Равиль Валиев

Крест

Пролог

Все было не так! И работа эта, будь она неладна, и возвращение в родной город… Все как будто бы выкраивалось из частичек вселенского пазла только лишь для того, чтобы Матвей закончил свою жизнь в этом старом цехе никому ненужного и заброшенного завода.

За чужие деньги и чужую ответственность… Он с ненавистью посмотрел на сумку, лежащую у его ног. Хотел ее пнуть, но, услышав какой-то шорох в стороне, напрягся и выглянул из-за кучи битого кирпича, за которой прятался.

Цех, в который угораздило попасть Матвею, был огромен. Он состоял из какого-то невероятного количества помещений, пристроек, лестниц и ответвлений. И все это было разрушено настолько основательно, что Матвей, даже в своей незавидной ситуации, возмущенно думал: «Как на вражеской территории, в самом деле».

Вырвано и вынесено было абсолютно все. Матвей не был знатоком конструкций подобного рода заводов, но еще по детским воспоминаниям, а было время, когда отец брал его с собой на работу, помнил большое количество грохочущих станков, пучки толстенных кабелей на стенах и огромные вентиляторы. А еще смешные, почти игрушечные электрокары, снующие в суете производства. Которые так понравились маленькому мальчику Матюше, прячущему ладошку в надежной отцовской руке.

Теперь от этого всего остались только память, голые стены и перерытые полы.

Матвей, в своем паническом бегстве, влетел в это помещение и рухнул за внушительную кучу строительного мусора, опасно нависающей над глубокой траншеей с разрушенными кирпичными стенками. Судорожно перевел дыхание и с облегчением откинулся на спину.

Глядя в высокий выщербленный потолок, он заново прокрутил в голове все факты сегодняшнего дня, которые, стоило это признать, связывались в столь плотный узел, что разрубить его могло только божественное провидение. Которое что-то не спешило проявлять себя…

Неожиданно Матвей уловил тихий, на грани слышимости разговор — слух истончился до такой степени, что ему казалось, что он может услышать звук пролетающей в десяти метрах мухи. Осторожно вытянулся и выглянул поверх кирпичной насыпи. А вот это стало роковой ошибкой — своим движением он нарушил неустойчивое равновесие, сохраняющееся здесь годами. Вся мешанина строительного мусора опасно зашевелилас, ь и Матвей, раскинув руки, прижался к поверхности, пытаясь остановить движение. На секунду ему показалось, что это удалось, но тут его правая нога внезапно потеряла опору. Чтобы удержаться на крутом склоне он схватился за выступающий кусок бетона, но тот, предательски вывернувшись, с грохотом покатился вниз, рождая небольшую лавину. Матвей сдался и, оседлав поток, в клубах пыли, сполз на самое дно канала. Следом, с остатками мусора, словно верный пес, приехала сумка.

Едва стих стук последнего скатившегося камешка, Матвей замер, нервно прислушиваясь к звукам. Было поздно — шаги преследователей стали приближаться. А то, что это были именно они, он убедился тотчас же — недалеко раздался картавый крик главаря.

— Ну чё там, Петруха?

Петруха, после паузы ответил, оказавшись настолько близко от Матвея, что тот вздрогнул.

— Да здесь он где-то! Притаился, скотина!

Матвей похолодел. Страх вновь начал туманить его сознание. Он в панике огляделся.

Канал уходил к дальней стороне цеха и там делал резкий поворот. Что было за ним Матвей даже не догадывался. А вот другой его конец, куда он как раз и угодил, оканчивался почти отвесной насыпью. И голос крепыша доносился именно оттуда. Ситуация становилась все более тупиковой.

От беспомощности закружилась голова. Он в отчаянии схватил кусок того самого вероломного бетона, оценивающе подбросил на ладошке и откинул в сторону. Его блуждающий взгляд упал на остаток кирпичной стены, из которой многообещающе торчал кусок рифлёного металлического стержня, толщиной с большой палец его руки.

Не веря себе и боясь спугнуть наступившую тревожную тишину, он осторожно взялся за покрытую коркой ржавчины арматуру и сильно дернул. Но его ждало жестокое разочарование — проклятый кусок металла неожиданно крепко сидел в растворе, зажатый кирпичами.

Он несколько секунд оглушенно смотрел на него, не веря в случившуюся несправедливость. Сейчас для Матвея в этом металлическом стержне воплотилось все его понимание безопасности — это был и меч-кладенец, и автомат Калашникова, и даже его потерянная в бою пресловутая бита. Только они могли спасти его от неминуемой смерти.

Краем сознания, еще сохранившим трезвость мышления, Матвей четко оценивал всю абсурдность своих ожиданий — против трех пистолетов в умелых руках нет никаких шансов. И не было бы даже у супергероя Стивена Сигала, освобождающего авианосцы в одиночку.

Матвей осознавал это, но ничего не мог поделать с древними инстинктами, твердящими о том, что добро должно быть с кулаками. «А в нашем случае — с арматурой» — вконец разозлившись, он начал выворачивать из стены этот сомнительный символ возмездия.

Меж тем, изрядно приблизившийся главарь картаво вещал в пространство, явно имея в виду, что Матвей его слышит.

— Слышь, мужик! Ты не очкуй! Отдай нам сумку — и мы тебя отпустим! На хрен ты нам сдался! Этот жмур сразу бы отдал — тоже жив был бы!

Матвей, ни на секунду не отвлекаясь, еще энергичней расшатывал стержень. Сдаваясь его усилиям, тот, миллиметр за миллиметром все же начал высвобождаться из своего места.

— Хочешь — оставь ты эту сумку, где-нибудь на видном месте, а сам вали! Ты нам не нужен! — продолжал разоряться главарь. — Ты ведь не думай, мужик! Мы ведь не какие-то там мокрушники! А с корефаном твоим рамс получился — нам ведь только сумка нужна… отдал бы он ее — и домой бы поехал… а, мужик? А у тебя есть еще шанс!

В конце концов Матвей вложил все силы в последний рывок и вырвал-таки этот меч короля Артура из стены!

Но тут случилось то, чего он никак не мог ожидать — часть кладки, расшатанная его лихорадочными движениями, начала на глазах разрушаться!

Старый раствор больше не сдерживал кирпич от оков гравитации, и вся стена, с грохотом, испугавшим его до полусмерти, рухнула вниз. При этом, едва не засыпав ошеломленного Матвея. Огромный клуб пыли и праха взметнулся до потолка цеха, затмив дневной свет, слабым потоком струившийся из разбитых окон под потолком. И в этом облаке, мгновенно облепившем все вокруг серым саваном, зацокали пули, высекая искры из осколков кирпича.

Матвей вскочил и, закинув сумку за спину, пыльным дьяволом рванул по дну канавы. К его невероятной удаче, за поворотом оказался вполне удобный подъем, выводящий к проему следующего цеха. Последнее, что он услышал за спиной — крик главаря в пыльном полумраке.

— Хорош, братва!!! Не стреляйте! Другу друга уложите! Никуда он не денется.

Часть первая

Уезжай, уезжай, уезжай,

так немного себе остается,

в теплой чашке смертей помешай

эту горечь и голод, и солнце.

Иосиф Бродский

Глава 1

Сознание возвращалось медленно, исподволь. Сначала появились тактильные ощущения — кожа почувствовала прикосновение простыни, легкий сквозняк шевелил волосы на голове. Затем возник звук — монотонный шелест, который необоримо тянул сознание обратно, в омут сна. Но именно этот назойливый шум заставлял непроснувшийся мозг отождествлять раздражение. Это было трудно — попытки вырваться из сладкого плена приводили только к еще большему погружению в его глубину.

Затем в набор вялых чувств резко вошел запах. Словно нож, он сразу и бесповоротно отсек сон от бодрствования. Пахло оладьями. Чудесными, ароматными и только такими, какие делает мама… Мама, мамочка.

Матвей потянулся и открыл глаза. Реальность сразу же расставила все по своим местам. Монотонный звук, так раздражавший сонный разум, оказался шумом капель, бьющего в окно дождя — в открытую форточку порывами задувало прохладным, влажным воздухом. Из-за закрытой двери доносились негромкие звуки и тихий женский напев. Матвей поежился, еще плотнее закутался в тонкое одеяло и, окончательно проснувшись, огляделся.

Господи, какое все вокруг привычное и родное! В полумраке рассвета он рассмотрел старый ковер, висящий на стене. В детстве это была огромная карта таинственного и обширного мира, неведомая никому кроме него. Маленький Матвей видел там загадочные острова, широкие проливы и скрытые дороги. Тысячи историй, интересных и захватывающих рождались в его голове, пока он вот так же лежал в утреннем томлении, ожидая когда мама, а чаще это все же был папа, позовут его завтракать. Открывалась дверь и в проеме возникала широкая фигура отца, в неизменном своем синем трико и майке — обычная его домашняя одежда. Пока Матвей был совсем маленьким, отец подходил к кровати, садился на край и начинал щекотать его. Матвей как мог уворачивался, сердился, но все заканчивалось его счастливым смехом и капитуляцией на руках отца. Когда он подрос, отец оставался в дверях и нарочито строго приказывал:

— Боец Подгорный! Пять волшебных дел зовут тебя!

Это была их игра — «Пять Волшебных Утренних Дел Настоящего Мальчика». Встать, сходить в туалет, умыться, позавтракать и почистить зубы. Потом было много других дел: зарядка, сборы в садик, потом в школу, а затем и в институт. Но эти пять дел были главными в любое утро…

Матвей повернулся на бок, пружины возмущенно скрипнули под его весом. Ну да — для его нынешних, почти девяноста килограммов старая подростковая кровать была слишком слаба. Он еще раз сладко потянулся и резко сел. Взглядом поискал одежду, взял джинсы и не вставая натянул их. Это словно стало сигналом — дверь открылась, и в проеме появилась мама.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Мамочка… Постаревшая, ставшая такой маленькой… но с такими же любящими и родными глазами. Матвей вскочил и крепко обнял ее. Большой, широкоплечий мужчина бережно держал в руках хрупкую пожилую женщину. Он осторожно провел рукой по седой голове, вдохнул запах ее волос и с нежностью произнес:

— Мамочка…

Женщина прижалась головой к его груди, обняла за талию. Несколько секунд они стояли так, обнявшись.

Затем она резко отодвинулась, ее глаза округлились. Быстро развернулась и с криком «Оладушек!» метнулась из комнаты. В ноздри ударил резкий запах подгоревшего теста. Матвей выдохнул, прикрыл глаза и счастливо засмеялся. Он был дома…

С тех пор как он открыл глаза, его не отпускало странное чувство. Не прошло еще и десяти часов, как он, усталый после перелета и поездки из аэропорта, бросил сумку в прихожей. Обнял мать, принял душ, с удовольствием поужинал и завалился спать. Проснулся — и вдруг, все что с ним происходило до этого потеряло всяческие краски. Как будто он вспоминает прочитанное, пережитое не им. Вот сейчас он стоит в коридоре родной квартиры, слышит голос мамы из кухни, вдыхает привычные запахи — и как будто не было всех этих лет. Не было долгих лет в институте, конвульсивных поисков работы после. Все сложилось в серую и скучную картину, полную странных событий. Череда театров, знакомство с Натальей, какая-то торопливая свадьба, рождение Антошки, найденная работа, совсем не интересная ему… Только тоска по сыну была настоящая.

Сейчас было такое чувство, будто бы только сегодня он по-настоящему проснулся, а все, что с ним происходило, было мороком — марой, как говорила Наталья. И никуда он не уезжал, а так и жил в родительском доме, окруженный любовью мамы и надежной защитой отца.

Матвей потряс головой, провел рукой по волосам. Глянул в зеркало, висящее в полутемном коридоре. Увы, вот вам и доказательства. Из мутного стекла на него смотрел высокий мужчина. Прямая спина и развернутые плечи могли обмануть кого-либо на первый взгляд, но усталые глаза, залысины на лбу и мелкие морщины безжалостно выдавали весь принадлежащий ему «сороковник».

— Вот так, старина, годы… — тихо сказал Матвей отражению и невесело усмехнулся, — увы… пойдем уж совершать «Пять Волшебных Утренних Дел Настоящего Мальчика»…

Уже полностью рассвело, и дождь как-то тихо и незаметно закончился. В открытое окно вливался шум города, щедро приправленный оглушающим чириканьем воробьев и сладострастным воркованием голубей. Матвей, посвежевший после душа, сидел за маленьким кухонным столом, и глядя то в окно, то на плиту, уминал мамины оладьи.

Светлана Николаевна, разрумянившаяся и счастливая хлопотала у плиты. Ее руки, как перчатками покрытые слоем муки, привычно скатывали шарики из теста, хлопком сплющивали их и оправляли на шипящую сковородку. Маленькая, тесная кухонька нисколько не сковывала ее движений. И совершенно не мешала ей разговаривать. Матвей привычно включился в поток маминой беседы, периодически вставляя требующиеся по смыслу междометия. Он знал, что для мамы весь этот утренний процесс кормления «своих мужиков» был сродни медитации для иных йогов.

Работая и разговаривая, она настраивала себя и окружающих на принятие нового дня, на осмысление и анализ дня минувшего. Такая вот древняя женская магия. Матвей знал это и, принимая, включался в так нужный ему сейчас ритм.

Наконец Светлана Николаевна сняла последний оладушек, положила на тарелку и присела на табурет. Вытирая руки полотенцем, внимательно посмотрела на слегка осоловевшего Матвея.

— Похудел как сыночек, кожа да кости…

Матвей усмехнулся, похлопал по округлившемуся животу, иронично протянул.

— Да уж, мам… похудел…

Он откинулся на спинку стула, потянулся. Взгляд его уперся в висящую на стене, среди грамот и дипломов, фотографию отца. Матвей погрустнел. Мать, проследив за его взглядом, опустила глаза. Матвей тихо спросил.

— Как папа?

Светлана Николаевна, как-то уж совсем незнакомо, по старушечьи подперла ладонью щеку.

— Ох-хо-хо, сынок… — так же тихо ответила она, — врачи говорят — на этот раз выкарабкался, но как будет в следующий раз никто не знает… ты когда к нему?

Матвей сгорбился, уставился на свои руки. Затем взял ложечку и начал помешивать почти допитый чай. Магия чудесного утра улетучилась. Все сразу стало слишком резким, громким и тягостным. Сразу вспомнились причины заставившие его приехать- налагающиеся друг на друга, вытягивающие из него последние силы. Болезнь отца, сложности в отношениях со своей семьей, отсутствие смысла жизни, да много еще… Матвей глухо, не поднимая глаз произнес:

— Да сейчас и поеду… позавтракаю и вперед… — он несмело поднял глаза, — мам… я у вас поживу пока?

Мама с легкой грустью посмотрела на него. Вздохнула сочувственно.

— Что, совсем плохо?

Матвей вздохнул и неохотно ответил, глядя в сторону.

— Да не так что бы уж совсем… только нам нужно отдохнуть друг от друга…

Мама слегка наклонилась, ловя его взгляд. Мягко, но настойчиво спросила:

— А Антошка-то как?

Матвей вздрогнул. Этот вопрос разом всколыхнул в нем массу чувств — и обиду, и тоску, и боль, и непонимание. Перед глазами возникла и пропала картинка — маленький, наверное, лет трех Антошка, уронивший на себя детский столик, сидит в углу и тихо плачет. В поднятых на него карих глазенках — неизбывное детское горе. Матвей сглотнул слюну, поднял на мать глаза и, скорее, доказывая себе, чем ей, быстро заговорил.

— Я им денег оставил… там ее мама, родные… не дадут пропасть. А Антошка… я ведь не навсегда, поживу тут, может, работу какую найду… опять же связь есть — по интернету можно общаться… просто мам… там, — он спешил и проглатывал слова, торопясь передать маме всю свою боль, — вообще трудно… работы для меня нет, все косо смотрят — сижу, дескать на шее у тещи… а я не виноват. Культура сейчас никому не нужна, режиссеров как собак нерезаных… а по утренникам работать, душа не позволяет…

Он остановился, наткнувшись на невеселый мамин взгляд. Отвел глаза и глухо закончил:

— Да ладно — справлюсь. Как вы тут поживаете?

Мама еще раз вздохнула и нежно погладила его по руке. Тихо, почти шепотом сказала, покачав головой:

— Ладно, Матюша… ты большой мальчик, думаю, сам разберешься.

Она встала и начала собирать посуду. Матвей исподлобья следил за ней. Но Светлана Николаевна вновь включилась в свой волшебный процесс, и он расслабился. Как ни в чем не бывало мама продолжала:

— Да все так же, сынок — живем потихоньку. Отец все по дому копается — за балкон вон взялся, хочет мне там цветник устроить… Лиза со своим Петькой живут — то дружно, а то и ругаются. Как у всех, в общем… Звонила вчера — завтра приедут, соскучилась, говорит, по брату…

Матвей откинулся на спинку и прикрыл глаза. Журчание маминого рассказа перемешалось со звуками осеннего утра за окном. Стало очень легко и пусто. Что-то, теперь совсем неважное уходило, оставляя внутри полную пустоту. Готовую заполниться чем-то необъяснимым. Это ожидание для него было всегда слаще всего. Однажды, совершенно неожиданно для себя, он испытал подобное чувство придя в церковь.

Внешне набожная семья его жены истово исполняла все обряды православной веры. Ну или им казалось, что все. Периодические попытки заманить его в ближайший храм он отметал, мягко как мог. Он не был атеистом, был даже крещен и по-своему верил в Бога, пускай Он ему казался далеким и не связанным с его жизнью. Как бухгалтерия в театре — Матвей знал, что она есть, но не пересекался с ней никогда… Но вот их, такая показная, вера ему претила.

И вот, как-то в начале зимы, проживая свой очередной неудачный период, он сам не зная как, оказался перед воротами небольшого храма. Не того — огромного и сверкающего, покрытого позолотой, с кучей дорогих машин на парковке, куда так любили ходить его новые родственники, а маленькой, сделанной из частного дома церквушки.

Тоскливо бродя в поисках спокойствия по обледенелым улицам города, он случайно забрел на какую-то глухую площадь. Вокруг стояли покосившиеся двух- и одноэтажные дома, очень старые и обветшалые — такие районы еще чудом и нерасторопностью местных чиновников сохранились на рабочих окраинах города.

Промозглый ветер гнал по пустой улице мусор, кисло пахло печным дымом. Солнце изнеможенно склонилось к закату и в некоторых окнах зажглись тусклые огни. Матвей поежился, поднял воротник и поплотней запахнул плащ. Спросить дорогу было решительно не у кого — рядом не было ни остановки общественного транспорта, ни какого-либо завалящего магазина. Лишь на углу стоял небольшой павильон с надписью «Прием стекла», но и он, как видел Матвей, был закрыт на огромный висячий замок.

Внезапно в боковом проулке мелькнула тень человека, и Матвей решительно шагнул в его сторону. Человек распахнул дверь одного из низеньких домов, стоящих рядком вдоль улицы, и вошел внутрь. Дверь за ним стала закрываться, и Матвей отчаянно и громко крикнул.

— Э-ээ… товарищ, подождите!

Человек остановился и широким, ярко освещенным силуэтом ожидал в наступающем сумраке. Матвей, запыхавшись, подошел ближе и, прикрываясь рукой от бьющего в глаза света, начал сбивчиво объяснять.

— Понимаете, я заблудился! Не могу понять — как мне выбраться отсюда! Подскажите пожалуйста!

Человек помолчал, затем густым басом, непонятно и мудрено, произнес.

— От себя не уйдешь, мил человек! А любой другой путь приведет тебя к Богу.

Матвей поперхнулся и спросил недоуменно.

— Простите, что?

Человек отодвинулся. Приказал.

— Входи!

Матвей, не без сомнения, шагнул в узкий коридорчик и только тут разглядел собеседника. Коренастый мужчина, облаченный в черную монашескую рясу. В дремучих глубинах бороды, лежащей на бочкообразной груди, поблескивал желтизной большой крест. Из-под кустистых бровей на Матвея испытующе смотрели добрые карие глаза. Матвей оторопел и, запинаясь, пробормотал:

— Простите, батюшка… я вот…

Батюшка усмехнулся, развернулся и пошел вперед по коридору. Оглянувшись, добродушно проговорил.

— Бог простит! Заходи коли уж пришел… и дверь запри за собой.

Матвей торопливо закрыл дверь. На улице окончательно стемнело, и порывистый ветер стал невыносимо холодным. Он прошел коротким коридором и вслед за священником вошел в комнату.

К его удивлению, комната оказалась храмом. Прямо перед ним светился в полумраке иконостас, а в ее центре, на поставке, отражала мягкий свет свечей икона Христа. Матвей резко остановился, рука непроизвольно сложилась в Христов символ, и он неуверенно осенил себя знамением. Батюшка одобрительно оглянулся на него и по-хозяйски начал собирать огарки свечей.

А Матвей благоговейно замер. Запах ладана, тепло горящих свечей, уютный полумрак и тихое бормотание батюшки неожиданно произвели на него потрясающий эффект — дыхание перехватило, на глаза навернулись слезы. Из полутемного угла на него, ласково и мягко, смотрела Богородица. Колеблющееся освещение создавало полное впечатление ее живых глаз.

Стальной стержень, в последнее время держащий в напряжении все его существо, исчез и все, что составляло его жизнь за дверью храма, рассыпалось в труху. Он застыл, так и не войдя внутрь. Не хотелось ни двигаться, ни дышать. Только стоять вот так и пропускать через себя все это струящееся спокойствие.

— Благодать божья… — тихо сказал незаметно подошедший батюшка.

Он серьезно и внимательно смотрел на Матвея. Матвей посмотрел в глубину его глаз, обрамленных сеточкой морщин и увидел в отражении себя — маленького растерянного мальчика, раздавленного непонятным и тревожным миром. И столько сочувствия и понимания было в глазах батюшки, что Матвей неожиданно для себя разрыдался. Батюшка обнял его и, похлопывая по спине, тихо успокаивал.

— Поплачь, сынок, поплачь… Бог по-разному входит в нас…

Матвей рыдал, жалея и себя, и свою несложившуюся жизнь, рыдал от обиды и разочарования. Рыдал и не понимал, что с ним происходит. Взрослый мужик, в непонятном районе, в загадочном доме, стоит и плачет на груди незнакомого мужчины! Однако при всей нереальности происходящего, Матвей понимал — с ним происходит что-то важное. И вместо серого железобетона действительности перед ним начала проявляться другая сторона жизни, давно забытая и, казалось бы, похороненная на дне его души… Он выплакивал всю несправедливость, происходившую с ним последнее время, он выпускал в мир несбывшиеся мечты и ожидания, а взамен впускал… что?

Он последний раз всхлипнул. Смущенно отодвинулся от батюшки. Тот заботливо заглянул ему в глаза, покачал головой и отступил на шаг. Матвей развернулся к иконе Христа и трижды истово перекрестился.

Он уже и не помнил, что вошло в него в тот день. Но необъяснимое спокойствие и уверенность в будущем осталось с ним с этого странного вечера.

Они еще долго сидели с батюшкой в полумраке его кельи, пили душистый чай вприкуску с медом и черствоватыми булочками и говорили, говорили… Обо всем сразу и ни о чем… Ему было уютно, тепло и… душевно. Именно так для себя определил это состояние Матвей — душевно. И пусто. После сброшенного напряжения, он чувствовал себя ч у дно — от немного стыдной для него истерики не осталось и следа. Как актер он знал что происходит. Напряжение и сброс. Ему казалось, что уж это-то он знает на отлично, ноэто тоже оказалось ошибкой. Ничего, оказывается, по-настоящему он и не испытывал до этого. Так, очередной суррогат.

Потом была та же самая, давно опостылевшая жизнь с вечными московскими проблемами — работа и деньги.

Но осталось в сердце эта уютная часовенка и этот свободолюбивый и умнейший батюшка, высланный на окраину за своеволие. Который так и не сказал — как жить…

Матвей хранил это вспоминание в дальней кладовой своей памяти. И иногда, когда совсем накатывало, доставал его, сдувал пыль и тихо наслаждался им. И ждал — чего-то волшебного и необычного, которое обязательно должно было случиться…

— Сынок! — голос мамы вырвал Матвея из задумчивости. Сознание вновь наполнили звуки и ощущения домашнего утра. Светлана Николаевна тревожно заглядывала сыну в глаза. У Матвея закружилась голова — переход из воспоминаний к реальности был слишком резок. К тому же мамины глаза смотрели точно с такой же добротой и сочувствием, и на мгновение оба этих лица соединились в одно бесконечно любящее его существо. «Бог, мой…» — мелькнула мысль и пропала. Матвей встряхнул головой, успокаивающе улыбнулся.

— Все в порядке, мам… задумался просто…

Он встал, чмокнул маму в щеку и, выходя из кухни, крикнул:

— Спасибо, мамуль! Очень вкусно!

Светлана Николаевна улыбнулась и уже в спину спросила Матвея:

— Ты чай еще будешь?

Матвей развернулся, схватился за турник в проеме двери, который давным-давно соорудил для своих детишек отец Матвея, подогнул колени и повис на нем. Дверная коробка угрожающе затрещала. Матвей слегка подтянулся. Сдавленно пробормотал:

— Не… — он встал на ноги и с сомнением посмотрел на свои руки. Пожал плечами, — я к папе поехал, ты что-нибудь будешь передавать ему?

Мама покачала головой.

— Сейчас соберу, сынок… — неожиданно стукнула себе ладошкой по лбу, — вот дура старая! Забыла! Тут с утра тебе уже Сережка звонил — просил тебя ближе к вечеру ему позвонить…

Лицо Матвея расплылось в довольной улыбке. Он по-кошачьи прищурился:

— Серый…

Глава 2

Неугомонный город не хотел успокаиваться. Схлынули, казавшиеся бесконечными пробки, улицы опустели, а воздух посвежел и разогнал дневную хмарь. Состав прохожих кардинально изменился — вместо сцементированного потока серьезных и суровых менеджеров, вечно спешащих по городским своим делам, появились небольшие группки смешливой молодежи, флиртовали влюбленные парочки, мамы катали своих малышей…

Матвей, чертыхаясь и ругая Серого, назначившего встречу именно здесь, пробирался по забитой под завязку автостоянке возле нового торгового центра «Астория». Солнце давно уже село, а огромную площадь освещало только несколько слабеньких фонарей и свет фар паркующихся автомобилей. Игра света и резких теней создавала иллюзорную картину, в которой совсем терялась ориентация несовершенного человеческого зрения.

Глубокие тени, таящие в себе неприятные сюрпризы, то и дело предъявляли свои права на разные части тела Матвея. Он то ударялся коленкой о незамеченный столбик ограждения, то вмазывался бедром в торчащее зеркало машины и каждый раз опуская ногу, терялся в неизвестности — какой сюрприз ожидает его еще.

Неожиданный и резкий порыв ветра обдал его влажной волной. Начал накрапывать легкий дождик. Матвей наконец вышел на свободную площадку и растерянно оглянулся. Он совсем заблудился в этом стойбище лоснящихся автомобильных туш. Вокруг, куда хватало глаз, рядами стояли неузнаваемые в резком свете фонарей средства передвижения, всегда находящихся за гранью выживания российских граждан. Это была конечно не Москва, но среди машин Матвей не видел ни одного «Жигуля» или иного представителя российского автопрома. Сплошь иномарки.

Матвей на секунду задумался — вот ведь странная до иезуитства вещь. Казалось бы, из каждого утюга сообщают о падении уровня жизни россиян, о кризисах, волнами накатывающих на страну, о цене на бензин, в очередной раз перешедшей психологическую грань. Но это нисколько не влияет на желание соотечественников передвигаться на собственном автомобиле. И непременно импортном. Хотя само понятие импортное, в связи со сборкой мировыми автопроизводителями основных своих моделей в России давно уже стало проходным. И тем не менее люди находят деньги и на покупку, и на содержание своих железных коней. Люди беднеют, машины становятся дороже, но все странным образом совпадает в их желаниях.

Матвей давно уже не имел своей машины — хватало и тестевой старенькой «Тойоты», на которой они по очереди ездили на дачу. Да и не чувствовал он нужды и желания торчать в изматывающих пробках Москвы. Как-то так складывалось, что особо передвигаться по городу ему не было нужды — все необходимое находилось рядом…

Эх, Измайлово… При всей своей, честно сказать не очень крепкой любви к Москве, Матвей трепетно относился к двум ее районам — наполненному московским волшебством Останкино и зеленому, доброму Измайлово. И если в Останкине он любил просто гулять, особенно теплой ранней осенью, когда земля покрывается густым слоем павших дубовых листьев, а в воздухе ощущается тот тонкий, почти уловимый аромат старой Москвы, то в Измайлове он чувствовал себя просто дома. Выйдя из метро, проходил по узким, зеленым улочкам и попадал на Первомайскую улицу, где всегда останавливался, завороженно глядя по сторонам. Неширокая и тихая, застроенная разномастными домами всех времен и эпох, разделенная ровно наполовину двойным лезвием трамвайных путей она каким-то волшебным образом переносила Матвея совсем в другое место.

Не становилось шумной, суетливой Москвы, глох ее вечный гул, исчезало ощущение давления многих человеческих душ. И в наступившей тишине появлялась усадьба боярина Никиты Романовича Захарьина-Юрьева, брата Анастасии, первой жены Ивана Четвертого. Которого позже нарекут «Грозный». И еще деревенька вокруг — сонная, дремлющая в полудневной жаре.

Именно отсюда и пошел знаменитый российский род Романовых, тех самых, императорских. Владеющих этой самой деревенькой вплоть до перехода ее в Царский приказ.

Был еще Измайловский остров на Серебряно-Виноградном пруду, где юный Петруша, будущий основатель русского флота, на маленьком ботике совершал свои первые плавания. Этот ботик он бережно сохранил и даже перевез его в Санкт-Петербург. И называл не иначе как «дедушка русского флота».

Все это было в восторженных глазах Матвея. И даже каким-то неведомым образом проявлялось в современном бестолковом облике этого района. Москва для него всегда была местом соединения несоединимых понятий.

В этом районе Матвей и жил последние годы, стараясь без нужды не выезжать за границы столь любимого им места. Собственно говоря, это было нетрудно — дача тестя находилась недалеко. Сразу за МКАД существовал поселок Восточный, где в Горенском лесопарке так любили гулять Матвей с Антошкой.

Все это мелькнуло и пропало из озабоченной Матвеевой головы. Становилось все прохладнее, и он начал замерзать в тонкой куртке. Еще раз растерянно оглянувшись, он с облегчением заметил надпись на металлическом щите — «Линия 7. Проход к Центру». Сгорбившись и засунув руки под мышки, двинулся в нужном направлении.

Перед самым выходом со стоянки, где стояли совсем уж дорогие машины, в кармане Матвея зазвонил телефон. Мельком глянув на незнакомый номер, он поднес трубку к уху.

— Алле? Слушаю!

После небольшой паузы из динамика, раздался тихий, приглушенный голос.

— Ты принес деньги для выкупа? — и добавил уже совсем зловеще: — Если нет — мы убьем твоего друга…

Матвей с сомнением отодвинул трубку и еще раз глянул на номер. Неуверенно пробормотал.

— Ладно, Серый… хорош прикалываться…

Непонятность происходящего рождало неприятное чувство в животе. Из трубки тем временем жестко продолжали:

— Сергей в наших руках! А его жизнь — в твоих… Медленно повернись… так. Покажи руки…

Неожиданно для самого себя Матвей понял, что боится. Сюрреалистическое ощущение — внешняя обыденность окружающего мира и грозные, невозможные слова из телефона. Наверное, это происходит не с ним? Откуда это ощущение одновременно пустоты и холодного липкого комка внутри? Он — просто человек, идущий на встречу к однокурснику. Никогда не имеющий проблем с полицией и властями. И все же — какая-то мелкая, виноватая часть его естества задрожала и эта противная, стыдная дрожь передалась всему его телу.

Он медленно повернулся и увидел свое растерянное отражение в тонированном окне стоящего на обочине автомобиля. Матвей не успел разглядеть марку машины, да и было совсем не до того. Презирая себя, он протянул руки вперед. Стекло медленно поехало вниз.

Из темной глубины салона на Матвея выдохнул клуб табачного дыма и густой смех. Еще ничего не понимая, он нагнулся и заглянул внутрь.

На заднем сиденье, тесно сомкнувшись сидели друзья Матвея — Серый, Ганс и еще кто-то, неузнаваемый в полумраке. Увидев их смеющиеся рожи, Матвей с шумом выдохнул долго сдерживаемый грудью воздух и помотал головой.

— Вот балбесы…

Смеющийся Серый, огромный и уже основательно пьяный, высунулся из окна и, тыча пальцем в грудь Матвея, заревел.

— Матюха! Ты лох!!!

Было так радостно видеть эти родные лица. После пережитого напряжения пришло расслабление — Матвей с силой обнял вылезшего из машины Серого и довольно болезненно двинул ему в бок, тот осекся, охнул, но продолжал смеяться.

Бар «Мясникофф» был полон. Клубы серого табачного дыма, иногда пахнущего совсем не табаком, постоянно перемешивались бродящими туда-сюда суетливыми посетителями. Громкая музыка, в стандартном для таких питейных заведений репертуаре, то и дело прерывалась громким смехом многочисленных компаний, сидящих в отделенных друг от друга тонкими перегородками кабинках. Взмыленные официанты, в форменных передниках, ловко уворачиваясь от не совсем трезвых клиентов, разносили в больших стеклянных стаканах пиво и немудреные закуски.

Было понятно, что в это место, во всей своей красе пришла та самая, так ожидаемая некоторыми слоями нашего общества, «пьяная пятница». И встречали ее люди самых разных классов и сословий. Компания «белых воротничков» тесным кружком сидя вокруг сверкающего кальяна, по очереди причащались к его сладкому дурману. Откровенно гопотистая банда, в спортивных костюмах, накачивала себя пивом, под столом доливая «беленькой». Туда тревожно поглядывал стоящий у выхода здоровенный вышибала, безошибочно угадывая причину будущих проблем.

Компания Матвея заняла самый дальний столик. Уже было выпито немало, и разговор прихотливо плутал вокруг да около, постепенно приобретая явственную круговую циркуляцию. Матвей, блаженно откинувшись на спинку дивана, по старой своей режиссерской привычке, сквозь дым наблюдал за людьми. Глядя на размытые лица, пытался угадать их явные и тайные стремления и желания. Этому его научила жесткая муштра театрального института- актерская школа Мастера, который требовал от своих студентов историй обо всех встреченных людях, разгадывая и разбирая на занятиях их тайный мир. Матвей только много позже понял и оценил этот драгоценный подарок — умение видеть живых людей, чувствовать их миропонимание.

Он увидел Серегу, который, подобно ледоколу, пробивающемуся через льды, разрезал своим массивным телом суету бара. В его мощных лапах были зажаты кружки с пивом и пакеты со сн э ками. Недолгий его путь закончился у псевдокожаного диванчика, куда он с шумом и плюхнулся, создав тектоническую волну, слегка подбросившую тощего Ганса. Тот возмущенно икнул, едва сумев спасти свою кружку с пивом. Серега заржал, выставил драгоценный груз и успокаивающе хлопнул Ганса по узкой спине.

— Жрать тебе надо больше, Ганс! А то высохнешь совсем! Кожа да кости…

Ганс скривился, глотнул, с наслаждением выдохнул.

— Да жру я… Кость у меня, того — тонкая!

Серый с сомнением оглядел его, хмыкнул.

— Ну да… кость тонкая. Зато рот резиновый — ты чего на пиво насел?

Ганс придвинул к себе принесенную кружку, сдул пену и через ее край хитро посмотрел на Серого.

— Пиво есть жидкий хлеб, и надлежит его употреблять при всяком возможном случае, дабы не приводить тело свое в истощение!

Дробно захихикал. Серый озадаченно округлил глаза и после паузы неуверенно спросил:

— Это откуда?

Ганс довольно хрюкнул в кружку и поднял лицо с нарисованными пивной пеной усами. Радостно проорал.

— Ганс святой Равноапостольский! Уложение о питии 18 года!

Был он сейчас невыносимо смешон — тощее тело, в военизированном френче, скуластое лицо под шапкой белобрысых волос, и льдисто-голубые глаза наглядно подтверждали его кличку.

Ганс, в миру Юрий Каренин, был яростным и фанатичным реконструктором. Специализировался он в основном на периоде Второй мировой войны, выбрав для собственной реализации сторону вермахта. За что, собственно, и бывал бит нашими патриотичными согражданами — идущий по улице белобрысый немчура в эсэсовской форме вызывал прямо-таки генетическую ненависть у русского человека. В его маленькой квартирке, забитой до отказа разным военным хламом, проживали такие же маленькие и светлые жена и сын. И, как ни странно, они целиком поддерживали увлечение своего главы семейства.

Сейчас, в баре, сидящие рядом, подвыпившие Серый и Ганс являли поразительное, коренное несходство, иллюстрировавшее визуальное различие русского этноса. Огромный, темноволосый, краснолицый Серега и маленький белобрысый Ганс, являясь этнически русскими, находились явно в разных полюсах расовой сегрегации.

Интересно — лениво подумал Матвей — а как я выгляжу в их компании?

Он сидел, отвалившись на спинку дивана, держа в руках кружку с недопитым пивом. Его состояние опьянения достигло той чудесной точки, когда весь мир состоит только из приятных вещей. Приятный шум бара, приятный запах сигарет и самое главное — приятные люди вокруг. Его захлестнуло чувство общности со всем миром. Матвей наслаждался. Он смотрел на своих непохожих друзей, слушал их обычный треп и отдыхал душой.

Где-то посередке… — додумал он.

Из всей их большой компании, за заставленными пустыми стаканами и кружками столом, остались только они втроем. И это тоже было правильно — они всегда заканчивали вечеринки. Трое неразлучных друзей со школьной скамьи. Жизнь бросала их и раскидывала в разные стороны, но неумолимый рок вновь сводил и швырял в жернова юношеских приключений. Разошлись по домам более дисциплинированные, а может, просто уже наученные наконец горьким опытом Димка, Рита и Вадик, загруженные пивом под горло, но демон Большой пятницы уже управлял оставшейся троицей. Будущий вечер, в связи с этим был покрыт туманом неизвестности.

Серый наконец не выдержал. С умеренной силой, зная разрушительную мощь своей руки, стукнул по столу и провозгласил, сведя густые брови:

— Доколе будем полоскать барские кишки этой бодягой? Не пора ли водочки, господа?

И с отвращением поглядел в кружку. Ганс встрепенулся и просиял. Он вскочил и отдал честь, вызвав неодобрительные взгляды гопотистой бригады.

— Я понял вас, минхерц! Будет исполнено в лучшем виде!

Подхватив плащик, он резво ускакал в сторону выхода. Серый и Матвей переглянулись, одновременно хмыкнули. Водку в баре не продавали, в магазинах, по новой традиции после десяти тоже, но Ганс умудрялся находить искомый напиток в любое время и в любом месте.

Он говорил, что после десяти на улицах города появляются новые вурдалаки нового времени. Это было братство Гонца — люди, отправленные за добавкой. Узнавая друг друга с феноменальной точностью, они передавали информацию о точках, где можно было взять вожделенный продукт. И ведь брали!

Матвей допил свое пиво, поставил кружку и посмотрел на раздобревшего, расплывшегося на диване Серого. Тот улыбнулся и подмигнул Матвею.

— Вот, Матюха! Так и живем… канешно не столицы ваши, но видишь тоже мал, мал веселиться можем…

Матвей достал две сигареты из пачки, подкурил их и одну отдал Серому. Затянулись. Матвей с симпатией махнул Серому.

— Куйня это все, Серега! Москва, Питер, да любой город! Везде это дерьмо! — он обвел рукой задымленное помещение, — везде люди, а они, как говорил один классик, никогда не меняются…

Серый хмыкнул, почесал голову, вспоминая, затем выдохнул вместе с дымом.

— Э-ээ… «Люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было… Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или золота. Ну, легкомысленны… ну, что ж… обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних… квартирный вопрос только испортил их…»

Матвей изумленно округлил глаза, глядя на довольно ухмыляющегося Серого. Недоверчиво спросил:

— Ты, это… серьезно? Все помнишь? Это же когда мы ставили Мастера? На втором, нет — на третьем курсе? Офигеть, Серега…

Серый довольно заржал. Протянул руку и положил ее на плечо Матвея.

— Эх, Матюха! Представь — все помню, до последнего слова! Ах, какая постановка была, помнишь? Весь институт собирался на показы!

Он загрустил, поджал губы. Затянулся и печально пробасил.

— Эх, времечко было… мне кажется, это были самые лучшие мои годы…

Матвей сочувственно вздохнул и загасил окурок. Затем встал, под недоуменный взгляд Серого, приосанился, взял в руку пустую кружку и хорошо поставленным голосом громко начал декламировать.

— «Быть или не быть, вот в чем вопрос. Достойно ль смиряться под ударами судьбы, иль надо оказать сопротивленье и в смертной схватке с целым морем бед покончить с ними? Умереть…»

Шум в зале прекратился, все обернулись и, открыв рот, смотрели на слегка пошатывающегося Матвея. Тот, увидев повернутые к нему изумленные лица, продолжил еще громче.

— «О! Бедный Йорик! Я знал его, Горацио. Это был человек бесконечного остроумия, неистощимый на выдумки. Он тысячу раз таскал меня на спине. А теперь это — само отвращение и тошнотой подступает к горлу. Где теперь твои каламбуры, твои смешные выходки, твои куплеты? Где заразительное веселье, охватывавшее всех за столом?» А?

Серый встал и в порыве чувств обнял Матвея. Громко проорал.

— Матюха! Ты чертов гений!

Матвей похлопал его по спине и гордо посмотрел в зал. Переглянувшись, люди за соседними столиками начали аплодировать. Матвей шутливо поклонился и рухнул на диван. Серый слил из всех кружек остатки пива и протянул Матвею. Растроганно, умильно глядя ему в глаза тихо прошептал:

— Эх, Матвей… какое время… какие мы были…

Затем обернулся и грозно посмотрел на смотрящих в их сторону посетителей. Сразу же восстановился обычный шум, и каждый занялся своим привычным делом — пьяная пятница продолжала сбор своей обычной дани. Серый забрал кружку из рук ослабшего Матвея, залпом допил остатки и грохнул ею по столу.

— А Наташка твоя — зря! Нельзя так с мужиком… не понимают они нас… Вот ты сейчас, что делать будешь?

Он грозно выставил на него палец. Матвей пожал плечами, раскинул руки, едва не теряя равновесия пробормотал:

— Бухать, Серый! Сегодня я буду бухать…

Серый раздраженно мотнул головой.

— Да не… я вообще!

Матвей закурил новую сигарету и долго махал спичкой, пытаясь ее затушить. Наконец спичка погасла, он проводил взглядом синеватый дымок, вздохнул.

— А-аа… пока здесь останусь, Серый… батя в больничке, пока мамке помогу… а там… там посмотрим. В театре меня не ждут… как и дома — на хрен я им всем сдался, проекты-мроекты все заглохли… тоска, Серега… тоска.

Серый пересел к нему, обнял за шею и заговорщически прошептал, дыша горячим перегаром в ухо Матвея.

— Ты не боись, Матюха… здесь не пропадешь! Друзья есть, мякина в башке — и здесь жить можно! Хули нам институт дал? Ты хоть по сцене походил — до Москвы вон добрался, и чё! Ну, а я? Тыркался сначала по утренникам да по корпоративам — задолбало! Да и все наши — кто куда… Юрка Пугачев — представляешь, в полиции работает, а Костя Пономаренко в эти, как его, стилисты подался. Из девчонок только Катька и Сонька в театре, а остальные… Вот и я — плюнул на этот театр, да в бизнес подался! Тут ведь тоже играть надо, Матюха! И как играть…

Матвей поморщился и отодвинулся от Серого. Жалобно попросил:

— Меня сейчас вырвет, Серёга! Не дыши на меня, а?

Серый недоуменно посмотрел на него хмуря брови. Затем хмыкнул и, набрав полные легкие воздуха выдохнул в лицо Матвея. Тот откинулся на спинку дивана и мучительно проревел.

— Серый, скотина!

Серый пересел ближе и, непрерывно хохоча начал дуть в лицо уворачивающегося Матвея. Тот схватил его за шею и попытался пригнуть к столу. Увы, силы были неравны. Легким движением головы Серый легко уходил от захвата и снова выдыхал воздух в лицо Матвея. Наконец тот сдался и жалобно попросил хохочущего Сергея.

— Хорош, Серый! Сдаюсь…

Неожиданно над ними раздался меланхоличный голос Ганса.

— Веселитесь, господа?

Серый вскочил и пьяно обнял пахнувшего уличной свежестью Ганса. Громко заорал.

— Гансик! Фашист ты наш недобитый! Водки принес?

Ганс отряхнул руки Серого, с достоинством сел и, оглянувшись, вытащил из-за пазухи бутылку. Уныло пробормотал:

— Что же вы орете так ханурики… Принес…

Серый обнял их обоих и в восторге прорычал:

— Ото — дило, братцы! Вечер обещает быть нескромным!

Глава 3

Оглушительная телефонная трель, жестко и безжалостно выбросила сознание Матвея из недр сна. Это было настолько неожиданно, что его тело, повинуясь древним рефлексам, бурно отреагировало на внешний раздражитель. Надпочечники вбросили в кровь ударную дозу адреналина, и организм Матвея мгновенно приготовился к извечному, жизненно важному выбору человечества — бей или беги.

Сердце бешено, едва не выпрыгивая, застучало в груди, а дыхание со свистом вырвалось из сведенного горла.

Матвей широко открытыми глазами смотрел в обступающий его полумрак, силясь разглядеть надвигающуюся опасность. Ему потребовалось несколько долгих секунд, чтобы попытаться понять и принять окружающую реальность. Но тут снова зазвонил телефон.

И тут же на Матвея обрушилось печальное осознание своего физического самочувствия. Все симптомы стрессового пробуждения остались с ним и даже усилились до невозможного состояния — рот наполнила горькая слюна, в голове застучали гулкие молотки, резко затошнило.

Похмелье… Родная сестра пьяной пятницы. Мысли Матвея лениво исследовали древнее слово. По — после — хмеля… Предки знали о чем идет речь. И кодировали это знание в удивительном русском языке, полным загадок и тайн. Мы не задумываясь произносим некоторые слова, несущие общий смысл, но стоит попристальней вглядеться в них — и открывается такая бездна… Вот еще слово, передающее состояние Матвея этим, стоит признаться не самым приятным утром — с бодуна. Бодун. Кажется, так в старину называли бадью для хранения всяких жидких веществ, нужных в крестьянском хозяйстве: воды, солений и, конечно, браги…

Вот и говорили — с бодуна, значит, нализался вчера гражданин до чертиков! Матвей выдохнул застоявшийся воздух. Н-да… До чертиков. Память о вчерашнем вечере еще не вернулась, но Матвей не особо торопил ее, справедливо полагая, что удовольствие ему это знание вряд ли принесет. На периферии сознания шевелились некоторые образы, но пока не осмеливались предъявить ему свои вещественные доказательства.

Внезапно мысли сделали резкий поворот, и его голову наполнил образ бочки, наполненной холодной, чистой водой. Он попытался проглотить тягучий комок в горле, но только закашлялся. Матвей с удовольствием вспомнил, что по опыту своей студенческой молодости — где-то на уровне рефлексов, он всегда прихватывал с собой бутылочку минеральной воды. От этой мысли рот опять наполнился горькой слюной. Матвей с трудом ее сглотнул и приподнял враз загудевшую голову. Он опустил руку вниз и стал шарить в груде брошенной возле кровати одежды.

Снова настойчиво зазвонил телефон. Чертыхаясь про себя, Матвей нащупал его округлые края и поднес светящийся экран к глазам. На экранчике пульсировала надпись — «Серый». Матвей вздохнул, нажал иконку с зеленой трубкой и слабо прохрипел.

