Татьяна Витальевна Устинова

Страницы любви Мани Поливановой

© Устинова Т.В., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

С небес на землю

«Снова все испорчено. Ведь как должно бы быть: сначала у тебя появляется тайна, а потом ты преподносишь всем сюрприз. Но если живешь в семье, ничего не получается – ни тайны, ни сюрприза. Все всё знают с самого начала, так что никогда ничего веселого не получится».

Туве Янссон, «Повесть о последнем в мире драконе»

– Вы кто?!

Он мялся на пороге, не решаясь войти.

– А… вас не предупреждали обо мне?

Ответом на этот вопрос явилось возмущенное фырканье – должно быть, не предупреждали!..

Он ждал, скулы у него покраснели, и от неловкости вдруг стало очень жарко, а она не торопилась. Сложила бумаги, выровняла по краям и без того идеальную стопку, сцепила руки в замок – кисти крупные, ногти короткие без лака, – погрузила подбородок в волны шейного платка, завязанного почти по-пионерски, и уставилась на него поверх очков.

Он ждал в дверях – терпеливо.

– И что вам нужно?

Он улыбнулся, чувствуя собственное собачье заискивание. Он то и дело заискивал, особенно в последнее время.

– Моя фамилия…

– Дверь.

– Простите?..

– Закройте дверь.

Он помолчал секунду.

Как плохо все начинается!.. Как отвратительно все начинается. Хуже не придумаешь. Ему просто необходимо стать здесь… своим, и ничего не получается!..

Впрочем, у него вообще ничего не получается. Особенно в последнее время.

– Я могу зайти потом…

– Не нужно потом! – рыкнула хозяйка кабинета. – Вы уже зашли сейчас! Закройте дверь. Пройдите. Сядьте.

Вот на кого она похожа – на ефрейторшу из черно-белого фильма про войну! Ему всегда нравилось придумывать сравнения.

Он проделал все, как было велено: закрыл, прошел, сел, и очень неудачно! Оказалось, что кресло глубокое, вязкое, низкое, и теперь взгляд его упирался как раз в узел ее пионерского галстука. Чтоб добраться до лица, приходилось смотреть вверх.

– Вы кто? Автор? Если так, то вам на второй этаж, я авторов не принимаю.

Он вдруг развеселился – настолько, насколько позволяло его теперешнее положение.

– Почему… автор?

– У вас недокормленный вид, как у всех писателей. Или вы с бумагами от Канторовича?

– Моя фамилия Шан-Гирей. – Он облизнул губы, которые все время сохли. – И я новый сотрудник издательства.

Конечно, она ничего не услышала, кроме странной фамилии!..

– Ка-ак?!

– Шан-Гирей, – повторил он. – Пишется через черточку, то есть через тире. То есть через дефис. У Лермонтова, если помните, были родственники по линии бабушки как раз Шан-Гиреи…

– Да при чем тут дефис и родственники Лермонтова?! – Она сдернула очки. – Вы кто?!

– Я новый заместитель генерального директора. – Ей-богу, он чувствовал себя виноватым, как будто признавался в чем-то постыдном! – Я шел мимо, а у вас дверь была открыта, и я решил…

Очки шлепнулись на пол с дребезжащим звуком. Он кинулся их поднимать, но, пока доставал себя из кресла, она уже вынырнула из-под стола, зажав очки в руке, дико на него взглянула и схватилась за телефон.

Ну да, конечно. Следует немедленно все проверить. Какой, к черту, из него заместитель генерального! Того и гляди, милицию придется вызывать, а то и санитаров.

– Настя, соедините меня! Нет, прямо сейчас. – Она послушала немного. – Хорошо, я подожду. А вы сядьте, сядьте!..

Решив, что в кресло ни за что не вернется, он огляделся, обнаружил три стула, стоящих вдоль стены, сел на средний, справа пристроил сумку, а слева куртку. Потом решил, что таким образом занимает слишком много места, и пристроил куртку на сумку. Потом еще немного подумал и взвалил весь ком себе на колени.

Хозяйка кабинета следила за его возней, не отнимая трубки от уха, – очень неодобрительно, немного даже с подозрением.

Видимо, на том конце линии что-то произошло, потому что выражение у нее моментально стало притворно-ласковым, нежным, как будто абонент из трубки мог воочию наблюдать «ряд волшебных изменений чудного лица».

– Анна Иосифовна, это я. Простите, что беспокою, но ко мне пришел человек, который утверждает, будто он ваш новый заместитель, а я ничего об этом не зна…

В трубке заворковало, довольно громко.

Слов он не мог разобрать, конечно, но понятно было, что говорят убедительно, даже настойчиво, и чем дальше, тем больше эта настойчивость повергает ефрейторшу в растерянность.

Растерянная ефрейторша – своеобразное зрелище.

– Хорошо, – сказала она так, как по уставу положено говорить «есть!»: ясно, громко, четко. – Поняла. Да. Сделаю все, что смогу.

Задумчиво постучала себя по ладони смолкшей трубкой, выбралась из-за стола, подошла к окну и уставилась на улицу.

Он ждал.

Ефрейторша спохватилась, подтянула узел шейного платка, смахивавшего на пионерский галстук, выдохнула, как будто хлопнув стопку, и повернулась к нему.

– Итак, здравствуйте! – Это было сказано до странности бодряческим тоном и так фальшиво, что ему вновь стало неловко. – Меня зовут Митрофанова Екатерина Петровна, будем знакомы.

Издали протянув руку, она двинулась на него, он вскочил, куртка полетела на пол, сверху плюхнулась сумка, из которой лениво, как будто неохотно, вывалились растрепанная записная книжка, какие-то разномастные карандаши, наушники и журнал с красивой девушкой на обложке.

Вместо того чтобы пожать протянутую руку, он начал бестолково собирать свое барахло и совать его обратно в сумку, а когда выпрямился, пожимать было нечего.

Она стояла словно по команде «вольно» и смотрела на него, похоже, с отвращением.

– Меня только что назначили, – сказал он, пытаясь оправдаться немного. – Анна Иосифовна, должно быть, просто не успела поставить вас в известность…

– Ну да, – согласилась Екатерина Петровна бесстрастно. – Ну да.

Полоумная старуха окончательно лишилась разума, вот что она хотела сказать на самом деле, и он отлично понимал это. Назначить такого заместителем – кем же надо быть?!

Ему не хотелось оправдываться, в последнее время он устал оправдываться, но то и дело приходилось!..

– Наверное, будет официальное представление, то есть даже обязательно, но я решил заранее…

– Насколько я понимаю, – перебила его Екатерина Митрофанова, – вы пришли на место Веселовского, то есть именно вы будете заниматься работой с авторами…

И тут она не справилась. Тяжело опустилась на свой трон и взялась рукой за лоб.

– Господи-и-и, – протянула по-бабьи, – да что ж это такое? Как вас хоть зовут-то?..

– Алекс, – бухнул он по привычке, но тут же поправился: – Александр.

– Прэлэстно, – оценила Екатерина Петровна тоном Фаины Раневской, – еще и Алекс! Алекс Юстасу. Господи-и-и…

– Вы не переживайте так, – сказал он негромко. – На самом деле я нормальный.

И зря сказал!.. Впрочем, он часто говорил невпопад, особенно в последнее время!.. Она отняла руку ото лба, взглянула, и от ненависти и отвращения у нее затряслись губы.

– Анна Иосифовна, разумеется, вольна принимать любые решения! И обсуждать их с вами я не намерена! – Она помолчала немного, пытаясь справиться с собой. – Итак, у вас ко мне какой-то конкретный вопрос, Александр… как вас по отчеству?..

– Павлович. – Никто и никогда не называл его по отчеству в той, давней, жизни, которая была у него когда-то. В новой, по всей видимости, придется привыкать. – У меня нет никаких вопросов, Екатерина Петровна. Я просто хотел познакомиться.

– Значит, будем все решать в рабочем порядке, Александр Павлович, – подытожила Екатерина Петровна. – Или помощь вам не нужна и вы все понимаете в работе с авторами и в издательском деле, как таковом?..

Эта казенная формулировка – как таковая – почему-то окончательно убедила его в нелепости всей затеи. Ему никогда не стать здесь своим, и ничего он не сможет с этим поделать, и ничего у него опять не выйдет, это уж точно!..

Слишком часто он думал, что ничего не выйдет, – особенно в последнее время!..

Прижимая к груди куртку, а к боку нелепо раззявленную сумку, он попятился к выходу, отчего-то не решаясь повернуться к хозяйке кабинета спиной, словно она являла собой Стену Плача, как вдруг дверь распахнулась, едва не поддав его по заднице, и на пороге показалась перепуганная тетка. В каждой руке у нее было зажато по мобильному телефону.

Она почти споткнулась об Алекса, но не обратила на него никакого внимания. Он посторонился, пропуская ее.

– Катя, – выпалила тетка, и глаза у нее внезапно налились слезами, – ты только не пугайся, но у нас… прямо здесь, в коридоре… Тебе, наверное, самой надо посмотреть…

– Что?! Что такое?!

– Человека убили, – зловещим шепотом договорила та и оглянулась по сторонам.

«Вот все и началось», – успел подумать Алекс.

Человек лежал ничком в комнатенке, заставленной железными шкафами. Дверцы шкафов были открыты, и внутри виднелись собранные в пуки пыльные провода, тумблеры и какие-то кнопки.

Люди в коридоре негромко переговаривались, но входить не решались и расступились как по команде, когда, громко топая, примчалась задыхающаяся Екатерина Петровна со свитой – начальником отдела женской прозы Надеждой Кузьминичной и неизвестным странным типом. Тип, завидевши труп, быстро ретировался в боковой коридор. Там он почему-то сел на пол, достал мобильный и нажал кнопку. Рука у него тряслась.

Стрешнев все время видел его боковым зрением.

А этот откуда взялся?

Митрофанова пятилась от лежащего тела, отводила глаза и с трудом сглатывала.

– Кто это?!

– Да неизвестно кто, Екатерина Петровна…

– Как неизвестно, когда он в этом… как его… ну, в форме! Где Сергей Ильич?

У Екатерины, оказывается, нервишки тоже наличествуют, потому что голос она возвысила почти до визга и очки на носу перекосились, сделав ее смешной и жалкой.

– Где начальник хозяйственной службы, я спрашиваю?! Позовите его кто-нибудь немедленно!

– Да его с утра не было, Екатерина Петровна. Он, кажется, на склад в Видное уехал и сегодня быть не собирался.

– Ну, тогда кого-нибудь, кто может знать этого… покойного! Найти быстро!..

«Напрасно она вопит, – подумал Стрешнев, – ох напрасно!.. Нельзя так расходиться на глазах у людей. И без того происшествие… неприятное. Трагическое, можно сказать».

Народ все прибывал, запах беды и сенсации волнами расходился по издательству. Повсюду хлопали двери, и коридор потихоньку начинал гудеть, заполняясь голосами, как растревоженный среди зимы омшаник.

– А крови-то… – бормотала Надежда Кузьминична. – Катя, там столько крови…

– Прекратить! Закройте дверь немедленно!

– Как же ее закроешь, если там у него… ноги!..

Труп действительно лежал так, что закрыть дверь было никак невозможно.

– А милиция? Вызывать?..

– Господи, да кто же его так?..

– Из спины торчит, видишь?..

– А это наш рабочий, что ли?..

Надежда Кузьминична протолкалась через гомонящую толпу, зажимая рот рукой, и кинулась в сторону туалета.

Неизвестно как здесь оказавшийся трясущийся тип что-то быстро говорил в мобильный телефон, и Стрешнев, который беспокоился все больше, решил подойти к нему.

– Вы кто?

Тип поднял светлые, совершенно больные глаза, мотнул головой и сказал в трубку:

– Все, я уже не могу разговаривать. Давай. Думай быстрее. Пока.

– Вы кто?!

Тот поднялся, придерживаясь рукой за стену. Какие-то вещи остались лежать на полу – кучей.

– Если вы журналист… – возвысил голос Стрешнев.

– Я не журналист, – выговорил тип неохотно. – Я новый сотрудник издательства. – Тут Стрешнев вытаращил глаза. – Моя фамилия Шан-Гирей, и навести обо мне справки вы можете у Анны Иосифовны.

Стрешнев не поверил ни единому его слову.

– А кому вы кинулись звонить так поспешно?

Новый сотрудник вытащил из кучи на полу объемистую сумку и зачем-то воздвиг ее на плечо.

– Я звонил своей девушке, – глядя Стрешневу в лоб, выговорил он. – Назначал свидание. Этого достаточно или вы еще что-то хотите узнать?..

– Саша! Саша, подойди сюда быстрее!

Стрешнев дернул шеей – отступать ему не хотелось. И запах беды, разлитый в коридоре, взвинчивал нервы, как будто с каждым вздохом струна все туже натягивалась на колок.

– Саша!!! Где Стрешнев?!

Зная, что Екатерина теперь ни за что не уймется, так и будет голосить, Стрешнев еще раз смерил бледного субъекта взглядом, чтобы у того не оставалось никаких сомнений в том, что поединок не окончен, и ввинтился в уплотнившуюся и разросшуюся толпу.

– Катя, я здесь. – И он понизил голос: – Что ты кричишь?..

– Нужно послать кого-то наверх, чтобы Анна Иосифовна сюда не подходила! Вообще что-то надо делать! Я не знаю, «Скорую», что ли, вызвать или милицию!

– И «Скорую», и милицию.

– Может, имеет смысл сначала Павлу позвонить?..

И они посмотрели друг другу в глаза.

Да. Такой шаг требовал серьезных обсуждений, а времени у них не было совсем.

– В любом случае придется звонить ментам! Даже если Павел…

– А что Павел, когда у нас тут… убийство?!

– Вот именно, – сказал Стрешнев значительно. – Вот именно.

Митрофанова перевела взгляд на толпу у него за плечом и вдруг заговорила громко и отчетливо, как на плацу перед строем:

– Значит, так. Никаких мобильных телефонов. Все убрать немедленно. Если кто-то вякнет хоть что-то в Интернете, найду и уволю по статье. Вы все прекрасно знаете, что так и будет!

Глазами она зацепилась за кого-то в толпе и спросила, еще прибавив голосу:

– Так, Олечка?!

– Так, Екатерина Петровна, – проблеяла Олечка из отдела русской прозы. Всем в издательстве было хорошо известно, что эта самая Олечка – «крутой блогер» и однажды ее блог прочитали целых сто человек. Это было событием.

– И я советую всем вернуться на свои рабочие места!

«А вот это опять напрасно, – подумал Стрешнев. – Все равно никто не вернется, а давать указания, которые никто не собирается выполнять, – глупо и ни к чему».

– Что здесь происходит?..

Екатерина Петровна вздрогнула, очки перекосились еще больше, и рот утратил четкие контуры, словно она собралась зарыдать. Стрешнев даже поддержал ее под локоть.

– Где Митрофанова? Стрешнев где?

Из конца коридора, заполненного народом уже до краев, как будто пошла приливная волна, сотрудники шарахнулись к стенам, к ним приблизился Павел Литовченко – владелец издательства «Алфавит», самого крупного в России и третьего в Европе, бог отец, бог сын и бог дух святой в одном лице.

Митрофанова быстро глянула на Стрешнева.

…Откуда он здесь взялся?! Мы же только собирались ему звонить! Или ты меня обошел на повороте и уже позвонил сам?! Если так – берегись. Не прощу.

Стрешнев отвел глаза.

Понятия не имею откуда!.. Он же почти никогда не приезжает! Впрочем, может, оно и к лучшему. Не придется звонить.

– Павел Николаевич, у нас здесь… несчастье!

– Как это случилось?

– Мы не знаем. Надежда Кузьминична зашла в этот коридор и вот… нашла. – Митрофанова обеими руками подтянула узел шейного платка, похожего на пионерский галстук. – Я собиралась вам звонить, а вы уже приехали, оказывается.

– Милицию вызывайте, – приказал Литовченко охраннику. – И службу безопасности сюда. Кто там? Беляев Володя?

– Он самый.

– Вот и его тоже. Кто убит, хоть определили?

– Да в том-то и дело, что нет! Он в комбинезоне, значит, из хозслужбы, но начальник в Видном, и мы пока…

Давешний нервный тип вдруг материализовался из отхлынувшей толпы, выбрался на передний план и даже задел Литовченко плечом.

Митрофанова изменилась в лице. Стрешнев сделал движение, будто собирался схватить типа за шиворот. Литовченко посмотрел и посторонился. Его охранник что-то быстро говорил в мобильный, тоже взглянул без всякого интереса и отвернулся.

Тип присел на корточки и зачем-то уставился на ботинки лежащего ничком мужчины в комбинезоне.

– Анну Иосифовну уже успели перепугать?

– Павел Николаевич, я послала к ней людей, чтоб ее сюда не пускали, но, конечно, все уже знают, и она наверняка тоже.

– С ней никаких подробностей не обсуждать, – приказал владелец своим топ-менеджерам таким же тоном, каким они сами давеча приказывали остальным.

Блогер Олечка пришла в восторг и даже слегка пнула в бок Кирюшу из художественного отдела, который тоже славился любовью к Всемирной сети, и одними губами выговорила: «Получила, сука!» Справедливость, с ее точки зрения, таким образом хоть отчасти восторжествовала!..

Рассмотрев ботинки лежащего, тип перевел взгляд на лужицу темной крови, затекшую под железный шкаф, и Стрешневу, который не отводил от него глаз, показалось, что его сейчас вырвет.

– Вы бы шли отсюда, – Стрешнев ткнул типа в плечо железным пальцем, и тот оглянулся, но, кажется, ничего и никого не увидел.

– Да, – пробормотал он, – да, сейчас. Одну секундочку.

Вытянул шею и заглянул в комнатенку.

Почему-то следом за ним туда же заглянул и Литовченко.

– А что здесь вообще помещается? – Он повернулся и посмотрел на Митрофанову.

Екатерина Петровна под его взглядом заметалась, заоглядывалась, боком, по-куриному отступила, стрельнула глазами в Стрешнева, но он ничем не мог ей помочь – или не хотел.

– Я точно не знаю… Кажется, какой-то склад.

– Склад чего?! Металлолома?!

Новый сотрудник со странной фамилией перешагнул через труп и оказался внутри.

– Скоро приедет Сергей Ильич и скажет, а я в хозяйственных помещениях не очень разбираюсь… – Она тревожно заглянула внутрь. – Послушайте, как вас там!.. Туда нельзя, вы что, не соображаете совсем?!

– Да, да, – отозвался изнутри давешний полоумный. – Я сейчас.

Почему-то ни Литовченко, ни охранник не обращали на него никакого внимания, волновались только Екатерина Петровна со Стрешневым.

Впрочем, что за дело может быть владельцу издательства, да еще в подобных обстоятельствах, до какого-то там праздношатающегося!..

– Удар-то, – себе под нос пробормотал охранник, – прямо в печень. Точнехонько. Шансов никаких.

– Нож?

– Нож. И такой… непростой нож, Павел Николаевич. Ручка видите какая?..

Екатерина Петровна изо всех сил отворачивалась от ножа, вытягивала шею, пытаясь определить, что делает в комнате новый сотрудник. Ей очень хотелось выместить на ком-нибудь собственные ужас и бессилие, и этот тип подходил как нельзя лучше.

– Послушайте, что вам там нужно?! Выходите оттуда! Вы разве не знаете, что до приезда милиции ничего нельзя трогать!

Новый сотрудник не отзывался, а переступить через труп Екатерина Петровна не решалась. В толпе у нее за спиной произошло движение, вдруг все неожиданно громко заговорили, зашевелились, и Литовченко весь перекосился:

– Этого еще не хватало! Я же просил! Екатерина Петровна!

Пожилая дама со встревоженным лицом быстро подошла и ухватила владельца издательства за рукав.

– Анна Иосифовна, зачем вы пришли? – Он положил свою ладонь на ее наманикюренные пальчики, слегка пожал с осторожным и нежным уважением. – Не стоит на это смотреть. Сейчас приедет милиция, а вы пока возвращайтесь в кабинет. Вот… госпожа Митрофанова вас проводит.

Госпожа Митрофанова подалась вперед, демонстрируя полную готовность провожать старушку в кабинет.

– Павел, – отчетливо выговорила Анна Иосифовна, – ты понимаешь, что это означает?..

Это было сказано таким тоном, что люди вокруг смолкли, словно по команде.

– Я зайду к вам, как только разберусь здесь, – глядя ей в глаза, пообещал Литовченко. – А сейчас прошу вас!..

Она сосредоточенно кивнула, отцепилась от его руки, сделала шаг – все расступились, давая ей дорогу, – вдруг повернулась и остановившимся взглядом посмотрела на лужу крови.

– Нас же предупреждали, – как будто удивленно пробормотала она и стала валиться на бок.

Охранник подскочил и поддержал ее, Литовченко что-то заорал про врача, началась суматоха, и в этой суматохе новый сотрудник исчез из комнаты с трупом, как будто его и не было.

Всего неотвеченных вызовов оказалось пятнадцать. Три от Даши, два от матери, а остальные десять номеров ни о чем ему не говорили.

Матери он перезвонил сразу.

– Как твой первый рабочий день? Как тебя приняли?

Ему стало смешно.

– Да все отлично. Приняли с распростертыми объятиями. Сказали, что только меня и ждали.

– Алекс, что опять случилось?!

– Почему случилось? И почему опять?

– Потому что с тобой все время что-то случается!

– Мам, – морщась оттого, что вода с зонта лилась прямо ему в ботинок, сказал он, – все хорошо. Честно. Правда, там детектив какой-то… действительно случился, но он не имеет ко мне отношения.

Как раз детектив имел к нему непосредственное отношение, но говорить об этом матери он не стал. Он вообще то и дело недоговаривал, врал, изворачивался – особенно в последнее время!

– Какой… детектив? – опешила мать. – Который на бумаге писатель пишет или что-то на самом деле произошло?

– Произошла детективная история, мам, – бодро проинформировал он. – Я тебе сейчас не буду рассказывать, ладно?

Мать вздохнула. Сыновнее упрямство было ей хорошо известно.

– Ну и не рассказывай, не очень-то и хотелось!.. А ужинать приедешь?

– И ужинать я не приеду.

– Вредничаешь? – осведомилась она.

– Просто не приеду. – Он никак не мог сообразить, что нужно сделать, чтобы в ботинок лило не так сильно. – Уже поздно, а мне завтра на работу.

– Это хорошо, сынок, – вдруг сказала мать с силой. – Это очень хорошо, что тебе на работу! Сколько времени ты без работы просидел?..

– Мам, я тебе завтра позвоню, – быстро перебил он. – Ты ни о чем не волнуйся.

– Тогда, может, завтра с Дашей приедете? Будем широко отмечать твой выход на работу.

Алекс знал, он и завтра не приедет тоже, но соврал, что приедет. Вместе с Дашей.

Даше он перезванивать не стал.

Путь ему предстоял неблизкий – метро, две пересадки, потом автобусом среди громадных, до свинцовых небес, человеческих ульев, наполненных голосами, страхами, злостью, радостью, усталостью, унынием, надеждой, завистью, добротой, безразличием. Он чувствовал клубящееся месиво внутри ульев, как будто оно клубилось у него внутри, чужие эмоции давили на мозг, не давали покоя, будили его по ночам.

Даша утверждала, что он сумасшедший.

Все они в разное время жизни уверяли его, что он сумасшедший!.. И настал момент, когда он почти поверил в это.

Он брел вдоль громадного здания издательства «Алфавит» и уговаривал себя не думать о собственном помешательстве. Зонт то и дело цеплялся за ветки старых лип, которые в этой части Москвы почему-то еще не успели вырубить, и холодные капли падали на лицо и волосы, стекали за воротник. В ботинке хлюпало, и он точно знал, что назавтра будет плох и простужен.

Он всегда простужался, стоило только промочить ноги. Даша говорила – нежен, аки красна девица!..

Итак, все случилось сразу же, как только он переступил порог издательства. У него даже не оказалось времени, чтобы подготовиться, а подготовиться следовало бы!..

Он вспомнил мертвого человека, лужу черной крови под ним – часть лужи уползала под металлический шкаф – и растерянных людей, толпившихся в коридоре. Еще бы!.. Такие происшествия, как правило, не происходят в добропорядочных учреждениях, да еще устроенных нарочито по-европейски – с просторными светлыми коридорами, переговорными комнатами, зимними садами, кактусами на подоконниках и длинноногими девушками, вышагивающими на шпильках по чистым лестницам в поисках лучшей доли!

Ему почему-то всегда казалось, что девушки в офисах заняты исключительно поисками лучшей доли и уж никак не работой, какой бы она ни была!..

Кем был погибший, так и не удалось установить, по крайней мере, Алекс понял это из разговора Митрофановой и того, второго, который, кажется, собирался схватить его за шиворот в коридоре. Митрофанова говорила громко и замолчала, только когда обнаружила, что он, Алекс, возится поблизости со своей вечно открывающейся сумкой и слышит каждое ее слово.

– …откуда он вообще взялся, вот загадка! По фото его никто не опознал. Нигде нет о нем сведений – ни в нашем отделе кадров, ни у смежников! Ну, не с улицы же он пришел прямо в этом комбинезоне! И у нас в издательстве его вот так сразу пырнули ножом?! Ну так же не бывает!

Второй соглашался, поддакивал, кивал, а потом они увидали Алекса, замолчали как по команде и один за другим выскочили на улицу, словно боялись… что он подойдет и как-то скомпрометирует их своим присутствием. Вроде бы он не вполне приличный человек, что ли!..

Впрочем, его это не должно касаться.

У него есть задача, и он сделает все, чтобы ее решить.

Из пасти метро сильно и равномерно тянуло теплым сырым воздухом, пахнущим машинным маслом и человеческой толпой, он сунул под мышку мокрый зонт и стал спускаться в преисподнюю.

…Странно все.

Странно, что убитого так и не опознали. Странно, что никто из служащих не признал в нем знакомого, и – больше того! – никто и никогда его раньше не видел. Впрочем, может быть, это как раз вскоре выяснится, когда опросят всех, кто имел доступ в здание, – не только сантехников и дворников, но электриков, уборщиков, подсобных рабочих, ремонтников, лифтеров, садовников. За кактусами наверняка кто-то ухаживал! И ничего нет удивительного в том, что в отделе кадров этот человек не зарегистрирован. Его там и быть не может, если он приходил, к примеру, раз в месяц и менял во всех сортирах лампочки или протирал листья у фикусов!

Странно, что убили среди бела дня – зарезали, как в плохом сериале! В коридоре, где в любую минуту могли оказаться случайные свидетели!

И уж совсем непонятно, что именно ему понадобилось в этой комнате, заставленной железными шкафами.

Насколько Алекс мог судить, в нее после ремонта стащили все старое оборудование – неработающие серверы, стойки и шкафы для мониторов видеонаблюдения. Все это было пыльное, брошенное и уж точно давно не используемое. Зачем его туда понесло?..

Да, и ботинки! Вот в чем главная странность!

Вспомнив про ботинки, Алекс пошевелил собственными пальцами в собственном мокром ботинке и шмыгнул носом, проверяя, заболел он уже или еще нет.

Пока было неясно.

И удар ножом – точно рассчитанный, как сказали бы в том же дешевом сериале, профессиональный. Интересно, среди сотрудников Анны Иосифовны есть профессиональные киллеры или хотя бы работники спецслужб?..

Как плохо, что он не успел подготовиться! Как неудачно, глупо опять вышло! И человек погиб.

Поезд сильно качнуло, и какой-то дядька в кожаной куртке так приналег на него, что Алекс обеими руками схватился за поручень. Поезд опять качнуло, дядька почти повалился, и на этот раз Алекс ткнулся в поручень лбом – ощутимо.

– Прости, парень, – пробормотал дядька, обретя устойчивость, – как скотов возят, чесслово!..

…И еще там явно что-то лежало. На одной из металлических полок, заваленных проводами и прочим хламом, пыль была то ли стерта, то ли второпях смахнута, как если бы с полки сдернули какой-то предмет вроде записной книжки или конверта.

Интересно, заметили это приехавшие сотрудники милиции или нет?..

Странно. Как все странно и… угрожающе.

Алекс не мог допустить, чтобы что-то угрожало Анне Иосифовне.

С ней бы нужно поговорить, но сегодня это никак не возможно, да и завтра он вряд ли сумеет к ней пробиться!

…И еще эта тетка – Надежда Кузьминична, кажется, – обнаружившая труп. Как она там оказалась, в этом коридоре? Насколько Алекс понял, коридор никуда не ведет, заканчивается дверью на черную лестницу, которая давным-давно не используется и просто заколочена, как это часто бывает в старых домах. Зачем ее туда понесло?.. Туалеты за углом, у лифтов, а в этом коридоре только хозяйственные комнатенки вроде вентиляторных и кладовых!..

Мысль все время возвращалась к одному и тому же – не зря Даша утверждала, что он сумасшедший! Он думал «по кругу» – труп, ботинки, стертая пыль, коридор, и опять сначала.

Автобуса долго не было, Алекс сильно мерз, уже отчетливо осознавая, что заболевает, и на свою околицу – когда-то ему придумалось околицей называть конечную остановку – он прибыл в мелком температурном ознобе. Гадость какая.

В сумерках он почти ничего не видел. На свету и в темноте еще туда-сюда, а в сумерках слепнул, как крот. Эта особенность зрения имела какое-то научное название, даже довольно поэтическое, но он знал, что ничего поэтичного в этом нет, «куриная слепота», да и только!.. Зонт открывать не стал, перебрался через дорогу и зашагал вдоль очередного громадного – до небес, с которых все лило! – человеческого улья в сторону своего дома.

За спиной аккуратно скрипнули тормоза, и Алекс перебрался на тротуар. По нему следовало двигаться осторожно, автомобильные рыла были приткнуты почти вплотную к ограде, и их приходилось как-то обходить, а фонарь давно не горел.

Он повернул за угол, миновал освещенный квадрат асфальта у аптечного крыльца, опять вступил в темноту, и тут в голове у него вдруг что-то взорвалось с такой силой, как будто взорвался мозг, и разбил кости, и фонтаном вылетел наружу.

Алекс упал на колени, обхватив руками лопнувшую голову, но его подбросило вверх, и от следующего удара показалось, что разорвалось сердце. Спиной он угодил на металлическую оградку, но тут его спасла сумка!.. Сумка осталась на ограждении, а он перекатился на детскую площадку и встал на колени, хрипя и кашляя. Изо рта что-то текло, и Алекс успел подумать, что очень некрасиво, когда течет изо рта, и это надо как-то остановить.

Далее он почти ничего не помнил и не мог сопротивляться, потому что не понимал, чему и кому сопротивляться, и мир вокруг встал на дыбы, и оказалось, что он состоит только из дождя, песка и запаха его, Алекса, крови.

Потом ему примерещилась громадная черная собака или волк с горящими глазами, и чей-то медленный и вязкий голос, мягко толкнувшийся в лопнувшие барабанные перепонки, сказал над ним почти ласково:

– Не лезь не в свое дело!..

С утра пораньше Екатерина Петровна вызвала начальника IT-отдела и уволила его.

Не ожидавший ничего подобного, начальник как плюхнулся в кресло, так и остался в нем сидеть.

Со своего места Екатерина Петровна видела нелепо торчащие из кресла джинсовые колени, а прямо над ними перепуганные глаза.

– Да, но… я не понимаю ничего!..

Екатерина смотрела на него поверх очков – фирменный прием, знакомый всему издательству.

Потом выровняла перед собой и без того идеальную стопку бумаг, сцепила руки в замок и произнесла сухо:

– Извольте, я объясню. Вы допустили утечку информации, а я обещала, что уволю того, кто ее допустит. Вот и все. Вы уволены.

– Екатерина Петровна, – забормотал начальник, колени задвигались, он кое-как выбрался из кресла и предстал перед ней, прижимая к груди кулаки, – если вы о том, что фото нашего убитого выложили в инет…

– Стоп, – перебила Митрофанова, – что вы несете?! Какого такого нашего?! Может, он и ваш, но уж точно не наш! Его в издательстве никогда не видели, и он здесь раньше не был. И мы об этом заявили милиции! Я публично всех предупредила об увольнении, если фотографии появятся в Интернете. Вам что-то неясно?..

Начальник отдела моргал длинными, как будто накрашенными ресницами, и вид у него был до странности растерянный. Екатерине Петровне даже на секунду стало его жаль.

Ну что с него возьмешь?.. Нечего с него брать!.. Дурачок просто… как это говорится… попал под раздачу! Екатерина Петровна, как руководитель, отлично знала, что обещания следует держать, а угрозы выполнять неукоснительно. Чтобы все знали: обещали премию – дадут, угрожали уволить – уволят.

По-другому с людьми нельзя. Они по-другому не понимают.

– Екатерина Петровна, это же не я фотографии выложил! Ну, ей-богу, это даже странно!..

– Мне наплевать, кто именно их выложил, – отчеканила она. – Из-за них поднялся шум, того и гляди энтэвэшники нагрянут со своим расследованием! И я с руководством объясняться не желаю, кто там виноват. Вы отвечаете за программное обеспечение в издательстве. И за Интернет в том числе. Вы допустили утечку, с вас и спрос.

– Не допускал я никакой утечки! – заорал начальник IT-отдела так, что Екатерина Петровна чуть-чуть струхнула. – Да эти фотки, скорее всего, кто-то с домашнего компьютера отправил! Нет ничего проще! Я же не отвечаю за домашние компьютеры!

– Вы отвечаете за программное обеспечение, – повторила Митрофанова, – и больше я ничего знать не желаю.

Начальник отдела замотал головой, и ей показалось, что он сейчас или расплачется, или затопает ногами, как оскорбленный малыш в песочнице.

– Я не занимаюсь фильтрами, вы что, не понимаете?! Как я могу контролировать, что и кто именно выкладывает в Интернет?!

Она поднялась, упершись кулаками в идеально ровную стопку бумаги на столе.

– Вот за это, – сказала она, как ему показалось, с удовольствием, – я вас и увольняю! За то, что вы ничего не способны контролировать! Вы свободны.

– Я на вас в суд подам, – выпалил бывший начальник, и голос у него дрогнул, – вы права не имеете.

– Подавайте, – разрешила она. – Лично я советую вам написать «по собственному желанию», впрочем, как хотите.

– Я… я… к Анне Иосифовне пойду!

Она пожала плечами.

Всем в издательстве было хорошо известно, что генеральная директриса царствует, но не правит. Никаких серьезных решений она никогда не принимала и ни за что не отвечала. Единственным исключением стал невесть откуда взявшийся заместитель со странной фамилией и больными глазами, но с ним дело явно нечисто. Екатерина Петровна чувствовала подвох прямо-таки спинным мозгом.

Подвох и угрозу.

Минут через десять после того, как уволенный компьютерный начальник выкатился из ее кабинета, позвонил Стрешнев и спросил осторожно, не поторопилась ли она.

– До тебя уже добрался? – осведомилась Екатерина Петровна равнодушно. – Саш, обратно я его не возьму.

– Да он тут ни при чем совсем!

– Какая нам разница?! Самое главное, чтоб другим неповадно было. Особенно этим всем блогерам, «одноклассникам» и которые «вконтакте»! Спасения никакого нет от них.

Стрешнев помолчал.

– А работать кто будет? – осведомился он устало. – Мы завтра замену ему не найдем, а у нас специфика будь здоров! Он ведь за все внутренние программы отвечает, и за железо тоже! У тебя завтра компьютер накроется, кто его будет чинить?

– Руководитель отдела мне его никогда не чинил, а сотрудники все на месте останутся. – Она говорила, прижимая плечом трубку к уху, и просматривала только что присланный график. Судьба компьютерного начальника перестала ее интересовать, как только он выскочил за дверь. – Кроме того, у него заместитель есть, насколько я помню. Вот, значит, заместитель и будет замещать. А что там с отгрузками в Твери?..

– Катерин, погоди ты с отгрузками!..

– Мне некогда годить, – отчеканила она. – У меня производство, а не институт благородных девиц! И я не хочу, чтобы по издательству, а тем более по Интернету ходили всякие гадкие слухи. Погибший не наш, как он сюда попал, неизвестно, делом занимается милиция. Точка. Так что с отгрузками?..

Это означало – разговор окончен.

Стрешнев, на том конце телефонной линии выводивший на липучей желтой бумажке слово «сука», украсил его цветочком и с силой прилепил в самый центр монитора.

Сука и есть.

Еще неизвестно, кто тогда, в день убийства, Литовченко вызвал!.. Если Екатерина, значит, есть что-то такое, о чем он, Стрешнев, даже не догадывается, и это опасно.

Если она решилась позвонить владельцу, значит, положение дел в издательстве всерьез изменилось, и Стрешнев должен был об этом знать, а он не знал.

Опасно. Очень опасно.

И с новым заместителем ясности никакой. Он появился в издательстве один раз, в день убийства, и с тех пор о нем ни слуху ни духу, а прошло уже несколько дней.

Откуда он вообще взялся?..

Анна Иосифовна никого не принимала и, по слухам, недомогала в своем загородном доме – аристократка, что с нее возьмешь! – и никаких разъяснений насчет заместителя сделано не было.

Милиция покрутилась на месте преступления довольно вяло, между прочим!.. Личность убитого так и не установили, откуда он взялся, не разобрались, сняли какие-то показания и тоже как в воду канули!..

Немного поговорив с Екатериной про отгрузки, Стрешнев отодрал от монитора желтую бумажку с цветочком и словом «сука» – от греха подальше, донесут Митрофановой, хлопот не оберешься! – и задумчиво сжег ее в пепельнице.

Оба они пребывали в одинаковой должности – заместители генеральной директрисы, то есть недомогающей нынче Анны Иосифовны. Вот теперь и третий к ним добавился, тоже заместитель, интересно, где его откопали?

Восемнадцатый «первый вице-премьер», припомнилась ему какая-то давняя политическая шпилька, подпущенная журналистами в адрес слишком раздутого государственного аппарата.

Этот самый третий заместитель – кость в горле! До последнего времени их и было три, но Вадим Веселовский уволился, да еще не просто так, а со скандалом, который, правда, быстро замяли. Зачем опять понадобился третий заместитель, когда они вдвоем с Екатериной прекрасно руководили издательством все последнее время! И дело процветает, и совокупные тиражи растут, и авторы пишут, и книжные розничные сети счастливы – может, не все и не до конца, но счастливы же!..

Литовченко их работой всегда был доволен. Тогда зачем третий?.. И кто его назначил?! Директриса, которая никогда в жизни не принимала никаких решений?!

И что она имела в виду, когда прошептала над трупом трагически, как в кино: «Нас же предупреждали!»?.. О чем предупреждали?! Кого «нас»?! Ее и Литовченко?! Но это невозможно!

И сразу после этого она упала в обморок! В самый настоящий. Она не играла на публику и упала некрасиво, боком, прямо на руки охранника, юбка задралась почти неприлично. Упала от вида крови? От страха?..

Телефон деликатно пропиликал три раза, и секретарша тоже очень деликатно прощебетала, что привезли «сигналы» – сигнальные экземпляры – за этот месяц. Может, Александр Николаевич распорядится послать за ними?

Александр Николаевич распорядился, напротив, никого не посылать и отправился сам. Сигнальные экземпляры привозили на пятый этаж, где царствовала – но не правила! – Анна Иосифовна. Ему было решительно нечего делать в кабинете директрисы, да еще в ее отсутствие, но он все-таки решил подняться – просто так.

Она занимала весь последний этаж, переделанный во дворец. Дворец венчал издательство, как кокошник голову русской красавицы. Умен, ох, умен Литовченко, придумавший себе такую вывеску! Иностранцы и чиновники всех мастей и сортов приходили в неописуемый восторг.

Здесь были картины, резные столики и полосатые чиппендейловские диваны. Здесь была курительная, обшитая английским дубом девятнадцатого века. Здесь был зал для приемов с наборным паркетом и громадной люстрой, низвергавшейся с потолка хрустальным водопадом. На Новый год под люстру, в самый центр паркетной розетки, ставили ель, которую везли издалека, из Тверской губернии, наряжали старинными немецкими игрушками и зажигали витые канделябры возле камина – чтобы все было по-настоящему.

Имелась также библиотека со стремянкой и уютными кожаными креслами. У стремянки были латунные колесики с ободками зеленого плюша – чтобы не скрипели и не портили пола! – а в креслах лежали уютные пледы и подушечки. И здесь на самом деле можно было читать и даже писать. Маня Поливанова, полоумная детективная авторша, дожидаясь приема у Анны Иосифовны, там и писала по-настоящему!.. Ей приносили кофе, огромную чашку, и запах, горячий, острый, подвинув запах книг, заполнял библиотеку, а Маня сидела, подняв на лоб очки, и строчила текст в своем ноутбуке. Время от времени ее специально приглашали «поработать в библиотеке» – когда приезжали важные партнеры или начальники из правительства и Министерства печати.

Маня послушно приезжала, усаживалась писать, требовала кофе, ее демонстрировали публике, и все умилялись – надо же, какая необыкновенная обстановка в издательстве «Алфавит»! Созданы все, все условия для работы с авторами.

Созданы, разумеется, Анной Иосифовной.

Обстановку вокруг себя она и впрямь сотворила необыкновенную.

Все обожали и дворец с библиотеками и каминами, и ее самое, и так было заведено, что в издательстве она занимается только приятными делами. Сообщает авторам о повышении тиражей и, следовательно, гонораров, раздает награды – раздавать награды ее научили на семинарах в Швейцарии, которые она очень любила и не пропускала ни одного. Со времен вождя пролетарской революции все русские как-то особенно полюбили Швейцарию, именно как место для приятной и легкой работы, хоть революционной, хоть литературной, хоть какой! На обратной дороге утомленная семинарами директриса всегда заезжала на недельку в Виши или Баден-Баден отдохнуть и поднабраться сил. Там, среди Альпийских гор и лужаек, ей и объяснили, что командный дух нужно укреплять и людей поощрять, и Анна Иосифовна с удовольствием укрепляла и поощряла.

Устраивались детские утренники и выставки свадебных фотографий, организовывались пикники с шашлыками и коньяками или – по сезону – лыжные прогулки с самоварами и блинами. Для молодежи, которой в издательстве было полно, отдельно – клубы, пиво, шары в боулинге покатать, на танцполе поскакать.

Анна Иосифовна ревностно и пристально следила, чтобы никто не был обижен и недоволен, чтобы ни один вновь родившийся младенец не остался без приданого и на Новый год все получили глупейшие конфетные наборы в пластмассовых или картонных елочках, а на Восьмое марта у каждой женщины на столе непременно появлялся букетик, и не каких-то там пошлых мимозок, а самых настоящих весенних первоцветов.

В первоцветах она отлично разбиралась.

В издательском деле не разбиралась вовсе.

Ей казалось, что все идет хорошо, потому что на Новый год елка, а на Первое мая маевка и Маня Поливанова пишет в библиотеке очередной роман. Она искренне в это верила, и никто ее не разубеждал.

Дверь в кабинет стояла настежь, и Стрешнев вошел, тихонько усмехаясь.

Здесь хорошо пахло и было очень тихо, словно в подводном царстве. Книги, картины, изящные безделушки, свежие розы в узорчатой высокой вазе – всегда.

«Сигналы» лежали на огромном столе, который в издательстве называли «львиный» – из-за лап, на коих покоилась тяжеленная мощная крышка.

Стрешнев лениво перебрал их, отложил свои, думая о том, как восторженно Анна Иосифовна всегда копается в книгах, и прижимает их к груди, и листает, и цитирует удачные пассажи, и качает головой, и на глаза у нее даже наворачиваются слезы умиления.

Старая карга сентиментальна и романтична, как тургеневская девушка!..

Он подошел к ее собственному столу, который, в отличие от «львиного», называли «бабкин». «Бабкин» стол был изящен и легок, девятнадцатый век, резьба по дереву, авторская работа, разумеется. Здесь тоже были безделушки, штучки, чернильные приборы – и никакого компьютера!.. Компьютеры генеральный директор первого издательства России решительно не признавала, считала пустой затеей и не знала, для чего они нужны.

Стрешнев подвигал безделушки, заглянул в чернильный прибор – чисто, ни пылинки! – зачем-то переложил журнал «Книжный бизнес», выпуск за октябрь, из-под которого вдруг разлетелись какие-то бумажки.

Он нагнулся их поднять и замер.

«Условия не выполнены, – было набрано крупным компьютерным шрифтом. – Время упущено. Казнь состоится по расписанию».

Стрешнев перечитал еще и еще раз.

«Условия остаются прежними, – гласила надпись на другом листе. – Сообщите, если они приняты. Советую не упрямиться. Глупость будет караться смертью».

– Елки-палки, – пробормотал Стрешнев и заглянул под стол. Там валялись еще листки, улетевшие довольно далеко, и он проворно полез за ними.

«Первая казнь состоится через неделю, – читал он под столом. – У вас есть еще время подумать. В серьезности наших намерений убедитесь послезавтра».

– Какая еще казнь?! Какие серьезные намерения?..

Он пополз за самым дальним листком, но на нем не было ничего, кроме одной буквы «С», напечатанной точно таким же шрифтом.

Стрешнев стал выбираться из-под стола на другую сторону и уткнулся носом в чьи-то ботинки.

Сердце сильно толкнулось в ребра.

– Вы кто?.. – негромко спросили сверху.

Екатерина Петровна попросила кофе, вытащила из пачки сигарету – решено было курить не больше десяти сигарет в день, и время от времени она разрешала себе маленький перерыв, как раз на сигарету, и только при распахнутом окне!

Курить в издательстве было строжайше запрещено, кроме «специально отведенных мест», очень неуютных, но Екатерина Петровна нарушала заперт, а Анна Иосифовна ей попустительствовала.

Кстати, следует позвонить директрисе, осведомиться о ее здоровье, настойчиво попредлагать свою помощь в чем-нибудь таком, что непременно будет отвергнуто. А вечером, когда все разойдутся, нужно попробовать вызвать на разговор Сашу Стрешнева и попытаться выведать у него, что он знает про убийство. В конце концов, она так и не поняла, откуда тогда там появился Литовченко!

Если ему позвонил Стрешнев, значит…

Что это может значить?..

Екатерина Петровна встала, подошла к окну, закурила и посмотрела вниз.

Ничего хорошего это ей не сулит. Скорее всего, Стрешнев обошел ее на каком-то повороте, а она проглядела, упустила, не поняла.

Ее любимым детективным автором всегда был Дик Фрэнсис, и она отлично знала – именно от Дика, – как важно не пропустить вперед другую лошадь. Может быть, ее и удастся догнать, но обойти уже вряд ли. Если она пропустила вперед Стрешнева, значит, ей вряд ли удастся обойти его на повороте.

А так не должно было случиться.

Он опасен, и она хорошо это знает.

Их партнерство закончится там, где начнется конкуренция, а Екатерина Петровна пока не понимала, началась ли она уже.

Дождь все шел.

В Питер бы полететь – там сейчас холодно, ветрено, серо, Нева взбаламученная, ощетиненная, как старая волчица, и ветер с Финского залива треплет ее седую шкуру.

Пассаж получился в духе писательницы Мани Поливановой, и Екатерина Петровна усмехнулась. Кстати, Маня вполне подходящий предлог для командировки, у нее там вот-вот презентация!.. Конечно, заместители генерального на авторских презентациях никогда не присутствуют, но для Митрофановой Анна Иосифовна всегда делает исключение. Знает, как она любит Питер, ну, и Поливанову, конечно.

В издательствах всегда от души любят авторов, которые дают хорошую прибыль.

Впрочем, сейчас не время для командировок, несмотря на то что в Питер очень хочется. Сейчас бы попытаться разобраться, что происходит в издательстве.

Как ни странно, убийство мало беспокоило Екатерину Петровну. Она была совершенно уверена, что это какая-то дикая случайность, со временем все выяснится и станет понятно, что к ним – то есть к издательству «Алфавит» – эта случайность никакого отношения не имеет.

Ну, например, повздорили два рабочих – оба из Киргизии и оба наркоманы. И эти наркоманы из Киргизии, собственно, в издательстве никогда не работали, и нанимали их посторонние организации, которые моют полы и окна. Вот они и повздорили, и один ударил другого ножом. Насмерть.

Или так. Этот тип – рабочий из Таджикистана, естественно, наркоман – страдал падучей, а в заднем кармане у него был нож. В Таджикистане так принято, там у всех ножи. Он пришел проверять оборудование, тут с ним случился приступ, и он… напоролся на нож. Такие случаи известны, взять хотя бы царевича Дмитрия.

Ну, что-то в этом духе.

А вот почему была так взволнована Анна Иосифовна, по чьему вызову примчался Литовченко, кто такой этот третий заместитель и какого черта ему нужно в «Алфавите» – все непонятно.

Екатерина Петровна посмотрела по всем базам данных – не было человека по фамилии Шан-Гирей в издательском бизнесе, никогда не было! И в смежных направлениях он тоже не обнаружился – ни на телевидении, ни в рекламе, ни в прессе. С такой фамилией никуда не скроешься, а она нигде и ни у кого не упоминалась. Вряд ли он работал где-то под другой фамилией, он же не писательница Поливанова Маня, которая творила под псевдонимом Марина Покровская!..

Сигарета кончилась, и Екатерина Петровна грустно потушила в пепельнице окурок – никакого удовольствия не получилось, и перерыва тоже, все только мысли, и мысли скользкие, дрожащие, как капли на окне.

Когда позвонила Настя, секретарша с пятого этажа, Митрофанова уже плотно устроилась в кресле, подперла подбородок кулачком и погрузилась в очередную порцию сводок, которые непременно нужно охватить до сегодняшнего совещания.

Настя перепуганным, даже каким-то придушенным голосом попросила Екатерину Петровну подняться к ним и тут же бросила трубку.

Митрофанова ничего не поняла. Она вдруг перепугалась так, что у нее похолодело в груди, за отворотом плотного синего пиджака. Кажется, именно за этим отворотом полагается быть сердцу, Митрофанова точно не знала.

– Что там могло случиться?.. – зачем-то вслух спросила она сама у себя, суетливо покопалась на столе, выкопала мобильный телефон и еще какие-то графики – как будто ее приглашали с данными о продажах последней книги Покровской! – и выскочила в коридор.

Ничего не происходило. Все как всегда – пахнет кофе и особым запахом громадных копировальных машин, на которых распечатывали макеты, и еще немного сигаретным дымом. Кто-то, кроме нее, у них пошаливает, несмотря на строжайший запрет Анны Иосифовны! Блогерша Олечка, попавшаяся навстречу, едва кивнула – понятно, она оскорблена из-за уволенного айтишного начальника. Редакторша из отдела фантастики пробежала было мимо, но вернулась с каким-то вопросом. Екатерина Петровна не стала ее слушать.

– Потом, все потом!..

Лифта, как назло, не было очень долго, и она ринулась пешком, на ходу похвалив себя за то, что никогда не носит легкомысленные каблучки, а всегда только устойчивые, прямоугольные и ни в коем случае не высокие, а «средние».

Она ненавидела «средние» каблуки и всю жизнь носила только такие.

Задыхаясь, она ворвалась на пятый этаж.

– Настя, что у вас случилось?!

– Александр Николаевич просил вас подняться. Он… он в кабинете. – Секретарша выглядела испуганной. – Только он там… не один.

– С кем? – Митрофанова перевела дух, обрела привычный голос. – Анна Иосифовна приехала?

И приостановилась. Сердце за левым отворотом пиджака опять похолодело. Если так, дело плохо. Если начальница приехала и вызвала Стрешнева, а она об этом даже ничего не знает, значит, борьба уже идет полным ходом и его лошадь обошла ее на полкорпуса!..

А если там Литовченко?..

– Никто не приезжал, – пропищала Настя.

Ничего не понимая, Екатерина Петровна распахнула одну створку резной кабинетной двери, вошла, печатая шаг, как солдат на параде, и замерла.

По кабинету метался Стрешнев.

В директорском кресле сидел внезапно появившийся третьего дня и так же внезапно исчезнувший впоследствии новый заместитель и водил носом по каким-то бумагам.

Теперь он материализовался почему-то на директорском месте. Екатерина Петровна судорожно сглотнула.

– Что здесь происходит?!

Стрешнев отчетливо зафыркал. Шан-Гирей поднял глаза.

– Здравствуйте, – сказал он, помедлив.

Митрофанова кивнула молча, и он опять уткнулся в бумаги.

– Саша, что происходит?!

– Вы знали об этом?..

Шан-Гирей протягивал ей какой-то листок. Она взглянула, не приближаясь, и повернулась к Стрешневу. Она вообще вела себя так, как будто никакого третьего не было в кабинете.

Этот третий, которого как бы и не было, помедлил, выбрался из-за стола и двинулся к ней, слегка прихрамывая и держа листок в вытянутой руке. Третьего дня он не хромал, насколько она помнила.

– Саш, ты можешь мне что-нибудь объяснить?..

– Почитай, – буркнул Стрешнев. – Почитай, интересно.

Митрофанова брезгливо взяла листок двумя пальцами, повернула к себе и прочитала не слишком длинную фразу. Лицо у нее изменилось, и она прочитала еще раз, на этот раз шевеля губами.

Алекс внимательно смотрел на нее.

– Что это такое? – спросила Екатерина Петровна и бросила листок на «бабкин» стол. – Где вы это взяли?!

– Это я взял, – сказал Стрешнев из-за ее плеча. Она оглянулась. – Да-да, точно тебе говорю!.. Я пришел за «сигналами», потом решил журнал посмотреть, он вот тут лежал, на краешке, – он показал, где именно лежал журнал, – а под ним были вот эти бумажки. Нет, ну это дикость какая-то!..

– Так, – сказала Митрофанова мертвым голосом и боком села за другой стол, «львиный». – Это все? Или еще что-нибудь есть?..

Стрешнев хмуро кивнул на нового сотрудника. Тот подал еще два листочка. Митрофанова прочитала и эти два.

– Что за казнь?.. Что за предупреждения?.. Какие намерения?! Что значит – «казнь через неделю»?! О чем вообще речь?!

Стрешнев пожал плечами. Он все ходил вдоль стены, не вынимая рук из карманов. Ему не хотелось, чтобы Митрофанова узнала, как он сидел под столом, а этот хромоногий и бледнолицый выскочка спрашивал у него: «Вы кто?!»

Митрофанова на него оглянулась и перевела взгляд на Шан-Гирея.

– Так, – повторила она на этот раз голосом гранитным. – А вы-то тут как оказались?

– Я… просто зашел.

– Вы вот так просто взяли и зашли в кабинет генерального директора?! Что за ерунда?! Даже я себе никогда этого не позволяю!..

Шан-Гирей вяло пожал плечами, и Екатерина Петровна моментально поняла, что сделала ошибку. Стрешнев остановился у нее за спиной и, кажется, даже рукой махнул с досады.

Нельзя, нельзя так резко! У них нет никакой информации, кем на самом деле является этот новый заместитель! Все слишком сложно и непонятно, и поставить его на место в данный момент невозможно хотя бы потому, что ни Стрешнев, ни она сама так и не понимают, что это за место.

– Так, – Екатерина Петровна сцепила руки в замок и положила прямо перед собой. Ей нужно было собраться с силами. – Хорошо. Вы думаете, это какие-то… реальные угрозы?..

Шан-Гирей опять помолчал. Он вообще никогда не отвечал сразу, она заметила.

– Я не знаю. Я просто читаю то, что написано. А написана… да, угроза.

– А я думаю, – начала Митрофанова упрямо и глянула на подметные листки, – что это никакая не угроза, а просто глупость. Или дурацкая шутка.

– Так бывает только в романах. Плохих. – Шан-Гирей вернулся за «бабкин» стол. Как на свое место вернулся! – Там всегда предупреждают о готовящемся преступлении, а полиция считает, что это просто глупость. Или дурацкая шутка.

– Да нет, если бы Анну Иосифовну это беспокоило, я бы знала!.. Мы бы знали, – поправилась она тут же.

– Не факт, – отозвался Стрешнев, и она оглянулась и посмотрела ему в глаза. Тот чуть заметно покачал головой.

Мы с тобой все обсудим, но потом, вот что означало это его движение. Ты и так ведешь себя крайне неосторожно.

– Есть только один выход, – третий заместитель пожал плечами. Он вообще то и дело пожимал плечами, Митрофанова и это заметила. – Спросить у нее самой.

– А вы что? Из милиции, чтобы вопросы задавать?! – не выдержал Стрешнев. – Сокол с места, ворона на место? Вы у нас теперь… главный по расследованиям?

При упоминании вороны с соколом Алекс поглядел на Стрешнева с изумлением, даже как будто испуганно.

Стрешнев же на него не смотрел, а обменивался знаками с Митрофановой.

– Я еще хочу задать вопрос вам. Про камеры, – неожиданно сказал Шан-Гирей, и они оба уставились на него. – В том коридоре камер, конечно, никаких нет. А где они есть?..

– Камеры? – быстро переспросила Митрофанова. – Какие камеры?.. В каком коридоре?..

– Видеонаблюдения. Там, где убили человека, камер нет, это ясно. А где они есть?

– Господи-и-и, – выдохнула Екатерина Петровна, – что за вопросы?! Ну на входе есть, у лифтов, возле копировальных машин обязательно.

– На лестницах еще, – подхватил Стрешнев.

– Но это надо у начальника службы безопасности узнать! Он лучше знает.

– А убийца?.. – помолчав, спросил Шан-Гирей и посмотрел по очереди на каждого. – Он тоже у начальника службы безопасности спросил, где именно есть камеры, а где нет?..

– Ка… какой убийца?

– Тот, который несколько дней назад убил здесь человека.

– Это убийство, – выговорила Митрофанова по-ефрейторски, – не имеет к нашему издательству никакого отношения. Это несчастный случай. Или трагическое недоразумение. Вы поняли?..

Алекс вдруг всерьез разозлился. Он терпеть не мог подобный тон – дурацкого, упрямого, тупого всезнайства. Он не верил людям, которые осведомлены обо всем лучше всех на свете. Он точно знал, что на любой вопрос существует десять ответов, и все они так или иначе правдивы, и у любой медали не две, а по крайней мере восемь сторон.

Можно сколько угодно представлять себе жизнь плоской, крохотной и пустяковой, как пятикопеечная монета, – ровно до той поры, пока не выяснится, что она глубока и безгранична, как озеро Байкал. Только выясняется это, как правило, когда уже поздно бывает спасаться!

– Убийство не имеет отношения к издательству, – он облизал губы, которые высохли от злости, – эти записки не имеют отношения к Анне Иосифовне. Но тем не менее человека убили, а записки лежат у нее на столе!..

– Хотел бы я знать, как они к ней попали, – сказал Стрешнев задумчиво. – Распечатать их она не могла никак – она на компьютере не работает и не работала никогда! Значит, кто-то принес.

– Может, по почте прислали? – втягиваясь в дурацкое расследование, спросила Митрофанова. – В конверте?

– Нет. – Шан-Гирей кивнул на листки. – Они не помяты, и их не складывали. Точно не по почте. И секретарша вряд ли…

– Да уж! Если бы Настя принесла, все издательство было бы в курсе.

Где-то приглушенно, как будто из-под пола, зазвонил телефон, и Алекс, кряхтя, полез под «бабкин» стол. Долго шарил в сумке, а потом по карманам куртки. Все это – и куртка, и сумка – было брошено на полу рядом с креслом, в котором он сидел.

Стрешнев, показав глазами на его согнутую спину, покрутил у виска пальцем.

Митрофанова покивала, соглашаясь, но не слишком уверенно. В данный момент ей решительно не казалось, что новый заместитель ненормальный.

Он вел какую-то сложную игру, и им еще предстоит разгадать, какую именно.

– Да, – послышался голос из-под стола. – Привет. Мне сейчас не очень удобно говорить. Я тебе перезвоню.

Он выбрался, неловко запихнул телефон в передний карман джинсов – они смотрели на него, как ему показалось, с ненавистью, – вздохнул и сказал:

– Я пришел сюда, потому что Анна Иосифовна попросила меня зайти к ней сразу же, как только я окажусь в издательстве. Так получилось, что я появился здесь лишь сегодня. Я не знал, что ее нет. Поверьте, я не лазутчик.

– Тогда кто вы? – быстро спросила Митрофанова, и у нее загорелись щеки.

Он вдруг понял, что ефрейторша гораздо моложе, чем показалось ему на первый взгляд. Лет тридцати, может. И щеки у нее загорелись, как у нормальной молодой взволнованной женщины.

Странная история. Разве ефрейторша может быть молодой и взволнованной?

– А вы уверены, что Анна Иосифовна не пользуется компьютером?.. – спросил он, обращаясь к этой женщине.

И ответила ему она же, никак не ефрейторша:

– Абсолютно точно не пользуется! Все издательство об этом знает! Она всегда говорит, что у нее от монитора голова раскалывается и глаза слезятся. Мы все документы ей только на бумаге показываем.

– Ну да, – согласился Шан-Гирей, помолчав по своему обыкновению. – Однако компьютерная розетка у нее под столом есть. И сетевая тоже.

Митрофанова выпрямилась и воззрилась изумленно, и Стрешнев тоже посмотрел с интересом.

Алекс, у которого болели все мышцы, даже под волосами болело, кое-как вытащил себя из-за стола, с трудом нагнулся и стал собирать свои пожитки.

Было еще кое-что, о чем он не стал им говорить.

Когда загадочные листы разлетелись из рук Стрешнева – Алекс отлично видел это из-за книжного шкафа, – их было четыре. А сейчас на столе лежало только три.

Проклятый телефон зазвонил, когда Алекс выбирался из маршрутки. Выбраться и так было нелегко, от усилий и неотпускающей боли он даже взмок немного – а тут как назло!..

Он нашарил было аппарат, но сделал неловкое движение, от которого бок словно проткнуло горячим и острым. Телефон полетел в лужу, и из маршрутки закричали:

– Эй, парень!.. Стой, стой!.. Зонт забыл!

Пока он соображал, какой-то дедуся, нагнувшись и наполовину высунувшись из маршруткиного нутра, ткнул его зонтом все в тот же бок, весьма ощутимо.

– Налижутся с утра пораньше, на ногах не стоят!.. Тунеядцы проклятые!.. И палку какую специальную завел, чтоб людя´м мешаться!.. Забирай, ну!..

Алекс перехватил длинную, тяжелую клетчатую трость, купленную когда-то в Лондоне. Зонт любимый, и потерять его было бы жалко.

– Извините, пожалуйста, – пробормотал Алекс.

Дедуся возмущенно фыркнул, изо всех сил бабахнул дверью перед самым его носом, маршрутка, зарычав натужно, заскакала по колдобинам, и Алекс остался один на пустой дороге.

Проводив маршрутку глазами, с трудом нагнулся и подобрал телефон. Тот был мокрый, в песке и, естественно, не работал.

Даша всегда говорила, что он не умеет обращаться с вещами, не ценит и не любит их. Еще она говорила, что людей он тоже не любит, не ценит и не умеет с ними общаться, и он знал совершенно точно, что это правда.

…Теперь куда? Направо или налево?.. Налево или направо?

На той стороне шоссейки стояли какие-то указатели, но отсюда Алекс никак не мог разглядеть, что именно на них указано, и потащился через дорогу – посмотреть.

Так. Деревня Юрьево налево, три километра. Деревня Козлово направо, и всего полтора. Куда лучше податься – в Юрьево или в Козлово?.. Должно быть, в Козлово лучше. Ближе.

Он вдруг захохотал, закинув голову к низкому небу, – один на пустой осенней дороге. Вечная история. Он везде забывал записные книжки, никогда не помнил адресов, проезжал свою остановку и путал имена.

И позвонить никак не возможно, телефон-то не работает!..

Его должны были встречать, Анна Иосифовна проворковала в трубку, что распорядится на этот счет: «Вы ни о чем, ни о чем не волнуйтесь, Алекс!» Он поблагодарил ее и уверил, что не стоит, но она настояла. Все это было прекрасно и очень любезно, но никаких встречающих на пустой дороге не оказалось, а он, едва договорив с ней, тут же забыл, куда ему нужно – все же в Юрьево или в Козлово!..

Он вернулся на остановку, посмотрел на лес – темный, непрозрачный, густой, такой бесповоротно осенний, – сунул замерзший нос в поднятый воротник куртки и пристроился на влажную, холодную лавочку внутри обшарпанной автобусной остановки.

«Сейчас я посижу немного, соберусь с мыслями, заодно, может, вспомню: Юрьево или Козлово, и пойду потихоньку, а там как-нибудь разберусь. А что еще делать?..»

Болело в голове и в боку, и Алекс рассеянно потрогал место под волосами, которое ныло.

В последний раз его били в армии, изощренно, с удовольствием, с огоньком даже, а он тогда был миролюбив, как щенок, – глупый, домашний мальчишка, уверенный, что окружающий мир не может быть жесток и несправедлив к нему. К нему, которого так любят родители, и бабушка, и брат, и друг Димка, и девочка Маша, и собака Джек!.. От этой уверенности он был ни к чему не готов – и поплатился.

Как он потом ненавидел себя за… неготовность, доверчивость, идиотскую веру в то, что все люди на свете «нормальные»! Может, кто-то лучше, кто-то хуже, но все равно ведь «нормальные»!

И тех ненавидел тоже.

Ненавидел, мечтал отомстить, строил планы этой самой мести – наивные, детские, уж точно невыполнимые, сладко придумывал, что выхватит из-за пояса меч-кладенец и снесет головы подонкам и ублюдкам, пинавшим его сапогами!..

Только никакого меча не было на поясе, а подонки и ублюдки оказались сильнее.

С тех пор прошло двадцать лет, и он снова оказался не готов!..

Кровь ударила в голову так тяжело и сильно, что стало больно в ушах, он стремительно поднялся с лавочки и пошел непонятно куда. В глазах плыло и дрожало – от ненависти. Не той детской, мальчишечьей, выползшей из сознания, как старый удав, а от настоящей, взрослой, требующей немедленного утоления, похожей на молодую кобру.

Он знал, что утолить ее будет непросто.

Его снова били, а он ползал на коленях по детской площадке. Его били, а он только закрывал руками голову, почти теряя сознание от боли. Его били, а он даже не мог сопротивляться, потому что был не готов – опять, опять, как двадцать лет назад!..

Алекс распахнул куртку, ему стало невыносимо жарко, только руки были ледяными – от ненависти.

Он найдет и уничтожит того, кто так его унизил. Найдет, чего бы это ему ни стоило, и тогда еще посмотрим, удастся ли змеям, впившимся ядовитыми зубами в сознание, сожрать его до конца! Правда, он сам не знал, много ли в нем осталось… человеческого и сколько останется к тому времени, когда борьба будет окончена.

Может, и бороться не имеет смысла?..

– Здрасте, – сказали за его спиной, и он повернулся резко, всем корпусом, сжимая ледяной рукой свой тяжеленный зонт. – Меня Анна Иосифовна прислала. За вами, что ли?..

Машина стояла очень близко, а он и не слышал, как она подъехала, – должно быть, от звона в ушах!..

– Садитесь.

Алекс постоял, прогоняя ненависть – и старого тяжелого удава, и молодую стремительную кобру, – и забрался внутрь.

– Чего ж вы с остановки-то ушли? Анна Иосифовна сказала, что вы на остановке будете!

– Ну да, – согласился Алекс, глядя в окно.

Водитель покосился на него и покрутил головой – странный какой-то парень, не то больной, не то просто не в себе. Впрочем, хозяйка привечала всяких, еще и не такие приезжали! Она уважительно говорила о них, что – писатели, художники, но водитель, тертый калач, был уверен: все эти художники от слова «худо». А уж писателей нынче развелось столько, что вот кинь камень в собаку, а попадешь в писателя, и все они попросту морочат хозяйке голову. На жалость бьют, а она легковерная очень, тоже малость не от мира сего!.. Нет, добрая, конечно, душевная, грех жаловаться, но юродивая маленько. Вот почему оно так в жизни, а?.. Сплошная несправедливость! Такие бы деньжищи ему, а не полоумной бабке! Уж он бы знал, как с ними управиться!.. Писателей с художниками всех поразогнать, нахлебников этих, особняк в деревне продать к чертовой матери, завести автомойку и кафешку с музыкой – вроде бизнес, – купить квартиру в Сочи и зажить по-человечески. Ан нет!.. Бабке все, а ему, молодому, здоровому, предприимчивому, ничего, знай баранку крути. Вот почему так выходит, а?..

Машина миновала лес, перелетела по мосту речку и въехала в аккуратный поселочек, очень веселый. Домики все были справные, ухоженные, заборы целые, не завалившиеся, кое-где в палисадниках еще цвели поздние хризантемы.

– А это Юрьево или Козлово? – вдруг спросил пассажир, глядя в окно.

Водитель опять фыркнул – довольно громко, чтоб тот уж точно фырканье услышал.

– Козлово в другой стороне, – и он махнул рукой, показывая, в какой именно. – А до Юрьева не доехали еще!

Художник или писатель, что ли, на него даже не взглянул, все продолжал в окно таращиться, вроде там чего интересное было!..

Анна Иосифовна жила далеко от дороги, и какое-то время машина катила по сельским улочкам, тихим, пустынным, по-осеннему умиротворенным. Здесь, в глубине, дома были богаче, заборы выше, ворота тяжелее.

Ворота, в которые въехала машина, оказались еще и в некотором роде произведением искусства, со шпилями, башенками, пиками и литыми розами. За ними простирался пожелтевший газон, а за газоном шли аккуратно подстриженные кусты, и крыша беседки угадывалась между соснами, и вдалеке на чистой веселой плитке под чугунным фонариком стояла онегинская скамья.

Ай да Анна Иосифовна!..

Сама хозяйка ожидала его на крылечке, придерживала на груди белый пуховый платок, самоцветные перстни благородно играли и переливались на ухоженной, совсем не старческой руке, облитой жидким лучом осеннего солнца.

Алекс вздохнул. Картинка была хорошо продуманной и очень красивой.

– Здравствуйте, Анна Иосифовна!

Он взбежал на крыльцо и галантно приложился к ручке. Гусарствовать в полной мере не позволял ноющий бок, но он старался изо всех сил.

– Алекс, душа моя, что это у вас телефон выключен?.. Я беспокоилась! И вы бледны! Или мне показалось?..

– Показалось, Анна Иосифовна. – Твердо глядя ей в глаза, он улыбнулся, и она моментально поняла, что расспрашивать не стоит.

– Я заждалась совсем! Коля вас сразу нашел?..

– Спасибо за заботу, Анна Иосифовна, все отлично.

– Пойдемте в дом, на улице сегодня совсем холодно. – Она обвела любовным взором сад. – А какое жаркое было лето! И осень, слава богу, настоящая, как у Бунина. Я, грешным делом, люблю все настоящее. Подделок не терплю.

Это Алекс уже давно понял. Главного пока не понимал: сама хозяйка – настоящая или подделка?..

В доме пахло полиролью и свежим хлебом. Солнце плескалось в натертых до блеска квадратиках паркета. В круглой вазе посередине стола сияли лохматые разноцветные астры.

А где ж камин?.. Камин непременно с мраморной полкой, уставленной штучками и фигурками? И рядышком кресло-качалка с уютным пледом, чтобы особенно приятно читалось и легко думалось?..

Вместо камина была самая настоящая печь, занимавшая весь простенок. Алекс подошел и стал рассматривать голландские изразцы с изображениями парусных лодок, шкиперов в зюйдвестках и рыбаков с сетями.

– Нравится, Алекс?..

– Очень! – Он обернулся, глаза у него блестели. – Очень!

– Вот и славно. Вам чаю или лучше кофейку?..

– А?.. – Он осторожно трогал плитки, как будто боялся, что они рассыплются. Плитки были теплыми, нагретыми солнечными лучами. – Мне… чаю, наверное.

– Или все же кофе? – И хозяйка рассмеялась уютным довольным смехом.

Ей нравилось, что этот странный человек рассматривает ее покои с таким искренним восхищением. Все люди для нее делились на тех, кто «понимает», и тех, кто «не понимает». «Непонимающие» изгонялись из ее жизни раз и навсегда.

«Я слишком стара, – говорила в таких случаях Анна Иосифовна, – чтобы тратить остаток дней на разных болванов!»

Александр Шан-Гирей, кажется, как раз «понимал» и явно был не болваном.

– Алекс?..

– Да-да. Сию минуту, Анна Иосифовна.

Ему как будто жаль было расставаться со шкиперами, моряками и Северным морем, где холодный ветер надувал тугие паруса. У его бабушки Лели когда-то была книжка со старинными гравюрами, на которых как раз изображались бриги и клиперы и холодный ветер точно так же надувал их черно-белые паруса!.. Куда-то она подевалась после того, как бабушка умерла, и Алекс никогда ее больше не видел.

Он постоял еще немного, провел кончиками пальцев по теплым изразцам, повернулся и замер.

Хозяйка смотрела на него внимательно и настороженно, исподлобья, и в ее лице, вдруг потерявшем моложавую свежесть, Алекс увидел ненависть и страх.

…Она что-то скрывает. Или кого-то боится. Меня?.. Что она может знать обо мне?..

В конце концов проклятая коробка все-таки грохнулась! Сразу было понятно, что она грохнется – стояла неустойчиво и как-то боком, а он все швырял и швырял в нее разные предметы, словно в помойку!

– Володя! – жалобно вскрикнула Жанна, самая молодая и впечатлительная сотрудница его отдела, и ринулась подбирать.

– Что?! – рявкнул он, и она попятилась, испугавшись.

– Упало же…

– Я вижу.

Он дернул с пола коробку. Оставшееся в ней барахло жалобно звякнуло, и, зарычав, он вывалил все на пол, в общую кучу, и впрямь выглядевшую непристойно и жалко, как мусорная.

…Это все, что ты нажил на своей хреновой работе?! Вот эта самая куча мусора, и больше ничего?!

– Володька, не бузи, – с осторожным добродушием посоветовал заместитель из-за своего компьютера. – Сделанного не воротишь. Может, оно и к лучшему, что ты уходишь…

– Я не ухожу, – процедил сквозь зубы Владимир Береговой, бывший до недавнего времени начальником IT-отдела. – Меня увольняют.

…Вот именно! Вот именно, что увольняют! И отдел теперь не твой, и заместитель не твой, и эта самая… как ее… Жанна вовсе не твоя сотрудница!

А сделанного, ясный хобот, не воротишь!

Жанна ползала по светлому ковролину, собирала раскатившиеся ручки, разлетевшиеся листки, мятые файловые папки, флешки без колпачков, тюбик термопасты, древнюю дискету с горячо любимой игрой «Warcraft-1», выпущенной, кажется, в 96-м году, и прочую ерунду.

Береговой сверху смотрел на бедняжку Жанну, которая изо всех сил старалась как-то ему помочь, и отчаянно ее ненавидел. Светлые волосы, цепочку позвонков, выступивших под свитером, и даже попку сердечком – все, все!.. Впрочем, ненавидел он не только Жанну с ее попкой! Он ненавидел свой отдел, сотрудников, всех до единого, и начальников – отдельной, яростной, острой ненавистью, от которой темнело в глазах и дышать становилось трудно.

Никогда с ним такого не было!..

– Володь, ты профессионал, – вновь подал голос его бывший заместитель, и этот голос показался Береговому лживым – от ненависти. – Ты ж понимаешь, что у тебя все будет хорошо. Ты сейчас в себя придешь, оглядишься, отдышишься и найдешь работу еще даже лучше, чем в нашем болоте.

– Замолчи, – тихо велел Береговой.

– Чего?..

– Я сказал, заткнись.

– Да ладно тебе психовать, Володька!.. Я ж говорю, что все у тебя…

– У меня? – переспросил уволенный начальник таким голосом, что Жанна проворно, как ошпаренная кошка, подалась от него под стол. – У меня мать второй месяц в больнице! Обширный инфаркт у нее. И если денег не платить, они ее в один момент в общую палату переведут, а там шесть человек! Шесть лежачих бабок, которые под себя ходят! Ты это понимаешь или нет?! И мне некогда оглядываться и в себя приходить, мне за мать платить нужно! И за квартиру тоже! У меня же кредит, черт бы побрал его совсем! Где и чего я сейчас буду искать?! Мне нужно завтра же на работу, ты понял?! Завтра же! А где я ее возьму до завтра, работу?!

И тут он грохнул кулаком по клавиатуре так, что та пластмассово икнула и треснула пополам, и Жанна, таращившаяся из-под стола, зажала уши руками, заместитель отшатнулся в кресле и чуть не упал, а из-за тонкой перегородки закричали:

– Эй, чего у вас там?! Война началась?!

– Да! – заорал Береговой. – Война, блин! Воздушная тревога!

И все смолкло.

– Из-за какой-то суки недотраханной, – выговорил он, странно кривя губы, – из-за дряни последней, чтоб ей сдохнуть!..

– Пойду я покурю, – решил благоразумный заместитель и боком выбрался из кресла. – Где-то тут мои сигареты были?..

– Владимир, а это? – тонким голосом спросила Жанна. – Это ваше?..

Береговой мрачно глянул под стол.

Она протягивала ему носки, немного поношенные, но чистые, которые он всегда держал в ящике, на всякий случай. Мало ли, ноги промочит или дырка какая-нибудь непредвиденная образуется!

Щеки у бывшего начальника моментально порозовели, потом розовый цвет перетек в ярко-алый, и на шее взбухли жилы, толстые и перевитые, как веревки.

– Ой, – тихо сказала Жанна.

– Дайте сюда!

Со всего размаху он швырнул носки в коробку, туда же полетели две половинки клавиатуры, толстая зачитанная книга и прочая ерунда, собранная с пола Жанной.

Ну вот, собственно, и все.

Все?! Теперь уж совсем все?!

– Владимир, я хотела вам сказать, – начала Жанна, старательно не глядя на него, но он не мог и не хотел ее слушать.

– Все! – вслух повторил он то, что вертелось у него в голове. – Все, дорогая Жанна! До новых встреч!

– Нет, просто очень жалко, что вы уходите, потому что с вами так приятно работать и вы так хорошо…

– Я хорошо! – подтвердил Владимир Береговой и подхватил свою коробку. – Я просто отлично!

Жанна побежала и распахнула дверь – видимо, чтобы ему проще было уходить с работы, где он провел последние три года своей жизни, создав отдел из ничего, из воздуха, где ему было интересно и трудно, и казалось, что он нужен и без него не обойдутся.

Ошибался, должно быть. Обойдутся, раз уволили в пять минут, долго не мучили!..

Выйти он не успел. На пороге возникла Леночка или Олечка из бухгалтерии, Береговой почти уперся в нее своей коробкой.

– Ты что, переезжаешь, Володечка? – живо поинтересовалась Леночка или Олечка. Она жевала морковку, держа ее почему-то двумя пальцами, как сигарету. – А куда? Ты же вроде только что перегородку поставил!

Из-за этой самой перегородки выглянул кто-то из его сотрудников – то есть бывших, уже не его! – окинул взглядом мизансцену и скрылся.

– Что нужно?

– Или тебя повысили?

– Меня уволили.

Леночка или Олечка прыснула со смеху и махнула на него морковкой.

– Да ладно!

Береговой плюхнул свою коробку на ближайший стол. В коробке жалобно всхлипнуло.

– Что нужно-то?..

Леночка или Олечка перестала хрупать, и лицо ее отобразило тревогу.

– Нет, правда, что ли?..

Жанна, на которую та посмотрела, горестно закивала. Леночка или Олечка сглотнула и округлила глаза.

– Володечка, как же это?.. А почему мы не знаем?.. Нет, а как же мы теперь будем, если ты…

Береговой молчал, на шее опять надулись страшные перевитые жилы.

– А я… я вообще-то за чайником, Володь, – разглядывая его, сказала Леночка или Олечка. – Ты… починил?

Береговой прошел к стеллажу и распахнул створки.

– Который ваш?

На полке помещались три электрических чайника и одна микроволновка.

– Вот этот, синенький!

– Забирай.

– А ты починил, да? – не ко времени возрадовалась Леночка или Олечка. – Вот спасибо тебе большое! А то мы все к соседям за кипятком ходим, побираемся! И сухомятка эта надоела, даже супчику не заварить! Ты молодец, Володечка!

Она сунула в рот морковку, подхватила чайник и уже почти выпорхнула из отдела, но вдруг остановилась, видимо вспомнив.

– Нет, ты правда… того?

– Правда.

– А… куда ты теперь?

– За кудыкину гору! – рявкнул совершенно изнемогший от горя Береговой и подхватил свою коробку. – Давай. Пока.

Леночка или Олечка с чайником в объятиях выкатилась в коридор, а уволенный подумал немного, плюхнул коробку обратно и взялся за телефон. Жанна смотрела встревоженно.

– МарьПетровна, – скороговоркой выпалил он в трубку, – здрасте, это Володя Береговой. Так получилось, что я… В общем, меня не будет, так что вы печку заберите. Нет, почему, работает. Я сделал. И Татьяне Евгеньевне из кадров скажите, чтоб за чайником зашла, ладно?.. Да нет, все в порядке. Не за что, МарьПетровна. До свидания.

Привычным движением он сунул было трубку в задний карман джинсов, но спохватился и аккуратно вернул ее на аппарат.

– Материальные ценности раздайте владельцам, – велел он Жанне и опять взялся за коробку. – Микроволновка из первой редакции, чайник один из кадров, а второй я забыл откуда. Вроде Настя приносила, секретарша Анны Иосифовны. Я все починил.

– А… зачем вы их чините? – осторожно поинтересовалась Жанна.

– Они ломаются, вот я и чиню, – объяснил Береговой. – Просто никто толком не знает, чем на самом деле занимается IT-отдел! Я три года объяснял, но никто до конца не понял. Все думают, что раз мы разбираемся в компьютерах, значит, в чайниках уж точно разберемся. И несут. А мне проще два контакта перепаять, чем объяснения объяснять, от царя Гороха и до наших дней! До свидания, Жанна! Всем привет.

И ушел.

Жанна посеменила за ним, но у него была совершенно непреклонная спина, и она сначала притормозила, а потом и вовсе отстала. Посмотрела ему вслед и вернулась в отдел, где было уже полно народу, как будто все это время сотрудники прятались за шкафами и шторами!.. Отдел гудел и сотрясался от негодования, как паровая машина братьев Черепановых. Предлагались петиции, воззвания и коллективные письма в защиту.

Владимир Береговой, ничего не знавший о поднявшейся ему вслед буре, решил, что в лифте ни за что не поедет – опять расспросы, сочувственные взгляды и неловкость, сродни той, что всегда испытывают здоровые в присутствии тяжелобольного, – и стал спускаться по лестнице.

Вообще-то он все время бегал по лестнице, лифта не дождешься, а дел полно, везде нужно успеть. Ему нравилось торопиться и успевать или не успевать, и он даже в этих чертовых чайниках научился разбираться, потому что без него никто не стал бы разбираться!

Из-за коробки, прижатой к животу, он не видел ступеней и шел медленно, и его догнала Ольга из отдела русской прозы. Догнала и крепко взяла за локоть.

– Володь, постой.

– Я ухожу.

– Мне нужно с тобой поговорить.

Он посмотрел неприязненно.

Эта Ольга, будь она неладна, нравилась ему, поэтому он всячески ее избегал и демонстрировал безразличие. Сейчас она была ему совсем некстати. Она не должна видеть, как он убирается прочь, поджав хвост, будто собака, которую пинком выкинули из дома!

– Если у тебя опять сеть висит, это больше не ко мне.

– Володя, мне нужно с тобой поговорить. Прямо сейчас. Это очень важно.

– Я ухожу, – повторил он нетерпеливо и дернул головой.

– Ты уходишь из-за меня. – Она как будто споткнулась и остановилась, и ему пришлось остановиться тоже. – Тебя мадам Митрофанова уволила из-за фоток в Интернете, да?

