его спасти. Это мое бремя. Как всегда.

– Мне нужно облегчиться, – сказала я своему тюремщику.

Он бросил мне ведро.

– Ты же шутишь? Не могут же последователи святого Джамшида быть такими бесстыдными.

Он просто молча уставился на меня с отвратительной ухмылкой. И я взяла ведро. Покрутила его, пока не нашла сбоку торчащую щепку. Я ткнула ею кожу и начертала превосходную кровавую руну.

А потом покатила ведро к ногам тюремщика. Тот завороженно уставился на него. И другой тоже, и вот уже они оба выпрямились с руками по швам и застыли с немигающими вытаращенными глазами.

Я подобралась к спящей Селене. Как глупо с их стороны было оставить ее со мной. Скорее всего, они просто не знали, насколько я сильна и насколько сильна ее кровь. Я обмакнула палец в капельку слюны у нее на подбородке и лизнула; как ни отвратительна чужая слюна, она имела послевкусие соленого молока. Этот редкий вкус не был мне знаком, а значит, он силен, и весьма вероятно, его руны действуют также, как из крови завоевателя. Скорее всего, это кровь ангела, потому что давным-давно этот тип встречался среди племени, жившего в ледяных землях на западе, хотя оно вымерло еще до моего рождения. Не самое здравое рассуждение, но безумная догадка лучше, чем ничего, решила я.

Я потрясла ее, чтобы разбудить.

– Я порежу тебе палец. – Я вытащила кинжал из- за пояса впавшего в транс охранника. – Твоя кровь выведет нас отсюда.

Селена зевнула и потерла глаза.

– Моя кровь?

– В твоем сердце бьется редкий тип крови. А редкий тип может… В общем, если я права, ты сама увидишь.

Она посмотрела на застывших охранников. Я щелкнула пальцами перед их немигающими глазами.

– Теперь меня уже не должны удивлять никакие твои действия, – сказала Селена. – Ты так рьяно сражалась. Похоже, никто не может встать у тебя на пути. Честно говоря, ты меня пугаешь. И все же меня восхищают твои способности. Надеюсь, однажды я смогу так же пылко, как и ты, сражаться за то, во что верю.

Я хмыкнула. Я уж точно не пыталась стать примером для подражания.

– Селена, надеюсь, тебе никогда не придется делать и тени того, что сделала я. Надеюсь, ты состаришься в любви и умрешь счастливой. У меня почти это было, но… кончилось все плохо, а потом меня прокляли второй жизнью.

– Неужели это проклятие? Если ты сможешь быть рядом с сыном, разве это так плохо? Это же еще один шанс на счастье.

Она была права. Какая неожиданная мудрость со стороны той, у кого еще нет ни одной морщинки.

– Спасибо. – Я вытерла влагу с глаз. – Твоя забота… делает все немного проще.

– Я помогу тебе с сыном. Сделаю все, что смогу. Просто… не забывай о своем обещании. – Она протянула руку: – Да простит меня Марот.

– Я не забуду, милая. Я отправлю тебя домой. – Я поколебалась, не желая видеть кровь на ее коже. – Еще раз тебе спасибо… за то, что веришь в меня.

Я уколола острием кинжала кончик ее пальца. Выступила кровь, и Селена охнула. Я зажала палец, чтобы кровь потекла в крохотную бутылочку из-под духов. Набрав достаточно, я плеснула на рану водой и обернула палец Селены тряпицей.

Прежде чем уйти, я забрала у охранника саблю. По пути вниз по лестнице я написала кровавую руну на плоском клинке, такую я еще никогда не использовала: шестиконечная звезда, семиконечная звезда и стрела, протыкающая обе. Сработает ли эта руна, зависит от того, каким типом крови обладает Селена.

Я прошептала заклинание. К моему удивлению, руна засветилась.

Я даже не знала, как обращаться с саблей, но это не имело значения. Она была довольно увесистой, и я просто вытянула ее перед собой обеими руками. Селена держалась позади меня.

– Ты знаешь, как с ней управляться? – спросила она.

Я кивнула, надеясь ее приободрить.

Снаружи стояли три члена ордена с капюшонами на головах. При виде меня с саблей они засмеялись. И я полоснула клинком в их сторону.

Воздух вспыхнул, и загудел огонь, охватив их плащи. Я в ужасе уставилась на трех горящих людей, которые дергались, вопили и бегали. Я потрясенно охнула, глядя на дело своих рук. Селена тоже завизжала и закрыла рот рукой. Лучше бы я воспользовалась ледяной руной – замороженные не шевелятся и не издают ни звука.

Тем не менее нам нужно было идти дальше. Я взяла Селену за руку, и мы побежали в кусты позади храма, колючки цеплялись за нашу одежду. Мы продирались сквозь заросли, а сзади доносились вопли горящих людей, пока мы не добрались до переулка за храмом. Мы нырнули на улицу, и крики стали тише, пока совсем не прекратились.

Однако улица не была пуста, как я надеялась – путь к реке преграждали гулямы. Они заметили нас и пошли вперед с аркебузами наперевес.

Когда они приблизились, я выставила саблю. Я уже собралась поджечь воздух, как вдруг кто-то вышел из шеренги. Като в новом шлеме, сверкающем, как только что выплавленная монета.

– Ай-ай-ай, Зедра, – вздохнул он. – Я-то думал, ты умеешь хранить тайны.

– Сейчас не время, Като. Пропусти нас.

Он свистнул, и стена гулямов расступилась, пропуская нас.

– Девушка с саблей… мм-м… в которой таится пламя. – Он опустил аркебузу к земле. – Я ничего не имею против таких, как ты.

– Таких, как я?

– Следующих Путем потомков. Мне плевать. Хизр Хаз переусердствовал. Только глупец будет враждовать с собаками, когда вокруг бродят волки.

Что-что? Он поэтому меня запер? Но зачем приставлять ко мне стражу и следить за каждым моим движением?

Или, быть может, так он сказал остальным. Я выдала себя, когда выбежала на улицу, зовя сына. Конечно, Хизр Хаз знает. Может, он даже держит где-то моего сына и Мансура, и тот подтвердил, что в него вселились. Хизр Хаз просто сложил все фрагменты воедино и вычислил, что это я. И все же шейх явно не доверил правду своим союзникам.

Или Като принимает меня за дурочку? Расставляет силки? О Лат, я же вроде как грозная колдунья, но при этом понятия не имею, что происходит!

– Зедра, – сказал Като, когда мы проходили мимо, – ты же понимаешь, что улицы впереди – это ничья земля. Тебя могут схватить йотриды, а они не будут столь вежливы в отличие от меня. Я знаю место, где ты будешь в безопасности. – Он подошел ближе и прошептал: – Есть один дом в Стеклянном квартале. Скажи, что тебя прислал Като, и тебя ни за что не выдадут.

Он описал это место: дом, где живет его дочь. Он не лгал, я сама видела, как он ходил туда после того, как навещал сына в Глиняном переулке, когда я следовала за ним в теле дронго.

– Я дал бы тебе провожатых, – сказал Като, но это привлечет внимание. А твоя одежда… Лучше бы вам одеться в лохмотья.

Я кивнула. Нам следовало прихватить одежду по пути.

– Твоя помощь. Ты даже представить не можешь, как я ее ценю.

Похоже, я с самого начала ошибалась в Като. Он искренен и полон благих намерений, насколько возможно в этом городе.

Он поднял брови:

– Мы же друзья, разве нет? И всегда были друзьями. Когда Кярс будет стягивать с тебя одежду, шепни ему: «Это Като меня спас».

Он с ухмылкой отошел.

Стеклянный квартал лежал за мостом Святого Йорги, но его охраняли члены ордена. Мы с Селеной могли перейти по мосту Святой Ризвы в Железный квартал и пересечь его. Мы поспешили мимо гулямов дальше по улице. Сабля болталась на завязке моих шаровар.

Из-за того, что улицы не чистили всего один день, повсюду лежал слой песка. Из окон за нами наблюдали дети, словно наш лихорадочный бег служил для них развлечением. Мы держались подальше от дверей и переулков, опасаясь, что нас могут затащить внутрь – даже в самые спокойные времена для женщин без охраны существовал такой риск. Ближе к вечеру поднялся ветерок, но мы с Селеной запыхались, поскольку не привыкли к такому темпу.

Наконец мы добрались до моста Святой Ризвы. Из разговора с Сафией, точнее, с Сади, я знала, что его охраняют Лучники Ока. Они и впрямь стояли в дальнем конце – вдесятером, и Сади среди них.

Они заметили нас, когда мы пересекали мост. Сади закинула лук за спину и приблизилась. Селена тряслась от страха за моей спиной как перепуганный щенок.

– Зедра, – Селена притянула меня за кафтан, – а вдруг она отправит меня обратно в Сирм?

– Не отправит. Она же беглянка, как и ты.

Судя по выступившему на лбу и рубахе Сади поту, она стояла здесь уже довольно долго.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она, пытаясь разглядеть Селену, которая прижалась лицом к моей спине. – И кто это с тобой?

Я вытащила Селену вперед. Она закрыла лицо руками, и я убрала их.

Сади охнула:

– Селена?!

Селена наконец посмотрела на нее:

– Давно не виделись, Сади.

– Сади, – повторила я. – За нами гонятся враги, а за мостом есть кое-кто похуже. – Я протянула руку: – Ты нам поможешь?

Она снова охнула:

– И давно ты знаешь, кто я?

– Поговорим об этом потом. Пожалуйста, помоги нам. Хизр Хаз будет пытать меня за веру. Если бы я могла, то умерла бы, как мои предки, сражаясь, но не умею обращаться ни с саблей, ни с луком.

Сзади раздался топот. По улице к мосту шли люди ордена.

Сади взяла меня за руку:

– Хорошо. Я попрошу Лучников их задержать. Показывай дорогу.

Мы побежали через мост в Железный квартал – я терпеть не могла эту часть города. Но сегодня в воздухе не висел густой дым, потому что никто не работал. Я бежала впереди, Сади за мной, а дальше Селена. Мы пересекли главную улицу и даже срезали путь через переулки. Йотридов видно не было. Мы находились уже у ворот в Стеклянный квартал, как вдруг раздался грохот.

Мы втроем нырнули за низкую стену, прижавшись животами к земле. Галопом скакали сотни лошадей, поднимая копытами пыль, затемнившую воздух. Они принесли с собой запах Пустоши – сырых лошадиных шкур, навоза, травы и потных седоков. За несколько минут они промчались мимо по направлению к мосту. Неужели это йотриды атакуют храм?

Мы встали. Всего в паре шагов от нас спешившийся йотрид мочился на дорогу, рисуя на ней узор струей. Когда он нас увидел, его глаза вспыхнули, он даже член не убрал и сразу потянулся к луку, висевшему на лошади.

Но тут его шею пронзила стрела, брызнула кровь, и с вытаращенными глазами он свалился в лужу мочи.

Сади была не только точной, но и быстрой. Я даже не заметила, как она выпустила стрелу, и только теперь увидела, как она стоит, крепко сжимая лук.

Стараясь не высовываться, мы вошли в Стеклянный квартал. Там нас поприветствовала статуя святой из небьющегося стекла, ее руки тянулись к нам, словно хотели обнять всех вновь прибывших. Я не помнила ее имени, да и какая разница?

Дом любовницы Като и его дочери находился прямо перед нами, круглые крыши соседних зданий тускло поблескивали под скрывшимся за облаками солнцем. Осталось только перейти улицу, и мы в безопасности. А там я смогу вселиться в дронго и найти своего сына, не боясь Хизра Хаза или Пашанга.

Мы побежали к двери. Стеклянные стены были задрапированы темной тканью, как и у всех домов в квартале. Я постучалась в деревянную дверь и скрестила на груди руки в ожидании, глядя на Сади и Селену.

После моста мы не перемолвились ни словечком, но их напуганные глаза говорили о многом. Сади была сильной только с виду, а на самом деле мы – всего лишь три женщины, бегущие по городу, охваченному войной. И хотя Селена через многое прошла, она была почти ребенком, трудно ожидать от нее бесстрашия. Что же касается меня… мое сердце так сильно колотилось, что стук отдавался в ушах.

Я снова постучалась. А вдруг никого нет дома? Я подергала дверную ручку, но безрезультатно.

Нависла какая-то тень. Чуть дальше на улице появился человек в плаще. В плаще ордена.

– Сади! – крикнула я, указывая на него.

Не успела я схватиться за рукоять своей огненной сабли, как Сади уже вытащила стрелу и прицелилась в неизвестного.

Мужчина откинул капюшон и пошел к нам, что- то жуя. О Лат, это же он! Светловолосый, белокожий мужчина, жующий мармелад! Когда он приблизился, Сади натянула тетиву.

– Нет, Сади! Он знает, где мой сын!

– Ты… – сказала она мужчине, проигнорировав мои слова. – Что ты здесь делаешь?

За моей спиной раздались шаги. Я повернулась и увидела еще одного человека из ордена, он бросился на меня, схватил за горло и притянул к себе. Я брыкалась, но не могла вырваться. Появились и другие, они схватили Селену и Сади, которые почти не сопротивлялись. Я колотила и пинала его, но не могла справиться с мужской силой. Он затолкал что-то мне в рот. Семена. Они растворились на языке, я обмякла, а перед глазами все потемнело.

Очнулась я в комнате, пахнущей плесенью и водорослями. Она покачивалась, словно была сделана из желе, и меня затошнило. Но в результате я лишь сплюнула на пол. На столе стояли высокие чадящие свечи, освещая комнату.

Я повернулась и увидела человека в мягкой бордовой накидке евнуха, который выглядывал в иллюминатор. Значит, я находилась на корабле. Человек повернулся ко мне. Его глаза казались бездонными, а на них падали нечесаные волосы.

– Отец? Где я?

– Тебя раскрыли, Зедра. – Он отвернулся и снова посмотрел в иллюминатор. – Хадрит все понял и рассказал Хизру Хазу, но старик пока что держит эти знания при себе.

– Где наш сын? – спросила я, дрожа. – Все это не имеет без него смысла.

Он усмехнулся:

– Я слышал твои молитвы. Помнишь, что я тебе говорил? С таким же успехом ты могла бы молиться камням, я все равно ничего не могу для тебя сделать.

– Наш сын! – Я сбросила одеяло и села. – Где он?

– Время пришло. Ты не должна проиграть эту битву. Кстати, ты была права – у дочери крестейского императора и впрямь кровь ангела. – Он поднес руку к усам, и его улыбку накрыла тень. – Ты прочла мои заметки из второго тома? Там есть чудесная кровавая руна, которую можно написать кровью ангела, но тебе понадобится много крови. У крестейки ее едва хватит.

Придется пожертвовать Селеной, как я пожертвовала Сирой? Неужели это необходимо для спасения человечества?

От одной этой мысли меня затошнило. Руны, о которых я узнала из его заметок… Их и рунами не назовешь. Скорее это картины, для которых требуются ведра крови.

– А хочешь узнать, какая кровь у дочери сирмянского шаха? Ее тоже как раз хватит для той же руны. Чью кровь использовать, выбери сама.

– Ты правда собираешься обращаться со мной вот так свысока? Просто скажи, какой у нее тип крови.

Он мрачно хмыкнул:

– Девушку воскресила звезда. У нее звездная кровь, и лишь она одна во всем мире обладает такой кровью.

Я поежилась. Звездная кровь. Как и кровь ангела, ее можно использовать для этой картины из крови.

Я отмела эти мысли.

– Нет, они достойные девушки. Они не заслуживают.

– Они тебе не дочери! – Отец стукнул по иллюминатору кулаком, и стекло пошло трещинами, а я сжалась в углу кровати. – Как и Сира не была твоей подругой. – Он прыгнул на кровать, прижав меня к деревянной стенке. – А теперь она соединяет звезды и служит Спящей, она явилась, чтобы нарушить все наши продуманные планы. Если ты не будешь к ней беспощадна, мы проиграем. Потомков не станет, и Великий ужас перекует нас в огне. Хочешь навлечь это на наши головы, дорогая дочь?

– Ты мне не отец, – сказала я, ощущая вкус слез со своих щек. – Мой настоящий отец… Он меня ценил. Он бы никогда не попросил меня.

Хисти схватил меня за плечо, и меня пронзила боль.

– Думаешь, я не видел? Не наблюдал, как уничтожали мой род? Если бы я мог спасти хоть одного из своих сыновей, то спас бы! Но я сумел спасти лишь тебя! Старую дуреху, которая уцелела благодаря магии!

Я потерла синяк, который он поставил, и всхлипнула.

– Почему я? Почему все это свалилось на мои плечи?

– Думаешь, я не задавался тем же вопросом еще тысячу лет назад, когда мне пришлось спасать человечество? – Он слез с кровати и двинулся к двери. – И еще кое-что. Будь осторожна. Маг Кева больше не один. Ему помогает Марада, султанша маридов. Он придет за тобой.

Я вздрогнула, когда в голове вспыхнул образ этого чудища размером с тучу: парящая черная громада змей, чьи контуры светятся красным на солнце, с тремя головами и шестью горящими глазами.

– И как же мне сражаться с этим кошмаром?

– Как я и говорил все это время, воспользуйся кровавыми рунами, которые я тебе дал. Сира и Кева не справятся с моими заклинаниями. А теперь… приведи себя в порядок. К тебе посетитель.

Отец открыл дверь и поклонился стоящему на пороге человеку:

– Она проснулась, мой шах.

Отец Хисти вышел, и вошел Кярс с малышом Селуком на руках. Я спрыгнула с кровати и схватила своего хнычущего сына, со слезами на глазах поцеловала его в лоб. Так приятно и тепло держать на руках собственную плоть и кровь. Тем временем Кярс обнял нас, и я наконец-то расслабилась после пытки, казавшейся вечной.

Я прижала сына к груди и посмотрела на Кярса. Он правда здесь? Или я грежу?

Он поцеловал меня в щеку.

– Благодарение Лат, ты здесь.

– Здесь – это где?

– Здесь, со мной. А все остальное не важно.

Я осталась в его объятиях, пока сердце не стало биться ровнее. Тяжелое дыхание Кярса и приглушенные рыдания давали понять, как сильно он скучал по мне. Я тоже неожиданно соскучилась по нему.

Согревшись, я снова спросила:

– Но правда, любовь моя, где мы?

– Идем… Я покажу.

Он повел меня за руку по деревянному коридору и вверх по скрипящему трапу на палубу. Наверху развевался флаг с медузой, которая протягивала тысячу щупалец-молний. Символ Саргосы. Что мы делаем на саргосском корабле?

– Я должен извиниться за способ, с помощью которого тебя сюда привезли, – сказал Кярс.

– Так, значит, это твои люди в плащах ордена затолкали нам в рот маковые зерна?

Кярс кивнул:

– Я не был уверен, что твоим спутницам можно доверять, и не стал рисковать – вдруг ты откажешься идти.

Думаю, это было разумно. Хотя я последовала бы за любым и куда угодно, лишь бы найти сына, Кярсу об этом знать необязательно.

– Значит, Мансур тоже здесь? – спросила я.

– Да. Хотя не желает развязывать язык. Который вряд ли останется у него надолго.

Приятно слышать. Мансур не знает, кто в него вселился, но для меня лучше, чтобы он не рассказал Кярсу о том, как покидал свое тело.

Мы вошли в гавань Кандбаджара, полную других саргосских кораблей и кораблей под иными флагами: там были ятаган под солнцем – эмблема Рыжебородого; крылатый слон Коа и кашанский сокол.

– Это корабли, которые я захватил, – объяснил Кярс. – Мы сохранили флаги как обманки.

Я понимающе кивнула.

Воздух провонял жирной вяленой рыбой. На берегу громоздились ряды и стопки пустых деревянных клеток – Конюшня, где держали перед продажей рабов. На холме вдали сверкал под полуденным солнцем Песчаный дворец.

С развевающимися по ветру черными волосами Кярс выглядел более мужественным, чем прежде. Доспехи гулямов сидели на нем как влитые, бронза и золото напоминали панцирь животного. Даже его тонкий нос, похожий на нос лодки, выглядел шире.

– Ты пропустила фейерверк, – сказал он. – Йотриды как раз собрались атаковать храм.

О да, я видела, как их передовой отряд скакал галопом по улице.

– И… что же будет? Как ты поступишь?

– Это зависит от тебя, Зедра. Ты же была в том храме.

– В каком смысле?

Я поцеловала едва пробивающиеся волосики Селука, и Кярс просиял.

– В детстве я однажды спросил Хизра Хаза: «Если Лат на самом деле существует, почему ее здесь нет? Почему она не показывается?» – Очевидный вопрос. – И он ответил, что Лат всегда наблюдает, но испытывает нас, нашу веру и деяния. – Он скрестил руки на груди. – Вот и я наблюдаю. А что важнее, ты наблюдаешь. – Он прижался губами к моим губам и просунул внутрь язык, поцеловав с большей страстью, чем когда-либо. Отстранившись, он спросил: – Так скажи, любимая, есть ли в этом храме те, кто достоин спасения?

– Достоин спасения? Они же наши союзники, любовь моя. О чем ты?

– Союзники? Хизр Хаз убедил моего отца вызвать Мансура и йотридов, чтобы разобраться с силгизами, и тем самым навлек на нас этот кошмар. Достоин ли он спасения?

Нет… Озар подтвердил двуличность Хизра Хаза. Я покачала головой.

– А Хадрит? – спросил Кярс. – Он на самом деле мой друг?

Я снова покачала головой.

– Нет, любовь моя. Хадрит и Озар играют за обе стороны. – Лишь один человек остался верен Кярсу, верен мне. – Като предан тебе. Он много раз мне помогал. Он наш верный союзник, любовь моя. Я знаю, что это так.

– Като – единственная голубка в логове гадюк. Стоит ли мне рисковать своим положением, чтобы спасти одного человека?

Нет, не только одного человека.

– А еще Лучники, любовь моя. Лучники Ока тебе верны и сражались за тебя.

– Этосиане. Стоит ли подвергать опасности жизнь правоверных ради спасения язычников?

Я потерлась носом о голову Селука, чтобы он перестал хныкать.

– И что дальше? Ты позволишь йотридам захватить весь город?

– Именно так. Пусть решат, что победили, а потом я ударю. Йотриды жаждут разграбить сокровища города. Вот зачем они пришли. Они будут пьяны, мародерствуя и насилуя, и совершенно дезорганизованны. Тогда-то я их и уничтожу.

Хотя план Кярса был разумен, мне казалось, что не стоит жертвовать Като и Лучниками. Быть может, я вселюсь в кого-нибудь и найду способ их спасти. Но… зачем? Спасение Като не поможет мне выполнить задачу. Наоборот, мне следует от него избавиться. Так почему же я так о нем беспокоюсь?

– Като командует большим числом гулямов, да и Лучников много. А преданных людей, готовых сражаться за тебя, никогда не бывает в достатке, разве не так?

Кярс кивнул:

– Отец всегда хвалил Като. «Кичак и Като верны мне больше, чем родные сыновья», – говорил он. И он был прав. Я пошлю человека, чтобы вернуть Като.

Я поцеловала сына в щеку.

– Так лучше всего, любовь моя.

– Что до Лучников, я пошлю сообщение Абу и попрошу их отойти в тренировочный лагерь. Пусть сгинет только орден. Меня уже тошнит от его власти в городе.

Это казалось правильным решением. И все же насколько вероломно со стороны Кярса позволить врагам уничтожить тех, кто ему не по нраву. Я бы и сама так поступила.

– Мой шах, – сказала я. – Ты знаешь о той, что соединяет звезды?

Кярс покачал головой. Если он не знал о ней, то и не в курсе, что Хизр Хаз и Хадрит раскрыли мою тайну. В таком случае, хорошо, что они погибнут в храме.

– Любимый, – сказала я, – Сира убила твоего отца. А после этого не умерла и не сбежала, как мы считали. Она вернулась… и ей помогают те же могущественные силы, что помогали Ашери в Сирме.

Его лицо стало холодным и печальным.

– Говорят, это Ашери призвала Архангела, возродила мертвого императора, вызвала огненный шар, который расплавил людей живьем, и провела Михея Железного через Лабиринт. И ты говоришь, что Сира теперь обладает той же властью?

Я кивнула со всей возможной яростью:

– Она колдунья. Всех обвела вокруг пальца. И меня тоже.

– До меня дошли слухи о колдунье. А теперь ты их подтвердила. Вот бы. Вот бы у нас на службе был маг. – Он покачал головой: – Но Сира? Когда я узнал, что она убила моего отца, то не мог в это поверить. И все же.

Он выдохнул, словно пыхнул дымом из кальяна.

У него был кое-кто получше мага – оборотень.

– Я тоже потрясена, любовь моя. Она казалась моей близкой подругой. Но разве дружба и любовь не ослепляют сильнее всего?

– Если Сира имеет такую же власть, как Ашери, нам нужен Кева. Он нам поможет. Если бы мы только знали, где он.

Кева, тот маг, о котором предупреждал меня Отец. Я надеялась, что не встречусь с ним, мне не нужен очередной противник.

Кярс обнял меня. Одно в нем мне точно нравилось – от него всегда пахло свежестью.

– А теперь… – он посмотрел на меня сверху вниз широко распахнутыми глазами. – Что касается двух твоих спутниц, Зедра. Ты понимаешь, кто они?

Кярс, герой битвы при Сир-Дарье, уж точно был знаком с обеими. Но не знал, что я тоже их знаю. Пожалуй, немного честности не повредит.

– Сади и Селена. Они здесь?

Кярс поморщился и удивленно вздернул брови:

– Каким невероятным образом вышло так, что ты бродила по улицам с плененной дочерью крестейского императора и мертвой дочерью шаха Сирма?

– Вот так уж вышло.

Он схватил меня за плечи:

– Я присутствовал на ее похоронах. Мне было страшно стыдно, что я прибыл слишком поздно и не сумел спасти ее от императора, который тоже вернулся из мертвых. А Селена. Ты знаешь, что, когда шах Сирма спросил, какую я хочу награду, я выбрал ее?

Нет, я не знала и даже почувствовала укол ревности, как ни удивительно это звучит.

– Он отказался, – продолжил Кярс. – Но я всегда в итоге получаю то, что хочу.

– Я могу с ними увидеться?

– Конечно, – кивнул он. – Любимая. Прежде чем сделать следующий ход, я обдумаю все, что ты мне рассказала. Твои страдания не будут напрасными, клянусь Лат.

Кярс повел меня вниз, в их каюту, а потом ушел, чтобы положить малыша Селука в колыбельку.

Сади сидела на приподнятой кровати, со стеклянной бутылкой в руках. Селена – на деревянном стуле около иллюминатора, смотрела на мутную реку.

– Благодарение Лат, вы обе целы и невредимы, – сказала я.

Селена встала:

– Кярс сказал, что открыл путь.

– Открыл путь?

– Он победил пиратов-этосиан, и теперь путь в Крестес открыт. Я могу поехать домой. Пожалуйста… попроси его отправить меня домой.

Он и правда человек неожиданных дарований. Каким образом ему удалось так быстро справиться с пиратами? Он поэтому приплыл на их корабле?

– Конечно, милая. Он так и сделает.

Сади глотнула жидкость из бутылки – что-то красное, но слишком темное для розовой воды.

– Как ты? – спросила я.

Она хмыкнула:

– Теперь все меня уже видели. Вскоре узнают и в Сирме, до моих родителей дойдут слухи о возвращении дочери из мертвых. Насколько жестокой я должна быть, чтобы не сообщить им? Насколько я была жестока все это время?

Я не понимала ее логику, ее прошлое, ее жизнь – ничего. Но не могу сказать, что не чувствовала вины за то, что принесла ей эту боль.

– Мне жаль, – сказала я. – Это я виновата в том, что так вышло.

– За что ты борешься, Зедра? – спросила Сади. – Если за что-то хорошее, тогда, наверное, оно того стоило. Но если ты такая же, как остальные.

Если бы я могла им признаться. Рассказать, что пытаюсь возродить Потомков, которые станут щитом против Великого ужаса. По правде говоря, ни одна из них не верила по-настоящему.

Но была ли моя борьба… праведной? Был ли Отец… праведным? Или Потомки? Я впервые не знала ответа.

Я села рядом с Сади.

– Что это? – указала я на бутылку.

Она покачала головой:

– Понятия не имею. Что-то саргосское, наверное.

– Жинжа, – ответила Селена. – Ее делают из вишни… с крепким спиртным.

Сади сделала еще один большой глоток.

– Разумно ли пить так много и так быстро? – сказала я, положив ей руку на плечо.

Она вытерла подбородок.

– Ты что, моя мать?

Хотелось бы мне, чтобы это было так. Больше всего на свете мне хотелось быть матерью, но Селук уничтожил все, утопив моих детей. Я опять стала матерью, родив малыша Селука, но долг призвал меня совершить нечто большее. Стать матерью нового племени Потомков, матерью объединенного востока под правлением моего сына, падишаха. И я цеплялась за эту мысль, иначе ради чего все это было?

– А знаешь, в летописях напишут, что Кярс – герой, спасший Сирм, но это будет ошибкой.

Селена подошла и села рядом с нами.

– Можно мне попробовать? Мой дедушка любил жинжу.

Сади поморщилась:

– Фу, ты все испортила. – Она отдала бутылку Селене. – Подлинный герой. – Она мрачно улыбнулась, и ее лицо покраснело. – Подлинный герой – это Кева. Он пожертвовал всем… даже любовью.

Отец назвал его «магом, который носит все маски». А когда упомянул впервые, назвал также своей «заменой». Что это значит? Заменой в качестве избранного Лат? Почему вообще Отец был отлучен от Лат? Разве Потомки не одной с ней крови?

И внезапно я перестала что-либо понимать, как будто землетрясение снесло все мои аккуратно сложенные убеждения. Все выглядело бессмысленным, и все же… я лишь могла проглотить горечь и гнев на почитателей святых за то, что они сделали с моим племенем, с моей семьей и детьми. Слишком поздно возвращаться назад. Но что ждало меня впереди?

– Кева любил меня, – продолжила пьяные речи Сади. – И я по-прежнему его люблю. Вот почему я осталась здесь, к нему поближе. Вот почему не вернулась домой.

Что?! Они с магом были любовниками?

Селена глотнула жинжи и поставила бутылку на пол.

– Я помню Кеву. Он хорошо со мной обращался. Гораздо лучше, чем Михей. – Она тяжело и нетерпеливо вздохнула. – Я просто хочу домой.

– Я тоже, – сказала Сади.

Она потянулась и зевнула. Бедняжка всю ночь и весь день охраняла тот мост.

Я взяла бутылку с жинжей и тоже сделала порядочный глоток. Кисловато-горькая жидкость обожгла горло. Но вкус был неплох.

– И я, – сказала я.

23. Сира

И вот началось. Не сказав ни мне, ни Озару – никому, кроме тех, кто участвовал, Пашанг приказал Текишу атаковать храм святого Джамшида, что вынудило тех, кто там укрывался, запустить красный фейерверк отчаяния – крик о помощи, который, казалось, никто не слышал.

На этом все и закончилось. Текиш и его всадники возвратились к утру, улюлюкая, радуясь своей победе. Защитники храма либо погибли, либо сдались, либо разбежались.

Знатных пленников Текиш привел в тронный зал. Во главе стоял Хизр Хаз в заляпанном кровью плаще.

– Где Мансур? – спросил он. – Я хотел бы видеть моего старого друга.

Пашанг, сидевший на помосте перед золотой оттоманкой, усмехнулся:

– Где бы он ни был, я уверен, что он лежит в постели, восстанавливается после нанесенного вами удара в спину.

Хизр Хаз оглядел зал, заполненный йотридами, охраной Мансура и некоторым количеством визирей, выбравших сторону Мансура, – хотя их было гораздо меньше, чем вчера. Я надела оранжевый тюрбан и повязку на глаз, но старалась держаться за спиной Эше, опасаясь, что Хизр Хаз заметит меня.

– Если я наношу удар, то никогда не бью в спину, – произнес седовласый шейх. – Не желаешь проверить, Пашанг? Только ты и я, и пара клинков. Ты узнаешь, почему меня называют хазом.

Пашанг подпер сцепленными руками подбородок.

– Заставлять кричать старика – никакого веселья. А вот крики твоего сына и дочери будут слаще, чем спелые сливы.

– Мне известно, что Мансура здесь нет, и некому удержать тебя на цепи. Но позволь тебя предостеречь – даже не думай грабить и насиловать. Кярс вернется, и он будет гнать тебя через всю Бескрайнюю пустошь за кражу хоть одного камня из этого благословенного города.

– Где же Кярс? – Пашанг встал и подошел к Хизру Хазу. – Где Мансур? Где наши повелители? – Он глубоко вздохнул и сжал плечо шейха Хизра. – Да, ты прав. Собака без хозяина становится дикой, даже бешеной. Так что лучше помоги найти моего хозяина, пока не стало слишком поздно.

Шейх Хизр покачал головой:

– Я не знаю, где Мансур.

Пашанг вернулся на помост.

– Это очень скверно – для всех.

Едва тронный зал опустел, я поспешила переговорить с Пашангом:

– Ты схватил Зедру?

Он покачал головой:

– Разумеется, нет. Это было бы слишком просто. – Он вздохнул, тяжело и прерывисто. – Сира, на совете племени я принял решение, и оно тебе не понравится. Мы намерены забрать свою добычу и уйти.

– Ты имеешь в виду… разграбить этот город? Но это мой дом!

– Твой дом – Пустошь. Без Мансура мне не удержаться здесь, когда вернется Кярс. А мои разведчики обнаружили его войско всего в трех днях пути, даже в двух, если идти и ночью. – Он подергал бороду. – Чтобы удержать власть, недостаточно одного страха – тут мне нужен Селук, и я потерял своего. Уверен, ты заметила, что нас меньше поддерживают, а когда придет весть о возвращении Кярса, эти залы очень быстро опустеют.

Да, возможно, он прав. Но, насколько я знаю, у победителя своя правда. Если Кярс прибудет через два дня, как я докажу свою невиновность без поимки и признания Зедры?

– Ты меня разочаровал. – Мне хотелось плюнуть Пашангу под ноги, но мама всегда говорила, что это невежливо. – Ты стал таким смирным? Трусливым? Вялым? – Я расширила запас оскорбительных слов, чтобы выразить, как он меня огорчает. – Скажи, что ты шутишь. После всего, что мы сделали, просто взять и.

– Аланья ненавидит меня сильнее, чем кого-либо, может, разве что кроме тебя. Мансур, скорее всего, мертв, и Кярс проследит, чтобы мы присоединились к нему. У нас нет ни одной из тех скорострельных аркебуз, которые Философы делали для гулямов, – говорят, Кярс уходил более чем с пятью тысячами аркебуз, а это значит, что каждый четвертый в его войске вооружен тем, чему мы просто не можем противостоять в открытом бою. Я всегда знал, что, если окажусь на проигравшей стороне, могу изменить Мансуру и бросить его голову к ногам Кярса – этого было бы достаточно, чтобы спасти нас. Но этой карты у меня больше нет, и я не поведу свое племя на погибель.

Я засмеялась.

– Так иди, грабь, что хочешь, и убирайся. А я сяду на этот трон, – указала я на золотую оттоманку, – и буду ждать своего мужа.

Он угрюмо усмехнулся:

– Я помню… помню, как ты ждала, когда твой отец вернется с охоты. Ты сидела на его кровати, согревала ее. Вдыхала запах его одежды. И даже пила мерзкий соленый чай, который он так любил, хотя ты ненавидела тот чай также сильно, как и я.

Мне хотелось его ударить.

– Это все, что тебе осталось? Воспоминания? Дом – не место, которое строишь в воспоминаниях, это место, где ты хранишь свои надежды. Для меня дом – Песчаный дворец, а не какая-то стылая равнина за сотни миль отсюда.

– А ты знаешь, на что надеялись йотриды? Почему мы шли сюда за Мансуром? Почему вообще подчинились Селукам? – Он развел руками: – Нам нравятся блестящие предметы, и мы любим рабов. В этом городе все это есть. Без Мансура, который отдал бы нам то, что должен, мы возьмем свое сами. Если я не дам йотридам целый день для разграбления, они найдут кагана, который это сделает.

– Ты же понимаешь, что на кону более ценный приз? Оставайся, помоги мне захватить Зедру, и, быть может, мы сумеем его забрать. Помнишь, ты говорил о своих видениях, где ты видел, что с тобой будет? – Я взяла его за руку: – Я тебя не бросала. Я выбрала твою сторону. – Я гладила его пальцы, теребила серебряные и золотые кольца. – Я не смогу найти и победить колдунью одна.

Он хмыкнул и покачал головой:

– Даже после всего, что я для тебя сделал, ты так и не избрала мою сторону, Сира. Ты вступила со мной в союз, когда тебе было удобно, но теперь я понимаю, что ты мгновенно продашь меня Кярсу, если он за это оставит тебя своей султаншей. Честно говоря… я думал, что ты та же заботливая девочка, которую я знал в детстве, но, наверное, это моя вина, что я видел тебя такой, какой хотел видеть… не другой, которой ты стала. А мои видения… их было три, и всего одно пока не воплотилось. Может быть. – он содрогнулся, – может быть, и лучше, если этого не произойдет.

Он был прав и в том, что я изменилась, и в том, что не выбрала ничью сторону. Даже сейчас я хитрила. Если бы Пашанг захватил Зедру, я не возражала бы, чтобы он сбежал. Это все, для чего он был нужен мне, и, возможно, я сделала это чересчур очевидным. Не прикрыла горькую правду сладким обманом, это может мне дорого обойтись – урок, который нужно запомнить.

– Знаешь, как воин узнает, что его командир готов сражаться до конца? – сказал Пашанг. – Тот сжигает позади себя все – и поля, и деревни, и крепости, и мосты, так ни врагу, ни ему самому назад пути нет. Хочешь, чтобы я остался и сражался вместе с тобой, Сира? Так сожги мосты.

– Какие мосты?

– Старый шейх Хизр Хаз. Попроси его здесь, перед всеми в тронном зале, расторгнуть твой брак с Кярсом.

Никогда! Хизр Хаз верит в меня. Он бы мог заставить Кярса увидеть правду. Но без Зедры, без ее признания в преступлениях, как это доказать?

– Пашанг, если я это сделаю, каково будет мое место здесь, в собственном доме?

Несомненно, тогда я окажусь на проигравшей стороне. Пашанг прав – йотриды своей массой могли разбить несколько тысяч защитников, разграбить город, стать царями на один день… но им не победить хорошо оснащенное войско гулямов Кярса с огнестрельным оружием и тяжелыми доспехами. Лишь теперь, оценив свои ставки, я поняла, что йотридам суждено проиграть.

Пашанг надул губы, как тот мальчик, что проигрывал моему брату в беге, только теперь его угрюмый подбородок укрывала каштановая борода.

– Видишь? Ты не веришь, что мы можем победить. Ты была бы рада, если бы Кярс уничтожил нас, а ты получила бы то, чего хочешь, – место рядом с ним и твоего врага-оборотня в цепях. Тебе безразлично, если меня закопают в песок и ни один красный тюльпан не украсит мою могилу.

– Все не так. – начала я, но продолжить не смогла – он был прав.

Может быть, расставание с Пашангом сейчас неизбежно, ведь пути у нас теперь расходились. И все же мне этого не хотелось. Он показал мне новый мир – силу звезд, – взяв меня за руку в тот день, когда мы пробились за стену Кандбаджара.

– Ты и я, Сира. – О чем это он? – Если хочешь, чтобы я сражался с оборотнем, сражался с Кярсом, тогда дай мне надежду. – Он неровно вздохнул. – Подари мне дом.

– Мне нужно время подумать, – сказала я, отворачиваясь.

– У тебя есть день. – Пашанг пошел прочь. – А я буду в городе, прослежу, чтобы мои люди не переходили границ. Даже у грабежа есть свои правила.

С кем еще я могла об этом поговорить, кроме Эше? Он единственный, кому я могла доверять. Тем не менее он не знал о моем видящем звезды глазе. Как тогда он сможет понять проблему моего выбора?

В коридоре я наткнулась на Веру. Она только что выкупалась, ее волосы были мокрыми и душистыми.

– Ты сделала то, о чем я просила?

Она опустила взгляд на плитку с цветочным узором:

– Султанша, я была с Пашангом. Он приглашал меня в свои покои… на кофе… и только.

Я взволнованно сжала руки:

– Быстро. Ты такая молодец.

Она покачала головой:

– Нет, султанша. Дело в том, что он только расспрашивал о вас. Знал, что я была вашей служанкой, и поэтому хотел узнать обо всех ваших симпатиях, антипатиях и привычках. Мной он совершенно не интересовался.

Я разочарованно вздохнула:

– Придется тебе постараться, Вера. Твоя задача – узнать о его желаниях, а не рассказывать ему о моих! – Я приблизилась к ее уху: – Этим вечером он будет пьян от победы. Постарайся оказаться в его комнате, а иначе будешь наказана в моей.

Она кивнула, так и не подняв взгляда:

– Да, конечно, как прикажете. Но… хотите совет?

– Что мне нынче толку от советов какой-то рутенской потаскухи? – буркнула я себе под нос. Да, конечно, я старалась быть с ней суровой, ведь, в конце концов, эта девушка дала ведьме мою кровь – но, во имя Лат, Миримой я выглядеть не желала. – Говори уже, что хотела.

– С Пашангом следует говорить вам. Это вы должны пойти в его комнату, а не я. Вам он скажет все, что вы пожелаете.

– Я не какая-то грязная мелкая потаскушка, которая готова раздвигать ноги перед всяким, кто ее оседлает.

И в самом деле, мне следовало придержать язык, чтобы Вера не обиделась на меня.

– Я не имела в виду ничего дурного. Просто поговорите с ним. Он расскажет вам то, что никогда не сказал бы мне. Поверьте, я знаю, когда у меня есть шанс, а когда нет, и с Пашангом – нет.

– А у меня разве есть?

Она наконец взглянула мне в глаза, правда, с некоторым усилием, как котенок, прижатый к стенке.

– Есть, и вы это знаете.

После этого она удалилась. Видимо, она права, хотя я лишь пыталась сделать ее полезной себе, чтобы оправдать ее присутствие здесь. А иначе… я содрогнулась при мысли о том, что она заслужила. То же, что и все предатели, хоть в Аланье, хоть в Пустоши, хоть где-то еще.

Но моя задача заставляла отбросить мысли о ней. Я проверила, не в своей ли комнате Эше, потом вспомнила, что он старался не оставаться один. Вероятно, он снова со стражниками. Но по пути к караульной я наткнулась на Озара, утиравшего шелковым платком вспотевшую голову.

– Султанша.

Он уныло посмотрел на меня.

– Что случилось?

– Моя жена поручила выяснить, где Мирима. Но Текиш сообщил мне, что ее нет в храме. Где она может быть?

Я пожала плечами:

– Разве твой хозяин не знает? Или у него и глаза заросли бородой?

Озар затряс головой, он напоминал испуганную свинью:

– Хадрит не настолько глуп, чтобы попасться там. И поскольку войско Кярса видели всего в трех днях пути, он, должно быть, поскакал к ним.

– Тогда, может, и Мирима поехала с ним?

– Мирима не такая, как ты, она не умеет ездить верхом. Като и его гулямов тоже нет, как и Лучников. Это странно, тебе не кажется? Куда они все ушли как раз перед тем, как мы нанесем удар?