— Але? Да? — резко замутило, но он справился с собой и продолжил: — Слушаю, Серый…

Из трубки раздался странно бодрый и жизнерадостный голос Сереги.

— Ты, что??! Спишь что ли, алкаш? Мы же вчера договорились!!!

Матвей поморщился, отодвинул трубку. Напрягся, но память ничего не добавила ко вчерашнему туману. Он недоуменно переспросил, перебивая поток Серегиных слов.

— О чем, Серый? И это… который час?

Трубка взорвалась возмущенным ревом.

— Ты чё, Матюха, обалдел? Я же тебе работу нашел! Уже и с шефом договорился о встрече! Давай подымай свою задницу и галопом ко мне! Адрес я тебе смс скину! Давай, давай! Время — семь утра уже!

Матвей, моргая огляделся. Шторы на окне были плотно задернуты и не пропускали свет нарождающегося утра. Он опять поморщился и пробормотал успокаивающе.

— Хорошо, хорошо, Серег… ты только не кричи, башка болит… сейчас соберусь и приеду!

Трубка неожиданно быстро успокоилась.

— Башка у него болит… Давай уже. Шевелись… Жду. Отбой.

Матвей несколько секунд тупо смотрел на погасший экран. Почесал гудящий затылок и пробормотал:

— Отбой… Н-да…

Кинул телефон на койку, с кряхтением наклонился и наконец нащупал эту проклятую бутылку.

Глава 4

Несмотря на раннее утро, офис фирмы, где работал Серый, бурлил и фонтанировал неуемной рабочей энергией. По широкому коридору, образованному стеклянными матовыми перегородками, сновали молодые люди обоих полов с папками и без. Стоял обычный офисный шум, состоящий из тихого разговора множества людей, работы электронной офисной техники и гудения световых панелей. Матвей почти бежал за ловко двигающимся по коридору Серым, удивляясь про себя, насколько тот органично вписывается в окружающую деловую суету.

Тело Сергея облегал хорошо сидящий темно-серый костюм из, как успел отметить Матвей, довольно дорогой ткани. Светло-розовая рубашка, стального цвета галстук и черные туфли дополняли его модельный облик. Матвей раздраженно и, немного завистливо подумал: — Пижон.

Сам он, едва успев к назначенному времени, особо подготовиться так и не успел. От того и чувствовал раздражение и злость на себя. В мятых джинсах, кроссовках и джинсовой рубашке он выглядел в этих стенах немного странновато. Это был мир галстуков и белых блузок. А бунтарская, изначально придуманная для американских рабочих джинса прямо-таки вопила о его плебейском положении. Серый, встречая его у проходной, или, как он сказал, «у ресепшена», слегка поморщился, но ничего не сказал. Но Матвей шкурой почувствовал его неудовольствие. А оно и понятно… К джинсам прилагалась еще и небритая и помятая рожа… Побриться Матвей тоже не успел.

Так и бежал вслед за Серым, злясь на себя и на весь окружающий мир. Серега же, благоухая парфюмом и правильной, эзотерически направленной энергией напористо вещал Матвею, изредка оглядываясь на него.

— Карочь, Матюха! Фирма у нас небольшая, но важная! Юридически мы занимаемся предоставлением бухгалтерских услуг, но на практике бабки обналичиваем. Среди клиентов — ого, какие крупные конторы! Но тебе этого не надо знать. Тасуем, короче, разные бумажки туда-сюда, а в результате получаем наличку, которую клиентам и возвращаем… за комиссию, естественно. Шеф наш, бывший гэбэшник — у него подвязки во всех банках, плюс система банкоматов для оплаты разных услуг и пополнения баланса. Вот. Есть несколько отделов, занимающихся разными вопросами — я, например, за доставку бабок отвечаю, а есть пацаны, которые банкоматами занимаются… Но есть еще вакансия по документам — нужно готовить покрывающие пакеты и доставлять их клиентам. Такая вот работенка, думаю, ты справишься.

Он неожиданно остановился и резко развернулся всем корпусом. Матвей по инерции сделал несколько шагов и едва не врубился в Серого. Тот выставил палец и упер его в грудь Матвея. Смотрел серьезно и жестко. Матвей вздрогнул. Такого Серого он еще не знал. Всегда вяловатый и ленивый, сейчас это был собранный и целеустремленный хищник. Матвея на секунду замутило, и тошнота подперла кадык. Серый, внимательно глядя ему в глаза, жестко сказал, четко разделяя слова:

— Ты это… Пойми, друг. Никто у нас официально не устраивается, сам понимаешь, дело-то мутноватое… да я тебе вчера рассказывал. Тут все под личную ответственность, короче. Под. Очень. Личную… Ты как, старик? Не передумал? Потом поздно будет…

Матвей сглотнул и немного принужденно хохотнул.

— Да ладно, ты чё, Серый! Раз сказал, значит — готов! Да и куда, собственно, мне деваться?

После недолгой паузы Сергей удовлетворенно хмыкнул, почесал переносицу и поднял указательный палец на уровень лба. Торжественно объявил:

— О'кей! Тогда пошли, Матюха! Порыбачим мы рыбку в мутной воде с тобой еще!

Он резко развернулся и энергично двинулся вперед. Матвей повертел шеей и припустил за ним следом.

Кабинет шефа не удивил Матвея ни размерами, ни какими-либо изысками — довольно просторный и светлый, скупо обставленный обыкновенной офисной мебелью. Удивило другое — практически все горизонтальные поверхности были заставлены бумажными фигурками оригами. Большие и маленькие, белые и цветные, фигурки животных, растений и какие-то бесформенные абстрактные формы стояли на большом письменном столе, занимали все полки белого шкафа со стеклянными дверцами и подоконники двух больших окон.

Матвей и Серый уже несколько минут сидели в полной тишине на двух, стоящих рядом, стульях и внимательно наблюдали за листом бумаги в ловких руках, который на их глазах превращался в бумажного голубя. Хозяин кабинета, на вид лет этак шестидесяти — невысокий, худощавый мужчина в свободной белой рубашке, с распущенным галстуком, не обращал внимания на сидящих напротив него друзей. Он был всецело поглощен процессом. Тонкое лицо с подвижным носом, выдававшее холерический характер, выражало полное отрешение от внешнего мира.

Ухоженные пальцы ловко складывали бумагу, придавливая в нужных местах, а где этого не требовалось — оставляли свободу рождающейся фигуре. Все это было столь завораживающе, что Матвей невольно забыл и о своем печальном физическом состоянии, и о цели их прихода сюда. Такова была сила искусства, приковывающего взгляд любого ценителя. А это действительно было искусство — Матвей знал цену подобного рода умению. Из обыкновенного бумажного листа формата А4 на божий свет рождалась птица.

Но наконец работа была окончена, и руки шефа еще раз проверили правильность сборки — потянув за два конца фигурки, он добился того, что голубь расправил крылья! Осторожно поставив его на край стола, он поднял на Матвея внимательные серые глаза. Матвей с трудом оторвал взгляд от фигурки, слегка откинулся на спинку стула и посмотрел в лицо шефа.

Черт — промелькнуло в голове — черт… Взгляд шефа был как две капли воды похож на давешний взгляд Серого. Он в очередной раз почувствовал себя на операционном столе — взгляд шефа препарировал и его внешний вид, и оценил его внутреннее состояние, и сделал выводы из этих наблюдений, утвердив оттиск матвеевской личности где-то на полках своего сознания. Все это было и неприятно, и пугающе.

Матвей мысленно поежился, но его характер в очередной раз выдал обычный фортель. Вот так всегда — когда на него чересчур давили, он внутренне подбирался и наружу появлялся другой Матвей — агрессивный и наглый. Он выпрямился и прямо посмотрел в глаза шефа. Тот явно оценил метаморфозу и довольно хмыкнул. Отвел взгляд и посмотрел поверх головы Матвея.

— Нравится? — скорее утвердительно спросил он у него.

Матвей поднял брови, прокашлялся и почему-то сиплым голосом переспросил:

— Оригами? — и мысленно хлопнул себя по лбу. Идиот, что же еще! Он глянул за поддержкой на сидящего безмолвного Серого. Отметив полное индифферентное выражение его лица, быстро произнес:

— Да, конечно! Очень красиво! И так ловко. Вы…

Шеф мотнул головой, тихо произнес, нежно и трепетно погладив фигурку.

— Пять лет собираю…

Повисла неловкая пауза. Матвей напрягся, но решил удержать свой язык от болтовни, уж очень все происходящее было тягостно. Видимо, он принял правильное решение — судя по упорному молчанию до этого столь болтливого Серого.

Через несколько секунд шеф очнулся от своих мыслей, потянулся и вновь глянул на Матвея.

— Значит, вы — актер? Мне Сергей Иванович рассказал… а к нам какими судьбами?

Матвей посмотрел на Серого. Тот едва заметно пожал плечами. Матвей вздохнул и покорно, но несколько косноязычно объяснил.

— Актер… и немножко режиссер… В Москве для меня работы сейчас нет, а тут родители… друзья…

Шеф резко встал, прерывая бормотание Матвея. Это был так неожиданно, что и Матвей, и Серый одновременно вздрогнули. Шеф блеснул на них глазами, снял со спинки стула модный в прошлом московском сезоне клубный пиджак и одним ловким движением надел его. Встал за стулом, опираясь на него руками.

— Я знаю вашего отца… он с моим батей на одном заводе работал… когда-то.

Он пристально и ожидающе смотрел на Матвея. Матвей сглотнул и беспомощно огляделся. Поднял взгляд на шефа и, совсем уж жалобно пролепетал:

— Да… мне папа, кажется, рассказывал… — хотя был готов отдать руку на отсечение, что лицо шефа ему было абсолютно незнакомо. И даже если шеф был полная копия своего отца, среди его знакомых он, как ни напрягался, не мог вспомнить никого хоть немного на него похожего.

Шефа, кажется, удовлетворил невнятный ответ Матвея. Он начал расхаживать перед ними, заложив руки за спину. Резко задавая вопросы, мельком глядел в лицо Матвея. Допрос, — догадался тот.

— Ну… и как вам у нас?

— Э-ээ… да все вроде по-старому…

— Сергей Иванович вам рассказал наши правила?

— Д-да!

— Вы осознаете всю меру вашей ответственности?

— Да!

Вот тут-то вредный характер Матвея и дал о себе знать. Уж очень это все его раздражало. Он вскочил, вытянул руки по швам и, глядя пустым взглядом перед собой, гаркнул:

— К суду не привлекался! В местах лишения свободы не находился! В связях, порочащих советского человека, не состоял!

Серый испуганно, открыв рот смотрел на Матвея. Шеф остановился и пристально посмотрел в его лицо. В наступившей тишине стало слышно тиканье часов на стене. Неожиданно шеф расхохотался. Он упал в кресло и, глядя снизу вверх на Матвея, снял галстук. Все еще смеясь, махнул ему рукой. Матвей неуверенно сел. Шеф вытер повлажневшие глаза и с улыбкой проговорил:

— Да уж… простите меня — перегнул. Я ведь в операх десять лет прослужил. Вот и осталась видимо… привычка. Меня и списали по профнепригодности — выгорела психика.

«Догадываюсь почему», — мелькнуло в голове Матвея. Шеф меж тем продолжал:

— Врачи посоветовали хобби какое-нибудь освоить — для успокоения и расслабления. Дочь обучила искусству оригами и вот увлекся же! Извините!

Он успокоился, расслабился и развалился в кресле. Былого напряжения как не бывало. Даже сидящий рядом, упорно молчащий Серый ощутимо расслабился. Шеф с улыбкой смотрел на Матвея. Все, казалось, разрешилось мирно и к обоюдной симпатии, но что-то жесткое в глазах шефа не давало Матвею так же погрузиться в эту всеобщую эйфорию. Не в силах выдержать наступившую паузу, наполненную непонятными намеками, пробормотал:

— Это вы меня извините… находит на меня иногда…

Шеф поднял руку.

— Все нормально! Сергей Иванович отведет вас в отдел, а Татьяна Петровна введет в курс дел и, если вы готовы — завтра можете приступать к работе…

Он посерьезнел и пододвинул к себе белую папку. Аудиенция была окончена. Это стало понятно и по тому, что Серый быстро и беззвучно встал. Матвей вскочил следом. Почти синхронно они развернулись и пошли к выходу. Около двери их остановил голос шефа. Они развернулись, вопросительно глядя на него.

— Матвей! Я вас попрошу! — он провел по своему, чисто выбритому подбородку, — сбрейте вы это… Удачи!

Они выдохнули и вышли в коридор. Матвей остановился и в упор посмотрел на Серого. Тот отвел глаза и тихо, уважительно сказал:

— Ну ты, блин даешь! Артист…

Часть вторая

Я пропал, как зверь в загоне.

Где-то люди, воля, свет,

А за мною шум погони,

Мне наружу ходу нет.

Борис Пастернак

Глава 1

Матвей очень любил водить автомобиль. Ему нравилось единение с этим куском металла, пластмассы и резины — мечтой любого мальчика и мужчины о собственной свободе, которую так удачно воплотили отцы автомобилестроения. Матвей представлял себе, что подобное чувство ощущает всадник, на норовистом и сильном скакуне.

Сугубо городской житель, ни разу не сидевший в седле, он с завистью смотрел в исторических фильмах, как мускулистые и брутальные воины управлялись своими конями… или лошадьми — не суть важно. Матвей часто представлял себе — он, сильный и уверенный в себе, с багровым плащом на плечах, придерживая на боку саблю, мощным движением вспрыгивает в седло, выпрямляется и бьет коня в бока. И рвется вперед, управляя им уверенной рукой.

К великому сожалению Матвея время всадников прошло, а те лошади в парке, на которых катался маленький Антошка, не внушали ему того трепетного чувства, какое вызвал, например, Медный всадник — памятник Петру на Сенатской площади в Питере. Помнится, первая встреча с ним на провинциала Матвея произвела неизгладимое впечатление.

Выиграв очередную, уже и не вспомнить какую, школьную олимпиаду, Матвей был награжден поездкой в такой далекий и еще советский Ленинград. Вместе с такими же десятилетними умниками он был погружен на поезд, снабжен пакетом с едой, некоторым количеством денег и отправлен в первую его самостоятельную поездку.

Боже мой, какое это было время! Первоначальный страх — так далеко без мамы и папы, прошел сразу же в компании таких же гопников. Родилось тысяча интересных и захватывающих дел. Руководители группы, педагоги из разных школ, сбивались с ног, вытаскивая нас из купе, где пьяные дембеля пели, не всегда понятные, но весёлые матерные песни. Разыскивали нас в самый разгар игры в прятки — ах! какой простор для этого представляет плацкартный вагон, населённый добрыми и отзывчивыми попутчиками. И какой веселый сумбур в их существование вносят десяток энергичных десятилеток. Ну а самое, конечно же, интересное, это — страшные истории, в темном полуспящем вагоне, бередящие первобытный страх в нежных детских душах…

Потом был галоп по достопримечательностям осеннего Питера, впечатление от которого слились в калейдоскоп слов, образов и мест. И только когда группа вывернула из-за какого-то большого здания, усилиями уставших педагогов была согнана на площадь, тогда маленькому Матвею и открылось это дивное творение Фальконе.

На фоне громады Исаакиевского собора огромный и надменный Петр, восседая на таком же могучем коне, указывал куда-то за стылую Неву. Серое, свинцовое небо усиливало этот суровый образ. Матвей замер, потрясенный до глубины души. Ничто другое после этого случая не оставило такого следа в его памяти.

И этот конь… Для десятилетнего мальчика, еще невеликого ростом, все вокруг кажется большим — и люди, и дома, и деревья. Но конь под Петром, а это был именно конь, имеющий все признаки самцовости, показался Матвею просто невероятно, нереально огромным. Валы могучих мышц опоясывали прекрасные формы коня. Глядя снизу вверх, мальчик почти не видел Петра, но прекрасно рассмотрел всю конскую анатомию. Так и стоял, открыв рот, провинциальный мальчик Матвей, на продуваемой и промозглой Сенатской площади славного и героического Ленинграда-Петербурга.

Именно с тех незапамятных пор и представлял себе Матвей коня под собой только под стать этому красавцу. И сколько бы он ни видел в своей жизни лошадей, коней, пони и других подобных скакунов из отряда непарнокопытных, семейства лошадиных, все они казались ему жалким и слабым подобием того самого петровского коня… Уже много позже он узнал, что прообразом для Фальконе стали две лошади орловской породы, Каприз и Бриллиант из императорских конюшен.

Вот и сейчас, сидя за рулем пусть и не самого мощного представителя америкосовской корпорации «Форд», Матвей представлял себя лихим наездником.

Сто двадцать лошадиных сил под капотом помогали ему увериться в этом. А шестискоростная автоматическая коробка передач усиливала удовольствие от управления этой самоходной повозкой. Матвей с наслаждением, подпевая какой-то бодрой мелодии из автомобильного приемника, вел машину в плотном городском потоке. Он зорко всматривался в зеркала, выглядывал окошки в потоке и смело перестраивался. Ему казалось, что все это он делал элегантно и красиво.

Когда-то давно, кто-то очень уважаемый, хотя он уже и забыл кто это был, сказал ему, что правильность управления в потоке проверяется тем, что никто вокруг не тормозит от твоих маневров. И с тех пор Матвей проверял правильность своих решений именно этим тезисом.

Поток автомобилей остановился на красный сигнал. Матвей огляделся — слева и справа скучали, пережидая докучливое препятствие, его случайные соседи. Слева — ярко накрашенная девица на, как он успел разглядеть, синем женоподобном «Раве 4». Девица была так себе, к тому же правый руль приблизил ее на неприятно близкое расстояние, и Матвей отвел глаза. Справа, в легко узнаваемом силуэте родного вазовского седана — седоголовый мужчина, неодобрительно изучающий глазеющего по сторонам Матвея. Матвей усмехнулся и помахал ему рукой. Тот поморщился и сжал губы, и тотчас же из-за его головы показалось сморщенное лицо пассажирки, судя по всему, жены. Она поглядела еще суровее, и Матвей от неудобства чуть подал машину вперед. Тотчас это же сделала и соседка слева, чуть позже это сделали и все окружающие Матвея машины.

Наступил тот трепетный момент перед сменой сигнала светофора, который каждый водитель умел предчувствовать — нога подрагивает на педали тормоза, готовая мгновенно перескочить на педаль газа, а глаза ловят последние миллисекунды.

Но едва Матвей напрягся, приготовившись стартовать в числе первых, раздалась мелодия мобильного телефона. Матвей вздрогнул и рефлекторно убрал ногу с педали. Тотчас загорелся зеленый фонарь, и сзади раздались истошные сигналы. «Что такое доля секунды? Это время, прошедшее с того момента, когда загорится зеленый свет светофора до сигнала сзади стоящего автомобиля», — мимолетно вспомнилась Матвею заезженная философская шутка. Матвей все же тронулся, боковым зрением пытаясь посмотреть на экран лежащего на панели телефона. Выходило неловко, он бросил эту попытку и поехал быстрее.

Только на изрядном расстоянии от перекрестка он нашел местечко для парковки и взял истошно вопящий все это время телефон. На экране светилось — «Серый. Работа». Матвей вздохнул и нажал на прием.

— Ты чего трубку не берешь? — услышал он возмущенный рев Сереги.

Матвей отодвинул трубку и после паузы пробормотал:

— Я, блин, перекресток проезжал…

Серый неожиданно быстро успокоился и продолжал уже более ровно и серьезно.

— Ладно, хрен с ним… Слушай, старина… тут такое дело — я сегодня «посылку» везу в контору одну… «посылка» тяжелая… очень. Так вот — сейчас звонит мне замдиректора и говорит, что ее нужно по другому адресу везти, типа клиенты попросили. А по навигатору выходит, что это «оловяшка», завод наш старый. Причем та часть, которая давно не работает… Я шефу звоню — не отвечает… и, как назло, напарник мой, Толян, сегодня приболел — один я. Что-то мутновато это все… ты ведь на колесах?

Матвей напрягся. Что-то тревожное послышалось ему в спокойном голосе Сереги. Так же серьезно он ему и ответил:

— Да. На служебной…

Серый продолжал, едва дав Матвею ответить.

— Давай подъезжай сюда, а? К старой проходной, где бати наши работали… я тебя дождусь, потом вместе пойдем, хорошо? В конторе я тебя отмажу, если что…

Матвей помолчал, прикидывая маршрут движения.

— Конечно, Серег! Я сейчас на Ленина, развернусь — и к тебе. Минут через пятнадцать буду, если без пробок…

Серый с явным облегчением, но несколько натянуто рассмеялся.

— Ну и слава богу! Давай жду, братан!

Матвей несколько минут сидел, бездумно разглядывая заставку на телефоне. От благостного настроения не осталось и следа. Он нутром почувствовал, что именно в этот момент колеса его судьбы изменили свое направление.

С ним иногда такое случалось — не особенно суеверный, иногда он вдруг становился восприимчив к мировым потокам. И тогда будущее, холодным и щекотным потоком сползало по затылку, размазываясь по спине. Естественно, он не знал и не видел этого своего будущего, но понимал, что изменения начинались именно в эту минуту…

Он тяжело вздохнул, принимая эту новую реальность, глянув в зеркало включил передачу и снова влился в равнодушный поток автомобилей, бесконечной лентой опоясывающий вечно спешащий город.

Глава 2

«Опытный оловянный завод», в народе просто «оловяшка» был зачат еще в далеком предвоенном сороковом году. И если бы не война, разом перемешавшая всю промышленность СССР, строился бы неспешно и, наверное бы более продуманно. Но поток эвакуации на восток страны, частично осевший в городе, заставил начать производство нужного военного металла практически в поле.

Как и многие заводы того времени, цеха строились вокруг уже работавших станков и печей. А затем, собственно, и эта часть города строилась уже вокруг завода. Теми же руками.

Героическое было время, но оно же диктовало свои требования к практичности и красоте. Думается, как раз о красоте эти люди думали в последнюю очередь. Вот и вырос завод, в огромной своей территории, крайне запутанным и столь некрасивым в своей разномастности зданий и сооружений. Последующие годы добавляли ему строений, нужных для производства, но делали эту территорию еще более загромождённой. Старожилы завода ориентировались здесь как в собственной квартире, но свежему человеку все это нагромождение цехов, переходов, труб и пандусов внушало мистический трепет.

К сожалению, этот подход сохранился и в строительстве жилых кварталов, густой сетью кривых улочек, охвативших завод. Иногда территория завода прорывалась нарывом серой бетонной стены, и тогда улочки просто обтекали препятствие, создавая дополнительный хаос.

Недаром весь этот район назывался — «Нахаловка». И район так назывался, и люди его населяющие назывались «нахальцы». И славу нехорошую имел в городе этот район. Никто в своем уме, не совался сюда ни днем, ни ночью. Это был свой мирок, закрытый от вторжения извне слухами о хозяйствующих здесь бандах, и самой психологией его жителей. Практически каждый мало-мальски известный городской преступник имел корни в этом районе.

В конце концов советская власть, силами милиции и внутренних войск, навела порядок в Нахаловке, каленым железом выжигая любую самобытность этих людей. Но свободолюбие и ненависть к власти окончательно искоренить не сумела — так и остался в этом районе пиратский дух свободы.

Матвей, периодически чертыхаясь, когда многострадальный «Форд» попадал в совсем большую яму, пробирался узкой улочкой. Где-то здесь совсем недолго они когда-то жили, пока отцу, тогда молодому инженеру, не дали квартиру в городе. Иногда они с мамой вспоминали это время, но Матвей совсем не помнил ничего из того, о чем они говорили. Но старался не соваться сюда без дела.

Тем более что после того, как завод прекратил свое существование, Нахаловка совсем превратилась в трущобы. Часть завода, прилегающую к городской магистрали, растащили коммерсанты, заняв их под склады и многочисленные торговые центры. А самая старая часть осталась доживать, вместе со своими немногочисленными оставшимися жителями, свою тяжелую жизнь, постепенно ветшая и разрушаясь.

Именно сюда, к старой проходной и пробирался Матвей, тихо матеря и себя, и Серого, и свою зависимость. Все это ему нравилось все меньше и меньше. Тревога мутным маревом поднималась в душе. По дороге он несколько раз набирал номер Серого, но телефон выдавал только длинные гудки.

Матвей обогнул какой-то бетонный блок и наконец въехал на небольшую площадь перед проходными.

Когда-то это была ухоженная площадка с остатками бетонных газонов по периметру. Над порталом входа, на бетонной стене двухэтажного здания сохранилась бодрая надпись — «Слава человеку труда!». Окон в здании не было, а широкие двери проходной были наглухо заложены кирпичной кладкой. Остался только один проход, беззубой щербиной приглашающий внутрь.

Матвей сразу же заметил стоящий у входа, точно такой же, как у него, «Форд», с надписью на заднем стекле — «Юридическая фирма „Эталон“». Он было с облегчением выдохнул воздух, но тут же осекся — возле машины никого не было.

Аккуратно припарковавшись рядом, он заглушил двигатель и вышел из машины. После незаметного, но давящего шума внутри автомобиля, сейчас на Матвея навалилась оглушающая тишина.

Конечно, полной тишиной это не было — шумел ветер в ветвях деревьев, растущих по краю площади, где-то чирикали воробьи, доносился шум не такой уж и далекой магистрали, а с территории завода слышался какой-то производственный шум, но Матвею это показалось именно так — тишина.

Он огляделся, набрал в грудь влажного воздуха — кажется опять собирался дождь, но не осмелился нарушить царящий здесь покой. Подошел к машине Серого, заглянул внутрь через стекло. Автомобиль был абсолютно пуст. Матвей беспомощно оглянулся. Ситуация давила на психику.

Пустота, одиночество и загадка. Матвей потянул ручку двери и, к его удивлению, она легко поддалась. Он заглянул внутрь — пусто, только на водительском сиденье поблескивала металлическая пуговица. Он взял ее в руки, подбросил в ладошке, решительно выпрямился.

Все это было неспроста — Серый, с большой партией наличности, заброшенное место и открытая машина. Матвей заколебался… По-хорошему нужно было звонить в милицию, пускай стражи порядка разбираются с этой ситуацией. Но, поморщился Матвей, вспоминая лицо шефа, этого делать пока было нельзя.

Он вернулся к машине, достал телефон. «Нужно звонить шефу! — подумалось Матвею, — пусть решает!». Нерешительно поглаживая экран, задумался. Блин, что он ему скажет?

Еще неизвестно что тут приключилось с Серегой. Вот будет смешно — сейчас выйдет из здания и скажет, что сходил по-маленькому. А Матвей уже и растрезвонил по всему миру…

Он заколебался. Затем в очередной раз набрал номер Серого, послушал длинные гудки и в сердцах швырнул телефон на сиденье. Тоскливо огляделся, со злостью сплюнул. Вот ведь свинство какое — неделю еще не отработал, а уже вляпался в какую-то мутную историю! И Серега хорош! Поперся сюда, дебил, — знал ведь небось это место!

Матвей нарочно накручивал себя, потому что страх тонкой струйкой уже просачивался в его душу. И что-то малодушное и склизкое кричало и билось в смятении — «Беги!!!». Он еще раз гляделся, внимательно осмотрел ощерившийся вход и решился.

Обойдя машину, открыл багажник и достал оттуда бейсбольную биту. Зачем-то она лежала там, когда Матвей принимал машину. Он, помнится, усмехнулся и спросил у механика — а на хрена, мол? Механик, ражий мужик с могучими плечами и шеей борца, посмотрел на него так, что Матвей мгновенно заткнулся, а теперь оценил предвидение руководства. Ох, непростая была фирма «Эталон», непростая…

Он, вспоминая виденное в фильмах, бодро похлопал битой по ладошке, закинул ее на плечо, затолкал телефон в карман и решительно двинулся в сторону проходной.

Глава 3

Матвей стоял на внутреннем выходе из здания и растерянно вертел головой. В общем-то он и сам не знал, что его ожидало здесь — может, связанный Серега в окружении бандитов и он, стремительной бестией, с бейсбольной битой в мускулистых руках врывается в толпу, нанося удары направо и налево? Или спокойно курящий Серый, удивленно глядящий на вооруженного Матвея? «Черт знает что!»— тоскливо подумал он и еще раз осмотрелся.

Слева, зажатая исполинскими стенами метров двенадцати высотой, вглубь массива зданий уходила узкая дорога. Справа, за растущим прямо из потрескавшегося асфальта кустом, виднелись несколько стоящих друг за другом высоких цехов из красного кирпича.

Былая уверенность улетучилась без следа, и Матвей с содроганием осознал свое полное одиночество в этом заброшенном индустриальном пространстве. Была точно такая же, как и снаружи наполненная звуками тишина. Только добавились какие-то скрипы и далекий скрежет работающих механизмов да ветер гнал по площадке пыльные смерчики.

Нелепая бита оттягивала руку, но Матвей еще крепче сжал ее, чувствуя исходящую от нее уверенность. Он набрал в легкие воздух и, неожиданно для себя выкрикнул в равнодушную тишину.

— Серега!!! Ты где?

На последнем слоге голос все-таки сорвался на позорный фальцет. Но даже эхо не отозвалось Матвею, лишь около одного из цехов ему послышался негромкий хлопок. Он поколебался еще секунду и нерешительно направился в ту сторону.

Остановившись у ворот ближайшего цеха, задрал голову, чтобы увидеть верх этого циклопического сооружения. Высота ворот — метров шесть, в них калитка… Вернее дверь, тоже немаленькая, но на фоне огромной площади полотна она казалась именно калиткой. Матвей не стал ломать голову каким великанским усилием нужно было открывать эти ворота, потому что дверь была приоткрыта. Он долго смотрел на неприветливый полумрак, выглядывающий из этой щели, затем решился и просунул голову в проем.

Ничего пугающего он не обнаружил — это был еще не цех, это был высокий и короткий тамбур. Сам вход в цех был гостеприимно открыт раззявленными металлическими воротами — близнецами входных.

Матвей шагнул внутрь тамбура и тотчас услышал человеческие голоса. Это было неожиданно и пугающе. Волосы на загривке встали дыбом, его прошиб холодный пот. Он прижался к стене и на подгибающихся ногах сделал несколько шагов вперед.

Осторожно выглянул из-за металлического кожуха тепловой завесы, с неудовольствием отметив густую полосу ржавчины на рукаве своего офисного пиджака.

Оглядел огромное, гулкое пустое помещение цеха — когда-то оно было заполнено рабочими станками, но сейчас от них остались только бетонные основания. Вокруг громоздились слежавшиеся груды мусора, пыльный свет попадал внутрь через разбитые окна, находящиеся наверху, почти под самым потолком.

Остро пахло старыми фекалиями, пылью и машинным маслом. Посередине цеха стояло одноэтажное кирпичное здание без крыши, которое когда-то, по-видимому, было административным помещением. Голоса слышались именно оттуда.

Матвей еще раз огляделся, мимолетно удивившись своему столь странному поведению. Но сама обстановка — тревожная и пугающая, заставляла его быть острожным. Он без особых раздумий подчинился своим предчувствиям, сквозь зубы выдохнул застоявшийся воздух и рванул к зданию. Недалеко от входа, на коротких металлических ножках стояла большая бочка с едва сохранившейся надписью на боку — «ОСТОРОЖНО! МАСЛО!», именно туда и метил Матвей. Уже подбегая к спасительному укрытию, он подвернул ногу и пребольно саданул себе в челюсть битой. Но это осталось почти не замеченным Матвеем, ибо изнутри помещения раздались громкие крики и два хлопка!

Матвей резко затормозил, поскользнулся и рыбкой поднырнул под бочку. И вовремя — из двери гурьбой вывалили три человека.

Он передвинулся ближе и в просвет между стеной и бочкой сумел разглядеть этих людей.

Среди них выделялся сухощавый невысокий мужчина в черной кожаной куртке. Он нервно закурил сигарету от спички, услужливо подожженной невысоким молодым крепышом в такой же кожанке. Третий — пожилой, с худым и хищным лицом, стоял поодаль, внимательно оглядывая цех. Даже своим малоопытным взглядом Матвей понял, что наиболее опасным из них был как раз он. Тем более, в его руках Матвей с ужасом разглядел самый настоящий пистолет. Вспомнив недавние фантазии, с сомнением посмотрел на биту в своих руках.

Сухощавый резко бросил недокуренную сигарету и нервно сжал татуированные кулаки. Чуть картаво проорал в лицо напуганного крепыша, постоянно потирающего начинающую синеть скулу.

— Ты чё, Петруха! Охренел? Нафига пришил придурка? Где сумку искать теперь? Он же с ней пришел!

Крепыш виновато пробубнил отводя глаза:

— Да тут она где-то — спрятал, урод…

До Матвея дошел смысл сказанного. Он похолодел — все связалось в один мучительный узел. Сумка, деньги, бандиты… и раненый, а может, уже и мертвый Серый. Закружилась голова и чтобы не закричать Матвей прикусил тыльную сторону кисти. В голове разноцветным салютом стремительно носилось множество мыслей, неспособных сформироваться в связный план действий. Что делать??! Выскочить с этой нелепой битой на вооруженных бандитов, по всей видимости, только что разделавшихся с его другом? Ха! Да они размажут его, даже не спросив имени. Черт. Черт!!!

Пока Матвей страдал в пыльном закутке за бочкой, сухощавый, по-видимому, самый главный из них, передразнил крепыша.

— Тут, тут… Нужно было просто дать по башке и все! На хрена валить? Скажите мне!

Он повернулся за поддержкой к пожилому, но тот только пожал плечами, не переставая сканировать пространство. Крепыш опять потер скулу:

— А с чего он — драться?

Главарь в бешенстве пнул лежащий кирпич, схватил крепыша за грудки и заорал ему в лицо, брызгая слюной:

— Нам сказано — чела оглушить, сумку забрать — и все! Чё вы сразу за стволы хватаетесь? Где он ее спрятал? Где?

Он посмотрел в тупые глазки крепыша и в сердцах толкнул его в грудь. Крепыш устоял и боком сделал шаг назад. Главарь секунду подумал, достал из кармана ключи от машины и с силой бросил их в крепыша. Тот поймал их скупым и профессиональным движением, выдававшим в нем спортсмена высокого уровня. Главарь оценил реакцию крепыша и чуть сбавил обороты.

— Так! Ты вали к его машине — еще раз посмотри, может, там она все-таки. Заодно отгони ее куда-нибудь в кусты. Мы с Николаем здесь посмотрим!

Он развернулся к безучастно смотревшему пожилому и махнул рукой вправо.

— Давай Коля — ты с той стороны, я с этой… только внимательно смотри, не успел он за это время хорошо ее спрятать.

Тот, кого назвали Николаем, снова пожал плечами и ловким движением, откинув полу жилетки, спрятал пистолет сзади за пояс джинсов. Это было так красиво и профессионально, что Матвей, с тоской в сердце понял — это не простая гопота. Влип. От этого понимания он неожиданно расслабился.

Крепыш сорвался с места, пружинистым и быстрым шагом пересек пустой цех и скрылся в тамбуре. Николай спокойно и даже немного расхлябанно скрылся за углом здания.

Сплюнув в пыль, тронулся и главарь. Его путь пролегал как раз возле бочки, за которой прятался Матвей. Матвей беззвучно передвинулся, оставляя бочку между собой и главарем, и, как только то скрылся за углом, метнулся ко входу в здание.

Серого он увидел почти сразу — короткий коридорчик выводил в большое помещение, с чудом сохранившимися шкафами и большим столом посередине. Когда-то это была, по-видимому, диспетчерская или комната мастеров. Серега лежал на пыльном полу, на боку, подтянув колени к подбородку, а под ним растекалась матово блестящая темно-красная лужа. Кровь! — вспыхнуло в голове Матвея. Колени от ужаса подогнулись и он, отложив биту, опустился рядом. Подсунул руку под щеку Сереги и повернул к себе бескровное лицо. Тихо и беспомощно прошептал.

— Как же так… Серый…

Неожиданно Серега открыл наполненные болью глаза и тихо произнес, с трудом разлепив спекшиеся губы:

— Сумка… в… НВД… беги! Это бандиты…

Глаза его закатились, и голова бессильно свесилась. Матвей в отчаянии начал тормошить друга, тихо причитая.

— Серег! Ты чё? Серый… Я… сейчас, Серый! Я в больницу, потерпи, друг…

Внезапно над головой Матвея раздался удивленный голос:

— А ты кто еще такой?

Матвей в испуге резко оглянулся. В проеме двери стоял крайне изумленный главарь. Несколько долгих секунд они ошарашено смотрели друг на друга. В это время из цеха раздался встревоженный крик крепыша:

— Кожух! Там еще машина! Кто-то здесь еще есть!

Понимание возникло на лице главаря, и он тонко усмехнулся. Слегка повернув голову, крикнул в ответ:

— Ага! И он как раз тут!

«Сейчас я тут лягу… вместе с Серым», — возникла и застыла гранитным надгробьем простая мысль. И вместе с ней в теле Матвея взорвалась адреналиновая бомба.

Неожиданно для себя самого, он схватил биту и со всей мочи саданул главаря торцом в живот. На лице главаря появилось удивление, и он со стоном сложился пополам. А Матвей тем временем, не останавливая движение биты, перевел ее в размах и с удовольствием, поразившим его самого, вляпал ее точно в лоб, появившемуся за спиной главаря Крепышу. Бита с отвратительным звуком соприкоснулось с его головой, отбросив крепыша назад.

Тяжело дыша, Матвей, держа обеими руками биту, стоял над двумя стонущими телами. Челюсть сводило от мышечного спазма, а мышцы просили дальнейшего движения. Ненависть туманила взгляд, и Матвей медленно занес биту над смотрящим на него снизу вверх главарем. Все было предопределено — и главарь понял, что Матвей сейчас его ударит и, возможно, убьет.

Понимал это и Матвей, но ничего не мог поделать со своим чувством — он мог, а главное хотел, сейчас убить этого человека. За смерть друга, за свой страх и за все то, что олицетворял собой этот бандит. Какая-то коллективная родовая память заставляла его совершить самосуд, защищая устоявшийся уклад. Это был враг, покушающийся на все то, что общество строило с таким трудом. А врага требовалось уничтожить!

Главарь отвел глаза, и Матвей перехватил биту для последнего удара. В это время из глубины цеха раздался голос Николая.

Матвей мгновенно покрылся холодным потом — он забыл про третьего! Бита выпала из ослабевших пальцев, при этом все же попав главарю в голову, и Матвей поддался второму постулату выживания — бежать, спася свою шкуру.

Он метнулся к выходу, перескочив через слабо шевелящегося крепыша, долю секунды поколебался и развернулся вправо. Инстинкт требовал поиска укрытия, и Матвей побежал в глубь цеха. Обогнув здание, он неожиданно уперся в большой металлический шкаф, покрашенный облупившейся синей краской. Поверх нее был прикреплен, столь же облупленный металлический указатель с надписью — «ОСТОРОЖНО! Насос высокого давления».

«НВД! — взорвалась в голове шальная мысль, — Серый говорил о НВД, а это и есть — насос высокого давления!» Не отдавая себе отчета, он потянул за дверцу и в руки ему упала небольшая, но очень плотно набитая спортивная сумка.

Он взял ее за ручки, выпрямился и тотчас рядом с головой Матвея, в шкаф с диким звоном впилась пуля!

Оглушенный Матвей ошалело развернулся и увидел стоящего на углу здания Николая. Их разделяло метров двенадцать, и Матвей с четкость разглядел и беспощадные глаза Николая, и дуло пистолета, направленного на него. Матвей прижал сумку к груди и зажмурил глаза, ожидая выстрела и неминуемой смерти.

Раздался сухой щелчок, Матвей приоткрыл один глаз. Николай недоуменно смотрел на пистолет в своей руке. Затем жестко усмехнулся, снова направил пистолет на Матвея и, совершенно неожиданно для него сделал губами звук, имитирующий выстрел:

— П-ф!

Затем опустил ствол и спокойно посмотрел на Матвея. В его глазах не было никаких особых чувств — только любопытство профессионала. Он был убийцей, но убивал только по мере «производственной» необходимости. Сейчас, из-за глупой осечки, у жертвы появился шанс — а это было гораздо интересней!

Все это вихрем промелькнуло в голове Матвея, оставив только одну здравую мысль — он жив и убийца пока не будет его убивать. Мгновенно развернувшись, он, так и не выпуская сумку из рук, рванул вглубь цеха. Николай несколько секунд смотрел ему вслед, затем жестко усмехнулся и пошел помогать своим пострадавшим подельникам.

Глава 4

«Бежать! Бежать и не останавливаться!» — мысль взбесившимся метрономом билась в голове Матвея. И он бежал, бежал так, как не бегал никогда в жизни. Модные, но совсем неудобные туфли подворачивались на многочисленных обломках бетона и кусках кирпича, он поскальзывался на каких-то мерзких ошметках, цеплялся за косяки многочисленных проемов и дверей — но бежал. Глаза цепко глядели вперед, легкие исправно прокачивали затхлый воздух, ноги поршнями толкали тело вперед. Весь организм Матвея сейчас работал в единой связке, подчиняясь одной цели — спастись.

По нему стреляли! Это было невероятно. Мог ли он этим утром предполагать, что к вечеру будет нестись запутанными коридорами заброшенного завода спасая свою жизнь? Он, никогда в жизни не участвующий в каких-либо криминальных событиях? Не имеющий ни одного привода в милицию и ни разу не участвующий в каких-либо драках?

Матвей всегда гордился своим умением обходить острые углы в общении. В школе, еще сопливыми пацанами они, бывало, и отстаивали свое мнение кулаками, но, сколько помнил себя Матвей, лично он старался избегать ситуаций, приводящих к рукоприкладству. Достаточно умный, он умел выбирать и, что немаловажно, привязывать к себе таких друзей, дружба с которыми надежно защищала его от посягательств.

Так и жил он, переходя из класса в класс в школе, а затем из курса на курс в институте, постоянно лавируя в поисках компромисса. И достиг в этом практического совершенства.

С годами это превратилось в навязчивую фобию — как бы кого не обидеть, не задеть нечаянно. Он понимал, что трусоват и, как ни странно, это понимание облегчало ему жизнь — там, где иной пытался пробить головой стену, доказывая свою отвагу, он, зная истоки такого поведения, находил способ достичь желаемого другим путем.

К сожалению, жизнь в школе и в институте почти не готовит молодого человека к встрече с жесткой правдой жизни — то, что кажется милой чертой добропорядочного и миролюбивого юноши, в реалиях нашего жестокого мира, с его требованиями стайного поведения, превращается в слабость.

Для него это проявлялось всегда одинаково… Как только требовалось проявить жесткость, силу воли — он терялся и уходил в себя. Конечно потом, задним числом он находил и нужные слова, и нужную линию поведения, но всегда было уже поздно. В семье было так же — через несколько лет тесть и жена подмяли под себя остатки матвеевской альфости, и он во всем довольствовался соглашательской позицией.

Вот и сейчас, слыша за собой топот преследователей, он в панике несся по разрушенному заводу, полностью подчиненный одному чувству — спастись любой ценой. И даже его такая блистательная контратака, была, в сущности, актом отчаяния, результатом действия первобытных рефлексов.

Матвей пробежался по какому-то деревянному трапу и попал в проем очередного здания в здании. Наверх вела бетонная лестница без перил и он, не задумываясь ни на секунду, рванул по ней. Тяжелая сумка все время неловко била в бок, но в его голове не было даже мысли избавиться от нее. К сожалению, Матвей был еще и гиперответственен…

Лестница вывела его на небольшую площадку, заканчивающуюся двумя металлическими дверями. Задыхаясь от сбитого дыхания, он попытался толкнуть одну дверь, но она даже не шелохнулась от его усилий. В отчаянии он уперся плечом в другую дверь, впрочем, точно с таким же успехом.

Матвей в ужасе смотрел на них, не веря себе. Да как же так! От несправедливости и жалости к себе в глазах защипало. Вдалеке уже слышался хруст кирпича под ногами приближающихся бандитов. Несколько секунд отделяло его от неминуемой развязки.

И тут в его голове взорвалось и унижающе огрело понимание! Двери в таких помещения, по пожарным правилам, открываются всегда наружу! Не веря в свою глупость, он потянул за ручку и дверь подалась! Она открылась, издавая истошный скрип, на который тотчас отозвался азартный крик раненого крепыша.

— Сюда, братва! Тут он!

Матвей ворвался в полутемное помещение и застыл, привыкая к сумраку. Он огляделся — большой и невысокий зал был забит рядами металлических шкафов. На каждом из них были прикреплены бирки с фамилиями. Это была раздевалка. Куча сломанных и полусгнивших скамеек грудой была свалена возле дверного проема, когда-то, по-видимому, ведущего в душевую. Матвей обреченно вздохнул — выхода отсюда не было, это была настоящая западня.

От этого понимания на Матвея, совершенно неожиданно для него самого, снизошло какое-то космическое спокойствие — чему быть, того не миновать. Он выдохнул, сбрасывая напряжение, и кровь стала медленнее курсировать в его теле. Сразу пришло ощущение неудобства — от натертых ног, от многочисленных ссадин на теле и от этой сумки, которая свинцовой гирей оттягивала ему плечо. И еще, блин — все это время на шее болтался завязанный галстук!

Матвей с отвращением распустил узел, посмотрел на безнадежно испорченную ткань и швырнул галстук в угол, в какую-то сомнительную кучу мусора.

С проснувшимся любопытством, еще раз оглядел помещение. По сравнению со всем виденным ранее здесь все сохранилось почти в первозданном виде — по какой-то причине мародеры, до основания ободравшие весь завод, не добрались сюда.

Медленно, почти не обращая на звуки явственно приближающейся погони, он пошел вдоль ряда. Все шкафчики были закрыты на навесные маленькие замочки, вряд ли способные удержать вора, но четко обозначавшие границы владения своих хозяев. Рабочий люд, а это была именно рабочая раздевалка, не любил нарушения своей личной территории. У каждого, уважающего себя работника, обязательно был и свой инструмент, и свои правила выполнения рабочих процессов.

Видимо, уходя отсюда, люди не думали, что все прерывается навсегда, поэтому здесь, в отличие от других помещений, сохранилось некое подобие порядка. Было относительно чисто, и только вездесущая пыль, явный признак запустения, уверенно заявляла свои права на эту территорию.

Матвей шел, бездумно читая фамилии на бирках, мысленно удивляясь многообразию имен и национальностей работавших здесь людей. Неожиданно он замер — взгляд зацепился за одну фамилию на бирке. Матвей пригляделся, вчитываясь в полумраке помещения в почти стертые временем буквы — «Подгорный Л.А. помощник мастера.7 цех».

Он ошалело повертел головой, с новым интересом оглядываясь вокруг. Сколько же лет стоит в запустении этот цех? Отец уволился с завода, когда Матвею было лет уже двенадцать. Он помнил этот момент — к ним в квартиру, из-за смены работы отца, подселили Сидорчуков, с этой несносной тощей Катькой, обладательницей двух куцых косичек… Выросшей, впрочем, во вполне себе симпатичную девицу Катерину, за которой ухлестывало полдвора.

Неужели с тех пор и стоит этот цех, законсервированный во времени? Хотя… возможно — Матвей с трудом вспомнил, что отец уволился как раз по причине закрытия этого цеха.

Впрочем, данный экскурс в прошлое никоим образом не помогал в разрешении сегодняшней, весьма и весьма страшной ситуации. Матвей с трудом вернулся в реальность и с тоской прислушался к хрусту кирпичных обломков под ногами преследователей.

Он огляделся и краем глаза уловил слабенький луч света, пробившийся откуда-то из-за пространства за рядами шкафов. Заинтересованный, еще ничего не думающий Матвей, сделал несколько шагов до крайнего шкафчика и выглянул в просвет между рядами.