– Да.

– Ну вот. – Она отвела глаза в сторону и вздохнула очень решительно: – Это я их выложила.

– Поздравляю, – произнес Береговой, не зная, что еще сказать.

Они помолчали, стоя посреди лестницы.

– Это я виновата, Володя.

– И что из этого? Ты решила раскаяться? Ну, вот тебе отпущение грехов, дочь моя, а я пошел.

– Что ты заладил – пошел, пошел!.. Мне нужно кое-что тебе показать, очень важное. И это, – она понизила голос и придвинулась к нему, – имеет отношение к убийству. Понимаешь?..

…Ты что-нибудь понимаешь? Ты понимаешь только, что ее грудь, упакованная в плотный шелк блузки, почти касается твоего локтя – ей-богу! – и от ее волос пахнет упоительно, и она что-то говорит, и ты видишь, как она складывает губы, и блестит сережка в мочке нежного уха.

Убийство?.. Какое убийство?..

– Володь, да проснись ты! Ну, если хочешь на меня наорать, наори, только не молчи! – Но он все молчал, и она нетерпеливо подсунулась еще поближе и понизила голос: – Я выяснила, что в этом деле замешана твоя мадам!

Он отступил и уперся задницей в перила – так, чтобы Ольга его не касалась больше, – и переспросил:

– Какая мадам? В какое дело?..

– Митрофанова, господи, какая же еще!.. А замешана она в убийстве! Пошли, я покажу!

Алекс не отводил глаз и не шевелился, и Анна Иосифовна дрогнула первой. Вдруг моргнула и заговорила очень фальшиво, и задвигалась слишком суетливо:

– Алекс, душа моя! Ну, что же вы?.. Чай давно готов, вот-вот остынет, а остывший чай – уже не чай!.. Садитесь вот здесь, отсюда отлично видно изразцы, и вы сможете продолжать ими любоваться. Мне очень приятно, что их оценили!.. Вы знаток прикладного искусства?..

Он помедлил.

– Скорее нет, – и, сжалившись, отвел глаза от ее лица. – Знаю немного, когда-то проходил в университете. В основном про немецкую майолику.

Из серебряного чайника Анна Иосифовна наливала в тонкую чашку крепчайший чай, похожий в солнечном свете на расплавленный янтарь.

– Вот как! Какую же немецкую майолику проходят в университете? Кружки Гиршфогеля?.. – Это было сказано с некоторым пренебрежением.

– И еще рейнские, и «штангенкруг».

– А Лимож? Не любите?

Алекс улыбнулся и пригубил чай, чувствуя себя бедным студентом в заношенном сюртучишке, внезапно угодившим за обеденный стол в профессорском доме.

– Ну, это уже Франция, а не Германия, Анна Иосифовна. И там делали эмаль, насколько я помню.

– Да-да. – Хозяйка, совершенно успокоившись, устроилась напротив и улыбнулась поощрительно поверх тончайшего фарфора. – В пятнадцатом веке в Лиможе как раз научились покрывать металл эмалевыми красками. Я ничего не путаю?..

Видимо, все-таки экзамен, решил Алекс. Занятно.

В последнее время он только и делал, что сдавал экзамены, и все проваливался!..

– Нет-нет, абсолютно верно. Рисунок вырезали на металле, а углубления заполняли черной эмалью. После этого обжигали первый раз, а потом уж накладывали остальные краски и вновь обжигали. Иногда использовали белый и золотой цвета, а, например, Жан Пенико изображал совсем сложные сюжеты.

– Что вы говорите?!

– Библейские и исторические сцены, – подтвердил развеселившийся Алекс. – Влияние в основном, конечно, фламандское, а впоследствии немецкое и итальянское.

– Плюшки прямо из духовки. Моя Маргарита Николаевна только перед вашим приходим достала! Угощайтесь, Алекс. Вот с изюмом, а эти с сахаром, классические. Вы какие больше любите?

Видимо, это означает «отлично». Ставлю в зачетку.

– Я всякие люблю, Анна Иосифовна. – Он посмотрел ей в глаза. – Ваша Маргарита Николаевна просто волшебница. Передайте ей мое восхищение.

– С удовольствием! Она будет счастлива. Вы курите?.. Если да, вот пепельница, и не стесняйтесь! – Хозяйка придвинула к нему некий хрустальный сосуд сказочной красоты, брызгающий во все стороны разноцветными бликами. – Ахматова всегда говорила, что курение…

– Это цепь унижений, – закончил Алекс. – Все время нужно у кого-то спрашивать разрешения!

– Н-да, – задумчиво пробормотала она себе под нос. – Вот тебе и на…

И не меняя тона:

– Вас когда-нибудь унижали, Алекс?

– Да.

– Я не выношу унижений. – Она раздула тонкие ноздри. Звякнул фарфор, и сделалось так тихо, что слышно стало, как с той стороны стекла назойливо и утробно гудит поздняя муха.

Анна Иосифовна стремительно поднялась и легким, совсем девичьим шагом отошла к пузатому буфету и тотчас же вернулась. В руках у нее была китайская коробочка с желтым богдыханом на крышке. Анна Иосифовна достала сигаретку и спички и, привычно чиркнув, быстро закурила.

Алекс смотрел на нее во все глаза.

Курить в издательстве «Алфавит» было строжайше запрещено, практически под страхом увольнения. В отделе кадров ему сообщили, что генеральная директриса с курением борется беспощадно и всерьез, как активист движения «За здоровье нации».

– Я долго терпела, – продолжала хозяйка. Сигарета дымилась у нее в руке. – Должно быть, нельзя было так долго!.. Но я… смалодушничала, Алекс. И поплатилась!

– За что?

– В том-то все дело. – Она боком присела на стул и прикрыла глаза. Алекс никак не мог взять в толк, играет она или переживает всерьез. – Я не знаю, за что. И это тоже унизительно, понимаете?

– Не совсем, – сказал он осторожно. – Вы говорите об… убийстве?

– Убийство – последнее звено. Все началось давно, и меня предупреждали о том, что может случиться самое худшее, но я не верила, конечно!

За плечом произошло какое-то движение, Алекс оглянулся, Анна Иосифовна повелительно махнула рукой, и створка тихонько притворилась.

…Кто там может быть? Ах да! Кудесница Маргарита Николаевна с очередной порцией пирогов на блюде!

Или нет?

В этом странном и прекрасном доме все не то и не так, как кажется на первый взгляд!..

– Я в неудобном положении, – вдруг заявила Анна Иосифовна. – Я ничего о вас не знаю, и мне вас, прямо скажем, навязали, но у меня нет выбора. Вы должны узнать обо всем, а я, видимо, обязана вам рассказать.

– Давайте я попробую, – предложил Алекс. – А вы скажете, прав я или нет. Хотя бы в том, что мне удалось понять. На данный момент.

Прищурившись, она посмотрела на него.

– Н-ну, попробуйте.

– Некоторое время назад вы стали получать письма с угрозами. Кстати, как они приходили? По электронной почте?..

Она кивнула.

– Вначале вы вообще не обращали на них внимания и просто удаляли. Потом они стали вас раздражать. Затем вы забеспокоились. Потом, видимо, испугались.

– Те, что я распечатала для вас, самые безобидные, поверьте мне!..

Алекс помедлил.

– Верю, – согласился он так, как будто вовсе не соглашался. – Очень неосмотрительно было с вашей стороны оставлять их на столе, Анна Иосифовна!

– Да, но я не предполагала, что в день вашего первого появления в издательстве случится это чудовищное убийство! – Она опять раздула ноздри.

…На что она сердится? На него за то, что он появился в издательстве, или на то, что произошло убийство? Да еще такое… неэлегантное!

– Я собиралась спокойно побеседовать с вами, но в этот момент вдруг началось это светопреставление, а потом, – она махнула рукой, – мне уже было не до записок. Впрочем, вы видели сами!..

– Видел, – опять согласился Алекс так, как будто вовсе не соглашался. – Кто еще знал о том, что вам угрожают? В издательстве знали?

– Нет, – быстро сказала она и решительно потушила в пепельнице сигарету. – Никто не знал.

Слишком быстро и слишком решительно.

– Вы поймите, Алекс, у нас совершенно особенная обстановка! Мы действительно одна семья, хотя у нас работает несколько сотен человек, а если считать склады и оптовые базы, почти две тысячи! И я сделала все для того, чтобы люди на самом деле болели за дело, которому они служат! Служить книгам – это прекрасно! Мне даже представить страшно, что было бы, если б я затеяла, например, внутреннее расследование!..

Алекс удивился – совершенно искренне.

– Вы хотите сказать, что служба безопасности тоже не в курсе?!

– Никто не в курсе. Только я и…

Она вдруг замолчала. Он ждал.

– Хотите чаю, Алекс? – спросила она совершенно другим тоном, светским, легким, угощающим.

– Так, – сказал он скорее себе, чем ей. – Значит, служба безопасности нам ничем помочь не может.

– Я все время удаляла из почты все эти гадости! Ну, у меня просто не было сил на это смотреть! Я сохранила только последние, которые вы нашли у меня на столе.

– Их нашел ваш заместитель. И немедленно поставил в известность еще одного вашего заместителя, вернее, заместительницу.

Анна Иосифовна пожала плечами:

– Теперь это уже не имеет значения. После убийства вряд ли мне удастся восстановить репутацию издательства! И если бы вы только знали, Алекс, как я ненавижу человека, который посмел вторгнуться в мой мир! Вторгнуться, нагадить в нем и исчезнуть! Как же я его ненавижу!

Алекс знал такую ненависть – острую, обжигающую, не дающую дышать. Знал так хорошо, как будто она была его собственной!.. Впрочем, у него ведь есть и своя, должно быть, точно такая же.

– Убитый… имеет какое-нибудь отношение к «Алфавиту»?

– Никакого. Он не наш. Личность пока не установили, так мне сказали в милиции.

– Странно, – задумчиво произнес Алекс. – Вот это на самом деле странно.

– Что?..

Он поднялся, подошел к печке и потрогал гладкие теплые изразцы.

– Я был уверен, что этот человек – сотрудник издательства и его имя будет легко установить. Иначе совсем непонятно, как он оказался в том коридоре, да еще в рабочем комбинезоне!.. Как он туда попал? Кто его пустил? Зачем? Мимо ваших церберов муха не пролетит, а он просто так зашел?!

– Каких… церберов?

Алекс улыбнулся.

– Тех, которые сторожат двери, Анна Иосифовна, – пояснил он. – В первый раз я объяснялся с ними, наверное, минут двадцать! Кто я такой и что именно мне нужно в вашей… цитадели!

Анна Иосифовна улыбнулась в ответ – довольно натянуто.

– Не в цитадели, Алекс! В обители! Вы же именно это хотели сказать?..

– Как я мог перепутать, – пробормотал он, – цитадель с обителью?..

Они помолчали – каждый о своем.

– Расскажите мне о ваших заместителях, – попросил Алекс. – Я же должен с кого-то начать!..

– Катюша – отличный управленец…

– Кто это – Катюша?

– Катюша Митрофанова, – с некоторым недоумением пояснила Анна Иосифовна. – Первый заместитель. Она довольно бойка, и подчас не там, где надо, но вполне управляема и профессиональна. Хотя вот сейчас сделала, с моей точки зрения, страшную глупость! Зачем-то уволила Володю Берегового, а он прекрасный мальчик, просто прекрасный! Отличный работник, и мама у него нездорова!.. Впрочем, это неважно. Саша Стрешнев выбился из редакторов, и начальник из него, прямо скажем, никакой. Зато у него отличное чутье, я бы даже сказала – нюх. Он за версту определяет перспективных авторов и умеет с ними работать. Вадик был еще лучше, но с ним пришлось расстаться. Вадим Веселовский. – Она снова закурила и помахала спичкой, на конце которой трепыхался крохотный огонек. Огонек мигнул в последний раз и погиб. – Вы пришли на его место.

– Почему пришлось расстаться?

– Алекс, прошу меня извинить, но я готова отвечать на любые ваши вопросы, связанные с… ужасным происшествием. Вадим с ним никак не связан, поверьте мне! И причина его ухода не имеет никакого отношения…

– Ко мне, – закончил Алекс.

– К делу, – мягко поправила Анна Иосифовна.

– Вам именно… пришлось расстаться? Или он ушел сам?

– Алекс, уверяю вас, эта история тут совершенно ни при чем!

– Значит, какая-то история все же была?

Старуха не дрогнула и не отвела глаз.

Впрочем, Алекс уже всерьез сомневался, что она старуха!.. Может, по ночам она превращается в Василису Премудрую и, взмахнув рукавом, пускает лебедей по озерной глади!

У них все совсем не так, как кажется на первый взгляд. Вот и Митрофанова оказалась Катюшей – кто бы мог подумать!

– Вы давно ее знаете, Анна Иосифовна?

– Простите?

– Катюшу, – пояснил Алекс. Эта самая «Катюша» выговорилась им с некоторым усилием. – Вашу заместительницу?

– Ах, боже мой, конечно, давно! Алекс, я их всех знаю сто лет! Они выросли у меня на глазах!..

…Интересно, она скажет, что все сотрудники для нее как любимые дети, или нет?..

– Кто из них вырос у вас на глазах?

– Саша, – ответила она с недоумением, как будто он спрашивал о чем-то совершенно очевидном и всем известном. – Сашу Стрешнева я помню совсем ребенком! Мы очень дружили с его отцом, он руководил одним из крупных издательств. Мать, кажется, работала в каком-то детском журнале и ничего собой не представляла. – Это было сказано с некоторым пренебрежением. – В детстве Саша был вылитый отец, удивительно даже!.. Настоящая ленинградская порода, если вы понимаете, о чем я говорю.

Алекс промолчал.

– Слишком благородный, – пояснила Анна Иосифовна. – Слишком незащищенный. Жил очень трудно, и как только у меня появилась возможность надежно его устроить, я немедленно пригласила его на работу.

– Получается, что Стрешнев в «Алфавите» со дня основания?

– Ну, может быть, не с самого первого, но – да. Мы вместе начинали.

– А Митрофанова?

– Катюша работает пять лет. Нет, уже шесть, в ноябре будет шесть!.. Я знала ее бабушку. У Катюши тоже очень, очень непростая судьба, она появилась как раз в тяжелое для себя время и поначалу была такая неуверенная, очень запуганная девочка! Я даже на совещаниях старалась к ней не обращаться, она совершенно не могла выносить, когда на нее смотрят! И говорила почти шепотом.

Алекс вспомнил, как Митрофанова ефрейторским голосом спрашивала у него: «Вы кто?!» – и выясняла с пристрастием, не привез ли он бумаг от некоего Канторовича. Н-да… Неуверенная в себе, запуганная девочка с непростой судьбой, как бы не так!..

– Вадим Веселовский тоже… аксакал? И тоже был неустроен, когда вы его приютили?

– Алекс, вам хочется меня задеть?

Ему очень хотелось ее задеть, ну, просто невыносимо! Может, потому, что в каждом ее слове он подозревал ложь и фальшь, или потому, что его самого Анна Иосифовна тоже подобрала «в трудное для него время», и он сам нынче на редкость «не защищен» и не может выносить, «когда на него смотрят»!.. Ноты разные, а пьеса та же, и за роялем все та же Анна Иосифовна.

– Впрочем, вы человек новый и имеете право на непонимание, – вдруг заявила то ли старуха, то ли Василиса Премудрая, кто-то из них двоих. – Вадим пришел одновременно с Катюшей.

– Вы хорошо знали его отца? Или бабушку?

Анна Иосифовна рассмеялась, очень живо, и принялась составлять чашки на серебряный поднос. Этот странный молодой человек нравился ей, и, похоже, она в нем не ошиблась.

– Вадима я нашла, кажется, через кадровое агентство. Нынче все очень удобно устроено! Кого угодно и что угодно можно найти или в Интернете, или через какое-нибудь агентство! Правда, Алекс?..

Пусть не думает, что только он один способен на провокационные вопросы! Он посмотрел внимательно, и Анна Иосифовна похвалила себя.

– У них был такой красивый, такой… старомодный роман!.. – продолжала она, собирая посуду. – А потом все закончилось, и ему пришлось уйти.

– Роман… с кем?

– С Катюшей! С Катюшей Митрофановой! Мы все надеялись, что они поженятся и будет свадьба, а потом, бог даст, крестины, но ничего не вышло. Очень грустная история.

– Вадим Веселовский уволился сразу после грустной истории?

– По правде сказать, это я его уволила. – Она вздохнула. – Современные молодые люди, даже лучшие из них, слишком толстокожи, знаете ли… Ему бы и в голову не пришло уйти. Он продолжал работать, несмотря на то что Катюша стала похожа на тень и день ото дня чувствовала себя все хуже и хуже.

– Это из Чехова? – быстро спросил Алекс, не успев поймать себя за хвост. – «Цветы запоздалые»?.. Княжна Маруся день ото дня чувствовала себя хуже и хуже, а доктор не обращал на нее никакого внимания?!

– Алекс!

Кажется, ему наконец-то удалось ее рассердить.

Анна Иосифовна негодующе подвинула серебряный поднос, опустилась в кресло и захохотала.

– Вы невозможный! – заявила она с удовольствием, похохотав немного. – Впрочем, талантливые все невозможные!.. Хотите кофе? Или поесть? Моя Маргарита Николаевна…

– Что вы сказали?

– Я предложила вам поесть, – повторила Анна Иосифовна весело. – Чай – это прекрасно, но мне почему-то хочется вас накормить!..

– Нет. – У него взмокло между лопаток. – Что-то про талант.

– А-а, – протянула она. – Талант – это всегда трудно, Алекс. Так как насчет обеда? Или прогуляемся немного? Мне нравится с вами болтать! Мы же просто болтаем, правда?..

…Она знает обо мне. И пытается это сказать. Но этого просто не может быть. Никто ничего обо мне не знает. Не должен знать! Как только станет известно хоть что-то, все пойдет прахом. Даже некое подобие жизни, которой я живу сейчас, закончится. А мне бы этого не хотелось. Ох как не хотелось бы!..

Алекс перевел дыхание, и вдруг какое-то движение за окном привлекло его внимание.

Он посмотрел, и кровь ударила в голову так, что зазвенело в ушах.

По лужайке стремительно и бесшумно неслась страшная черная собака. Он уже видел эту собаку – когда его били на детской площадке.

Сгусток тьмы. Призрак.

– Что это?!

Анна Иосифовна оглянулась встревоженно и быстро подошла к нему.

– Что с вами, Алекс?..

Он, не отрываясь, смотрел за окно.

Никого не было на лужайке. Между двумя ударами сердца собака как в воду канула.

В «Чили», как назло, было полно народу, и Владимир Береговой, уволенный начальник IT-отдела, прошел в самый дальний угол, сунул свою коробку между диванами, забился в тень и замер, уставившись в пол и всем своим видом демонстрируя, что его приволокли сюда против его воли и почти что силой.

«Чили» в издательстве «Алфавит» именовалось просторное помещение на первом этаже, декорированное в восточном стиле – с низкими диванами, драпировкой на стенах, покойным светом и столиками на толстых слоновьих ногах. Не хватало разве что кальянов, нагих гурий и музыкантов, наигрывающих на удде. Здесь принимали гостей попроще, тех, что не удостаивались приема во дворце, на «бабкином» пятом этаже, вели не слишком важные переговоры, встречались с авторами по текущим делам и просто забегали поболтать и выпить настоящего кофе, который варил в настоящем кофейнике хмурый молодой человек, настоящий турок. Помещение было придумано и обставлено, разумеется, Анной Иосифовной, а откуда взялось экзотическое название, никто не помнил. Кажется, произошло оно от слова «chill-out», значения которого никто хорошенько не знал, но Анна Иосифовна, помнится, настаивала, что издательству совершенно необходима «зона отдыха», то есть этот самый «чилл-аут». Потом заключительная часть непонятного слова утратилась, и осталось просто «Чили».

Сегодня здесь были Стрешнев с писательницей Маней Поливановой, известной широкой публике как Марина Покровская, Надежда Кузьминична с кем-то из своего отдела, Беляев из службы безопасности с чашкой кофе и газетой и – Береговой удивился – уволившийся некоторое время назад Вадим Веселовский.

Веселовский издали кивнул, и Береговой кивнул в ответ, маясь от неловкости.

Зачем Ольга его сюда притащила?! Он больше не имеет никакого отношения к этому миру. Он такой же уволенный, как и этот самый Веселовский, никому здесь нынче не нужный, чужой и далекий! На место Веселовского уже пришел другой, со странной двойной фамилией, и на место Берегового завтра тоже кто-нибудь непременно придет.

У нас незаменимых нет, ясный хобот!..

– Кофе будешь, Володя?..

– Оль, давай говори, что хотела, и я поеду. Кофе мне не надо.

Она горестно на него посмотрела. Этот взгляд должен был означать, что ей очень нелегко, она так виновата перед ним, а он ничем ей не помогает, сердится, брыкается, упирается!..

Впрочем, он прав. Из-за нее его уволили. У него есть основания сердиться.

– Вот смотри, – она распахнула ноутбук, который все время держала под мышкой, и уселась рядом с ним, очень близко. Он покосился и коротко вздохнул. – Помнишь, Митрофанова сказала, чтоб никто не смел фотографировать, она всех уволит, если что-то появится в Интернете? Ну, в тот день, когда человека убили?..

– Помню.

– Ну, я фотографировала, конечно. Я хотела детектив придумать. Только настоящий, а не какую-то там лажу, как все эти пишут!.. – И она подбородком показала на писательницу Поливанову, которая в отдалении что-то громко втолковывала Стрешневу.

– В каком смысле… настоящий? – не понял Береговой.

– Ну, чтобы труп был настоящий, понимаешь? И расследование тоже! Как в реалити-шоу! Я хотела в своем блоге это обсудить, и чтоб мы все вместе нашли убийцу. А для этого нужны фотографии с места происшествия. Как можно больше фотографий!

Экран ноутбука осветился, синие блики легли на ее светлые волосы, сделав их серебристыми, сверкающими, как у инопланетянки.

– Преступник всегда оставляет следы, понимаешь? – Она мельком глянула на Берегового и опять уставилась в экран. – Только у плохих авторов преступники бестелесные и бесполые существа, а на самом деле следы всегда есть, их просто нужно поискать! И я снимала подряд все, что на глаза попадалось. А потом фотки выложила в блоге и бросила клич: кто первый найдет улику. Володь, ты чего?..

Он молча смотрел на нее. Ему было противно. Оказывается, все началось не в ту секунду, когда сука Митрофанова решила его уволить, а тогда, когда милая девушка Оля из отдела русской прозы захотела поиграть в детектив с «самым настоящим трупом»! А поплатился за это он, Владимир Береговой!

– Но никто не нашел никаких улик, – продолжала милая девушка, – представляешь?..

– Оль, ты что? Дура? – обидно спросил он и поднялся. – Выпусти меня, я пойду.

Она потянула его книзу за джинсы, заставив снова сесть.

– Ты не дослушал! Никто ничего не нашел, а я нашла!

– Поздравляю тебя, – сказал Береговой брезгливо.

– Да, да! – жарко выговорила она и пунцово, некрасиво покраснела. – Я знаю, что дура и во всем виновата! Но все-таки посмотри!..

– Ты ни в чем не виновата, но разыгрывать спектакли в Интернете с настоящим трупом, по-моему, маразм. Я даже… – Он хотел сказать что-нибудь старомодное и до ужаса банальное, вроде того, что он такого от нее не ожидал, но она перебила:

– Вот смотри. Видишь, у него из кармана выглядывает?..

Береговой посмотрел на фотографию в компьютере.

– Это пропуск, – на ухо ему одними губами выговорила Ольга. – Если вот так приблизить и увеличить, его отчетливо видно. Там даже буквы можно разобрать!

Береговой еще раз посмотрел. Ольга вертела на мониторе фотографию лежащего ничком мужчины, то приближала, то отдаляла, и Владимир невольно заинтересовался.

– Ну, возможно, это пропуск, – согласился он. – И что из этого следует?

– А теперь сюда смотри! – И она вывела на монитор следующую фотографию – тот же человек, лежавший в той же позе.

– Ну и что?

– Ты ничего не замечаешь?

Он пожал плечами.

– Ну вот! – торжествующе зашептала она. – И никто не заметил! А я заметила! На этой фотографии пропуска у него в кармане нет! Куда он мог деться? Труп не трогали, не переворачивали, по крайней мере, до приезда ментов! А когда менты приехали, нас всех оттуда разогнали, и я уже больше ничего не фотографировала! Ну, вот же, вот!.. Здесь из кармана у него торчит что-то, а здесь уже нет!

Береговой шарил глазами по экрану, переводя взгляд с одной фотографии на другую, вроде точно такую же, и от сознания того, что на них «настоящий» труп, ему было не по себе.

– И я стала искать, куда он мог деться у него из кармана! – продолжала Ольга. – Я их все пересмотрела, эти фотки, и так, и эдак, и с увеличением, и без. Все, что наснимала!.. Я же щелкала все подряд, держала телефон в руке и щелкала. Это Надежда Кузьминична, видишь, в обмороке почти, это новенький, не знаю, как он здесь оказался, это Литовченко попался, а это…

На фотографии был все тот же труп, снятый на этот раз под каким-то другим, неправильным углом, и чья-то смазанная рука в белой манжете с запонкой на переднем плане. В руке зажат прямоугольный кусочек пластика.

– Это она вытащила у него пропуск, твоя мадам!.. Это ее манжета, у нас запонки больше никто не носит, а она как раз в тот день была в костюме!.. И еще шарф какой-то дебильный!.. Я точно помню, Володя! Она увидела пропуск и под шумок его вытащила! Она над трупом сто раз наклонялась, это я тоже помню!

– Зачем?!

– Чтоб никто не догадался, что тот, кто потом стал трупом, к ней приходил! Она же громче всех визжала, что не знает, кто это! И даже хотела Сергея Ильича из хозяйственной службы вызвать, чтоб он его опознал! А она знала, кто он! Потому что у него, у трупа, был ее пропуск!

– Почему ее?

– А потому что там ее фамилия! Я же говорю, буквы можно разобрать!

Береговой хотел что-то сказать, раздумал, переставил ноутбук к себе на колени и почти уткнулся носом в экран. Перелистал фотографии. Сначала так, а потом эдак. Их оказалось очень много, и на каждой – мертвое тело. В равнодушной и отстраненной документальности этих фотографий была просто констатация факта – ну да, мертвое тело, ничего особенного. Объект для исследования, вернее сказать, расследования. Не человек, а именно объект.

Но ведь это был именно человек – до тех пор, пока его не убили!.. И его нельзя, не должно исследовать, как… лабораторный материал!.. Или можно?..

– Ну, вот, вот! Останови, Володя!.. Увеличь эту! Еще, еще! – Ольга придвинулась совсем близко. Красивая девушка – как объект. – Видно не очень, конечно, но буквы можно разобрать. Видишь?.. «О», «в», «а», «ова»! Митрофанова, выходит!

– А может, Кузнецова или Жукова. Иванова подходит. Сидорова тоже. Все, как одна, «ова»!

– Володь, ну ты чего? Если Митрофанова пропуск вытащила, а это она, потому что рука совершенно точно ее, значит, у нее были на то какие-то основания! А какие могут быть основания, кроме ее фамилии?! По ее пропуску все бы догадались, что он к ней шел!

Береговой рассматривал фотографию руки в белой манжете, зажавшей пластмассовую карточку.

Неужели Ольга права?.. Неужели Митрофанова как-то причастна к убийству?.. Ну, может, не причастна, а замешана?.. Ну, допустим, не замешана, но имеет какое-то отношение?..

Это все меняет, если оно так. Если так, значит…

В эту секунду спокойный и умиротворенный «Чили» всколыхнулся, как сонный пруд, в который шлепнулась жаба. Дверь широко и резко распахнулась, сквозняком отдернуло золотистую гаремную штору, и появилась Митрофанова, что-то громко вещавшая в мобильный телефон.

Береговой весь подобрался, турок замер за стойкой со своим кофейником, Надежда Кузьминична уронила свои бумаги, и даже писательница Поливанова, известная митрофановская подружка, не прерывая разговора со Стрешневым, посмотрела в ее сторону с неудовольствием.

– Саша, – оторвавшись от телефона, на весь «Чили» провозгласила Митрофанова, – я тебя никак не могу найти, а ты мне нужен!

– Здравствуй, солнышко, – проворковала Поливанова и двинулась к ней целоваться.

Береговой усмехнулся не без яда. «Солнышко», произнесенное густым Маниным контральто, прозвучало как-то на редкость двусмысленно.

Облобызав Маню, Митрофанова окинула взглядом доселе вполне мирный издательский приют и на секунду задержала взор на уволенном Владимире Береговом. Уволенного Вадима Веселовского она, похоже, не заметила.

– Саш, у вас разговор еще надолго?

Вместо Стрешнева ответила – ясное дело! – Поливанова, попытавшаяся придать своему контральто немного легкомысленного дружелюбия:

– Нет, Катюшенька, мы уже заканчиваем. Это я его задержала, ты извини нас.

…Кто такая эта Катюшенька?! Нету у нас никакой Катюшеньки! Ах да. Митрофанова же Екатерина Петровна!.. Ясный хобот, Катюшенька – это она. Писательница Поливанова ее ласково так называет. Как можно быть ласковой… с Митрофановой?!

– Ну, хорошо, если ненадолго, – громогласно продолжала эта самая Катюшенька. – Саша, там с бумагами от Канторовича приехали, я к тебе направила, человек ждет. Надежда Кузьминична, ты бы зашла ко мне, когда… освободишься! – Это было сказано так, что всем сразу стало понятно: начальница абсолютно убеждена в том, что перед ней сплошь бездельники и тунеядцы, злоупотребляющие служебным положением и лояльностью руководства.

Нагнав на всех уныние, ввергнув в сознание крайней неполноценности и наведя, таким образом, должный порядок, Митрофанова уже совсем было вышла из «Чили», но решила поставить последнюю, так сказать, ударную точку. Или восклицательный знак.

Взявшись за позолоченную латунную ручку, искусно сделанную в виде слоновьего хобота, она помедлила, устремила взгляд в полумрак, в сторону самого дальнего дивана, где здоровенный Владимир Береговой пытался спрятаться за ноутбук, прищурилась и отчеканила:

– Вас ведь уволили, не правда ли?

Береговой медленно поднялся. Ноутбук он держал в руке.

В помещении стало очень тихо.

– Екатерина Петровна, – негромко и предостерегающе окликнул ее Стрешнев, но Митрофанова только повела плечом.

Нужно до конца разъяснить праздным сотрудникам, кто здесь главный – был, есть и будет всегда! Тем более повод отличный и объект вовремя подвернулся под руку, очень удобно получилось.

– Я прошу вас покинуть издательство, – продолжала чеканить Митрофанова. – Как ваша фамилия? Я все время забываю..

Береговой молчал.

– Впрочем, не важно. Вам здесь решительно нечего делать! И вам, – тут она перевела взор на Ольгу, – хорошо бы вернуться на рабочее место. Вы ведь пока еще здесь работаете!

На «пока еще» она приналегла голосом так, что стало понятно – дни сотрудницы редакции русской прозы сочтены. Совсем немного их осталось!..

Береговой громко вздохнул и с преувеличенной аккуратностью положил ноутбук на диван. И пошел прямо на Митрофанову.

Вид у него был устрашающий.

У Ольги задрожали колени – на самом деле задрожали, она даже не смогла встать. Попробовала было, и не смогла.

Со всех сторон наперерез Береговому бросились люди.

Митрофанова дрогнула и попятилась. Береговой все шел.

– Вы не имеете права оскорблять людей только потому, что вам это нравится! Вы не можете уволить всех, а мне уже наплевать! Наплевать!

– Володя, Володя, остановись!..

– Катюша, уходи, ты видишь, он не в себе!..

– Может, охрану вызвать? – гомонили вокруг.

Ольга вскочила, побежала и схватила Берегового за свитер. Он вырвался.

– Вы ведете себя как идиотка, как истеричка! Никто не виноват, что у вас преждевременный климакс! – Он сжал кулаки, кто-то за его спиной взвизгнул. – Вам нельзя с людьми работать, вам со свиньями надо! В навозе!!! Там вам самое место!!!

Митрофанова все пятилась, в глазах у нее появился ужас, но Береговой не видел никакого ее ужаса.

– Я раньше думал, что вы просто… дрянь, – он выплюнул это слово ей в лицо, – но вы не просто!.. Вы людей убиваете! И я это докажу!

Митрофанова уперлась спиной в стену, отступать было некуда. Беляев из службы безопасности медлил в отдалении и на помощь ей не спешил. Маня Поливанова порывалась кинуться, но Стрешнев крепко держал ее за руку.

Береговой постоял еще секунду – Катерине Петровне показалось, что он сейчас ее ударит. Она зажмурилась, и молнией мелькнувшая мысль о том, что на ней очки, и осколки стекол порежут глаза, и по щекам потечет кровь, была так страшна, что нечем стало дышать.

Бабахнула дверь.

Митрофанова медленно открыла глаза.

Береговой исчез, только колыхалась золотистая гаремная штора.

Чайник все никак не закипал, и от разгулявшегося к ночи ветра в кухоньке было холодно и сильно пахло улицей.

Екатерина Митрофанова, устав караулить чайник, присела боком к столу, переложила ложку и переставила чашку, посмотрела и вернула все на прежнее место – в новой редакции, переставленные по-другому, чашка и ложка выглядели не идеально.

Ей нужно было чем-то занять голову и руки, непрерывно двигаться, шебуршиться, и – самое главное! – не думать, и она, открыв ноутбук, проверила почту в пятый раз за вечер.

Из магазина белья прислали уведомление о распродаже. Стрешнев что-то спрашивал про бумаги от Канторовича. Маня Поливанова написала, что «никак не может прийти в себя после эпизода в «Чили».

Митрофанова тоже не могла прийти в себя после этого самого «эпизода»!

Она аккуратно закрыла ноутбук, взяла ручку, салфетку и стала обводить на ней розы и лилии. Там, где рука промахивалась мимо лепестков, Митрофанова прилежно подштриховывала. С каждым штрихом розы и лилии становились все меньше похожи на цветы и все больше на ощетинившихся ежей.

– Я ни в чем не виновата, – вдруг сказала она громко, и мягкая слабая бумага порвалась у нее под рукой. – Я не виновата! Я больше не хочу! И не буду!

Проклятый чайник наконец-то закипел, она вскочила и, делая слишком много лишних движений, кое-как заварила успокоительный сбор – пустырник, боярышник и валерьянку, все в пакетиках.

В холодной кухне немедленно запахло больницей.

– Со мной все в порядке! – объявила Митрофанова еще громче прежнего. – Я просто устала. Мне нужно в отпуск, только и всего.

Ветер громыхал за окном, как будто старался вырвать из стены железный подоконник.

Зазвонил телефон, и Митрофанова схватилась за него, как утопающий за соломинку. Слава богу, хоть кто-то догадался!..

– Катюшик, ты как там? – густым контральто осведомилась из трубки Маня Поливанова, известная писательница. – Переживаешь?

– И не думала даже! – выпалила Митрофанова. Губы у нее повело, и глаза налились слезами. – С чего ты взяла?! Еще переживать из-за всякой ерунды!

– Он не ерунда, – заявила Поливанова. – Он человек! Какого ху… художника ты его уволила-то? Он вроде всегда хорошо работал. Ноутбуки мне сто раз чинил! Ты же знаешь, как часто они у меня ломаются! – Маня вздохнула и добавила с гордостью: – Не выдерживают моей энергетики!

Но Екатерине Митрофановой нынче не было никакого дела до поливановской энергетики!..

– Я его уволила за дело! – Предательская слезища все-таки капнула в самую середину ощетинившегося ежа, который раньше был розой, и Митрофанова сердито отерла глаза. – Чтобы он знал… чтоб в издательстве все знали… чтобы неповадно…

– Оно, конечно, не мое дело, – перебила Поливанова. – Я ведь не сотрудник издательства!.. Я романы сочиняю. Но уволила ты его напрасно, Кать. Вот, ей-богу, напрасно!..

Митрофанова взялась рукой за лоб и наконец-то зарыдала – громко, по-детски, слезы закапали на ежа часто-часто, как дождь.

– И как детективный автор я тебе скажу, – продолжала Маня, словно не слыша рыданий, – это еще и очень подозрительно!

Митрофанова заикала, замотала головой и зажала рот рукой.

– Кать? А Кать?..

– Что… что еще… почему подозрительно?..

– Да потому что в детективах так избавляются от свидетелей! Произошло убийство – это раз. В Интернете появились фотографии – это два. Ты немедленно увольняешь человека, который мог хотя бы концы найти, – три. И какие из этого можно сделать выводы?

– Ты… что?.. Маня, ты с ума сошла, что ли?! Какие концы он мог найти?! Почему избавляюсь?! От каких свидетелей?!

– Он же айтишник, – пояснила писательница Поливанова как ни в чем не бывало. – Он, наоборот, мог бы разобраться, кто эти фотографии выложил и зачем! Ну, там всякие адреса-пароли-явки, секретные почтовые ящики, социальные сети, странные ресурсы, я в этом совсем не петрю! А ты? Петришь?..

– Я… не… нет, не петрю я…

– Вот именно. И в одну минуту увольняешь профессионала!.. То есть выходит, тебе невыгодно разбираться. Тебе нужно избавиться от свидетелей. Тогда возникает вопрос: зачем?

– За… зачем?

– Затем, что ты как-то связана с убийством, вот зачем! – заключила Маня Поливанова торжествующе. – Нет, я-то знаю, что ты никак не связана, но у людей вполне может сложиться такое впечатление! Да оно уже и сложилось, вот клянусь! А оно тебе надо? Так себе репутацию портить?..

Катя Митрофанова сгребла со стола салфетку с ежами, бывшими розами, прижала к глазам и заплакала еще горше.

– Мамы нет, – выговорила она с трудом, – я бы хоть ей пожаловалась… А так… Кому я нужна?..

– Ты всем нужна, – перебила Маня, слишком быстро и не слишком убедительно. – Ты вот сейчас из-за чего плачешь?

– Я… совсем одна. Понимаешь?.. И… этот… сказал, что мне только со свиньями и сама я свинья…

– Ну, это он в запале ляпнул!

– А я так испугалась, Маня! Как я испугалась! Я думала, он меня убьет! Я даже представила, как это будет, понимаешь? И Вадим. Там же был Вадим! И он все видел, все слышал и даже пальцем не шевельнул, понимаешь?..

Писательница Поливанова помолчала.

– Так все это представление в «Чили» затевалось ради Вадима? – Ее контральто стало расстроенным. – Ты его увидела, и мир перевернулся у тебя в голове, а сердце в груди, так, что ли?..

– Так, – призналась Катя горестно. – Я его сто лет не видела!.. Ну, с тех пор. Понимаешь?

– Хочешь, я приеду? – вдруг предложила Поливанова. – Еще не поздно! Я мигом! Куплю самого дорогого французского шампанского, рукколы и креветок, чтоб все как у порядочных. Какое там самое дорогое? «Мюэт и Шандом»?

– «Вдова Клико».

– А хоть бы и «Вдову»!

– Не надо, Мань. Спасибо тебе. Главное, мамы нет, понимаешь?.. Я бы маме все рассказала, а ее нет… – Слезы опять полились, салфетка, разрисованная синей ручкой, совсем промокла.

– Я эту рукколу терпеть не могу. Вот просто с души воротит! Как вы ее едите, непонятно. Может, лучше отбивных? Жирненьких, сочненьких, в пять минут нажарим! – Писательница Поливанова помолчала в трубке и вдруг спросила очень тихо: – А что, Кать? Все еще… болит?

Катя кивнула молча, как будто Поливанова могла ее видеть, и та поняла.

– Надо же… А я думала, прошло. Срок давности истек. Все долги заплачены. Сколько же можно?..

– Я тоже так думала. Но ничего, ничего не прошло, понимаешь?..

– Нет, – сказала писательница. – Не понимаю. Он тебе жизнь испортил. Ну, не всю, конечно, но какую-то часть точно испортил! И ты его все любишь, что ли?..

Катя только всхлипывала, и слезы лились, падали в чашку, из которой остро пахло больницей.

– Еду! – заключила Поливанова. – Везу этот самый «Дом» или, как ее, «Вдову»!

– Не надо, – пискнула Катя Митрофанова, но в трубке было уже пусто. Поливанова ринулась ее «спасать».

Повздыхав длинно, с оттягом, Катя глотнула из «больничной» кружки, поперхнулась и долго надсадно кашляла.

А потом перестала.

Ветер за окном все громыхал железом, и, пригорюнившись, она слушала громыхание и думала, что сделано столько ошибок – и все непростительные!.. И ничего не изменить, не поправить. Вот и Береговой ее ненавидит – зачем, за что?! Она всего лишь уволила его, испортив ему жизнь и карьеру!..

Ненавидит так, что готов убить.

Глаза опять налились слезами, горло свело, Катя изо всех сил распрямила спину и быстро задышала.

Было еще нечто ужасное в том, что выкрикивал Береговой – «в запале», сказала писательница Поливанова!.. Ужасное и невероятное настолько, что сознание отказывалось воспринимать. Но что-то же было!..

И это «что-то» обязательно нужно вспомнить.

Теперь ей казалось, что от того, вспомнит она или нет, на самом деле зависит ее судьба.

Катя быстро поднялась и пошла в ванную. В грушевидном антикварном зеркале – подарок Вадима на прошлый Новый год! – отразилось ее зареванное лицо с заплывшими глазами и синими разводами на лбу и щеках. Она рассматривала разводы и думала, что непременно надо вспомнить, но заставить себя мысленно вернуться в «Чили» и пережить все сегодняшнее еще раз никак не могла.

– А что это у вас, матушка, на физиономии? – громко спросила она себя, чтобы не вспоминать. – Трупное окоченение?..

Это было никакое не окоченение, а пятна от чернил, которыми она рисовала на салфетке, а потом утирала слезы, и на осознание этого у нее ушло некоторое время.

Она смыла пятна, опять посмотрелась в грушевидное зеркало и сказала, как давеча:

– Я больше не могу. Я не хочу!..

Нужно позвонить Стрешневу, вот что.

Позвонить и сказать ему, что она ни в чем не виновата! Чтобы хоть он не считал ее сукой и последней дрянью!..

Чтобы… хоть кто-то не считал ее такой!..

– Саша, это я, – бодро сказала она в телефонную трубку, пахнущую больницей. – Как ты поживаешь?..

Стрешнев, кажется, усмехнулся.

– А ты как?

– Я прекрасно, – сообщила Митрофанова. – Ты посмотрел бумаги от Канторовича?..

– Что это такое сегодня было?.. В «Чили»?..

– А что сегодня было в «Чили»? – позабыв о том, что собиралась каяться, Митрофанова ринулась в атаку. – Ничего не было! Я просто не успела тебя спросить, что прислал Канторович!..

– Прислал все, что нужно, – ответил Стрешнев не спеша. – Почему Береговой орал, будто ты причастна к убийству? Не знаешь?..

Вот оно!.. То, что надо было вспомнить!.. Вот то ужасное, от чего наотрез отказывалось сознание!

Да. Да. Береговой во всеуслышание заявил, будто она убивает людей, и поклялся, что он это докажет!..

– Саша, – голос у нее опять повело вниз. – Ты же понимаешь, что все это ерунда! Ерунда на постном масле! Он просто придурок! И был… – она вспомнила поливановское выражение, – и был в запале!..

– Ну, в запале не в запале, но сказал же!.. Он что-то знает, Катя?..

От его осторожного тона у Митрофановой похолодела спина.

Стрешнев… верит?! Верит, что она может быть причастна к убийству?!

– Саша, ты с ума сошел?! Поливанова тоже говорит, что я…

– Что говорит Поливанова?

– Будто я не хочу расследования и избавляюсь от свидетелей! – выпалила Катя. – Но это же… это же дикость какая-то!

– Поливанова детективы пишет, ей видней. Но история на самом деле странная. Странная, Катя!

– Береговой обозлился, что я его уволила, вот и все!

– Ты его уволила совершенно напрасно, но убийство тут ни при чем!

В голове у нее стучало, и дышать было трудно.

– Ка-ать?..

– Ты где? Далеко? Поливанова сейчас приедет, и ты приезжай тоже. Нам надо поговорить.

– Поливанова приедет? – немного удивился Стрешнев.

Как правило, писатели не приезжали к издателям по ночам, чтобы потолковать по душам. Это было что-то из области фантазий Анны Иосифовны, добивавшейся идеальных, возвышенных отношений на работе и вне ее!..

– Ну, хорошо, – сказал он задумчиво. – Я тут совсем рядом. На набережной. Ставь чайник и открывай дверь.

Хорошо хоть не добавил – так и быть!..

Морщась от лекарственной вони, Катя вылила остатки «успокоительной смеси», собрала со стола залитые слезами мятые салфетки и посмотрела, что у нее есть к чаю.

Ничего не было. Даже самой завалящей надкушенной шоколадки!..

В детстве мама читала ей сказки, и маленькая Катя Митрофанова горько рыдала, когда Буратино искал хотя бы куриную косточку, обглоданную кошкой. Искал и не мог найти, потому что ничего, ничего не было в каморке у папы Карло!..

Катя рыдала, а мама утешала ее, и, в общем, историю про Буратино они обе не очень любили, и прошлой весной заместитель генерального директора издательства Митрофанова с вполне определенным чувством не поставила в план именно эту сказку!..

Засопев от жалости к Буратино и к себе заодно, Катя расставила на столе три чашки, сахарницу и молочник – просто так, чтобы было побольше посуды и казалось, что стол красивый и богатый, – и пошла открывать. Она слышала, как стукнул, причаливая, лифт. Кто-то из них уже прибыл, то ли писатель, то ли издатель!..

Не глядя, она распахнула дверь, и тут в глубине квартиры зазвонил домашний телефон, почти всегда молчавший.

– Проходи, – пригласила Катя то ли писателя, то ли приятеля и повернулась, чтобы бежать на телефонный зов, но зацепилась шеей за что-то острое и жесткое, мгновенно впившееся ей в горло.

Захрипев, она попыталась сбросить это острое и жесткое, но только еще сильнее зацепилась.

Она рванулась, забилась, почти упала, и очень отчетливо и спокойно подумала, что сейчас умрет, потому что ей нечем дышать.

Весь воздух в мире кончился, и больше его не будет.

Не могу. Не хочу.

Это совсем не страшно. Уволенного начальника IT-отдела она испугалась гораздо больше, чем отсутствия воздуха. Лишь немного больно шее, но она знала, что боль пройдет, как только она перестанет биться.

Она перестала, и бестелесный голос сказал над ней почти нежно:

– Ты убийца. Я это точно знаю.

– Господи, почему ты опять такой бледный?!

– А?..

– Ты что?! Заболел?

Алекс стащил башмаки, посмотрел на себя в зеркало, но ничего там не увидел. Он часто смотрел – и не видел.

– Где ты был?

Волоча сумку за лямку так, что она почти ехала по полу, Алекс дошел до Даши и потянулся ее поцеловать, но она отстранилась. Вид у нее был недовольный.

Ну, конечно. Просидела весь вечер одна, покуда он таскался неизвестно где и с кем. Любая на ее месте…

– Алекс, я звонила тебе семь раз!

Семь – хорошее число, подумал Алекс. И, главное, она точно знает, что звонила именно семь раз. Отчего не шесть и не восемь?..

– Я не мог ответить. Я… был на встрече.

– С президентом?

Тут он вдруг заинтересовался и посмотрел на нее.

– Почему?..

– Ну, если ты совсем не мог мне ответить, значит, с президентом!

– Я встречался с прекрасной дамой. Такое объяснение сойдет?..

…Почему меня все время тянет ее злить? Она ни в чем не виновата. Зато я во всем – не отвечал, не звонил, не приехал вовремя, не повел в ресторан, не пригласил в театр, не подарил шубу или бриллиантовое колье!..

– Как ты мне надоел, – выговорила Даша у него за спиной. Голос у нее был расстроенный.

Он пожал плечами, плюхнул сумку на стул, откуда она немедленно съехала, вывалив все содержимое. Среди оного обнаружился хорошенький пакетик из аппетитной плотной бумаги. Анна Иосифовна заставила его «принять гостинец» – немного кулинарных шедевров кудесницы Маргариты Николаевны.

– Давай пить чай, а?.. – Это была попытка оправдания, довольно вялая. – Здесь пироги какие-то, прекрасная дама меня угостила.

– Я не хочу.

И Даша ушла в комнату, держа спину очень прямо, и он проводил ее глазами.

…Собственно говоря, этого ты и добивался, правильно? Ты все знал заранее! Знал, что нужно перезвонить, и не перезвонил. Знал, что обидится, и она послушно обиделась. Знал, что «прекрасная дама» ее заденет, – и задела!.. Зато теперь весь вечер свободен! Можно ничего не объяснять, думать, молчать. Можно вслед тоже на что-нибудь обидеться – все сойдет.

В эту минуту он себя ненавидел.

Нужно было что-то сделать, чтобы унять немного ненависть – лучше всего пойти сейчас к ней, обнять, поцеловать в ухо, попро– сить прощения за все грехи чохом, рассказать, где был, что делал и что видел, пожаловаться на то, что устал, и еще на то, что ничего не понимает!..

Никуда он не пошел. Разорвал хрусткую бумагу, вытащил пирог, сунул его в рот и включил компьютер.

Бабушка утверждала, что с таким характером лучше всего заделаться смотрителем маяка в Баренцевом море. Никаких людей вокруг, и всем легче!..

Компьютер развернул перед ним дивной красоты сайт издательства «Алфавит» с портретами писателей и сотрудников.

Писателей Алекс моментально закрыл, а сотрудников перелистывал долго и внимательно.

Особенно его интересовали Владимир Береговой, которого уволила Митрофанова, сделав «страшную глупость» – так, кажется, выразилась Анна Иосифовна, – и Надежда Кузьминична, начальник отдела женской прозы.

Береговой работал в «Алфавите» три года, приличный срок! Алексу понравилась фотография, очень смешная. Вернее, не столько фотография понравилась, а… как бы… отношение к процессу Владимира Берегового: ему явно не было никакого дела, «вышел» он на снимке или нет!..

И еще понравилась «Памятка», придуманная, видимо, самим Береговым и размещенная так, что первым делом на глаза попа– далась именно она, а не героическая биография и смешная фотография!..

«Товарищ, – было набрано крупным, красивым, уверенным шрифтом. – Помни! Если не включается компьютер, проверь питание! Не свое, а компьютера. Думай – если не печатает принтер, положи бумагу! В принтер, а не в туалет! Осознай – если не можешь зайти на «одноклассников», это не «Интернет не работает», а ты не работаешь! Интернет не есть «одноклассники». Научись – если компьютер «завис», выключи его и потом включи по новой! Знай – если комп не работает, будучи подключенным к розетке, а принтер не печатает, будучи заполненным бумагой, звони нам, и мы придем на помощь!»

Все это было забавно и характеризовало Владимира Берегового совершенно определенным образом.

Алекс вытащил из пакета еще один пирог, откусил, крупно написал на листочке: «Береговой – хороший парень», – и стал читать дальше.

У Надежды Кузьминичны оказалась вполне… окололитературная биография. Никаких полиграфических курсов при институте повышения квалификации металлургов. Филологический факультет, затем аспирантура – диссертация озаглавлена «Влияние творчества М. Горького на тему социалистического реализма в произведениях современных болгарских писателей», – работа на кафедре, затем в толстом журнале. Девяностые обойдены стыдливым молчанием. Судя по всему, Надежда Кузьминична не избежала участи, постигшей тогда всех филологов, зоологов, пушкинистов, постмодернистов и артистов, – продавала в палатке пиво или распространяла итальянскую косметику, произведенную в Малаховке. Затем некое крошечное издательство детской литературы, затем издательство побольше, потом еще побольше и, наконец, «Алфавит» – венец карьеры!..

На фотографии Надежда Кузьминична была представлена на фоне пылающего камина. У ног – огромная черная собака. Через ручку кресла живописно перекинут лохматый плед.

Должно быть, кадр «выстраивали» очень долго, несколько раз перекладывали плед. Похоже, «модель» пересаживалась эдак и так и на разные лады пересаживала свою собаку.

«Лежать! Лежать здесь! Вот молодец, хорошая девочка!»

Собака?.. Собака?!

Алекс вскочил, сильно ударившись коленкой, постоял, отвернувшись от монитора, и заставил себя вернуться за стол.

Он дважды видел такую собаку – если только у него не было галлюцинаций. Когда-то он почти поверил в собственное сумасшествие, но собака рядом с Надеждой Кузьминичной была реальной, непохожей на призрак!.. Фотография не фиксирует… привидений!

Надежда Кузьминична почему-то оказалась в том самом коридоре, где был найден убитый. Она никак не должна была там оказаться, и тем не менее!.. Именно она первой принесла «ужасную весть» Екатерине Петровне. Алекс был в это время в митрофановском кабинете, все видел и слышал.

В тот же вечер его избили так сильно, что он два дня не мог ходить и дышать.

В тот же вечер он в первый раз увидел ту самую собаку.

В тот же вечер ожили и задвигались чудовища, пожиравшие его изнутри, – молодая стремительная кобра и душный, тяжелый, как жернов, удав!..

Все началось в тот вечер, когда ему привиделась собака!..

Он снова посмотрел на фотографию.

Могла или не могла именно эта собака появиться на детской площадке, где его били? И тогда – что выходит?.. Выходит, что била его Надежда Кузьминична?! Литературная критикесса, филолог и начальник отдела женской прозы?!

И она же сегодня пробралась в усадьбу Анны Иосифовны, чтобы тайно наблюдать за ним?.. И притащила с собой собаку, которая промчалась столь быстро, что ее видел только он один, хозяйка так ничего и не заметила!..

Или он на самом деле… ненормальный? Видит то, чего нет?!

Он часто видел то, чего нет, – в прошлой своей жизни. Иногда видения эти оказывались мучительны, иногда прекрасны, но тогда он был уверен, что может контролировать игры собственного разума! А теперь, выходит, нет?!

Алекс еще раз посмотрел на фотографию, закрыл глаза и посидел так некоторое время.

«Перестань истерить! – брезгливо говорила Даша в подобных случаях. – Возьми себя в руки! Нельзя так распускаться!»

Он открыл глаза, посмотрел на свои руки и немного поразмыслил о том, как именно следует себя в них взять.

Нужно позвонить Береговому и договориться о встрече. Вряд ли он захочет встречаться с кем-то из «вражеского стана», то есть из издательства, значит, придется его уговаривать. Это первое.

Надо собрать как можно больше сведений о Надежде Кузьминичне и ее… собаке. Сам он не справится, значит, понадобится помощь. Это второе.

Необходимо разыскать Вадима Веселовского, который себе на горе в последний момент раздумал жениться на Митрофановой, оказавшейся не Екатериной Петровной, а «Катюшей», и поплатился местом!.. Порасспрашивать о «Катюше», об издательстве «Алфавит» и о царице Анне Иоанновне, то есть Иосифовне, конечно!.. Это третье.

Четвертое, пятое, шестое и сто восемнадцатое – почему это самое издательство, такое благостно-умильно-семейное, образцово-показательно-правильное, все больше и больше напоминает ему Зазеркалье, где все не то и не так, как кажется на первый взгляд?

Почему генеральная директриса морочит головы сотрудникам? И даже замам?! Что за нелепая игра в неумение пользоваться компьютером?! Зачем?! Так ли уж она беспомощна в том, что называется бизнес, или все ее повадки «доброй барыни» тоже театральная постановка в духе русских народных сказок?.. Кем она обернется, когда Иван-царевич верхом на сером волке явится ее спасать, – Василисой Премудрой, Кощеем Бессмертным или Бабой-ягой?!

Так ли на самом деле она любит своих «птенцов», которых подобрала выпавшими из гнезда в «трудные для них времена»? Надо же такому случиться, «трудные времена» выпали у всех сразу, и именно всех «добрая барыня» облагодетельствовала! Беспокоится она, переживает или – высматривает, выжидает, прикидывает, какую пользу можно извлечь из своих благодеяний?!

Почему она все время врет? Зачем? Она сказала, что не знает его и никогда не знала, и тут же намекнула на то, что нынче можно разыскать какие угодно сведения, даже самые секретные, и еще что-то про талант!..

…Что она может знать про мой… талант?! У меня больше нет таланта! Я знаю только один правильный ответ на замучивший меня вопрос: «Вы кто?!» Я никто.

Никто.

Того меня, который был когда-то талантлив, больше нет. От того меня осталась только оболочка, ходячая тряпичная кукла со всем набором кукольных недостатков – я теряю ключи, роняю телефоны, никуда не могу приехать вовремя, забываю звонить, не хочу разговаривать, плохо сплю! Я вынуждаю окружающих валандаться со мной, чтобы как-то напоминать им о том, что я живой. Все еще!

Этого себя, который стал тряпичной куклой, я знаю мало и плохо, и он меня не интересует. Он существует просто потому, что существует! Куда же его девать, он все же есть!..

Он есть, и он никто.

Но Анна Иосифовна ничего не может об этом знать!..

– Алекс! Что это такое?! Господи, я миллион раз тебя просила! А ты опять!

Он повернулся, уставился на Дашу и не увидел. Он часто смотрел – и не видел.

– Что?..

– Да ничего!

Раздражение. Он слышал только раздражение, как будто сгустившееся в некую туманность и надвигавшееся на него.

– Почему, почему вокруг тебя все время… помойка?! Нет, ну это невозможно! Зачем ты опять нарвал бумаги?!

– Я?..

– Ты, ты!.. – Резкими, сердитыми движениями Даша сгребла со стола кучу изорванных салфеток и сунула ему под нос. Он посмотрел на салфетки – белый ком в изящной женской ладони, ногти похожи на розовый миндаль – и закрыл глаза, пытаясь спастись. – И чашки! Ты что, пил сразу из трех?! Я устала за тобой убирать, мне надоели твои помойки!

– Не убирай! – предложил он, не открывая глаз.

– Я не желаю жить в помойке! А у тебя она кругом! Ты из нее не вылезаешь. У тебя даже в голове помойка! И ты никак не можешь в ней разобраться.

– Я стараюсь.

– Я вижу, как ты стараешься! Ты сколько времени без работы просидел?! И палец о палец не ударил! Картошку бы пошел копать, что ли!.. Ну, нет, как же мы можем картошку! У нас высокие идеалы, а на остальное нам наплевать! Смилостивились добрые люди, пристроили хоть куда-то, спасибо им за это! – Она отвесила земной поклон, видимо, тем самым «добрым людям», которые «смилостивились» над ним. – А сам-то?! Сам-то ты кто?!

У Алекса тяжело бухало сердце, разгонялось, набирало обороты, поднималось все выше к горлу, и змеи у него внутри застыли в охотничьем предвкушении, подняли головы, приготовились – жертва слабеет и вот-вот ослабнет совсем.

– Ты никто, понимаешь?! А тебе, между прочим, тридцать восемь лет! Ты ничего не можешь, ничего! Ты даже позвонить не можешь, хотя знаешь прекрасно, что я волнуюсь! Меня в следующий раз «Скорая» увезет, а ты и не заметишь! Почему ты себе позволяешь так обращаться с людьми?! Кто ты такой?!

– Никто, – выговорил Алекс. Это слово далось ему с трудом. Змеи дрогнули и замерли, приготовились атаковать.

– Вот именно! А ведешь себя как принц датский! Тебе на всех наплевать, ты ничего не ценишь! Я ухаживаю за тобой, ухаживаю!.. Я-то, в отличие от тебя, работаю все время! Каждый божий день! – Она постучала по столу розовым миндальным ногтем. – А ты даже посуду за собой убрать не способен! Ты отвратительный, избалованный, мерзкий ребенок! И никогда не вырастешь, потому что тебе удобно сидеть на моей шее! Ловко устроился! Ты меня извел, совсем, совсем!.. Салфеток нарвал! Сто раз просила – не рви ты их, или тогда покупай сам! Иди и покупай! Но ты и на это не способен!

Она сгребла со стола его бумаги, записки, блокноты, швырнула в мусорное ведро и заплакала.

Змеи ненависти молниеносно ринулись вперед, впились, – стало больно и нечем дышать, и руки затряслись постыдной мелкой потной дрожью.

– У тебя все время проблемы! Бесконечно, постоянно! – рыдала Даша. – Ты на улицу не можешь выйти! Ты сразу попадаешь под дождь, а потом у тебя температура сорок, и я тебе должна таблетки таскать! Больше не могу, не хочу!

– И не надо.

– Что?!

Он смотрел мимо.

…Ты все знал заранее, да?.. Собственно говоря, именно этого ты и добивался! Все началось не сию секунду, не сегодня и не вчера, и салфетки тут ни при чем. Ничего не выйдет – ты понимал это совершенно отчетливо, но… трусил, тянул, мямлил.

Не жалел. Не разговаривал. Не пускал ее в свою жизнь, огораживал территорию красными флажками.

Ты сам во всем виноват. Ты один. Даже точку не можешь поставить. И эту свою работу ты переложил на нее!.. Потому что тебе так удобно, и ты вроде бы ни в чем не виноват!..

Он молчал, и Даша знала, что он может так промолчать час или до завтра. Слезы капали, и она поискала, чем бы их вытереть. Вытереть было нечем, салфеток не осталось, и она вытащила из ящика кухонное полотенце, пахнувшее жареным луком.

Они все еще были рядом – только протянуть руку, дотронуться, принять, простить. И оба знали, что так далеко, как нынче, они не были никогда, и руку не протянуть, и дотронуться уже невозможно.

Никто не спасет.

Да и спасать нечего.

Даша еще немного поплакала, а потом перестала. Огляделась вокруг, будто удивившись, как она сюда попала.

– Ты будешь ужинать, Алекс?

Он покачал головой.

– Все ясно, – заявила она определенным голосом, и тут он вдруг посмотрел на нее.

И улыбнулся.

– Ну и слава богу. Я рад, что тебе… все ясно.

Она швырнула полотенце в раковину и стремительно вышла из кухни.

Он еще посидел, потом медленно, как старик, поднялся, раскопал на полке какое-то пойло, хлебнул и вытаращил глаза.

Предполагалось, что пойло – некая водочная настойка, а оказалось, сироп от кашля. Даже выпить с горя у него не получилось, куда там!..

Ты никто. Ты ничего не можешь.

Змеи терзали и рвали его изнутри, и он знал, что за дело!..

Дело. Дело.

У меня же есть дело, и пока я не доведу его до конца, я не дам им себя сожрать. Пока не дам, а там посмотрим. Сейчас самое главное не думать, не разрешать себе, не отпускать себя! Делать хоть что-то.

Сверяясь с цифрами в записной книжке, выуженной из мусорного ведра, Алекс набрал номер.

В трубке пискляво прогудело. Он вытащил из раковины полотенце и вытер потную ладонь. Прогудело еще, и, переложив телефон, он вытер вторую. От рук сразу же запахло луком.

– Алло, да! – нетерпеливо сказал в трубке Владимир Береговой. Почему-то Алекс был к этому не готов.

– Здравствуйте, моя фамилия Шан-Гирей.

– Вы кто?!

Алекс стиснул зубы.

– Я новый сотрудник вашего издательства, и мне нужно с вами…

– Я больше не работаю в издательстве! И вас я не знаю.

– Тем не менее мне хотелось бы поговорить.

– О чем?! О Митрофановой?! – Береговой завелся с полоборота. – Это она вам велела со мной… побеседовать?!

– Владимир, меня никто ни о чем не просил. Давайте договоримся…

– Я не желаю договариваться с Митрофановой! – заорал Береговой. – Это она во всем виновата! И я это докажу! Она врет! Она только врет и гадит! Она… она сука, ясно вам?! Так ей и передайте! Я ее ненавижу! И если я… если я ее встречу, убью!.. К чертовой матери!..

Короткие гудки, и Алекс аккуратно положил опустевшую трубку на край стола.

…«Я убью ее, если увижу!»

Дурак, мальчишка, что ты знаешь о ненависти?! Которая пожирает изнутри, которая с тобой, даже когда ты спишь, ежесекундно готова к атаке?..

Алекс постоял, раздумывая, – ни звука не доносилось из глубины квартиры, – сунул ноги в мокрые ботинки, прихватил куртку и тихо прикрыл за собой дверь.

Он знал, что, когда вернется, в его доме никого не будет.

Он останется один. Как всегда.

Писательница Поливанова лихо заехала колесом на бордюр – машину сильно тряхнуло, и в багажнике звякнули бутылки.

– Вот черт возьми, – беспечно сказала она сама себе и так же лихо сдала назад. Бутылки уже не звякнули, а грохнули.

Огромная черная собака, бегавшая в отдалении, приостановилась и посмотрела с подозрительным неудовольствием.

Водила машину Поливанова очень плохо и даже немного этим гордилась.

Пыхтя, она выбралась под дождь и угодила прямиком в лужу. Она то и дело попадала в лужи и падала на ровном месте.

– Вот черт возьми!..

Высоко, как цапля, задирая ноги, Поливанова обошла машину и нырнула в багажник. Бутылки все раскатились по углам, «кура-гриль» ускакала под огнетушитель, батон завалился под подушку. Маня Поливанова всегда возила с собой плед и думку – вдруг захочется соснуть в дороге!..

Хорошо хоть «главное» – корзиночку свежей клубники – догадалась поставить на сиденье, а не пихать в багажник. Получилось бы сейчас озерцо клубничного конфитюра!..

Какое дикое слово – конфитюр. Куда б его вставить, только так, чтоб оно означало вовсе не то, что означает на самом деле?..

– Прикинь, какой конфитюр, – собирая в пакет бутылки, Маня Поливанова попробовала слово на вкус. – Да это ж полный конфитюр!..

Какое-то движение вдруг почудилось ей за спиной, и она резко подалась из багажника, выпрямилась во весь гренадерский рост и прищурилась. Дождь моросил, попадал на очки, и видела она плохо.

Ничего и никого. Обыкновенный вечерний московский двор. В отдалении сопит какой-то «жигуленок», и свет из подъезда падает на сморщенную лужу. Все окурки ветром прибило к одному берегу, и они тыкаются друг в друга, как бесхозные рыбацкие лодки.

Рассеянно оглядывая двор, Маня Поливанова подумала, что хорошо бы в Закзенханс съездить, когда роман допишется. Скучнейшая страна Голландия, зато Северное море, лодки, селедка на жареном хлебушке в любом киоске, сильный ветер и вообще свобода!..

Черной собаки не было там, где Маня только что ее видела. Должно быть, домой увели – к полной миске, сухой подстилке и телевизору!..

Писательница Поливанова была совершенно уверена, что у каждой собаки должны быть подстилка, миска и добрые хозяева, у всякой старушки веселый внучок и великодушный зять, у девушки приличный молодой человек, а у ребенка добрая мама, пижамка и хорошая книжка.

Вот так правильно!..

А то, что сегодня произошло в издательстве и из-за чего мучается сейчас подруга Митрофанова, – неправильно!.. Вообще в издательстве как-то неладно, и тонкая писательская натура давно это подметила, но вот сегодня!..

– Конфитюр! – фыркнула Поливанова и выволокла из багажника тяжеленные мешки. – Сплошной конфитюр!..

А еще ж клубника!.. Корзиночка свежей клубники, предусмотрительно поставленная на переднее сиденье и даже пристегнутая ремнем. Тьфу, пропасть!.. Как же теперь ее доставать-то?..

Маня привалила пакеты к заднему колесу, кое-как захлопнула багажник и полезла в салон.

Тень, мелькнувшая перед капотом машины, на этот раз совершенно определенная, стремительно приблизилась, надвинулась, закрывая мутный свет фонаря. Поливанова взвизгнула, дернулась, сильно стукнулась головой и неловко повалилась на сиденье.

– Маня, ты, что ли?..

Потной от ужаса рукой она сдернула очки. Сунуть ключ в зажигание, захлопнуть дверь, закрыть все замки. Ногу на газ и попытаться спастись!..

Черт побери!.. Ключ! Ключ она забыла в багажнике!..

– Мань, что ты заметалась?! Я тебя напугал?!

– Фу-ты ну-ты!.. – Поливанова перевела дух, нацепила очки, помедлила в изнеможении и полезла из салона. – Сашка! А если б я тебя электрошоком?!

Стрешнев поддержал ее под монументальный локоток.

– А у тебя с собой специальный прибор?..

– Прибор! Чего ты подкрадываешься, да еще ночью темной?! Дурак совсем?!

– Да я только подъехал! И я не подкрадываюсь. И сейчас не ночь. Я смотрю – вроде машина твоя! И задница вроде тоже твоя!..

И впрямь стрешневский «Лексус» с заведенным двигателем стоял прямо перед Маниным носом, дверь нараспашку!

– Я хотел тебе помочь. Ты так… живописно торчала.

– Иди ты в задницу!

– Вот именно она и торчала.

– Пакеты забери. Они во-он, в луже стоят. И ключи я в багажнике забыла. Посмотри там, а?.. – Поливанова снова нырнула в салон и вытащила драгоценную корзинку. – А ты чего здесь?..

Хлопнула крышка багажника.

– Катя позвонила, – громко сказал Стрешнев, протискиваясь между машинами. – Сказала, что хочет поговорить. А я как раз поблизости был.

Писательница Поливанова, приготовившаяся утешать подругу клубникой, шампанским и задушевными разговорами, ничего не поняла.

Раз Митрофанова вызвала Стрешнева, значит, предполагается производственное совещание, что ли?.. Рассказывать о мужском свинстве, жаловаться на жизнь, рыдать, икать, биться головой, истерически хохотать полагается только в женском коллективе!..

Мужчины тут ни при чем.

Странно. Странно. Впрочем, сейчас все выяснится.

Стрешнев пристроил пакеты на лавочку, сунул Мане ключи, добытые в багажнике, и велел подождать, пока он найдет место, где бы ему поставить машину.

– Нынче нужно говорить – припарковаться, – сообщила Поливанова ему в спину. – Еще одно дурацкое слово! Мне оно напоминает доктора Айболита. Припарки! И ставит, и ставит им градусники!.. Обезьянам, да?.. Или ослам?..

– Я не слышу!

Место нашлось моментально – неподалеку от поливановской машины. Повезло. Хорошо, не пришлось в соседнем дворе бросать или на Ленинградке под знаком «Остановка запрещена».

Под дождем, с корзиной клубники, пакетами с едой и французским шампанским, о котором Маня несколько ревниво думала, что теперь придется делиться со Стрешневым, они зашагали к подъезду, и тут какая-то невменяемая машина влетела во двор, повернула так, что ее занесло, и ринулась на них.

Маня кенгуриным прыжком перескочила низкую оградку палисадника, Стрешнев попятился, закрываясь пакетами, автомобиль пролетел, обдав их грязной водой, притормозил, наддал и пропал из глаз.

– Идиот! – заорала Маня, вытаскивая ноги из жидкой земляной каши. – Придурок!.. Чтоб тебя!..

– Держись, упадешь!

– Да пошел он!.. Нет, ну кто так ездит?! Во дворе! Права напокупали, козлы проклятые, уроды!

Она вылезла из-за оградки и неистово потопала туфлями, но куда там!.. Ноги были в грязи по щиколотку, и никаким топаньем ничего не возможно улучшить, это уж точно!

– Осенью, Манечка, – сообщил Стрешнев нравоучительно, – в наших широтах полагается носить резиновые сапоги, а не в туфельках фигурять! Поняла теперь правду народной жизни?

– Пошел ты тоже!

– Клубнику-то хоть спасла?..

Препираясь, они вошли в подъезд, и лифт сразу же распахнул створки, как будто поджидал их.

Маня все ругалась, переступала мокрыми, грязными ногами, рассматривала их и пыталась отряхнуть. В лифте сразу стало грязно, как на скотном дворе.

Странное дело, дверь в квартиру Екатерины Митрофановой оказалась приоткрытой, как будто тоже их поджидала.

Писательница Поливанова тут же полезла внутрь, продолжая бурно проклинать «недоумков и придурков», а Стрешнев притормозил.

– Кать, это мы! Ты представляешь, нас какой-то идиот на машине только что чуть не убил!.. Ка-ать! Ты где?! Чего у тебя дверь нараспашку?! – орала Маня.

Потом вдруг хрипло хрюкнула, и все смолкло.

Стрешнев ринулся вперед.

Алекс вышел из перехода и долго озирался, не понимая, куда идти.

…Деревня Юрьево или деревня Козлово? Налево или направо?..

Анна Иосифовна, да благословит ее бог, по телефону подробно растолковала ему, как добраться, и даже не спросила, для чего ему так срочно понадобился адрес Екатерины Митрофановой, и он, пристроившись на лавочке в метро, подробно все записал, только теперь никак не мог найти бумажку, на которой записал!..

Конечно, Даша права. Он сумасшедший, и его выходки невозможно терпеть нормальному человеку. Особенно близкому, которому есть до него дело!

…А Даше есть до него дело?.. Или когда-нибудь было?..

Дождь накрапывал, асфальт блестел тусклым масляным блеском, отсветы фар качались, надвигались и пропадали у него под ногами. Должно быть, не имело никакого смысла ехать так поздно, да еще без предупреждения, в дом к почти незнакомому человеку. Следовало завтра утром позвонить и договориться. А еще нужно было внимательно выслушать, как именно ехать, и бумажку с разъяснениями тоже терять не следовало!..

Но оставаться дома он не мог. Не мог, и все тут! Ненасытные змеи сожрали бы его, и Дашу заодно, а этого никак нельзя было допустить. Он и так слишком виноват перед ней.

Владимир Береговой был настроен не на шутку решительно, и Алекса это встревожило. Чего бы там ни наделала мадам Митрофанова, как бы ни была несправедлива, взрослый уравновешенный человек вряд ли станет по этому поводу орать в трубку: «Я убью ее!»

Впрочем, если орет, значит, вряд ли убьет!.. Настоящая ненависть… тиха. Алекс знал это точно.

Он шел наугад, наступал в лужи, в ботинках хлюпало и даже плескалось. Он вдруг подумал, что ему хочется заболеть, как в детстве, и болеть долго и сладко – чтоб мама поила клюквенным морсом и еще какой-то вкусной штукой, сваренной из шиповника, меда и лимонных долек. Чтобы вечером пришел с работы отец, пахнущий улицей, курткой и чужими людьми, присел к нему на диван и выложил на плед подарок – новую пожарную машину, непременно красную и с выдвижной лаковой лестницей, или книжку про пиратов с каравеллами, бригами, пушками и одноглазым корсаром в треуголке. Чтобы бабушка хлопотала над ним, но не слишком, а с веселым лукавством подыгрывала ему – уж ей-то все его хитрости были отлично известны!

С тех пор, как все сделалось сложно и перестало получаться… жить, он болел натужно, всерьез, тяжело и очень быстро надоедал окружающим – еще бы! – и никто не ухаживал за ним особенно и не дарил красную пожарную машину!

…Налево или направо?..

Что он скажет мадам Митрофановой, если все-таки ему удастся до нее добраться?..

Добрый вечер, моя фамилия Шан-Гирей. Я решил нанести вам визит. Бумаги от Канторовича не привез.

Добрый вечер, я пришел проверить, не пристукнул ли вас не в меру темпераментный Владимир Береговой.

Добрый вечер, я только что расстался с единственным человеком, который казался мне близким. Во всем виноват я сам. Я ничего не смог – ни стать надеждой и опорой, ни сделать ее счастливой, ни заработать кучу денег, ни принять ее со всеми женскими штучками, в общем, вполне безобидными! Я лез в бутылку, вредничал, капризничал, «считался», кто кому и за что больше «должен», – зачем, зачем?.. Скажите мне, мадам Митрофанова, все дело в том, что я просто плохой, никуда не годный человек? Объясните мне, почему у меня все не то и не так?

Впрочем, как и подробно записанный маршрут, сама мадам Митрофанова потерялась и расплылась – ему то вспоминался пионерский галстук, то ефрейторские лычки, то ее перепуганные глаза. Ко всему прочему, она еще оказалась Катюшей – кто бы мог подумать!..

Зачем она уволила Берегового? Что именно произошло у нее с человеком по имени Вадим Веселовский – действительно банальная любовная история или Анна Иосифовна выдумывает прекрасные сказки, уводя его от чего-то важного, главного? Почему Береговой орал, что Митрофанова во всем виновата? В чем именно?.. И что именно он собирается доказать? Что Митрофанова заколола ножом постороннего мужика в крохотной кладовой издательства «Алфавит»?!

А если с тем, другим, пока неизвестным ему Веселовским она обошлась точно так же, как с Береговым, значит, тот тоже имеет вполне веские поводы для ненависти! И… труп! В конце концов, пока так и не установлено, кем был тот человек, что делал в издательстве и какое имел к нему отношение! Может, и он был когда-то оскорблен мадам Митрофановой?..

Впрочем, это уже гадание на кофейной гуще.

Кофе хочется. Очень крепкого и очень горячего.

Алекс дошел до какой-то тихой улицы, на которой не было ни машин, ни людей, повернул исключительно потому, что ему понравилась ее совсем не московская опрятность и даже некоторая дождливая уютность, похожая на европейскую. Пожалуй, надо начинать все сначала – звонить Анне Иосифовне, извиняться, оправдываться, спрашивать адрес и маршрут, или таким образом он вскоре придет в Бельгию!..

Он сунул руку в карман, вместе с телефоном оттуда полезла какая-то бумажка, выпала, он подобрал и увидел, что это и есть маршрут с адресом – как он умудрился ее потерять?..

Тихая улица, на счастье, оказалась той самой, записанной на бумажке. Без труда он разыскал дом, здесь не было никаких корпусов с дробями – восемнадцать дробь три, корпус пять! – и производить сложных вычислений, по какой именно улице числится нужный дом, не понадобилось.

Какая-то машина с работающим двигателем стояла возле подъезда, перегородив дорогу так, что пришлось обходить ее по луже. В ней сидел человек и тыкал в кнопки мобильного, и был так занят и озабочен, и погружен в свой телефон, и настолько ему не было дела до всяких человеческих букашек, вынужденных из-за его машины лезть в лужу, что Алекс ему позавидовал.

Уметь бы так!..

Он всерьез струсил, войдя в лифт, где оказалось грязно, как будто в нем только что перевезли небольшую отару овец. Он даже некоторое время думал, куда бы наступить половчее, и чуть не упал.

…Что я ей скажу? Зачем я приехал? Как вообще стану с ней разговаривать?! Что подумает ее муж – у нее есть муж?.. Или дети? Или родители?.. С ними со всеми наверняка тоже придется объясняться!..

Квартир на этаже оказалось всего две, и, сверяясь с бумажкой, зажатой для верности в кулаке, Алекс позвонил в ту, которая ему требовалась.

…Или лучше уйти? Не создавать никому проблем?

В квартире громко говорили, слышались топот и даже плач, и, не раздумывая больше, Алекс толкнул дверь и вошел.

Везде горел свет, остро пахло бедой. Он очень хорошо знал этот запах – нашатырного спирта, сердечных капель и еще какой-то дряни. Бабушка умирала именно в этом запахе. Вид у нее был виноватый, ей было неловко, что она умирает и доставляет родным столько хлопот и огорчений. Человек в белом халате чем-то колол ее, мать совала под нос нашатырный спирт, а она все смотрела на внука – видишь, мальчик, как получилось?.. Ты, самое главное, не огорчайся, все это ерунда, подумаешь!..

На секунду Алексу показалось, что он потеряет сознание – от страха, того, давнишнего, когда он понял совершенно отчетливо, что бабушка сейчас умрет и больше ее никогда не будет.

…Нет. Остановись. Это чужая жизнь, чужая беда. Свою ты уже пережил.

Где-то что-то громыхнуло, потянуло сквозняком, входная дверь у Алекса за спиной с грохотом затворилась, и в коридоре возникла очень высокая растрепанная женщина, показавшаяся ему смутно знакомой.

– Вы кто? – издалека спросила она у Алекса. – Врач? Проходите! Да быстрее, что вы возитесь!..

У нее за спиной кто-то зашелся в хриплом кашле, женщина пропала из глаз. Алекс ничего не понял.

– Не надо никакого врача! – прокашляли из комнаты. – Ну, я же проси… просила!

– Лежи и молчи! Саша, держи ее!

Мадам Митрофанова сидела на узком диванчике, сильно наклонившись вперед. Окно было распахнуто, колыхалась белая штора, открывая чернильную уличную осеннюю мглу. Растерянный Александр Стрешнев совал ей ко рту стакан, а Митрофанова мотала головой, морщилась и пыталась отодвинуться. Повсюду разбросаны какие-то пакеты и свертки, а на стуле почему-то боком приткнулась корзина.

– Здрасте, – хмуро поздоровался Стрешнев и отвернулся.

– За… за… зачем вы?.. Кто… вас… – Митрофанова опять закашлялась и замотала головой.

– Меня никто, – сказал Алекс, помедлив. – Я приехал с вами поговорить. Я не знал, что вы больны.

– Она не больна! – загрохотала издалека давешняя смутно знакомая женщина. – Просто ее душили, и теперь она говорит не так чтоб очень!.. Да что ж такое происходит, господи боже ты мой!

Она выскочила из кухни, мешая ложечкой в очередном стакане очередную бесцветную жидкость. И уставилась на Алекса.

– Вы кто?!

Он вздохнул и завел:

– Меня зовут Александр Шан-Гирей, я работаю…

– Вы врач?!

– Я же просила не вызы… зы… зывать никаких врачей!.. – прокашляла Митрофанова.

– Да я никого и не вызывала, он сам вперся! На, выпей теперь вот это!

– Я не могу. Я не могу глотать.

– Так, все!.. Я звоню в «Скорую»!

– Не… не… на… да…

– Нада! – отчеканила женщина. – В «Скорую» и в милицию!

– Расскажите мне, – негромко попросил Алекс стрешневскую спину. – Что случилось?

Спина сделала оборот, Стрешнев глянул на него, глотнул из стакана, который держал в руке, и сморщился.

– Екатерину Петровну, – он подбородком указал на Митрофанову, которая корчилась на диване, словно уточнил, что именно эту Екатерину Петровну, – кто-то пытался… Ну, в общем, на нее напали и чуть не убили. Мы приехали, дверь открыта, она на полу. Мы ее подняли и перенесли сюда.

– Маня, не звони никуда, – выговорила Митрофанова таким голосом, как будто наглоталась папиросной бумаги, – ты что, не понимаешь, что этого нельзя делать?!

Алекс подошел и присел перед ней на корточки. Лоб у нее был очень белый и блестел от испарины, под глазами чернота, на щеках лихорадочные пятна и белые пленки на губах.

– Скажите хоть вы ей. – Митрофанова облизнула губы. – Скажите, что нельзя. Анна Иосифовна не переживет.

На шее у нее был длинный и узкий рубец, огненный, полыхающий.

…Душили? Митрофанову пытались задушить?! Вот только что?! Совсем недавно?! Пока он бродил по улицам, потеряв в собственном кармане бумажку с ее адресом?!

– Не звоните никуда, – велел он громогласной женщине, которая настырно тюкала кнопки телефона, и она воззрилась на него с изумлением. – Помогите мне! Где кухня?..

Он поднялся, закрыл окно и взял у Стрешнева стакан.

– Вы будете это допивать?

Тот покачал головой.

– Нет, я не поняла, почему не звонить-то?! – спросила женщина.

– Я вам сейчас все объясню.

Подталкивая ее вперед, очень неловко, Алекс вышел на кухню и прикрыл за собой дверь.

– Мне нужен мед, лимон и виски. И чай, лучше всего какой-нибудь травяной. Вы не знаете, где чай?

– Вы кто?!