Это все не так уж и странно. Сбежать лучше, чем умереть. Когда выяснилось, что Кярс всего в нескольких днях пути, вероятно, только орден заботила защита своего храма от йотридов.

Я положила руку на плечо Озара, чтобы успокоить его:

– Я уверена, что с Миримой все хорошо. Все ее почитают. Кто бы стал ее обижать?

– В тумане войны случается всякое. Происходят ужасные вещи. Будь проклята Зедра за то, что убила Тамаза, он избаловал нас миром, а теперь мы вцепились друг другу в глотки. И ради чего?

Похоже, на войне торговец пряностями мог многое потерять и мало что приобрести. Вероятно, поэтому он и пытался подстраховаться – ему все равно, кто выиграет, лишь бы кто-то выиграл. Но не такова ли и я?

Я такая же, разве нет? Как супруга Кярса, я хотела, чтобы он победил. Но если Кярс не примет наш брак, я хотела, чтобы он проиграл. Однако… я не могла поверить, что даже задумалась о таком… если Кярс проиграет, готов ли Пашанг сесть на трон… со мной в качестве жены? Две огромные неопределенности.

Все туманно, и все же я должна решить. Если сделаю неправильный выбор, моя голова, несомненно, будет торчать на стене дворца, который я звала домом. Это значило выиграть все или умереть.

Только не для Озара. Он пытался не победить – просто выжить.

– Она объявится, – сказала я. – Поверь.

Он кивнул:

– Твоя сила – наш свет в тумане, султанша.

Эше я наконец нашла – он сидел под статуей симурга, которая, вероятно, была больше, чем настоящий симург, если он когда-либо существовал. А еще на этом месте я истекала кровью… и Эше меня спас. Внезапно я поняла, что голова симурга возвышалась именно там, откуда я наблюдала, как Зедра использовала мое тело для совершения злодеяний, как будто моя душа оказалась в симурге. Странное совпадение.

Слой песка покрывал теперь мощеную площадку под статуей, и Эше чертил на нем узоры. Они выглядели как руны, эти звезды и линии напоминали что-то реальное.

– Что ты делаешь? – спросила я.

Он предложил мне сесть, но мне не хотелось пачкаться в песке.

– Я слышал, они собираются грабить город, – сказал Эше. – Знаешь, какая у меня была первая мысль?

Я покачала головой.

– Запер ли я свой дом, – усмехнулся он. – Разве не печально? Я ведь был Апостолом, кажется, что в другой жизни. Весь смысл нашего существования в том, чтобы помогать другим, а я беспокоюсь только о своем доме.

У Эше даже шанса запереть свой дом не было.

– Я забыла его запереть, – нервно улыбнувшись, сказала я.

– Хорошо. Надеюсь, йотриды возьмут все, что у меня есть. Может быть, тогда… может быть, тогда я вспомню, что должен чувствовать.

Вероятно, это моя вина. Я толкнула его на этот путь и дала надежду, что он сумеет помочь. Но то, что мы сделали, принесло лишь вред… то, что сделала я.

– Наверное, я слишком увлекся тайным, – сказал он, – и забыл о зле прямо перед глазами. Мы должны остановить их… пока воздух не наполнился криками.

– Как мы их остановим? Нас всего двое против орды. Даже сам Хизр Хаз не сумел, и теперь он их пленник.

Он, казалось, задумался над моими словами.

– Ты сам говорил, – сказала я, – что мы с тобой не особенно хорошие люди. Но и не злодеи. Разве не так?

– Что есть зло, Сира? Разве ничего не делать, когда другие страдают, это не зло?

Я покачала головой:

– Я не знаю. Будь у меня сила, я не позволила бы никому причинять боль. Я бы не дала этой суке убить Тамаза. – Мне хотелось признаться Эше. Рассказать, как я спасла его с помощью своего видящего звезды глаза. – Я бы не позволила обижать тебя, Эше. И Пашанг тогда меня послушался бы, а теперь.

Как всегда, я не была честна до конца. Ведь Пашанг сказал, что, если я сожгу мосты, он не станет грабить город. Просто не была готова платить такую цену.

– Причинять страдания можно и без колдунов, – сказал Эше. – Когда люди толпой собираются отобрать то, что они считают своим, но что таковым не является, это уже кошмарно.

Это верно. В конце концов, орда йотридов была более серьезной катастрофой, чем я или Зедра. Если я не способна сберечь свой дом, что тогда с меня толку?

– Эше… Пашанг сказал, что пощадит горожан, если я попрошу Хизра Хаза аннулировать мой брак с Кярсом. А я этого не сделала. Я и есть настоящее зло, не ты.

Он поднял на меня мягкий взгляд:

– Я не могу сказать тебе, что делать. Это твоя жизнь. С черствым сердцем жить легко, но сердце мягкое никогда не перестает кровоточить. А твое – какое?

Я кивнула, полностью понимая его. Эше видел все, как птица, сидящая на верху башни, а я вечно вязла в грязи. Мне нужна его перспектива, а иначе если я и вырвусь из этой грязи, то сгорю в огне, который сама разожгла.

Может быть, если поспешу, я еще застану Пашанга. Я бегом бросилась через сад и дальше, в ворота дворца. Оказавшись внутри, я спросила стражника:

– Где Пашанг?

Он провел меня за ворота и указал на обнесенное стеной скопление роскошных домов в стороне от главной улицы, где жили великие визири. Большинство домов были выстроены из известняка, хотя остальная часть города – из глины или песчаника, и поэтому жилища визирей сияли, как жемчужины среди грязи.

Подбежав ближе, я увидела открытые ворота. Йотриды входили и выходили. Кто-то нес драгоценную вазу, разрисованную необычными разноцветными рыбками в стиле Шелковых земель. Из набитого мешка другого йотрида торчали сапфировые ожерелья, украшенные бриллиантами и изумрудами диадемы, рядом хлюпал бурдюк с кислым духом кумыса.

Я прошла между ними в открытые ворота, а потом в дверь дома, окруженного известняковыми колоннами и цветущим садом роз.

Внутри дома с высокой крышей йотриды, мужчина и женщина, охраняли семью: мужчину средних лет в домашнем шелковом кафтане, его жену в шелковом ночном платье, двух дочерей-подростков с потеками кайала от слез на щеках, и красивого мальчика не старше двенадцати лет. Держась за руки, они стояли посреди комнаты, а тем временем йотриды сновали по дому, собирая их имущество в большие мешки из конской шкуры.

Пашанг был наверху, в спальне жемчужных тонов, на кровати с шелковыми простынями. Он держал в руках пухлую подушку и… нюхал ее?

– Я согласна, – задыхаясь произнесла я. – Я это сделаю. Попрошу Хизра Хаза разорвать мой брак. Только не… не трогай никого. Этот город – мой дом!

Он отбросил подушку, и видимая из-под бороды часть щек покраснела. Он напоминал мальчика, которого застали трогающим себя.

– Раньше, – он откашлялся, – ты казалась не склонной к такому решению. Отчего эта внезапная перемена?

– Что ты сделаешь с той семьей внизу?

Он улыбнулся:

– Из-за них? Переживаешь за этих людей? А ты знаешь, откуда берется известняк для строительства такого дворца? Его добывают в Кармазских горах. Рабы вырубают камни и несут вниз, ломая при этом спины. Эти люди не заслуживают твоих слез, Сира.

– Что ты с ними сделаешь?

– Девочки зрелые. Мальчик безволосый. У нас заведено так: мои всадники бросят кости, как в игре. Победители получат их первыми, следующие – во вторую очередь, и так далее. По порядку, и никто не пострадает – если не будет сопротивляться.

Неудивительно, что Хизр Хаз не любил йотридов.

– Они латиане, Пашанг. Неужели ты не уважаешь нашу веру? Нельзя насиловать единоверцев!

– Не волнуйся. Зато мы оставим в дар Этосианскому кварталу множество маленьких йотридов.

Мне хотелось придушить его подушкой, которую он только что нюхал.

– Я не это имела в виду! Немедленно прекрати! Все в этом городе, стоят ли они тысячи бриллиантов или один булыжник, мои люди! Как ты смеешь к ним прикасаться? Немедленно прекрати мародерство!

Он поднялся и навис надо мной, его дыхание обжигало мне лоб:

– Или что? Да ты знаешь, с кем говоришь? Есть ли у тебя хотя бы мимолетное представление о том, что я делал раньше? Разграбление твоего любимого города – это милость. Я бы мог наполнить реку кровью и украсить ваши улицы черепами, если бы захотел.

Я со страхом смотрела в злые глаза, отступая назад, пока не наткнулась на стену.

– Я же обещала тебе… я сделаю то, что ты хочешь. Я скажу Хизру Хазу, чтобы он разорвал мой брак. Выполни и ты свое обещание, пощади мой город. Ты действительно человек, которого стоит бояться, но ведь ты выше этого? Покажи мне, кто ты на самом деле, каган Пашанг.

Его взгляд смягчился:

– Скажи мне… кто я такой, по-твоему?

Мне хотелось ответить резко. Если кто и был сущим злом, так это он. То, что он творил.

– Я не знаю.

– Да, не знаешь. Не знаешь правды. Ты считаешь, что неправильно брать трофеи, чтобы мои всадники могли получить свое? А ты знаешь, скольких я заставлял кричать, потому что Тамазу или Мансуру нужно было пролить кровь, чтобы править миром? Чтобы их руки остались чистыми. Если я жесток, то и они тоже. Как и все Селуки! Как и Кярс! – Его щеки вспыхнули. – Вот что я тебе скажу – они сделали меня своим цепным псом, и теперь я этому рад. Я смакую каждый вопль, каждый крик «нет»! И сказать по правде, я ждал этого дня!

– Неужели твоя привязанность ко мне так мала по сравнению с золотом и рабами, которых ты заберешь? Это был ложный выбор? – Я сжала кулак: – Что ж, каган Пашанг, а вот настоящий. Если ты возьмешь еще хоть один камень, между нами все кончено. Никогда после этого я больше не взгляну в твою сторону, разве только чтобы плюнуть. Ну а если ты остановишь грабежи… я сделаю, что ты пожелаешь.

– Думаешь, для меня это легкий выбор? С одной стороны, все мои чувства… к тебе и мои видения. А с другой – мой долг перед племенем, люди которого так же заслуживают радостей жизни, как и все аланийцы. – Он в раздражении провел рукой по волосам. – Прошлой ночью я молился. Сама знаешь кому. Я просил совета, но лишь запутался еще больше. Те видения, которые были у меня во Дворце костей… они все сбылись, кроме одного. Мне одновременно хочется и довести это до конца, и сбежать. И все же… иногда я сомневаюсь, есть ли у меня еще выбор.

– Что еще не сбылось? Что ты видел?

– Я видел… нас с тобой… на песке… держащихся за руки… среди буйства дыма и крови. А над нами в небе я видел Лат с павлиньими крыльями и величественным золотым скипетром в руке. А потом – нас с тобой… сидящих на той золотой оттоманке… вместе. – Он мрачно усмехнулся: – Можешь себе представить? – Он проглотил комок в горле. – Если ты считала, что я хочу этого, ты ошибалась. Я пришел сюда, чтобы помочь Мансуру и получить за это оплату. Ты ведь это просила выяснить свою ручную рутенку?

Я кивнула. Хорошо, хоть в чем-то быть честной.

– И у тебя нет более честолюбивых планов?

– Бешеному псу на троне не место. Даже я это понимаю. Получается, ты просишь… бросить вызов Кярсу, без Мансура или других Селуков на нашей стороне… Нам придется сражаться с величайшей династией, какую когда-либо знал этот мир. Если мы победим, нужно будет создать новую династию, новое государство. – Он ткнул себя в грудь: – Я разрушитель, а не созидатель.

– Так оставь созидание для меня.

Я поверить не могла в то, что говорю. И хочу ли я этого или это просто лучший из множества ужасных путей?

Я взяла его руку и погладила грубые пальцы.

– Вот о чем надо думать в первую очередь – если вы разграбите этот город, то убьете кобылу. Вместо этого мы должны доить ее, как это делают Селуки.

– Я совсем ничего не понимаю в… дойке.

Глядя на его растерянное лицо, я пожалела, что не нашла аналогий получше.

– Зато я кое-что понимаю, – сказала я. – Я жила среди жителей этого города. Тамаз относился ко мне как к дочери, которой у него не было. И я знаю игру, в которую здесь играют.

– Ты же понимаешь – если нам удастся, то взбунтуется вся Аланья. Сирм и Кашан направят сюда свои армии, чтобы пополнить собственные владения.

– Тогда мы вступим в союз с их врагами. Первые несколько лет будут беспорядки, но спроси себя: ты предпочел бы бежать назад, в Пустошь? Что тебя там ждет? Вы окажетесь между силгизами и аланийцами. В любом случае, война для вас бесконечна, но, по крайней мере, здесь есть трофей, за который стоит сражаться.

Вероятно, это был мой самый убедительный аргумент. Но готова ли я сама пройти этот путь? Справлюсь ли?

– Я пойду остановлю грабежи. А ты поговори с Хизром Хазом, исполни свою часть дела. – Пашанг сжал мою руку: – А теперь скажи это.

– Что сказать?

– Как ты называла меня, когда мы были детьми.

Я усмехнулась. И это все, что ему нужно?

– Может быть, когда ты вернешься?

– Хорошо. Но ловлю тебя на слове.

Он пошел вниз по лестнице. Я вернулась в Песчаный дворец, чтобы поговорить с Великим муфтием.

Шейха Хизра держали под стражей в одной из гостевых комнат. Когда я вошла, он молился, воздев руки. Я позволила ему закончить молитву. После этого он сел на пол и налил две чашки чая.

– Я заметил тебя в тронном зале, – сказал он, – и тюрбан, и все остальное. Вижу, ты нашла себе оружие. Это правильно, поскольку нет ничего, что Пашанг не разрубил бы.

– Шейх… – Я не знала, что говорить. Не знала, как описать свой стыд, и поэтому спросила у Хизра: – Почему вы сначала поддержали Мансура, а потом отвернулись?

– Для нас, стариков, Мансур всегда будет главным претендентом на трон. Я присутствовал в Святой Зелтурии, когда шар Харан заставил своих сыновей принести клятву: Тамаз царствует первым, Мансур за ним. – Он вздохнул: – Но эта страна больше не для стариков. Честно говоря, я не знаю, для кого она.

Я не разделяла его суждений, но, похоже, он говорил искренне. Говорил от сердца… и возможно, именно поэтому проиграл.

– Что бы ни случилось, я за вас заступлюсь, – сказала я. – Как вы за меня. Вы хороший человек… один из немногих, которых я встречала.

– Благодарю, султанша. Твоя доброта – легкий ветерок для этих старых костей. Верю, что мы оба хотели действовать правильно, но увязли в способах. Как печально, что справедливости можно достичь только через жестокость, ложь и предательство. Кровью и клинком. Вот поэтому мы и спасаемся через прощение – и от тех, кому причинили зло, и от самой Лат.

Видя этого благочестивого человека, живого святого, как считали многие, погруженным в ту же дилемму, я почувствовала себя не такой одинокой. Мне хотелось лишь добра для себя и для всех, но всегда приходилось делать ужасный выбор. Даже сейчас.

– Шейх… у меня есть одна просьба.

Он отпил чая.

– Я в твоем распоряжении. Говори, дорогая.

– Чтобы спасти город от разграбления, я согласилась разорвать брак с Кярсом. Согласилась сжечь мост. И каган Пашанг тогда сможет взять меня в жены, если захочет. – Я всхлипнула, не выдержав этого бремени. – Лишь судья может прекратить брак без присутствия мужа, а вы – высший судья в этой стране.

Он кивнул:

– Понимаю. Должно быть, это тяжелое решение для тебя, но ты выбрала истинный путь.

Истинный… нет, я дальше от него, чем когда-либо.

– Сира, наша вера именно в этом – принести свои желания в жертву ради блага других.

– Я всегда поступала наоборот – всю жизнь. – Я еще сильнее разрыдалась. – Я совсем не такая достойная женщина, как вам кажется.

– Знаю, Сира. – Он накрыл мою руку ладонью. – Мне известно, что ты скрываешь, и это не делает тебя скверной, как и то, что ты делала прежде. То, что ты

делаешь сейчас, и только сейчас, – одно это имеет значение.

Неужели?

– Вы не можете знать.

– Мне известно, что под твоей повязкой.

Я ахнула и отдернула руку. Как же он догадался?

Шейх Хизр сделал долгий глоток чая, я почуяла аромат кардамона.

– Если я и хочу чему-то тебя научить, так лишь одному: что бы ты ни совершила и кем бы ни стала, ты всегда можешь стать лучше. До тех пор пока ты выказываешь раскаяние, пока возвращаешься на истинный путь, прощение возможно. Понимаешь?

Я кивнула. Но я не была уверена, испытывала ли искреннее раскаяние или просто хотела чувствовать себя лучше. Заслуживаю ли я прощение, если не хочу исправлять все свои ошибки?

– Я буду дорожить вашими словами, шейх.

Я провела его в тронный зал. Те визири, что остались в Песчаном дворце, уже были там, обсуждали между собой дела. Полагаю, кто-то все-таки должен править посреди этого хаоса. Но, должно быть, как Озар и Хадрит, они просто были вынуждены, чтобы сохранить власть и богатство. Или я чересчур цинична и, возможно, у некоторых мотивы были более чистыми – например, служить городу, проследить за тем, чтобы рынки были заполнены, люди не голодали, продолжалась торговля, злаки были посеяны и политы, вершилось правосудие.

Все визири обратили взгляды ко мне. В первый раз после смерти Тамаза я вошла в тронный зал без маскировки, не считая кафтана с высоким воротником и скрывающей глаз повязки. Если мы с Пашангом собирались вступить на избранный нами путь, мне нельзя было больше скрываться.

Хизр Хаз повернулся к собравшимся, щелкнул пальцами стоящему в уголке писцу и откашлялся:

– Своей властью Великого муфтия и судьи я здесь и сейчас расторгаю неконсумированный брак между Кярсом, сыном шаха Тамаза, и Сирой, дочерью кагана Ямара.

Острый шип пронзил мое сердце. Мне хотелось закричать и остановить Хизра Хаза. Уходило лучшее из того, что я когда-либо имела. Мое положение, моя сила и власть разрывались в клочья… и ради чего? Ради спасения пашей и крестьян, которым на меня наплевать?

Хизр Хаз продолжал:

– Пусть вы все засвидетельствуете – в глазах Лат этот брак теперь недействителен. В глазах Лат Кярс, сын шаха Тамаза, снова холост, а Сира, дочь кагана Ямара, снова стала незамужней. Документ для завершения развода будет оформлен и скреплен печатью мной – судьей, совершившим обряд. – Он один раз хлопнул в ладоши. – На этом все.

Как я только могла допустить такое? Но теперь выбора нет… нет другого пути, кроме полной победы. Мы должны уничтожить Кярса, а для этого должны быть сильными, а для этого нам нужны союзники – все, каких сумеем заполучить.

Я смотрела на визирей, а они глазели, разинув рты, капли пота выступали на лбах. Вступят ли они в союз с убийцей Тамаза против сына Тамаза? Разумеется, нет. Во имя Лат… что же я наделала.

Обернувшись, я увидела у высокой двустворчатой двери Эше. Я пошла к нему, пока Хизр Хаз ожидал, когда писец закончит составление документа, удостоверяющего расторжение моего брака.

– Пашанг обещал… что, если я соглашусь, он не станет разорять этот город, – сказала я. – Не хочу, чтобы это было на моей совести.

– Понимаю. Мне очень жаль. – Эше улыбнулся: – Но теперь, когда ты не замужем…

– У тебя уже появились грязные мысли?

– С чего ты взяла, что у меня когда-либо были другие? – ухмыльнулся он.

Я тоже засмеялась. Хотя было по-прежнему больно. Как в тот день, когда я увидела себя перерезающей собственное горло. То, что Кярс меня принял, было моим единственным достижением. Так или иначе, пытаясь исправить ошибки, мне пришлось искать новые надежды.

– Все равно Кярс никогда не полюбил бы меня. Это было бы ужасное соглашение, горькое и холодное. Не скажу, что я этого не понимала. Зато думаю, что спасла кучу винных бокалов, которые были бы разбиты об стены.

– Верно. Ты, казалось, так рвалась стать несчастной.

– Я, пожалуй, не против быть несчастной и лишенной любви, если бы у меня была цель, если бы я могла что-нибудь изменить. И вообще, я не думаю, что достойна любви. Меня всегда хотели по какой угодно причине, но не по любви, так что этого бессмысленно ожидать.

Эше вздохнул, раздраженно и резко.

– Кто из нас достоин любви? Посмотри для начала на этот зал, – он указал на болтающих визирей, писца и Хизра Хаза. – Все мы делали ужасные вещи. Если кто-то из нас пройдет через сад, то цветы увянут, плоды сгниют. Тем не менее среди нас Великий муфтий и бывший Апостол, большинство самых могущественных визирей этой страны и султанша султанш… пусть и ненадолго.

– Не понимаю, о чем ты. При чем тут любовь?

– Мы достигли высокого положения не вопреки нашим недостаткам, а благодаря им. И кто бы ни полюбил нас, это будет не вопреки нашим несовершенствам, а из-за них.

Я старалась понять… но, наверное, мне не хватало мудрости.

– Ну, не знаю. Сомневаюсь, что когда-нибудь смогу полюбить себя такой, какая я есть. Даже если, как сейчас, я делаю правильный выбор, все равно мне кажется, что это не так.

Эше положил теплую руку мне на плечо:

– Хватит казнить себя. Вспомни – Зедра все еще там. Она стала причиной всего происшедшего, и ее нужно остановить. Ты лишь подобрала обломки и сделала из них все, что могла.

Он был прав. Все это время… и до сих пор я понятия не имела, почему Зедра все это сделала. Почему убила Тамаза? Почему для этого использовала меня? Что она хотела? Просто создать хаос?

– Эше… знаешь, что значит – соединять звезды?

Я потрогала пальцем свою повязку.

– По сравнению с соединяющим звезды тот, кто пишет кровью, – просто ребенок, выводящий каракули. Ашери была одной из них. Она вызывала мерзкое зло из самой Кровавой звезды. Соединяющие звезды крайне опасны из-за сил, которыми обладают.

О Лат, не такой ответ мне хотелось услышать. Но я хотела раскрыть себя. Должна была. Я уже показала себя всем, пусть теперь увидят, кто я на самом деле.

– Разве… соединяющий звезды не может использовать свою силу для добрых дел?

Эше пожал плечами:

– Вероятно, да. Всякая сила может быть использована во благо, или во зло, или даже во что-то среднее. Несомненно одно – любая власть развращает, а власть соединяющего звезды за гранью пристойности.

Я испорчена этой… силой? Конечно нет… Я осталась той же запутавшейся Сирой, просто… все усложнилось, а выбор стал тяжелее. Но Ахрийя не шептал мне на ухо, призывая делать ужасные вещи. Я их совершала по собственной воле.

– Если ты подозреваешь, что кто-то соединяет звезды, – продолжал Эше, – скажи мне, иначе случится беда.

– А что, если… если бы я могла соединять звезды?

Я увидела, как его глаза округлились.

Но он фыркнул, сбрасывая напряжение:

– Не пугай меня так.

Я осталась серьезной и надеялась, что он догадается и мне не придется произносить этих слов. Но когда Эше отвел взгляд и замялся, я решила, что была недостаточно откровенна.

– В самом деле, лучше так не шутить, – сказал он, не глядя мне в лицо. – И вообще, нужно разыскать Зедру. Мы должны.

В коридоре кто-то закричал, совсем близко. Все присутствующие в зале умолкли, глядя на двойную дверь. В коридоре звенела сталь, потом снова раздались крики и опять лязг оружия. Там шел бой? Грянул выстрел, и визири испуганно ахнули. Эше схватил меня за руку, мы взбежали на помост и спрятались за золотой оттоманкой, а из-за двойной двери неслись новые крики и удары клинков.

Еще три выстрела. Во имя Лат, что здесь происходит? Кто мог атаковать нас так, чтобы стража не успела поднять тревогу?

– Я слышал истории про тайный черный ход, – сказал Эше, когда мы дрожали, укрывшись за золотым троном.

Я покачала головой. Мне было известно только об одном входе и выходе из тронного зала.

Дверь рывком распахнулась. В зал строем входили гулямы, направляя во все стороны богато украшенные аркебузы. Все визири пригнулись, и мы с Эше тоже. Гулямы заполнили тронный зал. Хизр Хаз остался стоять посередине, держа в руках документ о расторжении моего брака с Кярсом.

Из толпы гулямов выбежал человек со знакомым лицом – Като, в шлеме и сияющий от удовольствия. Ну конечно, он сбежал из храма и сумел пробраться в Песчаный дворец, пока йотриды были заняты мародерством. Как глупо со стороны Пашанга было оставлять без присмотра такую добычу!

Золотая кольчуга Като была вся залита кровью. Он прошел к Хизру Хазу и выхватил бумагу из его рук.

– Вы спасены, дорогой шейх.

Нас с Эше, укрывшихся за оттоманкой, Като, похоже, не замечал.

– Я-то думал, ты трус – судя по тому, как ты удирал, когда йотриды нападали на храм. Я считал, что теперь ты во многих милях от города.

Като не стал читать документ и швырнул его на пол.

– Меня называли по-разному, но только не трусом.

– Ты знаешь, что каган Пашанг уже возвращается? Твоих гулямов недостаточно, чтобы удержать это место. Так чего тебе нужно?

Като погрозил шейху пальцем:

– Для такого правоверного человека у тебя маловато веры. Я пришел сюда не один. – В зал вступили новые десятки гулямов. – Да, и тем глупцам, спрятавшимся за оттоманкой, можешь передать, что я брошу в них бомбу, если немедля не выйдут с поднятыми руками.

И взорвет трон шаха? Но все равно прятаться было бессмысленно, мы с Эше встали и подняли руки.

– Сама одноглазая дьяволица, – поприветствовал меня Като. – Благословенный день, все крысы попались прямо в норе.

Кажется, нам придется быть его пленниками, по крайней мере до возвращения Пашанга. Очень жаль, что мы не подумали о таком. Может быть, Пашанг оставил так мало стражников, что небольшой отряд Като легко с ними справился? Если так, я сделала плохой выбор, поверив в Пашанга, оставалось надеяться, что не заплачу теперь слишком дорого. И что стало с дворцовой стражей Мансура, где она?

Ох, ничего не могло быть хуже, чем сейчас попасть в лапы врага. Я никак не могла поверить в случившееся – и это после того, как мы так далеко зашли и добились настоящих успехов.

Гулямы построились в два ряда по обеим сторонам зала, потом топнули ногами и подняли аркебузы… словно приветствовали приближение царской процессии.

В тронный зал вступили новые гулямы. Один нес воздетое вверх копье, на которое была насажена… голова! Стариковская, с выкрашенной в черный цвет сединой. Острие копья выступало из левого глаза. Я никогда этого лица не видела, но, учитывая сложившуюся ситуацию, предположила, что Мансур лишился головы.

Теперь понятно, как Като проник внутрь: люди Мансура охраняли ворота дворца и, должно быть, увидев голову своего хозяина на копье, сразу сдались. Вероятно, Като его захватил, значит, за всем этим стояла Зедра!

В тронный зал вступил человек в золотых доспехах, украшенных изображением симурга. Я не сразу его узнала – он казался крупнее и полнее, чем прежде. Он прошел мимо гулямов, и они склонили головы, как и Като, и Хизр Хаз. Как и я.

Кярс вскарабкался на помост, выбил пыль из трона, похлопав плашмя клинком. Потом перевел взгляд на меня:

– Сира. Я слышал, ты много всего натворила.

В большой зал вошли три женщины – впереди рыжая кармазийка, которую я не узнала, она несла изогнутый лук. Вслед за ней Селена, чуть более румяная, чем мне помнилось, и последней – Зедра в легком черном кафтане. Ее взгляд был обращен ко мне.

– Думаешь, это я натворила? – я горько усмехнулась и указала на женщину, забравшую у меня все: – Почему бы не спросить оборотня, что она делала в это время?

24. Зедра

Как я и боялась, Сира узнала. И теперь стояла перед золотой оттоманкой, указывая на меня и повторяя: «Оборотень, пишущая кровью, убийца Тамаза», а Кярс позволял ей болтать вместо того, чтобы выбить зубы золотой рукоятью клинка.

С меня было довольно.

– Больно говорить такое о моей когда-то близкой подруге, но она убила отца моего возлюбленного. Она помогла йотридам пройти за городские стены. Она застилала нам глаза своей паутиной. А теперь колдунья хочет заговорить нам зубы. Кажется, я стала целью ее злого умысла, без сомнения, вдохновленного самим Ахрийей, но ты можешь стать следующим. Мы будем в безопасности, только если она умрет.

Я обернулась ко всем. К Като, Хизру Хазу, Кярсу, визирям, гулямам – ко всем, у кого есть оружие, чтобы пустить кровь девчонке.

– Убейте ее. Ради блага этой страны, убейте ее!

Кярс достал ятаган:

– С удовольствием. В Сирме я научился разбираться с колдуньями.

Мой возлюбленный поднял руку с клинком.

Химьяр, стоявший рядом с Сирой, шагнул вперед, прикрывая ее собой.

– Ты меня не знаешь, – произнес он, и оружие Кярса зависло на полпути. – Но я был Апостолом Хисти. Я охотился на колдунов. Это правда, оборотень – Зедра! Это она убила твоего отца, а не Сира!

– Как ты смеешь обвинять мать моего сына! И ты тоже умрешь!

В один миг Хизр Хаз выдернул из ножен ближайшего гуляма ятаган и направил его на Кярса.

– Пусть ты и шах, – сказал он, – но я здесь представляю Источник, и я больше не потерплю убийств в этом дворце! Подтверждаю, оборотень – Зедра!

Кярс обернулся к нему:

– И ты смеешь поднимать на меня клинок?

Като подошел к Хизру Хазу и приставил аркебузу к затылку.

– Брось оружие, старый шейх. Эта сука не стоит того, чтобы ради нее умирать.

– Я живу и умираю только ради правосудия Лат. Больше я ничему не служу. Правда похоронена под кучей лжи, и если ты начнешь убивать, мы ее никогда не раскроем.

Я поняла, как раскрыть правду. А вернее, ту правду, которую я хотела.

– Сними с глаза повязку! – крикнула я. – Покажи всем, кто ты на самом деле!

Сира глянула на своего спутника-химьяра, а потом опустила взгляд.

– Сними ее, или я сама подойду и сорву!

Она вздрогнула, а потом подчинилась. На месте глазного яблока блеснул гладкий черный мрамор.

Все испуганно ахнули, в том числе и я. Даже химьяр рядом с ней растерянно отшатнулся.

Добродетельный джинн из племени Пери, живший и умерший шестьсот лет назад, рассказал мне однажды о таком ужасе – это глаз Ахрийи. Способ видеть свет мертвых звезд, притягивать их орбиты друг к другу и таким образом чертить письмена на небе. Как смогла Сира заполучить эту силу? Может, я сама за это в ответе, ведь я выколола ей глаз?

– Ясно, как небеса над пустыней, – произнес Кярс. – Колдунья разоблачена. – Он махнул ятаганом в сторону химьяра: – А откуда удивление? Ты что, трахал мою жену и не знал, кто она такая?

Химьяр опустил глаза, не сказав ни слова.

Сира задрожала и рухнула на колени. Бедная девушка. Это я с ней такое сотворила? Вместо того чтобы принять быструю смерть, в гневе она как-то обратилась к богам пустоты. Имена их я знала, но старалась не вспоминать – одна мысль о них могла пробудить нечто такое, чему лучше даже не смотреть в твою сторону.

– Убей же ее! – выкрикнула я. – Пока она не применила против нас свою силу!

Но она не пыталась воспользоваться своей силой – она ведь была просто девушкой, дрожащей при мысли о смерти и отчаявшейся от того, что ее покинули все, кого она любила. Умрет понапрасну, как и мои дочери.

– Убей ее! – повторила я.

Кярс поднял руку с клинком.

– Он говорил, что я его дочь, которую забрала Лат.

Кярс остановился, клинок замер у самой шеи, на краю ее жизни. Сира даже не вздрогнула от прикосновения острого лезвия.

– Вот почему он… – Слезы полились по ее щекам, текли даже из черного глаза. – Вот почему он бросился ко мне, когда я выколола себе глаз. Потому что я была ранена, а он не хотел терять еще одну дочь. Не хотел. – Она указала на Като: – Ты там был. Видел, как он держал меня. Думаешь, я бы причинила боль человеку, который был мне лучшим отцом, чем мой собственный? Тому, кто только что дал мне все, чего я хотела? – Она смотрела Кярсу в глаза. – Кто только что сделал меня твоей женой? Султаншей султанш?

Ятаган в руке Кярса дрогнул.

– Тогда что это было?

– Я не знаю, зачем кто-то хотел смерти Тамаза. Почему кто-то выбрал войну, а не мир. И что это… У меня нет ответов, я на самом деле не знаю.

С нее натекла уже лужа слез. А теперь к ней присоединился и Кярс – его глаза увлажнились.

Он вложил клинок в ножны и отвернулся.

– Что ты делаешь? – завопила я.

И сказала себе – осторожнее. Успокойся, нельзя себя выдавать в гневе.

– Сотни девушек я заставлял плакать, сотни раз я слышал, как они лгут. – Кярс покачал головой: – Она не лжет. – Он махнул Като: – Держи их с химьяром под стражей.

Он спустился с помоста и прошел мимо меня, даже не взглянув.

– Любимый, куда же ты?

Я простерла к нему руки.

Но он так и не посмотрел на меня.

– Твоя история не совпадает с ее, и ни одна из них не кажется цельной. Шейх Хизр Хаз прав. Важна правда… но не менее важна и победа. – Он сжал рукоять клинка. – Я в конце концов докопаюсь до самых корней. Но пока я намерен уничтожить кагана Пашанга.

Я обернулась к Сире. Гулямы окружили ее и связали веревкой. Так же как химьяра и Хизра Хаза.

Эти трое знали, значит, все трое должны умереть.

Пора было засесть в шкафу и вселиться в гуляма, чтобы их убить. Хотя был риск выдать себя, эти длинные языки, болтающие перед Кярсом, представляли собой более серьезную опасность. Я попросила Селену и Сади охранять мою дверь. Что за облегчение снова видеть свою комнату такой же, какой ее оставила, – пустая ваза для фруктов в углу, чистая застеленная кровать и подушки, прислоненные к стене ровно под таким углом, как я сложила. Я плюхнулась в шкаф, представила кровавую руну, которую раньше написала в коридоре дворца, и поскребла ее ногтем воображаемого пальца.

Ничего не произошло. Я написала руну очень распространенной кровью искателя, ею обладали многие гулямы. Может, мне просто нужно расслабиться?

Я вдохнула поглубже и сосредоточилась на том, как выходит и входит в легкие воздух. Опять тронула руну, но опять ничего не случилось. Я попробовала руны, которые оставляла в приемной и в прихожей. Безуспешно.

Они не работали, одна Лат знает почему. Я ударила кулаками по полу и застонала. Это Сира что-то сделала, соединяя звезды?

Если так, придется попросить кого-нибудь их убить. Если Кярс расправится с Пашангом и вернется, а эти трое еще будут дышать, они могут убедить его в своей правоте. И особенно Хизр Хаз, который никогда не был лжецом. Я не знала, чего ожидать от химьяра. Что хуже всего – невозможно отрицать искренность слезливого нытья Сиры. Несколько вполне заслуженных смертей решат все проблемы.

Еще одна мысль: мои кровавые руны для переселения души не сработали, но возможно, я могла бы начертать кровавые руны иного свойства, и все получится. Нет… использование колдовства для убийства может выдать меня. Мне был нужен убийца. Смельчак, который выполнит грязную работу. Като… Като всегда был на моей стороне.

Но если Кярс собрался сражаться, то Като наверняка сейчас с ним. Они оба охотятся за Пашангом. Тогда кто? Кто способен убить вместо меня?

Я поманила Селену и Сади в комнату. Закрыла за ними дверь. Мы уселись на подушки вокруг моего деревянного чайного столика.

– Я так близко. – сказала я на сирмянском, постукивая по дереву пальцами, нервничая и едва зная, что хотела сказать. – Так близко… к миру. – Хотя я хотела войны. – Селена. Я намерена посадить тебя на следующий корабль, идущий в Крестес.

Она ахнула от восторга:

– Правда? Теперь, когда ты вернула своего сына, это все, чего я хочу.

– Сади, я обязана как-то наградить и тебя. Что ты хочешь?

Она легко рассмеялась:

– Еще одну бутыль жинжи. Мне понравилось.

– Нет, дорогая. Чего ты хочешь на самом деле?

– Ты… ты не можешь мне это дать.

Селена скрестила руки на груди:

– Ты удивишься, узнав, как много она может тебе дать.

– Нет, – Сади покачала головой. – Я хочу… снова быть вместе с матерью и отцом, со своими друзьями, со своим племенем и с мужчиной, которого люблю… просто жить, пока не поседею. Но все это невозможно, поэтому я здесь, с вами, стараюсь развеять свою тоску.

Я могла бы ненадолго дать ей эти мечты, но потом видение растворится и оставит Сади в еще более горькой тоске. Судя по бутылкам из-под жинжи, она из тех, кто подвержен зависимости, и я не хотела с ней так поступать. Я не так жестока.

Но вот к Сире я была невероятно жестока. Она не заслуживала того, что я с ней сделала… но все-таки должна умереть. Она – или я, а я обязана вырастить из Селука падишаха Последнего часа, который спасет человечество от Великого ужаса. При таких обстоятельствах моя жестокость к Сире оправданна.

Но… все, за что я боролась, казалось таким далеким от этого дня, от этого часа. Селук – просто младенец. Эти девушки – обычные девушки. И я тоже обычная девушка, которая пытается убить другую.

– Оставайтесь здесь, – сказала я им, поднялась и вышла из комнаты.

Может, стоит поговорить с Сирой? Убедить ее закрыть рот и уйти обратно в Пустошь, где ей и место. Это было бы справедливо, разве нет? А иначе ей придется узнать всю силу моего гнева, она вряд ли этого хочет.

Погруженная в свои мысли, я свернула за угол в коридоре и на кого-то наткнулась. Человек схватил меня за руку и не дал упасть. Это был он – светлоглазый и светловолосый, который что-то жевал. И которому я отдала своего ребенка, а он той же ночью доставил его и Мансура к Кярсу.

– Ты. – произнесла я.

Он внимательно смотрел на меня:

– Я уже видел эти глаза. Слышал этот голос. Глаза матери. Материнский голос. «К Хизру Хазу, сейчас же!»

Во имя Лат, как он мог узнать?

– О чем это ты?

– Я узнаю актрису с первого взгляда – я и сам актер, не имеющий себе равных ни здесь, ни на западе.

– Айкард, – раздался голос у меня за спиной.

Это была Сади, и она обращалась к светловолосому человеку.

– Сади, – сказал тот, кого назвали Айкардом. – Приношу извинения за те семена, но они так хорошо успокаивают.

Я припомнила, что до того, как мне набили рот семенами, Сади говорила с этим человеком так, будто они знакомы. Может быть, мой обман провалился. Может, мне нужно забирать сына и бежать прочь?

– Ты далеко от дома, – сказала Сади Айкарду.

– Я всегда от него далеко, куда бы ни пошел в этом мире.

– Почему ты здесь?

Он удовлетворенно вздохнул:

– Не так давно я говорил твоему возлюбленному, что я на стороне человека. А в этой стране боги как нигде играют с людьми. Кярс знает, о чем я говорю, он видел Архангела, сам я был избавлен от этого зрелища. Когда Кярс пришел уничтожить этосианских пиратов, я открыл ворота, и ему не пришлось сражаться. Даже отдал ему корабли в гаванях, чтобы он мог быстро и тайно для всех вернуться сюда.

Значит… это объясняло внезапное и своевременное появление Кярса. Мой возлюбленный, похоже, доверял этому человеку, но что ему было нужно на самом деле?

– Да, ты прав, – согласилась Сади. – Боги здесь вмешиваются в земные дела. Они влезли в Сирм, и в мою жизнь тоже. Но они же боги, а мы – нет, так что мы можем поделать?

– Можем для начала не позволить им манипулировать нами, – произнес Айкард, глядя на меня. – Можем освободиться от их требований и отречься от обещаний. Мы для них – представление, игра, в которой они соревнуются. Они нас не любят и не ненавидят, они равнодушны, как мы к песку под ногами. Но мы под ногами у них, и вы можете сами видеть отпечатки их башмаков у себя на шеях.

Он заранее подготовил эту речь? Я однажды слышала, как Философ изрыгал подобную чепуху.

– Благодарю тебя за помощь моему возлюбленному, – сказала я. – Несомненно, ты его верный друг. Я была бы рада поговорить с тобой еще, но меня ждут дела.

– Вы считаете, что знаете врага, – сказал он. – Но враг всегда знал вас. Колдовство этому миру не принадлежит… независимо от его вида. Звезды, кровь и души.

Я не стала ему отвечать и пошла дальше, к гостевым покоям, где держали Сиру. Комната была чересчур хороша для нее. Раздвинутые кем-то золотые портьеры позволяли солнцу целовать шелковые простыни, на которых она развалилась. Едва я вошла, Сира встала и прислонилась спиной к окну. Ее руки все еще были связаны – хорошо, потому что она выше меня.

– Вон, – велела я находящимся в комнате гулямам.

– Шах Кярс приказал нам всегда оставаться с ней, – возразил один.

Хизр Хаз тоже приказывал своим людям остаться со мной, но им это не помогло.

– Вон! – повторила я.

Но вместо того чтобы выйти, гулямы встали между нами. Я не смогу откровенно говорить с Сирой, если мы не будем наедине.

– Ты боишься, что они услышат, как ты проболтаешься? – сказала Сира. – Как признаешься в своих преступлениях? Ты убийца! Хуже, чем сам Ахрийя!

– Ты понятия ни о чем не имеешь! Ты не знаешь.

– Почему ты сделала это? Почему убила Тамаза? Почему воспользовалась моими руками? Зачем выколола мне глаз? Зачем перерезала мне горло?

Гулямы наблюдали, сжимая аркебузы.

– Вон! – опять закричала я. – Я – мать наследного принца! Вы обязаны мне подчиняться!

Но они все так же стояли у меня на пути.

– Разве ты не поняла, Зедра? – усмехнулась Сира. – Ты ничто. Рабыня, такая же, как они. Ты – превознесенное чрево. Ты, наверное, ревновала из-за того, что Тамаз избрал меня для своего сына? Поэтому ты все это сделала?

Невежественная дурочка. Никогда ей не понять, насколько низки ее мотивы по сравнению с моими. Разумеется, она считала меня столь же мелочной, как она сама.

– Сира, твоя смерть стала бы милостью для тебя самой и для всех. Но я дам тебе шанс уйти. Далеко, куда пожелаешь. Живи, где хочешь, только не здесь.