В черноте затемненного угла, он увидел слабенький ореол света по периметру двери. Двери! Матвей встрепенулся, надежда теплой волной омыла усталое тело. Еще не веря своим глазам, он пробрался к стене и ощупал стену. Так и есть — в стене был проем, с металлической дверью аварийного выхода, закрытой на простую защелку. Матвей на ощупь сдвинул ее и, помня предыдущий опыт, с силой навалился на полотно.

Дверь с неожиданной легкостью и диким скрежетом распахнулась. Матвей, не ожидающий подобного развития событий, потерял равновесие и вывалился наружу.

Там, где должна была быть площадка, выводящая к аварийному лестничному маршу, идущему вдоль стены огромного и гулкого помещения цеха, зияла пустота. Не было ни площадки, ни марша. Только остатки металлических балок, торчащих из стены.

Рефлекторным движением Матвей успел схватиться за большую ручку двери и повис всем телом над пустотой. До пола цеха, изрытого и покрытого кучами битого кирпича было метров шесть, не меньше. Дверь остановила свое движение под углом девяносто градусов к голой стене, и Матвей осторожно выдохнул воздух. Плечи выворачивало от тяжести, он попытался перехватиться поудобней, но в этот момент проклятая сумка соскользнула с плеча Матвея. Он в последнюю секунду едва успел схватить ее за ручку. От рывка боковой карман расстегнулся и из него выскользнула пачка пятитысячных купюр в банковской обертке. С глухим стуком она упала на кучу битого кирпича внизу.

Матвей проводил ее взглядом и его замутило от того, что он представил последствия падения своего тела с шестиметровой высоты на эту, совсем не гостеприимную поверхность — скорее всего это было бы последнее падение в его жизни.

Матвей поднял глаза и огляделся. Вернуться обратно в помещение не было никакой возможности, только если бы он сейчас же не научился удлинять свои руки до бесконечности, как проделывал один мутировавший герой в американских фильмах. Увы, природа не даровала Матвею такой способности, и ему нужно было срочно искать более реальный способ спасения. Например, прикинул он, дотянуться до одной из балок, одиноким зубом престарелой бабушки, торчащей из стены…

Покрытые пылью, злые и сосредоточенные преследователи ворвались в раздевалку, на секунду задержались и увидели светящийся прямоугольник. Распухшее, с огромной гематомой под правым глазом, лицо главаря перекосил звериный оскал. Он махнул рукой, и они подбежали к проему. Главарь едва успел затормозить, ухватившись за края, подельники гурьбой уперлись ему в спину. Он прошипел, с недоумением оглядывая открывшуюся за распахнутой дверью пустоту.

— Куда он делся, бля?

Из-за его плеча выглянул крепыш. Его лицо напоминало лунный ландшафт — глубокая ссадина разделяла лоб ровно пополам, потеки крови размазались по лицу, превратив его в индейскую боевую маску. Он злобно прорычал, посмотрев вниз:

— Прыгнул, что ли, баран? Так высоко же…

Молчаливый Николай отодвинул их от проема и внимательно осмотрелся. Хмыкнул и показал стволом пистолета вниз, на лежащую пачку денег. Главарь внимательно посмотрел и выпрямился. Оглядел помещение, потрогал распухший глаз.

— Или спрыгнул, или спрятался, козел… играет с нами.

Затем, настолько неожиданно, что бандиты вздрогнули, крикнул в темноту раздевалки.

— Ты где, жмурик? Поиграть хочешь? — и тут же совершенно спокойным голосом распорядился: — Петруха — вниз, Коля — мы с тобой тут пошукаем, поищем затейника…

Крепыш в страхе отшатнулся от проема, с недоверием глядя на главаря.

— Мне прыгать, что ли?

Главарь жестко усмехнулся.

— Чё, зассал, Петруха?

Петруха посмотрел вниз и неуверенно хмыкнул. Главарь рявкнул.

— По лестнице, придурок!

Крепыш облегченно хихикнул.

— А-аа… понял! — и тут же сорвался с места.

Главарь посмотрел ему вслед, покачал головой и повернулся к Николаю.

— Ну, че? Давай Коляныч, погоняем терпилу?

Николай жестко улыбнулся, подошел к одному из шкафов и, едва заметно напрягшись, уронил его в проход. Тот упал с диким грохотом. Под потолок взметнулось облако пыли.

Главарь понимающе кивнул и уронил другой шкаф в соседнем ряду. Так они и пошли вдоль рядов, роняя за собой шкафы, загоняя вероятную жертву к выходу.

Глава 5

Расчет оказался верным — немного изогнувшись, Матвей зацепил носком туфли край швеллера. А дальше все оказалось делом техники — терпеливо подтягивая себя, он добился того, что дверь стала потихоньку открываться все шире, приближая Матвея к заветной цели. Наконец швеллер оказался в пределах вытянутой руки, и Матвей попытался встать на него.

Но это неожиданно оказалось непросто — ноги скользили по металлу. Тогда Матвей отпустил швеллер и качнулся всем телом — дверь сделала возвратное движение и неожиданно легко распахнулась до конца, ударившись в стену ручкой. Изрядно при этом саданув по пальцам Матвея. Он тихо зашипел от боли, но смог наконец твердо установиться на узком швеллере. И вовремя! Он услышал, как в раздевалку ворвались преследователи.

Весь их разговор он слышал с расстояния метра, стоя на балке, одной рукой прижимая к груди сумку, другой рукой крепко держа дверь за ручку. Он был спокоен — увидеть его они не могли никаким образом. Балка находилась за дверью и, даже если бы они попробовали закрыть ее, он все равно бы находился вне поля зрения бандитов. Его тревожил только крепыш, несущийся сюда со всех ног. Вот с этим нужно было что-то делать. У Матвея были несколько минут форы, пока пострадавший Петруха обежит здание или найдет какой-нибудь другой путь, но он понимал, что вся его безопасность балансирует на очень, очень тонкой ниточке.

Поэтому, как только он услышал грохот падающих шкафов и понял цель бандитов, быстро снял лямки сумки с плеча и, слегка нагнувшись, отпустил ее вниз вдоль стены. Выпрямившись и с трудом удерживая равновесие, снял пиджак, свернул его валиком и накинул на швеллер. Сел, свесив ноги. Взялся двумя руками за свернутые концы пиджака, перекинутого через балку, и начал аккуратно, упираясь ногами в стену, спускаться.

Наконец он повис на вытянутых руках. Ноги при этом болтались на высоте не более двух метров, и Матвей посчитал это достаточным для прыжка. Отпустив один конец пиджака и крепко держа при этом другой, он упал вниз.

Вопреки ожиданию удар был не столь сильным как Матвей думал. Он повалился на бок и несколько секунд лежал, мысленно ощупывая свое тело. Не найдя серьезных повреждений, вскочил на ноги, расправил пиджак и надел его. Затем подобрал лежащую пачку банкнот и засунул ее в карман. Все это он сделал одним плавным и непрерывным движением, удивляясь появившемуся спокойствию и уверенности.

Животный страх, гонящий его сломя голову через весь завод, сменился внутренней собранностью. Он не переставал осознавать грозящую ему опасность, но как бы свыкся с ней, нашлись какие-то внутренние резервы и переключили разрушительную панику на нечто другое — доселе неизведанное Матвеем состояние.

В этом состоянии, услышав топот бегущего по коридору к ближайшему проему крепыша, Матвей не впал в ступор и не сделал попытки немедленно убежать. Он только ощутил, как шерсть на загривке встала дыбом.

Он спокойно осмотрелся, увидел подходящий обломок доски, выдернул его из кучи мусора и встал у проема, ожидая появления невезучего Петрухи. И как только тот, взмыленный и азартный показался в двери, совершенно спокойно, со всего маха влепил доской ему в лоб.

Раздался треск, и крепыш с тихим стоном повалился внутрь проема. Отдача сильно ударила по пальцам, от удара доска рассыпалась в труху, но дело свое сделала — Петруха затих на бетонном полу.

Сжав кулаки, Матвей наклонился над парнем, проверяя его состояние. Тот не шевелился, и Матвей торжествующе хмыкнул. Увидев лежащий пистолет, на секунду задумался, но затем отпихнул его от тела, схватил сумку и быстрым шагом рванул вдоль стенки, удаляясь с места побоища.

Через несколько секунд, когда он скрылся за ближайшим проемом, Петруха разлепил опухшие глаза. Тихо поскуливая, с трудом дополз до пистолета и, передернув затвор выстрелил. Затем набрал в легкие воздух и сипло выкрикнул:

— Братва! Сюда!

Выстрел застал Матвея в небольшом коридоре соединяющим два цеха. Коридор был широким, но низким — с остатками металлических конструкций и валов на них по одной стороне. Матвей догадался, что здесь скорее всего проходил какой-нибудь транспортер для подачи сырья. А значит, вполне вероятно отсюда должен был быть выход наружу. Он решительно зашагал вперед.

Повеяло свежим воздухом, и Матвей прибавил шагу. Коридор вывел его в очередное циклопическое помещение. Часть пола, делящего цех пополам, отсутствовала — вместо него вниз, в неизвестную глубину уходил глубокий провал. А за ним, в широком проеме разрушенной и обвалившейся стены, Матвей различил серое небо, услышал звуки работы каких-то механизмов! Там был мир, там была безопасность и свобода!

Туда, на волю, вдоль одной из стен, пересекая провал, вел настил в две доски без ограждения. Лежащий на металлических балках, торчащих из стены, Матвей побежал туда, спотыкаясь о многочисленные остатки очищенной изоляции от электрических кабелей.

Повсюду лежали кучки этих отходов и виделись остатки давних костров — очень пьющие, и от того предприимчивые граждане занимались здесь давним промыслом мародеров. Очищали от изоляции медный и алюминиевый кабель, рубили его и продавали в ближайшем пункте приема цветных металлов.

После прихода на родную землю капиталистической формы общественных отношений, сбор металлолома стал прибыльным делом. Целая когорта умелых и жадных рукодельников подчистую очищала брошенные заводы и фабрики от плохо лежащего цветного и черного металлов. В промышленных зонах плодились большие и маленькие пункты приема, легко и просто зарабатывая свою добавленную стоимость, не особо запариваясь происхождением лакомого товара. А иногда они вырастали до больших предприятий, самостоятельно занимавшихся переработкой металла. Вот так разрушение одного производства рождало другое.

Матвей добежал до мостика и в сомнении остановился. Ступать на столь ненадежную опору было боязно. Решимости ему добавили крики приближающихся преследователей. Он быстро, стараясь не смотреть в пустоту под ногами и слегка придерживаясь стены, пошел по пружинящему настилу. И ровно в тот момент как его нога коснулась противоположного конца, на площадку выбежал Николай.

Он мгновенно оценил ситуацию и остановился, глядя на Матвея. Матвей развернулся, и они несколько долгих секунд смотрели друг на друга. Их разделяло десять метров пустого пространства, и абсолютно разное отношение к жизни.

Судя по взгляду матерого бандита, он сразу оценил изменения, произошедшие с Матвеем. Своим звериным чутьем он прекрасно понимал, что жертва перешла тот рубеж паники, который превращал человека в расквашенное желе, лишал сил и оставлял только одно желание — спастись любой ценой. Теперь перед ним стоял человек, прекрасно осознающий свое бедственное положение, в своем отчаянии дошедший до понимания своей смертности… И даже коснувшейся ее, а от того отбросивший пустые надежды. Именно в такие минуты формируется мужской характер — когда требуется сделать выбор.

«Тварь ли я дрожащая или право имею…» — Родион Раскольников оправдывал этими словами свое право на убийство, но этот же вопрос каждый раз задет себе любой человек в смертельно опасной ситуации. Эволюция дает нам выбор — бежать или бороться.

Для животного это два краеугольных камня выживания, но человек не зверь. И он может иногда поступиться своей жизнью ради достижения своих более высоких целей. И суть человеческих поступков во все времена — это борьба между звериной основой, диктующей ему звериные же поступки, и высшей, божественной сущностью, ведущей к постижению главного постулата существования нас, как вида — осознания того, что мы являемся Людьми!

Опасное и смертельное прошлое человечества дало нам великолепное тело и научило противостоять невзгодам сообща, но оно же и сформировало иные, отличные от животного понимания, чувства и эмоции. Любовь, сострадание, долг и чувство собственного достоинства… Как раз эти чувства не только не спасали нас в опасных ситуациях, но и подчас приводили к гибели, ибо почти всегда шли вразрез с инстинктом выживания. Но именно они поднимают нас над толстым слоем биомассы, копошащейся на теле планеты — чувства, приближающие нас к Богу. Ставящие нас на привилегированное положение в иерархии биологических видов.

Любовь, сострадание, долг и чувство собственного достоинства…

Матвей, неотрывно глядя в глаза замершего на месте Николая, демонстративно медленно наклонился и, подхватив край доски, сбросил часть настила вниз. С грохотом, рассыпаясь на части тот полетел вниз, отрезая преследователей от своей жертвы.

В тот же миг события начали разворачиваться со стремительностью полета пули. Которая как раз и просвистела у головы Матвея, едва он успел рухнуть за выступ стены. Николай плавно и быстро сел на колено и, одновременно с появлением главаря, с опирающимся на него окровавленным крепышом, начал стрелять. Пули рядком впивались в остаток кирпичной стены, выбивая фонтанчики пыли и веер мелких осколков, запутывающихся во взъерошенных волосах Матвея. Ему на секунду показалось, что Николай решил таким образом пробить толстенную стену, и мурашки поползли по его телу. Но наконец патроны закончились, и еще некоторое время слышались сухие щелчки — Николай со злобой нажимал на спусковой крючок.

Матвей осторожно выглянул. Главарь уложил стонущего Петруху на пол и подошел к тяжело дышавшему Николаю. Положил ему руку на плечо и неожиданно мягко произнес.

— Ша, Коля! Все… остынь, друг.

Затем подошел к краю провала, задумчиво сплюнул, засунул руки в карманы джинсов и посмотрел на силуэт головы Матвея, высовывающийся из-за уступа. Долго смотрел, прищурившись. Матвей также молчал, чувствуя себя в безопасности. Тишина повисла в цехе, и даже лежащий крепыш перестал стонать. Стали слышны другие звуки снаружи — гулевание голубей, шум механизмов, гудки тепловоза. Наконец главарь разлепил губы и громко сказал, обращаясь к Матвею.

— Чё, мужик играешься? Ну, давай обсудим это! Чего хочешь?

Матвей повертел головой, оценивая свое положение. Удовлетворенно хмыкнул — от врагов его отделяла яма, от выстрелов он был защищен выступом стены. Правда он пока не знал, как спустится отсюда, но ведь местные старатели как-то покидали же свое производственное место? — подумал он. А пока — почему бы и не поговорить. Он слегка высунулся. Подошедший к главарю Николай сразу же поднял ствол пистолета, но главарь вновь положил ему руку на плечо, слегка надавил и тот неохотно отпустил пистолет.

Раздался неожиданно громкий и долгий звук тепловоза. Когда он отзвучал, Матвей крикнул:

— Вы зачем Серегу убили??!

Главарь переглянулся с Николаем и усмехнулся.

— Серега, значит… Я же тебе говорил, мужик! Отдал бы он сумку, не упирался — жив был бы! Скажи, ну на хрен вы в нее так вцепились, а? Что — там ваши деньги? Отдай ты ее — да вали… Ну хочешь — возьми там чего себе, и все дела!

Матвей смотрел в его жесткое лицо, разукрашенное пятном синяка под глазом, и вновь мутная волна ненависти начала подниматься в нем. Умный, жестокий и сильный, главарь сейчас по всем параметрам превосходил Матвея. Ну, кроме, может быть, молодости, но, как говаривал отец Матвея — молодость единственный недостаток, который с годами проходит. Только случайно возникшее препятствие отделяло Матвея от расправы. И он отлично понимал, что попади он ему в руки, главарь разделается с ним беспощадно.

Обида и ощущение собственной слабости придало ему наглости. Он со злобой крикнул.

— Ага! Так я вам и поверил! Да вам человека убить — как плюнуть!

Картавый главарь снова переглянулся с Николаем и тот, явно получив какой-то негласный сигнал сделал несколько шагов в сторону, пристально оглядывая стену. Матвей слегка занервничал, одновременно прислушиваясь к звукам, доносящимся снаружи. Главарь примирительно поднял руки и в его голосе появились убедительные нотки.

— Да ты не ссы, мужик! Извини — с Серегой такая херня… ну не хотели мы, да видишь, как все получилось… давай по-хорошему, а? Ты нам сумку, а мы тихо-мирно исчезаем… давай мужик…

Он кивнул на лежащего на боку, тяжело дышащего Крепыша, который, как с удовлетворением отметил Матвей, едва держал себя в сознании.

— Даже Петька тебе предъявлять ничего не будет… да, Петруха?

Петруха с трудом разлепил сухие губы, с ненавистью пробормотал, коснувшись раны на лбу:

— Ага… не буду… пока…

Матвей злорадно усмехнулся — крепыша ему не было жалко, от слова совсем. И, мимолетно подумал он, засветил бы я ему в лоб той доской еще раз. От этой мысли даже зачесались ладошки. Вновь прозвучал гудок тепловоза — долгий и громкий, и к нему добавился звук перестука колес. Матвей выглянул наружу и увидел, что внизу вдоль здания проходит железнодорожная одноколейка. А по ней издалека приближался железнодорожный состав. В голове Матвея стал зарождаться безумный план, в случае удачи разрешающий эту ситуацию самым изящным способом. Он вновь повернулся к врагам. Диспозиция немного изменилась — Николай примеривался сделать шаг по оставшейся части настила, а главарь страховал его.

Матвей немного издевательски крикнул, крем глаза поглядывая на приближающийся состав.

— Если отдам деньги — как долго я проживу, а? Говоришь-то ты хорошо, да только ни хрена я тебе не верю… Душегубы вы и есть! Не, чувак! Вы сначала поймайте меня, а там и торговаться будем!

Главарь заскрипел зубами и злобно закричал, доставая пистолет из-за пазухи.

— Торговаться не будем, козел! Я тебе лично яйца отстрелю! Бросай сумку, урод!

Они тоже услышали звук приближающегося состава и, не скрываясь, засуетились, подтаскивая остатки досок к настилу. Приподнялся даже Петруха, сквозь прицел ловя силуэт Матвея.

Матвей откинулся назад, держась одной рукой за выступ, предусмотрительно прикрывшись остатком стены. По его расчетам состав должен был пройти точно под ним, и он мог, при определенном везении спрыгнуть на вагон, ну или что там вел этот тепловоз, что давало шанс надежно оторваться от преследователей. Теперь главным вопросом было — что произойдет быстрее, бандиты достроят мост или подойдет спасительный состав?

К счастью для Матвея, состав пришел первым. Сначала под ним, сотрясая здание прошел грязно-зеленый тепловоз, обдав Матвея клубами вонючего дизельного дыма. За ним двигались несколько отрытых полувагонов заполненные — о чудо! — серыми кучами мелкого щебня.

Недалеко от завода находился карьер и, скорее всего, тот самый назойливый механический звук, который слышал Матвей, был звуком сортировочного узла, разделяющего сырье на фракции. Он посмотрел в цех и увидел, что положение становилось критическим — Николаю осталось бросить только одну доску, которую ему с пыхтением тащил главарь. Тотчас рядом с ним в кирпич впилась пуля. Матвей успел увидеть злорадное лицо Петрухи. Больше медлить было нельзя!

Матвей собрал всю свою волю в кулак, разжал пальцы и прыгнул в двигающийся под ним вагон.

Часть третья

Мимо ристалищ, капищ,

мимо храмов и баров,

мимо шикарных кладбищ,

мимо больших базаров,

мира и горя мимо,

мимо Мекки и Рима,

синим солнцем палимы,

идут по земле пилигримы.

Иосиф Бродский

Глава 1

«Какой же русский не любит быстрой езды?» — вопрошал классик, не испугавшийся предать огню собственную рукопись. Безоговорочно согласимся с ним — как ее не любить, коли скорость ох как нужна в этой стране, «что ровнем гладнем разметнулась на полсвета, да и ступай считать версты, пока не зарябит тебе в очи».

Дороги в России связывают не города, они связывают географические точки, расположенные друг от друга на таком расстоянии, что непривычному европейцу кажется будто земля растягивается в этой стране, убегая от путешественников.

К тому же внешне похожие как две капли воды, эти бескрайние края создают впечатление, что время останавливается, и здесь совсем не действуют законы, открытые господином Эйнштейном. Только тонкий взгляд россиянина отмечает едва заметные изменения, показывающие, что пройден огромный путь.

Состав отмотал уже порядочное расстояние, давно выйдя за пределы и старого завода, и родного города, а Матвей все не мог успокоиться. Прошел кураж его отчаянного поступка, уже по десятку раз прокрутил он в голове последние события, но покой все не приходил. Разгоряченные мышцы звали к продолжению бега — адреналин в крови все не хотел возвращаться к обычному уровню.

Вспоминания бесконечным кругом крутились в его голове, заставляя вновь и вновь проживать все то, что он сделал.

Его прыжок, как ему показалось сначала, был удачен — он приземлился прямо в центр кучи щебня. Впрочем, оказавшегося совсем не гостеприимным и мягким, как виделось ему сверху. Разогнавшийся вагонв ышиб почву из-под его ног, и он кубарем покатился к его торцу, безуспешно ища опору. Пребольно шарахнувшись боком о металлический край вагона, он в последнюю минуту успел схватиться за торчащий в борту, бог знает для каких надобностей, крюк. Он-то резко остановился, но сумка, подчиняясь силе инерции, перекатилась через него и вывалилась в пространство между вагонами, рывком потянув его за собой. Матвей застыл в неудобной и опасной позе — ноги остались в вагоне, а корпус повис аккурат над грохочущей автосцепкой. Все его тело сейчас держалось только на одной руке, и Матвей, отчетливо видя убегающие под следующий вагон шпалы, понимал — если он не удержится, конец будет страшным. Осторожно, балансируя на краю вагона, он подтянул непослушную сумку к себе и с облегчением перевалился внутрь, в безопасную зону между бортом вагона и конусом щебневой кучи.

Выдохнув воздух, осмотрелся. Состав двигался между высокими стенами, пробиваясь на оперативный простор — открытые металлические ворота указывали на границы завода. Матвей оглянулся и успел увидеть всю троицу, стоящую на краю разрушенной стены — грозящий кулаком главарь поддерживал Петруху, а Николай занимался своим делом — стрелял. Эта картинка мелькнула и пропала за поворотом. Матвей вскочил, с трудом удерживая равновесие, поднял сумку над головой и закричал в сторону удаляющегося завода. Надсаживая горло, пытаясь перекричать перестук колес, грохот и свист ветра:

— Ну и что? Твари! Съели?

Затем рухнул на щебень и от избытка распирающих эмоций несколько раз ударил по сумке. Он спасен! Пришел конец этому нелепому и опасному приключению! Сейчас он слезет, позвонит шефу, расскажет ему все — и про бандитов, и про деньги, и про, Матвей печально вздохнул, Серого… отдаст ему эту треклятую сумку и пускай шеф сам придумывает как разрулить ситуацию. А потом — домой, к маме, к ее вкусным пирожкам!

Краем сознания Матвей понимал, что вряд ли это все закончится так просто, но в это хотелось верить, истово, не задумываясь. Потому что, как только он начинал думать — становилось страшно.

Поезд тем временем и не думал тормозить, даже начал набирать скорость, радостно грохоча на стрелках. Вокруг мелькали заросшие дачные участки — город закончился. Матвей перегнулся через край и с сомнением посмотрел на опасно мелькающий откос — прыгнуть на такой скорости было равносильно самоубийству, а он, после всего случившегося сегодня с ним, был к этому абсолютно не готов. Он тоскливо осмотрелся и покорно прижался спиной к металлической стенке. Что же, рано или поздно состав остановится, ну не может же он двигаться вечно?

В голову незвано вкралось воспоминание об одном, корейском, кажется, фильме — в постапокалиптическом мире, покрытом снегом и льдом, без остановки, по замкнутому транспланетному кругу мчит гигантский поезд, населенный остатками людей. В первых вагонах состава живет правящая элита, во множестве последних — простые люди. Как водится, царящее неравенство вызывает справедливое восстание. И все там заканчивается как-то по-голливудски, хотя Матвей и не помнил как. Он усмехнулся, представив двигающийся бесконечно состав со щебнем.

Однако становилось не до смеха. Свинцовое небо грозило вот-вот разродится дождем, а встречный ветер продувал одежду насквозь. Матвей спустился пониже, закрываясь от ветра бортом вагона. Затем и вовсе лег, попытавшись завернуться в совсем уже превратившийся в черт знает что пиджак. Он бросил сумку под голову и, попытаясь уложить ее поудобней, нащупал снизу несколько маленьких отверстий. Заинтересованный Матвей снова сел и перевернул сумку вверх дном. С удивлением он увидел, что в нескольких местах ткань сумки была пробита пулями. Протолкнув в одно из отверстий палец, он пошевелил им внутри. Затем перевернул сумку и потряс. На подставленную ладонь упала почти не деформированная пуля.

Матвей долго смотрел на нее, вспоминая, где и в какой момент преследования этот маленький комок металла мог прервать его жизнь. Господи, спаси и сохрани…Ему до слез стало жалко себя, и он в очередной раз поразился — неужели это все происходит с ним?

Чувство нереальности овладело им, все окружающее показалось каким-то дрянным бредом. Все это не имело никакого смысла, и вся давешняя его жизнь, и последние события — все было мороком. Остался только этот бешено несущийся поезд и бесконечность, расстилающаяся ему под колеса. А он несется, как тот корейский поезд сквозь снег и метель, в будущее, которого тоже нет.

Матвей меланхолично выставил руку за борт и разжал ладонь. Пуля канула в грохочущую пустоту.

Он безразлично посмотрел на сумку, затем решил открыть ее. Посмотрел на плотно уложенные пачки пятитысячных купюр в банковской оболочке, зачем-то расправил края упаковки и равнодушно закрыл молнию. Все тлен…

Бросил сумку на щебень, лег на нее головой. Поплотнее укутавшись в пиджак, долго смотрел в серое небо и неожиданно для себя уснул.

Глава 2

Ему снилась какая-то безумная фабрика — вокруг утопали в дыму и диком грохоте нелепые станки, на которых работали странно одетые работники. Все вокруг резало глаз яркими, кричащими красками. Под, почти невидимом из-за высоты, потолком мультяшные лучи солнечного света пробивали серые тучи, внутри которых изредка мелькали лиловые молнии.

Матвей, одетый, как и большинство находящихся здесь, в красный клетчатый костюм с жабо на шее, катил синюю детскую коляску, наполненную черными, лоснящимися кубами. Его цель — далекая дверь с яркой, далеко видимой вывеской, написанная почему-то с дореволюционным ер е м «Выходъ», постоянно перемещалась по обширному пространству, и Матвею приходилось отчаянно лавировать, объезжая работающие механизмы и злобных работников, норовящих дать ему затрещин.

Сумма полученных тычков уже превысила все мыслимые пределы, но Матвей, тихо подвывая от боли, катил проклятую коляску к ускользающему выходу. Увидев его совсем близко, Матвей прибавил ходу, но со всего маха нарвался на удар особенно отвратительного работника. Матвей упал, а его обидчик наклонился и громко заорал, брызгая слюной в его лицо.

— Ты чё здесь развалился, бомжара? Нашел место, где спать, придурок!

Матвей в панике открыл глаза, и тут же закрыл их рукой — в лицо бил луч ручного фонаря. Прищурившись и отводя глаза, он сумел рассмотреть его владельца — краснолицего мужичка с седыми бровями, одетого в оранжевый жилет поверх фирменного железнодорожного кителя. Основательно стемнело, и Матвей понял, что состав все-таки куда-то пришел. Вокруг светили фонари и слышались гудки работающего железнодорожного транспорта. Станция… — мельком подумал он. Додумать мысль не дал назойливый железнодорожник — он стоял снаружи вагона, держась одной рукой за его край, а другой тыкая фонарем в лицо Матвея. Матвей в очередной раз отвел фонарь и хрипло попросил:

— Уберите фонарь, пожалуйста. Что вы его мне в лицо тыкаете?

Мужичок вначале растерялся, а затем возмущенно заверещал, брызгая слюной, почти так же, как тот отвратительный гном из сна.

— Офигеть! Ты посмотри на него — развалился здесь! Ты хоть понимаешь, что вагон сейчас под разгрузку пойдет? А, ханурик? Это хорошо, мы все вагоны проверяем! А если бы просмотрели??? А ну — давай отсюда, придурок!

Матвей приподнялся, взял сумку и с сомнением огляделся. Вопросительно посмотрел на мужичка.

— А как… спуститься?

Мужичок покачал головой и… исчез. Матвей удивленно округлил глаза, но тут снизу до него донесся возмущенный крик.

— Лестница тут есть, придурок!

Матвей перегнулся и увидел ряд металлических скоб, приваренных к борту вагона. Неловко — ноги затекли, а поясница совсем одеревенела, Матвей спустился на насыпь, поскользнулся, но устоял на ногах.

Мужичок продолжал осыпать его ругательствами, но Матвей его уже не слушал. Он думал.

Все события сегодняшнего дня разом всплыли в его памяти, и он понимал, что его положение требует незамедлительных решений. Первое, позвонить шефу и маме, второе, найти где укрыться — промозглый ветер проникал под легкую одежду и заставлял трястись его усталый организм.

Он полез в карман, на секунду заставив замолчать говорливого работника славных российских дорог, и достал свой телефон. Несколько секунд он тупо, а работник заинтересованно смотрели на то, что осталось от чудесного аппарата, произведенного в дымных цехах Китая. Экран его «Самсунга» был покрыт сетью мелких трещин, а задняя крышка вместе с батареей отсутствовала.

Матвей оглушенно затолкал его обратно в карман и посмотрел на молчащего мужичка. Тому почему-то это совсем не понравилось. Он сделал шаг назад, достал из кармана свисток и угрожающе прошипел.

— Ты это… мужик. Иди уже, а то охрану вызову!

И громко и пронзительно засвистел. Матвей вздрогнул от неожиданности, в его голове мгновенно пронеслась картинка — он, выглядящий как последний бомж и с ним сумка, доверху набитая деньгами, в местном отделении полиции! Матвей понимал, каким, наверное, соблазном будет для местных служителей порядка, просто закопать его, поделив деньги.

Он развернулся и в очередной раз подчинился инстинкту, уже выручавшему его сегодня — быстро как мог, в неверном свете редких фонарей побежал вдоль состава.

К счастью, вагонов было мало, и Матвей, под верещание свистка и гудки тепловозов, завернул за последний вагон и побежал поперек путей в спасительные кусты, растущие вдоль дороги.

Которые оказались столь плотны и колючи, что Матвей потратил порядочно времени, прорываясь свозь них. Наконец, оставляя на колючках клочки окончательно погубленной одежды он вывалился на обочину. Затравленно огляделся — налево и направо от него стелилась автомобильная дорога, плохо освещенная редкими светильниками на бетонных столбах. За дорогой, на фоне еще оставшейся полосы светлого неба, виделись одноэтажные дома. Кое-где в них горел свет, слышался лай собак и пахло печным дымом.

Матвею стало тоскливо — таким одиноким он себя еще никогда не ощущал. Господи, на планете семь миллиардов людей, но стоящий на пустой незнакомой дороге, голодный, замерзший и совершенно не знающий как поступить дальше, он чувствовал себя последним человеком на Земле.

Ноги подкашивались, и Матвей почувствовал неодолимое желание присесть. Невдалеке, под одним из редких фонарей, стояла небольшая автобусная остановка и там, Матвей был уверен, должна была быть лавочка для ожидающих пассажиров.

Так и оказалось. Матвей с облегчением сел на холодные металлические прутья, из которых она была сделана, обнял сумку и, поджав ноги, задумался.

Первой и самой необходимой задачей теперь стало нахождение места для ночевки. Он мысленно перебрал возможности. В гостиницу в таком виде можно было и не соваться, да и где — Матвей огляделся — ее здесь искать? В милицию, по понятным причинам, — тоже. Он с сомнением подумал о варианте попроситься к кому-либо на ночлег, но со вздохом оглядев себя, отказался и от этой идеи. Черт возьми, осталось только одно — переночевать здесь, а утром уже решать, как поступить дальше. В пустом животе заурчало. Матвей посмотрел под лавку, надеясь найти какие-нибудь картонные коробки для защиты от холода, который уже проникал через металлические прутья и, поднимая голову, увидел тапки.

Глава 3

Смешные такие тапки — тканевые ярко-розовые шлепанцы, с красными пушистыми помпончиками. Абсолютно нелепые в данном месте и времени. Матвей зажмурил глаза, на секунду вернувшись в свой труднопонимаемый сон. Он поднял глаза выше и увидел обладателя этого чуда. И он оказался под стать этому странному элементу гардероба!

Перед ним стоял невысокий пожилой мужичок в очень старом и изношенном пиджаке, надетым на голое тело, в обвисших на коленях трикотажных брюках, в народе именуемых просто — трико. Седая клочковатая бороденка и седые же, давно нечесанные взъерошенные волосы, ореолом окружающие голову незнакомца, светились в свете фонаря. Лицо было покрыто частой сетью глубоких морщин.

У Матвея отвалилась челюсть — почему-то именно так он с детства и представлял себе домового. Вся эта ситуация, выходящая за рамки реальности, сначала напугала Матвея, но нелепость незнакомца и его явная безопасность успокоили его чересчур расшатанные нервы.

Домовой тем временем откашлялся, вежливо прикрыв рот ладошкой и учтиво произнес:

— Простите великодушно… у вас не найдется закурить?

И посмотрел прозрачно-голубыми глазами на Матвея. Матвей закрыл рот, выдохнул и похлопал себя по карманам. Вот ведь загадка какая- хоть и мало, но все же куривший Матвей в суматохе этих событий ни разу не вспомнил о сигаретах!

Сразу же мучительно, до головокружения, захотелось курить. Ощутить ароматный дым, заполняющий легкие, согревающий и успокаивающий… Но неожиданно от этой картины к горлу подступила тошнота. Он с изумлением понял, что даже сама мысль о сигарете вызывает отвращение. Вот те раз… Вот так, наверное, и бросают курить… Предварительно побегав под пулями, ехидно прошептало ему подсознание.

Он быстро нащупал во внутреннем кармане измятую пачку, вытащил и протянул домовому. Тот, опять же очень вежливо, достал две сигареты и вопросительно посмотрел на Матвея.

— Я возьму две?

Матвей кивнул и на секунду замер — как, наверное, нелепо выглядели они вдвоем на этой, богом забытой остановке… два бомжа светски общаются, поражая друг друга вежливостью. Он поперхнулся и, немного грубее, чем хотел, ответил:

— Огня, извини — нет!

Домовой всплеснул руками, суетливо приладил одну сигарету за ухом, залез в карман пиджака и достал коробку спичек. Бредово-светский разговор продолжился.

— О, что вы… Огонек у меня свой…

Матвей задумчиво покачал пачку на руке и протянул ее мужичку.

— Забирай все — мне они уже не нужны… — тоскливо огляделся и вздохнул. — Слушай… друг… скажи, как называется это место?

Домовой взял пачку, неторопливо положил ее в карман, степенно затянулся и внимательно осмотрел Матвея. Выдохнув дым в сторону, почмокал губами:

— Эвон как тебя таращило… ты сюда как попал-то? Че, вправду не знаешь где ты?

Матвей поморщился, отгоняя дым. Пожал плечами, еще раз оглядевшись.

— Да уж так получилось… странно.

Мужичок явно наслаждался возможностью поболтать. Он присел рядом с Матвеем и доверительно сообщил:

— А-а-а… у меня тоже так бывает — с перепоя… Как бывало переберешь беленькой, — он с хитрым видом щелкнул пальцем себе по горлу, — дык и того — наутро ищут с фонарями.

Он опять затянулся.

— Гордеево это, корефан… станция такая… а ты откуда… путешественник?

Странно, но вопреки ожиданию Матвея, от мужичка совсем не воняло тем запахом беспросветной нужды, который он ощущал, когда его путь пересекали многочисленные нищие, особенно у православных церквей… От домового пахло застарелым табаком, да еще витал вокруг какой-то манящий и домашний запах еды — борщ, подумал Матвей и сглотнул слюну.

Он неопределенно махнул рукой.

— Из города я…

Домовой изучающе наклонил голову, искоса, сквозь табачный дым, изучая Матвея. Глаза его при этом проницательно и как-то тревожно блестели.

— Из города говоришь? А из какого, позволь спросить?

Матвей неожиданно рассердился — он начал запутываться в оценке этого человека. Вроде домовой, но какой-то уж непростой домовой. Милицейский домовой, — опять вылезло с неуместной шуткой подсознание. Матвей встряхнул головой, отгоняя из головы совсем уж бредовую картину. Решительно и немного нервно спросил мужичка:

— Слушай… ты ведь местный, да? Помоги мне? Мне нужно позвонить срочно, а телефон накрылся… и еще… — он огляделся на пустую улицу. Стемнело окончательно, и мир погружался в сонную оторопь, — мне бы переночевать где-нибудь… и пожрать, а? Ты не волнуйся — я тебе заплачу, деньги есть…

Домовой отпустил его с прицела небесно-голубых глаз и по-деловому спросил:

— Деньги — это хорошо… а сколько есть?

Матвей пожал плечами и достал из кармана пачку пятитысячных купюр, которые подобрал прежде, чем треснуть крепыша по лбу. Под ошеломленным взглядом мужичка, распечатал пачку, достал одну банкноту и протянул ему. Тот уронил почти докуренную сигарету и двумя руками взял ее за края. Благоговейно поднес к носу и, зажмурив глаза, понюхал. Восхищенно посмотрел на Матвея, который в легкой тревоге от поведения мужичка спросил:

— Хватит?

Домовой, сияя всем своим морщинистым лицом, суетливо засунул деньги в карман, вскочил и возбужденно проговорил:

— Дак, ить… конечно, мужик! Тут и на это хватит! — он щелкнул себя по кадыку и сделал шаг назад, — ты, это… посиди тут, корефан… а я смотаюсь по-быстрому…

Матвей в самый последний момент успел схватить домового за рукав пиджака. Старая ткань затрещала, но удержала суетливо перебирающего обутыми в нелепые женские тапочки ногами мужичка. Тот возмущенно глянул на руку Матвея, перевел взгляд на его лицо и затих, поняв серьезность намерений. Тихо и сдавленно пролепетал.

— Т-ты… чего, мужик?

А Матвей вновь почувствовал в себе, такое пугающее и незнакомое, желание бить. Он стиснул зубы и исподлобья смотрел на тщедушное тело в его руках. Хватило бы двух ударов, даже в его теперешнем состоянии, чтобы выбить дух из этого человека. Это было право сильного — его столько раз сегодня пытались убить, но он выстоял против трех, более страшных, противников. И это мерзкое и глупое существо пытается обмануть его? Вся его боль, ненависть и страх требовала немедленного выплеска.

Матвей с трудом взял себя в руки. Боже, что с ним происходит? Он ведь и мухи не мог обидеть, маменькин сынок, подкаблучник и слюнтяй, всю жизнь бегущий от проблем! Теперь же — кулак сам сжался, глаза прищурились, прицеливаясь…

Он встряхнул головой, отгоняя наваждение, и хрипло пробормотал:

— Не… мужик. Давай-ка вместе пройдем куда там тебе надо, а?

Напряжение медленно отпускало, и Матвей слегка расслабился. Испуганный домовой, нутром почуявший нависшую над ним опасность и имея, видимо, большой опыт подобного рода общения, сдавленно ответил, смешно шмыгнув носом:

— Э-ээ… ну пошли раз так… у меня дом недалеко… — и после паузы добавил: — Андрей.

Матвей удивленно посмотрел на него, не отпуская рукав.

— Что — Андрей?

Домовой досадливо поморщился, с облегчением отметив изменение настроения Матвея.

— Зовут меня так — Андрей!

Матвей долго смотрел на него, не веря абсурдности происходящего, затем начал смеяться. Снова испугавшийся Андрей тревожно следил за лицом Матвея, окончательно запутавшись.

Матвей отпустил рукав, сел на лавку и продолжал слегка истерически смеяться. Вот тебе и выплеск! — подумал он, — истерика…

Андрей слегка попятился, но остался на месте, с любопытством глядя на Матвея. Матвей успокоился, вытер выступившие слезы и пояснил напрягшемуся Андрею:

— Прости, друг! Так много сегодня всего было… Меня Матвей зовут… — он протянул руку Андрею и тот, после паузы, пожал ее. — Мы с тобой как два апостола — Левий Матвей и Андрей Первозванный… осталось выяснить — где наш Иисус…

Андрей с облегчением выдохнул, вновь шмыгнул носом и сел рядом. Посмотрел искоса на Матвея и покачал головой.

— А я уж, грешным делом, подумал — ты того… Давеча у соседа моего, Саньки, белочка приключилась. Так он так же на людей бросался и все время смеялся и плакал… А ты, стало быть, верующий?

Матвей неожиданно начал хлопать себя по карманам. Андрей слегка отодвинулся, с недоумением следя за ним. Матвей наконец нащупал в грудном кармане рубашки и достал маленький нательный крестик, на простой суровой нитке. Облегченно выдохнул:

— Уф… думал, потерял!

Он задумался — как-то уж очень странно с этим крестиком получилось. Утром мама ни с того ни с сего настояла, чтобы он его надел, и Матвей пообещал это сделать позже, чтобы ее успокоить. А теперь, выходит, крестик все это время пролежал в кармане, спасая его?

Матвей много раз слышал истории о сверхъестественной силе защитных молитв матерей, спасавших своих детей в самых, казалось, страшных ситуациях. И верил в это. А вот теперь и с ним это произошло. Насколько он сам себя спасал, а насколько ему помогало мамино благословление и помощь Бога? Трепетное ощущение чуда, невероятное в данной ситуации, коснулось его израненной души, проникнув в самую глубокую ее часть.

И одновременно Матвея захлестнуло ощущение жизни — благодать! Он жив, полон сил и впереди его ждут хотя и трудные, но, надеялся он, интересные дела!

Андрей с любопытством заглянул ему через плечо, и Матвей нехотя пояснил, бережно пряча крестик в карман.

— Мамин подарок, — он вздохнул, вспоминая свое положение, — будешь тут верующим… пошли, что ли?

Он встал, взял сумку и с ожиданием посмотрел на Андрея. Тот суетливо вскочил, и они пошли по улице.

Смешной домовой в розовых женских тапках с помпонами и потрепанный и усталый Матвей со спортивной сумкой в руках — два апостола нового мира в ожидании своего мессии.

Глава 4

Жилище Андрея было ему под стать — кособокий домик под заваленной крышей. Основательно заросший палисадник прикрывал два окна, одно из которых было наглухо закрыто ставнями. Над дверью тускло светила слабенькая лампочка, освещая окружающее убожество. Андрей недолго повозился с защелкой на калитке, и они прошли небольшим захламленным двориком в дом.

Матвей, ступая за хозяином, деловито суетившимся впереди, изрядно приложился лбом о низкую притолоку. В глазах потемнело, он поморщился, пригнулся и, потирая лоб, вошел в дом.

Маленькая, с низким потолком, давно не беленная комнатка выполняла роль и кухни, и столовой. Покрытая сажей печка, с наваленной на ней горой немытой посуды, дымоходом отделяла эту кухоньку от другой неосвещенной комнаты. Все здесь было, с точки зрения рослого Матвея, маленькое, тесное и крайне неопрятное. Небольшой, прилепившийся к узкому окошку, стол был покрыт изрезанной клеенкой, на которой были изображены веселые гномы. На столе стояло множество разномастных стаканов и большой, неожиданно чистый, сияющий первозданной пластиковой белизной, электрический чайник. Над ним, прямо на электрическом проводе висела запыленная голая лампочка, отражавшаяся в мутноватом оконце, прикрытом ситцевой занавеской.

Андрей, такой же маленький и потрепанный, как его дом, чудесным образом вписался в окружающую обстановку. Здесь он был на своем месте — ловко скользнув мимо стоящего столбом Матвея, пододвинул табурет, стряхнул с него крошки и приглашающе похлопал по нему.

— Вот тута, мы и живем… а ты садись — в ногах правды нет, а я сейчас организую, чё нить.

Неожиданно, так, что почти уже усевшийся на табурет, Матвей вздрогнул, крикнул в темную комнату:

— Гюльчатай! Мать твою, выходи давай — гость у нас!

Матвей с внутренним недоумением проследил за ожидающим взглядом Андрея. Ничего не происходило. Андрей повторил, значительно громче — в его голосе прорезались нотки раздражения.

— Давай быстрей, старая карга! Деньги есть!

В темной комнате раздалось покряхтывание и под жалобный скрип половиц в проеме возникла женская фигура, до шеи закутанная в темные одежды. У Матвея в очередной раз отвисла челюсть — волшебные явления продолжались. Если Андрей всем своим видом напоминал домового, как его рисуют в мультфильмах, то появившаяся женщина выглядела точно так, как должна была выглядеть всякая уважающая себя ведьма.

Первое, что бросилось Матвею в глаза, это был огромный нос. Нависая монументальной скалой, покрытый неровной сеткой прожилок, он стремился соединиться с таким же острым подбородком, на котором редкими кустами торчала щетина. Проваленный рот с морщинистыми губами был сурово сжат. Темное, явно не европейское лицо, было сплошь изрезано глубокими бороздами морщин — следами долгих лет лишений и несчастий. Из-под темного платка, плотно завязанного под подбородком, торчали пряди седых волос. Опиралась она, заканчивая киношный образ, на деревянную, до блеска зашарканную клюку.

Матвей посмотрел ей в глаза и затаил дыхание.

Нет, это не были глаза киношной ведьмы, это были глаза много повидавшего человека, прошедшего через такие муки, которые нормальный человек вряд ли выдержит. И не было в них ни капли злобы, а только глубокая мудрость и кротость человека познавшего тщетность человеческого существования. Она смотрела спокойно и понимающе, и было в них столько простой человеческой красоты, что сердце Матвея сжалось от тоски.

Внешность человека ничто, когда в нем присутствует душа. А здесь была душа — огромная и теплая. И сочувствующая.

Матвей медленно встал. Не отводя глаз, слегка наклонил голову и с почтением произнес.

— Здравствуйте, матушка…

Андрей недоуменно посмотрел на него, затем перевел глаза на женщину и неуверенно пробормотал:

— Это… слышь…

Женщина молча перевела взгляд на Андрея, и Матвей физически почувствовал каким тяжелым он стал для него. Андрей поежился и засуетился, нарочито громко тараторя.

— Ты это… давай к Степановне мотанись — выпить возьми, пожрать чё, сигарет там. Ну, давай, давай не томи! Шланги горят… Вон, и братан уже измаялся…

Он достал пятитысячную купюру, посмотрел на свет, еще раз понюхал и нехотя протянул ее женщине. Та молча взяла деньги, спрятала в рукав и, еще раз глянув Матвею в глаза, вышла.

Мужчины несколько секунд подавленно молчали, глядя ей вслед. Андрей покряхтел и немного виновато пояснил:

— Кхе… Слышь… Прибилась, вишь, прошлой зимой… выгнать жалко — думаю, пропадет совсем, нерусская она, понимаешь? По-нашему почти не говорит… что-то бормочет на своем иногда… а мне, — он тоскливо вздохнул, — опять же живая душа в доме…

Матвей сел на табурет, затолкал под него сумку и задумчиво, вспоминая глаза женщины, спросил:

— А ее что — правда Гюльчатай зовут?

Андрей немного нервно пожал плечами, глядя куда-то в сторону.