Алекс забрал и ее стакан и аккуратно вылил содержимое обоих в раковину.

– Меня зовут Алекс, я работаю в издательстве «Алфавит» вот уже… несколько дней. – Он открывал и закрывал створки старинного буфета, самодовольно выпятившего потемневшее от времени пузо. – А вас?

– Нет, а откуда вы взялись-то здесь?! Или вам Митрофанова тоже позвонила?!

Алекс нашел коробку с чаем и теперь рылся в поисках меда.

– А вам она позвонила?

– Нет, я сама! – с вызовом сказала женщина и тряхнула головой. – Позвонила! И она попросила приехать! Чего вы уставились-то?! Это рис, вы что, не видите?

– Мне нужен мед.

– В холодильнике мед!

Она прошла мимо, очень высокая, намного выше его, – в буфете задрожали и запели бокалы на высоких юбилейных ножках, – распахнула какую-то резную дверцу, за которой – о чудо! – оказался холодильник. Она подала ему малюсенькую увесистую баночку и съежившийся то ли от времени, то ли от холода лимон.

– Чего вы еще просили? Виски, что ль, вам?

Алекс кивнул, заваривая чай. Она пожала плечами, куда-то вышла и вернулась с бутылкой.

Он налил в большую кружку виски, довольно много, выжал половинку лимона и ложкой, очень аккуратно, стал накладывать мед.

– Что здесь стряслось? – спросил он, не поворачиваясь.

– Я толком не поняла, – тихо сказала женщина. – Мы с Сашей приехали. Катя ему позвонила и была в очень плохом настроении. Сегодня в издательстве вышла ужасно некрасивая сцена, я даже не ожидала!.. Володя Береговой шумел, и как-то очень… – она поискала слово, – очень страшно. Катя его уволила, и он кричал что-то ужасное! А слышали все, понимаете?

– Понимаю, – согласился Алекс. Он наливал в кружку чай, сосредоточенно глядя в самую середину чайной воронки.

– Я позвонила ей, а она Саше. Мы приехали…

– Вместе?

– А?.. Нет, сначала я, потом он подъехал. Мы на улице встретились. Поднялись сюда, а Катя на полу и почти без сознания.

– Почти или без сознания?

– Ну, какое-то время она точно была без сознания!.. Но когда мы вошли, она уже пришла в себя. Сидела на полу и кашляла.

– Как вы вошли? Она вам открыла?

– Нет, – быстро сказала женщина. – Дверь была не заперта.

– Это ваша сумка?

– Что?!

Алекс повернулся с кружкой в руке.

– Вот эта. Ваша?

На столе, накрытом к чаю, прямо посередине, стоял дамский ридикюль. Он стоял как-то неловко, так что блюдце покосилось и съехавшая чашка лежала на боку.

– Нет, это Катина! А что?!

– Как вас зовут?

– Маня, черт возьми! – вдруг взорвалась женщина и запустила пятерню в свою и без того расстроившуюся прическу. – Что вы все выспрашиваете? Моя сумка, не моя! Кто приехал, куда приехал!.. Надо в милицию звонить, а вы!..

– Тихо-тихо-тихо, – быстро перебил ее Алекс, и она опять уставилась на него с изумлением. – В вашем издательстве происходят странные события. Одно за другим. Милиция тут никак не поможет, а репутацию на самом деле можно потерять навсегда, понимаете?

Она кивнула, разглядывая его.

– Насколько я знаю, Анна Иосифовна никогда не привлекает к своим делам… посторонних. Издательский мир устроен своеобразно, – он улыбнулся в ее растерянные глаза. – Авторы должны доверять издателю, иначе они понесут свои бессмертные произведения конкурентам.

– О, да! – кивнула Маня, как ему показалось, с удовольствием. – Это точно.

– Я не думаю, что издательство, где убивают рабочих и душат начальников, может у кого-то вызвать симпатию и доверие.

– Я вас откуда-то знаю, – объявила она. – И это занятно, что вы объясняете мне, как устроен издательский мир! Вы писатель?

– Нет.

– Тогда, стало быть, издатель.

Алекс пожал плечами и вышел.

Маня посидела, раздумывая, и вышла следом за ним.

Митрофанова, держа кружку обеими руками, крохотными глотками пила невиданный чай. Стрешнев собирал с пола раскатившиеся свертки. Маня тоже подобрала один.

«Колбаса «Салями миланская» – было написано на ценнике, и она вдруг подумала, что они с Митрофановой собирались пировать. Утешать друг друга в своих несчастьях, заедать их колбасой с клубникой и запивать шампанским.

Какие там несчастья!..

Странный тип возился в коридоре, кажется, ползал по полу. Мане было видно его спину и задравшийся над ремнем джинсов свитер.

– Это кто такой? – шепотом спросила она у Стрешнева. – Откуда он взялся?!

– На место Веселовского взяли. – Стрешнев покосился на Митрофанову. – Кто, откуда, ничего не известно.

– Я прошу прощения, – сказал тип, внезапно возникнув на пороге. – Там стоят туфли. Очень грязные.

– Это мои! – громко сказала Маня, которой стало неловко. – У нас сегодня просто день ЧП! Меня чуть машина не задавила!

Митрофанова зашлась в кашле, расплескала чай, и Стрешнев посмотрел укоризненно.

– Да никто тебя не давил! Просто какой-то джигит налетел, как раз когда мы к дому подходили. Его занесло, Маша испугалась и оказалась на клумбе.

Алекс вдруг вспомнил машину, перегородившую тихий дворик, и человека в ней.

– Я сейчас, – пробормотал он. – Сейчас…

Он выскочил на лестницу и скатился кубарем вниз, позабыв про лифт.

Ветер ринулся навстречу, раскидал волосы, немедленно залепившие глаза. Алекс замотал головой.

Никакой машины, конечно же, не было возле подъезда.

Только вдалеке по освещенному квадрату мокрого асфальта неспешно пробежала большая черная собака. Замерла на миг, повернув голову в его сторону, и пропала с глаз.

Береговой открыл задницей дверь в палату – руки были заняты, – состроил радостно-бодро-утешительное лицо, повернулся и заговорил с ходу очень громко и очень фальшиво:

– Мам, привет, ну, как ты? Я тебе звонил, звонил, а ты трубку не берешь! Ты что тут? Загуляла?..

– Володя, сыночек, зачем же ты приехал? Такие пробки, целый день по телевизору показывают! Ужас, что творится!

Береговой аккуратно пристроил пакеты на стул. В одном было чистое белье, а в другом термос с бульоном, паровые котлеты, над которыми он вчера страдал полвечера, книжки и диски. Приучить мать смотреть кино с флешки у него пока никак не получалось, приходилось валандаться с дисками.

Он вытащил из пакета термос, водрузил его на стол и объявил матери, что она очень хорошо выглядит.

– Ну, конечно, – согласилась та грустно. – Володь, ты бы все-таки позвонил сначала, а уж потом ехал! Мне ничего не нужно, ты занимайся своими делами, зайка!..

Зайка тридцати лет от роду и метр девяносто ростом нагнулся и смачно поцеловал мать в нос. Она улыбнулась ему радостной девчачьей улыбкой.

– Я и так отдыхаю в этой больнице, как никогда в жизни не отдыхала!.. И лечат, и ухаживают, и подают-убирают.

– Скоро твоя курортная жизнь закончится и придется домой возвращаться!.. Так что ты расслабляйся пока.

– Да я и так… на всю катушку. Ты же видишь.

Береговой все видел.

Мать худела и бледнела день ото дня. Операция, маячившая на горизонте уже почти месяц, все откладывалась и откладывалась, и они оба не понимали почему. Мать очень боялась, изо всех сил скрывала страх, но сын знал это так хорошо, как будто она к каждому слову прибавляла «боюсь, боюсь, боюсь»! Они говорили друг другу ничего не значащую ерунду, натужно шутили, рассказывали последние новости из телевизора, и во всем этом было одно – ее болезнь и страх.

Врачи ничего не объясняли толком, и на все приставания Берегового строгий заведующий отделением Николай Карлович только сопел и шевелил бровями. А однажды расшумелся и выгнал Владимира за дверь – что вы все ходите, работать мешаете, когда надо, тогда и сделаем операцию, и вообще я вам ничего не обещал!..

Раз «ничего не обещал», значит, дело плохо, вот как понял заведующего Береговой. Значит, надежды почти нет. И вполне может статься, что операции никакой не будет вовсе, мать вернется домой, и… и…

Дальше он думать не мог. Как будто дверь закрывалась – дальше нельзя.

– Мам, смотри, вот тут котлеты, только их надо погреть. – Он заговорил опять очень быстро и громко. – Я рецепт у Вайля перепер, «Русская кухня в изгнании», блеск! Я даже лук на терке тер! На мелкой! Ты знаешь, что получается из лука, если тереть его на терке?..

Мать смотрела на него с грустной улыбкой.

– Из него получается лужа! Самая натуральная лужа. И вообще его надо тереть в противогазе. Но я справился! А потом еще белки взбивал, а из желтков себе яичницу поджарил, только она вышла странная.

– Володь, что случилось? – перебила его мать.

– А что такое? – удивился Береговой, как ему показалось, очень натурально. – В каком смысле случилось?

– У тебя все в порядке?

Он по одному выуживал из пакета диски в целлофановых пакетиках и складывал друг на друга. Сначала долго копается в пакете, потом выудит, положит и посмотрит!..

– У меня все чудесно, – уверил он, вытащив последний. – Я устал чего-то.

– Вот и не ездил бы!

– А котлеты?..

– Сам бы и ел!

«Сам» он ничего не ел – одному ему было неинтересно. Он даже сыр ленился себе отрезать, кусал от целого куска, заедал батоном и захлебывал остывшим чаем, и все было невкусное, пресное, жесткое, как картон.

Вся жизнь Владимира Берегового с тех пор, как заболела мать, стала похожа на картон.

И еще Митрофанова выгнала его с работы.

…Меня выгнали с работы, представляешь, мама?! Меня никогда раньше не выгоняли, да еще публично, да еще так унизительно! Я был к этому не готов. Нет, в трудностях закаляется характер, это всякий понимает, но вдруг характер так и не закалится, а деньги кончатся совсем?! Что мы с тобой станем делать, мама?! Как я буду тебя спасать?! И мне страшно. Я совсем большой мальчик, но если бы ты знала, мама, как мне страшно!.. Я совсем один.

– Тебе бы в отпуск, – сказала мать, рассматривая его. – Может, хоть денька на три съездил бы, Володя? Вон хоть в Завидово! Ты же любишь речку…

– Какая речка! – воскликнул Береговой, опять очень «натурально». – Ноябрь месяц на дворе! Скоро снег пойдет. Вот ты поправишься, вместе тогда съездим.

– Ну да, – тут же согласилась мать. – Конечно.

Они помолчали, думая об одном и том же – как им страшно и не верится в то, что может вернуться прежняя прекрасная беззаботная жизнь с выходными в Завидове, детективом по вечерам, чаем с чем-нибудь «вкусным» из любимой кружки и поездками по магазинам – Береговой ненавидел эти поездки!

Странная штука. Раньше ему казалось, что живет он трудно, гораздо труднее, чем все остальные люди, и только недавно он понял, как легко и весело ему жилось на самом деле!..

– Мам, я не завтра приеду, а послезавтра…

– И послезавтра не вздумай! Мне ничего не нужно! За бульон спасибо и за Вайля тоже, в смысле котлет, но здесь прекрасно кормят, как в ресторане!

– Ясный хобот.

– Володя!

– Ну, это просто такое выражение, мам.

– Привези мне детективов, – попросила она. – Вот Покровская мне нравится! Ее твое издательство издает, да?

Береговой чуть не завыл.

– Умных книг не вози, там одна тоска! А Покровскую можно. У нее про любовь хорошо получается. И про убийства! – Она засмеялась. – Я прошлую ночь заснуть не могла, все читала. И ведь никак не оторвешься!

Береговой погладил ее по голове, как нежный родитель, и она пошла его провожать. Вниз он ее не пустил, только до лифта, и потом все вспоминал, как она засмеялась и попросила детективов!

Он вышел на улицу, вдохнул сырой, морозный воздух и поднял воротник куртки. Было ветрено, сыпала крупа, и туча, свинцовая, тяжелая, нависала над больницей и дальним лесом. За воротник все равно попадало, на шее таяли ледяные крупинки, и он бежал все быстрее.

Зачем он бежит?.. Торопиться все равно некуда. Единственное сегодняшнее дело – заехать к матери – уже завершено. И дальше что?..

Береговой почти добежал до машины, нащупал в кармане ключи, и тут его окликнули:

– Молодой человек!

Он оглянулся, прищурился, ничего не понял. Смахнул с ресниц снежинки и моргнул.

К нему неторопливо приближалась Марина Покровская – та самая, что «хорошо» писала про любовь и «страшно» про убийства. Никак не оторвешься!..

– Вы Владимир, да?..

– Да, – пробормотал он с некоторым сомнением, рассматривая ее.

В издательстве они встречались очень редко. Покровская посещала исключительно «бабкин терем», пятый этаж, где царила Анна Иосифовна, а он все больше торчал у себя в кабинетике. Несколько раз водитель привозил к нему в отдел ее ноутбук с коротенькими записочками, вроде «через три минуты после запуска уходит в черное поле» или «виснет сразу после сохранения». Береговой вправлял ноуту мозги и возвращал водителю – с «самой» не разговаривал ни разу.

В последний раз он видел ее в «Чили» – в тот самый гадкий день его жизни!.. Вспомнив, как именно все было, Береговой тяжело покраснел, до лба, до корней волос, и шее, на которую сыпался снег, моментально стало жарко.

– Я не хочу!

– Чего не хотите? – удивилась Покровская.

…Ничего не хочу! Вспоминать не хочу. Заново переживать унижение. Выглядеть идиотом или буйнопомешанным. Разговаривать с вами не хочу тоже. Почему я сказал это вслух?..

– Владимир, – начала писательница Покровская проникновенно и так же проникновенно взяла его под руку. Он уставился на ее перчатку на рукаве его собственной куртки. – Уделите мне несколько минут. Мне бы хотелось…

Вдруг со стороны автобусной остановки, на которой толпился народ, жался от снега под узкую крышу, набежала какая-то тетка в длинном пальто. Шапка съезжала ей на глаза, и она то и дело нетерпеливо задирала ее.

– Ой, здрасте, вы Марина Покровская? Я вас сразу узнала! А вы как здесь? Или у вас тут лежит кто?.. Можно мне автограф? Ой, мы все, все вас читаем! На работе девочки только и ждут, когда новая книжка появится!.. Только вы больно долго пишете! Если я расскажу, что вас видела, никто не поверит!

Пока разбирались с бумажками и ручками – «ой, а у вас есть чем написать, а то у меня нечем!» – Береговой пришел в себя.

Писательница Покровская сияла улыбкой, кивала, обещала, что вскоре выйдет новый интересный роман, передавала приветы всем, всем «девочкам на работе, которые ее читают», и немедленно согласилась «сфотографироваться вместе на телефон».

Народ на остановке смотрел во все глаза.

Потом она сунула Береговому теткин телефон – «сфотографируйте нас, пожалуйста!» – вместе с теткой посмотрела, хорошо ли вышло, еще раз передала всем приветы, взяла у него телефон, вернула счастливой владелице и как-то моментально забралась в его машину.

Береговой заглянул – и впрямь сидит!..

От остановки потянулись еще какие-то люди, и Покровская скомандовала тихо и решительно:

– Быстро! Садитесь, и поедем!..

Береговой сел за руль, и они поехали.

– Ничего страшного, конечно. Просто пришлось бы автографы еще час раздавать, а я замерзла, пока вас дожидалась. – Она оглянулась на остановку, размотала шарф и вздохнула. – Я вообще-то так никогда не делаю, но сегодня холодно очень.

– Холодно, – согласился Владимир Береговой.

– А кто у вас в этой больнице?

– Мама.

– И… что у нее?

Он пожал плечами, и продолжать расспросы она не решилась. Он тоже ни о чем не спрашивал – никак не мог взять в толк, что происходит.

…Что происходит-то?!

Покровская искоса посмотрела на него, и он взглянул тоже. У нее горели щеки – видно, и вправду долго пробыла на улице. От шарфа, который она держала на коленях, пахло духами, тревожно, волнующе. На коротких волосах, постриженных как-то беспорядочно и непонятно, блестели капельки воды. Длинные ноги в джинсах почти упирались в панель, но сказать, чтобы она отодвинула кресло, Береговой не решился.

А еще у нее был портфель. Не дамская сумочка размером с ладошку, а именно портфель, довольно потасканный, на широком длинном ремне. Он ей мешал, и в конце концов она засунула его в узкую щель между сиденьем и дверью. И вздохнула с облегчением.

– Владимир, – начала Покровская совершенно тем же тоном, что давеча на улице. – Мне нужно с вами поговорить. У вас есть время?

– Сколько угодно. А что случилось? И как вы… меня нашли?

Она самодовольно улыбнулась.

– Я же пишу детективы, Владимир! У вас есть сотрудница по имени Жанна?

Береговой хмуро взглянул на нее и уставился на дорогу. Метель все усиливалась, и ехал он медленно. Будь его воля, он бы вообще остановился!.. Он ничего не понимал, и разговаривать не желал, и решительно отказывался осознавать, что знаменитая Марина Покровская, краса и гордость издательства «Алфавит», любимая писательница его матери, сидит сейчас рядом с ним в его собственной машине!..

…Я не хочу!..

– Так вот, Жанна. Она вас обожает, Владимир! Я позвонила к вам в отдел и сказала, что у меня опять не работает компьютер. А починить его можете только вы, ибо я больше никому, никому на свете не могу доверить свои бесценные рукописи! И я спросила, как мне вас найти. И они, конечно, не смогли от меня отвертеться! Ну, то есть Жанна не смогла. Она сдала мне все пароли и явки, Владимир! То есть мобильный, домашний, мамин и все имеющиеся в ее распоряжении телефоны! И сказала, что по средам вы уж почти месяц посещаете триста девятнадцатую клиническую больницу и на работу приезжаете не раньше двенадцати. Я произвела нехитрые вычисления… – тут он глянул на нее внимательно и с подозрением, но Покровская была совершенно серьезна, – …вызвала такси, и вот я здесь, Владимир!

– Почему вы все время называете меня Владимир?

– А разве вы Петр? – удивилась Покровская.

На этот вопрос Береговой не смог ничего ответить, и некоторое время в машине царило молчание.

Снег летел, и «дворники» мотались по лобовому стеклу.

– Слушайте, – вдруг сказала звезда совершенно обычным, нормальным, человеческим голосом. – Я все понимаю! Нет, на самом деле все! Я вам некстати, и мы почти незнакомы, но, ей-богу, мне нужно с вами поговорить!..

Береговой вспомнил, что Ольга из отдела русской прозы тоже повторяла, что должна с ним поговорить, а потом показала фотографии трупа, которые выложила в Интернет!.. И сказала, что во всем виновата эта сука Митрофанова!..

– Вы знаете, что Катю Митрофанову пытались убить?

– Да ладно!..

– Да не ладно!..

Береговой опять взглянул внимательно. Она была очень серьезна. Даже покивала, подтверждая, – да, да, пытались!..

– В ее собственной квартире, между прочим! Как раз в тот день, когда вас… ну, когда она вас вышвырнула, короче! То есть произошла вся эта петрушка в «Чили», вы публично пообещали доказать, что она чуть ли не укокошила того типа, и вечером ее пытались задушить!

– Я не пытался ее душить!

Покровская нетерпеливо взъерошила и без того взъерошенные волосы.

– Да я и не утверждаю, что пытались именно вы! Но, согласитесь, мотивы у вас были! И есть.

– Идите. Вы. К чертовой. Матери, – четко и раздельно выговорил Владимир Береговой, съехал на присыпанную мокрым снегом обочину и тормознул так, что Покровская почти ткнулась носом в свои джинсовые колени. – Выметайтесь. Я вас дальше не повезу.

Она покрутила головой и фыркнула. Кругом был лес, пустая дорога, снежная круговерть.

– У вас есть сигареты?

– Выметайтесь из моей машины!

– Тю!.. – сказала писательница, как ему показалось, с некоторым уважением. – Сама не пойду. Вытаскивайте силой.

«Дворники» стучали, и снег летел.

– Что вы знаете об убийстве, Володя? С чего вы взяли, что Митрофанова к нему причастна?

Он молчал. Ему вдруг пришла в голову ужасная мысль.

– А… когда ее пытались задушить?

– Вечером того же дня, когда она вас выперла.

– Это… точно?

– Абсолютно.

…Я был возле дома Митрофановой. Тем самым вечером. Я приезжал, и уезжал, и снова возвращался, и даже напугал какую-то парочку с пакетами и нелепой корзинкой!.. Я приехал, чтобы показать ей те самые фотографии и заставить ее во всем сознаться!.. Я был очень зол на нее. Я пытался ей звонить, но она не подходила к телефону!.. Конечно, я уехал, даже в подъезд не заходил, но я же был там!..

Об этом никто не должен узнать. Женщина, которая сидит рядом с ним, – враг. Она сильна и опасна.

Его выгнали с работы под совершенно нелепым предлогом. Теперь его могут засадить за решетку – просто так. Потому что они сильнее, они явно что-то скрывают. Им нужна жертва, и жертвой назначен он, Владимир Береговой.

Он бы с удовольствием задушил и Митрофанову, и эту, что сидит рядом, тоже!..

– Девочка, разве так можно? – Анна Иосифовна стремительно поднялась, подошла и положила Митрофановой на лоб узкую прохладную руку. – Вроде бы температуры нет. Но все равно нужно было остаться дома и как следует отлежаться! У тебя же совсем голос пропал!

– Ничего, – мужественным контральто, чем-то напоминающим поливановское, отозвалась Катя. – Я и так два дня не выходила на работу, а больничного у меня нет.

– Ах, какие глупости! – отмахнулась директриса. – Больничный! Тебе нужен не больничный, а крепкий чай с молоком, теплое одеяло и хорошая книжка! Я сейчас распоряжусь, и тебя отвезут домой.

– Не стоит, Анна Иосифовна! – взмолилась Катя. – Я вас прошу! Я нормально себя чувствую, не надо меня домой!

Ей не хотелось домой – еще бы!.. Там было страшно, холодно и все еще пахло лекарством – так ей казалось. И коврик, по которому она ползла, пытаясь дышать, ползла и билась головой о стены и мебель, так и лежал, свернутый, в прихожей. Почему-то она до сих пор его не выбросила. И ей все время не хватало воздуха. Она держала окна открытыми – и все равно не хватало.

– Н-ну, напрасно, – с сомнением протянула Анна Иосифовна. – Не люблю, когда дети болеют! Есть в этом нечто неправильное. Болеть должны старики.

Катя, подыгрывая, улыбнулась благодарной улыбкой хорошей девочки. Если бы Анна Иосифовна знала причину ее «болезни», наверное, сошла бы с ума.

Или нет?..

Она всегда преувеличенно беспокоилась о своих великовозрастных «детях», собранных в издательстве, «под крылышком», вникала в их дела, иногда неожиданно подкидывала денежек в виде каких-нибудь премий, отправляла в дорогостоящие командировки, и Катя Митрофанова вдруг первый раз в жизни подумала, что понятия не имеет, так ли уж ее любит Анна Иосифовна, или все это делается для того, чтобы скрыть крайнее равнодушие – и к людям, и к жизни.

– Мы все какие-то странные в последнее время, – задумчиво произнесла директриса и вздохнула. – Впрочем, это понятно и объяснимо. Даже Саша, на что уж сдержанный мальчик, но нервничает, нервничает, я же вижу!

Саша нервничает?.. Митрофанова удивилась. Ничего подобного она за Стрешневым не замечала, хотя общалась с ним гораздо больше Анны Иосифовны. Или та что-то знает, чего не знает она, Катя?.. Нет, он, конечно, друг – до известной степени! – но расслабляться нельзя ни на секунду, иначе друг обойдет ее на повороте, оставит позади, уйдет вперед, только его и видели.

– Ну, ничего, ничего. Скоро Новый год, выпадет снег, укроет все наши печали, и заживем мы по-прежнему, хорошо и спокойно. Правда, Катюша?..

Митрофанова думала о Стрешневе.

– А?..

Директриса усмехнулась – едва заметно.

– Что там с программой продвижения Манечкиного романа?..

– Я принесла распечатки, Анна Иосифовна. Вот, взгляните. Это предполагаемые затраты на прямую рекламу, ну, там все, как всегда, – метро и «наружка», а это планы по встречам в крупных книжных магазинах. На первом месте, конечно, «Москва»…

– К Леденевой надо бы съездить, – озабоченно вставила Анна Иосифовна и черкнула что-то на хрусткой бумажке с ее личным вензелем. Блеснуло золотое перо. – Сто лет не виделись!

Мариной Леденевой звали директора огромного книжного магазина на Тверской.

– Потом питерский «Буквоед». У них всегда продажи хорошие, и Поливанова очень любит в Питер ездить. Ну, то есть Покровская, – сказала Митрофанова.

– Любит, отправим, – директриса улыбнулась доброй улыбкой и любовно взяла со стола свежевыпеченную Манину книгу. Осмотрела со всех сторон, кажется, даже погладила и едва удержалась, чтобы не прижать ее к груди. И спросила, не меняя тона: – Зачем ты уволила этого славного мальчика из электронного отдела? Нехорошо, Катюша!..

Митрофанова подняла глаза от бумаг и уставилась на безмятежную директрису. Вдруг стало трудно дышать, и шею – в том самом месте! – как будто вновь стянуло ремнем.

– Анна Иосифовна…

– Да-да, тебя, конечно, огорчило чудовищное происшествие, и тебе было особенно трудно, ты же осталась одна, и я никак не могла помочь. – Тем же любовным движением директриса вернула книгу на стол и посмотрела на Митрофанову.

Глаза у нее были ледяные и плоские, как у рептилии.

Митрофанова коротко перевела дух, и краснота стала подниматься с ее шеи вверх, залила щеки, лоб, и уши заполыхали.

– Я не могла ни помочь, ни проконтролировать тебя, моя девочка, – продолжала Анна Иосифовна. – И ты наделала непростительных ошибок. Во-первых, наказала ни в чем не повинного человека неизвестно за что. Во-вторых, заставила его всех нас ненавидеть. В-третьих, устроила скандал. Скандал в нашем издательстве, в присутствии разных, совершенно посторонних людей! Ведь, насколько я знаю, Вадим тоже почему-то там оказался, да, Катюша?

Митрофанова кивнула, как зомби.

– Ты была растеряна, я все понимаю, но ты руководитель, и тебе отлично известны принципы – не только мои, но и всего издательства!.. Мы никогда и ни с кем не расстаемся врагами. Мы никогда не бываем замешаны в скандалах ни с авторами, ни с конкурентами, ни с налоговой службой! Мы делаем все для того, чтобы нам доверяли самые разные люди. Вот хотя бы Марина Леденева, директор магазина «Москва»! Уверяю тебя, ей небезразлична наша репутация. Она направляет к нам начинающих авторов, именно у нас заказывает подарочные издания, мы вместе проводим благотворительные акции! Ей ни к чему наши скандалы! Ты не подумала об этом, Катюша?..

Митрофанова помотала головой. Как зомби.

– Тебе придется исправить положение.

Митрофанова не поднимала глаз.

– Ты меня слышишь, Катюша?..

– Как исправить, Анна Иосифовна? Я готова…

– Нет-нет, сию минуту ничего не нужно делать, Катюша! Только когда ты поправишься и придешь в себя…

– Я целиком и полностью в себе, – заявила Митрофанова мрачно, и Анна Иосифовна мельком улыбнулась, как улыбаются родители наказанным, но уже почти прощенным детям.

– Вот когда у тебя появятся силы, ты, во-первых, восстановишь мальчика на работе и, конечно же, перед ним извинишься. Во-вторых, ты должна пообещать, что все решения такого рода будешь согласовывать со мной. В-третьих, тебе стоит немножечко подправить собственное поведение. Ты очень темпераментная и вспыльчивая девочка. – Митрофанова была уже вся красная, словно из бани, но директриса безжалостно продолжала препарирование. – Это от молодости, это пройдет, но мне бы хотелось, чтобы в будущем ты не принимала столь скоропалительных решений. Ну? Что ты?

– Ни… ничего, Анна Иосифовна, – выдавила Митрофанова. – А если он, Береговой, я имею в виду, не захочет возвращаться?..

– Ты его уговоришь, Катюша.

Это было сказано железным тоном.

После чего Анна Иосифовна поднялась из-за стола, погладила ее по голове и захлопотала насчет чаю с лимоном и медом, от которого Катя наотрез отказалась.

– Что ты такая красная? – первым делом спросила секретарша Настя, когда она выскочила из «бабкиных покоев». – У тебя температура?

Митрофанова промычала нечто нечленораздельное и кинулась по лестнице вниз, не дожидаясь лифта. Ни видеть людей, ни разговаривать с ними она не могла. Впервые в жизни директриса устроила ей выволочку, от которой огнем горели уши и щеки, и где-то примерно на уровне живота было противно, и как будто что-то скреблось.

Впрочем, кошки скребут как раз на душе, но душа не может же находиться в животе!.. Или может?..

Анна Иосифовна несколько минут посидела, размышляя, потом порылась в крохотной лакированной сумочке и достала мобильный телефон. Звонить по городскому не стала – Настя могла подслушать.

– Ты знаешь, – задумчиво сказала директриса, когда ей ответили, – все же она подозрительна!.. Я так и не поняла, зачем она проделала такой фортель, да еще сразу после убийства, будь оно неладно!.. Или он что-то знает, этот Береговой? Или мог что-то узнать?.. – Она послушала немного и кивнула. – Я думаю поговорить с Алексом. Да, очень странный. Но если он хотя бы вполовину так умен, как мне кажется, мы получим все, что нам нужно, и без всяких усилий!..

Она нажала «отбой», рассеянно подумала, как жаль, что нельзя закурить – установленные ею самой правила были очень жесткими! – переставила штучки на столе, поднялась и подошла к окну.

Ну, вот и снег. Слава богу. Анна Иосифовна улыбнулась. Кончилось тягостное и унылое ожидание зимы, значит, вскоре окончится все неприятное, затянувшееся так надолго!.. В издательство привезут елки, достанут из кладовых короба с игрушками и лампочками, и все будут улыбаться, перешагивая через растянутые по полу гирлянды. Озабоченная Маргарита Николаевна поедет на рынок за гусями, индейками, яблоками и мандаринами, и водитель Коля, недовольно сопя, примется таскать на кухню ящики и корзины – рождественский банкет всегда готовят сами, никаких рестораторов не нанимают, у нас все равно вкуснее!.. На усадьбе тоже все поменяется – снег укроет деревья и кусты старой сирени, станет просторно и свободно, дворник Степан каждое утро будет ширкать своей лопатой, расчищая дорожки и площадку перед гаражом. С чердака достанут лыжи – Анна Иосифовна любила по воскресеньям прокатиться с горочки, пройтись ельником над речкой Ламой и чувствовала себя при этом юной северной красавицей. Любила вернуться домой, позвать собаку Боню, набегавшуюся на морозе, и всласть напиться чаю в коротких розовых зимних сумерках, не зажигая света.

Ах, как все было бы прекрасно, если бы не события, изменившие привычный, уютный, хорошо устроенный мир!..

Впрочем, все наладится, Анна Иосифовна была в этом уверена. В жизни попадались задачки и посложнее, и она решала их точно так же, как отражала удары, – молниеносно и точно. Как кобра.

Она еще посмотрела в окно, поправила белоснежную манжету с бриллиантовой запонкой, потом кликнула Настю и велела принести кофе.

Алекс помедлил некоторое время и позвонил. Мелодичные трели побренчали и затихли, и ни звука.

Никакого движения за старой двустворчатой дверью. Он постоял, прислушиваясь.

В подъезде старинного дома на Покровке было тихо и глухо, как в аквариуме, будто и не существовало за стенами многомиллионного, шумного, изнемогающего от пробок города!.. Здесь были неохватная мраморная лестница, истертая множеством ног и застеленная ковровой дорожкой, решетчатая клетка лифта – чтобы попасть внутрь, следовало потянуть чугунную ручку, и лифт озарялся слабым желтым светом. На площадке в кадке рос «щучий хвост», а на широких подоконниках кудрявилась провинциальная уютная герань.

Вот это дом так дом!..

Везет ему в последнее время на дома и их хозяев.

– Вы кто? – из воздуха вдруг материализовался странный механический голос, Алекс вздрогнул и уронил телефон, глухо стукнувшийся о ковровую дорожку.

Он нагнулся и поднял его.

– Вы кто?! Вы куда пропали?! Я вас не вижу!..

Он помолчал. Шевельнулись и замерли его змеи – старый душный удав и молодая стремительная кобра.

…Я ненавижу всех, кто задает мне этот вопрос. Я больше не могу на него отвечать! Не могу и не хочу!..

…Никто не виноват в том, что ты неврастеник. Ты неврастеник, и ты никто. Так что – вперед!..

– Меня зовут Александр Шан-Гирей, – затянул он куда-то в сторону, – и мы договаривались о встрече с Мариной Алексеевной.

В воздухе как-то неопределенно и с сомнением хрюкнуло, и неведомый голос произнес:

– Спрошу.

И все пропало.

Потом вдруг загремели какие-то цепи, защелкали замки, ударила и смолкла музыка, за спиной проехал лифт, и Алекс на него оглянулся.

Дверь квартиры распахнулась.

Перед ним предстала писательница Марина Покровская в мятой майке – белые, почти вытертые буквы «Divided we’ll stand» на синем фоне оказались прямо перед его носом. Писательница была значительно выше его ростом.

– Проходите! – пригласила она и сделала широкий жест. – Извините, что заставила ждать, у меня музыка грохочет, а еще я пишу, а когда я пишу, то ничего не слышу, а Викуся просто так заехала, и я ей не сказала, что вы должны приехать, но вы приехали, да еще вовремя, а вот я никогда и никуда не могу приехать вовремя!

Все это она выпалила разом, повернулась к Алексу спиной и пропала.

– Да вы проходите, – позвал откуда-то другой голос. – Не обращайте внимания. Она сейчас вернется.

– Здравствуйте, – наугад поздоровался Алекс.

В огромной прихожей горели все лампы, он даже зажмурился на секунду – слишком много света после аквариумной полутьмы подъезда!

– А что, на улице опять дождь?..

Светская беседа началась неудачно – собеседницу он не видел, зато вешалка, представшая перед глазами, сразила Алекса наповал. Огромная, раскидистая, как дуб, на львиных лапах, с чугунной корзиной для зонтов у основания. Вместо бархатного берета с соколиным пером и шпаги, что было бы уместно, на ней болтались невразумительная курточка и какой-то розовый плащ, а в корзине валялся портфель, довольно потасканный, с раззявленной крышкой, похожий на лежащую на боку уставшую собаку с высунутым языком.

– Она нам досталась от моей мамы, – миниатюрная женщина возникла откуда-то из глубин квартиры, – я имею в виду это произведение. – Она кивнула на вешалку. – Представляете, я хотела ее выбросить, а Маня – ни за что!..

– Такие вещи нельзя выбрасывать, – помедлив, сказал Алекс.

– Да видели бы вы, в каком она была состоянии!.. Эти бараки на Соколе! Вы помните бараки, молодой человек?..

– Викуся, отстань от него! Не помнит он никаких бараков.

Писательница Покровская вырулила в прихожую, согнулась вдвое и обняла женщину за плечи – Алексу показалось, что сейчас она посадит ее на ладонь, как Гулливер лилипута.

– Это моя тетя. Мы все зовем ее Викуся, хотя на самом деле она Викторина Алексеевна!..

– Тетя? – пробормотал Алекс.

– А что такое?..

Алекс не мог признаться в том, что эта парочка выглядит уж слишком комично, но, кажется, Покровская и так поняла.

– Ну, во всяком случае, не дядя, – заявила она, чмокнула Викусю и распрямилась.

– Манечка, я пойду. Не забудь предложить гостю кофе.

– Не забуду.

– Там свежий хлеб и колбаса краковская.

– Поняла.

– И еще торт, ореховый, как ты любишь. Вечером обязательно мне позвони! И не сиди до ночи за компьютером. И не кури много, – хлопотала Викуся.

– Тетя – дивное существо! – провозгласила Покровская, закрыв за ней дверь. – Черт, откуда это?..

– Из «Покровских ворот».

– Точно. Пойдемте в кабинет? Или сразу на кухню за краковской колбасой?.. Впрочем, кухня так себе. Здоровая, конечно, но неуютная, и окно немножко на соседнюю стену приходится! Света почти нет. Когда эти дома строились, предполагалось, что в кухне должна метаться кухарка, а господа в гостиной кушать чай, оттопырив мизинцы. А потом случился весь этот конфитюр, в смысле революция, и все переменилось!

Алекс смотрел во все глаза: высоченные потолки, крашеные стены – никаких обоев! – тяжелые полосатые кресла, вытертая ковровая оттоманка, а на ней книжка страницами вниз, торшер на латунной ноге с нефритовым шариком, выпуклые пуговки электрических выключателей, льняные занавески на белых двустворчатых дверях.

Как ни странно, хозяйка в мятой майке с иностранными буквами и джинсах с дыркой на коленке выглядела неотъемлемой частью этого невесть как уцелевшего мира. В том, что мир на самом деле каким-то волшебным образом уцелел, а не придуман «по мотивам» неким продвинутым дизайнером, у Алекса сомнений не возникло.

– Вы не удивляйтесь, – посоветовала Покровская. – Квартирка не куплена на гонорар от последнего романа. Даже если бы я писала по роману в день, мне на такую все равно не хватило бы! Это прадедушкина квартира. Здесь бабушка родилась. А папа уже на Соколе, в бараках, о которых толковала Викуся. Викуся – папина сестра.

В кабинете было точно так же – тяжелая мебель, молочная люстра на длинных цепях, громадный турецкий ковер на полу, и легкомысленный ноутбук на крытом зеленым сукном столе с массивными тумбами, и новейшая стереосистема, втиснутая в антикварный комод, и чугунные батареи с завитушками, дышавшие ровным уютным теплом.

– Вам повезло, – Алекс провел пальцем по выцветшим чернильным пятнам на сукне. Сколько лет назад пролили чернила на этот самый стол? Пятьдесят?.. Или, может, сто?.. – Не каждому удается пожить в квартире прадеда.

– Да и мне бы не удалось, – Покровская пожала плечами. – В революцию, ежу понятно, всех уплотнили, здесь даже по тем временам была какая-то чудовищная коммуналка, душ на сорок, наверное!.. Ну а потом выяснилось, что Советской России нужны аэропланы, и всех обратно разуплотнили.

– Из-за аэропланов?!

– Ну, прадед был авиаконструктор! – Она вздохнула, как будто удивляясь его тупости. – Знаменитый. Его сгоряча чуть было не расстреляли, но потом кто-то сообразил, что аэропланы-то сами собой уж точно ниоткуда не возьмутся! В смысле, без прадеда. И его передумали расстреливать, и отсюда всех пролетариев выперли взашей, а его оставили.

– Вот это да, – сказал Алекс от души. – Вот это история.

Она сверху посмотрела на него.

– Ну да. Прадед по какому-то недоразумению в двадцатых годах не уехал с Сикорским в Америку, остался здесь. Они вообще очень дружили. Только Сикорский строил тяжелые самолеты, вот «Илья Муромец», к примеру, самый знаменитый, а прадед – истребители. А когда началась война в Испании, эти истребители расколошматили весь немецкий люфтваффе! И сбивали «мессершмитты» как нечего делать!.. У нас с появлением его истребителей вдруг образовалось полное превосходство в воздухе – а все потому, что прадеда своевременно не расстреляли!..

Она уселась за стол и поддернула штанину, так чтоб не было видно дырку.

– И фильм этот знаменитый! Ну, где Крючков и Меркурьев, помните?.. «Небесный тихоход»! «Я думала вы ас, а вы У-2-с?!» Этот женский полк воевал как раз на его самолетах, только в конце войны они уже назывались не «У-2», а «По-2». Их все немцы до смерти боялись. Потому что они летали медленно и низко и бомбили прицельно, а «мессеры» все мазали, у них же скорость в разы выше…

– Позвольте, – перебил Алекс, – а как фамилия вашего прадеда?..

Она удивилась.

– Поливанов. Как и у меня. И мне дико, что я придумываю детективы за столом, где прадед придумывал истребители!.. Я все время сравниваю, понимаете?.. И все время получается, что занимаюсь какой-то фигней.

– Ну да, – пробормотал Алекс себе под нос. – Поливанов. Конечно.

– А бабушка вышла замуж за «недостойного»!.. Правда, он был не пролетарий, а инженер, но все равно из «новых», и прадед с прабабкой до конца жизни называли его на «вы» и исключительно по имени-отчеству. А бабушка гордая была, вот и съехала отсюда в барак!

– Значит, вы тоже не та, за кого себя выдаете, – произнес он задумчиво. – Вы вовсе не Покровская, а Поливанова и родом из знаменитой семьи.

Спохватился и замолчал.

– Покровская – псевдоним, – сказала она осторожно. – Я живу на Покровке, все очень просто! В непосредственной близости от Покровских Ворот! И почему я… не та, за кого себя выдаю?! Я – это я, автор второсортных детективных романов!

– Второсортных?

– Все детективы второсортны! – отрезала писательница Покровская-Поливанова. – Если бы я написала «Муму», тогда моя фамилия была бы Тургенев и я была бы настоящим писателем. Колбасы хотите?.. Краковской? Викуся очень ее рекламировала!

Пока она возилась на кухне, он все осматривался – удивительная квартира! Вышел в коридор и поизучал книжные полки, начинавшиеся на уровне его ботинок и терявшиеся в невообразимой высоте, где-то под потолком. Развеселившись окончательно, зажмурился и вытащил наугад толстый, насмерть зачитанный том в коричневой плотной обложке.

Интересно, какую книгу в этой семье зачитали почти до дыр, так что едва держится некогда упитанный и солидный переплет?..

Ну что?.. Лев Толстой, сыщицкие приключения, «Княжна Джаваха» Чарской или Александр Солженицын в каком-то там очередном круге?

Алекс открыл глаза и глянул.

Жуковский Н. Е., «О присоединенных вихрях», 1905 год.

Как хорошо.

– Are you with me? Nothing to trust in. You have the answers. What are the questions? – громко распевала на кухне хозяйка.

Он втиснул на место увесистый том.

Интересно, у нее тоже чашки тончайшего китайского фарфора и пирожки в плетеной корзинке, укрытой теплой салфеткой?.. Или, наоборот, толстые, самодовольные белые американские кружки с сердцами и надписями «I love you» и наспех нарезанный вчерашний хлеб?..

Она показалась на пороге, толкнув задницей дверь, и Алекс перехватил тяжеленный поднос. На нем не было вовсе никаких чашек, зато позвякивали в серебряных подстаканниках чистые стаканы, и лимон истекал соком на серебряной тарелочке, и конфеты в памятных с детства обертках, и та самая колбаса, пристроенная очень аппетитно, как-то так, что Алексу сразу захотелось есть, и он понял: в доме авиаконструктора Поливанова ему будет вкусно, просто, и можно ничего не стесняться и танцев не танцевать.

Как давно он ничего не делал… «просто»!

Они чинно уселись в гостиной, с краю громадного стола, за которым, должно быть, умещалось человек двадцать гостей, и писательница объявила, что он может называть ее Маней.

– Прошу прощения, что не узнал вас тогда, дома у Екатерины Петровны. Должен был бы…

Она щедро выложила колбасу на хлеб, полюбовалась, добавила еще круг и протянула Алексу. У нее были длинные пальцы без всякого маникюра и узкая, совсем девичья кисть.

– Дома у Екатерины Петровны никто никого не узнавал! Мы все в обмороке были. – Себе она тоже соорудила бутерброд и смачно откусила. – А вас-то чего туда принесло? Ну, нас она позвала – в годину лишений и испытаний, – а вы?..

– Я просто хотел с ней поговорить. – Он улыбнулся. Маня очень ему нравилась. – Я и с вами хочу поговорить.

– Говорите! – разрешила Поливанова. – Вам с лимоном?

– Расскажите мне про Веселовского.

– Тю!.. – Она поставила чайник на литую чугунную подставку и воззрилась на Алекса. – Вспомнила бабушка первую ночь. Зачем он вам сдался?..

– Правда, что его уволили из издательства после какой-то истории с вашей подругой?..

Поливанова аккуратно пристроила бутерброд на тарелку и крошечной, жесткой от крахмала салфеткой стряхнула крошки со своих необыкновенных пальцев.

– Да, – задумчиво сказала она. – История. Ничего особенного. Она любила его, а он любил родину, только и всего.

Алекс молчал, ожидая продолжения.

– Может, вся фишка в том, что она его на самом деле любила. Ну, по крайней мере, мне так казалось. А может, просто слишком долго ждала принца. Хоть какого-нибудь! Ведь не у всех получается, понимаете?.. – Она распрямила плечи. – У Кати не получается, у меня вот тоже ничего не получается!.. А это тяжело, особенно когда становится очевидно, что скоро на пенсию, а перспектив никаких – ну, в этом смысле!

– И у меня не получается, – невесть зачем признался Алекс. – Совсем.

– Мальчикам проще, чем девочкам.

– Откуда вы знаете? Вы разве когда-нибудь были мальчиком?

Она хмыкнула:

– Так принято считать. А что? Не проще?..

– Думаю, всем одинаково.

– Ну, – жестко сказала писательница Поливанова, – по крайней мере, ни одна ваша возлюбленная не может заставить вас сделать аборт. Ведь не может?..

– Никто никого не может заставить!..

– Да бросьте! Конечно, может. Или вы ничего не знаете о жизни!.. Или вы никогда не попадали в зависимость, такую, из которой не выбраться! Да и неохота выбираться. И точно известно, что в тот момент, когда зависимость кончится, кончится и жизнь, потому что ничего не надо… вне объекта. Совсем ничего, понимаете?..

Она взъерошила короткие волосы, и без того торчавшие в разные стороны.

– И Катька пропала! Когда он пришел на работу и у них все началось, это было так красиво, так правильно! Ну, как и должно быть. Не в смысле сахаринного мармелада, иди сюда, дай я тебя поцелую, а в смысле – вот и кончилось вселенское одиночество и ненужность! И во Франкфурт на ярмарку они вместе летали, и к Анне Иосифовне на дачу ездили!.. Интересов общих тьма, и всегда есть о чем поговорить. И всякое такое.

Она скривилась и отхлебнула чаю. Алекс молчал.

– Ну а потом был аборт – вроде рано ребенка, не ко времени, давай подождем, поживем для себя. Эти песни нам известны. Чего там рано, всем за тридцать, у всех зарплаты-квартиры-машины!.. – Она махнула рукой. – Уж какие есть, но ведь есть же, под мостом никто не спит и в общежитии не прописан. Но ребенка все-таки нужно было истребить, и его истребили. А потом оказалось, кстати, вскоре после аборта, что от него параллельным курсом еще какая-то дура забеременела, и вот там как раз ребенок будет, уже на подходе совсем. А двоих, да от разных баб, ему не надо, еще бы! А у Кати как раз в это время мама умерла, и в общем… – тут писательница Поливанова вскочила, сказала, что ей нужно подогреть чайник, и ушла.

Когда вернулась, нос у нее был совершенно красный.

– Вот даже мне тяжело, – сказала она с сердцем. – До сих пор тяжело! А ей каково?.. Конечно, она когда его в «Чили» увидала, так и закатила истерику на все издательство, ничего в этом нет ни стыдного, ни ужасного. Хотите, горячего добавлю?.. – Она взялась за чайник и понурилась. – Хоть бы малыш остался. А так… ни мамы, ни ребенка. Никого и ничего. Только сознание, что все это время рядом было чудовище. Мерзкое, скользкое, подлое и вонючее.

– Не плачьте, Маня.

– Да ладно! – Она шмыгнула носом, выхватила салфетку и стала яростно тереть свой многострадальный нос. – И как его в издательство-то пустили, непонятно! У него сама Анна пропуск отобрала и охранникам сказала, чтобы ноги его не было в «Алфавите»!

Она швырнула салфетку на стол и стала маленькими глотками пить чай, быстро-быстро.

– Его уволила Анна Иосифовна?

– А он сам и не ушел бы! Что такого-то?! Ну, амурничал с одной, потом на другую перекинулся, подумаешь, фунт изюму!.. И для здоровья хорошо, и для карьеры. Катя девушка неглупая, к начальству близкая, успешная, вдвоем они большая сила! Он и не понял ничего, поверить не мог, что его всерьез выставят, да еще почти с «волчьим билетом»!

– Что это значит?

– Да ничего не значит. Конечно, по статье его никто увольнять не стал, Анна ни за что бы не решилась на открытый скандал, даже если бы придумали какое-нибудь «служебное несоответствие», но у нас ведь работа очень специфическая, правда?..

Алекс кивнул, понятия не имея, какую именно работу она имеет в виду.

– Все друг друга знают – авторы издателей, издатели книготорговцев, книготорговцы оптовиков, и так по кругу!.. Я сама не слышала, конечно, но говорят, Анна пообещала, что работать в издательском бизнесе этот ферт никогда больше не будет. Это на самом деле очень просто сделать! Всего пару звонков Олегу Голикову, это издательство «Эсно», Льву Моисеевичу из «ТАС», ну, и Леденевой Марине, которая – книжный магазин «Москва»! Она очень уважаемый человек в отрасли. И готово дело. Никто никогда никуда не возьмет.

– И где сейчас Веселовский?

– А в колбасе! Чего вы смеетесь? На колбасной фабрике, клянусь вам! То ли в отделе маркетинга, то ли в кадрах, что-то в этом роде. И может быть, вот эта самая колбаса, – провозгласила она ни с того ни с сего, – произведена при непосредственном участии подлого, мерзкого и вонючего чудовища!..

Маня выбрала на тарелке кусок потолще и отправила его в рот с мстительным видом.

– А вы чего, расследование ведете, что ли? – спросила она, прожевав. – Вот только не врите сейчас, что вы, как новый человек в издательстве, знакомитесь с обстановкой! Врать мне нельзя. Во-первых, я это сразу чувствую, а во-вторых, вы мне почти родственник. Только что познакомились с тетей и столуетесь в уютном гнездышке за нашим семейным столом!

Черт, как она ему нравится, удивительно даже!.. С ее растрепанными волосами, дыркой на коленке, очками в роговой оправе, тонкими запястьями и гренадерским ростом!

– Анна Иосифовна меня пригласила, – ответил Алекс до какой-то степени честно. – С некоторых пор ее стали беспокоить разные… непонятные события. Например, она регулярно получала письма с угрозами. Вот и попросила меня заняться, но, к сожалению, я опоздал. Я появился в издательстве как раз в день убийства.

– Нарыли что-нибудь интересное?

– А?..

– Что-нибудь выяснили?

Алекс помедлил.

– Угрозы, как мне кажется, никакого отношения к убийству не имеют. Вообще анонимные письма – это… своеобразный способ сведения счетов.

– Это точно, – согласилась Поливанова. – Бабский такой способ. Вы это имели в виду?

Он пожал плечами.

– Но есть кое-что, имеющее к нему отношение. Или мне кажется, что имеющее! Например, увольнение Берегового. Зачем ваша подруга его уволила?

– В истерическом припадке находилась и в помутнении рассудка, вот и уволила. С ней бывает.

– Возможно, – согласился Алекс. – Почему ее пытались задушить? Кому она мешает?.. Что она может знать такого, за что ее хотели убить?.. Почему открыла дверь? Почему повернулась спиной к вошедшему? Она же не видела, кто на нее напал, верно?

– Нет, – задумчиво сказала писательница, – не видела. А дверь открыла, потому что думала, это мы приехали. Она нас ждала!..

– Маня, все это притянуто за уши, неужели вы не чувствуете? То есть напавший на нее человек полагался на удачу – откроет, задушу, а не откроет, ну и ладно?..

Она хрюкнула по-поросячьи.

– Я смешлива, – пояснила как ни в чем не бывало. – Если вы будете меня смешить, я не смогу думать.

– Или она открыла дверь знакомому и врет, что никого, кроме вас, не ждала, или тот человек заранее знал, что вы приедете, и подгадал свой визит к вашему приезду.

– Заранее никто ничего не знал, даже сама Катя! Я позвонила, она стала рыдать, я собралась и поехала. Саша катался где-то рядом и тоже заехал. Мы не планировали никаких посиделок. Это так, – она сделала движение рукой, – визит-эффект, мистерия-буфф.

– Выходит, врет ваша Катя, – заключил Алекс. – Выходит, она знает, кто пытался ее задушить. И почему-то молчит. Кого она может покрывать? Этого вашего колбасного деятеля?

– Да ладно! – басом сказала Маня. – Бросьте. Нет, конечно.

– Если ее хотели убить, почему не убили? Кто-то спугнул?.. В последний момент духу не хватило? Или убивать не собирались? Или?..

Он замолчал, и молчание было долгим.

Потом они одновременно посмотрели друг на друга.

– Кто вы такой? – спросила Поливанова задумчиво. – Мне все время кажется, что я вас откуда-то знаю!

– Вряд ли.

– Вы пришли из другого издательства?

– Нет.

– Эх, неправильно я спросила, – посетовала она как бы про себя. – Нельзя так топорно! Вот как надо: где вы работали раньше?

– Я долгое время вообще нигде не работал.

Она смотрела очень внимательно.

Он вдруг смутился – всерьез. Заюлил, завозился, стал зачем-то отряхивать джинсы и озираться по сторонам.

– И все-таки я вас знаю, – заключила она и прикрыла глаза, как будто отпустила его. – У вас волосы были еще длиннее, – заговорила через секунду, словно описывала картину, – завитки за ухом, почти локоны, я тогда подумала – надо же, как у девчонки. Несправедливо, когда у мужчины такие ресницы и волосы, они должны были барышне достаться, а достались…

У него моментально взмокли ладони, и в голове ударил набат – еще чуть-чуть, и она вспомнит, действительно вспомнит, и все пропало!..

…Она не могла меня видеть! Это было слишком давно, и почти неправда, и я бы тоже запомнил ее, если б увидел хоть раз в жизни. Впрочем, тогда я никого и ничего не замечал, это уж точно!

Нужно бежать, спасаться!

Во второй раз не спастись.

Он и в первый-то уцелел чудом.

Маня Поливанова открыла глаза и не узнала его – так он изменился. Сейчас перед ней на прадедушкином стуле сидел совершенно другой человек.

– Я сказала что-то не то?..

– Спасибо вам за помощь и за колбасу, – едва шевеля губами, выговорил этот новый человек. – Я должен ехать. Еще только один вопрос. У вас остался телефон Вадима Веселовского?

Она кивнула. Ей стало страшно.

Вверху опять загремело, и стены затряслись так, что остывший чай в кружке пошел кругами. Береговой длинно вздохнул, пошарил сначала с правой стороны от компьютера, потом с левой, ничего не нашел, выдвинул ящик и тоже пошарил. Под руку все время попадались диски в коробках, пакетах и без всяких коробок и пакетов, маркеры, тюбики, пластмассовые крышки от флешек и термопасты, вдруг какая-то книжка – он оторвался от монитора и взглянул, оказалась Донцова, – давным-давно вышедшие из строя пульты от телевизора, которые он все собирался починить, да так и не удосужился. Потом под рукой что-то зашелестело, он опять взглянул и обрадовался. В ящике завалялась открытая плитка шоколада, подзасох– шая, в белом налете, но еще вполне приличная. А наушников так и нет!..

Он вытащил плитку, отломил кусок и кинул за щеку. Щека оттопырилась.

Опять загремело и загрохотало так, что с потолка посыпалась меловая пыль.

– А вы чего хотите-то? – с философским видом вопрошал «председатель кооператива», когда докучливые жильцы приставали к нему с такой ерундой, как тишина в квартирах. – Дом-то новый! Всем ремонтироваться надо, все перфораторами стучат, куда же деваться? Никуда не денешься! А кто нервный, тот пусть ухи ваткой заткнет, и потише, и нервов меньше.

Береговой ваткой «ухи» не затыкал, а наушники все пропадали куда-то. Перед носом, за окном, простирался пустырь, на котором громоздились строительные плиты, и кран мотался туда-сюда, крутил длинным решетчатым клювом.

Дальше, за белым полем с расчерченными квадратиками огородов, было чуть-чуть видно реку, темную, угрюмую, и Береговому почему-то хотелось, чтобы она скорее покрылась льдом – отдохнула бы от надоедливых людей, мрачных небес и унылых деревьев по берегам!..

Он переехал сюда совсем недавно, три месяца назад, и все здесь оказалось непривычно, неудобно. На ремонт и перфоратор денег не было, он спал на раскладушке посреди гулкой пустой комнаты, казавшейся огромной. В ней пахло бетоном и сыростью, и на стеклопакетах кое-где еще осталась голубая строительная пленка. Ему не хотелось ее отдирать. Она свидетельствовала о том, что квартира – новая, только купленная, и еще о том, что он, Владимир Береговой, молодец!..

У него нынче своя квартира с новенькими окнами, запахом бетона и раскладушкой.

Еще у него был стол, перевезенный от матери, огромный, навороченный, с поворотами и углами, дизайнерский шедевр. И такой же навороченный компьютер – когда Береговой его включал, на панели зажигалось серебряным лунным светом надкусанное яблочко, символ, придуманный знаменитым Стивом Джобсом, красой и гордостью мирового компьютерного сообщества!.. Стариной Стивом гордились даже конкуренты, восхищались и завидовали, и Владимир Береговой гордился и завидовал, и втайне мечтал стать таким же блестящим, умным и хватким, как Джобс. Не для того, чтобы им восхищались и завидовали, а… просто так. Для себя.

Ну, и чтоб мать свозить в круиз на «Квин Мэри-2»!

Он решительно не понимал тяги к круизам, но матери хотелось, и почему-то именно на этой самой «Мэри», должно быть, потому, что она насмотрелась сериалов про знаменитого сыщика Эркюля Пуаро!.. Там время от времени доктора прописывали героям «морские прогулки».

Странное дело, за три месяца он привык к своей необустроенной квартире, где с утра до вечера стучали отбойные молотки и перфораторы, что-то с шумом падало, разбивалось, гремело и грохотало и затихало только к ночи. Он привык к ней и полюбил ее, и ему нравилось считать ее своей, и он совсем не знал, что будет делать, когда придет срок следующего кредитного платежа.

Нынче он не может платить ни по каким кредитам. Все, что у него осталось, пойдет на оплату больницы.

Он жил, как и большинство таких же, повязанных кредитами по рукам и ногам, от зарплаты до зарплаты, выгадывал, выкраивал, подсчитывал, носил в починку сапоги, чтоб не тратиться на новые, а в отпуск ездил в Завидово, где был старый-престарый деревенский дом, очень неудобный, хотя бы потому, что там приходилось сидеть без Интернета и без телефонной связи. И мобильник не всегда брал.

Последние дни Береговой только и делал, что искал работу, изо всех сил – на всех сайтах, где размещались вакансии, по всем газетам, где печатались объявления, по всем друзьям, кто мог хоть как-то… поспособствовать.

Пока дело с места не двигалось.

Самым реальным предложением на данный момент была должность системного администратора в какой-то мутной конторе с зарплатой в семь тыщ пятьсот рублей. Или двенадцать двести, что ли!..

Он уговаривал себя, что рано или поздно работа найдется, стоящая, интересная, перспективная и, главное, такая, где будут платить, и днем эти самоуговоры действовали.

Мучения начинались ночью.

От страха он не мог спать – совсем. Мать, когда он в прошлый раз приехал к ней в больницу, сказала, что глаза у него «совсем провалились» и на «человека он не похож». Часов до трех он сидел за компом, хотя никогда особой любовью к «стрелялкам» и социальным сетям не страдал, людей, которые живут «виртуально», не понимал, искренне удивляясь, как можно заменить этой самой «виртуальной» настоящую жизнь, в которой, вот, снег пошел, девушка процокала каблучками и взглянула заинтересованно и лукаво, пробежала с деловым видом соседская собака Макс, на работе с утра вдруг всем принесли деревянные ящички, и в каждом бутылка молодого «божоле» в застеленном соломой гнездышке и кусочек козьего сыра, заесть вино, – Анна Иосифовна развлекается, значит, все хорошо, все в порядке!..

После трех он тоже не спал, вставал, садился, пробовал читать, пил чай скверного желтого цвета и все думал, думал.

Надумалось пока только одно: нужно как-то ухитриться доказать всем, что Митрофанова, сука и сволочь, на самом деле причастна к убийству неизвестного мужика, и тогда, может быть, у него появится шанс вернуться на работу.

Впрочем, это тоже большой вопрос. Если они там все заодно – и Покровская с ними! – значит, никаких шансов у него нет, кроме одного. Угодить за решетку.

Понес его черт тем вечером отношения выяснять!..

Хорошо хоть до митрофановской квартиры не дошел, а то наверняка бы уже допрашивали в «дежурной части», били в зубы, выкручивали руки, ломали пальцы, как показывают во всех кинокартинах про ментов.

Береговой нажал клавишу, и очередное резюме в очередной раз свалилось в очередную контору, которой вроде бы требовались айтишники.

Наверху теперь визжала циркулярная пила, а за стеной отчаянно выл Макс, истерзанный шумом. Где же чертовы наушники?..

Спина устала – от бесконечного сидения скрючившись. И голова устала – от тягостных мыслей. И глаза устали – от навязчивого мелькания картинок на мониторе.

«Самые красивые девушки – тут!», «Самые достоверные и правдивые гороскопы на год!», «Звезда эстрады Лера Полтавцева была замечена в обществе Николая Крышкина!»

Кто такой этот Николай?.. Собственно, и кто такая Лера, тоже неясно.

Береговой поднялся, походил вокруг своего необыкновенного стола, сделал махи руками, туда-сюда покрутил шеей, доел шоколадку и рассеянно подумал, что надо бы суп заварить, время к обеду, и есть хочется.

Вчера им решено было в целях экономии есть исключительно лапшу. Большой магазинный пакет, набитый желтыми засушенными брикетами, так и стоял при входе.

…Если Ольга права и на фотографиях рука Митрофановой, значит, у нее на самом деле был прямой резон от меня избавиться, потому что она дура и, ясный хобот, уверена, что все имеющее отношение к компьютерам и Интернету имеет отношение и ко мне тоже, а фотографии были выложены в Сети тем же вечером!..

Береговой вернулся за стол, открыл файл и уставился на снимки – в тысячный раз. За последнее время он изучил их до мельчайших подробностей, знал наизусть и все же смотрел и смотрел.

Если митрофановская рука вытащила из кармана трупа пропуск, значит… Что это может значить?..

Где ты, где ты, великий сыщик Эркюль Пуаро, умевший делать выводы из всякой ерунды и гордившийся своими «серыми клеточками»? В очередном круизе на «Квин Мэри-2»?..

Макс за стеной уже не выл, а стонал, наверху, похоже, забивали сваи, а за стеной захлебывалась дрель. В редкие секунды передышки тишина казалась оглушительной, и тогда становилось слышно, как под окнами натужно ревет бульдозер.

Где-то в отдалении зашелся трелями мобильный телефон, Береговой стал шарить в бумагах, и шарил довольно долго, а телефон все не находился.

Наконец нашелся почему-то в ящике, где были навалены маркеры и диски, – как он там оказался?! – но к тому времени трубку уже положили.

Береговой посмотрел номер. Звонили из издательства.

Сердце вдруг стукнуло очень сильно и очень высоко, в горле.

…Зачем я им понадобился? Кто мог звонить? Меня оттуда выперли, а потом еще был скандал, и еще Покровская зачем-то караулила меня и что-то вынюхивала!..

…А может, это из кадров звонили – никак не могут свой чайник найти? Или что там у них было? Микроволновка?..

…Или это Жанна, спросить, как дела, и рассказать последние сплетни и пожаловаться – в утешение! – что без него «все не так, и работать невозможно!».

Во всяком случае, перезванивать он не станет.

Однако этот звонок вдруг навел его на мысль.

А что? Это вполне логично! Кроме того, подумаешь – спросить! Он спросит, да и все дела, терять ему нечего.

Боясь передумать, он нажал кнопку, выслушал сладкоголосые приветствия и сообщение о том, что он позвонил в издательство «Алфавит», и предложение «оставаться на линии или набрать номер абонента в тоновом режиме».

Он послушно набрал, прижал телефон плечом к уху и вытер вспотевшую ладонь о джинсы.

– Але, вас слушают, – деловито отозвалась трубка, и Береговой вздохнул.

– Пал Семеныч, это Береговой Владимир.

– Здоров!..

– Пал Семеныч, я вот по какому вопросу. Мне же пропуск, наверное, нужно сдать. Да?..

– Ну, верняк надо. Но ты с этим делом не колготись, Владимир! У нас пока никаких указаний нету.

– Каких… указаний?..

– Ну, чтоб изъять. Так что спешки никакой. А ты чего, где? На стройку, что ль, пошел?

– Почему на стройку?

– Шумно у тебя больно, говорю! Или ремонт наладил?

– Пал Семеныч, – сказал Береговой, – я пропуск обязательно сдам, только я его найти никак не могу. Куда-то сунул, и не знаю куда!..

На том конце хмыкнули довольно отчетливо.

– Чегой-то прям эпидемия с пропусками-то! – Павел Семенович был язвителен. – Все теряют, как один. Да ты небось заливаешь, Владимир! Ничегой-то ты не терял, а сдавать тебе неохота! Так я и говорю – можешь не торопиться. Указаний на твой счет не поступало.

– А кто еще потерял? – осторожно спросил Береговой.

– Дак все подряд! Митрофанова, твоя подруга душевная, но это уж давно было, Настя, бабкина секретарша, ну, та вообще без головы, она то и дело теряет, потом еще новенькая из хозслужбы, а тут на днях вообще история вышла на сто рублей убытку! У нас одну смену поменяли, взяли новых, а тех в Видное перевели, а тут Донцова возьми да приедь! А пропуска-то у нее сроду никакого нету и не было никогда, зачем ей пропуск, когда ее по физиономии лица вся страна знает! Так и не пустили ее, едрены пассатижи!..

– Донцову не пустили?!

– Дак говорю же, новых охранников взяли, а тех на склад в Видное перевели, с повышением, стало быть! А у этих инструкция – без пропуска чтоб муха не пролетела! Нет пропуска – до свидания! Вот она и стояла, по всем телефонам названивала, чтоб ее в родное издательство провели. Беляев, начальник наш, та-а-акой скандалешник закатил, та-а-акой разбор маневров с последующей рекогносцировкой местности, хоть стой, хоть падай. Но тут за дело. Инструкция инструкцией, а соображаться-то надо, верняк!

– Верняк, – повторил Береговой. – Пал Семеныч, а когда Митрофанова пропуск потеряла? Не помните?

– А ты че? Нашел, что ли?

– Да нет, я так просто.

– А так просто я тебе не вспомню. Вот когда новый ей выдали, могу сказать – тому три недели, это в журнале зафиксировано, потому за них расписываются. И не лезь ты в пекло поперед батьки, Владимир Береговой! Указаний нету твой изымать. Так что если тебе чего надо, приходи спокойненько!..

Береговой поблагодарил и попрощался.

…Значит, что-то с этим пропуском действительно не то!.. Значит, Митрофанова его вроде бы теряла, и ей даже выписали новый, и она расписалась за него в журнале у Павла Семеновича. Если она и впрямь его потеряла, им мог воспользоваться кто угодно – охранники пропусков не проверяют. Приложил карточку к турникету, как в метро, и вперед!.. А если не потеряла, а отдала? Например, убитому – непонятно зачем, но отдала и потом вытащила у него из кармана, чтобы не оставлять следов! Такое возможно?

Вполне. И тогда на самом деле получается, что Митрофанова причастна к убийству!

Тут Береговой вдруг подумал, что ничего о ней не знает – совсем. Интересно, а кто-нибудь в издательстве знает хоть что-то? Например, откуда она взялась, где работала раньше или, может, училась? Известно только, что она «отличница» и «бабкина любимица» и еще что она окончательно спятила, когда ее Веселовский бросил – а как такую не бросить?! Жениться, что ли, на ней прикажете?!

Тут Береговой фыркнул и покрутил головой – от негодования.

Надо узнать о ней как можно больше, вот что. Вдруг за ней водились какие-то темные делишки, ну, в прежней жизни! Интересно, Ольга о ней хоть что-нибудь знает?.. Впрочем, есть масса способов узнать подноготную, и он, Владимир, попробует что-нибудь выяснить – ну, хотя бы пока не прибыл очередной «ответ с отказом» из очередной конторы, куда он кинул очередное резюме!..

Телефон опять задребезжал.

Странное дело, звонили из издательства.

Что такое?.. Павел Семенович получил указание изъять у него пропуск?

Береговой выждал несколько секунд, а потом нажал кнопку.

– Алло.

В трубке молчали, и в отдалении слышался привычный офисный шум и движение, и он вдруг понял, как соскучился по работе!.. До слез, до детского спазма в горле.

– Алло?!

Он взглянул – телефон работал, и секунды бежали.

– Перезвоните, я не слышу.

И нажал «отбой».

Митрофанова осторожно подергала дверь в собственную квартиру – заперта – и постояла, прислушиваясь.

Тихо.

Только слышно, как на четвертом этаже, путаясь и ошибаясь, играют гаммы. Или на пятом?..

Зайти в квартиру она не решалась – со страху.

Ей теперь все время было страшно!.. На работе она сильно вздрагивала, если ее неожиданно окликали, в маршрутке лезла на последнее сиденье, чтобы видеть весь салон, в магазине то и дело оглядывалась и сегодня обнаружила, что за ней неотступно следует человек в мятом костюме и несвежей рубашке. Хорошо хоть не завизжала на весь зал, сообразила: это охранник – должно быть, она показалась ему подозрительной!..

Так и ушла, ничего не купив, и ужинать теперь нечем.

Наверху бабахнула дверь, Катя быстро вставила ключ в замочную скважину, повернула и юркнула внутрь.

Лоб у нее был мокрый, шее больно, и дышалось тяжело – все от страха. Морщась, она потерла шею под воротником водолазки и пристроила сумку под вешалку.

Свет везде горел, она не выключала его даже на ночь.

– Я пришла, – хрипло объявила она неизвестно кому и зачем, и голос пропал где-то за кухонной дверью.

Ногам было холодно, надо бы сапоги купить, да уж теперь не до сапог!.. Митрофанова, кряхтя и держась рукой за стену, стряхнула мокрые ботинки.

Что же за жизнь-то такая началась?!. Трудная, неприкаянная.

Как будто с петлей на шее.

Настороженно заглядывая за все углы, как в кино, где бравые ребята в камуфляже и с автоматами тоже заглядывают за все закоулки и врываются куда-нибудь непременно на счет «три», Митрофанова на счет «десять» добрела до кухни.

Тут тоже горел свет, и холодно было так, что застучали зубы, – окно открыто настежь, и на подоконнике и на полу растеклась лужа от растаявшего снега.

В холодильнике, ледяном и пустынном, обнаружилась банка маминого абрикосового варенья, бережно и трепетно хранимая, половина привядшей луковицы в пакетике, «тунец в масле» и одно яйцо.

Митрофанова захлопнула холодильник – чего в него смотреть-то без толку? – покосилась на окно, за которым было черно и от этого страшно, села к столу и пригорюнилась.

Значит, каков итог сегодняшнего дня?..

Анна Иосифовна вызвала ее и почти указала на дверь – да, да!.. Пусть это не было сказано словами, но Екатерина Митрофанова поняла именно так.

Ты наделала непростительных ошибок и должна за них поплатиться.

Увольнение Берегового только первая из них. Она была почти уверена, что, как только вернет уволенного начальника IT-отдела на работу, Анна Иосифовна найдет изящный, совершенно необидный способ избавиться от нее самой.

Что-то было сделано не так. Что-то такое, чего директриса никогда ей не простит.

Где она, Екатерина Митрофанова, умная, жесткая, осторожная, могла просчитаться? Что именно она упустила – да так, что теперь никак не может поймать?!

И Стрешнев!..

Последние дни он ведет себя странно, как будто залег на дно и чего-то выжидает. Избегает ее, почти не звонит, на совещании помалкивал, и когда Анна Иосифовна за что-то ему пеняла, только улыбался совершенно по-щенячьи и махал рукой – простите, мол, дурака, никак с мыслями не соберусь!..

Это на него совсем не похоже.

Он что-то знает и скрывает от нее, Кати.

Что это может быть?.. Убийство?.. Всплыли какие-то новые детали?.. Или они оба, и Стрешнев, и Анна Иосифовна, что-то узнали от Берегового, который кричал, что «она убивает людей»?! Что он мог им рассказать?! И когда и где они могли с ним встретиться так, что она, Катя, ничего об этом не знает?

Митрофанова закашлялась, в горле стало горячо и жестко. Она наклонилась и сунула лицо в ладони.

– Меня саму чуть не прикончили, – шептала она, раскачиваясь. – Вот прямо на пороге. Они же видели!.. И Маня, и Сашка!.. И теперь я должна звонить этому… который на все издательство орал, что я людей убиваю…

Она долго шептала и раскачивалась, но не плакала, а только мелко дрожала и время от времени приказывала себе не дрожать.

Потом выпрямилась, по-ефрейторски расправила плечи и повела подбородком.

В конце концов, трус не играет в хоккей, это она усвоила давно и четко.

Если нужно звонить и каяться и нету, нет другого выхода, значит, она будет звонить и каяться!

В конце концов, это просто работа. Обстоятельства непреодолимой силы, как пишут в договорах. Она, Екатерина Митрофанова, не может преодолеть эту самую силу и поэтому должна звонить.

Печатая шаг, она вышла в прихожую и достала из сумки телефон.

Можно себе представить, что именно испытает человек, которому она сейчас позвонит! Что именно и как именно он ей скажет.

Впрочем, лучше не представлять.

Телефон прогудел раз. Другой. Третий.

Только бы он не взял трубку!.. Если не возьмет, «обстоятельства непреодолимой силы» не станут преодолимыми, но необходимость преодолевать их отложится хоть на какое-то время.

Ну, еще один гудочек, последний, и я нажму «отбой»!.. Только не бери трубку, не бери ни в коем случае!..

– Да.

Голос показался ей холодным и угрожающим.

– Владимир, это Екатерина Петровна Митрофанова.

– Я узнал.

Митрофанова дышала быстро и очень тихо, чтобы он не слышал.

Что говорить?! Как говорить?!

– Владимир, мне необходимо с вами встретиться. Приезжайте завтра в издательство часам к одиннадцати, у меня как раз закончится совещание, и мы сможем…

– Я не приеду.

Она села под вешалку, прямо на сумку. В трубке молчали.

– Вы, наверное, неправильно меня поняли, – заговорила она снова через некоторое время. Голос у нее подрагивал, и она ненавидела себя за слюнтяйство. – Мне на самом деле необходимо с вами побеседовать. Это имеет отношение к тому, что произошло в издательстве. Нам нужно кое в чем разобраться, но если вам неудобно к одиннадцати, давайте…

– Я не приеду, – повторил Береговой. – До свидания.

Она отняла трубку от уха и провела по ней пальцем.

Пластмасса была совершенно мокрой – от ее усилий и страха.

Он не приедет. Все логично. Она тоже не поехала бы ни за что!..

Пошарив в сумке, Катя выудила из нее пакетик с салфетками, аккуратно развернула и старательно протерла липкий телефон.

В горле дрожало, и казалось, что оно вот-вот лопнет.

Анна Иосифовна приказала ей вернуть чертова Берегового на работу. Она не может не вернуть его, это ясно.

«Это твой вопрос», – формулировала директриса, давая кому-то персональное поручение.

Это вопрос Екатерины Митрофановой, а она давно привыкла решать свои вопросы самостоятельно и отвечать за то, что сделано, – всегда.

Значит, так не пойдет, пропади ты пропадом!.. Я доведу дело до конца, каких бы унижений мне это ни стоило. Ты можешь швырять трубки, кричать грозным голосом, но я должна поговорить с тобой – и я поговорю.

А об унижениях я знаю столько, сколько тебе и в кошмарном сне не приснится, ублюдок, придурок!.. Тебе-то уж точно не удастся меня унизить.

Митрофанова выпрямилась и решительно нажала кнопку.

Если ты сейчас не возьмешь трубку, завтра я позвоню тебе домой, или стану караулить на лестничной площадке, или под дверью твоей подружки, но – черт возьми! – я сделаю все, чтобы решить этот «мой вопрос», и, может быть, Анна Иосифовна оставит меня на работе!

Должно быть, Владимир Береговой чувствовал то же самое, когда его увольняла Екатерина Митрофанова: обиду, страх, унижение, и все пытался объясниться, оправдаться, но она была непреклонна – тогда, а он будет непреклонен сейчас!

Это даже никакая не месть. Это просто… симметричный ответ. Как ты со мной, так и я с тобой.

– Да.

– Если вы не можете приехать в издательство, давайте приеду я к вам, – четко и холодно произнесла она. – Говорите, куда и когда.

Вадим Веселовский на встречу согласился легко, впрочем, Алекс в этом нисколько и не сомневался. Он был уверен, что Вадиму станет любопытно, что именно понадобилось от него новому сотруднику издательства «Алфавит», а от любопытства, как известно, кошка сдохла!..

– Только я очень занят, – весело сказал Веселовский в трубку, – если хотите, приезжайте ко мне на работу!.. Но это далеко, за МКАДом.

Таким образом, роли были распределены сразу: нам от вас ничего не надо, а вам, если уж приспичило, придется тащиться семь верст до небес и все лесом, так что как хотите.

– Приехали за секретами фирмы? – заговорил Веселовский, едва Алекс вошел в кабинет, просторный и светлый, как дельфинарий. – Так нету никаких секретов, нету! А вы еще и по шее получите, если в издательстве узнают, что вы со мной сепаратные переговоры ведете! У вас там не любят нашего брата!..

Помедлив, Алекс переспросил рассеянно:

– Вашего брата?..

– Ну да! Уж больно всех задевает, что мы вперед идем, а они в своем болоте загнивают! – Тут Веселовский радостно захохотал.

…Что-то ты переигрываешь, дружок. Нервничаешь сильно? С чего бы тебе нервничать? Ты даже не предложил мне сесть и не спросил, как меня зовут, а по телефону я представлялся только по фамилии! Посмотрим. Поглядим. Оценим.

Алекс стоял посреди «дельфинария», разматывал с шеи шарф, хозяин кабинета вольготно сидел в кресле, покручивался из стороны в сторону, похохатывал, поигрывал карандашиком и ни секунды не был спокоен.

– Ну, и как там? В бывшем отчем доме? Все та же благость и сладость? Бабку в дом престарелых еще не сдали? Давно пора, давно! Да и вообще вся эта история с издательским бизнесом на ладан дышит, позапрошлый век! Первопечатник Василий Федоров уже не в моде! Технологии, друг мой, технологии! За ними будущее. А в Сети каждый сам себе и писатель, и читатель, и редактор, и директор!

И он опять захохотал.

Алекс сказал равнодушно:

– Иван.

– Извиняюсь, я даже не спросил, как вас зовут! – И Веселовский покрутил головой, будто посмеиваясь над своей забывчивостью и прощая ее себе.

– Первопечатника звали Иван, – объяснил Алекс. – Не Василий. Вы ушли из «Алфавита», потому что бизнес бесперспективный?..

– Я ушел, потому что здесь мне предложили повышение и оклад больше почти вдвое! – Он казался раздосадованным. Еще бы, так промахнуться с первопечатником-то! А начал хорошо, просто отлично, и вся комбинация предполагалась легкой, выигрышной! – Ну, и, конечно, все оскорбились, особенно императрица Анна! Такого никогда в жизни не было, чтоб ее драгоценное издательство по своей воле кто-то кинул! А я осмелился! Да бабка и не отпустит никогда, она же змеюка! Ядом изойдет, всю жизнь отравит, это она может.

– Она отравила вам жизнь?

Тут Веселовский вновь захохотал, и Алексу, так и стоявшему посреди кабинета, показалось, что с каждым разом хохотать ему все труднее и труднее.

– Да господь с вами, юноша! Вы посмотрите! – И он простер руку. – И еще вот сюда посмотрите! – И он простер другую. – Где я и где они?! Отравила жизнь, я вас умоляю! Да если б она даже попыталась, разве ей со мной тягаться!

Следом за его простираниями дланей Алекс послушно оглянулся и посмотрел сначала туда, а потом сюда. Огромный кабинет с окнами от пола до потолка, со стеклянной мебелью и немыслимыми перепадами света, который эти стены и потолок излучали, казалось, сами по себе, был увешан дипломами. Вадим Веселовский, должно быть, собирал все награды, полученные в разное время за самые разнообразные достижения, и украшал ими свою жизнь.

Дипломы в стеклянных и деревянных рамках производили совершенно определенное впечатление.

– А вы что хотите узнать-то? Спрашивайте, у меня времени не так чтоб очень… – тут Вадим стряхнул на запястье толстые часы розового золота и полюбовался на них. – Совещание за совещанием, ох уж эти большие компании!.. Мне после нашей избушки на курьих ножках первое время даже тяжеловато было. За настоящим бизнесом не угнаться, друг мой! Но я привык, привык.

Алекс никак не мог взять в толк – то ли этот мужик редкостный болван, то ли играет роль, стремясь увести его от правды.

Но зачем? И от какой правды?..

– Вы работали с авторами?

– Ну да, если их можно так назвать. Коммерческое поле, вы ж понимаете, если редактор! Вы редактор?

Алекс промолчал.

– Ну, вот, с Гориным работал – не Горин, а сплошное горе, – и он опять засмеялся. Должно быть, от того, что получился каламбурчик. – Умнее всех, в задницу пошлет и не поморщится, а писателишка-то так себе, прямо скажем, средненький, ничего особенного. Нет, премии всяческие получает, это бабке очень нравится, а как же, издательству престиж! А сам!.. – тут Веселовский махнул рукой. – То опоздает, то рукопись не сдаст, а у нас план! То вдруг в Израиль его понесет, ему, видите ли, для работы нужно! Какая там у него работа, сиди себе выдумывай и выдавай на-гора! А бабка ему все прощала, привечала, в кабинете чаем отпаивала, если вдруг с бодуна приедет, – как же! Гений! А какой он, на фиг, гений! В Интернете каждый второй такой гений!

– Ну, Горина печатают и читают. Покупают за деньги, обсуждают, по телевизору показывают, – осторожно заметил Алекс.

Разговор становился все интереснее. Особенно интересным Алексу показалось то, что Веселовский, топ-менеджер процветающей частной компании «Колбасы России», про «скромное» издательство «Алфавит» сказал «у нас».

– Ну, читают! Ну и что?! Раскрутка хорошая, вот и читают! Да я сам его раскручивал, боже мой! Я про это столько могу вам порассказать! Или вот Покровская! Тоже ведь покупают и читают!

При этом имени Алекс насторожился.

Правнучка авиаконструктора Поливанова – писательница Марина Покровская – не выходила у него из головы.

– Вы ее видели? Ну, вам же надо с авторами работать, вас должны были представлять! Или бабка и это упустила?!

– Я Покровскую видел.

– А читали?

– Нет.

Веселовский захохотал.

– И не читайте! От скуки подохнете, клянусь мамой! А туда же – детективный автор! В Интернете таких авторов…

– Каждый второй? – перебил Алекс, но Веселовский его не слушал.

– А самомнение какое! Ей бы вагоны разгружать, а она в литературу лезет и в телевизор, где ее спрашивают и где не спрашивают! То про гаишников рассуждает, то про любовь, то про политику! А кто ее на телевидение за руку привел?

– Кто?