– В детстве я любила смотреть, как играют кролики. Знаешь, как они метят свою территорию? – Она сплюнула на землю. – Хочешь, чтобы я ушла? Придется одеть меня в погребальный покров. – Она вытянула связанные руки: – Может, развяжешь? Пашанг и Кярс сейчас сражаются. Давай сделаем так же и посмотрим, кто победит.

– И тогда ты сможешь начертать мою смерть на звездах? – я ехидно усмехнулась. – Ты хоть понимаешь, что служишь злу?

– А ты служишь чему-то возвышенному?

– Я служу Хисти. Я служу Лат.

– Ты послужила добру, убив достойного человека? Ложью? Кровью? Разрушая жизни, мою например, и вызвав войну?

Неужели она права? Почему ее речь звучит так убедительно?

– Ты стояла у меня на пути, – пришлось признать мне. – И ты не должна была пострадать… но мешала мне своими планами, своим браком, каплей нежности, которую ты взрастила в сердце Тамаза.

Гулямы меня слышали. Еще одно осложнение, надоедливое, пугающее и неизбежное.

– Чудно. – Она подалась вперед: – Надо же… ты была мне подругой. Единственной подругой. – Она ухмыльнулась, но глаза были полны слез. – Твой дворец лжи рушится, Зедра, и ты это знаешь. Все увидят тебя такой, какая ты есть. И пускай я умру, но, по крайней мере, заберу с собой и тебя. – Ее смех звучал резко, как скрежет. – Нас обеих повесят за то, что мы ведьмы.

Может, так и случится. Я была так близка к успеху. А теперь все ускользало из рук. Если знают Хизр Хаз и Сира, значит, знают и другие? Озар, Хадрит… и только Лат знает, кто еще. Хадрит на свободе, неизвестно, с кем он болтал и кому рассказали те, кому проболтался он, и так далее. Глядя в лицо заплаканной, но нагло ухмыляющейся Сиры, я поняла, что, видимо, проиграла.

– Ты же губишь этот мир, Сира. Ты это понимаешь?

Она продолжала ухмыляться, не выказывая ни удивления, ни огорчения.

– Этому жалкому миру и должен прийти конец.

– Ты думаешь, то, что придет вслед за ним, окажется лучше? – Я покачала головой: – Ты понятия ни о чем не имеешь. Мы все будем перекованы в пламени.

– И отлично. – Ее черный глаз выпирал из глазницы как залитая маслом бусина. – Пусть все ощутят тот ад, который испытала я. Страдать лучше не в одиночку.

– Думаешь, у тебя была тяжелая жизнь? Я видела всех, кого любила, лежащих лицом вниз на речном берегу. Я смотрела, как их головы погружали в воду, пока жизнь не покинула их. Не говори мне о страдании, сука. Ты его даже не пригубила.

Она рассмеялась. Она смеялась над моей болью! Эта бессердечная сука поджала губы и произнесла:

– Восхитительно.

– Это все, что ты можешь сказать?

– Что еще тут скажешь. Пашанг и Кярс омоются кровью. Победит лишь один. Я в своих молитвах уверена. А ты?

Отец Хисти спас меня и привел сюда. Подарил мне сына. Мне никак нельзя было терять надежду. И я стиснула зубы.

– Я на стороне света. На стороне добра. На стороне правды. Сколько хочешь молись темному небу… но придет день, и свет поглотит все.

Ее ухмылка была так же темна, как и ее глаз.

– Может быть, когда-нибудь. Но у меня есть хорошее предчувствие – сегодня день тьмы.

25. Сира

День тьмы»… Как такое пришло мне в голову? Но Зедра явно расстроилась и растерялась, уже хорошо, и теперь молча смотрела на меня. Кярс… услышит меня. Успеет разглядеть мою невиновность сквозь покров всей ее лжи. Пусть наш брак больше не существовал, я хотя бы надеялась, что Кярс поймет – это сделала не я.

Какой же я была дурой, что цеплялась за наш брак – мой черный глаз, видящий звезды, вызвал у Кярса глубокое отвращение. Как будто я не человек. Даже Эше смотрел на меня, в ужасе разинув рот. Но глаз не делал меня злом. Мне хотелось сказать это всем, но как я могла? Я спрятала его, а невиновные не прячут глаза.

Зедра по-прежнему мрачно взирала на меня. Если бы не два гуляма, стоящие между нами, она свернула бы мне шею. Этот наполненный ненавистью взгляд… и ее покрасневшие щеки цвета песка, округлившиеся ореховые глаза. Она больше не была моей прежней подругой. Как будто воспоминания о дружбе относились к двум другим людям.

– Ты еще тут? – сказала я, чтобы ее позлить. – Тебе больше нечем заняться, кроме как злобно пялиться на меня?

Ее губы дрогнули, и она засопела. Похоже, она не могла подобрать нужных слов.

Я пошла к кровати и прилегла. В каком-то смысле я уже победила. Мне хотелось лишь одного – добраться домой и открыть всем правду. Примет ли ее кто-либо, уже не в моей власти, и, осознав это, я наконец-то могла обрести покой.

Но почему же так болит сердце? Эше… как он? Не возненавидел ли меня? В лучшем мире мы стали бы друзьями. Я каждое утро подходила бы к его трону и выслушивала мерзкие стишки. Может, и Зедра присоединилась бы ко мне, ощутив, насколько это захватывающе – подвергаться унижениям. А по пути во дворец мы остановились бы, чтобы вдохнуть аромат специй Озара, а потом помолились бы в храме Хизра Хаза и узнали, какие интриги плетет Хадрит.

Казалось, это было в другой жизни. Теперь мы так далеко от этого ушли. Но когда-то таким был наш дом.

Зедра ткнула в меня трясущимся пальцем. Потом схватилась за лоб, закрыла глаза и упала без чувств на руки гуляма.

Он вынес ее на плече из комнаты и побежал по коридору, видимо, к целителю. Как же она, должно быть, переволновалась, раз вот так потеряла сознание перед врагом.

– Чудесно, – сказала я себе под нос.

Теперь меня охранял лишь один гулям, хотя множество топталось в коридоре. Будь я грозной колдуньей, соединяющей звезды, я с легкостью стерла бы их с лица земли. Но я была всего лишь усталой несчастной девушкой, потерявшей все. Слишком усталой даже для молитвы. Поэтому я закрыла глаза и задремала.

Мне снилось, как я лечу и порхаю. Как пью теплое облако. Я была перышком в песчаной буре.

Пока кто-то не выдернул меня из сна пощечиной. У него были золоченая сабля, блестящая кольчуга и покрытые каллиграфической вязью доспехи. Явно гулям… Но почему у него милое лицо Эше?

Он снова шлепнул меня, а затем поднял.

– Пошли! Быстро!

– Эше? Ты пришел за мной?

Он вытащил саблю из ножен. Клинок покрывали кровавые руны. Гулям-охранник стоял как вкопанный, с вытаращенными глазами.

– Они в трансе, – сказал Эше. – Пошли, следуй за мной.

Я ущипнула себя – не сон ли это во сне. Но можем ли мы на самом деле сбежать из самого укрепленного здания в стране?

Эше высунул голову в коридор. Послышался топот сапог по мрамору – это шли гулямы.

Он вытащил крохотный пузырек моей крови, которую когда-то собрал. Встав на цыпочки, начертал кровавую руну на притолоке.

– На помощь! – крикнул он в коридор. – Помогите!

Гулямы побежали к нам, и пол завибрировал от их топота.

Ворвавшись в комнату, они все разом качнулись как от головокружения и рухнули на мебель, рассыпав ягоды с тарелки.

Поразительно.

– Закрой глаза, когда будешь переступать через порог, – велел Эше.

Мы перешагнули через лежащие тела в коридор – Эше загипнотизировал и часовых с той стороны двери. Он столько всего умел, бояться следовало его, а не меня.

– А как насчет Хизра Хаза? – спросила я, пока мы спешили к выходу.

– Я понятия не имею, где он.

– Он вступился за меня. И направил клинок на Кярса. Его могут за это казнить!

Он взял меня за руку, но даже не посмотрел в мою сторону, хотя я надела на глаз повязку.

– Я рискну ради тебя жизнью, Сира, и даже больше. Но не стану лгать – рисковать ради старого шейха я не буду.

Он готов рискнуть ради меня жизнью? Времени расспрашивать или размышлять не было. Мне не хотелось уходить без шейха, но я не могла заставить Эше. Может, когда мы окажемся на свободе, я помогу Хизру Хазу.

Мы поспешили через арочный проем к статуе симурга. Увидев нас, двое часовых вытащили ятаганы.

– Это они! – выкрикнул один.

Они бросились наперерез, с саблями наголо, и Эше махнул ятаганом в их сторону. С его клинка слетел снег и засыпал часовых. Их кожа посинела, руки превратились в сосульки, а потом ледяной панцирь сковал их целиком. О Лат!..

По моей коже поползли мурашки, волосы встали дыбом. Я не хотела прикасаться ко льду и надеялась, что никогда в жизни не стану объектом такой магии. Какой кошмар… Моя кровь может превратить все в ледышку.

Эше схватил меня за руку, и мы побежали к статуе симурга в саду, а оттуда – к дворцовым воротам.

Мы завернули за угол живой изгороди. Среди красных тюльпанов стояла рыжая девушка, которую я видела раньше с Зедрой, за ее спиной висел изогнутый лук, а в руке она держала бутылку. Заметив нас, она сняла лук, приложила стрелу и крикнула:

– Стойте!

Эше полоснул саблей, но девушка пригнулась и уклонилась от летящего снега. Он попал в ствол пальмы, и тот немедленно ощетинился сосульками. Раздался лязг, словно сталь наткнулась на сталь, и лед взлетел ввысь, так что замерзли даже птицы на ветках, раскинув крылья, но так и не взлетев.

Чуть присев, девушка выпустила стрелу. Эше взмахнул рукой, и снег попал на наконечник. Лед облепил стрелу, образовав вокруг нее глыбу, которая так и зависла в воздухе. Эше уже собирался опять взмахнуть рукой, но тут новая стрела пронзила парящую ледяную глыбу, разбила ее и устремилась к нему.

Я прыгнула на него, и мы свалились за живую изгородь, а стрела чиркнула по моим волосам и улетела вдаль. К счастью, когда ледяная глыба рассыпалась, мне хватило времени отреагировать, но мы чуть не погибли.

Как только я скатилась с Эше, стрела пролетела над изгородью и вонзилась в его кольчугу. Но как, во имя Лат? Какая магическая сила позволяет ей так стрелять? Эше схватился за рану в животе и взвыл. Хлынула кровь. Эта стрела предназначалась для меня!

У входа во дворец раздался топот бегущих людей. Приближались гулямы. Я надавила на рану, чтобы остановить кровотечение, но кровь все равно текла.

– Я сделал все, что мог, – сказал Эше. – Мне жаль.

– Ты поправишься, – сказала я, чувствуя вкус слез на языке. – Ты поправишься.

Топот гулямов ускорился. Через несколько секунд они нас окружат. Я снова окажусь в плену, но Эше… Его они наверняка убьют. Как я могла такое допустить?

– Ты видел мой глаз, – сказала я. – Ты знаешь, кто я. Знаешь, какое я презренное существо. Так почему же ты рискнул жизнью ради меня?

Он смахнул мои слезы.

– Потому что. Кажется, я оказался глупцом и влюбился в тебя.

Я схватила его руку, сжала ее и начала молиться. Молиться, чтобы он выжил, чтобы спасся, как хотел спасти меня.

Рыжая девушка шагнула к нам, целясь Эше в голову. За моей спиной уже дышали гулямы. Я отодвинула с глаза повязку. В поле зрения появились ярко горящие звезды – синие, красные, зеленые и золотые. Они пели в унисон, низко и торжественно, как хор этосиан.

– Помогите мне, – обратилась я к ним.

Звезда слева от меня замигала, я коснулась ее, и она запела, а я провела линии к множеству звезд надо мной и подо мной, слева и справа, пока узор не стал напоминать… эмблему Селуков Аланьи?

– Убейте его, – приказал гулям. – А девчонку верните в ее комнату, только теперь свяжите.

Я рухнула на Эше, закрыв его своим телом.

Все вокруг загрохотало, словно произошло землетрясение. Кармазийка посмотрела в сторону входа во дворец, охнула и нырнула в колючую живую изгородь. Все гулямы разом повернулись, а затем бросились врассыпную. Что-то огромное… неслось через сад… к нам. С каждым шагом сотрясая мир и круша камни.

На гигантской волчьей голове горели красные глаза. Я едва могла поверить собственным глазам, когда в воздух взмыл симург с соколиными крыльями, а потом бросился вниз, подхватил Эше и меня львиными когтями на лапах размером с карету.

От хлопков его черных крыльев в ушах у меня раздался гром. Симург закинул нас с Эше себе на спину и взлетел, поднимая крыльями бурю. Мы вцепились в его перья, хотя в этом, похоже, не было необходимости, поскольку нас с силой прижимало к его спине. Симург поднимался все выше и выше в небо, прорезая облака, прямо к звездам. Кандбаджар съежился, его дома, стены и купола напоминали игрушки, которые я могла раздавить одной ногой. Меня затошнило, по венам разлился холод. О Лат, что угодно, кроме холода!

Я выпустила перья и обняла Эше. Чтобы остановить кровотечение, я обхватила ладонью древко стрелы, торчащее из его живота. Его тепло согревало меня, а раз есть тепло, значит, есть и жизнь. Когда мы приземлимся (если приземлимся), он напишет кровавую руну и исцелится.

– Мы… умерли? – прошептал он, тяжело и напряженно дыша. – Это наш экипаж в Барзах?

Мне пришлось напрячь слух, чтобы разобрать его слова в свисте ветра. Нет, мы были пока живы, но все во мне, и в душе, и в теле, кричало, что вот-вот умрем. Я прижала свои губы к его губам, поцеловав его. Впервые в жизни я целовала мужчину. Я ощутила вкус крови на его языке. О Лат!

Симург взмыл в верхний слой небес – теперь снизу был только океан облаков, а наверху – солнце, луна и звездное небо. На секунду все застыло, словно мы были богами.

Прежде чем я успела улыбнуться, симург спикировал вниз, к переливающейся оранжевой земле. В животе у меня забурлило, меня вырвало бы, будь у меня хоть что-то в желудке. Прежде мне снилось падение, но это было намного хуже – меня охватила паника, я не могла ни думать, ни чувствовать ничего, кроме ужаса, прокатывавшегося по моему телу волнами, пока мы спускались сквозь облака, от соприкосновения с которыми я промокла и озябла. Газели вдали были размером с муравьев, но постепенно увеличивались по мере того, как к нам приближался пустынный пейзаж. Симург вильнул вбок, удерживающая нас сила ослабла, и мы с криком упали на бархан.

Эше еще кричал. От падения стрела в его ране повернулась, и запузырилась кровь. Я перекатилась со спины на колени, подползла к нему и песку и прижала руку к его животу.

– Ты поправишься!

– Если это Барзах, почему так больно? – закричал он. – Разве смерть не должна приносить покой?

– Ты жив! Послушай, ты должен написать для себя кровавую руну, чтобы остановить кровотечение!

– Хочешь сказать, что симурги существуют? – Он истерически захохотал. – У меня кровь не того типа. Мне нужна твоя, а пузырек выпал во время полета.

Чем мне себя порезать? Я со всей силы прикусила губу, пока не почувствовала вкус крови. Потом взяла руку Эше и сжала свою губу, чтобы кровь окрасила его пальцы.

Я разорвала его рубаху в том месте, где торчала стрела.

– Сначала вытащи ее, – велел он.

Я обхватила стрелу руками и дернула. Эше вскрикнул. Из отверстия хлынула кровь.

Он написал моей кровью ту же руну, что и у меня на шее, а потом пробормотал заклинание. Руна засветилась. Я охнула, увидев, как хлещущая кровь моментально высохла, а вместо дыры образовался шрам.

– Ты… правда… поцеловала меня… когда я истекал кровью… на спине летящего симурга? – проговорил он, тяжело дыша. – Ты выбрала… самое неподходящее время.

Я снова его поцеловала, коснувшись одних лишь губ, потому что во рту у него еще была кровь. Мои окровавленные губы оставили на нем след.

– Я думала, что умру, и не хотела умереть, не поцеловав мужчину. Но это оказалось не так, как я ожидала.

Совершенно не отличалось от поцелуя с девушкой.

– Создание, которое единодушно считают несуществующим даже Философы, хотя эти придурки не согласятся друг с другом даже в том, что восток – это восток, только что принесло нас сюда, а у тебя на уме одни поцелуи?

– У меня на уме была смерть. Не помнишь, что ты сказал, когда сам думал о смерти?

Он ухмыльнулся и вспыхнул:

– Ну, знаешь, я и правда думал, что умираю. – Он с воодушевлением вздохнул. – Жизнь… Никогда больше не буду воспринимать ее как нечто само собой разумеющееся.

По его венам, похоже, растекался тот же огонь, что и по моим. После всего, через что мы прошли, это было вполне понятно.

– Ты сказал, что любишь меня, причем произнес именно слово «любовь», в романтическом смысле, а не десяток слов, которые мог бы употребить.

Он перекатился, словно хотел обваляться в песке.

– Хватит, хватит. О Лат, мне нужно немного финикового вина. Как думаешь, ты сможешь с помощью звезд раздобыть флягу? А может, сразу ванну? Я хочу понежиться в нем. Погрузиться в него.

Он уже выглядел пьяным. По меньшей мере, слегка не в себе.

Вдалеке послышался топот копыт – со стороны города на горизонте показались всадники. О Лат! Если это гулямы, мы не успеем убежать. Но, раз уж симург появился лишь для того, чтобы сбросить нас здесь, вероятно, это йотриды.

– Ты… расстроен? – спросила я.

– По правде говоря, поначалу я почувствовал себя обманутым. Но я понимаю, почему ты это скрывала. Ты считала себя злом, вроде Ашери. Но когда ты взяла меня за руку, я увидел Утреннюю звезду, ту самую, которую пробуждаю я, когда рисую кровавые руны. Это не Кровавая звезда, Сира, а значит, ты не такая, как Ашери.

Какое облегчение. И все же я получила свою силу от Дворца костей, в котором парила тысячи лет. Я видела, как танцевали друг перед другом звезды, сливаясь в катаклизме.

– То есть я… служу добру?

Эше поморщился, пытаясь сесть.

– О Лат, стоит мне пошевелиться, и все болит. – Он снова лег на песок. – Это не значит, что ты служишь добру. Это значит, что ты не Ашери.

– Ну, это я и так знала.

Знала ли?

Когда всадники приблизились, я выдохнула с облегчением – на них были кожаные жилеты, отороченные мехом синие кафтаны и жесткие шляпы с перьями аргуса: одежда йотридов. Они окружили наш бархан, и лошади взбивали копытами песок.

– Сира, – сказал Текиш, чье лицо было измазано сажей. – Я так и думал, что это ты.

– Он ранен, – сказала я, указывая на Эше. – Пожалуйста, помогите нам.

Несколько седоков спешились и забрались на бархан. Они протянули нам пухлые бурдюки. Я сделала большой глоток, радуясь тому, что снова среди союзников, хотя и странно было считать таковыми йотридов.

Жена Текиша, в забрызганной кровью жилетке, подошла ко мне и спросила:

– Это правда было… то, что я думаю?

Ее короткие волосы, как ни удивительно, очень подходили к ее резко очерченным скулам и точеным рукам. У моей матери была похожая фигура в те времена, когда она была охотницей, и она сетовала, что я слишком изнеженная, не умею обращаться с луком и предпочитаю играть с кроликами, а не охотиться на них.

– Это на самом деле был симург. – Ну конечно же. Я тысячу раз проходила мимо статуи. Тот же симург был отчеканен на монетах, выгравирован на доспехах, изображен на всякого рода знаменах и коврах повсюду в Кандбаджаре. – Прости, я забыла твое имя.

Ее раздраженное лицо тоже напоминало мне о матери.

– Эльнура. Идем же. Нужно возвращаться в лагерь.

Какое облегчение услышать, что у нас есть лагерь. Я села на лошадь позади нее. Эше с трудом держался на ногах, и Текиш привязал его к своей спине.

– Что произошло в городе? – спросила я Эльнуру, когда мы проскакали мимо раскидистой акации, похожей на гигантский кочан цветной капусты на ложе из риса с шафраном. О Лат, как же я проголодалась!

– Я заполнила семь мешков парчой, когда мы грабили дом какой-то богатой сволочи. А потом Пашанг приказал нам остановиться. Заявил, что ты его убедила. Так что… спасибо тебе.

– Спасибо мне?

– Спасибо тебе… потому что, если бы мы не прекратили грабить, пить и куролесить, не восстановили бы порядок, то сейчас лежали бы на спинах после атаки гулямов. – Она хмыкнула. – Мой муж тащил столько золота, что оно весило в два раза больше него, и вдруг в конюшне, где он держал свою лошадь, взорвалась бомба. Он с трудом оттуда выполз.

Я почесала в затылке. Похоже, я сделала что-то хорошее.

– Что ж, всегда пожалуйста.

– Мы уезжаем. Нет смысла драться со всеми этими гулямами. Это не наш дом.

Да, это мой дом. И мне нужно, чтобы они остались.

– А ты не думаешь, что здесь есть награда, за которую стоит побороться?

– За какую награду стоит умереть?

Тоже верно.

Йотриды по-прежнему удерживали южные и восточные стены вместе с прилегающими кварталами города. Я встретилась с Пашангом наедине в его юрте, стоящей с внешней стороны стены. Когда я вошла, он был без рубашки и медитировал – с прямой спиной, скрещенными ногами и закрытыми глазами.

Я топнула ногой:

– Как ты мог? Как ты мог оставить дворец без защиты?

Он простонал:

– Я оставил его хорошо защищенным, но люди Мансура потеряли желание сражаться. Хочешь знать почему?

Он показал на окровавленный мешок на полу.

Я охнула, вспомнив, как брат вывалил мне под ноги головы в точности из такого же мешка.

– Я видела, как они выставили голову. А остальное здесь?

Пашанг кивнул.

– Его тело покрыто ожогами, пальцы отрезаны, кости сломаны, где только можно. Он не ушел в иной мир безмятежно. В любом случае, его дети заслуживают того, чтобы захоронить его святилище – все, что от него осталось. – Он хмыкнул: – Возможно, все уже потеряно, Сира.

Я подавила мысль о том, что мы разговариваем в его юрте в присутствии безголового трупа, и сказала:

– Пашанг, разве ты забыл наши обещания? Я сожгла все мосты. Мой брак расторгнут. Здесь мой дом, и я буду бороться за него.

– Я знал, что ты так скажешь. – Он встал и начал расхаживать между стойкой с зерцальными доспехами и, увы, пустым горшком для мяса. – Гулямы… Нам их не победить. Их аркебузы стреляют вчетверо быстрее наших. Их золоченые доспехи насмехаются над нашими стрелами, как солнце смеется над летящими мимо птицами. Пока мы сидели во дворце, эту позицию еще можно было удержать. Но сейчас.

– Но сейчас? – Я разочарованно покачала головой: – Так, значит, это правда – вам хорошо удается только запугивать простонародье. Тех, кто не ударит в ответ. Но, столкнувшись с настоящим соперником, вы струсили так же, как те, кого когда-то пугали. Уже намочили штаны.

Он засмеялся. Я не хотела, чтобы он смеялся. Я хотела, чтобы он рыдал!

– Так скажи, как нам выиграть сражение.

Я никогда не представляла себя стратегом. Генералом. Визирем. Что я вообще знаю о том, как выигрывают сражения?

– Я молилась. И тут явилось существо из детских сказок и спасло меня. Разве ты не понимаешь, Пашанг? Как мы можем проиграть, если будем молиться?

Его взгляд стал пустым.

– Много лет назад у меня было три видения, а с тех пор – ничего. Лишь встретив тебя, я снова ощутил эту связь. Связь с чем-то там, наверху.

Он показал на дыру в центре юрты, через которую виднелось темное небо.

– Зедра сказала, что мы молимся тьме. Мы язычники, Пашанг? В основе нашей веры – почитание Лат, и все же мы.

Пашанг разжег огонь в очаге. Юрту наполнил запах горящего дерева и углей.

– Мы идем другим путем, но это наш путь. Мы никого не принуждаем на него становиться, как остальные.

Я кивнула, хотя и не знала, чему верить. Единственный бог, который мне помог, был не тем, которому меня учили молиться родители. Эше сказал, что мы взываем к одной и той же звезде, но есть ли разница – молиться или взывать? Нужно как-нибудь спросить его, почему то, что я делаю, кажется таким… греховным.

Но Пашанг, похоже, зашел еще дальше. Поклонялся тому, кто говорил с нами, свернул с истинного пути к Лат.

– Как мы можем проиграть, Пашанг?

– Не забывай, на их стороне колдунья. Наша магия против их магии, наш бог против их бога. Звучит почти поэтично, и все же. Несмотря на все, что я видел… людей я боюсь гораздо больше. Все молятся в пылу битвы, но все приходят в отчаяние. Все храбры, но все боятся. Один человек, решивший броситься вперед или убежать в страхе, может решить ход сражения. Что боги могут знать о трепещущем сердце?

– Пашанг. – Мне начало нравиться, как звучит его имя. Может, потому, что он и йотриды остались моей последней надеждой. Даже собственный народ меня покинул, как только умер мой брат. Мое же племя. – Пашанг, а что, если нам помогут силгизы?

Он захохотал, словно я рассказала его любимую шутку.

– Ты про тех силгизов, которые многие поколения были кровными врагами моего народа?

– Кровные враги – это преувеличение. Некоторое время у нас были неплохие отношения. Ты даже жил среди нас!

– Я был на положении заложника, Сира. И стоило мне вернуться домой, как мы тут же снова начали воевать. Между нами нет доверия, тем более что силгизы следуют Пути потомков.

– Но у нас общий враг – Селуки. – Я потерла подбородок, почти желая, чтобы можно было подергать себя за бороду. – А если мы будем следовать одному Пути, это поможет делу. Вот я и подумала…

Пашанг вздохнул и передернул плечами:

– Колесики в твоей голове никогда не перестают крутиться, да?

– Я попросила брата встать на Путь святых, чтобы скрепить альянс с Тамазом, и он согласился. Так вот. Что, если йотриды встанут на Путь потомков, скрепив альянс с силгизами?

Пашанг опрокинулся на пол от смеха, и я легонько наступила ему на руку, чтобы он замолчал.

– Лат всемогущая, да прекрати уже смеяться! Я не дура! Просто задумайся – аланийцы отстаивают Путь святых и преследуют латиан, следующих другим Путем. А что, если мы в союзе с силгизами выступим за другую сторону? Ты знаешь, сколько людей поклоняется Потомкам, но вынуждены скрывать свою веру? Если мы покажем им свою силу, покажем, что мы на их стороне, они присоединятся к нам!

Пашанг завершил припадок смеха глубоким вздохом:

– Если силгизы с такой легкостью готовы сменить Путь, значит, они недостаточно стойки в своей вере.

– Зато они очень серьезно настроены относительно власти, как и ты. Как и я. Вот почему… вот почему нам с тобой нужно пожениться. Я дочь и сестра каганов, ты тоже каган. Для объединения двух племен лучше способа не придумаешь.

Он выпрямился и кивнул. Похоже, мне наконец-то удалось его вразумить.

– Что ж… мысль интересная. Но она далека от насущной проблемы – десяти тысяч гулямов, которые собираются напасть. И это еще не все их силы – со дня на день прибудут новые, по морю и по земле. Как поступим с ними?

Не могу же я знать ответы на все вопросы!

– Ты же воин, а не я.

– И как воин я знаю, что мы не сумеем победить, не заняв укрепленную позицию.

– Но продержаться-то мы можем? Почему бы не разместить наших солдат в домах, лачугах и на виллах, а не на открытой местности? Заставь Кярса атаковать собственный народ, если он хочет победить.

– Можно попробовать, но время на их стороне. Разве что…

Он уставился в дыру на потолке, его глаза заблестели.

– Разве что?…

Он встал на цыпочки и потянулся к звездам, мерцающим сквозь дыру.

– Скажи-ка, не хотела бы ты навестить наших старых друзей Философов?

Пока Пашанг отправился советоваться с Текишем и другими по поводу следующего маневра, я навестила Эше. Он храпел, лежа на боку, и для меня это было большим облегчением. В тот миг, когда стрела пронзила его живот… я испугалась, как никогда в жизни. Я подвергла его опасности… и ради чего?

Я погладила бинты, закрывающие шрам на его животе, – ни капельки крови, благодарение Лат. Сила, заключенная в моей крови, его исцелила. Надеюсь, теперь ему нужен только отдых, чтобы стать прежним.

– Какой же ты глупый, – сказала я, вспоминая его признание после того, как его подстрелила кармазийка. – Но… спасибо, что ты меня не бросил. Я никогда тебя не покину.

– Говоришь прямо как я, – раздался за моей спиной мужской голос.

Я резко обернулась. У полога юрты стоял мужчина с кудрявыми белокурыми волосами. Он подошел, и в свете свечей я узнала его красивое лицо.

– К-кева?

– Сира, – угрюмо произнес он и с горечью сглотнул.

– Мы беспокоились о тебе. Благодарение Лат, ты цел и невредим.

– Но о тебе того же не скажешь, да, соединяющая звезды?

Я ощупала повязку на глазу – она была на месте. Откуда он узнал?

– Я этого не просила. Это просто… случилось.

– Я тоже не просил эту маску. Как ты не понимаешь? Мы просто игрушки в руках богов. Они наряжают нас и натравливают друг на друга. – Он снова с горечью сглотнул. – Когда-то я служил шаху, был его игрушкой. Но все равно служил, ведь у каждого из нас есть своя роль в игре шахов и богов на небесах.

– А я не хочу, чтобы мной командовали. С какой стати я должна кому-то служить? Может, однажды я сама стану шахом. Или даже богом.

Он покачал головой:

– Мечты, мечты. Я и сам был таким же в твоем возрасте. Но ты не видела чудовищ. Вопящих ангелов. И.

Он схватился за голову.

– Я видела их. Видела дворец из кричащих ртов и кровавых вытаращенных глаз. – Я показала на Эше: – И он тоже кое-что видел. Как и Пашанг. Мы все этого испили. Что бы это ни было.

– Это наше будущее, – сказал он. – Великий ужас. Расколовшееся яйцо… на котором мы стоим. Почва, из которой рождены. Нужно лишь чуть нагреть.

Кева выглядел совсем не тем добродушным человеком, которого я встретила в Зелтурии. Что с ним произошло?

– Когда мы виделись в последний раз, ты смотрел вверх и говорил, что видишь нечто… «Ее крылья простираются по облакам», так ты сказал.

– Ты научилась видеть через покров, но, когда закрываешь тот глаз, видеть перестаешь. – Он вздохнул, резко и устало: – Хотелось бы мне, чтобы все было по-другому. Помнишь, как я сетовал, что не получил поддержки ни одного племени джиннов? Похоже, сотни дней поста в пещерах Зелтурии все же улучшили мою фанаа. Или, может быть, все потому, что я был готов рискнуть жизнью, чтобы спасти страну и помочь тебе. В любом случае. Марада, султанша маридов, поверила, что я достоин получить ее силу, и подчинилась мне. – Он указал на потолок: – Хочешь ее увидеть?

Я покачала головой, не желая видеть ужасы.

– Выходит, ты мой враг?

Кева кивнул:

– Не просто твой враг. Я твой конец. Конец твоей богини – Спящей, Кровавой звезды и всех имен тьмы. Когда я с ними разберусь, они больше не посмотрят в нашу сторону.

Слова были сказаны холодно, но с абсолютной уверенностью. Мне не хотелось становиться его врагом. Не хотелось служить темному богу. Я всегда молилась, чтобы у меня были еда, тепло и любовь. Я же не носитель зла. К тому же Эше сказал, что увидел Утреннюю звезду, а не Кровавую, когда мы держались за руки. Так почему же Кева говорит иное?

– Кева. – Я могла лишь всхлипнуть и стряхнуть слезы веками. – Я не хочу с тобой сражаться. Я хочу сражаться с Зедрой. Это она служит злу!

Кева повернулся спиной.

– Зедра… Она носит маску, а я должен носить все маски. Понимаешь, к чему я клоню?

– Ты собираешься ее убить? – с надеждой спросила я.

– Потом, когда я убью ее, то вернусь сюда, и, если ты не выколешь себе этот глаз, убью тебя.

Я охнула, едва сдерживая слезы.

– Значит. Мне нужно просто выколоть его? Да? И это… вернет меня на истинный путь?

– Надеюсь. Потому что мне не хочется делать тебе больно. Ты напоминаешь мне о дочери. У нее тоже было полно честолюбивых планов. Я не стану тебе в этом мешать… маги не должны вмешиваться в борьбу за власть, потому что всякий раз, когда они это делают, притягивают нечто другое. Но не рассчитывай, что тьма принесет тебе победу… с этого все и начнется. Уж поверь любителю гашиша. Первые несколько раз ты считаешь, что он приносит тебе пользу. Улучшает самочувствие. Но в итоге это ты будешь ему служить, с пустотой внутри.

Какая странная аналогия. Но мудрая.

– Я не хочу служить злу. Я латианка. – Всего несколько минут назад в разговоре с Пашангом я говорила совсем другое. Так где же правда? – Но… если бы не эти силы, он был бы мертв.

Я посмотрела на Эше, который по-прежнему храпел. Он спал так спокойно, так глубоко, что я даже ему завидовала.

– Как я и сказал, я убью Зедру, а когда вернусь.

– Я знаю, что ты сказал. – Я погрозила ему кулаком: – Я… я тебя не боюсь. И Зедру не боюсь. Я ничего не боюсь! И буду делать то, что считаю нужным!

Кева хмыкнул и показал на дыру в потолке юрты:

– Бесстрашие – удел глупцов.

И вышел.

Что было там, в небе, настолько пугающее? Если я хотела стать такой храброй, как пыталась изобразить, если хотела возглавить атаку, то должна это увидеть. Я сдвинула повязку на щеку и посмотрела наверх… Звезд не было. Как и неба. Что-то огромное перекрыло поле зрения.

Я вышла из юрты, не сводя взгляда с неба. От увиденного у меня отвисла челюсть: в облаках высились три головы размером с город. У каждой было по шесть глаз, похожих на солнечные диски, а крылья чудовища были покрыты белым оперением. Но, в отличие от птицы, ему не надо было махать крыльями для полета, оно парило, скользило по облакам. Я бы назвала его драконом, но по его коже вились змеи. А может, змеи и были его кожей – они не переставали извиваться, скручиваться и струиться по телу и трем шеям.

Я могла лишь охнуть, закрыть глаза и надвинуть повязку на глаз. Забежав обратно в юрту, я разрыдалась. Кева ясно сказал, что убьет меня, а если это существо ему подчиняется, то разве у меня есть шанс? Неужели мне и впрямь придется расстаться со своей властью, придающей мне силы?

Все это время Эше спал.

– Правда в том, что я так же глупа, как и ты, – сказала я.

Я погладила его по голове, радуясь, что у нас хотя бы есть еще немного времени. Быть может, только это и имеет значение, что бы ни случилось.

Весь вечер гулямы забрасывали лагерь йотридов ракетами. Те рассекали небо и сыпались как фейерверки, хотя всегда приземлялись на пустую землю. А теперь огни осветили ночь. Я надеялась, что Пашанг прислушается к моему совету и переведет всех в дома горожан. Станет ли Кярс осыпать ракетами своих подданных?

В ответ йотриды выпустили стрелы, но из низины они далеко не улетели.

Кярс и Като, видимо, считали, что в их интересах выжидать, ведь они контролировали дворец, реку, длинные участки стены и почти весь город. А их число будет только возрастать, поскольку большинство гулямов еще не прибыли. Хотя я и убеждала Пашанга сражаться, труднее было убедить саму себя, что мы способны победить при таком раскладе.

Пашанг послал всадников к силгизам с предложением. Мое племя отбыло совсем недавно, после убийства Тамаза прошло мало времени, и мы могли перехватить их по дороге к Пустоши. И предложить ключ от всей страны, а не какую-то далекую провинцию. Но присоединятся ли они к врагу, чтобы драться с врагом? Поверят ли, что можно свергнуть династию, которая правила шестьсот лет?

Я в это не верила, но мне и не нужно было. В отличие от них у меня не было выбора, и когда Пашанг среди прочего предложил атаковать Башню мудрости, я кивнула, как будто считала это правильным решением. Хотя мы могли бы раздобыть какие-нибудь полезные изобретения или знания, чтобы сравнять позиции, никто не хотел становиться врагами Философов. Они держались в стороне от этого конфликта, и атака на их убежище вынудит их занять чью-то сторону – естественно, сторону врага.

И вот посреди ночи вместе с сотней лучших воинов Пашанга мы поскакали к Башне, спешились у толстых каменных дверей и попытались их открыть.

– Не поддается, – сказал Пашанг, продолжая ломиться в дверь.

– Взорвем ее, – предложил Текиш.

Я подошла к двери и провела по ней рукой. Под слоем песка показалась эмблема – круг (земля), а над ним трон со звездами вокруг него. Я никогда не замечала эту эмблему, хотя много лет ходила мимо двери.

Вот бы здесь был Эше, который, казалось, знал все на свете, но он по-прежнему спал в лагере.

– Бомба-бомба-бомба, – пробормотал Текиш. – Камень не выстоит во взрыве.

Пашанг жестом велел саперу заложить у двери бомбу.

– Есть еще несколько секунд, чтобы выслушать совет от кого-нибудь поумнее этого придурка, – проворчал он. – Нет? Ну ладно.

Сапер, мускулистый коротышка, положил у двери наполненный порохом глиняный горшок. Мы отошли подальше. Пашанг поднес стрелу к факелу, воспламенив ее. Потом приложил ее к луку и выпустил в глиняный горшок.

Взрыв сотряс Башню, площадь и меня. Во все стороны полетели каменные обломки. Но когда пыль и дым рассеялись, путь за грудой камней был открыт.

– Вперед, – скомандовал Пашанг. – Первый, кто доберется наверх, получит дворец в награду!

26. Зедра

Придя в себя после обморока перед последним человеком, кому я хотела бы показать свою слабость, я кольнула палец швейной иглой и начертала на пергаменте кровавую руну. Я призвала Утреннюю звезду, и она засияла. Я глубоко вздохнула, собираясь совершить то, что была намерена никогда не делать.

Я должна вернуться.

Мне было необходимо вернуться. Мной руководил гнев, это он заставил меня выкрикнуть правду перед Сирой и гулямами Кярса, и казалось, я не выдержу напряжения. Мой сын однажды сказал на проповеди: «Сдержанность в момент гнева предотвращает тысячу сожалений». Если я возвращусь, хоть на полчаса, и побуду со своими сыновьями и дочерями, это придаст мне сил, как Селене, когда я дала ей ощутить вкус дома в купальне. Эта руна перенесет домой всякого, кто к ней прикоснется, правда, это будет мираж. Но мираж вдохновляет путника, помогает идти вперед. Мне нужна была эта надежда.

И поэтому я закуталась в одеяло, положила под подушку пергамент – так, чтобы никто не увидел, – и потрогала кровавую руну.

Река Вограс прежде текла по другому руслу, хотя, по иронии судьбы, все равно внизу по течению проходила сквозь Кандбаджар, словно городу и реке было предназначено встретиться.

Мы, Потомки, жили в верхнем течении, у подножия гор Вограс. Сказать, что река была кровотоком нашей жизни, не сказать ничего: мы купались в ней, стирали одежду и мыли все остальное, пили ее сладкий поток. Вода падала со снежных горных вершин, а они прикасались к небу – без сомнения, река была от самой Лат. Дар Потомкам, которые благословляли воду своим прикосновением, позволяя освященной воде достичь даже самых неблагодарных последователей Лат.

Это был момент, когда из священной вода обратилась в проклятую. Из благословенной в кровавую.

Я стояла на коленях на берегу, они были красные и болели. Родинка под безымянным пальцем подсказала, что я вселилась в мою внучку Наджат. Ей было семнадцать. Из молчания и разговоров с ней, когда я могла за ней наблюдать, я знала, что, несмотря на внешние задор и веселье, эта девушка несла в себе тьму, которая затуманивала даже самые радостные моменты. Я не раз делилась с ней своей мудростью: «Когда станешь старше, ты избавишься от этого беспокойства, ощутишь себя чище. Твоя боль утратит свою остроту».

Мать сажает семена мудрости, ожидая цветения. Но посевы были вырваны из земли. Все вырвано.

Я подняла глаза. Надо мной стоял он. Маленькие раскосые глаза, круглые пухлые щеки, серповидно изогнутые усы.

Этот мужчина никогда меня не впечатлял. Он напоминал разбойников, совершавших набеги на караваны идущих в Зелтурию паломников. Воин, знавший всего несколько слов – по крайней мере, таких, которые я понимала. Но когда недавно он пал ниц, поцеловал ноги моего сына и попросил благословения на брак с Наджат, я его поняла.

Шестой предводитель, мой прапрадед, как-то посетовал: «Сказать по правде, я лишился союзников». И мне тоже оставалось лишь сожалеть, оглядываясь назад, – мы покончили с этим миром, сказав «нет» Селуку Рассветному. Дочерей и внучек у меня было достаточно, чтобы заключить союз со всеми племенами и царствами на востоке, но Потомки были не так осмотрительны. Мы гордились чистотой своей крови.

Однако Наджат была не столь чиста. Ее мать мой сын взял в рабство после боя с одним из племен неверных. Тем не менее я тогда подумала о ее детях и о том, как разбавлена будет кровь богов, если она выйдет за моего сына. Правда в том, что, не будь мы в тот раз такими гордыми, наш род мог бы выжить.

Стоп… но что я здесь делаю? Столько мыслей, а мгновение назад я была во дворце, в своей спальне. Я лежала на шелках и рисовала по бумаге кровью. А теперь я стою на коленях на речном берегу, и все как-то… застыло. Стихло. Как будто я на картине.

Но ведь это не то, чего я хотела. Не то, к чему стремилась вернуться. Не в этот момент. Что угодно, только не это!

Что-то мертвое проплыло мимо меня по реке. Эглаб! Четырехсотлетний добродетельный джинн-силат, белоглазый, с вывернутыми ступнями и клювом аиста. Однажды он сказал мне: «Лат решила, что у тебя будет много дочерей и единственный сын. После этого сына ты больше не будешь иметь детей. Так было с матерью твоего мужа, так же будет и с женой твоего сына».

Но он ошибался. У меня родился еще один сын. У меня был Селук.

Его тезка ухватил мою голову. Я мельком взглянула на небо, а вернее, на то, что его затмевало, – на Мараду, султаншу маридов. Ее тело было покрыто змеями, шея длиннее, чем гряда Вограс, а голова… если вдруг упадет, то расплющит весь Кандбаджар. Каждый глаз сиял, как огромный шар ярче солнца.

Из нее выплывали джинны-мариды – облака, клубы дыма с руками, которые тянулись, только чтобы хватать и убивать. Они покончат с праведным племенем джиннов пери, которые научили меня писать кровью и переселять душу.

Слева и справа от меня стояли мои дочери, внучки и правнучки. Одни с сединой, а другие еще не научились ходить. Всех заставили опуститься на колени на берегу, и у каждой за спиной стоял один из дикарей Селука.

– Не делай этого, – сказала я Селуку.