— Да хрен ее знает, как ее зовут, документов-то нет… это я ее так назвал — из фильма одного, ну помнишь? «Гюльчатай, открой личико!» Нравится мне этот фильм — вот и назвал… А ей пофиг — он на любое имя откликается…

Он вздохнул и махнул рукой.

— Ладно, давай я пока тебе комнату покажу.

Он прошел в комнату и, немного покопавшись, в полумраке щелкнул выключателем. Под низким потолком зажглась люстра, явно имевшая более славное прошлое — из трех плафонов, бездарно имитировавших дорогой хрусталь, светил только один, скудно освещая такую же убогую обстановку. Андрей широко развел руками.

— Ну вот, извиняй, корефан — наши апартаменты… чем богаты, как говорится, тем и рады… вот тут, — он махнул куда-то в угол, — комнатка есть с кроватью, здесь и заночуешь. Рукомойник вона, а удобства — во дворе…

Матвей с любопытством заглянул в комнату, мгновенно оценив конгруэнтное соответствие всей обстановке в доме — старость и забвение. Он оглядел старый диван, заправленный каким-то тряпьем, кровать в углу с грудой подушек, покосившийся двустворчатый шкаф и комод с туманным зеркалом, заставленный какими-то баночками и фотографиями в рамках.

Странно, но Матвей не испытывал чувства брезгливости, видя всю эту убогую и откровенно бедную обстановку. Может быть, испытания его изменили, а может, его не отторгало это все потому, что было как-то… по-русски, что ли? С детства знакомо. Так же жила его бабушка в деревне, только, может, почище было да образа в углу светились в свете лампадки. Так, наверное, и до сих пор живут в дальних российских деревнях бабушки и дедушки, забытые и брошенные убежавшим в светлое будущее человечеством.

Матвей загрустил, вспоминая свою бабу Тамару — мамину маму и свое детство в деревне, где он проводил почти все летние каникулы. Остались в прошлом и забылись смешные друзья, открытия и события, какими так полна детская жизнь, а вот теплая забота бабушки осталась в сердце.

Он вздохнул, возвращаясь в суровое настоящее и спросил у стоявшего посреди комнаты Андрея:

— Спасибо. Послушай… Андрей. Мне бы позвонить, а? У тебя телефон есть?

Андрей почесал основательно взлохмаченную шевелюру. Поджал губы.

— Телефон? Да где-то был… мне внук дарил, чтобы я с ним связывался… только там деньги кончились давно…

Матвей оживился — это был шанс, а связь сейчас ох, как была нужна. Ну а деньги… он секунду подумал.

— Да ладно, фигня вопрос! Я туда свою симку вставлю!

Андрей округлил глаза, удивленно и недоверчиво глядя на Матвея. Переспросил неуверенно:

— Чего вставишь?

Матвей так же удивленно на него посмотрел, пока до него не дошло, что Андрей может и не знать устройство телефона. Успокаивающе помахал рукой.

— Да не… неважно! Давай телефон, я так сделаю, что он будет звонить!

Андрей посмотрел на него оценивающе, но ничего не сказал. Подошел к шкафу и, открыв дверцу, почти целиком погрузился внутрь, что-то тихо ворча.

Матвей еще раз оглядел комнату и взгляд его зацепился за фотографию в рамке, стоящую на комоде. Он взял ее в руки и долго, непонимающе смотрел.

Фотография была старая, черно-белая и очень дрянного качества, снятая явно на любительский пленочный фотоаппарат. На фоне заснеженных вершин стояли несколько человек в военной полевой форме, того узнаваемого фасона, присущего Советской Армии. На головах мужчин и кепки, и панамы, но под не уставно распахнутыми кителями с рядами медалей — полоски тельняшек, даже в черно-белом варианте, доказывающие всем, что это ВДВ. Войска Д яди Васи, — мельком вспомнилась Матвею.

Мало кто знает, что легендарный генерал, поднявший престиж этого рода войск до недосягаемых вершин, во время войны руководил Особым лыжным полком моряков Балтийского флота! И именно из уважения к мужеству морских пехотинцев, уже став командующим ВДВ, Маргелов добился того, чтобы десантники получили право носить тельняшки. А, чтобы подчеркнуть принадлежность к небу, у десантников они стали голубого цвета.

Такой вот неожиданный пассаж в историю приключился в голове Матвея. Он присмотрелся и увидел то, что привлекло его внимание — знакомые черты в лице одного из бравых воинов. Блин, так и есть! Это был именно Андрей…

На Матвея, немного нагло и расслабленно, смотрел молодой, подтянутый капитан — четыре зеленых звездочки поблескивали на тканевых погонах. Крепкая шея, черные усы подчеркивали мужественность этого человека. Он был красив той мужской красотой, которая присуща людям открытым и уверенным в своей силе.

Матвей, открыв рот смотрел на фотографию, пытаясь понять- какой путь должен пройти человек, от такого вот молодого красавца до опустившегося забулдыжки? И что такого он должен пережить?

От размышлений Матвея оторвал Андрей. Он незаметно подошел и сердито вырвал фотографию из рук. Долго, насупив кустистые брови смотрел на Матвея, затем бережно поставил фото на пыльную плоскость комода. Матвей сглотнул ставшую горькой слюну, посмотрел в выцветшие глаза. Ему вдруг стало нестерпимо стыдно — вот так всегда, судишь людей со своей колокольни, а людей-то и не видишь…

Они молчали. Когда это стало невыносимо, Матвей прокашлялся и неуверенно пробормотал:

— И долго ты так живешь? — и мысленно дал себе подзатыльник, так высокомерно это прозвучало.

Андрей блеснул на него глазами. Сердито и напряженно спросил:

— Как — так?

Матвей, окончательно потонув в этом неприятном и тягучем потоке, еще более неловко повел вокруг рукой.

— Ну — вот так…

Андрей вздохнул и опустил глаза. Поиграл желваками, но ответил уже более миролюбиво.

— Да как жена померла — так и живу… доживаю…

Матвей, обрадованный переменой настроения Андрея, сочувственно произнес:

— Понимаю…

Неожиданно это вывело Андрея из себя. Он снова нахмурился, сердито глядя в сторону. Затем с силой вложил в руки Матвея небольшую коробку и, пробурчав: «Понимает он, блин!» — вышел из комнаты.

Матвей виновато проводил его взглядом, уныло вздохнул. «Да, Матюша… умеешь ты контакты с людьми налаживать!»

Он вновь вздохнул и начал рассматривать коробку в руках. Упаковка была стандартная, в каких издавна упаковывали телефоны в прошлом десятилетии. Белая и безликая. Он открыл ее и достал абсолютно новую «Нокию» 3310.

Господи! Легендарный аппарат, совершивший революцию в свое время. Матвей покачал в ладошке округлый кирпичик и вспомнил старую присказку — после ядерного апокалипсиса выживут только тараканы, Чак Норрис и «Нокиа» 3310. Неубиваемая машинка стала героем множества анекдотов и вполне себе жизненных баек — от историй как она спасла хозяина от пуль, до былей о том, как, упав с десятого этажа, продолжала работать.

Матвей восхищенно покачал головой и, оглядевшись, пристроился у комода. Слегка сдвинув фотографии, очистил место для работы. Затем с трудом открыл заднюю крышку «Нокии», положил рядом свой разбитый телефон и начал операцию по скрещиванию аппаратов из разных временных эпох. «Прямо-таки доктор Франкенштейн!» — с гордостью за себя, подумал он.

Все оказалось несложно — пришлось только помучиться, вставляя маленькую симку в слишком большой для нее слот, но и с этим он, в конце концов, справился и, затаив дыхание нажал на кнопку «пуск».

И аппарат, в очередной раз подтверждая свою легендарную статусность, бог знает сколько лет пролежавший без зарядки, заработал! Матвей радостно гикнул и, подняв глаза, встретился с одобрительным взглядом Андрея, который, оказывается, все это время наблюдал за операцией Матвея. Впрочем, он тотчас же отвел глаза и, сжав губы, равнодушно бросил:

— Надо же — работает…

Но Матвей уже не замечал этих изменений — он лихорадочно, едва попадая в тугие кнопки, набирал мамин номер. Ему так хотелось услышать ее родной голос, ощутить свою связь с нормальным миром, где все происходило как всегда, где люди ходили на работу, любили, рожали детей и в их спины не стреляли безжалостные бандиты!

После нескольких гудков и томительной тишины между ними, заполненной шорохом мирового эфира, он услышал встревоженный голос мамы.

— Алле! Матюша? Ты где, сынок?

И он, захлебываясь и спеша, как когда-то в сопливом детстве, жалуясь на горести детских неприятностей, залопотал в трубку:

— Алле? Алле! Мам! Слышишь меня? Это — я! Не волнуйся, мам, все нормально! Да, да… ага. Жив, здоров! Мам, ты не переживай — меня в командировку послали на пару дней, так что вы меня не теряйте… — он на секунду поднял глаза, сглотнул, обвел комнату взглядом и уже спокойней продолжил: — Да, мам, с Серым… куда, куда? Ну… в общем недалеко тут — скоро приеду! Да, мам — сыт… ага. Папе привет! Как свободней буду — позвоню… я тебя тоже люблю, мам! Пока, пока!

Он нажал отбой и несколько секунд смотрел в одну точку, безвольно опустив руку с погасшей «Нокией». Ах, как там было хорошо — на той стороне сигнала, прошедшего огромное расстояние. Спокойно и привычно. Он не представлял теперь, каково это — жить обычной жизнью. После сегодняшних приключений и борьбы за свою жизнь, ему казалось, невозможно будет вернуться к обычному своему существованию.

Однако, одернул он себя, все еще не закончилось — нужно звонить шефу. Слушая гудки, он выглянул в кухоньку и как раз вовремя — Андрей вытащил сумку из-под табурета и удивленно взвешивал ее на руке. Матвей, не убирая трубку от уха, сделал несколько шагов, крепко взялся за лямки и потянул на себя.

Андрей удивленно посмотрел на него, не отпуская, впрочем, сумки. И даже потянул ее на себя. Несколько секунд они пыхтели, перетягивая ее — пока Матвей сильным рывком не вырвал лямки из рук Андрея, да так, что тот почти потерял равновесие. Он возмущенно прошипел:

— Ты чего, корефан? Я ж ее, того… убрать хотел.

Матвей, вновь почувствующий всплеск раздражения, силой заставил себя успокоиться. Примирительно пробормотал:

— Не надо… это вещи моего друга… он очень просил их вернуть.

Мимолетно удивился — как эта чертова сумка пробуждает в нем какие-то потаенные, агрессивные, прямо-таки ревнивые реакции. Андрей пожал плечами, слегка натянуто хохотнул.

— А-аа… так бы и сказал… а то я подумал — деньги ты там прячешь!

В это время в трубке раздался хриплый голос шефа.

— Алло! Слушаю!

Матвей с облегчением выдохнул и вежливо произнес.

— Добрый вечер, Владимир Петрович! Это я — Матвей Подгорный…

Глава 5

И снова Матвея разбудил запах еды. Только теперь это был запах жарящейся яичницы. Матвей с трудом разлепил тяжелые веки, выползая из мутного болота бреда, который мучил его всю ночь. Невыносимо болели все мышцы, икры свело, и было трудно дышать. Он приоткрыл один глаз и тут же закрыл его — сквозь щель в неплотно закрытой шторе пробивался невыносимо яркий луч солнечного света. Он потянулся на слишком коротком для него диванчике, по очереди проверяя конечности — к счастью, все оказалось на месте. Собрался с силами, открыл оба глаза, осмотрел узенькую комнатушку, в которой спал и снова устало их прикрыл.

Нестерпимо пахло. Матвею пришлось напрячься, чтобы понять — пахло от него самого. Он мысленно покачал головой — как быстро мужчина, без соблюдения правил гигиены превращается в воняющее и обросшее существо. Мужик должен быть могуч, вонюч и волосат, на память пришла старая поговорка. Хотя сам Матвей считал иначе. Цивилизация дала вчерашнему варвару много хороших и полезных приобретений — прогресс, культуру и искусство, но самое главное, по мнению Матвея, она дала человеку возможность содержать свое тело в чистоте. И именно это отделяло человека разумного от дикого и вонючего дикаря.

Он поморщился, вновь открыл глаза. Как будто дождавшись сигнала, воспоминания вчерашнего дня, терпеливо ожидающие на границе сознания, неудержимым потоком хлынули в его многострадальную голову.

После доверительного, очень удивившего его, разговора с шефом, который очень сочувственно выслушал все матвеевские приключения и пообещал утром выслать за ним машину со своими помощниками, они долго сидели втроем за накрытым столом. Пили водку и ели принесенные Гюльчатай продукты, а потом пели афганские песни, хотя если сказать по правде — пил, ел и пел больше всех разгоряченный Андрей. Матвей, усталый и измотанный прошедшим длинным днем, захмелел после первой же рюмки и сидел, поклевывая носом, изредка копаясь в своей тарелке. Гюльчатай, с жесткой и прямой спиной, сидела в темном углу, куда едва проникал свет тусклой лампочки и откуда изредка поблескивали ее глаза. К алкоголю она так и не прикоснулась, пожевала кусок хлеба и затаилась в своем углу.

Зато Андрей разошелся не на шутку — сам себе наливая, жадно закусывая, он рассказывал о своем военном прошлом, сыпал анекдотами и под конец достал откуда-то старую гитару и начал голосить тягучие и надрывные армейские песни. В конце концов для Матвея все это слилось в нескончаемый и почти неразличимый словесный поток, который колыхал слой табачного дыма под потолком. Собравшись с силами, он прервал этот сон наяву и вышел во двор, снова треснувшись об низкую притолоку.

На улице царила поздняя ночь. Дневные тучи разошлись, изорвались на серые лоскуты и свозь них яркой фарой колол в глаза народившийся месяц. Явно похолодало и изо рта Матвея вырывался слабый парок. «Осень», — подумал Матвей, — так неожиданно и ненавязчиво истончилось и сгинуло это лето. Очередное лето его никчемной жизни.

Матвей глубоко вдохнул холодящий воздух, втянув при этом и запах топящейся печки, и запах близкого сена, навоза и духманистого, молочного запаха какого-то домашнего скота. Выдохнул и прикрыл глаза, на секунду вернувшись в детство и бабушкину деревню. Тихо засмеялся — господи, хорошо-то как. Завтра, когда все это кончится, он возьмет старые отцовские «Жигули», уговорит маму, и они махнут в деревню. Триста километров — пустяк! Хотя бабушки уже давно не было, но дом остался, тщетно ожидая новых жильцов. Они растопят печку, затопят баньку и будут целый вечер пить чай и говорить. Как давно они не говорили просто так…

Он еще раз вдохнул вкусный воздух и вернулся в дом, сумев вовремя пригнутся и миновать очередного благословения гостеприимного дома.

Взяв сумку, и пожелав всем спокойной ночи, он пробрался в комнату, оставив в кухне и окончательно осоловевшего Андрея, и сидящую черной неподвижной кочкой Гюльчатай. Усталость и алкоголь смягчили суровую реальность, покрыли ее мягким защитным велюром — все сделалось тягучим и дружелюбным. С трудом раздевшись и бросив сумку под голову, он рухнул на узкий диванчик и мгновенно погрузился в благословенный сон.

Тем жестче и неприятнее было пробуждение. Матвей опять ощутил боль так и не отдохнувшего тела, и попробовал разобраться с очень беспокоящим его образом. Он не мог понять его — сон это был или неприятная явь.

А привиделось ему, когда среди ночи он ни с того ни с ч его неожиданно проснулся — стоящие возле него в сумрачном лунном свете Андрей и Гюльчатай. Причем в руках Андрея была матово блестящая кочерга, которую он держал обеими руками у плеча. В полумраке слабо светились его безумные глаза и желтели оскаленные зубы. А Гюльчатай стояла к нему в пол-оборота, держа у горла Андрея кухонный нож.

Все это было столь нереально и одновременно страшно, что Матвей решил, что это продолжение его кошмаров и вновь погрузился в спасительный сон. Последнее, что он услышал — слова Гюльчатай, произнесенные свистящим шепотом.

— Нэ вздумай, шакаль…

Ему сейчас немедленно требовалось решить, как к этому относиться… Если это был сон — забыть и выкинуть из головы. А если нет?

Он понимал, в каком странном месте оказался и с какими людьми его связала судьба. Вчера, под прессом обстоятельств, пережитого страха и усталости он принял все происходящее без особого анализа, просто плывя по течению. Но пришло утро, и теперь перед ним ребром вставал вопрос — нужно было как-то разруливать эту ситуацию. Скорее всего этих людей он больше не увидит, и вчерашних денег им хватит за глаза, поэтому особых обязательств перед ними он не испытывал, как, впрочем, и вины. И самое правильное в этих обстоятельствах было бы просто попрощаться с ними и забыть это нелепое приключение.

Но вот это ночное видение… если это явь, то, значит, Андрей ночью хотел убить его, а Гюльчатай помешала ему? Опять эта треклятая сумка и деньги в ней… Сколько еще людей захотят отнять у него жизнь за нее?

Он тихо застонал и решил реагировать по обстоятельствам — запах еды сводил его с ума. Медленно сел на жалобно заскрипевшем диване и оглядел свой закуток. Маленькая пристройка к большой комнате играла роль спальни. Возможно даже, когда-то здесь жил ребенок — на стенке сохранилось несколько плакатов из детских журналов, да в углу под грудой непонятного тряпья угадывался маленький детский стульчик, от вида которого в сердце Матвея резанула тоска по сыну. Диван, под низким окном и старый шкаф — вот и все, что было в этой комнате. Они были, но вот одежды, брошенной вчера в угол, не было!

Матвей еще раз огляделся и усмехнулся. Вот те раз! Какой горький юмор — он в старом доме, одет только в трусы и майку, с сумкой, доверху набитой деньгами. Сейчас приедут люди шефа и будут долго смеяться над его нелепым видом.

Он сердито встал, выглянул за провисшую занавеску, закрывающую дверной проем вместо двери, набрал воздух и подавился криком — на спинке стула, аккуратно был разложен его костюм.

С внутренним недоумением он взял его со стула и хмуро осмотрел. Пострадавшие от бега по заводу и поездки в вагоне с щебнем брюки и пиджак были очищены от репея, всякого налипшего сора и пыли. А на сорочке Матвей увидел несколько свежих швов — там, где вчера слабая ткань не выдержала напора его приключений.

Черт, знает что… То убить хотят, то одежду чинят. Матвей плюнул на эти странности и быстро оделся. Проверил карманы — все было на месте. И ключи от машины, и ключи от дома, и портмоне, он не поленился и проверил содержимое, и документы в кожаном чехле и даже, о, боги — начатая пачка купюр. Бросив мимолетный взгляд на стул, вдруг увидел качающийся на нитке свой нательный крест. Медленно сел на диван. Задумчиво покрутив в руках кусочек оловянного распятия, решительно надел его на шею. Встал и, пожав плечами, шагнул в кухню.

Глава 6

Мы все — рабы удивительного свойства солнечных лучей. Всё то, что в сумраке или под покровом ночи представляется нам страшным и непонятным, при солнечном свете становится вполне себе уютным и привычным. Сколько раз вы, идя по темной квартире, в которой прожили всю свою жизнь, не можете сориентироваться в ставшем вдруг чужом пространстве? Привычные прежде вещи становятся незнакомым нагромождением непонятных и пугающих скульптур. А знакомая с детства улица, пройденная вдоль и поперёк, ночью становится полигоном для прохождения незнакомых квестов.

Но стоит солнечному лучу коснуться чего-либо, как все вокруг преображается — становиться понятным, знакомым и безобидным.

Кухня выглядела совсем не так, как ожидал увидеть ее Матвей. Маленькая комнатка была залита потоком солнечного света, льющегося из мутноватого окна. В этом животворящем потоке, в котором радостно плясали пылинки, окружающая действительность изменилась. Исчезла безнадежная ночная мрачность, ушло ощущение унылой серости.

Это была простая деревенская комната, пусть бедноватая, но все же обычная, и в чем-то даже уютная. На печке, в которой потрескивали дрова, стояла помятая алюминиевая сковородка, прикрытая большой плоской тарелкой, из-под которой и исходил тот сводящий с ума запах яичницы, придающий невероятный домашний дух окружающему.

Гюльчатай сумела каким-то волшебным образом навести порядок в этом захламленном помещении — куда-то делась гора немытой посуды, а оставшаяся была аккуратно выставлена в стоящем тут же серванте, до блеска протертым от пыли. На столе сияла, пусть старенькая, заштопанная в некоторых местах, но чистая скатерть. На ней стояла солонка, сахарница, дымился и пах свежей заваркой чайничек, стояла тарелка, наполненная нарезанным белым хлебом.

Гюльчатай наливала воду в алюминиевый рукомойник, когда вошел Матвей. Она глянула на него своими черными глазами и, ничего не сказав, слегка кивнула. Андрей, взъерошенный и мрачный сидел в углу, поджав под себя ноги. Мрачно глянув на Матвея, сердито буркнул:

— Проснулся? А тут видишь, что? Разошлась Гюльчатай… все отдраила, а водку спрятала и не дает! Может, ты хоть на нее подействуешь, а?

Матвей пристально посмотрел на него, пытаясь увидеть хоть след, хоть отзвук ночных событий. Но Андрей вел себя как обычно, так, как и должен был себя вести пьющий человек с похмелья. Он перевел взгляд на Гюльчатай, но та, не обращая на него внимания, сняла тарелку со сковородки и комнату наполнил сытный запах жареной на сале яичницы. С лучком и помидорами…

Рот Матвея мгновенно наполнился слюной, и он в очередной раз мысленно махнул рукой на происходящее. Женщина тем временем поставила сковородку на специальную подставку на столе. Смахнула невидимые крошки и приглашающе махнула рукой. Андрей скривился и не тронулся с места.

Матвей же, движимый чувством голода и, не ожидая второго приглашения, быстро сел за стол и взялся за вилку. Гюльчатай села напротив и, подперев щеку рукой, молча наблюдала за ним. Утолив первый голод, он оторвался от еды и с благодарностью посмотрел на эту старую женщину.

В очередной раз утонув и вынырнув из омута ее мудрых глаз, он задумался. Кого в нем видит она, усталая и много повидавшая на своем веку женщина? Появившийся как снег на голову, в драной одежде, избитый и испуганный мальчик. Может, он напомнил ей сына, ушедшего из далеких заснеженных гор и потерявшегося в этом смутном и пугающем мире? Может, ее материнское сердце, заботясь о страннике, пыталось передать эту частичку тепла в надежде, что кто-нибудь пожалеет ее сына?

Он отложил вилку и смущенно положил руку на ее морщинистую кисть. Гюльчатай едва заметно улыбнулась — морщины веером разбежались от ее глаз. Матвей тихо произнес, опустив голову:

— Спасибо вам… за еду… и за одежду. Спасибо…

Женщина накрыла его кисть своей рукой, слегка наклонилась.

— Аллах велик, къант[1] …

Наступившую тишину разорвал раздраженный голос Андрея:

— Уси, пуси… Ты водку-то дашь, карга?

Гюльчатай сжала губы, порывисто встала и отошла к шкафу. Андрей быстро пересел на ее место, наклонился к Матвею, дохнув перегаром.

— Ты чего, корефан? Давай уж — выручай, шланги горят! Чё-то она на тебя запала, скажи ей.

Матвей поднял голову на Гюльчатай. Та, сурово глядя на Андрея, опустила руку за шкаф и вытащила недопитую бутылку водки. Пристально следящий за ней Андрей выхватил бутылку из ее руки и суетливо, дрожа всем телом, сделал глубокий глоток прямо из горлышка. Женщина спокойно и презрительно смотрела на него.

Матвею почему-то стало невыносимо стыдно перед Гюльчатай за Андрея, и он опустил глаза. Андрей с шумом выдохнул воздух и оглядел их с пьяной усмешкой.

— Чё?

Наступившую натянутую тишину разорвал звук тормозов подъехавшей машины. Матвей с облегчением вскочил.

— Это за мной! — Он быстро сходил в комнату и вернулся с сумкой, посмотрел на поникшую Гюльчатай и сбивчиво пробормотал: — Спасибо вам… я… это… позвоню как-нибудь!

Он протиснулся мимо застывшего Андрея и, уже привычно пригнувшись на входе, вышел в сенки. Взявшись за ручку двери оглянулся. Н-да… неудобно как-то получается. Вроде и чужие люди, но за это время что-то связало их. Какие-то ниточки появились, зацепки. Матвей вздохнул, и пообещал себе — ладно заедет он еще сюда, адрес-то знает…

Все еще сомневаясь, он приоткрыл дверь, выглянул наружу. И тут же сделал шаг назад, аккуратно прикрыв створку и почти нежно накинув защелку.

Кровь дикими толчками застучала в висках, ладони мгновенно вспотели, а в ногах появилась противная дрожь — за кустами, возле стоящего на обочине дороги черного «Круизера», сверяясь с бумажкой и оглядываясь по сторонам, стояли матвеевские враги.

Картавый главарь и молчаливый убийца Николай.

Часть четвертая

Сорняков, когда созреют, -

Всякий опасается.

Дураков никто не сеет -

Сами нарождаются.

Владимир Высоцкий

Глава 1

«Достаточно погнать человека под выстрелами, и он превращается в мудрого волка; на смену очень слабому и в действительно трудных случаях ненужному уму вырастает мудрый звериный инстинкт».

Знал, ох знал, непростой русский писатель Михаил Афанасьевич, человеческую психику! Сам, на своей шкуре испытавший гонения и притеснения властей, вскормленный этим противоречивым временем он, как никто понимал — в безвыходной ситуации и кроткий кролик может вести себя как волк.

Матвей мгновенно и, как-то уже привычно, собрался — организм вновь включил все свои резервы. Быстрым шагом вернулся в кухню, вызвав оторопение у Андрея и Гюльчатай. Осмотрелся и очень по-деловому спросил:

— Андрей! Здесь есть еще выход?

Старый и прожженный Андрей по виду Матвея и тону вопроса сразу же смекнул — дела приобретали нехороший оборот. Он резко опустился на табурет, враз скукожившись и сделавшись еще меньше.

— Нет… нет! — запустил он руку во взъерошенные донельзя волосы, — хотя… нет… а что такое? Зачем тебе выход?

Гюльчатай одним плавным движением перетекла к окошку, встала сбоку и, не трогая занавески, пристально вгляделась во двор. Получилось это у нее очень и очень ловко и даже профессионально — видимо, непроста была старушка, непроста. Андрей, приоткрыв рот, проследил за ней и поднял жалкий взгляд на Матвея.

— Эт-т-то, что, корефан?

Матвей скривился, бросил сумку под ноги, еще раз огляделся в поисках оружия. Страха не было и в помине, была только злость и ненависть. Сделав шаг, взял в руки большой кухонный нож, висящий на магнитном держателе. Сжал в побелевших руках, и сердце сразу наполнилось уверенностью — оружие, даже такое, это весомый аргумент в предстоящей схватке.

Он ведь прекрасно понимал — если не получится сбежать, здесь и будет его последний «пункт ожидания». Ему не простят сопротивления, он это сразу понял, только раз взглянув в холодные глаза главаря. Чему быть, того не миновать. И единственное что он теперь знал — он будет убивать! Отбросив все то, что делает человека винтиком общества — стыд, жалость, терпение. Главное — спастись, любой ценой.

Вот о чем он не хотел думать сейчас, так это о том, как враги узнали, где он. Потом… все потом.

Он посмотрел на испуганного Андрея и жестко произнес, махнув рукой в сторону окна.

— Это мои враги, Андрей! И они хотят убить меня!

Андрей совсем скис и безвольно опустил руки меж колен. Гюльчатай оторвалась от окна и быстро прошла в комнату. Матвей, неотрывно глядя в бегающие глаза Андрея, так же жестко продолжал:

— Я прошу — задержите их! Вам они ничего не сделают… скажете — я еще вчера ушел!

Он залез в карман, достал початую пачку денег и бросил ее на колени Андрея.

— Вот возьмите! Здесь денег хватит надолго! Ну?

Андрей дрожащими руками взял пачку и непонимающе посмотрел на нее. Пробормотал побелевшими губами.

— Как же это? Что это? Зачем же, а?

В это время в дверь громко и требовательно застучали. Мужчины одновременно вздрогнули и посмотрели друг на друга. Матвей подобрал сумку и сделал шаг назад. Из комнаты раздался звон разбитого стекла, потянуло сквозняком. Выглянувшая из проема Гюльчатай тронула его плечо и кивнула за свою спину. Матвей тут же сообразил — она приготовила ему путь к бегству.

Он сделал шаг, но тотчас остановился. Судьба Андрея его мало волновала — он был уверен, что старый пес выкрутится как-нибудь, но вот Гюльчатай… Какие-то невидимые и чувствительные нити связали их. Глядя на нее, он понимал — она не будет договариваться, а будет драться, так же как собирался он. Насмерть.

Он заколебался, но Гюльчатай, словно прочитав мысли, очень мягко коснулась пальцами матвеевской щеки и забрала нож из его руки. Затем, сурово сжав губы, толкнула Матвея в спину и решительно вышла в сенки. Матвей отбросил лишнюю рефлексию — пусть все будет так, как должно быть и, крепко сжав ручки сумки, вошел в комнату. Он услышал скрип открываемой двери и невнятное бубнение главаря, перемежаемое громким голосом Гюльчатай, что-то объясняющей на непонятном, гортанном языке.

Через разбитое окно, выходящее в заброшенный и захламленный сад, Матвей быстро вытолкал сумку наружу. Прислушался. Градус объяснения в сенках все повышался, может, от того, что к ним присоединился Андрей, и вот-вот грозил перейти в открытое столкновение. Матвей вновь заколебался.

Проклиная свою нерешительность, шагнул было в кухню, но в этот момент все дипломатические методы переговоров были исчерпаны, и в сенках раздался громкий удар и женский визг.

Матвей, вываливая остатки стекла, с трудом протиснулся в окно и упал в кусты малины. Пригнувшись, продрался сквозь колючее препятствие, провожаемый громким ревом Андрея:

— Ах вы — с-с-суки! Бабу бить? Не взять вам, козлы, десантуру! За родину, за ВДВ!

Глава 2

Он бежал так, что встречный ветер выбивал слезу из глаз. Слезу, которой не было — не имеет права изгой на сантименты. Он снова должен бежать — бежать от так и не случившейся дружбы, бежать от укоров совести, переступая через собственное «я». Бежать, забывая кто он и зачем родился, потому что главная цель беглеца — бег.

Матвей несся по негостеприимной земле, не разбирая дороги — перескакивая через заполненные водой буераки попадал в заросший колючими кустами подлесок, прорвавшись через него, застревал в чьем-то убранном огороде, подворачивая ноги на свежевспаханной земле. Он был уже далеко от дома Андрея- остались между ними несколько страшных километров, но Матвей не мог остановиться.

Сердце колоколом билось в груди, ноги горели, а легкие отказывались прокачивать раскаленный воздух, но он бежал. И гнал его не страх, гнал его стыд. Раз за разом распаленное сознание рисовало картины того, как бандиты разделываются с Андреем и Гюльчатай и то, как он мог бы им помочь…

Но он сбежал, а они остались и прикрыли его позорное бегство.

Наконец последние силы покинули Матвея и он безвольным кулем рухнул рядом с удачно подвернувшимся стожком сена. Хватая воздух широко открытым ртом, перевернулся на спину и громко, размазывая грязными руками слезы по щекам, навзрыд заплакал.

Это неправильно говорят, что мальчики не плачут. Плачут. Когда не остается сил, когда кажется, что весь мир против тебя, когда ты переступаешь через себя и втаптываешь в грязь все то, во что верил — вот тогда и приходит время слез.

Но с каждой слезинкой, с каждым всхлипом ты не только выплескиваешь из себя ту слабую тварь, которая дрожащим желе окутала твое сердце, но и получаешь невозможную, невероятную энергию. Женщины плачут, чтобы выплеснуть боль, а мужчины, чтобы получить силу. Потому, что это дно, от которого отталкиваешься и всплываешь — омытый и чистый.

Матвей последний раз всхлипнул и поднял голову. Безумный бег увел его далеко от обжитых мест — вокруг, куда хватало глаз, расстилалось огромное и убранное холмистое поле. Вдали виделась неровная полоса деревьев. По полю, хаотически разбросанные, желтели небольшие стога.

Солнце уже стояло в зените, но грело по-осеннему слабо. Давешнее возбуждение улеглось, Матвей поежился, плотней закутался в пиджак, приподнялся и посмотрел за стожок, возле которого лежал.

Увиденное удивило его — за полем, километрах этак в четырех, неровным пунктиром на фоне светлого неба, просматривались кружева домов.

Н-да… Отмахал он порядочно, только вот куда? Критическое восприятие мира медленно возвращалось, и его стали одолевать насущные проблемы. Мельком глянул на солнце, лихорадочно вспоминая как определять стороны света. Хотя, пожал плечами, в его положении это не дало бы абсолютно ничего — ведь чтобы знать куда идешь, нужно хотя бы примерно знать откуда идешь, а вот с этим как раз и возникали проблемы. Матвей хорошо запомнил название станционного поселка, где жил Андрей, но само по себе это знание не несло никакой практической пользы — в какую сторону обширной области занес его поезд со щебнем, мог знать только Всевышний. А Матвей, к своему стыду, совсем не знал географию родного края, так — только ближайшие пригороды, куда выезжали с друзьями на шашлыки…

Мысль о поезде навела его на череду размышлений — раз он не знает в какую сторону идти, нужно просто найти железную дорогу и двигаться по ней, ведь в самом деле — куда-то она же ведет? А при определённом упорстве можно, наверное, и до города дойти…

Он, все еще опасаясь погони, взобрался на стог и огляделся вокруг. Увы… вокруг расстилались точно такие же поля, разделенные на циклопические квадраты лентами лесополос. Лишь вдалеке, в противоположной стороне от поселка, виднелась темно-зеленая полоса леса и поблескивала лента реки. Вокруг, совсем тихо, на грани слышимости, шептал ветер.

Он сел на вершине стога и задумался. В поселок идти не стоило — он не знал, чем закончилась схватка, но в любом случае сомневался, что ему там были бы рады. Обращаться к представителям власти все так же не хотелось — он осмотрел свой потрепанный костюм, подумал, что к бомжеватой одежде добавилась еще и трехдневная щетина и утвердился в своей мысли. Оставалось одно — каким-то невероятным образом добраться до города, а уж там разбираться с возникшими задачами. Значит — вперед, к реке. Где вода, там жизнь!

Матвей тоскливо вздохнул и скользнул вниз по колючему боку стога. Попытался привести себя в порядок, но плюнул на это безнадежное дело — на туфли налипло такое количество грязи, что они стали похожи на дерьмодавы, в которых ходят в сарай убирать навоз, а фасонистые некогда брюки превратились в грязные и оборванные куски ткани, прилипающие к ногам. Пиджак выглядел не веселей — полуоторванный карман вывернулся наружу, а полы были покрыты какими-то подозрительными пятнами. Брезгливо скривившись, Матвей удовлетворился только тем, что заправил карман внутрь.

Он взял сумку, выпрямился и, уже собираясь сделать шаг, в ошеломлении замер. Ударом дубинки по голове его неожиданно догнала, тщательно скрываемая в глубинах подсознания, мысль — Как. Бандиты. Узнали. Где. Он?

Черт, тут крылся один, и весьма неприятный ответ — как это ни прискорбно, но, видимо, шеф работал на бандитов. Только это оправдывало все смысловые закорючки. И знание бандитов о сумке с деньгами, и об ее перемещениях…

И конечно же о звонке Матвея он сразу же сообщил им. Матвей с досадой ударил кулаком об ладонь. Вот ведь дурень! Он ведь все рассказал шефу, все до мельчайших подробностей!

Этот поворот событий настолько менял весь расклад, что Матвей впал в ступор — а, что, собственно, делать-то теперь? Просто так идти в город нельзя — сунешься в офис — сразу же попадешь в лапы этих, Матвей содрогнулся, вспоминая лицо Николая, душегубов. Сцапают, увезут куда-нибудь и все — прощай, Матюха… Домой — тоже вряд ли… Наверняка они знают его адрес.

Он лихорадочно перебирал всех тех, к кому он мог бы обратиться за помощью, но выходило печально — не было таких людей, способных помочь на таком уровне.

Только и оставалось — обращаться в полицию… Он тоскливо вздохнул — Господи, да что за дела-то такие — куда ни кинь, везде клин. Однако туманно вспомнилось — отец как-то рассказывал, что один из его сокурсников работал в милиции-полиции, дослужился до каких-то высоких чинов, но был отправлен в отставку… Может, это и был единственный шанс? Человек опытный, наверняка подскажет как ему правильно поступить…

В любом случае, чтобы связаться с отцом, нужно было найти связь — великолепная «Нокиа», с его симкой, осталась в доме Андрея. И он сильно сомневался, что в этой ситуации сможет получить ее назад.

Что же, тогда двигай ногами, Матюха, и молись, чтобы тебя не нашли раньше!

Он решительно вскочил, еще раз оглянулся и зашагал по влажной стерне в сторону ближайшей лесополосы.

А здесь обнаружилась вполне себе укатанная дорога, отделяющая поле от узенького зеленого ограждения-в два ряда деревьев, тянущихся вдоль поля. В основном это были тополя и осины, серебристыми свечками тянущиеся к небу. Их колонны, задрапированные понизу не очень густым кустарником, маршировали вправо и влево от стоящего столбом завороженного Матвея.

Природа, далекая от суетных телодвижений человечества, готовилась к смене сезона. Наступил тот самый чарующий сезон — бабье лето, граница между летом и осенью. Деревья стояли почти полностью зеленые, но безжалостное время уже украсило их верхушки начинающейся сединой.

Одуряюще, до самозабвения пахло грибами и влажной землей. В кронах деревьев волнами пробегал ветер, колыша ветки и заставляя падать редкие еще листья. Стояла оглушающая, но наполненная звуками жизни тишина — тихими и ненавязчивыми, от которых трепетала душа. Редкий стук ветки о ветку, невнятное щебетание птиц на поле, шорох сухостоя и какой-то далекий, но заставляющий вибрировать весь организм, гул в небе.

Солнце начало основательно припекать, Матвей снял пиджак и ощутил всем телом поток воздуха, который ласковой рукой подталкивал его. Только куда?

Надеясь, что правильно угадал направление, Матвей зашагал по посыпанной сеном дороге, мимолетно удивляясь своему благостному состоянию.

Сугубо городской житель, он сейчас испытывал мощнейшее единение с родной землей. Все вокруг, казалось, было создано только для него одного — и деревья, и поле, и дорога. А сам город и вся суета городского существования представлялось ему сейчас каким-то мелким и бессмысленным. Матвей чувствовал свою нужность в этом месте и, подумал он рассеянно, — может, все его приключения вели его именно сюда? В это место, где он наконец-то чувствует себя дома…

Внезапно сзади раздался звук работающего под нагрузкой двигателя, еще далекий, но явно приближающийся. Матвей подпрыгнул от неожиданности, и в его голове вспыхнула паническая мысль, мгновенно разрушившая случившуюся было идиллию — выследили! Он стремительно продрался сквозь подлесок, рухнул за кустом и вытянул шею, напряженно прислушиваясь.

Долго ждать не пришлось — на дорогу выехал, мирно тарахтя усталым дизелем, смешной агрегат. Обычный колесный трактор — сзади два больших, на ребристой резине, колеса, спереди пара маленьких. Но, вопреки обычной компоновке, почему-то с кузовом спереди.

Его необычность на этом не заканчивалась — почти вся кабина была расписана до боли знакомым и развеселым орнаментом. Матвей с трудом, но все же смог определить — кажется, индийский. И, словно подтверждая его догадку, на крыльях трактора и поверх боковых стекол были развешаны травяные гирлянды. За мутноватыми стеклами сидел и довольно улыбался крупный детина с простым рязанским лицом, дымивший самокруткой в рыжей бороде.

Матвей потряс головой, но наваждение не проходило — трактор, во всей своей красе, тихо урча, проезжал мимо. Матвей очнулся и выскочил ему наперерез сквозь кусты, громко крича и размахивая свободной рукой.

Вопреки ожиданию трактор не притормозил — тракторист сильно испугался. Его глаза округлились, он отшатнулся будто увидел призрак в темной комнате и нажал на педаль газа. Трактор взревел, выпустил клуб черного дыма и, сделав фантастическую петлю, объехал застывшего Матвея… И умчался вдаль по дороге. Оставив кусок отвалившейся травяной гирлянды и вспоминания о перекошенном от страха лице тракториста.

Матвей принюхался, — сквозь вонь сгоревшего топлива пробивался сладковатый запах конопли.

Он сочувственно усмехнулся, понимая состояние тракториста, наслаждавшегося прекрасной, неспешной дорогой и вдруг увидевшего бомжа, бегущего с сумкой наперерез. Н-да, его сегодняшний вид может напугать кого угодно… тем более под воздействием каннабиса.

Ну что же, подумал Матвей со вздохом, с попутным транспортом не задалось — пойдем пешочком. Он еще раз оглянулся вокруг, но благостное ощущение бесследно улетучилось. Подобрал кусок гирлянды и зашагал в ту сторону, куда уехал трактор.

Глава 2

Изрядно пропетляв, дорога привела его на чудесный взгорок, с которого открывался великолепный вид — внизу, насколько хватало глаз, расстилалось зеленое море леса. Блестевшая на солнце лента неширокой реки, сабельным ударом отделяла равнину от холмистой, заросшей сосняком бесконечности. И там, где река дугой врезалась в бор, на ее пологом берегу лениво развалилась небольшая деревушка. Солнце уже клонилось к закату, успев в своем пути высушить все, чего касались его лучи, и воздух был пропитан запахом по-летнему разогретой земли, полевых цветов, пыли и прошлогоднего тлена.

Окружающий мир был пронизан невероятной, волнующей гармоничностью, в которой все находилось на своих, богом предназначенных, местах. И селение в десяток дворов, и лес, и дорога, переходящая в единственную улицу этой деревушки, и далекие пушистые облака.

Матвей сел на обочину и, зажав в зубах сорванную травинку, стал любоваться идиллической картиной, попутно размышляя о том, какие, в сущности, простые, подарки делает нам жизнь.

Красота во всем — в природе, в женщине, в ребенке. Красотой пронизано все то, что человек делает с душой и все то, что происходит помимо желания человека. Ведь даже в стихийном бедствии можно найти свою прелесть. Вы никогда не любовались пугающей эстетикой грозовой тучи? Или морем во время шторма?

И даже в военной технике, предназначенной забирать жизнь, есть своя красота и гармония.

Только мы не видим этого, погруженные в себя, в свои, кажущимися такими важными, хлопоты. А вот когда жизнь вырывает нас из потока рутины, окунает в череду неприятностей, только тогда мы начинаем видеть окружающий мир, вроде бы прекрасный и большой… но, вздохнул Матвей, — мы опять его игнорируем, потому что выживаем.

Его бесплодные рассуждения остановил холодный порыв ветра. Он встал, закинул сумку на плечо и двинулся в деревню, где возле одного из домов приметил встреченный им трактор.

Утоптанная грунтовка постепенно переродилась в ровную, посыпанную гравием улицу между домами. Это Матвею очень понравилось — окружающий порядок и аккуратность гармонировали с общей картиной, которую он видел сверху.

Ровная, словно нарисованная линейкой улица разделяла ряд обычных деревенских домов, хотя и очень ухоженных, но… Матвей изумленно поморгал — разрисованных точно такими же орнаментами как на тракторе. И еще одну странность он увидел — у домов не было заборов. Просто стояли здания, ничем, кроме ровного травяного ковра и редких, каких-то ненастоящих кустов, не отделенные друг от друга. Что очень странно для русского человека, старающегося по любому поводу поставить забор. А это все было как-то, он на секунду задумался, и услужливая память тотчас подсунула подходящую картинку — по-американски!

Именно так — образ североамериканской глубинки, по крайней мере так, как ее показывали в американских же фильмах, полностью сложился в голове Матвея.

Все это было и само по себе крайне необычно, но нанесенный на все поверхности орнамент вводил его в какой-то уж совсем сюрреальный ступор.

Кроме всего прочего его поражало полное безлюдье вокруг. Весь окружающий его пейзаж, включая лес и небо с облаками, было словно нарисовано на большом холсте, создавая ощущение нереальности — словно кто-то построил декорации для съемок фильма и, закончив свои дела, бросил их за ненадобностью.

Матвей застыл, сраженный такой простой мыслью. Он еще раз внимательно присмотрелся к домам. Не поверив своим глазам, быстрым шагом пошел к одному из них. И, чем ближе подходил, тем явственней становилась его догадка — у каждого из домов на этой стороне улицы, а с этого ракурса он видел это совершенно четко, было только три стены. Он потрогал разукрашенную фанерную преграду и пораженно покачал головой — вся улица, а может, и вся эта лубочная деревня, состояла только из декораций.

Но трактор — он-то ведь был настоящий! И приехал именно сюда! Матвей и сейчас видел его недалеко от того места, где стоял — тот припарковался аккурат поперек киношной дороги.

Немного поколебавшись, он двинулся в ту сторону, надеясь, что нервный водитель все же объяснит ему всю увиденную им несуразность.

Сделав с десяток шагов, он остановился, прислушиваясь — то, что ему сначала показалось шумом ветра, с каждым шагом приобретало все более оформленный образ. Точно! Это было пение — что-то заунывное и опять же до боли знакомое. Из-за расстояния Матвей не мог идентифицировать песню и это его все больше и больше раздражало, впрочем, как и все происходящее вокруг.

Решительно направился на звук и вдруг встал как вкопанный — он узнал песню! Похоже, это была мантра — что-то про Шиву…

Мантра, исполняемая разными голосами, удивительным образом укладывалась во всю происходящую странность.

Матвей выдохнул и решил пока не делать поспешных выводов — способов сойти с ума было предостаточно, и уж этот был не самый лучший.

Он настороженно обошел цветной трактор и внимательно осмотрелся. Улица продолжалась дальше, таким же рядом фальшивых декораций, но в нескольких десятках метров выглядывал вполне настоящий, бревенчатый дом. В серой шиферной крыше торчала закопченная кирпичная труба, из которой курился дымок. Ненавязчиво намекая на присутствие в нем людей. Матвей еще раз попытался привести в порядок одежду — оправил пиджак, обстучал туфли. Безнадежно выдохнул и зашагал в сторону дома.

Подходя ближе, ловя носом волнующий запах печного дыма и готовящейся еды, он задумался. Нужно было как-то объяснить людям свое появление здесь и свой потрепанный вид. Он уже убедился, что тракториста напугало его появление, и считать, что сейчас тот изменит свое мнение особо надеяться не приходилось. Он в задумчивости убавил шаг и замер, слушая звуки мантры из висящего на стене динамика. Взявшись за штакетину невысокого забора, ограждающего дом, огляделся.

Дом был сложен из потемневших, но еще добротных бревен, несущих вероломные следы времени на своих потрескавшихся боках. На таких же темных, пристроенных сенках блестела коричневой поверхностью абсолютно новая металлическая дверь, с остатками целлофановой упаковки и ярко-желтыми валами пены по периметру. Во дворе, наваленная неаккуратной кучей, валялась разная бытовая утварь — сломанная мебель, какая-то одежда, разбитая посуда. И ни следа орнаментального украшения!

Матвей пожал плечами, распахнул калитку и шагнул во двор. Тотчас, словно по команде, входная дверь распахнулась, и в проеме, держа в руках мятое ведро, показался давешний водитель трактора. Вблизи он оказался одного с Матвеем возраста — что-то близкое к сорока годам. Крупный и сильный торс облегала простая белая майка, широкие камуфлированные штаны заправлены в высокие берцы. Он спокойно посмотрел на Матвея, взмахнул ведром и просто сказал:

— А… это ты? Проходи…

Прошел мимо остолбеневшего Матвея и высыпал в проходящий вдоль дороги мелкий ровик, золу из ведра. Небольшое облачко пепла, неприятно напомнившее Матвею его заводской бег, взлетело и тут же опало ровным слоем на пожухлую траву. Он, не отрывая глаз следил за действиями тракториста. А тот, с невозмутимостью Будды, вытряхнул остатки золы и еще раз прошел мимо Матвея. Шагнул на крыльцо и недоуменно посмотрел ему в глаза.