– Да я же и привел! Она сидеть не умела прямо, в камеру не смотрела, краснела, кашляла, двух слов не могла связать! Я тогда всех редакторов упрашивал – только возьмите, только возьмите! А ее не хотел никто! А потом – конечно! Когда в нее такие миллионы вбухивают, как не раскрутиться! Вы с ней поосторожней, кстати, – вдруг предупредил Веселовский доверительно. – Ее бабка обожает, и… другие менеджеры тоже. Так что она в издательстве вес имеет.

– Другие менеджеры – это Стрешнев и Митрофанова?

– И они тоже, – согласился Веселовский с некоторой, кажется, заминкой. – И, главное, знаете, Маня все святую из себя корчит! Приезжает, подарки привозит, за всеми ухаживает, со всеми дружит, а все это вранье. Сожрет и не подавится. Никто и ничего ей не нужно, кроме ее вселенской славы!

– Мне так не показалось.

– Да какая разница, что там вам показалось! – Веселовский вдруг рассердился. – Вы же пришли хорошо если неделю назад! И мой вам совет – уматывайте оттуда, пока не поздно, не связывайтесь вы с ними! Все равно работать в полную силу не дадут, а задницы всем лизать быстро надоест. – Тут он вдруг замолчал на секунду и спросил совершенно серьезно: – А вы кто?

Алекс посмотрел ему в переносицу:

– Меня зовут Александр Шан-Гирей, и я…

– Да нет! Вы кто? Редактор? Пиарщик?

– Я не пиарщик.

– Вам бы все равно ничего делать не дали! Там все решает одна бабка, а она уже давно в маразме! Все ваши проекты и идеи, если они у вас есть, полетят псу под хвост, если бабка их не одобрит! Вы из штанов вылезете, а бабку с места не сдвинете! Вот она взялась любить эту самую Покровскую, а на всех остальных ей положить! Никто не пробьется, никто, хотя я сколько талантливых авторов приводил!

– Вы хотите сказать, что издательству не нужны новые авторы? Так не бывает.

– Еще как бывает! Вон Ольга из отдела русской прозы та-акие детективы выдает! Мы и под ее фамилией посылали, и под чужой, по-всякому, а ей – от ворот поворот! Место, мол, занято! Покровская заняла! А ей мно-ого места нужно! Она же у нас не женщина, а конь с яйцами! Да и вообще под бабами работать – хуже некуда, – и Веселовский опять махнул рукой. – Так что мой тебе совет, парень, сваливай ты оттуда, пока еще не заржавел там, в трясине этой.

Что-то в его пламенных речах казалось Алексу странным, непонятным, и кабинет, напоминавший дельфинарий, тоже был как будто откуда-то ему знаком.

Он вышел в коридор корпорации «Колбасы России», задумчиво постоял возле окна, за которым простирались поля, поля и снег летел, самый настоящий, зимний, сухой и морозный.

…Простыну, слягу с температурой, буду спать, читать и ни о чем не думать. Особенно о писательнице Покровской, которой, оказывается, «ничего не нужно, кроме вселенской славы»!

Он еще постоял, потом разыскал пиар-отдел, соврал, что он новый фотограф, и его прислал Вадим Веселовский, и ему хотелось бы посмотреть кое-какие проекты.

Алекс мило улыбался, смущался, извинялся, стрелял глазами в девушку, туго обтянутую розовой водолазкой. Волосы у него доставали почти до плеч, на шее болтались наушники, а дубленка, которую он то и дело ронял, была дорогущая, с иголочки, – и материалы ему показали.

На посту директора по рекламе и пиару корпорации «Колбасы России» бывший сотрудник издательства «Алфавит» Веселовский провел акцию под названием «Без картона», суть которой сводилась к тому, что именно в этой колбасе нет никаких примесей, то есть бумаги. Привнес инновацию – давать изделиям названия литературных персонажей или писателей. На выбор были предложены: колбаса вареная «Обломов», корейка «Война и мир», шпик острый «Лев Толстой».

…Болван? Вот прямо редкостный?

Алекс поблагодарил девушку, закрыл объемистые папки с рисунками, диаграммами, слайдами и цифрами и вернулся в коридор. От батареи шло тепло, и он жмурился от удовольствия, грел руки, даже дубленку пристроил так, чтобы погрелась и она и потом надеть ее теплой стороной было приятно.

…Значит, некая Ольга из отдела русской прозы пишет романы, а Анна Иосифовна их зажимает и не печатает, потому что любит писательницу Марину Покровскую. В издательстве все зависит исключительно от мнения генеральной директрисы. А на всех остальных ей «положить». А таких, как Покровская или Горин, только что получивший в очередной раз «Большую книгу», самую престижную литературную премию в этой стране, в Интернете пруд пруди, но им никак не пробиться.

Занятно.

Вадим Веселовский сто раз посылал эти самые романы генеральной директрисе, и она их все отвергла! Нет, он сказал не так. Он сказал «мы», а не «я».

«Мы посылали», вот как он сказал.

Забыв на батарее дубленку, Алекс стремительно вернулся в кабинет Веселовского, тот что-то тревожно гудел в телефон, согнув обтянутые полосатым пиджаком плечи, в которых на самом деле была «косая сажень»!..

– Послушайте, вы же ушли! – Веселовский брякнул трубку на стол. – У меня совещание, я же вам сказал!

И он опять вытряхнул из манжеты упитанные розовые часы и потряс ими у себя перед носом.

– Сколько сейчас времени? – быстро спросил Алекс.

Веселовский моргнул.

– Сколько?

Веселовский уставился на циферблат в первый раз осмысленно:

– Три пятнадцать. Нет, а что такое, я не понимаю!..

– На какой адрес вы отправляли детективы вашей подруги? По электронной почте?

– Да. А что такое, я не понимаю!..

– Адрес помните?

– Да на бабкин адрес и отправляли! Анна-Иосиф, собака, алфавит, точка, ру. Или что-то в этом роде! А чего вам надо-то?!

– В издательстве всем известно, что Анна Иосифовна никогда не пользуется компьютером. Ей всё приносят исключительно на бумаге. Ее почту получают секретарь и заместители, но у них свои электронные адреса. Откуда вы взяли ее личный адрес? И откуда узнали о том, что он в принципе существует?

Веселовский вдруг переменился в лице. Кресло под ним дрогнуло.

– Во-он что! – протянул он задумчиво. – Ты, выходит дело, засланный казачок!

– Так откуда?

– Да пошел ты! Все равно ничего не докажешь!

Тут Алекс позволил себе улыбнуться.

– А мне и не надо ничего доказывать. – Он пожал плечами. – Я же не райотдел милиции. Тут ведь дело не в доказательствах, а в репутации. А она у вас и так подмоченная.

Веселовский стал медленно подниматься из кресла.

…Соображай быстрее! Ну что ты такой тугодум, ей-богу! Шпик острый «Лев Толстой»! Выходит, никакой ты не острый, а тупой?! Совсем тупой?!

– Я тебя на куски порву, – ласково завел Веселовский, – как козявку прихлопну. Ты посмотри на себя! Дунь – и рассыплешься! Бабкин лазутчик! Со мной тягаться вздумал?!

– Тягаться с вами действительно не имеет смысла, – заключил Алекс. – Скучно.

Он поправил на плече ремень сумки и пошел было прочь, но в дверях остановился:

– Интерьер обновите! Ну, что же вы так?.. Я все думаю, на что это похоже?! А похоже на конференц-зал ярославского футбольного клуба «Шинник». – Он, как давеча Веселовский, простер сначала одну руку, а потом другую. Сумка опять едва не упала с плеча, и Алекс ее подхватил. – Сплошные вымпелы, дипломы и кубки.

…Ну, вот и все, пожалуй. Вот так уже веселее. Еще не совсем «горячо», но уже и не «холодно». Можно начинать игру. Посмотрим теперь, куда ты кинешься. Хотя все и так ясно.

…Ехать было неблизко, в самый центр, и всю дорогу Митрофанова не разрешала себе думать. Ни о чем. На счастье, таксист попался болтливый. Первым делом включил радио погромче – «Шансон», разумеется, который грянул про тяжелую долю и еще что-то, кажется, про рябину, – потом повернулся к пассажирке передом, а к дороге, стало быть, задом и заговорил.

Начал с Путина и Медведева, перешел к футболу, оттуда перекинулся на Олимпиаду в Сочи, а оттуда уже рукой подать до всеобщего воровства и кумовства, а там и конец света близок!..

Митрофанова поддакивала и кивала, время от времени вяло удивляясь, как это им удается все же ехать, не задевая поминутно встречные и поперечные машины, а также фонарные столбы, цветочные палатки и пешеходов. «Шансон» все гремел, только теперь уже про шарманщика и Пальма-де-Майорку, и снег летел в лобовое стекло, и светофоры переключались, и желтый свет мутно расплывался за грязным стеклом.

Встречу Владимир Береговой назначил в кафе – Митрофанова аккуратно записала адрес – и буркнул, мол, «будет не один», и, только выбравшись из удалой «Волги», она сообразила, что, должно быть, испортила ему свидание.

Ну и черт с ним! Авось не первое и не последнее, переживет. А ей нужно довести затеянное Анной Иосифовной дело о возвращении «блудного сына» до логической точки и завтра уже с утра рапортовать о выполнении. Разбираться будем потом.

Впрочем, и не «сын», и не «блудный»!.. Берегового директриса едва помнила по фамилии, и ушел он не сам – Митрофанова его выгнала!

В кафе было людно, шумно, но «прилично», как мгновенно определила Екатерина Петровна.

– Вас ожидают? В курящем зале мест нет, только в некурящем! Это на втором этаже! – Девушка в черной кургузой жилетке, делающей ее похожей на еврейского портняжку из местечка, вооружилась тяжелой коленкоровой папкой, где, по всей видимости, были перечислены яства, представленные в данном заведении. Яств, судя по толщине папки, было немало. Митрофанова сглотнула голодную слюну и огляделась, прищурившись.

– Так на второй?..

Береговой оказался на первом – в очередной раз торопливо оглядывая зал, Митрофанова наткнулась на него взглядом. Он, видимо, давно ее увидел, но просто сидел и ждал, смотрел исподлобья.

Митрофанова независимо выпрямила плечи, сложила губы куриной гузкой, подумала и издалека кивнула. Щекам и шее под водолазкой стало жарко, как при температуре.

С ним за столиком, спиной к ней, сидел какой-то парень, и он поднялся, когда она подошла. Береговой остался сидеть. От него, как от айсберга, в душном зале веяло холодом.

– Добрый вечер, – ефрейторским голосом пролаяла Митрофанова.

– Здрасте, – пробормотал парень и посторонился, давая ей место.

Береговой – ледяной антарктический айсберг – ничего не сказал.

…Ну, хорошо же! Ты думаешь, мне приятно все это проделывать?! Смотреть на тебя, умолять, каяться?! Да мне и не в чем каяться, ты понял, придурок!

– Может, сразу чего-нибудь принести? – спросила портняжка, по-птичьи высунув голову. – Воды? Свежевыжатый сок? У нас даже ананасовый есть! – добавила она хвастливо.

– Воды, – отрывисто приказала Митрофанова. – Холодной, газированной. И чашку кофе. Только сварите как следует, ладно? Чтобы можно было пить.

– У нас вкусный кофе, – обиделась портняжка. – У нас вообще все вкусное!

Береговой – мимо Екатерины Петровны – улыбнулся девушке доброй улыбкой, и она улыбнулась в ответ. В одну секунду они объединились против Митрофановой, злым голосом отдававшей дурацкие приказания, и она вдруг от этого еще больше расстроилась.

Ну, почему, почему так? Почему в последнее время все против нее?! Что случилось? Что пошло не так в тот день, когда в издательстве «Алфавит» обнаружили труп? Или еще раньше что-то пошло не так, только она этого не заметила, упустила?..

Вот упустила, и лови теперь, и не поймаешь, да и непонятно, что ловить!

– Владимир, мне нужно сказать вам два слова, наедине. Как нам это лучше сделать? Может быть, отсядем? Я не займу у вас много времени, – это было сказано ею со всем возможным сарказмом.

Так как Береговой молчал, Екатерина Петровна повернулась к парню, который мыкался у нее за спиной и никак не мог пролезть на свое место.

– Вы же нас оставите на пять минут?

– Разрешите я протиснусь, тут тесно очень.

Митрофанова подвинулась, он боком плюхнулся на стул и откинул со лба длинные волосы.

– Меня зовут Дэн Столетов. – Кате показалось, что представление, которое они на двоих с Береговым разыгрывают, его веселит. – Я в журнале «День сегодняшний» работаю. Слышали, наверное!..

Митрофанова вся подобралась.

Вот только журналистов нам и не хватает! И так скандал в издательстве стал достоянием гласности – между прочим, исключительно из-за попустительства этого самого Берегового, который сидит теперь цаца цацей, красна девица в высоком терему, ни на кого не глядит! Зачем он привел с собой журналиста?! Чтоб еще подпортить ей жизнь, а заодно и репутацию «Алфавита»?! На весь свет рассказать, что она сволочь и стерва?! Посвятить прессу в какие-то корпоративные тайны?!

– А что такого я сказал? – увидев, как она изменилась в лице, Дэн Столетов сунулся к Береговому. Тот пожал плечами, сфинкс проклятый! – Да нет, вы не волнуйтесь, я сейчас не на работе, интервью у вас брать не собираюсь!..

Митрофанова мрачно посмотрела на него. Он покивал, как бы ее успокаивая:

– Мы с Володькой давно дружим. И вот, ужинаем сейчас. Вы будете ужинать?.. Володь, скажи что-нибудь уже!

– Добрый вечер, Екатерина Петровна.

Тут она сообразила, что отчества Берегового не знает и отплатить ему той же монетой не может. Вот тебе и симметричный ответ!..

– Владимир, я не хочу никого задерживать. Уделите мне две минуты вашего драгоценного времени, и я поеду.

Береговой хотел было что-то сказать, но не стал, и пауза все затягивалась, как петля на шее, и журналист Дэн Столетов решил спасать положение:

– Вот мы с Сапоговым недавно материал сдавали – Сапогов – это фотограф наш – как раз про писателя. Он страшно знаменитый, только я фамилию забыл. Так он все рассказывал, как его издатели обирают! Сам на «Хаммере» ездит, а издатели его обирают!

И Дэн откинулся на спинку, чтобы насладиться произведенным впечатлением. Ни Береговой, ни Митрофанова это сообщение никак не прокомментировали, и тогда он продолжил:

– А его супруга или подружка, что ли, фотографией очень увлекается. Ну, хобби у нее такое! И вот писатель соглашается на интервью, но говорит, что супруга пойдет в нагрузку! А гонорар ей следует заплатить, как нормальному фотографу за нормальную фотосессию! Прикинь, Володь?! Вот он что, ненормальный?! Или они все такие?

– Я не знаю. Я с писателями никогда не работал.

– А вы, Екатерина… Ивановна?

– Петровна. Писатели бывают разные. Как и читатели. И программисты, и журналисты. Владимир, мне нужно с вами поговорить. Наедине.

– Вы уже говорите. Можете продолжать. И считайте, что мы наедине.

Митрофанова стиснула кулачок. В горле было тесно, и хотелось плакать.

– Я на секунду в бар, – заявил Дэн Столетов, поднялся, очень высокий и лохматый, – сигареты кончились, а официантку не дозовешься!

– Спасибо вам, – в спину ему сказала Митрофанова, повернулась и смерила Берегового взглядом – с ненавистью. – Я не стала бы с вами возиться, если бы не Анна Иосифовна. Честно сказать, я бы вообще не вспомнила о вашем существовании!

– Возиться?.. – переспросил Береговой.

Эта баба так его бесила, что он делал массу лишних движений – передвигал на столе солонку с перечницей, менял их местами, изучил со всех сторон «Специальное зимнее предложение», сложенное пирамидкой и сулившее всем желающим «глинтвейн с корицей и долькой апельсина», только бы на нее не смотреть.

– Вы же знаете нашего генерального директора! Хотя откуда вам знать… Ей всех жалко, и она непременно должна всех спасать. В данном случае она решила, что вас следует спасти, иначе вы пропадете, а она этого допустить не может и не хочет. – Митрофанова излагала не совсем то, что говорила Анна Иосифовна, но какая разница! – Короче, вы можете вернуться на работу хоть завтра. Вот и все. До свидания.

И поднялась, очень решительная.

– Ваш кофе, – запыхавшаяся официантка поставила на стол круглую, дивно пахнувшую чашку с нарисованным кофейным зернышком и крохотную пузатенькую бутылочку минеральной воды. – Вы уже решили, что будете кушать, или еще подумаете?..

– Я подумаю, – заявила Екатерина Петровна и потянула свою сумку.

– Как – вернуться на работу? – спросил Береговой, и тут только она на него взглянула.

Реванш дан. Противник пал. Беднягу жаль. Победа за нами!

Антарктический айсберг растаял, испарился, и на его месте оказался растерянный донельзя начальник IT-отдела. В огромной ручище он сжимал солонку – может, перечницу – и хлопал глазами, как второсортный актер в сериале.

– Подождите, что значит – на работу?!

– Сигареты только дамские, – заявил вернувшийся Дэн Столетов, – а вы что, уже уходите, Екатерина… Васильевна?

– Петровна.

– Ну, кофе хотя бы выпейте! Они же старались, варили!

– Это точно? – спросил Береговой. – Про работу?..

Митрофанова сосредоточенно кивнула, поколебалась, боком присела на стул и отхлебнула кофе. Ей очень хотелось и поесть, и выпить, и от переживаний не держали ноги, но она знала, что надо немедленно уходить. Вот только еще один глоток.

– То есть я завтра могу приехать в издательство, прийти в свой отдел, и все будет по-прежнему?..

Он все еще не верил и уточнял – с осторожным восторгом.

Зато Дэн Столетов сразу все понял.

– Ну, я ж тебе говорил – рассосется! – И, перегнувшись через стол, хрястнул Берегового по плечу. – А ты – все пропало, все пропало! Ничего не пропало, и за это я предлагаю всем срочно накатить! Накатим?..

– Мне пора, – заявила Митрофанова со странным сожалением. Уезжать ей не хотелось.

Что такое?! Не будет же она на самом деле выпивать в обществе Берегового и его лохматого приятеля?!

– Вина? – деловито осведомился Дэн Столетов, проворно листая толстые страницы меню. – Или виски?.. Меня подруга научила виски пить, я раньше ни черта в нем не разбирался. А она спец! И купажированный, и односолодовый, и береговой, и островной, и торфяной, и дымный, и черт знает еще какой!

– Ваша подруга алкоголичка? – зачем-то спросила Митрофанова строго.

– Да не-ет, ну что вы! Просто у нее муж только виски и пьет, и она научилась! А сейчас так вообще в рот не берет, у нее ребенок маленький. Да вы не подумайте, она не так чтоб сердешная подруга, – он вдруг засмеялся. – На самом деле подруга. Друг то есть. Ее Глафирой зовут. Мы с ней в прошлом году в такой детектив попали – закачаешься! Вот если бы я романы писал…

– Я нахамил вам там, в «Чили», – негромко сказал Береговой, – вы меня извините. Я… не хотел.

– Хоте-ели, – повернувшись к нему, протянула Митрофанова. – Еще как хотели!.. И я на самом деле не знаю, как мы с вами теперь будем работать!

– Мы с вами никогда не работали вместе и теперь не будем.

– Только на это и надеюсь! – Она постаралась быть как можно более язвительной, но тут, вслед за его извинениями, вдруг вспомнила, что Анна Иосифовна велела ей раскаяться.

…Господи, что такое происходит в последнее время в ее жизни?! Почему все вышло из-под контроля?! Или Вадим во всем виноват – она ему поверила, расслабилась, а потом слишком сильно закрутила собственные гайки, вот теперь их и срывает одну за другой?..

– Выбрали, что будете кушать? – возникла официантка.

– Мы пить будем! – радостно сообщил ей Дэн Столетов. – Мы будем пить виски в больших количествах. Или вы виски не пьете, Екатерина?..

Он опять позабыл ее отчество, осекся, моргнул, но продолжил так же лихо:

– Нам по сто грамм «Чиваса», двенадцатилетнего, и яблочный сок. А хотите кока-колу?.. Чтоб одно с другим бодяжить, «Чивас» – самое то. Благородное виски для этого не подходит. Это меня все Глафира научила, – добавил он хвастливо. Видно было, что ему почему-то приятно то и дело упоминать эту самую неизвестную Глафиру.

– А покушать?.. – влезла официантка.

– Кусок мяса на гриле, – вдруг брякнула Митрофанова. – И побольше.

– Вот это правильно! – одобрил Дэн Столетов, а Владимир Береговой от изумления, кажется, икнул, но у нее не было сил оценивать его изумление.

– «Кушать» – это ужасно, – процедила Митрофанова в спину удаляющейся официантке, но все же так, чтоб она не слышала. – Неприлично. Нужно говорить «есть»! Или тогда уж – ужинать, завтракать! Но точно не «кушать».

– Вот Глафира тоже всегда говорит, что так нельзя! Будто это лакейское слово! А вы где учились?

– В университете.

– И я тоже! И Глафира, между прочим…

– Я должна перед вами извиниться, – выговорила Митрофанова с отвращением. – Я дала Анне Иосифовне слово!.. С ее точки зрения, я уволила вас несправедливо.

– А с вашей…

– Да какое это имеет значение! Раз она считает, что несправедливо, значит, так и есть. Извините меня. Я ошиблась.

Береговой вдруг пристально посмотрел ей в лицо, и она не отвела глаз. Журналист Дэн Столетов притих, да и вообще ресторанный шум вдруг как-то отдалился, растаял. Зацепившись взглядами, они никак не могли оторваться друг от друга.

– Послушайте, – сказал Береговой негромко, – неужели вы на самом деле думаете, что я намеренно выложил в Сеть те фотографии?! Или что я мог как-то… проконтролировать, чтоб никто их не выложил, и не сделал этого?

– Не знаю, – призналась Митрофанова честно. – Но в тот момент мне казалось, что уволить вас – самое правильное решение. Вы допустили утечку информации, крайне нежелательную для нашего издательства! А за издательство отвечаю я! Ну, может быть, не я одна, – поправилась она быстро, – но это именно мой вопрос, репутация, престиж и все прочее!

– С чего вы взяли, черт побери, что всем остальным наплевать на престиж и репутацию?

– А вам разве есть до этого дело?!

– Есть, – сказал Береговой, который никогда в жизни не думал ни про престиж, ни про репутацию.

Он занимался любимым делом, и оно доставляло ему удовольствие, радость, а иногда раздражало и утомляло, и, только посидев без всякого дела и рассылая во все стороны собственные унылые резюме, он оценил, какое это счастье – возможность заниматься любимой работой и ни о чем не думать!

– Мне есть дело до издательства, – повторил он упрямо, и скулы у него покраснели. – Только я не воплю об этом на каждом углу так, чтоб меня непременно слышало начальство и ценило мое служебное рвение!

– Тише! Ты чего опять разошелся, Володя?!

Береговой дернул плечом, за которое взялся Дэн.

– А я, выходит, воплю!.. – Катя вдруг с ужасом подумала, что все же заплачет, а плакать перед ними ну никак нельзя. – Исключительно ради начальства!

– Ну-у, показательные выступления вам удаются, Екатерина Петровна!

– А вам лучше помалкивать, пока никто не передумал…

Неизвестно, чем кончилось бы дело, если б у Берегового не зазвонил телефон. Но он зазвонил, грянул какую-то разухабистую мелодию.

– Да! – гаркнул Береговой, и Митрофанова быстро закурила, вытряхнув сигарету из пачки Дэна Столетова.

– Владимир, это Алекс Шан-Гирей.

– Да.

В трубке помолчали.

– Кто, кроме вас, знает, что Анна Иосифовна пользуется компьютером и у нее в кабинете есть Интернет?..

– Что?!

Там опять помолчали.

– Так кто знает, Владимир? Кто-то из вашего отдела?

– Из моего никто, – пробормотал Береговой и зачем-то прикрыл рукой трубку. – Кабель тянули интернетчики, их со стороны нанимали, никто из них в издательстве не работает… Нет, подождите! А с чего вы взяли, что у нее… что в кабинете есть Интернет и она…

– Электронный адрес вы для нее регистрировали? Пароли придумывали?

– Я…

– Кто еще знал пароль и адрес?

– Никто.

– Что случилось? – одними губами спросил Дэн Столетов, подсунувшись к самой трубке.

Митрофанова тоже смотрела с интересом. Сигарета дымилась у нее в пальцах.

Береговой кое-как поднялся из-за стола и ушел с телефоном за вешалку, на которой громоздились груды одежды.

– Послушайте, – заговорил он приглушенно, втискиваясь за эти груды, – что вам нужно?! Почему вы задаете мне такие вопросы?

– Кто еще знал, Владимир?.. Из вашего отдела никто, значит, из другого! Девушка Ольга из русской прозы?..

– Ольга тут совершенно ни при чем! И те фотографии – просто глупость, шалость!..

– Какие фотографии? – помолчав, осведомился Алекс.

– За которые меня уволили! Но она мне все объяснила! И вообще это не имеет значения, потому что меня не уволили!..

– Вас вернули на работу?..

– С извинениями! – сказал Береговой со всей язвительностью, на какую был способен. – Сама Митрофанова извинилась! Передо мной!..

– Понятно. – Алекс еще помолчал немного. – Значит, увидимся в издательстве.

И пропал из трубки.

Береговой начал вылезать из-за вешалки, чуть ее не уронил, но вовремя подхватил, удержал.

– Вот черт, – сказал он сам себе, рассматривая чужую одежду. – Что за дела!..

Он вернулся за стол, хватил теплого виски из увесистого толстодонного стакана, немного подышал открытым ртом и осведомился:

– Кто такой этот Шан-Гирей?..

Писательница Поливанова прибыла в «Алфавит», как всегда, опоздав часа на полтора. Поначалу Настя звонила ей каждые десять минут, осведомлялась, где именно в данный момент находится Марина Алексеевна, ибо Анна Иосифовна заждалась, а ей необходимо отъехать «в город» – почему-то так говорили, когда встречи назначались не в издательстве, а на нейтральной территории.

Настя звонила, и Маня рапортовала, где именно сейчас проезжает, слегка привирая, конечно, в свою пользу. Например, доехав до Белорусской площади, Маня сообщала, что уже на «Соколе». Потом Настя звонить перестала. Видимо, Анна Иосифовна все же уехала, не дождалась ее.

Ну, и слава богу!..

С генеральной директрисой она еще успеет повидаться, а вот с Митрофановой ей давно надо серьезно поговорить. И вообще хотелось пошататься по издательству, в котором она давно не была!.. Она любила просторные коридоры, уютный свет, особый запах огромных принтеров, стоящих в коридорах. На этих принтерах распечатывались рукописи талантливых авторов – не талантливых распечатывались тоже! Любила отдел рекламы, целый этаж, поделенный стеклянными стенами на почти космические отсеки, где верстались сумасшедшей красоты плакаты, придумывались слоганы и разрабатывались стратегии и кампании, и в каждом углу стояли доски, исчерканные маркерами разных цветов и исписанные непонятными до ужаса иностранными словами. Однажды на такой доске Маня потихоньку нарисовала рожу, и ее долго не стирали, писали иностранные слова и рисовали стрелки вокруг рожи. Еще она любила, когда на первый этаж привозили только что отпечатанные книги, пачки, обернутые плотной коричневой бумагой и обвязанные шпагатом. На пачках было коряво написано «Дирекция № 1», или «Стрешнев», или «5 этаж» – смотря кому предназначались пачки. В библиотеке любила посидеть, в царстве Анны Иосифовны. Эта библиотека напоминала ей собственную квартиру, только была просторней и богаче, но Маня там всегда чувствовала себя уютно, она там даже иногда писала, дожидаясь кого-нибудь из начальства.

И – это все глупости, конечно! – еще Мане до смерти хотелось увидеть Алекса, который не шел у нее из головы.

Во-первых, она совершенно точно его откуда-то знает!.. Вспомнить бы, но никак не вспоминается.

Во-вторых, он занят расследованием убийства, между прочим, по просьбе Анны Иосифовны, а на детектива решительно не похож, уж в детективах-то писательница Покровская разбиралась превосходно и очень гордилась тем, что разбирается!..

В-третьих… В-третьих…

– Он вам, матушка, нравится! – громко сказала сама себе Поливанова, пристраивая машину на единственное расчищенное место в крохотном внутреннем дворике издательства, остававшееся свободным. – Вот уж вам не пристало!..

За плечами у писательницы Поливановой числился один давний и невразумительный развод студенческих времен, а больше ничего подобного не было. Случилась, правда, несколько лет назад «несчастная любовь» – не такая несчастная, как у Кати, и, в общем, даже не любовь, но все же история вышла… грустная.

«Предмет» – когда грусть поутихла, Маня мысленно стала называть его именно так – не обращал на нее никакого внимания, хотя она, как школьница, делала все, чтобы ему понравиться. Она… ухаживала за ним, вот в чем штука! Даже в театр приглашала, и на день рождения в ресторан, где собирались знаменитости, и еще на какие-то премьеры в Дом кино, бог весть куда!..

И «предмет» ничего, не отказывался. Ухаживания принимал, ходил и в театр, и в ресторан, и со знаменитостями с удовольствием общался, но дальше… дело не шло. В конце концов все свелось к какой-то странной дружбе, где один влюблен, то есть влюблена, а второй этим пользуется, хорошо проводя время!

Эта странная связь продолжалась года четыре, и Маня все глубже и глубже втягивалась в нее, как наркоман в тяжелые препараты, и в конце концов ей стало казаться, что она и впрямь без него жить не может и он – единственный, кто «ее понимает», и, значит, у нее такая любовь.

Любовь без любви.

И она сама, Маня Поливанова, существует только для того, чтобы «предмету» жилось легко и весело. С кем с кем, а с ней, Маней, всегда было весело!.. И деньгами она его выручала, если вдруг случались «перебои», и с нужными людьми знакомила, и мчалась по первому зову, если вдруг у него бывали неприятности на работе или плохое настроение, смотрела преданными глазами, развлекала, утешала.

Он никогда с ней не спал, и под дождем они не целовались – когда дождя не было, не целовались тоже! Но она все четыре года ждала, когда он наконец «прозреет» и поймет, какое она, Маня, сокровище и как его жизнь будет пуста без нее, если он, в конце концов, в нее не влюбится!

Вот черт побери!..

Сердясь на себя за дурацкие воспоминания, Поливанова выпрыгнула из машины прямо в сугроб – снег моментально набился в туфли – и вытащила с заднего сиденья свой потрепанный портфель.

В портфеле лежала рукопись, написанная совершенно неожиданно для нее самой гораздо раньше срока, и Маня заранее предвкушала восторг издателей.

Еще бы!.. Рукопись!..

– И пошло все к чертовой матери! Я все равно лучше всех! – во весь голос объявила она, выбралась на асфальт и потопала туфлями.

– Здравствуйте, Маня.

Она оглянулась, поскользнулась, замахала руками, и Алекс поддержал ее под локоть.

Может, из-за того, что она только что думала о нем, а может, потому, что он слышал то, чего слышать ему вовсе не следовало, или из-за «предмета», который так в нее и не влюбился, несмотря на все ее старания, Маня ни с того ни с сего рассердилась.

– Здрасте, – сказала она неприветливо, отняла у Алекса руку и пошла к высокому крылечку, на котором уже красовалась елочка и подмигивала гирляндочка.

Чтобы открыть дверь, следовало приложить в замку пропуск, и Маня стала ожесточенно рыться в портфеле.

Чертов пропуск – кусок заламинированного картона размером чуть больше визитной карточки – никак не находился. Маня перерыла все сверху донизу – нет пропуска! – и пошла по второму кругу. Краем глаза она все время видела Алекса, который стоял у нее за спиной, ничем ей не помогая.

Она рассердилась окончательно, перестала рыться, оглянулась и посмотрела злыми глазами.

– Вы что? Не можете дверь открыть?

– Не могу.

Тут она вдруг заинтересовалась:

– Почему?

– Потому что у меня нет этой штуки.

С некоторым усилием она отвела от него глаза – пропади ты пропадом совсем! – опять нырнула в портфель и процедила:

– Забыли, что ли?..

– Мне его еще пока не выдали. А ваш у вас в кармане.

Писательница Поливанова схватилась за карман, выудила оттуда пропуск и уставилась на него.

Алекс улыбнулся.

– Вы мне его… подбросили?!

– Вы стояли так, что мне был виден краешек вашего пропуска в кармане.

– Так и сказали бы сразу! Чего ж вы ждали?!

– Я сказал, как только увидел.

Он придержал перед ней дверь – очень галантно, – и они сразу разошлись в разные стороны. Он налево, к лифтам, а она направо, в «Чили», выпить кофе, раз уж все равно к Анне Иосифовне опоздала, и узнать последние новости.

Первой ей на глаза попалась Надежда Кузьминична, которая ждала своей чашки у стойки, и у нее было грустное-грустное и очень уставшее лицо.

– Мариночка! – просияла она, увидев Поливанову. – Здравствуйте! Вы с каждым днем хорошеете! Что вы такое делаете с собой, что все время улучшаетесь? Небось фитнес, да? Бассейн?

– Да-а, – согласилась Маня, отродясь не посещавшая ни бассейнов, ни тренажерных залов. Неизвестно, зачем согласилась.

Просто она сердилась на Алекса и на себя за то, что сердилась на него.

– Вы знаете, у нас новогодний вечер перенесли на после Нового года!

– Как это? – не поняла Маня.

– Анна Иосифовна распорядилась, – понизив голос, сообщила Надежда Кузьминична. – Сказала, что после того происшествия, – и она показала глазами куда-то вверх и вбок, – праздновать нехорошо и вообще не по-христиански. Ну, вы же понимаете?..

Маня кивнула, делая вид, что понимает. Неизвестно зачем.

Затем, что сердилась на Алекса, должно быть.

– И все вечеринки только после, когда уже все будет позади. А наша жизнь такая, господи, никогда не знаешь, что впереди, что позади! Может, это убийство, – Надежда Кузьминична почти зашептала, – и не самое страшное, знаете ли…

– А что самое страшное?

– Да вот конец света грядет, и по календарю майя все сходится. Все туда, туда идет, вы разве не чувствуете? Что творится, это же ужас, ужас!..

Маня Поливанова не любила разговоров про конец света, ибо была уверена, что ни предсказать, ни предотвратить, ни как-то подготовиться к такому широкомасштабному мероприятию все равно не удастся. А заранее бояться – только время терять, она и так постоянно его теряет! Книг написала мало, не рассказала еще и десятой части историй, которые постоянно лезли ей в голову, за «предметом» ухаживала много лет, и все без толку!.. Нобелевскую премию по литературе тоже все никак не получит, в общем, дел полно, только успевай поворачиваться! Но Надежду Кузьминичну с ее грустным лицом ей стало жалко.

– Да, может, все еще обойдется! – сказала она бодро и кивнула турку, который ей улыбнулся. – Может, мы пока поживем. А ужас-то в чем, Надежда Кузьминична?

– С мужем у меня… беда прямо. Не знаю, что делать.

– Заболел?

– Да нет, слава богу, здоров, но вот… Ведь из последних сил держусь, Мариночка! – вдруг выговорила Надежда Кузьминична сдавленным шепотом и всхлипнула. – Ну, совсем недостает мне их! Ни сил, ни денег!

– А что происходит?! Я ничего не знаю! Может, вам как-то помочь?..

Тут пожилая редакторша вдруг вся подобралась, втянула голову в плечи, оглянулась по сторонам, как в шпионском фильме, подхватила со стойки свою чашку и забормотала перепуганно:

– Ничего, ничего, Мариночка, вы не обращайте на меня внимания, я устала очень!.. Это все просто так. Пройдет.

– Надежда Кузьминична, погодите!

– Нет-нет, Мариночка, это я так!.. Я вот кофейку попью. Я вас заболтала совсем, наверное, вы ведь тоже за кофейком, да?.. Вы не слушайте меня, это нервное, а выглядите вы просто прекрасно, и все потому, что бассейн! Мне мой невропатолог все время говорит, что в бассейн надо, а у меня и времени нет, и не получается никогда…

Она говорила, не замолкая ни на секунду, отступая от стойки, крохотная чашечка дрожала у нее в руке.

Маня проводила ее глазами.

Странное дело.

Надежда Кузьминична особой истеричностью вроде бы не отличалась, наоборот, всегда была жизнерадостной и бодрой, и на корпоративных вечеринках, подвыпив, пела басом романс «Калитка».

– Отвори потихоньку калитку и войди в чудный сад ты, как пень, – пробормотала Поливанова себе под нос. – Как пень…

– Пардон? – переспросил турок, варивший ей кофе. – Пень?

По-русски он понимал плоховато, но все стремился научиться, и Мане это нравилось.

– Когда спиливают дерево, остается пень, – объяснила она охотно, и турок немного подумал, а потом кивнул – понял.

Потом еще подумал и опять спросил:

– Войди, как пень?..

– Это просто шутка. Игра слов.

– Играть так не всегда… можно, – выговорил турок с трудом. – Такой игра бывает опасный. Когда не знать, что игра. Думаешь, что настоящий слова, и она игрушечный.

– Игрушечные слова? – Маня задумчиво отхлебнула кофе, который он ей подал. – Да, это опасно.

Митрофановой не было на месте, но секретарша сказала, что она в издательстве и вот-вот будет, и Маня отправилась к Стрешневу, которого тоже на месте не оказалось.

Вот ведь дела какие!..

На эту рукопись, в кои-то веки написанную до срока, столько сил пошло, раздумий, эмоций, сожалений, недовольства собой, гордости собой, радостей, горестей, бессонных ночей, столько кофе выпито, да и валокордину, должно быть, целый литр – а похвастаться некому! Все разбрелись кто куда. Некому сию секунду оценить ее героический подвиг!

Нужно было этому, с его кудрями, ресницами, странными глазами и «интересною бледностию», сказать: «Вы знаете, я роман дописала!» Интересно, что именно он бы ей на это ответил?.. Должно быть, промолчал и пожал плечами. Маня давно обратила внимание, что он почти всегда секунду молчит, прежде чем ответить, и то и дело пожимает плечами.

– Пошел вон! – сердито сказала ему Поливанова. – Не приставай ко мне. Только тебя мне не хватало! И вообще!..

Она сделала круг по стрешневскому кабинету, очень уютному и хорошо обставленному, заглянула в книжный шкаф, достала Дидро – издательство Academia, 1936 год, перевод П. И. Люблинского, – открыла на первой попавшейся странице и прочитала: «Желательно сохранить у молодых девушек привычку краснеть перед мужчинами: этот легкий румянец украшает их, а он может утратиться».

– Мо-ожет, – громко согласилась Маня. – Вполне может утратиться.

И посмотрела название произведения. «О школе для молодых девиц», вот как оно называлось.

Она прикрыла дверцу и изучила свое отражение в стекле, как бы проверяя, утратила она эту самую способность или нет – будучи уже довольно пожилой девицей. В стекле отражалась краснощекая физиономия, довольно жизнерадостная. Никакой «интересной бледности».

– Сдалась она тебе, эта бледность! – фыркнула Поливанова. – Ты бы вот лучше просветителей почитала, пока время есть! Ведь только что думала о том, как бездарно живешь жизнь!

И она махнула зажатым в руке Дидро вместе с его «Школой для молодых девиц». Из книги вдруг выпал какой-то листок, и Маня кинулась его поднимать, совершенно уверенная, что от ее неосторожного обращения старинная книга разваливается прямо на глазах и Стрешнев ей за это всыплет.

Всем в издательстве известно, как он любит книги, трясется над ними и бережет – почти как Анна Иосифовна!..

Листок оказался не страницей из Дидро, а вполне современной бумажкой, сложенной вчетверо. Неизвестно зачем, Маня его развернула и посмотрела.

На нем ничего не было, кроме отпечатанной жирным шрифтом буквы «С».

Маня повертела листок так и эдак. Чепуха какая-то.

– Что ты здесь делаешь?!

Почему-то она испугалась так, что почти уронила томик, но подхватила и прижала его к животу.

– Ой, господи!..

– Что ты здесь ищешь?!

Стрешнев стремительно подошел и почти вырвал у нее из рук книгу.

– Сашка! – сказала Поливанова не очень уверенно. – Как ты меня напугал! Привет.

И улыбнулась, тоже неуверенно и как будто заискивающе. С чего это он так разозлился?..

– Что ты здесь искала?

Он повернулся к ней как-то так, что рослая Поливанова сделала шаг назад.

– Ничего я не искала. Я тебя ждала и просто… смотрела твою библиотеку. У тебя очень интересные книги! Я не знала, что нельзя.

Он взял у нее из пальцев листок, где не было ничего, кроме буквы «С», и быстро разорвал его пополам. А потом еще пополам. Маня смотрела на его руки.

– Саша, что случилось?!

– Ничего.

– Дверь была открыта, я просто зашла, я же всегда к тебе захожу, даже когда тебя нет…

Он все рвал и рвал листок, и Мане вдруг показалось, что он сейчас швырнет клочки ей в лицо.

– Я прошу прощения, – сказал он и засунул обрывки в задний карман брюк. – Просто я не ожидал тебя здесь увидеть. И я не люблю, когда трогают мои книги. Тем более это очень редкое и старое издание.

«…Что-то не то, – стучало в ушах у Поливановой. – Здесь что-то не то. Ты чем-то очень его напугала».

Чем?.. Дидро и «Школой для молодых девиц»? Или этим листочком, на котором была одна-единственная буква? Что такого ты могла увидеть, чего видеть не должна?..

Стрешнев осторожно поставил книгу в шкаф и закрыл дверцу.

– Маня, не сердись, – попросил он. – Просто я на взводе! С Митрофановой с утра поскандалил из-за этого, как его… айтишника, которого вернули на работу! Бабка уехала, а обещала аудиенцию дать, у меня миллион бумаг от Канторовича на подпись.

Он говорил это вроде совершенно обычным тоном, но Маня, чуткая к любой фальши, уловила страх и напряжение.

«…Что-то не то. Здесь что-то не то. Дело не в редких и старых изданиях и уж тем более не в Митрофановой, с которой он «поскандалил»!..»

– Ма-ань! Не смотри ты на меня так! Ну, сорвался я, с кем не бывает!

– Бывает, – согласилась Поливанова, тоже изо всех сил стараясь говорить самым обыкновенным голосом.

– Ну, хочешь, я на колени встану?

И он шутливо раскинул руки и даже стал приседать, как будто на самом деле намеревался бухнуться на колени.

– Не надо на колени, зачем! – забормотала Поливанова и стала отступать к двери. – Где-то здесь я еще портфель свой кинула! А, вон же он!..

– Манечка, ну что ты?! Ну, не сердись на меня! Я же просто так!

Уговаривал он ее тоже как-то чрезмерно, избыточно и как будто фальшиво.

– Подожди ты со своим портфелем, давай лучше кофейку попьем, а? Как ты любишь, с холодными сливками, с сахаром! Ты же меня ждала! А когда тебя ждет такая красивая женщина…

– Я тебе роман привезла, – сказала Маня, рассматривая его очень внимательно.

– Дописала?!

– Нет, на середине бросила!

– Что, честно дописала?!

– Ну, конечно. И привезла. Как ты думаешь, Анна Иосифовна меня в Питер отпустит?

– Да она тебя до Питера на руках понесет! Прямо из своего кабинета! Манечка, это же счастье и ликование! Вот ты молодец какая!

– Я молодец, – согласилась Поливанова и подумала: а ты чего-то боишься.

И я подошла к этому совсем близко. Слишком близко.

Не влезай, убьет.

Почему-то долго не подавали багаж, и Митрофанова, побежавшая покупать то ли газеты, то ли минеральную воду, куда-то запропала. Маня, помыкавшись немного, присела на холодную решетчатую лавочку. Несколько таких лавочек стояло вдоль низкой перегородки, отделявшей зону прилета от зоны вылета. Вообще, в Пулкове все было проще, чем в Москве. Проще, понятней и уютней, что ли. По крайней мере, Мане так казалось.

Вообще, Питер казался ей понятней Москвы, логичней, правильней и закономерней.

Она любила прилетать сюда на работу. Для нее не было ничего лучше внезапно подвернувшейся – или запланированной! – поездки в Питер!..

Анна Иосифовна всегда отправляла ее «в командировку», не скупилась на дорогущую гостиницу и бизнес-класс в самолете, устраивала встречи в лучших книжных магазинах, с кем-то договаривалась, звонила, чтобы встречали. Отправила и на этот раз, в благодарность за только что сданный роман, и ничего лишнего не спросила – мало ли какие дела могут быть у девочки в Северной столице, даже если эта девочка известная писательница и утверждает, что летит в командировку, хотя все такие командировки всегда обговаривались и планировались заранее, и к ним серьезно готовились – чтобы отработать издательские денежки по полной программе и соблюсти все интересы!

На этот раз никто ни к чему не готовился. Позвонили Денису, директору огромной книжной сети «Буквоед», сказали, что летит Поливанова, и все дела. Бедный Денис за полдня подготовил две встречи в книжных магазинах – на Невском и в каком-то спальном районе, вот тебе и командировка!

Маня нарядилась в белое пальто, которое никогда не носила в Москве – жалела и немного стеснялась, – и лакированные ботинки на каблуках. В блестящих носах отражался свет, и она время от времени любовалась на отражение.

Куда ж это Митрофанова запропала?..

Маня перелистала журнал, захваченный из самолета, пересчитала все плитки на полу – они были разного цвета, черного и белого, через одну, всего шестьдесят четыре, встала и отправилась рассматривать немудрящие сувениры в витрине. Представлены были мишки, матрешки и хохломские плошки.

Багаж так и не подавали, а лакированные ботинки на каблуках все сильнее давили на пальцы, как пыточные колодки времен испанской инквизиции.

Кто такую обувь делает, а?.. Вот заставить бы их хоть полдня проходить в этих чертовых ботинках! Зачем она их надела?! Впрочем, несмотря на гренадерский рост, она любила воздвигаться на каблуки. Митрофанова считала, что это исключительно «от комплексов».

Маня переступала ногами, как стреноженная лошадь, и оборачивалась на ленту транспортера – без толку!.. Порассматривав мишек и матрешек, она вернулась на железную лавку – не было никаких сил стоять – и открыла опостылевший журнал.

Какой-то человек прошел в отдалении и остановился, отдельно от толпы, и, кажется, поглядывал на нее.

Она решила, что ни за что не станет поворачиваться, но он все маячил. Она листала журнал быстрее и быстрее, всем своим видом демонстрируя независимость, но он так и не уходил и, похоже, продолжал смотреть.

В конце концов ей это надоело. Если поклонник, то пусть уж подойдет и попросит автограф, а если просто так пялится, то она, Маня, всегда готова дать отпор кому угодно!..

– Пять минут, – еле слышно пропела она себе под нос, – пять минут, ждать осталось так немного!

Потом скатала журнал в трубку, посмотрела в него на пол, как в подзорную трубу, сделала специальное лицо, предназначенное для навязчивых поклонников, и быстро обернулась.

В двух шагах от нее стоял Александр Шан-Гирей, и у него было странное, растерянное выражение лица.

– Здравствуйте, – сказал он, не приближаясь. – Вы меня не узнаете?..

– Как я могу вас не узнать?!

– Ну да, – пробормотал он, – конечно. Извините.

Он еще постоял секунду, потом пошел к ней и заговорил на ходу:

– Я сидел в самолете прямо за вами, но не решился…

Маня Поливанова смотрела на него во все глаза.

Он был странно одет, то ли очень бедно, то ли очень богато, сразу не разберешь. Длинное распахнутое пальто, мягкий шарф, свитер с высоким горлом, джинсы, заправленные почему-то в сапоги. Волосы почти до плеч, бледные щеки, светлые беспокойные глаза, смотревшие прямо и как-то очень… откровенно.

Непонятно почему, известная писательница Поливанова – Марина Покровская! – вдруг страшно смутилась.

Ну, просто до слез.

От смущения она заговорила сразу резко и громко:

– А вы что здесь делаете?..

– Где… здесь?

– В аэропорту, конечно!

– А… я прилетел. Вместе с вами. Мы летели на одном самолете.

– Это я уже поняла, вы сидели прямо за нами! Что вы делаете в Санкт-Петербурге?

Вопрос был глуп.

Он помолчал, и в этой привычке не отвечать на вопрос сразу она узнала в этом новом человеке того самого, с которым недавно столкнулась в издательстве и который пил чай у нее на кухне.

Здесь был какой-то совершенно другой человек. И он пояснил после паузы:

– В Санкт-Петербурге у меня дела.

Это означало: каков вопрос, таков ответ.

Где сядешь, там и слезешь.

В огороде бузина, а в Киеве дядька.

Подумав про дядьку, Маня как будто очнулась. Шан-Гирей по-прежнему пристально смотрел ей в лицо, словно хотел высмотреть что-то тайное, скрытое от всех остальных.

– А я на работу, – зачем-то объяснила она, хотя он-то ни о чем ее не спрашивал. – Здесь, в питерском «Буквоеде», презентация моей книги, только не новой, а старой, потому что новая пока не вышла, но меня все равно пригласил Денис, генеральный директор, несмотря на то что книга старая, а не новая.

Алекс как будто удивился немного:

– Презентация книги?..

Маня, почувствовав почву под ногами, усмехнулась с некоторым превосходством.

– Вы же в издательстве работаете! Так всегда делается! Книжники приглашают писателей. Писатели приезжают на встречи с читателями. Продажи возрастают. Книжный магазин радуется. Издательство ликует. Вам положено это знать.

Он кивнул совершенно равнодушно. Кажется, ей не удалось его уколоть.

Где же, черт возьми, Митрофанова?!

Тут вдруг зажужжало, зазвенело, замигало красным, дрогнул и поехал транспортер вдоль стены, и люди, истомленные ожиданием, освобожденно задвигались, заговорили и направились к ленте.

– Как выглядит ваша сумка?

– Простите?..

– Я принесу вашу сумку.

Маня Поливанова вдруг пришла в волнение. Она моментально засуетилась, подскочила, бросила журнал в урну – он шлепнулся так звонко, что какие-то иностранцы оглянулись на них, – и ринулась к транспортеру.

Алекс ничего не понял.

Она протолкалась в первые ряды, по-птичьи вытянула шею и уставилась завороженным взглядом в квадратную пасть, выплевывавшую сумки и чемоданы.

Он подошел.

Завидев свой коричневый саквояж в переплетенных вензелях и шашечках знаменитой европейской фирмы – предмет ее чрезвычайной гордости, ибо у каждой уверенной в себе женщины должны быть дорогие, уверенные в себе сумки! – она стала было тянуть его с ленты, но тот, что был в Москве совсем другим, не дал ей никаких шансов.

Он чуть-чуть подвинул ее плечом и легко стащил саквояж.

– Вас кто-нибудь встречает?..

Она посмотрела на свой багаж у него в руке.

– А?.. Нет, мы на такси.

– Подвезти вас?

Она просто глаз не могла оторвать от своей сумки. Следит, чтоб он не сбежал?..

– Спасибо, не нужно.

Он пошел вперед, как будто прокладывая ей дорогу в толпе. Она двинулась за ним, позабыв про Митрофанову, и попыталась вырвать у него из руки саквояж!..

– Спасибо вам большое, но я и сама могу.

Он очень удивился, но не отдал.

– Я донесу ваши вещи до стоянки.

– Мне неудобно, – пробормотала она, – спасибо, конечно…

Каждый раз, когда она бормотала «спасибо», он взглядывал на нее, как ей казалось, чуть насмешливо. Он вообще держался очень уверенно, от его московской нервозности не осталось и следа, и ей приходилось все время делать над собой усилие, чтобы соотносить того, кого она знала в Москве, с этим, который нес сейчас ее сумку.

Миновав стеклянную крутилку-дверь, куда ежеминутно ломился народ, они выбрались на улицу, в туман, сырость и серость, и тут она опять стала рвать у него свою поклажу.

– Алекс, дальше я сама.

– Все-таки я провожу вас.

– Некуда меня провожать!.. Я Митрофанову потеряла, сейчас пойду искать, куда ее черт понес, и мне бы сигарету выкурить…

– Я подожду.

– Да не нужно!..

– Я люблю «Буквоед», – вдруг сказал Алекс, вконец устав от препирательств. – Тот, что на площади Восстания!.. Там можно пить кофе и читать книжку сколько угодно. Однажды я так просидел до утра. Почему-то мне ночью пришло в голову, что я хочу почитать Мариенгофа. И я пошел его читать.

И он подумал с внезапным ужасом – зачем я это сказал?..

Он был совершенно уверен: Маня сейчас спросит – вы сумасшедший?.. И тут все и кончится.

Кончится даже то, что еще и не начиналось вовсе.

Никаких шансов. Жизнь линейна и однозначна, и в ней все повторяется раз от раза. Бег по кругу. Так по цирковой арене бегает дрессированный пудель. У него рябит в глазах, он все время чувствует один и тот же запах сырых опилок, пота и звериной мочи, но у него нет ни ума, ни сил, ни воли повернуть в обратную сторону, или выбежать на середину, или перемахнуть манеж и броситься по ступеням вверх.

Это просто невозможно, и все тут.

Какой еще Мариенгоф среди ночи в «Буквоеде» на площади Восстания?! Вы сумасшедший?..

– Слушайте, – вдруг сказала писательница Поливанова с неподдельным восхищением. – Я тоже так хочу!.. Сидеть ночью в книжном магазине и читать что-нибудь странное.

Он помолчал, а потом пробормотал растерянно:

– В следующий раз я вас… приглашу. Можно?..

И в этот момент что-то случилось.

Вроде бы свинцовые питерские небеса не разверзлись, солнце не выглянуло из-за туч, мрак не был попран, и время не остановилось. Но она уставилась в асфальт и сказала:

– Можно. У вас есть мой телефон?..

Он даже не сразу сообразил, о чем она спрашивает, а сообразив, замотал головой. Волосы упали на лоб, и он нетерпеливо откинул их растопыренной пятерней.

– Мобильного нет.

– Запишете?.. Или, хотите, я вам визитную карточку дам, там есть мобильный номер.

Сердце у нее стучало, и хотелось придержать его рукой.

– Лучше карточку, – ответил он не сразу. – А вы долго здесь пробудете?

– До понедельника.

Он спрятал картонный прямоугольничек во внутренний карман.

– Я позвоню.

Вместо снега из низкой тучи вдруг пошел дождь, и Маня Поливанова подумала, что дождь – всегда к удаче.

– Володечка, солнышко, а у меня мышь опять не работает!

– Об стол стучала?

– Не-е-ет! Разве можно?

– Нужно! Постучи, может, контакт отошел. Спиртом протирала?

– Я ее духами протирала! Между прочим, «Диор», вот понюхай, как пахнет! Эротик?.. Ну скажи, скажи, правда эротик?..

– Эротик. Батарейку меняла?

Леночка или Олечка уставилась на него в изумлении.

Береговой едва удержался, чтобы не шлепнуть ее по заднице и таким образом побудить к мыслительному процессу.

– Так чего там с батарейкой-то, а?

– Ой, а у нее есть батарейка, да?

– Есть! – весело сказал Береговой Леночке или Олечке и, вместо того чтобы хлопнуть ее по заднице, галантно поцеловал руку, чего не делал никогда в жизни. Он не умел ухаживать за барышнями… красиво.

Он вообще не умел за ними ухаживать.

И за этой не ухаживал. Он был в превосходном настроении, вот что!..

– Там есть батарейка, и даже не одна, а целых две! На вот! – он кинул на стол упаковку. – Возьми и попроси кого-нибудь у себя в отделе, чтоб поменяли.

– Ой, Володечка, ну до чего ты умница! Ну ты просто красавец! И мы тут все без тебя так скучали, та-а-ак скучали!..

Береговой без «них» тоже скучал, та-а-ак скучал, знала бы она! Чуть с ума не сошел, рассылая чертовы резюме, мучительно думая, где бы взять денег на кредит и на материну больницу, и каждой извилиной мозга сознавая собственную ненужность и никчемность!..

Как страшно, когда никому не нужен.

Как здорово, когда нужен всем и все ругаются, что чего-то там не успел, недоделал, недодал, недоглядел!..

Раньше Владимира Берегового раздражали претензии окружающих и их чрезмерные запросы, и еще то, что с некоторыми приходится валандаться, как, например, с этой Леночкой-Олечкой! Нынче его все это умиляло.

– Да! – крикнул он ей вслед. – Я самое главное забыл! Ты ее иногда переворачивай.

Леночка или Олечка сделала пируэт и притормозила у самого порога:

– Кого, Володечка?

– Мышь, – объяснил он совершенно серьезно. – Ну, это же устройство! И оно имеет свойство перегреваться. Ее нужно время от времени переворачивать на спинку, чтобы она отдохнула. Поняла?

– Поняла-а, – задумчиво протянула умница и красавица. – Теперь буду переворачивать, Володечка!

Из-за перегородки давно уже раздавались хихиканье и шуршание, в последние секунды переросшие в отчетливое хрюканье и возню.

– Береговой, – сказали оттуда, как только дверь захлопнулась, – ну, ты дал стране угля! Ты это… чего бедной девушке голову морочишь?!

– А термопасту опять всю по домам растащили, сволочи?!

– Владимир, кажется, я коробку в шкаф переставила, – пискнула Жанна. – Там еще много оставалось, мы не всю растащили, правда!

Он распахнул дверцы шкафа, и первое, что увидел, – микроволновую печь.

В тот день, когда его уволили и он собирался уйти навсегда, он так же распахнул шкаф и наткнулся взглядом на эту самую печь!

…Дурацкая коробка, в которую он складывал свои пожитки, все норовила перекоситься, из нее то и дело вываливались какие-то вещи, он ожесточенно совал их обратно и думал только об одном – жизнь кончилась. Вот эта, нынешняя, вдруг оказавшаяся прекрасной и совершенно особенной, с микроволновками и чайниками, которые притаскивали, чтоб он чинил, – какие, на хрен, микроволновки в IT-отделе! – с летучками по понедельникам, с вечно не работающим оборудованием, с сервером, который накануне «упал»!.. Тогда позвонила директриса спросить, что случилось, почему ни один компьютер в издательстве не работает, сотрудники, мол, на нервах, и он ответил как раз в том смысле, что сервер «упал». «Не разбился?» – озабоченно уточнила Анна Иосифовна.

…Нельзя дважды войти в одну реку?.. Совершенно точно нельзя? А если вдруг так получилось, что это единственная река, в которой можно плыть, и выгребать против течения, и стараться не перевернуться, и как-то латать дыры в днище, и на ходу успевать любоваться окрестностями, и иногда бормотать себе под нос, что устал и сил никаких нет, а иногда, наоборот, затягивать лихую разбойничью песню – от радости жизни?! Если нету другой такой реки?! Если во всех остальных наверняка потонешь?! Только сделаешь первый шаг, сразу и потонешь, прямо у берега, на мелководье. Неужели в эту все равно нельзя вернуться?!

– Я же просил! – громко и радостно сказал Береговой, рассматривая печь, старую знакомую. Ему удалось вернуться в собственную реку, и казалось, что теперь все на свете всегда будет удаваться. – Я же просил ее отдать! Жанна! Почему не отдали?!

– Никто не спрашивал, а мы… забыли.

– Забыли они! – фыркнул Береговой, отыскал за печью тюбик с термопастой и провозгласил: – Всех уволю!

– Может, не надо? – осторожно осведомились из-за перегородки.

– Надо. Слушайте, раз уж у нас есть бесхозная печь в аб-со-лют-но рабочем состоянии, может, сосисок нажарим, а? Кто хочет сосисок?

Хотели все.

Анна Иосифовна очень заботилась о здоровье вверенного ей коллектива, поэтому в столовой никаких сосисок не практиковали. Ни сосисок, ни кока-колы, ни – боже избави! – гамбургеров! Пакеты из «Макдоналдса» считались вне закона, их даже в урны не выбрасывали, утаскивали с собой, чтобы директриса, проходя по коридору, случайно не обнаружила веселенькие бумажки и картонки, выпирающие из мусорницы, и не устроила потом на три часа собрание, посвященное «правильному питанию», – она это вполне могла!.. Старый повар с каким-то музыкальным именем, то ли Цезарь Антонович, то ли Модест Петрович, готовил паровую рыбку, запекал индейку, а особенно ему удавался «гречневый пирог с морковью». Все это было вкусно, конечно, и, главное, очень здоро`во – Цезарь Антонович или Модест Петрович был добыт Анной Иосифовной не в каком-то там кулинарном техникуме, а, ясное дело, в ресторане «Прага», – но иногда так хотелось сосисок, лапши из пакета и зажаренных пончиков, обильно присыпанных сахарной пудрой!..

– Значит, посылаем бойца за сосисками, – решил Береговой. – Чего еще кому охота? Печенья? Вафель? Соображайте быстрее! Сколько там у нас общественных денег?

– Восемьсот пятьдесят три рубля. Или нет, нет! Пятьдесят пять!..

– Хватит?..

Пока радостные сотрудники составляли «бойцу» список – «а еще сигарет, мы в окно покурим, дверь запрем!» – пока решали, сок или безалкогольное пиво, Владимир Береговой вышел в коридор.

…И мать выздоровеет!.. Ну, конечно, выздоровеет, такого быть не может, чтобы она все болела и болела!.. Нужно просто найти хорошего врача, который – раз, и вылечит ее! Ведь есть на свете хорошие, понимающие врачи. И вообще хороших, понимающих людей на свете гораздо больше, чем плохих, это уж точно!..

Вот Митрофанова, к примеру. Сука и сволочь, а все-таки перед ним извинилась. Конечно, ее Анна Иосифовна заставила, но ведь она извинилась!..

Стоп.

В этом состоянии из-за счастья возвращения в его собственную, единственную реку он совершенно позабыл о Митрофановой!.. И о том, что преступление как-то связано с ней – а оно точно связано!.. И если раньше ему, Владимиру Береговому, было наплевать на то, что происходит в «высших сферах», скажем так, в капитанской рубке корабля, который плыл по этой самой единственной реке, то теперь-то ему никак не наплевать!

Он должен разобраться, кто виноват во всей этой петрушке и причастна ли к преступлению Митрофанова. Ну, то есть, понятное дело, она причастна, он своими глазами видел фотографии, где ее рука вытаскивает из кармана убитого пропуск! Но как именно причастна?..

В то, что Екатерина Митрофанова могла зарезать человека в коридоре издательства, Береговой никак не мог поверить, хотя Ольга толковала ему именно об этом!

Очутившись под дверью ее отдела, он смутился немного, зыркнул по сторонам, как будто в том, что один сотрудник издательства пришел – исключительно по делу! – к другому, можно заподозрить нечто двусмысленное, неловкое.

– Здрасте, – слишком громко от неловкости сказал он, просунувшись в комнату, – Ольга, можно тебя на минутку?..

Ему показалось, что она недовольна его приходом – или он придумал это неудовольствие, потому что смущался и никогда не умел правильно ухаживать за девушками?..

Впрочем, он вообще не умел за ними ухаживать!..

– Ну, привет. Я рада, что тебя так быстро… что Анна так быстро во всем разобралась, короче!..

– Пойдем кофе выпьем? – бухнул Береговой и покраснел. – Мне поговорить с тобой нужно.

Она внимательно посмотрела ему в лицо.

Ничего особенного. Лишь щеки и уши горят, наверное, он только что с улицы.

Он не должен был вернуться! В ее планы это никак не входило. Он должен был остаться за бортом… навсегда. Здесь, в издательстве, он может быть опасен. И что ему от нее нужно?..

Впрочем, он ничего не должен заподозрить, а заморочить ему голову ничего не стоит.

Она посмотрела ему в глаза – он моментально отвел свои, и уши у него покраснели еще больше, – мило улыбнулась, взяла его под руку, и они пошли к лифту, как самая настоящая парочка.

В «Чили» она сразу же уселась на тот же самый диван, где они сидели тогда, вздохнула и попросила капучино с шоколадной крошкой.

– Оль, – с трудом начал Береговой, когда она деликатно отхлебнула и облизнулась, на верхней губе осталась пенка, очень соблазнительная. – Ты кому-нибудь говорила про бабкин комп?..

Он смотрел только на ее губы, румяные и в молочной пенке, и поэтому проглядел все остальное.

А она перепугалась так сильно, что рука у нее затряслась.

– Про… какой бабкин комп, Володя?

– Ну, про то, что я ей ноутбук покупал и сетевые розетки ставил! И еще почтовый ящик для нее открывал. Помнишь?

– Нет, – громко и резко сказала Ольга. – Ничего этого я не помню. А что такое?

Тут Береговой догадался взглянуть ей в лицо и поразился. Она смотрела на него с ненавистью – по крайней мере, ему так показалось. Впрочем, вполне возможно, что и померещилось, ибо он никогда не умел читать по женским лицам!..

– Как же не помнишь? Я тебе рассказывал! – удивленно забормотал он. – Ну, мы с тобой еще смеялись, что бабка всем говорит, будто она эти самые компы терпеть не может и работать за ними не умеет, а сетевую розетку ей поставь и ноутбук…

– Володя, ничего такого я не помню! И когда это было? Три года назад? Или пять?

– Пять лет назад я еще здесь не работал.

– И какая разница, ставил ты ей комп или не ставил?!

– Да, в общем, никакой, но… этот новый зам… как его… мне звонил и спрашивал про бабкин компьютер.

– О господи! – Ольга с грохотом вернула чашку на блюдце. Сливочная горка дрогнула и покачнулась. – А мне-то что за дело?!

– Оль, ты что? Сердишься на меня?

– Да! – почти крикнула она. – У меня работы полно, рукописей до чертовой матери, и все талантливые, одна лучше другой, а ты ко мне пристаешь с какой-то ерундой!

– Прошу прощения. Я не подумал.

– Ты бы лучше подумал!..

– Оль, ты из-за бабкиного компа так рассердилась?!

Тут она поняла, что чуть не опростоволосилась. Конечно, он туп как пень, этот самый начальник IT-отдела, но все же следует быть осторожней. Кроме того, бабка зачем-то вернула его на работу, причем с молниеносной скоростью!..

Ей нужно позвонить. Срочно. Прямо сейчас.

Ольга глубоко вздохнула – он моментально уставился на ее грудь. Пригубила кофе – он перевел взгляд на ее губы.

Обвести тебя вокруг пальца ничего не стоит, милый. Один раз я уже это сделала, и ты клюнул, попался. Сейчас я, кажется, дала маху, но все можно исправить.

– Володечка, – она придвинулась к нему поближе, – я сбегаю за телефоном, ладно?.. Ты подожди меня. Про компьютер я правда ничего не помню. Может, ты и говорил что-то, но я забыла давно!

Ольга улыбнулась ему, поднялась, очень деловито, протиснулась, даже коснулась легонько его плеча – мол, сейчас, сейчас, я всего на секундочку! – и быстро пошла, а потом побежала к выходу.

Береговой проводил ее взглядом.

Уши у него пылали, и сердце колотилось где-то не на месте – от стыда.

Телефон лежал у нее в заднем кармане, и он отлично это видел, потому что ему нравилось смотреть на ее задницу, аккуратно упакованную в тугие джинсики!..

Значит, она просто не желает с ним разговаривать. Он ей противен. До такой степени, что даже сидеть рядом с ним на диване ей невмоготу.

– Володь, привет! – Стрешнев хлопнул его по плечу. – Рад видеть. Слушай, у меня опять редакторская программа не идет, как только запускаю, сразу…

– Я посмотрю потом, – сказал Береговой, улыбаясь растерянно, и поднялся, очень высокий и неловкий. Коленкой он задел стол, и сливочная шапка брошенного Ольгой капучино опять дрогнула. – Я зайду к тебе, ладно?..

И стремительно пошел прочь из «Чили». Стрешнев проводил его глазами, фыркнул и покачал головой.

Береговой выскочил в коридор и постоял секунду, улыбаясь все той же идиотской улыбкой.

…Какого черта ты распсиховался! Ну, не хочет она с тобой разговаривать, и дальше что?! У тебя не идет это дело, ты сам прекрасно знаешь! С того самого дня, как Машка вышла замуж за Диму, это было на пятом курсе! Ты уехал на заработки, провались они пропадом, а когда вернулся, она была уже счастливая новобрачная. Ей показалось, что это остроумно – «была тебе любимая, а стала мне жена!». Вот с тех пор и…

Владимир приложил пропуск, устройство тонко пропищало, и он оказался в крохотном, насквозь прокуренном закутке. Одна дверь отсюда вела на склады, а другая на стоянку. Здесь курили исключительно водители и грузчики, которые на здоровый образ жизни, пропагандируемый Анной Иосифовной, чихали и кашляли – в прямом и переносном смысле!.. Сотрудники с «верхних» – в прямом и переносном смысле! – этажей этим выходом пользовались крайне редко, почти никогда.

– Ничего-ничего-ничего, – под нос себе пробормотал Береговой, – я больше не буду к ней приставать.

И толкнул ту дверь, что вела на улицу. Ему очень хотелось под снег.

Там ревели большегрузные машины, перекликались какие-то люди в комбинезонах, висел сизый дизельный дым от фур и катились телеги, нагруженные пачками книг.

Спиной к нему, утонув по щиколотку в размолотом тяжелыми шинами грязном снегу, стояла Ольга и почти кричала в телефон – шумно было вокруг:

– …я не знаю откуда! Но он спрашивал меня только что! Вот пять минут назад! Если он узнает, все погибло! Конечно, тупой, но в компах разбирается будь здоров! А ему всего и надо, сложить два и два!.. Да точно тебе говорю! Ну и что теперь с ним делать?! Убить?! Мне срочно нужно с тобой увидеться, срочно, прямо сейчас! Я не дурю, я тебе серьезно говорю! Да, на машине. Да, приеду. Только прямо сейчас, слышишь?! И не смей мне врать, что занят!

Береговой сделал шаг назад, поскользнулся, чуть не упал, схватился за стену.

Только бы она его не заметила!..

Придерживая рукой, очень медленно он притворил железную дверь, перемахнул закуток, оглянулся.

– Давай! – процедил сквозь зубы. – Быстрей!..

Он уже выскочил в издательский коридор, когда за его спиной запищал кодовый замок – Ольга возвращалась.

Видела или нет?..

Он ворвался в «Чили», плюхнулся за столик, откуда, слава богу, еще не успели убрать их чашки, залпом отпил половину из своей и схватил позабытый кем-то журнал.

– Ну вот, – весело сказала раскрасневшаяся Ольга, уселась рядом и потрясла у него перед носом телефоном. – А то мне мама должна звонить!

И положила руку на его джинсовое колено.

Береговой посмотрел на нее. Она ему улыбалась.

– Где вы берете сюжеты? Выдумываете из головы или списываете из жизни?

Писательница Покровская улыбнулась неуверенно и слегка прищурилась, чтоб рассмотреть спрашивающего. Свет падал так, что людей по ту сторону рампы она почти не видела, только неясные силуэты.

Спрашивал щупленький, неказистый мужичонка в ворсистом пальто и мохеровом шарфе, утратившем от времени цвет. В руке он держал кроличий треух и время от времени вытирал вспотевший лоб – в «Буквоеде» было жарко.

– Сюжеты я выдумываю, то есть беру из головы, – сказала она громко и собралась было продолжить, но мужичонка, разочарованно крякнув, перебил:

– А вот как же другие писателя´, – он так и сказал «писателя´»! – пишут на основе, так сказать, реальных событий нашей сиюминутной действительности! Выходит, вы народ-то того, обманываете!..

– Как обманываю? – не поняла писательница. – В каком смысле?

– А в том смысле, что народ привык своим писателя´м доверять! – Опять «писателя´», что ты будешь делать!.. – А если вы из головы выдумываете, а не пишете всю народную правду в совокупности с нашими правоохранительными органами, призванными встать на защиту в виде полиции, как сказал в своем послании президент, значит, вы занимаетесь самым что ни на есть обманом!

И махнул треухом на Маню.

Она моргнула.

– Дело в том, – начала она, собравшись с силами, – что все детективы придумываются, если, конечно, это не документальная история! Например, в Америке до сих пор очень в моде романы-расследования, кто убил президента Кеннеди! Там уж никак нельзя придумывать, нужно собирать документы, факты и писать исключительно на их основе, а мои романы…

– Вот оно и получается, что романы ваши, так называемые, одно сплошное вранье и обман народонаселения!

– Следующий вопрос, – тихо, но отчетливо процедил у Мани за спиной Денис, директор «Буквоеда». Он всегда приходил на ее встречи с читателями – поддержать.

– Итак, следующий вопрос! – ликующим эхом отозвался ведущий. – Вот в третьем ряду, дайте микрофон, пожалуйста!

Юноша в очках шарахнулся от микрофона, который сунули ему под нос, и спросил что-то неслышное за гулом толпы.

– В микрофон говорите!

Юноша покосился на микрофон, кашлянул в него так, что во всех колонках грохнуло и по магазину прокатилось эхо, опять отшатнулся и спросил мимо – ни слова не разобрать.

– Как вы начали писать? – громогласно перевел кто-то из рядом стоящих. – Он спрашивает, как вы начали писать!

Маня Поливанова затянула довольно скучную историю о том, как она «начала».

Она сочиняла романы последние лет десять и все это время никак не могла придумать, как вразумительно отвечать на вопросы, вроде «где вы берете сюжеты» и «как начали писать»!..

«Начала» она следующим образом. Ей было лет шесть, когда родители кое-как научили ее писать, то есть, высунув язык, старательно водить ручкой по бумаге. Это называлось «подготовка к школе». На бумаге оставались слова. Сначала они были все одинаковые, по слову на строчку, – в прописях. Потом стали разными – по три слова в предложении, в диктантах. Потом вдруг маленькая Маня сообразила, что можно писать их сколько угодно, когда угодно и в любом порядке, и это и есть восторг и упоение! Можно писать про лесную полянку, про медвежат, собак или космические корабли – это когда постарше стала! Про космические корабли получалось особенно здорово, и этими кораблями были исписаны широченные листы бумаги, на которых отец составлял глубоко научные и столь же непонятные программы для ЭВМ. На одной стороне программа, на другой про космические корабли. Листов было много, кучи, кипы! Потом пришло время историй про любовь, и напора Маниной подростковой фантазии не выдерживала ни одна тетрадь по химии. Почему-то именно на химии Маню очень тянуло на любовь. Учительница Вера Васильевна тетради изымала, вызывала в школу маму и долго внушала ей, что дочь, во-первых, недисциплинированна, во-вторых, ничего не смыслит в химии, а в-третьих, морально разложилась.

Нет, вы почитайте, почитайте, что она пишет! Что она пишет!..

Но Маню уже было не остановить, даже угрожавшая двойка по химии за четверть и то, что она вот-вот станет «позором семьи», никак не могли воспрепятствовать ее писанине! Она писала с упоением и восторгом и очень старалась как можно чаще болеть – Маня Поливанова, румяная, высоченная, громкоголосая, никак не тянула на «болезненную девочку», но симулировала виртуозно!.. Когда она в очередной раз «заболевала» и родители уходили на работу, оставив в специальном кувшинчике теплый гадкий грудной сбор от кашля, а в специальной кружечке разведенный фурацилин для полоскания, наступала полная, необъятная и упоительная свобода!

Маня выливала фурацилин в унитаз, морщась, единым духом проглатывала гадкое питье – отправить следом за фурацилином то, что старательно приготовила мама, у нее не хватало совести, – раскапывала заветную тетрадку, припрятанную за книгами, и неслась за стол. Писать!.. Там, в ее тетрадках, мир был необъятным, очень красивым, чуточку опасным, интригующим, романтичным, грозным, непредсказуемым, великолепным, роскошным, роковым, волшебным, странным – впрочем, странным он стал потом, когда Маня еще подросла и ее стали занимать странности!..

Но все это не годилось для встречи с читателями! Взамен была придумана некая история в том смысле, что однажды Маня увидела в газете объявление: «Принимаем рукописи на рецензию», – отослала туда нечто, получила положительный отзыв и с тех пор трудится, так сказать, на ниве беллетристики.

– А про собак откуда вы знаете? У вас всегда в книжках собаки, мне мама читает! – Это спросила девочка со старомодными косичками. Подумала и добавила: – И про кошек знаете?.. А то у нас кошка, а собаки нету! Про кошку можете?..

Народу было много, сидеть негде, часть толпы выплеснулась в торговый зал, где шла обычная жизнь огромного книжного магазина, и время встречи давно вышло, пора переходить к автографам, а вопросы все никак не кончались, и Мане, стоящей на сцене, было неловко.

Ей всегда было неловко на сцене, несмотря на весь опыт, и казалось, что она задерживает людей, всем мешает, особенно тем, кто пришел по своим делам, а вовсе не для того, чтоб на нее полюбоваться. И Денис ждет – уже давно!..

Пожалуй, никто из директоров книжных магазинов так не носился с авторами, как Марина Леденева в Москве и Денис Зотов в Питере!.. С Мариной Поливанова дружила и нисколько ее не боялась. Дениса знала меньше и стеснялась его присутствия за спиной.

Кроме того, сотрудники магазина сильно нервничали, как всегда бывает с любыми сотрудниками в присутствии большого начальства, и Мане передавалась их нервозность.

– А как вы относитесь к экранизациям ваших романов?

– Почему не пишете для детей?

– Как вам не стыдно такой чепухой заниматься! Лучше бы на работу пошли!

– Почему сейчас все читают детективы?

– Почему сейчас детективов никто не читает? Что вы будете делать, когда совсем перестанут?

Она щурилась, улыбалась, говорила, старалась быть честной, умной, смешно шутить, и кажется, ей это удавалось, даже Денис вдруг засмеялся, и она оглянулась на него с благодарностью.

– Переходим к автограф-сессии, – объявил ведущий наконец, толпа заволновалась, двинулась, но вдруг кто-то совсем рядом спросил очень громким и очень знакомым голосом:

– Вот еще два последних вопроса!

Маня поискала глазами, не разглядела за светом, но заулыбалась заученной карамельной улыбкой – дескать, прошу, прошу, сколько угодно!..

– Где вы берете сюжеты и как вы начали писать?

По толпе прокатился смешок, человек сделал шаг, выходя из-за ламп, и Маня его увидела.

– Здравствуйте, – брякнула она в микрофон.

Алекс кивнул, рассматривая ее снизу, из моря людей, один из многих, но как будто отделенный от всех остальных.

– Да она уж отвечала! – закричали ему. – Опоздал! Сейчас автографы!..

– Я вам… потом расскажу, хорошо? Вы ко мне подойдите после автограф-сессии, и я вам расскажу.

Она подписывала книги, улыбалась, отвечала на вопросы – «А вот мне бы по личному делу спросить, можно?» – и все время думала, что он где-то рядом, и волновалась из-за этого.

…Интересно, он давно пришел? И слушал все, что она говорила?! Хорошо, что она не видела, иначе двух слов не смогла бы связать! И откуда он узнал, что сегодня она выступает именно в этом «Буквоеде»? Впрочем, это как раз понятно – объявлениями о встрече были заклеены все афишные тумбы на Невском!..

Дурацкие, школьные, девичьи мысли закручивались у нее в голове в маленькие вихри и разгоняли все остальные – взрослые, умные и правильные.

Кончилось тем, что человеку по имени Александр Петрович она написала «Алексу от автора», и Александр Петрович некоторое время удивленно рассматривал надпись, видимо, пытаясь осознать себя Алексом.

У Мани от неловкости вспотели ладони, она вытерла их о джинсы и внимательно оглядела толпу – слева и справа. Митрофанова издалека помахала ей рукой.

– Устали, Марина? – озабоченно спросил Денис. – Мы не ожидали, что будет столько людей!

– Может, кофейку принести, вы бы глотнули?.. Или водички? – Это кто-то из сотрудниц.

…Где же он? Не дождался, ушел?.. Решил, что она проваландается здесь до утра и ждать ее глупо?.. И что скажет Митрофанова, которая его терпеть не может?..

Маня прилежно подписывала книги еще почти час, дав себе зарок, что не станет поминутно шарить глазами по толпе, выискивая его, но время от времени оглядывала зал, и все безрезультатно.

Александр Шан-Гирей как в воду канул.

Наконец пошли сотрудники магазина – это означало, что дело идет к концу. Сотрудникам автографы полагались в последнюю очередь – покупатели важнее! – зато они несли книги пачками, штук по шесть. Вот эта для Люси, она сегодня в утреннюю смену была, но очень просила, вот это Сереже, он наш охранник, отойти не может, это маме, это тете, это Галке, она в больнице, ногу сломала, но даже и со сломанной хотела прибежать, а это тете Дусе, уборщице!

Маня всегда преисполнялась неистовой благодарностью к людям, которые почему-то читают ее романы – вот загадка! И тетя Дуся казалась ей родной, и охранник Сережа, которого она никогда не видела, очень милым, и вообще – спасибо, спасибо!..

Пальцы свело, лицевые мышцы от постоянной улыбки свело тоже – так она теперь и останется навеки с ручкой в скрюченных пальцах и перекошенной радостной физиономией.

Когда она встала со стула, вдруг от усталости потемнело в глазах, и Денис поддержал ее под локоть.

– Ужас, – сказал он весело. – Как вы все это выдерживаете?

– Отлично! – фальшиво бодрым голосом отозвалась Маня и огляделась.

Охранники сдвигали и равняли стулья, девушка в зеленой форме протирала затоптанный множеством ног пол и улыбнулась ей.

Маня тоже улыбнулась.

Алекса нигде не было.

И она вдруг поняла, как сильно устала.

– Ты молодчина! – заявила рядом Митрофанова. – Пойдем скорее, там у Дениса уже все готово.

Мане было все равно, готово или нет и что именно готово!.. Вот как-то моментально стало все равно, когда она поняла, что Алекса нет. Ушел.

Тем не менее, выполняя заключительную часть обязательной программы, она еще какое-то время покорно таскалась за директором по огромному магазину – «А здесь у нас детский городок, видите? Мы специально поставили маленькие столы и стулья и раскраски положили, чтобы малышам было интересно! Их можно тут оставить и погулять по магазину! А здесь аудиокниги, а там специальный зал, где будут выступать музыканты! Слышите, какая акустика? Питер – музыкальный город, у нас полно групп, очень достойных, а выступать им негде, вот они у нас и будут!».

Постепенно заражаясь энтузиазмом директора, Маня осмотрела и детский городок, и специальный зал, и кафетерий, работавший круглосуточно, что было предметом особой гордости Дениса.

…Однажды ночью мне очень захотелось почитать Мариенгофа. Я пришел в «Буквоед», пил кофе и читал. Всю ночь!..

…В следующий раз я обязательно вас приглашу.

…Ведь не у всех получается, понимаете?.. Вот и у меня не получается. Но мальчикам проще, чем девочкам! А вы разве когда-нибудь были мальчиком?..

В директорском кабинете был накрыт стол – все вкусное, очень аппетитное, но Мане больше всего на свете хотелось в гостиницу. Снять с себя все, налить ванну погорячее, напустить пены, лежать долго-долго и думать об Алексе.

Сто лет ей не хотелось ни о ком… думать.

Она давно забыла, как это бывает, когда хочется!..

– Маня, что с тобой? – на ухо спросила Митрофанова. – Ты молчишь, словно сфинкс! Давай-давай! Немного осталось! Взбодрись!..

– Я бодра, как блоха, – отозвалась Маня, и Денис вдруг захохотал. Он вообще смеялся легко и с удовольствием, и Мане это нравилось.

Наконец кофе был выпит, неизменный банан из фруктовой корзины съеден до половины, и Денис сказал озабоченно:

– Давайте-ка я вас провожу так, чтоб покороче и не приставал никто!..