Хотя незачем даже пытаться. Изменить ничего невозможно. История все равно будет течь как река, куда суждено. Но мне все же хотелось избавить себя от боли. Избавить от боли Наджат.

– Твоя орда уничтожит династию святых правителей, и шестьсот лет твое потомство будет править тремя царствами. Ваше имя будет гореть красным и золотым цветом на страницах истории. Но вся ваша слава никогда не сотрет этот грех. Не делай этого!

Я кричала глухому – его лицо оставалось равнодушным, словно он собирался смыть грязь с одежды, а не утопить весь наш род. Кровь Хисти никогда не должна смешиваться с землей – эту заповедь Селук соблюдет.

Селук Рассветный окунул голову Наджат – мою голову – в реку. Верни меня назад, в мою комнату! Что угодно, только не это!

Святая вода заполняла глаза, нос, горло и легкие. Я пыталась вдохнуть, но лишь хватала больше воды. Мысли вытеснил ужас смерти.

Я пыталась вывернуться и поднять голову, но вода заливала все. Мои глаза обратились в лед, мои крики стали безмолвными пузырями во тьме. Даже страх, единственное, что во мне еще оставалось от жизни, возвратился в тишину и глубины моря пустоты.

Я отяжелела от заполнившей все воды, разрывающей мне глаза, и живот, и сердце.

И я замерла – разорванная, без надежды вырваться, мертвая, темная.

Разум опустел. Я смирилась со смертью. Оставалась лишь боль, без имени и причины.

Мысль пронзила как вспышка молнии: я не хочу умирать.

Я сопротивлялась, вырывалась, кричала и толкалась изо всех сил. Но вода заливала меня, наполняла смертью, раздирала изнутри. Остывали мои надежды. Леденели кости. «Не хочу умирать» – была моя последняя мысль перед погружением в бездну.

Обессиленная, я затихла в непроглядной беззвучной тьме.

А потом наконец умерла.

Знакомый потолок и шелк вокруг. Моя спальня в Песчаном дворце. О Лат, что за облегчение – я не утонула и не мертва.

Чересчур реально… но ведь я сама хотела ощутить вкус прошлого, правда, не такой. Неужели Наджат действительно так страдала? Из-за этого мои страдания показались такими… едва теплыми. Но проклятье воде! Пусть холодная, теплая или даже горячая – наверное, я никогда больше не рискну помыться. Как возможно, чтобы то, что дает нам жизнь, могло так разрушать? Ни просвета, ни звука, ни капли воздуха – только жуткая бездна воды. Я еще ощущала, как она раздирает мне горло, разрывает живот, леденит глаза.

Шаги на балконе вырвали меня из размышлений. В комнату вошел мужчина, и я ахнула от неожиданности. Светлая кожа, вьющиеся русые волосы, молодой. Взгляд холодный, как сама смерть. Если вода – зло, то и мы, люди, тоже. Все мы – убийцы!

За его спиной… что-то заполняло все небо. Что-то страшное, демоническое. Эти головы… три, и каждая с шестью пылающими глазами. Марада. Султанша маридов, племени джиннов.

Вода, люди, джинны – все как будто стремилось меня убить. Но во имя Лат… если с ним Марада, значит, он.

– Ты – Кева? – спросила я, натягивая одеяло на плечи, будто это могло спасти.

Он приблизился к изножью кровати и смотрел все так же отчаянно.

– Чего ты хочешь? – Я отшатнулась и прижалась к стене. – Помогите! – крикнула я, все еще надеясь, что это мираж.

Мне хотелось начертать кровавую руну. Сделать что-нибудь, чтобы спастись. Он шагнул ко мне и обхватил руками за горло.

– Кровь Хисти никогда не должна смешаться с землей, – сказала я.

– Что?

– Кровь… не должна… никогда. – Я дрожала и плакала. – Никогда.

Разумеется, отец предупреждал меня, что Кева придет. Мое вмешательство в ход событий не осталось незамеченным для Апостолов и ордена магов.

– Я сделаю это быстро.

– Но я не хочу умирать.

Только что я тонула. Удушение оказалось нисколько не лучше. Они оба лишали воздуха и растягивали агонию, боль усиливалась с каждой секундой. Смерть в крови – милосердие… лучше бы мне отрезали голову… Будь они прокляты за то, что не убивают нас таким образом.

– Кева. – Я схватила его за руку. – Не делай этого.

Кева, в отличие от Селука, меня слышал, с его лица ушла жесткость. Он убрал руки с моей шеи, провел по моим волосам и растерянно коснулся моего подбородка.

– Ты без маски, – прошептал он.

– Что-что?

Кева поднял палец, и тот обратился в лед. Маг ткнул пальцем мне в лоб.

Я очнулась, жадно хватая ртом воздух. Никого в моей комнате, ничего в небесах над балконом – только я и чуть ли не бочонок пота на мне и на шелковых простынях. Значит… это мираж. Мираж в мираже, словно сон во сне. Со мной несколько раз случалось такое, и особенно в тяжелые времена моей долгой жизни.

Едва я это осознала, едва испарился пропитавший все ужас от рук Кевы на моей шее, и сейчас же разум захлестнула реальность, столь же ужасная.

Говоря по правде, иногда я сама с трудом верила собственным воспоминаниям. Так что, может, и хорошо, что те ужасы снова вспыхнули в памяти. Но отчасти я вернула и сладкие воспоминания – радость нежных объятий внука, смех правнучек, играющих среди цветов, и даже улыбку странного белоглазого Эглаба, когда тот нырял в реку и хватал рыбу своим аистиным клювом. Я припомнила надежду своего сына в тот день, когда он уходил воевать с Селуками, чтобы вернуть наш престол, наше царство святых правителей… Как ни грустно, чтобы в итоге быть преданным. Вероятно, это так же печально, как и та надежда, за которую я цеплялась сегодня.

Я смяла пергамент с кровавой руной. Она не должна была повергать меня в такой ужас – скорее наоборот. Почему я вселилась в Наджат, а не в саму себя? Хотя, возможно, лучше помнить страшную правду, чем травить разум прекрасной ложью.

Я села в кровати и отбросила простыни. Мне еще многое предстояло сделать – убить Сиру, убить Хизра Хаза, убить этого химьяра и всех прочих, кто встанет у меня на пути. Стиснув зубы, я наполнилась яростью и печалью того дня, когда Селук Рассветный разрушил мой дом.

Статуя симурга… ее больше не было. Даже стоя на платформе, где была статуя, под тонким месяцем, затянутым облаками, я едва могла поверить в то, что говорила Сади.

– Он обратился из камня в плоть и унес их, как в сказках.

Гулям закивал и повторил то же самое. Если это правда, то соединяющая звезды сильнее, чем я представляла.

Тем не менее, в отличие от гуляма, который никак не мог остановить рассказ о том, как симург взлетел в воздух, выражение лица Сади оставалось спокойным, даже скучающим. Может быть, однажды, когда мне будет больше некого убивать, мы с ней сядем за чашечкой кофе и поучимся друг у друга.

– Ты сказала, что выстрелила в химьяра. Выстрел был смертельный?

Она замялась:

– Ну. Я думаю, его смерть будет медленной.

Я покачала головой:

– Недостаточно медленной смерти. Недостаточно заключения. Только останавливая сердца, мы выиграем эту войну!

Я опять сжала руками виски, голова слегка закружилась. Сади подхватила меня за плечи, не дав упасть. Почему я так слаба? Что со мной происходит?

Мы отправились в комнату, откуда сбежала Сира. Над дверным проемом была начертана свежая руна кровью завоевателя. Та же самая, что когда-то я нарисовала в купальне гарема. После активации этой руны в течение получаса все, кто проходил под ней, засыпали. Но ведь Сира не пишет кровью.

– Ты сказала, что химьяр бросал в тебя лед с помощью своего меча? – спросила я Сади.

Та кивнула. Эту руну я знала. Ее можно написать как кровью завоевателя, так и двумя другими, более редкими типами.

– Значит… это он.

Два гуляма, которых он заморозил, оттаяли, но сердца их больше не бились.

Меня обожгла догадка – видимо, химьяр начертал кровавую руну, блокирующую перемещение моей души. Если так, то этот дворец – тюрьма. Отсюда мне войну не выиграть.

В тронном зале Кярс сидел на золотой оттоманке, совещался с Като и прочими генералами.

– Мой шах, – обратилась я к Кярсу. – Во дворце небезопасно. Химьярский колдун оставил повсюду кровавые руны. Разве ты не видишь? Это он околдовал Сиру, обратил ее ко злу. Теперь все становится на свои места.

– Любовь моя, этот дворец – единственное по-настоящему защищенное место в городе, – ответил Кярс. – Если небезопасно здесь, значит, и везде. А ты… тебе нужно отдохнуть.

– Если хочешь возлюбленную, которая только и делает, что отдыхает, почему бы не выкопать труп? Говорю тебе, во дворце небезопасно, и я больше ни на минуту здесь не останусь!

Сади сжала мне плечи, словно хотела удержать прямо. Я и не заметила, что согнулась. Почему мое юное тело шатается, как старушечье?

– Ты расстроена, любовь моя, – сказал Кярс. – Да, досадно, что им удалось бежать. Но… быть может, и лучше, если они уйдут – все, включая Пашанга. – Он перевел взгляд на Като: – У нас был шанс, когда они отвлеклись и сосредоточились на добыче, но теперь они опять собрались. Бой сейчас опустошит этот город, я его защитник, а не разрушитель.

– Ты такой трусливый? – Я сжала кулак. – Ты не можешь оставить в живых эту пару колдунов и кагана, поддержавшего узурпатора. Пускай этот город хоть утонет в крови, но они должны умереть!

– В тот момент, когда йотриды преодолели эти стены, они захватили нас. Я не просто шах, я живое сердце этого города. Я не позволю разрушать его, как и сам не стану. – Кярс поднялся. – Я уже отправил им сообщение вместе с останками моего дяди. Это их возможность поступить правильно – уйти подальше отсюда. У Пашанга нет Селука, значит, нет и повода для борьбы со мной. Если он в здравом уме, то поймет это и уйдет.

Я поняла. Кярс заботился о своих людях или, во всяком случае, о налогах, которые они платили. Он хотел спасти их, убедить йотридов уйти, это был единственный способ не дать залить кровью улицы. Но, как и я когда-то, он недооценивал Сиру. Она вовлечена в какое-то безумие и должна умереть.

Страшный узел сжался в моем животе. Если мои доводы не тронули Кярса, может быть, подействуют более жесткие.

– Неужели ты такой безответный? Такой малодушный? Совсем как… как твой отец! Он позволил врагам засидеться в городе, и они убили его! Ты так сильно хочешь присоединиться к нему в гробнице? – Я усмехнулась: – Где ты будешь спать, справа или слева от святого Джамшида? Кажется, ты предпочитаешь делить ложе с ним, не со мной!

Кярс спустился с помоста и остановился передо мной:

– Ты встревожена. Маковые зерна пошли бы тебе на пользу. – Он махнул рукой гулямам из стражи: – Проводите ее в ее покои.

Почему я не могу никого убедить? Я была бы не против пойти в свою комнату – если бы могла переселить душу, но из-за химьяра это невозможно.

– Погоди, – сказала я. – Проводите меня к сыну. Мне так нужно его повидать. Тогда я почувствую себя лучше.

Кярс опять сел на трон, вздохнул и кивнул:

– Да, конечно, любовь моя. Вы оба можете отдохнуть с моих покоях. – Он улыбнулся Сади: – Позаботься о ней, сестрица.

Я не удивилась, увидев в комнате Веру, качающую колыбель Селука. Ее улыбка при виде меня была так фальшива. За ней явно скрывался страх, выражавшийся в дрожи клубничных щек.

– Султанша. – Ее глаза наполнились слезами. – Благодарение небесам, вы в безопасности.

Она думает, я, как все остальные, позабуду, как она тешила эго Мансура? Как давала ложные показания против меня? Я знала, что она это сделала, чтобы выжить. Знала, что она по-матерински заботилась о моем сыне. Несмотря на это, все помимо подлинной верности слуг представляло опасность – для меня, для моего сына, а значит, и для человечества.

– Я боялась, что тебя мучили, Вера. Когда я услышала, что Мансур заставил тебя называть меня шлюхой, я подумала, что он тебя избивал, жег и вырывал тебе ногти. Но я вижу, ты сияешь ярче самого красного тюльпана.

Она встала на колени, подползла к моим ногам и поцеловала подол моего кафтана.

– Простите меня, султанша. Я слаба. Я правда говорила ужасные вещи. Я беру все свои слова обратно.

Конечно. Но если бы дворец все еще контролировали Мансур или Пашанг, она пресмыкалась бы перед ними. Какая мерзавка!

– Интересно, что еще ты им говорила?

Я наступила ей на руку и придавила изо всех сил. Вера взвизгнула, выдернула руку и отползла назад.

– Простите, султанша! Умоляю, простите. Я не хотела вам зла. Меня запугали!

Слезы потекли у нее по щекам – как противно. И невыносимо.

Почему предателей не утопили, не удушили, не повесили? Почему их головы не украсили наши стены? Почему в этом городе еще бьется так много подлых сердец?

Может, стоит начать с нее. С кого-нибудь слабого. Я повесила бы ее хорошенькую головку на стену дворца, пусть все видят, что бывает с предателями!

Я окинула взглядом комнату, ища что-нибудь, чем можно размозжить ей голову. Но комната была предназначена для удовольствий, и поэтому там не было ничего, кроме подушек, драгоценностей и шелков. Может, стоило просто бить ее головой об стену, пока не вывалятся зубы и не потечет кровь.

Я толкнула ее к стене, в угол. Она закричала. Я опустилась на колени и обхватила ее горло руками. Глубоко вонзила ногти в мягкую кожу. А потом сжимала. Сжимала. Она извивалась. Хватала меня за руки и отмахивалась. Но я все сжимала, пока эти розовые щеки не посинели. Я ударила ее головой об стену и прижала всем телом, чтобы она не пошевелилась. И давила, а она кричала, беззвучно и бездыханно.

А потом затихла. Я прикрыла ее широко распахнутые глаза, закрыла отвисший рот и взяла ее на руки. Я не могла не плакать. Если бы я только могла вот так держать своих мертвых дочерей. Я утерла своим кафтаном слюну и слезы у нее на лице, придав ей хоть немного умиротворения.

В лучшем мире Вера могла бы быть моей дочерью. Кем-то, кого стоило любить, как Наджат, несмотря на неблагородную кровь. Но этот мир не таков. И все же… моя цель – спасти это… это жалкое существование, которое мы все разделяли, от перерождения в огне.

Крошка Селук раскричался, словно понимал, что его няньки больше нет. Кто теперь будет за ним ухаживать? Знает ли Селена, как убаюкать ребенка? Будут ли ее поцелуи такими же нежными, как у Веры? Сможет ли Сади держать ребенка так, как держала лук?

В коридоре Селена и Сади, разинув рты, наблюдали, как гулям выносит труп Веры из комнаты.

– Отправьте это Сире, – сказала я гуляму. – Стрельните ею из своей проклятой пушки.

Я свершила нечто хорошее. Но чтобы победить, нужно было больше добра. Хизр Хаз тоже должен умереть, и он находится где-то здесь. Что касается Озара и Хадрита, они были двуглавой змеей, вылизывающей задницы сразу двух хозяев. Мне придется срубить обе головы. Эти предатели были ничем не лучше Селука и его орды – сегодня они склонялись перед нами, а завтра утопят.

– Ты убила ее?! – запинаясь, выговорила Сади.

Я кивнула:

– Кто-то должен очищать этот дворец, дорогая.

Она прикрыла рот и сглотнула.

– Почему? Как ты можешь быть так жестока?

– Никакой жестокости. Это было умело свершенное правосудие.

– Правосудие? – усмехнулась Сади. – Тогда где судья? Он был там, с тобой? Я пропустила суд?

– Не позволяй внешности себя обмануть. Она была предательницей. Мы на войне с размытыми сторонами – нет времени для судов. Каждый должен сражаться за добро на любом поле боя, будь то там, снаружи, или здесь, в этих залах.

Она усмехнулась, словно все это казалось ей таким абсурдным.

– Я… я не хочу участвовать в этом.

– Ты не хочешь помогать восстанавливать это царство? – Я взяла ее руку, но Сади ее отдернула. – Дорогая, эта девушка все время помогала врагу. Одной Лат известно, что она натворила бы, позволь я ей жить. Она представляла опасность для нас всех, для моего сына. Я больше не могла ее выносить.

– Ты не та, какой я тебя считала. – Сади покачала головой, недоверчиво глядя на меня. – Я приехала в Кандбаджар на состязания в стрельбе из лука, а не для того, чтобы помогать убийству девушек. Я с тобой не останусь.

Значит, как и я с ней. Я в ней не нуждалась. Не нуждалась ни в ком. Не могла ни в чем полагаться на этих верующих в святых – все приходится делать самой.

– Значит, уходи, – улыбнулась я. – Уходи к непорочным, с не запятнанными кровью руками. К настоящим святым. Приготовься к дальнему путешествию – ты их не найдешь и за тысячи миль отсюда.

Сади развернулась и пошла прочь.

– И совет на прощанье, – произнесла я ей вслед. – Хочешь защитить то, что любишь? Стреляй так, чтобы убивать. Раненые возвращаются отомстить.

Ко мне подошла Селена:

– Все хорошо?

Я кивнула. Мы смотрели, как Сади уходит, с луком на спине и со стиснутыми кулаками.

– Я по своему опыту знаю… как опасны предатели, – сказала Селена. – Они заставили меня выйти замуж. Я не буду спрашивать, почему ты сделала то, что сделала.

Прошлое этой девушки интереснее, чем я думала.

– Я не знала, что ты была замужем.

– За самим Михеем Железным. Но мы так и не консумировали брак, хвала Архангелу, – она с облегчением вздохнула. – Зедра, что теперь будет?

Я дала себе отдышаться и ответила:

– Только то, что мы сами добьемся, дорогая.

Я застала Като на пути из тронного зала. На нем были доспехи тяжелей, чем обычно, и он больше потел. Но покрытые каллиграфической вязью золотые пластины на груди и плечах подходили к его крепкому телосложению.

– Я не чувствую себя здесь в безопасности, – сказала я. – Одна Лат знает, где тот колдун поместил свои кровавые руны. Сира, должно быть, помогла ему проникнуть в гарем и начертать руны там. Мы не знаем их целей – ты должен убедить Кярса!

Он закатил глаза:

– Я что, отвечаю и за твою безопасность? Мне казалось, что я генерал, а ты держишь меня за перехваленного стражника, подчиненного твоей воле.

– Ты – гулям. Твоя единственная работа – защищать мою семью!

– Это верно. – Он указал на выход: – Просто тут случайно обнаружился человек, нашедший тысячу способов покончить с твоей семьей. А теперь, если ты меня извинишь, я намерен прогнать его. Если не получится, что ж. – Его тон стал напевным: – Кандбаджар, о Кандбаджар, как ты был когда-то прекрасен!

– А тот дом, о котором ты говорил, – произнесла я прежде, чем Като отвернулся. – В Стеклянном квартале. Может, там мне было бы безопаснее.

– Согласен. Наверное, было бы, – он пожал плечами. – Так пойди и убеди в этом того, кто всеми нами владеет.

Кярс был в своей комнате, покачивал колыбель Селука. Я вошла, прикрыла за собой дверь, и он обернулся ко мне – зубы стиснуты, брови нахмурены.

– Ты убила Веру? – он с отвращением покачал головой. – Зачем?

Я усмехнулась:

– Скучаешь по своей потаскушке?

Он шагнул вперед и наотмашь ударил меня по щеке, в ухе звоном взорвались колокольчики.

– Ты не смеешь убивать, кого пожелаешь! Тут тебе не клочок грязи и дерьма среди Пустоши! Только я, – он ткнул себя в грудь, – только я здесь решаю, кому жить, а кому умереть!

Я потерла место удара.

– Ты слабак. И Мансур был слабак. А Тамаз, твой отец, был такой слабак, что расплакался бы от этой пощечины!

Он снова меня ударил. На сей раз в челюсть.

– Помнишь своего предка, Селука Рассветного? – Я потерла синяк и хмыкнула. – Вот кто был могущественным падишахом, готовым на все для победы. Пусть наш сын вырастет таким, как его тезка, а не таким, как ты!

Кярс совсем не походил на своего предка – глаза круглые, а не миндалевидные, скулы тонкие, а не резкие, обрамлявшие плоский нос Селука Рассветного. После того как Селук уничтожил Потомков, горы Вограс были заселены трусливыми племенами Пустоши, которые посмели называть себя вограсцами. Мать Кярса была из их рода, как и прабабки с обеих сторон. Лица прекрасные, но кровь слабая.

Год назад, когда силгизы захватили Вограс, я присоединилась к каравану тех, кого они взяли в рабство и продали аланийцам, – так я оказалась в гареме Кярса. Разумеется, это было сразу после того, как Отец спас меня от Селука и перенес на шестьсот лет вперед, в нынешнее время.

Кярс покачал головой, словно не мог поверить:

– Что с тобой, Зедра? Разве слабость я проявил, обезглавив своего дядю и отправив его останки Пашангу? Но есть разница между силой и жестокостью. Убивать рабыню, которая просто пыталась выжить… и которая с любовью заботилась о нашем сыне… это жестокость! И я этого не позволю.

– А как насчет Сиры? У тебя были все шансы покончить с ней, а ты дал ей уйти! И теперь она собирается убить всех нас своей звездной магией!

Он замахнулся, чтобы снова дать мне пощечину, но на лету остановил руку.

– Значит, ты наказала Веру за преступления, в которых обвиняешь Сиру, так?

– Они всех нас убьют, как убили твоего отца. Они убьют нашего сына!

– Проклятая полоумная баба, – проворчал себе под нос Кярс, затягивая кольчугу. – Оставайся с нашим сыном. Заботься о нем. Это твоя единственная роль, твое единственное дело, слышишь? Ты не должна покидать эту комнату.

Будь прокляты святые, мне меньше всего хотелось застрять здесь, где я не могу переселить душу. Во мне опять вспыхнул гнев, но я сдержалась. Если бы та кровавая руна подарила мне сладкий мираж, может, я успокоилась бы. Вместо этого все мое тело ощутило горечь смерти тонущей Наджат.

– Все вокруг хотят меня запереть, – с болью в голосе произнесла я. – Мансур запер меня. Потом Хизр Хаз. Теперь ты.

– Кстати, о Хизре Хазе… – Кярс с сомнением взглянул на меня. – Он утверждает, что история Сиры правдива. И что это ты – колдунья, убившая моего отца, не она.

– Ты настолько глуп, чтобы в это поверить?

– Хизр Хаз способен на многое, но он не лжец.

– Разве ты забыл? Он поддерживал требования Мансура, прежде чем перейти на твою сторону. Если он не лжец, то предатель! – Я не хотела кричать, и поэтому постаралась умерить гнев. – Почему бы тебе не спросить Като, что он думает? Он единственный, кто остался верным. Твои гулямы верны. Я верна. Мы – твои рабы. Мы служим тебе одному. В отличие от Сиры, я не сестра и не дочь кагана. Меня воодушевляет лишь твое славное имя. То же самое и с Като. Спаси тех, кто непоколебимо стоял за тебя, и убей остальных.

– Если я убью всех, кто колебался, когда погиб мой отец, кто останется? Я предпочитаю дать им шанс проявить лояльность и убить только тех, кто по-прежнему против меня. Святой Хисти простил тех, чье сердце непостоянно как море, и я поступлю так же.

Я смотрела на него так горько, как только могла:

– Ты внезапно проникся верой? Как удобно. Но вера – не прикрытие для твоей слабости.

– Тебе легко говорить. Но я должен думать о государстве после битвы, а не только о сведении счетов.

– Ты сначала выиграй эту проклятую битву!

Он покачал головой и улыбнулся, глядя на меня с сожалением:

– Зедра… теперь ты убийца, ты это понимаешь? И говоришь как убийца. Но я в это не верю. Нет никаких доказательств того, что ты колдунья и вообще понимала, что делала… скорее в тебе просто взыграла ярость. – Он вздохнул: – Хизр Хаз, мне кажется, был обманут Сирой, как и я сам. И я принимаю вину за ее побег. Но убивать недостойных – не путь к победе.

Он ничего – ничего! – не знал о том, кто заслужил жизнь, а кто смерть. И если он не победит, придется мне самой действовать. Придется переместить душу и уничтожить Пашанга и Сиру. Озара, Хадрита и Хизра Хаза я смогу достать позже. И, наконец, Кярс – о Кярс, не думай, что тебя нет в моем списке. Возможно, я пощажу Като – он прислушивался ко мне, когда мог. Он был мне верен.

– Мне нужно на воздух, – сказала я. – Позволь мне прогуляться в саду. Пожалуйста.

Кярс вздохнул, и выражение его лица смягчилось:

– Ну ладно.

В итоге он всегда уступал, во всяком случае в мелочах.

– Я попрошу девушку из гарема присмотреть за ребенком. Не убивай ее.

В саду Сади болтала с Айкардом, а светлячки и саранча роились в тусклом свете месяца. Кярс дал мне гулямов-сопровождающих. Они держались вокруг нас с Селеной, поэтому мне приходилось осторожнее подбирать слова.

– Ты все еще здесь? – спросила я Сади.

– Я не уйду, – сказала она. – Я буду сражаться за Кярса, но не хочу иметь с тобой ничего общего.

Айкард улыбнулся:

– Я убедил ее остаться. Но не сумел убедить ее, что ты – жертва, Зедра.

Мне больше не хотелось терзаться из-за чепухи, которую несет фальшивый Философ, но жертвой меня еще не называли.

– Я – жертва. Как мудро. Я перенесла так много жестокости.

– Она тоже жертва, – он указал на Селену, потом на себя: – И я. И все человечество.

Изрек наконец свою глупость.

– Скажи мне, Айкард, – ответила я. – Самые умные мысли посещают тебя, когда ты куришь гашиш с моим возлюбленным Кярсом?

– Мой разум не одурманен. И большую часть жизни я обманывал других. Однако ничто из того, что я сделал, не сравнится с ложью богов. Скажи, за кого, по-твоему, ты сражаешься?

Что, по его мнению, он узнал? И неужели действительно догадался, что я тем вечером вселилась в Мансура? Если так, придется добавить в мой список и его имя.

– Этот человек был шпионом Михея Железного. Никогда не доверяй ему, – прошептала Селена.

Я в любом случае не собиралась ему доверять. Но что за дела у Кярса со шпионом мертвого крестейского военачальника? А, поняла – это он помог Кярсу молниеносно отбить наше западное побережье. Но какова его настоящая цель?

– Ты много болтаешь, – сказала я Айкарду, – и все же толком не говоришь ничего. У нас война, если ты не заметил, а ты разгуливаешь среди цветов. Так почему тебе бы не использовать свои навыки лжи во благо?

Айкард развел руками:

– Я говорил Кярсу – нам нужно сесть с ними за стол переговоров. И найди выход, который не причинит страданий этому городу. Я был бы очень полезен в переговорах. Я, видишь ли, умею быть убедительным.

А я не видела.

– Так это ты нашептываешь эту чушь моему возлюбленному? – Действительно, нужно добавить его в мой список. – Йотриды не особенно рассудительны. Мы едва смогли удержать их от разорения города. – Я подошла ближе к Айкарду и Сади, неспешно идущим по росистой цветущей лужайке, и прошептала им на уши: – Убей. Их. Всех. Похоже ли это на слова бога? Ты так поглощен страхом небес, когда на самом деле здесь все зависит от нас, от тех, кто внизу.

Сади покачала головой:

– Ты напоминаешь мне отца. То сама доброта и заботливость, а минуту спустя жаждет крови. Я тоже чувствовала такие порывы… их не утолить.

Что этой надоедливой суке известно? Она решила, что я дитя? Я прожила дольше, чем они оба вместе взятые, и обладаю большей мудростью, чем они когда-либо смогут достичь, – и я не жаждала мести. Я просто хотела хорошей, чистой победы, ведь нет ничего чище, чем мертвый и погребенный враг.

Мой вздох окрасился сожалением. Хватит тратить время на этих глупцов. Пускай Айкард и Сади сгниют, мне все равно.

Мне требовалось найти способ сбежать, а значит, избавиться от эскорта гулямов. Однако я не могла использовать кровавые руны, ведь это меня еще больше разоблачит, может быть, окончательно. И хуже всего – у меня не осталось добровольных союзников. Ну почему я так стремилась настроить всех против себя? Мне нужно было действовать умнее и хладнокровнее и контролировать ситуацию. Но я все еще чувствовала, что тону, поэтому и сопротивлялась.

Дворцовые стены в два этажа высотой. Как мне их преодолеть? К тому же повсюду тысячи гулямов. Неужто я здесь застряла?

Я двинулась через сад к дворцовым воротам. Когда подошла, небо пронзила стрела и приземлилась прямо перед воротами. Молодой человек в сине-белой одежде Лучников Ока поднял стрелу и снял обернутую вокруг нее бумагу.

– Что там написано? – спросила я у него.

Он проигнорировал мой вопрос и передал сообщение ближайшему гуляму, который понесся к дворцу. Что бы там ни было, он торопился передать послание.

– Так что там сказано? – еще раз спросила я. – Возможно, он не знает, кто я такая. – Я – мать наследного принца! Что было сказано в том сообщении?

Молодой Лучник сглотнул и ответил:

– Йотриды вошли в Башню мудрости. Вот все, что было там сказано.

В Башню? Если встать в нескольких шагах от дворцовой стены, то можно даже увидеть, как ее верхушка целует небо. Клянусь Лат, а что, если йотриды затащили туда орудия? Они же смогут стрелять по дворцу! Возможно, именно это – идеальный аргумент, который убедит Кярса позволить мне находиться где-нибудь в другом месте.

Я удовлетворенно улыбнулась. Теперь я точно знала, что делать. Только нужно действовать быстро, чтобы не упустить возможности.

27. Сира

Я никогда не бывала внутри Башни мудрости, поэтому поднималась по винтовой лестнице с восторженной улыбкой на губах. Сначала я заметила, что внутри нет ламп, зеркала на стенах заливало лунное сияние, отчего вся лестница светилась. Во дворце имелось нечто похожее, но здесь свет был ярче.

Наши шаги отдавались эхом, словно за нами кто-то шел. Мы добрались до второго этажа.

Все стены в огромной круглой комнате были заставлены книжными полками… совершенно пустыми. Ни одной книги, ни одного Философа. Я ожидала встретить сопротивление, а не эту аккуратную пустоту.

По всей комнате были расставлены оттоманки с пухлыми синими подушками – идеально для чтения в комфорте, даже в роскоши.

Мы поднялись выше.

На других этажах все было в точности так же: аккуратная пустота и эхо. Похоже, Философы забрали книги и сбежали. Но как? И куда?

В задней комнате на самом верху обнаружилось нечто столь тяжелое, что они не смогли это унести, – миниатюрный тронный зал с золотой оттоманкой, колоннами и механическими куклами, напоминающих визирей и самого Тамаза. При повороте рычажка вода привела все устройство в движение. Куклы в высоких фетровых шляпах и синих кафтанах Философов, с ситарами, флейтами и бубнами в руках, выскочили из-за оттоманки и заиграли прекрасные мелодии. А визири и Тамаз танцевали под музыку – на мой взгляд, это было самым странным. Можно было даже нажать на переключатель, который менял песню и танец, с четырьмя настройками, от стремительной мелодии до спокойной.

Вообще-то я никогда не видела, чтобы Тамаз или визири танцевали под какую бы то ни было мелодию. И учитывая, что Философы прятали это устройство в задней комнате, похоже, они не хотели выставлять его напоказ, и сходство кукол с реальными людьми наполнило меня скорее страхом, чем удивлением.

Кроме того, они оставили еще одно массивное устройство, состоящее из рычага, который при нажатии направлял воду на вращающееся колесо, отчего гигантские молотки колотили по белой жидкости, бурлящей в больших ведрах. Готовая продукция висела на потолке: многочисленные листы гладкого белого пергамента. В соседней комнате были установлены печатные станки, похожие на гигантские штампы со струнами, выключателями и валиками. На высоких столах, расставленных по всей комнате, аккуратно лежали листы с блестящими, еще не просохшими чернилами, вероятно, именно поэтому Философы и не удосужились их взять.

На самом верху башни мы наткнулись на пустую комнату с высоким столом из дерева и стекла. На нем лежала книга, словно приглашая почитать. Пашанг взял ее и отдал мне.

На обложке было написано: «Мелодия цветов». Цветы… Не эту ли книгу они заставляли Эше переводить? Почему они все забрали, а ее оставили здесь?

В комнату набились йотриды, осматривая все вокруг, словно между округлыми стенами могло заваляться что-то еще. Какие бы здесь ни хранили сокровища или изобретения, которые могли бы склонить чашу весов в нашу пользу, Философы были достаточно умны, чтобы все унести. Однако настоящее сокровище – саму Башню – они забрать не могли.

– Башня наша, – сказал Пашанг. Йотриды радостно заулюлюкали и взвыли. Маленькая победа обещала большую прибыль. – Давайте пробьем в стенах дыры и затащим сюда пушки.

– Пашанг, – сказала я, – никто не сообщал, что Философы выносят столько книг.

Он понурил плечи:

– Точно… Но они вынесли. Должно быть, мы проглядели.

– Проглядели? – я покачала головой. – Мы ведь удерживали эту часть города с самого начала, верно?

Пашанг кивнул.

– Как же мы могли такое пропустить?

– Что ты хочешь сказать? Что они улетели, прямо как ты?

– Нет, конечно. Мы должны были это увидеть. И почему они оставили одну книгу? Что вообще происходит?

Он почесал голову и вздохнул:

– Хорошие вопросы. Поразмысли над ними, пока я поработаю над тем, чтобы устроить Кярсу и Като веселое утро.

Я обыскала все этажи. Не считая задних комнат с большими устройствами, все остальные были вычищены подчистую, ни единого пергамента, ни капли чернил, ни волоска. Только оттоманки, деревянные пюпитры для чтения, подушки и пустые полки.

Вернувшись на нижний этаж, я так вымоталась, что буквально рухнула, прислонившись к стене и тяжело дыша. И тут кое-что заметила.

Цементный пол был истерт многочисленными ногами, но в уголке блестела свежая заплатка. Я топнула ногой по истертой части – раздался глухой стук. Потом топнула по новой части, и снизу отдалось звонкое эхо, как будто вздох. Под полом была пустота.

Я подошла к Текишу и сказала:

– Нам нужна еще одна бомба.

28. Зедра

Кярс хотел отправить нас в подземное водохранилище; я взмолилась, утверждая, что темнота и сырость вредны для ребенка. За меня вступился Като, который в конце концов убедил Кярса переместить гарем и наследника из дворца в Стеклянный квартал, напомнив, что «пушкам все равно, кого расчленить, мужчину, женщину или ребенка, – это всего лишь плоть».

Стеклянный квартал располагался на холме, за невысокой стеной, так что имел небольшую защиту. Но самой надежной защитой была скрытность. Кярс переместил нас быстро и тайно, опасаясь, что пушки йотридов, несомненно установленные в Башне мудрости, могут в любой момент выстрелить.

Любовница Като была небесталанной. Как оказалось, она покупала и продавала духи аж из самой Абистры, судя по языку на склянках, которые я заметила в прихожей. Ко мне она обращалась со всей любезностью (вот бы она научила этому и Като) и хотела показать нам весь особняк, но я заявила, что хочу спать, и увела Селену в наши покои.

Там имелся шкаф. Наверное, Лат наконец-то мне улыбнулась. В отличие от шкафа в Песчаном дворце, здесь не было дыры, и я оставила дверь приоткрытой. Селена охотно села рядом, сторожить меня.

– Когда ты закончишь эту войну… – произнесла она немного рассеянно, – я наконец-то уеду домой?

Я высунула голову:

– Селена, милая, конечно, ты поедешь домой. Ты же знаешь, я никогда не нарушу обещания. – Я погладила ее по голове. Она была так предана мне и заслужила возвращение домой. – Ты заслуживаешь счастья. Похожего на то чудо, которое мы испытали вместе, и еще многого другого.

Она нервно сглотнула.

– Я во всем полагаюсь на тебя. И хотя ко мне это не имеет отношения, желаю тебе победы. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Только пожалуйста. Пожалуйста, не лги.

Она могла бы плести интриги, как остальные. Подстраховаться. Но всегда была на моей стороне, даже когда казалось, что все потеряно. Если я не награжу ее за это, значит, я и впрямь мерзкое чудовище.

– Ты для меня как дочь. Мне невыносимо видеть твое одиночество. Ты поедешь домой. Клянусь жизнью.

Она кивнула:

– Да простит меня Марот.

Я забилась в шкаф и представила руну, находящуюся под оттоманкой на десятом этаже Башни. Потом мысленно коснулась ее, и она засияла светом звезд.

Я стояла на знакомой спиральной лестнице, в окружении йотридов. Я посмотрела вниз. Грудь. Я предпочла бы оказаться в теле мужчины с рельефными, как бриллианты, руками, но женщина вызывает меньше опасений и могла бы приблизиться к Пашангу или Сире. Я была молода, учитывая, насколько гладким казалось мое лицо, а ладони маленькие и мозолистые, как у наездницы. Я провела рукой по коротким волосам и ощутила костяной лук за спиной. И это еще не все – за поясом висели два кинжала, по одному с каждой стороны, и ятаган в кожаных ножнах. Йотридская сучка неплохо вооружилась.

– Тяни! – Они сделали глубокий вдох. – Тяни!

Группа йотридов затаскивала по лестнице пушку размером с коня. О Лат, одна мысль о том, что они выстрелят из этого чудовища по дворцу… Хорошо, что нас с сыном там нет.

– Где Пашанг? – спросила я мужчину с редкой бороденкой и соломинкой во рту.

– Естественно, твой деверь наверху.

Деверь? Я что… жена его брата?

– А Сира с ним?

Он покачал головой:

– В последний раз я видел ее, когда она устанавливала внизу бомбу.

Бомбу? Что-что? Неужели они хотят сровнять Башню с землей? Явно нет, иначе не затаскивали бы наверх пушки. Но что она задумала?

Я заглянула в читальню десятого этажа. Пусто. Значит, Философы ушли. Но когда? И куда? И как? Никто не видел, как они уходят, иначе во дворце наверняка об этом узнали бы.

Новая загадка в груде других, скрытых туманом. У меня было два варианта: подняться на два этажа и убить Пашанга или спуститься на десять этажей и убить Сиру. Прежде чем меня поймают, я успею убить только одного. Убийство Пашанга могло бы положить конец войне, но, похоже, у него был брат. Может, он просто примет командование на себя? А учитывая, что Сира вызвала в наш мир симурга, она уж точно опаснее, чем какой-то каган.

Пока я размышляла, кто-то прошел мимо, почти коснувшись меня.

– Эй, сестренка, – сказал высокий человек с каштановой бородой, – слегка растерялась, да? Пошли посмотрим, что нашла Сира.

Пашанг! Я могла бы заколоть его прямо сейчас, но если мы вместе спустимся вниз, то убью обоих. И я последовала за Пашангом вниз, к Сире.

– По-прежнему злишься на Текиша? – спросил он. – Этот придурок никогда не помнит дней рождения.

Значит, Текиш – мой муж и брат Пашанга?

– Ты прав, – ответила я. – Настоящий придурок.

Он остановился, подняв брови:

– А знаешь, кажется, ты впервые в жизни со мной согласилась.

О Лат, неужели он меня раскусил?

Я стиснула кинжал у правого бока. Быть может, придется зарезать его, чтобы не провалить все дело.

Когда я уже медленно потянула кинжал из ножен, Пашанг положил руку мне на плечо:

– Я знаю, тебе несладко пришлось в браке. Но… Текиш любит тебя, и только тебя. Позавчера я даже видел, как он сочиняет для тебя стихи, с книгой рифм в одной руке и пером в другой.

Пашанг развернулся и вприпрыжку побежал вниз по лестнице. Я выдохнула с облегчением и сунула кинжал обратно в ножны. Я могла бы просто его убить, но меня удерживала от этого одна мысль: Сира должна умереть.

Внизу грохнул взрыв, Башня загудела и задрожала. Я пригнулась, закрыв лицо руками, а Пашанг ускорил шаг. Да что там вытворяет Сира?

Я побежала его догонять, кашляя от дыма. Наконец, выскочив с лестницы, я увидела Сиру в углу первого этажа, а рядом с ней курилась дыра.

– Лестница! – воскликнула она, указывая на дыру. – Вот как сбежали Философы!

Вокруг собрались йотриды. О Лат, как же от них воняло! Лошадьми, потом, травой и навозом. Это так напомнило мне орду Селуков, что хотелось сплюнуть.

Я протолкалась сквозь толпу вперед. Прямо у моих ног зияла дыра, проделанная Сирой: чугунная лестница, усыпанная обломками цемента, вела в темный, едва различимый туннель, словно затянутый черным туманом.

Раздались шаги. Из туннеля. Слабые, но они приближались. Пашанг подошел к Сире, теперь они оба стояли прямо передо мной. Все сосредоточились на шагах из туннеля, чьи бы они ни были. Отлично.

Я вытащила из ножен оба кинжала. Нужно лишь полоснуть по горлу Пашанга и по горлу Сиры, и все будет кончено. Победа. Я шагнула ближе к ним, и тут шаги внизу стихли.

– Ты… – прошептал Пашанг. – Я знал, что это ты!

Кто? Вместо того чтобы взмахнуть кинжалом, я повернулась и увидела стоящего у подножия лестницы человека, смутно различимого в черном тумане.

На нем был плащ с узором из тюльпанов, капюшон поднят. Волосы спадали на глаза, и эти глаза были мертвыми.

– Отец? – произнесла я, немедленно об этом пожалев. Что он делает в туннеле, по которому, по всей видимости, сбежали Философы?

Я подняла взгляд и увидела, что Пашанг сурово смотрит на меня. Будь прокляты святые! Он все понял.

Я бросилась к его шее. Он шагнул в сторону и врезал мне локтем по скуле, так что перед глазами посыпались искры, а кинжалы выпали из рук.

– Эльнура! – вскричал другой йотрид.

Пашанг повалил меня на пол.

– Это не Эльнура! – заорал Пашанг, прижимая меня к полу. – Это Зедра! Дайте веревку!

– Отец! – завизжала я. Он же всего в нескольких ступеньках. Он должен мне помочь. – Отец!

Пашанг перевернул меня на живот и крепко связал руки. Я могла только сучить ногами и вопить, призывая на помощь Отца.

На чугунной лестнице раздались шаги. Отец поднимался. Чтобы прийти мне на помощь. И йотриды отступили в страхе. Он появился из дыры и посмотрел на меня… с обжигающей жалостью.

– Видишь ли, – обратился он к Пашангу, – кажется, я забыл наверху книгу. Ты случайно ее не находил?

Книга?! Твоя плоть и кровь кричит у твоих ног, а ты спрашиваешь про какую-то книгу?

– Отец!

– Почему она тебя так называет? – спросила Сира. – Кто ты?

Отец шагнул ко мне, и йотриды подняли аркебузы. Пашанг дернул рукой, повелевая им опустить оружие. Возможно, он уже встречался с Отцом и знал, что оружие не причинит ему вреда.