— Чё встал? Заходи раз пришел…

Матвей открыл рот, но отвечать было уже некому — тракторист ушел внутрь… Тогда он поправил сползающую сумку, посмотрел на развеселую пестроту вокруг и шагнул следом.

Глава 3

Все перегородки внутри дома были убраны, и помещение являло собой одну обширную комнату. Посередине стоял сложенный из камней очаг, с металлическим кожухом дымохода над ним. Свободные промежутки между окон были завешаны цветными лоскутными коврами и одеялами. Точно такие же покрывали чисто выскобленный деревянный пол. В дальнем углу был виден небольшой кухонный шкаф и стол, заваленный разномастной посудой. Оттуда же, видимо, из какого-то проигрывателя, доносилось бубнение мантры. Вход украшали травяные гирлянды, подобные тем, что Матвей видел на тракторе. В многочисленных полках на стенах мерцали зажжённые свечи и темнели корешками книги и журналы. В воздухе стоял густой запах специй и курящихся ароматных палочек, стоящих в разных местах комнаты.

Возле одной из стен, под ярким нарисованным на холсте изображением индийского божества со слоновьей головой, скрестив ноги сидело несколько человек. Две довольно-таки симпатичных девушки с распущенными волосами, подвязанными на лбу витыми шнурами, и пухлый мужичок, одетый совершенно по- офисному. Единственное отличие от Матвеевского костюма было в нем только то, что он был значительно чище и целее. Они, склонившись плечом к плечу что-то делали с разобранным на части кальяном.

Разувшийся тракторист помешивал деревянной ложкой исходящее паром варево в большом круглом котелке, висящим над горящим очагом. Троица под Ганешей, а у Матвея хватило знаний, чтобы это понять, на секунду отвлеклась от своего, по всей видимости, очень важного дела и как ни в чем не бывало продолжила свое занятие.

Тракторист поднял серые глаза на стоящего столбом Матвея, мягко усмехнулся и дружелюбно произнес, покосившись на его сумку.

— Разувайся, заходи… сейчас ужинать будем. Дхал почти готов… — он махнул рукой в сторону невозмутимой троицы.

Он положил ложку на край очага и ушел вглубь комнаты. Чувствуя себя последним дураком, Матвей разулся и двинулся в угол, с удовольствием ступая по прохладному полу. Он встал возле ковра, на котором сидели кальянщики и нелепо переминался с ноги на ногу до тех пор, пока толстячок не махнул ему рукой, указывая на свободное место у стены. Матвей с шумом сел, затолкав сумку под поясницу и уставился на девиц, синхронно мазнувших его лицо оценивающим взглядом. Он отметил несомненную красоту обеих — почти черные волосы, густо насурьмленные брови и красная точка во лбу, не только не скрывали, но делали еще явственней их славянские черты. Разноцветные сари, в которые они были одеты, женственно обтекали приятные глазу тела. Немного смущала похожесть их лиц, но Матвей сразу же определил главный параметр их различия — рост. Даже сидя они отличались — та, что сидела ближе к нему, была определенно выше дальней красавицы.

Матвей наконец разглядел чем так увлеченно занималась эта троица. Накрутив на потрепанную синюю колбу кальяна оголовок, они совместными усилиями пристраивали на его площадке курительную смесь. Матвею хватило мимолетного взгляда, чтобы понять — это был не табак. Он мысленно усмехнулся, вспомнив и дикое лицо тракториста, и явственный запах терпкого конопляного дыма, оставшегося после его бегства. Он по-новому огляделся вокруг. Все встало на свои места — ребятки тут развлекались, потребляя гашиш, а может, что и покрепче. И, видимо, приняли его за кого-то из своих… Ну что же, он не торопился раскрывать свое инкогнито. Он замерз, оголодал и был не прочь причаститься их травяной радости — уж кем-кем, но ханжой Матвей никогда не был. Он понимал и принимал людские слабости, предпочитая стоять в рядах наблюдателей нежели хулителей. Тем более человечество, в поисках гедонистических радостей, изобрело такую массу приятных способов достичь нирваны на земле…

Его размышления прервал тракторист, подошедший к ковру с подносом в руках. Трое умельцев закончили собирать кальян и удовлетворенно откинулись на подушки. Тракторист ловко опустился на корточки и поставил поднос между ними. Разлил из расписанного знакомым орнаментом фарфорового чайника парящий напиток по четырем таким же расписным чашкам и приглашающе махнул рукой.

Матвей осторожно взял чашку и глубоко вдохнул струящийся аромат. Чай был заварен мастерски — полностью раскрывшийся букет ублажал обоняние всем своим природным богатством. Вкус был соответствующим ожиданию. Терпкий и слегка вяжущий, он оседал на языке, даря неимоверное наслаждение.

Горячее зелье скользнуло по пищеводу, взбодрив усталый организм. Матвей протянул руку и взял печенюшку с широкой, наполненной сладостями тарелки. С наслаждением вытянул ноги.

Наступившую тишину прервал тракторист.

— Значит, ты — Константин? — он вопросительно посмотрел на Матвея.

Тот не спешил с ответом. Съел еще одну печеньку и запил ее чаем, справедливо предположив, что продолжения, после его признания, может и не быть.

Наконец открыл рот, поглядев на ожидающего тракториста.

— Нет… — спокойно ответил, глядя ему в глаза.

Тракторист ошеломленно опустил чашку и переглянулся с соратниками. Они в панике синхронно поглядели на заряженный кальян. Матвей мысленно усмехнулся, прекрасно понимая ход их мыслей. Не забывая, впрочем, отхлебывать из своей чашки.

Тракторист облизал губы.

— А кто ты тогда? — задал он общий невысказанный вопрос.

Матвей вздохнул и грустно сообщил:

— Я — Матвей… Просто прохожий. Случайно вот к вам попал…

Тракторист пригляделся к его лицу и озадаченно почесал затылок.

— Слушай… Это ведь ты там… на дороге?

Матвей кивнул.

— Да. Шел за тобой и вот — пришел…

Атмосфера мгновенно изменилась — враждебность холодной волной накрыла теплую комнату. Девушки отодвинулись в сторону, а толстячок напрягся, сжав кулаки и исподлобья глядя на него. Тракторист оценивающе осмотрел Матвея и едва заметно ощерился.

Матвею было наплевать на их реакцию — он настолько устал и не хотел ничего предпринимать, что совершенно не воспринимал угрозы от этих людей. Тепло, бубнение мантры и горячий чай настроили его на мирный лад. Он поднял раскрытую ладонь.

— Да не бойтесь вы так! Я просто попал в тяжелую ситуацию и бог, — он кивнул на изображение Ганеши, — привел меня сюда… вы ведь не выгоните путника в праздник Чатуртхи?

Он интуитивно выбрал правильную линию поведения, с благодарностью помянув человека, оставившего в офисе русскую версию журнала «Н е шнлГеографикс» и свою актерскую память.

Тракторист заколебался, неуверенно поглядывая на притихших девушек. За лидерство нужно платить, братан — Матвей с легким злорадством наблюдал его внутренние переживания, платить ответственностью…

Наконец парень решился. Он выдохнул воздух и требовательно посмотрел на Матвея.

— А документы есть?

Матвей молча достал паспорт и вложил в его протянутую руку. Прочитав паспорт до корки, тракторист так же молча отдал его назад и проговорил, мучительно подбирая слова:

— Гм… Н-да… Ну ладно… только… — он качнул глазами на кальян.

Матвей успокаивающе развел руки. Быстро заговорил.

— Да нет! Все нормально! Я не против! Я очень даже за!

Мужчины заметно расслабились, девушки показались из тени. Благостное настроение готово было вернуться в наполненную призраками комнату. Подал голос толстяк, задав естественный вопрос, при этом глядя почему-то на Матвея.

— А где Константин?

Вновь Матвей оказался в перекрестии вопросительных взглядов. Он пожал плечами.

— Я не понимаю почему вы у меня это спрашиваете… Но я вправду — не знаю где он… Я даже не знаю кто такой, этот Константин.

Всполошилась одна из девушек. Плавно и грациозно вскочив, она кинулась вглубь комнаты. Наступила тишина, нарушаемая треском дров в очаге и бульканьем в котелке. В углу послышался тихий голос девушки, разговаривающий явно по телефону. Матвей оценил эту возможность, но пока отложил ее реализацию в закрома памяти. Девушка вернулась в круг света и объяснила присутствующим:

— Костя не приедет… Он, оказывается, звонил, но… — она повертела в руках тушку мобильного, — он, блин, стоял на вибре.

Безвольно опустив руку, вопросительно посмотрела на тракториста. Их безмолвный диалог закончился тем, что тот вздохнул и протянул руку Матвею.

— Хорошо. Оставайся. Данила.

Матвей с удовольствием пожал крепкую ладонь.

— Матвей.

Данила по очереди указал на своих друзей.

— Влад. Настя. Вера.

Девушка повыше оказалась — Верой, а та, что пониже — Настей, и нужно отметить — имена очень подходили к их миловидным лицам. Напряжение окончательно рассеялось, и Матвей с облегчением вздохнул.

Данила махнул Владу, и они отошли к очагу. Настя занялась установкой кальяна, а Вера подсела ближе к Матвею и спросила, заглядывая ему в глаза:

— А ты что знаешь про Чатуртхи?

Матвей напряг память и выдал почти дословно текст из статьи.

— Э-ээ… Это один из самых популярных фестивалей в Индии… Он отмечает день рождения самого любимого бога индусов — Ганеши. Бога мудрости и изобилия. С туловищем человека и головой слона — сына Шивы и его супруги Парвати…

Вера одобрительно покачала головой и положила руку ему на плечо. Матвей мгновенно вспотел от прикосновения ее теплой ладошки. Влажно блестевшие глаза приблизились, и она тихо произнесла:

— Правильно… А мы сегодня как раз решили отметить этот праздник…

Глава 4

Гашиш был хорош. Такой же, как чай и ароматный, сытный дхал*. Данила, судя по всему — был мастер. Матвей полулежал на мягких подушках и с наслаждением вдыхал запретный дым. Сознание уже покрылось сияющим покрывалом, сквозь который очень и очень медленно просачивался поток реальности. Рядом молча глядел в потолок расслабившийся Данила. Девчонки, обнявшись и поделив наушники, сидели в углу, слушая один на двоих плеер. Влад что-то дожевывал, с тихим урчанием гремя ложкой. Было тихо и спокойно.

Матвея свербили незаданные вопросы, и он наконец решился. Всунув мундштук в вялую ладонь Данилы, прокашлялся.

— Слушай… а почему там, — неопределенно махнул рукой, — все такое?

Кальян забулькал — Данила медленно втянул дым. Подержал его во рту и выдохнул длинным рядом туманных колец. После паузы пояснил, медленно выговаривая слова:

— Тут кино снимали… давно… Сняли и забыли. А меня оставили охранять… на хрена, не знаю. Только торчу здесь уже два года…

Матвей подумал и нарисовал в воздухе извилистую линию.

— А это…

Данила его понял. Он посмотрел на девчонок и подмигнул Матвею.

— Верка с Настькой развлекаются… скучно же…

— А они? — Матвей прикрыл глаза.

Данила опять его понял. Передал ему мундштук и отвалился на подушки. Лениво пробормотал:

— Нет, они не лесбиянки… просто знакомые… хорошие… мягкие… — закатил глаза и затих.

Матвей посмотрел на урчавшего Влада, на осоловевших девчонок и решил, что его это все не касается. Вообще ничего… Было так покойно и комфортно, что любая попытка напрячь мозги вызывала приступ головной боли. А боли ему за эти дни хватило — с лишком.

Из динамиков тягуче пульсировали слова мантры — «ом шримхримклимглаум гам ганапатайе», странно совпадая с ритмом Матвеевых ленивых мыслей. Он откинулся навзничь и опустил усталые веки. Моргать также было очень тяжело…

Очнулся он от грохота. В панике поднял голову, опершись на затекшую руку и сразу же упал на бок, потеряв равновесие. Несколько секунд понадобилось для метавшегося сознания, чтобы понять, где он. Погруженная в темноту комната освещалась только колеблющимся огнем почти погасшего очага и светом снаружи, пробивающимся через плотные шторы. Красные и белые блики метались по едва видимым стенам, рождая еще больше странных теней.

Грохот повторился — колотили в дверь. Матвей вскочил, схватил сумку и сделал несколько судорожных движений, пытаясь понять куда бежать. Сонное сознание не сомневалось, что его нашли убийцы на черном «Кр уз ере». В темноте он почувствовал руку на своем плече и в ужасе застыл на месте. Тихий голос прошептал:

— Спокойно, не ссы… Разберемся.

Лицо Данилы в неверном свете было странно спокойно. Он громко закричал:

— Кого там нелегкая занесла?

Из-за двери глухо донеслось.

— Открывай давай, не тяни!

Матвей обмер и тихо сел на пол. В углу закопошились и вспыхнул огонь зажигалки. Данила махнул рукой, и кто-то из девчонок, а может, и обе вместе, бросились зажигать погасшие свечи. Стало ощутимо светлей. Матвей оглядел комнату. В углу стояли, тесно сбившись, девчонки и сонный Влад в одних трусах.

Данила подошел к двери и, дождавшись паузы в грохоте, крикнул:

— Кончай тарабанить, бля!

Он протянул руку за висящее на стене покрывало и вытащил… обрез ружья. Переломил, проверил патроны. Оглянулся, оценивающе осмотрел всех, затем поморщился и махнул головой Матвею. Как ни странно, но тот понял намек. Он вскочил, подошел к двери и по команде Данилы повернул личинку замка. Данила сделал шаг вперед и ногой распахнул дверь. Снаружи кто-то чертыхнулся, и в проем хлынул ослепительно яркий свет. В этом свете Данила, сильно смахивающий на героя американского боевика, прижал ствол ко лбу стоящего снаружи человека. В наступившей тишине спокойно проговорил:

— Давай, шаг назад.

Человек попятился. Данила, не сводя с него глаз приказал прикрывающему глаза Матвею.

— Матвей! Справа от тебя два выключателя. Включи один, — и шагнул вслед за человеком.

Матвей огляделся и увидел два черных, выступающих из стены прямоугольника. На их боках было по две кнопки — черных и красных. Немного сомневаясь, но не решаясь переспросить, он нажал на черную справа. Раздалось жужжание и двор залил яркий свет из двух прожекторов, висящих на стене дома.

Они накрыли весь двор ослепительно-белым потоком, и в нем стали отчетливо видны нападавшие. Двое мужчин в ничем не примечательной обычной одежде — джинсы, кроссовки, куртки, прикрывали руками глаза. Белая «Нива» с включенными фарами, тихо урчала у калитки.

Четвертого, молодого белобрысого парня в черной кожанке, стоящего с поднятыми руками, держал на прицеле Данила. Матвей вышел на крыльцо, сжимая подобранную в углу кочергу. Данила покосился на нее, но ничего не сказал.

Меж тем кожаный сделал шаг назад и прищурил глаза.

— Крут ты, я посмотрю, Данила… так-то ты друзей встречаешь? — спросил он вкрадчиво.

Данила усмехнулся, но не опустил оружие.

— Но друзья же — вот так в дом не ломятся, да, Санька?

Санька примирительно выставил перед собой пустые руки. Нарочито дружелюбно проговорил:

— Ладно, ладно — погорячился я… убери ствол. Спокойно поговорим. И выключи ты эти фары…

Данила опустил ствол и подбородком махнул Матвею.

— Матвей — этот отключи, а второй включи, пожалуйста…

Матвей сделал шаг назад, не заходя в комнату протянул руку и произвел требуемые манипуляции. Показалось, что наступила кромешная темнота — глаза не успели среагировать на отсутствие сплошного света. Двор теперь освещала только одинокая лампочка над дверями и желтеющий свет фар автомобиля.

Люди проморгались и зашевелились. Матвей вновь встал рядом с Данилой. Как только он убедился, что это не его враги, настроение значительно поднялось. Противостоять банде картавого было делом почти безнадежным, а вот с этими можно было и побороться. Тем более Данила оказался столь крутым бойцом.

Меж тем, приятели Санька подошли к нему и встали за его спиной. Так и стояли — трое крепких парней, злобно глядящих на Данилу, обрез в его руках и Матвея. Данила обратился к Саньке.

— Санек! Я же тебе еще вчера сказал — нет у меня ганджубаса[2] ! Нет и не будет!

Санек поморщился, демонстративно понюхал воздух.

— Да ладно, Данил! Я же чую дух! Че тебе жалко, что ли? Мы же ведь за деньги, — он обернулся к приятелям, — да ведь, пацаны?

Те согласованно закивали и, сделав едва заметные шаги вбок, охватили кольцом стоящих на крыльце Данилу и Матвея. Судя по тому, как слаженно и спокойно действовали ребята, для них это было не впервой. Данила хищно осклабился и демонстративно приподнял ствол. У Матвея бешено зачесались кулаки, и он покрепче перехватил кочергу — ему до чертиков хотелось вмазать в наглую рожу главаря.

Господи, везде одно и то же! Он вспомнил свое нытье о невзрачной жизни и мысленно усмехнулся — вот теперь-то судьба отыгралась, постоянно подбрасывая ему такие вот ситуации. Когда нужно выбрать свою позицию. Он не знал всей подноготной взаимоотношений хозяина дома и этой банды, но твердо понимал — стоя сейчас плечом к плечу с Даниилом, он находится на правильной стороне.

Санька, с премерзкой улыбкой посмотрел в лицо Матвея и осклабился.

— У тебя новые друзья, Данила? Или это покупатели, а?

Данила открыл рот, чтобы ответить, но в это время раздался звон разбитого стекла и женский визг из комнаты.

Дальше события развивались с поразившей Матвея быстротой. Данила на секунду отвлекся, и Санька, схватив обрез за ствол, отвернул его руки в сторону. В ту же секунду на Матвея бросился один из парней. Он протянул к нему руки, целясь в горло. Инстинктивно Матвей сделал шаг назад и махнул кочергой снизу вверх, попав при этом парню точно в промежность. Видимо удар пришелся куда надо — парень заверещал и, схватившись за чресла, покатился с крыльца. Тем временем второй нападавший, вместе с главарем, навалились на Данилу, выворачивая ему руки и пытаясь забрать обрез. Матвей вскочил и с наслаждением опустил кочергу на спину Саньки. Тот с криком выгнулся, отпустил Данилу. Бородачу хватило этой слабины для того, чтобы, взяв обрез двумя руками, вмазать оставшемуся парню точно в лоб. Он со стоном скатился к лежащим под крыльцом Саньке и первому напавшему.

Все произошло настолько быстро, что только сейчас Матвей перевел дыхание, мимолетно удивившись своему спартанскому спокойствию. Из комнаты раздался грохот и стон. В проеме двери показался согнутый пополам незнакомый мужчина и Влад, держащий его руку на излом. Влад выглянул наружу, оценил обстановку и ловким движением толкнул парня вперед. Тот, споткнувшись на пороге, кубарем покатился вниз, сбивая при этом своих поднимающихся соратников.

Тяжело дыша, они стояли на крыльце словно три былинных богатыря победившие супостатов — потрепанный Данила с обрезом в руке, Матвей с удобной кочергой на сгибе локтя и белокожий пышнотелый Влад, в одних семейных трусах. Босые — обуться никто из них так и не успел.

Враги тем временем, кряхтя и матерясь, встали, держась за пострадавшие части тела. Неожиданно для всех, Данила вытянул руку и нажал на курок. Яркая вспышка озарила поле боя, а грохот возбудил заполошный вороний лай в недалеком лесу.

Одна из фар «Нивы» со звоном разлетелась на мелкие осколки. Данила страшным голосом проговорил, взводя второй курок:

— Собирай Санек своих бойцов и валите отсюда подальше! Пока я добрый…

Санек наконец выпрямился, мазнул по нему ненавидящим взглядом и, тихо пробормотав ругательство, поковылял к машине. Следом за ним потянулись его пострадавшие друзья. Двигатель взревел, и машина, сделав крутой разворот унеслась в редеющую темноту.

Несколько долгих минут трое мужчин стояли на крыльце чутко прислушиваясь к наступившей тишине. Вороны угомонились и были слышны только обычные звуки почти летней ночи — шумели деревья и где-то на грани слуха раздавался собачий лай. На востоке проступала розовая полоса рассвета.

Данила разлепил губы.

— Они еще вернутся… — развернулся и ушел в дом.

Матвей и Влад посмотрели ему вслед, затем друг на друга. В глазах толстячка читалось явное уважение, да и Матвей с симпатией смотрел на него. Противостояние с бандитами сблизило их, бесследно растопив прохладу в отношениях. Одновременно засмеявшись, они хлопнули друг друга по плечу и шагнули вслед за Данилой.

Тот совместно с воспрявшими девчонками занимался ликвидацией результатов нежданного нападения. Вера, торопясь и поминутно вздыхая, чуть нервно рассказывала о том, как они испугались, какой страшный был этот нападавший и как героически повел себя Влад, в одну секунду ловким приемом завернув его руку. Влад, натягивающий брюки, самодовольно ухмыльнулся Матвею.

— Айкидо… — пояснил он свое умение.

Настя же, в отличие от своей говорливой подруги, молча и сосредоточенно сметала с пола осколки стекла. Матвей помог Даниле вставить пустую раму обратно в проем окна. Вера наконец выговорилась и расслабленно села на ковер, поджав под себя ноги.

Данила отряхнул руки и, поджав губы, осмотрел притихших соратников. Покачал головой и тяжело вздохнул.

— Нужно караулить снаружи. Я знаю эту компанию… они вернутся позже…

Приняв на себя бремя лидерства и ответственности за всю эту разномастную компанию, ему приходилось принимать единоличное решение. Матвей сочувственно посмотрел на него, но промолчал, понимая, что он-то здесь совершенно чужой человек. И временный, — мысленно вздохнул, предвидя новый путь. Решение его вопроса — это только, увы, его задача.

Данила тем временем открыл ящик стола, достал коробку с патронами и посмотрел на Матвея. Тот подобрался и произнес то, что в данный момент от него и требовалось.

— Я с тобой!

Данила удовлетворенно кивнул и пошел к выходу. Матвей взял с пола свою сумку и с симпатией посмотрел на глядящих на него Веру, Настю и Влада. Неизбежность прощания придало горький вкус их временному общению. И тем не менее Матвей чувствовал — эти минуты, проведенные с этими людьми, он не забудет никогда. Он приветливо кивнул и двинулся вслед за ушедшим вперед Владом.

Они устроились в кузове раскрашенного трактора. Ночная тьма истончилась, превратившись в прозрачную вуаль, искажающую действительность. «Ешьте и пейте, пока вы не сможете отличить белую нитку рассвета от черной…» — нежданно вспомнилась мусульманская мудрость. Это было что-то про пост, но Матвею очень нравилась поэтичность этого образа. Сейчас было как раз такое время. Время, которое несло в себе зародыш рождающейся правды.

Данила уложил коробку с патронами у борта, сам уселся на пол и пристроил обрез на сгибе локтя. Он долго ворочался, пока наконец не нашел удобную для себя позицию. Матвей удобно уселся на свою сумку, прислонившись спиной к кабине — металл кузова за ночь ощутимо остыл и неприятно холодил тело. Помолчали, слушая тишину и вглядываясь во мрак. У Матвея на языке вертелось куча вопросов, но он решил промолчать, понимая, что Данила сам все расскажет. Если захочет. Тот покряхтел и, мельком глянув на Матвея, решительно проговорил:

— Ты извини… тебе придется уйти утром… — помолчал, но не дождавшись ответа Матвея пояснил: — Мы с Саньком давно друг друга знаем… разберемся как-нибудь. А ты человек новый, боюсь, могут возникнуть сложности…

Он проницательно заглянул ему в глаза.

— Да и чувствую я — у тебя свои проблемы?

На этот раз Матвей кивнул. Он не хотел погружать этого хорошего человека в свои трудности. Их пути на некоторое время пересеклись, возможно, они помогли в чем-то друг другу, но каждый из них должен был нести свой крест самостоятельно…

— Не парься, Данила… — Матвей легко махнул рукой, — спасибо тебе, что приютил и накормил — для меня это было важно… Я и не собирался оставаться здесь надолго. Если тебе не нужна моя помощь — уйду.

Данила благодарно посмотрел в глаза Матвея, покачал головой и усмехнулся.

— Справимся… не впервой, поверь, — немого неуверенно помолчал, затем решился, — мы ведь раньше с Саньком вместе гонджубасомбанчили*** — курили, растили и торговали… Пока для себя хватало все было хорошо, но Саньке все было мало…

Он опять замолчал. Матвей не торопил его, только тихо, чтобы не вспугнуть поток даниловских мыслей, поправил затекшую ногу.

— Санька брат мой… двоюродный, — словно бросившись в холодную воду, выпалил Данила, — мы выросли вместе. Но… он подсел на героин, а я спрыгнул с этого дела. Подвернулась эта работенка, я и подумал, что про меня все забудут… только зря. Молвой земля полнится. Денег не хватало, как всегда, и начал я опять анашой приторговывать. Тут меня братва и нашла… — он жестко усмехнулся, — вот, до сих пор отбиваюсь…

Матвей понимающе покачал головой и задал давно крутившийся вопрос:

— А девчонки, Влад и этот, не приехавший Константин?

— Девки давно прибились — им хорошо, а я и не спрашиваю откуда они, а Влад и Костя… иногда ко мне приторчать приезжают ребятки из города… по рекомендациям, конечно. Нам с девчонками веселей, да и деньги платят неплохие… а они отдыхают от своих менеджерских будней… как и ты, да?

Матвей усмехнулся — знал бы он во что может обернуться его «отдых». Он решился, чувствуя, что Даниле можно доверять.

— Я, Данила, тоже бегу от серьезных людей… таких, что лучше не встречаться никогда. Вроде случайно все происходит, но что-то кажется мне, что это не так просто…

Они помолчали. Все, что можно сказать — было сказано. Незримая нить симпатии связала их мятущиеся души, но оба понимали — их дорога, такая разная и такая одинаковая, это только их дорога.

«Я всё хотел учесть, и не давал судьбе себя гнуть. Из всех земных путей — я выбрал свой путь» — пел Синатра свою великую песню, наверное, догадываясь своей мятежной душой, что она станет гимном всех сильных духом мужчин.

Солнце наконец пробило дорожку из своего туманного небытия и первые, нерешительные лучи окрасили кровавым блеском немногочисленные облака на горизонте. Матвей потянулся и с удовольствием распрямил ноги.

— Дорогу покажешь?

Данила не только показал дорогу, но и попытался отвезти его к ближайшей автобусной станции. И не его вина, что ему это не удалось.

Едва ощутимо рассвело, он завел свой расписной трактор, и они двинулись по дороге. Подпрыгивающий на кочках механизм стремился вытряхнуть внутренности из потрепанного Матвеевского организма. Но он обеими руками вцепился в поручень, придерживаясь народной мудрости — «лучше плохо ехать, чем хорошо идти».

Едва они взобрались на очередной холмик, Данила, оглянувшись в заднее окно, резко нажал на тормоз. Матвей проследил за его взглядом и увидел столб черного дыма, поднимающегося с той стороны, откуда они ехали. Они без слов поняли друг друга. Матвей, прижав к груди сумку, выскочил из кабины. Данила коротко махнул ему рукой и лихо развернулся. Матвей некоторое время наблюдал за нещадно дымящим трактором, мысленно желая смелому трактористу удачи. Затем вздохнул, оглядел свежий утренний мир и зашагал по грунтовой дороге к новым приключениям.

Глава 5

Матвей уже пару часов шел по однообразной и безлюдной местности — бесконечно широкие убранные поля изредка пересекали редкие лесополосы. Садясь отдохнуть, он до боли в глазах всматривался в безлюдное уныние. Впустую. Отсутствие людей в этом пыльном мире угнетало, ему казалось, что он последний человек на этой грустной Земле.

И еще нещадно хотелось пить — солнце веселилось в безоблачном небе, заливая воздух совсем летним теплом. Романтические трели жаворонка в синей вышине его сейчас не радовали, а лишь вызывали глухое раздражение от своей неуместности. Несколько раз ему встречались какие-то хозяйственные постройки, воняющее навозом и пустые. Видимо, трудолюбивые селяне, убрав урожай, развлекались в своих уютных деревнях и селах, наслаждаясь заслуженным отдыхом.

Погруженный в свои мысли и еле волоча ноги, он не сразу заметил изменение в окружающем безмолвии — в сознание вплелся назойливый, и поначалу крайне неприятный звук — скрип вперемешку с завываниями. Матвей покрутил головой, пытаясь понять откуда он идет. Краем глаза заметил прозрачный клуб пыли из-за холма, на склоне которого он сейчас ковылял.

Мгновенно встрепенувшись, быстрым шагом, переходящим в бег, поднялся на вершину холма.

Перед его взором открылась, не замеченная им ранее, гравийная дорога, огибающая холм и уходящая туда, где, по расчетам Матвея, находился город. По ней, бодро преодолевая тягучее пространство, спешил ярко-желтый автобус.

Детище Павловского автобусного завода, годов этак 80-х века, завывая изношенной коробкой передач и выплевывая клубы сизого дыма катилось по дороге, словно символ этой местности — забытой в прошлом, безбрежной и пустой. Где было место всем, кроме Матвея с его, порядком уже надоевшей сумкой.

А ведь, мелькнула уже не раз приходившая шальная и притягательная мысль, если плюнуть на все и махнуть куда-нибудь на край страны, временно затаиться там, он ведь потом может жить безбедно многие годы. Переждет время, все уляжется, и можно вернуться в Москву… хотя, о чем это он — в Москву можно хоть сейчас. Безграничный город-господин втягивает в себя все деньги страны, не делая различия, честные они или нет. И никогда не сдает своих слуг — «С Дона выдачи нет!»

Вот только, при таком раскладе, придется плюнуть и на отца, и на мать, и на школьных друзей, на Серого — в глубине души Матвей все же надеялся, истово и иррационально, что тот жив, только ранен… Бандиты рано или поздно вычислят всех тех, кто ему дорог и тогда все равно придется разрубать этот узел. Да и не сможет он так поступить, он знал свой упрямый и нелогичный характер. Там, где в принципе можно было прогнуться, он упирался как бык… Даром что ли по гороскопу был Тельцом — вот и пожинал плоды своего астрального предназначения.

Он отбросил пустые размышления, подобрался и попробовал рассчитать маршрут автобуса. Выходило, что тот, сейчас сварливо завывающий на подъеме, должен был пройти через несколько минут по другой стороне холма, где его и можно было перехватить. Другого, настолько хорошего, варианта попасть в город могло и не быть. Матвей, подхватив сумку и прижав полы пиджака локтями припустил по склону.

Его расчет почти оправдался. Хотя неудобство при этом все же образовалось — к точке рандеву они прибыли одновременно. Поэтому Матвею пришлось, как и ранее с трактором, бежать ему наперерез, размахивая рукой и громко крича. И когда ему казалось, что результат будет точно такой же, автобус, отчаянно скрипя тормозами и подняв клуб пыли, резко остановился. Матвея по инерции слегка пронесло мимо открывшейся двери-гармошки, но он все же сумел притормозить и нелепо зацепившись сумкой, с шумом протиснулся в проем. Задыхаясь от бега, бодро гаркнул в полутемный салон.

— Вот спасибо! А я уж думал…

И тут же осекся, разглядев внутренности многострадального чуда советского автопрома. Весь салон, начисто лишенный пассажирских сидений, был до потолка забит ящиками с овощами, висящими и просто лежащими сетками с фруктами, мешками и свертками.

Из оцепенения его вывел густой и хриплый голос, с тем непередаваемым восточным акцентом, который присущ жителям южных республик.

— Слющай, ты меня напугаль, да?

Матвей посмотрел поверх набитого луком сетчатого мешка на водителя — пышноплечего, крупного мужчину с седовласой головой, но с черными усами под горбатым носом. Карие глаза тревожно смотрели из-под густых бровей. Он вытянул шею, внимательно рассматривая Матвея.

— Зачем под машина бросаешся? Тибэ жит надоело, да? — он укоризненно покачал головой и цыкнул, — ты или туда, или суда, давай, да? Мне ехат надо…

Матвей спохватился и протиснулся в салон. Беспомощно оглянулся и невнятно пробормотал:

— Да… понимаете… мне в город бы надо…

Мужчина энергично замахал руками.

— Нэт, дорогой! Я в город нэ еду! Ты на станция иди, там автобус рейсовый ходит.

Матвей заглянул в медово-коричневые глаза водителя, в которых плескалось пламя животворного южного солнца, втянул сложную композицию из множества запахов, составляющих густой букет этого странного фруктово-овощного автобуса и неожиданно понял — никуда он больше не хочет идти. Он вздохнул и покорно спросил.

— А вы куда едете?

Водитель опешил и, удивленно пожав плечами, неопределенно махнул рукой.

— Хех! Я по дэлам еду — овощи-шмовоши вожу… вот сейчас в Огурцова еду…

Матвей быстро проговорил.

— Вот! Мне туда и надо!

Мужчина подозрительно посмотрел на него, нахмурился.

— Ты же в город хотель?

Матвей досадливо махнул рукой и прислонился к мешку. Тихо сказал, тоскливо глядя в сторону.

— Понимаете… я передумал. Вспомнил — мне нужно в Огурцово… к тетке.

Водитель удивленно пробормотал:

— Вах! — потом после паузы неуверенно продолжил: — Давай садысь…

И махнул головой на переднее пассажирское сиденье, находящееся за широкой плоскостью кожуха двигателя, разделяющее салон пополам. Застеленного, очень уютным на вид одеялом.

Матвей обогнул источающий луковый аромат мешок и протиснулся на сиденье. Сумку, под неодобрительный и все еще подозрительный взгляд водителя, он, немного неловко, затолкал под сиденье. Выпрямился и счастливо выдохнул. Водитель еще раз пожал плечами, закрыл дверь и со второй попытки включил передачу. Автобус дернулся, очнувшись от спячки и, натужно завывая, понес путешественников по дороге.

Несколько минут Матвей наслаждался движением и уютным креслом, бездумно глядя в окно. Автобус мягко покачивался на неровностях дороги, мимо проплывал знакомый ландшафт. Затем он заметил косые взгляды водителя на его потрепанный вид и понял, что настало время объясниться.

Он задумался. А что, собственно, рассказывать? Обо всех его бедах? А нужно ли это? Вот сидит рядом человек, деловито ведет автобус, изредка что-то бормочет под нос. Наверняка его жизнь так же полна различных трудностей, и рассказ случайного человека вряд ли добавит красок в его мировосприятие. Но что-то говорить нужно было — даже из простой благодарности.

— Я… — он прочистил горло, под заинтересованным взглядом водителя, — понимаете… меня ограбили в поезде…

Сказал — и как в ледяную воду нырнул. С ложью всегда так — стоит только начать и уже не остановиться. Информация, черт знает откуда, льется потоком, связывается сама собой в факты и события. Ты только отпускаешь вожжи и с потрясением смотришь куда тебя вынесет сошедшая с ума тройка…

— …и вот — я рванул в поле и долго бежал, заблудился… сумку вот с вещами только и спас.

В этом простом и горячем сыне Востока его бредовый рассказ встретил горячего слушателя — глаза блестели, покрытые густыми черными волосами кисти рук сжимались на руле. Он изредка поддакивал, вставлял стандартное «Вах!», окрашенное разными интонациями, в зависимости от эмоциональной окраски рассказа. И даже хлопал себя по бедру, отпуская одну руку с руля, чем несказанно пугал Матвея, потому что в эти моменты разогнавшийся автобус начинал вести себя довольно-таки норовисто.

Матвей выдохнул, закончил и осел в кресле — он полностью выложился. Искоса глянул на водителя и остался доволен полученным результатом. Актер в его душе аплодировал стоя…

Водитель закатил глаза, эмоционально покачал головой и посмотрел на Матвея с уважением.

— Вах! Какой, слюшай сволич этот бандит! — он сжал волосатый кулак, — я бы его глотка передушил! А ти молодец, парень!

Он протянул ему руку, отчего автобус в очередной раз скаканул в сторону, заставив Матвея схватится за панель.

— Миня Абдулгамид зовут!

Матвей с чувством пожал ему кисть — ему почему-то стал симпатичен этот человек и, неотрывно глядя на дорогу, пробормотал:

— Матвей!

Абдулгамид еще раз восхищенно покачал головой.

— И-эх! Какой история у тебя — интересный, — он погрустнел, — а ми тут возим овощи, фрукта и ничего нэт…

Он немного смущенно поглядел на Матвея из-под мохнатых бровей. Доверительно сказал.

— Я кагда маладой бил — в армию ходил, в Мурманск. Ми базу подлодки, охранял. Знаешь такой, да? И-х! Холодно было… и зимой и лэтом! И один картошка кушал, и капуста. Я тогда подумаль — нэт, из армия уйду — домой поеду, на солнце грэтся буду, — он насупился, горестно вздохнул, — вот тепер тут застрял, до дому никак нэ доеду, понимаешь… Работа, дэнги, то, сё…

Матвей участливо, а он почему-то искренне сочувствовал потерянному Абдулгамиду, пытаясь понять каково это, мерзнуть в России, спросил:

— А вы откуда?

Абдулгамид вновь оживился, его суровое лицо разгладилось, он мечтательно и грустно улыбнулся.

— И-эх, Матвэй… Из Азербайджан я, достум[3] ! Из солнечный Хачмаз…

И он рассказал о своей далекой родине — о горах в белых шапках снега, которые видны отовсюду, о садах, бескрайними волнами уходящих к синему морю, о пронзительном небе, с которого льются лучи горячего, словно коньяк, азербайджанского солнца.

«Вам не нужны деньги, если вы находитесь в Хачмазе», — так говорят у нас, достум! Здесь даже воздух, вкусный как щербет из лепестков роз и шафрана, дарит сытость и покой.

Вместе с ним Матвей побывал в Набрани, ел тающий во рту плов и кюфту, запивая кислым айраном. И конечно — долма! Только в Азербайджане, достум, делают такую долму — из нежнейшей баранины и ошпаренных виноградных листьев.

Он прошелся по Бостанлы, осмотрел «Девичий холм» и гробницу «Семи сестер», покрытую арабскими рукописями. И конечно же он посетил великий храм Вели Амир названный в честь братьев Амира и Овара Вели, которые исцеляли людей и были признаны святыми.

Матвей слушал Абдулгамида открыв рот. Тот ловко вел автобус и вдохновенно рассказывал и рассказывал. И столько любви и тоски было в его словах, что у Матвея сжало горло. Он сомневался, что мог бы так рассказать о своей родине. Более того, был уверен- нет, не смог бы…

Матвей еще раз сочувственно посмотрел на водителя. Абдулгамид закончил и затих. Затем, искоса глянув на Матвея, резко затормозил. Многострадальная машина с визгом остановилась на перекрестке двух дорог. Матвей недоуменно посмотрел на Абдулгамида. Тот пожевал губами и быстро заговорил:

— Давай, брат, я нэмного стороной проеду — в райцентр тебя заброшю… зачэм тебе это Огурцова? Тетки нэт там у тебя? — он дождался виноватого кивка Матвея, — парень ти, я вижу, приличный, костюм хароший, драный толко, говоришь харошо — там тибе проще будет… уехат.

Матвей оторопело смотрел в проницательные глаза азербайджанца, и ему стало мучительно стыдно за свою ложь. А тот тем временем продолжал.

— Вижу совсэм тебе плехо, да? От судбы бежишь? Э-ээ, брат… от судбы бэгай не бэгай — все равно догонит… Кисмет, машаллах…

Матвей хмуро пробормотал, сжав руками голову.

— Заблудился я, Абдулгамид… Куда бы я ни шел — как-то все плохо складывается. Несет меня нелегкая — а куда, я и сам еще не знаю… — и, под сочувственное цыканье Абдулгамида помолчал.

Неожиданно в его голове вспыхнула географическая бомба, и названия всех этих населенных пунктов — город, Огурцово и Гордеево соединились в единую карту. Карту родного края… Эвон куда его забросило! Именно здесь, в этом треугольнике, находилась деревня, в которой родился его отец! И пусть они никогда здесь не были — по словам отца, все его родственники давно умерли, но в паспорте-то у отца было написано — деревня Знаменка Гордеевского района. Вот почему ему показалось таким знакомым название станции.

В голове Матвея начал вырисовываться, пока еще призрачной, но все же план…

Он поднял голову и предельно честно посмотрел в глаза Абдулгамида.

— Знаете… Рядом с Огурцовом деревня есть… Знаменка… Завезите меня туда — это деревня, где мой отец родился, — он успокаивающе похлопал себя по карману, — Вы не бойтесь — я вам заплачу, у меня деньги есть!

Абдулгамид значительно повеселел, отмахнулся и живо сказал, включая передачу:

— Ай! Зачем денги? Разве старый Абдула, ради Аллаха добро делат нэ может? Вижу, тяжело тебе, брат! А то, что на родину отцов едишь — это очень карашо!

Они тронулись и бодро поехали по точно такой же гравийной дороге. И точно так же мелькали кусты и деревья за окном, поскрипывал салон автобуса, громыхали под колесами крупные камни. Солнце, основательно уже опустившееся к горизонту, по-доброму светило в глаза. Магия дороги захватило обоих, а взаимная симпатия сделала поездку приятной. В какой-то момент Абдулгамид начал напевать веселую и ритмичную азербайджанскую песню. Делал он это столь заразительно, что Матвей не смог удержаться и стал постукивать по панели ей в такт. Абдулгамид одобрительно посмотрел на него и прервался.

— Вот, брат, когда судба твоя тебя найдет, вспомни старого Абдулгамида Байрамова! Иншалла!

Они переглянулись и, не сговариваясь засмеялись. Абдулгамид кивнул головой и снова запел. А через несколько минут Матвей ухватил ритм, запомнил слова припева и дальше они поехали, во весь голос горланя веселую и искрящуюся как весенние волны реки Кусарчай азербайджанскую песню про цыплят: Цып-цып-цып, мои касатки, вы пушистые комочки, мои будущие квочки!

Глава 6

Все когда-нибудь заканчивается, закончилась и эта приятная поездка. Абдулгамид высадил его у развилки дорог с потрепанным временем указателем — «д. Знаменка 1 км». Снабдил его пакетом яблок, сверкнул глазами из-под бровей на предложение Матвея рассчитаться, махнул на прощание рукой и умчал в смеркающуюся даль.

Весь этот километр, по узкой, обсаженной с обеих сторон тополями дороге, Матвей прошагал, грея себя воспоминанием о простом общении с простым человеком — как он, оказывается, стосковался о подобном! Вот ведь парадокс — встретить в случайном человеке родственную душу и, несмотря на национальную разницу, найти так много общих тем для общения…

Он вздохнул и еще раз огляделся. Почти севшее солнце бросало густые тени от высоких, вездесущих тополей, прихотливо разлиновав эту сумрачную землю. Смутный план, основанный на каких-то смутных предположениях, разбился о неудобную реальность. Матвей стоял на небольшой площади, с огромной лужей по центру. Налево от него уходила в тень улочка с двумя домами, а справа — бордовое от закатных солнечных лучей длинное одноэтажное бревенчатое здание, вполне официального вида.

Его сильно угнетала полная тишина и безлюдье. Он тревожно оглянулся и вспомнил, что в деревне бабушки управа располагалась в очень похожем доме. Логически рассудив, что в русских деревнях все строится по раз и навсегда закрепленным лекалам, Матвей двинулся в его сторону, надеясь, что ему кто-нибудь да встретится. Но уже подходя ближе, он увидел — здание давно заброшено, окна заколочены, а перед невысоким крыльцом вырос небольшой куст. Крыша под покрытым зеленым мхом, шифером, кое-где просела и местами показывала свои трухлявые внутренности. Большой дуб обхватывал мощными ветками тщедушное тело здания, пытаясь стыдливо укрыть его убожество.

На стене возле входа сохранились вывески, написанные уже облезающей краской на простых кусках фанеры. Матвей подошел ближе и с внутренним содроганием прочитал — «Управа Знаменского сельского поселения», «Знаменский дом культуры», «Фельдшерский пункт д. Знаменка»… Видимо, здание в свои лучшие времена было культурным и официальным центром этой, как ни горько это было признать, брошенной деревни. И словно ставя последнюю точку в жизни этого печального места, на ветру трепыхался выцветший, но все еще ядовито-яркий плакат — «Примем волосы дорого…». Увы предприимчивые ребята, в этой юдоли вряд ли еще кто-нибудь и когда-нибудь сдаст вам волосы…

Н-да, положение его становилось совсем печальным — ночевать придется, он внимательно осмотрел доски закрывающие окна, в этом здании. Матвей еще раз глянул на два дома на противоположной стороне площади, но не увидев там ни огонька, ни дыма над трубами, окончательно утвердился в своем решении. Становилось все прохладней, и ему нужно было торопиться. Положив сумку на ступеньку крыльца, он попробовал на прочность одну из досок. К его удовлетворению, проржавевшие гвозди отказались ее держать, и доска легко оторвалась от рамы. Матвей заглянул в мутное стекло, но ничего не смог разглядеть — густой мрак мог таить в своей глубине что угодно.

Его неспешные размышления прервало грубое покашливание за спиной. Матвей быстро развернулся, зажав руках трухлявую доску, запоздало понимая ее иллюзорную защиту. Волосы на затылке зашевелились от взбурлившей в венах крови.

Он встретился глазами с мужиком, явно предпенсионных лет, стоящим в трех шагах за низким заборчиком, окружающим это здание по периметру. В его руках покачивалась увесистая дубина, весьма грозная на вид. Да и сам мужик не являл пример доброжелательства и гостеприимства — насупившись, перекатывая погасшую папиросу в углу рта, он сердито смотрел на Матвея.

Одет он был простенько — клетчатая рубаха, поношенный пиджачок, брюки, заправленные в пыльные сапоги.

Несколько секунд они пристально смотрели друг на друга. Первым не выдержал Матвей, немного нервно пробормотав:

— Здрасте… а я тут ищу кого-нибудь…

Мужик, ничего не отвечая, смотрел в упор на Матвея. Повисла неловкая пауза. Матвею было крайне неудобно но он, из возникшего из ничего упрямства решил молчать до конца. Наконец мужчина сплюнул и ответил хриплым голосом.

— На хрена?

Матвей сначала опешил, но затем неожиданно для себя разозлился и вызывающе ответил, перенеся вес на другую ногу:

— Не понял… что — на хрена?

Мужик внимательно отследил его движение и нехотя пояснил:

— На хрена ищешь?

Матвей внимательней оглядел мужика. После схлынутого напряжения ему бросились в глаза подробности, пропущенные ранее — глубокие мешки под глазами, выдающие сильно пьющего человека, слабое дрожание рук и весьма потрепанную одежду. Несмотря на грозный вид он был не опасен. Матвей с ходу научился определять этот параметр, так важный для его выживания.

Он посмотрел на доску в своих руках и демонстративно откинул ее в сторону. Отряхнул руки и, глядя в глаза мужика, усмехнулся.

— На хрена… знать бы — на хрена…

Мужик также ощутимо расслабился и опустил дубинку, оперев ее торцом в носок грязных сапог. Матвей посмотрел поверх его головы на почти уже зашедшее солнце и решился:

— Батя у меня — с этой деревни. Подгорный — слышал?

Мужик удивленно поднял бровь, внимательно оглядел Матвея и еще раз сплюнул. Сурово сжал губы.