Дыша открытым ртом, как перегруженная лошадь на подъеме, Маня поднялась и стала бестолково тыкаться в разные стороны в поисках своего пальто, а Митрофанова бесцеремонно и необидно сказала:

– Разуй глаза!

И оказалось, что Денис давно уже держит это самое пальто, заботливо распахнутое! Завернув в него высоченную Маню, как ребенка, он пошел вперед, она двинулась за ним, они миновали какие-то коридоры, лестницы и сводчатые помещения со штабелями книг, которые перевозил шустрый маленький погрузчик, и оказались в том самом зале, где писательница Поливанова давеча «давала гастроли».

Там было пусто, свет приглушен, а на ее месте за столом, с которого давно убрали микрофоны, сидел Александр Шан-Гирей, совершенно один.

Маня остановилась, как будто наткнулась на стену, потому что узнала его.

Ну, конечно!.. Как она могла забыть?!

Все именно так и было – сцена, стол и он.

Совершенно один.

Дэн топтался на автобусной остановке, прямо под фонарем, переминался с ноги на ногу. В островерхом капюшоне и шарфе, засыпанный снегом, он был похож на пленного немца под Сталинградом или француза под Бородином – впрочем, Береговой плохо разбирался в истории!..

– Не, я не понял ничего, а что такое-то?! – Дэн плюхнулся на переднее сиденье и откинул капюшон, с которого в лицо Береговому брызнул снег. – Что случилось, ититская сила, стрелять-колотить?!

Иногда журналист Столетов выражался довольно своеобразно, но во всяком случае – понятно.

– Значит, так, – Береговой выкрутил руль. – Видишь во-он ту машину?..

– Тут машин до мамы.

– Красную.

– «Хюндаи», что ли?.. Ну, вижу.

– Нам за ней. Теперь самое главное ее не потерять.

Дэн помотал головой, как собака, стряхивая воду с длинных волос.

– А… куда мы за ней едем? И зачем?

– Я не знаю.

Дэн покосился на него, и некоторое время они молчали.

Машины еле ползли. Снег валил такой, что казалось, перед капотом колышется странный растрепанный белый занавес.

– Володь, ты бы мне объяснил чего, – попросил Дэн скучным голосом и посмотрел в окно. – Я ведь ни хрена не понял! Какого лешего я с работы попер на МКАД, на какую-то, блин, остановку, два часа на ней торчал, замерз как цуцик, а теперь оказывается, мы в этой пробени преследуем красную «Хюндаи»! Мы здесь до утра проторчим, к гадалке не ходи! Ты в шпионов сейчас играешь?

– Там Ольга.

– Где Ольга?

Береговой подбородком показал вперед.

– Я люблю вас, я люблю вас, Ольга, – пропел Дэн Столетов дребезжащим козлиным тенорком, – как одна душа поэта только любит! Кто такая Ольга?

– Из отдела русской прозы.

– Береговой, или ты мне сейчас объяснишь, какого ху… какого художника мы едем за Ольгой из отдела русской прозы, или на следующей я выхожу! Какая следующая остановка? Хлебозавод?

– Никто не знал, что я генеральной директрисе ставил компьютер. Она просила никому не говорить, и я на самом деле никому не сказал. Кроме Ольги! – Береговой поморщился, как будто у него вдруг заболели зубы. – Ну, это у нас вроде игра такая – директриса не пользуется компьютерами, почтой, Интернетом и все читает только с бумажек. Восемнадцатый век, вторая половина, хорошо хоть гусиным пером не пишет, понимаешь?

– Ни черта.

– Потом вдруг позвонил этот новый зам со странной фамилией, помнишь, мы тогда в кафе сидели с Митрофановой! И спросил, кто еще знал о том, что у Анны в кабинете был компьютер. И кто знал, что я ей почтовый ящик завел! Понимаешь?!

– Да ни черта не понимаю!

– Я открыл ей ящик, а пароль она сама придумала, и какой-то чудной, что-то вроде «Людовик Четырнадцатый» или «Фредериксборг-Копенгаген»! То есть директриса на ноутбуке по-любому работала! И новый зам об этом знал! Ну, раз он звонил и спрашивал! А Ольга все фотографии убийства выложила в Сеть. И меня уволили!..

– Это нам известно. Сначала уволили, а потом извинились и наняли обратно-взад!

– Может, она их специально выложила, чтоб меня подставить?! Чтобы меня уволили?!

– А потом наняли?! Хороша подстава!

– Дэн, заткнись.

– А чего ты пургу несешь?!

– Я не понимаю. Я ничего не понимаю! – почти крикнул Береговой. – Допустим, этот новый зам пришел не просто так, а с какой-то целью. Допустим, вместе с Ольгой они решили обвести бабку вокруг пальца и подставить меня! Если все дело в компьютере, значит, все это вполне логично – я бы мог разобраться, а меня вывели из игры.

– Про «вывели из игры» ты в сериале слышал? Там время от времени кого-нибудь выводят из игры! При этом еще в зубы дают! Тебе в зубы уже дали?..

– Митрофанову пытались задушить, а я тогда катался возле ее дома, – мрачно сказал Береговой. Дэн моментально перестал ржать и притих. – Хотя кто его знает… Мне об этом Покровская сказала, а она тоже могла быть замешана! Как и сама Митрофанова. Так что, может, никто ее и не душил.

– Во что замешана, Володька?!

– В убийство.

– Так. – Дэн помолчал. – А за «Хюндаи» мы почему едем?

– Потому что Ольга сегодня по телефону говорила кому-то, что меня теперь придется убить. Мол, я мешаю. Будто я очень тупой, но сложить два и два могу. И я думаю, что она говорила с новым замом! И там в самом деле какой-то заговор, Дэн! Понимаешь?

– Да что ты заладил – понимаешь, понимаешь! Ни черта я не понял!..

– Мы должны проследить, с кем она будет встречаться! Она поговорила по телефону, потом пять минут со мной посидела и понеслась куда-то. Я ее караулил на стоянке, в машине. И поехал за ней. Потом тебе позвонил, вот и все.

– Ты на дорогу смотри.

– Я смотрю.

Дэн некоторое время следил, как перед самым его носом мотаются «дворники».

Туда-сюда. Сюда-туда. Тук-тук.

– Какой-то заговор, – сказал он задумчиво. – Какие-то душители, компьютерный шпионаж. А кто заговорщики-то? Ты знаешь? Ну, Ольга эта, потом Митрофанова, да?.. Покровская до кучи. А она, между прочим, знаменитая писательница! И еще новый зам по фамилии Ешкин-Кот! Как его?..

– Шан-Гирей.

– Вот именно. А в итоге труп. Или нет, наоборот, сначала труп, а потом заговор. Труп-то хоть опознали?

Береговой пожал плечами.

Красная машинка впереди замигала поворотником и стала медленно пробираться в правый ряд. Снег все валил, машины почти не двигались, а когда двигались, то как-то боком, юзом, и от колышущейся перед глазами белой пелены рябило в глазах.

Машина свернула на подъездную дорожку к огромному торговому центру и поползла через сугробы, время от времени буксуя и трясясь от натуги. Из-под колес веером летел снег.

– Здесь бы на тракторе лучше всего. Видно, с утра не чистили.

– Она сейчас остановится, выйдет, и ты пойдешь за ней.

– Я?! – поразился Дэн.

– Ты идиот совсем? Меня она знает и моментально засечет. У нее глаз-алмаз. Ты пойдешь за ней, сфотографируешь того, с кем она встречается, и будешь их подслушивать. У тебя камера есть в мобильном?

– А у тебя в башке есть разум?!

– Вон она, смотри!..

Оба внимательно рассматривали девушку, торопливо выбиравшуюся из машины.

– Хорошенькая, – оценил Дэн. – Жалко, что Вера Засулич.

– Она Ольга.

– Жалко, говорю, что террористка! Террористка такая была, Вера Засулич. Ну, я пошел?.. Раз пошли на дело я и Рабинович!.. – лихо пропел Столетов.

– Дэн, – нахмурился Береговой. – Ну, это правда важно!.. Происходит что-то странное. Надо разобраться.

– Так я пошел… разбираться?

Он выскочил из машины, подмигнул Береговому – держись, мол, такова сыщицкая участь, все ждать и сидеть в засаде, в основном без толку!.. Пробежал до раздвижных дверей, сделал пируэт, пропуская пожилую тетку с тележкой, чуть не упал на мокром от растаявшего снега плиточном полу, замахал руками и на эскалаторе оказался прямо за «объектом» – фигуристой девушкой с белыми, лунными волосами. Девушка разговаривала по телефону, и Дэн поднялся повыше, чтобы лучше слышать.

Ну, чтоб уж все по правилам!..

– Я на месте. Только вошла. А ты?.. Да, сейчас. На дорогах что творится, ужас просто!..

Она тряхнула головой, лунные волосы почти задели Дэна по носу. Пахло от них очень прелестно. Прямо скажем, соблазнительно пахло.

Как хороша, однако, жизнь настоящего сыщика!..

Тут у него в кармане зазвонил телефон. Дэн выхватил трубку, повернулся к прекрасной девушке спиной и сказал приглушенно:

– Белочка в дупле. Пароль «шестнадцать».

Ему было очень весело.

– Дэн, ты ее видишь?

– Практически осязаю. И не звони мне. Провалишь операцию.

Как только он нажал «отбой», телефон зазвонил снова.

– Епическая сила! – зашипел он. – Я ж тебе сказал: не звони!..

– Ты что хочешь на Новый год? – спросили из трубки. – Железную дорогу или маску обезьяны? И почему мне нельзя звонить?..

– Тебе можно! – Дэн Столетов, великовозрастный, уверенный в себе корреспондент столичного журнала «с репутацией», да еще в данную минуту некоторым образом сыщик, возликовал, как дитя. – Тетечка, кысочка моя, как я рад тебя слышать!..

– Так дорогу или обезьяну?

– А можно машину «Мерседес»?

– Нельзя.

– А компьютер «МакБук-Эйр»?

– Тоже никак.

– А квартирку на Чистых Прудах?

– Если ты будешь морочить мне голову, подарю тебе собрание сочинений Всеволода Кочетова.

– Кто такой Всеволод Кочетов? – заинтересовался Дэн Столетов.

– Писал про руководящую роль партии в жизни советского общества, – обстоятельно пояснила на том конце тетя Оля, – хочешь?

– Тогда давай лучше маску.

Девушка с лунными волосами сошла с эскалатора и двинулась по галерее налево. Дэн приотстал, стараясь не выпускать ее из виду.

– Ты где, Дэн? Далеко? Сегодня, говорят, транспортный коллапс.

– Да каждый день коллапс и еще эллипс! Так что все в порядке.

– Ты на работе?

– Не-е-ет! Я прожигаю жизнь в каком-то торговом центре. На МКАДе. Как называется, не знаю. Когда домой приеду, не знаю. Обедать, я тоже не обедал. Жениться не собираюсь.

– Ты на интервью?

– Некоторым образом. А ты?

Его драгоценная, обожаемая тетка тоже работала журналистом – писала про знаменитостей в умные, толстые, солидные и красивые журналы «с картинками». Своих знаменитостей тетка любила, как родных, знала все о жизни столичной богемы, всерьез расстраивалась, когда кто-то из кумиров «неправильно» разводился, или плоховато играл в очередном шедеврическом шедевре, или «вел себя недостойно». Зато когда им, знаменитостям, что-то особенно удавалось, тетушка выдавала на-гора такие материалы, что за душу брало даже прожженного и циничного Дэна и его приятелей.

Он им всем тыкал в нос теткиными статьями – гордился.

– Я дома, – сообщила тетка. – Пишу. Мне материал через три дня сдавать, а я все никак не закончу. Что-то не нравится он мне, этот новый, в роли короля Лира!

Фамилию «нового», подкачавшего в роли короля, Дэн пропустил мимо ушей. Девушка свернула в кафетерий. Вытягивая шею, он посмотрел через стекло, как она усаживается за столик, и тут его вдруг осенило.

– Тетя, ты же всех знаешь! Найди мне человека по фамилии… как же его… Шан-Гирей!

– Это какие-то родственники Лермонтова?

– Это какой-то заместитель директора издательства «Алфавит»! Но никто не знает, кто он и откуда взялся! А ты же в таких делах специалист! Проведи журналистское расследование.

– А сам чего? В смысле расследования? Лень?

– Лень, – признался Дэн. – Кроме того, я не знаю, с какой стороны зайти. Это как раз по твоей части, писатели, издатели, балетмейстеры и клипмейкеры! И все прочее. Найдешь?

– Ну-у, – протянула тетка. – Это не так-то просто. А как его зовут?

– Я только фамилию знаю, а имя потом эсэмэской пришлю. Поищи, тетечка, козочка моя!

– Сам ты козочка! Как ты выбираться будешь оттуда? Говорю же, в Москве движение остановилось.

– Значит, выберусь, когда возобновится!

К лунной девушке за столик кто-то подсел, и Дэн вдруг почуял охотничий азарт, перебивший даже восторг по поводу теткиного звонка.

– Так, все. Мне некогда. Эсэмэску пришлю, и ты давай там, выполняй и перевыполняй! Поняла?..

Тетка засмеялась и повесила трубку.

Дэн выключил у телефона звук, на всякий случай сфотографировал галерею с домиком Деда Мороза посередине, из трубы валил ватный пар, проверил, работает ли камера, вошел в кафетерий, где пахло свежими булками, еще раз порадовался своей нынешней сыщицкой жизни и пристроился рядом с девушкой и ее кавалером.

Впрочем, шут его знает, кавалер или не кавалер? Вел он себя довольно странно.

Девушка льнула к нему, приставала с поцелуями, хватала под столом за коленку – Дэн специально столкнул на пол картонку с «новогодним предложением» и полез поднимать. Наманикюренные пальчики лежали чуть выше колена, и поглаживали, и слегка царапали, и продвигались все выше, и тут Дэн из-под стола вылез.

Черт знает что такое. Жарко очень.

…Вот почему меня никогда, никогда не хватали под столом такие девушки?! Не льнули, не заглядывали в глаза?.. Только потому, что у меня нет золотых часов и необыкновенных ботинок из тонкой кожи? Между прочим, в таких ботиночках по нынешнему снегу не очень-то и разбежишься!..

…Или потому, что у меня на лбу написано, что ни «Мерседес», ни квартиру на Чистых Прудах мне взять решительно негде и не добыть никогда?! Даже если я стану начальником отдела в своем журнале – заветная мечта, венец карьеры! – мне светит только смутная ипотека на двухкомнатную квартирку за МКАДом, вон как у Володьки, и корейская машинка, собранная в Калининграде, а таким девушкам это все не годится.

…Любовь и бедность навсегда меня поймали в сети. По мне и бедность – не беда, не будь любви на свете?!

Настроение стремительно портилось, улетучивалось куда-то.

Вместе с настроением из кафетерия улетучился веселый, уверенный в себе, смешливый, очень умный – по крайней мере на взгляд тети Оли! – хорошо пишущий журналист, и остался длинный, нескладный, сутулый парень в давно не стиранном свитере, с космами нечесаных волос.

– Что будете заказывать?

– Большую чашку кофе и булку, – мрачно сказал Дэн. – С кремом.

– Булок с кремом нет.

– Тогда с изюмом.

– …Ну, что же мне делать? Ну, ты пойми! – говорила девушка плачущим голосом. – Он же меня не просто так спросил про этот самый компьютер! Значит, он что-то знает!

– Да что он может знать!

– А вдруг ему бабка все рассказала?!

– А бабка-то откуда знает? Она в компьютерах ни бельмеса! Ты же сама сто раз говорила, что ей, кроме почты, ничего не надо!

– Так ведь на почту все и приходило!

– Дура. – Мужчина дернул шеей. – Ты же не со своего адреса отправляла! Ты профи, Олечка! Ты в Интернете как рыба в воде, а она что?.. Она просто бабка, ей сто лет в обед!..

– Но на работу она его вернула!

– Вот ты бы лучше у него выспросила, как именно она его вернула! Что говорила, может, чего объясняла! – сказал мужчина с досадой. – А ты сразу в истерику кидаешься! С вами, с бабами, ей-богу!..

– Тебе хорошо говорить, а я-то подставилась!

– Да куда ты там подставилась! Нашлась, тоже мне, подстава! Все нормально. Даже если он что-то пронюхал, доказать все равно ничего нельзя! Это же Интернет, а там сам черт голову сломит!

– Береговой-то не сломит! Он же во всем разбирается! Господи, как хорошо я все придумала, чтобы его уволить! И, главное, ведь получилось! А потом вдруг – раз!.. И все из-за этой бабки!

– Не только из-за бабки, – задумчиво пробормотал мужчина. – Есть еще человечек, который воду мутит.

– Кто?!

– Да что ты вскидываешься, не вскидывайся ты!.. Все будет нормально, говорю тебе!

Девушка взялась рукой за лоб.

– Мне страшно. Я спать не могу! Мне все этот труп мерещится. А когда я ему эту руку на фотографии показала и манжету, он тоже сразу поверил! Нет, ну почему, почему его на работу вернули?!

– Какая у вас елочка красивая, – довольно громко сказал Дэн Столетов и улыбнулся официантке. – Можно мне сфотографировать? Я фотку маме в Югорск пошлю!

Официантка пожала плечами – Дэн Столетов ее решительно не интересовал.

Он выбрался из-за стола, достал телефон, хорошенько прицелился в елочку и стал фотографировать. Со всех сторон.

– Ты только не истери, – продолжал мужчина, хмуро поглядывая на Дэна, который со своим мобильным ходил кругами и все фотографировал. – Ты вот что. Ты, наоборот, его приласкай. Он тебе все выложит как на духу! Он же болван? Болван! И он тебе поверит! А мы потом решим, что с ним делать. Поняла?..

– Да не хочу я его ласкать!.. Я не знаю, как от него отвязаться! Ты что, не понимаешь, что мне противно?!

– Потерпишь.

– Господи, но я же тебя люблю, только тебя, а это знаешь как трудно!

– Любовь – это всегда мучительно трудно, – ни с того ни с сего заявил мужчина и целомудренно поцеловал в лоб безутешную красавицу. – Слушай, надо ехать. Пробки жуткие, а мне еще по магазинам.

– Ты меня любишь? – спросила девушка, и губы у нее дрогнули. – Ну, скажи. Скажи, а?

– Я тебя люблю, – глядя ей в глаза, солгал мужчина и еще раз поцеловал, так же целомудренно.

Дэн не мог на это смотреть. У него даже ладони вспотели.

Он спрятал телефон в карман, морщась, несколько раз глотнул горячего кофе, а булку завернул в салфетку, чтоб отнести Володьке, который небось совсем продрог в своей машине.

Мужчина бросил на стол какие-то деньги, довольно много, облачился в длинную, уютную дубленку, напоследок провел пальцами по лунным девушкиным волосам – приласкал – и пошел к выходу, уверенно переставляя ноги в дорогих ботинках.

Дэн посмотрел – он ушел через другую галерею, видимо, его «Мерседес» остался с той стороны торгового центра.

Жаль. Интересно было бы убедиться в том, что там именно «Мерседес»!..

Дэн, горбясь, побрел к эскалатору, слушая ликующий голос, призывавший покупать елочные игрушки со скидкой, и думая о том, что жизнь чертовски несправедлива.

Володькина машина в самом деле вся запотела изнутри, стекла покрылись морозными узорами. Он сидел с выключенным двигателем – из экономии. И не вылезал – из соображений конспирации.

Дэн дернул дверь.

– Заводи аппарат, поедем!

– Ну?!

Дэн достал из кармана булку и сунул Береговому. Тот немедленно откусил половину и стал жадно жевать.

– С кем она встречалась?

– Все в телефоне.

– Ты слышал, о чем они говорили?

– О тебе говорили. Что ты идиот, но она должна тебя приласкать, чтобы что-то такое выведать. Я не понял. Она говорила, что подставилась, а он говорил, что это никакая не подстава и доказать ничего нельзя.

Вздохнув, Дэн открыл фотографию.

– Вот этот. Ты его знаешь?

Береговой с трудом проглотил кусок булки, взял у Дэна телефон и поднес к глазам, как будто плохо видел.

– Ничего себе, – пробормотал он. – Ничего себе…

То ли от того, что говорить было решительно не о чем, то ли от того, что слишком многое хотелось сказать, Маня чувствовала себя дурой.

Она сто лет ни с кем не гуляла просто так!.. И «не просто так» тоже сто лет не гуляла! Иногда на завывания Мани о том, что никто, никто не везет ее в Архангельское или ЦПКиО и не развлекает там всевозможными развлечениями, отзывалась Викуся и предлагала свои услуги в качестве компаньонки. Маня соглашалась, но все получалось наоборот – она развлекала Викусю последними новостями, сплетнями и историями «из жизни замечательных людей», а потом обедом в каком-нибудь шикарном месте, но это было не то, не то!..

Впрочем, кажется, ее нынешнего спутника молчание ничуть не смущало – не то что Маню!

– А вы знаете, сколько колонн у этого собора? – ни с того ни с сего вопросила она, решив, что должна вести интеллектуальные разговоры.

– Нет, – ответил он, помедлив. – Что-то много.

– Давайте считать?

– Нет, – отказался он. – Не будем.

Вот вам и весь сказ. Считать не будем.

На нет и суда нет.

– А я вас потеряла там, в магазине, – призналась Маня. Остановилась и стала шарить в кармане пальто. Сигареты никак не находились. – Думала, вы ушли.

– Я хотел попросить у вас автограф, а потом решил, что лучше воспользуюсь служебным положением и попрошу в более… спокойной обстановке.

Она покосилась на него.

Он был ниже ростом, и косилась она немного сверху вниз. Ветер трепал ему волосы, раздувал пальто, и он придерживал ворот рукой в перчатке.

Ей давно казалось, что он из другого мира, с той стороны Луны, которую никогда не видно даже в самый мощный телескоп, ибо нет такого телескопа, который мог бы повернуть Луну обратной стороной, и теперь, вспомнив все, Маня понимала, почему ей так казалось.

– Я рад вас видеть, Маня, – вдруг сказал он и улыбнулся, глядя в сторону собора. – Не рассматривайте меня так… перепуганно.

– Я знаю, кто вы.

Алекс остановился. Ветер приналег, дунул в лицо, и он зажмурился.

Его змеи, старый душный удав и молодая стремительная кобра, шевельнулись, подняли головы и насторожились.

– Что вы хотите сказать?

– Я вспомнила, Алекс. У меня превосходная память.

– Так, – сказал он, чтобы сказать хоть что-нибудь. – Так.

…Самое плохое, что только могло случиться, – случилось. Изменить ничего нельзя. Все, что было припрятано глубоко и надежно, теперь вновь окажется на виду у всех – на виду у этой женщины, которая смотрит сейчас так серьезно!.. Все, что казалось забытым – или ему хотелось, чтобы было забыто! – всплывет, как из глубин зловонного водоема всплывает раздувшийся обезображенный утопленник. Придется объясняться, каяться, клясться.

Все сначала. Не хочу. Не хочу!..

– Извините меня, – сказал он, помолчав, и быстро пошел в сторону темной взъерошенной реки, от которой несло сырым морозным ветром.

Но Маня Поливанова не дала ему уйти.

Она догнала его у самого парапета и взяла за руку.

Он вздрогнул и посмотрел почему-то не на нее, а на их сцепленные руки в перчатках.

– Я не поняла, – чуть задыхаясь от ветра и от волнения, сказала Маня, – что это вы бросились прочь, как Подколесин! Вы же не должны сию секунду на мне жениться!

Он молчал.

– Или вы собрались топиться? – осведомилась писательница Поливанова и посмотрела на злую, клубящуюся, исходящую неровным, рваным льдом воду. – Здесь топиться неуютно, Алекс! Холодно, противно. Грязно наверняка! И потом, мне же придется броситься за вами, как Петрыкину за Нестором Петровичем из фильма «Большая перемена»! Совершить благородный поступок, чтобы доказать всем окружающим, что и мы, писатели, вполне способны…

– Что вы несете?

Маня еще крепче сжала его руку, как будто он и впрямь собирался топиться, а она должна была его удержать.

Некоторое время они просто стояли у гранитного парапета, взявшись за руки и глядя в Неву.

– А что? – спросила после долгих раздумий писательница Поливанова. – Так тяжело?..

– Я не хочу об этом говорить.

Но от нее трудно было отвязаться.

– Неужели правда так тяжело?

И он вдруг, ни с того ни с сего, сказал правду:

– Очень. И я никому не смогу ничего объяснить. Никогда.

Маня шумно вздохнула. Ее била мелкая дрожь, должно быть, от ветра, пробиравшего до костей, только руке, которой она крепко его держала, было горячо.

– Объяснить, – повторила она немного странным голосом. Губы у нее совсем застыли. – Вся фишка в том, что мне ничего объяснять не нужно. Я все понимаю.

– Нет. Не понимаете.

Рукой, свободной от него, она кое-как подняла воротник своего пальто.

– Вы написали тот роман, да?.. Как он назывался?.. «Запах времени»? Или «Вечности»?..

– Маня!

– У вас был совершенно идиотский псевдоним. Алекс Лорер, как-то так. Вашу книгу представляли на книжной выставке во Франкфурте, а потом в Париже. Вы сразу писали по-французски или потом переводили? То есть я хочу знать, вы окончательный Набоков или все же не совсем?

Она говорила очень быстро, глаза у нее горели ведьминским окаянным огнем. Алекс попытался выдернуть руку, но она не отпустила.

– Впрочем, не важно! О-о, что это был за роман! Куда там всем нам с нашими доморощенными потугами!.. Он стал лидером продаж в Европе и возглавил список бестселлеров «Нью-Йорк таймс».

– Прекратите, Маня! Хватит!

– Дэн Браун, по слухам, плакал, как дитя, когда читал вашу книгу, рвал на себе волосы и восклицал: «На его месте должен быть я!» – а Бегбедер, тоже по слухам, поклялся никогда больше не писать и заняться продажей подержанных автомобилей. Все московская богема рванула в Париж, когда там была ваша презентация. Никто не верил, что вы из России, ни один человек! Знаете, считалось даже оскорбительным – подозревать вас в том, что вы русский! Никто из современников и соотечественников ведь так толком и не взял иностранные рынки, и все переходы суворовых через Альпы с треском проваливались и проваливаются до сих пор! «Он не может быть русским, этот выскочка!» Но все шептались и обсуждали, обсуждали!.. И это было только начало! Потом к делу подключился Голливуд, и оттуда закричали, что сейчас они снимут по «Запаху вечности» фильм всех времен и народов! Но ваша слава продолжалась недолго. Впрочем, ваша личная слава началась как раз после всей этой триумфальной… вакханалии!

Алекс, сжав зубы, смотрел на нее.

Она вдруг отпустила руку, пошарила в кармане, достала пачку сигарет и попыталась прикурить. Ветер был такой, что сигарета улетела в Неву – куда там прикуривать! Но Маня достала вторую. Пальцы у нее тряслись.

– Распахните пальто! – приказала она.

– Что сделать?!

Она сунула сигарету в рот, сама распахнула на нем пальто, залезла почти в подмышку и там прикурила.

Вылезла и спросила с невыносимым высокомерием:

– Вы что? Не знаете, как на ветру прикуривают?..

Затянулась и выдохнула – ураган унес дым.

– А потом вдруг выяснилось, что романчик-то не ваш! Что вы его украли! У какого-то безвестного, но оч-чень талантливого литератора! Что вы самый обыкновенный жулик, а вовсе не гений русской, или… какой там… французской прозы! Ваши гонорарные миллионы на счетах заморозили. Голливуд примолк, а потом объявил, что со съемками эпопеи погодит до тех пор, пока эти чопорные европейцы не разберутся в авторских правах. Газеты были полны репортажей с судебных заседаний. Здесь это все не очень прогремело, потому что издавали-то вас иностранцы, а на Западе мусолили долго и с удовольствием! Защищались вы вяло и не слишком толково. Никаких стопроцентных доказательств именно вашего авторства так и не нашлось. От какой-то там экспертизы вы отказались, тем самым косвенно признав, что роман не ваш. По крайней мере, французским правосудием это было расценено именно так. Здесь тоже позлорадствовали вволю – ясно же, русский не может так писать, сразу понятно, что жулик, а не гений, по роже видно!.. Вашей репутации пришел конец. Книга продолжает выходить под фамилией того самого талантливого литератора, а вы тихо приползли на родину. Без денег, славы и романа.

Маня докурила, швырнула окурок на мокрую мостовую. Посмотрела, нагнулась, подняла его и сунула в карман.

Алекс молчал. Змеи жалили и душили так, что внутри больше ничего не осталось – ни разумного, ни человеческого. Только клубок змей.

А он-то надеялся, что сможет с этим жить. Уговорит себя. Заставит.

Не сможет. Не уговорит. А заставлять больше нет сил.

– Правда, некоторая накладка все же вышла! С тех пор прошло… сколько лет прошло, Алекс?

– Пять.

– За эти пять лет литератор, у которого вы как будто украли «Запах вечности», так ничего и не написал, хотя вроде пытался! Один его роман провалился, его едва продали, а другой вообще не стали печатать. И это странно, правда? И еще странно, что вы не сошли с ума. – Она пожала плечами. – Я бы сошла.

Кобра, вновь приготовившаяся вцепиться, замерла в нерешительности, и удав немного ослабил свои кольца.

…Она на самом деле все понимает?! Или ему просто очень хочется, чтобы понимала?!.

– Чем вы занимались все эти пять лет?

– Болел. Насморком.

– Вы потеряли уйму времени, черт вас побери! – вдруг заорала Маня ему в лицо, и он сделал шаг назад. – Вы могли бы написать еще три романа! А вы позволили себе раскиснуть!..

– Я больше не могу писать.

– Вранье. Вы не писать не можете! Уж я это точно знаю!

Тут он понял, что сейчас непременно заревет. Как трехлетний ребенок, который силится что-то объяснить окружающему миру – и не может. Заревет постыдно, громко, икая и подвывая, размазывая кулаком слезы по застывшим щекам, прямо здесь, на набережной, на ледяном ветру, у нее на глазах.

И, чтоб не зареветь, он спросил какую-то глупость:

– Откуда вы знаете, что я не могу не писать?

– Оттуда, что я тоже писатель. В некотором роде. Некоторым образом.

И повернулась спиной.

Они помолчали, стоя спинами друг к другу, очень близко. Ветер трепал его волосы, забрасывал ей на щеку. И она опять вспомнила, как подумала когда-то: такие волосы и ресницы должны были барышне достаться, а достались…

– Кем был тот человек?

Он чуть-чуть повернул голову:

– Какой человек?

– Тот, что обвел вас вокруг пальца?

– А-а. Мой литературный агент. Я никогда его в глаза не видел. Мы общались только по почте и по телефону. Но все бумаги, договоры, связи – все было на нем. Я подписывал то, что он присылал, но никогда не читал. Мне лень было и неинтересно. Я был ему очень благодарен за то, что он так удачно занимается моими делами.

Он помолчал немного и добавил как будто с удивлением:

– Я вообще никогда его не видел! И не знаю, что со мной было бы, если б увидел. Убил бы, наверное. То есть, должно быть, это хорошо, что он так мне и не показался!

– А суд?! В суд он тоже не приходил? И с журналистами не встречался? Всю эту канитель тогда день и ночь показывали!

– У него был адвокат, вот этого адвоката и показывали, и в суд, разумеется, приходил адвокат! Вообще говоря, это занятно. Я почему-то об этом не думал. Вот и враг у меня получился виртуальный. Я точно знаю, что он есть, но даже не представляю, как он вы– глядит.

– А второй? Ну, который занял место гениального писателя?

– Я и его не знаю.

Маня повернулась и уставилась на него. Глаза за стеклами круглых очков, припорошенных мелкой водяной пылью, были как у совы.

– Не знаете?!

– Ну, это просто какой-то человек, которого нашел мой агент и таким образом… применил к делу. Все дело в деньгах, Маня. Их оказалось так много, что отдать их мне он просто не смог. Никто не ожидал такого успеха. Нет, я знал, конечно, что роман… неплохой, но чтоб сразу, с первого попадания… Так ни у кого не бывает! А тут вдруг невероятная куча денег. Он придумал комбинацию и обвинил меня в плагиате. Я даже сначала не понял ничего!.. Я презирал всю эту мышиную возню, ей-богу! – Он вдруг засмеялся. – Мне казалось, это дикость какая-то! И у меня было одно большое преимущество перед всеми. Я точно знал, что написал роман я! Нужно было как-то бороться, защищаться, обращаться в газеты, что ли!.. А мне стало стыдно. Я не знаю, как это объяснить. Должно быть, я слабак.

– Вы сейчас хвастаетесь?

– Чем?

– Тем, что слабак.

Он молчал и смотрел на нее. Нева бесновалась и злилась совсем рядом, за гранитной оградой.

– Так бы и дала вам по шее, – мрачно заявила она. – Я терпеть не могу лицемеров! А вы лицемерите ужасно! Вам просто нравится быть несчастным, обойденным судьбой и затравленным злодеями.

И тут он спросил:

– Вы что, верите мне?.. С чего вы взяли, что я не крал роман? Почему вы решили, что я… не вру?..

Это был самый страшный вопрос.

Ему никто не верил, много лет.

Иногда он сомневался, что его собственная мать до конца уверена в том, что именно ее сын и есть тот самый Алекс Лорер, так прогремевший со своей книжкой. Может, все-таки… не он?..

Что уж говорить об остальных!.. Косые взгляды, ехидные письма, приходящие по электронной почте.

И разговоры, разговоры!.. Сочувственные взгляды. А, вы и есть… ну, писатель, да?.. «Запах вечности», конечно! Сильная штучка. И как это вам в голову пришло его… того… самого…

Постепенно все утихло. Вот только писать он больше не мог, и вопрос «Вы кто?», который ему задавали везде, приводил его в ужас. Змеи тотчас оживали. Оживали, наливались силой, начинали терзать.

Он много лет сидел без работы – был уверен, что его нигде не возьмут. Кому нужен… вор? Нечистоплотный и не слишком удачливый?

Однажды какой-то юнец, должно быть, поклонник романа, догнал его на улице и плюнул ему на ботинки – выразил свое отношение к презренному жулику, ворующему чужие книги!..

После этого Алекс несколько месяцев выходил из дому, натянув шапку почти до глаз, – боялся, что еще кто-нибудь его узнает и плюнет.

Ветер приналег, и Алекс закрыл глаза.

– Я видела вас в Париже, – заговорила Маня Поливанова очень сердито. – Я просто шаталась по книжной ярмарке, а у вас была пресс-конференция. Вы сидели за столом, совершенно один, и было море журналистов, и микрофоны, и камеры. Вы говорили по-французски. А писали?..

– Писал по-русски, но я вас не об этом спрашивал!..

– О чем вы меня спрашивали?

– Откуда вы знаете, что я…

– Да пойдите вы в пень! – Она топнула ногой. – Я же не дура и не вчера родилась! Конечно, это ваш роман!

– С чего вы взяли? По роже видно?

– И по роже видно, и говорили вы тогда так, как о романе может говорить только автор! Должно быть, вы упустили какие-то важные вещи, профукали всю документальную сторону, вверили себя заботам какого-то негодяя, как нежная фиалка на залитом солнцем склоне, но это ничего не меняет!.. Я даже думала о вас, представляете? Ну, после того, как все случилось! Я думала, вот бедный мужик попал! Та-акую книжку написать, а потом дерьмо хлебать ложками, и все из-за каких-то крючкотворов! Потом я, конечно, про вас забыла.

– Конечно.

– Но не сразу, – продолжала Маня Поливанова. – Я еще очень долго ждала, когда же Алекс Лорер напишет следующий роман и как тогда вся эта шатия-братия станет выкручиваться?! Я даже слегка злорадствовала, хотя мне не было до вас никакого дела. Ведь любая экспертиза в два счета докажет, что они написаны одним человеком и этот человек вовсе не тот «талантливый литератор»!.. И вообще! Как это можно терпеть, когда на вашей книге стоит чужая фамилия?!

Алекс пожал плечами:

– Никак. Я долго не ходил в книжные магазины.

– Молодец, – похвалила Маня.

Ветер загрохотал железом по какой-то крыше, они оглянулись и посмотрели.

Потом Алекс взял ее за отвороты пальто и повернул к себе.

– Жаль, что вы не встретились мне… тогда. Я понятия не имел, что где-то есть человек, который знает… который уверен во мне. Было бы легче жить, ей-богу.

Алекс потянул ее на себя, она переступила ногами и очутилась очень близко, и тогда он поцеловал ее с изумлением и благодарностью.

Она ответила моментально, губы стали огненными – или ему так показалось на ледяном ветру?..

Она прижималась к нему, высокая, длинноногая, пахнущая улицей и духами и очень сердитая.

– Вот только никаких благодарностей мне не надо, – сказала она, когда поцелуй закончился. – Я не занимаюсь благотворительностью!

– Благодарностей? – пробормотал он.

– Поцелуйте меня по-человечески. Сейчас вы меня целовали в смысле – вот спасибо вам большое за понимание и доверие!..

– По-человечески?!

– Не хотите, не надо.

И он поцеловал. Вдруг отпустив себя, он целовал ее долго и страстно, так, как ему на самом деле хотелось, и моментально стало жарко, и дыхание сбилось, и застучало в висках. Он трогал ее под пальто, и ее грудь упиралась в него, и он прижимал ее все сильнее, так что она почти упала на него, и он держал ее коротко стриженный затылок так, чтобы она уж точно не могла ни вывернуться, ни отстраниться, и все это продолжалось вечность.

– Вот так-то лучше, – с трудом выговорила Маня, когда они оторвались друг от друга и уставились в изумлении. – Гораздо лучше.

В комнате было тепло и глухо, как в подполе, никаких звуков.

Только Маня дышала тяжело, со всхлипами, как будто каждый вздох давался ей с трудом.

– Ты что?

– Нет. Ничего. Со мной все в порядке.

Эта глупейшая фраза – со мной все в порядке! – вывела его из себя, и он хотел сказать, чтоб она не смела болтать таких глупостей, но не сказал, потому что в следующую секунду вдруг выяснилось, что связно говорить он не может.

Ну, просто не может, и все тут.

Он точно знал, что говорить необходимо – женщина в первую ночь с чужим мужчиной нуждается в уговорах, объяснениях, признаниях, иначе ничего не выйдет.

И с этим он тоже не справился – ни с объяснениями, ни с признаниями.

У него сохло во рту, стучало в ушах, и он не мог вспомнить никаких слов. Как именно их говорят, он не мог вспомнить тоже.

Как они добрались до ее номера в «Англии», как все получилось – как целовал, раздевал, укладывал на широченную кровать – он и этого не помнил.

Он уговаривал?.. И пришлось ли ее уговаривать?..

Сейчас она с трудом дышала рядом с ним, двигалась, жила своей, горяченной, бредовой, судорожной, жизнью. Она обнимала его руками и ногами, кусала за ухо – он дергал головой, потому что она делала ему больно, – ее руки трогали его спину, отчего по позвоночнику пробегала длинная колючая дрожь, и ее губы были везде.

Он понятия не имел о том, что женские губы могут быть такими… настойчивыми.

Весь его опыт свидетельствовал – нет-нет, не тихо шептал, а вопил! – о том, что это он должен быть настойчивым. Он, а не она!..

Он всегда просил, и ему уступали. Раньше в «порыве чувств», а в последнее время уступали все больше из жалости и, пожалуй, из любопытства.

Он оценил бы это новое, но Маня не давала ему ни секунды передышки – никакой жалости, никакого любопытства!..

Маня была вокруг него, в нем, в руках, в мозгу, даже в позвоночнике!.. Ему уже не спастись, и не хотелось спасаться.

Все вышло наоборот.

Она спасала его, и змеи, душившие Алекса много лет, вдруг как-то сдали назад под Маниным неистовым напором. Они сдали назад в изумлении и страхе – Маня оказалась сильнее змей!.. Может, просто потому, что ничего о них не знала.

Впрочем, не существовало такого, чего бы она о нем не знала!

…Но ведь так не бывает!.. Так не может быть!

Или может?..

Но вот же оно есть – самое сильное, напряженное, чувственное, глухое, принадлежащее только ему. Никому на свете она не могла принадлежать, только ему, ему одному, всегда ему!..

Всегда – какое прекрасное слово!..

Она трогала, гладила, ласкала и узнавала его всего – от длинных волос до пяток, их он почему-то стеснялся, а ей было дело и до его пяток!..

– Мне щекотно.

– Что?

Она подняла голову, всматриваясь в темноте в его лицо. Неверный свет от собора, освещенного даже ночью, падал на постель, и он вдруг подумал, что сам Исаакий благословил их на эту невозможную, неистовую ночь, бушевавшую ураганом.

– Не трогай меня там, мне щекотно.

Она подумала секунду, потом фыркнула:

– Потерпишь!

И пытка не то чтобы продолжилась. Пытка началась сначала.

В свете соборных фонарей он видел ее голову с совершенно расстроившейся прической, и как-то пытался участвовать в происходящем, подыгрывать ей, соответствовать ее ожиданиям, и потом обо всем позабыл, как давеча позабыл о том, что нужно говорить.

Никто и никогда не хотел его так, как она.

Никто и никогда не пытался так ясно и понятно сказать ему о… любви, о восхищении без всяких слов.

Никто и никогда не верил в него так безоговорочно, исступленно, до конца.

– Я больше не могу.

– Потерпишь!..

Она трогала, и гладила, и выделывала что-то совершенно немыслимое, и в каждом ее движении и вздохе была любовь.

Это же так просто и ясно – любовь.

Что может быть проще?!

Его змеи сначала изумленно пятились под ее напором, потом поползли в тень, в самую глубину, потом судорожно стали искать убежища, но Маня Поливанова не дала им ни единого шанса!..

Манина любовь – любовь?! К нему?! – настигла их.

Первым погиб удав, старый и душный. Его кольца вдруг разлетелись на куски, ударили в мозг, и Алекс понял, что наступившее помрачение случилось именно от гибели удава!

Или от того, что Маня Поливанова часто дышала ему в живот, и еще что-то шептала, и ее руки были везде, обнимали, и трогали, и прижимали?..

Непонятно. Непонятно.

За что?.. За что ему все это?..

Или так бывает всегда, когда вдруг случается любовь, а она ведь случается, правда?..

Гибнет все прежнее, когда-то имевшее значение – еще сегодня утром или два часа назад, – и вот уже ничего не осталось от той жизни, в которой не было любви и были, кажется, Даша или Наташа, или они обе, впрочем, шут их знает, и сейчас, вот-вот, он станет свободным и сильным, как бог, и узнает нечто такое, чего не знал даже тогда, когда писал свой роман, или когда жил десятками чужих, придуманных жизней, когда растерянно мямлил что-то на суде, с ужасом понимая, что уже никогда и никому ничего не сможет объяснить!..

Кобра сопротивлялась до последнего.

Он понятия не имел, что в нем столько ненависти!.. И эта ненависть никак не хочет сдаваться, даже под напором Маниной любви.

…Любви? Любви?!

Откуда взялась эта любовь, которой еще вчера не существовало, и надеяться было не на что, и нечего ждать?!

Да он и не ждал ничего.

И никого.

И почему-то дождался Мани, которая устроила ему выволочку на набережной, а теперь любила так, как будто он остался последним мужчиной на земле. Или так всегда бывает, когда вдруг случается то, что должно случиться, когда самолет приземляется в Пулкове, когда задерживают багаж, когда среди зимы вдруг начинает идти дождь и невозможно оторвать взгляд от женщины, еще вчера казавшейся чужой и пугающей?!

Кобра сопротивлялась.

Но что она могла, эта самая кобра, против Мани?! Силы слишком неравны.

Змея шипела и норовила ужалить – ты никто, никто! Забыл?.. Так я тебе сейчас напомню! Ты слабак, истерик, ничтожество, и она просто тебя жалеет, поддалась порыву, и больше ничего, завтра все у нее пройдет, и я вернусь к тебе, устроюсь на прежнем месте, у самого сердца, и мой холод заморозит и остановит его, это самое сердце, превратит в ледяную глыбу мозг, и ты станешь тем, кем был все эти годы, – очень удобным для меня кормом, полигоном для испытаний моей силы, деревянным человеком, бездушной куклой.

Но не тут-то было!

Какой там лед, когда рядом Маня Поливанова, по-прежнему что-то шептавшая ему в живот и в подмышку, двигавшаяся, горячая и такая живая!..

И с ней, с Маней, ничего нельзя было поделать!

Она не отступала и не сдавалась, и свет от собора серебрил ее волосы, и Алексу казалось, что над головой у нее светится нимб.

…Ну и что? Ну и нимб! Да сколько угодно!..

Кобра подохла не сразу. Она еще несколько раз в бессилии пыталась его ужалить, а потом замерла, дрогнула в последний раз, вытянулась в предсмертной судороге, пошла трупными пятнами и пропала.

И он вдруг понял, что свободен!..

Упоительно. Совершенно. Навсегда.

Раньше он бывал так свободен в тексте, в словах, которые писал!.. Но те слова принадлежали только ему, ему одному, и он сам их придумывал и ставил в определенном порядке, а сейчас ему не принадлежало ничего, даже собственное тело!..

Его тело принадлежало Мане. И душа. И мысли. И чувства. И все слова, которые он написал когда-то – довольно удачно! – и все слова, которые еще только напишет, все принадлежит ей.

Все изменилось, когда подохла кобра. От начала и до конца мира, только Маня этого еще не знала, и нужно было как-то ей об этом сообщить.

– Маня?

– М-м-м?..

– Маня, я должен тебе сказать…

– Ты ничего никому не должен, – заявила она, оторвавшись на секунду от его тела. – Просто побудь со мной. Вот прямо сейчас. Перестань думать свои мысли. Побудь со мной.

– Откуда ты знаешь, что я… думаю?..

– Ты так далеко! – заявила она и уселась на него верхом. – И мне кажется, что я одна, понимаешь?.. Что я занимаюсь любовью с… литературным персонажем! Ну что?.. Ты вернулся с небес на землю?

Она перегнулась через него – он смотрел с изумлением, – нашарила на тумбочке свои очки и нацепила на нос. Теперь она сидела на нем, голая, растрепанная и в очках. И рассматривала его.

– Ты заигрался, – объявила она, порассматривав его какое-то время через очки. – Ты слишком долго был несчастен, оболган и презираем. Ну что? Хорошо там, в аду?..

Он помолчал, ожидая, когда змеи начнут атаку.

Но больше не было никаких змей.

Господи, они же подохли!.. Маня их истребила своей неуемной любовью. Сожгла. Испепелила.

– Возвращайся, – попросила Маня. – Возвращайся ко мне. Давно пора.

– Тебя не было. Не к кому было возвращаться.

Маня наклонилась вперед, пристроила ему на грудь кулачки, один на другой, а сверху угнездила подбородок. Прямо у него перед носом сверкнули ее очки.

– Как тебя звала бабушка? У тебя же была бабушка?

У него дрогнули губы.

– Была.

– Как она тебя звала? Ну, не Алексом же!..

– Саней, – глупым голосом выговорил он. – А если сердилась, Сашей. Или Сашкой. Зачем тебе?..

– Мне кажется, я знаю тебя всю жизнь.

Он снял с нее очки и осторожно пристроил куда-то себе за голову, в развал подушек. И провел пальцами по ее лицу, по глазам.

– Почему ты со мной? Пожалела?..

– Иди ты в задницу, – предложила она, не открывая глаз, и улыбнулась. – Я не занимаюсь благотворительностью, я тебе уже говорила!

Он притянул к себе ее лицо и поцеловал, кажется, в первый раз за всю эту невозможную ночь по-настоящему – нет, во второй, первый был там, на набережной! – и свобода вдруг ударила ему в голову, и разлилась, и зашумела, и заискрилась там.

И когда в голове осветилось, оказалось, что, пожалуй, все не так уж и страшно, – особенно если не ждать, что змеи, выползшие из тьмы, вот-вот начнут его терзать. Не осталось ни тьмы, ни змей!..

Он не мог от нее оторваться даже на секунду, но ему обязательно нужно было сказать!..

– Маня, – с трудом прошептал он. – Я свободен.

– Я знаю.

– И я не литературный персонаж!..

– Вот это удача.

За локти он подтянул ее повыше, они сцепились взглядами, как давеча на набережной руками – не оторваться, не расцепить.

– Это ты? – спросил он зачем-то, и она поняла и кивнула очень серьезно.

И тут он заспешил так, как будто до конца света осталось восемнадцать секунд.

У него не было времени ни трогать, ни гладить, ни узнавать. Он должен был взять ее себе, присвоить, завладеть – так, чтобы не осталось ни малейших сомнений, что она может принадлежать только ему, ему одному, и всегда принадлежала, и всегда будет!..

Он то ли рычал, то ли стонал, то ли плакал, а конец света приближался стремительно, и никогда в жизни ему ничего так не хотелось, как этого самого апокалипсиса, взрыва, за которым придет… освобождение.

Мир, в котором он жил столько лет, задрожал, стал сотрясаться с каждым ударом сердца все сильнее, и холодные бетонные стены его пошли трещинами, а потом от них стали отваливаться куски, и он понимал только, что там, снаружи, нестерпимый свет, и закрыл глаза, потому что не мог его выносить.

Ему казалось самым важным, чтобы Маня… успевала за ним, не оставляла одного, и она успевала!.. Она раздувала пожар, ее сердце сотрясалось у него в ладони, и кожа была горячей и влажной, и вдвоем они расколошматили весь его прежний мир, разнесли на куски и еще расшвыряли их!..

Теперь кругом был свет, невыносимый, острый, и нужно было немедленно что-то с этим делать, и у них совсем не осталось времени. Взрыв, которым снесло все остатки старого мира, оказался сильнее, чем они оба ожидали, он накрыл их с головой и лишил возможности дышать, и… и…

Свобода.

Вот она, оказывается, какая!.. А он и не знал.

Сдернув наушники, Береговой некоторое время прислушивался, ничего не расслышал, кроме вынимающего душу визга пилы, и напялил их обратно.

Он писал длинный текст – он ненавидел писанину и не понимал, как вообще люди это делают, в смысле пишут! – и слушал «Roxette».

Грохотало сильно. Но все лучше бензопилы!..

Он запустил в волосы пятерню, почесал там как следует, занес руки над клавиатурой, чтобы продолжить, но что-то опять его отвлекло.

Некоторое время он соображал, что именно.

А, мобильный!.. Он периодически заливался светом и даже подпрыгивал от натуги. Видимо, звонили уже давно. «Частный номер» – было написано в окошечке.

Береговой сдернул наушники.

– Да!

– Владимир? – осведомился в трубке знакомый женский голос.

– Я! – бодро отозвался Владимир и опять посмотрел в окошечко.

Что, черт побери, это может значить – «частный номер»?..

– Я Марина Покровская, писательница. Мы с вами знакомы.

– Здрасте.

– Откройте мне.

– Что сделать?!

– Отомкните замок! – очень громко велела Покровская. – Я тут стою уже полчаса, у вас под дверью! Почему вы не открываете? Я знаю: вы дома.

Береговой сорвался с места, позабыв про наушники, моментально удушился в шнуре, который поволокся за ним, чертыхнулся, швырнул наушники, ринулся в коридор и распахнул дверь.

И сглотнул.

На площадке стояла Марина Покровская, писательница, и еще какие-то знакомые люди. За ее спиной происходило движение – ухватистые иностранные рабочие таскали в соседнюю квартиру мешки с цементом. По двое рабочих на один мешок – так у них выходило.

– А-а-а… это вы?! – проблеял Береговой. – Я думал, шутка такая.

– Какие там шутки! Чего вы заперлись и не открываете?

– А я… не слышал ничего. Я в наушниках всегда… у меня музыка…

Покровская протиснулась мимо него в квартиру – он посторонился, и следом потянулись те самые знакомые люди, что приехали с ней.

Береговой опять запустил пятерню в волосы.

Чего происходит-то, а?!

– А вот я в наушниках никогда не сижу! – заявила Покровская, как будто приехала сообщить именно это. – Ботинки снимать или так можно? Я на полную мощность динамики врубаю, и мне отлично! Но у меня стены толстые, а у вас, ясный пень, особенно не врубишь – весь ваш терем-теремок завалится! В смысле, дом! Это Алекс Шан-Гирей, вы знакомы?..

Береговой, не отводивший от нее глаз, спохватился и оглянулся на вошедших.

Она привела с собой нового заместителя и еще Митрофанову – главного врага!

Да что такое происходит?!

– Мне нужно с вами поговорить, – помолчав секунду, негромко сказал новый зам. – Я попросил Маню… Марину Алексеевну, и она любезно согласилась нас привезти.

– Да-а! – громко подтвердила Покровская уже из комнаты. – Я вообще сама любезность! Слушайте, уважаемый, а мебели у вас в принципе нету? То есть сидеть не на чем?

Береговой разозлился – что за бесцеремонность!..

– Я не ждал гостей, – тоже очень громко сказал он, помрачнел и добавил: – И не приглашал!

– Хороший гость не ждет, когда его позовут, – отозвалась Покровская. – Хороший гость сам является. А еды тоже нету?..

– Здравствуйте, господин Береговой, – ни с того ни с сего церемонно поздоровалась Митрофанова. – Извините нас за вторжение. Мы ненадолго. Мы на самом деле пытались предупредить вас о нашем приезде, но…

– Вы трубу не брали! – прокричала Покровская. – Катюнь, не скули, я ему уже все объяснила! И что за китайские церемонии?! Вы же почти родные! Ты его почти уволила, а он тебя почти побил!

– Никого я не бил!

– Я так и сказала! Это две большие разницы, побил и почти побил! Улавливаете нюанс?..

– Маня, угомонись, – сквозь зубы процедила Митрофанова, и Береговой вдруг с удивлением обнаружил, что она покраснела – из-за высокого ворота черного свитера поднялась краска и залила щеки и уши.

Уши были изящные, и в каждом почему-то по три серьги. Не по одной, как положено, а именно по три. Всего шесть. Странное дело!.. Она же не панк и не байкер!..

Береговой некоторое время рассматривал ее уши. Вдруг спохватился, смутился – ей-богу! – отвернулся и наткнулся взглядом на Шан-Гирея, который, похоже, чего-то выжидал.

– Я собирался приехать один, – помолчав, сказал Алекс. – Но мне не удалось.

– Еще бы! – фыркнула Покровская. – Ну, гости дорогие, проходите!.. Чего вы в коридоре толпитесь?.. – Она неожиданно взяла Шан-Гирея за руку и потащила за собой. – Пойдем, я тебе покажу, какой у него комп! Это не комп, а просто праздник какой-то!..

– Наша Маня, – объяснила Митрофанова вслед писательнице, утащившей нового зама в комнату, – фанат современных технологий. Компьютеры ее страсть. Она их обожает.

– Компьютеры обожает? – не понял Береговой, всю жизнь работавший именно с ними. – Покровская обожает компьютеры?!

– Ну, не только компьютеры. Еще бриллианты, собак, туфли на шпильках и…

– Она любила пирог с яблоками, статных мужчин и имя Роланд! – во все горло объявила из комнаты Покровская. – Можно мне мандарин?.. От вас не убудет, тут целая сетка!

– Маня, не шуми, – негромко попросил Шан-Гирей.

– А что такое? Где-то здесь спит младенец? Владимир, у вас есть поблизости спящий младенец? И можно мне мандарин?..

– Тебе почистить? – спросил зам.

– Я сама почищу.

Когда совершенно сбитый с толку Береговой суетливо протрусил в свою собственную комнату, показавшуюся ему с непривычки заполненной людьми, он увидел, что они оба – и писательница, и новый зам – таращатся на его монитор. Зам отщипывает дольки мандарина и подает ей по одной, а она смешно жует, и на всю комнату пахнет Новым годом.

– А что это у вас там? Признательные показания? – как ни в чем не бывало спросила Покровская, кивнув на монитор, и взяла следующую дольку.

Береговой подскочил и свернул окно, в котором болтался текст, над которым он бился так долго.

– Собственно, об этом я и хотел поговорить, – начал Шан-Гирей и подал писательнице еще одну дольку – она заглядывала ему в руку, как щенок, который ждет угощения. – Я знаю, что вечером в тот день, когда Екатерина Петровна вас уволила, вы приезжали к ее дому. Зачем?..

Береговой с размаху сел на стул.

– Отпираться бесполезно, – прожевав, сказала Покровская. – Алекс вас раскусил.

– Мне не понадобилось никого раскусывать, Маня! – Шан-Гирей казался недовольным.

– Угомонись, – попросила ее и Митрофанова.

– Ни за что!

– Я вас видел, – продолжал Шан-Гирей. – У подъезда. Вы сидели в машине и разговаривали по телефону. Впрочем, – тут же поправился он, – это не совсем верно. Вы держали телефон в руке, вот так будет точнее. Я вижу не очень хорошо и вас узнал не сразу. Потом Маня рассказала, что какой-то полоумный водитель загнал ее в сугроб, у нее туфли были совершенно мокрые, и я вспомнил, что видел вашу машину.

– Ну, был я там, – с вызовом сказал Береговой. – И что?!

– Зачем вы приезжали?..

– Я… ни за чем.

– Чтобы убить меня? – спросила Митрофанова скучным голосом. – Это же вы меня душили, да?..

Береговой понял, что дело его плохо.

Они все-таки решили назначить козлом отпущения именно его!.. Оправдываться, переубеждать, объяснять – бесполезно. Все уже решено. В каких-то своих, непонятных целях они затеяли эту аферу, а он даже смысла ее не понимает!.. Где уж… оправдаться!

– Он вас не душил, – вдруг сказал Шан-Гирей. – Не выдумывайте, Екатерина Петровна. Вы же, насколько я знаю, не видели человека, который на вас напал.

– Не видела. Но никому, кроме него, – и она подбородком показала на Берегового, – это не пришло бы в голову! А он орал на все издательство, что я… я… стерва и сука и он со мной поквитается!..

– Я не орал! То есть орал, но не душил, черт побери! Я правда хотел вам… в морду дать, и я был возле вашего дома, чтоб он провалился, но даже из машины не выходил!..

– Вы хотели отомстить мне за то, что я вас уволила, а уволила я вас за дело! И вы прекрасно это знаете!

– Если бы за дело, вас никогда не заставили бы взять меня обратно, да еще с извинениями! А вас заставили!

– Это все фантазии Анны Иосифовны, а я бы ни за что на свете!..

– Объявляется перерыв.

Они оба, и Береговой, и Митрофанова, уставились на Алекса, как два разъяренных кота, которых схватили за шкирки и растащили в самый ответственный момент, когда злобное, угрожающее шипение уже вот-вот должно перерасти в хорошую, честную драку!

– Собственно, то, что вы были возле дома Екатерины Петровны, можно считать установленным фактом, – как ни в чем не бывало продолжал Алекс. – То, что вы ее не душили, тоже совершенно очевидно.

– А кто тогда меня душил?! – возмутилась Митрофанова.

– Я пока не знаю. Догадываюсь, конечно, но еще не уверен до конца. И это не господин Береговой. Вряд ли после нападения на вас он стал бы кататься возле вашего дома на машине! Это не просто глупость, а какая-то совершенно… чудовищная глупость! А он катался и даже загнал Маню в снег. Но и после этого не уехал, а зачем-то остался возле подъезда, где его увидел я. После попытки убийства преступник, как правило, скрывается, а не старается лезть всем на глаза вблизи места происшествия. Кроме того, он непрерывно вам звонил, Екатерина Петровна. Я насчитал в вашем телефоне одиннадцать вызовов именно от господина Берегового. Они были сделаны в течение часа.

– В каком еще телефоне?!

– В мобильном. Конечно, я первым делом посмотрел ваш телефон!

– Мой телефон?!

– Кать, ну ты чего? – встряла Маня. – Совсем не врубаешься?.. Он приехал, помнишь, когда мы с Сашкой возле тебя метались, навел тебе какой-то бурды с медом и виски, в прихожей по полу ползал и в сумке твоей копался! Ты, конечно, этого ничего не видела, тебе плохо было, но я-то все отражала!

– Не все, – Алекс вдруг улыбнулся. – Ты тоже была не в себе. Кстати, сумка – это очень странно. И я пока не знаю, куда ее следует отнести, к первой части или ко второй. То есть к фарсу или к драме.

– Ну, понес! – фыркнула Маня. – Вы не обращайте на него внимания, он любит говорить загадками. Он вообще одна сплошная загадка.

И она тоже ему улыбнулась.

– Может, нам выйти? – осведомилась Митрофанова злобно. – И вы на свободе поцелуетесь?..

– Мы поцелуемся, конечно, – согласился Алекс. – Но не сейчас. Пока можно не выходить. Вряд ли человек, собиравшийся убить, наследил бы везде, даже в телефоне!.. Неудобно душить и звонить одновременно. А получается именно так! Даже в детективах подобной чепухи не пишут.

– Спасибо вам большое, – поблагодарила авторша детективных романов.

– Всегда пожалуйста.

И все замолчали. Береговой шумно, как лошадь, вздохнул.

Он злился – потому что ничего не понимал, и их игривый тон раздражал его, и самоуверенность казалась оскорбительной, и жеманная многозначительность бесила!..

При этом они явились к нему домой – без приглашения! – и чувствуют себя совершенно вольготно, а ему до такой степени неловко, что вся кожа чешется, как от аллергии!

Слава богу, вроде сошлись на том, что он не душил эту самую Митрофанову!.. И за это спасибо!

– Есть очень хочется. Можно мне еще мандаринчик?

– Тебе почистить?

– Я сама почищу.

И они оба, Покровская и Шан-Гирей, опять уставились друг на друга так, что Береговому стало совсем неловко и даже завидно немного.

Странно, что не начали целоваться!

Алекс вытащил из сетки мандарин и стал чистить.

– Можно, я сяду? – устало спросила Митрофанова. – Сил нет.

Стул был один-единственный, и на нем сидел Береговой. Когда она попросилась сесть, да еще так… трагически-устало, он вскочил и подтолкнул стул к ней.

Тот поехал и ткнулся ей в колени. Она повернула его и села так, чтобы смотреть в окно. И понурилась.

– Я могу продолжать? – Не дожидаясь ответа, Алекс отщипнул дольку от мандарина, сунул Мане и спросил: – Вы никого не видели возле дома Екатерины Петровны тем вечером, Владимир?

– Я не знаю! Кого-то видел, наверное! Я злился и… плохо соображал. И я не понимаю, какого черта вы ко мне привязались! Вы следователь, что ли?!

– Нет.

– Тогда почему лезете в это дело?!

– Анна Иосифовна попросила меня разобраться. По мере сил я пытаюсь. – И как ни в чем не бывало отщипнул еще дольку.

Митрофанова повернулась так резко, что чуть не свалилась со стула.

– Анна Иосифовна?! Вас?! В чем вы должны разобраться?!

– Ну, например, в том, кто именно и зачем присылал ей письма с угрозами. Но в тот день, когда я пришел, в издательстве убили человека, и теперь я пытаюсь разобраться еще и в этом.

– Вы из милиции, что ли?! – Митрофанова по начальственной привычке возвысила голос.

– Господин Береговой только что меня об этом спрашивал. Нет, я не из милиции.

– Помнишь «Запах вечности»?.. – спросила Маня беспечно.

– Который украли? Конечно! Кто ж его не помнит!.. А при чем здесь…

– Автор Алекс Лорер, он же Александр Шан-Гирей.

У Митрофановой слегка приоткрылся рот. Она, кажется, даже на стуле покачнулась. Береговой усмехнулся с некоторым злорадством – он первый раз видел «стерву и суку» в таком потрясении.

– Маня, – ровным голосом сказал Шан-Гирей, – мой роман не имеет к делу никакого отношения.

– Так это вы его украли?!

– Нет, – ответил Алекс и улыбнулся. – Не я.

Ни с того ни с сего ему стало легко и весело, как человеку, который долго и трудно болел, и лежал на операционном столе, уверенный, что белые холодные стены и лампы на потолке – последнее, что он видит в жизни, и еще отходил от наркоза, и ждал, когда утихнет боль, не надеясь, что утихнет, а потом вдруг оказалось, что больше нигде не болит!.. И можно проверять себя, и осторожничать, и стараться не делать резких движений, но – не болит!.. В это почти невозможно поверить, но правда не больно – смотрите, люди, я могу говорить об этом, и не корчусь в муках, и не хочу убежать и спрятаться, и не боюсь, что боль может вернуться!..

Не может. Все. Отболело.

Отныне и навсегда.

– Нет, подождите, я ничего не понимаю, – заговорила Митрофанова и оглянулась на Берегового, как будто ища у него поддержки. Он ей зачем-то кивнул. – То есть вы хотите сказать, что автор «Запаха вечности» – это вы?!

– Угум, – подтвердила Покровская, жуя мандарин, – о чем я тебе и толкую!

– Он же был… француз! Нет, что-то говорили про русское происхождение, но это ерунда! И роман этот вы… присвоили, а написал его совершенно другой человек!

– Екатерина Петровна, я не крал роман, – перебил Алекс. – Все наоборот. У меня украли, а я плохо защищался. Маня, зачем ты это начала!

– Затем. У нас одни загадки, пора переходить к разгадкам! Никто в издательстве так и не понял, кто ты и откуда явился! И почему для расследования императрица Анна выбрала именно тебя!

– Да этого просто быть не может! – словно в забытьи бормотала Митрофанова. – Слушайте, как вас, Владимир, дайте мне выпить, а? Алекс Лорер! Нет, не может быть…

И она схватилась за голову.

Если все это правда, а не Манины писательские выдумки – можно ведь на секунду допустить, что правда! – значит, Анна Иосифовна сделала гениальный ход. Она сумела раздобыть где-то этого самого Алекса Лорера, прогремевшего несколько лет назад на весь мир, и каким-то образом убедила его поработать в «Алфавите». Дальше по большому счету не так уж и важно, он ли написал тот самый роман или не он, но из одного факта его присутствия в издательстве можно выжать миллионы!.. Он может написать книгу о том, как у него украли роман, и это будет грандиозный скандал и, следовательно, грандиозные продажи! Он может написать книгу о том, как он украл роман – и это тоже будет скандал и, значит, продажи и прибыли!

Анна Иосифовна разыскала его, как-то уговорила сотрудничать, обласкала, – уж это она умеет! – видимо, что-то пообещала, может, в чем-то убедила и заняла делом, вот этим самым расследованием, и готово! Алекс Лорер верой и правдой станет ей служить. Вот уже сейчас служит!

Но это означает только одно – она, Митрофанова, больше не контролирует ситуацию в издательстве!

Кажется, она произнесла это вслух, потому что Алекс сказал совершенно спокойно:

– Вероятнее всего, вы никогда ее не контролировали. Вам казалось, что контролируете! А на самом деле ее всегда контролировал только один человек. Не вы, не Александр Стрешнев и уж точно не Анна Иосифовна!..

Теперь они смотрели на него – все трое.

– Кто? – прошелестела Митрофанова.

– Я расскажу, – пообещал Алекс. Он сочувствовал ей, но не слишком. Во всем этом ему еще предстоит разобраться. – Владимир, вспомните! Тем вечером возле дома Екатерины Петровны вы не видели… собаку?

От ответа на этот вопрос зависело многое, если не все.

У Алекса вдруг вспотели ладони, и пришлось тихонько вытереть руки о джинсы.

– Точно! – сказал Береговой. – Собаку видел! Большая черная собака бегала туда-сюда! А что?..

– Так. А кто, кроме вас, знал о том, что у Анны Иосифовны есть компьютер?

Сейчас соврет, понял Алекс, глядя Береговому в лицо.

И тот соврал, конечно.

– Никто, – буркнул он и посмотрел в сторону. – Никто не знал.

– Значит, письма с угрозами ваших рук дело, – подытожил Алекс.

– А если ты будешь молчать и дуться, я тебя вообще никуда не повезу.

– Я не дуюсь, Маня. Мне просто нужно подумать.

– Думай вслух.

Алекс хотел было заявить, что думать вслух он не намерен, а если ей не хочется его везти, он – пожалуйста! – вполне может добраться на метро. Он виртуозно умел проделывать такие штуки – цепляться к словам, даже самым безобидным, самым незначительным, выстраивать целые теории, обижаться на ерунду, добиваясь таким образом самого главного.

Одиночества и покоя.

Но не тут-то было! Маня Поливанова не оставила ему ни единого шанса на одиночество, что уж говорить про покой.

И надуть ее он вряд ли смог бы, разыграв какую-нибудь сцену. Непостижимым образом она понимала все, что происходит у него в голове, и ловила фальшь, и умела пропускать мимо ушей то, что следует пропустить, и всегда слышала самое важное, как будто забралась к нему внутрь и сидела, притаившись, время от времени выглядывая из укрытия, но избавиться от нее не было никакой возможности.

Поэтому он вздохнул и сказал:

– С тобой так трудно, Маня!.. Ты очень мне мешаешь, а поделать я ничего не могу.

– Конечно, мешаю, – согласилась Маня совершенно искренне, – и с этим ничего не нужно делать! Ты просто должен ко мне привыкнуть, только и всего.

Алекс пожал плечами, отвернулся и стал глядеть в окно. Старые привычки не сдавались – все ему хотелось «демонстрировать независимость», оберегать «личное пространство» от «чужих», только чужих никаких не было, не от кого оберегать.

Это же Маня, а не какие-то там «чужие»!

– Скоро Новый год, – объявила та. – Где мы его будем встречать?

– Мы?!

– Ну да. Мы с тобой.

– Ты сошла с ума.

– Ну, вот сейчас самое время заныть, что у тебя свои планы и я в них не вписываюсь. Давай. Начинай.

– Маня.

Она быстро на него взглянула. Вид у него был рассерженный.

– Достань мои сигареты, а? Мне неудобно.

– А где сигареты?

– В портфеле.

– А где портфель?

– На заднем сиденье.

Пока он, пыхтя, тащил с заднего сиденья портфель, сильно наклонившись в ее сторону, Маня несколько раз быстро поцеловала его в ухо.

– Мне щекотно!

– Потерпишь.

И они уставились друг на друга.

Потерпишь – так она говорила ему в ту ночь, когда расправлялась с его кошмарами, изничтожала змей, и они сдались не сразу, но все же Маня победила!..

– Что ты сказал про фарс и драму? Это о чем?

Позабыв про сигареты, Алекс пристроил портфель себе на колени и произнес задумчиво:

– Этот спектакль состоит из двух действий. Действие первое – фарс. Второе – драма.

– Вы, настоящие писатели, не умеете говорить просто! А мы, простые читатели, ваших сложностей не понимаем.

– Анна Иосифовна получала письма с угрозами. Они приходили на ее личный электронный адрес, о котором, по идее, в издательстве никто не знал. Наоборот, все были уверены, что директриса не умеет пользоваться компьютером. Даже Екатерина Петровна!

– Почему ты называешь ее Екатериной Петровной?

– А разве она Марья Ивановна?

Маня запустила руку в портфель, лежавший у него на коленях, покопалась в нем и выудила сигареты.

– Директриса ведь с кем-то переписывалась, не просто же так ей понадобились и компьютер, и почта. Но о том, что они существуют, знал в издательстве единственный человек.

– Береговой, – подсказала догадливая Маня. – А с кем она переписывалась?..

– Точно я, конечно, не знаю, но с одним человеком наверняка – с тем, который присылал эти проклятые письма! Я подозревал, что это Береговой, правда, очень недолго. Потом я думал, что дело в Екатерине Петровне. Зачем она уволила его так поспешно?.. Что именно он мог знать, чего не должен знать никто?

– Алекс! – От возмущения Маня затормозила резче, чем следовало, и он почти ткнулся носом в переднюю панель. – Я сто раз тебе говорила, что Катя ни при чем! Просто она не в себе была, а тут еще фотографии в Интернете! Вот и уволила его сгоряча!

– Может, так, – согласился он и потер нос, – а может, и не так. Про фотографии еще поговорим. Мы перепутали эпизоды спектакля, понимаешь? Эпизод из драмы попадает в фарс, и мы никак не можем его объяснить. Именно потому, что он из другой части.

Маня коротко вздохнула. Его всезнайский тон ее раздражал.

– Давай сначала про фарс. Как я понимаю, фарсом ты называешь письма с угрозами.

– Ты правильно понимаешь. Я пока не могу объяснить, куда делась одна бумажка, на первый взгляд совершенно безобидная. Но ведь она куда-то делась! Кому и зачем она понадобилась?..

– Иди ты в пень.

– Хорошо. По порядку. Откуда начинать?

– От сотворения мира, – буркнула Маня. – Сейчас куда? На МКАД выезжать?

– Под мост и направо.

– А куда мы едем, а?..

– От сотворения мира прошло много лет, Манюнечка. Рассказывать долго. Я остался без романа и без работы. Писать я не мог.

Маня отчетливо фыркнула, так чтоб он слышал, но все же промолчала.

– Я был без работы много лет. Нет, я что-то куда-то писал, какие-то колонки в журналы, заметки в газеты всегда… за кого-то. Иногда делал переводы. Мне платили или забывали. Когда платили, я вел мать или очередную девушку своей жизни в ресторан и чувствовал себя миллионером, а когда денег не было… В общем, это все неинтересно. Но я правда не мог собраться с силами. Никак. Поначалу я еще пытался устроиться на работу хоть в газету, там же нужны люди, умеющие писать, а потом перестал пытаться. И вдруг позвонил Павел.

– Какой Павел?

– Павел Литовченко, владелец «Алфавита». Мы вместе учились в университете.

– Я его видела за всю жизнь, может, раза два, – пробормотала Маня Поливанова. Прямо перед капотом ее машины маячила какая-то донельзя грязная фура, но Маня не спешила обгонять. Ей было не до фуры.

– Павел сказал, что в издательстве не все в порядке и это очень беспокоит его мать.

– Кого беспокоит?!

– Анну Иосифовну.

– Подожди, – выговорила Маня с усилием, – я не поняла. Кто чья мать?!

– Ты все поняла. Павел Литовченко сын Анны Иосифовны. «Алфавит» – его проект от начала до конца. По-моему, он придумал издательство, чтобы чем-то ее занять, и у него это получилось. «Алфавит» процветает. Он отличный бизнесмен.

– Да, но… Анна Иосифовна-то ничего не смыслит в бизнесе, и всем заправляют Катя с Сашей…

Алекс помолчал.

– Всем заправляет Павел! Не Катя и не Саша. Легенду о том, что Анна Иосифовна божий одуванчик, даже кнопку на компьютере не способна нажать, придумал, насколько я понимаю, сам Павел. Это всех устраивало. Менеджеры, то есть как раз Катя с Сашей, из кожи вон лезут, чтобы издательство процветало – директриса-то ничего не смыслит, и получается, что они главные, главнее некуда! А это всегда очень хороший стимул. Кроме того, есть надежда, что рано или поздно она уйдет на пенсию, и тогда освободится директорское место, а это блестящая перспектива. Они же не знают, что на пенсию она не уйдет никогда!.. Анна Иосифовна осторожно и нежно заставляет их конкурировать друг с другом, и Павлу меньше забот!.. Оба зама уверены, что издательство у них в руках, и стараются изо всех сил. Это же дело именно их жизни, а не какого-то там Павла Литовченко! Они поминутно оглядывались бы на него или на директрису, если б знали истинное положение дел, а так – нет. Они тянут нарты с поклажей, как две хорошие ездовые собаки, и пытаются обставить друг друга, то есть тянуть еще быстрее! И это только на пользу делу! Они не простят друг другу ни единой ошибки, и Павел об этом знает! От Анны Иосифовны он получал и получает все сведения – что там происходит, какие появились новые авторы, что придумали конкуренты и так далее. Он оценивает ситуацию, принимает решения, и его мать так же осторожно и нежно заставляет своих заместителей эти решения выполнять. При этом все уверены, что владелец просто получает прибыль, а директриса просто развлекает себя. Очень удобно и красиво.

Маня Поливанова прицелилась и обогнала фуру.

– И ты всегда знал, что Литовченко сын Анны Иосифовны?

– Ну конечно.

– И молчал?!

Алекс сбоку посмотрел на нее.

– Маня, ты задаешь идиотские вопросы.

– Ничего и не идиотские! Мне-то уж мог бы сказать!

– Я знаю тебя всего несколько дней. Мы познакомились в Пулкове. Я, если помнишь, нес твою сумку, а ты все хотела ее отнять.

– Я не хотела отнять! Мне просто было неловко. И познакомились мы гораздо раньше, у Митрофановой.

Он вдруг взял ее руку, лежавшую на руле, и поцеловал. Узкая кисть, длинные пальцы. Изумительная рука, и теперь он может целовать ее сколько угодно. Когда захочется. Просто так.

Вот как сейчас.

– У них всегда были странные отношения, – продолжал он, рассматривая ее руку. – Насколько я помню, Анна Иосифовна бросила его отца и ушла к другому человеку, и Павел долго не мог ей этого простить. Они нашли общий язык только во взрослой жизни. И тем не менее он не сказал ей ничего обо мне. Хотя она, мне кажется, меня узнала. Она намекала, что в Интернете можно найти кого угодно! Но я просил Павла не говорить, и он не сказал. Меня замучил вопрос «кто вы?», понимаешь? И я на самом деле не представляю, как на него отвечать.

– Я знаю, – перебила Маня. – Ты писатель номер один в Европе. А может, и в мире.

– Я неудачник и слабак.

– Ты опять хвастаешься?..

Он усмехнулся. Теперь, когда его не терзали змеи, ему было легко и весело.

– Маня, не отвлекай меня.

– А Литовченко знал, что ты не крал никаких романов?

Алекс пожал плечами:

– Я не спрашивал, а он не говорил. Он предложил мне работу. Работу, Маня! Ты не знаешь, какое это огромное слово – работа. Я согласился бы, если б даже он предложил мне место корректора, правда! Лишь бы работать, и именно… со словами.

– Со словами, – повторила Маня Поливанова, она же писательница Покровская. – Ты должен писать, вот тебе и будет работа со словами!.. Писать, а не играть в детектива. Кстати, какой из тебя детектив? Ты слепой, рассеянный, ничего не помнишь. Когда из Питера улетали, паспорт полчаса искали!..

– Тем не менее «Запах вечности» – детектив.

– Да ладно! Это глубокое философское произведение! Если твоя «Вечность» детектив, тогда «Преступление и наказание» тоже детектив.

Он вдруг расчувствовался почти до слез. Его сто лет никто не хвалил – именно за работу. Он позабыл, как это бывает, когда тебе говорят, что ты талантлив и написанное тобой интересно и важно, и даже… как она сказала?.. имеет отношение к философии!..

Кроме того, его никто и никогда не сравнивал с Достоевским.

Еще не хватало!..

Он решительно не знал, что следует делать, когда женщина вдруг говорит, что ты гений. Благодарить? Кланяться? Отводить глаза?

Он отвел глаза и сказал:

– Зато я замечаю то, чего никто не замечает, Маня.

– Это точно!

– И я очень быстро понял, что история с угрозами не имеет никакого отношения к убийству. О том, что у директрисы есть компьютер и почта, знал Береговой. Но он сам вряд ли стал бы писать гадости – на него это совсем не похоже, и, кроме того, письма начали приходить задолго до того, как его уволили и у него появился реальный повод… угрожать. Зато был еще один человек, которого уволили довольно давно и исключительно по личным причинам.

– Какой человек?

– Ты удивительно тупой детективный автор! Веселовский, конечно. Неудавшаяся любовь твоей подруги. И не только твоей подруги!.. Сейчас направо. Во-он к тому стеклянному зданию, видишь? На стоянку нас не пустят, так что ты меня высади и уезжай, хорошо?

– Кукиш с маслом! – мрачно заявила Маня Поливанова. – Я с тобой. И вот только не нужно сейчас диспут устраивать! Я с тобой, и точка!

…И точка. Вот уж точка так точка!..

– Откуда ты взялась? – с удивлением спросил он, рассматривая ее.

– Из Пулкова, сам сказал! И не заговаривай мне зубы! Мы идем вместе. Кстати, куда? Хотя на самом деле мне все равно куда. Лишь бы с тобой.

– Да? – спросил Алекс, у которого сегодня, по всей видимости, был день открытий. – Правда? Лишь бы со мной?

Митрофанова едва дождалась, когда приедет Стрешнев.

Ждала она в прямом смысле слова у окна – так и простояла с утра, боясь пропустить его машину. Она не могла заставить себя позвонить, хотя это было бы проще всего.

За окном падал снег неторопливыми, мягкими, совсем не московскими хлопьями, засыпал уютный издательский дворик и наряженную елочку. Вокруг елочки похаживал веселый толстый дворник Фазиль в фартуке, а за ним бегала большая черная собака. Дворник широкими, размашистыми гребками, как хороший пловец, отмахивал в сторону снег, а собака припадала на передние лапы, заскакивала в пушистый, легкий сугроб, зарывалась носом, валялась, в общем, проделывала всякие чудеса, а Фазиль хохотал и кидал в нее рукавицей.

– Ну, где же ты, – цедила Митрофанова, – приезжай скорее, ну!

Но Стрешнев все никак не ехал. Она уж и курила, открыв нараспашку окно, – завидев ее, Фазиль сдернул ушанку и поклонился, и Митрофанова из окна поклонилась тоже. Закрыв раму, она барабанила пальцами по стеклу, присаживалась на подоконник, трогала листья какого-то диковинного растения, подаренного ей директрисой на прошлый день рождения издательства. Катя, не слишком любившая цветы, какое-то время надеялась, что растение благополучно загнется, но оно процветало – удивительно даже!..

А Стрешнев все не ехал!..

Завидев наконец его машину, заползавшую во двор, она сорвалась с места, каблук подвернулся, и она чуть не упала. Хорошо, что каблуки «средние» – она никогда не позволяла себе высоких, тем более шпилек, без которых жить не могла Маня Поливанова!..

Она собиралась перехватить Стрешнева внизу, уволочь его в укромное место и выложить все, что она узнала, – сенсационная, неправдоподобная, дикая история!..

Алекс Лорер работает теперь в их издательстве, значит, бабка затеяла что-то такое, о чем они даже не могли догадываться!.. И это требует обсуждения и принятия решительных мер – она совсем не знала, каких именно, и ей необходимо было посоветоваться. От Мани мало толку. Во-первых, она не слишком разбирается во внутренних делах издательства, а во-вторых…

Во-вторых, у нее с этим самым загадочным и невероятным Алексом Лорером совершенно неожиданно и некстати случился роман.

Митрофанова и в этом видела для себя угрозу и происки неведомых врагов!

Как это возможно – роман с Лорером?! Это даже не человек, это какой-то мифический персонаж, слишком неоднозначный и сложный! Впрочем, фотографию Лорера она раскопала очень быстро, и на фотографии совершенно точно был новый заместитель, только волосы еще длиннее, чем сейчас, – Голливуд, одним словом, или, наоборот, что ли, французский кинематограф! Да и копать особенно не пришлось! Про «Запах вечности» не написали в свое время только самые ленивые репортеры, а журнал «День сегодняшний» целое расследование провел и даже фотоотчетом его снабдил! Катя внимательно изучила и снимки, и расследование.

«День сегодняшний» упивался сенсацией – русский выскочка присвоил иностранный роман, шутка ли! – но в комментариях был осторожен. В том смысле, что шут его знает на самом деле, кто и что там присвоил, а роман-то отличный! И национальная гордость поминалась, и русский характер, и раболепие перед иностранцами, берущее начало еще при дворе Петра Великого, где все русские от первого до последнего считались ретроградами и дураками, а все иностранцы, включая цирюльников и лошадников, прогрессистами и умниками.

А вдруг это правда и «Запах вечности» написал непонятный длинноволосый парень, слонявшийся по издательству «Алфавит» и задававший нелепые вопросы?!