Отец наверняка мог меня спасти. Но, в отличие от того дня, когда явились Селуки, я не нуждалась в спасении. Меня, в сущности, здесь и не было. Они собирались убить невестку Пашанга, а мой цикл все равно скоро закончится. Нужно просто успокоиться, и пусть все идет своим чередом.

– Я надеялся, что от нее будет больше пользы, – сказал отец Хисти. – Но она оказалась таким разочарованием.

Зачем Отец говорит им это? Как он может быть таким жестоким?

Отец вздохнул и присел у моей головы:

– Зедра, ты знаешь, что делать. Воспользуйся рунами из второго тома. Только так ты закончишь войну, а не этими жалкими потугами.

– Что это ты ей говоришь? – выкрикнула Сира, словно готовясь врезать ему костлявым кулаком. – И куда ведет туннель?

– Можешь сама посмотреть.

Пашанг шагнул вперед, оказавшись лицом к лицу с отцом Хисти.

– В тот день в Красной пустоши ты повел меня во дворец Костей. Зачем? Зачем все это было?

Что?! Зачем отец Хисти водил Пашанга в это проклятое место?

Отец покачал головой, потом посмотрел на меня сверху вниз:

– Ты недостаточно отчаянная Зедра, верно? В твоих руках ключи к царству. – Он повернулся к Сире: – Она в Стеклянном квартале. Нацельте свои пушки туда, в группу домов чуть восточнее статуи той святой с чудесным именем. Один удачный выстрел, и все стекло разлетится вдребезги. А может, вам даже повезет, и осколок порежет щеку ее сына.

Будь прокляты вонючие святые! Откуда он узнал, где я? И где малыш Селук?! Я кричала и брыкалась, но йотриды крепко меня держали.

– Нашего сына! – заорала я. – Как ты мог подвергнуть его опасности? Почему?

Я извивалась и кричала, но тщетно.

Отец отвернулся. Йотриды позволили ему спуститься обратно по лестнице. Напоследок он окинул меня разочарованным взглядом сквозь завесу черного тумана.

– Не уходи! – крикнула я. – Я сделала все это ради тебя! Ради твоих Потомков!

Но он уже ушел. Йотрид, напоминающий худого, как тростинка, Пашанга, прижал меня коленом к полу.

– Эльнура… ты тут? – спросил он.

Нет, к сожалению, Эльнуры здесь не было. Я хотела убраться из ее тела не меньше, чем он хотел, чтобы она вселилась обратно.

Надо мной встала Сира. Ее мерзкий глаз закрывала повязка.

– Давай сделаем так, как он сказал, атакуем Стеклянный квартал.

Мне хотелось укусить ее за лодыжку, но я не могла вырваться из рук йотридов.

– Кто ты, Зедра? – спросила Сира. – Зачем… зачем вся эта… игра?

– Это не игра! – закричала я. – Все зависит от меня! – Я резко выдохнула: – От меня… всегда от меня.

Она наклонилась и провела по моей щеке гладкими пальцами.

– Ты вселилась в мое тело, убила моего свекра, а потом перерезала мне горло. Тебе не кажется, что я имею право знать причину? Неужели тебе совершенно чуждо чувство справедливости?

Справедливость? Да что эта сучка знает о справедливости? Что знают все они?

– Где была справедливость, когда Селук убил три поколения Потомков?

Сира вздрогнула и покачала головой:

– Селук. Рассветный? – Она охнула, как и все йотриды, которые еще нас слушали. Ее лицо озарилось пониманием. – Потомки, – сказала она, закрыв рот ладонью.

– Я – последняя из них, – сказала я. – Я и мой сын. Пожалуйста, Сира. Мне жаль. Прости за то, что покалечила тебя. Но мне пришлось… пришлось… чтобы Потомки снова могли править… они должны править… иначе. Великий ужас.

– Снова выкует нас в огне. – Сира закрыла глаза, но у нее все равно потекли слезы. – Вот почему ты все это делаешь?

– Отец Хисти сказал, что это единственный способ.

Она посмотрела на дыру в полу, ведущую в наполненный туманом туннель.

– Хисти? Ты хочешь сказать, что тот человек – Хисти?

– Он отец нашей веры, отец Потомков.

– Зедра, а ты никогда не думала, что он может тебе лгать? Отец Хисти жил и умер тысячу лет назад, – она покачала головой. – Я была у его усыпальницы. Видела его саван. Это не может быть он. Тебя с самого начала обманывали.

Глупая девчонка. Правда в том, что я молилась ему, и он меня спас. Привел меня в пещеру, из которой я попала в это время. Это мог сделать лишь отец Хисти, только он.

– Я жила шестьсот лет назад, и все-таки я здесь. Вряд ли ты поймешь. – Я проглотила скопившуюся во рту слюну. На вкус она была как моя собственная. – Сира. Пашанг… если вы это не остановите, ничем хорошим это не закончится. Я сделаю все, чтобы победить. Иначе начнется кошмар. Я не хочу… но ты вынуждаешь меня своим упрямством. Просто отступитесь, все отступитесь. Кярс дал вам время, чтобы уйти, вот почему он еще не атаковал и не прикончил вас. Не думай, что достаточно втащить сюда несколько пушек, и вы победите. Вы не можете победить. Просто уходите. Уходите подальше отсюда, в Пустошь, на край света. И никогда не возвращайтесь. Если ты не последуешь моему совету.

Сира покачала головой, а окружившие нас йотриды загудели.

– Как было бы прекрасно, если бы все проблемы просто убежали куда подальше. Я думала об этом, правда. Я могла не возвращаться в Кандбаджар. Мир огромен. Я могла бы отправиться куда угодно, заняться своей жизнью после того, что ты со мной сделала. – Она умолкла, словно вспоминая. – Может, так и следовало поступить. Что мне осталось? Ты отобрала у меня все, что имело значение. Но я думала об этом. Пусть настанут твои бедствия, ниспошли на меня все, что можешь. Это меня не остановит. Ты из Потомков, что ж, пусть так. А я дочь каганов, из семьи завоевателей, и не отступлю.

Но почему? Почему это именно она? Это что, проклятье Кровавой звезды, которая выбрала в качестве моей соперницы самую упрямую сучку на земле?

Я засмеялась:

– Ладно, Сира. Увидишь, что теперь будет. Ты сама это выбрала, не я. Страдания, пытки, крики – тебе придется это выносить, а не мне. Я дала тебе возможность свернуть с этого пути, но ты встала на него, и я сделаю, что должна. Это конец.

Моя душа вернулась в шкаф. Что мне еще оставалось? Только плакать. Я высморкалась в платье, висящее над головой, и открыла дверь шкафа.

Селена все так же сидела, прислонившись к стене.

– Как дела?

– Я снова все завалила. – Я дрожала и всхлипывала. – Как всегда.

В нашей комнате было одно маленькое окошко в углу. Я поставила колыбель с Селуком под ним, чтобы у малыша были свежий воздух и свет. Я взяла спящего Селука, отдала его Селене и передвинула колыбель в другой угол, как можно дальше от окна.

– Подальше от стекла, милый, – сказала я, кладя Селука обратно в колыбель.

Малыш загулил. Скоро он расплачется всерьез.

Я привалилась к стене, глотая горькие слезы. Сколько у нас времени? Куда еще бежать, если они нападут? Враги были повсюду, и с каждым часом у меня появлялись все новые. Может, скоро Като и Кярс тоже ополчатся против меня? Так не должно было случиться!

– Что произошло?

Селена опустилась на колени передо мной.

– Они знают, что я здесь, – ответила я, – и придут за мной. Я так устала. Так устала вечно бежать.

Селена взяла меня за руку:

– Бежать – это прекрасно. Это значит, ты еще свободна. Это дает надежду, верно?

Надежда. Самая горькая вещь на свете. Порой я жалела, что Отец просто не дал мне утонуть вместе с моими дочерями. Я хотела положить конец своим надеждам и надеждам этого мира.

– Селена, милая… ты не должна страдать вместе со мной. – Моя рука задрожала. – Селена. Я солгала тебе. – А теперь и нога. – Я могу написать руну, которая. – Даже мои слова дрожали. – Которая отправит тебя домой.

Она покосилась на меня:

– Что-что? Тогда почему… почему ты до сих пор этого не сделала?

– Потому что… нуждалась в тебе… но теперь… ты должна уйти. Это не твоя схватка. Ты хорошо мне послужила, и больше того, ты стала моей близкой подругой. Ты заслуживаешь самого лучшего. – Как я могу так с ней поступить? Она была такой преданной. Такой правдивой. – Мне просто… нужна твоя кровь, чтобы начертать эту руну.

Они скоро придут. Придут за мной и Селуком. В любой момент они обрушат на нас огонь своих пушек. У меня не осталось времени… времени, чтобы убедить саму себя. Оправдать то, что я делаю.

– Почему ты дрожишь? – спросила она.

– Потому что… потому что напугана. Я боюсь того, что сделают со мной и моим сыном, с моей семьей. Но тебе необязательно здесь оставаться. Я отправлю тебя домой. Я обязана сделать для тебя хотя бы это.

– Да? – Она придвинулась ближе, чтобы заглянуть мне в глаза. – Я могу попасть домой, вот так просто? Но если у тебя столько власти, почему ты и себя не отправишь подальше отсюда?

– И куда? Здесь мой дом! Мой сын – наследник престола. Мне некуда бежать!

Селена коснулась пальцем подбородка, словно размышляя.

– Дорогая. – Я провела рукой по ее волосам. – Я бы ни за что не допустила, чтобы ты попала в беду. Всего капелька твоей крови… больше мне ничего не нужно.

Селена кивнула:

– Хорошо. Я видела в шкафу иглу. Она подойдет?

– Да, милая. Мне нужно всего лишь несколько капель.

И она уколола себя иглой, а я намочила палец в ее крови и написала на стене кровавую руну, похожую на трон.

– Изо всех сил думай о доме, милая, – сказала я. – Нарисуй его мысленный образ. Почувствуй, как он пахнет. Как звучит. Представь людей, которые придают ему тепло. – Я тяжело вздохнула и проглотила все горькие чувства. – Не переставай о нем думать. А теперь… закрой глаза.

– Хорошо, – с улыбкой отозвалась она. – Это ведь прощание?

Я погладила ее по щеке:

– Нет, мы еще увидимся, в этом я уверена.

Я поцеловала ее в лоб и обняла. Она прижалась ко мне, согревая.

– С тех пор как я села на борт корабля вместе с патриархом и отплыла в Костану, я попадала из одного ада в другой. Во всех трех государствах ты единственный человек, который был добр ко мне.

Из окна раздался вой, словно завопило само небо. Что-то грохнуло, и все стекло в квартале со звоном и гулом разлетелось на куски, включая и окошко в углу нашей комнаты. Осколки усеяли пол.

Малыш Селук огласил комнату ревом. Я заглянула в колыбель. Хвала Лат, он был цел и невредим.

– Это они, – сказала я. – Надо торопиться, милая. – Я взяла ее за руку. – Передавай от меня привет Адонии.

Селена кивнула, закрыла глаза и улыбнулась, так по-домашнему. Сияющей улыбкой. Она наверняка думала об отце и Адонии, так горела желанием обнять их, снова смеяться и быть счастливой.

Я поднесла ее палец к руне. И Селена упала мне на руки.

Я наконец позволила себе расплакаться, и слезы заструились по моим щекам на ее лоб. Она всего лишь спала… пока что. Отец был прав. Я недостаточно отчаянная. Но теперь… теперь я знала, что они не остановятся. Я должна это сделать.

Я заперла дверь и подвинула матрас к стене, чтобы освободить пространство для кровавой руны. Огромной, больше тех, которые я когда-либо писала. Для нее понадобится вся кровь Селены до последней капли.

Я подтащила Селену к центру комнаты. Девушка спала так безмятежно. Как я смогу это сделать?

Положив ее голову себе на колени, я вытащила спрятанный кинжал. Слезы капали на клинок, я стерла их, и он засверкал. На отполированной поверхности отразилась старуха. Злобная старуха. Которой движет ненависть в полном ненависти мире.

Я сжала рукоять в решимости перерезать прекрасную шею.

Неужели другого выхода нет? Неужели Сира была права насчет меня? И все это время я ее обманывала? Может, Айкард прав насчет богини и я стала жертвой ее интриг? Никогда я не была настолько полна сомнений, и все же должна была спасти сына. Враги приближаются!

Еще один пушечный выстрел сотряс землю. И снова послышался гул – нескончаемый грохот сотен лошадиных копыт. Йотриды наступали, и хотя квартал охраняли гулямы, кто знает, на что способна Сира? Она вызвала саранчу и симурга… Какое чудовище она в следующий раз призовет из глубин Кровавой звезды? Мне нужно ее опередить. Нужно вызвать собственное чудовище, и для этого есть только один способ.

В дверь постучали.

– Султанша, у вас все хорошо? – спросила любовница Като.

– Все прекрасно, – отозвалась я.

Малыш Селук по-прежнему плакал. Пожалуй, сначала нужно его успокоить.

Я взяла сына и положила его головку себе на плечо, его щека уткнулась в мою. Я покачала его, но нервно. Он не перестал плакать.

Квартал тряхнуло от очередного пушечного выстрела. А потом пушки снова загрохотали, только теперь они палили откуда-то со стороны дворца. Кярс стреляет в ответ? Я могла лишь молиться, чтобы он снес с лица земли проклятую Башню.

Под грохот выстрелов и разлетающиеся стекло и камень мой сын все равно не перестанет плакать. Поэтому я уложила его обратно в колыбель и вернулась к Селене, распростертой на полу.

Я опять положила ее голову себе на колени. Приставила клинок к ее шее, но ладонь слишком сильно дрожала, чтобы разрез вышел ровным. Тогда я вдохнула и выдохнула. Вдохнула и выдохнула. Смертельные порезы – самая трудная часть, но я должна с этим справиться. Вдох… и выдох. Она не почувствует боли и отправится в ад вместе с остальными неверными, а может, к своему богу, если на самом деле неверные – это мы, латиане. В любом случае, меня хотя бы немного утешало, что за ее дальнейшую судьбу отвечаю не я.

Я задержала дыхание и успокоила мысли. Один надрез, как с Сирой. Тогда я была бесстрашной, и в этот раз все должно быть также. Просто еще одна девушка, которая умрет ради Потомков, ради всего человечества.

29. Сира

Зедра… Как же глупо она себя повела. Если бы она молчала, мы бы толком не знали, где она, но, вырываясь и крича на своего отца, она подтвердила, что в ожидании нашего пушечного обстрела Кярс отправил ее вместе с гаремом в Стеклянный квартал. Такую лакомую цель нельзя было игнорировать, и потому Пашанг и Текиш с сотнями всадников отправились за ней, пока наши пушки освещали утро.

Мне стало немного грустно. Иногда, думая о Зедре, я еще чувствовала дружбу девушки, которой нравилось восхищение поэтов с площади Смеха. Девушки, которая безумно любила своего невинного сына. Которая ела слишком много мармелада, а потом жаловалась на лишний жирок на бедрах. Которая прекрасно подражала танцовщицам гарема. Неужели мы когда-то так жили? Лат всемогущая, что же случилось? Как могло дойти до такого? Хотя мне до сих пор хотелось выбить Зедре глаз, за всем этим скрывалась какая-то более серьезная угроза, и я должна была разобраться.

Пушки Кярса, как и следовало ожидать, палили по Башне мудрости. По ней не так-то легко попасть: пусть высокая, она все же была довольно узкой, и потому ядра, выпущенные с находившихся под контролем Кярса стен, летели в дома людей, которых он должен был защищать. В лачугах и доходных домах за Башней бушевал пожар, толпы кандбаджарцев покинули дома и устремились к городским воротам. Некоторые катили тачки с пожитками, другие прижимали к груди детей, а третьи выбежали, в чем были. Меня опечалило то, что Зедра сотворила с ними.

Рано или поздно Башня рухнет, и потому внутри осталась лишь горстка храбрецов, чтобы стрелять по дворцу и, конечно, по Стеклянному кварталу.

Тем временем я хотела узнать больше о черном туннеле, поэтому попросила всадника разбудить Эше и привести его сюда. Я ждала снаружи у входа и смотрела, как восходящее солнце красными полосами прочерчивает облака.

Это был мой дом, и сейчас его поглотила война. Я не могла не чувствовать жалости ко всем, кто прячется в своих лачугах, надеясь, что скоро все закончится. Я видела этих людей последние восемь лет. И все же не только Зедра повинна в их страданиях. Сопротивляясь, я разделила с ней вину, хотя и надеялась избавить людей от катастрофы, которую она для них приготовила.

И какая у меня была альтернатива? Сбежать? Ни за что. Кандбаджар принадлежал мне не меньше, чем кому-либо другому, и я собиралась здесь остаться. Это мой дом, и я лучше умру, чем позволю прогнать себя снова.

Эше прискакал с шампуром в руке. Спешившись, он принялся жевать кебаб. А когда я в последний раз ела?

– Тебе лучше? – спросила я.

Он кивнул. Прожевав, он оглядел Башню и сказал:

– Разве я не говорил тебе, что не нужно пинать этот мешок со скорпионами?

– Идея не моя. Но не могу сказать, что сильно возражала. Запретить мне что-то – верный способ заставить меня это сделать.

– Ты разбираешься в себе. Мне это нравится.

Он взмахнул шампуром, словно саблей, и ткнул им мне в плечо.

Я подняла руки:

– Я безоружна.

– Правда?

От его лукавой улыбки мне стало тепло. Он вынул еще один шампур, и от кебаба распространился райский аромат баранины, лука и зиры.

Я схватила шампур, сорвала обертку и откусила. Нежное, сочное, ароматное мясо, точно такое, как делали на Большом базаре.

– Это сирмянский кебаб, – сказала я с полным ртом. – Где ты его взял?

– Встретил по дороге пару прилавков. Война войной, а людям даже сейчас нужно что-то есть и зарабатывать деньги. Я заплатил в двадцать раз дороже обычного, учитывая, что твоя саранча сотворила с посевами и пастбищами.

– Он прекрасен.

Я доела, провела пальцами по пустому шампуру и облизала с них сок.

Эше поднял шампур на уровень глаз и направил на меня:

– Так мы будем сражаться или как?

– А ты в хорошем настроении, – усмехнулась я. Чувствует ли он еще тот трепет, как в полете на грани смерти?

Он опустил шампур и нахмурился:

– А не должен бы. Оглядись вокруг. Этот город… люди… для них все становится только хуже. У Апостолов есть поговорка: помогай другим, и тебе самому не понадобится помощь. Но сейчас все будто перевернулось с ног на голову.

– Я тоже хочу прекратить это ужасное бедствие. И поэтому. Эше, ты должен кое-что увидеть.

Я оставила «Мелодию цветов» у входа в Башню. Взяв книгу, я протянула ее Эше.

Он вздрогнул:

– Это то, что я записывал для них, по памяти. Но не помню, чтобы книга так называлась. Название было намного прозаичнее: Тамор, «Цветы и их свойства». Однако мне нравится новое. «Мелодия цветов», это мило. Но почему они оставили здесь именно эту книгу?

Я пожала плечами.

Затем я показала ему железную лестницу, ведущую в туннель с черным туманом. Никто из нас еще не спускался туда, поскольку йотриды говорили, что там обитают прóклятые племена джиннов.

Зрачки Эше расширились:

– Лабиринт. Врата в ад.

– Врата… в ад? Но Философы собрали свои книги и изобретения и пошли прямо туда.

– Когда-то я читал про человека, который якобы составил его карту. Если верить ему, то по всей земле есть выходы из Лабиринта, и если научиться в нем ориентироваться, можно преодолеть месяц пути за час. – Он покачал головой: – Но опасности. Живущие там джинны овладевают людским разумом, и если не сможешь найти выход… тебя ждут невыразимые страдания.

Я содрогнулась. Может, тот, кого Зедра называла отцом Хисти, знал путь и направил Философов в какое-то иное место.

– Дай угадаю, ты не станешь предлагать нам войти туда.

– Что ж, я не стану запрещать тебе идти туда, иначе ты можешь так и сделать.

– Я не настолько глупа, – криво ухмыльнулась я и рассказала, как Зедра овладела телом Эльнуры и как она называла человека в плаще, расшитом цветами, отцом Хисти.

Эше рассмеялся, слишком нервно.

– Эта сучка воет на луну.

– Должно быть, ты прав, и она правда рехнулась. Но тот человек манипулировал ею, и именно он во всем виноват. В том, что случилось со мной. В том, что происходит с моим домом прямо сейчас. Это все он, и его нужно остановить.

– Но мы даже не знаем, кто он. На что он способен. Когда Философы притащили меня сюда, они относились к нему весьма почтительно. Не смотрели в глаза, склоняли головы и никогда не поворачивались спиной, будто он их царь.

Я вздохнула. Как это все странно. Литани – Великий Философ. Откуда у них ещё и царь, которому поклоняется даже он?

– Эше, когда стрела попала тебе в живот, помнишь, как я взяла тебя за руку?

Он пожал плечами, весь дрожа:

– Мне было очень больно. Я помню только, что видел Утреннюю звезду.

– В ночь, когда мы спасли тебя, я взяла за руку Пашанга. Думаю… когда я действительно чего-то хочу, Утренняя звезда слышит меня. Точнее, когда мы чего-то хотим.

– Я не знаю, как соединяют звезды, иначе, возможно, остановил бы Ашери, – улыбнулся он мне. – Я лишь знаю, что ты не такая, как она.

Я не была в этом уверена.

– В чем я не такая?

Он указал на черный туман под нами:

– Она привела крестейскую армию в латианский город через Лабиринт. Она причинила невыразимые страдания, устроила неописуемую резню.

Через Лабиринт… Если она могла в нем ориентироваться, почему бы и мне не попробовать?

– Эше… ты уверен, что я не такая? И не стану делать того, что ведет к страданиям и резне?

Он покачал головой:

– Не могу представить тебя такой.

– Может… может, любовь ко мне ослепляет тебя?

Он снова покачал головой, уже энергичнее:

– Нет, ты добрая. Когда меня забрали Философы, ты пришла к своему врагу, чтобы спасти меня. Когда в меня попала стрела, ты закрыла меня своим телом. – Его глаза наполнились слезами. – Кровавые руны, способность соединять звезды. Некоторые из нас наделены этими силами. Но зло – не сами силы, а то, что мы делаем с их помощью.

Но… что сделаю я? Неужели Эше не видел того, что я видела в себе? Я и правда разбираюсь в себе, как он сказал, и потому знаю, какой импульсивной могу быть, какой пренебрежительной. Может, поэтому орден магов требовал фанаа от тех, кто хотел обладать их могуществом.

Я сдвинула повязку и протянула руку:

– Давай попробуем. Посмотрим, сможем ли мы осветить путь.

Эше улыбнулся, кивнул и взял меня за руку. Это было… приятно.

Он погладил бороду.

– Должно что-то произойти? Или нужно просто ждать?

Нет. Я забыла. Нужно молиться. Я даже не сказала Эше, кому молилась, не сказала, что совершаю самый страшный грех против нашей веры, обрекая свою душу на погибель.

Пожалуй, это открытие стоит оставить до лучших времен, когда мы не будем пытаться войти во врата ада.

Я представила черное небо, самое темное из всех, что могла представить, и взмолилась осветить путь.

Возле уха что-то замерцало. Сначала я решила, что это зеленая звезда, но у нее были крошечные крылья и она жужжала. Светлячок. Он залетел в туннель, и от его света туман как будто рассеялся. Из воздуха стали появляться другие светлячки, и все они устремлялись в черную пещеру.

У Эше отвисла челюсть. Я и сама не могла поверить в то, что сейчас вызвала. Не могла поверить в то, как легко получила ответ на свою молитву.

– Пойдем? – сказала я, глядя в широко открытые глаза Эше.

Он сглотнул, его ладонь внезапно вспотела.

– Не буду врать. Это жутко. Мы полагаемся на насекомых, чтобы они провели нас сквозь врата в ад.

– Насекомые провели нас сквозь стены Кандбаджара.

Эше потер щеку:

– Ты права. Мы видели столько страданий, и ради чего? Что пытается сделать Зедра? Думаю… все ответы здесь, у этого человека, и они нужны нам как воздух.

Полностью согласна. Я должна узнать, чего ради была вся эта бессмыслица. Зачем я и все остальные страдали.

Мы отдали «Мелодию цветов» стражнику-йотриду и велели передать Пашангу на хранение. Затем взялись за руки и шагнули вниз. Ноги окутал ледяной воздух. О Лат, здесь не только темно, но и холодно.

Наверху просвистело пушечное ядро. Кярс снова начал обстреливать Башню.

– Если они преуспеют, Башня обрушится прямо на этот вход, – сказал Эше. – Возможно, мы жертвуем жизнью ради этих ответов.

Хуже того, я не хотела мерзнуть. Ни сейчас, ни когда-либо вообще.

– Нужно довести дело до конца, – сказала я. – Если вернемся, так и не узнаем, почему мы воюем. И с кем. Этот человек… все нити ведут к нему.

Эше вздохнул:

– Ты намного храбрее, чем девушка, которая приходила к моему медному трону целую вечность назад.

Я могла лишь улыбнуться воспоминанию.

– Но, может, это ловушка? – сказал Эше.

– А возвращение в город не было ловушкой? Мы могли остаться в Зелтурии или отправиться куда-то еще и просто убежать от того, что произошло.

– Но, Сира, говорят, заблудиться в Лабиринте – участь хуже смерти.

– Неведение тоже хуже смерти. Зедра когда-то была моей подругой. Тот человек обманул ее. Обратил ее против меня. Заставил ее убить Тамаза. Мучал тебя. – Я сжала кулак: – Я этого не потерплю!

Светлячки в пещере казались зелеными звездами, мерцающими на фоне гнетущего черного неба.

Эше сглотнул:

– Что, если… что, если он имеет какое-то отношение к Ашери?

– Мы этого не узнаем, если не найдем его.

Светлячок опустился мне на плечо. А потом другие облепили голову, руки и ноги. И Эше тоже, и своим мрачным свечением они согревали нас.

Мы оба решительно кивнули. Мы спускались, пока не оказались в пещере, окруженные чем-то, что пахло как деготь.

Эше дотронулся до стены, и на его пальцах остались пятна. Когда ледяной шепот обжег уши, я вздрогнула – тепло светлячков не могло отогнать его. Но мы уже были внутри, и я не собиралась поворачивать назад.

И мы пошли по пещере, направляемые и согреваемые зелеными жучками. Я не отпускала руку Эше, а он не отпускал мою. Пока мы не увидели кое-что: книгу в деревянном переплете, лежащую на земле.

Эше взял ее и отряхнул. Светлячок сел на обложку, освещая название «Мелодия Норы».

Я тронула подбородок:

– Еще одна мелодия? Может, ее обронили Философы?

Мы листали книгу вместе, одну пустую страницу за другой, пока не увидели изображение глаза в окружении семи звезд, начертанное кровью.

– Клянусь Лат, это не может быть то, о чем я думаю, – ахнул Эше.

– Нечто чудесное, я надеюсь?

Он покачал головой:

– Это руна памяти. Она изменяет воспоминания людей, подменяя своими. Целые жизни воспоминаний. В Тинбуке, залитой кровью столице Золотого царства, Философы использовали эти руны, чтобы унаследовать знания, накопленные за целую жизнь. И хуже того… ее можно начертать только кровью святого, ангела или бога. Тремя самыми редкими типами.

– Что ж, полагаю, нам не следует ее касаться.

– Мы не знаем, активна она или нет, поэтому да, не следует… если только тебе не надоело быть собой и ты не хочешь стать кем-то другим, чьи воспоминания заключены в этой руне.

Я потерла лоб – разболелась голова.

– Но чьи это воспоминания?

– Норы, я полагаю… кем бы она ни была.

– Норы. В смысле, святой Норы? Небьющейся статуи в Стеклянном квартале?

– Конечно нет. Я знавал десятки женщин по имени Нора. Нет, сотни. – Не сомневаюсь, что так и было. – Это весьма распространенное имя.

Эше перевернул страницу. Еще одна кровавая руна, только здесь было всего четыре звезды, а глаз смотрел вбок.

– А вот это странно, снова руна памяти, но менее могущественная. Она заставляет тебя пережить некое воспоминание, но не стирает твои собственные.

Я поскребла в затылке:

– То есть… ее можно потрогать?

– Нет, конечно же нет. Когда тот человек пытал меня, он использовал похожую руну. Он показывал мне воспоминание… и заставлял пережить его. Это может быть ловушка для любопытных.

Все это было совершенно невероятно. Мы пролистали книгу до конца, но остальные страницы оказались пусты. Лучше не задерживаться на входе в ад, так что Эше сунул книгу под кафтан, и мы пошли дальше. Я посчитала хорошим знаком то, что мы куда-то продвинулись.

Земля уходила вниз и стала влажной, будто мы ступали по тонкому слою грязи. Мы замедлили шаг и крепче взялись за руки, боясь поскользнуться.

– Что бы ни произошло, нам нельзя разделяться, – сказал Эше. – Во всех книгах, что я читал, это плохо заканчивалось.

Мимо с криком пролетела птица, заставив нас пригнуться. Черные перья: дронго. Неужели птицы живут в этом прóклятом месте?

– Т-т-ты знаешь, говорят, у здешних джиннов вместо ногтей кинжалы, – сказал Эше. – И они иногда принимают форму птиц.

Смогу ли я их увидеть, если сниму повязку, как видела в небе Мараду? Я не хотела знать это, но должна была, поэтому отогнула краешек.

В дегте появились лица. Большие, дергающиеся глазные яблоки. Широко раскрытые рты, беззвучно зашедшиеся в крике. Слева, справа, вверху нас окружала бесконечная боль. Это были не врата в ад… это был сам ад.

Я дернула Эше за руку, но он, кажется, ничего не замечал.

– Что?

Я указала на стену, но потом поняла, что только я их вижу. Я вернула повязку на место, и лица исчезли. Любопытство того не стоило.

После того как я перевела дух и пришла в себя, мы продолжили путь по туннелю, пока не вышли на открытое пространство. Над нами простиралось черное небо, под ногами были скалы и твердый камень. Мы стояли на горе… в пещере?

Мы последовали за светлячками к краю обрыва. Я наступила на что-то твердое и круглое, подняла это и поднесла к глазам: гильза от пули. Вокруг были рассыпаны и другие. Лат всемогущая, здесь когда-то шла битва?

Эше потянул меня за рубашку.

– Что?

– Я что-то вижу.

Вдалеке с неба спускалась тонкая веревка. Когда мы подошли ближе, светлячки облепили ее. Я не могла поверить глазам – в воздухе висела веревочная лестница, ведущая… куда-то ввысь.

– Врата в ад. Лестница в рай, – усмехнулся Эше.

– Мы можем только надеяться.

По ушам пронесся ледяной порыв ветра, по рукам пробежал холодок. Я хотела выбраться, и лестница казалась мне выходом. Светлячки взбирались по ней, как будто подгоняя нас.

Эше потер руки:

– Спасибо, что намочила своим потом мои ладони.

– Уверен, что это не ты намочил мои?

Он схватил веревочную лестницу и потянул.

– Такие веревки можно найти на наспех построенных тростниковых лодках.

– Значит… ты первый? – улыбнулась я.

Скалолаз из меня не самый лучший, возможно, пример Эше придаст мне уверенности.

– Да, я первый.

Он ступил на первую перекладину. К моей радости, веревка почти не шевелилась под его весом. Он поднялся на несколько перекладин, затем махнул мне.

Я решительно набрала воздуха и последовала за ним. Похоже, я оказалась сильнее, чем думала, и могла держать свой вес. Но как высоко ведет эта лестница?

Что мы вообще делаем? Несомненно, отправиться сюда было одной из худших моих идей и одним из худших решений Эше. Но когда это молитвы вели меня неверным путем?

– Ах да, совет, – сказал Эше, останавливаясь на мгновение. – Не смотри.

– Я знаю! – В детстве я лазила по холмам с матерью, поэтому имела некоторую привычку к высоте. – Не останавливайся.

Светлячки устремились вверх и сели на… небо? Нет, на крышу. Они сформировали круг, будто сверкающий вход. Я жаждала побыстрее оказаться на небе, но должна была соблюдать осторожность. Если упасть сейчас, это точно станет моим концом.

Чик-чирик. Я повернулась налево, мимо правого уха прошелестели крылья. Чирик-чик. Черные перья.

Внизу захихикала маленькая девочка.

Я сглотнула:

– Эше… ты это слышишь?

– Ты тоже? Здесь заблудилась чья-то дочка?

Снова шелест крыльев. Я повертела головой вправо и влево, но видела лишь тени. Тени в форме птиц, кружившие вокруг нас.

– Поторопись! – сказала я, ладони взмокли. Значит, это все-таки была я.

– Быстрее я уже не могу!

Наконец Эше достиг круга на небесах, где сияли светлячки, а я подтянулась прямо к его ногам.

– Толкай, – сказала я. – Должно быть, это люк или что-то в этом роде.

Он толкнул. Глаза обжег ослепительный свет, я зажмурилась, но он проникал сквозь веки.

Эше полез выше, я последовала за ним, моргая от яркого света.

Веревка кончилась, Эше стоял рядом со мной на твердой поверхности. Я оттолкнулась от деревянного пола и встала на ноги.

Как странно, яркий свет исчез. Пространство освещало мерцание светлячков. Повсюду лежали кучи книг. Эше взял одну, пока я осматривалась в поисках двери.

– Это еще что?

Он показал мне корешок.

«Ангельская песнь», написано на парамейском.

– Этосианская священная книга?

Эше кивнул.

– Не видел такие в Башне. Если она на парамейском, это может означать, что мы все еще в Аланье.

– Думаешь, мы до сих пор в Кандбаджаре?

– Этого не узнать, пока не осмотримся здесь.

Мы пошли к двери на дальней стороне комнаты. Доносившаяся сверху мелодия ласкала слух. Песнопения. Мрачные и низкие, как гимны звезд, которых я касалась.

– Этосианские гимны, – сказал Эше. – Тоже на парамейском.

Мы открыли дверь и вышли в каменный коридор. Светлячки летели мимо нас к лестнице. Я схватила Эше

за руку и держалась позади него, пока мы взбирались по ступеням вслед за светлячками. С каждым шагом гимны становились громче.

И ангел сказал,

Мы лишь испытание, так что не будь неверным.

Ты продал душу за жуткую цену

Под светом Авроры – мертвой звезды утра.

Когда мы поднялись наверх, песнопения прекратились. Мы вошли в просторную комнату с рядами резных деревянных скамеек. Они стояли перед помостом, на котором возвышалась статуя Архангела – я видела, как этосиане покупали такие же, только маленькие, на Большом базаре. Но самое странное, что скамьи были пусты. Никакого хора.

За исключением человека на передней скамье. Отец Хисти в плаще с цветочным узором, редкие волосы почти скрывали ледяные глаза.

– Как храбро с вашей стороны последовать за мной сюда, – сказал он, когда мы встали перед ним.

– Куда сюда? – спросил Эше.

Отец Хисти указал на статую Архангела:

– Никогда не был в соборе Базиля? – Он покачал головой и неодобрительно поцокал языком: – Эше, дорогой мой, он дальше по улице, рядом с твоим домом. Ты должен посещать новые места, пробовать новое, иначе зачем вообще жить?

Я проходила мимо собора святого Базиля сотни раз. Замок с четырьмя шпилями и куполом на краю Этосианского квартала, сразу за Стеклянным кварталом.

– Зачем ты заставлял Зедру творить весь этот ужас? – Я сжала кулаки. – Что за игру ты ведешь?

– Игру… О, это вовсе не игра. По крайней мере, для нас. Это не игра, когда ты – брошенный кубик, вытянутая карта, пешка, которую приносят в жертву, – он печально вздохнул. – Я бы хотел, чтобы это было весело. Но правда в том, что, как и вас, нас, Двенадцать, толкают и тянут сверху.

– Двенадцать… ангелов? – произнес Эше. – И который из Двенадцати ты?

Человек скрестил ноги и сцепил руки за спиной.

– Я дал человеку выбор, хорошо зная его натуру. Кровавые руны, звезды, философия, наука. В конце концов, это все опасно, это все знание. – Он развел руки в стороны, между пальцев откуда-то появились карты. – А я – учитель.

– Теперь я понял, – глаза Эше вспыхнули. – Если ты и правда один из Двенадцати, то ты – Марот!

Двенадцать? Марот?

– Ты так и не ответил зачем! – топнула ногой я. Он бросил карты, и они растворились в воздухе.

– Слугам не говорят зачем.

Его смех отдавался эхом по пустому залу, будто кто- то дергал за порванные струны.

– Мы тебе не слуги!

Марот покачал головой:

– Какая глупость. Я говорю не о вас, а о себе. Они не говорят мне зачем. По правде говоря, я никогда и не спрашивал. Я нахожу это довольно бодрящим. Когда долго живешь в бесформенной пустоте, как я, приятно, если тебе находят применение. Уверен, ты можешь это понять, а, Сира?

– Что ты находишь бодрящим, разрушение моей жизни? – Мне хотелось воткнуть кинжал Мароту в сердце… если бы только он у меня был. – А Зедра? Почему она? Зачем?

– Зачем, зачем, зачем, – передразнил он меня и изобразил, будто плачет. – Лучше бы спросить «что». – Он снова рассмеялся. – Что будет дальше, а? Выйдите из тех дверей, и возможно, вы узнаете, на что способна кровь ангела из целой девушки.

Бессмыслица. У него должна быть причина получше.

– Если ты Марот, то почему ты с Философами? – спросил Эше.

Он вздохнул с отвращением и покачал головой:

– Вам двоим нужно научиться слушать. Философы ищут знания, и я даю их. Благодаря мне вы можете добывать огонь, вырезать колесо, выдувать стекло. Я научил вас, как ковать меч и что с ним делать. Я заставил вас жаждать золота, хотя это всего лишь камни. Как писать кровью и соединять звезды – я искушал вас этими дарами, и вы поддались. В конце концов, знание едино, будь оно тайное или явное, – усмехнулся он. – В чем дело, дорогой Эше? Неужели ты думал, что человечество само до всего додумалось? Без нашего руководства вы всего лишь безволосые обезьяны.

– Тогда это подразумевает какую-то цель, – сказала я. – Такое не творят вслепую.

От его улыбки я содрогнулась, будто от ползущего по плечам червяка.

– Напротив, хаос слеп. Хотя мне не пришлось много трудиться, чтобы натравить вас друг на друга. Вы уже были предрасположены к ненависти. – Он указал на мою повязку и рассмеялся: – Думаешь, я руководил только Зедрой? – Он снова неодобрительно поцокал языком: – Кто, по-твоему, привел тебя во Дворец костей?

Он встал. Его суставы отвратительно хрустнули… и удлинились. Мы с Эше попятились, онемев от ужаса, когда шея Марота изогнулась и вытянулась так же, как руки и ноги, в которых для человека теперь имелось слишком много суставов.

– Узнала меня теперь?

Его голос доносился отовсюду.

– Ты был там. – Ужас сжал горло, когда я вспомнила снежную бурю в пустыне, которая привела меня к чудовищному человеку, предупредившему нас о Дворце костей. Я не могла не спросить: – Зачем?

– Я же сказал, это неправильный вопрос. Что сделает она и что сделаешь ты? А?

– Кто такая Нора? – крикнул Эше, пока суставы существа спутывались, как ветки дерева. – Что это за кровавые руны?

– Нора-Нора-Нора. – Снова мрачный нестройный смех. – Прекрасное имя, словно прогулка для языка.

Тварь продолжала расти, пока ее глаза не вывалились из глазниц, а голова не пробила потолок. Конечности, словно корни, протянулись по скамьям и каменному полу.

Эше схватил меня за руку. Мы побежали к двойным дверям, сквозь которые просачивался солнечный свет.

Снаружи по глазам ударил жаркий день. Пустая улица сразу за Стеклянным кварталом казалась почти мирной… если бы не стрелы, гильзы от пуль и угли, усеивающие землю.

Мы пробирались по улицам, спеша оказаться как можно дальше от чудовища в соборе, но помня и о гулямах.

Пашанг атаковал Стеклянный квартал, когда мы узнали, что там прячется Зедра. Но победил ли он или гулямы устояли?

– Мой дом в пяти минутах отсюда, – сказал Эше. – Думаешь, нам нужно уходить? Или попробовать вернуться к йотридам?

– Я хочу поговорить с Зедрой. Как она могла быть такой тупой? Как могла попасться на удочку этого чудовища?

– Обманутые или нет, вы все еще на разных сторонах, и она скорее убьет тебя. В любом случае, ничейная земля – не место для обдумывания произошедшего. Давай попробуем добраться до моего дома.

Эше обнажил кинжал и показал мне:

– Тебе нужна моя кровь?

– Может, придется заморозить пару гулямов ради нашей безопасности.

Я вздохнула, протянула ему палец и закрыла глаза. Уколов меня острием, Эше поймал капли крови плоской стороной кинжала и начертил на нем руну, что-то пробормотал, и она засветилась.

– Интересно, что ты говоришь каждый раз, когда пишешь руны?

– Это заклинание Утренней звезды.

– То есть… это вроде молитвы?

Он покачал головой:

– Вовсе нет. Это заклинание. Молиться звезде, даже могущественной, это хуже ереси. Ашери молилась чему-то другому вместо Лат.

Если бы он только знал, кому молилась я.

– Пойдем.

Я взяла его за руку.

Мы крались по улице к разноцветным аркам, украшавшим вход в Стеклянный квартал.

Спрятавшись в близлежащем переулке, мы наблюдали: арку охраняла колонна гулямов, они перегородили ее мешками с песком. На улице лежали изрешеченные пулями йотриды и лошади, ветерок доносил до нас тошнотворный запах смерти.

Очевидно, гулямы устояли. Если йотриды не смогли занять Стеклянный квартал даже с помощью пушек, как мы могли надеяться захватить Песчаный дворец?

– Нам не пройти даже с моими рунами, – сказал Эше. – Однако есть другой вход.

– Разве он не будет тоже под охраной?

– Возможно. Если Кярс держит здесь гарем и наследника, то превратил это место в настоящую крепость. – Эше погладил бороду. – Йотридам, должно быть, тяжело пришлось на этом холме. Это глупо. Мы должны вернуться в лагерь.

Я потерла руки, мечтая оказаться в безопасности. Но все же…

– Зедра где-то здесь. Если вернемся, нам придется сидеть и ждать, пока кончится война. Пока Пашанг или Кярс не выйдут победителями… или пока Зедра, – или я, – не предпримет что-то по-настоящему отчаянное.

– Почему ты считаешь, что она поймет? Если Пашанг победит, он первым делом перебьет всех Селуков, до которых сможет дотянуться, и ее сына в том числе. Как любая мать, она сделает все, чтобы спасти сына. – Эше вздохнул и покачал головой: – Марот упоминал «кровь ангела из целой девушки». Это один из редчайших типов. Интересно, что он имел в виду?

В голове мелькнула мысль: как жестоко он манипулировал нами!