— А то… чё ж не слышать-то? У нас вона — цельная улица Подгорных… была, — и после паузы, чуть неуверенно: — а ты чей будешь?

Матвею понравился округлый говор незнакомца, от которого становилось теплей на сердце. Что-то касалось души от его простонародного построения фраз, что-то знакомое и трепетно хранимое. Но больше всего поразила информация о целой улице Подгорных. Неужели его смутный план имеет право на существование? И здесь есть его родственники по отцовской линии?

Глядя мужику в лицо и лелея тайную надежду, пояснил:

— Отца Леонид зовут… Алексеевич. Он здесь родился, вырос… потом уехал… так он мне рассказывал. А меня Матвей зовут…

С мужиком произошла немного пугающая трансформация — его глаза округлились, брови поднялись домиком, челюсть отвалилась. Он хлопнул себя по бедру и, показывая пальцем на Матвея, попытался что-то сказать. Матвей с тревогой следил за метаморфозой мужичка, уже жалея, что выбросил доску.

Наконец мужик совладал с собой и немного сдавленно спросил:

— И что — паспорт показать могешь?

Растерянный Матвей безропотно полез в карман и достал паспорт. После некоторого сомнения все же отдал его в чумазые руки мужика, справедливо рассудив, что сумеет в случае чего его забрать. Мужик долго, покряхтывая и хмыкая, рассматривал страницы. Наконец Матвею это надоело, он вырвал паспорт из рук мужика и, сунув его в карман, требовательно спросил:

— Ну?

Мужик в сомнении помолчал, достал папиросу, прикурил от зажженной спички и выпустил клуб дыма.

— Вона как… Старого Ляксея Потапыча внук значит объявился… то-то обрадуется старый ведьмак.

Услышанное настолько оглушило Матвея, что он застыл, не в силах проронить ни слова. Как же так? Его слабая надежда найти в этой деревне родственников обернулась сногсшибательным известием — здесь жил его дед! И, по-видимому, вполне себе живой, раз этот мужик так о нем говорит. С ума сойти — дед!

Отец не любил касаться темы своего детства, обрывая все расспросы однозначным — «Сирота я!». Так и висело это большой семейной тайной, почему-то мало кого, кроме Матвея, интересовавшей. Он несколько раз давал себе слово проследить генеалогическое древо отца, но всегда что-то мешало. А тут — вдруг такое! Он сразу же поверил во все это — слишком много совпадений. Да и чувствовался какой-то рок во всех его приключениях, во всей этой тернистой дороге.

Матвей, под сочувственным взглядом мужика, провел рукой по лицу.

— Это значит… отец моего отца? Ну, то есть дед мой, да? — он беспомощно посмотрел на мужика, — батя почти ничего не рассказывал о своем детстве… Говорил, что с этих мест и что никого здесь у него не осталось… А я вот… решил заехать — проведать, так сказать, отцовскую родину…

Мужик обиженно всплеснул руками.

— Ни хрена себе — поворот! Да как не осталось-то??! Да здесь полдеревни ему родственники! Да и сам Алексей Потапыч, слава Богу — живее всех живых, парень! Да и я, если хочешь — тоже из Подгорных, только не местный, а заречный — с Сосновки…

Оглушенный Матвей слабо отмахнулся от бурного рассказа мужика и перебил его, все еще не веря тому, что слышал.

— То есть… мой дед… Подгорный Алексей Потапович — жив??? Как… как же это? И все это время он жил здесь? И все наши родственники… здесь?

Он пошатнулся и обессиленно сел на ступени. Зажав лицо в руках, простонал:

— Бля… Как же это??!

Обеспокоенный мужик, окончательно отбросив свою дубинку, заглянул ему в глаза.

— Э… паря! Ты как? Нормально? Ты чего? Не знал чё ли??!

Матвей поднял на него невидящий взор и горько проговорил:

— Всю жизнь… всю жизнь я считал, что по отцовской линии у нас нет родственников… ни мать, ни отец — ни разу не рассказывали мне… и вот — я случайно попадаю сюда и выясняется, что… эх, батя, батя…

Мужик сочувственно цыкнул и закурил новую папиросу.

— Ну, ежели твой батя характером в Потапыча… тогда запросто могет такое быть… мне мой отец рассказывал — шибко они ссорились между собой…

Матвей помолчал, ничего не отвечая. В голове творился дикий сумбур. Он почувствовал — еще немного, и он потеряет сознание, настолько сильными были его переживания. С трудом взяв себя в руки, вскочил на ноги, схватил сумку и решительно сделал шаг, ожидающе глядя на мужика.

— Где он живет? Мой дед!

Мужик поперхнулся, закашлялся, но не сделал ни единого шага. Вместо этого он внимательно посмотрел в глаза Матвея, оценил его состояние и неопределенно махнув рукой, немного неуверенно сказал:

— Дык, там — за водонапоркой… — после паузы совсем уж тихо добавил: — А тебе, паря, — точно нужно это?

Матвей непонимающе посмотрел на него и тот, почесав голову, нехотя пояснил.

— Понимаешь, паря, — Потапыч мужик сурьезный, хоть ему уже девяносто… в прошлом годе городские к нему за иконами лазили — он их лесиной так отоварил, что, говорят, одного в больницу свезли… а тут… внук объявился… не знаю, что ему в голову взбредет…

Матвей решительно потряс головой. Ему хотелось немедленно бежать к найденному деду, задать невероятное количество вопросов и вообще — он чувствовал близилась какая-то важная развязка в его жизни. Нетерпеливо выдохнул.

— Нужно! Очень нужно! Не зря меня судьба сюда занесла, ох не зря.

Мужик, все еще недоверчиво глядя на него, помолчал, затем очень серьезно произнес:

— Ну давай, раз так, паря! Иди тады… вон по той улице, — махнул он в сторону темных домов, — пятый двор его и будет… Ну а ежели чё — приходи ко мне, вот там, около оврага мой дом. Да и я пойду — своей расскажу… такая история, кина не надо…

Матвей сделал несколько шагов, затем остановился от пришедшей в голову мысли.

— А вы-то — кто? — наконец-то спросил он.

Мужик пожал плечами, подобрал дубинку. Огляделся и, немного официально, объявил:

— Да сторож я местный… Семен Ануфриев.

Помолчали несколько секунд. Матвей благодарно кивнул Семену и сделал несколько шагов, затем вновь оглянулся через плечо.

— Слушай… а почему, — он повел подбородком вокруг, — здесь так пусто?

Семен меланхолично пожал печами.

— Дык, это… кто уехал, а кто помер… совсем нас осталось мало…

Он немного подумал и отчаянно махнул рукой.

— Эх! Мать раз эдак! Не могу я тебя оставить… Пошли, Матвей, к деду вместе — я тебе хоть спину прикрою!

Глава 7

Заросшая грунтовая улочка, обогнув темный холм, привела их к высоким деревянным воротам. Когда-то, видимо очень давно, неведомый мастер приложил все свое умение, чтобы придать им красоту и изящество. И ему это с лихвой удалось — массивная основа несла на себе тонко выпиленные узоры, обрамляющее по периметру полотно ворот. А по центру виделся тщательно выполненный герб давно почившего Советского Союза. Лучи заходящего солнца, неожиданно яркие на этой стороне холма, придавали выпуклость и объем филиграни… и одновременно выдавали, во всей своей жестокой наготе, следы всесильного времени. Забор из широких нетесаных досок, уходивший в разные стороны от ворот, местами накренился, заботливо поддерживаемый густым кустарником — когда-то, видимо, декоративным, а сейчас разросшимся до угрожающих масштабов.

За забором виднелись верхушки яблонь и крыша дома, крытая вопреки ожиданию не вездесущим шифером, а позеленевшей от мха дранкой. Стук топора, слышимый загодя, здесь стал громче — за воротами кто-то колол дрова.

Они подошли к воротам и прислушались — нетерпеливо переминающийся Матвей и серьезный Семен. Матвей жадно прислушивался к звукам, доносящимся со двора и всем своим существом рвался вперед. Ему была мучительна и неприятна любая задержка, он тяжело и взволнованно дышал, со страхом ожидая невероятной встречи. Семен покосился на него и придержал, упершись ладошкой в его грудь. Матвей недоуменно покосился на его руку.

— Ты это… погоди, паря! — Семен серьезно посмотрел ему в глаза и кивнул на стоящую рядом скамейку, — сядь вот тут — отдышись, а я… вперед пройду — предупрежу старого… а то не ровен час — человек-то пожилой, сердце слабое…

Матвей безропотно сел на краешек шаткой скамейки, положил сумку на колени и стал молча ждать развития событий.

Семен меж тем оправил пиджачок, пригладил волосы и, отперев скандально скрипнувшую калитку, шагнул во двор.

Стук топора прекратился, и некоторое время ничего не происходило. Затем Матвей услышал невнятный диалог двух мужчин. К величайшему его сожалению, ему никак не удавалось разобрать ни слова, и Матвей неудобно вывернул шею, пытаясь хотя бы по интонации понять направление разговора. А разговор, судя по всему, сворачивал на крайне неприятную колею. Голоса повышались в агрессивном градусе, пока вечернюю тишину не разорвал громкий рык и топот быстрых шагов.

Калитка распахнулась и изумленному взгляду Матвея показался пятящийся спиной вперед Семен. На пороге он споткнулся и со всего маху сел на ягодицы. Но не остановился, а продолжил неудобное движение по пыльной земле, в страхе глядя на появившуюся в проеме могучую фигуру с топором в руке.

Матвей вскочил, уронил сумку под ноги и, открыв рот, смотрел на высокого, с прямой спиной старика, — «девяносто лет!» — мелькнула в голове паническая мысль. Широко открытыми глазами он впитывал его облик — облик его деда…

А старик был крепок. Узловатые, покрытые коричневыми пятнами, жилистые, словно корни дуба, руки сжимали немаленький колун. Белоснежная борода и усы пушистым веером обрамляли изрезанное глубокими морщинами лицо, а нахмуренные густые брови скрывали сердито блестевшие голубые глаза. На широкой груди, под расстегнутой рубахой, светился большой нательный православной крест.

Широкие штаны, заправленные в черные юфтевые сапоги, посыпанные мелкой щепой и вышитый орнаментом кушак, завязанный узлом на пояснице, дополняли весь этот былинный облик. Перед потрясенным Матвеем стоял, во всей своей красе, русский богатырь — уже старый, но еще полный сил.

Матвей лихорадочно искал в его чертах хоть малейшие намеки на родство, но лицо деда сейчас было искажено гневом — а в этом состоянии все лица похожи.

Меж тем, подняв над зажмурившемся Семеном топор, старик заревел на всю улицу.

— Я вам, алкашам, покажу как насмехаться над Алексеем Подгорным!!! Ишь, вороги! Внука придумали!!!

Сидящий на пятой точке Семен пролепетал, опасливо поглядывая на него снизу вверх.

— Да, ты че, дед? Сдурел? Я же — вправду! Вот он! У него даже паспорт есть!

Старик резко развернулся к стоящему столбом Матвею. Презрительно сморщился, оглядев его с ног до головы. Окончательно сбитый с толку Матвей глуповато выдавил из себя:

— Здрасте…

Старик досадливо сплюнул в пыль, повернулся к Семену.

— Тьфу ты, пропасть! Такой же алкаш, как и ты, Семка! Забирай своего собутыльника и проваливайте, пока живы!

Повернувшись, он сделал шаг в калитку. Матвей очнулся и, торопясь, лихорадочно проглатывая окончания, заговорил.

— Погодите! Но я… я, действительно, — он нелепо захлопал по карманам в поисках паспорта, — Подгорный Матвей Леонидович! И, по всей видимости… ваш внук!

Дед жестко усмехнулся через плечо. Покачал головой.

— Внук? А что не сразу апостол Павел? Чего еще удумаете, вахлаки? Черта с ладаном?

Матвей боролся с карманом, в котором застрял этот проклятый, но такой важный сейчас документ. Старик и Семен с интересом следили за его руками. Наконец он выдернул книжицу и с торжествующим видом протянул его старику.

— Вот! Смотрите!

Старик развернулся и в упор посмотрел на Матвея. После долгой паузы, с неожиданной мягкостью сказал:

— Эх, человече… не играл бы ты в эти игры… Я прожил слишком долгую жизнь, чтобы верить подобным сказкам — нет у меня внуков, которых бы я не знал. Сёмка-то, — он кивнул на Семена, — знатный балабол, но тебе негоже за греховным тянуться… Попробуйте, что ли, в другом месте — а я слишком стар для ваших авантюр… да и взять с меня нечего.

Он тяжело вздохнул, развернулся, погрозил Семену топором и скрылся во дворе, плотно прикрыв за собой калитку. Наступила ошеломленная тишина. Матвей оглушенно сел на скамейку, все еще держа двумя руками паспорт. Такого фиаско он определенно не ожидал.

Семен встал, конфузливо отряхнул брюки и после паузы присел рядом. Искоса и испытующе поглядывая на Матвея, достал мятую пачку и закурил папиросу. Выпустив густой клуб дыма, разогнал его рукой и подозрительно спросил Матвея:

— А ты, паря… того… точно нашенский? Можа из других мест каких?

— Точно! Мой отец из этих мест! — Матвей меланхолично пожал плечами, а затем обхватил руками голову и глухо, с отчаянием пробормотал: — Как же так? Столько лет прожить и не знать, что у тебя есть дед? Здоровый и… живой… Боже, что происходит с моей жизнью??!

Они помолчали. Во дворе снова раздался стук топора и мощное уханье. Матвей покосился на ворота, покачал головой и решительно встал. Пряча паспорт в карман, проговорил:

— Ты знаешь, что… Семен… Мне кажется, они очень похожи — мой отец и этот боевой старик… Диву даешься как похожи… — он взял сумку в руки и тоскливо огляделся, — что же… встреча с несостоявшимся родственником не принесла результатов. Нужно думать, что делать дальше…

Он внимательно посмотрел на присмиревшего Семена.

— Послушай, дружище… у меня сейчас очень сложный период… В общем — ехать мне пока некуда. Могу я здесь где-нибудь остановится на время?

Семен почесал затылок и посмотрел поверх головы Матвея.

— Дык, ежели ты — сын Леонида Подгорного… — неуверенно начал он, — что опять же паспорт подтверждает… вот и селись в старом доме своей тетки!

Матвей изумленно округлил глаза.

— Моей тетки?

Семен от возбуждения подпрыгнул. Затараторил.

— Ну да! Она-то померла давно… А он сейчас пустой стоит — там раньше жили какие-то ее родственники, но они перебрались с год как на юг. Бережет старик этот дом, никому не продает… А ты бери и селись, имеешь право! — повысил он голос, искоса поглядывая на ворота, — пойдем покажу, где он стоит… пойдем, а то солнце сядет!

Он нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Матвей пожал плечами и, подхватив сумку, зашагал за Семеном. Отойдя на порядочное расстояние, он еще раз оглянулся на ворота — на секунду ему показалось, что в приоткрытую калитку вслед им пристально смотрит старик. Но надвигающиеся сумерки не позволили точно определить — так это было или нет, и Матвей, после некоторого сомнения, двинулся за ушедшим вперед Семеном.

Ворота теткиного дома не подавляли своей монументальностью и изысканной резьбой, как ворота деда, но были так же крепки и солидны. Семен убрал подпирающие калитку доску, и они вошли в заросший травой и погруженный в полумрак, двор.

Матвей с любопытством огляделся. Крепкий бревенчатый дом, на высоком каменном фундаменте, хозяйственные постройки — все несло отпечаток надежной крестьянской руки. И хотя все было явно и давно заброшено, понимающий глаз замечал — при отъезде все хозяйственные принадлежности аккуратно и заботливо сложены по своим местам. Семен гостеприимно развел руками.

— Ну вот — располагайся. А я пойду домой — что-то задержался с тобой, дела опять же — то, сё… ты если не против я позже зайду… пожрать принесу… выпить там… ты же не против?

— Давай… — рассеянно оглядывая двор, сказал Матвей.

Семен замолчал, нерешительно переступая с ноги на ногу. Попыхтел, но решился.

— Слушай… а у тебя денег не найдется? А то я на мели сейчас… а я тебе отдам! Сразу же, как пенсию дадут!

Матвей посмотрел на него, внутренне усмехнулся, — знакомо все, но не нашел причины отказать. Семен, это было видно, искренне переживал за свое незавидное положение, и Матвей без сомнения вытащил последние деньги из портмоне и, вместе с найденной по карманам мелочью ссыпал в подставленные ладони. Равнодушно спросил:

— Хватит?

Семен благодарно закивал головой, распихивая деньги по карманам.

— Хватит, хватит! Ты не думай — я тебе правда отдам!

Матвей молча махнул рукой и, положив сумку на высокое крыльцо, подошел к закрытому крышкой колодцу. Провел ладонью по старым доскам, ощупывая их шершавую поверхность. Поднес руку к носу и понюхал — пахло разогретой пылью, плесенью и почему-то сухим яблоком. Он вздохнул и прикрыл глаза, впитывая ощущение этого места. Места, где жила его родня, о которой он до сегодняшнего дня даже и не знал. Это было так ново и необычно — узнать, что у тебя есть род!

Семен прокашлялся, привлекая к себе внимание, махнул в сторону калитки, показывая, что он уходит. Матвей мельком глянул на него, кивнул и двинулся к крыльцу. Резко остановился и крикнул выходящему Семену:

— А ключ? Как я в дом попаду?

Семен непонимающе посмотрел на него, затем перевел взгляд на дом. Нахмурился и усмехнулся, догадавшись о трудностях Матвея.

— А-аа… дык никто и не запирает у нас — полешко убери и заходи! — восхищенно качнул головой, — прям индийское кино…

Глава 8

Оглушающая, звенящая тишина царила в доме. Треск поленьев в печи, слабое шебуршание шального сверчка в углу и кряхтенье оживающего дома только усиливали это ощущение — Матвею казалось именно так звучит одиночество. Слабая лампочка едва освещала центр большой комнаты, в которой стоял широкий обеденный стол из толстенного соснового массива.

Матвей сидел, полузакрыв глаза и устало зажав в руках оловянную кружку, из которой курился слабый дымок свежезаваренного чая. Перед ним лежала пара карамельных конфет, обнаруженных в пустом и пыльном кухонном шкафу, и несколько зеленых яблок, пожертвованных сердобольным Абдулгамидом.

В голове Матвея царила та же звенящая пустота, которую не хотелось нарушать ни одной мыслью, и он сидел, бездумно глядя в кружку. Все события последних дней навалились разом и выбили остатки сил из его тела — не было воли ни двигаться, ни думать.

После ухода Семена, на волне какого-то непонятного воодушевления, он бодро исследовал дом. Нашел старый, но рабочий электросчетчик, вкрутил пробки и порадовался наличию света в доме, что было очень вовремя — на улице совершенно стемнело. На остатках солнечного света он еще успел набрать холодной воды из колодца и найти в сарае собранные в аккуратную поленницу березовые дрова, но растапливал печку уже при электрическом освещении, мысленно поблагодарив запасливых хозяев.

Все возможные дела были сделаны, и он заварил себе чай из окаменевшего пакета с надписью «Чай черный байховый», найденного почему-то на печке, и который пришлось колотить о край стола, чтобы добыть горсть чаинок. Он залил их кипятком и сел ждать изрядно припоздавшего Семена.

Тут-то его и накрыла полнейшая и беспросветная тоска. В ней слились все горести и его сегодняшнего состояния, и безнадежное будущее, словно покрывалом закрытое от его глаз. И еще эта нелепая, какая-то даже оскорбительная встреча с дедом…

А с дедом ли, — мелькнула отрезвляющая мысль, — с чего это вдруг я так решил? На основании слов явно пьющего Семена и записи в паспорте отца?

Матвей, напрягая свою память, начал по крупицам собирать воспоминания о детстве отца. От напряжения заболели виски, но по всему выходило — вспоминать-то было и нечего. Эта тема в семье всегда была табу. Хотя отец иногда и вспоминал какие-то события, касающиеся его жизни до поступления в училище, но это были несущественные отрывки, не несущие никакой информации. Ни имен, ни мест, ничего. Хотя остальную часть его жизни Матвей знал довольно-таки хорошо — между ними никогда не существовало пресловутой проблемы «отцов и детей», они часто беседовали и многое доверяли друг другу.

Но вот, оказывается, было огромное «белое» пятно, проблема которого всплыла только сейчас. Он сидел в чужом доме, пил чужой чай и ему обязательно, просто смертельно важно было понять — та ли это деревня, те ли это родственники.

Матвей горько усмехнулся, — вот ведь насмешка судьбы. Кроме проблемы с сумкой, которую нужно было вернуть, да так, чтобы остаться в живых, а это была та еще заморочка, теперь возникла еще одна глобальная, просто-таки эзотерическая задача. С одним неизвестным, — вздохнул Матвей, — со мной.

И как ее решить он не знал. Не тащить же в самом деле этого странного старика на генетическую экспертизу? Да и что делать с этим знанием, даже если это, прямо-таки скажем гипотетическое, исследование можно будет провести?

С неожиданной обидой на возможных родственников Матвей подумал — за столько лет не объявились, не искали отца, значит, он им не нужен был? Значит, и он, Матвей, им не нужен…

Тогда и вы мне не нужны! — он грохнул по столу кулаком и сам испугался этого звука в пустом доме. Сегодня переночую, а завтра домой, в город. И не нужны мне эти ваши загадки и нестыковки!

От какой-то жалкой детской обиды губы Матвея задрожали, и он понял, что сейчас опять расплачется как маленький мальчик, брошенный всеми в огромном и незнакомом месте. Да что же это такое!

Он, обжигаясь глотнул горячего чая и закашлялся, подавившись. Взгляд упал на слабо освещенную противоположную стену и он, мгновенно забыв о только что переживаемом чувстве, стал пристально приглядываться к смутно блестящим пятнам. Недоуменно тряхнув головой, встал и наклонил плафон лампы на стену.

Световое пятно высветило на стене ряд изрядно пожелтевших фотографий в темных рамах. Матвей пригляделся — это были старые, а некоторые и вовсе старинные изображения, по-видимому, той самой семьи, которая проживала здесь. Со смутной надеждой он внимательно осматривал их по очереди и наконец — есть! На одном из фото были запечатлены несколько человек в старомодной, годов шестидесятых, одежде, среди которых он узнал сегодняшнего деда. Без бороды, гораздо моложе, но такой же прямой и сердитый. А рядом с ним… радом с ним стоял отец Матвея. Молоденький мальчик лет тринадцати, с легко узнаваемыми чертами и мятежным чубом русых волос, который и сейчас топорщился на седой голове отца…

Матвей шумно сглотнул и сел на скамейку. Отпущенный плафон закачался, бросая вокруг прихотливый световой зайчик, который заполнил пустоту дома фантастической игрой теней.

Вот так, подумал Матвей, унимая внутреннюю дрожь, вот теперь нет никаких сомнений. Он дома…

Все неверие бесследно испарилось и пришло долго сдерживаемое ощущение — мира и внутреннего покоя. Неожиданно нашедшееся богатство, нереальное и небывалое — родной дед. И от этого стали как-то не важны все его злоключения и невзгоды. Все можно было решить, когда есть на кого опереться — ведь так важно чувствовать себя частью чего-то большего, чем ты сам.

Одиночество хорошо принимать дозированно — когда нужно подумать, подвести итоги, но в большом количестве, как и любое лекарство, оно губительно. Одинокий человек теряет самое главное — связь с той тонкой материей, которая делает нас обществом, когда разрозненные индивидуальности, объединяясь, становятся народом. И, конечно, правы те, кто говорит — все равно мы рождаемся и умираем в одиночестве. Это так, но живем-то мы среди людей! Поэтому-то так важно ощущение родного человека рядом — только так мы можем ощутить свое существование, соизмерить свои поступки и испытать все волшебные чувства, дарованные нам Богом. Любовь, надежду, боль, отчаяние, дружбу, ненависть и уважение. Все то, что и является самой жизнью…

Матвей медленно достал портмоне, расстегнул клапан потайного кармана и достал потрепанную фотографию — они втроем, Наташка, Антошка и он сам, на фоне большого колеса обозрения. Антошке годика три, наверное, — смешной большеухий пацаненок, смотревший на мир сияющими круглыми глазами. Помнится, они гуляли где-то в парке и их сфотографировал один из тех наглых фотографов, которые крутятся в таких местах. Матвей сначала возмущался, не хотел платить за эту непрошеную услугу. Но потом все же согласился, отдал потрепанному фотографу со старым «Полароидом» несусветную по тем временам цену. А уже дома разглядел насколько удачная получилась эта фотография. Все трое смотрели в объектив, выражая разные эмоции — Антошка, свойственное ему любопытство, Наташка, обычную свою равнодушную нейтральность, а Матвей, справедливое возмущение. Только все они на фото были настолько настоящие и живые, что Матвей больше не расставался с этой фотографией, храня ее и периодически доставая из потайного кармана.

Он подошел к стене и приложил к изображению деда и отца свое фото, скрыв за обрезом рамы фигуру Наташки. Получился такой исторический экскурс в лицах. Матвей изумленно покачал головой — все они, и дед, и маленький отец, и Матвей и маленький Антошка несли явное генетическое родство. Даже не вникая в подробности, было видно — они близкие родственники.

Вот так дед — придется тебе завтра принять эту данность, хочешь ты этого или нет…

Матвей снова сел и отхлебнул из остывшей кружки. Спать, как ни странно, не хотелось — мешало внутреннее возбуждение от случившегося, но чем еще заняться, ожидая утра, он решительно не знал. Откусил кусок яблока и прислушался — ему показалось, что за воротами дома нарастал какой-то неясный и раздражающий шум.

Едва он решил выйти и проверить назойливую помеху, раздался грохот открываемых ворот, топот множества ног по двору, и в распахнувшуюся дверь ворвалось человек десять возбужденных людей. Они распределились перед ошеломленным Матвеем возле стены, и вперед решительно выступила невысокая простоволосая женщина, одетая в нехарактерную для этих мест одежду — длинное теплое платье и плотный жилет из шерстяной ткани.

Глава 9

Она была невысока, но ладно скроена — крепкая фигура не скрывала всех прилагающихся женских особенностей. Матвей мгновенно оценил покатые, но сильные плечи, широкие бедра и высокую грудь сельской красавицы. На вид ей было лет тридцать пять, тридцать восемь… и она была красива. Той неброской красотой, присущей большинству русских женщин, живущих в глубинке. Естественная и природная — на мягком овале лица, обрамленном собранными в растрепанную косу русыми волосами, выделялись тонкие черные брови и голубые глаза. Едва заметные стрелочки морщин, уходящие от уголков глаз, и тонкий шрам, тянувшийся через левую щеку, совершенно не портили этот приятный вид. Словно финишный, легкий мазок художника придал ее хозяйке законченный и гармоничный образ.

Матвей нырнул в сердитую глубину ее глаз и понял, что тонет, не в силах совладать с их властной притягательностью.

Несколько секунд он глупо таращился на незваную гостью, пока до него не дошел смысл вопроса.

— Вы кто, гражданин? — изящно и грозно надломив бровь, чуть хрипловато вопрошала она.

Матвей встряхнул головой, отгоняя наваждение, и уже открыл было рот для ответа, но в эту секунду, раздвинув тесно стоящих людей, в комнату протиснулся насупленный Семен. Он сдвинул женщину плечом и, пройдя под внимательными взглядами всех присутствующих, молча поставил на стол два пластиковых пакета. Раздался слабый стекольный звон. Семен поморщился и, глядя исподлобья на женщину, пробурчал:

— Слышь, только Зинке рассказал… пока за едой ходил — всей деревне растрезвонила… сорока!

Женщина презрительно скривила красивые губы и грозно прошипела:

— А ну цыц! Зинка все правильно сделала, а вот ты — балабол. — Она подняла на Матвея взгляд и, взяв его на прицел своих небесно-голубых глаз, продолжила вызывающе, — рад привечать бродяг всяких…

Она обернулась за поддержкой к молчавшим людям. Те одновременно загалдели что-то невнятное, но явно недоброе по отношению к Матвею. А его это начало потихоньку забавлять. Меж тем женщина приосанилась и напористо бросила:

— А покажите-ка паспорт, гражданин!

И замерла, вызывающе подняв подбородок. Матвей внутренне полюбовался на ее сердитый, но почему-то не пугающий вид, и понял, что нужно брать вожжи местной самодеятельности в свои руки. Не особо напрягая свой актерский опыт, он, под вопросительно-настороженные взгляды селян, выпрямился и расправил плечи. Выставил ногу вперед и рявкнул, грассируя и растягивая слоги, белогвардейски-надменным голосом:

— А по какому праву, позвольте спросить! — и посмотрел свысока на всех присутствующих.

Нехитрый прием сработал — правильно поставленный вопрос выбил опору из-под ног у пришедших с недобрыми намерениями людей. Лучшая защита — это нападение!

Теперь уже все присутствующие, включая ожившего Семена, вопросительно смотрели на женщину. Та приняла правила игры и, судя по ее быстрому взгляду, прекрасно заметила постановочность позиции Матвея. А Матвей искренне наслаждался всем этим процессом. Чуть наклонив голову, он смотрел на местную валькирию, ожидая ее ответного хода. И она ответила, сделав шаг вперед и уперев руки в бока.

— А по такому праву, что я — председатель местного самоуправления. И зовут меня Анастасия Ивановна Кондратьева… И вот нам всем, — она махнула подбородком в сторону двери, — хотелось бы узнать — кто вы, гражданин, и почему распоряжаетесь в чужом доме?

Повисла вопросительная тишина. Матвей молча, нарочито медленно, не сводя глаз с женщины, достал паспорт и передал его Семену. Тот отреагировал как надо — взял паспорт, открыл его и передал женщине. Матвей спокойно бросил:

— Только внимательно читайте…

— Да уж не беспокойтесь, как нибудь справлюсь… — она усмехнулась и начала читать, слегка шевеля при этом губами.

Тотчас, словно по негласному сигналу, стоящие люди сгрудились за ее спиной, сообща вглядываясь в его страницы. Прошло несколько заполненных тишиной минут. Женщина несколько раз поднимала глаза на Матвея, сверяя фотографию и оригинал, и наконец долистала паспорт до конца.

Матвей все так же, гордо выставив ногу вперед, спокойно смотрел на них. Атмосфера неуловимо изменилась — исчезла враждебность, люди расслабились, начали тихо переговариваться между собой. Анастасия, не отдавая ему паспорт и задумчиво похлопывая им по ладошке, тихо произнесла, не глядя в глаза Матвея:

— Так… не соврал, значит, Семка. Выходит, ты и прям — Матвей Леонидович Подгорный… И вроде все совпадает, но чует мое сердце, что-то здесь не так…

Встрепенувшийся Семен, триумфально оглядев понурившихся односельчан, одним движением вырвал паспорт из рук Анастасии и вложил его в руки Матвея. Победно передразнил.

— Так, не так… а я тебе говорю — внук это Потапыча и точка!

Матвей выдохнул и расслабленно сел на скамейку, разглядывая мнущихся с ноги на ногу гостей. Здесь были разные люди, одетые кто во что горазд — по давней деревенской традиции донашивать всю одежду до ее естественной кончины. Женщины и мужчины, худые и полные, но объединяло их только одно — все они были старшего, пенсионного и постпенсионного возраста. Среди них не было никого моложе Семена.

Единственное исключение — председатель Анастасия. Которая растерянно смотрела на Матвея, тихо и недоверчиво бормоча.

— Если он — его внук, то, где он был все это время? И почему не объявлялся его отец? Почему именно сейчас появился здесь?

Семен, не обращая ни на кого внимания, по-хозяйски обошел вокруг стола, взял в руку конфетку, недоуменно понюхал ее и брезгливо бросил обратно. Попросил Матвея.

— Да расскажи ты им все, Матвей! А то ведь не отстанут…

Матвей провел рукой по щетине и грустно выдохнул.

— Понимаете… Я ведь до сегодняшнего дня и сам не знал, что у меня есть родственники… — не в силах больше сидеть он встал и продолжил, расхаживая перед людьми и выкладываясь в этой нежданной исповеди, — это просто… сумасшествие какое-то… мне тридцать восемь лет, и я всю жизнь думал, что у отца нет близких родственников. Он отказывался обсуждать о своей юности… и все его рассказы о прошлом, начинались с момента, когда он приехал в город и поступил в училище… и я и, наверное, мама думали, что он сирота…

Он остановился и поднял глаза на зачарованно слушающих его людей. Даже шебуршащий до этого своими пакетами Семен притих, внимательно его слушая. После недолгой паузы Матвей продолжил и ходить, и говорить.

— Вы не думайте — у него в паспорте, в графе — место рождения стоит именно ваша деревня… я же не совсем дурак и выдавать себя за другого человека, мне, поверьте, вообще нет интереса. Обстоятельства так сложились, что Бог привел меня сюда… а зачем — только ему ведомо… — он наконец остановился перед притихшими людьми, склонил голову, — я действительно — Матвей Леонидович Подгорный, сын Леонида Подгорного и внук Алексея Подгорного… а вот что с этим делать — я не знаю, люди добрые…

Неожиданно раздались слабые всхлипывания. Матвей поднял глаза и с изумлением увидел, как несколько женщин утирают уголками платков мокрые глаза, а мужчины смущенно мнутся, не глядя на него. Их бравая предводительница, потеряв вмиг весь свой боевой запал, смущенно прокашлялась, глядя на Матвея повлажневшими глазами.

— Ладно! Сопли распустили! — нарочито грубо начала она, оглядывая всех. — Ну что же — бывает… нашелся родственник… кто нибудь остался, кроме Потапыча в деревне из его рода?

Из толпы выглянула пожилая женщина, поправила цветной платок и подслеповато прищурилась на Матвея.

— В прошлом годе умерла Анфиса — сестра Ляксея Потапыча, а у ей только дочь была. Однако она на севере где-то живет… А у Потапыча только и был один сын — Лёнька…

Анастасия вздохнула и подошла к Матвею вплотную. Помолчала и, глядя в его глаза, твердо сказала, будто ставя жирную точку.

— Ну что же — по всему выходит, ты действительно наш Подгорный… тогда — живи, имеешь право…

И тотчас, словно лопнула сдерживающая всех пружина, Матвея обступили, радостно и дружелюбно хлопая его по спине, представляясь и рассказывая свою родственную принадлежность, люди. Хотя правильнее было сказать — родственники. Потому что здесь, в этой маленькой деревне, как оказалось, пришлых людей и нет… только свои. Поднялся шум, и среди этой круговерти, радостно принимая часть Матвеевой славы на себя, метался Семен.

— Вот, а я что говорил??! А вы — бродяга, жулик! А оно, вишь как получилось… ну, — крикнул он так, что все одновременно замолчали, — тогда это нужно отметить???

Упиваясь всеобщим вниманием, он метнулся к столу, торжественно вытащил из пакета и поднял над головой большую бутыль с мутной жидкостью.

— Вот, как раз приготовил… как слеза! — и отчаянно грохнул ею по столу. — Ну? Чего стоите??! Кажиный день че ли родственники объявляются? Давай закусь готовь, народ!

А Матвей стоял, потерянно улыбаясь и все пытался разглядеть поверх голов куда-то исчезнувшую Анастасию.

Глава 10

Вечеринка по поводу обретения нового родственника явно удалась. Дирижировал праздником неугомонный Семен — необычайно оживленный, он быстро раздал задания всем присутствующим и тут же, словно по мановению волшебной палочки, организовался не особо изысканный, но хлебосольный стол. К двум большим бутылям, как впоследствии оказалось — с самогонкой, добавились несколько крайне запыленных трехлитровых банок с солеными огурцами и помидорами, добытых, к величайшему изумлению Матвея из находящегося тут же подпола. Он посмотрел на сиротливо лежащие на краю стола конфетки и внутренне усмехнулся — так и голодал бы, дурень, не догадываясь о запасах еды под ногами.

Все это добавилось к разложенным на столе вареной картошке, основательному куску сала и двум большим, изумительно пахнувшим караваям деревенского хлеба. Матвею сразу же вручили большой ломоть со здоровенным куском грудинки, и он сидел на маленькой скамеечке у разогретой печки, блаженно его пережевывал и умильно наблюдал за происходящим. Ему нравилось его пассивное состояние, ему нравилось, что наконец хоть кто-то проявляет заботу о нем, позволив вот так тихо и спокойно сидеть в углу, ни о чем не беспокоясь. Иногда он ловил на себе косые, оценивающие взгляды вновь приобретенных родственников, но это не волновало его — во всем этом не было злобы, а была только лишь забота о его состоянии.

Единственное, что несколько огорчало его благостное настроение — отсутствие Анастасии среди многочисленных гостей. Он пытался несколько раз поймать мечущегося Семена, чтобы расспросить его о ней, но тот только отмахивался и вновь уносился в набитую битком комнату.

Наконец приготовления были закончены и все с шумом уселись за стол. Были подняты разномастные кружки и стаканы, произнесены соответствующие тосты, и гулянка развернулась своим, уже мало зависящим от Матвея, чередом. Постепенно точка внимания рассеялась, и после нескольких тостов, когда каждый хотел всенепременно чокнуться с ним, разговоры и общение перешли на темы, близкие самим гуляющим — дела и заботы, не избалованных изменениями селян, оставались такими же, какие и были много лет. Предстоящая зима, запасы, урожай, дела далеких, но все м присутствующи м, кроме Матвея, естественно, известных родственников и сложные внутренние взаимоотношения — вот то, что беспокоило их замкнутый мирок. И даже сногсшибательное появление Матвея не смогло надолго стать центром их интересов.

Матвей постепенно запутался во всех хитросплетениях местной жизни и с тоской поглядывал на входную дверь. Пить местный самогон он не смог по причине его абсолютного и невыносимо отвратительного вкуса — первый же глоток вызвал такой мощный рвотный рефлекс, что его, под насмешливые возгласы присутствующих, едва не вырвало тут же на стол. Поддерживать разговор он так же не мог, как и не мог больше выносить заполненную густым табачным дымом атмосферу, поэтому, никем особо не замеченный он выбрался из-за стола и прошмыгнул в сени. Без жалости оставив разгулявшимся родственникам поле битвы.

А на улице было хорошо. Матвей всей грудью вдохнул прохладный воздух, но тут же закашлялся — легкие освобождались от табачных миазмов. Он вытер выступившие слезы и поднял глаза в небо.

И ошеломленно замер, мгновенно погрузившись в открывшуюся перед ним картину. Такого неба он не видел никогда — во всю ширь небосклона разливалось море мерцающих разноцветных огоньков. Поразительно, но здесь, просвечивая через незатуманенную городским смогом атмосферу, звезды были разного цвета! Только на картинках в интернете Матвей видел такое богатство оттенков и цветов — не только белые, но и синеватые, красноватые и зеленоватые огоньки кололи глаз лучиками света, невероятным узором заплетая небесный орнамент. Глядя на проходящее по центру неба, от горизонта до горизонта, густое скопление звезд, Матвей понял почему его называют «Млечный Путь» — словно огромный, он мельком глянул в окно дома на гуляющих родственников, и не очень трезвый молочник разлил целую флягу волшебного, искрящегося бриллиантами молока.

Не особо разбирающийся в созвездиях Матвей, при нужде способный найти ну разве только что пресловутую Большую Медведицу, знал — так выглядит торец нашей галактики, в которой мы живем на страшном отшибе, на самом ее краю. Такие мелкие и незначительные на фоне мироздания, но такие великие в своем собственном мире.

Он еще раз счастливо вздохнул, и застыл, принимая в себя всю эту многообразную красоту, впитывая каждой клеткой своего тела волшебное ощущение причастности к чудесному процессу, который мы называем просто — жизнь.

От созерцания звездного неба его отвлекло тихое вежливое покашливание. Он опустил глаза и увидел, стоящую в освещенном квадрате льющегося из окна желтого электрического света, Анастасию.

Она спокойно и даже немного отрешенно смотрела на него снизу вверх. В слабом свете, на фоне темных одежд мерцали только ее лицо и руки, сложенные на животе.

— Красиво? — просто спросила она.

— Да, — так же просто ответил ей Матвей.

Они помолчали, прислушиваясь к невнятному гулу, доносящемуся из дома.

— Пришла проверить, — ответила она на не заданный вопрос и зябко повела плечами, — а, то знаю я наших…

Матвей промолчал. Он впервые в своей жизни не знал, что сказать женщине. Ее низкий голос странно волновал его, бередя в душе какие-то тонкие и чувствительные струны, которые мешали ему реагировать на нее просто. Казалось, любое произнесенное им слово будет грубым и неуместным блеянием, способным разорвать нарождающееся чувство. Он с каким-то отстраненным любопытством отметил — ему очень нравилась эта женщина. И дело было не только в каком-то половом инстинкте, хотя и это, конечно, присутствовало, но еще и в загадочном душевном влечении, давно забытом в сумбурной жизни Матвея.

— Ты прости меня… если грубо было… но с этими охламонами только так… — будто не замечая молчания Матвея продолжила Анастасия, — в деревне почти никого не осталось, хозяйства давно нет. Выживаем как можем — огород, скотина… а народ пьет… сильно пьет, и если не держать всех в ежовых рукавицах — думаю, деревня вымрет…

Матвей наконец очнулся и с тяжелым вздохом сел на верхнюю ступеньку крыльца. Анастасия тоже изменила позу — слегка расслабилась и оперлась бедром о перила. Таким образом их лица оказались почти на одной высоте. Матвей с любопытством заглянул ей в глаза.

— А вы не пьете?

Анастасия горько усмехнулась.

— Отпила я свое… давно отпила… вместе с семьей и домом… — заметив помрачневшее лицо Матвея, мимолетно коснулась его колена, — не переживай — давно это было… я ведь не местная — в райцентре жила. Семья была — муж… дочурка… Светочка.

Она отвернулась и замолчала, чуть прикрыв глаза и сурово сжав губы. Матвея разрывало сочувствие, но он понимал — сейчас ничего произносить было нельзя. Он стиснул зубы и промолчал, проживая вместе с ней эту нечаянную исповедь. Анастасия судорожно выдохнула и продолжила ровным голосом.

— Пили сильно мы… очень сильно. Я в магазине работала, деньги всегда были… Вот и допились мы однажды — дом сгорел… — она помолчала, затем прошептала с видимой болью, — вместе с мужем и Светочкой… и моей жизнью. А меня соседи вытащили… выжила…

Она резко задраларукав платья, и Матвей увидел жуткий шрам, тянувшийся по всей руке и теряющийся в складках одежды. Он зачарованно тронул его пальцем. Анастасия грустно улыбнулась и, опустив рукав, решительно закончила.

— Думала — свихнусь… да и свихнулась, в общем-то. Все пыталась вены себе перегрызть… представляешь — не перерезать, а непременно перегрызть. Не знаю… чем бы все это закончилось — совсем не в себе была, но каким-то образом, я и не помню как, оказалась здесь, в этой деревне… — она вдруг быстро посмотрела на Матвея и твердо проговорила, не отводя от него своих глаз: — Очнулась под воротами дома твоего деда — Алексея Потаповича, или как его здесь называют, Ляксея Потапыча…

Она покачала головой и посмотрела в небо. Матвей проследил за ее взглядом и долго смотрел на ее, освещенный взошедшей луной профиль. Анастасия светло улыбнулась и как-то ласково глянула на Матвея.

— Или и вовсе попросту — Леший… Подобрал и выходил меня твой дед… С Божьей помощью вразумил и показал дорогу, — она помолчала и совсем тихо закончила: — И вот — я осталась здесь и присматриваю за этими людьми… таков мой Божий урок.

— А как же… — Матвей кивнул за спину, в сторону дома, где продолжалась гулянка.

— Иногда нужно давать послабления… — неожиданно мудро проговорила Анастасия, — человек слаб в своем грехе и, если держать его всегда в напряжении — рано или поздно взорвется. Пускай сегодня порадуются обретению своего родственника, главное, не допустить перехода праздника в запой…

Матвей понимающе усмехнулся, и в этот момент, словно иллюстрируя этот тезис, дверь дома распахнулась, и в проеме показался сильно подвыпивший Семен. С трудом держась за косяк двери, он радостно гаркнул, возбуждая собачий лай вдалеке.

— Матвеюха, дружище! Вот ты где! А мы тебя потеряли — айда к нам!

Анастасия тихо, но твердо выговаривая слова, произнесла:

— А ну-ка, Семка — изыди…

Семен вздрогнул, прищурился, присматриваясь в полумраке и, увидев Анастасию, прижал палец к губам.

— А-аа… понял, Настасья Ванна… — и, пятясь, скрылся в проеме, мягко закрыв за собой дверь.

Анастасия наконец ощутимо расслабилась и, сделав ловкий шаг, села рядом с Матвеем, обдав его волнующей смесью запахов чистого женского тела и самой капелькой каких-то очень приятных духов. Мимолетно коснулась его плеча, от чего Матвея на мгновенье бросило в жар. Запахнула на груди полы жилета и, искоса глянув на него, требовательно спросила:

— Ну, а тебя каким ветром занесло в наши края? Я же видела — ты так и не притронулся к выпивке…

Матвей усмехнулся, также искоса глядя на нее.

— Сеанс взаимной психотерапии?

Анастасия не поддержала этот легкий тон и твердо, почти не моргая смотрела на него. Матвей вздохнул и задумался, — почему бы и нет? Должен же он открыться кому-нибудь?

Вся эта дикая история сейчас казалась ему нереальной и черной сказкой, приключившейся не с ним. Это другой Матвей бегал под пулями от бандитов, спасая свою шкуру и неизвестно кому принадлежащие деньги. Терял друга и открывал в себе темные стороны своей души. А настоящий Матвей всю жизнь прожил здесь — в этой забытой богом деревне, спокойно и тихо сидя на этом крыльце под звездным небом, рядом с женщиной, которая его волновала.

Говорить, глядя в глаза, сидя так близко, было неудобно, и Матвей подался чуть вперед, опустив расслабленные кисти между колен. Задумчиво пожевал губами.

— Что же… справедливо… — он вздохнул и нерешительно начал, постепенно разгоняясь, — хм… представляете, не хочу больше пить… после последних событий — как отрезало. Странно это все, странно и… страшно. Все складывается в какую-то сюрреальную картину — все события, которые привели меня сюда…

Еще вчера я и знать не знал, что у меня есть живой дед, деревня, полная дальних родственников… Если честно — я случайно ввязался в какую-то грязную и непонятную мне заварушку… хотел помочь другу, но в итоге его убили, а у меня оказалась вещь, за которой охотятся бандиты… Я запутался, устал и не знаю, что мне делать… а тут еще — хотел просто спрятаться, а нашел такое… странно, ведь?

Он с надеждой посмотрел на профиль Анастасии. Женщина горько вздохнула, неуверенно спросила:

— А… семья?

Матвей непонимающе нахмурился. Анастасия тихо произнесла, низко опустив голову и при этом, Матвей готов был поклясться, густо покраснев.

— Я в паспорте видела — жена, сын… и прописка московская…

Матвей покачал головой, внутренне удивившись подобной наблюдательности.

— И это — тоже… с женой давно живем по инерции… сынишка только и сдерживает, а так бы уже давно… — он махнул рукой, помолчал, — так бывает, любили друг друга когда-то, а теперь — чужие люди.

Он замолчал. Наступила томительная тишина, в которой стали слышны пьяные выкрики разгулявшихся гостей. Анастасия разорвала паузу, рассудительно ответив.

— Непросто у людей пути складываются… Господь всех нас ведет дорогами правильными, только не всегда мы понимаем Его задумку…

— Бог… до нас ли Ему? — Матвей жестко усмехнулся и безнадежно махнул рукой, — люди убивают и мучают друг друга и никакой бог им не указ…

Анастасия вновь помолчала и неожиданно ласково, но убежденно проговорила, заглядывая в опущенное лицо Матвея.