Выходит, старуха заполучила автора номер один, и не просто заполучила, а приласкала в трудный для него момент, и теперь он – ясное дело! – будет готов для нее на все!

Что все это значит? И чем может кончиться для нее, Екатерины Митрофановой, ведущего менеджера издательства «Алфавит», и для Александра Стрешнева тоже?!

Собственно, Сашу она так и не подкараулила – вот незадача! Видимо, пока она ждала одного лифта, нетерпеливо переступая туфлями на «средних» каблуках, он уехал на втором, и прямиком на «бабкин» этаж, и ждать его оттуда теперь придется долго!..

Секретарша Настя с некоторым удивлением сказала Митрофановой, когда та ворвалась в приемную:

– Он у Анны Иосифовны сейчас. Ему еще вчера было назначено!.. А у вас что-то срочное, Екатерина Петровна?.. Я могу его вызвать!

Вызывать Стрешнева не имело никакого смысла. Все равно разговора не получится.

Она задала Насте пустяковый вопрос: «А что, бумаг от Канторовича еще не было?..» – и пошла по лестнице в свой кабинет.

Задумчиво потянула дверь, из-под которой веяло холодом, должно быть, забыла окно затворить, и остановилась как вкопанная.

Возле ее стола мыкался Владимир Береговой.

– Что вам нужно?

– Здравствуйте, Екатерина Петровна.

– Здрасте, – буркнула Митрофанова.

Зачем он пришел и когда? Шпионить за ней? У нее на столе – она быстро оглядела бумаги – нет и не может быть ничего секретного или такого, что не должно попасться ему на глаза!

– Вы… давно здесь стоите?

– Я, собственно, с Анной Иосифовной хотел поговорить, – начал он неприязненно, – а потом решил, что для начала все равно придется с вами.

– Что значит – придется?!

– То и значит. Можно, я сяду?

Митрофанова пожала плечами, и он сел в первое попавшееся кресло – довольно далеко от нее.

Она вдруг вспомнила, как в этом самом кресле утопал новый заместитель генерального директора, явившийся в издательство в первый раз. Если бы она тогда знала, что этот новый заместитель, которого она встретила так неласково, – сам Алекс Лорер!

…И что было бы, если б знала?.. Это знание что-то изменило бы?.. Или нет? Ведь она так и не выяснила, что происходит в издательстве и почему вдруг все встало с ног на голову! Или так было всегда, просто она не замечала?..

– Я пришел, потому что дело вас касается, – заговорил Береговой и неприятно дернул шеей. – Вчера этот самый Шан-Гирей всякие вопросы непонятные задавал про собаку какую-то! Я не знаю, при чем тут собака, но про компьютерную розетку и про почту знаю.

– Про розетку?..

– Ну, про бабкину! То есть я хотел сказать про компьютер Анны Иосифовны.

– Вы собираетесь рассказать мне про ее компьютер?! – Она все никак не могла съехать с обвинительного тона, хоть и понимала, что давно пора.

– Екатерина Петровна! Если вы не хотите со мной разговаривать, я тогда сразу на пятый этаж пойду, и делайте что хотите!

– Зачем на пятый этаж?

– Затем, – опять обидно сказал Береговой. – Я решил все это написать, принялся даже! Покровская сказала – помните? – про признательные показания! А это никакие не показания!

– Ничего не понимаю, – пожаловалась Митрофанова.

– И я тоже, – подхватил Береговой, и они посмотрели друг на друга. – Только о том, что у Анны есть компьютер и почта, знала еще Ольга из отдела русской прозы.

– Блогерша Олечка?!

Он дернул головой.

– Вы меня лучше не перебивайте!.. Я Ольге рассказал когда-то и про почту, и про комп. Нас забавляло, что бабка всем мозги морочит, а все ей верят, понимаете? «Ничего-то она не умеет, ничего не соображает!» Все умеет, все соображает!

Митрофанова пристально смотрела на него.

– Ну вот. – Он взъерошил волосы, и она вдруг поняла, что говорить ему на самом деле трудно. – А Ольга встречается с этим, вашим. Которого уволили.

Катерина все поняла, как только он сказал «с вашим», но все равно переспросила замороженным голосом:

– С кем она встречается?

– С Вадимом Веселовским, ну что вы, ей-богу!..

– Откуда вы знаете?

– Я их видел. Вернее, не я, а Дэн Столетов, но не суть важно. И Ольга выложила фотографии в Интернет сразу после убийства. Она сказала, что хочет написать детектив, только не ерунду, как Покровская, а настоящий! С настоящим, подлинным трупом. Она выложила фотографии и кинула клич, чтобы все искали следы убийцы. Ведь преступник всегда оставляет следы, надо только хорошенько поискать.

– Какой… клич?!

– В блоге! И все искали, ничего не нашли, ну, а она нашла.

– Нашла, – повторила Митрофанова, чувствуя, что самое худшее впереди. – И что она нашла?

– Я вам покажу, – сказал Береговой, – если вы пустите меня за компьютер. Они все в моем архиве лежат.

Митрофанова поднялась, словно во сне, освобождая ему место за своим столом.

Он уселся и заиграл на клавиатуре, как на пианино, быстро, легко и красиво.

У него были длинные музыкальные пальцы, на которые она посмотрела и отвела глаза.

– Вот смотрите. Это фотографии с места событий. Она снимала все подряд. И вот рука, видите?..

Митрофанова через его плечо уставилась в монитор.

– Рука вытаскивает пропуск из кармана… трупа. Давайте увеличу, вот так. Можно даже буквы на пропуске рассмотреть! Ну, вот «ова» отчетливо видно!

– Ну и что?

– Ну, она считает, что это ваша рука, и ваш пропуск, и труп к вам приходил. Ну, еще до того, как стал трупом! «Ова» – последние буквы фамилии Митрофанова. Выходит, он по вашему пропуску зашел. Следовательно, вы его знаете. Значит, причастны к убийству, – мрачно выговорил Береговой и посмотрел ей в лицо.

Она молчала, рассматривая фотографию.

Вот выдержка, а?.. Не баба, а железный конь!

– Я не знаю этого человека, – сказала она наконец. – И никогда не видела. Он ко мне не приходил.

Она вдруг тяжело оперлась на его плечо, но быстро отдернула руку.

– Я хотел сам расследование провести, – признался Береговой, поглядывая на нее. – И злился очень! В бешенстве был просто!

– Я заметила.

– А потом этот новый заместитель, который на самом деле писатель, объявился и стал все спрашивать! Я ведь на самом деле был у вашего дома и видел там собаку, только не понимаю, при чем тут собака!

– Я тоже.

– А потом Покровская мне сказала, что вас тоже того… чуть не убили, и как раз когда я возле вашего дома болтался, и я решил, что вы не только уволить меня хотите, но и убийство на меня повесить. А я не убивал никого!

– И я не убивала. С чего ваша подруга решила, что это именно моя рука?

– Запонка.

– Что – запонка?

– На фотографии манжета с запонкой. У нас такие манжеты только вы носите. Больше никто. Это всем известно.

– Олечка так сказала?

Береговой кивнул.

Митрофанова опять зачем-то взялась за его плечо.

– Это мужские запонки, Володя, – сказала она и стиснула плечо холодными острыми пальцами. – Посмотрите получше. У меня таких нет и быть не может.

– Не разбираюсь я в запонках.

Она отпустила его плечо, обошла стол и села в то самое кресло, где только что сидел он, а до него, когда-то давным-давно, Александр Шан-Гирей.

– Почему вы решили мне все рассказать?

Он глубоко вдохнул, как перед прыжком в воду.

– Потому что Ольга с Веселовским! И она ему звонила и говорила, что не знает, что теперь делать, потому что я вернулся на работу! Не должен был вернуться! А Веселовского тоже уволили… из-за вас.

– И что?

– Ничего, – буркнул Береговой. – Просто я подумал: имеет смысл сначала с вами поговорить, а потом с Анной Иосифовной или с кем там еще! С новым замом, что ли!

– Откуда он только взялся?.. И почему именно он?.. И почему бабка его попросила разобраться?.. Он же совершенно чужой в издательстве человек! Не Стрешнева и не меня, а именно его!

– Вы у меня спрашиваете? – осведомился Береговой. – Так я ничего не знаю!..

– И пропуск, – продолжала бормотать Митрофанова, будто во сне, – я же потеряла пропуск, и его восстанавливали. «Ова» ведь необязательно Митрофанова! Это какая угодно может быть фамилия!

Она вдруг вскочила с кресла, подбежала к шкафу, выдернула из него сумку и стала лихорадочно копаться внутри.

– Вадим не мог, – повторяла она, вытаскивая из сумки какие-то вещи, – может, Олечка и способна на это, но Вадим не мог! Он кто угодно, только не убийца.

– Екатерина Петровна!

– Зачем ему убивать?! Да еще у нас в издательстве?! Да еще непонятно кого! Но если фотографии выложила Олечка, а он теперь с ней…

Тут Митрофанова замолчала, как будто подавилась, и села на пол, смешно и неестественно подвернув ногу.

Береговой подскочил к ней.

– Вы что?! Вам плохо?!

В каждой руке она держала по пропуску, переводила взгляд с одного на второй.

– Как он сюда попал? – Она ткнула в Берегового пропусками. – Как они сюда попали?! Я же один потеряла! Почему их теперь два?!

И она швырнула пропуска на ковер.

– Тише, – сказал Береговой, подобрал пластмассовые прямоугольники и оглянулся на дверь. – Тише, тише!.. Может, воды принести?

– Идите к черту, какой еще воды?! У меня совершенно точно был только один пропуск, а второй я потеряла! У меня совершенно точно нет таких запонок! Я совершенно точно никого не приводила в издательство! И я точно не знаю убитого человека!..

Дверь распахнулась, и в кабинет заглянул Стрешнев.

Такой всегдашний, нормальный, такой свой, что Митрофанова проворно встала на четвереньки и, помогая себе руками, держась за ближайший стул, поднялась с ковра, вырвала у Берегового пропуска и пошла к Стрешневу.

– Катя?! Ты что? Что случилось?

– Саша, я ничего не понимаю! Этот новый заместитель на самом деле Алекс Лорер, помнишь «Запах вечности»? Его бабка нашла, чтобы он разобрался, что происходит в издательстве! И у меня два пропуска, а был только один, я это точно знаю! И запонки на этих проклятых фотографиях не мои!

Она дошла до Стрешнева, обняла его и зарыдала.

– Как вы сюда попали?!

Алекс пожал плечами.

– У нас же пропускная система! Твою мать! Что вам нужно?!

– Здравствуй, Вадим. Сколько лет, сколько зим не видались Боб и Бим.

У Веселовского приоткрылся рот, и тяжеленная – не иначе, золотая! – ручка вывалилась из обессилевших пальцев и покатилась, покатилась…

– А мы пришли тебя навестить! – громко, так что, должно быть, слышали и в коридоре, продолжала писательница Покровская. – Ну, дворец! Ну, хорош! С лебедями, с чучелами!.. С дипломами всякими, с чудесами разными!..

Она по-хозяйски прошла вперед, к подиуму, на котором стоял огромный стеклянный стол с изменяющейся подсветкой, и к трону, на котором почти умирал близкий к коме Веселовский.

– А седалище что? – спросила она, взойдя на подиум и заглядывая под стол. – Не подсвечивается? Надо лампочки вкрутить, Вадим! Так не годится.

– Маня… – произнес Алекс.

Она оглянулась на него, хотела что-то сказать, но не стала.

Стянула с плеч пальто и уселась напротив Веселовского – немного царицей Тамарой.

– Я… рад тебя видеть.

– Ну, конечно.

– Как ты поживаешь?

– Превосходно.

Алекс усмехнулся. Она так нравилась ему, что он совершенно не знал, что с этим делать. Тысячу лет ему никто так не нравился.

А может, миллион.

Она ведь понятия не имеет, зачем они сюда приехали и что именно он собирается говорить! Но подыгрывает ему виртуозно, как будто чувствует все его внутренние настройки, словно действительно знает про него все!..

Но ведь так не бывает. И надеяться глупо.

– На самом деле это я попросил Марину Алексеевну сопровождать меня. Одного меня вряд ли пустили бы. А Марина Алексеевна – человек, известный всей стране, и ее благонадежность не вызывает никаких сомнений.

– Да уж! – откликнулась Маня. – Я сказала охранникам, что мой следующий детектив будет про колбасную фабрику. Потом пара автографов, и дело в шляпе. Кстати, рассиживаться нам некогда, меня ждет генеральный директор.

– Наш генеральный директор?!

– Ваш, не мой же! У меня нету никакого директора! Помощница есть по хозяйству, а больше никакого штата и нету!

– А зачем тебя ждет наш директор? – глупо спросил Веселовский и осекся.

– Да я же говорю – собралась писать про колбасу! И про разных колбасных деятелей. Надо же с кого-то начинать, ну, я и решила начать с директора. Не с тебя же! – Тут она небрежно махнула рукой. – Ты в колбасе недавно, что с тебя возьмешь!..

Алекс тоже взошел на подиум, подумал немного, взял со стула причудливой формы Манино пальто, уселся и положил его себе на колени.

От пальто тревожно и соблазнительно пахло Маней.

И вообще в этот раз кабинет не казался ему ни огромным, ни пустынным – Маня занимала в нем очень много места, заполняла его собой, а Алексу это было важно.

…Как она сказала? Мне все равно куда, лишь бы с тобой?..

Веселовский следил за его манипуляциями, и глаза у него были перепуганные.

– Я знаю, что письма с угрозами Анне Иосифовне писали вы. Должно быть, не вы сами, а ваша подруга из отдела русской прозы, по совместительству непризнанный гений. Я знаю, что вы подбили ее выложить в Интернет фотографии с места убийства. Таким образом, доставили известные неприятности всем – директрисе, Екатерине Митрофановой и Владимиру Береговому. Он ведь в случае официального расследования вполне мог вычислить адреса, с которых на почту директрисы приходили… всякие гадости.

– Чушь, – неуверенно сказал Веселовский. – Что вы несете, юноша?!

– Вы отлично знали – от своей подруги, разумеется, – что Екатерина Петровна запретила выкладывать фотографии, и немедленно воспользовались этим. Ольга тут же разместила их где могла…

– Это какая? – деловито осведомилась Маня. – Знаменитая блогерша, что ли?

Алекс кивнул.

– Берегового Екатерина Петровна моментально уволила, то есть сделала именно то, что вы и предполагали. И немудрено!.. Вы же очень хорошо ее знаете. Таким образом, вероятность того, что вас рано или поздно вычислят, значительно уменьшилась. А к следственным органам Анна Иосифовна ни за что не стала бы обращаться. Кстати, в тот день, когда Екатерина Петровна уволила Берегового и так… несдержанно повела себя, вы были в издательстве. Кто вас провел? Ольга? И зачем вы явились? Полюбоваться на всеобщее смятение?

Пока Алекс говорил, Веселовский пришел в себя.

– Ну, Ольга, и дальше что?.. Ну, пришел и пришел! Что дальше-то? Доказать все равно ничего нельзя, а бабка свою долю дерьма получила! – Тут он засмеялся, и Алекс посмотрел брезгливо, как будто на его ботинок случайно упала мокрица. – И бабка, и Катька! Это оказалось так просто! Можно написать все что угодно, то есть вообще все! А эти тупые сволочи все сожрут! Будут читать и бояться! Круто!

– Круто, – согласилась Маня Поливанова. – На самом деле круто!

– Что ты понимаешь?! Ну ты-то что можешь понимать?! Продажная шлюха, за деньги любую фигню накропаешь, а достойные пробиться не могут, годами мучаются, слезами кровавыми плачут! Уж я-то знаю, я же с авторами работал!

– Ты борец за народное счастье, Вадик? Или за большую русскую литературу?

– Да я-то хоть чего-то стою, а ты?! Охранники ее сюда пустили, она и хвост подняла! В лицо знают! Да кто ты такая вообще, чтоб тебя знали?! За деньги кому угодно продашься! Проститутка с Ленинградки хоть полезным делом занимается, а ты…

– Хватит, – попросил Алекс терпеливо. – Ну, что вы дурака валяете?

– А что ты мне сделаешь?! В морду дашь?! Куда тебе со мной тягаться?! Да я тебя раздавлю, ты и пикнуть не успеешь, мать твою, защитник выискался всяких б…дей и тварей поганых!

Что именно произошло в следующую секунду, Маня Поливанова так и не поняла.

Кажется, Алекс остался сидеть, как сидел, только ноги выпрямил и переложил на коленях ее пальто. Но кресло с Веселовским вдруг резко качнулось, дернулось, сам он то ли всхлипнул, то ли вскрикнул. Кресло поехало, в секунду оказалось возле края подиума и с шумом обрушилось с него, придавив хозяина.

– Что ты сделал? – с интересом спросила Маня, проводив кресло глазами.

Алекс пожал плечами.

– Ничего. – И сунул ей пальто. – Подержи, пожалуйста.

Он легко сбежал с подиума, вытащил высоченного, атлетического и аполлонистого Веселовского из-под кресла и как-то странно взял за руку – так, что тот моментально скособочился и перестал быть и атлетическим, и аполлонистым.

– Хватит, – повторил Алекс не менее терпеливо. – Зачем так утруждать себя?

– Что тебе от меня нужно?! Все равно ничего не докажешь! Чего ты прицепился, мать твою! Отцепись, мне больно! Кому сказал, ну!..

Алекс тряхнул его, и тот опять всхлипнул.

– Я не собираюсь никому ничего доказывать. Я хочу знать, что еще вы с вашей подругой проделывали в издательстве. Присылали угрозы – раз. Выложили фотографии – два. Что еще?..

– Сервер обрушили. Да отцепись ты от меня, больно же!..

– Еще?

– Еще Ольга этому козлику втюхала, что Митрофанова вашего покойника убила! Мы на фотках нашли чего-то такое, ерунду какую-то, ну, она и втюхала!

– Зачем?

Это Маня спросила.

– Затем, чтоб вам, сволочам, жизнь медом не казалась! Сидят там, жиреют, говно разное издают, бабка над ними кудахчет, крыльями машет, только и делает, что зарплату прибавляет!.. Да отпусти ты, кому говорю! – Большая кровавая капля шлепнулась на белый пол. А за ней еще одна.

– Ты нос разбил, Вадик?

– Меня с работы поперли, за что?! За то, что я истеричку эту гребаную трахать перестал?! Уволили меня и думать забыли, как бы не так! Я вам попомню! Все попомню! Я работу едва нашел, а все из-за вашей бабки! Я, видите ли, поступил непорядочно! Она-то сама порядочная, как же! А мы что?! Не люди, да?! Не люди?!

– Мне кажется, нет, – негромко сказал Алекс и выпустил его руку.

Веселовский охнул и схватился за нос.

– Бабка, сволочиха старая, сказала, что с книгами я больше работать не буду! Всю жизнь мне испортила! – Он трогал свой нос и от этого гундосил все сильнее. – Коза драная! Везде отказали, даже у конкурентов, мать ее так!..

– Тебе и от колбасы скоро откажут, Вадик, – грустно сказала Маня. – Я, может, гениальный текст написать и не способна, это ты верно тут рассуждал, зато меня по телевизору каждый день показывают. И генеральный директор твой ждет не дождется, когда я про него романчик накропаю. Так я накропаю романчик-то, слышишь, Вадик! Мне ничего не стоит! И будет твой новый директор мне должен по гроб жизни. Я у него поменяю – тебя на романчик. Как ты думаешь, он согласится? А?!

– Маня…

Она дернула плечом.

– А Катька его любила, представляешь? Чуть с ума не сошла, когда он ее бросил.

– Маня…

– Да пошел он!.. – И тут она выматерилась так витиевато, раскидисто и ужасно, что Веселовский перестал шмыгать носом, а Алекс даже засмеялся немножко.

Он подхватил ее пальто и портфель и стал подталкивать Маню к выходу из просторного кабинета с вымпелами и дипломами, похожего на конференц-зал ярославского футбольного клуба «Шинник».

Дверь за ними захлопнулась. В коридоре никого не было. Маня на ходу бормотала такие ругательства, что Алекс в конце концов остановился и повернул ее к себе.

– Замолчи, – велел он и захохотал громко, в голос. – Ты же девушка из хорошей семьи и прекрасная принцесса.

– Я не принцесса!

– Ну, значит, косая обезьяна.

Тут она заинтересовалась:

– Почему косая обезьяна?

– Потому что ты косишь.

– Я знаю. Это с детства еще. Пытались исправить, но так до конца и не исправили. Сейчас почти не видно. Как это ты заметил?

Алекс подал ей пальто.

– Откуда ты узнал, что это он?

– Да фактически он сам и сказал. Когда ты мне рассказала, что был некий человек, которого уволили почти со скандалом, я… навестил его. И он мне сразу стал излагать про гениев, которых не печатают, и про издательство, где все давно прогнило, про то, что работать на бабку, прошу прощения, на Анну Иосифовну, не имеет смысла, ну, и так далее. О том, что у директрисы есть почта, знали Береговой и эта самая Олечка, о которой известно, что она все время пишет, но нигде, кроме Интернета, ее не читают. И не печатают. А всякие гадости слать – это своеобразный способ мести.

– Бабский, – подсказала Маня. – Кажется, я это уже говорила когда-то.

– И в том, что это именно месть, я не сомневался! Только не знаю, куда делся еще один листок из тех, что мне тогда оставила Анна Иосифовна! Она тоже… любительница загадок! То есть вроде бы она навела меня на след, но ничего не уточнила. Просто листок. А на нем просто буква. Я догадываюсь, в чем дело, конечно, но все же до конца не уверен.

– Листок, – повторила Маня. – Подожди, совсем недавно было что-то такое… Именно листок бумаги… Он откуда-то выпал, а я подняла. Или не я подняла, а кто-то еще. И мне это показалось странным…

Алекс придержал перед ней дверь. Охранник вежливо поклонился из своей будочки, и Алекс поклонился в ответ.

– Сейчас, сейчас, я вспомню… А что это он нес про Катьку? Будто она в убийстве замешана и про какие-то фотографии?

Морозный ветер дунул в лицо, и Алекс поднял воротник.

– А где наша машина?

– Там, по-моему.

– Отвезешь меня домой?

Маня искоса на него взглянула.

– Ты не поедешь… ко мне?

– А ты меня приглашаешь?

Она сосредоточенно кивнула. Ей стало немного страшно.

– Нет, – отказался он. – Не поеду.

– Здорово.

– Маня, мне необходимо подумать. Чем быстрее я буду думать, тем быстрее все объяснится! А время вышло. Неужели ты не чувствуешь?..

Она чувствовала только обиду.

Впрочем, не хочет и не надо, так даже лучше. В конце концов, у нее тоже будет время подумать!.. Чем быстрее она станет думать, тем быстрее напишется следующий роман, а это важно.

Вот только непонятно, для кого важно! Для нее самой? Для читателей? Для Анны Иосифовны? Для издательства, так сказать, в целом?.. Или все же прав этот презренный и мерзкий мужик, которому Алекс только что расквасил нос, и ей ничего не надо, кроме славы и денег, пусть и слава не слишком славная, и денег в любом случае меньше, чем от добычи алюминия?!

Вот вам и фарс! Как разобраться, где фарс, а где драма?..

– Алекс, – позвала она и полезла в карман за ключами от машины.

– М-м-м?

– Как ты разобрался, где фарс, а где драма?

– Анонимные записки с угрозами, приходящие по электронной почте, – фарс. Убийство – драма.

Маня открыла дверь и уселась на водительское место.

– А мотив? – подумав, спросила она. – У этой драмы есть мотив? Или она просто так драма?

– Я не уверен. Но мне кажется, самый главный мотив – ненависть. Ну, как у Веселовского, только глубже. Серьезнее. Чем глубже человек, тем страшней ненависть. – Он вдруг вспомнил своих змей. – За что и кого именно он ненавидит, я не знаю. А может, и знаю! Но мне все же нужно подумать.

У Мани в портфеле зазвонил телефон, и она долго и неохотно копалась в нем – искала. У нее было грустное, усталое лицо, и Алекс чувствовал себя виноватым, хотя в чем именно, не понимал.

Он не любил чувствовать себя виноватым.

Телефон, когда Маня приложила его к уху, разразился длинной речью. Она только слушала, почти ничего не говорила, лишь один раз спросила: «Ты с ума сошла?!»

– Там у Митрофановой почти истерика, – сказала, нажав кнопку. – Она нашла в сумке второй пропуск, и Береговой ей показал какие-то запонки, из чего она сделала вывод, что он подозревает ее в убийстве. Или она сама себя подозревает! Ничего я не поняла!

– Пропуск? – переспросил Алекс. – Она нашла в сумке пропуск?!

– Ну да, – подтвердила Маня. – Я тебе об этом и говорю. Куда тебя везти?

Он не слушал.

– А? Можешь до метро. А там я сам.

Был момент, когда она чуть не согласилась. Она сердилась и устала, и встреча с Веселовским оказалась более тяжелой ношей, чем думалось!..

Был момент, когда ей больше всего на свете хотелось сказать, что до метро он и пешком дойдет, тут недалече.

Если б она так сказала, у Алекса Шан-Гирея не осталось бы ни одного шанса на спасение.

Но она привезла его прямо к подъезду!..

Отчасти потому, что жалко было бросать посреди дороги, отчасти потому, что хотелось посмотреть, где он живет.

И еще она немножко надеялась, что он оставит ее у себя.

– А где твои окна?

– На седьмом этаже, все темные.

Почему-то только сейчас Мане пришло в голову, что он вполне может жить не один, и, скорее всего, так и есть! И, скорее всего, где-то на заднем плане обязательно существует мадам Шан-Гирей – он же взрослый мальчик! И пара-тройка малюток не исключена.

Ну, тройка – это она загнула, по нынешним временам это дело почти невозможное, но уж один-то наверняка!

– Алекс, ты женат?

Он уже выбрался наружу и теперь хлопал себя по карманам, в сто первый раз искал что-то, то ли телефон, то ли ключи. Он то и дело шарил в карманах, находил, успокаивался, забывал и начинал искать снова.

Ее вопроса он не услышал, и немудрено – двигатель урчал, радио пело истерическим голосом про истерическую любовь, какие-то громкоголосые парни пробежали мимо, ежась в коротких курточках.

– До завтра, Маня.

Она фыркнула так, чтоб на этот раз уж точно услышал.

– Я, может, завтра в Нижний Новгород уеду!

Откуда взялся Новгород, да еще Нижний, она сама не знала. Придумалось на ходу. А вот она завтра возьмет и уедет!.. И пусть знает!..

– Ну, тогда до твоего возвращения из Нижнего.

И ни одного вопроса! И никакого удивления! Никаких сожалений!

Он захлопнул дверь и пошел к подъезду.

– К чертовой матери, – в спину ему процедила Маня Поливанова. – Все. Больше никаких иллюзий. Подумаешь, «Запах вечности»!

Она сдала назад, въехала колесом на бордюр – машину сильно тряхнуло, – вывернула руль и покатила в сторону шоссе.

Может, и умен, и хорош – такие ресницы и волосы должны были барышне достаться! – и талантлив, и загадочен, но ей, Мане, на это наплевать!

Ей на все наплевать. У нее свои дела.

В глазах странно задрожало, задвоилось, она шмыгнула носом, чтоб не зареветь, но все-таки заревела.

Алекса ее явное огорчение привело если не в восторг, то по крайней мере в отличное расположение духа. Он с удовольствием подумал бы о ее огорчении, проанализировал его со всех сторон – все же он был писателем, и вроде бы даже неплохим! – если бы время позволяло.

Но оно заканчивалось, стремительно, неумолимо, и нужно было возвращаться с небес на землю.

Там, в небесах, Маня и все новое и удивительное, что связано с ней.

Здесь, на земле, история с убийством, которая почти выстроилась у него в голове, – дорогие ботинки на трупе, пропавший листок с буквой «С», звонок на домашний телефон, митрофановская сумка, оказавшаяся на кухонном столе среди чашек и блюдец, черная собака на детской площадке, где его били, и еще одна, которую видел Береговой около дома Екатерины Петровны. И еще одна, во дворе Анны Иосифовны!

Просто пропасть собак! Но самое главное, бог мой, что это просто собаки! Обыкновенные, нормальные собаки, вовсе не плод его воспаленного воображения и не свидетельство того, что он сошел с ума!

Алекс долго ковырялся возле собственной двери, рылся в сумке, искал ключи. Сумка то и дело съезжала с плеча, и в конце концов он плюхнул ее на площадку, присел рядом, нырнул в нее почти с головой.

Как водится, ключи оказались на самом дне под книжкой Марины Покровской, которую он утром купил в киоске, чтобы почитать в метро, но так и не открыл, потому что в метро не был. Целый день его возила в своей машине упомянутая Марина Покровская!..

Очень хотелось на нее посмотреть, и прямо тут, на площадке, он выудил книжку и глянул на фотографию.

Но ничего не получилось. Глянцевая женщина на глянцевой обложке была так же похожа и не похожа на Маню, как статуя Венеры на супругу скульптора, с которой он эту самую Венеру ваял!..

Глянцевая Маня смотрела с фотографии мимо, улыбалась надменной улыбкой, и накрашенные губы казались чужими и холодными. Невозможно представить, что эти губы целовали его, и распаляли, и не давали дышать.

Мрамор, мрамор…

Вздохнув, Алекс сунул глянцевую Маню под мышку, открыл дверь, шагнул и вдруг сильно ударился виском обо что-то твердое и острое. Алекса толкнули в спину, и, ему показалось, на него упал книжный шкаф. В глазах потемнело, и ухо перестало слышать, и второй удар почти сбил его с ног.

Человек, карауливший на лестничной площадке и втолкнувший его в квартиру, был хорошо подготовлен и расправлялся с ним деловито и без затей.

Алекс ничего не видел в темноте, а свет зажечь не успел и только подумал медленно, что был прав: время вышло.

Убьет?..

Вот так просто, на пороге его собственного дома?..

Только потому, что он опять… не готов?! Как тогда, в армии?! Или когда у него отняли роман?.. Нет, не роман, черт с ним, с романом, когда у него отняли дело, единственное, самое главное, смысл его жизни?!

Кашляя, Алекс попытался повернуться, чтобы увидеть, кто на него напал, но не смог и от следующего удара упал на колени.

И в этот момент что-то произошло.

К нему вдруг вернулась ненависть – вся та, из прошлого, и ее оказалось так много, и она была яркой, как судорожный всполох короткого замыкания.

И от этой вспышки у него стало светло и просторно в голове.

Ну нет. Больше я не дамся.

Наугад, очень сильно, он швырнул сумку, которая все еще волоклась за ним, и, видимо, попал, потому что противник хрипло вскрикнул.

Ненависть горела и пылала в нем, и в ее свете он понял, что должен сделать.

Он вцепился в ногу, занесенную для следующего удара, дернул ее на себя, тело обрушилось с грохотом – как будто повалился дом.

– Я… все равно… тебя… убью… – хрипел тот, с кем он боролся. – Все равно…

Не убьешь. Я не дамся!

Сцепившись, они катались по полу в тесной прихожей, клубок змей, готовых пожрать друг друга, и Алексу что-то впивалось в грудь – змеиное жало! – и он вдруг сообразил, что это книжка, которая так и осталась у него под мышкой!

Он выхватил ее, размахнулся, ударил в лицо, целясь твердыми и острыми углами, и опять попал!

Противник завизжал и ослабил хватку, и секунды Алексу хватило, чтоб вырваться и дотянуться до зонта, всегда стоявшего в углу.

Он очень любил этот зонт, купленный в дорогом английском магазине, – тяжеленная, острая, длинная трость.

Он ударил зонтом раз, другой, третий, и тот, на полу, с каждым разом визжал все сильнее, и, черт его знает, наверное, Алекс убил бы его, если бы ненависть не погасла так же внезапно, как зажглась, словно сделав напоследок свое дело.

Он вдруг пришел в себя.

И придержал собственную руку, готовую ударить еще раз.

И вытер со лба пот – жарко было драться в пальто.

И услышал, как поехал лифт – обычный, нормальный, привычный звук.

Жизнь продолжается, вот что он понял.

Я не убит. И я никого не убил.

Тяжело дыша, он пристроил зонт поперек лежащего на полу человека, придавил его коленом – тот охнул и застонал, – потянулся и повернул выключатель.

И даже не зажмурился, когда свет ударил по глазам.

– Давно надо было тебя прикончить, – прохрипел лежавший на полу. – Сразу.

– Вставай, – велел Алекс. – Пошли.

Держась за стену, хрипло дыша, человек поднялся. Он был сильно избит, губы в крови – видно, Алекс как следует попал Маниной книжкой!

– Туда!

Держа погнувшийся зонт наготове, Алекс зажег свет в комнате и толкнул незваного гостя на стул.

– Ну? Чего ты от меня хочешь?! Ну, еще свяжи меня! Ты же трус, тряпка!

Алекс вдруг засмеялся. Смеяться было больно, так больно, что потемнело в глазах. Должно быть, ребра сломаны.

– Не буду я тебя вязать, – сказал он, стянул пальто и швырнул его на пол. – Ты ни на что больше не годен. Я победил.

– Нет! – закричал человек и заплакал. – Ты не можешь победить! Ты проиграл давно, еще тогда! А я выиграл! Я получил все!

Алекс, державший зонт под мышкой, как шпагу, и жадно оглядывавшийся по сторонам в поисках какого-нибудь питья, вдруг остановился и уставился на человека на стуле.

– Ты получил все? – спросил он осторожно. – Еще тогда?..

– Ты был первым, кого я убил! – торжественно заявил незваный гость, опять скривился, и Алекс увидел у него на щеках слезы, настоящие горючие слезы!.. – И я сделал это так красиво! Ты тогда должен был покончить с собой, жалкий, трусливый ублюдок! Но ты оказался живучим и все мне испортил!

– Постойте, – перехватив зонт, Алекс взялся за лоб, охнул и опустил руку. – Вы Александр Стрешнев. Второй заместитель директора издательства «Алфавит». И вы убили того человека в коридоре! И собирались убить меня?!

– Я не собирался! Я тебя почти убил! Но ты выжил, придурок!

– Вы увели у меня мой роман, – ровным голосом сказал Алекс. Выговорить это было труднее, чем в темноте бить наугад! У него сильно застучало в висках – так, как будто вот-вот проломится кость. – Именно вы тогда были моим литературным агентом?! У вас была другая фамилия, но я знаю, что это вы!

– Давно знаешь? – буднично спросил Стрешнев.

– Довольно давно. С тех пор, как вы при мне сказали что-то вроде «сокол с места, ворона на место». Это малоизвестная поговорка, и мой агент, когда все случилось, во всех интервью ее повторял. Только наоборот: ворона с места, сокол на место! В том смысле, что наконец-то все стало на свои места и теперь ежу понятно: книгу написал не я, а некий достойный человек! – Алекс стиснул кулак. – Сначала я подумал, что это просто совпадение, а потом… А потом решил, что нет, не просто!.. Столько раз я слышал эту фразу, и только от одного человека. Ты даже в письмах что-то такое поминал про эту чертову ворону!..

Услыхав про письма, Стрешнев вдруг спросил с удовольствием:

– Хочешь, я тебе напомню, как ты называл меня в письмах?!

Не надо.

– Не на-адо?! Во Франции меня звали А. Эн. Седер! Уважаемый господин Седер, так ты меня называл в своих письмах! Уважаемый господин! Я был господин, а ты раб, просто раб, с которым я мог сделать все что угодно! И сделал!

У Алекса дернулся рот. А. Эн. Седер. Все правильно. Ему стало нечем дышать, он шагнул к окну и распахнул его. И потянул с шеи шарф.

Стрешнев следил за ним с наслаждением.

– Седер – фамилия моей матери. Стрешнев – отец. Но он бросил нас! Бросил, а потом приполз проситься обратно, и мать приняла. А я его ненавидел! Я всю жизнь его ненавидел! Но у него были связи! У него были такие связи, какие никому тогда и не снились, – кондовые, советские, крепкие связи в иностранных издательствах!

– Я знаю, – с трудом дыша, выговорил Алекс. – Он работал в ленинградской «Детской литературе».

– Вот именно. Только он не просто работал! – И Стрешнев сделал рукой неопределенный жест. Ему тоже, должно быть, было больно, потому что он скривился и руку перехватил. – Он ру-ко-во-дил этой самой поганой «Детской литературой». У нас с самого моего детства толклись какие-то писатели, и отец ими восхищался! Он их боготворил! Он хотел, чтобы я тоже писал, а я ненавижу писанину! И книги ненавижу тоже! Ненавижу!

– Тихо.

– Я уехал во Францию в поганенькое крохотное издательство, когда началась перестройка. Отец пристроил! – Стрешнев фыркнул. – Он мог бы пристроить меня куда угодно, но нет! У него, видишь ли, принципы, и мать проела мне плешь – ты должен быть благодарен, ты должен быть благодарен! За что?! За прозябание над чужими текстами, да еще на тарабарском языке?! Я ненавижу этот язык! И тексты ненавижу! Я все это ненавижу!

– Ненавидишь, – повторил Алекс, к которому постепенно возвращалось дыхание и вместе с ним любопытство.

Тогда, пять лет назад, он хотел и боялся увидеть человека, который… погубил его. И вот сейчас этот человек на стуле в его собственной комнате рассказывает, как именно он это сделал.

Судьба. Какая странная судьба.

– Ты сидел в издательстве, ненавидел свою работу, ненавидел всех, а потом появился я со своим романом.

– А потом ты, подонок! Ты прислал на рецензию свою писанину, и ее передали мне как самую бесперспективную! Я прочитал. И показал двум или трем отцовским приятелям из крупных издательств. И все стало ясно. Ух, как я вас всех ненавижу!

За окном метель мела, занавеску забрасывало на сторону, снег летел прямо в комнату. Алекс подставил лицо. Снежинки трогали кожу нежно, почти неосязаемо.

Трогали и погибали.

– Я отобрал у тебя все! Деньги, славу. И, главное, работу! Ты больше никогда ничего не напишешь! Ни-ког-да! Ты стал таким же, как я! Ты не способен написать ни строчки!

– Таким, как ты, я никогда не стану.

– Как я наслаждался! Я смотрел все эти телевизионные репортажи! Я хохотал, когда ты что-то пытался втолковать судье! Весь такой растерянный, бледный, дрожащий! Сопля зеленая!

Тут Стрешнев задумался на секунду.

– Я только не понял, – спросил он доверительно, – почему ты с крыши-то не прыгнул? Ты ж собирался! Ты даже мне писал об этом! Уважаемый господин А. Эн. Седер, я не понимаю, что происходит и как мне дальше жить! Ты никак не должен жить! Ты должен был покончить с собой.

– Ну, я не покончил.

– Дурак. Ты все мне испортил.

– Это точно.

Зазвонил телефон.

Алекс, не сводя со Стрешнева глаз, полез в карман и – первый раз в жизни безошибочно – достал мобильный.

– Алекс, я вспомнила про листок, – задыхаясь, сказала в трубке Маня Поливанова. – Ты в машине меня сбил, а сейчас я вспомнила! У Сашки Стрешнева в кабинете из книжки выпал листок с одной-единственной буквой «С»! И он меня за этот листок чуть не побил! Слышишь, Алекс?

– Слышу.

– Это что-нибудь значит, да?

– Я тебе перезвоню, ладно? – Он вдруг улыбнулся. – Твоя книжка спасла мне жизнь.

– Что?!

– Пока. Я перезвоню.

Он осторожно положил телефон на стол и спросил:

– Что было дальше?

Стрешнев пожал плечами:

– Ничего. Я вернулся в Москву миллионером. Все твои деньги я аккуратно получаю до сих пор, между прочим! Нет, конечно, с придурком, который исполняет роль настоящего автора твоего романа, приходится делиться, но это все такие мелочи! Пять процентов от того, что достается мне, а твоя книга чертовски хорошо продается!

– Заткнись.

– Нет, ты же спрашиваешь! – с веселым злорадством продолжал Стрешнев. – Мне нужно было отомстить. Ну, не мог же я не отомстить, согласись!

– Кому?..

– Старой карге.

– Анне Иосифовне?

– Ну, ты просто пророк! Конечно.

– Твой отец любил ее? И ушел к ней тогда?

– Да, черт возьми! – заорал Стрешнев. – Да! Ради нее он нас бросил!

– Но он же потом вернулся.

– Это уже не имело значения! Если б он был жив, я отомстил бы и ему тоже, но он благополучно помер, и осталась одна бабка! Бабка и ее драгоценное издательство! И я решил с ней покончить, и с ее издательством заодно. Я напросился к ней на работу, и она взяла меня, конечно, тоже из милости – бедный мальчик, ему надо помочь! Это я-то бедный мальчик, представляешь?! С твоими миллионами!

– Нет. Не представляю.

– Я ждал долго. Просто убить ее мне было неинтересно. Мне хотелось, чтоб она мучилась. И еще обязательно нужно было развалить это чертово издательство. Она все трясется над своей репутацией, все обхаживает сотрудников и писателей! – Слово «писатели» он выговорил как ругательство.

– Она подозревала тебя в чем-то, – сказал Алекс задумчиво. – Это точно. Она взяла меня на работу, и я сомневаюсь, что она ничего обо мне не знала, хотя Павел и утверждал, что не знает!

– Кто такой Павел?

– Павел Литовченко, владелец. Сын Анны Иосифовны. Ты не знал, что у нее есть сын?!

– Я плевать хотел на нее! И ее сына я видал в гробу! Мне нет до него дела. Я должен был отомстить ей, а не какому-то сыну!..

– И все же Анна Иосифовна тебя подозревала! Она оставила для меня среди прочих писем с угрозами листок с буквой «С», который ты стащил. Его никто не мог стащить, кроме тебя, и я стал думать, зачем он тебе понадобился. Просто листок. Просто буква. А ты его забрал. Почему? Она ничего мне не объяснила, и я не стал спрашивать – никакого листка к тому моменту уже не было! Она оставила мне подсказку. «С» – или Саша, или Стрешнев. Но ты же маньяк. Ты сразу решил, что этот листок тебе чем-то угрожает, и забрал его. Если бы ты его оставил со всеми остальными, я бы не стал подозревать тебя с самого начала!

Стрешнев исподлобья смотрел на него:

– А ты подозревал?

– Да. Сначала из-за сокола с вороной, а потом…

– Я-то тебя сразу узнал! Это ты меня никогда не видел, а я тебя – миллион раз. Я ничего не понял, откуда ты взялся на мою голову?! Я думал, может, бабка догадалась, хотя как она могла догадаться?! Тебя я тоже не мог убить, стали бы копать и докопались бы до А. Эн. Седера! Но зато я тебя избил! – У него на лице появилось мечтательное выражение. – Как это было прекрасно! Какой кайф. Ты корчился, хрипел, кровью харкал, а я тебя бил. С каким наслаждением я тебя бил!.. Я бы всех вас перебил, подонков!..

– Кем был тот человек в издательстве? Он же был не рабочим, да? У него оказались слишком дорогие и чистые ботинки. Тогда кто?

– Писатель! – весело ответил Стрешнев и захохотал. – Очко в мою пользу! Все-таки одного я прикончил!

– Зачем?!

– Да все за тем же! Он написал отличный роман и наотрез отказывался от рекламы! И ни с кем из редакторов он никогда не встречался! Я решил действовать по той же схеме. Только мне не пришлось бы оставлять его в живых – здесь у нас не Франция! Я хотел одним ударом решить все вопросы. Избавиться от идиота, заполучить его роман и навсегда испортить жизнь бабе-яге! Для этого всего только и требовалось – прикончить его в издательстве! Я его туда заманил и прикончил.

– Как ты его туда заманил?

– Ну, это было отдельное удовольствие. У него в романе как раз есть сцена, где герой переодевается и попадает на режимный объект по чужому пропуску. Я сказал ему, что так не бывает, и мы поспорили. Я привязался к нему как банный лист! Он настаивал, что это вполне реальная сцена! И я заставил его повторить в жизни все, что написано в его собственном романе!

– Ты его заставил?!

– Конечно. Это было легче легкого! Господи, это так интересно – манипулировать людьми, заставляя их делать то, что мне нужно! Я вытащил у Митрофановой пропуск, отдал ему, он раздобыл где-то какую-то форменную одежду. Он должен был дойти до определенной комнаты и оставить записку, что он там был. Ну, в качестве свидетельства!.. Я знаю издательство как собственную квартиру. И я был точно уверен, что никакие камеры меня не сфотографируют. Их там просто нет. Он дошел и записку оставил, идиот! Еще бы! Такая интересная игра!

– Пыль на металлической полке в одном месте была как будто стерта. Я знал, что там что-то лежало, конверт или листок. А потом его резко сдернули.

– Я же спешил все-таки! И кровь из него текла, а я не люблю крови.

– Ты умеешь обращаться с холодным оружием?

– Я готовился, – сказал Стрешнев самодовольно. – Я начал обдумывать план мести, когда отец ушел. Я знал, что рано или поздно с ним покончу.

Алекс помолчал.

– Убивать-то зачем? – спросил он тихо. В позвоночнике стало холодно. – Он бы, писатель этот, тебе еще, может, двадцать романов написал! А ты денежки бы получал. Впрочем, деньги тебе не нужны. У тебя полно моих! Тебе был нужен его роман, так? Ты издал бы его под своим именем и прославился. Как писатель, правильно?..

– Да! Да!!! Я! Я всю жизнь не мог связать двух слов! Для меня записка на бумаге – пытка, а для отца…

– Да, я понял. Для твоего отца писатели были почти что боги и небожители.

– Труп в коридоре! Прямо название для детектива! Старая карга слегла. Никто не работал. Все бились в истерике. Главное, его в лицо никто не знал, понимаешь?! И опознать не могли!

Алекс кивнул задумчиво.

Ненависть разъедает, как кислота.

Я мог бы стать таким. Или… не мог?

– Я сразу понял, что этот человек имеет какое-то отношение к издательству, иначе как бы он там оказался? И это никакой не рабочий – я все там осмотрел. У него руки… совсем не рабочие и слишком дорогие ботинки. И с Митрофановой все более или менее понятно, – выговорил Алекс, стремясь отделаться от мыслей о ненависти и кислоте. – Она позвонила, когда ты был рядом с ее домом, и ты быстро придумал сценарий убийства. Ты подъехал к ее дому, увидел машину Берегового и понял, что можно все свалить на него. А собаку ты всегда с собой возишь?

– Всегда, только на работу не беру, конечно.

– Почему она бегала возле дома? Я же ее видел! Ты не мог ее выпустить! Потом пришлось бы загонять обратно, а тебе время терять было никак нельзя! Почему она выскочила из машины?

– За кошкой, – буркнул Стрешнев. – Дура. Всему научил, а за кошками все равно гоняется!

– У Анны Иосифовны точно такая же собака. И у Надежды Кузьминичны. Это директриса тебе ее подарила?

– Да, чтоб им обеим сдохнуть! Она считала, что я… одинокий мальчик! А ее сука как раз принесла этих… как их… кутьков! Она всем и раздавала! Все добренькой прикидывалась!

– Митрофанова тогда открыла дверь не глядя, потому что была уверена, что пришел кто-то из вас, ты или Маня. Она не должна была тебя видеть, и ты одновременно позвонил в дверь и на ее домашний телефон. Она открыла и повернулась, чтобы ответить на звонок. Ты стал ее душить. У тебя что, не оказалось с собой ножа?

– Не оказалось, – признался Стрешнев. – Стал бы я ее душить, если б у меня был нож! Душить я не умею.

– На домашние телефоны, как правило, никто не звонит, кроме родственников и близких друзей, – задумчиво продолжал Алекс. – И это не могло быть простым совпадением. Слишком уж невероятная случайность, что позвонили именно в тот момент, когда она открыла дверь! И к ней никто в тот вечер не собирался, кроме тебя и Поливановой. Я сразу понял, что это кто-то из вас двоих, или ты, или она. И сумка на кухне! Ты думал, что задушил ее, и решил подкинуть пропуск – если будут искать, найдут два, и это еще больше все запутает. И еще запонки. Ты ведь тоже носишь запонки!

– А эта идиотка из русской прозы, – подхватил Стрешнев, – которая фотографии выложила, решила, что митрофановские! Катерина носит запонки, и я тоже! Если б я Митрофанову убил, никто бы не докопался! Но влез ты!.. На какой помойке бабка тебя выкопала?! – Он вдруг наклонился вперед и схватился за голову. – Зачем?! За что мне все это?! Ты мое проклятие, понимаешь?! Ты должен был сгинуть давным-давно, а вместо этого!..

Он вдруг резко поднялся и пошел на Алекса. В глазах у него плескалось безумие.

Только безумие, засасывающее, как черная дыра.

Алекс никак не мог оторваться от этой дыры.

– Алекс!!!

Короткий вопль, взблеск, удар и глухой стук.

– Елкин корень, – тяжело дыша, сказала Маня.

Нагнулась и посмотрела.

– Он жив, как ты думаешь?

Алекс закрыл глаза.

Но когда открыл, ничего не изменилось. На полу ворочался поверженный Стрешнев, а над ним, наклонившись, стояла перепуганная Маня с короткой лопаткой в руке.

Алекс подошел и вытащил у нее из руки лопатку.

– Где ты ее взяла?

– В багажнике. Я чищу ею снег, когда не могу выехать.

– Зачем ты приехала?

Она перевела дух.

– Ты сказал – приезжай.

– Я сказал, что перезвоню.

– Значит, мне послышалось.

– Маня!

Она боком села на диван. Щеки у нее горели.

– Ты не выключил телефон, – сказала она медленно. – Забыл, наверное. Ты вечно все забываешь.

– И путаю, – подсказал Алекс.

– И путаешь, – согласилась Маня. – А я все слышала.

– Ты приехала меня спасать, – подытожил он, и она кивнула. – Спасибо, – сказал он, подумав.

– Не за что.

Тогда он подошел, обнял ее и прижал к себе. И она обняла его, и стиснула, и стала тыкаться горячим лицом в его свитер, и тяжело задышала, собираясь заплакать.

– Не плачь, Маня, – попросил он.

– А что еще делать? – сдавленным голосом спросила она и обняла его еще крепче.

– Милицию вызывать.

Кошмар накрыл его с головой, и он ничего не мог с этим поделать. Как это часто бывает во сне, он был уверен, что не спит, и тем не менее спал и точно знал: единственное, что нужно, – это проснуться, и все кончится, но проснуться никак не получалось.

Ему снилось то, что уже было когда-то.

Та самая пресс-конференция, на которой он так и не смог оправдаться, только вопросы ему почему-то задавала Маня Поливанова, и он не знал, как на них отвечать, только чувствовал, что тонет, с каждой минутой вязнет все глубже и глубже, и спасения нет, и он пытается объяснить, что роман написал он, именно он, но ему никто не верит, и Маня не верит тоже.

Во сне ему было стыдно перед Маней, которая на него надеялась, а он так ее подвел… Он знал – во сне! – что она ждет от него каких-то решительных слов и еще более решительных действий, а он ничего не может, не знает как, и это уже было когда-то, и выносить это больше нет никаких сил и…

Он проснулся и понял, что плачет – от бессилия и злобы. Щеки были мокрыми, и подушка тоже, он пощупал.

– Который час?..

Этот вопрос был основополагающим во всех его кошмарах.

Даже во сне он понимал, что ответ на этот простой вопрос вернет его к действительности, в которой ничего ужасного происходить не может, но некому было ответить на его вопрос!..

– Который час?!

– Еще только шесть. Спи, не мечись.

– Маня?!

Она повозилась рядом, перевернула его мокрую подушку и улеглась на нее щекой.

– А ты думал кто? – Она сладко зевнула и еще немного повозилась, пристраиваясь. – Нам еще рано вставать. Твоя пресс-конференция только в двенадцать. Спи.

– Маня, я не могу спать. Мне приснился… какой-то дурацкий сон.

– Беда с вами, с гениями. – И она опять зевнула. – Ложись на бочок, я тебе песенку спою. Слушай. – И она запела протяжно и хрипло со сна. – Ах ты, волк-волчок, шерстяной бочок. Через ельник бежал, в можжевельник попал. Зацепился хвостом, ночевал под кустом.

Он ничего не понимал, то ли спросонья, то ли со страху перед предстоящей пресс-конференцией.

– Маня, – глупо спросил он, всматриваясь в уютную, теплую, глухую темноту, – это ты?..

– Это я, – отозвалась она. – А это ты?..

– Я не знаю, – признался он. – Я правда не знаю, Маня.

– Зато я знаю. Я только не понимаю, почему ты не спишь! Я тебе вчера вкатила две таблетки снотворного! Предполагалось, что ты проспишь хотя бы до десяти. А сейчас только шесть утра.

– Мне приснился… сон.

– Бог с ним, – пробормотала Маня Поливанова и обняла его тонкой, горячей со сна рукой. – На то они и сны, чтобы сниться. Давай-давай, ложись. Я тебе еще спою. На крайчике, на сарайчике две вороны сидят, обе врозь глядят. Из-за дохлого жука перессорилися…

– Маня, я туда не пойду.

– Куда?

– На пресс-конференцию.

– Не ходи. – Она притянула его к себе и поцеловала раз, а потом еще раз. – Отлично. Будем кофе пить, а потом в парк поедем. Нет, не поедем, потому что у меня книжка не сдана, и я писать буду, так что ты один здесь останешься куковать, а они там пусть как хотят…

– Маня!!!

– М-м-м?..

Она сопела в сгиб его локтя глубоко и свободно, и ему ничего не оставалось, только лечь рядом и слушать, как она дышит.

…Я не пойду ни на какую пресс-конференцию!.. Будет с меня. Я уже давал всевозможные интервью, когда на меня смотрели с любопытством, завистью и злорадством. Я сыт ими по горло. Да, я написал роман, и, может быть, он ничем не хуже предыдущего, но я просто не могу вынести мысли о том, что на меня уставятся десятки камер и сотни глаз, и еще вытянутся руки с диктофонами!.. Как же я ненавижу руки с диктофонами! В известной полицейской киношной формуле – все, что вы скажете, может быть использовано против вас!..

Я больше не хочу – «против». Я хочу только – «за» и точно знаю, что «за» быть не может. Я же «скандальный автор»!

Как вы начали писать и где вы берете сюжеты?!

И в каждом вопросе я буду чувствовать подвох. У кого вы украли этот роман? Вы писали сами или за вас старались «литературные рабы»? Как вы намерены вернуть себе доброе имя после всего, что было?

И это самое – «все, что было»! – не забудется никогда и будет преследовать меня, и я не справлюсь.

И Маня не справится, несмотря на то что ей кажется, что нет ничего проще!..

Впрочем, Маня любит все упрощать.

По ее, по-Маниному, выходит нечто вроде всем известной формулы – делай, что должно, и будь, что будет, а на остальное наплевать. Хорошо говорить ей, девочке из семьи знаменитого авиаконструктора, всегда и во всем успешной и защищенной семьей, как броней!.. Ей-то никогда не плевали в лицо и не говорили, что она воровка, и не упрекали в том, что она присвоила чужой труд и чужой талант!..

Все же ему хватило чувства юмора и справедливости – даже среди ночи, почти в бреду! – не упрекать спящую Маню в излишнем жизнелюбии и не обижаться на нее всерьез. И за то, что спит, и за то, что верит в него так безоговорочно и твердо.

Лучше б не верила, ей-богу. Было бы легче. Соответствовать ожиданиям всегда мучительно.

Кажется, он все-таки заснул, пригревшись около нее, потому что она его разбудила.

Он резко сел посреди разгромленной постели, и у него потемнело в глазах.

За окнами было светло и празднично. Может, от того, что весна началась?..

– Вставай! – Она была свежая, умытая и тоже праздничная. – Сейчас придет машина.

Потянулась и поцеловала его. Он отстранился.

– Какая машина?..

– Черт ее знает. Должно быть, «Мерседес». А может, и нет. Какая тебе разница?

– Который час?..

– Без четверти десять.

– Без четверти десять чего?!

– Утра, болван! У тебя пресс-конференция в двенадцать.

– Я не поеду, – твердо сказал Алекс и опрокинулся обратно, в развал подушек. – Глупости. Зачем это нужно?..

Он точно знал, что поедет, и, кажется, Маня знала тоже.

– Как хочешь, – сказала она и пожала плечами. – Анна Иосифовна без тебя справится, и Катька не подведет. Ты уже все сделал, роман написал, а дальше как знают.

– Вот именно.

– Но все равно вставай. Я тебе ванну налила. Кипяток, как ты любишь! Царь велел себя раздеть, два раза перекрестился, бух в котел – и там сварился! Иди, а то остынет.

Ворча, как старый облезлый пес, он выбрался из постели, посмотрел с сожалением – почему нельзя в нее вернуться и провести там весь день?! – и поплелся в ванную.

Маня в самом деле налила ванну почти до краев. И добавила какой-то сладко пахнущей пены, похожей на безе. Ее облака перехлестнули через бортик, когда он сел в воду.

Он сел, закрыл глаза, поднял руку, облепленную пеной, похожую на лапу снеговика, зачем-то понюхал – пахло хорошо – и позвал:

– Ма-аня! Ма-ань!..

– А?..

– Я никуда не поеду.

– А?!

– Подойди ко мне.

Она не шла довольно долго. Он лежал в пене, закрыв глаза, и вспоминал, как первый раз попал в этот дом и думал, что здесь ему всегда будет просто.

С тех пор прошло много месяцев, и ему никогда не было просто. Зато всегда было хорошо. Так хорошо, что он – как писатель! – ни за что не решился бы описать это словами.

Не существовало и не могло существовать таких слов.

– Ты меня звал?

Он разлепил веки.

Маня Поливанова сидела на бортике старорежимной немыслимой ванны на львиных лапах, стоявшей совершенно нелепо посреди ванной комнаты и занимавшей очень много места. В руках у нее был серебряный поднос с ручками, а на подносе высокая запотевшая бутылка и два бокала.

– «Вдова Клико», – сообщила Маня и показала подбородком на бутылку, руки-то у нее были заняты. – Пушкин очень любил, Александр Сергеевич! В Михайловскую ссылку Иван Пущин привез ему несколько бутылочек именно «Вдовы», и они на троих с няней Ариной Родионовной распили…

Алекс сел так резко, как давеча в постели, и на каменный пол выплеснулось немного душистой и плотной пены, похожей на пирожное безе.

– Это шампанское, – зачем-то объяснила Маня Поливанова и пристроила серебряный поднос на край немыслимой ванны. – Для тебя. Черт с ней, с пресс-конференцией, но роман-то ты написал! И вот говорю тебе как читатель – это превосходный роман! Ничего лучшего я не читала давно, клянусь тебе!..

– Ты не можешь судить, – пробормотал он, не в силах оторвать взгляд от подноса. Никто и никогда не приносил ему шампанское в ванную! – Ты необъективна.

– Конечно, я могу судить! – И легкомысленная Маня махнула рукой. – Говорю тебе и как читатель, и как писатель, роман превосходный. И давай мы за это выпьем. За твой роман. За твой талант. За то, что ты лучше всех.

– Я не лучше! – заорал Алекс. Нужно же было как-то защищаться. – Тебе так кажется, потому что ты в меня влюблена!!!

– Ну, если б ты был идиотом и бездарью, – сказала Маня совершенно хладнокровно, – я бы в тебя не влюбилась. Это уж точно.

– То есть ты влюблена в автора «Запаха вечности» и «Очень странной истории», а не в меня?

Она сосредоточенно разливала ледяное вино в высокие юбилейные бокалы. Оно пенилось и переваливало через край, как безе из ванны.

– А что, – осведомилась она, разлив, – этот автор, в которого я влюблена, не ты?..

Алекс не нашелся что ответить.

Как раз потому, что автором был именно он.

– За тебя! – провозгласила Маня, подняв бокал. – За то, что ты лучший. За то, что с тобой так интересно. За талант, если на самом деле имеет смысл за него пить.

И они выпили залпом – Маня, сидящая на бортике, и Алекс в ванне.

– Я все равно не поеду, – сказал он, выдохнув. – И не уговаривай меня.

– Не буду я тебя уговаривать. Не езди.

Она налила еще по бокалу, чокнулась с ним, провозгласила:

– Ну, будем здоровы!.. – и стала сосредоточенно стаскивать майку, на которой белыми, слегка вытертыми буквами было написано «Divided we’ll stand».

Алекс эту майку обожал.

– Что ты делаешь? – глупо спросил он, когда она принялась за джинсы. Как будто непонятно, что она делает!

Царственным жестом голая Маня Поливанова протянула ему руку. Он сжал ее своей, горячей, мокрой и скользкой, и смотрел, не отрываясь.

Зрелище того стоило.

Маня переступила через высокий борт, величественно опустила себя в воду – пена беззвучно поднялась горой и закрыла от него все самое интересное.

Он облизнул внезапно пересохшие губы, и Маня, устроившаяся у него на коленях, потянулась за бокалом и подала ему.

Он принял бокал, не отводя от нее глаз.

– За тебя, – очень серьезно сказала она. – За то, что ты написал превосходную книгу. И мне ли не знать, как трудно она тебе далась!

– Легко, – выговорил он с усилием. – Я так давно ничего не писал, что писалось легко. Кроме того, мне было о чем рассказать.

– Ну да, – то ли согласилась, то ли не согласилась Маня. – Легко, конечно.

Она допила, перегнулась через край, поставила бокал на залитый пеной каменный пол и, вытянувшись, легла на Алекса. Прямо перед его носом оказались ее пунцовые щеки и близорукие восторженные глазищи, а под руками скользкие бока и груди, прижимавшиеся к нему, а где-то там дальше длинные ноги, которыми она время от времени взбрыкивала, как жеребенок.

Или как дельфиненок, раз уж они в воде?.. Или как русалка?.. Или у русалок хвосты, а не ноги?..

Он ничего не соображал. Совсем.

В голове шумело то ли от «Вдовы Клико», любимого напитка Пушкина Александра Сергеевича и его нянюшки Арины Родионовны, то ли от горячей воды.

Или от любви?..

Ладонями он с силой провел по Мане сверху вниз, куда только смог достать, и определил совершенно точно, что никакого хвоста нет, а есть гладкое и сильное женское тело, разгоряченное и ждущее – его.

Только его одного.

Маня потянулась повыше, кожа скользила по коже, и это было так остро, что он замычал тихонько – от отчаяния, от возбуждения, – и серьезно поцеловала его в губы. Потом сделала сильное движение, выпрямилась, закинула за голову руки, и он понял, что это – подарок.

Маня подарила ему себя этим утром.

Когда все закончилось, она упала на него, и растеклась по нему, и пристроила голову на грудь, хотя это было очень неудобно – вода немедленно попала ей в нос, она зафыркала, захрюкала и села, рассматривая его, как ему показалось, с изумлением.

Это изумление почему-то привело его в восторг, он взял ее за уши, притянул к себе и сказал то, что хотел сказать, – по-французски.

– Я ничего не поняла, – сообщила Маня, когда он замолчал. – Но это было красиво.

Они еще полежали, обнявшись, в почти пустой ванне, из которой только что расплескали всю воду, а потом она вдруг завопила, что он сейчас опоздает и все пропало!..

Тут они заспешили так, как будто на них надвигалось цунами и непременно нужно успеть забраться на самый высокий холм, и волна поднимается на горизонте, и неба уже нет, и непонятно, куда бежать и в какой он стороне, этот самый высокий холм!

– Где мой портфель?

– На вешалке.

– А паспорт?

– Зачем тебе паспорт?.. Сначала рубашку надень, а потом пиджак! Не наоборот!

– Где мой паспорт?

– В портфеле.

– А портфель?..

– На вешалке. Снимай, ты надел ее наизнанку.

– Да какая, к черту, разница!..

Он еще некоторое время метался по квартире, совершенно бессмысленно, а Маня бегала за ним с феном, уверяя, что он непременно простудится, если пойдет с мокрой головой, а он орал, что и так ужасно опаздывает, а Маня, не выпуская фена из рук, возражала, что без него все равно не начнут, и в конце концов она все-таки загнала его на первый попавшийся стул и стала сушить ему голову, а он уворачивался и вырывался – если бы не вырывался и не уворачивался, она бы высушила его в два раза быстрее!..

И тут в дверь позвонили.

Маня выключила фен, сразу стало сокрушительно тихо, и они посмотрели друг другу в глаза – как перед боем.

– Ну что? – спросила она, помолчав. – Откроем или спрячемся?..

Он посидел еще секунду, осознавая, что время вышло и отступать некуда, а потом решительно поднялся.

Позвонили еще раз.

– Да, – сказал он сам себе. – Я слышу.

И пошел открывать.

Маня проводила его взглядом.

– А я за вами, – громко заговорили из прихожей. – Только нам поторапливаться надо, там опять борьба с пробками, и набережные все стоят, и Садовое, а нам бы как раз по набережной проскочить…

Маня вышла в коридор.

Приехавший незнакомый водитель толковал про то, как «проскочить» и где бы «потолкаться», только не слишком долго, и с пробками беда, а если в объезд по той стороне, то очень долго выйдет, Каменный мост наверняка стоит!..

Она почти ничего не слышала, смотрела только на Алекса, который сосредоточенно обувался. У него горели щеки, и волосы лезли в глаза, и он нетерпеливо откидывал их, заправлял за уши, но они все равно падали, и Маня подумала отстраненно, как хорошо, что ей удалось его высушить.

Никогда в жизни она так не волновалась.

Он надел пальто и посмотрел на нее.

– Где мой портфель?

Маня подошла и сняла портфель с вешалки.

Он пристроил его на плечо.

– Ну… все?

Маня кивнула.

– Говорят, там народу тьма, – наддавал на заднем плане водитель, – хорошо, у нас пропуск на стоянку заказан, а то бы еще место полчаса искали, а так, что же, заедем прямо под шлагбаум, и хорошо. В нашем издательстве в плане организации никаких проколов нету, а то, знаете, бывает, все перезабудут, а нам потом место ищи! Если б еще с пробками не бороться, так и совсем хорошо…

Алекс отвел глаза от Мани – как будто расцепились сцепленные руки – и шагнул на площадку. Водитель, не переставая говорить, вышел за ним, дверь захлопнулась, и Маня осталась одна.

Очень медленно поднесла кулачок к зубам и укусила.

Они договорились давным-давно, что на пресс-конференцию она не поедет. Невозможно, если она услышит, как его будут спрашивать о том самом романе и как вышло, что он его украл или у него украли!.. А он точно знал, что спросят.

…Я двух слов не смогу связать, если ты будешь сидеть и слушать! Поняла?..

…Конечно, поняла. Что ж тут непонятного?..

Маня Поливанова еще какое-то время постояла под дверью, потом вернулась в ванную и стала задумчиво собирать с пола воду банным полотенцем. Воды было много, и полотенце моментально стало очень тяжелым.

Зазвонил телефон.

Она швырнула полотенце в раковину и долго и бестолково искала телефон, который оказался почему-то на кровати, под одеялом.

– Я сказал тебе, что ты не могла придумать лучшего подарка. Ты подарила мне себя, – в ухо ей выговорил Алекс. – Я сказал, что ты защищаешь меня со всех сторон. Мне на самом деле ничего не страшно, потому что есть ты. – Он передохнул. – Еще я сказал, что всегда очень боялся обыденности. С небес на землю, понимаешь?.. И оказалось, зря боялся! Дело не в обыденности, а в том, что мы есть, здесь и сейчас. Могло быть и хуже. Ты могла родиться за триста лет до или на триста лет позже!..

– Или ты.

– Или я, – согласился он. – По-французски все это проще сказать, чем по-русски, но я хочу, чтоб ты знала.

И положил трубку.

Маня Поливанова подумала немного, швырнула телефон обратно на кровать и стала собираться.

Конференц-зал РИА «Новости» не вместил всех желающих – еще бы, такая сенсация!.. В «культурной жизни» давно не происходило ничего, что могло быть так интересно широкой публике. Одних только иностранных новостных агентств с камерами Митрофанова насчитала шесть, а когда подъехали японцы, перестала считать и только горделиво посматривала по сторонам – знай наших!..

Вот вам и русская литература! Вот вам и издательство «Алфавит», где совсем недавно происходили странные и угрожающие события!

Даже конкуренты явились полюбопытствовать, правда ли, что Анна Иосифовна заполучила сенсацию и «писателя номер один», и оказалось, все правда, черт побери!..

Этот самый писатель держался немного скованно и отстраненно, но на вопросы отвечал подробно и обстоятельно и не дрогнул, даже когда стали спрашивать про «Запах вечности».

– Правда ли, что ваш бывший литературный агент оказался замешан в преступлении и сейчас содержится под стражей?

– Почему пять лет назад вы не смогли доказать собственное авторство?

– Как вы относитесь к тому, чтобы провести сравнительную экспертизу текстов обоих романов?

Анна Иосифовна сидела рядом с ним за столом, уставленным микрофонами и диктофонами так густо, что странно было, почему они не валятся на пол, и на каждый его ответ легонько и одобрительно кивала, как учительница, которая принимает экзамен у любимого ученика.

– Как получилось, что между первым и вторым романом прошло столько лет, если допустить, что они оба ваши?

– Знает ли ваш французский правообладатель, что новый роман вы написали для русского издательства?

– Намереваетесь ли вы подать в суд и требовать всех положенных вам выплат, если будет доказано, что автор «Запаха вечности» именно вы?

У Митрофановой от возбуждения стало холодно в позвоночнике и как-то странно покалывало в кончиках пальцев. Время от времени она подносила пальцы к глазам и рассматривала их, не находя ничего особенного.

В конце концов к ней протолкался высокий лохматый парень, смутно знакомый.

– Моя фамилия Столетов, нас Володька Береговой знакомил, помните?..

Митрофанова приложила палец к губам. Алекс отвечал на вопрос «Франс-пресс», по-французски говорил легко, не задумываясь, в зале все внимали с благоговением, и кто понимал, и кто не понимал!

Дэн еще понизил голос:

– Я из журнала «День сегодняшний». Знаете такой?

Митрофанова кивнула.

– Слушайте, устройте нам с ним эксклюзивное интервью, а?.. По старой дружбе! Я ж понимаю, что этого Лорера сейчас на части порвут! В релизе написано, что эксклюзивов не будет, только прессуха для всех, но я вас прошу, а?..

Полгода назад Митрофанова отказала бы – совершенно точно! – и еще упивалась бы сознанием собственной власти.

Сегодня она сунула Дэну в руку визитную карточку, потянулась к его уху – ему пришлось сильно скособочиться на одну сторону, – и прошептала:

– Позвоните мне. Там все телефоны всамделишные. Я с ним поговорю.

Дэн закивал с благодарностью.

– А согласится? Он вменяемый? Или… примадонна?

– Может, и невменяемый, но точно не примадонна!

Пошел второй час пресс-конференции, а вопросы все не кончались:

– Где вы намерены жить, в России или во Франции?

– «Запах вечности» – это своего рода новый жанр. Мистический детектив с серьезным философским уклоном. В каком жанре написана «Очень странная история»?

– Согласитесь ли вы на экранизацию, если она будет предложена?..

Анна Иосифовна продержалась еще минут сорок, а потом взяла бразды правления в свои руки.

– Уважаемые дамы и господа, друзья и коллеги. Наша пресс-конференция подходит к концу. Да-да, к сожалению! – Она повысила голос, потому что в зале поднялся гул, и улыбнулась самой милой из своих улыбок. – Господин Лорер, издательство «Алфавит» и я благодарим вас за то, что почтили своим присутствием наше мероприятие. Мы приглашаем всех на фуршет, где мы сможем продолжить общение в более приватной обстановке.

По всему залу полыхнули вспышки.

Алекс выдохнул и на секунду прикрыл глаза.

– Последний вопрос! – так громко закричали откуда-то из задних рядов, что вся толпа журналистов оглянулась, а Анна Иосифовна прищурилась и вытянула шею. – Можно?!

– Да, конечно, – тоже громко сказал Алекс в микрофон. – Задавайте.

Маня Поливанова, писательница Покровская, поднялась, очень высокая, очень официальная и очень деловитая.

Такая родная, что его как будто стиснутое кулаком сердце расправилось, освободилось и понеслось вскачь.

– Ну, значит, так. – Она поправила очки и улыбнулась ему. – Вопросы у меня вот какие. Как вы начали писать и где вы берете сюжеты?

Неразрезанные страницы

Глядя на эту мрачную картину, Муми-тролль думал о том, как, должно быть, боялась Земля этого приближающегося к ней огненного шара. Он думал о том, как сильно любил все это: лес и море, дождь и ветер, солнце, траву и мох. О том, что жить без всего этого было бы невозможно. Но потом он вспомнил о маме и решил, что она знает, как всё это спасти.

Туве Янссон. «Комета прилетает»

– Але! – глупо сказал он, как будто в телефон, и помолчал, прислушиваясь. – Але, есть кто живой?..

Дом ничего не ответил, только где-то вдалеке сильно стукнуло, словно с размаху отворилась оконная рама.

Тишина, до этой секунды вполне мирная, вдруг стала угрожающей.

– Але! Извините, пожалуйста, у вас не заперто!

Оглядываясь через плечо на приоткрытую дверь, Владимир Береговой двинулся по темному коридору на свет.

Странное дело. В комнате тоже никого не было, а окно действительно оказалось распахнутым. Из него тянуло холодом и запахом талого снега, и слышно было, как с крыши капает – бодро, по-весеннему!..

И никого. Владимир подошел и прикрыл створку.

…И что теперь делать? Вот друг Столетов втравил в авантюру, спасибо ему!

А домишко ничего себе! Справный такой домишко. Береговой вытащил из заднего кармана джинсов телефон, нажал кнопку и огляделся. Стены как пить дать из карельской березы, а может, напротив, из сибирской лиственницы, он не слишком разбирается в породах дерева, но – здорово красиво!..

Телефон прогудел ему в ухо. Би-ип. Би-ип.

И еще рога! Раз, два, три – он повертел головой, – четыре пары, о как!.. Должно быть, хозяин уважает рогатых и сохатых, едва завидев, сразу всаживает в них заряд с дробью, заваливает, а рога откручивает и присобачивает на стены.

Би-ип. Би-ип.

В камине пылал веселый огонь. Вот чего Береговому всегда не хватало!.. Нет, не камина, какой там камин на восьмом этаже новостройки, где он жил, а настоящего огня! В деревне, куда он ни разу не ездил с тех пор, как заболела мать, первым делом затоплялась печка, и так сразу делалось уютно, тепло, славно! И хотелось сидеть возле этой печки, греть руки, помешивать кривой кочергой трескучие веселые полешки!

– Але, – нетерпеливо сказал ему в ухо телефон голосом лучшего друга Столетова. Голос был приглушенный, словно из-под стола. – Чего тебе? Говори быстрей, я на совещалове!

– Дэн, похоже, тут нет никого!

– Где?!

– Да в доме у этого твоего!.. Куда ты меня послал!..

Окно вдруг опять распахнулось, как будто дернуло сквозняком. От резкого звука Владимир Береговой вздрогнул, уронил прижатую плечом трубку.

Трубка глухо стукнула в ковер и покатилась. Береговой бросился, подобрал ее и опять прижал к уху.

– Слышь, Дэн, я приехал, а тут никого!

– Ну и хрен с ним! В почтовый ящик сунь, и все дела! Самое главное – передать! Считай, ты передал! И не звони, у нас тут та-акое!..

Дэн Столетов работал в журнале «День сегодняшний», и там у них то и дело случалось та-акое…

– Да нет, ты не понял! Ворота открыты, и дом тоже, только нету никого…

Но Столетова в телефоне уже не было. Втравить друга Владимира в авантюру – это он запросто, это он легко. А вот помочь советом – так он на совещалове и некогда ему!..

Мимо рогов, растопыренных в разные стороны, мимо темных, лаково поблескивающих картин, на которых были изображены мертвые утки, мертвые кролики и мертвые куропатки, кажется, такие картины называются натюрмортами, он вернулся в прихожую – какая, к черту, прихожая, зал размером с его квартиру! – пристроил пакет на кресло, потом подумал и переложил на комод, поближе к выходу.

Постоял, прислушиваясь, и сказал громко:

– Ну, на всякий случай до свидания!

Дом ничего не ответил, но Береговому вдруг показалось, будто кто-то наблюдает за ним из темноты – так пристально, что заломило в голове.

Он быстро оглянулся.

Никого.

…Нужно убираться подобру-поздорову! Что-то здесь не так.

Береговой шагнул на крыльцо и как следует прихлопнул за собой дверь – дом будто вздрогнул, но ощущение, что за ним наблюдают, никуда не делось.

На улице было очень сыро, как бывает только ранней весной, когда снег уже осел и потемнел, но еще не растаял, и кругом журчит и капает, и что-то словно двигается и дышит, оживая, и острый холодный воздух пахнет весной даже по вечерам!..

И темно так, как никогда не бывает зимой, когда ночи морозные, ясные!..

Стоп. Темно не потому, что весна, а потому, что свет не горит.

Когда Береговой шел к дому, вдоль дорожки горели фонари, и он был этому рад. Кругом стояли глубокие лужи, и он то перепрыгивал, то обходил их, благословляя эти самые фонари!

Пока он был в доме, кто-то выключил свет.

…Или он сам погас?

Нужно уезжать. Нужно немедленно уезжать отсюда.

Почти ощупью Береговой спустился с крыльца, наступил в воду, сразу и обильно плеснувшую в ботинок, и двинулся по дорожке к воротам. В ботинке теперь отчетливо чавкало.

Машина осталась у забора, заезжать на участок он, разумеется, не стал, несмотря на то что ворота стояли настежь, и сквозь причудливое чугунное литье ограды Береговому уже был виден ее полированный бок. Там, за забором, фонари горели синим уличным светом.

Сейчас он дошлепает по лужам до этого света, милого своей привычностью, распахнет дверь, плюхнется на сиденье, приемник запоет, двигатель заурчит и…

И тут Береговой споткнулся, ноги разъехались, он бухнулся коленями и животом в лужу, ткнулся лицом. Мокрый снег моментально набился в рукава и даже в рот!

Отплевываясь, он неуклюже пополз, встал на четвереньки, по-собачьи встряхнулся и замер.

Поперек дорожки лежал человек, о которого он и споткнулся. Прямо перед носом Берегового было лицо, синее от света дальнего фонаря, с черными впадинами глаз и висков.

Человек был абсолютно, непоправимо мертв.

Медленно, словно во сне Береговой дотронулся пальцами до ледяной щеки и отдернул руку.

Какой-то посторонний, монотонный звук протыкал сознание:

– А-а-а… А-а-а…

Звук был отвратительный настолько, что Береговой понял: его немедленно вырвет, если он не прекратится сейчас же, и тут только сообразил, что звук издает его собственное горло. Это он сам тихо и страшно воет на одной ноте:

– А-а-а…

Тут он вскочил, попятился, с ужасом глядя на тело, повернулся и бегом, скользя и чуть не падая, бросился к воротам, к чугунным завитушкам забора, к спасительному свету.

Быстрей, быстрей!.. Бежать, спасаться, как можно быстрее!..

Он добежал почти до ворот и остановился.

Нагнулся, зачерпнул немного грязного снега и поел. Зачерпнул еще и вытер лицо. Щеки моментально заледенели.

Нужно вернуться.

Вернуться и посмотреть… что там.

Посмотреть и как-то помочь.

Береговой и так знал, «что там» и что помочь ничем нельзя, но он должен был вернуться.

Он постоял, изо всех сил стараясь дышать. Ему казалось, что, если дышать ровно, тошнота, залепившая горло, отступит.

Он оглянулся через плечо – тело лежало поперек дорожки темной горкой – и перевел взгляд на свою машину, совсем рядом.

Бежать и спасаться нельзя. Уже поздно бежать и спасаться.

Он повернул назад.

И вся жизнь Владимира Берегового повернула невесть куда в эту самую секунду, но он еще не знал об этом.

Он шел сначала медленно, потом заспешил, подбежал, присел на корточки.

– Как вам помочь? – шепотом спросил он у трупа. – Вы живы?..

И потянул за рукав.

Следом за его движением тело подалось, голова перекатилась – Береговой отпрянул, потерял равновесие и снова плюхнулся в лужу.

Длинные волосы, казавшиеся голубыми, шевельнулись как-то сами по себе. Черная неровная дорожка разделяла их, словно пробор.

Это не черная дорожка, медленно подумал Береговой. Это красная кровь. Она течет из головы, и волосы намокли от крови.

Лицо совсем молодое, безмятежное, как будто довольное чем-то. Разве у трупов бывают… довольные лица?!

– Помогите, – проскулил Владимир Береговой, начальник IT-отдела издательства «Алфавит», заехавший по просьбе друга Дэна Столетова в незнакомый дом, чтобы передать журналы, и оказавшийся один на один с трупом молодой женщины. – Помогите…

Помочь было некому.

И он решил, что тело нужно непременно перенести в дом.

Перенести в дом, вызвать ментов и «Скорую», – и может быть, может быть, еще как-то удастся ее спасти?!

Несколько раз примерившись, он кое-как взгромоздил на руки тело девушки, очень тяжелое и очень холодное. Голова откинулась, свесились голубые волосы, залитые черной кровью, открылась неожиданно тонкая шейка, и Береговому показалось, что голова сейчас оторвется. Он перехватил тело и понес, очень медленно и осторожно, то и дело сглатывая тошноту и стараясь не смотреть.

Однажды в Завидове он нашел под крыльцом мертвую лягушку. Тогда он совсем маленький был. Лягушка лежала на спине, растопырив мертвые лапки, и у нее было точно такое же белое, отвратительно вытянутое горло.

Он взобрался на крыльцо и ударил ногой в дверь.

– Эй! Откройте! Помогите мне!

Никто не отозвался, и он ударил еще раз, а потом еще, и потом уже стал колотить не переставая.

Он колотил и точно знал, что никто не откроет. В доме с рогами и картинами, на которых были мертвые кролики и куропатки, никого нет.

Береговой повернулся боком, нашаривая ручку. Голова трупа глухо стукнулась в дверь, перевалилась на другую сторону, уткнулась в его куртку, и он чуть не уронил свою ношу.

Кое-как извернувшись, он надавил локтем, ударил ногой, дверь распахнулась, и Владимир втащил тело в прихожую, где давеча оставил журналы, и приткнул его на светлый диван. Голова свесилась, и он поправил ее, изо всех сил стараясь не смотреть.

– Помогите, – очень тихо попросил он неизвестно кого. – Помогите мне!

Нужно вызвать врачей и этих… которые занимаются такими вещами. Он позабыл, как их называют.

Надо как-то получше устроить тело на диване – вдруг оно еще живое?.. Шансов почти нет, но все-таки вдруг?.. Доктор Николай Давыдович, лечивший мать, говорил, что убить человека не так-то просто! Может, и эта девушка… еще пока не умерла?!

Береговой шарил по своим карманам, выворачивая и почти раздирая подкладку, искал телефон.

Аптечка. Нужно принести из машины аптечку и перевязать его… ее. Он взглянул мельком, продолжая ожесточенно шарить по карманам. Никаких ран не увидел, но волосы были в крови, ему показалось, что крови стало больше.

Телефон все никак не находился.

– Я сейчас, – сказал Береговой трупу. – Я только до машины и обратно. Ты… потерпи немножко.

Выбежав на крыльцо, он испытал облегчение.

Странное дело, мир не перевернулся, жил прежней весенней бодрой жизнью. Капала вода с крыши, горел фонарь на улице, мокрый снег обрушился по водосточной трубе, прогрохотал совсем рядом с ним.

Если мир устоял, может, все не так страшно?.. Может, еще и обойдется?..

Он добежал до машины, зачем-то распахнул водительскую дверь, выругался и полез в багажник. Одной рукой он раскапывал аптечку, а другой все шарил по карманам в поисках телефона, но тот как в воду канул.