– Каждый раз, когда я совершаю с помощью своей силы что-то отчаянное, Зедра в ответ тоже делает что- то отчаянное. Я вызвала саранчу и привела в город йотридов, а Зедра вселилась в Мансура, пытаясь спасти своего сына. – Туман в голове начал рассеиваться. – А я вызвала их, только чтобы спасти тебя… после того как он тебя похитил! А теперь. Одна лишь Лат ведает, что собирается сделать Зедра… или уже сделала, чтобы спасти себя и сына после того, как он подтолкнул нас к нападению на Стеклянный квартал! – Нам нужно было ее остановить. Если мы повернем назад. – Эше, мы должны добраться до нее, чтобы она не натворила чего-то ужасного!

Свист, стук и хлопки, быстро сменяющие друг друга, а затем шорох сыплющегося песка вернули наше внимание к гулямам и их стене из мешков с песком. Из мешков торчали свежие стрелы, песок струйками стекал на мостовую. Гулямы выше на холме пригнулись, подняв золотые щиты.

– Йотриды все еще атакуют? – спросила я.

Это означало, что они где-то позади нас.

– Мелкий дождик из стрел. Пашанг не дает гулямам расслабиться, заодно пытаясь подстрелить одного-другого зазевавшегося. Я удивлен, что Кярс не ударил со всей мощью.

– Ты что, теперь у нас стратег?

– Я читал пару книг по стратегии, – надул щеки Эше. – Думаю, из меня вышел бы великий генерал. Спокойный, хладнокровный, блестящий ум. – Он указал на меня: – А из тебя генерал хуже некуда.

У меня имелось несколько идей на этот счет, но спорить я поленилась.

Земля задрожала. Всадники. Мы скользнули глубже в темный переулок, пока мимо скакало несчетное множество лошадей со сверкающими гулямами на спине. Они неслись вверх по улице, огибали стену из мешков с песком и направлялись в Стеклянный квартал. За ними проехали украшенные львами экипажи, двадцать или больше, с толстыми колесами.

– Повозки, – сказала я. – Думаешь, он отправляет гарем обратно во дворец?

– Пока стоит Башня, вряд ли он считает дворец безопасным. И нужен ли такой серьезный эскорт и такие большие колеса для быстрого перемещения во дворец?

Я ахнула:

– Значит, гарем покидает город! Если мы не пойдем сейчас, то упустим последнюю возможность.

– Нам не попасть в Стеклянный квартал. Нужно возвращаться в лагерь.

Нет, я не вернусь.

– Эше, что, если ты снова возьмешь меня за руку, и мы…

– Ты рехнулась? Ты разве не слушала, что говорил Марот? Он наделил вас силой, чтобы стравить друг с другом. Нельзя предугадать, что произойдет, если ты начнешь соединять звезды. Как ты сказала, каждый раз, когда ты совершаешь отчаянный поступок, она отвечает тем же. Ты будешь играть в его игру!

Он был прав. И потому мы сделали единственное, что оставалось, – начали пробираться к позициям йотридов. Я все время надеялась, что смогу как-то связаться с Зедрой, убедить ее – и себя – в том, что есть способ закончить эту войну.

На дружественной территории на крышах домов по всей улице засели йотриды с луками. Моя идея, похоже, была полезна для сохранения жизни наших солдат. Может, Эше ошибался и из меня все-таки получится хороший генерал. Тем временем простые горожане удрученно сидели у своих окон, глядя на то, как мы превращаем их дома в щиты. Что ж, победа имеет свою цену.

Несмотря на опасность пребывания на улице, мимо нас проходили мужчины и женщины с кувшинами с водой и мешками с жареной саранчой. Война войной, а людям нужно выживать. Йотриды установили посты охраны, чтобы на наши позиции не проникли шпионы, и мы миновали несколько таких по пути к Пашангу.

К нашему удивлению, похоже, Пашанг захватил Большой базар и сейчас затаскивал пушки на пирамиду. Мы с Эше поднялись по внутренней лестнице на вершину, где в обычное время располагался кабинет на открытом воздухе для визирей, управлявших базаром.

Среди шелковых ковров и гор подушек сидел наш каган с братом. Отросшие за пару дней бороды были им к лицу. Голова Эльнуры лежала на коленях Текиша, и он гладил ее по волосам. Она помахала нам. Приятно видеть, что она поправилась.

В центре стоял кальян, как будто ждал нас. Со всех сторон обдувал легкий ветерок. Перед нами раскинулся весь Кандбаджар.

Я взяла с латунной тарелки розовый мармелад в сахаре.

– Как ты сумел захватить пирамиду? – спросила я, жуя липкое лакомство с гранатовым вкусом.

Широкая улыбка и кивок Пашанга напомнили мне о том, как однажды он сбил орла из рогатки. Его зубы так и остались крупными и бесцветными.

– Когда я атаковал Стеклянный квартал, они перебросили основную часть своих сил с Большого базара и берега реки, чтобы защищать его. Я отвлек их дождем из стрел и пожертвовал несколькими храбрыми воинами во время штурма, чтобы они поверили, будто мы нападаем всерьез. Тем временем мы атаковали место, откуда они ушли, и поставили на домах солдат, как ты и предлагала, чтобы враги не решились на контратаку. Уловка простая, но эффективная.

Как самодовольно он говорил. Полагаю, он это заслужил. Пашанг, вне всяких сомнений, был хорошим генералом.

– Отлично. – Я должна была бы чувствовать больше радости, но, учитывая слова Марота, внутри меня ныла пустота. – Не знала, что ты такой умный.

– Все как я люблю. – Пашанг взял мундштук кальяна, и вода в колбе забурлила. – Скромные ожидания, ошеломляющие результаты.

Эше сел рядом с ним и жестом попросил кальян. Затянувшись, он открыл «Мелодию Норы» на странице с руной из четырех звезд и смотрящим вбок глазом, стараясь не коснуться ее.

Он пробормотал свое заклинание, и руна засветилась.

– О Лат. Я ее активировал. Как странно. Обычно нельзя активировать не свою руну. Если только тот, кто ее написал, не хотел, чтобы это сделал кто-то другой.

Текиш заглянул Эше через плечо:

– Что это вообще такое?

– Думаю… воспоминания кого-то по имени Нора. – Эше протянул книгу: – Есть добровольцы?

Текиш вздрогнул, Эльнура поморщилась. Я брезгливо смотрела на страницу.

Однако Пашанг ухмыльнулся:

– Говоришь, если я трону это кровавое пятно, то переживу воспоминания какой-то девчонки по имени Нора?

Эше медленно покачал головой и неловко усмехнулся:

– Я ничего не говорю. Может, это воспоминания рыбы, которую проглотил кит и переваривал следующие четыре дня вместе с ее друзьями со здешнего рифа. – Он содрогнулся, как будто испытал это на личном опыте.

Эше описал, как Марот пытал его с помощью кровавой руны. А сам Эше пытал Рухи. Воспоминания об этом резко охладили мое любопытство.

– Закрой книгу, – сказала я. – Это плохая идея. Учитывая, где мы ее нашли, вряд ли нам стоит знать, что в ней. Марот ведь оставил ее не просто так? Там не может быть ничего хорошего.

Глаза Эше распахнулись, пока он проводил пальцами по пергаменту вокруг руны.

– Ты права… и все же, когда я смотрю на кровь, она шепчет мне.

– У нас есть другие дела, – сказала я, поворачиваясь к Пашангу. – Мы видели большие экипажи, въезжающие в Стеклянный квартал. Ты захватил берег реки, и Кярс не может уплыть на корабле, так что.

Я замолчала, потому что Пашанг не слушал. Он смотрел на кровавую руну вместе с Эше. Взяв руку Эше, Пашанг убрал ее со страницы.

– Не ты, – сказал он. – Я. Мне это нужно. Я желал большего… со времен Красной пустоши.

– Нет! – Я упала на колени, потянулась и схватила книгу. Эше выдернул ее у меня. – Это слишком опасно. Ты можешь потерять себя. Дайте ее мне! – выкрикнула я. – Да что такое с вами обоими?

Пашанг и Эше сверлили друг друга взглядом. Они оба хотели книгу, но в то время, как глаза Эше наполнял страх, зрачки Пашанга расширились в ожидании.

– Я сделаю это!

Пашанг ткнул пальцем в руну и рухнул на гору подушек.

30. Нора

Я проснулась от того, что в животе бурлило как лава. Я ждала, что будет тошнить, но тем утром меня вывернуло наизнанку, а ведь это не мне предстояло выйти замуж.

Мои сестры уже встали и сейчас репетировали. Дедушка производил музыку с помощью бубна, щелканья языком и гортанного пения. Они, разумеется, где-то возле реки, воздух там остается прохладным даже в самые жаркие дни сезона цветения.

Я промыла рот водой со щелоком и присоединилась к ним. Только чтобы понаблюдать. Диша медленно кружилась на плоских стопах, как и подобает девочке, Дийна прыгала на цыпочках вокруг нее, изображая мальчика.

Дед сидел на маленькой скамеечке, как на корточках. Я приблизилась к нему сзади и похлопала сестрам, наконец проявив хоть немного радости.

Эта музыка, утренний ветерок, занимающийся рассвет – идеальное, глубокое и вечно яркое воспоминание.

– Нора, ты когда-нибудь тоже станешь седой, мешковатой и старой, как я, – сказал дедушка, – и такие дни, как сегодняшний, будут кружкой свежего кобыльего молока, только что из котелка.

Я изобразила улыбку. Ничего не ответила. Я любила слушать дедушку, и моя улыбка говорила: продолжай.

– Есть три вещи, не похожие ни на что другое. – Он поднял три шершавых пальца: – Охота в первый день оттепели. Летний дождь. И радость наблюдать, как тот, кого ты любишь, обретает того, кого любит он.

Я добавила сладости в свою улыбку. Я никогда не охотилась, а летом дожди приятны. Я бы не сказала, что люблю свою кузину Ширин, но, наверное, люблю Хамета, и не чувствовала радости, наблюдая, как они обретают друг друга. Скорее наоборот.

А потом я подхватила книгу, на которую наткнулась вчера, и пошла в лес собирать цветы. Может, я найду те, что так красиво нарисованы в книге. Я не могла прочесть их названия – я вообще не умела читать, – но никогда раньше не видела таких красивых картинок.

Я могла бы, пусть и нехотя, собрать букет для Хамета и Ширин. Вот об этом я дедушке и сказала. Прошлой ночью мне снилось, что я ныряю в постель из цветов, а в лесу их так много.

Далеко углубляться не стоило. Кабаны, леопарды, медведи, змеи – они держатся в стороне от лесной границы нашего племени, но если забрести на их территорию… нет, сегодня я умирать не собиралась.

Цветы росли вверх по течению, где я как-то видела самую толстую крысу, но, в отличие от большинства крыс, без ушей, и морда у нее была плоская. Дедушка сказал, что это создание называется леммингом и что он видел их на севере, где холоднее и больше лесов. Вероятно, летом в наших краях стало так жарко, а зимой так холодно, что эти странные существа поселились здесь. Я не против, если они были милыми, вроде леммингов.

Я надеялась увидеть такого зверька сегодня. Я зашла в гущу леса, где земля была влажной, а солнце рисовало на ней тени листьев. Река охлаждала воздух. Сладкий звук бегущей воды смешивался со щебетом птиц, порхавших между деревьями.

Вот он, там! Цветок, который я видела в книге! Милостивая Лат, он пурпурный! Я склонилась к нему, пачкая грязью подол, и погладила край лепестка. Ближе к сердцевине он был небесно-лиловым, ближе к краю светлел, как холодные губы.

Я потрогала соцветие – мягкое, увядающее. Стебель, доходивший до моей головы, когда я присела, украшали жесткие листья. Я открыла книгу и нашла страницу с этим цветком. Кто бы ни был ее создатель, он нарисовал идеально! А еще он много написал под картинкой, буквы были точно не вограсские – если бы я могла их прочесть! Мне хотелось знать и название этого цветка, и откуда он, и как можно его использовать – все!

За спиной хлюпнули по грязи шаги. Я поспешно обернулась, держа перед собой книгу как щит. В стороне, под искривленным деревом, стоял человек, держа руки в карманах. На нем не было ни тюрбана, ни какой-нибудь другой шапки, чужеземный толстый плащ был расшит тюльпанами.

– Я не хотел напугать тебя, девочка. – Он указал на книгу: – Вижу, ты нашла мою незаконченную работу.

Теперь я обхватила книгу покрепче, не желая отдавать. Я нашла ее вчера в куче листьев неподалеку. Понимала, что она не моя, но книга мне так понравилась, что я даже не спрашивала про истинного владельца.

– Можно я оставлю ее себе? – Я сглотнула комок вины. – Пожалуйста.

Незнакомец был так странно причесан – волосы спадали на лоб, прикрывая глаза, словно он их прятал. И все же я их видела – серые, тусклые. Но улыбка казалась доброй.

– Я много трудился, чтобы ее создать. Скажи, она тебе очень понравилась?

Я поспешно кивнула:

– Очень! – Я едва сдерживала восторг. – Это вы нарисовали картинки? Они потрясающие!

Странный незнакомец в лесу должен был бы меня пугать, но тот, кто создал эту книгу, конечно, не может быть злым.

– Пишу я лучше, чем рисую, – сказал он. – Но я очень рад, что картинки тебе понравились.

– Я таких никогда не видела. Словно смотришь на сам цветок. – Я печально вздохнула. Если он так много трудился над этой книгой, то как эгоистично со стороны неграмотной девушки не отдавать ее. Может, в ней рецепты для тех, кто владеет знаниями, для целителей или алхимиков. – Вот, простите, – сказала я и протянула книгу ему.

Он покачал головой:

– Мало что лучше, чем быть по достоинству оцененным, и я всегда могу сделать еще одну. Она твоя.

– Нет… это было бы так эгоистично. Я не заслуживаю такого.

Он подошел ближе и остановился на расстоянии вытянутой руки. И лишь тогда я заметила, что он огромного роста. От незнакомца пахло листьями, как будто он жил в лесу.

– Ты недооцениваешь себя, Нора.

– Прошу прощения, но откуда вы знаете мое имя? Знакомы с дедушкой?

Я не могла смотреть прямо в эти тусклые глаза и потому остановила взгляд на его плече.

Откуда-то из-за спины он вынул другую книгу. Когда полистал ее, я заметила пятна крови на каждой странице. Мое сердце подпрыгнуло к горлу и застучало: неужто я в нем ошиблась и он опасен?

Он остановился на какой-то странице, там был ряд картинок, и все нарисованы кровью. Одна картинка походила на башню. Он пробормотал что-то на незнакомом мне языке, и все картинки на миг засияли.

Он развернул страницу передо мной.

– Хочу, чтобы ты по достоинству оценила и эту книгу. Коснись ее.

Коснуться крови? Мне это казалось неправильным. И клянусь… я слышала чей-то шепот из-за деревьев.

– И что тогда?

– Только хорошее. – Его улыбка казалась искренней, несмотря на безжизненные глаза. Такие я видела только у слепых. – Я обещаю, больно не будет. Напротив, ты станешь достойной моего дара.

– Достойной? Как?

– Доверься мне. Я не уведу тебя с истинного пути.

Что ж, мне хотелось быть достойной этой книги, что бы это ни значило. Но довериться какому-то незнакомцу в лесу?

Я опустила наземь книгу с цветами.

– Пожалуйста, возьмите ее. Мне нужно идти.

Он вынул из-за спины красный цветок. Откуда он его достал?

– Это красный тюльпан. – Он понюхал его, прикрыв глаза и делая глубокий вдох. – Один из моих любимых.

– Вы… вы колдун?

Как странно, что колдун бродит в лесу и пишет о цветах. Мне оставалось только надеяться, что он не злой.

Он протянул мне одной рукой тюльпан, другой – открытую книгу с кровавыми пятнами.

– Я учитель. И я хочу тебя научить. Моя наука откроет для тебя целый новый мир. Но ты должна сама захотеть учиться. Не будь такой, как другие, что закрывают глаза и уши, отказываясь просыпаться от спячки.

Я не хотела учиться. Но я хотела все знать. И подумала, что по-своему, странным образом, этот человек действительно хороший и добрый. Но там были пятна крови. Однако если он злой колдун, он мог бы убить или ранить меня и более простым способом.

Я вздохнула поглубже, поднесла дрожащий палец к странице, а потом провела им по крови.

Ничего не случилось.

Незнакомец забрал книгу и захлопнул ее.

– Дело сделано, – улыбнулся он, обнажая идеальный ряд сероватых, как дым, зубов. – Я так рад за тебя. Ты сделала первый шаг на пути к бесконечному восхождению.

Он развернулся и пошел прочь, шаги зашуршали по листьям.

– Погодите… я не понимаю.

Он поднял руку:

– Открой книгу.

Я перелистнула на страницу с пурпурным цветком. «Алтей – трава, произрастающая в Рутении, в регионе к северу от Сиянского моря, в горах Вограс. Встречается на влажной почве по берегам рек, на солончаках и песке. Может вырасти до высоты человеческого роста, но обычно в два раза ниже. Во многих культурах ее используют для лечения различных болезней, хотя опыты не выявили никаких целебных свойств, кроме паллиатива при воспаленном горле».

Я не знала многих слов, вроде «паллиатива», но, во имя Лат, я научилась читать!

Подняв взгляд от страницы, я увидела, что незнакомец ушел. Мне хотелось поблагодарить его, и поэтому я метнулась за ним, мотая во все стороны головой и надеясь заметить. Но его нигде не было.

Вместо того чтобы собирать цветы и участвовать в примерке платьев для свадьбы Хамета и Ширин, я все утро провела в юрте, на своей койке, читая книгу. Дедушка, Диша и Дийна пытались меня отвлечь, но я отгородилась от них, словно книга была стеной.

Цветы так завораживали, и они росли в разных местах, о которых я никогда не слышала! Я читала дальше, и меня все меньше интересовали сами цветы, но все больше – рассказы о том, где эти цветы растут.

Например, Рутения – сколько дивных цветов там росло! В книге говорилось, что в Рутении находится большая часть лесов, зверей и цветов всего мира, хотя в основном там преобладали льды. А еще было место под названием Химьяр, где цветы не росли из-за чего-то, называемого кровавой чумой, которая началась с лужи в пустыне и распространялась, пока не отравила всю землю.

Но я не могла игнорировать семью бесконечно. Все же нужно было готовиться к свадьбе, так что я достала из шкафа мое самое блестящее платье. К платью прилагалась остроконечная шляпа с пышными перьями наверху, плотная, цветом чуть светлее золота. Я как можно туже затянула пояс на талии, потому что стала тоньше, чем в прошлом году, когда швея снимала с меня мерки перед свадьбой другой двоюродной сестры, которая нравилась мне гораздо больше Ширин.

Я взглянула на себя в зеркало и решила, что похожа на желтый тюльпан. Прекрасно! В книге сказано, что саргосцы, живущие далеко на западе и плавающие по морям на кораблях, называемых галеонами, верят, что желтые тюльпаны приносят радость. Я никогда не видела океана, но теперь так много узнала, и все благодаря чтению о цветах!

Свадьбу проводили под открытым небом и в нескольких роскошных юртах на равнине. Начали с жениха, Хамета, он выехал во главе сотни конников, а женщины улюлюкали и били в барабаны. Лошадей украсили яркими гобеленовыми седлами – как я слышала, их купили у абистранских торговцев. Мне по-прежнему было скучно смотреть на их выезд, хотелось лежать в постели и читать свою книгу. Даже вид Хамета, сидящего верхом на кобыле, на меня никак не подействовал.

Странно, но впереди ехал не Хамет. Прямо перед ним скакал другой человек. Я была на десятках свадеб, но ни разу не видела, чтобы кто-то ехал впереди жениха. Это ведь перечеркивает весь смысл, разве нет? Я слегка подтолкнула дедушку локтем и спросила:

– Кто он?

Дедушка улыбнулся и сказал:

– Это новый защитник нашего племени. Каган Пашанг.

Быть не может. Это Пашанг? Я слыхала, что он был великим воином и геройски сражался против племени силгизов, наших врагов. Он добился даже расположения аланийцев и поэтому обладал большей властью, чем любой каган по обе стороны Вограсских гор. Но он выглядел тоньше и казался менее грозным, чем я себе представляла. Аккуратная каштановая бородка покрывала его щеки и подбородок, ярко-карие глаза смотрели так мягко.

Дедушка подтолкнул меня в спину:

– Чуть-чуть выдвинься из толпы. Этот человек не женат. Может, он заметит тебя.

Когда он приближался, другие девушки выступали вперед, опустив глаза и сложив на животе руки. Всадники подъезжали, сбавляли шаг, и толпа забрасывала их цветами. Пашанг и Хамет поскакали к нам, и я тоже вышла вперед.

Каган Пашанг остановился передо мной. Я взглянула в его глаза, а он посмотрел в мои. Может, мне сегодня стоило лучше подготовиться. Я улыбнулась. Он улыбнулся в ответ и поскакал дальше.

– Значит… мы теперь из их племени? – спросила я дедушку.

– То есть йотриды? В некотором смысле – да. Только так мы сохраним наши земли, ведь еретики- силгизы подбираются с каждым годом все ближе.

Больше всех на свете мы ненавидели силгизов. Они захватили так много наших пастбищ и охотничьих угодий, что мы оказались прижаты к горам и лесам вместо того, чтобы жить на просторе равнин. Хотя я обожала леса и горы, их зверей – например, краснорогих коз, взбирающихся по горным склонам.

Настал мой любимый момент свадьбы – открывание лица! Поднимая и разворачивая вуали Ширин, я наконец выбросила книгу из головы. Мы сняли двадцать слоев покровов. Двадцать! Каждый был голубого оттенка, начиная с синего неба и кончая чистой рекой. Я боялась, что Ширин могла задохнуться под ними, но она все время смеялась, и мы вместе с ней.

Пришло время танцев, и мои сестры так славно выступили! Мужчины легко гарцевали на цыпочках вокруг женщин, даже бились на мечах друг с другом во время вращения. Женщины покачивались, медленно и ритмично. Кто-то играл на кашанской флейте, которой я никогда прежде не слышала, но, во имя Лат, то была совершенная музыка счастья!

Я жалела, что не танцую, горевала о том, что Ширин выходит за Хамета, отстраняет меня от того, кого я люблю. Никогда я не перестану об этом жалеть.

Наконец аланийский шейх с завораживающей рыжей бородой провел церемонию бракосочетания.

Хамет и Ширин подписали какой-то пергамент, хотя ни читать, ни писать не умели, а я сглотнула горький ком в горле. По пути домой я поняла, что мир огромен, а Хамет, несмотря на свой идеальный нос, всего лишь скучный мальчик из племени.

В эту ночь я лежала без сна меж двумя своими храпящими сестрами. Дедушка тоже храпел на своей койке на другом конце юрты. Но не храп мешал мне уснуть. Я уже грезила о тех местах, где растут все эти цветы.

Совсем близко отсюда, в Аланье, из песка пустыни торчат красные тюльпаны. Говорят, они вскормлены кровью войны, бушевавшей пятьсот лет назад. В джунглях Кашана есть еще один красный цветок, называется он сантан и напоминает вертушку на палочке. Его можно есть целиком, разжевать, и сладкий сок потечет в горло. А в стране Талитос, что лежит за туманными морем, говорят, есть росянки – безумные цветы, которые больше всего напоминают змей с сотнями слизистых щупалец, и они пожирают черных птиц, называемых дронго!

Это только то, что я прочла за одно утро, – в книге было много больше интересного! Я не могла дождаться восхода солнца, чтобы читать. Но солнце никогда не взойдет. Ни для меня, ни для кого-либо из нас.

Началось все с криков и запаха гари. Я разбудила сестер, потом пробежала через юрту и разбудила дедушку. Он схватил ятаган, кинжал, аркебузу, и мы все выскочили наружу.

Огонь был повсюду! Даже лес со всеми его цветами превратился в громадный костер. Я забыла книгу, но когда попыталась сбегать и взять ее, дедушка ухватил меня за руку.

– Мы должны выбираться отсюда! – сказал он. – Нора, Дийна, Диша, возьмитесь за руки и идите за мной!

Я взяла его за руку, потом Дийна взяла мою, а Диша – ее. От горящих юрт позади нас доносился топот конских копыт. Было трудно что-то увидеть посреди огня и теней. Вдалеке сталь звенела о сталь под барабанный бой ударов и выстрелов.

Дедушка потянул нас туда, где когда-то текла река с Вограса, но потом свернула по другому пути, оставив после себя лишь сухое потрескавшееся русло. Это недалеко от подъема на гору, так что, может быть, нам удастся там спрятаться.

– Кто все это делает? – дрожащим голосом спросила я.

– Каган Пашанг нам поможет. Он поможет, надо только продержаться, пока не придут йотриды. Оставаться в безопасности на горе.

Мы брели по грязной траве на краю иссохшего речного русла, уходили от горящего леса к склону горы. Здесь обычно паслись краснорогие козы, но в этот темный час они, наверное, спали. Месяц в небе и далекое пламя давали достаточно света, чтобы избегать валунов, которых здесь было много, хотя я жалела, что мы не захватили факел.

Но почему это случилось? Почему мы бежим? Почему огонь жжет лес и цветы? Не прошло и дня с тех пор, как мы были счастливы. Чем же мы заслужили такое?

Мы и не заметили трех всадников, спрятавшихся на темном пути к горе. Они ждали, склонившись вперед на своих кобылах, наблюдая за нами. Их одежда… медвежьи шкуры на плечах и шапки с перьями. Жесткая кожа нагрудников тоже была коричневая. Силгизские воины.

Едва их заметив, я дернула дедушку за руку, он прищурился и тоже увидел. Я сжала руку сестры, и мы повернули назад.

– Стойте, – приказал один из всадников на вограсском, хотя слово он произнес неправильно. – Стойте, или я затопчу всех четверых.

Дедушка остановился, и мы тоже.

– Пожалуйста, отпустите нас, – сказал он. – Это мои дети.

Он дрожал. Никогда я не видела его таким испуганным, страх разлился по моим венам. Я обняла сестер, чтобы унять их слезы, но мне тоже хотелось расплакаться. Вместо этого я забормотала молитву о спасении из Писания Хисти.

«О Лат, защити нас от того, что впереди, от того, что над нами, справа, слева и сверху».

Всадники галопом подъехали к нам. Первый поднял фонарь.

– Ох, забудьте о пряностях. – Я едва различала его лицо, но голос звучал возбужденно. – Сколько выручим за этих троих, как думаете?

Потом он пробормотал что-то на чужом языке, наверное, на силгизском.

Второй всадник сказал:

– Джихан велел всех здесь убить. Так что…

Он вытащил аркебузу и взвел курок. Грохнул выстрел. Я пригнулась, зажала уши. Дедушка упал, зажимая рваную рану на животе, и завыл.

– Нет! – завопила Дийна.

Я могла лишь смотреть, застыв, как замерзшее дерево.

– Помогите! – судорожно выдыхая, крикнула Диша.

– А давайте их трахнем, – сказал третий. – Я возьму фигуристую. Знаю, вы, яйцелизы, любите слегка недозрелых.

– Нет-нет-нет. У меня жена выпрашивает новые аланийские ковры на стены. Одна мелкая по меньшей мере пять тюков стоит.

Он указал на Дийну, самую младшую.

– Пусть бедняжки просто умрут, – возразил второй всадник. – У нас мало времени. И Джихан сказал, что расправа должна быть быстрой. Туда и обратно.

– Я могу туда и обратно со всеми тремя, и быстро! – засмеялся третий.

Лишь тогда я поняла, что они говорят на силгизском, он всегда звучал резко и странно. Тогда как же я их понимала? Кстати, я ведь не знала, на каком языке была написана та книга, но понимала и ее. Я застыла от страха и полностью растерялась.

– Слушайте, – сказал третий, – вот как надо. Нас тут трое, и у каждого свой вариант, что делать. А их как раз трое. Мы одну убьем, одну трахнем, а одну продадим. Справедливо?

Мне хотелось схватить сестер и бежать, но лед лился в мои вены и сковывал волю. Мне хотелось помочь дедушке, но руки не шевелились. Мне хотелось убить этих ужасных людей, но я не имела ни малейшего представления о том, как это делают.

Диша все продолжала кричать «Помогите!», а Дийна держала голову дедушки, кровь пузырилась у него на губах.

– Значит, продаем самую молодую, за нее дадут самую высокую цену.

– Тогда трахнем старшую. У нее грудь размером с Вограс. Когда я с ней закончу, она будет сухой, как эта река.

– Значит, скажем «прощай» средней девчонке? – Щелкнул курок. Бум! Крики Диши прекратились, ее тело упало в траву. – Во имя Лат, славно вышло!

– Будь прокляты вонючие святые! Чтобы мне никогда не встретиться с вами! – Всадник откашлялся: – Так, для ясности, когда трахнем старшую… просто бросим ее здесь?

– Почему бы нет? Будет хоть один свидетель этой жалкой истории, пусть у людей трепещут сердца, когда услышат о силгизах. Кроме того, может, кто из нас заделает ей ребенка, и она сможет возродить свое племя!

Они слезли с лошадей, хохоча. Один поднял фонарь над моей головой. Наконец я увидела их лица.

– Тебе повезло, девушка, – сказал третий всадник, стягивая штаны. – Твой цветок сорву я, человек достойный, а не эта пара ублюдков.

Трое подняли взгляды, словно вдруг увидели кого-то за моей спиной. Их глаза наполнились страхом, а потом взмыли в воздух вместе с головами, над фонтанами крови, вырвавшимися из шей.

Головы приземлились у моих ног. Я не закричала. Только замерла как добыча. Даже лошади заржали и бросились прочь.

Дийна обняла меня трясущимися руками. Обернувшись, я увидела идущего к нам человека.

То был он, незнакомец из леса. Он не торопился, словно наслаждаясь прогулкой в свете луны. А потом склонился надо мной, держа в руке книгу.

– Они сожгли ее вместе с вашей юртой, – сказал он. – Книгу цветов. Какая жалость.

Но какое это имело значение? Дедушка… уже затих, а я даже не заметила. Диша умерла сразу, на месте щеки у нее была обожженная окровавленная дыра.

– Итак, каган Пашанг на смог защитить вас. Ай- ай-ай. Вероятно, он и есть причина того, что ваше племя погибло. Боюсь, вы поставили не на ту лошадь. Каган Джихан оказался куда умнее. Бой был хорош, хотя победитель с самого начала был очевиден.

Бой прямо в ночь свадьбы?

Незнакомец снял расшитый тюльпанами плащ и набросил Дийне на плечи. Я застыла изнутри, не замечая ночного холода. Только чувствовала, как слезы бегут по щекам.

– Я еще не назвал тебе свое имя, – продолжил он. – Боюсь, оно не такое милое, как твое. Я – Марот.

Марот полистал книгу и остановился на странице, где был кровавый рисунок, как и на других. Что-то вроде восхода солнца над огромным озером… Может, над океаном.

Когда я в первый раз прикоснулась к этой книге, она научила меня буквам и языкам. Что она сделает для меня теперь? Я подняла руку, но страх удержал меня от прикосновения к странице.

– Нора-Нора-Нора, – произнес он. – Это как приятная прогулка для языка. – Здесь давным-давно, еще до того, как пересохла река, жила одна женщина. Она тоже видела, как умирает ее семья. Но в отличие от тебя, – он погладил меня по волосам, – она была довольно могущественной. Она была опасной колдуньей и моей ученицей, хоть никогда и не знала, что я – ее учитель.

– Для чего вы это мне говорите?

– Нора, – продолжал незнакомец, – это не принесет тебе счастья. Только добавит боли. Но благодаря этому ты станешь тем, кого будут бояться. Станешь ею. И тогда ты сможешь отомстить за свое племя. Эти грехи, – он указал на огненные столпы позади нас, – должны быть оплачены.

На нас надвигались всадники, сотрясая землю. Еще больше силгизов. Дрожь сестры стала невыносимой, а мой подбородок обожгли слезы. Значит, это конец и надежд, и мечтаний? Моего племени, моей семьи?

– Я хотела посмотреть места, где растут цветы, – сказала я Мароту, обнимая сестру. – Вы писали о таких чудесных местах. Вы действительно в них побывали?

Я не знаю, почему спросила об этом в тот ужасный момент, но мне хотелось узнать это с тех пор, как сегодня утром я читала книгу о цветах.

Он усмехнулся:

– Дорогая девочка, сейчас нет времени. Но уж если ты хочешь знать – да, я был во всех этих местах. И однажды вы обе, возможно, тоже попадете куда-нибудь. – Он вздохнул, порывисто и печально: – Только в случае, если ты не умрешь сегодня.

– Знаете, я так увлеклась книгой, даже не прочла, что написано на обложке.

– На обложке? – Марот ласково улыбнулся. – Ну а как, по-твоему, она должна называться?

– Может, «Мелодия цветов»? – выпалила я. – Потому что она была словно флейта, поющая в моем сердце.

Марот с усмешкой кивнул:

– «Мелодия цветов»… мне нравится. Значит, пусть так и будет.

Он щелкнул пальцами.

Я поцеловала плачущую сестру. Марот прав. Я должна ее защитить. Если я получу ту силу, что он обещал, то, возможно, мы поедем вместе посмотреть на цветы, где бы они ни росли, по всему миру. А какой еще путь у меня остался?

– Ты читала о красных тюльпанах? – спросил Марот, когда в поле зрения появились всадники с яростно воздетыми факелами. – Я видел их в саду шаха Аланьи. Хочешь, я доставлю тебя туда?

Он поднес к моему лицу книгу.

Я кивнула, глотая слезы. Когда всадники окружили нас, я толкнула дрожащую руку вперед и провела по странице.

31. Зедра

Не считая цоканья копыт и грохота пушек, битва звучала как долгий вздох. Лязг стали, дождь стрел, взрывы бомб – я слушала все это. И все это время прижимала к себе сына, поглаживая его лоб, когда он плакал. Благодарение Лат, ни один пушечный выстрел не попал в наш дом, ведь Пашанг не знал точного места, хотя вокруг разлетались камни и стекла. Когда битва закончилась, я спустилась вниз, осторожно переступая через острые осколки, и там меня ждал Като.

Если сражение было долгим вздохом, то вздохом Като. Его золоченые доспехи были украшены потом, копотью и кровью.

– Султанша, – сказал он надтреснутым от усталости голосом, – шах Кярс приказал вам с наследником покинуть город. Я буду сопровождать вас в пути.

Похоже, в конце концов он оказался всего лишь охранником, хотя и прославленным.

У меня не осталось духа сопротивляться решениям Кярса, поэтому я кивнула и спросила:

– Куда мы едем?

Горло страшно саднило.

Я устала вечно бежать, но какие у нас еще варианты? В городе нет безопасного места, а внешне я – всего лишь женщина с ребенком.

– Поедем на запад, в Доруд, Великий визирь Баркам и принц Фарис уже там. Это самое безопасное место, султанша.

В комнату чинно вошли полдюжины гулямов, моя охрана. Личные гулямы Кярса, поэтому я поняла, почему Като выбирает выражения.

Като прислонился к стене и грузно сел.

– Вы вместе с крестейской горничной должны быть готовы к отъезду через пятнадцать минут.

– Она не поедет.

– Почему вдруг?

Я скривилась, словно проглотила лимон:

– Ее здесь нет. Я отправила ее домой.

Като поднял брови:

– Отправила… в Крестес?

Я не успела тщательно продумать свою ложь.

И кивнула:

– Я попросила одного наездника вывезти ее из города в ближайший порт, откуда отплывает в Крестес корабль.

Ошеломленное лицо Като дало понять, что он на это не купился.

– Ну ладно, как скажешь. Будь готова к отъезду через пятнадцать минут.

– Я уже готова. И не хочу ждать ни минуты. – Сын загулил, и я поцеловала его в лоб. – Поехали.

Снаружи вся площадь была усыпана осколками стекла, лишь статуя святой, чье имя я запамятовала, стояла целехонькой. Отряд Лучников Ока выстроился в шеренгу, все они были в белых рубахах по колено. И среди них, к моему удивлению, оказалась Сади, в обычной одежде – кольчуге и дешевом сине-розовом кафтане.

– Они тоже едут с нами? – спросила я Като.

– Мы расставим по Лучнику каждую четверть мили, – ответил Като. – Кярс хочет постоянно получать сообщения, а мы отправимся в Доруд не прямым путем. – И он прошептал: – Не хочу наткнуться на этих конных ублюдков, засевших в засаде.

Заметив меня, Сади протиснулась между Лучниками и гулямами и подошла ко мне.

– Где Селена? – спросила она.

Как я и опасалась.

– Я отправила ее домой. С наездником. В первый же порт, откуда она сможет сесть на корабль до Крестеса.

В ответ на эту ложь Като отвернулся, а Сади покачала головой:

– Нет, неправда. Я уже много часов здесь стою. И не видела ее. – Ее глаза распахнулись: – Она же не… Неужели ты…

Наверное, она прочла написанную на моем лице вину. Ох, если бы только она позволила мне солгать!

Я не остановила ее, когда она вошла в дом. А тем временем всадники и экипажи готовились к отъезду. Като проводил двух своих любовниц и двух детей к экипажу. Они вместе с нами поедут в безопасное место. Потом он обошел площадь, проверяя своих людей и гаркая приказы.

Вернулась Сади. На руках она держала Селену, которая медленно дышала. Она спала.

В итоге… я не смогла это сделать. Не смогла перерезать ей горло, как Сире. Не смогла пожертвовать ею ради мести, как поступила с Верой. Не смогла убить еще одну дочь ради власти, как Селук убил мою.

– Почему она не просыпается? – закричала Сади. – Что ты с ней сделала?

Солгав Селене о том, что отправляю ее домой, как я посмотрела бы ей в лицо? Я опасна для нее, и если она останется со мной, у меня возникнет искушение…

– Она проснется через несколько часов, Сади, – сказала я. – Забери ее и уезжайте. Подальше отсюда, так далеко, как только можно. Верни ее домой в Крестес. А сама возвращайся в Сирм. Поезжайте к своим семьям. Потому что придет день, когда… вас разлучит смерть. Они окажутся в одном мире, а вы в другом, и между мирами не будет связи. А до того дня… будьте рядом с родными, каждую минуту.

Сади застыла со слезами на глазах, по-прежнему держа на руках Селену.

– Отвези ее домой! – выкрикнула я. – И ты… тоже отправляйся домой! Я бы поменяла все царство на одну дополнительную секунду рядом с родными. Но ничто их не вернет. Поэтому… ты и Селена должны быть счастливы… ради меня.

Она так и продолжала стоять с Селеной на руках.

– Значит, не ради меня. Честно говоря, я даже этого не заслуживаю. Будьте рядом с теми, кого любите, ради себя. Даже если это трудно, постарайтесь, всегда напоминайте себе, что могло быть и хуже. Что у вас хотя бы есть они, а у них – вы.

Она так и продолжала стоять с Селеной на руках.

– Я что, говорю на парамейском? Ты меня слышишь, Сади?

Сади кивнула:

– Хорошо. Я отвезу ее домой. – Он всхлипнула. – Я доставлю ее в Гиперион. Даже ценой своей жизни.

– Нет. Твоя жизнь так же драгоценна, как и ее. Доставь ее домой, а потом сама поезжай домой. Поцелуй мать и отца и скажи им, как сильно их любишь, проведи остаток своих дней рядом с ними, нравится это тебе или нет. В конце концов тебе это понравится. Послушай мудрого совета старой женщины. Больше никаких скитаний, поняла?

Сади села на кашанскую кобылу и с моей помощью привязала Селену к спине. Гулямы не открывали городские ворота, пока не разведали, нет ли впереди йотридов, и я вместе с сыном и юной кашанской горничной из гарема дожидалась в экипаже. У нее была кожа орехового цвета, большие глаза и густые гладкие брови. Звали ее Хайда. Пока мы ехали к северо-западным воротам, я смотрела в окно на выгоревшие на солнце лачуги простонародья.

– Прощай, Кандбаджар, – прошептала я, не чувствуя никакой привязанности к этой уродливой груде глины и лжи.

Как бы мне хотелось попрощаться с горькими угрызениями совести, бурлящими в крови и отравляющими нутро. Сколько мерзостей я совершила и в итоге ничего не добилась, потому что мои враги были слишком могущественными, жестокими и настойчивыми.

Мне не хотелось об этом думать. Хотелось отделиться от себя самой и сына. Я видела, как он выходит из меня, и поэтому знала, что он – единственная реальность. И только он привязывает меня к этому миру, этому времени и месту. Только ради него стоит бороться. Я должна его уберечь. Должна во что бы то ни стало.

Но не буду этого делать, обижая слабых. Я не должна уподобляться тем, кто убил моих дочерей. Моя душа этого не приемлет. Уже нет. Нужно найти более достойный способ.

Мужчины навалились на ворота, заскрежетал металл – они наконец подняли решетку, посчитав путь безопасным и убедившись, что йотриды не затаились в засаде. Сади и Селена могли ехать домой, а я – скрыться от жалкой войны, которую начала.

Я смотрела, как Сади с привязанной к спине спящей Селеной проскакала мимо моего экипажа, цоканье копыт ее кобылы по мостовой постепенно затихало, когда она выехала за ворота. Благодарение Лат. Кровь Селены… Кровь ангела… та руна, которую я чуть было не написала, перерезав Селене горло… сотворила бы нечто совершенно кошмарное. То, что уже не переделаешь никогда.

Я вздрогнула, не желая даже представлять такое. Теперь я не желала представлять ничего, кроме безопасного места для нас с сыном. Я не буду делать то, о чем просит отец Хисти, никогда больше. Я доверяла ему, потому что он меня спас, но теперь. Я не знала, чего он хочет на самом деле. Потому что руна, которую он велел мне начертать. С ее помощью мы победили бы в войне, но она не принесла бы ничего хорошего, в особенности мне и моему сыну.

Я отдала сына кашанской служанке, намереваясь немного вздремнуть. Впереди была долгая дорога в экипаже, с несколькими остановками в караван-сараях по пути. Может, когда мы отдалимся от города, мне полегчает. Как только мы тронулись и миновали ворота, я почувствовала, что с моих плеч упало тяжкое бремя.

По всему каравану пронесся вздох на фоне грохота разлетающихся камней. Экипаж тряхнуло. Я выглянула в окно и увидела вдали столб пыли в том месте, где когда-то стояла Башня мудрости. Наконец-то.

Вздохнув с облегчением, я погрузилась в сон, а экипаж покатил по мощеной дороге.

Като разбудил меня, тряхнув за плечо:

– Зедра, мы окружены. Они спрашивают о тебе.

Прежде чем ответить, я посмотрела на сына. Он по-прежнему мирно спал на руках у кашанки.

– Что значит «окружены»?

– Наверное, их предупредил лазутчик. Йотридов. Они ждали на дороге.

Я охнула. Как такое возможно? Неужели Като мог быть таким дураком?

– Что ты такое говоришь? Я думала, ты выслал вперед разведчиков!

– Ублюдки прятались за горой, – он показал через окно на песчаный пик. – Их могла бы заметить только птица. Несколько часов назад разведчики доложили, что йотриды отправили половину сил в другую сторону, к Пустоши. Я посчитал это знаком, что скоро появятся силгизы и ударят по йотридам. Но, похоже, это была ловушка, и они вернулись. – Он напряженно и тяжело вздохнул: – Насколько я могу судить, они намного превосходят нас числом и к тому же стоят на холме. Я уже отправил послание во дворец с помощью Лучников. Нам нужно только продержаться до прибытия подмоги.