— Нет, Матвей — ты не прав! Бог в каждом из нас, и мы все, рано или поздно придем к нему… и праведник, и грешник… Как блудный сын, прижмемся к стопам Его, и Он примет нас и простит.

Горько улыбнувшись, Матвей тихо ответил, не поднимая голову:

— Да, это все прекрасно — будет всем нам царствие небесное… когда-нибудь… ну а мне, что мне делать — здесь и сейчас??!

Анастасия положила руку ему на плечо, слабо сжала и резко встала. Матвей от неожиданности вздрогнул. Она так долго смотрела на него сверху вниз, что Матвей подумал — все, разговор окончен, но она все же проговорила:

— Я слаба, Матвей! И многого не знаю! Но я знаю человека, который даст тебе правильный ответ! А сейчас… сейчас нужно разгонять весь этот шалман! — она энергично кивнула на дверь, — утром… утром я зайду за тобой, и мы пойдем к человеку, который ответит на все твои вопросы и скажет — что делать!

Матвей тоже встал потрясённый ее изменением. Облизал пересохшие губы и выдавил из себя.

— И… и кто это?

После мучительной паузы Анастасия жестко проговорила:

— Твой дед!

Часть пятая

Запоминайте нас, пока мы есть!

Ведь мы еще на многое сгодимся.

Никто не знает, сколько мы продлимся,

А вот сейчас мы с вами, рядом, здесь…

Эдуард Асадов

Глава 1

— Да ты что, Настька — сдурела??! Два афериста придумали историю, чтобы на водку денег раздобыть, а ты и повелась как последняя дура!

Матвей сидел на корточках под открытым окном дедовского дома, бессовестно подслушивая весь этот тягостный разговор. Который Анастасия упорно вела с дедом уже, он мельком глянул на изрядно поднявшееся солнце, не меньше получаса.

— Представляешь — мой потерянный внук! Это же кино, Настька! — продолжал грохотать дед, — как там… здравствуйте, я ваша тетя?

Анастасия спокойно и устало парировала.

— Алексей Потапович! Вы хоть поговорите с ним! Не по-человечески это — не разобравшись от ворот поворот человеку давать! Нужно разобраться — не просто так же он к вам пришел??!

Матвею было жарко и скучно сидеть без действия. Он прошел во двор вслед за Анастасией, которая заговорщицки не закрыла калитку за собой, затем прокрался через небольшой садик и притаился под окном, который ему показала эта хитроумная женщина. Но прошла уже уйма времени, а упрямый старик ни в какую не соглашался на аргументы Анастасии.

Разошедшееся не на шутку солнце, совсем по-летнему припекало укромное место, и Матвей совсем разомлел. Хотя ранним утром, когда он проснулся, стояла прохладная погода — в приоткрытое окно пытался проникнуть густой осенний туман.

Накануне ночью они с Анастасией с трудом разогнали изрядно набравшихся гостей, оставив особо усталых спать в сенках. После этого она помогла ему убраться и приготовить постель. И все это время они разговаривали. Ни о чем и обо всем сразу. Поток общения был неисчерпаем. Анастасия оказалась весьма приятным собеседником, начитанным и знающим, и, что было самое главное для Матвея — очень умным. Некоторые умозаключения этой деревенской женщины поражали его своей глубиной и проникновением в тему. А несколько раз он и вовсе замирал на месте, открыв рот, и с изумлением смотрел на Анастасию, осознавая, насколько интеллектуально она была высока.

Анастасия, и это было заметно, также наслаждалась беседой. И поэтому, когда ей пришло время уходить, они с трудом расстались, стоя под луной во дворе и слушая веселый храп спящих в сенках родственников.

Рано утром Матвей встал, вскипятил в большом ведре воду и с наслаждением отмыл многодневную грязь с тела, поливая себе эмалированным ковшиком. Побриться из-за отсутствия бритвы не удалось, и он примирился с тем, что теперь стал обладателем небольшой бородки — мутное зеркало, висящее около двери, показало вполне себе симпатичного молодого человека. Он вышел во двор, попутно удивившись полному отсутствию людей в сенках — черт знает когда они смылись, и залюбовался открывшейся перед ним картиной.

Вставшее солнце широким потоком освещало верхушки враз пожелтевших деревьев, но не смогло пробиться через пласты плотного бело-жемчужного тумана, сползшего к земле. Сквозь него проступали очертания ставших совсем незнакомыми предметов. Матвей угадал, где находится колодец, но не смог опознать все то, что находилось за ним.

Матвей, насколько смог, оправил на себе костюм и сел на скамейку ожидать прихода Анастасии. Сумку он не рискнул оставить в доме и сейчас небрежно бросил ее под ноги. Ждать пришлось недолго — он не успел заскучать, как туман разлепился на несколько крутящихся пластов, и во двор быстрым шагом вошла свежая и бодрая Анастасия.

Она переоделась в старенькие джинсы и короткую, очень ладно сидящую на ее фигуре, кожаную куртку. Тяжелые ботинки на ногах завершали ее агрессивный образ. Волосы Анастасия в этот раз собрала в простой «конский хвост».

Матвей восхищенно покачал головой — эта женщина не переставала его удивлять. Анастасия тихо засмеялась, наслаждаясь произведенным эффектом. Ее глаза светились таким счастьем, что у него защемило сердце. Господи, как случилось так, что эта женщина стала для него за одну ночь столь желанна и нужна? Он с трудом взял себя в руки, и они пошли, почти касаясь друга плечами.

И вот теперь он лениво сидел на солнцепёке, отмахиваясь от проснувшихся докучливых мух, и ожидал результата переговоров Анастасии с дедом. Снял пиджак и, аккуратно сложив его, устроил на потрепанную сумку. Мысли вяло крутились в голове, определяя первоочередность последующих планов. Убедить старика, по-видимому, не удастся, и ему теперь просто необходимо было наладить связь с отцом, а для этого ему нужна была Анастасия. Которая до сих пор препиралась со стариком. Матвей уже собирался что-то сделать — уйти или показаться на глаза этой парочки, но его слух уловил изменения в беседе.

— Говорил я уже с ним… вчера… — ворчливо, но не так категорично, как ранее пробурчал дед. Анастасия, а вслед за ней и Матвей, немедленно заинтересовались этим.

— И — что? — полюбопытствовала она.

— Такой же алкаш, как Семка… — совсем уже хмуро проговорил дед.

После паузы раздались тихие шаги и твердый голос Анастасии. Матвею немедленно представилось, как она подошла к деду и встала перед ним.

— Ох, не хитрите со мной Алексей Потапыч… я же вижу — в сомнении вы… а раз сомневаетесь, то просто обязаны поговорить с парнем! А вдруг? Вы же знаете — пути Господни неисповедимы и…

Дед перебил ее, горько и с неожиданной болью в голосе:

— Да как ты не поймешь, Настька… Ленька для меня умер уже давно… и даже если этот парень — мой внук, для чего все это? Теребить память? Пусть лучше идет туда откуда пришел!

Приподнявшийся, чтобы лучше услышать Матвей, тихо сполз по стене. Вот так значит. Умер. Да что же здесь случилось такого?

— Ты сам меня учил, Леший, — рано или поздно, но долги возвращать нужно… — мягко, но твердо возразила терпеливая Анастасия, внезапно перейдя на «ты», — себе, людям, Богу… можно бежать от этого, попробовать спрятаться, но сила Господня — неумолима! Ты должен пройти и этот урок… иного пути нет!

Наступила тяжелая пауза. Матвей напрягся — он почувствовал, что наступил переломный момент. После томительной паузы дед пробурчал, окончательно сдаваясь.

— Что бы я делал без тебя, Настька… давай уж — веди его… посмотрим какой он мне внук…

Было слышно, как Анастасия усмехнулась, а затем, не поднимая голоса произнесла:

— Да здесь он уже… входи, Матвей!

Матвей, чувствуя себя крайне нелепо, медленно встал во весь рост в проеме окна. В большой светлой комнате все было в точности, как он себе представлял — дед, все в той же одежде, только без топора, сидел на табурете, а Анастасия стояла рядом с ним, положа руку ему на плечо. Его кольнула в сердце непрошеная и неуместная ревность — так хорошо они смотрелись вдвоем. Нервничая, а от того крайне неуклюже, он попытался влезть на подоконник, но был остановлен возмущенным криком деда.

— В дверь, вахлак! — в сердцах хлопнул он себе по бедру, — всё уже решили, хитрованы?

Глава 2

Матвей стоял перед ним и не знал куда девать, вдруг ставшими такими нескладными, руки и ноги. Сумку, под недоуменный взгляд деда, он поставил на скамейку, стоящую у стены. После паузы дед изумленно покачал головой, указав рукой на нее.

— Ты, что — уже и с вещами?

Матвей непонимающе посмотрел на сумку — за все это время он так привык к ней, что уже и не представлял себя без нее. Вопрос застал его врасплох- он почему-то ожидал совершенно другого поворота событий.

— Н-нет! Нет… это… просто… просто… инструмент! — глуповато ответил он, поняв, что сделал только хуже.

— Какой еще инструмент? — тут же удивился дед, недоуменно посмотрев на Анастасию.

Ее также не устраивал уход разговора от основной темы, тем более что ее саму интересовал этот вопрос. Но она решила не углубляться в эту бессмысленную и неуместную полемику и, раздраженно пожав плечами, ответила:

— Не знаю… от самого дома тащит, — затем решительно встала между ними и поставила точку, — ну что ж… вам нужно о многом поговорить, а я пошла — дел много еще…

Матвей, одновременно с дедом, с испугом посмотрели на нее. Такого развития событий они явно не ожидали. Дед мелко заморгал и жалобно, искоса глянув на такого же растерянного Матвея, проговорил:

— Как же, Насть… а это… мы, что ли…

Она оглядела их растерянные лица и твердо ответила, глядя в глаза деда:

— Да! Вы должны вдвоем решить это дело! — затем мягко улыбнулась, развернулась и лукаво подмигнула Матвею.

Матвей во все глаза смотрел на нее, не в силах промолвить ни слова — такого вероломства он не предвидел. Удобно было иметь в посредниках такую боевую подругу — оставаться наедине с дедом было страшновато. Меж тем Анастасия мурлыкнула под нос какую-то песенку и, обдав Матвея напоследок ароматом своих духов, упорхнула в дверь.

В наступившей тяжелой тишине было слышно, как она прошла по двору и хлопнула калиткой. Молчали — Матвей у двери переступая с ноги на ногу, дед на своем табурете, сердито пожевывая губу.

Наконец, когда молчание стало уже совсем невыносимым, они начали одновременно говорить, но удивленно, посмотрев друг на друга, замолчали. Матвею было крайне неловко, но он сердито поклялся себе, что больше не произнесет ни слова. Первым не выдержал наступившей паузы дед.

— Как дети, ей богу… — пробурчал он недовольно, кивая на скамейку, — давай, садись вон на лавку… и рассказывай — чай ты ко мне пришел, а не наоборот!

Матвей боком передвинулся и сел на краешек скамейки. Прочистил горло.

— К-хм… Не знаю с чего начать…

— А ты сн ачала начни, мил человек… а там, глядишь, и покатится по наезженной… — раздраженно закатив глаза, фыркнул дед.

Матвей посмотрел в его злые глаза, оглядел небогатую обстановку, на мгновение остановил взгляд на резном серванте, выдохнул и нерешительно начал:

— Ага… значит… мне — тридцать восемь лет… родился… вырос… — он помолчал, понимая, как глупо это звучит и раздражаясь от несуразности всего происходящего, — блин, как все… не так!

Он резко встал, понимая, что вряд ли найдет общий язык с этим, в общем-то, абсолютно чужим ему человеком, схватил сумку.

— Знаете, зря я сюда пришел — ненужная это была идея! Ни вам это не надо, ни мне… и нужно заканчивать этот цирк! — злясь на самого себя, сердито проговорил он, — в общем, рад был знакомству, надеюсь еще встретимся! А я поехал домой… и будь, что будет! До свидания…

Он развернулся, со злорадством заметив, как вытянулось лицо деда. Знай наших! Не всё вам ноги об Матвея Подгорного вытирать! Он открыл дверь и остановился, услышав оклик деда.

— Стой! — Матвей оглянулся через плечо на тяжело вставшего старика, — ершистый какой…

Дед подошел к застывшему Матвею и сбоку заглянул ему в глаза.

— Горячий… кажись наша кровь — подгорновская!

Матвей хмуро посмотрел в его прозрачные, покрытые сеткой кровеносных сосудов, старческие глаза под кустистыми бровями. В них плескалась недоверчивая тоска и сомнение. Он развернулся и просто сказал этому старику, потерявшему всякую надежду.

— Да.

Дед долго вглядывался в лицо Матвея, будто пытаясь увидеть в нем знакомые черты. Матвей терпеливо ждал, понимая какая борьба происходит сейчас в его душе. Ему самому было крайне сложно принять это невероятное событие, а каково было старику, столько лет прожившему с сознанием потери сына? Наконец дед отвел глаза и строго спросил, глядя на крестик на шее Матвея.

— Православный??! В Бога веруешь?

Матвей понял, как много для деда значил его ответ, поэтому не спешил с ним. Здесь нельзя было даже ни на йоту слукавить, отговориться самым обычным способом — слишком серьезный вопрос стоял на кону. Проведя внутреннюю ревизию, он с немалым удивлением понял — все это время в нем крепло подспудное чувство предопределенности происходящего. Весь его тернистый путь вел именно сюда, в это место, и от его ответа, а это он чувствовал как никогда раньше, сейчас зависела вся его дальнейшая судьба. Но что его вело? Спасая от неминуемой гибели, сводя его со столь разными, но неизменно добрыми и отзывчивыми людьми? Приведя в место где жил его род, который стал нужен ему именно сейчас… Ведь вся его жизнь в последнее время — это череда непонятных ему самому поисков ответа на единственный вопрос — зачем он живет на земле? Кто мог знать этот ответ? И Матвей предельно честно ответил самому себе — только Бог… Только до конца поверив, не столько в Него, сколько Ему, становится виден весь смысл происходящего.

Он опустил сумку на пол, выпрямился, положил ладонь на крестик и честно ответил.

— Да!

Дед удовлетворенно поджал губы, взял его под локоть и повел в красный угол. Матвей не сопротивлялся, покорно передвигая ноги. Дед поставил его перед иконой и властно произнес.

— Пред ликом Божьим, клянись, что не задумал плохого!

Матвей застыл, глядя на картинку, стоящую на небольшой полочке и обрамленную белым рушником. Икона, изображающая Иисуса, была настолько стара и покрыта такой густой сетью трещинок, что суровый лик Сына Божьего смотрел на Матвея словно через плотную вуаль. Горящая свечка, стоящая возле нее, с треском вспыхнула ярче, и глаза Иисуса будто ожили на картинке. Они смотрели на Матвея с такой силой, что он потрясенно отступил на шаг назад. Затем склонил голову и трижды перекрестился.

— Клянусь! — твердо сказал он и повернулся к деду.

И застыл, пораженный преображением деда — его лицо расплылось в доброй и счастливой улыбке. Исчезло из глаз стылое выражение, стрелки морщин, словно солнечные лучи разбежались к вискам. Он ласково и бережно взял его за руку и повел к столу. Посадив ничего не понимающего и не отошедшего от последних потрясений Матвея, начал суетиться, доставая посуду — маленький фарфоровый чайничек, граненые стаканы в серебряных подстаканниках, чашки, блюдца. Включил пузатый электрический чайник. И все это время непрерывно говорил.

— Эх, мальчик мой… сердце ведь не обманешь — я сразу почувствовал родную кровь! Твое лицо… оно так напоминает мне лицо твоего отца… — он замер, прижав чашку к груди. Несмело заглянул в глаза Матвея слезящимися глазами, тихо спросил — он… он жив?

У Матвея защемило сердце — столько тоски и надежды было в этом вопросе.

— Жив… только болеет… — сглотнул подкатившийся ком в горле. Обхватил голову руками и тихо простонал.

— Господи… что же вы сделали со своей жизнью? Боже мой…

Дед мелко заморгал, жалко улыбаясь. Его руки, в старческих пятнах, расслабились и он едва сумел поставить чашку на стол.

— Я не знаю, внучек… я и сам часто задаю себе этот вопрос…

Какой бред! Кровь Матвея вскипела от несправедливости — как часто люди поступают так, как будто у них есть запасная жизнь! Распоряжаясь чужими судьбами, ломая отношения и выворачивая наизнанку само понятие человечности. Кто давал им такое право? Он в сердцах ударил кулаками по столу.

— Да, вашу мать! Как? Как вы могли жить все эти годы и ни разу не встретиться! Я не понимаю!!! — закричал Матвей, вскакивая и с ненавистью глядя на съежившегося деда, — вы же не на разных планетах жили!!! Вы же отец и сын! Родная кровь!

Не в силах сдержать так долго подавляемые эмоции, Матвей схватил чашку и что было сил грохнул ею о противоположную стену. Осколки с дребезгом разлетелись в разные стороны. Дед нахмурился, сжал кулаки и заорал в ответ:

— Ты у отца своего спроси! Пусть он тебе расскажет, как ушел из родного дома, прокляв всех! Спроси!!!

Матвей, скривив рот, кричал, выплескивая всю свою обиду.

— Да, какая разница! Сорок лет прошло! Что! Что могло случиться такого, что развело людей на сорок лет? Что?

Несколько минут они стояли, молча сверкая глазами и сжав кулаки. Казалось, напряжение должно вот-вот разрядиться ударом молнии, которая разнесет весь этот несправедливый мир вдребезги… Но не случилось. Выплеснув свои эмоции, оба неожиданно успокоились. Старик поиграл желваками и примирительно пробурчал:

— Сядь! Видит Бог, не хотел я ворошить прошлое, хоть и терзало оно мое сердце все это время… — он повертел почему-то оказавшуюся в руках чашку, и снова аккуратно поставил ее на стол, — но видимо, пришла пора. Больше, внучек… больше сорока лет… а если точнее — пятьдесят…

Матвей обессиленно рухнул на скамейку. Ему было нестерпимо стыдно за свою выходку, но одновременно он чувствовал странное облегчение от этого. Дед покосился на осколки чашки и тоже сел на свою табуретку.

— Это был любимый набор Таисии… — осуждающе проговорил он, — бабки твоей, между прочим…

— Прости… те… накатило… — Матвей виновато развел руками, — навалилось все в одночасье…

Дед протянул руку, взял стоящую у стены, отполированную до блеска, клюку, поставил между ног и тяжело оперся подбородком на сложенные руки. Помолчал и задумчиво начал.

— Да уж… сошлись пути-дорожки… не удивлюсь, если… — он на секунду замялся, но решительно продолжил: — впрочем, Бог с ними, с надеждами. В общем, мне нужно много тебе рассказать Матвей… Здесь не всегда было такое запустение, когда-то тут стоял колхоз — очень известный в области… и я там был председателем.

Глава 3

Матвей зачарованно слушал деда. Самостоятельно вскипятил воду и отключился чайник, солнце передвинулось за полдень, во дворе гоношилась раннеосенняя живность, но он этого не замечал — реальность истончалась, оставляя только…

… площадь перед длинным бревенчатым и сияющим новизной зданием. Это был давешний дом, где Матвей встретил Семена, только теперь он стоял ярко освещенный солнцем, сверкающий словно новорожденный младенец. На его сосновых стенах, желтых от выступившей смолы зияли открытые окна в рамах, покрашенных белой краской. Над дверью висела скромная вывеска, на которой ярко-красной краской было написано: «Знаменский сельский совет колхоза имени В.И. Ленина». А под самой стрехой, на всю длину здания висел красный кумачовый транспарант с нарисованными белыми буквами: «Решения XXII съезда КПСС — в жизнь!».

Возле здания стояли запряженные в подводы жующие лошади, которые были привязаны к длинной коновязи, тянувшейся вдоль стены. Вокруг них крутилось несколько деревенских мальчишек, которые выдергивали солому из подвод и кормили добродушных животных.

Несколько мужчин, тихо переговариваясь и нещадно дымя самокрутками, стояли у крыльца, с нетерпением поглядывая вдоль улицы, уходящей меж двух невысоких холмов. Раздался звук автомобильного мотора и вдали появился темно-зеленый бортовой грузовик. Он лихо, под восторженный крик пацанов и громкий лай собак, вырулил на площадь и с громким визгом, подняв облако пыли, остановился. Пассажирская дверь распахнулась и на землю спрыгнул молодой дед — Алексей Подгорный, крепкий и прямой мужчина сорока лет.

Серый пиджак, с несколькими медалями на лацкане едва не лопался на могучих плечах, из-под военной кепки без кокарды вырывался светло-русый, с едва пробивающейся сединой, густой чуб. Широкие брюки, заправленные в слегка запыленные сапоги, и черная папка в руках заканчивали образ бравого председателя. Рыжие усы скрывали властно изогнутые губы, а покрасневшие глаза и темные круги под глазами выдавали крайнюю его усталость. Он начальственно махнул водителю и твердым шагом направился к крыльцу. Стоящие мужики выбросили цигарки и, обступив Подгорного, плотной толпой вошли в здание.

Большая шумная комната была до упора заполнена людьми, которые сидели на стульях, составленных скамейках и широких подоконниках. За длинным столом, застеленным белой скатертью, на фоне висящего на стене красного знамени, сидели несколько мужчин и женщин. За стоящей сбоку трибуной стоял полноватый, ухоженный мужчина с гладко выбритым лицом, в ладно сидящем пиджаке с депутатским значком на лацкане. Он нетерпеливо и раздраженно стучал авторучкой по стакану, стоящему на полочке трибуны, пытаясь перекрыть стоящий гомон.

— Товарищи! Я попрошу тишины! Председатель вот-вот будет!

Распахнулась дверь и в окружении людей в зал вошел Подгорный. Он пошел по проходу, по дороге кивая и здороваясь с людьми. Депутат с облегчением выдохнул и, вытирая пот со лба большим белым носовым платком, громко проговорил:

— Тихо, товарищи! Мы уже обсудили много текущих вопросов, все устали — я понимаю! Но мы не часто собираем общее собрание, поэтому прошу еще немного терпения!

Он вопросительно посмотрел на подошедшего Подгорного.

— Вы готовы, Алексей Потапыч? — дождавшись его кивка объявил: — Итак, слово предоставляется председателю колхоза имени Владимира Ильича Ленина Подгорному Алексею Потаповичу! Прошу вас…

Он отошел к столу, освободив ему место. Подгорный взошел за трибуну, положил папку, недоуменно покрутил пустой стакан и, прокашлявшись, громко сказал:

— Прошу прощения, товарищи! В райкоме задержали! — оглядел притихшее помещение, достал лист бумаги и, отодвинув его далеко от глаз, начал читать. — Товарищи! Как вы знаете, в свете, провозглашенной Коммунистической партией борьбы за преодоление религиозных пережитков капитализма в сознании советских людей, от нас требуется повсеместно прикладывать свои усилия для этого! Мы должны, как один, встать плечом к плечу и дать отпор оболваниванию нашей молодежи!

Он замолчал и строго посмотрел в угол, где небольшой кучкой собрались молодые люди — парни и девушки. Затем снова посмотрел в листок, положил его на полочку и протер усталые глаза. Пауза затянулась, и депутат недоуменно переглянулся с одним из мужчин сидящим в президиуме. В наступившей тишине Подгорный аккуратно сложил лист и прихлопнул его ладонью.

— В общем так, товарищи! Не будем ходит вокруг да около, — он опять помолчал и решительно, словно нырнул в воду, закончил: — На сегодняшней повестке дня стоит вопрос о закрытии Знаменской церкви и передачи ее помещений для нужд колхоза!

После оглушенной паузы молчание взорвалось разноголосым криком. Кричали почти все, и Подгорный брезгливо поморщился, глядя на эти открытые рты.

— Церковь-то вам зачем? — разорялись селяне.

Явно не ожидающий такой реакции депутат резко встал, раздраженно тряхнув при этом сытыми щеками, и уперся кулаками в столешницу.

— Тихо, товарищи! — брызгая слюной, и с возмущением поглядывая на спокойно и даже как-то отрешенно стоящего Подгорного, легко перекрыл общий ор, — мы все здесь советские люди и понимаем, что Советское правительство и народ ставит во главу угла интенсификацию сельского хозяйства, а она не может быть осуществлена без постоянного развития. Помещения церкви будут использованы для хранения семенного фонда. Вы же понимаете, что нужды колхоза стоят выше рассадника мракобесия! Так говорит Партия и так думаем мы — коммунисты!

Возмущенные крики притихли — не имея явного лидера накал возмущения стремился к нулю. Общее недовольное бурчание разбил одиночный выкрик.

— А сарай для фонда нельзя построить?

Подгорный глубоко вздохнул и с силой хлопнул ладонью по полке. Обвел всех тяжелым взглядом.

— Нельзя!!! Решение носит идеологический характер! Да и кому она нужна эта церковь? — он жестко усмехнулся. — Кроме нескольких бабок и сумасшедших стариков в нее никто и не ходит!

Под недовольный ропот сельчан в первом ряду тяжело встал и оперся на клюку старый, седоглавый и седобородый дед в рыжей телогрейке. Оглядел всех насупленным взглядом и остановил его на Подгорном. Прищурясь произнес:

— А ведь тебя в ей крестили, забыл Ляксей Потапыч? И деда твово…

Подгорный побагровел, поиграл желваками.

— Не забыл, Пётр Силантьич, не забыл… — исподлобья глядя на деда ответил он, — да только кто меня спрашивал — мальца сопливого?

Дед жестко усмехнулся.

— А жинка твоя — Таиська, рази не ходит туда?

Подгорный отшатнулся, словно его ударили. Беспомощно оглянулся на президиум, выдохнул воздух через нос.

— Ты к чему ведешь, дед? — сквозь зубы пробурчал он.

Дед в ярости грохнул клюкой об пол. Заорал, выплевывая слова сквозь встопорщившиеся усы.

— А я к тому веду, председатель, что не след нам решать того, чего не вправе делать! Церковь эту наши деды строили — она вперед деревни встала! А деревня вкруг нее строилась! И из церкви этой, помолясь, воины наши шли и на Первую, и на Отечественную! И твой дед тоже, Лешка! И стоит земля русская только потому, что с нами Бог! А Богу храм нужен!

Его поддержали многоголосым криком. Поднялся бестолковый гвалт, в центре которого стоял сердито насупившийся дед. Депутат нервно ослабил галстук и, на глазах покрываясь красными пятнами, натужно закричал:

— Эт-т-то, что за суеверная агитация? Бога — нет! Это наши ученые доказали! А церковь — оплот мракобесия и рассадник суеверий!

Из угла, где весело ржала молодежь, откровенно развлекаясь всеобщей суматохой, раздался молодецкий крик.

— А и — правильно! Заморочили людям головы! Пора закрыть эту богадельню! Развалить ее к чертям собачьим! А на ее месте построить клуб, а не этот сарай! — на подоконник взобрался крупный парень в белой широкой рубахе. Его дружно поддержали криком и улюлюканьем. — И вообще! Мы ставим вопрос ребром — когда правление денег выделит на настоящий киноаппарат? Мы хотим настоящее кино смотреть! Вона — у зареченцев уже есть!

Опешивший было депутат возмущенно замахал на него руками.

— Не об этом сейчас речь, Потапов! Сядь!

Парня под веселый смех стянули с подоконника и награждая дружественными тумаками, вернули на место. Дед посмотрел на них и покачал головой. Глядя в упор на насупившегося Подгорного и, не обращая внимания на кипевшего депутата, твердо проговорил.

— Неразумные люди… а ты, Алексей? Это же твоя земля!

Люди вокруг него, ожидая ответа, замолчали шикая друг на друга. Подгорный наклонился и твердо проговорил, не сводя глаз со старика.

— Нет, дед! Это не моя земля! Это советская земля и принадлежит она всему народу!

Затем выпрямился и, играя желваками, четко разделяя каждое слово, бросил в притихшую толпу:

— И только народ может распоряжаться ею! А голос народа — Коммунистическая партия! И тот, кто против нее — враг!

В наступившей недоброй тишине стали слышны звуки за открытыми окнами — ржание лошадей, лай собак да азартные крики детворы. Оживший депутат, одобрительно кивая головой, захлопал в ладоши, с ожиданием глядя на сидящих в президиуме людей. Те, очнувшись от замешательства, тут же дружно поддержали его, вскочив со своих мест. Так они стояли и глупо хлопали под алым знаменем, не поддержанные молча смотрящим на них народом. Подгорный неодобрительно мазнул взглядом депутата и хлопнул ладонью по папке.

— В общем, так! Ставлю данное решение на голосование! Ввиду сложности вопроса голосуют только коммунисты!

Под возникший недовольный ропот дед презрительно сплюнул на пол и, провожаемый взглядами, прихрамывая пошел между рядами. Около двери он остановился, обернулся и громко сказал:

— Ты будешь проклят, Алексей! И не замолить тебе греха ни пред Богом, ни пред людьми!

И громко хлопнул дверью. В наступившей неловкой тишине откровенно довольный депутат откашлялся и миролюбиво произнес, деловито перекладывая бумажки на столе:

— Ну что же, товарищи! Предлагаю вынести данный вопрос на голосование…

Глава 4

Матвей исподлобья смотрел на деда — тот сидел с прямой спиной, глядя перед собой и сурово сжав бескровные губы. Воспоминания горькими морщинами изрезали его лоб, а осколки прошлого, словно черные мотыльки кружили свой хоровод в ярко освещенной комнате. Реальность не спешила возвращаться к этим потерянным людям.

Матвей облизал пересохшие губы и тихо прошептал, не веря себе.

— Ты… ты был таким, дед?

Дед, не меняя позы, прикрыл глаза. После паузы ответил, не глядя на Матвея:

— Не спеши, внучек… не спеши. «Не судите, и не будете судимы, не осуждайте, и не будете осуждены…». Мы все были такими… ну, или почти все…

Опять помолчали. Тихо тикали часы на стене, отсчитывая равнодушное время. Время, которое, выравнивая счет между прошлым и будущим, ставило знак равенства в жизни человека. Нам ведь всегда кажется, что мы меняемся вместе с изменениями в мире, но это иллюзия — мы остаемся теми же, только учимся по-новому реагировать на новые обстоятельства.

Сквозь одряхлевшую оболочку проглядывал тот Подгорный — сильный и уверенный в себе человек, живший в прямом и справедливом мире… Только где этот мир? Исчез, растаял вместе со своими идеями, этикой и правилами жизни… ничего не оставив после себя, кроме горечи и ощущения пустоты. Исчезла страна, ушли в небытие идейные установки, остался только девяностолетний старик, горько жалеющий о своих поступках. Поступках, которые влияли на многих и многих людей и которые уже не изменить никогда.

Матвей с жалостью глядел на высохшие руки деда, сложенные на клюке, и видел тонкие синие линии вен под покрытой старческими пятнами кожей. В них еще билась жизнь, могучая и разбивающая все преграды, заставляющая даже это дряхлое тело двигаться и совершать все необходимые для существования действия. Но это была лишь оболочка… А сам человек умер давно, очень давно…

Матвей прокашлялся, разрушая тягучую тишину.

— А что было дальше?

Дед вздохнул, печально оглядел комнату и так тихо, что Матвею пришлось напрячься, чтобы услышать, прошептал:

— А дальше… а дальше, я пришел домой… в этот самый дом…

… который был гораздо уютней нежели сейчас. В его убранстве чувствовалась женская рука, любящая свой дом и своих родных. Во всем этом, глупом как кажется иным мужчинам, украшательстве таится волшебная сила женщины — свивая свое гнездо, она окружает его красотой и уютом, создавая ощущение покоя и гармонии. Разные культурные и финансовые возможности диктуют и разные решения, но всегда это именно то, что безошибочно выдает присутствие женщины в доме. И это всегда чувствует и ценит мужчина, дорожащий своей семьей…

Главным элементом украшения этого дома были талантливо вышитые покрывала, рушники, скатерти и накидки. Белое полотно, с вязью орнамента, обрамлялось воздушным кружевом, придающим невесомость этим, подчас утилитарным предметам. Пол покрывали самотканые половички.

Подгорный вошел в дом, привычно наклонившись в низком проеме, и замер на пороге, вдыхая знакомый и родной запах. Пахло так, как пахнет в любом обжитом деревенском доме — вкусной едой, протопленной березовыми дровами печкой и запахом людей, проживающих здесь. Любимых людей.

Подгорный снял кепку, повесил ее на гвоздь, и громко крикнул в комнату за плотной занавеской.

— Я — дома!

В ответ раздался женский голос.

— Да, Алёшенька! Умывайся и проходи — вечерять будем!

Он с нарочито громким кряхтением сел на низкую скамейку, стоящую у входа. Тотчас занавеска раздвинулась, впустив струю ароматного воздуха и в комнату, слегка прихрамывая на левую ногу, вышел сын Алексея…

Совсем юный девятнадцатилетний Леонид, отец Матвея. Он молча присел перед Подгорным и помог ему снять сапог. Подгорный с любовью посмотрел на его запрокинутое лицо, ласково спросил:

— Спасибо, сынок… устал я сегодня… как вы тут без меня?

Леонид устало улыбнулся, молча махнул рукой и ушел в комнату. Подгорный задвинул сапоги под лавку, повесил пиджак на гвоздь. Затем, фыркая от удовольствия и довольно кряхтя, долго мыл руки и лицо под эмалированным рукомойником.

Взяв в руки вышитый рушник, раздвинул занавеску и вошел в большую комнату. На том самом столе, за которым сейчас сидел Матвей, стояла большая дымящаяся кастрюля, были разложены столовые приборы и посуда. В в центре освещенного круга, образованного светом от большого абажура, висящего над столом, — большая миска, наполненная крупно нарезанными ломтями белого хлеба.

Возле стола, серьезно глядя на Подгорного и сложив руки под грудью, стояла бабушка Матвея — Таисия Петровна. Конечно, этой сорокалетней женщине было еще далеко до бабушки, она крепка и красива своей самобытной и зрелой красотой. На ней простое платье, на плечи накинут платок.

— Все порешали? — спросила она с искренним интересом.

Подгорный залюбовался ею, удивляясь как через столько лет не иссякло в нем то юношеское влечение и, как ни странно, глубокое уважение к этой женщине. Он молча повесил рушник на спинку стула, сел и посмотрел на сидящего в углу, за письменным столом, Леонида.

— Ты с ними поешь, сынок?

— Не, пап! Я уже… — Леонид рассеянно махнул головой.

Таисия, не дожидаясь ответа, налила в глубокую тарелку дымящийся и исходящий сытным мясным духом борщ. Пододвинула тарелку и села напротив. Только тогда Подгорный ответил, с неприятным чувством поняв, что тянет время. Взяв ложку, прямо посмотрел на Таисию.

— Порешали… — махнул головой своим мыслям и начал есть, говоря в перерывах между очередной порцией, — только с Петром Силантьичем шибко поругались…

Таисия удивленно подняла бровь.

— А что так? Никогда ведь не ругались…

Подгорный медленно облизал ложку и аккуратно положил ее на край тарелки. Упрямо опустил подбородок и проговорил, глядя в тарелку:

— Понимаешь… Таисия… тут такое дело… из района письмо пришло — о создании специальных хранилищ для семенного фонда… обозначили деревни для этого — и наша попала в разнарядку…

Замолчал и быстро глянул на Таисию. Та спокойно подстегнула.

— Ну и?

Подгорный посмотрел в ее спокойное лицо и неожиданно для себя разозлился. Сложив перед собой сильные кулаки, раздраженно проворчал.

— Ну! Вот тебе и ну! В общем, дали нам месяц на подготовку помещения… а где его взять? За такой срок не построить… — и решительно, словно бросаясь в прорубь, закончил: — Короче — нам настоятельно рекомендовали забрать помещения церкви… хорошие деревянные здания… все равно у них сокращения.

Он поднял глаза на жену и испугался происшедшему изменению с ней — бледная Таисия сидела с прямой спиной, прижав ко рту и прикусив тыльную сторону кисти. Широко открытыми глазами смотрела на Подгорного. Тот сглотнул и неуверенно спросил:

— Тая! Ты чего?

Таисия опустила руку и, облизав пересохшие губы, тихо спросила:

— Ты же знаешь, Леша, что для нас значит эта церковь…

Подгорный молчал, крепко сжав челюсти и исподлобья глядя в сторону. После паузы, с болью в голосе произнес.

— А что я мог сделать, Тая? Распоряжение райкома… вынесли на Бюро — принято единогласно… завтра нужно решать с батюшкой…

Неожиданно Таисия стремительно вскочила, уронив на пол ложку. С громким звоном та покатилась по полу, заставив Леонида удивленно поднять голову. Под взглядами обоих мужчин она сделала несколько быстрых шагов по комнате. Затем остановилась перед мужем и требовательно проговорила, ловя его взгляд.

— Алексей! Ты должен что-то сделать! Нельзя допустить, что бы церковь закрыли! Не по-христиански это!

Подгорный вскочил, сжал кулаки, но наткнулся на сверкающий взгляд жены. Скривился как от удара и обессиленно рухнул на стул.

— Все уже решено, Тая… — закрыв руками лицо, пробормотал: — Бумаги подписаны…

Таисия беспомощно огляделась, глубоко вздохнула. Помолчала, сурово сжав губы и тяжело глядя на Подгорного. Затем порывисто схватила с полки платок, с кровати жакет. С вещами в руках остановилась около сидящего и глядящего на нее во все глаза Подгорного. Проговорила торопливо и жестко:

— Ты знаешь, Алексей Потапович, что для нас сделал отец Иов! Ты знаешь, что только Бог вернул нам сына! И ты спокойно позволяешь твориться такому непотребству! Это не только не по-христиански, Леша — это и не по-человечески! — накинув жакет двинулась к выходу.

Подгорный жалобно проговорил ей вслед:

— Ты… ты куда, Тая?

Она обернулась на пороге. Несколько раз открывала рот, подбирая слова.

— Я — в храм, Леша! Предупредить отца Иова о предательстве! — и вышла, сердито одернув занавеску.

Подгорный несколько секунд потрясенно смотрел ей вслед, слушая, как хлопнула входная дверь. Обернулся к стоящему со сжатыми кулаками, тяжело дышавшему и насупленному Леониду. Спросил беспомощно:

— Что же это, сынок? Как так? Какое предательство?

Леонид поиграл желваками, требовательно спросил, глядя прямо в глаза Подгорному.

— Скажи, отец… ты бы мог помешать этому решению?

Подгорный опешил. Не веря себе, внимательно посмотрел в жесткие глаза сына.

— То есть как помешать, Лёня? — неуверенно переспросил он. — Ты же сам комсомолец, и знаешь, что такое решение облисполкома…

— Ты — лично, ты, как председатель колхоза! — Леонид еще более увеличил напор, — ты мог бы не принимать этого решения?

Подгорный вскочил, уронив стул, упер кулаки в стол и заорал на сына.

— Ты, что не понимаешь? Это — решение облисполкома! — топил он в ярости свою вину. — Я только выполняю указания Партии!

Напрягая жилы на шее, Леонид закричал в ответ, подняв перед собой крепко сжатые кулаки.

— Ты знаешь, что для мамы эта церковь! И для многих людей в деревне! И я ведь не дурак, отец, — я знаю эту историю, вся деревня знает! Я еще раз спрашиваю, отец, — ты мог помешать этому?

Несколько секунд они стояли друг против друга, с ненавистью глядя в глаза. Подгорный, с обострившимся чувством вины, понимал — эта вспышка не простая прихоть, не мгновенный импульс. Слишком много было невысказанной энергии в этой теме. Не в силах терпеть злой огонек в глазах Леонида, он скрипнул зубами и тихо ответил, отведя взгляд:

— Мог…

Леонид шумно выдохнул и неожиданно спокойно, но с внутренней болью сказал:

— Вот это и есть предательство… отец!

Он схватил пиджак и быстро вышел из комнаты. Подгорный сгорбясь и обессиленно, свесив руки, постоял несколько мгновений. Затем сомнамбулически поднял стул и сел глядя прямо перед собой.

Глава 5

Матвей бездумно крутил в руках небольшую детскую игрушку — смешную расписную свистульку. Он взял ее из стоящего в глубине комнаты комода, заполненного разными безделушками. Проведя пальцем по прихотливо изогнутому тельцу керамической птички, серьезно спросил:

— А вы и вправду могли помешать?

Рука деда, наливающего чай дрогнула, и несколько капель пролилось на скатерть. Он сердито глянул на Матвея и нехотя ответил:

— Мог… были помещения… но политически и идеологически было важно забрать именно здание церкви — линия Партии была такая. Это же был шестьдесят четвертый год… После сталинского послабления, когда православная церковь помогла победить в Великой Отечественной, пришла пора Никиты Сергеевича, и религия вновь была признана вредной… по всей стране закрывали храмы под разными предлогами, да и сама церковь менялась — уходили старые проповедники, а новые были уже советские… так вот… — он горько усмехнулся, — не одна только наша деревня попала под жернова… и деваться мне, в общем-то, было некуда… хотя это не снимает мою вину… не знал я, что все так закончится…

Матвей осторожно и бережно поставил игрушку на полку, представив сколько детских ручонок прижимали ее к губам, выдувая переливчатые птичьи напевы. Он вернулся к столу и взял в руки налитую чашку. Пригубил горячий терпкий чай.

— А что это за история про церковь, которую все знают? — задумчиво спросил он молчащего деда.

Дед вздрогнул и панически посмотрел на Матвея. Матвей в очередной раз удивился — совсем простые вопросы вскрывают такие пласты памяти, что диву даешься. Дед пожевал губами и отчаянно махнул рукой.

— Ох… велика моя вина… но, видимо, так сложилось — не уйти мне от ответа… — Он посмотрел на Матвея и решительно продолжил: — Когда Леньке было пять лет, он попал под комбайн… играли шпанята в прятки, а тут пьяный комбайнер гнал машину в МТС, уснул за рулем… И как только малышня его не услышала… только результат — моего мальчика в районной больнице по частям сшивали. Еще повезло, что семинар какой-то был и приехал хирург из области…Да только и этот кудесник не давал гарантии, что Ленька выживет — слишком много было травм. Вот тогда мы с Таисией и пошли в храм к отцу Иову… — дед истово перекрестился, — почти месяц молились не переставая! И чудо свершилось — Лёнька встал на ноги. Только одна нога так и осталась хромой… его поэтому и в армию не взяли…

Матвей зачарованно прошептал, испытывая потрясение от открывающейся перед ним пропасти истории, в которой постепенно сходились концы с концами.

— Вот откуда у отца все эти шрамы…

Дед нахмурил брови, раздраженно спросил:

— Чего ты там бормочешь? Старый я уже — плохо слышу…

— Да не — ничего! — успокоил деда Матвей, — это я так… про себя. А что дальше было?

Дед недоверчиво посмотрел на него, покачал головой и продолжил.

— Дальше… как будто этого мало… не успела моя Таисия — кто-то раньше уже рассказал все отцу Иову…

Матвей отодвинул кружку и положил подбородок на сложенные руки. Он смотрел на деда и слышал…

… отчаянный колокольный звон и вторящий ему набат с пожарной колокольни. Подгорный, в одной развевающейся рубахе, бежал по темной улице. Дорога вела ровно туда, где находилась церковь, и тяжелая тоска черной змеей сжимала его сердце. Он бежал задыхаясь, хватая ртом воздух с явственным запахом гари.

По мере приближения стало светлей и по небу разлилось зарево беды — красное полотнище пожара. Стали слышны крики людей, треск огня и через всю эту какофонию пробивалось слабое пение псалма, настолько неожиданное, что от него по телу разбегались мурашки.

Подгорный выскочил на ярко освещенную пламенем площадь перед небольшим храмом и застыл от увиденного. Стены храма, сложенные из сосновых бревен, до самого купола были охвачены огнем. Пламя с треском металось по стенам, жадно объедая доставшееся ему богатство. Вокруг хлопотали люди, в дыму сильно смахивающие на суетливых муравьев, которые пытались водой из ведер потушить пожар. Пламя снисходительно сочувствовало их усилиям, но отступать под столь хилым натиском не собиралось.

Из бокового проулка, тревожно звеня колокольчиками, выскочила телега, запряженная двойкой коней с большой бочкой и пожарным насосом. Управляющий ею мужчина в блестящей пожарной каске ловко спрыгнул на землю, успокоил разгоряченных коней и громко закричал окружающим, организовывая и внося хоть какой-то порядок в этот суетливый бедлам. Несколько человек, повинуясь властному движению рук брандмайора, начали разматывать пожарный рукав. Двое других заняли места на ручках насоса и, дождавшись зычного окрика пожарного, начали энергично качать его рычаги. Струя воды вцепилась в разгулявшееся пламя, пытаясь отвоевать хоть какой-то приемлемый плацдарм.

Всю эту нереальную картину — площадь в дыму, мечущиеся люди и красные языки огня Подгорный охватил одним взглядом. Ему было нехорошо — сердце молотилкой билось о ребра, он пытался совладать со взбесившимися легкими. Схватив за рукав пробегающего мимо него человека с пустыми ведрами, сквозь треск и гул пожара закричал ему в ухо.

— Микола! Что здесь творится??!

Человек развернул к нему чумазое, в потеках пота лицо и проорал в ответ:

— Отец Иов и несколько людей — в храме! И мы никак не можем попасть внутрь!

У Подгорного на секунду остановилось сердце. Он приблизил страшное лицо к лицу Миколы и, уже догадываясь об ответе, дико крикнул, срываясь на фальцет:

— Кто внутри?

Увидев вильнувшие глаза смущенного Миколы, швырнул его в сторону и страшно закричал:

— Таисия!

Он сорвался с места и побежал к пылающим стенам. Подбежав к воротам храма, схватился голыми руками за горящее бревно и попытался его сдвинуть. Но оно оказалось зажато другими бревнами, плотно прижавшими двери. К нему бросились другие люди, но разгоревшееся пламя не давало взяться как следует, и они, отряхивая загоревшуюся одежду, отступили. Но не Подгорный. Охваченный исступлением, оставляя клочки кожи на бревне, надсаживаясь, он пытался сдвинуть эту смертельную ловушку.

Изнутри, аккомпанируя творящемуся безумию, доносились церковные песнопения. Раздался сильный треск, и вся горящая конструкция, в вихре взлетающих искр сильно накренилась. Несколько рук схватили сопротивляющегося Подгорного и оттащили его в сторону. Бросили на пыльную землю, сбили пламя с рубахи. Подгорный, не замечая этого, смотрел полоумными глазами на пламя и что-то тихо шептал растрескавшимися до сукровицы губами.

К нему чертиком подскочил покрытый копотью Леонид и схватил за остатки рубахи на груди.

— Что ты наделал? Отец! Что ты наделал? — заорал он и затряс безвольное тело.

Подгорный перевел на него невидящий взгляд, затем сфокусировался и прошептал:

— С-сынок… Как же так?

Леонид сплюнул ему под ноги и с внезапной ненавистью толкнул в грудь. Перешагнул через упавшего Подгорного и снова убежал в дым. Неожиданно Подгорный, сквозь треск огня и шум бегающих и кричащих людей, услышал невозможное — наполненную болью громкую молитву отца Иова.

— Верую во единого Бога Отца́, Вседержителя, творца́ небу и земли́, видимым же всем и невидимым. И во единого Господа Иисуса Христа́, Сына Божия, Единородного, иже от Отца́ рождённого прежде всех век, Света от Света, Бога истинного. Нас ради человек и нашего ради спасения, сошедшего с небес…

Наступила мгновенная тишина, в которой замерло все — и время, и люди, и даже пламя пожара.

А затем все горящее здание разом рухнуло внутрь, швырнув в людей клубы дыма и ворох искр. Пламя победно охватило остатки бревен, в огне треснул и сморщился, словно тающий шоколад, металлический купол храма.