На дорожке Береговой опять поскользнулся, замахал руками, выронил аптечку, подобрал и влетел в дом.

Дыхание остановилось, и сердце, кажется, остановилось тоже.

В прихожей, размером с его московскую квартиру, все было по-прежнему. Вот рога на стенах. Вот комод со стопкой журналов, которые он привез. Вот белый диван.

Только на диване никого нет.

Как в кошмаре Береговой подошел поближе. И нагнулся. И заглянул за диван.

Тело исчезло.

Диван был абсолютно пуст и чист.

Владимир провел рукой по обивке – влажная. Значит, тело здесь все-таки лежало и оно не было видением или галлюцинацией!

И тут Владимир Береговой, начальник IT-отдела процветающего издательства «Алфавит», заехавший по просьбе друга в незнакомый дом, чтобы передать журналы, понял, что этот исчезнувший труп и есть самое худшее, что только могло с ним случиться.

Он закрыл и открыл глаза. Странная штука, он как будто надеялся, что труп вернется на место.

Но он не вернулся.

Береговой постоял еще секунду, вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, дошагал до своей машины – водительская дверь так и стояла настежь, – сел и запустил мотор.

Ему было холодно, и он на полную мощность включил отопитель, который сразу бодро загудел.

Береговой развернулся, вырулил и двинул по поселковой улице – очень аккуратно. Мысль о том, что мир по-прежнему существует, не рухнул и не лежит в руинах, не отпускала его.

Вон кто-то заезжает в ворота. А там за забором горят веселые огоньки и бегает большая собака. А по проулку прогрохотал грузовичок с затейливой надписью «Доставка воды».

Береговой выехал на освещенное многополосное шоссе.

В голове было пусто, просторно и холодно.

Что-то все время мешало ему, тыкалось в живот и ребра, и он в конце концов сообразил, что на коленях у него лежит аптечка.

Аптечка на коленях – непорядок. Нужно переложить.

Он принял вправо, приткнулся к обочине, включил аварийку и выбрался из машины.

Аптечка должна быть в багажнике, откуда он ее и достал.

Он обошел свою машину и распахнул багажник.

Аптечка вывалилась из рук и ускакала на проезжую часть.

Береговой стоял над распахнутым багажником и рассматривал скрюченный труп.

Труп мужчины в темном костюме и лакированных ботинках. Брючина задралась почти до колена, и была видна белая, сильно оцарапанная нога.

Знаменитая писательница Маня Поливанова – псевдоним Марина Покровская – только что поругалась с издателем, вернее, издательшей, и ей срочно требовались утешения и кофе со сливками и сахаром.

Анна Иосифовна, генеральная директриса издательства «Алфавит», обожавшая своих писателей и носившаяся с ними как с малыми детьми или как с писаной торбой, присочинила Маня, любившая сравнения, на этот раз была строга, если не сказать – резка и неумолима.

Так, что даже обращалась к Мане на «вы» – худшее из наказаний!..

В лифте Поливанова втиснулась в самый угол и почти с головой нырнула в портфель, изрядно потрепанный и очень любимый, словно собираясь в нем отсидеться, чтоб никто из сотрудников не видел ее удрученной физиономии и глаз, красных, как у кролика.

Вот еще только разреветься не хватает!

– Здрасти, Марина Алексеевна!

– Манечка, привет!..

В лифт впорхнула стайка редакторш отдела женской литературы, видимо возвращавшихся с обеда. Они были сытенькие, раскрасневшиеся, а одна везла плюшки, завернутые в салфеточку. В лифте сразу запахло домашней сдобой, и от этого Мане стало совсем невмоготу.

Домой хочу. Я хочу домой, на диван. Рыдать и убиваться над своей загубленной жизнью. А здесь меня никто не любит, никто не жалеет и даже Анна Иосифовна называет на «вы»!..

Слезища капнула в портфель, и Маня шмыгнула носом.

– Марина Алексеевна, вас Екатерина Петровна искала…

– Знаю я, – грубо перебила Маня, и редакторши удивленно притихли.

Писательница Покровская всегда была весела и расположена к людям, и в кулуарах ее называли «душа Тряпичкин».

Выйдя из лифта, Маня двинула было в сторону «Чили» – так в издательстве «Алфавит» именовалось уютное и просторное помещение в восточном вкусе на первом этаже, где можно было поговорить, прочитать не слишком обременительные бумаги, где настоящий турок варил настоящий кофе, стояли удобные диваны и необыкновенные низкие столы, сделанные умельцем-краснодеревщиком на заказ. Анна Иосифовна обожала все «настоящее» и «подлинное» и никогда на это самое «подлинное и настоящее» не жалела денег.

Маня собралась туда в расчете на темный угол и кофе со сливками, но поняла, что в данный момент терпеть не может свое издательство и «Чили» терпеть не может, особенно претенциозность этого названия, кажется произошедшего от модного словечка «chill-out». Никто толком не знает, что оно означает, но – красиво, черт побери!..

Красивости в духе Анны Иосифовны в данный момент Маню бесили.

Не пойдет она ни в какое «Чили», сядет в машину и уедет домой. И больше в издательство ни ногой до тех пор, пока…

– Маня, я тебя ищу! Ты же давно приехала и пропала!

– Я не пропала, – буркнула Поливанова.

Екатерина Митрофанова, заместитель генеральной директрисы, второе лицо в королевстве под названием «Алфавит», профессионал и знаток издательского дела, подхватила писательницу под руку.

Маня терпеть не могла ходить «под ручку». Она сразу чувствовала себя слишком большой и неповоротливой, как танк, к броне которого прицепилась бабочка.

Она вытащила руку и сказала, что уезжает.

– Как?! – поразилась Митрофанова. – Нам поговорить надо! А пальто твое где?

Да. Пальто осталось в приемной Анны Иосифовны на шестом этаже.

Ну и черт с ним!.. Не пойдет она за пальто!

– Маня, что ты такая злая? С Алексом поругалась?

– Я не злая.

– Пойдем кофейку попьем.

– Мне некогда.

– Вы поссорились, да? С Алексом?

– Я ни с кем не ссорилась, – отчеканила Поливанова. – Отстань от меня.

Митрофанова помедлила секунду, а потом снова твердо взяла ее под локоть.

– Мне нужно тебе кое-что сказать. Насчет твоей книжки.

На этот раз Маня руку вырвала.

– Мне уже Анна все сказала! И что я рукопись задерживаю, и что людей подвожу, и что я ленивая, как тюлень! Ты еще добавить хочешь?

– Анна Иосифовна не могла сказать, что ты тюлень.

Маня промолчала. Про тюленя она на самом деле придумала. Директриса ничего такого не говорила, конечно.

Она уже раскаивалась в том, что грубила, и покорно вошла следом за Митрофановой в уютное, тихое и чинное помещение, где почти никого не было в этот послеобеденный час.

– Нам два кофе. Один по-турецки, а второй обычный, со сливками и сахаром.

Знакомый парень-турок, варивший здесь кофе, улыбнулся Поливановой с удовольствием. У них были приятельские отношения. Впрочем, у нее со всеми приятельские отношения!..

– А чего ты хочешь?.. – тихим официальным голосом начала Митрофанова, когда они уселись. – Чтобы она тебя хвалила? Ты же рукописи месяцами не сдаешь! А у нас план к чертям собачьим летит!

– В гробу я видала ваш план.

– Понятно.

– Ничего тебе не понятно! Как я могу писать, если мне не пишется?! Ну как?! Я ни слова из себя выжать не могу! Вот сажусь за компьютер, открываю страницу, пишу-пишу, пишу-пишу, а потом оказывается, что написала ровно три предложения и ни одно никуда не годится!

– А как ты раньше писала?

– Не знаю, – отрезала Поливанова. – Как-то писала. По-моему, очень плохо.

– Ну да, – согласилась Митрофанова. – Куда уж хуже!.. Тиражи за сколько миллионов перевалили?..

Турок принес на латунном подносе кофе, ловко поставил и улыбнулся понурой Мане. Она даже не заметила.

– Алекс что говорит?

Маня отхлебнула, обожглась и задышала ртом.

– А что он должен говорить?

– Ну, он же видит, наверное, что у тебя кризис жанра?..

– Я не знаю, что он там видит, а чего не видит. Ему не до меня.

– В каком смысле?

– Во всех. – Маня глубоко вздохнула и посмотрела на Митрофанову несчастными глазами.

Она одна кругом виновата. Перед всеми. И перед Алексом тоже.

– Маня, вы на самом деле поссорились?

– Мы не ссорились. Ему просто нет до меня дела. У него… своя книжка и своя жизнь. И отстань от меня, Митрофанова, ты же все знаешь!

Екатерина Петровна сделала аккуратный глоток и пожала плечами. И поправила идеально белый манжет с запонкой, выглядывавший из рукава идеально скроенного пиджака.

– Ну а чего ты хотела? – спросила она негромко. – Жить с гением – это, знаешь ли, непросто.

– Спасибо, что сказала, а то я без тебя не знала. Ладно, Кать, я пошла. Увидимся, когда роман напишу.

– Это значит через год?

Маня поднялась и посмотрела на нее сверху.

– Может, через два. Как пойдет.

– А он… где?

Маня не стала делать вид, что не поняла.

– Во Франции он.

– Давно?

– Да уж месяца два. У него дела в его драгоценном французском издательстве. Драгоценное французское издательство жаждет заключить с ним очередной контракт. Драгоценное издательство собирается уладить все прошлые недоразумения. Кланяйтесь драгоценной Марье Ивановне.

– А у нас Береговой сегодня на работу не вышел, – сообщила ни с того ни с сего Митрофанова. – Пропал, и телефон не отвечает.

– Найдется, – сказала писательница Покровская равнодушно.

– Да не можем его найти!

– Чай, он не иголка в стоге сена! Большой мальчик, метр девяносто, не меньше.

– Я к тебе сегодня вечером приеду, – пригрозила Митрофанова. – И мы поговорим.

– Я тебя на порог не пущу, – отрезала Покровская и улыбнулась. – Кать, ты не обижайся на меня, но мне действительно сейчас как-то… ну, совсем хреново.

Так и не забрав пальто, наступая туфлями в глубокие лужи, Маня добралась до машины, долго и бестолково тыкалась, выруливая, – она плохо водила и знала об этом, – и решила, что домой ни за что не поедет.

А поедет в книжный магазин «Москва».

Писательница Марина Покровская любила книжные магазины, а «Москву» особенно. Еще с той поры, когда там висели плакаты: «Производить продажу литературы повышенного спроса в магазинах только в порядке общей очереди не более чем по одному экземпляру каждого названия одному покупателю», приказ Госкомиздата СССР № 522».

Тогда она приходила сюда с дедом, выстаивала длиннющие очереди за Александром Дюма и Гансом Христианом Андерсеном – по одному экземпляру в руки! Дед был обыкновенным инженером, «спецраспределители» ему не полагались, вот и приходилось выстаивать, да еще иногда по ночам ездить «отмечаться», это если в магазин поступало что-то совсем недоступное, вроде полного собрания сочинений Джона Голсуорси, продававшегося только «по подписке». Маленькая Маня готова была на все что угодно, ведь дома ее ждало невиданное удовольствие – дед ей читал!..

Они приносили книжки, завернутые в коричневую плотную бумагу. Острые углы этой бронебойной бумаги царапались, били по коленкам. Маленькая Маня всегда сама несла добытые книжки в цветастой капроновой сумочке, пошитой бабушкой из кофты, вышедшей по старости из употребления. Дома они ставили чайник, разворачивали книжки – как дивно и упоительно они пахли тогда!.. Маня, сопя, забиралась на диван и рассматривала картинки, если они были. Чайник закипал, и они с дедом пили чай с пряниками, предвкушая удовольствие. И этот чай – неизвестно почему! – казался ей продолжением книжного магазина «Москва» и началом какой-то новой истории, которая вот-вот случится. И история случалась!..

Дед читал на разные голоса. Ганс-Чурбан говорил одним голосом, его бабушка совершенно другим. Солдат из «Огнива» был грубоватым простаком, принцесса из сказки про волшебный горшочек убогой дурочкой, а свинопас в дедовом исполнении оказывался романтичным философом.

Таким образом были прочитаны Марк Твен, О’Генри и Памела Треверс. И Джеймс Барри, и Харпер Ли, и все остальные.

Потом Маня стала читать сама, это уже когда дело дошло до Каверина, Германа и Джека Лондона.

А там уж рукой подать до Хемингуэя, Ремарка и Дика Френсиса, которых она добывала сама все в том же магазине «Москва» – деду не по силам стали километровые очереди.

А потом Маня заделалась авторшей детективных романов – вот как ей повезло! – и огромный книжный магазин на Тверской стал для нее… своим.

Каждый раз, объезжая громадный сталинский дом с огромными витринами, уставленными книгами и картинами, чтобы втиснуться в узкий двор и как-нибудь приткнуть машину, Маня истово мечтала вернуть деда.

Ну, вот взять и вернуть.

Хоть на часок. Всего только на один!..

Он бы увидел, своими глазами увидел, что именно в этом легендарном и необыкновенном магазине продаются ее книжки. Вот Пастернак, вот Марсель Пруст, вот Стивен Кинг, а вот и Марина Покровская – здесь, в уголке! Словно она такая же, как они, словно она на самом деле имеет право продаваться в этом магазине!..

Маня провела бы его по залам, уставленным тысячами потрясающих, интересных книг, она показала бы ему все полки – бери, сколько хочешь!.. Какое там «по экземпляру в одни руки»! Она надарила бы ему альбомов – дед всю жизнь любил живопись и собирал альбомы, хотя их было трудно, почти невозможно достать!..

Она познакомила бы его с Мариной.

Марина Леденева была директором книжного магазина «Москва» и дружила с Маней.

Вот дед удивился бы, узнав, что внучка дружит с директором этого магазина! Дед просто наверняка был бы горд, и Маня бы тоже немного погордилась собой, а ей как раз сейчас этого очень не хватало!..

Знакомый охранник пропустил ее внутрь, она проскакала по узкой лестничке и повернула налево, к кабинету директора.

– Маня, – удивилась Марина, не ожидавшая такого сюрприза. – Вот ты молодец, что заехала!.. А почему голая? Где пальто?

Марина Леденева всегда все замечала.

Громадный письменный стол, занимавший большую часть директорских покоев, был завален бумагами, книгами, дисками, папками и записными книжками. На стене висела смешная очкастая обезьяна, уткнувшая морду в объемистый распахнутый том – светильник, привезенный Леденевой из какого-то далекого далека. Поливанова обезьяну обожала и всегда с ней здоровалась.

Она поздоровалась с обезьяной, кинула в кресло портфель и втиснулась рядом, очень неудобно.

Марина наблюдала за ней, отложив работу в сторону, а потом взялась за телефон.

– Ты обедала?

Маня помотала головой:

– Да я не хочу!

Марина велела в трубку, чтобы «чего-нибудь принесли».

– Что с тобой?..

С Мариной Леденевой имело смысл разговаривать только честно и прямо – или уж совсем не разговаривать, и Маня выложила ей всю горькую правду своей сегодняшней жизни.

– …И, ты понимаешь, я ничего, ничего не могу поделать! Ну не идет у меня работа! И я знаю, что всех подвожу и что я идиотка, но ведь я не виновата! Я стараюсь. Правда стараюсь! Знаешь, самый ужасный вопрос, который всегда задают журналисты, – это «как вы начали писать и где вы берете сюжеты»! Так вот, я теперь не знаю ни как писать, ни где брать сюжеты!..

Она причитала, Леденева молча слушала, рассматривала писательницу голубыми глазищами в густых темных ресницах, и не понять было, о чем она думает.

Помощница Рита внесла подносик с кофейными чашками, пепельницей и бутербродами. Маня схватила бутерброд прямо с подноса, откусила, и Рита улыбнулась ей, как маленькой.

– Я приезжаю в издательство, – продолжала Маня с набитым ртом. Рита тихонько прикрыла за собой дверь. – Меня там отчитывают, как будто я… не знаю что… преступление совершила, и Анна мне говорит, если так будет продолжаться, то лучше вообще перестать писать!.. Зачем, говорит, это нужно, если читатели не могут дождаться очередной книжки, а мы ничего не смеем им обещать! И у нас убытки. И у вас убытки – она меня стала на «вы» называть, представляешь?!

– Ты так сердишься, потому что знаешь, что она права.

Маня заглотнула кусок бутерброда, как удав, и уставилась на Марину.

– Ну, конечно, – и та кивнула, чтоб Маня точно поняла, что не ослышалась. – Издательство – это такое же производство, как любое другое. Что я тебе объясняю, ты же не первый год работаешь! У них свои интересы, и они должны их соблюдать. Пишется тебе или не пишется – это, по большому счету, не их вопрос.

– Мурзик, – жалобно сказала Поливанова. Только ей разрешалось называть могущественную Марину Леденеву этим дурацким, глупейшим, идиотским именем! – Мурзик, и ты туда же?!

– Я не туда же! – с досадой возразила Леденева. – Я всегда говорю то, что думаю, ты прекрасно это знаешь!.. И я тебе говорю – ты не права и зря обижаешься. Собственно, ты и обижаешься именно потому, что не права. Ты должна сказать Анне: романа нет и не будет, а не кормить ее обещаниями, что завтра его напишешь! Ты же завтра ничего не напишешь?..

Маня Поливанова покачала головой. Глаза у нее налились слезами.

– Я теперь вообще не знаю, как писать. Я разучилась. Не могу.

– А ты… почему разучилась? Ты же раньше умела вроде!..

– Тебе смешно, а мне…

– Из-за Алекса?

С Мариной Леденевой имело смысл говорить только честно. Или уж не говорить вообще.

– Ну да, – призналась Маня Поливанова. – Он же на самом деле… писатель. А я кустарь и ремесленник!.. И я его люблю, Мурзик!.. Я с ним живу. И он пишет, и я пишу, понимаешь?! Только у него получаются шедевры, а у меня все больше какая-то ахинея. У него результат, и у меня результат!.. А я так не могу. Лучше совсем не писать, чем так позориться.

– А он тебе что говорит?

Маня шмыгнула носом, и Марина протянула ей коробку с салфетками. Маня выхватила одну и утерлась.

– Ничего он не говорит. Его моя писанина не интересует. Он и не читал никогда!

– Ты тоже его не читай. Чего зря расстраиваться!

Писательница Поливанова затихла, поморгала красными от слез кроличьими глазами, а потом осведомилась осторожно:

– Ты шутишь? Ты же шутишь, да?..

Марина пожала плечами. Голубые глазищи смотрели серьезно и, пожалуй, с сочувствием.

– Я не шучу. Если тебе мешает то, что он пишет лучше тебя, хотя я не знаю, как можно сравнивать такую… разную литературу, тогда не читай его. Ты делай свое дело, как делала его последние десять лет, или сколько ты там пишешь?.. И все встанет на свои места.

– Но ему нужно, чтоб я читала! – закричала Поливанова. – Ему важно мое мнение и важно, чтоб я знала его текст, он даже иногда советуется со мной!

– Ты решила стать Софьей Андреевной? Женой великого писателя, надеждой, опорой, переписчицей и матерью его детей?

И обе замолчали.

Маня, ссутулив плечи, смотрела в пустую кофейную чашку, а Марина в компьютерный монитор, на экране которого болталась какая-то таблица.

– Пойдем, по магазину пройдемся, – предложила вдруг Марина. – Книжки посмотрим. Ты что-то правда не в себе.

Поливанова пожала плечами. Ей было все равно.

Узкими коридорами они выбрались в торговый зал, полный народу, шумный, залитый ярким электрическим светом. Здесь толпились, проталкивались к полкам, читали, составив на пол сумки и пакеты, выкликали продавцов, когда не могли найти нужную книгу, повторяли в телефон: «Скажи еще раз, как называется? Как?! «Огнедышащая бездна»?! А, «Бездонный огонь»!»

Маня брела следом за Мариной сквозь толпу, то и дело без надобности поправляя на носу очки.

…Не хочет она быть Софьей Андреевной, что за чепуха! Какая из нее Софья Андреевна, жена величайшего гения всех времен и народов Льва Николаевича Толстого, мастера изображать «картины народной жизни»?! И Алекс вовсе не Толстой, хотя, конечно, знаменитый писатель, и, по большому счету, его ничего не интересует, кроме работы, и Маня как-то незаметно для себя стала как будто частью его работы, «первым читателем», «восторженным почитателем», слава богу, переписчицей еще не стала – выходит, права Марина?! Да нет, этого быть не может! Алекс ни в чем не виноват. Она одна во всем виновата. Таланта у нее никакого нет, была работоспособность, да и та вся вышла, и Алекс тут ни при чем, – выходит, не права Марина!.. Но только раньше, до Алекса, у нее была собственная жизнь и собственная работа, которая с его появлением потеряла всякий смысл – разве можно писать плохо, когда рядом человек, который умеет писать хорошо, так хорошо, что захватывает дух?! И в том, что она, Маня Поливанова, живет нынче жизнью Александра Шан-Гирея, нет и не может быть ничего плохого и разрушительного для нее!

…Или может?..

– Чего тебе хочется? – озабоченно спросила рядом Леденева. – Детективчиков? Или, может, любовных историй? Или новых философских течений? Течения не советую. Там все больше про то, что жизнь дерьмо, человек по сути своей насекомое и скорей бы наступил конец света.

Маня пожала плечами и наугад вытащила с полки какую-то толстую книгу.

– Марина Николаевна, – к ним протолкнулся охранник с витым шнуром передатчика, заправленным за ухо. Вид у него был озабоченный. – Мы его взяли. Милицию, тьфу, полицию вызывать?..

Маня бросила листать книгу и насторожилась. Все же до последнего времени, еще до того, как заделаться Софьей Андреевной, она была неплохим детективным автором, и всякие такие штучки – шнуры передатчиков, пистолетная кобура и выражения типа «мы его взяли» – приводили ее в восторг.

– Где взяли? – совершенно хладнокровно спросила Леденева.

– В антикварном отделе. С поличным.

– А кого взяли-то? – сунулась Поливанова.

– Ведите его ко мне в кабинет. Полицию вызывайте.

– Нет, а кого взяли-то?!

– Может, ты пока книжки посмотришь? – предложила Леденева ласково. Голубые глаза под стать фамилии были совершенно ледяными.

Алекс, промелькнуло в голове у Мани, никогда не написал бы такой глупости, как «ледяные глаза», придумал бы что-нибудь поумнее!..

– Нет, ты скажи мне, что случилось!

Марина ловко и очень быстро пробиралась сквозь толпу, время от времени оглядываясь на Маню, которая тащилась за ней как приклеенная.

– У нас в последнее время много воруют, – говорила она тихо, и Маня подставляла ухо, чтоб расслышать. – И только дорогие книги. У нас же открытая выкладка!.. Мы все никак не могли поймать, а убытки уже за сто тысяч перевалили.

– Ничего себе!

– Его долго выслеживали и сегодня, видимо, выследили.

– А можно мне… посмотреть? Мне для работы очень нужно!

Марина усмехнулась.

– Смотри, конечно, только это все не слишком интересно, я тебе точно говорю! Но если для работы…

Какие-то люди поднимались из цокольного этажа, где – Маня знала! – был антикварный отдел. Довольно плотная группа, все мужчины. Посередине невразумительный дяденька в лыжной шапочке и толстом шарфе, несмотря на то что в магазине по весеннему времени было жарко, а по бокам равнодушные парни в пиджаках.

Должно быть, это он и есть, догадалась авторша детективных романов про шапочку с шарфом. Это у него такая маскировка, чтобы не привлекать внимания! Ничего себе, на сто тысяч наворовал!.. Сколько же нужно украсть книг?! Впрочем, в антикварном отделе были книги и по десять, и по пятнадцать тысяч и даже…

Додумать Маня Поливанова не успела.

Человек в лыжной шапочке поднял голову и посмотрел на нее, как будто оценивая. Маня моргнула.

Марина придержала ее за рукав, чтобы пропустить процессию к служебному входу, и дальше случилось непонятное.

Очень быстрым, незаметным, каким-то вихляющим движением человек нагнулся, толкнул охранника, в электрическом свете блеснуло что-то длинное и узкое, как будто полоска, охранник закашлялся и с грохотом повалился на ближайший стеллаж. Маня Поливанова тоже почему-то не устояла на ногах, должно быть, охранник ее задел. Она стала валиться, замахала руками, но что-то сильно дернуло ее за воротник, так что затрещало даже в ушах.

Люди, обернувшиеся на шум, замерли, как на стоп-кадре.

– В сторону! В сторону все! Порежу! Порежу ее!

Очки слетели у нее с носа, картинка поехала и расплылась, и бок проткнула боль. Такая сильная, что мгновенно затошнило и стало нечем дышать. Маня попыталась вдохнуть, открыла рот, но горло сузилось, закрылось, воздух не проходил.

Ее тянуло куда-то, и приходилось переставлять ноги, чтобы успевать за тем, что ее так тянуло, и горлу было все больнее, и она захлебывалась болью и очень хотела вдохнуть воздух.

И тут все кончилось.

Оказалось, что она стоит на коленях на асфальте прямо посреди улицы Тверской у витрины книжного магазина «Москва», и высыпавшие из магазина люди обступают ее со всех сторон, и она никого не узнает.

– Ты жива? Маня, ты жива?!

Ну, слава богу. Это Марина Леденева, значит, все в порядке.

– Я жива, – неуверенно сказала Маня и встала на четвереньки. Тошнило ее ужасно. – Все хорошо. А что случилось-то?..

Екатерина Митрофанова в десятый раз нажала на кнопку вызова, и телефон в десятый раз вежливо объяснил ей, что «аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Вот упрямая овца! Все-таки выключила телефон!..

Под конец дня Митрофанову вызвала Анна Иосифовна и озабоченным добрым, почти докторским голосом объяснила, что «дальше так продолжаться не может и с этим нужно что-то делать»!

«Это» – что не может продолжаться и с чем нужно что-то делать – суть писательница Покровская, которая уже на два месяца задерживает рукопись.

– Я была с ней сегодня довольна резка, – сказала генеральная директриса тоном задумчивого раскаяния. – Но я не знаю, что делать, Катюша. Нам придется совместно подумать, как ликвидировать этот кризис. Он сейчас решительно не ко времени. Покровская читаема, востребована, издательство не может позволить себе упускать такие прибыли. Я хотела просить тебя, Катюша, поговорить с ней по душам и выяснить, что именно мешает ей работать. Мы сделаем все для того, чтобы… разрешить ее проблемы и помочь ей выбраться.

Катюша – Екатерина Петровна Митрофанова – обещала все выяснить и доложить директрисе завтра же. И точно знала, что та утром первым делом потребует отчет о проделанной над Поливановой работе, а никакого отчета не будет! Поливанова куда-то провалилась, и нет никакой возможности «помочь ей преодолеть кризис»!..

Решив на какое-то время отложить приставания к «абоненту», аппарат которого все равно выключен, Екатерина Митрофанова сосредоточенно переоделась в джинсы и маечку и принялась бодро и деловито складывать в сумку спортивный костюм и кроссовки. Совсем недавно она окончательно и бесповоротно решила, что «следует заняться собой».

…Глаза б мои не глядели на этот костюм и кроссовки.

Нет, нет, так нельзя думать. Нужно думать вот как: к весне надо привести себя в порядок. Я современная молодая женщина, и мне просто необходим курс фитнеса. Отступать некуда, абонемент куплен, тренер по имени Артем – как пить дать идиот, все тренеры по фитнесу идиоты, – ждет ее к восьми. Через две недели я похудею, руки и ноги перестанут походить на студень, а станут похожими…

…Чтоб ему провалиться, этому тренажерному залу вместе с тренером Артемом! Вот было бы счастье – прийти к спортклубу, а он провалился, и нет его, и не нужно проделывать всю эту глупость! Приседать, держа спину очень прямо, сводить и разводить колени «с усилием», качаться, как маятник, на какой-то специальной пыточной доске, заложив руки за голову, и отжиматься от черной клеенчатой лавки!

Да нет же, не так! Во всем мире принято заниматься собой и своим здоровьем! Мы живем исключительно для того, чтоб в сорок лет выглядеть на восемнадцать, а в восемьдесят на сорок. Занятия спортом – это не только здоровье, это показатель преуспевания, «правильности» жизни, а уж она-то, Екатерина Митрофанова, живет исключительно правильно!

…Господи, как я не хочу туда тащиться. Я есть хочу, спать хочу, и мне бы бумаги от Канторовича почитать, что он там в очередной раз напутал?! Из отдела маркетинга бумаги вернули с ехидной резолюцией, стало быть, совершенно точно напутал!

Нет, нет, нужно отбросить все мысли о работе и на занятия идти с радостным предвкушением! Что ж именно там предвкушать?.. Тягание железа? Приседания «с утяжелением»? Обливание соленым потом? А, вот что! Предвкушать следует волшебное превращение студня, из которого состоят сейчас ее мышцы, в стальные канаты.

И рраз!.. Мах ногой влево. И два!.. Мах ногой вправо! И трри!.. Носок тянуть, тянуть носок!..

Может, черт с ними, с канатами, может, пока без них как-нибудь?..

Екатерина Митрофанова сделала карьеру, многого добилась и вообще практически стала образцовой женщиной начала двадцать первого века исключительно благодаря собственной силе воли – ей так казалось. Вот воля у нее как раз и есть стальной канат!

На этом канате она приволокла себя в фитнес-центр и мрачно и сосредоточенно натянула спортивный костюм – ничего, ничего, вскоре это тело станет как у Дэми Мур в фильме «Солдат Джейн»! – и отправилась на поиски тренера Артема.

Кругом грохотало, звенело, бухало, в многочисленных зеркалах отражались многочисленные тела, находящиеся на пути от состояния студня к состоянию солдата Джейн. Музыка была соответствующая – грохочущая, упорная, бухающая.

И ррраз!.. И два!.. И тррри!.. Приседаем, приседаем, не отвлекаемся! Сейчас еще только второй подход, а у вас восемь!

Тренер Артем оказался тренершей Анжелой.

– Артема нету, – приплясывая на месте от избытка энергии, объявила почти голая Анжела, рассматривая Митрофанову, упрятанную по горло в унылый спортивный костюм. – Вы сегодня первый день, да? Я вами займусь! Пойдемте!

Вот чего Митрофановой совсем не хотелось, так это чтоб ею «занялась» Анжела!..

– Сколько у вас лишнего веса? Взвешиваетесь регулярно?! – спрашивала Анжела, стремительно пролетая по тренажерному залу.

Ее идеальный бюст, обтянутый идеальным спортивным топом, отражался во всех зеркалах. Она жевала, не останавливаясь ни на секунду. От нее пахло «мятной свежестью» и потом, приглушенным дезодорантом.

– Ну, на первый взгляд от трех до пяти килограммов, да?.. Или даже больше! Я вас сейчас взвешу. Конечно, целлюлит, и запущенный, да? Рост какой у вас? Вы нацелены на результат или просто на поддержание тонуса? Это разные программы! Когда-нибудь тренировались? Тогда, может, вам лучше начать с йоги или пилатеса? Хотя там сильные группы, вам туда нельзя, не справитесь. Вам лучше «Бодрость и здоровье». У вас рабочий пульс какой?

– Триста тридцать в лежачем положении, – объявила Митрофанова, не в силах оторвать взгляд от идеального Анжелиного зада в черном лакированном трико.

Собственной митрофановской заднице до эдакого совершенства не дотянуть никогда.

– Такого пульса не бывает, – обиделась Анжела и открыла дверь в комнатку с надписью «Спортивный врач». – Раздевайтесь и быстренько на весы!

Она взмахнула блестящими волосами, собранными в «конский хвост», уселась за стол, подрыгала длиннющими идеальными ногами, придвинула к себе какие-то перегнутые листы и высунула язык – приготовилась писать.

– Имя, фамилия, дата рождения, рост, хронические заболевания, диабет, гипертония, инфаркты, инсульты…

– Страдаю эпилептическими припадками, – призналась Митрофанова, взгромождаясь на весы. Стрелка возмущенно дрогнула и пошла вправо.

– Что, правда?! – Анжела перепугалась, бросила писать и даже язык спрятала.

– Чистая правда, – подтвердила Митрофанова, гипнотизируя стрелку. – С малых лет. Однажды в семилетнем возрасте чуть не зарезалась ножом. В Угличе дело было. Но моя нянька Мария Нагая успела вовремя, и припадок удалось остановить.

– А как же… А она что, совсем голая была?

– Кто? – от злости не поняла Митрофанова.

– Ну, ваша нянька. Мария эта самая?

– Голая, – призналась Митрофанова. – Обобрали ее, бедную, как липку.

– Кого?

Митрофанова слезла с весов. Нужно было как-то заканчивать представление.

– Анжелочка, – сказала она сладко-сладко, – эпилептических припадков, слава богу, у меня никогда не было. Мария Нагая – мать царевича Дмитрия, который вроде бы погиб во время как раз такого припадка. Это было в семнадцатом веке. Не волнуйтесь. Нагая – это такая фамилия, а не отсутствие одежды. Вес семьдесят семь кило. Рост метр семьдесят пять.

– Выходит, у вас лишних двенадцать килограммов! – возликовала Анжела. Обретя почву под ногами, она снова высунула язык, старательно вывела в графе цифру и полюбовалась на нее. – Сейчас я померяю окружность бедер, груди, живота, рук и ног, а потом мы нарисуем проблемные зоны.

– Где… нарисуем?

– Вот прямо на них, на зонах. Да вы не бойтесь, это специальный маркер, он смывается! Не сразу, правда, но сойдет. И на тренировке мы будем делать упор именно на них. Ну, руки у вас совсем плохие, вы видите, да? По норме положено сорок три, а у вас почти пятьдесят. Хотя руки исправить трудно, но мы будем стараться! Мы же будем стараться? Ой, я не спросила, как вас зовут.

– Екатерина Петровна, – процедила Митрофанова.

– Вы домохозяйка, да? С ногами проще, щиколотки в норме, колени… да уж… но вы не расстраивайтесь, сейчас ни у кого коленей нету, но вам короткое лучше не носить, потому что, конечно…

Митрофанова решила, что с нее хватит.

Она перехватила руку с маркером, занесенным над ее коленкой.

– Анжела, – сказала она таким голосом, каким говорила на совещаниях. – Этого достаточно. Вы сделали все, что могли. Спасибо вам. Теперь я хотела бы пройти в зал, потренироваться и уехать домой. Вы можете это как-то устроить?

Фитнес-тренерша перепуганно кивнула.

Ну ее. И припадки у нее, и пульс какой-то странный, и нянька у нее нагая ходила. Может, чокнутая? Охранников надо предупредить, Борюсю, чтоб присматривал. Мало ли их, ненормальных!.. А сейчас весна, обострение…

Приведенная к беговой дорожке Митрофанова влезла на нее, как на эшафот, Анжела запустила какую-то программу – «вы не волнуйтесь, это самая-пресамая легкая!». И Митрофанова грузно побежала.

Телеса сотрясались. Двенадцать килограммов лишнего веса, шутка ли!..

Примерно через пять минут, когда она уже обливалась потом, и с трудом дышала, и в боку противно закололо, у нее появился сосед.

Он был в белоснежных шортах и серой майке с мокрыми разводами на спине, на лбу какая-то повязка, видимо, чтоб пот не заливал глаза.

– Здравствуйте, – очень приветливо поздоровалась Анжела.

Сосед кивнул в ее сторону, а улыбнулся Митрофановой. И она улыбнулась в ответ.

Ну и подумаешь, двенадцать лишних килограммов и с носа капает, как будто она приняла душ и забыла вытереться! Ничего такого! Она бежит вполне грациозно, и румянец ей к лицу!..

Тем не менее с беговой дорожки она все же решила сойти и чуть не упала, ноги как-то сами собой продолжали бежать.

– Куда же?! – вслед ей заволновалась Анжела. – У вас еще три, нет, три с половиной минуты! Нужно добежать!..

– В следующий раз, – пробормотала Митрофанова.

И посмотрела в спину соседа, который не обращал на них с Анжелой никакого внимания, делал свою работу, и все. Он был на кого-то похож, и Митрофанова некоторое время пыталась вспомнить, на кого именно, да так и не смогла, ибо воспоследовали наклоны, махи ногами – и ррраз! и два! и три! носок тянуть, тянуть! А еще приседания и вот эта ненавистная маета на специальной доске с закинутыми за голову руками.

Чувствуя усталость и дрожь во всем теле, как будто внутренности превратились в тот самый пресловутый студень и теперь противно тряслись при каждом движении, Митрофанова вяло приняла душ и оделась в пропахшей чужими телами крохотной раздевалке со шкафчиками. Шкафчики располагались в два ряда, и деловитая спортсменка, заполучившая отделение как раз под митрофановским, то и дело толкала ее задом, обтянутым крепкими, эластичными трусами.

Как хороша жизнь, уныло думала Митрофанова, выбравшись на улицу под дождь, в смог большого города. Теперь, после тренировки, мне все кажется прекрасным – и дождь, и лужи, и выхлоп, который изо всех сил втягивают мои расправившиеся легкие, жаждущие кислорода!.. И, главное, я стала чуточку ближе к Дэми Мур в роли солдата Джейн. Правда, вид у нее там на редкость дикий, и на женщину она уж точно не похожа, но…

Зазвонил телефон, должно быть, наконец-то объявилась опальная писательница Поливанова!

Катя выхватила трубку из кармана и уставилась на номер.

Нет, не Поливанова. Номер был совсем незнакомый.

– Але, але! – закричали в трубке, как только она нажала кнопку. – Але, вы меня слышите, але!..

Митрофанова пожала плечами, как будто крикливый абонент мог ее видеть.

– Я вас слышу.

– Екатерина Митрофановна, это вы?!

– Меня зовут Митрофанова Екатерина Петровна! – Что за болван на ее голову, когда она только что потренировалась как следует и легкие у нее расправились, а руки и ноги налились невиданной силой! – Представьтесь, пожалуйста!

– Екатерина Митрофановна, это Дэн, друг Володьки! Помните меня? Столетов моя фамилия, я работаю в журнале «День сегодняшний», нас Береговой знакомил, а потом вы мне интервью организовали с этим знаменитым писателем! Алексом Шан-Гиреем! Помните?..

– Помню. – Дэн Столетов был высоченный, лохматый, на вид дурачок последний, а материалы писал дай бог каждому. – Здравствуйте, Денис.

– Здрасти, Екатерина Митрофановна. Володьку в милицию забрали.

В третий раз Митрофановна, что ты будешь делать!

– Меня зовут Екатерина Петровна.

– Вы меня слышите?! Але! Але!!! Володьку в милицию забрали.

– Какого еще Володьку?! – возмутилась Митрофанова, уже смутно понимая – по его растерянности, по тому, как он кричал в телефон, по бесконечно повторяющемуся «але!», – что на самом деле случилось нечто неприятное, опасное и это опасное и неприятное имеет к ней отношение.

– Володьку Берегового забрали в милицию, то есть в полицию!

– За дебош в ночном клубе?

– За убийство, – тихо и отчетливо выговорил журналист Столетов. – Вы где? Я сейчас подъеду!

Она дошла почти до дома, когда рядом с ней с визгом притормозила машина – прямо американское кино, хорошо хоть не про солдата Джейн!..

Пассажирская дверь распахнулась, и Дэн Столетов, перегнувшись через сиденье, велел ей садиться:

– Вы же сказали, что дома! Я звонил, звонил, а там никто не открывает!

– Откуда я знала, что вы так быстро доедете?! – огрызнулась Митрофанова, втискиваясь в салон. – Я думала, успею.

– Дайте сюда сумку.

Он взял у нее баул и, не глядя, швырнул на заднее сиденье. И стал разворачиваться.

– Позвольте, куда мы едем?!

– Как – куда?! – Он оглянулся через плечо и вырулил в другую сторону. – В этот самый… в убойный отдел!

– Прямо сейчас?!

– А когда?

– Дэн, я понимаю, что вы переживаете за друга, но нас сейчас туда, во‐первых, никто не пустит, а во‐вторых, мне бы хотелось понять, что случилось.

«Мне бы хотелось понять» – это что-то из лексикона Анны Иосифовны.

– Мне бы тоже, – сказал Дэн Столетов. – Если нас не пустят, мы будем… прорываться! Вы понимаете или нет, что человек в тюряге?!

– Я вообще ничего не понимаю.

– Я его попросил заехать к одному перцу. Ну, по дороге. Хотя там, конечно, не совсем по дороге, но в его стороне, по Ленинградке. А перец этот меня достал! Пришлите журналы да пришлите журналы, как будто он их не видал никогда! Даже не сам перец, а его пресс-секретарь. Она сначала мне все толковала, что сама заедет, а потом сказала, чтоб мы привезли, ну, в смысле курьерская служба!

Митрофанова ничего не понимала, но слушала не перебивая.

Свет встречных фар летел в лобовое стекло, лицо Дэна появлялось, а потом как будто пропадало, и казалось, что он то ли корчится, то ли гримасничает.

– А у нас эту курьерскую службу можно до морковкиного заговенья ждать, все вперед на месяц расписано! Вот я и попросил Володьку, чтоб завез. Он поехал, разумеется. Он даже мне звонил оттуда, представляете? Я его почти не слушал, у нас совещалово было и очередной разбор полетов. Он сказал, что там вроде нет никого. А потом у себя в багажнике трупак этого перца нашел. И сам в милицию его привез. Или куда там? В полицию он привез трупак, вот как.

Митрофанова выдохнула.

Нужно звонить Анне Иосифовне, вот самое главное. Нужно звонить генеральной директрисе и сказать, что у них беда. Слава богу, не в издательстве. Слава богу, просто бестолковый сотрудник влип в неприятную историю.

Может, имеет смысл его задним числом уволить, чтобы к «Алфавиту» не было никаких претензий?

Но эту мысль Митрофанова отвергла. Несколько месяцев назад она уже пыталась уволить Владимира Берегового, и вышла из этого целая история, довольно некрасивая, и Анна Иосифовна тогда заставила ее извиняться и возвращать его обратно.

Катя покосилась на Дэна и вытащила телефон.

Сейчас звонить или подождать? Пожалуй, нужно подождать. При нем звонить не стоит.

– Вы мне толком объясните.

– Да я вам объясняю!

– Как вы объясняете, ничего не понятно!

– Да говорю же! – Дэн выкрутил руль. – Я брал интервью у…

– У одного перца, – подсказала Митрофанова. – У кого именно?

– Он с телевидения, Сергей Балашов его зовут.

Митрофановой стало дурно. Так, что она закашлялась, стала шарить по двери и сильно клониться вправо.

– Вы что? Хотите выйти?!

– От… открой… ок… окно! Ок-но отк-рой!

Стекло поехало вниз, и она почти вывалилась наружу. Холодом обдало голову, заломило виски и зубы, но вернулась способность дышать.

– Вам чего? Плохо, что ли?!

Сглатывая горькую, сухую и твердую, как поролон, слюну, Митрофанова села прямо, но окно не закрыла. Ветер летел в лицо, приходилось прикрывать глаза.

– Убили Сергея Балашова?!

Дэн искоса взглянул на нее и кивнул.

– Береговой убил Балашова?!

– Дура! – гаркнул он. – Не убивал он никого! Я же тебе говорю, он его трупак в багажнике своем нашел!

– Этого не может быть, – пролепетала Митрофанова. – Этого просто не может быть.

– А ты чего? Поклонница, что ли?..

Сергей Балашов был знаменитым телевизионным ведущим, красавцем и умницей, создавшим себя из ничего, как феникс из пепла, впрочем, феникс, кажется, не создавал, а, наоборот, возрождался!.. Но и Балашов – да, да! – много раз возрождался после того, как программы закрывали, а его самого снимали с работы. Он любимец нации, лучший ведущий, символ телевидения, его нельзя… убить!

…Или можно?..

– Вода есть? Я бы попила.

– Нет воды. Сейчас тормозну у палатки, купим.

– Палаток тоже нет, – сказала Митрофанова отрешенно. – Все позакрыли. Не может быть, чтоб Балашова убили.

– Убили. А Володьку взяли как бы с поличным, когда он им труп привез.

– Да нет, ну чушь, чушь! – закричала Митрофанова и опять задышала в окно. – Этого быть не может! Как Береговой мог убить Балашова?! Где Береговой и где Балашов?!

– Не убивал Володька его! Точно не убивал! Он приехал, а там никого, говорю же! Он оставил журналы и уехал, а потом в своей тачке его нашел!..

– Ты мне надоел, – отчеканила Митрофанова. – Я ни слова не понимаю из того, что ты говоришь. Приди в себя и говори нормально, ну!..

Дэн пошевелил губами, должно быть, выругался беззвучно и заговорил очень громко, как будто Митрофанова была тугоухой:

– Я брал у него интервью.

– У Балашова?

– Ё-мое. У Балашова. Он дотошный такой, мама не горюй. Сто раз все согласовывали, подписывали, с пресс-секретарем созванивались. Интервью вышло. Звонит этот самый пресс-секретарь, вернее, секретарша, у него секретарь дама, конечно, и говорит, что Сергей очень хочет получить журналы, а возможности купить у него нету, потому как он по киоскам не ходит и по заправкам не ездит. Короче, негде ему купить! И раз позвонила, и два, и десять, а я все ее завтраками кормлю – мол, привезем, доставим, пятое-двадцатое! А курьер не едет! У нас в редакции, как и везде, самые главные люди – курьеры и водители! Как они скажут, так все и будет! Ну, вот курьерская служба говорит – мы не поедем, мы загруженные, у нас работы полно, а поселок этот семь верст до небес и все лесом, вот я и попросил Володьку! Ну, он каждый день по Ленинградке ездит! Чтобы заехал и завез. Ему там и крюк не слишком большой.

– И Береговой повез Балашову журналы. Домой.

Дэн хмыкнул и покрутил лохматой башкой.

– Вы так говорите, как будто он в Ватикан поехал, к папе римскому!

– Это почти одно и то же.

– Да ла-адно!..

Митрофанова вздохнула.

Сергей Балашов убит?! Быть такого не может! Ну не может такого быть! Она как раз собиралась после своего идиотского фитнеса посмотреть его программу! Он обещал рассказать нечто такое про любовь Аллы Пугачевой и Максима Галкина, а Митрофанова, несмотря на то что была исключительно деловой и умной, тем не менее все же женщиной, обожавшей сплетни и истории про любовь. А Сергей Балашов умел их рассказать, как никто другой!

– Что было дальше?

– Вот тут я точно не знаю, – признался Дэн горестно. – Но он мне звонил.

– Балашов или папа римский?

– Молодец! – похвалил Дэн. – На лету рубишь! Володька мне позвонил и сказал, что он вроде в доме, а там нету никого, пусто. Ну, я ему в том смысле, чтоб оставил журналы и двигал оттуда. А потом он опять позвонил и сказал, что у него в багажнике труп и он везет его в милицию, тьфу, черт, в полицию!..

Они помолчали. Снег пошел, острый, крупитчатый, «дворники» заерзали по стеклу. Митрофанова закрыла окно.

– Слушай, Дэн. Ехать сейчас в отделение не имеет никакого смысла. Отвези меня домой, а утром посмотрим.

– Куда мы утром посмотрим?!

– Если Владимир Береговой ни в чем не виноват, его, конечно же, отпустят, – твердо сказала Митрофанова. – Во всем разберутся и отпустят. Может, не сразу, конечно, но…

– Это же громкое убийство, – перебил Дэн. – Сейчас в это дело влезет какая-нибудь прокуратура, и какой-нибудь очередной крутой перец возьмет его под личный контроль!

– И очень хорошо.

– Да что хорошего-то?! И расследовать ничего не надо, Береговой наверняка там везде наследил, как последний сукин сын, и в доме, и на трупе! Он же, зуб даю, его трогал! Ну, когда багажник открыл и увидел, что там… там лежит что-то! Кто станет разбираться, если тут такая удача свалилась – есть на кого убийство повесить!

– Пусть так, – согласилась Митрофанова. – А мы тут при чем?

– Кто – мы?

– Я и издательство «Алфавит»! Анну Иосифовну удар хватит, если она узнает, что наше издательство, пусть даже каким-то боком, связано с таким ужасным делом.

– Удар, значит, – повторил Дэн. – Вас всех немедленно хватит удар.

– Я даже не знаю, когда ей сказать, – озабоченно продолжала Митрофанова. – То ли сейчас, то ли до утра подождать, пусть уж хоть эту ночь поспит спокойно, потому что потом начнется!..

– Володьку надо спасать! Ты что?! Не понимаешь?!

– Я понимаю, что мы влипли в историю, – выговорила Митрофанова. – И нам нужно как-то выбраться из нее с наименьшими потерями.

Она думала так совершенно искренне. Она современная деловая женщина, которая не хочет лишних проблем. И что тут такого?..

Она была уверена, что все очень понятно и логично объяснила журналисту Столетову, и шарахнулась от него, когда он вдруг заорал в темноте и тесноте машины:

– А раз так, пошли вы все к чертовой матери!

Он затормозил у обочины, и сзади ему засигналили густо, сердито и на разные голоса, и сказал Митрофановой совершенно спокойно:

– Выметайся.

Она молча смотрела на него.

– Выметайся, я сказал. Барахло свое не забудь.

– А что, по-твоему? Я должна вмешиваться во всю эту дикость?! И втянуть Анну Иосифовну?! И вообще, что я могу? От меня ничего не зависит!

– И не зависит, и никому ты ничего не должна. Давай. Пока. Хорошего тебе вечера.

Митрофанова поняла, что он не шутит, посидела еще секунду, а потом выбралась из машины. Ее баул вылетел следом и шлепнулся в лужу, взметнув небольшое грязно-белое цунами, плеснувшее волной на ее ботинки.

– И тебе советую – не лезь ты в это дело, – громко, перекрикивая уличный шум, сказала Митрофанова в сторону открытой двери. – Ты все равно помочь ничем не сможешь, а только…

Дверь захлопнулась, и машина, взревев мотором, унеслась по мокрому шоссе, кое-где присыпанному жестким мартовским снежком.

– Дурак!

Она подобрала свою сумку, глупо поотряхивала ее, взвалила на плечо и пошла в обратную сторону.

Нет, интересно, а чего он ждал, этот ненормальный?! Что она кинется сейчас спасать Берегового, по своей чрезвычайной глупости влипшего в очередную неприятную историю?!

Да и как она может его спасти? Никак не может! У нее нет ни друзей в Генеральной прокуратуре, ни знакомых в следственном комитете, или кто занимается такими делами?! И Берегового она едва знает! Нет, конечно, формально IT-отдел находится в ее подчинении, и несколько месяцев назад она на самом деле Берегового почти уволила, а потом взяла обратно, но это не означает, что сейчас она позволит втянуть себя в какие-то совсем темные и криминальные дела!

Сергей Балашов убит, ну надо же!.. В это невозможно поверить, он ведь даже не до конца… человек! Он телевизионный бог, красивый, умный, насмешливый, образованный! Мужчина, с которым каждая женщина в этой стране уж точно провела часок-другой, даже такая самостоятельная и деловая, как Митрофанова, – он в телевизоре, она на диване! – что уж говорить о менее деловых и самостоятельных, которые проводили с ним каждый вечер!

Он был профессионал из профессионалов, он умел вытаскивать из людей правду так, что они подчас сами ничего не замечали. Он умел так ловко их препарировать, что из всенародных кумиров и любимцев вдруг вылезали самые обыкновенные гопники и шпана, ничего не понимающая, кроме «бабла и бухла», а обыкновенные люди внезапно становились героями!..

Как в принципе можно убить человека, который не до конца человек?! Который, по большому счету, все-таки персонаж?! И его наверняка как следует охраняли!

И при чем тут Береговой?.. Самый обыкновенный парень на рядовой должности, говорят, у него мать больная…

А еще однажды Митрофанова оказалась у него в квартире с Маней Поливановой и Алексом Шан-Гиреем. Там, в этой квартире, было пусто и как-то залихватски молодо, что ли!.. Там был один-единственный стул, дорогущий компьютер, на полу матрас, из еды сетка с мандаринами и мешок сухих супов, а на окнах синяя строительная пленка, которую он почему-то не сдирал. Окна выходили на бесконечную, до горизонта, стройку и пустырь, и квартира эта решительно не походила на только что отстроенный Тадж-Махал и совсем не тянула на «хоромы и палаты», но очень ему подходила, у него и не могло быть никакой другой!..

Нет, интересно, а что она, Митрофанова, должна делать?! Вот сейчас, поздним мартовским вечером?! Добиваться свидания с заключенным? Выяснять обстоятельства и фамилию следователя?! Зачем этот самый Столетов к ней приехал?! На что он рассчитывал?! На какую такую помощь?!

Митрофанова поправила на плече сумку, поскользнулась и чуть не упала.

…И еще завез ее куда-то к черту на рога! Впрочем, не к черту и не на рога, а как раз в центр, но вернуться отсюда на ее тихую улицу не просто и не близко.

…И еще бросил одну в темноте на дороге!

Впрочем, можно ведь пойти и не домой! И если не домой, то тут совсем недалеко. До поворота рукой подать, а там немного вверх, к Бульварному кольцу, и в переулок.

Заодно можно будет обсудить смерть Балашова, если этот полоумный Столетов ничего не напутал, конечно.

Ну?.. Да или нет?..

В ту самую секунду, когда Митрофанова повернула в другую сторону, ее жизнь тоже повернула невесть куда, только она еще об этом не знала.

Первым делом Поливанова похвасталась, что ее сегодня чуть не прибили до смерти на глазах у изумленной публики в книжном магазине «Москва».

Глаза у нее блестели.

– Представляешь, Кать, этот книжный жулик выхватил нож – ну, правда, мне потом рассказали про нож, я сама не разглядела ничего! – ударил меня в бок…

– Ножом?!

– Типун тебе на язык, – отозвалась легкомысленная авторша детективных романов и махнула на Митрофанову рукой, в которой было зажато большое яблоко. – Кулаком он меня ударил! Кулаком! Между прочим, до сих пор болит и во рту горько. Он по печени меня ударил, сволочь! Тут я, ежу ясно, повалилась, а он меня схватил за шиворот, а мне показалось, что за уши, и так, что уши начисто оторвал! – Тут она посмотрела в старинное зеркало с потемневшей и растрескавшейся амальгамой, как бы проверяя, на месте ли уши. Уши были на месте. – И выволок на улицу. Еще он орал – «не подходить, я ее зарежу» и всякое такое. Как в кино. А потом он меня бросил и убежал. Ну, тут уж Марина подскочила и все остальные.

Поливанова вздохнула. Катя смотрела на нее.

– Коленки сильно ободрала, – сказала писательница тихо. – Бок болит. Пиджак выбросить, наверное, придется. Отвезу Викусе, она посмотрит, можно ли спасти. Джинсы точно не спасти, я их уже выбросила…

– Маня, не плачь.

– Я не плачу. Я испугаться-то как следует не успела, правда! Только непонятно, зачем нужно из-за книг, ты понимаешь, из-за книг, на людей бросаться и тыкать в них ножом среди бела дня!

– Маня, перестань реветь.

– Я перестала. А Маринка Леденева как перепугалась, ужас! У нее вместо лица был один сплошной испуг!

– Это невозможно, – заявила Митрофанова, чтобы как-то отвлечь писательницу от переживаний. – Леденева не может перепугаться. Она же Леденева! Не человек, а глыба льда, столп книжной отрасли, оплот Книжной палаты и железная леди книжного бизнеса в одном лице.

– Она даже потом заплакала. – Маня осторожно положила надкусанное яблоко на старинный прадедушкин комод. – Я ее утешала. Есть хочется, а во рту сплошная горечь. Не могу. Нет, главное, ведь из-за книжек! Он же мог меня убить, понимаешь? Просто взять и убить, потому что он вор и его поймали с поличным.

Она ушла в глубину квартиры и оттуда приглушенно сказала:

– Нет, странно это. Не вяжется. Вор – значит вор. Откуда у него оружие и… навыки? Он все это проделал очень профессионально.

Катя пошла ее искать.

– Что он проделал?

Маня в задумчивости стояла возле буфета. Видимо, хотела достать чашки и позабыла, зачем полезла.

– Толкнул охранника. Выхватил нож. Знаешь, таким движением… моментальным. И с ножом он точно умеет обращаться. Я даже не разглядела его, этот самый нож! И охранники не разглядели.

– И что это значит?

– Это значит, что вор на самом деле не вор, а бандит, причем хорошо подготовленный.

– А есть разница?

– Гигантская, – протянула Маня. – Огромная! Так, у нас с тобой на выбор виски двадцатилетней выдержки – это если мы хотим нахрюкаться, как свиньи. И шампанское «Вдова Клико» – если мы хотим разыгрывать приличных. Ты чего больше хочешь, нахрюкаться или разыгрывать?..

– Маня, ко мне сегодня приехал Дэн Столетов, помнишь, из журнала «День сегодняшний»?

– Приятель нашего Берегового, – кивнула Маня. – Он хотел взять у меня интервью?

– Он не хотел интервью.

– Так виски или шампанское?

– И Береговой не наш, – с нажимом сказала Митрофанова. – Он просто работает в нашем издательстве.

– Работает в нашем издательстве, следовательно, наш!..

Митрофанова вздохнула:

– Столетов мне сказал, что Береговой в тюрьме.

– Тю! Защищал девушку от злодеев?

– Убил Сергея Балашова. Ну, то есть неизвестно, убил или нет, но в его багажнике нашли труп.

– Какого Балашова? – спросила писательница Поливанова странным голосом.

– Того самого, Маня. Из телевизора.

– Что ты несешь?! Этого не может быть. Этого просто не может быть!

Растерянным движением Поливанова взялась за голову, взлохматила и без того расстроенную прическу, сняла и надела очки.

– Я должна позвонить. Где мой телефон? Я должна позвонить.

Она вышла и через секунду вернулась – без телефона.

– Я должна позвонить.

– Вон телефон, Манечка. В буфете. На средней полке, где чашки, видишь?.. – И тут только Митрофанова догадалась! – Ты его знала, да?..

Этот вопрос можно было не задавать.

Писательница Поливанова – псевдоним Марина Покровская – была любимой гостьей всех телевизионных и радиошоу без исключения. Она легко говорила на любые темы, смешно шутила, никогда не капризничала, дружила с ведущими и редакторами, отлично понимая их тяжкую долю. Очень трудно зазвать звезду на какую-нибудь сомнительную или щекотливую тему вроде пластических операций или поздних родов. Никто не хочет признаваться в излишней любви к пластической хирургии, зато всем хочется, чтобы их роды были исключительно ранними – «Вы знаете, я родила очень рано, совсем девчонкой! – Да, мы знаем, вам к тому моменту исполнилось всего сорок два!». На политические темы вообще никого не заманить – опасно. Скажешь сегодня что-нибудь эдакое, заковыристое, интересненькое, бравое, а назавтра окажется, что заковыристое и бравое никак не укладывается в генеральную линию, и что тогда делать?.. Марина Покровская умела выходить из любых положений, и соглашалась рассуждать на любые темы, и к выступлениям своим всегда старательно готовилась, и у нее получалось выступать!

Конечно, она знала Балашова, как же иначе?!

Неуверенным движением, как будто сомневаясь в том, что это нужно сделать, писательница Покровская достала из буфета свой телефон и нажала кнопку.

– Сережа? – спросила, когда ответили, и по лицу ее было совершенно понятно, что она не ошиблась, и точно знала, что ответил ей не Сережа, но до этой, последней, секунды надежда все-таки оставалась. – Это Марина Покровская, писательница. Извините, с кем я говорю?..

Она долго слушала, что ей вещала трубка, и, кажется, так и не дослушала.

– Говорят, погиб, – зачем-то объяснила она Кате. И усмехнулась: – При невыясненных обстоятельствах…

Митрофанова изо всех сил сочувствовала ей, так что у самой слезы на глаза навернулись.

– Мань, ты с ним дружила? Да?

– Маму к врачу устраивала. У него чудная мама. Еще он хотел собаку и советовался со мной. Я сказала, что самая лучшая собака – это ирландский волкодав, потому что похож на лешего, а не на собаку. Он хохотал ужасно. Я должна была к нему в программу пойти в четверг. У него там что-то про Восьмое марта, но говорить непонятно что, потому что вроде все сказано, а шутки про Клару Цеткин и Розу Люксембург всем надоели!..

Маня опять потерла лоб странным, беспомощным движением.

– В четверг программа, а его убили. Так. А при чем здесь Береговой?..

– Дэн Столетов сказал, что труп… что Сергея Балашова нашли у Берегового в багажнике. Вернее, не нашли, а он сам его привез в отделение милиции. То есть полиции.

– Береговой убил Балашова?!

Митрофанова пожала плечами:

– Получается так.

– Да ничего не получается! – заорала Маня Поливанова. – Этого просто не может быть, потому что быть не может! Они даже не знакомы!

– Откуда ты…

– Оттуда! Это бред, понимаешь?

– Но Берегового посадили.

– Куда его посадили? Матерь Божья, что ты говоришь, Митрофанова?!

– Что знаю, то и говорю! Мне так Столетов сказал! Берегового посадили за убийство Балашова! Столетов специально сегодня ко мне приехал, чтоб его спасать! Береговой никого не убивал, а на него сейчас повесят убийство!

– Так, – опять сказала Поливанова и вцепилась в свою многострадальную прическу. Глаза у нее горели лихорадочно. – Так. Это все никуда не годится. Бред и чепуха на постном масле. В этом нужно разбираться. Прямо сейчас.

– Кто будет разбираться, Маня?! – закричала Митрофанова. – Мы с тобой?

Гренадерским шагом писательница уже маршировала мимо, а тут приостановилась и прищурилась.

– Ты же за этим и пришла, – сказала она, внимательно глядя на Митрофанову. – Ты пришла, чтобы как-то спасти Берегового. Ты хоть себе-то не ври, Катька!..

Человек, поднявшийся из-за стола, раскинул руки, словно примериваясь обнять обеих, но обнял только Поливанову.

– Манюнечка! Овца драная! Как давно я тебя не видел и не… осязал!

Тут он так стиснул рослую и фигуристую Поливанову, что та взвизгнула, как горничная, которую в темной передней прижал бравый поручик. Маня зарделась. Человек, не отпуская, повертел ее и так и сяк, порассматривал очень близко, объявил:

– Подходяще! – и опять стиснул.

Екатерина Митрофанова – женщина современная, культурная, хорошо воспитанная и подкованная в вопросах феминизма, – стояла ни жива ни мертва.

– Это моя подруга Катя, – чуть задыхаясь и поправляя сбившиеся очки, представила Маня Поливанова, – а это полковник Никоненко Игорь Владимирович. Гений сыска и по совместительству участковый уполномоченный Анискин. Но ты не расслабляйся. Анискин он не всегда, а только когда ему охота или для дела нужно.

– Здравствуйте.

– Здравия желаю. Да вы проходите, не стесняйтесь!

Кабинет был крошечный, полутемный, горел только нелепый торшер и лампочка на столе, тени корчились в углах.

Писательница Поливанова прошла и села в облезлое дерматиновое кресло. Митрофанова настороженно осталась стоять.

– Как тебя теперь величать-то, Игорь Владимирович? В свете новых веяний? Господин полицейский? Или нет, нет, вот мне нравится: офицер! Чтоб уж совсем по-американски! Офицер, верните мои права! Или еще так: офицер, что вы делаете у меня под юбкой?!

Полковник зажег в кабинетике свет, сразу стал виден казенный неуют, хлам на подоконниках, засохший цветок в нелепой пластмассовой стойке и облезлый несгораемый шкаф – куда ж без него!..

– А я вот как думаю, – сказал он, плюхнулся на свое место и покрутился туда-сюда, – я так думаю, раз уж у нас новые веяния!.. А новые веяния – это хорошо забытые старые, да? Значит, называй меня просто – ваше высокоблагородие! И точка! А вы чего там стоите, как поповна на именинах у архиерея, подруга Катя? Вы не стесняйтесь, проходите, располагайтесь! У нас, может, особенной красоты и нету, но зато везде чисто, тетя Вера только сейчас протирала, а то, если брезгуете, можно газетку подстелить.

– Когда полковник Никоненко такие песни поет, – вступила Поливанова, – когда он такие песни поет, а смотрит на тебя, как будто рентгеном просвечивает, и если еще при этом про свою собаку Бурана речь заводит, это значит, он сейчас участковый уполномоченный Анискин и в этот момент тебе полную оценку дает!

– Ой, да куда там оценки давать! – И полковник горестно подпер рукой щеку с пролезшей пиратской разбойничьей щетиной. Ладонь была широкой, пальцы длинными. – Нам бы хоть текучку разгрести, а то ведь замучила текучка-то! Молодое поколение на смену идет, что мы ему оставим?! Одну бумажную волокиту, да еще не разобранную, как тому следует быть! Не похвалит нас молодое поколение-то, ох не похвалит! А в свете новых течений и преобразований нашей повседневной жизни всех за штат вывели, а куда потом введут – это еще большой вопрос! И представляет он собой, я бы сказал, умозрительный интерес, потому как я твердо решил, что на пенсию пора! Поздно нам с Бураном туда-сюда метаться! Куда нас с Бураном вводить, когда мы с ним уже в ветераны вышли и дело наше деревенское – грядки да удочки!..

Тут полковник Никоненко вдруг перестал болтать, поднялся, очень высокий, почти как Владимир Береговой, рывком выдернул из-за спины стул и поставил перед Митрофановой.

У него были очень внимательные и очень темные глаза.

Пожалуй, если б не Поливанова, веселившаяся рядом, Катя бы его испугалась.

– Это я про того Бурана толкую, – продолжал необыкновенный полковник, вернувшись на свое место и опять по-бабьи подпершись ладонью, – который старого Бурана родный сын. Старый-то Буран уж давно издох, но пожил, надо сказать, знатно! Четырнадцать годков с половиной прожил старый-то Буран и помер, когда соседскую суку Альму… того… оприходовал. Прям на ней и помер!..

Поливанова хохотала в голос, а полковник был торжественен и немного печален.

– Вот нового Бурана, Альмы сынка, в честь отца и назвали! В честь отца и беспримерной жизни его и смерти, достойной каждого настоящего мужчины.

– Анискин, – объявила Поливанова, как бы призывая подругу разделить ее восторг, – я ж тебе говорю, Анискин!

– Так что сам я на пенсию, на пенсию выхожу! – И полковник длинно вздохнул. – Стар стал и немощен. Не гожусь в дело.

На вид ему было лет тридцать восемь.

– Половлю рыбку, летом в Астрахань с мужиками подамся, а к осени устроюсь вратарем куда-нибудь, авось возьмут. Мань, там, в издательстве вашем, вратари не нужны, не знаешь?..

– Почему вратарем? – не утерпела Митрофанова.

– А кем же еще?

– Вы… спортом занимаетесь?

– Он говорит, что будет охранником на воротах, – перевела Поливанова с удовольствием, – то есть вратарем!.. Ну что? Закончил свое сканирование?

– Да тебя чего сканировать, жаль моя!.. Сидела ты дома, как пить дать, ахинею свою писала, когда подруга твоя на пороге нарисовалась…

– А вот и не писала я ахинею!

– Значит, в окно глядела, вся в печали! А в печали ты пребывала, потому что приложил тебя сегодня кто-то. Серьезно, между прочим, приложил!

Тут вдруг полковник заговорил совершенно иным тоном, как будто в раздолбанном вертящемся кресле на его месте появился новый человек, деловой, раздраженный и недовольный. Митрофанова уставилась на него – нет, на вид все тот же!..

– А я тебе сто раз говорил – найми охранника! Говорил? Или не говорил?

– Игорек…

– Не Игорек, а ваше высокоблагородие! Лезешь вечно незнамо куда, и тебя каждая собака в лицо знает!.. А ненормальных пруд пруди! Где тебя хоть приложили-то?

– В книжном магазине «Москва».

Тут он удивился:

– Чего это они недоглядели?..

– Ты мне лучше скажи, ваше высокоблагородие, а ты откуда знаешь, что меня сегодня… приложили?..

Он махнул рукой:

– Царапина за ухом, свежая совсем. Когда я тебя щупал, ты за бок схватилась и поморщилась, больно я тебе сделал. И очки на одну сторону скособочились, а поменять ты их не догадалась, конечно. Если б вчера приложили, ты бы утром на себя в зеркало посмотрела и увидела очки скособоченные!.. А сегодня тебе среди дня в зеркало смотреть резону не было – ты утром уже это делала, чего там опять рассматривать! Я же тебя всю жизнь знаю!

Тут он повернулся к Митрофановой и объяснил, опять поменяв тон:

– Манин дедушка в Сафонове домик держал. Как раз через улицу от нашего. Манин-то дед ученый инженер был, а мой-то все больше плотник. И моя бабушка Женя Маниной бабушке Антонине Федоровне по дому помогала, когда Маня только родилась и в коляске в палисаднике спала. Помню, марлицей такой ее занавешивали от комаров, а мне все интересно было, что там такое! Я тогда еще не знал, что это Маня!.. Ну, и потом тоже!.. Так что мы с ней, считайте, с рождения вместе. – Он вздохнул, как бы отдавая должное ностальгическим воспоминаниям. – Чаю, может, согреть? Он, конечно, паршивый, чай-то, но все лучше, чем всухую сидеть! А ты чего на ночь глядя приехала, Манюня? Хочешь, чтоб я злодея нашел, который тебе по печени съездил?..

– Ты что, Игорек, ваше высокоблагородие то есть! – возмутилась Маня. – Стану я из-за такой ерунды ездить!..

– Вот и я говорю, не станешь! Тогда что случилось? Или у подруги несчастье? – Он вдруг повернулся всем телом, и его темные глаза вцепились в Митрофанову. Вцепились и не отпускали. – Она-то к тебе прямо из спортзала прибежала! И сумку вон в реке купала! Вы зачем сумку в реке купали, уважаемая?..

– Я уронила, не купала я ничего…

– В реку уронили? – уточнил полковник.

– В лужу…

– Глубокая была лужа, видать.

– Сергея Балашова убили.

Это Маня сказала, и Никоненко кивнул, очень серьезно.

– Я знаю. Ты из-за него приехала?.. На ночь-то глядя?

– Из-за него, Игорь.

Он вздохнул, на этот раз совершенно по-человечески.

– У тебя с ним амуры, что ли, были?

– Амуров у меня с ним не было никогда, но я его знала. Довольно хорошо. Особенно мы не дружили, он всегда занят очень, в Москве его не застать… было, и у меня дел полно, но тем не менее…

– Тем не менее, – повторил полковник Никоненко. – Тем не менее… Может, чаю?.. Ты из-за трупа приехала или все же из-за подозреваемого? Там подозреваемый как раз в вашем издательстве «Прогресс» работает!

– «Алфавит», – подсказала Митрофанова, вся подавшись вперед.

Трудно объяснить, но до самой последней минуты происходившее в этот странный вечер казалось ей… нереальным. Ну, как будто она смотрит спектакль. Действие развивается, куда-то поворачивает, она то сочувствует, то негодует, то печалится, но вот сейчас зажжется свет, дадут занавес, актеры выйдут на поклон, и все закончится.

Ей казалось так все время – и когда Дэн Столетов рассказывал какую-то чушь про Берегового и труп в багажнике его машины, и когда выбросил ее на мостовую. И когда шла под дождем, и когда разговаривала с Маней, и даже когда та приволокла ее в неприметное серое здание в центре Москвы, где были погашены огни и только в коридорах горели лампы, и им очень долго выписывали пропуска.

Теперь, когда необыкновенный полковник обыкновенным голосом произнес обыкновенные слова «подозреваемый» и «издательство», связав их друг с другом, и еще с ними, Митрофановой и Поливановой, весь нынешний вечер обрел… реальность.

Спектакль кончился, «занавес дали», только актеры не вышли на поклон – и не выйдут, потому что актеров никаких нет, есть нормальные, живые люди, попавшие в спектакль, и она, Митрофанова, одна из них.

«Кланяйтесь драгоценной Марье Ивановне», как любит выражаться писательница Покровская!..

– Дело громкое, – заявил полковник, – а будет еще громче, как только в телевизоре заблажат!.. На всю страну дело. Одно хорошо – все на месте. Труп и злодей готовый. Так редко бывает. Это всем нам повезло очень. Ну, в смысле искать никого не надо.

– Игорь, подожди…

– Ты чего приехала, Маня? – очень душевно спросил полковник Никоненко. Так душевно, что у Кати Митрофановой по спине прошел холод. – Ты приехала мне по ушам ездить, что этот ваш, из «Прогресса», не виноват ни в чем?

– Не виноват, – твердо сказала Поливанова. Ласковый тон полковника ее нисколько не напугал.

– А ты откуда знаешь?! Оттуда, что он человек хороший, папу-маму любит, зарплату на наркоту не спускает и в подъезде лампочки не бьет? Все эти песни нам, сыскарям бесчувственным, известны хорошо, мы на них выросли, можно сказать, как пионеры Советского Союза на песне «Солнечный круг, небо вокруг»! Ты хоть можешь себе представить, что начнется, когда убийство это гребаное телевизор покажет?! Нет, ты можешь или не можешь?!

– Я-то могу, – твердо сказала Поливанова, – а вот ты можешь себе представить, что Владимир Береговой, обыкновенный компьютерщик из самой обыкновенной жизни, взял да и зарезал… или… как его убили?..

Никоненко фыркнул выразительно и покрутил головой на манер собаки Бурана, сына того самого Бурана, который прожил четырнадцать достославных лет.

– Ну, хорошо, хорошо, не хочешь, не говори, но ты только себе представь! Владимир Береговой сидит с утра до ночи в своем отделе, чинит всем компьютеры, и мне в том числе, и еще на дом работу берет, ему за мать платить нужно, она у него в больнице который месяц, я знаю! И вот этот Береговой вдруг бац – и убивает телевизионную звезду первой величины! После чего засовывает труп к себе в багажник и сам себя сдает вам, ментам. Красиво?!

– Мы больше не менты.

– Тогда, выходит, понты! От слова «полиция»! Вы теперь понты?

– Мань, чего ты меня сейчас лечишь, а?.. Вот ты сию минуту чего от меня хочешь, а? Только не говори – честного расследования! Не будет никакого честного расследования, поняла?! И я тут ничего поделать не могу. Дело, считай, закрыто. Преступник пойман доблестной милицией, полицией то есть! Пойман с поличным! – Он вытянул длинную руку и погрозил Поливановой пальцем: – С по-лич-ным! Ну, может, не совсем с поличным, злодей сам сдался, но это дела не меняет.

– Слушай, ваше высокоблагородие, – прищурившись за перекосившимися очками, выговорила Мария Поливанова. – Ты ж никогда не был идиотом. Ты и высот-то таких достиг, потому что не идиотничал никогда и попусту никого не хватал и в острог не кидал!

– Ты тоже вроде не идиотка. Ты ж должна понимать, что к чему! Не будет твоему компьютерщику никакого снисхождения, пока тот, кто на самом деле убил Балашова, не придет и вместо него в КПЗ не сядет! Поняла?..

Маня широко улыбнулась:

– То есть на самом деле Береговой Балашова не убивал?

– Я сказал, а ты слышала.

Поливанова подумала несколько секунд.

– Тогда говори как есть.

Никоненко посмотрел на нее, потом на Митрофанову, непонятно и загадочно усмехнулся и заявил, что «чаю хочется страсть как и вообще время позднее, пора по домам».

После чего как-то моментально собрался, покидал в портфель бумаги, подергал сейф – закрыто, – смешно округлил глаза на засохший цветок в подставке, суетливо подбежал к нему, поискал, чем бы полить, и полил остатками чая из большой щербатой кружки. Оттуда капнуло три капли и вывалился ком заварки. Полковник сокрушенно покачал головой, выковырял заварку из цветка, обтер палец о борт кружки, сунул ее на соседний стол, погасил колченогий торшер и предложил дамам «покинуть кабинет».

Дамы покинули.

Митрофанова ничего не понимала.

Длинными коридорами и немытыми лестницами все втроем они выбрались на улицу, но не там, где заходили, а с другой стороны.

– Хорошо-то как! – объявил полковник Никоненко, глубоко втягивая сырой холодный воздух, пахнущий весной и бензином, и объяснил Митрофановой доверительно: – Моя машина с той стороны, и неохота мне, чтоб видели меня в вашей замечательной цветущей компании! Водитель жене моментально доложит, у них в этом смысле все четко отработано! А жена больно ревнивая. Ох, ревнивая у меня жена!.. Вот почему так выходит, что неревнивых жен не бывает?! Да и чего меня ревновать, когда я день и ночь на работе из сил выбиваюсь и на шуры-муры-пассатижи у меня и сил-то никаких нету!..

После такой тирады он схватил Поливанову за задницу, и та игриво взвизгнула.

Митрофановой стало противно.

– Пройдемся немножко, – предложил Никоненко. – Можно бы в кафе, да там все… свои. Такие же, как я, конспираторы. А можно до угла дойти, там тоже кафе, но законспирированных меньше.

– Пошли до угла, – решила Маня и взяла его под руку.

– Ну, значит, дела парня плохи. Что не он убил, всем понятно. Непонятно, кто убил, а блажить сейчас начнут все! Все-е-е! И телевизор, и радио, и наше начальство, и начальство начальства, а там уж и до особого контроля недалече. Ни под какую подписку, расписку, записку до суда его никто не выпустит. Только если настоящего найдут, а искать особо никто не будет. Это по-тихому надо делать…

– Почему по-тихому? – не выдержала Митрофанова. Она телепалась позади фланирующей «под ручку» парочки и сунулась поближе, чтобы лучше слышать.

– Потому что по официальной версии преступник задержан и содержится под стражей, – объяснил полковник, не оборачиваясь. – Чего искать-то? Вчерашний день?..

– Но вы же сами говорите…

– Я?! – Полковник Никоненко так поразился, что даже остановился, и Митрофанова чуть не ткнулась в него носом. – Манюня, жаль моя, разве я сейчас что-нибудь говорил?! Разве я хоть одно слово произнес?! Я молчу, как рыба об лед, после тяжелого трудового дня! И гуляю я здесь только за-ради моциона, и чтоб водитель мой меня не засек и жене не вякнул, что я сразу двух красивых на улице подцепил! Ведь так дело обстоит, Манюня?!

– Истинно так, ваше высокоблагородие!

– Тогда, выходит, я и дальше молчать стану. Не сходится там ничего. Н у вот, как нарочно, ничего не сходится! Этот компьютерщик показывает, что нашел тело у себя в машине, когда зачем-то на МКАДе остановился и в багажник полез. Обнаружил тело и прямым ходом в отделение попер. Сделал два звонка с мобильного. Один в милицию…

– В полицию, – подсказала Катя, и писательница Поливанова сердито на нее шикнула.

– А второй приятелю. Сказал, что нашел тело и везет его в отделение. Приятель, журналюга, кстати, в отделение приехал чуть не раньше его, шумел там, требовал адвокатов и всякого такого, но показания у него, слава те господи, взяли и под протокол записали. Согласно показаниям журналюги, он попросил подозреваемого завезти Балашову журналы в его загородный дом. И дал адрес дома в поселке. Поселок, ясное дело, не простой, а золотой. Подозреваемый оттуда звонил, и распечатка звонков с его мобильного это подтверждает. Со слов журналюги, звонил, чтоб сообщить, что пакет оставил, но дома никого нет. Все двери открыты, и кругом пусто. Сам подозреваемый под протокол талдычил то же самое. Машину, мол, не запирал, зашел в дом, понял, что никого нету, положил там где-то журналы и вернулся. В багажник не заглядывал, конечно, сел и поехал, а на МКАДе остановился. Хотя какого лешего он останавливался, я так и не понял, если честно. А это важно.

– Важно, – подтвердила Поливанова.

Она слушала очень внимательно, подавшись к полковнику, который шествовал неторопливо. Они дошли до угла и повернули обратно. Митрофанова плелась за ними.

– Но все эти рассказки, Манюнечка, жаль моя, на поверку оказываются гнусной ложью и обманом следствия.

– Как так?!

– Все это время в доме у Балашова были гости, что подтверждается камерами, которые в этом самом доме везде понатыканы! Никто никаких журналов не привозил! Веселились там вовсю, шумели, пели, плясали, хороводили, все соседи слышали! Ждали Балашова, который должен был вот-вот подъехать. И не дождались.

– А на улицах камеры есть? В непростом-золотом поселке?

– Умница ты моя. Ну, прям как Буран, а Буран, я считаю, профессора уж переплюнул и до академика только самую малость недотягивает! Есть камеры на въездах-выездах. На улицах раньше тоже вроде были, но потом один конфуз у них там случился, и общим собранием правления решено было камеры того… ликвидировать. Короче, один семьянин образцово-показательный, защитник прав и свобод, крестный папа всех детей в округе, своей подруженции душевной на другой стороне поселка домик снял. Супруга с чадами и домочадцами справа обреталась, а подруженция слева. Он к ней на своей машине никогда не ездил, для этой цели другую купил, на помощника оформил. Когда домой, въезжал всегда через одни ворота, а как к подруженции, то через другие, и жили они долго и счастливо, а потом он… расслабился маленько. И стал пешком к ней наяривать. А чего там идти-то, и близко, и удобно! Ну, в общем, тут подруженция и решила, что самое время настало ему на ней жениться. Образцовый папа, конечно, в отказ пошел. Чего это ему на ней жениться, у него и так все шоколадно!.. А она ему ррраз!..

Тут полковник остановился и сделал пируэт вместе с Маней. Маня неуклюже поворотилась.

– Ррраз – и записи с камер! А на камерах все отображено в достоверности, и как приезжал, и как приходил! Это она начальника охраны задобрила, он ей записи все отдал! И приключился скандал в благородном семействе на всю ивановскую! В общем, охранника в шею, папа оттуда съехал, подруженция тоже куда-то подевалась, а мужики местные на собрании колхоза порешили от греха подальше камеры с улиц-то поубирать! Мало ли кто куда ходит! Они все, может, ходят, так глядеть теперь, что ль, на это?..

– Короче, нет на улицах камер.

– Нет. А вот та камера, которая на въезде, машину компьютерщика зафиксировала. И номера ее у охраны были. Помощница Балашова звонила и предупреждала, что приедет курьер, привезет журналы. И номер машины указала. Он заехал, все честь по чести, а через двадцать минут вылетел как ошпаренный и помчался в сторону Москвы. Где, я тебя спрашиваю, он все это время был и что делал, если журналы так и не привез?..

– А он сам что говорит?

– А все то же самое и говорит. Был, говорит, в доме Балашова, там, говорит, не застал никого, оставил пакет, и тю-тю.

– На это двадцати минут много. И у Балашова гуляли гости!.. Зачем врать, что дом пустой?..

– Умница-а-а ты моя-я-я! Ну, чистый Буран! Вот я его, Бурана, к примеру, спрашиваю: «Ты почему, Буран, не говоришь, а? Ты когда заговоришь словами человеческими?» А он мне на это отвечает…

– Отстань ты со своим Бураном, ваше высокоблагородие!..

– То есть ты улавливаешь, что двадцать минут эти он куда-то употребил, и похоже, как раз на убиенного!.. И вот тут начинаются нестыковки не просто какие-нибудь. Офигенные нестыковки начинаются.

Полковник остановился и взял Маню за пуговицу пальто.

– Если он его убивал в поселке, то где?.. Под чьим-нибудь чужим забором? Весь этот поселок, будь он неладен, сплошные заборы! Если не в поселке, то зачем его туда понесло? С трупом в багажнике понесло, заметь, потому что после выезда из поселка убивать ему было уже некогда. Он со МКАДа в отделение звонил, а до этого все время ехал, на МКАДе-то камеры никто не отменял! Если он не убивал в поселке, но все-таки там был, то где именно был?! Раньше он никогда туда не наезжал, мы все охранные файлы подняли, начиная от царя Гороха!