За окном на дороге и в степи рядом с ней строились конные гулямы. Копья, луки, аркебузы, сабли, ручные бомбы – в орудиях войны недостатка не было. Мимо ковыляли мужчины и женщины с грязными лицами, волочили мешки или держали на руках детей. Не только мы сбежали из Кандбаджара, чтобы угодить прямо в пасть врага.

– Продержаться? – сказала я. – Они хотят убить меня и моего сына, Като. Хотят покончить с Кярсом, может, даже положить конец династии.

Като вытер потный, заляпанный копотью лоб платком. Он только что сражался на одной битве, а теперь вот-вот начнется другая.

– С ними Сира, Пашанг и Эше – химьярский колдун. Они утверждают, что хотят лишь поговорить с тобой. Так поговори с ними как можно дольше. А тем временем Кярс пошлет все свои силы, и мы их уничтожим, здесь, на открытой местности, где они не смогут прятаться за спинами горожан. Мы превратим эту пустыню в могилу йотридов. Сегодня же положим конец войне.

Я сглотнула. Почему я? Неужели он не видит, насколько я слаба?

– Мне нечего им сказать. Разве ты не можешь сам вести переговоры?

– Зед, у тебя лучше всех получается уговаривать людей. Ты можешь убедить крысу в том, что она птица. Так заставь их думать, что они победили. Пусть забудут об осторожности. Другого шанса у нас не будет. Крысы заглотили наживку!

Я поняла, о чем он. Я знала, что он этого не планировал. Но не могла не сказать:

– Мы с сыном – не наживка. Мы – будущее этой страны. И тебе следует об этом помнить.

– Послушай, Зед. – Лат всемогущая, зачем он сокращает мое имя? – Я не смогу сдерживать их вечно. Если ты не выйдешь и не заболтаешь их, они захотят почувствовать вкус крови. В особенности крови твоего сына.

– Скажи, Като… ты когда-нибудь сожалел о приезде в Аланью? И обо всем, что ты сделал ради достижения и сохранения своей позиции?

– Постоянно. Ну и что с того? Очередной глупец, полный сожалений.

Он указал на дверцу экипажа.

Смирившись, я вышла. Наш караван из лошадей, повозок и пеших людей растянулся вдаль в сторону Кандбаджара. Пышные облака заслоняли заходящее солнце, а по степи гулял ветерок. Вместе с Като и двадцатью гулямами в доспехах, одних со щитами, а других – с аркебузами, я ждала на дороге чуть впереди каравана. Слева возвышалась стена гор, а справа до самого горизонта простиралась бесконечная россыпь трав, дюн и скудной фауны на потрескавшейся каменистой земле.

Они прискакали верхом: Сира, Эше, Пашанг и несколько йотридов. Мы что, будем вести переговоры вот так, посреди дороги?

Сира, Пашанг и Эше спешились и остаток пути прошли.

– Зед, нас двое, а их трое, – тут же отметил Като.

Нет. Я хотела говорить прямо.

– Я буду разговаривать с ними одна.

Като покачал головой:

– Одна? Я не это имел в виду, когда…

– Просто заткнись. Они просили прийти меня, так что я сама этим займусь.

Он вычесал из бороды песок и кивнул. Сначала к ним приблизились три гуляма и обыскали каждого на предмет какого-нибудь оружия, хотя к Сире они явно стеснялись прикасаться. Потом охранявший меня гулям отошел в сторону, и я пошла по дороге вперед.

К моему удивлению, Сира тоже двинулась мне навстречу в одиночестве. Мы встретились посередине, подальше от чужих ушей.

Эта повязка на глазу. Сира что, собирается носить ее вечно? Скрывать, кто она такая, как скрываю я? Быть может, следует поделиться с ней мудростью: прятаться можно лишь какое-то время. Правда все равно пробьет себе дорогу из могилы и обнажит твою сущность.

Оказавшись с ней лицом к лицу, я ждала, когда она заговорит. Этой встречи добивалась она, так чего же она хочет? Я решила говорить не торопясь и затягивая паузы.

– Здесь только мы вдвоем, – наконец произнесла она. – И тебе нечего сказать?

– Когда мы говорили в последний раз, я предложила тебе умереть. Мне больше нечего добавить.

Она что, ждала от меня извинений? «Прости, что я разрушила твою жизнь. Покалечила тебя. Убила дорогого тебе человека и брата». Я бы предпочла этого не совершать, но угрызения совести меня не мучили. Истинные угрызения совести требуют раскаяния, а раскаяние требует правосудия, но если я получу по заслугам, кто защитит моего сына?

– Я… – Она пнула камень, сунула руки в карманы и уставилась на дорогу. Хорошо. Она затягивает время вместо меня. – Я. Даже после всего, что ты сделала, Зедра, я решила. Я не хочу причинять тебе боль. Не хочу причинять боль твоему сыну.

Эти слова вызвали у меня улыбку.

– Тогда зачем вы преградили нам путь?

– Потому что я не позволю тебе злоупотреблять своей властью. Способностью писать кровавые руны и переселять душу. Ты можешь уехать вместе с сыном, но без колдовства.

Что?! Она нашла способ лишить меня способностей? Это невозможно. Хотя ей, похоже, все подвластно. Я проглотила комок в горле.

– Зедра. Мы же были счастливы, разве нет?

– Я никогда не была счастлива, – я покачала головой. – Моя боль. Боль моего племени… их не смыли даже шесть веков. – Пожалуй, стоит развить эту мысль, вызвать у нее сочувствие. – Ты была рождена и воспитана в тех же убеждениях. На Пути потомков. Ты знаешь нашу историю, наши муки. Только не говори, что восемь лет в компании почитателей святых стерли твою любовь к Потомкам.

Над нашей головой кричали стервятники. Зловещие… и проницательные.

– Я не забыла Потомков, – сказала Сира, – но и не страдала из-за разлуки. Какая разница, веришь ты в святых правителей или в потомков Хисти? В конечном счете мы поклоняемся одной богине и почти одинаково. Но дело ведь не в богах, а во власти. Я знаю, ты не это хочешь услышать, Зедра, но я считаю именно так. И боюсь… Боюсь, что тот человек пользуется твоей болью, чтобы держать тебя под контролем. Он не тот, кем ты его считаешь. Он не отец Хисти.

– Я знаю. – Я стыдливо отвернулась. – Я никогда не могла понять, почему он так отличается от того святого человека, которого я себе представляла. Почему его отвергла Лат. И все же я не виню его в своих поступках. Его мотивы могут быть фальшивыми, но мои – нет. Я действительно хочу того, чего хочу, и собираюсь добиться цели, только по-своему, а не как он велит.

– Об этом-то я и размышляла. – Голос Сиры дрогнул. – Чего ты хочешь, Зедра?

Печальная правда заключалась в том, что я могла бы просто ничего не делать. Могла бы позволить Сире выйти замуж за Кярса, и мы втроем вырастили бы моего сына, будущего шаха Аланьи. Если бы я просто оставила все как есть. Но я желала заставить их страдать, причем желала этого сильнее, чем добиться правосудия и спасти человечество. Я хотела уничтожить почитателей святых и род Селуков, которые выступали за этот Путь, до сих пор этого хотела.

– Сира, ты просто дура, если считаешь, что мы можем прийти к соглашению. Нет такого мира, в котором мы с тобой могли бы ужиться. Мой сын однажды станет шахом Аланьи, а ты сдохнешь в канаве.

Будь прокляты святые. От этой вспышки легче не стало. До сих пор я позволяла ярости отравить мои слова и поступки. Таким путем я не добьюсь цели, нужно взять себя в руки, как воин крепко держит саблю.

– Почему? – похоже, она с трудом подбирала слова. – Что я тебе такого сделала?

– Ничего! Ничего ты не сделала! – выкрикнула я так громко, что услышали остальные и повернули головы в нашу сторону. – Ты невинна, и я знаю, что ты искренне хотела стать моей подругой. Но все это разлетелось на тысячи осколков, и мы уже не сможем собрать их вместе. И… ты права. Все это из-за меня – из-за моей слабости, моих иллюзий, моей злобы.

Может, если я изображу угрызения совести, она решит, что ее план сработал, и мы продолжим разговор, пока не прибудет подмога.

– Я с этим не смирюсь. Что бы ни заставило тебя вселиться в мое тело и сделать то, что ты сделала… оно должно умереть. Если тебя заставил так поступить тот человек, скажи об этом. Я пойму, что он просто ввел тебя в заблуждение… и ты думала, что совершаешь праведный поступок.

Я вздохнула. Хотелось бы мне так сказать. Наверное, мне следовало снять с себя вину и возложить ее на того человека и его нашептывания. Так Сира стала бы меньше меня ненавидеть, возможно, даже простила бы, если она говорила искренне. Но я не нуждалась в ее прощении. Мне было все равно, ненавидит она меня или нет. В конце концов, ради безопасности моего сына придется убить ее, несмотря ни на что.

– Нет, это я, – сказала я в надежде, что она оценит мою честность. – Не стану лгать. Я не жалею, что заколола Тамаза. Он был просто очередным мерзавцем, прятавшимся под маской доброты, и сидел на троне, который его предок Селук захватил силой. На троне, который принадлежит только моей семье. – Когда я наконец-то высказала это хоть кому-то в лицо, с моей груди словно упал тяжелый валун. – Что касается тебя, Сира… Ты никогда мне не нравилась, возможно, именно поэтому я не переживала, что покалечила тебя. Ты считаешь нас подругами, но я слишком стара, чтобы быть твоей подругой. Для меня ты будто капризный ребенок, да и ведешь ты себя зачастую именно так. – Я не ожидала, что честность так ранит. – Вот мое самое искреннее признание.

Ее глаза увлажнились, она покачала головой:

– Ты говоришь это таким будничным тоном. Как будто вспоминаешь обычный день из жизни Зедры. Ты хоть немного жалеешь о том, что сделала?

Похоже, честность попала в цель, вызвала у нее эмоции… как и у меня.

– Какая разница? Ты сказала, что не хочешь причинять мне боль. Что ж, могу предложить тебе один вариант. Забери йотридов и уезжайте в самую дальнюю, самую красную часть Бескрайности. И никогда не приближайся к этой стране, тогда я тебя не убью. Мы с тобой враги только потому, что обе пытаемся усидеть на одном помосте, рядом с золотой оттоманкой в тронном зале. Сделай это хотя бы ради Аланьи, Сира, если не ради себя. Мой сын – наследник престола, и как его мать я не могу получить по заслугам, потому что в таком случае меня бы вздернули, и никто не защитил бы моего сына от махинаций визирей, шейхов, гулямов и всех остальных, кто еще пожелает урвать кусок. Перестань искать правосудия только для себя, подумай о том, что лучше для всех. Тебе пора наконец-то увидеть что-то помимо самой себя.

Лучше и не скажешь. Я прибегла к самым убедительным, самым искренним и честным аргументам.

Сира снова пнула камешек на дороге.

– Это ты ничего не видишь. Это ты навлекла на страну беду, а я лишь разгребала последствия. Ради твоего сына я оставлю тебе жизнь. Но лишу власти. Это мы определим судьбу Аланьи, а не Селуки и не ты. – Она глубоко вздохнула. Похоже, эти слова отняли у нее много сил, как и у меня. – Я даю тебе возможность уйти, хотя ты этого и не заслуживаешь.

Я посмеялась над ее самоуверенностью. Решительность, конечно, не лишняя, но в этом она встретила достойную соперницу.

– Сама Лат даровала это царство Потомкам. Моя бабушка Сафия сбежала, потому что у нее не было власти. Она не умела ни писать кровавые руны, ни перемещать души, ни соединять звезды. Я не настолько слаба. – Я улыбнулась как можно ласковее: – Спасибо, что предложила мне уйти. Ты права – я этого не заслуживаю. Но я не могу позволить тебе забрать мои способности. Пойми, Сира. Я не ищу правосудия – я и есть правосудие. Правосудие для Потомков. Я уничтожу тех, кто уничтожил их. Я восстановлю их положение на земном троне. Мой гнев не будет тебе грозить, только если ты уйдешь и никогда не вернешься. Вот так просто.

Разговор оказался не столь бесполезен, как я ожидала. Во время поездки меня одолевали сомнения, но Сира, разумеется, ненамеренно, напомнила о моем даре, моих врагах и цели. Может, тот человек и одурачил меня, но страдания Потомков – не мираж. Моя способность исправить все содеянное тоже подлинная, и я уже иду по этой дороге. В малыше Селуке все равно течет моя кровь, а значит, он тоже Потомок, кем бы ни был его отец. Я не могу сбежать от того, что начала, нет, и как только мой сын обретет безопасность в Доруде, я должна вернуться в Кандбаджар и завершить начатое.

– Сира! – прокричал Пашанг.

Они с Эше подняли руки и побежали к нам. Като и гулямы, стоящие за моей спиной, последовали их примеру.

Пашанг указал на степь:

– Кто-то приближается!

Я прищурилась и различила одинокого всадника, галопом мчащегося к нам.

Като встал передо мной, закрыв как щитом.

– Это что, твоя уловка? – обратился он к Пашангу. – Я посылаю всадника наперерез.

– Это не уловка, – отозвался Пашанг. – Разве что твоя. Я тоже пошлю всадника.

Оба жестом приказали всадникам выдвигаться, чтобы встретить того, кто скакал к нам.

– Пошли, Зедра, – сказал Като. – Мне это не нравится.

Я не могла отвести глаз от гуляма и йотрида, скачущих к неизвестному всаднику.

– Уходим, Зед!

Пашанг и Эше попросили о том же Сиру. Я уже собиралась вернуться вместе с Като к каравану, но тут всадники, которых послали наперехват, внезапно… исчезли. Испарились в воздухе.

Приближающийся всадник ускорился. Земля дрожала под копытами его лошади. О Лат. В горле у меня встал комок, по коже побежали мурашки. Это был он.

– Отец? – сказала я всаднику, не зная, как еще его называть.

И он был не один. За ним, связанные вместе веревкой, шли Сади и Селена. Одной рукой он ухватился за веревку, подтянул обеих поближе, брыкающихся и визжащих, как пойманные крысы, и подбросил в воздух. Они мягко приземлились на песчаную дюну, а мы попятились.

– Давай назад, и быстрее, – сказал Като. – Мы с ним разберемся.

Гулямы поскакали к Отцу с аркебузами наперевес. Мне не хотелось на это смотреть, но пришлось. Пришлось увидеть, что он сделал.

Он прочертил в воздухе линию, словно всадники были картиной, которую он полоснул саблей. Головы слетели с плеч, хлынула кровь, и тела рухнули на дорогу, а лошади взбрыкнули и унеслись в страхе.

– Проклятье, – выругался Като, в ужасе вытаращив глаза.

– Это тебе нужно бежать. Беги к сыну и дочери, забери моего сына, и бегите отсюда!

– Я тебя не оставлю, Зед.

– Он пришел за мной! – Я схватила Като за наплечник. – Вы все должны бежать!

– Я не могу сказать Кярсу, что бросил мать его сына. Если мне придется погибнуть, сражаясь с мерзким колдуном, так тому и быть! Я умру в хорошей компании.

– Он не просто какой-то колдун!

Я оттолкнула Като и побежала к Отцу. Он повернулся ко мне и нарисовал квадрат. Песок за моей спиной взметнулся в воздух и превратился в подобие водопада… пескопада. Он рос и расширялся, пока не стал больше дворца, отрезав меня от Като, гулямов и сына.

– Прекрати! – завопила я.

Он нарисовал квадрат в другом направлении, и пескопад образовался за спиной Сиры, отрезав ее от союзников. Потом он сделал то же самое перед горами и степью, пока оглушающая стена падающего песка не окружила нас со всех сторон.

Я знала, чего он хочет. Зачем же иначе он притащил сюда Селену и Сади? Для того чтобы я нарисовала руну, которую отказалась рисовать. Но если он настолько могущественный, то почему не может начертать ее сам?

Отец соскочил с коня и бросил веревку, связывающую Сади и Селену. Они освободились и поползли прочь. Но идти им было некуда.

Сира подошла к Отцу, как и я. Воздух между нами был наполнен песком, который сдувало с рокочущих пескопадов. Он забивался в глаза, рот и волосы.

Сади и Селена встали и взялись за руки. Сира погрозила Отцу кулаком.

– Марот! – выкрикнула она.

Марот… тот ангел, который искушает людей магией. Один из Двенадцати, почитаемых этосианами. Я видела его изображение в мираже Селены, он держал перед собой четыре карты, а остальные за спиной, и предлагал наделить способностями писать кровью и соединять звезды. Так вот кто такой Отец на самом деле.

– У меня ничего не вышло. – Его голос шел сверху, снизу и со всех сторон. – И я буду страдать из-за своего поражения, но не один. Ты сделаешь то, что должно.

Селена дернула себя за волосы, на ее глазах выступили слезы. Сади обхватила себя трясущимися руками. Сира зло смотрела на Марота, подняв кулаки.

Я шагнула к нему, даже не потрудившись стереть песок из слезных протоков.

– Я не стану этого делать. Я не причиню им вреда. Если желаешь, сам марай руки.

– Так не получится. Это должна сделать ты. Потому что если я напишу такую мощную кровавую руну. – Он указал на небо: – Кто-то свыше может заметить. Может, мой отец или бабушка. И если ты считаешь злобным меня, представь, что будет, когда они посмотрят в нашу сторону.

Я покачала головой:

– Нет! Никогда! Я никогда этого не сделаю! Ты самое гнусное существо, которое я когда-либо видела!

Кто-то взял меня за левую руку – Сира. Ее брови гневно дергались. Она сжала мою ладонь, мокрую от пота.

– И что же ты сделаешь? – засмеялся Марот. – Заставишь меня исчезнуть? Соединяющие звезды так не могут. Кровавая звезда полюбила Утреннюю звезду, прежде чем они слились, тем самым разрушив семнадцать миллионов миров. Твой помощник тоже должен тебя любить, Сира. Но боюсь, Зедра не любит.

Кровавая звезда и Утренняя звезда слились? И таким образом стали одним целым?

Марот нарисовал узор из множества точек и линий. Он отступил, и перед ним появилась женщина. Моя кашанская служанка, и на руках у нее был малыш Селук! Марот схватил ребенка и прикоснулся ко лбу перепуганной служанки; она закричала и тут же взорвалась, брызнули кровь и кишки. Я отвернулась, но кровь залила мое лицо и кафтан, попала в глаза, нос и рот, на вкус она была кислой, сладкой и металлической. Мясистой, тошнотворной и горькой. Внутренности девушки, должно быть, забрызгали Сиру и остальных. Но я могла думать только о сыне.

Из-за крови и песка, застилавших обзор, я потеряла его из виду. Он плакал, хотя услышать это было облегчением. Я вытерла кровь и песок с лица и увидела, как Марот укачивает моего сына, приложив кончики пальцев к его лбу.

– Прошу тебя, не надо! – закричала я. – Кровь Хисти… не должна…

– В нем нет крови Хисти, – сказал Марот. – Как и в тебе. Хисти живет в моей памяти, как Зедра живет в твоей.

Что?! О чем он говорит?

– Я – Зедра, дочь…

– Нет. Вовсе нет. Ты просто печальная девчушка с воспоминаниями печальной старухи, которая давным-давно умерла. Вот почему у тебя такая обычная кровь. Но у этого малыша моя кровь. – Он тихонько покачал Селука. – Кровь бога.

Как такое возможно? Нет, этого не может быть. И все же, раз кровавые руны способны перенести человека в чужой сон, они могут также переносить воспоминания о чужой жизни.

Но… нет… я была там. Жила этой жизнью. Не может же все это быть всего лишь воздействием какой-то руны!

– Не тронь Селука. Неужели ты настолько мерзавец, что готов убить собственную плоть и кровь?

Марот демонически рассмеялся:

– Я провел обряд посвящения тысяч людей с помощью крови своих детей. Если бы я не принес их в жертву, не было бы тех, кто умеет писать кровавые руны. Мой отец наверняка однажды пожертвовал бы мной ради своих целей космического масштаба. У нас нет ваших примитивных чувств. Ах да, ведь именно из-за них Лат так любит человечество. И где же она, в таком случае? – Его демонический смех лишил меня остатка сил. Он был таким самоуверенным, таким властным. – Где же королева джиннов, падший ангел, защитница этой земли? Ай-ай-ай. По-моему, вполне очевидно – она бросила вас на произвол судьбы.

Воздух окрасился красным, песок стал кровавым. Я подняла голову и увидела красное небо, красные облака и красное солнце. Кровь была повсюду.

Покачиваясь, Сади заковыляла ко мне. Она схватила меня за руку:

– Зедра, если нужно, возьми мою кровь. Я уже видела смерть и готова ее встретить. Только… не трогай Селену.

Я смахнула оранжевый кусок плоти, прилипший к ее щеке.

– Нет, я не буду это делать.

– Он убьет твоего сына. А твой сын – наследник престола. Он важнее меня.

– Ему нечего будет наследовать, если я напишу эту руну. Говорят, Золотое царство пало всего за десять лет из-за кровавой чумы.

В ответ на эти слова Марот расхохотался.

– Я был там. – Его голос обжигал. – Это Философы Золотого царства поддались искушению. К этому привели их жажда власти и чувство превосходства. Реки превратились в кровь, как и дождь, и даже все жидкости в людях и животных, пока они не взорвались от напора! И по сей день Химьяр – проклятая земля.

К нам подошла Сира, обнимая все еще дрожащую Селену.

– Зачем это кому-то могло понадобиться? – спросила Сира. – Зачем разрушать?

– Ты вечно спрашиваешь, зачем. А на самом деле должна спросить: а почему нет? Разве ты удивилась бы, что твой дом ограбили, если оставила его незапертым? Если хочешь спросить, спроси свою богиню.

И правда, почему все это происходит? Мой сын! Мой якорь в этом мире. Я была уверена только в одном – в своей любви к нему. Даже если это царство тоже будет уничтожено кровавой чумой, у меня хотя бы останется он. Мы могли бы уйти куда-нибудь в другое место и просто жить.

Я посмотрела на Сади и Селену. Я тоже могла выбрать. Это должна быть Сади, ведь так? Она готова была умереть во второй раз.

– Я убью твоего сына, – произнес Марот отовсюду, – а потом убью и всех остальных. Победителя не будет. Или принеси одну жертву – и остальные выживут. Миллионы умрут от кровавой лихорадки, но что значит их жизнь для любой из вас? Для вас, кто затевал войны по собственной прихоти? – Он снова демонически расхохотался. – И все же ты считаешь порочным меня? Я-то уж точно не лицемер, готовый отправить на смерть других, лишь бы не страдать самому.

– Марот! – вдруг закричала Селена по-крестейски. – Это что, воля Архангела?!

Ну конечно… Ведь Марот – ее ангел. В конце концов, она ведь язычница. Быть может, именно она должна умереть в качестве жертвоприношения для ее бога. Лучше она, чем мой сын. Лучше вся эта страна, чем мой сын! Был он Потомком или нет, была ли я Потомком, мы все равно – мать и дитя, и этого никто не отнимет.

– Хорошо, – сказала я, переводя взгляд с Сади на Селену и обратно. В конечном счете Сади меня покинула, а Селена сохранила верность до конца. На этом и следует основать решение. – Сади. Я напишу руну ее кровью.

Глаза Сади округлились:

– Нет. Если из-за этого погибнут миллионы.

Ее губы сомкнулись, их мгновенно сшила нить, так что Сади не могла издать ни звука. Веревка связала ей и руки, а какая-то сила бросила на колени.

Марот подошел ко мне и вложил кинжал в руку.

– Превосходный выбор, – сказал он. – Эта земля сполна напьется ее звездной кровью.

Черная нить зашила также губы Селены и Сиры и связала им руки, а магия Марота швырнула их на колени. Только я осталась стоять, а мой сын подвывал на руках у Марота.

Возможно, это и было правосудие. Ну или то, что похоже на него. Если эта земля не будет принадлежать Потомкам, то пусть не достается никому. Пусть лучше она будет навеки проклята.

– Когда все будет кончено, ты сделаешь кое-что для меня? – спросила я. – Увези нас с сыном как можно дальше отсюда. Далеко-далеко.

– Конечно. Ты будешь мирно жить вместе с сыном на земле за морскими туманами, где растет росянка.

Правдиво ли его обещание? А был ли у меня выбор? Я подошла к Сади. Она уставилась на меня, вытаращив глаза. Лучше побыстрее перерезать ей горло. Так убивают козу, чтобы та не успела испытать предсмертного ужаса.

Я наклонилась и приставила клинок к ее шее. Посмотрела на Сиру и Селену, которые в ужасе наблюдали, как она вот-вот умрет. Как же мы в итоге оказались слабы, нам пришлось плясать под дудку какого-то мерзкого ангела. Как грустно, что собственная богиня нас не спасла, не защитила свою землю. Она бросила меня на произвол судьбы, как и Потомков. Но сегодня чья-то кровь смешается с почвой.

Правда в том, что мы и не заслуживаем спасения. Марот был прав… Мы просто лицемеры, ведущие других на смерть ради собственных эгоистичных побуждений. Какое мне дело до того, что миллионы захлебнутся в крови, если мой сын будет жить?

Кинжал задрожал, прикоснувшись к коже Сади. Я схватила себя за запястье, чтобы рука не тряслась. По щекам Сади на землю капали слезы. А я колебалась, не сумев избавить ее от ужасного ожидания. Но она не должна больше страдать. Я закрыла глаза и полоснула кинжалом по горлу.

Однако почувствовала ее дрожь. А моя рука. Она онемела, словно… замерзла.

Я открыла глаза. Моя рука была скована льдом. Через секунду гул пескопадов превратился в визг, и песок тоже замерз прямо в воздухе.

А Марот злобно уставился на кого-то за моей спиной. Я обернулась и увидела его. Маг Кева стоял, вытянув руки и указывая пальцами вперед.

– Вот, значит, как, – произнес Марот. – Кто-то все-таки присматривает за этой землей. Пытать маленьких девочек мне уже поднадоело. – Но ты, – хихикнул он, – ты доставишь мне немало острых ощущений.

32. Сира

Да, все произошло совсем не так, как планировалось. Вдруг явился Марот. Кева тоже появился неожиданно, но он здесь, благодарение Лат, и приказывает джиннам заморозить песок.

Впрочем, для моего видящего звезды глаза эти джинны выглядели облаками дыма без огня, безликими и лишенными конечностей. Кева им указывал, и они устремлялись в том направлении. Один пронесся сквозь руку Зедры прежде, чем она успела вонзить кинжал в горло девушки-кармазийки. Другой, более крупный, кружась как торнадо, промчался через водопады песка, обращая их в иней. И теперь джинны направлялись к Мароту.

Я дрожала от ужаса перед холодом. Его я ненавидела больше нитей, стянувших мои руки и губы, даже больше сокрушительного давления, которое удерживало меня на коленях. Когда дымный ледяной джинн свернул в сторону от Марота и устремился ко мне, я испугалась, что он насмерть меня заморозит. Может быть, Кева собрался выполнить свое обещание.

Вместо этого из кружащего облака вынырнула дымная рука, ухватила мои запястья и разорвала связывающие их нити. Палец на руке джинна обратился в крошечный клинок и скользнул поперек моих губ, разрезая нити, но не задев меня.

Почему я? Чем я могу помочь? Когда я схватила Зедру за руку и взмолилась, чтобы Марот умер, ничего не вышло. Дневные звезды не запоют – так сказал Марот?

Мне и правда нужен партнер, который меня любит? Но меж этих стен замороженного песка все меня ненавидели.

Гулкий голос Марота шел отовсюду:

– Кева, ты не сможешь победить меня силами, которые я сам передал. Боюсь, тут тебе понадобится кто-то повыше.

Кева явно не годился в партнеры – он испытывал отвращение к моему видящему звезды глазу и был занят преследованием Марота и командованием своими джиннами. Значит… мне нужен Эше или Пашанг. Тогда я должна выбраться из этого ада.

Извивающиеся джинны окружили Марота. Он как будто… распространялся, его руки и ноги змеились как корни, голова раскачивалась и раздувалась, а глаза выпирали из орбит с головы на удлиняющейся шее.

Ледяной джинн накинулся на него, заморозил трясущиеся конечности. Значит, мы победили?

Я пнула застывший песчаный поток, но не расколола лед, лишь едва не сломала ногу. Мне был нужен огонь.

Марот застывал, джинн скользил сквозь контуры его распростертого тела, а я бросилась к Зедре, стоявшей на песке на коленях, связанной, как была я. Ее правая рука, погруженная в лед, застыла и посинела. Я разрезала нить, связывавшую ее руки, кинжалом, который припрятала на случай, если Зедра попытается меня убить, но оставила ее губы зашитыми.

– Можешь вызвать огонь? – спросила я у нее.

Она кивнула и указала на Селену. Зачем? Я помогла Зедре подняться, и мы подбежали к Селене. Опустившись на колени, я разрезала ее путы. Потом Зедра выхватила у меня кинжал, уколола палец Селены и капнула на лезвие кровью. Девушка вздрогнула, но не могла вскрикнуть из-за стянутых губ. Зедра начертила кровавую руну на плоскости клинка.

Она не засветилась, в отличие от тех, что рисовал Эше. Зедра взволнованно указала на свои губы. Ну конечно, ей нужно произнести заклинание.

Я схватила голову Зедры и приставила клинок ей к лицу, ощущая, что могу выколоть ей глаз, если захочу. Могу сравнять счет. Вместо этого я провела клинком по ее рту. Она ахнула и сплюнула кровь. Мой клинок оставил кровавую рану у нее на губах, но она, не возмущаясь, зашептала свои слова.

Кровавая руна на клинке засветилась. Я передала кинжал Зедре, и мы втроем побежали к ближайшему мерзлому потоку песка. Она замахнулась кинжалом, и с острия на стену льда сорвался огонь. Лед с шипением раскололся, в воздух стал подниматься холодный пар. Зедра снова и снова замахивалась клинком, пока огонь не прожег большую дыру в замерзшем песке.

– Давай, дорогая, – сказала она Селене на сирмянском.

Селена нырнула внутрь, спасаясь от монстра за нашими спинами. Но Зедра… она побежала к Мароту. Может быть, хотела забрать своего сына. Я в последний раз обернулась.

Джинны Кевы вились сквозь вытянутые, похожие на корни конечности Марота, его торчащую шею, даже через прорастающие глазные яблоки, напоминавшие мешочки с паучьими яйцами. Они почти полностью покрыли Марота льдом. Но возможно ли так легко заморозить бога?

Сади стояла позади Кевы, держа на руках младенца Селука. Зедра только что добралась до них. Вероятно, такому могущественному магу, как Кева, моя помощь не требовалась, и мне стоит сосредоточиться на собственной безопасности. Добираться до Эше и Пашанга.

Я пригнулась и последовала за Селеной в пылающую дыру, не боясь окружавших ее языков пламени.

Прямо на меня несся всадник! Я перекатилась по песку, и он вместе с другими гулямами проскакал мимо, боевые кличи наполнили воздух. Что здесь происходит, джинн их забери?

Я поднялась на колени. Множество гулямов с копьями и аркебузами атаковали нечто похожее на шеренгу йотридов, стреляющих в ответ стрелами и пулями. Как продраться через все это к Эше и Пашангу?

Я отшатнулась, и стрела упала туда, где я только что находилась. Гулямы шли в атаку прямо передо мной, и в любую секунду в меня могла попасть случайная стрела йотридов, голову могла найти пуля, или конный гулям мог меня затоптать.

Нужно добираться до йотридов, пока гулямы не схватили и не убили меня. Я поднялась на ноги: а куда исчезла Селена? Может быть, она позади, ближе к строю гулямов, там ей безопаснее. Мне о ней беспокоиться некогда. Смерть схватила меня, и я должна выбраться, должна идти дальше.

Под дождем стрел я побежала туда, где сражались йотриды и гулямы. Раздались выстрелы, крик и звон стали. Всадники метали копья, сбрасывали друг друга с коней и швыряли бомбы, от которых разлетались кишки и клочья обугленных тел. Я не могла отследить каждую опасность. Сердце жег дикий страх – это был кошмар, слишком жуткий для правды. Я пригнулась ниже и поползла вперед, ощущая запах серы в наполненном песком воздухе.

Позади меня застучали копыта. Обернувшись, я увидела гуляма в ослепительных доспехах, несущегося в бой с копьем наперевес. Тогда я поднялась в полный рост и побежала на едва гнущихся от страха ногах. Я переступила через трясущегося коня с рваной раной от удара копьем, обошла гуляма, который пытался выдернуть стрелу из собственной шеи, и полумертвого йотрида с мольбой на пересохших губах.

Йотриды атаковали слева, справа и спереди, окружая меня и приближающегося гуляма, всюду были острия мечей, летели стрелы и пули. Я почувствовала вкус смерти. Неужели это конец?

Вот он! Я увидела Пашанга на бархане, прямо за атакующими йотридами. Он сидел верхом на кобыле, и Эше был с ним рядом. И я со всех ног побежала мимо мчащихся всадников. Меня гнали страх и надежда, и я больше не думала о смерти, боли и разложении. Они оба меня заметили – когда, глядя на поле битвы, они увидели меня, их глаза загорелись. Они поскакали ко мне вниз с бархана, сквозь море дерущихся всадников. Я должна…

Чьи-то руки поймали меня, сжали шею, а потом грудь и забросили на скачущую лошадь. Всадник усадил меня на седло и притиснул к своим доспехам так, что я ничего не видела, а мое лицо царапала его золоченая кольчуга. Потом он закричал, натянул поводья, разворачивая лошадь, чтобы снова атаковать. Меня захватили! Гулямы.

Я попробовала взглянуть вверх, но крепкая рука всадника придавливала мое лицо к кольчуге, а мои ноги неуклюже свисали с седла. Лошадь прыгнула, я закричала и прикусила язык.

Его жесткая рука стиснула мою шею, и я не могла ни дышать, ни думать. Кровь с языка лилась в трахею, а крепкая хватка не давала откашляться. Я захлебывалась собственной кровью. Мои ноги онемели и покрылись синяками от ударов о бока несущейся лошади.

Всадник остановился, резко рванув поводья, ухватил меня за ворот и швырнул так, что я пролетела по воздуху. Я ударилась о твердую землю, спину ожгла боль. Я закашлялась кровью и моргала, глядя на небо и на множество гулямов в золоченых доспехах. В каждой кости билась невыносимая боль.

Всадник, захвативший меня, спрыгнул с лошади, бросил наземь золотой шлем и вцепился в мой воротник. Он поднял меня на ноги, хотя я не могла стоять. Ударил меня покалеченной рукой, разодрав мне щеку, и я выплюнула окровавленный зуб.

– Что ты сделала с Зедрой? – выкрикнул гулям.

Я все моргала, пока не различила Като, его лицо пылало от ярости.

– Я не… – едва смогла простонать я.

– Проклятая колдунья! Я не должен был даже подпускать тебя к ней!

Он обнажил ятаган и поднял его.

– Зедра приказала не трогать ее! – раздался голос Селены. – Она пробилась сквозь толпу гулямов и толкнула Като, даже не сдвинув его с места. Она встала между нами, размахивая руками: – Только тронь ее, Зедра тебе этого не простит!

Слева возвышалась стена замороженного песка, отделяя от поля битвы. Даже в нынешнем измученном состоянии я понимала, что Като отправил своих гулямов за эти пески, атаковать йотридов, решив, будто мы создали эту стену, чтобы удержать Зедру.

– Кто-нибудь понимает, что она говорит? – спросил Като гулямов. Он, похоже, не понимал по-сирмянски.

Один из воинов перевел. Като взвыл от огорчения и убрал саблю в ножны. Он не мог пойти против воли Зедры, хотя вряд ли она желала мне чего-нибудь, кроме смерти.

– Зедра там, внутри, – прошептала я, глотая кровь. – Но не из-за нас. Это сделал ангел. Поверьте мне.

– Ангел? – Като сплюнул на землю. – Мы все видели его над Костаной, с огромными крыльями и мечом. И в конце концов Лат разбила его на тысячу тысяч кусков. То же самое будет здесь. Мы боимся не ангелов, только людей.

Пешие гулямы с аркебузами наперевес неслись к нашим позициям. Мешанина грохота стали и боевых криков приближалась к нам. Вероятно, йотриды жестко сопротивлялись. Может быть, они идут освобождать меня?

Като поднял меня за шиворот, стиснул потные пальцы на моей шее.

– Как нам вернуть Зедру?

– Мне нужно помолиться. – Я закашлялась от крови и боли. – Я могу умолить о смерти этого ангела. На мои молитвы всегда есть ответ, но мне нужен добровольный партнер. Кто-нибудь, кто… кто любит меня.

Сказав эти слова, я наконец поняла. В тот холодный день в Пустоши, когда мы с братом кутались в побитое молью одеяло и наши животы были наполнены воздухом, я взяла его за руку. И я молилась, чтобы отец остался жив и вернулся, чтобы наши животы были полны, а холод закончился. Тогда все исполнилось. Быть может, я соединяла звезды дольше, чем знаю об этом?

– Кто станет любить тебя, кроме такого же монстра? – рявкнул Като.

– Прекрати это, – с трудом прошептала я, превозмогая боль в горле. – Останови атаку.

– Атаку? Да это вы на нас нападаете! – он указал на стрелы, усеивающие землю вокруг.

Выходит, идущие вперед гулямы лишь защищались от града стрел. Пашанг пытался воспользоваться появлением Марота и стенами из песка как преимуществом. Разумно.

– Я могу помочь. Но мне нужен…

Като швырнул меня наземь. Какая-то кость, уже раньше сломанная, пронзила мышцы спины, я вскрикнула и задохнулась от боли.

– Их там слишком много. Мы все погибнем. – Като оглянулся. – Эй ты, Лучник Ока! – он указал на кого-то, выглядящего смутным белым пятном. – Отправь Пашангу послание. Скажи, что у меня его сука и что я размажу ее кишки по этой проклятой земле, если он не остановит атаку.

Даже страдая от боли, я жаждала знать, что там, за песчаными стенами. Кева победил? Но я понимала, насколько это непросто. Марот не казался встревоженным из-за появления Кевы, и это ужасало меня куда сильнее, чем Като.

Меня поочередно терзали онемение и тошнотворная боль. Судьба хуже смерти. Возможно, это она?

Селена опустилась на колени рядом со мной, своим кафтаном стерла кровь с моих губ.

– Наверное, тебе не стоит мне помогать, – произнесла я. – Им это не понравится.

Она покачала головой и улыбнулась порезанными губами:

– Они не понимают. Не знают, как ты важна.

– Важна?

Ее улыбка казалась… слишком счастливой. Не время сейчас улыбаться так, словно тебя только что поцеловал принц.

Гром копыт йотридской конницы сотряс воздух. Зазвенела сталь, засвистели стрелы и загрохотали выстрелы. Йотриды врезались в строй гулямов, и воины сцепились в схватке. В таком порыве йотриды должны победить, и скоро.

– Мы здесь оказались по какой-то причине, – взволнованно произнесла Селена, – нас привел Марот, один из Двенадцати. Мы не должны сомневаться в его действиях. Все происходит по его замыслу.

Это было бессмысленно. Хуже того, это меня пугало.

– Он же намеревался убить тебя. И я видела, как ты боялась!

– Потому что моя вера слаба, несмотря на все, что я видела. Я не хотела умирать. Но недостаточно даже самой твердой веры, чтобы войти в рай. Только дело, только служение спасет меня. Когда мы сюда ехали, Марот сказал, что ты – ключ ко всему. Он сказал, что я никогда не вернусь домой, что умру на востоке и, пока я жива, должна служить тебе.

Для чего он сказал такое Селене? Он пытался ее обмануть, как меня и Зедру? Зачем?

Воздух вдруг раскололся от столба света, вырвавшегося из-за песчаной стены, высотой до самого неба. Он пылал так, будто на нас обрушилось солнце, и я почти перестала видеть, когда он ударил мне в глаза. Вопли сражающихся у песчаной стены йотридов и гулямов, оборвались, словно их разом уничтожили.

Когда я открыла глаза, песчаная стена исчезла – растаяла от взрыва света. Место, где она только что была, окружали обугленные трупы лошадей и людей и черный песок.

Прежде чем я успела осознать случившееся, Като подбежал ко мне и схватил. Он перекинул меня через плечо, как газель на охоте, вскочил на лошадь, а потом усадил меня перед собой. Като пнул лошадь, и она понесла меня прочь от моих надежд. На сей раз мой пах правильно расположился в седле, так что хоть оно меня не било. Но спине, еще кричавшей от боли, это не помогло. Я пыталась разглядеть Зедру, или Кеву, или хотя бы Марота, но все застилал дым, а мы неслись прочь. Прочь от йотридов, которые появились из дыма и бросились за нами в погоню, так бесстрашно, несмотря… несмотря на нечто огромное в небе, крылатое и чудовищное.

В дымке я не могла видеть ясно, но ангел преобразился. Голова его была в облаке, ноги с гору величиной нависали над землей, крылья хлопали с грохотом, заглушающим шум битвы.

Но сейчас меня беспокоила земная проблема. Нельзя дать Като увезти меня. Я не буду пленницей, ни его, ни чьей-то еще. Я глубоко вдохнула, затем дернулась вперед и головой ударила его в подбородок. Он вскрикнул и ослабил хватку. Я скользнула в сторону, свалилась с лошади и.

Ударилась о песок. От толчка меня подбросило в воздух, я опять ударилась и покатилась по земле, изо рта лилась кровь, кости выли и хрустели, и повсюду мерцали звезды. Атакующие конники едва не затоптали меня, их копыта швыряли песок мне в лицо, но зато это были йотриды.

Наконец я остановилась и перекатилась на живот, чтобы видеть, от кого они убегают – это был летящий гигант с сотнями хлопающих черных и золотых крыльев. Лицо чудища было все в ячейках глазных мешков, они нависали друг над другом, и каждый смотрел в свою сторону. Все семнадцать щупалец сжимали мечи, клинки сверкали как цветные кристаллы – синим, красным, зеленым и множеством промежуточных оттенков. Неужели этот ангел и есть Марот в его подлинном и полном обличье?

А напротив Марота в небе возвышалась Марада, султанша племени маридов. Три ее головы казались ужасающе человеческими и более устрашающими, чем извивающиеся змеи, составлявшие ее тело. Ледяным дыханием Марада ударила в крылатого ангела, но тот даже не дрогнул.

Три меча, все с кристально-красными клинками, выскользнули из щупалец Марота и пронзили тело Марады. А потом Марот со скоростью колибри замахал крыльями, подлетел и ударил Мараду в шею. Струя воздуха раздвинула облака, и отрубленная голова, прочертив по небу кровавую полосу, разорвалась в черном облаке дыма.

У Селены, наверное, голова закружилась при виде того, как сражается ее ангел. Даже для меня в этом было что-то волшебное. Это… успокаивало… Ведь что бы я ни сделала, я никогда не была столь ужасной, как эти джинн и ангел, сражающиеся в небе. Раз такое существовало, если мы могли быть свидетелями подобных событий, попадая под их влияние, значит, все не только на нашей совести, мы же муравьи в сравнении с ними.