Подгорный лежал на спине и широко открытыми глазами, не моргая, смотрел в темное небо. Опадающие черные хлопья покрывали его лицо траурным саваном. Он тихо прошептал одними губами:

— Таисия…

Глава 6

Потрясенный Матвей медленно возвращался в реальность. Он глядел на залитую солнцем комнату, все еще ощущая на губах дымный привкус пожара. Бледный, словно мел, дед сидел, положив обе руки на стол, его клюка лежала на полу, а по щекам катились слезы, пробивая русло сквозь прихотливые дорожки морщин. Матвей сглотнул тягучую слюну и вздрогнул, услышав тихое всхлипывание. Он посмотрел вбок и увидел Анастасию, сидящую на скамейке около двери. Она вытирала мокрые глаза уголком платка. Матвей, долго не узнавая, смотрел на нее, пока окончательно не пришел в себя. Анастасия, непрерывно всхлипывая, едва слышно пояснила:

— Я уже давно пришла… не хотела только мешать… — и громко хлюпнула носом, сама испугавшись этого звука.

Матвей перевел взгляд на деда — тот слегка порозовел и перевел дух. Он пожал плечами и продолжил сухим голосом, так же глядя в одну точку.

— Вот так все и произошло… твой отец проклял меня и ушел из дома, а мне, после следствия, дали пять лет тюрьмы за несоблюдение правил пожарной безопасности, связанных с гибелью людей… Никто так и не узнал, что там приключилось на самом деле, хотя поговаривали, что это — поджог… Но никто особенно и не стал разбираться… а мне было все равно. Отсидев, я попал в психушку… там тоже пятерик. Так и прошли десять лет… и еще десять… и еще… — он с кряхтением поднялся и подошел к красному углу. Неслышно, одними губами помолился, трижды перекрестился и, выпрямившись продолжил, не поворачивая головы, — прав был Петр Силантьич… не простил меня Бог… и люди не простили… вот — молюсь ежедневно, и людям страждущим, пытаюсь помочь… да только в сердце — пустота. Даже смерть меня не берет… пятьдесят лет уже ношу в сердце эту боль… устал…

Он повернулся к Матвею, долго смотрел на него и неожиданно грустно усмехнулся.

— Вот, Бог внука послал. Наверно пришло мое время. Тебе вот передал эту историю и на покой пора… Ибо для чего я столько лет живу, а, внучек?

Матвей не шевелясь сидел за столом, спрятав лицо в руки. Он поднял глаза и молча обвел взглядом комнату. Рассказ слишком потряс его — в душе звенела пустота, мысли путались.

Он одновременно и сочувствовал деду, и не мог простить его за то, что тот сделал. Матвей ни на секунду не сомневался в том, что поступи дед иначе, все сложилось бы другим путем. И жива была бы бабушка, и отцу не пришлось бы скрывать эту страшную тайну. Может, и его жизнь сложилась бы иначе, кто знает.

В ту же секунду его мучительно пронзила простая мысль — господи, а как его поступки воспринимает его сын? Маленький Антошка, как ему казалось всегда, еще глупый и несмышленый — он ведь тоже зависел от его решений и слов… И его жизнь в любой момент может пойти по любому руслу. Это понимание, очень больно и внезапно пробило брешь в его всегдашнем легкомысленном отношении к разваливающемуся браку. Он вдруг и сразу понял и начал принимать в своем сердце такое важное понятие как ответственность. И не только за себя, это-то было самое легкое, но и за окружающих его людей, людей, которые тебе доверяют.

Он остановил свой взгляд на нескольких фотографиях на стене — на них члены большой семьи. Поодиночке, парами и группами. И почти на каждой — его отец, молодой и веселый, дед Алексей Потапыч, гораздо моложе теперешнего возраста, какие-то женщины, дети и мужчины. На одной фотографии была изображена статная молодая женщина с перекинутой через плечо русой косой.

Он встал, подошел к стене и пристально присмотрелся к изображению. Сразу же и без подсказки понял — это его бабушка. К горлу подкатил комок. Он нежно провел пальцем по фотографии. Проговорил глухо, не поворачиваясь к деду.

— Знаешь, дед… я не хочу и не буду судить тебя… ты и сам себя уже осудил. Только все это неспроста… и моя жизнь — через пень колоду, и у отца то же самое — не все в порядке… и Бог не просто так меня сюда привел…

Он замолчал, глубоко задумавшись. Перед ним мелькнула вся его незатейливая жизнь — от момента, когда он начал себя помнить и до сегодняшнего дня. Матвей повернулся — притихшая Анастасия и дед зачарованно смотрели на него не произнеся ни слова. Посмотрел в глаза деда.

— Знаешь, мне кажется — та вина, которая на тебе, она и на весь наш род пала… Нужно сделать что-то такое, что избавит тебя от этого… а заодно и нас с отцом освободит от проклятия…

Он нахмурился, глядя на ожидающих продолжения его слов деда и Анастасию. В голове блеснула и начала расцветать какая-то заманчивая и многообещающая идея. Пожевав губу, задумчиво спросил:

— А та церковь… что с ней сейчас?

Дед пожал плечами, посмотрел на задумчивую Анастасию.

— А ничего там нет… сначала, после того пожара — пустырь был, потом пробовали какие-то постройки поставить, фундамент-то целый остался, только без толку… то пожар, то еще что… так и стоит участок, травой заросший…

Боясь спугнуть пришедшую мысль, Матвей почти не слушал деда. Пока еще призрачный, но уже начинающий формироваться план захватил его. Он поднял палец и значительно проговорил:

— Вот — все срослось! И деньги эти, и встречи все и мой путь сюда! Я знаю, что нужно делать! — он обвел всех торжествующим взглядом, — мы должны построить новую церковь на месте старой! Отдать долг всем погибшим! Вот!

Дед, открыв рот, смотрел на Матвея. Анастасия нахмурилась, явно просчитывая варианты. После паузы дед с сомнением в голосе произнес:

— Так как же это? Это же такой труд… деньги, материалы…

Анастасия вдруг встала и, сделав несколько шагов, подошла к Матвею. Посмотрела в его глаза и неожиданно трижды поцеловала его в обе щеки. Затем развернулась к удивленному деду и твердо произнесла:

— Его послал нам Бог! Это самое лучшее дело, которое мы можем сделать для людей… и еще при церкви приют нужен — для страждущих, веру в себя потерявших! А за деньги не беспокойся, Ляксей Потапыч! Преподобный Сергий Радонежский, тоже вон со скита начал… Бог дает замысел, даст сил и на его реализацию!

Матвей захлопал в ладоши, привлекая внимание, затем заговорщически подмигнул им и отошел к двери. Взял сумку и поставил ее на край стола. Грязная, покрытая пылью и надорванная в некоторых местах, она сейчас представляла жалкое зрелище. Тем не менее Матвей гордым и широким жестом указал на нее.

— Вот! — от того, что решение было принято, Матвея просто-таки распирало от удовольствия, — здесь деньги! Много денег!

Он медленно потянул за молнию, засунул обе руки внутрь и вытащил полную горсть денежных пачек. Дед и Анастасия оглушенно замерли. Матвей меж тем потряс деньгами и ссыпал их обратно в сумку. Пояснил:

— Хватит на все! Думаю, человек, из-за которого я здесь, и который пострадал из-за них, был бы не против такого применения! И знаете, еще что…

Он с видимым удовольствием широко развел руки, словно разом охватывая все вокруг.

— Я подумал, и понял — никуда я отсюда не поеду! Вся моя жизнь — череда суетливых кривляний, а здесь мой дом… — он подшел к деду и Анастасии, обнял их, и с нежностью проговорил: — Здесь мои родичи, дальние и близкие — я теперь не одинок! А церковь мы построим… Обязательно!

Глава 7

Они шли по темной улице и изо рта у них вырывался пар. К вечеру резко похолодало и по-осеннему хлесткий ветер выдувал остатки тепла из потрепанной одежды Матвея. Он сгорбился и, запахнув полы пиджака, тихо чертыхаясь под нос, спешил за быстро идущей Анастасией. В ее руках теплился фонарик, освещающий небольшой кусочек дороги под ногами. Мерцающее звездное покрывало радовало глаз, но совершенно не помогало в ориентировании на этой пересеченной местности. Насколько помнил Матвей, идя днем по этой же дороге, здесь не было стольких препятствий и помех. Сейчас же он постоянно налетал на какие-то весьма колючие кусты, спотыкался о невесть откуда взявшиеся кочки и рытвины. Анастасия нетерпеливо вырвалась вперед, нимало не смущенная темнотой — очевидно, эта дорога ей была знакома как свои пять пальцев.

Матвей уже не раз пожалел о том, что не остался ночевать у деда. Они еще долго сидели, планируя и по-разному раскладывая возникшие возможности. Матвеевская идея о церкви пришлась весьма кстати — небывалый энтузиазм охватил деда и Анастасию, они, горя глазами и перебивая друг друга, предлагали разные варианты ее реализации. На Матвея же снизошло давно им неведомое спокойствие. Он с улыбкой наблюдал за ними и лениво проводил ревизию своих мыслей.

В отличие от своих, простых и незатейливых, партнеров он понимал всю сложность предстоящих дел, но его это нисколько не пугало, а только придавало остроту его существованию. Матвей решил пока отложить окончательное решение по сумке. Он справедливо размышлял — лучше отсидеться в глубинке, переждать основную фазу поисков, а затем уже с новыми мыслями и силами включиться в эту опасную игру.

Вот только маме нужно было как-то сообщить о себе, успокоить. С удивлением он выяснил, что в век всеобщего отелефонивания народных масс, в деревне почти ни у кого не было мобильного аппарата. А те, которые были, работали только в одной точке деревни — с высокого холма на окраине. Беспокойные и хлопотливые хозяева мобильных сетей пропустили это малозначимое селение и не установили здесь своих ретрансляционных антенн. Телефон был у Анастасии, и она сбегала за ним, пока Матвей с дедом упоенно разговаривали.

Дед жадно слушал рассказ Матвея о жизни своего отца, неразрывно связанной с его собственной судьбой. Матвей все время сбивался с датами, местами — память не всегда точно выдавала свои сведения. Но деда это нисколько не смущало — полностью погрузившись во фрагментированную историю, он шаг за шагом проживал все события и перипетии в жизни своей неслучившейся семьи. Он охал и участливо кряхтел, слушая рассказ о нелегких временах в жизни отца — учебе, первых шагах в рабочей профессии. Искренне радовался его успехам и повышениям по службе. Вытирал выступившую слезу, когда Матвей рассказывал о том, как папа и мама познакомились, об их первых и неловких годах совместной жизни. С любовью и сочувствием смотрел на Матвея, когда тот перешел на рассказ о своей, не всегда ровной и счастливой жизни.

И вот ведь интересно, рассказывая об отце и глядя на деда он понимал — да ни хрена она была не сложная, так, мелкие и несущественные события. На фоне этой трагедии все остальное было мелкой рябью на поверхности бушующего моря.

В ответ дед рассказал обо всех оставшихся родичах, которых набежало немалое количество, живущих в деревне и уехавших на просторы огромной страны. Объяснил все сложные связи, существующие между ними. К своей тайной радости Матвей выяснил, что Анастасия ни по какой линии не являлась ему родственницей и вообще жила одна, на другом конце деревни. Она была пришлой, что открывало для него пока еще смутные и неоформившиеся возможности.

К ее приходу они договорились до хрипоты и опились черного чая, который дед не ленился заваривать раз за разом. Матвей догадывался, что Анастасия намеренно задержалась с приходом, и был очень благодарен ей за это.

Затем они вдвоем прогулялись до холма, с трудом нашли точку, откуда связь была более или менее уверенной, и Матвей, не решившийся рассказать маме об этих невероятных событиях просто отправил эсэмэску, продублировав ее сестре, на случай стандартной маминой невнимательности.

С чувством выполненного долга они вернулись в дом деда — как раз успев на сногсшибательный ужин, который тот, за время их отсутствия, успел приготовить. Дымящийся в большой кастрюле на столе гуляш, своим ароматом мгновенно наполнил рот Матвея слюной. А нарезанное тонкими ломтями сало, посыпанное сверху кольцами лука и просвечивающие неземным рубиновым светом соленые помидоры, вызывали просто-таки невероятный аппетит. Впрочем, как и слегка желтоватая, с прожилками тонко нарезанной моркови, квашеная капуста, с кокетливо выглядывающими глазками брусники. Все этой буйство простой деревенской еды венчал большой и явно самодельный каравай ржаного хлеба.

Дед усадил смущенных Матвея и Анастасию рядышком и, довольный донельзя, потчевал их, маслено блестя глазами из-под лохматых бровей. Через несколько секунд Матвей забыл о неудобстве и вовсю уминал дедово угощение — это был незабываемый праздник вкуса.

Единственного чего не было на столе — алкоголя, о чем дед сурово и сразу объявил. Матвей был совершенно этому не против. Ему и не требовалось взбадривать или расслаблять себя — было так хорошо и божественно спокойно. Он предельно честно и точно выложил им всю свою историю про деньги и теперь чувство опустошения целиком овладело им.

Потом они долго пили чай с настоящими баранками, срывая их с толстого витого шнурка, под уютным светом старого абажура. Но закончился и этот чудесный вечер. Дед пригласил его ночевать у себя, но Матвей, томимый сложным и непередаваемым чувством, решил провести эту ночь на старом месте, в доме своей тетки. Анастасия поддержала его, и вот они тащились уже битых двадцать минут по темной деревенской улице. Эта часть деревни уже давно была заброшена, а остатки ее жителей теснились на другой стороне мелкой речушки. Здесь жил только дед. И вот теперь временно поселился Матвей.

Луч фонаря высветил знакомые ворота, и Матвей облегченно выдохнул. Они вошли в дом, включили свет и в смущении остановились не глядя друг на друга.

Матвей прочистил горло, оглядел утлую обстановку и тихо пробормотал:

— Ну вот… значит… — совсем запутавшись в словах, с надеждой поднял глаза на Анастасию, — может, ты…

Сказал и замер, глядя в лицо молча стоящей Анастасии — мгновенно утонув в ее зовущих зрачках и потеряв любую связь с реальностью.

Не отрывая от него взгляда, Анастасия сделала шаг, осторожно положила руки на его плечи. Глядя снизу вверх, совершенно новым — одновременно и тревожащим, и волнующим голосом, тихо прошептала:

— Матвей…

Но дальнейшие слова оказались не нужны. Волна сбивающей с ног нежности и страсти захлестнули его мозг и он, крепко обняв ее, впился губами в такие желанные и податливые губы…

Мы — одинокие индивидуумы, путешествующие в пространстве Кали-Юги. Собирающие нектар познания и остающиеся точно такими же обособленными, как в момент рождения. Индивидуумы, пытающиеся всю свою жизнь найти близкую себе сущность…Но не всегда понимающие, что физиологическое соединение телами — ничто, по сравнению с единением душ. А вот с этим-то и возникают частые проблемы.

Нам кажется — вот тот самый человек, с которым тебе суждено прожить всю жизнь, ан нет… Как только морок сексуального влечения спадает со страждущих глаз, как только истинные грани человека начинают сверкать в черном пространстве бытия, приходит прозрение. Нет — не то и не так… Отсюда столько разбитых сердец и разрушенных браков.

Но стоит только встретить, особенно после многих и многих лет поисков, проб и ошибок, ту душу, которая суждена тебе Богом — все пустое отметается вмиг, и ты понимаешь: это твое. Все детали пазла, делающие из двух человек одну сущность, идеально сходятся, находя друг в друге нужные, но только им одним предназначенные, выпуклости и впадины.

Два одиноких взрослых человека, прошедшие сложный путь, соединились в этом холодном и заброшенным доме. Две судьбы сплели свои разгоряченные тела на пахнущей пылью и тленом постели. Не применяя особо изысканных поз, они раз за разом соединялись, не в силах разорвать этот бесконечный и сладостный любовный танец.

Но и это кончается, «…что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем…»[4]

Предельно утомленные, но счастливые Матвей и Анастасия лежали на едва уцелевшей от их сумасшедшей атаки кровати, укрывшись пахнущим сыростью одеялом. Свет наконец-то взошедшей луны рисовал серебристые квадратики на деревянном полу. Где-то вдалеке изредка взлаивали собаки, а в доме стояла ночная тишина, которую пытался уничтожить, уже знакомый Матвею, сумасшедший сверчок. Анастасия, немного поворочавшись, уютно засопела на его груди, разметав по подушке русые волосы. Матвей покосился в ее закрытые глаза, слегка опухшие губы и тихо, боясь спугнуть ее сон, засмеялся. Несмотря на усталость, спать ему совсем не хотелось. Хотелось остановить поток безразличного времени и остаться в этом мгновении навсегда. Отрезать предыдущую жизнь волшебными ножницами и начать свое возрождение с нуля. Забыть все прежние привычки и обязанности и зажить наконец настоящей жизнью. Он чувствовал — это то самое время и то самое место, предназначенные ему Богом, где нашлась любимая женщина, родовой дом и цель, достойная его предназначения.

Именно в эти минуту пришло к нему твердое решение — он остается здесь жить…

Глава 8

Топор, с едва слышимым свистом рассекал воздух и с гулким стоном впивался в упрямый чурбан. Каждый удар делал щель в волокнах шире и шире, пока наконец с тихим треском не расколол его на две неравные части.

Матвей перевел дух — силы еще оставались, но навыков не хватало и мышцы уже сводило от непривычной работы. С утра они с дедом взялись доколоть остаток дров, кучкой лежащих посреди двора. Но то, что ему вначале показалось парой пустяков, неожиданно превратилось в мучительную и тягостную нагрузку.

Стоящий на другой стороне кучки дед ловко управлялся с огромным колуном — резко хакая, он с диким грохотом разваливал крупные поленья. И хоть и не смотрел на Матвея впрямую, но тот чувствовал его испытующий взгляд. И это его неимоверно нервировало — он никак не хотел признаться себе в слабости. Но наконец, как бы он ни хорохорился, силы совсем оставили его, и он вяло сел на землю. С тоской посмотрел на свои стертые руки и покосился на остановившегося деда. Тот добродушно и необидно усмехнулся.

— Эх, Матвейка… не все силой брать нужно. Дело не терпит насилия — мастер всегда экономен — Он поставил на торец полено и с силой ударил по нему колуном. Топор, словно не чувствуя преграды прошел сквозь него. — Ты не вкладывайся в удар, а только помоги, направь, а он уж сам за тебя сделает всю работу!

Матвей с завистью посмотрел на него и краем глаза уловил движение сбоку. Покосившись, успел заметить в окне мелькнувший силуэт Анастасии. В сердце потеплело, и начавшаяся вспухать в груди обида испарилась, не оставив и следа.

Анастасия вышла на крыльцо и молча, вытирая руки полотенцем, с тихой улыбкой смотрела на него. Дед перехватил ее взгляд, быстро глянул на Матвея и счастливо рассмеялся.

Матвей очнулся и снова было взялся за топор, намереваясь на деле проверить дедову науку.

Но в это время они услышали с улицы автомобильный сигнал. Утром они отправили страдающего с очередного похмелья Семена на поиски автомобиля, чтобы съездить в райцентр. Присмотреть строительные материалы, договориться со строителями, да и просто закупиться вещами и продуктами. Одежда Матвея окончательно пришла в полную негодность и его, совместными усилиями Анастасии и деда, одели в нашедшуюся по закромам одежду, увы не подходящую по размеру и давным-давно вышедшую из моды. Только подарок деда Матвею понравился — добротные яловые сапоги сидели на ноге как влитые, удобно обхватив лодыжки.

Матвей с облегчением положил топор и пошел к воротам, на ходу отряхивая щепки и труху с широченных штанов, доставшихся ему от какого-то очень крупного родственника.

Он открыл калитку, вышел и в ошеломлении замер, глядя на машину, стоящую на дороге около ворот. Вышедшие следом Анастасия и дед так же застыли, открыв рот.

Огромный, сверкающий нездешним блеском, черный внедорожник «Лэнд Крузер» с тонированными наглухо стеклами выглядел инопланетным кораблем, случайно приземлившимся на этой утлой планете. И столько было в нем хищной, злой силы, что даже дед с Анастасией поняли, что не с добром приехал он к ним. Матвей же сразу приметил знакомый номер.

Он побледнел и судорожно вздохнул, мгновенно поняв по кому приехал этот катафалк.

Задняя пассажирская дверь распахнулась и на землю, неожиданно для всех, спрыгнул довольный Семен. С широкой улыбкой во все лицо он радостно заорал:

— Дед, Матвей! Я вам еще родственников привел! Искали дорогу — и нате вам, со мной встретились!

Матвей одними губами прошептал:

— Вот болван… — и пристально посмотрел в лобовое стекло, пытаясь разглядеть сидящих спереди людей.

Пауза длилась недолго — водительская дверь медленно открылась и на землю бодро спрыгнул молчаливый Николай. Он жестко усмехнулся, оглядев Матвея с ног до головы и мягко подошел к сияющему Семену. Положив руку ему на плечо, нарочито весело и жизнерадостно проговорил:

— Здравствуй, Матвей!

Матвей, насупившись и не сводя пристального взгляда с хищных глаз Николая, сделал шаг назад и сгреб, ничего не понимающих деда и Анастасию за свою спину. Сжал кулаки и пробормотал сквозь зубы.

— Здрасте…

Из-за его плеча выглянул насторожившийся дед. Он положил руку на плечо Матвея и тихо спросил:

— Кто это, внучек?

Матвей тихо, одними губами произнес, глядя на кривящегося в ухмылке Николая:

— Враги, дед… враги, те самые…

В его душе сейчас творился тайфун противоречивых чувств — страх, ненависть, ответственность, отвага, все перемешалось в сводящий с ума коктейль. Одно он знал точно — он не побежит. Хватит. Этот расслабленно стоящий перед ним убийца не должен сделать ни одного шага в их общий дом. Для этого и рождается мужчина — сохранить свой дом, свою семью и свой род от врагов. Так было всегда на русской земле. А Николай и был тем противником, сильным, умным и жестоким. Матвей должен был костьми лечь, но не пустить его на родную землю.

И еще он понимал, что теперь они просто так не уйдут, даже если отдать им сумку — слишком много он знал. И выходило все просто — сумку отдавать им было никак нельзя!

Анастасия, выглянув из-за спины Матвея, мгновенно оценила обстановку. Сурово нахмурилась и сделала короткий шаг в сторону. Взяла в руки подпирающую забор лесину и встала рядом с Матвеем, с ненавистью глядя на Николая. В ее простом мире все было правильно — если вместе со своим мужчиной требовалось встать в боевой строй, она, отметая все сомнения вставала.

Николай молча и с плохо скрытым презрением наблюдал за ее перемещениями. Насмешливо поднял бровь.

Семен недоуменно покрутил головой, глядя на серьезных сородичей. Улыбка сползла с его лица, и он тихо пробормотал, неуютно поежившись.

— Во, блин… что-то я опять не то сделал…

Николай наклонился к его уху и, не сводя глаз с Матвея, зловеще прошипел:

— Все правильно, ты сделал… — затем развернул его и слегка толкнул в спину, — ты иди, иди… а нам нужно поговорить…

В его голосе прозвучала столь явственная угроза, что Семен автоматически сделал несколько шагов, а затем и вовсе припустил вдоль забора. Матвей и Николай проводили его взглядом и вновь встретились глазами.

— Нам ведь давно нужно было встретиться, да? — Николай принципиально игнорировал и Анастасию, и вставшего рядом с Матвеем деда, — и ты знаешь, что нужно сделать…

Матвей решительно проговорил, сжав кулаки:

— Я не отдам вам сумку! Из-за этих денег погиб мой друг! — и, глядя в криво улыбающееся лицо Николая, отчаянно бросил: — Попробуй забрать ее! Я уже сообщил в полицию, и скоро они будут здесь! А пока…

Он оглянулся и одним движением вырвал лесину из рук Анастасии. Похлопал ею по ладошке, мимолетно вспомнив и пропавшую удобную биту, и почему-то механика, положившего ее в машину. С ненавистью глядя в лицо Николая, сделал шаг.

— Ну… давай, сволочь! Пробуй забери ее!

Николай, все так же расслабленно стоящий перед ним, не сделал никакой попытки отойти. Он еще более широко улыбнулся и презрительно бросил:

— Аника-воин… сам с усами, да воинство хромое… Хорошо, не хочешь по-хорошему, будем по-плохому… да? Матвей Подгорный… — видя мелькнувший страх в глазах Матвея, словно вбивая гвозди продолжил: — Да, Матвей… я знаю кто ты. И более того, я знаю и твоих родителей, и всю твою жизнь… Ты еще не понял в какую историю встрял? И каких людей подставил?

Он с наслаждением следил за лицом Матвея.

— Ты думаешь тебя было трудно найти? Дурень, наследил ты изрядно — по брошенной машине стало ясно, где ты работаешь. А там, братан, стало совсем просто — наших возможностей, — он со значением гнусно подмигнул, — хватило и на прослушку и на отслеживание твоей симки…

Это все было очень плохо — они все про него знали, а значит, в опасности были все. Не только дед и Анастасия, но и мать с отцом, и сестра с маленькими племянниками. В голове помутнело, и он сделал еще шаг, замахнулся дубиной. Николая наконец проняло — он понял, что Матвей не остановится и сделал торопливый шаг назад, доставая из-за пояса пистолет. Выстрел прозвучал совсем негромко, только под ногами Матвея вспух и опал небольшой фонтанчик пыли. Тихо охнул за спиной дед и взвизгнула Анастасия. Матвей остановился. Николай стоял, слегка пригнувшись, выставив перед собой пистолет. Поднял раскрытую ладонь.

— Тихо, тихо! Спокойно, братан! Не делай глупостей… я бы тебя с удовольствием пришил, но… — он с сожалением вздохнул, — с тобой поговорить хотят…

Не сводя глаз с тяжело дышащего Матвея, громко свистнул и махнул кому-то рукой. Раздался звук заведенного мотора и из-за поворота показался еще один нелепый здесь тонированный «крокодил» — черный «Мерседес», плоский и широкий. Машина остановилась рядом с «Крузером», из водительской двери суетливо выскочил залепленный лейкопластырем картавый главарь, мазнул ненавидящим взглядом по Матвею и открыл заднюю пассажирскую дверь. Под ошеломленным взором Матвея, на пыльную деревенскую землю, блеснув лаком дорогих туфлей, вступил не кто иной как Матвеев начальник! У Матвея отвисла челюсть — уж его-то он совсем не ожидал здесь увидеть.

Шеф полюбовался на его удивленное лицо, осмотрелся вокруг, окинув мимолетным взглядом съежившуюся компанию, и глубоко вдохнул воздух.

— Господи… хорошо-то, как… как в детстве… — на секунду прикрыл глаза. Затем подошел к Николаю, посмотрел на пистолет в его руке и перевел холодный взгляд на Матвея. — Я так понимаю, переговоры по-хорошему не увенчались успехом?

Николай молча кивнул. Шеф вздохнул и с горечью в голосе сказал:

— Эх, Матвей, Матвей… что же ты заводишь ситуацию в тупик? — укоризненно покачал головой.

Запутавшийся Матвей, в голове которого промелькнула куча версий, выкристаллизовавшихся в одну-единственную, горячечно выпалил:

— Эти бандиты убили Серегу, и вы с ними заодно! Сумку я отдам только полиции — вы ее там и забирайте!

Начальник поморщился и размеренно, выделяя каждое слово, проговорил, успокаивающе помахивая ухоженной рукой.

— Тихо, тихо, сынок… не части. Серега жив твой… в больнице сейчас… так же, как и Петр наш, кстати. Так, что счет один — один. К тому же не бандиты они, а сотрудники охранного отделения нашей фирмы, — он неодобрительно глянул на ухмыляющегося Николая, — и выполняли они свое служебное предписание — нужно было деньги перенаправить по другому адресу… а Серега твой начал играть в героя, вот и поплатился…

Он пристально посмотрел Матвею в глаза, с нажимом закончил:

— Тебе ведь, когда ты устраивался, Сергей рассказал специфику нашей работы?

Матвей беспомощно оглянулся на молчащих и подавленных деда и Анастасию. Вся его логическая конструкция рушилась на глазах. Он промямлил, собирая разбежавшиеся мысли:

— Ну рассказал…

Начальник победно поднял палец.

— Ну вот видишь? У нас работа такая — тасовать деньги туда-сюда… большие деньги… больших людей. Но иногда происходят, так сказать, и такие эксцессы… Клиенты волнуются, бизнес страдает… так, что давай, Матвей, возвращай «посылку», и мы закроем глаза на то, что ты потратил некоторое количество… а может… — он улыбнулся одними губами, и подмигнул Матвею: — Может, еще и премию выпишем — как сотруднику спасшему, так сказать, имущество фирмы. Ну?

Матвей застыл, пытаясь лихорадочно выбрать правильное решение — все было более чем убедительно, и картинка приобрела выцветшие было цвета и оттенки. Только… Только как быть с охотой за ним? Как помнил Матвей, убить-то его пытались по-настоящему. Как-то не вяжется это все с версией начальника. И как в этом свете воспринимать информацию о том, что Серый жив? Он с сомнением посмотрел в лицо начальника, мельком глянул на стоящего у машины главаря, который оказался совсем не главарем, затем перевел взгляд на Николая и увидел в глубине его глаз хищное выражение. Тот не простил Матвею своего поражения. Матвей понял — Николай не оставит это так просто, и что будет после того, как он отдаст сумку, было известно только Богу.

Так и не приняв никакого решения он задумал потянуть время, надеясь в процессе разговора вытянуть из начальника как можно больше сведений. Которые, возможно, позволят сделать правильные выводы. Вот и пригодятся навыки, полученные в театре — давай, Матюха, попробуй переиграть матерых волков на их поле. Он уже было открыл рот, но, до этого спокойно стоящий дед, неожиданно сделал шаг вперед и, пристально вглядываясь в лицо начальника, спросил:

— А ты, мил человек, чай не Петьки ли Потапова будешь сын?

Глава 9

С интересом наблюдающий за лицом Матвея начальник с трудом отвлекся и, недоуменно посмотрев на деда, нехотя ответил:

— Правильно, дедушка — Потапов я… и отца моего звали Петр… а что собственно? — вопросительно поднял бровь.

Дед всплеснул руками и притопнул от нахлынувших эмоций. Он вскричал, оглядывая всех вокруг.

— То-то я гляжу повадки-то все Потаповские… а куды он делся-то? Петька? Как исчез в шестидесятом — так и не слухом не духом… с этих мест он.

Начальник хмуро оглядел окрестности, почесал нос и пожал плечами.

— Возможно… только не рассказывал он ничего про эту деревню… — он раздраженно закончил: — А я вырос деревне маминого отца…

Он повернулся к Матвею и набрал в грудь воздуха, чтобы продолжить, но дед вновь его перебил.

— Еще один беглец… прости, Господи заблудшие души… а как его судьба сложилась?

Начальник выдохнул сквозь зубы и внимательно посмотрел на деда, размышляя ответить ему или нет. Матвей и Анастасия тоже во все глаза смотрели на старика, не понимая его оживления. Наконец начальник решился и быстро, лишь бы отвязаться от назойливого деда, проговорил:

— Да не очень, если честно… долго его в молодости таскали — все раскручивали по делу поджога какой-то церкви… он и отсидеть успел, пока дело не закрыли… потом пошел работать на завод — так и проработал до пенсии… кстати, с его отцом и работал… умер два года назад… — и нервно спросил деда: — Все? Вопрос закрыт?

Дед побледнел и наклонился к нему. Тихо переспросил:

— Пожог церкви??!

Начальник утомленно закатил глаза, но все же ответил:

— Ну да… только этого доказать никто не смог. Так что… что было — то быльем поросло… заболтались мы, — он жестко посмотрел на Матвея, — давай, Матвей сумку и будем считать инцидент оконченным…

Раздался тихий возглас, и дед медленно осел на руки подскочившей Анастасии. Матвей кинулся к ней, и они вместе усадили его на скамейку. Начальник и Николай переглянулись, но ничего не сказали.

— Вот оно как, значит… Петька… и сбежал паскудник… Тая, моя Тая… — прошептал дед бескровными губами.

Матвей встревоженно заглянул ему в глаза. Жалость горячей волной омыла его душу. Господи, как связываются в узелки пути-дороги человеческие… Ведь и вправду не уйдешь от своей доли, беги не беги. Прав был мудрый азербайджанец Абдулгамид Байрамов — он вспомнил его слова, когда судьба настигла его. Все связалось здесь и сейчас, а прошлое догнало беглецов, сведя их в этом месте. Он встал и с ненавистью посмотрел в глаза начальника — как случайно выяснилось, сыну человека, убившему его бабушку и искалечившему жизнь многим людям. Начальник отшатнулся и неуверенно спросил:

— Матвей? Я жду…

— Сумку я вам отдам! — свозь зубы процедил Матвей, — сейчас же… только я хочу, чтобы вы знали — ваш отец убил мою бабушку и еще нескольких людей… и будьте прокляты вы и ваши деньги!

Он презрительно посмотрел на багровеющего начальника. Тот молча ослабил узел галстука, провел рукой по вороту и неожиданно и пугающе взорвался — сгреб куртку на груди Матвея и заорал ему в лицо, брызгая слюной:

— Мне плевать кто, кого, когда убил! Ты испытываешь мое терпение, сучонок! Неси деньги, иначе мы сейчас вас всех тут уложим!

Очнувшийся Николай вновь вытащил спрятанный было пистолет и направил его на вставшую Анастасию. Начальник выдохнул, с отвращением глядя в спокойные глаза Матвея. Затем с силой швырнул его в сторону. Матвей не удержался на ногах и рухнул к ногам Анастасии.

— Мой отец был сильным человеком, и всегда делал правильные вещи! — презрительно кривя рот, выплевывал слова начальник, — и, если когда-то решил сделать это — значит, был прав! И не вам говнюкам судить его!

Он нервно отряхнул безупречный пиджак, посмотрел на Анастасию и гневно-возбужденно прорычал:

— Если через две минуты сумки не будет, — он едва кивнул Николаю, — мы пристрелим сначала ее, а потом деда! Ну?

Дед слабо махнул рукой набычившемуся Матвею, который медленно, с помощью Анастасии, вставал на ноги.

— Матвей… отдай им эти деньги! На них кровь многих людей… не принесут они нам счастья… а эти… эти пусть сами несут свой крест…

Матвей молча поглядел на деда и ответил, отряхивая колени:

— Хорошо, дед…

Он быстро ушел и через несколько секунд появился снова с многострадальной сумкой в руках. Остановился перед жадно глядящим на нее начальником и демонстративно покачал на двух пальцах, не отдавая ему в руки.

— А я наконец-то понял… вы хотели забрать себе эти деньги, а Серегу подставить… так ведь? — пристально глядя в глаза начальника спокойно сказал он, — не получилось и теперь их возвращать надо… да? А то ведь самих поджарят… большие люди.

И без сожаления швырнул сумку под ноги начальника, освобождая себя от этой невыносимой ноши, ставя точку в затянувшемся судьбоносном балагане. Начальник скривился, и они долго смотрели друг другу в глаза.

— Щенок… больше не попадайся мне на дороге… — процедил он сквозь зубы, отводя взгляд.

Матвей усмехнулся — ему был противен этот человек и страха перед ним он не испытывал. Он был больше не беглец, скрывающийся от своры преследователей, он стал хозяином своей судьбы и взял ответственность за всех присутствующих и отсутствующих людей. Это был его дом, и он был готов голыми руками вышвырнуть этих, он поискал слово — ублюдков. Эту силу, своим поганым нутром как раз и понял начальник, исподлобья и по-новому глядящий на него. От избытка чувств Матвей демонстративно сплюнул ему под ноги.

А вот это стало последней каплей в терпении начальника. Он с размаху ударил Матвея кулаком в лицо. Не ожидающий этого Матвей отшатнулся и закрылся ладонями. Наступила тягучая тишина. В этой тишине Матвей выпрямился, вытер тыльной стороной кисти выступившую из разбитой губы кровь, нехорошо усмехнулся и врезал начальнику в ответ. Удар, получившийся ощутимо сильнее, потому что Матвей вложил в него всю свою ненависть, пришелся в нос начальника. Его развернуло, и он упал на одно колено. Со стоном прижал ладонь к разбитому носу, зажимая текущую ручьем кровь. Все это произошло в течение нескольких секунд, по истечении которых в драку ввязался Николай. С рычанием он схватил Матвея за грудки и занес кулак над его головой. Но ударить он не успел — на его затылок с сухим треском опустилась лесина, которую держала в руках оскаленная Анастасия. Николай молча осел.

Тут подоспел припоздавший картавый, и завязалась всеобщая потасовка. Они дрались, поднимая клубы пыли. Матвей сцепился с картавым — мутузя друг друга в остервенелой злобе, они наконец-то сошлись в прямой схватке. Теперь они были наравне, просто двое озверевших мужчин выясняющих отношения. Анастасия вцепилась в волосы начальника и, отчаянно вереща, пыталась добраться до его глаз. Ошалевший начальник юлой крутился вокруг своей оси, пытаясь ударить верткую женщину и избавиться от ее хватки.

Безучастными оставались два человека — дед, спокойно и грустно глядевший на этот бедлам и лежащий без сознания Николай, расслабленно сопевший под кустом.

Неожиданно для всех над головами раздался выстрел, мгновенно остановивший потасовку. На секунду замерев, все развернулись к машине, переводя сбитое дыхание. Там стоял бледный Семен, с охотничьим ружьем в руках, ствол которого еще дымился после выстрела. Он нервно переломил его, вставил новый патрон и направил на дерущихся. Сдавленно приказал:

— Всем разойтись! Иначе порешу…

Не желая рисковать — уж больно страшен был дрожащий Семен с ружьем в руках, противники расползлись в разные стороны. Встрепанный и растерзанный начальник вместе с картавым оттащили стонущего Николая в сторону, прихрамывающий Матвей, поддерживая Анастасию отошли к деду.

Наступила настороженная тишина. Все смотрели на хмуро следящего за ними Семена. Он удовлетворенно хмыкнул, обведя всех стволом ружья.

— Так-то лучше… — указал на начальника, — значит, так — ты забирай своих бандитов и валите отсюда на все четыре стороны… больше повторять не буду!

Начальник злобно улыбнулся, поправляя полуоторванный рукав пиджака. Подхватил сумку и дал знак картавому. Тот приподнял очнувшегося Николая, положил его руку себе на плечо и, тяжело приседая, потащил к машине. Начальник подождал, пока картавый уложил того на заднее сиденье, сплюнул под ноги Матвея и молча пошел туда же.

Проходя мимо слегка посторонившегося Семена, ненадолго задержался, с презрением глядя в его лицо, усмехнулся и пошел дальше. Но не сделав и пары шагов, резко развернулся и ударил отвлекшегося Семена сумкой по затылку. Семен с грохотом упал в пыльную траву. Начальник схватил выпавшее ружье и направил его на вскочившего Матвея. Долго смотрел на него через прицел, затем неожиданно для всех переломил ружье и вытащил патрон. Посмотрел на него, небрежно выбросил в кусты. Затем швырнул разряженное ружье к ногам Матвея и пренебрежительно скривился.

— Еще один герой… колхозный. Наказать бы вас, да только руки марать неохота, — посмотрел на подползшего к ногам деда Семена, — бараны и есть бараны, только в стаде вам и ходить…

Еще раз сплюнул, уверенно пошел к машине, но не доходя двух шагов, снова развернулся и громко, с усмешкой сказал:

— Вот так, Матвей, и в нашей жизни — один быдло, стоящее в стаде, а другой — пастух, следящий за ними… и никогда баран не станет волком… никогда. Оставайся с ними и паси их — ты ведь волк, хотя и не хочешь в этом признаться… а нам пора. Но знай, я не прощаю обид, и, если наши дороги когда-нибудь пересекутся — пеняй на себя.

Матвей обнял подошедшую Анастасию, поднял подбородок.

— Ты ошибаешься… как сильно ты ошибаешься… не стадо, а народ! — он смотрел в это ненавистное лицо и швырял слова, словно камни в затхлое болото, — народ, который воспитал не только таких как ты, или твой отец, но и тех, кто кровью защищал ее от врагов и строил свою страну. И сила народа не в твоих грязных деньгах, а в вере. В Бога и свою силу! А вы — вы все рано или поздно вымрете… сожрете друг друга… не волки вы, а шакалы — жадные и глупые звери!

Они сверлили друг друга ненавидящим взглядом до тех пор, пока не услышали приближающийся шум множества людей. Из-за поворота вывернулась большая толпа селян. Они, вооруженные кто чем — косами, вилами и топорами, неровной линией встали за спиной Анастасии и Матвея. Наступила враждебная тишина. Встрепенувшийся картавый выхватил пистолет. Раздался угрожающий ропот. Начальник мельком глянул на оружие и отрицательно покачал головой. Внимательно оглядел толпу, иногда останавливая взгляд на каком-либо особо интересном для него лице. Закончив ревизию, усмехнулся.

— Вот это — народ??! — лениво махнул рукой картавому, — не надо, Кожух… ничего они не сделают — кишка тонка… бараны же. Поехали, а то навозом завоняло…

Он подхватил сумку и пошел к машине, уверенный в себе и своей силе хищник.

Рыжебородый широкоплечий мужик, почему-то в женском пальто на голом торсе и с огромным деревянным брусом в руках, посмотрев на деда, сделал шаг вслед за ним. Толпа угрожающе заволновалась. Дед тихим голосом остановил их:

— Не надо, Захар…

Люди повиновались и молча смотрели, как начальник, бросив сумку на сиденье и повелительно махнув картавому, сел за руль внедорожника. Взревел мощный мотор, огромная сверкающая машина, подымая клубы пыли лихо развернулась перед домом. Опустилось водительское стекло, и начальник скривился, напоследок облив смотрящих на него людей, порцией презрения.

Как уезжала вторая машина люди уже не смотрели — все расслабились и гомонящей толпой обступили стоящих возле сидящего на скамейке деда, Анастасию, Матвея и потирающего пострадавший затылок, Семена. Посыпались вопросы, на которые было очень трудно отвечать, и Матвей почувствовал себя в ловушке. Выручила Анастасия — быстро восстановив свой авторитет, она мягко, но твердо перенаправила все любопытство на снова ставшего центром внимания, Семена. И народ потянулся за ним вдоль забора, слушая его увлеченный, сбивчивый и нелогичный рассказ, жадно рассматривая пострадавшее ружье. Анастасии на секунду стало плохо — ей представилось, что наговорит этот народный акын. Но сейчас было не до того, деду на глазах становилось хуже и хуже. Вокруг него бестолково хлопотал Матвей, то пытаясь усадить деда поудобней, то растирая его руки. Дед сидел, упершись спиной в ворота и полузакрыв глаза, прерывисто дышал. Матвей беспомощно посмотрел на женщину.

— Что делать, Насть?

Анастасия, не вступая в разговор стремительно ушла в ворота и через пару томительных минут вернулась со стаканом руке. Накапав в воду несколько капель резко пахнувшей жидкости из маленького бутылька с надписью «Корвалол», поднесла стакан к губам деда. Тот сделал несколько глотков и на глазах ожил. Матвей с облегчением выдохнул и спросил, участливо заглядывая ему в глаза:

— Как ты, дед?

Ему было очень страшно. Он прекрасно помнил тот ужас и ощущение потери, когда умерла бабушка Тоня. Сколько он себя помнил, один месяц лета они с сестрой обязательно жили у нее, наслаждаясь деревенской свободой — бабушка никуда не выезжала из своей деревни и это была практически единственная ее возможность видеться с внуками.

Ему, еще мальцу, тогда все казалось вечным — мир вокруг, папа, мама и, конечно, добрая, мягкая и такая уютная бабушка. Дети не замечают движения времени — для них каждый новый день это новый мир, требующий открытий и исследований. Поэтому известие о ее смерти ввергло всю семью в состояние ступора. А для ее любимца — вечно маленького Матюшки, это была первая потеря основного ориентира в жизни. Странным образом летний отдых соединялся в его душе с фигурой бабушки, хранительницы большого дома и чудесной рассказчицы. И, конечно, самые лучшие пироги в мире делала его бабушка Тоня… Казалось с ее уходом изменится весь мир. И действительно, летний отдых детей кардинально поменялся — их стали отправлять в бездушные и холодные, тогда еще пионерские, лагеря. Матвей до сих пор с отвращением вспоминал время, проведенное там.

Он смотрел в полуприкрытые старческие глаза деда и истово молился в душе. Почему-то в голову пришла только одна молитва, ее он, с какой-то искренней детской надеждой, и твердил про себя.

— Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое. Да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя и на земле, как на небе. Хлеб наш насущный дай нам на сей день. И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим. И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство и сила, и слава вовеки.

Дед пошевелился и жалобно проговорил, глядя в небо.

— Время мое пришло, внучек… стар я уже — приберет меня Господь, чувствую… жаль только с сыном так и не увидался… и церковь не построил… уведи меня в дом — негоже без образов отходить…

Матвей с облегчением выдохнул — дед выглядел так как выглядел до всех этих событий, то есть абсолютно здоровым. Волшебный «Корвалол» сделал свое дело, запустив по-новой его сердце.

Они с Анастасией бережно подхватили его под мышки и повели к воротам. На пороге дед остановился и посмотрел в глаза Матвея.

— Матвей! Ты должен исполнить мой урок — дострой церковь, чего бы тебе ни стоило… это нужно не только мне — это нужно народу. Без веры — мы слабое стадо, этот упырь прав… А деньги… Настя права — на благое дело, Господь даст искомое…

Матвей хитро усмехнулся, залез в карман и вытащил несколько денежных пачек.

— Вот, дед! Экспроприировал у жуликов… — искренне наслаждаясь произведенным эффектом, он широко улыбался, — не переживай! Нам хватит! А ты еще — ничего! Не прибедняйся, мы все вместе ее построим!

После паузы первой засмеялась Анастасия, взлохмаченная и потрепанная- она залилась смехом, хлопая себя по бедру от избытка чувств, глядя на разукрашенное синяками и ссадинами лицо Матвея, такого гордого и важного сейчас. Следом засмеялся дед, с комичным удивлением глядя на них. Обескураженный Матвей обиженно усмехнулся, но сразу же и с удовольствием поддался общему веселью.

Они дружно хохотали, хлопая друг друга по плечам и показывая друг на друга пальцами. В их веселье испарялись и уходили в небытие все страшные и жестокие события последних дней. Они смеялись, и чувство волшебного единения и любви делало их неизмеримо счастливыми — в этот момент им казалось, что впереди их ждало только чудесное и светлое будущее.

Еще с удовольствием смеясь, они сделали несколько шагов в ворота, но тут услышали далекий автомобильный сигнал. Веселье мгновенно сменилось тревогой. Нервно обернувшись, они увидели приближающийся в клубе пыли старенькие «Жигули». Дед и Анастасия ощутимо напряглись. А Матвей пригляделся, усмехнулся и успокаивающе положил им руки на плечи. Тихо, с любовью в голосе прошептал:

— Папа…

Машина резко остановилась перед ними и из пассажирской двери выскочила Светлана Николаевна.

— Матюша! Сынок! — она стремительно подбежала и, плача и смеясь одновременно, крепко обняла Матвея, прижавшись лицом к его груди.

Из машины медленно выбрался отец Матвея и, слабо держась за открытую дверь, пристально смотрел на деда. Дед расправил плечи, сделал шаг вперед и тихо проговорил.

— Здравствуй, сынок…

Примечания

1

Мальчик, сынок (чечен.)

2

популярная курительная смесь

3

Друг (азер.)

4

Ветх. Завет. Книга Екклесиаста. Глава 1

Content

Равиль Валиев
Крест

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть четвертая

Глава 1

Глава 2

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть пятая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Примечания