Или, может быть, это боль, разбитыми колоколами звеневшая в каждой кости моего тела, ввергла меня в одурь спутанных мыслей. Но не важно, если это конец – значит, я умру, глядя на чудеса.

Надо мной нависли тени знакомых людей. Пашанг и Эше опустились рядом.

– Ты можешь идти? – спросил Пашанг, выводя меня из оцепенения.

Мне не удалось даже покачать головой.

– Целителя! Найдите целителя! – крикнул Эше. – Мои кровавые руны не могут починить сломанные кости!

– Мы должны… помочь Кеве. – Я не знала, издала ли хоть звук. Пашанг и Эше приблизили уши к моему лицу. – Помогите Кеве убить Марота, – сказала я.

По небу прокатился вой, как при рождении и смерти тысячи демонов. Еще одна голова Марады отлетела в сторону, забрызгала облака кровью, а потом испарилась как дым, устремившись к земле.

– Что за адская штука там болтается? – спросил Эше.

Ну конечно, он же не видел Мараду. Он видел только Марота. По какой-то причине ангел вышел из-за покрова, а джинн – нет.

– Там еще что-то есть, – ответил Пашанг. – Если прищуриться, можно видеть его контур на фоне неба.

Он просунул руку мне под спину. У меня от боли замелькали звезды перед глазами. Я вскрикнула, и Пашанг меня отпустил.

– Возьми… мою руку, – пробормотала я, обращаясь к кому-то из них. – Кажется… я наконец поняла, как это работает. Мы должны… молиться.

Эше покачал головой, словно гневаясь, что я даже предлагаю такое:

– Нет. Нужно положить тебя на носилки и уходить отсюда.

Топот приближавшихся лошадей укачивал, я едва не заснула. Почему йотриды теперь скачут прочь от гулямов, которых разбили? Что за джинн мог заставить их бежать от врагов-людей к врагу-ангелу?

Что это, улюлюканье? Оно усиливалось бесконечным грохотом скачки и пронзительным ритмом, которым славились гулямы.

А тем временем цепкое щупальце Марота обвило последнюю голову Мариды, оторвало ее и отбросило на сотню миль. Тело султанши джиннов обратилось в кровь и дым. Неужели Марот победил? И все кончено?

Я закашлялась кровью и слюной. Улюлюканье гулямов усилилось и теперь неслось отовсюду. Като говорил, что они не боятся ангелов, но похоже, они и нас не боятся. Мрачный взгляд Пашанга сказал мне, что они окружили нас. Мы проигрываем. Их подкрепление прибыло, а наши силгизы еще в нескольких днях пути.

В небе над Маротом появилась дыра, сквозь которую виднелось черное звездное небо. И оттуда спустилась женщина со сверкающими сине-зелеными павлиньими крыльями, держащая в руках скипетр. Ее длинные черные волосы напомнили мне о матери, какой я ее в последний раз видела восемь лет назад. Более того, сам вид этой женщины смягчил мою боль.

Лат с павлиньими крыльями, держащая величественный золотой скипетр, – так Пашанг описывал свое третье видение. Это в самом деле она? Богиня?

Она направила на Марота скипетр, излучавший ослепительное свечение, которое стало целительным бальзамом для моей боли, надеждой со звездных небес, ореолом чистого света и навевало приятные воспоминания, может быть, и не мои.

Ангел превратился в кристалл и взорвался, волны крика сотрясли воздух, а останки разлетелись во все стороны и просыпались на нас бескровным градом чистых и сияющих бриллиантов. Даже внутренности у божества прекрасны.

Но, во имя Лат, означало ли это, что Марот теперь мертв? Она уничтожила его так легко, как могла лишь подлинная богиня.

После гибели ангела гулямы только заулюлюкали громче. Прав был Като, так здесь и произошло. Эше, Пашанг и я наблюдали, разинув рты. Мне казалось, теперь все мы можем ее видеть. Наконец-то Лат явила себя.

– Это же мое последнее видение, – восторженно произнес Пашанг. – Это… это Она.

– Это правда Лат? – спросила я, еще раз содрогнувшись от пронизывающей боли в разбитой спине.

Пашанг взял мою руку:

– Давай помолимся. Ради этого все и было.

Эше разъединил наши сцепленные руки.

– Она же убила ангела. Не о чем больше молиться!

– Эше прав, – согласилась я. – Думаю, с меня хватит.

Пашанг ударил кулаком по песку:

– Чего хватит, жизни? Гулямы намерены уничтожить нас. Почему бы вместо этого не вознестись?

Вознестись? Это слово отчего-то казалось таким… соблазнительным. Вознестись, стать выше всей этой крови и смерти. Посмеяться над стрелами, которые посылают в нас люди, как будто мы – облака. Быть как джинны… как ангелы… даже как боги.

Пашанг протянул руку. Я потянулась к ней, но Эше ее оттолкнул.

– Лучше умереть, – сказал Эше. – Разве ты не помнишь, Сира? Марот дал тебе способность соединять звезды, чтобы вы с Зедрой могли нести беды. Ты не должна использовать этот дар, и особенно в таком отчаянии!

Пашанг глянул ему в лицо:

– Мы идем по пути, которого тебе никогда не понять. Я здесь для того, чтобы убрать препятствия на этом пути. Я неплохо к тебе отношусь, Эше, но тебе лучше не становиться одним из них. Есть только один вариант – поражение либо окончательная победа.

Победа. Я хотела ее. И как я могла позволить нам проиграть сейчас, когда мы от нее так близко?

На нас дождем посыпались стрелы. Всюду с бесконечным, душераздирающим предсмертным криком падали йотриды. Некоторые атаковали окружающих гулямов, может быть, вопреки здравому смыслу надеясь вырваться. Но, учитывая, что крики гулямов раздавались со всех сторон, йотридов могли спасти разве что крылья.

– Не сдаваться! – призвал Пашанг. – Сражайтесь, пока пески не выпьют всю вашу кровь!

Мы оказались среди моря умирающих лошадей и людей. В океане песка, крови и страха. Непрерывно летели стрелы. Йотриды подбежали к нам и подняли над нашими головами щиты, закрывая солнце и небо. По щитам колотили падающие на них стрелы.

Пашанг в третий раз протянул руку:

– Возьми меня за руку, Сира. Мы можем лечь под этот песок или подняться к облакам.

Эше рухнул на землю – стрела ударила ему в ногу.

– Не делай этого, Сира! Есть судьба хуже смерти!

Судьба хуже смерти. Это и есть наш путь? Но я не могла согласиться. Нет судьбы хуже смерти, хуже, чем обратиться в ничто. Пока есть жизнь, есть надежда.

А тебя, Эше, я никогда не дам в обиду.

Атакующие со всех сторон гулямы прекратили кричать и улюлюкать. Звуки терзали меня – разрывы бомб, гибнущие лошади, гул выстрелов и хрипы посреди скрежета стали, последние крики жизни. Еще хуже были запахи гнили, желчи и серы, дух поражения. Но я ничего не могла поделать, я лежала, и вопящая боль в спине не давала пошевелиться.

Как бы ни была мучительна боль, я не выберу смерть. Я вспомнила жгучую печаль того дня, когда из юрты в Пустоши меня везли в новый дом, и ту леденящую бездну, когда я прощалась с братом и Тамазом, когда плакала в каком-то храме Зелтурии. Да, я желала смерти, но это было, когда я в бессилии зависела от чужих обещаний. А теперь, с молитвой, я все могу изменить.

Вместо того чтобы вести своих людей в адский последний бой, Пашанг оставался здесь, стоял на коленях рядом со мной.

– Судьба хуже смерти, – повторил он. – Да, дела уже совсем плохи. Может быть, Эше прав. Давай просто умрем.

Я каким-то чудом отчетливо слышала его речь, как звон колокола среди всей этой какофонии ужаса. Безнадежная речь. Даже грозный каган Пашанг потерял решимость и превратился из мужчины в мальчика, когда петля затянулась.

Все вокруг заливала кровь – гулямы начали яростную резню. Но каким-то образом, непонятно откуда, я почувствовала запах цветов.

Эше скрючился со мной рядом, пытаясь держаться ниже.

– Жаль, что нет маковых зерен.

Как печально сдаваться. Добровольно идти на смерть из-за чужих интересов. Зедра победила, но только потому, что мы выбрали поражение.

Совсем рядом со мной рухнула лошадь, раненная просвистевшей пулей. Всадник врезался в Эше и перекатился через него. Обмочился в шаровары и уткнулся в песок залитым кровью лицом, ожидая смерти. Наши защитники падали один за другим, сраженные пулями.

Пашанг тоже ожидал смерти и не молился. Он взглянул на меня, а я на него. Вознестись… теперь это звучало намного лучше.

Я схватила его за руку. Он напомнил мне мальчика из старых воспоминаний, когда он упал в яму и сломал ногу. Только я тогда помогла ему выбраться и обработала рану. Шепотом я назвала его так, как в те дни, когда мы были детьми, и мы оба улыбнулись.

Мы вдвоем молились под темным и смутным небом. Мы молились о жизни. О свободе. Мы молились о победе и доме.

Звезды вспыхнули и поплыли над моим телом как рой светлячков. Я соединяла их мерцание, втягивая их орбиты одна в другую. Над моей головой, сбоку и над животом. А последняя звезда была цвета крови, я коснулась ее, и она закричала.

Толпа обезумевших гулямов уже нависала над нами, к нам тянулись аркебузы, ятаганы и копья, а небо приобрело цвет ржавчины.

И вдруг оно разорвалось как холст. Из разрыва высунулась жилистая ладонь, а за ней – покрытая глазами рука. Она ухватила женщину с павлиньими крыльями. Та задергалась и уронила свой скипетр, приземлившийся где-то далеко. Глаза на руке моргали и меняли направление взгляда сотню раз за секунду, а зрачки постоянно меняли цвет. А потом рука раздавила женщину. Сжала так, что та разорвалась кровавыми клочьями.

Окровавленные пальцы начертили что-то на облаке. Это напоминало дерево. Мы с Эше наблюдали происходящее с ужасом. Пашанг – с восторгом. Кровавая руна засветилась, и рука скрылась в трещине.

Надвигающихся на нас гулямов разрывало, головы разлетались, как кровавое извержение вулкана. Воздух наполнился смрадом желчи, вокруг нас разлились реки внутренностей. Что это? О чем я молилась? И вот это – победа? Это – вознесение?

– Как я был не прав, – рассмеялся Пашанг, весь залитый кровью. – Это лучше, гораздо лучше, чем смерть!

И громом ударила мысль: это я сейчас убила богиню?

33. Зедра

Прижимая к груди малыша Селука, я слилась с вонючей толпой беженцев, бредущих по дороге к Доруду. Мы сбежали из сражения целыми и невредимыми, но теперь нам предстояло утомительное путешествие по пустынной земле с колючим кустарником, которая, казалось, ненавидит все, что на ней живет. От палящего высоко над головой солнца мне хотелось скинуть одежду и нырнуть в ледяную воду… Но я была слишком далеко от бассейнов гарема.

Вскоре Селук расплакался – он хотел пить. Непонятно по какой причине, будь она проклята, у меня никогда не было молока, и я клянчила воду или молоко, сначала у грузной щербатой женщины с двумя младенцами, потом у мужчины в лохмотьях и с раздутым лицом; у чумазых брата с сестрой, ростом едва мне по пояс – что случилось с их родителями?

У стольких людей не оказалось ни капли. Или, возможно, они приберегали все для себя, как должен делать каждый, кто хочет выжить. Если бы только мои кровавые руны могли наколдовать еду и молоко, как умела бабушка Веры.

Чумазая девчушка сунула руку в кафтан и кое-что предложила мне – зажаренную до твердой корки саранчу. Нет, я не стану кормить своего сына мерзостью, порожденной Сирой. И я терпела его плач. Но мы хотя бы выжили.

Я не знала, кто выиграл сражение, на земле и на небе. Я надеялась этого и не узнать, пока не окажусь в Доруде. Больше ничто не имело значения, нужно только добраться к Великому визирю Баркаму, в безопасность. Но сначала нужно выжить в пути.

Наверное, мне следовало принести в жертву Селену, когда у меня была такая возможность. Конечно, тем самым я прокляла бы эту землю, но лучше править проклятой землей, чем умереть. Я проиграла, потому что не была готова идти до конца. Может, и Потомки исчезли, потому что не обладали той же жестокостью, что и враги, и поэтому нас снова и снова сокрушали, пока не раздавили окончательно.

Малыш Селук плакал все громче… Но какое облегчение – чувствовать его тепло у груди. Кева. Кева его спас, выхватил из замороженных рук Марота и передал Сади, а она мне. И теперь… теперь нужно просто идти. Дышать. Если мы окажемся в Доруде, у нас будет шанс.

Земля задрожала от топота приближающихся лошадей, и каждый удар копытом наполнял мое сердце страхом. Я обернулась и увидела на горизонте йотридов. Я чуть не лишилась чувств от слабости.

Как глупо было питать надежду.

И вскоре я уже сидела в экипаже, пленница йотридов, окруживших меня и ребенка. Умолять их было бесполезно.

Они так крепко связали мне руки, что я почти их не чувствовала. Можно даже не пытаться писать кровавые руны. Напротив сидела женщина с короткими волосами и заляпанным копотью и грязью лицом. Она покормила малыша Селука кобыльим молоком, капнув в рот с пальца, и это его успокоило. Я узнала эти изящные руки, кинжалы по бокам и даже форму груди. Это была Эльнура, в которую я вселилась, чтобы убить Пашанга и Сиру.

Она не сводила с меня полного ненависти взгляда, даже когда укачивала Селука. Что я могла сказать, чтобы уговорить ее помочь мне?

– У тебя есть дети?

Она покачала головой:

– Только один мертворожденный.

– У меня… было несколько таких. Это так подавляет. Как будто затмение скрыло весь свет. – От отчаяния у меня встал комок в горле. – Ты же ведь не обидишь моего сына, правда?

Она понурила плечи:

– Я сделаю то, что мне велят.

Что ей велят. Но кто это может быть, как не Пашанг? Самый жестокий человек в стране. От йотридки и не приходилось ждать большего.

– Я сожалею о том, что с тобой сделала, – сказала я.

Но гораздо больше я сожалела, что не сумела убить Сиру и Пашанга.

Эльнура усмехнулась:

– Ну да, как же.

– Ты не слишком-то разговорчива, да? Возможно, это мои последние минуты. Скажи мне что-нибудь хорошее. Что угодно. Прошу тебя, не делай эти минуты слишком ужасными.

Я на самом деле чувствовала, что приближается конец. Смерть. Наконец-то. Горло болело, и я никак не могла перестать отбивать ногой ритм по полу экипажа: топ-топ-топ. Предсмертная дрожь.

Она вздохнула:

– Мы только что закончили сражаться в битве, которую устроила ты. Гулямы застрелили из аркебуз четырех моих двоюродных братьев. Мой младший брат потерял ногу. А милая девушка, которая мечтала выйти за него, сгорела насмерть. Так, может, это тебе стоит сказать мне что-нибудь хорошее?

Дверца экипажа распахнулась. Внутрь забрался Пашанг, с головы до пят заляпанный кровью и с книгой в руке. На обложке было написано: «Мелодия Норы». Пашанг открыл книгу и показал мне.

На странице блестела кровавая руна – семь звезд и глаз. Руна, переписывающая память, и ее можно начертать лишь кровью бога и еще несколькими редкими типами.

– Кстати, у тебя красивая улыбка, – сказал Пашанг.

Какое странное приветствие. Он развязал мне руки. Их начало покалывать по мере того, как приливала кровь.

– Ты никогда не видел моей улыбки и никогда не увидишь.

Он погладил малыша Селука по щеке, и это внушило мне надежду и одновременно ужаснуло, учитывая, что в последнее время все мои надежды рушились.

– Твоя долгая жизнь подходит к концу, Зедра. Но Сира тебя не обманула – мы не причиним боли ни тебе, ни твоему сыну. Эта кровавая руна, – сказал он, – похлопав по странице, – твоя подлинная личность.

Я засопела, пытаясь понять его слова.

– Ты хочешь подменить мои воспоминания? Но тогда я стану кем-то другим, – вздохнула я. – Значит… вот что имела в виду Сира. Если я перестану быть Зедрой, то разучусь писать кровавые руны и переселять душу.

– Ты не станешь кем-то другим. Ты будешь собой. Норой – девушкой, в чье тело ты вселилась.

Ну конечно. Я всегда удивлялась, почему у меня такое юное тело и воспоминания старухи. Я не носила маску мага, но все же убедила себя, что ношу, дабы обосновать, почему мне больше не сто лет. Однако ничто не могло объяснить, почему во мне не течет кровь Хисти, кровь бога, почему моя кровь такая заурядная.

– Ты ее знал? – спросила я. – Видел ее улыбку?

Пашанг вытер с глаза кровь.

– Я подвел ее вместе со всем ее племенем. С этого-то все и началось – с моей слабости. Скажи, Зедра, ты готова попросить прощения перед смертью?

Я покачала головой:

– У кого? Стоят ли они того, чтобы просить у них прощения? Кто настолько чудесен, что его прощение меня спасет? По правде говоря, мы все застряли в кошмарном водовороте и пытаемся раскроить друг друга на кусочки, чтобы спастись. А если кто и не находится в этом водовороте, значит, за него там убивает кто-то другой. – Я посмотрела на сына, спящего на руках у врага: – Не считая детей. Только их прощение мне нужно.

– Я тоже считаю мольбы о прощении бесполезными. Может, мои хорошие поступки и перевесят плохие, на что надеются многие убийцы. Начну с твоего сына. Он останется с нами. Мы его воспитаем. Он будет Селуком-заложником, впервые за долгое время.

Это хотя бы лучше, чем смерть. Но мой сын должен был стать падишахом Последнего часа. Объединить восток. Стать щитом от Великого ужаса. И он оказался даже не Потомком и, конечно же, не Селуком. Он всего лишь сын какого-то злобного ангела, и, наверное, самое большее, на что он может надеяться, – это просто жить.

– А Нора? Что будет с ней?

Пашанг пожал плечами:

– Это решать Сире.

– Хотя какая разница, правда? Я ведь не она. А я умру… наконец-то умру. Благодарение Лат. Все лучше, чем снова и снова переживать эту боль – боль людей, которые давно мертвы и никогда не вернутся.

– Они вернутся. В наших сердцах. Чтобы отделиться от государств Селуков с севера и с востока, мы примем Путь потомков как официальную религию Аланьи. Это предложила Сира.

Что ж, если нас будут помнить и почитать, это уже лучше, чем полное уничтожение.

– А Като? Он жив?

Лишь сейчас я вспомнила о тех, кого подвергла опасности. У них ведь тоже были семьи, заслуживающие не только слез. Лишь теперь я глотнула их печаль. Горькую печаль.

– А Селена? – спросила я.

– О Като я ничего не знаю. А Селена – наша пленница. Интересно, что предложит император Крестеса за ее возвращение.

– Она должна вернуться домой, она это заслужила. – Селену я тоже страшно подвела и теперь могла надеяться лишь на то, что ее отец даст йотридам все, чего они пожелают. – А Кярс?

– Он потерял слишком много людей, и мы собираемся осадить Песчаный дворец. Если Кярсу хватит ума, он уйдет в Мерву или в Зелтурию, пока мы еще не успели окружить дворец. Можно считать, Кандбаджар уже наш.

– Кандбаджар – это лишь один город. Вам придется завоевать и остальную Аланью. А Кярс. Он захочет отобрать сына. И меня.

Начав эту войну, я покончила с шестивековым правлением Селуков в Кандбаджаре. И если словам Пашанга можно верить, возродила Путь потомков. Как же странно – все потерять и все равно победить.

– Конечно, он захочет получить вас обратно. Превосходная наживка. – Пашанг потянулся и зевнул. – Война – это только начало. Мне стоит поблагодарить тебя за то, что развязала ее. Если честно, ты мне даже нравишься, Зедра. Жаль, что тебя не станет. Боюсь, Нора и близко с тобой не сравнится.

Ну надо же, похвала.

– Сделай мне еще одно одолжение… – Я задохнулась от стыда и в конце концов не смогла сдержать слезы. – Не рассказывай обо мне моему сыну. Он не должен знать, какой ужасной была его мать. Если Нора такая заурядная, как ты говоришь, она будет ему гораздо лучшей матерью, чем я.

– Да брось, я был бы счастлив, если бы у меня была такая мать, как ты. – Пашанг хохотнул. – Но ты права. Думаю, будет лучше, если все тебя забудут. – Он протянул мне книгу, открытую на странице с кровавой руной: – Пора тебе в последний раз помолиться.

Значит, я умру как Зедра, гордая дочь Хисти. Но я ведь не была ею? Я воевала за свою кровь, хотя она не текла в моих жилах, как и у моего сына. Настоящая Зедра, ее душа, наверняка в Барзахе. Я была лишь тенью. Миражом.

Все было бессмысленно. Просто интриги злобного ангела, желающего проклясть эту землю.

Я поцеловала спящего сына в лоб:

– Прощай, Селук.

Я сделала глубокий вдох, последний в качестве Зедры, вытянула палец и коснулась руны.

Эпилог. Сира

Когда мы приехали, дворец был пуст. Похоже, Кярсу хватило времени, чтобы погрузить сокровищницу и сбежать из города, оставив нас в шатком положении. Но Кандбаджар, мой дом, сам по себе был сокровищем.

Первые ночи в Песчаном дворце были тяжелыми, и не только из-за моих ноющих костей. Лежа на шелковых простынях и глядя на молодую луну за окном, я бесконечно размышляла обо всем, что совершила, и не могла ни есть, ни спать.

Неужели Лат и правда мертва? Чья рука ее сокрушила? Чего хотел Марот? Нет, не Марот, а тот, кому он служил.

«Это не игра, где ты просто пешка, которую приносят в жертву», – сказал Марот, когда мы боролись с ним в соборе святого Базиля. «И я буду страдать из-за своего поражения, но не один», – сказал он в пустыне. Но если Марот – пешка, то кто тогда я? Кто все мы?

И почему Марот оставил нам две мелодии, если хотел лишь одного – чтобы мы убили Лат?

Я хотела спросить Эше, но он со мной не разговаривал. Когда мы вернулись в Кандбаджар, он покинул дворец, и я не знала, куда он пошел. Из-за больной спины я не могла бродить вокруг в поисках, но позже услышала, что он в своем доме в Стеклянном квартале. Я попросила его прийти во дворец, но он не послушался, тогда я отправилась к нему в сопровождении охраны.

Я увидела его через окно, но дверь он не открыл. Я умоляла и плакала, говорила, как сильно его люблю, но он отказался со мной говорить. Йотриды предложили выломать дверь, но если он не хочет меня видеть, то я не стану его принуждать.

Последние слова он сказал мне по пути из мерзкой пустыни в Кандбаджар. Сказал, что я «прокляла эти земли» и через десять лет кровавая чума «охватит всю Аланью», как когда-то Химьяр. Я виновата в том, что не прислушалась к его совету, не согласилась признать поражение, не умерла, как было предначертано.

В конце концов оказалось, что меня просто использовали. Как и Зедру. Даже Марота. Но кто или что за этим стояло, я не знала. Марот упоминал своего отца и бабушку… и что они пока не смотрят в нашу сторону. Так кто же дергал его за ниточки? Быть может. Спящая?

И что насчет Кровавой звезды? И Утренней звезды? Что они такое? Как стали одним целым? Почему Марот учил нас, как использовать их для колдовства? Что происходит высоко на небесах, так высоко, что мы кажемся оттуда меньше муравьев?

Слишком много вопросов и ни одного ответа.

Неделю спустя прибыли силгизы. Они заполонили весь горизонт за стенами города, как в тот день, когда и началась вся эта заварушка. Они были нам нужны, ведь йотриды не могли покорить всю Аланью, когда повсюду враги. Так что после напряженных переговоров мы все сидели кружком на полу тронного зала, и Гокберк, новый каган силгизов, которого я ненавидела, потому что в детстве он затоптал щенка, в конце концов согласился заключить союз. В обмен мы пообещали ему речные земли к востоку от Доруда, хотя пока их не покорили. Пашанг позже сказал мне, что, когда все уляжется, прикажет задушить Гокберка, просто на всякий случай.

Чтобы скрепить союз, мы с Пашангом поженились. Церемония была не из тех, о которых грезят девушки моего возраста, но из этого вышло кое-что получше. Никто не занял трон, и мы решили, что все решения будет принимать совет из трех силгизов и трех йотридов.

Все быстро сообразили, что такой совет часто будет заходить в тупик, и дали мне решающий голос. Так я получила больше власти, чем рассчитывала, но, честно говоря, все это казалось таким ничтожным.

Потому что, как и в предыдущий раз, среди прибывших силгизов не было моей матери. Джихан сказал, что она при смерти, и хотя я не спрашивала, кто-то сообщил мне, что она еще дышит. Наверное, я не смогла бы вынести боли при мысли о том, что совершенно одинока в этом мире. Да и что бы она обо мне подумала? Гордилась бы дочерью, соединяющей звезды, с торчащим черным глазом, или пришла бы в ужас от того, на что мне пришлось пойти ради победы?

Обращение йотридов стало еще одной основой нашего союза. В день нашей свадьбы перед советом предстал ученый из Шелковых земель по имени Вафик, носивший высокую фетровую шляпу и металлическую застежку Философа. Он утверждал, что выучил наизусть все книги с изречениями Двенадцати предводителей Потомков – десятки томов, каждый из которых насчитывал сотни страниц и хранился на верхнем этаже Башни. Книги, запрещенные со времен святых правителей, их сохранили лишь Философы, как и все прочие знания. Он заявил, что возродит Путь, утверждая, что раз у силгизов нет книг, они не следуют Пути потомков должным образом, несмотря на искренность, с которой проклинали святых. И вот вожди обоих племен поклялись поклоняться одной лишь Лат и просить ее о заступничестве через Потомков, и только так.

А потом силгизы в порыве безумного фанатизма вытащили тела святых из храмов и сожгли их на костре в центре города, выбросили останки в канаву и закидали лошадиным навозом.

Началась драка. Многие йотриды, а также десятки тысяч горожан не могли с этим смириться, подняли бунт и объединились против силгизов, чтобы отстоять Путь, которого придерживались всю жизнь. Совет из семи человек собрался в тронном зале, чтобы принять решение, и разделился пополам: трое силгизов хотели навязать Путь потомков, а трое йотридов, включая Пашанга, настаивали на терпимости к обоим путям.

Я серьезно задумалась над их аргументами. Пожалуй, размышляла об этом больше, чем когда-либо. Селуки оставались поборниками Пути святых, и если мы не порвем с прошлым, то останемся в их тени. Хотя последователей Пути потомков было немного, больше всего их было в Мерве, куда направлялся Кярс, и если Зедра чему и научила меня, так это тому, что они заслуживают правосудия за пережитое.

И я порвала связи. Мы стреляли по бунтовщикам, горожанами и йотридам, убив сотни, но покончили с беспорядками и ясно дали понять: Путь потомков – единственная религия в новой Аланье.

Что теперь подумает обо мне Хизр Хаз, который, вероятно, уехал с Кярсом как его советник или пленник. Что подумает Эше? Кева? Озар? Хадрит? Мирима? И все же из этого я вынесла одну четкую мысль: как бы то ни было, придется выбрать сторону. Ты обязательно наживешь врагов. И мы продолжили в том же духе.

Но все это казалось таким ничтожным.

В ту ночь, когда мы подавили восстание, я навестила Нору и ее сына. Мы дали ему новое имя – Казин, в честь Двенадцатого предводителя Потомков, праправнука Зедры. Пашанг настоял, чтобы Нору держали поблизости, ведь она умела говорить и читать на всех языках. Не знаю, способна ли она писать кровавые руны и переселять душу, но проверить это можно и позже.

Бедняжка до сих пор горевала, как будто только что пережила гибель семьи и своего племени. Она сидела на кровати, уставившись в потолок, пока ее сын плакал в колыбели. Конечно, она даже не помнила, что стала матерью. Но Пашанг сказал, что она помогала воспитывать своих сестер, одна из которых жива. Я велела узнать, куда ее продали работорговцы, быть может, мы сумеем ее вернуть.

Селена подкатила меня к постели Норы и ушла успокаивать малыша. Трудно было поверить, что эта девушка – не Зедра. Темные мраморные глаза смотрели не так напряженно, а кудрявые волосы она зачесывала назад, а не набок. И все же что-то в ней было такое… Однажды она вышла в сад и собрала охапку красных тюльпанов, которые всегда любила Зедра. Я видела и как она кружится – так делала Зедра, когда счастлива. Она даже любила ледяные ванны.

– Пора ужинать? – спросила она.

Ее акцент был такой же сильный, как у меня, когда я только прибыла в гарем, а Зедра говорила на парамейском так, будто сама его придумала.

– Если ты хочешь ужинать, значит, пора, – улыбнулась я.

Однако Нора замялась. Похоже, она меня побаивалась.

– Я могу прогуляться по саду?

– Конечно. Я позову охрану.

Ее постоянно охраняли десять йотридов. Я предполагала, что очень скоро вокруг нее с сыном начнут плести интриги, и поэтому не теряла бдительности.

Прежде чем выйти, я сжала ее руку. О Лат, ладони у нас были одного размера. Раньше я не брала Зедру за руку и поэтому никогда такого не замечала. Я вспомнила тот день, когда обнаружила кровавый отпечаток ладони в парной, который идеально совпал с моей. Как не похожа я на ту плачущую девчушку, которая не вынесла бы даже интриг Хадрита, не говоря уже о замыслах ангела.

На следующий день Пашанг, Гокберк и я собрались в одном из залов поменьше и поуютней, чтобы обсудить наше послание крестейскому императору.

– Мы что, заключим союз с язычниками? – спросил Гокберк. Его лицо было обезображено шрамом, который начинался в том месте, где медведь оторвал ему ухо. – Чтобы убивать еретиков?

Пашанг пристрастился к розовому вину и вечно держал в руках кубок, хотя никогда не выглядел пьяным.

– Еретики. Язычники. Говоришь как четырехлетка, Гокберк.

В итоге мы потребовали крестейские аркебузы, бомбарды и механиков в обмен на Селену. Когда я ей об этом сказала, она пожала плечами и ответила:

– Можете отправить меня домой, но Архангел объявил, что я умру здесь, на востоке, у тебя на службе.

Приятно, когда рядом льстец. Но если бы решала я, то безусловно вернула бы ее домой. Как только мы заключим соглашение с императором, она уедет.

Кстати, о льстецах. Не буду врать, Вафик показался мне странным. У него были миндалевидные глаза выходца из Шелковых земель, редкая бородка и манеры ученого мужа. Похоже, он был помощником Великого философа Литани и очень много знал. Даже слишком много. Люди, которые много знают, становятся незаменимыми, и он всегда присутствовал на наших заседаниях.

Он ежедневно читал лекции о Пути потомков, и в зал набивались желающие стать миссионерами, точнее, Несущими свет, как он их называл.

– Скоро появится падишах Последнего дня, – говорил он. – Мы должны подготовиться к его прибытию, и самый лучший способ для этого – быть правоверными латианами. Мы должны оттачивать все, что делаем, ради одной цели – веры. Но наше оружие оттачивается знанием и потому ищите знания, даже если придется отправиться за ними в Шелковые земли…

Я задумалась, не придется ли нам однажды задушить и его, как Гокберка. Пока что его проповеди помогали двум ненавидящим друг друга племенам найти общую цель. Но если бы Вафик знал, что Лат, скорее всего, мертва, что бы он тогда сказал?

На следующее утро, когда совет собрался в тронном зале, появилась неожиданная посетительница – Рухи, закутанная в неизменную черную накидку. Уже довольно давно мы отправили Апостолам послание с требованием признать нашу власть, отречься от Пути святых и принять Путь потомков. Лучники Ока покинули город, и потому сообщение доставили всадники.

– Мы пришли, чтобы ответить на ваше послание, – сказала Рухи, стоя рядом с четырьмя другими Апостолами. Все они участвовали в том унизительном допросе в Зелтурии. – Апостолы Хисти считают этот дворец украденным, а его обитателей – ворами. Мы призываем вас покинуть дворец, вернуться на истинный путь и преклонить головы перед правосудием, во имя Лат и ее святых.

Довольно ожидаемо. Совет семерых, как мы официально себя называли, сидел справа и слева от меня, чуть ниже золотой оттоманки. Услышав слова Рухи, они заворчали, а я улыбнулась.

– Спасибо за ответ, – сказала я, вспомнив лекции Вафика. – Мы оттачиваем все, что делаем, ради одной цели – веры. Наше оружие – знания. Святая Зелтурия когда-то была средоточием знаний, Хисти и Потомки учили там человечество праведности, честности и почитанию богини. – Я подкатила свое кресло ближе к Рухи. – Скажи Апостолам, что очень скоро здесь снова засияет свет Потомков.

Конечно, мы не смогли бы удержать Аланью без Зелтурии. Апостолы не сдадутся без битвы, и мы уже начали ее планировать.

Рухи покачала головой:

– Я всегда знала, что ты гнилой фрукт. Но не ожидала… вот этого. Вернись на истинный путь, Сира. Он по-прежнему есть. Никогда не поздно.

Я раскинула руки:

– Вот истинный путь. Единственный. Лучше встаньте на него, пока еще не поздно.

Той ночью Пашанг спал со мной. Наконец-то. Ему пришлось быть аккуратным, потому что мои кости едва срослись. Поначалу было больно, но в конце довольно приятно. Потом мы сидели на балконе и слушали доклад разведчика-йотрида, наслаждаясь вином, яблоками и полуночным ветерком.

– Армия Кярса идет к Мерве. С ним маг Кева со своей возлюбленной, а его третий спутник известен как крестейский шпион. Однако Хизра Хаза среди них не замечено, так же как и командующего гулямами Като.

Вот, значит, куда они ушли. Я предполагала, что Кева вернется в Зелтурию, но, похоже, у него были другие планы. А шейх Хизр как раз может находиться в священном городе. Я надеялась, что Като превратился в лужицу крови в пустыне.

Пашанг допил розовое вино и снова наполнил кубок.

– Дети Мансура… Один из них – настоящий мужчина, прямо как я. Он не позволит Кярсу так легко войти в Мерву, тем более после содеянного с Мансуром.

Мысль о том, что кто-то разделается с Кярсом вместо нас, была слишком хороша, чтобы быть правдой.

– Но если они объединятся и Баркам тоже пойдет на нас войной. – Я выплеснула свое вино на пол.

– Это же настоящее сокровище, не трать его зря! – сказал Пашанг, щелкнув пальцами евнуху, и тот бросился вытирать пролитое вино. – Давай поступим по-умному. Отправим лазутчиков в оба лагеря, устроим там пожары, и пусть они думают друг на друга. Вряд ли это будет сложно.

– А как насчет Зелтурии? Разве нам не стоит сосредоточиться на ней? Ты только представь, как все будут потрясены, когда мы захватим центр нашей веры.

– Настолько потрясены, что все латианские государства объединятся против нас?

Мы строили планы и заговоры, пока я не одурела от вина.

На следующий вечер он наконец-то пришел меня проведать. Эше. Я ведь написала ему, что без его наставлений обречена наслать на мир ужасы, о которых он предупреждал.

Но я ошиблась. Он пришел не поэтому.

Селена выкатила меня в сад и оставила нас вдвоем. На небе висел тонкий месяц, молочно-белый и яркий. Вокруг порхали светлячки, но не зеленые. На бутонах красных тюльпанов блестела густая роса, увлажняющая воздух.

– Я совершил ошибку, – сказал он. – В тот день, когда, рискуя жизнью, привез тебя в Зелтурию. Нужно было оставить тебя умирать. Если бы я только знал…

Услышав эти слова, я впервые за много дней заплакала.

– А я не жалею, что спасла тебя, и никогда не пожалею.

Он так осунулся. Он вообще ест? А мешки под глазами ясно показывали, что он и не спит. Но в этом мы были похожи.

– Ты сделала выбор, Сира, но выбор неправильный. И теперь все пострадают. – Он покачал головой, словно стряхивая гнев: – Нет, это я сделал неправильный выбор. Это было мое испытание, а я позволил чувствам к тебе отравить мою кровь.

Неужели я настолько ужасна? Но я никогда этого не желала. Все это возложила на меня судьба, и весьма жестоко.

– Прости, – сказала я, словно извинялась за пролитое вино.

– Я пришел сказать, что отныне посвящу все свое время тому, чтобы остановить кровавую чуму. Она не должна поглотить нашу страну, как поглотила Химьяр. Не важно, кто правит, этого не хочет никто.

Его слова вселяли надежду. Значит, он не отвергает меня. Я все-таки ему нужна.

– Конечно, Эше. Я тоже этого хочу. И поддержу тебя всеми силами.

Он усмехнулся, и его улыбка была полна печали. По его бороде полились слезы.

– Думаешь, можно грешить, а потом получить прощение, просто извинившись? Ты попросила прощения у всех и у каждого, кого обрекла на страдания? Думаешь, можно грешить и получить прощение без справедливого суда? Нет прощения за то, что ты совершила, за то, что делаешь с этой страной каждый день.

Но так ли я отличаюсь от Тамаза? В отличие от него я не прячусь за йотридов, позволяя им проливать кровь, чтобы пол под моими ногами сверкал. Разве Эше не видит, что я, по крайней мере, не лицемерю?

Ветер зашелестел в пальмах и добавил холодка в мои слова.

– Правда в том, Эше… что ты никогда не просил прощения у Рухи. Ты ведь верил, что служишь высшей цели, несмотря на страдания, которые ей причинил. Но если ты не ценишь жизнь одного человека, значит, не ценишь и жизнь любого другого. А я сделала то, что должна была. Мне пришлось сделать ужасный выбор, но я хотя бы его сделала. Не переложила решение на другого. Это я проливаю кровь, я беру на душу грех, потому что именно это требуется, чтобы править Аланьей.

Эше повернулся ко мне спиной, словно ему противно было на меня смотреть.

– Ладно, находи себе оправдания, как и все остальные. Я никогда не утверждал, что я хороший человек, но надеялся, что ты такая. Поэтому мне так больно.

– Я тоже никогда такого не утверждала. Прости, что не послушала твоего совета, когда ты указывал мне путь, но если бы мне снова пришлось выбирать, я бы поступила так же. Мне надоело быть праведницей. Надоело быть хорошей.

– Я не сумел указать тебе путь… потому что не знал, где он. Я обрадовался, когда ты спасла нас. Я был счастлив, что могу дышать, даже ценой всего остального. Правда в том, что я ненавижу себя и мне противно видеть, что ты такая же.

– Как ты не понимаешь, Эше? Мы все такие. Слепой не может вести слепого!

После этого он ушел, оставив меня наедине с красными тюльпанами и светлячками.

Селена вкатила меня в комнату, на балкон с освежающим ветерком. Я посмотрела на Кандбаджар, он наконец-то выглядел таким мирным. И… таким ничтожным. Не таким должен быть дом. Это место не было наполнено надеждой. Здесь больше не было Эше, Зедры, Кярса, Тамаза, Озара, Миримы, Самбала, Веры, Хадрита. Их заменили люди со странными именами: Пашанг, Вафик, Гокберк, Нора, Селена. Неужели мой дом – это просто город под названием Кандбаджар? Упорядоченная груда глины, кирпичей и камня? Или домом его делают знакомые имена?

Неужели я проделала весь этот путь, сражалась в стольких битвах, только чтобы понять: назад пути нет? Что я не смогу вернуться в то время и в то место, где мы беспокоились только о мелочах, а звезды всего лишь освещали ночное небо? Неужели мой дом исчез навсегда и я буду вечно тосковать по нему?

Все изменилось и продолжает меняться. Новая Аланья, новый путь, новое место в центре этого мира. Вот для чего все это было. Быть может, надежда – и есть дом, который я построю на руинах того, что разрушила.

Глоссарий

Аланийцы – жители Аланьи.

Апостолы Хисти – религиозный орден, защитники Зелтурии, священного города латиан.

Ахрийя – темное божество, презираемое в латианской религии.

Баладикт (Барзак) – место, куда попадают души сразу после смерти.

Вограс – горный регион к северо-востоку от Аланьи, где находится исток реки Вограс.

Гулямы – преданные солдаты-невольники шаха Аланьи.

Джинн – невидимый дух, считающийся источником магии.

Забадары – конные воины, живущие в степях Сирма.

Йотриды – обитающее в Пустоши племя, подчиняющееся Селукам.

Кашанцы – жители Кашана.

Крестесцы – жители империи Крестес.

Лабашцы – жители Лабаша, государства к югу от Аланьи.

Латиане – люди, поклоняющиеся богине Лат.

Лидия – восточный континент, на котором находятся Сирм, Аланья и Кашан.

Лучники Ока – этосианский религиозный орден, доставляющий почту в Аланье, зародился в Лабаше.

Меджлис – парламент, состоящий из визирей и не обладающий реальной властью.

Море Ям-Сап – залив Кашанского моря в Химьяре. Падишах – правитель всех трех государств Селуков. Парамейский язык – литургический язык латианской религии, на котором говорят в Аланье.

Пасгардцы – жители Пасгарда, территории в составе империи Крестес.

Потомки – прямые наследники Отца Хисти; почитаются теми, кто следует Пути потомков.

Рубади – клан конных воинов-кочевников, родственный забадарам.

Рух – парамейское слово, означающее душу или дух.

Рутенцы – жители Рутении, страны к северу от Крестеса.

Саргосцы – жители Саргосы, зависимого от Крестеса государства на западе Юны.

Святые правители – последователи святого Хисти и правители Аланьи до Селуков. Почитаются теми, кто следует Пути святых.

Селуки – царская семья, правящая Сирмом, Аланьей и Кашаном.

Симург – мифическая гигантская птица.

Сирмяне – жители Сирма.

Силгизы – племя, обитающее в Пустоши и поклоняющееся Потомкам.

Темзийцы – жители Страны вечных льдов Темз, что к северу от Крестеса.

Фанаа – парамейское слово, означающее полное избавление от собственной личности и желаний.

Философы – орден ученых, располагающийся в Башне мудрости в Кандбаджаре.

Хазы – легендарные воины, защитники латианской веры.

Химьяры – жители султаната Химьяр, расположенного к югу от Аланьи.

Эджазцы – жители Эджаза, островного государства к югу от Сирма.

Этосиане – люди, поклоняющиеся Архангелу.

Экскувиторы – преданные телохранители крестесского императора.

Юна – западный континент, на котором находится Крестес.

Янычары – преданные солдаты-невольники шаха Сирма.

Примечания

1

Катоптрика – раздел оптики, разрабатывающий теорию изображений, даваемых зеркально отражающими поверхностями.

Content

Замиль Ахтар
Кровь завоевателя

1. Сира

2. Зедра

3. Сира

4. Зедра

5. Сира

6. Зедра

7. Сира

8. Зедра

9. Сира

10. Зедра

11. Сира

12. Зедра

13. Сира

14. Зедра

15. Сира

16. Зедра

17. Сира

18. Зедра

19. Сира

20. Зедра

21. Сира

22. Зедра

23. Сира

24. Зедра

25. Сира

26. Зедра

27. Сира

28. Зедра

29. Сира

30. Нора

31. Зедра

32. Сира

33. Зедра

Эпилог. Сира

Глоссарий

Примечания