– Даже я туда никогда не наезжала, – призналась Маня.

– Если б ты там была хоть раз, я б тебя вызвал сразу! – Полковник Никоненко помолчал. – А дальше вообще чертовщина, Манюнечка. Допустим, компьютерщик Балашова убил. Допустим, пистолет где-то сбросил. И труп в багажник запихнул. Только вот главный вопрос современности остается – зачем?!

– Есть еще один главный вопрос современности, – задумчиво проговорила Поливанова. – Если Береговой все это проделал, зачем сдаваться поехал? Вот это – зачем так зачем!

– Вот и получается, что единственное логичное объяснение – та чушь собачья, которую он несет, понимаешь?.. Открыл случайно багажник, там труп, он его повез в полицию. Станция Березай, хошь не хошь, вылезай.

– Но в поселке-то он был.

– Вот именно. Есть еще одна штука. Совсем не в коня, не в Красную армию.

– Постой, дай угадаю, – предложила писательница Покровская, как будто все это веселая игра, продолжение того спектакля, что смотрела Митрофанова весь вечер, или детектив, который она сочиняла на ходу. – Береговой не знает, из чего был убит Балашов. Так?

– Хуже. Он не знает, как именно был убит Балашов! Все твердит про какую-то рану на голове, а убили выстрелом в сердце, почти в упор. – Тут Никоненко махнул на Маню рукой. – Да, да, не встревай!.. Пороховых следов на одежде компьютерщика никаких!.. И если бы не «громкое дело» и не «особый контроль», пришлось бы нам твоего приятеля выпускать без разговоров. Поняла, Манюнечка?..

Поливанова шла молча, раздумывала. Один раз поскользнулась, и полковник бережно поддержал ее под локоть. Про Митрофанову они словно забыли.

– Так что если хочешь спасать – спасай, – через какое-то время сказал Никоненко и сильно, по-лошадиному вздохнул. – Но меня в это дело не впутывай. Я тебе не помощник.

– Опять врешь, ваше высокоблагородие! Ты мне все выложил, для этого на улицу специально потащил, ты знаешь, что Береговой не убивал, и говоришь – не помощник!..

– Как хочешь, так и понимай. Мое дело сторона. Я летом в Астрахань с мужиками наладился, а там посмотрим.

– А если я тебе настоящего убийцу за хобот приведу, – живо спросила Поливанова, – ты его на Берегового поменяешь?..

– Да где же его взять, настоящего-то?! Ты сейчас, конечно, в самодеятельность ударишься, тебя хлебом не корми, дай спасти урода какого-нибудь, но самодеятельности твоей грош цена, а из профессионалов тебе никто помогать не станет, точно говорю. Дело уж больно громкое выходит, и закрывать его надо по-быстрому, чтобы, не дай бог, до каких-нибудь заявлений президента или премьера не дошло! А вместе с делом и этого твоего компьютерщика закроют всерьез и надолго.

– Но это же… ужасно! – Это Митрофанова выкрикнула ни с того ни с сего, и они оба на нее оглянулись.

Никоненко пожал плечами, повернулся и пошел. Маня вышагивала рядом, задумчиво смотрела в лужи. В лужах дрожали огни.

– Посоветуй мне что-нибудь, Игорь.

– А тут только один совет. Начинай в падучей биться.

– Что это значит?

– А то и значит, – медленно выговорил полковник Никоненко. – Хватай журналюгу, который тебя по тревоге поднял, и начинайте всю эту канитель, которую вы так обожаете!.. Требуйте честного расследования, полной прозрачности следствия, требуйте, чтоб все по закону! Правозащитников каких-нибудь подключи, поголосистей. Пусть напирают на подтасовку фактов, на то, что дело сфабриковано и грамотный адвокат его в два счета развалит! На то, что справедливость в нашей стране только для избранных, а для простых людей беззаконие и мрачные застенки.

– И что это даст? – живо спросила Маня.

– Время. Немного, но даст. По крайней мере, быстро закрыть дело не удастся. А пока журналюги будут вопить и слюной брызгать, можно попытаться найти того, кто убил Сергея Балашова. Если заодно доказательства грамотно собрать, есть шанс твоего приятеля вытащить. Но, сама понимаешь…

– Да, да! – отмахнулась Маня. – Помогать никто не станет, и вообще лучше не ввязываться!

В молчании они обошли неприметное серое здание, перед которым дремали немногочисленные грязные машины, приткнутые кое-как. Должно быть, днем они стояли густо и плотно, к ночи поразъехались, и оставшиеся торчали неровно и в разные стороны, как кривые зубы.

Одна из машин, самая большая и самая грязная, радостно подмигнула при их приближении, полковник подошел, открыл дверь, просунулся внутрь и запустил двигатель.

Никакого водителя за рулем не было.

– Пусть погреется маленько. А твоя где?..

Маня подбородком показала, где именно.

– Заехала бы как-нибудь, – сказал полковник тихо. – Я бы баню истопил. Посидели бы, поговорили, как люди. Вы бы с Алиной свои бабские дела перетерли! Ей со мной тоже, знаешь, не масленица!.. Она натура тонкая, возвышенная, а я пень в погонах.

Маня Поливанова покивала, глядя ему в лицо. Двигатель урчал тихонько, ласково, и она подумала, что машине, как и хозяину, очень хочется домой, в Сафоново, где вздыхает на крыльце замечательная собака Буран, где с крыш вовсю капает, где пахнет талым снегом и печным дымом из труб, где «тонкая и возвышенная» полковница ждет не дождется своего полковника с работы, присаживается боком к круглому столу, покрытому льняной скатертью, отщипывает рассеянно куски от свежего батона, а поужинать без него ей даже в голову не приходит!..

Маня сочувственно поцеловала Никоненко в щеку, и он полез в машину.

– Адвоката найми, – велел он оттуда. – Лучше всего с именем, зубастого и матерого. Сама не справишься. Поняла?..

Она опять покивала.

– На работу мне не звони.

– Ладно, не маленькая!..

– Я тебе запасной номерок скину, по нему можешь наяривать!

– Не буду я тебе наяривать!

Он захлопнул дверь, тихонько тронулся, вырулил, а с места взял лихо, по-гусарски, и перед поворотом еще помахал им рукой.

– Маня, – спросила Катя Митрофанова, когда тормозные огни его крокодилистой машины мигнули в последний раз и пропали, – куда мы с тобой влипли?..

– Мы-то пока никуда, – задумчиво ответила писательница. – Мы пока еще только собираемся влипнуть. А вот Береговой, похоже, по самые уши!.. Чего мы с тобой Анне Иосифовне врать-то будем?..

Алекс вышел из зала прилета и – что ты будешь делать! – привычно поискал глазами Маню. Встречая его, она обычно прилипала носом к раздвижным дверям, оказываясь таким образом практически на передовой – вместе со скучными безнадежными тележечниками и таксистами, тяжеловесно и назойливо предлагавшими свои услуги: «До Москвы поедем? Поедем до Москвы? Тыща до метро, до центра три!»

Нет никакой Мани. Он не хотел, чтобы она его встречала. Даже целую теорию выстроил – он свободный человек, и она свободный человек, и все люди в общем и целом свободны, и нет никакой необходимости срываться в середине дня или с утра пораньше, что еще хуже, просто чтобы довезти его из аэропорта до квартиры.

На этот раз он поедет в собственную квартиру – это тоже он решил заранее.

– Ну что ты вредничаешь? – спросила Маня грустно, когда он объявил и про квартиру, и что встречать не нужно.

Он уверил ее, что нисколько не вредничает, и объяснил что-то про свободу и про то, что у всех людей, и у него в том числе, есть – по крайней мере, должны быть! – свои собственные дела и занятия.

Свободные люди-таксисты осаждали его сейчас со всех сторон.

– Машину надо?.. В Москву надо?.. Прямо у выхода машина, двадцать минут – и в центре! За две тыщи!.. Поедем?..

У них у всех бегают глаза, подумал Алекс. Они не могут смотреть прямо. Вот это интересно.

Его встречал водитель, присланный Анной Иосифовной, высокий дядька с солидной табличкой «Алфавит» на лакированной деревянной палке – никаких тебе мятых файловых папок с засунутыми в них листочками с невнятными фамилиями, вроде Орхипав, что, судя по всему, должно означать Архипов, и странными названиями типа «Гипрорыбстройинвестпроект». Встречаемые в растерянности водили глазами по этим самым мятым папкам и листочкам, и прилетевший Архипов ну никак не мог догадаться, что этот самый «Орхипав» – он и есть!

Алекс в последнее время на всякие сценки «из жизни аэропорта» почти не обращал внимания – Маня всегда встречала и моментально заполняла собой всю его жизнь!

Они целовались, как студенты после разлуки длиной в вечность, растерянно смотрели в глаза и поминутно спрашивали друг друга: «Это ты?», и куда-то шли, и останавливались, чтобы еще поцеловаться, и потом оказывалось, что шли они совсем в другую сторону!..

– Александр Павлович?

– Да.

Водитель сунул табличку с палкой под мышку и перехватил у него саквояж.

– С возвращением.

– Спасибо.

Водитель пошел вперед, как бы указывая Алексу дорогу, которую тот и сам прекрасно знал, но, видимо, так было положено по этикету.

– Как долетели?

– Прекрасно.

– Какая в Париже погода?

Позволив себе такую вольность в обращении к звезде, водитель приостановился и взглянул вопросительно – можно ли?..

– Отличная, – улыбнулся Алекс, допустив изменение тона с совершенно официального на официально-дружеский. – Солнце, и тюльпаны уже расцвели.

– А у нас все зима никак не кончится, – весело заявил водитель. Вот и хорошо. Звезда оказалась вполне вменяемой, даже поговорить можно!.. – Снег каждый день валит, как в декабре. Сюда, пожалуйста.

– Вы Алекс Лорер? Или я ошибаюсь?

Алекс помедлил и обернулся.

Девушка, окликнувшая его, улыбалась очень радостно, пожалуй, даже ликующе.

– Это вы, да? Я же ничего не путаю? Я не могу перепутать, я все ваши книжки прочитала! Как говорится, запоем! Честно, запоем!..

Девушка казалась смутно знакомой, и он рассеянно вспоминал, кто это может быть.

– Вы так пишете, что это… балдежно пишете, как говорится! Мне в Париже сказали, вы теперь во Франции живете, а в Москве проездом, да?..

Водитель с его саквояжем, приостановившийся в некотором отдалении, на всякий случай подошел поближе.

– Здравствуйте, – сказал Алекс, решив, что самое время поздороваться.

– Здравствуйте! – весело откликнулась девушка. – Как я рада, что вас встретила! Вы мне так нужны!

– Я?! – поразился Алекс.

– Ну конечно! Это просто судьба! Вы верите в судьбу?

В судьбу Александр Шан-Гирей, писавший свои романы под псевдонимом Алекс Лорер, верил, но решил покамест девушке об этом не сообщать.

– Я думала о вас! Представляете? Я как прочитала последнюю книгу, так сразу и поняла, что вы именно тот человек, который мне нужен! Вы, и никто другой! Вот же, вот!.. – И она жестом фокусника, достающего кролика из шляпы, извлекла из сумочки потрепанную книженцию. – Я ее почти до дыр зачитала!

До сих пор вид собственной книжки в руках у совершенно чужих людей приводил его в трепет. Вот же книга, самая настоящая, и его фамилия на обложке!.. И выглядит так солидно и по-настоящему: Алекс Лорер, «Очень странная история», и картинка красивая, и переплет удачный.

Он на секунду закрыл глаза.

…Всего этого могло не быть. То есть вообще не быть! Его самого могло не быть – в конце концов, писателя Лорера долгое время не было на свете, хотя в природе он существовал.

Существовал кое-как – ел, пил, спал, болел, искал работу и даже иногда находил ее!..

Много лет назад он написал книгу, и каким-то непонятным и волшебным образом она сразу стала бестселлером, попала в рейтинги «Таймс», была замечена иностранными критиками и разошлась миллионными тиражами. С этой книги и начался писатель Лорер, и ею, по всей видимости, и закончился бы!.. Литературный агент обвинил его в том, что книгу он украл, быстренько сочинил историю, у кого и каким образом украл, гонорарные миллионы присвоил, а в суде выставил Алекса жуликом и идиотом. Защищаться Алекс не умел и не хотел, и тут бы все и кончилось, если бы…

…Если бы не Маня Поливанова, как будто растолкавшая его после долгой и мучительной спячки!..

Он проснулся, огляделся вокруг, и выяснилось, что жизнь продолжается, что ненависть и страх можно победить, что слова еще не кончились, и их можно писать, ставить друг за другом, и ему хочется это делать!

И слава грянула во второй раз, и противник оказался повержен, и он во всем разобрался и, кажется, даже вернулся к себе.

Впрочем, нет, он вернулся не к себе, а к Мане.

Маня была везде и во всем, что его окружало, и ему еще только предстоит стать собой – то есть освободиться теперь от Мани!

Так он решил.

– У нас все прочитали, и все говорят, что вы лучший писатель из всех современных! Ну как хорошо, что я вас встретила!

– Вы хотите… автограф?

– И автограф тоже! – Девушка сунула ему книжку и вдруг засмеялась. – А вы меня не узнаете, да?..

– Да. То есть нет, не узнаю.

Она засмеялась еще звонче.

В это время у него за плечом характерно чавкнул фотоаппарат. Алекс оглянулся – вспышка полыхнула ему в лицо – и зажмурился.

– Фиечка, улыбочку!

– Вот ч-ч-ерт! – Лицо у девушки вдруг стянулось в гримасу, она молниеносно вскинула руку с Алексовой книжкой и загородилась ею, как щитом. – Вот черт, достали уже!..

Алекс ничего не понимал.

Водитель как-то ловко и незаметно влез между ним и человеком с фотоаппаратом.

– Поедемте, Александр Павлович?

– Фия, можно автограф? Распишитесь мне вот здесь! А я всем ребятам покажу!

Рядом щелкнул еще один аппарат, кажется в телефоне, и люди стали притормаживать, коситься и – Алекс видел краем глаза! – полезли за мобильниками.

– Фия, а мне? Мне тоже автограф!

У девушки со странным именем было такое лицо, как будто в безмятежном и теплом море она с разгону вплыла в стаю медуз.

– Я не даю автографов! И не надо меня снимать! Уберите камеру! Кому говорю, ну!..

Вокруг них уже собралась небольшая толпишка, и так как девушка почти кричала, народ все прибывал. Теперь телефоны щелкали со всех сторон.

– Сволочи, какие сволочи!..

Александр Шан-Гирей – писатель Алекс Лорер – искренне считал себя растяпой и разиней, но совершенно точно был человеком наблюдательным!.. И голову мог дать на отсечение, что, если бы девушка не кричала, не металась и не закрывалась руками, сумочкой, книгой и полой коротенькой белой шубейки, ничего бы не было!..

То есть совсем ничего!

– Александр Павлович?..

– Фия, а вы на коньках в следующий раз опять покатитесь? С Федорчуком или с Бурановым?!

– А правда, что вместо вас дублерша снимается?

– Фия, а мне автограф!

– Паш, глянь, это Маша Распутина, да? Или как ее, я забыла!.. Ой, а вы на себя совсем не похожи в телевизоре!..

– Фия, а вы Максима Галкина знаете?

– Фия, распишитесь мне на животе, слабо?!

Девушка все билась, как птица, пойманная в силки, люди тыкали в нее телефонами, бумажками, открытками, фломастерами и газетами, а водитель все теснил и теснил Алекса из толпы, и тогда Фия за него схватилась.

Алекс чуть не упал.

– Бежим! – выпалила она. Глаза у нее были круглые и горели. – Скорей! Надо же, какие сволочи! Теперь не отстанут!..

И они побежали.

Впрочем, бежать было недалече – до неторопливо крутящихся дверей и на улицу, под отвесный, колышущийся мартовский снег. Водитель с саквояжем поспешал за ними. Люди оглядывались встревоженно, не понимая, почему они так мчатся.

Теперь никому не приходит в голову, что в аэропорту люди бегут, потому что опаздывают!.. Если бегут, значит, опять… беда.

Нужно спасаться.

На улице Алекс мгновенно пришел в себя. Девушка со странным именем тряслась мелкой дрожью, вцепившись обеими руками в его локоть.

– У-уф! – выдохнул водитель и покрутил головой. – Вон машина, Александр Павлович. Пойдемте?..

– Подвезите меня, – стуча зубами, попросила девушка. – Вы же видите, что творится! Нет, ну какие сволочи!..

Водитель распахнул заднюю дверь длинной представительской машины – Анна Иосифовна любила все «настоящее» и терпеть не могла «подделок», вот за «настоящими» писателями и ухаживала по-настоящему!

Девушка изящно пробралась внутрь и упала на сиденье, словно в изнеможении.

Алекс переглянулся с водителем, опускавшим в багажник его саквояж, и пожал плечами. Помедлил и сел рядом с ней.

Дверь захлопнулась. «Мерседес» поехал.

– Ну а вы? – как ни в чем не бывало спросила девушка. – Дадите мне автограф?

Порывшись в сумочке, достала зеркальце и изучила свое отражение.

– Нет, ну вы подумайте! Я после перелета, без грима, вся никакая, а они все равно лезут! – Она фыркнула и кинула зеркальце обратно. – Ну никакого понятия нету у людей, никакой тактики!..

– Такта, – машинально поправил Алекс.

Девушка не обратила на это никакого внимания.

– А вы меня так и не узнали, да? Да ничего, ничего, я же понимаю! Писатель, мировая знаменитость, и потом, вы же в Европе живете, да?

– Я живу в Москве.

Приятно, конечно, когда тебя почитают знаменитостью, да еще мировой, и мужскому самолюбию льстит очень, но все-таки кто она такая?.. Из-за чего весь сыр-бор? С погоней, папарацци и сценой из кинофильма «Телохранитель»?..

– Третья фабрика, – сказала девушка, откинулась на сиденье и приготовилась наблюдать за его реакцией. – Я Анфия. Корсаков хотел, чтоб была Анфисой, но мне не понравилось, больно просто. А звезда должна быть недоступной, как говорится! Народной, но недоступной! Как Пугачева.

В последнюю секунду Алекс поймал себя за хвост и не спросил: вы Пугачева?..

Впрочем, тебе же объяснили, что она – Анфия. То есть не Пугачева.

Пугачеву зовут не Анфия, это он знал совершенно точно.

Итак, она все объяснила, а он ничего не понял. Как обычно.

– Вы… артистка?

– С третьей фабрики, говорю же! Ну, вот Кыся, Мигель Санчес, Каро, Вован – мы все оттуда.

Они все с фабрики, с некоторой жалостью к себе подумал Алекс, да еще с третьей!.. И что нам это дает?..

– Мной Корсаков занимался, а потом мы поссорились. Я в группе «Барбариски» была, а потом Симона Перегуда выпендриваться против меня начала, и я в сольники пошла! Мы с Вованом в «Достоянии республики» на Первом канале пели «Опустела без тебя земля». Неужели не слышали?!

Алексу показалось, что девушка сейчас затянет «Опустела без тебя земля», дабы напомнить ему, как это было, и, чтобы этого не случилось, он сказал: «Конечно же, теперь вспомнил» – и попросил у нее извинения за то, что не мог вспомнить так долго.

– Нет, ну какие сволочи, да? У вас поклонники такие же сволочи?

Алекс сказал, что его поклонники не сволочи.

– Да ладно! – Фия махнула рукой. – Такого быть не может! И ведь все лезут, лезут, и все им надо знать, понимаете? Где была, с кем спала, что пила и, главное, сколько!.. А я только с самолета! Даже накраситься как следует не успела! А меня нельзя фотографировать, когда я ненакрашенная, как говорится!..

Алекс спросил – почему.

Девушка засмеялась, решив, что он пошутил.

– Главное, что мы с вами встретились, – доверительно сообщила она и взяла его под руку. – Я считаю, это судьба. Как говорится, судьба и за речкой найдет.

– На печке, – опять поправил Алекс, и тут позвонила Маня.

Он знал, что Маня – телефон залился особенной трелью, какой заливался только на ее вызов. Он вытащил из кармана нагревшуюся трубку и посмотрел.

«Маня» – было написано в окошечке.

Ему не хотелось с ней разговаривать.

Он должен был позвонить, как только приземлится, – так было заведено, так было «по правилам», но Алекс Шан-Гирей недавно решил, что все эти правила не для него.

Он слишком долго жил по правилам, и ему просто необходимо пожить вообще без всяких правил!..

Маня беспокоится о нем, ждет звонка, не понимает, где он и что с ним, и не ответить сейчас – чистое свинство.

Отвечать он не стал.

Фия переждала, пока умолкнут Манины трели, и предложила совершенно естественно:

– У меня завтра аб-со-лют-но пустой день. Я всегда так планирую, ну, чтобы отоспаться после поездки, в себя прийти, перышки почистить! Давайте завтра встретимся?.. Ну, допустим, часов в семь. – Ей даже в голову не могло прийти, что он ей, допустим, откажет! – Только не в центре, да?.. В «Вог» не хочу, в «Трюфеле» обязательно будет Симона, она там всю жизнь обитает, может, к японцам сходим?..

Опять, как и с фабрикой, выходило что-то не то. Алекс, конечно, догадывался, что все это названия модных и прекрасных мест, но не имел о них ни малейшего представления.

То есть решительно никакого.

– Вы наверняка за городом живете, да?..

Алекс признался, что как раз в городе.

– Жалко, – расстроилась Фия. – Можно было бы в «Дом на берегу», это почти на Рублевке, ну, между Рублевкой и Новой Ригой. Там тоже все свои, но, по крайней мере, можно сесть спокойно, лезть никто не будет. Я не-на-ви-жу, когда ко мне лезут со всякими вопросами, автографами! Журналистов тоже ненавижу. И фотографов.

– А зачем вы пошли на сцену?

Она примолкла, посмотрела на него внимательно и сделала некий жест рукой. Рука была ухоженная и очень красивая.

– Чтобы петь.

– Ну, петь можно и дома. По выходным.

Тут она растерялась немного:

– Но… если дома петь, никто не услышит, а если со сцены, все услышат!

– И будут приставать, – подытожил Алекс. – Фотографировать. Лезть с вопросами.

– Да ну вас, – слегка обиделась Фия. – Вы все шутите!.. Так куда мы завтра пойдем? Мне правда очень надо с вами пообщаться!.. Ну… как с писателем, как говорится!

– Я почти ничего в Москве не знаю. – В первый раз в жизни он устыдился, что не может пригласить красавицу в какое-нибудь эдакое место! – Я на самом деле долго жил во Франции…

И Франция ни при чем!.. Его никогда не тянуло на приключения такого рода, и светская жизнь не волновала – но что поделаешь?.. Он оправдывался и понимал, что оправдывается.

– Тогда пойдем проверенным маршрутом, как говорится! «Вог» или «Трюфель»?

Алекс молча смотрел на нее.

Она ему улыбнулась, почти нежно, почти интимно, совсем не так, как улыбалась только что.

На несколько градусов теплее, подумал Алекс.

По Цельсию или по Фаренгейту, спросила бы Маня Поливанова, если б он сейчас приехал домой и рассказал эту историю.

Все мужики одним миром мазаны, подумала Фия. Ему, верняк, его законная звонила, а он трубу не взял!..

– Значит, «Трюфель», – выдохнула она, – и пусть эта дура Симона удавится!

Нынче модно заводить интеллектуальные связи, а этот Лорер – интеллектуал! Пробу негде ставить! И хорош – волосы длинные, ресницы густые, и непохоже, что наращенные, и щетина… м-м-м… можно коснуться щеки, нежно-нежно, легко-легко, от одного прикосновения небось с ума сойдешь!..

Да еще знаменитость, вон даже в Париже во всех магазинах продают! Не то чтобы Фия таскалась там по книжным, но он был выставлен в витринах, и ей нравилось, что она почти настоящая парижанка – читает то же, что и все, по-русски, конечно, зато «в струе»!

Ну как ловко она его подцепила! И шоу организовала очень ловко, чтобы он сразу же, с первой секунды, понимал, что имеет дело с самой настоящей звездой, а не какой-то там поддельной! Ведь можно было там, в аэропорту, натянуть капюшон, подписать, чего там они просили, да и пропасть с глаз, и никто бы ее не заметил, а она быстро сообразила, что все это – к ее пользе.

Она вообще была сообразительной девушкой.

– Мне на Ленинградский проспект, – распорядилась она и потянулась всем телом, таким же ухоженным, как и руки. – А вы знаете, Алекс, какой ужас случился?..

Алекс знал множество ужасов, которые случились в последнее время, но сказал, что не знает.

– Сережку Балашова застрелили, – сообщила Фия печально. – Позавчера или позапозавчера, что ли! Мне все девчонки позвонили и как начали рассказывать! Я даже заплакала. Он такой классный парень был, и ведущий самый лучший! Вот, как говорится, все под небом ходим.

– Под богом, – поправил Алекс.

О том, что Сергей Балашов убит, он не знал.

Они были едва знакомы, но Маня!..

Маня отлично его знала и даже, кажется, звонила как-то его матери, то ли чтоб передать ей подписанную книжку, то ли чтоб пристроить к врачу. Маня вечно всех куда-то пристраивала, хлопотала, «участвовала в жизни».

Алекса это бесило. Он не верил… в святость, а ему казалось, что Маню тянет быть святой.

…Наверняка она уже знает. Знает, страдает, торчит у телефона или, хуже того, дома у этого самого Балашова, предлагает свои услуги, всех утешает, возится с родственниками!..

Вполне возможно, все это было не так, но Алекс хотел прийти в раздражение – и пришел.

Фия продолжала рассказывать что-то о Балашове, и даже голос понизила, и даже придвинулась поближе – для того, конечно же, чтоб водитель не слышал секретов! – когда телефон у него опять зазвонил.

Звонила не Маня, трели были не ее, и на этот звонок он ответил.

– Алекс, душа моя! Все ли у вас в порядке?

– Благодарю вас, Анна Иосифовна! Вашими заботами и молитвами все отлично.

– Как долетели? Вас встретили?

– Все прекрасно.

– Что французы? Готовы вступить с нами в схватку за права на вашу новую книгу?..

Он улыбнулся и посмотрел в окно.

Этот разговор словно возвращал его в прежний мир – издательства, новых книг, особенных, «окололитературных» интересов, о котором он почти забыл в Париже.

И это было приятно.

– Я все расскажу, Анна Иосифовна, как только мы увидимся.

– Но издателя вы не намерены поменять?..

Она как будто пошутила, и он засмеялся, но беспокойство чувствовалось, ох чувствовалось!.. Генеральная директриса издательства «Алфавит» была умна, осторожна и очень расчетлива. При этом она оставалась женщиной, время от времени, очень редко, но все же – нуждающейся в поддержке и утешении.

И Алекс сказал, что никаких перемен в его жизни пока не предвидится.

– Ну и слава богу, – резюмировала Анна Иосифовна таким тоном, словно он сказал нечто абсолютно ожидаемое и ничего не значащее. И в этом тоже было возвращение – он узнавал ее пируэты, заходы, пассы и тихонько радовался им.

– Подробнее мы поговорим при встрече, – сказал он.

– Алекс, душа моя, не смею настаивать, знаю, что вы с самолета, но не могли бы вы подъехать прямо сейчас? У меня… достаточно серьезный и безотлагательный разговор.

Он помолчал.

– Что-то случилось?

– Не знаю, что вам ответить.

Вот таких ее выкрутасов он терпеть не мог!.. Чертова бабка с ее чертовым политесом!..

Алекс глянул на Фию, которая тут же мимолетно ему улыбнулась.

– Анна Иосифовна, что случилось?

– Мы должны обсудить некоторые проблемы, связанные с Мариной Покровской. – То, что она назвала Маню придуманным книжным псевдонимом, могло означать все что угодно – и то, что в ее кабинет кто-то вошел, и то, что она очень сердита или встревожена. – И мне не хотелось бы это откладывать.

– Хорошо, – согласился Алекс, хотя обсуждать сейчас с Анной Иосифовной какие бы то ни было Манины проблемы ему решительно не хотелось. – Я как раз на Ленинградке и могу заехать.

– Дела? – посочувствовала Фия, как только он сунул телефон в карман. – Вот поэтому я всегда и оставляю себе денек, как говорится, чтоб отдохнуть немножко! Всегда нужно отдыхать! Мой психотерапевт говорит, что, если долго не отдыхать, в мозгу образуются такие зоны, через которые уходит вся энергия!

Потенциальная или кинетическая, спросила бы Маня Поливанова, если бы, приехав домой, он рассказал ей всю эту историю.

– Ведь правда хорошо, что мой водитель опоздал? – спросила Фия и коснулась его руки, очень легко, очень нежно. – Мы бы с вами тогда не встретились, я бы уехала, и ничего бы не было!..

– Не было? – переспросил Алекс. Ему по глупости казалось, что ничего и нет!..

– Мы бы не встретились, – повторила она с осторожным нажимом.

Все же слишком давить на него не стоит – писатель, что с него возьмешь!

Ее последней большой любовью – нет, нет, ее недавно научили, что говорить «последней» нельзя, нужно говорить «крайней», чтоб не сглазить! – ее «крайней» любовью был владелец супермаркета «экономкласса», считай, бывшего продуктового рынка. Вот тому надо было конкретно и четко, и еще желательно громко и по матери, иначе не понимал ни шиша!.. А этот – тонкая натура. И волосы, и ресницы, и щетина… м-м-м… И книжку написал, она в Париже продается!..

В подъезд за ней он все же не пошел, отправил водителя. У нее была всего одна сумка, и это показалось Алексу странным.

Он проводил ее глазами – длиннющие ноги, тонкие щиколотки, летящая походка, распахнутая шубейка, ридикюльчик, заброшенный на плечо изящным жестом, – и напоследок, прежде чем скрыться, она ему улыбнулась лукавой, призывной, точно рассчитанной улыбкой.

Он вяло улыбнулся в ответ, хотя из-за тонированного стекла она точно не могла его видеть. И достал телефон.

Он должен позвонить Мане и сказать, что прилетел. Прилетел и едет в издательство. В издательство его позвала Анна Иосифовна, и она встревожена. Она встревожена и собирается говорить именно о ней, Мане.

Впрочем, он никому ничего не должен!..

Если Маня станет беспокоиться, позвонит сама. Она уже один раз звонила, позвонит еще. Ничего страшного.

И спрятал телефон.

В издательстве ему сообщили, что за те два месяца, пока его не было в Москве, писательница Покровская не написала ни строчки и позавчера в магазине «Москва» на нее напал какой-то ненормальный.

– Я бы не узнала, – сказала Анна Иосифовна озабоченно, – Марина Леденева никогда бы мне не сказала, но Катюша Митрофанова тем же вечером виделась с Манечкой и наутро мне позвонила. Алекс, я лишь прошу вас… быть повнимательнее. Она явно переживает сейчас какой-то кризис, а тут еще этот ненормальный!

Он молчал, обдумывая услышанное.

Ему и в голову не приходило, что он теперь каким-то образом отвечает за Маню, а генеральная директриса, кажется, имела в виду именно это.

– Жаль, что вас не было так долго, – сказала она с нажимом.

Он хотел что-то возразить, но она остановила его повелительным жестом:

– Нас нельзя оставлять наедине с нашими проблемами, да еще так надолго! Никак нельзя. Хорошо бы, чтоб вы поняли это, Алекс!..

Он собирался было спросить, кого это «нас», но передумал.

Решили действовать сразу в нескольких направлениях.

Во-первых, нужно съездить в дом погибшего Сергея Балашова и расспросить всех, кого удастся найти, о том, что происходило в тот вечер, когда он погиб.

Во-вторых, дождавшись от полковника Никоненко номера телефона для экстренной и секретной связи, следует договориться с ним, чтобы он устроил Береговому свидание – ну хотя бы с адвокатом. Для этого надо найти адвоката.

За это все отвечала Маня Поливанова.

В-третьих, и это, наверное, самое главное, нужно немедленно начать кампанию в прессе – кажется, полковник назвал это «биться в падучей». Для чего необходим Дэн Столетов и все его связи. Этим должна заняться Митрофанова.

– И мать надо как-то успокоить, – сказала Маня. – У Берегового мать в больнице. Знаешь, в Химках?.. Триста девятнадцатая клиническая больница! Я однажды его искала, и мне в отделе сказали, что он по средам с утра всегда к матери ездит. Ты бы съездила, Кать!

– И что я ей скажу?! Что ее сына за убийство в тюрьму забрали?!

– Ну, ясен пень, так и скажешь, – мрачно подтвердила писательница. – Еще скажи, не забудь, что ему пожизненное светит!..

– Нет, а что сказать-то, да еще незнакомому человеку?! Я ее не видела никогда!

– Наври, что его в командировку услали!

– А почему он ей не позвонил?

– А потому, что командировка в Анадырь, а там связи нет!

– А почему перед отлетом не позвонил?..

– А потому, что лететь нужно было срочно, он прямо с работы в аэропорт уехал, а телефон на столе забыл!..

Митрофанова моргнула:

– Ну, здорова ты врать, Маня!

– У меня профессия такая. Ты что, не знаешь?.. Сидишь себе, врешь от души, а потом получается детективный роман. – Тут Маня вдруг остановилась, помолчала и добавила очень серьезно и грустно: – Только у меня в последнее время не получается… от души. У меня вообще никак не получается.

«Не получается» – это совсем другой разговор, вовсе не о вранье и не о детективах, и продолжать его сейчас никак нельзя.

– И вот еще что я думаю, Кать!.. Найди там, в больнице, Дмитрия Долгова. Я ему позвоню, и он тебя примет, если на месте.

– Кто такой Дмитрий Долгов?

– Великий русский врач, – пояснила Маня охотно. – Он меня три года назад оперировал. Ну, помнишь, я в больнице лежала и все ко мне приезжали? Я вообще там провела лучшие мгновения своей жизни! За мной все ухаживали и меня все любили!..

– В больнице лежала – помню, а про великого Долгова не знаю ничего!

– Ну, он правда великий врач. Ну вот как… – Маня подумала, с кем бы сравнить врача Долгова, и сравнила: – Ну, как Пирогов!..

– Иди ты!..

– Нет, правда. Я ему позвоню, договорюсь, и ты к нему сходи. Может, он эту мамашу Берегового посмотрит. Она там много месяцев лежит, а дело ни с места. Ее то выписывают, то обратно кладут, но ей только хуже…

Екатерина Митрофанова, заместитель генерального директора издательства «Алфавит», деловая женщина, умница, пусть и не красавица, а грамотный руководитель с нервами – стальными канатами, пришла в неописуемое раздражение.

Интересное получается дело!..

Писательница Поливанова, никакой не руководитель и вообще не сотрудник издательства, записная фантазерка не от мира сего и без всяких стальных канатов, знает о жизни какого-то там начальника отдела гораздо больше, чем руководитель со стальными канатами!..

Какой из этого следует вывод? Что Митрофанова бездушная, а Поливанова, выходит, душевная?..

Все святую из себя строит!.. До всего ей дело есть, всем она помогает! Всех бездомных собак, разнообразных недотеп и их болеющих мамаш жалеет.

Того и гляди мир спасет!..

Но если насчет спасения мира у нее и были кое-какие сомнения, то в том, что Берегового уж точно придется спасать, Екатерина Митрофанова не сомневалась со вчерашнего вечера. Спасать не ради него самого, боже упаси, а ради издательства и Анны Иосифовны, для которой репутация «Алфавита» была дороже всего на свете!

Подвести Анну Иосифовну Катя никак не могла.

Поэтому, наврав по телефону директрисиной секретарше что-то про весеннюю простуду и попросив, чтобы «ее сегодня не искали», она потащилась в Химки.

Больница, громадная, как Пентагон, со внутренними дворами, переходами, длинными коридорами, темными лифтами, запахом дезинфекции, людьми в халатах, пижамах и тренировочных костюмах, которые брели по этим коридорам непонятно куда и сидели с узелками на коленях на клеенчатых больничных стульчиках, произвела на нее неожиданно сильное впечатление.

Она долго не могла попасть в нужное отделение, спрашивала, поворачивала обратно, ждала лифта, втискивалась, если можно было втиснуться в кабину, и пропускала, если народу было слишком много, и постепенно стала как бы частью этого мира – болезней, тягот, страха и надежды на то, что рано или поздно все изменится, больничные стены раздвинутся и окажется, что там, за стенами, все тот же мир, живущий все той же жизнью!..

Кате Митрофановой очень хотелось туда, на волю, прямо сейчас.

– Вы ко мне?.. – Высокий плечистый человек в идеально накрахмаленном халате запирал дверь в кабинет, на которой было написано «Заместитель главного врача».

– К вам, если вы Дмитрий Евгеньевич Долгов. – Она не могла оторвать глаз от его лакированных ботинок. Вот это и есть великий врач, гениальный хирург и практически Пирогов?! – Вам должна была позвонить Марина Покровская и предупредить…

– Покровская звонила, – сказал человек негромко. – Давайте зайдем?.. У меня, правда, времени маловато, но…

Он открыл запертую было дверь и пропустил Митрофанову в тесное помещение, где были письменный стол, заваленный бумагами и книгами, два стула, узкий канцелярский шкаф, на котором сбоку висело кашемировое, дорогущее и совершенно неуместное здесь пальто, кушетка, застеленная белой простыней, раковина, а на подоконнике чайник и разномастные чашки. Здесь тоже пахло дезинфекцией, но потише.

– Я, правда, из разговора не понял, кому консультация нужна… Вам?

– Нет, не мне, – быстро сказала Митрофанова, – а матери одного нашего сотрудника, который сам не может подъехать и попросил меня, точнее, он не попросил, но так получилось, что вместо него сегодня приехала я, а вообще-то…

– Вы не волнуйтесь, – сказал мужчина в лакированных ботинках как-то так, что Митрофанова моментально перестала волноваться. – Присядьте. Хотите кофе? У меня осталось немного.

Он протиснулся к подоконнику, зашуршал его идеальный халат, и Долгов стал заглядывать во все чашки. Выбрал две, должно быть, самые лучшие, и стал мыть их под краном. У него были большие руки с длинными пальцами.

– Человек где лежит?

– А?..

– Человек, которого нужно посмотреть, где лежит?

– Здесь лежит.

– Тогда это просто, хотя, может, не совсем удобно. А в каком отделении?..

– Во втором хирургическом.

Он как будто удивился, тщательно закрутил кран, поставил чашки и вытер свои необыкновенные руки.

– Диагноз знаете?

– Я ничего не знаю, – снова быстро и громко заговорила Митрофанова, – понимаете, у нас один сотрудник попал в беду, а это его мама, и Маня Поливанова, то есть Марина Покровская…

Да что с ней такое?! Почему она волнуется, как школьница, которая заваливает экзамен?!

– Марина Покровская – очень хороший человек, – сказал Долгов неожиданно и улыбнулся. – И писатель, говорят, неплохой. Я, правда, не читал, но я вообще ничего не читаю, кроме разной профессиональной литературы!.. Времени нет совсем. А это ужасно.

– Что? – как зачарованная спросила Митрофанова. Он говорил так, что его хотелось слушать, соглашаться, кивать и переспрашивать.

– Ужасно, что некогда читать, – объяснил Долгов. – Можно одичать.

Телефон на столе зазвонил, он взял трубку, прижал плечом к уху и стал через край насыпать кофе из банки.

Часть попадала в кружку, а часть мимо, он не обращал внимания.

– Нет, Марк Андреевич, я минут через двадцать буду. Я уже вышел, но тут ко мне человек приехал. Да. Да. Вы сделайте пока без меня рентген, хорошо? Я сейчас больную посмотрю и приду. Нет, Марине Георгиевне я сам позвоню. Да, спасибо.

Он сунул трубку в карман халата и подал Кате кружку.

– Вам с сахаром?

Телефон опять зазвонил. Он вытащил трубку, но оказалось, что звонил какой-то другой телефон, и он некоторое время его искал.

Митрофанова отхлебнула. Было горько и очень горячо.

– Да. Да, я. – Он послушал. – А что, срочно?.. Тогда лучше всего завтра с утра. Можете часов в восемь приехать в триста девятнадцатую больницу? Нет, никак, у меня потом три операции, и одна из них совсем… тяжелая. Я посмотрю и уйду в операционную, а Дмитрий Борисович вам все скажет. Да, договорились.

Митрофанова еще отхлебнула.

Зазвонил телефон.

– Да. Все еще в больнице. У меня первая консультация сегодня в пять. Нет, в городе. Я отсюда поеду не раньше, чем часа через два. Давайте в онкоцентре на Каширке завтра. У меня три операции здесь и одна там, во сколько точно – я не знаю, потому что тут одна длительная… Да, хорошо, я позвоню.

Митрофанова отставила кружку. Кофе пить ей расхотелось.

– Пойдемте? – спросил великий врач, оторвавшись от телефона. – А то меня там ждут.

Митрофанова вскочила, готовая немедленно идти куда угодно. Зазвонил телефон.

Она вышла в коридор, и Долгов вышел следом, продолжая что-то говорить про рентгены и операции, и только в коридоре спохватился:

– Вы же кофе не допили!

– Спасибо, я больше не хочу, – тоном все той же школьницы сказала Митрофанова.

Он шел очень быстро, она едва поспевала за ним, иногда нагоняя его несколькими торопливыми шагами. Он все время здоровался, на ходу отвечал на вопросы, и какой-то человек в халате пристроился за ним и стал показывать бумаги. Долгов, не сбавляя шага, посмотрел бумаги, сунул обратно, сказал что-то совсем непонятное, и человек отстал.

– Вы подождите здесь, – велел он возле какой-то двери. – Я сейчас с заведующим отделением переговорю. Как фамилия больной?..

И Митрофанова осталась в коридоре.

В этом мире она ничего не значила и ничего собой не представляла, вот в чем дело. Никому тут не интересны ее успехи и карьерные взлеты. Здесь она была… просительницей, и ей приходилось во всем полагаться на человека в идеально накрахмаленном халате!.. Здесь он решал все, за все отвечал, все знал, и надеяться можно было только на него.

– Пойдемте. Она в одиннадцатой палате.

Следом за ним из кабинета выскочили перепуганная женщина в зеленой медицинской робе и двое мужчин в белых халатах, один молодой, а второй седой, грузный, и вся процессия стремительно двинулась по коридору. Долгов листал толстенную папку, которую ему подала та самая, в зеленой робе.

Ничего не значащая Митрофанова потрусила за ними.

В светлой палате, куда они ворвались, на высокой больничной кровати лежала женщина и читала книгу Марины Покровской. Завидев делегацию, она тихонько охнула, уронила книгу и стала торопливо подниматься.

– Елена Васильевна? – спросил Долгов, заглянув в папку. – Здравствуйте, меня зовут Дмитрий Евгеньевич. Вы лежите, пожалуйста, не надо вставать. Я хотел бы вас посмотреть, если не возражаете. Вот Николай Давыдович, ваш доктор, не возражает. – И тут Долгов улыбнулся застенчивой, мальчишеской, летящей улыбкой, преобразившей его лицо, и оглянулся на свою свиту.

Седой и грузный покивал, подтверждая, что ничуть не возражает.

Невесть откуда, словно материализовавшись из воздуха, сам собой у постели больной появился стул, и Долгов уселся. Подумал, опять повернулся и за спинами врачей отыскал глазами Митрофанову.

– Выйдите, пожалуйста, на несколько минут, – приказал он негромко. – Мы вас позовем.

Митрофанова выскочила в коридор и тут только перевела дух.

Больничная эскапада давалась ей нелегко.

Она постояла возле палаты, попыталась подслушивать, сунув ухо поближе, но ничего не расслышала. Посмотрела по сторонам.

Здесь было светло и на стенах висели какие-то пейзажи, а в углах стояли фикусы и растения под названием «щучий хвост», на ее взгляд, страшно уродливые. Она изучила картины: березки над речкой и солнечную поляну с ромашками, похожими на подсолнухи, и земляникой, похожей на яблоки.

Очень хочется лета, ромашек, подсолнухов, яблок и особенно земляники!..

Митрофанова тихонько пошла вдоль белой стены.

Хорошо, что Маня позвонила Долгову. Может, ее попытки спасти мир не совсем безнадежны?..

А вдруг Долгов вылечит эту женщину, а они к тому времени так и не смогут вытащить ее сына из тюрьмы?.. В том, что Долгов вылечит кого угодно от чего угодно, у Митрофановой уже не было никаких сомнений! Должно быть, он на самом деле великий врач.

Где-то она читала, что если больному после разговора с врачом не стало легче, значит, это не врач! Она не была больной, но после разговора с ним у нее появилась железная уверенность, что все будет хорошо. При этом, что именно будет хорошо, она даже не задумывалась.

Хлопнула дверь, и в коридоре показались еще две женщины в зеленых формах. Они почти бежали, и у обеих был озабоченный вид.

– …Долгов в отделение нагрянул!.. Ни с того ни с сего!

– Сейчас, если что не по его, нам мало не покажется, а у меня там…

Они пробежали мимо и исчезли в комнате с надписью «Процедурная». Митрофанова проводила их взглядом.

Надо же, гордясь Долговым, подумала она, они его боятся и, должно быть, слушаются во всем!.. Да и как можно его не слушаться?..

Она ходила долго туда-сюда, и все надписи на дверях были прочитаны, и все картины рассмотрены – оказались еще виды моря, горных вершин и пара котят в корзине, – и все фикусы пересчитаны, а он все не выходил.

Ногам в синих полиэтиленовых бахилах, натянутых поверх сапог, было жарко, и каблук то и дело подворачивался, и когда распахнулась дверь и громко заговорили, Митрофанова повернулась так быстро, что чуть не упала.

– …Спасибо, Николай Давыдович, я думаю, что после КТ все станет более или менее понятно, а я завтра результаты посмотрю. У меня как раз здесь операции.

– А Фатима Рашидовна…

– Я к ней сейчас зайду и договорюсь.

Долгов стремительно приблизился к Митрофановой и заговорил, еще не дойдя:

– Мы с коллегами посмотрели, завтра проведут некоторые дополнительные исследования и определенные анализы, и, я думаю, можно будет делать какие-то выводы.

– Выводы? – переспросила Митрофанова, глядя ему в лицо, как, должно быть, старухи в русских деревнях смотрят на икону Николая Чудотворца.

– Да вы не волнуйтесь. Проблема есть, конечно, и проблема серьезная, но решаемая. Решаемая! – повторил он, чуть повысив голос. – Я бы подробнее родственникам объяснил.

– Сын сейчас никак не может, – испуганно выговорила Митрофанова, – так получилось, что ну никак!..

– Значит, мы с ним поговорим, когда он сможет. Если наши предположения подтвердятся, с вероятностью процентов восемьдесят я на следующей неделе сделаю операцию. Это не совсем удобно, конечно, – тут Долгов вздохнул, – с этической точки зрения, но Николай Давыдович все понимает. Он вообще очень хороший врач. – Это было сказано с некоторым нажимом, как будто Митрофанова сомневалась в том, что Николай Давыдович хороший врач. – Он довольно долго не решался на операцию, но это ничего не означает. Вы извините меня, я должен бежать. Мане я позвоню.

Катя побежала было за ним, пытаясь на ходу благодарить и кланяться, но быстро отстала. Он покивал, принимая ее слова, и пропал, по лестнице дробно простучали подошвы лакированных ботинок.

– Вы дочка? – издалека спросила женщина в зеленом хирургическом костюме, выскочившая давеча с остальными из ординаторской. – Мы с вами не знакомы, все время сын приезжал.

– Он сейчас… в командировке, – вспомнила Митрофанова. И зачем-то добавила: – В Анадыре.

– Вы пройдите к маме, она волнуется. Сейчас ей укол сделаем. Я лечащий врач, Юлия Павловна.

В ординаторской громко разговаривали.

– Дмитрий Евгеньевич сказал вам, что мы завтра дополнительные исследования проведем и он сам посмотрит результаты?

– Сказал.

– Ну вот и хорошо, – врач улыбнулась. – Вашей маме повезло. Долгов светило в своей области, ну, вы и без меня все знаете, раз уж его привели. Повезло, – повторила она. – Да вы пройдите, пройдите!..

Постучав, Катя зашла в палату, казавшуюся сейчас без всех этих людей в халатах и форме очень просторной, и выпалила в сторону высокой больничной койки:

– Елена Васильевна, меня зовут Екатерина Митрофанова, я работаю в издательстве «Алфавит» вместе с Владимиром Береговым. С ним все в порядке, он просто улетел в командировку, очень срочно.

– О господи!

– Правда-правда, – заторопилась Митрофанова. – Анна Иосифовна, наш генеральный, позвонила, и ему пришлось прямо с работы ехать на самолет. А телефон он забыл. Очень спешил и забыл. Вот я и приехала вам сказать, чтоб вы не волновались.

– Я волновалась.

– Мы так и подумали, но на самом деле все в порядке, волноваться совершенно не о чем…

Мать Берегового взялась рукой за лоб.

– С ним беда какая-то, да, Катя?..

– Нет никакой беды, – выговорила Митрофанова и улыбнулась очень весело. – Он просто в командировке, далеко. В Анадыре.

Черт бы взял Поливанову, придумавшую этот Анадырь!

– Там наше издательство открывает региональный дистрибьютерский центр, а ни один компьютер не работает и ни одна программа не идет! И ему пришлось лететь. Анна Иосифовна позвонила…

– Ну да, – сказала мать Берегового, – это вы уже говорили. Но он хотя бы… здоров?

– Здоров, – совершенно честно ответила Митрофанова. Она вдруг очень устала. – Можно я сяду?

– Садитесь, конечно, – спохватилась Елена Васильевна. – Я тоже хороша! Садитесь, садитесь, Катенька! А вы у него в отделе работаете?

Сто лет, а может быть, даже и сто пятьдесят никто не называл Екатерину Петровну Катенькой!..

И почему-то она не решилась признаться, что работает вовсе не у Берегового в отделе и вообще она не «в отделе», а заместитель генерального директора, большой начальник, успешная женщина с нервами – стальными канатами, и всякое такое!..

В ее сегодняшней, другой, больничной жизни все это не имело никакого значения.

– А врачи? И профессор? Откуда они взялись?.. Это вы их привели?

– Ваш сын… Володя то есть, попросил Марину Покровскую, она позвонила Долгову, и он вас посмотрел. Покровская с ним дружит.

А Долгов-то, оказывается, профессор! Эта мысль доставила Екатерине Петровне крохотное и очень личное удовольствие, как будто дала возможность лишнюю секунду погордиться профессором Долговым, о существовании которого она еще утром ничего не знала.

– Час от часу не легче! Писательница Покровская?! – И Елена Васильевна опасливо покосилась на книжку, лежавшую на тумбочке, как будто писательница могла оттуда подслушивать.

Неожиданно выглянувшее поверх низких снеговых туч мартовское солнце залило палату, и Митрофанова зажмурилась.

– Я ведь уже довольно давно болею, – сказала мать Берегового так, как будто просила за это прощения, и Катя открыла глаза. – Володю измучила совсем!.. Это же все платное, за так никто не лечит!.. И он все платит и платит, ездит и ездит!.. Обещали операцию сделать, да все откладывают, а почему откладывают, непонятно. То ли поздно уже, то ли смысла нет… – И она улыбнулась. – Я как-то уж и привыкла, знаете, что все скоро закончится. Но Володю очень жалко. Он мне все твердит, что я поправлюсь, а я же вижу – не верит. И боится. Мальчишки вообще врачей боятся как огня! В любом возрасте боятся! Врачей, больниц, уколов.

– Елена Васильевна…

– Я ему сто раз говорила, что выпишусь, дома буду, а там сколько Бог даст, столько и проживу, что здесь лежать, занятых людей от дела отрывать, если ничего уже не поправишь, а он все не соглашается. Приезжает, книжки привозит, – она грустно кивнула на роман Покровской, – и еще яблоки какие-то, а иногда курицу или котлет нажарит, а мне ведь совсем ничего не хочется, Катенька!.. Ну ничего.

Она помолчала. Митрофанова вздохнула.

– Вот он посидит, мы с ним поговорим, как после операции в Завидово поедем, у нас там домик, Володя, пока я не заболела, почти каждые выходные туда ездил. И еще про весну поговорим, как скоро все изменится, зацветет. Я сирень очень люблю, и у нас там, в Завидове, знаете, просто море сирени. И персидская, и белая, всякая-разная. Про собаку поговорим. Он все собаку хочет!.. Придумал, как я с ней буду гулять, когда он на работе. Вот мы разговариваем, а я вижу, что ему страшно, мальчишечке моему, так страшно!.. Я его подвела… некстати.

Солнце, яростное, мартовское, неожиданно горячее, затопило крохотную белую комнату, залило до краев.

Весна, весна… Скоро все изменится. Скоро все изменится навсегда.

– А тут вдруг он не приехал!.. – Елена Васильевна, порывшись в тумбочке, достала салфетку и аккуратно вытерла глаза. – Звоню, не отвечает. На работе его нет, я и туда позвонила!.. Я решила, что до вечера подожду, а потом поеду его искать.

– Не нужно его искать! – перебила Катя очень громко. – Он в Анадыре, в командировке! Анна Иосифовна отправила.

Мать Берегового посмотрела на нее:

– Особенно-то плохого ничего нет?

– Да все хорошо, Елена Васильевна! Самое главное, что вас Долгов посмотрел! И сказал, что на следующей неделе сделает операцию!

Лицо Елены Васильевны как будто дрогнуло.

– Да, да, – продолжала напирать Митрофанова, – он про какие-то обследования сказал и про операцию!.. Он сказал, процентов восемьдесят за то, что ее сделает! Он подробнее обещал Володе рассказать, а мне не стал, потому что я не родственница! А эта женщина, ваш лечащий врач…

– Юлия Павловна, – подсказала мать Берегового.

– Она сказала, что нам очень повезло, и раз Долгов согласился оперировать, значит, все обойдется. Он светило и великий врач.

Ничего такого Юлия Павловна не говорила, но какая разница!.. В конце концов, Митрофанова и так врала все утро и сейчас продолжает. Ей просто нужно срочно утешить эту женщину, которая извинялась перед ней за то, что болеет, и рассказывала про собаку, которую сын собирается купить, когда она поправится.

Он собирается купить матери собаку и знает, что она не поправится. И каждый день он с ужасом представляет, как врачи скажут ему об этом, и тогда ему придется… ждать. Просто ждать в бессилии.

Господи, вдруг подумала Митрофанова и посмотрела прямо на яростное клубящееся солнце за окном, помоги. Помоги профессору Долгову, а?.. Всю основную работу он сделает сам, ему просто нужно немного помочь. И мы с Маней тоже постараемся, но в одиночку нам не справиться! Нам тоже надо помогать, Господи!.. И если ты поможешь немного, все получится. Весна придет, снег уберется, растечется талой водой, пролезет зеленая, молодая, упорная трава, и зацветет сирень, и белая, и персидская, всякая. И собака появится. И эта милая, замученная болезнью женщина проснется после операции. Ей все еще будет больно, но уже совсем по-другому, и солнце будет так же яростно светить в окна, и она увидит его свет и поймет, что все позади!..

Господи, помоги нам.

– А вы давно с Володей работаете, Катенька?

– А?.. С тех пор, как он пришел в издательство! Три с лишним года.

О том, что несколько месяцев назад она, Катенька, Берегового уволила – исключительно из самодурства, – а потом извинялась и принимала его обратно, Митрофанова предпочла умолчать. К чему такие подробности?..

– Странно, что Володя мне о вас ничего не рассказывал. Я знаю всех его друзей и… подруг. Так с детства повелось. Нам с ним всегда было интересно друг с другом! Интересно и весело. Я, конечно, ничего не понимаю в его работе, но он и про нее мне рассказывает! А вы?.. Вы понимаете в его работе, Катенька?..

IT-отдел, которым руководил Береговой, как раз находился в подчинении у Митрофановой, поэтому в его работе она понимала, но соврала, что не понимает. Ну, чтоб поддержать мать.

– Какие-то программы он пишет, на каких-то платформах! А я только и знаю одну платформу – от которой электричка в Завидово идет! А с Дениской вы знакомы? С Володиным другом? – спросила мать Берегового.

Понадобилось некоторое время, чтобы сообразить, что Дениска – это Дэн Столетов, журналист, который примчался к ней, когда Берегового забрали в полицию. Митрофанова сообразила и призналась, что с Дениской знакома.

– …Они уж лет десять дружат, с университета. Дениска учился на журналистике, а Володя на вычислительной математике. Такие хорошие мальчишки!.. Только с девушками им не очень везет. Я раньше приставала, почему так получается, ну, Володя рассердился и сказал, чтоб я отстала, а девушкам нужны исключительно богатые и знаменитые. На таких, как они, никто внимания не обращает, но это, по-моему, чепуха! А, Катенька?..

Митрофанова пожала плечами. Она была решительно не в курсе дела.

И время, время!.. Вспомнив про Дэна, она вспомнила и про вторую часть своего сегодняшнего задания, и часы затикали в голове, и стало тревожно.

– Елена Васильевна, я, наверное, сейчас поеду…

– Конечно, конечно! Спасибо вам за все, Катенька! И Марине Покровской благодарность передайте, хотя я, конечно, так и не могу в толк взять, что это она ко мне профессора пригласила. Я еще как-то не осознала.

– И не нужно вам ничего осознавать! – Совершенно не зная, что делать, Катя поднялась и неловко и неуместно похлопала Елену Васильевну по руке, тонкой, сухой, с сеткой голубых вен. – Долгов обещал, что операцию сделает, а это самое главное!..

– Как же мне Володе сказать про операцию? Мы ее так ждали, уже и надеяться перестали, а тут вдруг такой поворот…

– Если он на работу позвонит, мы ему все скажем, Елена Васильевна! И вообще он скоро прилетит, я думаю. Точно неизвестно, конечно, но мне почему-то кажется, что скоро.

– Вы думаете? – спросила мать с надеждой.

– Ну конечно! Он все там наладит и вернется. Вы же знаете, какой он умный!

Мать вдруг вся просияла. У нее была необыкновенная улыбка, белозубая, молодая, очень похожая на улыбку Берегового, и Митрофанова моментально вспомнила, как он улыбается.

– Он правда очень умный. И про операцию правда?..

– Вы можете спросить у лечащего врача. И еще у Николая Давыдовича!

– Так я спрошу, – как будто сама себе сказала Елена Васильевна. – Ничего особенного. Спрошу, и все.

– А я к вам еще приеду, – неизвестно зачем пообещала Митрофанова. – Вдруг Володя задержится, мало ли что!..

И они посмотрели друг на друга с надеждой и опаской.

Выйдя из больничного здания на улицу, где все таяло, и текло, и сверкало, и пахло весной уже совсем по-настоящему, Митрофанова позвонила Мане Поливановой и сообщила, что профессор Долгов великий врач.

Маня уселась за руль, закинула на заднее сиденье потрепанный портфель, служивший ей вместо ридикюля, и принялась искать ключи от машины.

Я же держала их в руке, куда они могли деться?!

Наклоняясь то в одну, то в другую сторону, очень неудобно, она перерыла все карманы, и в джинсах порылась тоже. Залезть в передний карман джинсов, когда сидишь, очень трудно и практически невозможно, но Маня залезла. Нет ключей!..

Пропали. Украли.

Значит, так. Будем мыслить логически. Будем мыслить дедуктивно! Когда я подошла к машине, ключи были у меня совершенно точно. Я нажала кнопку на брелоке, двери открылись, я села и кинула портфель назад. Где в это время были ключи?.. Или я их тоже кинула?..

Маня повернулась и, пыхтя, поволокла с заднего сиденья портфель. Он никак не поддавался, зацепился там за что-то.

– Зараза, – сказала ему Маня, перестала тащить, выскочила из машины и распахнула пассажирскую дверь. – Ты просто зараза!..

– Я тоже рад тебя видеть, Маня.

Она помедлила секунду и обернулась.

– Здравствуй, Алекс.

Ей стало жарко, и она замотала головой, стаскивая с шеи шарф.

Они не виделись почти два месяца – вечность.

Они не виделись вечность, и, прилетев, он не ответил ни на один ее звонок.

Они не виделись так давно, что она забыла, какой он.

Он был в темных очках, глаз не разглядеть, и, кажется, похудел, щеки ввалились. Ветер трепал длинные волосы, забрасывал на лицо, и он нетерпеливо заправлял их за уши рукой в перчатке. В тысячный раз Маня подумала грустно, что такие ресницы и кудри должны были барышне достаться, а достались…

– Я правда рад тебя видеть.

Она быстро вздохнула и отвернулась. Ничего хуже этого не могло случиться.

Два месяца назад все было не так. Тогда ему бы и в голову не пришло сказать – я рад тебя видеть!.. Он улетел в Париж к своему французскому издателю, и сразу было понятно, что улетает надолго, и они едва смогли расстаться и всю ночь перед отлетом занимались любовью и говорили друг другу всякие простые и понятные слова, и Маня пообещала, что непременно к нему прилетит, и даже заплакала, когда в Шереметьеве он ушел за турникеты – как будто окончательно, навсегда!..

Дальше дело пошло, как в плохом романе.

Сначала он звонил по нескольку раз на дню и рассказывал ей, что в Париже ему больше не страшно, несмотря на то что именно там его когда-то обвинили в плагиате и даже судили за него! И еще про издателей и про то, что он совсем отвык много говорить по-французски и теперь трудновато приходится, но он справляется. И про собак на набережной. Почему-то именно на набережной была пропасть собак, которых выгуливали вдоль Сены пожилые француженки в фиолетовых кудрях и лохматые студенты с Левого берега в клетчатых шарфах. И про мессу в соборе Сан-Северин, Святого Северина, рассказывал тоже – там были необыкновенные колонны, похожие на стволы гигантских пальм. И про свою квартирку, которую снял ему тамошний издатель, – внизу булочная, где вечно толчея, и толстая хозяйка по имени Жизель, кажется, строит ему глазки. И про работу – он начал новую книгу, вот уж не думал, что у него это получится так легко!..

И Маня звонила ему и рассказывала, но у нее новостей было значительно меньше, и они были какие-то… серые, обыкновенные, неинтересные. Никаких пальм и собак. Никаких соборов и студентов. Все то же самое – письменный стол, компьютер, слова, которые никак не складывались в предложения, а предложения никак не складывались в историю. На телевидение пригласили, почему-то в программу про фокусников. Фокусники должны были показывать фокусы, а Маня должна была показывать оценки за фокусы. Вот и все дела.

Ей казалось, что все это мелко и глупо, и еще почудилось, что он начинает скучать, когда она заводит речь о себе. Она собиралась к нему прилететь и живо представляла себе квартиру над булочной и толстую Жизель в окружении багетов и круассанов, но с деньгами было плоховато – весь последний гонорар пришлось «вложить в дело», то есть в дачу, которую затеялась строить Викуся, Манина тетушка, единственная оставшаяся от некогда большой семьи Поливановых. Маня ее обожала, очень берегла и всячески потакала ее причудам. Эта самая дача тоже была «причудой», влетевшей в копеечку. Траты оказались чудовищными и, с Маниной точки зрения, абсолютно бессмысленными – кто там станет жить, на этой даче?! Викуся, которой то и дело нужен то кардиолог, то невропатолог?! Кто будет ухаживать за домом и участком? Снег чистить, трубы латать, насосы ставить? Но Викусе под старость захотелось «на природу», и все тут, да еще она придумала, что «девочке», то есть Мане, непременно нужен свежий воздух и загородный простор, нечего в Москве сидеть, пыль глотать, и Маня, поскулив немного, втюхалась «в дачу». Сбережений у нее никаких не водилось, она вечно одалживала близким и дальним друзьям, и как-то так выходило, что отказать невозможно. Просили то на длительное лечение, то на срочную операцию. Почти никогда не возвращали, и Маня всегда «входила в положение». В общем, денег в последнее время было в обрез, но Алексу даже в голову не пришло купить ей билет!..

Так она и не прилетела. Разговоры со временем становились все короче, а паузы все длиннее, а потом он вдруг пропал дня на два. Выключил телефон и на электронные письма тоже не отвечал. Она тогда всерьез переполошилась, перепугалась, представляла себе всякие ужасы, а потом позвонила его матери, и оказалось, что он уехал в Довиль. Только и всего.

Он позвонил матери и предупредил, что собирается в выходные на море и еще выключит телефон, чтобы побыть на свободе и в одиночестве.

А Маню не предупредил!.. То ли забыл, то ли… не забыл.

Когда он нашелся, она кричала, и плакала, и упрекала его, и он просто положил трубку.

От горя Маня завыла, перепугалась того, что завыла, и побежала на кухню капать в чашку валокордин.

Он перезвонил через некоторое время и прочел ей короткую и сухую лекцию. Лекция была о том, что контролировать его нельзя – как будто она собиралась его контролировать!..

Когда ему нужно побыть в одиночестве, он должен быть в одиночестве, вот в чем дело. Когда он должен уехать, он должен уехать, и все тут. Когда у него свои дела, значит, у него свои дела.

Маня пыталась возражать, протестовать и объясняться, но потом сникла. Нет ничего глупее выяснения отношений по телефону, особенно когда один в Москве, а другой в Париже и выяснять их решительно не желает и даже до конца не понимает, что именно нужно выяснять!..

Потом они стали созваниваться раз в день. Дежурный вопрос – как твои дела? Дежурный ответ – все хорошо. И на том спасибо.

Вот после всего этого лететь к нему в Париж стало совершенно невозможно – так же невозможно, как взять и отправиться на Луну. И еще выкраивать на это деньги. Да и не к чему. Что там делать, на Луне-то этой? Там пусто, холодно и воздуха нет, а есть только Море Дождей, или Ветров, что ли, а может, и то и другое вместе. А больше ничего и никого, и Мане стало казаться, что в Париже тоже никого нет.

Того Алекса, которого она любила и думала, что знает, точно нет!..

Он вернулся вчера, а теперь вот приехал и сказал, что рад ее видеть.

Маня Поливанова, писательница Покровская – нет, уже бывшая писательница, потому что у нее давно не получается писать, – открыла портфель и порылась в нем.

– Понимаешь, – сказала она озабоченно, не поднимая глаз, – куда-то засунула ключи, а мне ехать нужно!..

Выудила связку и помахала у него перед носом.

– Еле нашла.

Она промаршировала к водительскому месту – он посторонился, пропуская ее, – и плюхнулась на сиденье.

Уехать. Вот прямо сейчас, сию секунду. Просто чтоб не зареветь позорно и унизительно у него на глазах.

Все кончилось. Так бывает, очень даже бывает. Ничего особенного. Просто надо быстро уехать.

…Я рад тебя видеть!..

Он подошел, придержал дверь, чтобы Маня не захлопнула, и наклонился к ней.

– Маня, поговори со мной.

Она запустила двигатель, задрала подбородок и посмотрела вверх, на него.

– Алекс, если ты сейчас спросишь, как мои дела, я перееду тебя машиной.

– А как твои дела?..

– Дверь отпусти, пожалуйста.

– Поговори со мной.

Маня пожала плечами. Двигатель урчал.

Она знала, что он так может промолчать и час, и два, или до завтра, и в конце концов повторила с неприязнью, что ей нужно ехать.

– Я поеду с тобой.

– Тебе что, заняться в Москве нечем?..

Правду сказать, ему решительно нечем было заняться!..

Он представлял себе «освобождение» как-то не так. Более осмысленным, что ли. Сейчас он никак не мог вспомнить, зачем именно решил от нее «освобождаться», и чувствовал себя очень глупо.

И разговор был глуп, и его картинная поза, и темные очки на носу. Одна сплошная глупость и фальшь, а он всегда остро чувствовал фальшь!..

Все же он писатель, и, говорят, даже неплохой!

– Маня, мы должны поговорить. И я не хочу откладывать это на завтра или на вечер!..

– Мало ли чего ты не хочешь!..

Круг замкнулся. Двигатель урчал.

Алекс понял, что нужно пускать в ход тяжелую артиллерию.

– Мне позвонила Анна Иосифовна и рассказала про происшествие в магазине «Москва».

– Матерь Божья.

– Она сказала, что на тебя напал сумасшедший, выволок на улицу, ты упала!..

– Святые угодники.

– Еще она сказала, что ты в плохом состоянии и почти при смерти. Я ей не поверил, конечно.

– Матерь Божья!

– Или заткнись, или смени пластинку.

Она вдруг ему улыбнулась почти той же улыбкой, какой улыбалась раньше, до того, как он решил стать свободным, как будто выглянула прежняя Маня Поливанова. Выглянула и пропала.

– Алекс, мне правда нужно ехать. Очень быстро и очень далеко.

Он с силой захлопнул ее дверь, обошел машину и сел с другой стороны. Она наблюдала за ним, пожалуй, с интересом.

– Я за город, – предупредила Маня. – И не знаю, когда вернусь.

Он засопел злобно.

– Тебе в случае чего придется оттуда самому выбираться, – добавила она.

Он сдернул очки, и Маня поняла, что дискутировать бессмысленно.

– Ну, как хочешь.

Разваливая лужи на две стороны, как пароход речную воду, машина двинулась к выезду со двора. Лужи плескались и выходили из берегов.

Алекс молчал, отвернувшись, а Маня вела себя так, словно его вовсе не было.

Нацепив телефонную гарнитуру, которая делала ее похожей на персонаж какой-то американской комедии, и поминутно тыкая пальцем мимо кнопок, она позвонила тетушке и очень бодрым голосом сообщила, что у нее все в порядке и она едет за город проветриться.

Тетушка, кажется, заохала и заахала и спросила, должно быть, про работу, потому что голос у Мани моментально стал раздраженным. Алекс хорошо знал это сдержанное раздражение в ее голосе!..

– С работой у меня все в порядке, – уверила Маня так, что было абсолютно понятно, что с работой у нее ничего не в порядке.

Потом тетушка, судя по всему, спросила про Алекса, потому что Маня сказала:

– Да, прилетел, спасибо, – и быстро распрощалась.

Должно быть, у нее то и дело спрашивают про него, и она отвечает, придумывает, врет, никто же не знает, что он решил «освободиться»! От этой мысли Алекс рассердился окончательно. Всем есть до него дело. До него и до Мани, а ему просто нужно время подумать.

…Ничего же не происходит, черт возьми! Все в полном порядке. Он должен определиться с самим собой, вернуться в себя и там, внутри, все расставить по своим местам. Если это возможно, конечно! Он слишком долго был не собой – собственно говоря, он и не знал толком, кем он был, пока Маня не появилась в его жизни.

Но он должен стать собой, а не Маниным творением – подумаешь, Пигмалион с Галатеей, только наоборот.

А она все продолжала вести себя так, как будто его не было в машине!..

Она позвонила в приемную Анны Иосифовны и попросила передать генеральной директрисе, что с ней все в порядке и она прекрасно себя чувствует. Секретарша предложила их «соединить», и Маня отказалась, очень вежливо, но решительно. Потом она еще кому-то звонила, а Алекс злился так, что чуть было не выскочил на каком-то светофоре. Он даже представил себе, как выскакивает, хлопает дверью, и Манину изумленную физиономию представил тоже, и все это было похоже на то, что он хочет ее наказать и уже наказывает!

Только вот непонятно за что.

– Алекс, – Маня вдруг обратилась к нему, и от неожиданности он уронил очки, нагнулся и стал искать. Под ногами было мокро и не слишком чисто, а очки все не попадались. – Я еду в дом Сергея Балашова. Его убили. В убийстве подозревают Володю Берегового. Дело плохо, все обстоятельства против него. Но много нестыковок. Короче говоря, мне нужно поговорить со всеми, с кем только можно. А это долго и трудно.

– Я ничего не понял, – помолчав, признался Алекс. И попросил: – Объясни мне.

– Я тебе объяснила.

– При чем тут Береговой?! Это же… наш Береговой?! Из «Алфавита»?

Она кивнула, не отрываясь от дороги. Он выудил наконец очки и незаметно вытер пальцы о джинсы.

– Маня, расскажи мне все, что знаешь.

Она подумала немного. Береговой не виноват в том, что у них с Алексом «все кончилось». «Любовь ушла, завяли помидоры», как говаривал когда-то Манин дед, комментируя неудачные внучкины увлечения! Береговой не виноват, его нужно спасать, и Алекс может помочь. Маня знала, что при всех его странностях, забывчивости и рассеянности он, когда нужно, соображает стремительно, умеет делать выводы и связывать концы с концами. Он умеет быть наблюдательным, зорким и терпеливым и находить логику там, где, казалось бы, ее и в помине нет!..

Он же разобрался со своим литературным агентом, который обвинил его в плагиате, украл его деньги и чуть не убил!..

И Маня рассказала. Рассказывала она долго, они уже успели за город выбраться и ехали теперь по многополосному унылому шоссе.

– …Я даже к Игорю Никоненко съездила. У него очень красивая жена и…

– И очень большая собака. Ты рассказывала, я помню.

– Собака Буран, все правильно ты помнишь. Игорь сказал, чтоб я наняла адвоката, потому что искать убийцу никто не станет. Убийца уже есть, готовенький.

– То есть Береговой. Который сам и привез труп. Занятно.

– Катька Митрофанова поехала в больницу к его матери, у него еще и мать больна!.. А потом нам придется просить Дэна Столетова, чтобы он начал шуметь в прессе по поводу честного расследования.

– Маня, я хотел бы знать, при чем тут ты?

Она взглянула на него. Он опять нацепил свои темные очки, как будто вышел в соседнюю комнату и говорил теперь оттуда.

– Я ни при чем, – грустно сказала она.

…И что я должна отвечать?.. Правду?.. Какую именно? Я замучилась без тебя, я ничего не понимаю, мне не удалось сохранить ничего из того огромного и прекрасного, что было с нами!.. Как тонущая лошадь, которой уже заливает ноздри, а под ногами по-прежнему бездна, я все-таки пытаюсь плыть в сторону берега, где так соблазнительно и привычно зеленеет трава и шелестят деревья, и под ногами нет никакой бездны, только твердая, привычная, теплая и сухая земля!.. Я знаю, что не доплыву, я уже почти утонула, но фыркаю и мотаю головой в надежде, что мне удастся продержаться на плаву еще немного. Я хватаюсь за любую возможность, за любого человека, которому вдруг оказываюсь нужна, потому что жить бесполезной не умею, начинаю тонуть. А тебе я больше не нужна. И никому не нужна. Даже писать я не могу и вскоре стану не нужна издательству тоже.

Конечно, я ни при чем!.. С тех пор как ты уехал, я все время – ни при чем. А ты уехал, ушел за турникеты, помахал мне рукой и больше никогда не вернешься.

– Ты можешь подождать меня в машине, – вместо всего этого сказала Маня Поливанова. – Но было бы лучше, если б ты тоже с кем-нибудь поговорил!.. Ты это умеешь, и уж точно лучше, чем я! Володьку жалко, понимаешь?

На территорию поселка они въехали без всяких проблем. Поливанову, писательницу Покровскую, знали в лицо и пропустили беспрепятственно. Охранники – их было много – высыпали из своей будки на мартовский снег и смотрели на Манину машину с неистовым первобытным любопытством.

– Черт бы вас всех… – пробормотал Алекс.

– Ты что-то стал то и дело всуе поминать нечистого.

Как она его раздражала, знал бы кто!.. Как раздражала, как притягивала, как заставляла думать только об одном – о неистовой ночи с ней, ведь были у них такие ночи!.. О том, что ему больше никто не нужен и ничто не нужно и все его попытки освободиться – лепет малоумного мальчугана, которого пугают волком, а он повторяет одно и то же: «Я не боюсь, я не боюсь!»…

…Я боюсь. Еще как боюсь!.. Потому и хочу свободы. Я не знаю, что именно стану с ней делать, с этой свободой, но страх сильнее меня. Я боюсь Мани. Я боюсь зависимости. Я слишком долго и слишком безнадежно зависел от всего и от всех.

– Как ты думаешь, тут налево или направо?

– А?..

– Направо или налево?..

Маня притормозила на некой площадке, видимо, в центре поселка, и теперь оглядывалась по сторонам, не понимала, куда ехать. Здесь был фонтан, вполне барский, усадебный, в духе Абрама Петровича Ганнибала, любителя парковых забав. В центре фонтана, облицованная, словно слюдой, монолитным слипшимся весенним снегом, красовалась статуя, то ли Самсон со львом, то ли девушка с кувшином, то ли Нептун с наядами и тритонами, из-за облицовки не разобрать. Солнце шпарило вовсю, и со статуи весело капало. Еще стояли скамьи, кое-как расчищенные, и чугунные фонари, по пояс утонувшие в мартовских сугробах.

В некотором отдалении несколько нянек трясли коляски с младенцами, шикали, нагибались, пытались укачать. Отдельные счастливицы, которым это удавалось, переставали трясти, откатывали коляски под липы и там конспиративно курили в рукав, как снайперы на фронте, чтоб не засекли хозяева, стрекотали вполголоса и перепрыгивали с ноги на ногу – грелись.

– Как можно здесь жить, а?! Это же общежитие! Смотри, все дома окнами друг на друга, все на одном пятачке толкутся, будто в коридоре! Ну, хорошо, хорошо, не в коридоре, в аллее!.. Какая разница? Общежитие и есть общежитие!..

Алексу стало смешно.

– Это не общежитие, а элитный поселок, – объяснил он нравоучительным тоном. – За домик в таком поселке во Франции можно купить десять квартир. Ну, ладно, пять!.. Пять квартир и еще виноградник в Провансе.

– Точно! – подхватила Маня, как в прежние, прекрасные времена, когда он еще не думал освободиться от нее и им казалось совершенно естественным во всем друг с другом соглашаться. – Но здесь-то круто, ты ж понимаешь, а во Франции кому ты нужен?.. Никому. А здесь все видят, в какой коляске младенец спит, в каких сапогах сама пришла, во сколько сам приехал, – красотища!.. И главное, все как дома! Ну, как у них там, откуда они приехали, в Малых Козлищах!

– А как у них в Малых Козлищах?

– А там все друг друга знают. И здесь все друг друга знают!.. И в лицо, и по именам, по домработницам и по машинам! И когнитивный диссонанс никогда не проникнет за ворота этого прекрасного места.

Алекс подумал немного.

– Что еще за когнитивный диссонанс?

– Понятия не имею. Это Пелевин написал.

Алекс – как писатель! – моментально пожалел о том, что написал не он.

– А здесь есть названия улиц?

Маня фыркнула:

– Обижаешь! Конечно, есть! Нам нужна Сосновая, дом пять.

– Смотри, вон Сосновая.

Затейливый чугунный указатель с готическими буквами указывал налево. Маня тронулась с места и осторожно повернула. Все няньки словно по команде перестали трясти коляски вытянули шеи и проводили их глазами.

У дома номер пять стояло множество машин, самых разных, от розовой разухабистой «пятерки» «Жигули» до «БМВ» последней модели.

– Господи, – пробормотала писательница Поливанова, разглядывая авто, – что ж теперь делать-то?..

Алекс нацепил очки, помедлил и сказал:

– Я рад тебя видеть, Маня.

Вышел из машины и пошел по расчищенной плиточной дорожке к стеклянному дому.

Маня еще посидела немного, потом пробормотала себе под нос:

– Пошел ты к чертовой матери, – и тоже выбралась на улицу.

Было ветрено и солнечно, снег, плотный, как застывший бетон, лежал по обе стороны дорожки неровными слоистыми холмами, а под ним журчало и плескалось, как будто холмы таяли изнутри.

Алекс уже вошел в дом, а Маня какое-то время постояла на дорожке, пытаясь определить, где здесь камеры, и так и не определила.

Дом был из стекла. Кажется, даже крыша у него стеклянная, по крайней мере, на солнце она сверкала так, что больно было смотреть.

Как это Сергея Балашова угораздило построить себе стеклянный дом? Словно в сказке при лисичку и зайчика. Была у зайчика избушка лубяная, а у лисички ледяная!.. Или там как-то по-другому?..

Она толкнула стеклянный тонированный монолитный блок, решив, что вход должен быть где-то здесь. Блок беззвучно отворился, и Маня ткнулась носом в спину Алексу так, что он выронил очки.

– Елкин корень!

Он нагнулся и поднял.

– Тише. Не шуми.

Прямо перед ними, видимо отделяя так называемую прихожую от так называемой жилой зоны, было воздвигнуто круглое зеркало, раза в полтора выше человеческого роста. Они в нем отражались – раскрасневшаяся Маня и бледный Алекс.

– Святые угодники!

Она обошла Алекса и уставилась в зеркало.

– Смотри, там двух каких-то крокодилов показывают!

Произошло движение, что-то мелькнуло справа от колоссального сооружения, и возник человек. Сразу было непонятно, то ли настоящий, то ли отраженный. Маня посмотрела в зеркало – человека в нем не было. Значит, настоящий.

– Вы х кому? Нихто не принимаит!

– Здравствуйте, – с ходу затараторила Маня, – меня зовут Марина Покровская, я дружила с Сережей, и мы с ним собирались сегодня встретиться…

– Та ховорю ж!.. Нету никакова приему.

Маня зашла за зеркало.

Человек оказался рослой теткой в спортивном костюме и фартуке, желтые кудри на голове покрыты черной траурной косынкой, завязанной концами на затылке.

Бедный Сережка, с острой жалостью вдруг подумала Маня. Как ты жил?..

– Вы кто? Как вас зовут?

– Домработница я, – старательно выговорила тетка сложное слово. – А звать меня Халей.

– Галя, вы одна дома?

Тетка совсем затосковала.

– Та сказано же ж, нету приему!.. Не велено принимать!.. Ступайте, ступайте отседа!.. Хоре у нас.

Алекс у нее за спиной медленно двинулся в другую сторону, зашел за зеркало и пропал.

– Я знаю, что у вас горе, – сказала Маня, – я приехала выразить сочувствие. Я хорошо знала Сергея и понимаю, что у вас несчастье. Мне бы поговорить, Галя! Кто еще дома?..

– Та никаво ж немае!.. Уси разошлися. И вы ступайте. От тама книха, можете тамочки напысати, шо вы тута побували и хто такия! Эта книха для того и положена, шоб у ней уси пысали, хто тута був!

– Матерь Божья, – под нос себе пробормотала знаменитая писательница Поливанова, – траурную книгу, что ль, завели?.. С ума совсем сбрендили?..

Она быстро посмотрела туда, куда показывала тетка.

В темном углу у самой стены стоял полированный концертный пюпитр, декорированный черным крепом. На пюпитре лежал распахнутый альбом, горели свечи в серебряных подсвечниках. Сверху на стене висела фотография Балашова, а вокруг какие-то иконы.

Бедный Сережка!.. И после смерти фарс!.. Теперь вот книга с соболезнованиями, и он сам над ней, да еще в окружении святых!..

– Тама, тама напышите, и ступайте с Богом.

Из глубины дома уже некоторое время раздавались голоса, кто-то негромко разговаривал. Слов было не разобрать.

Маня подошла к пюпитру, стянула перчатку и взяла ручку.

Ты прости меня, Сережка. Но если я сейчас ничего не стану здесь писать, твоя гастарбайтерша выставит меня вон, а я должна разобраться. Я не могу это так оставить, понимаешь, Сережка?.. Вряд ли те люди, которые завели для тебя траурную книгу, смогут разобраться хоть в чем-нибудь. Например, кто и зачем отправил тебя на тот свет!..

Маня поставила дату и быстро написала: «Марина Покровская выражает искренние соболезнования семье…»

– Манечка, здравствуй!

Она выронила ручку, которая стукнулась об плиточный пол и покатилась. Тетка втянула голову в плечи, кинулась вперед, стала на четвереньки и полезла под пюпитр – искать. Подсвечники закачались, и Мане пришлось их придержать.

– Манечка, проходи. Я сразу не поняла, что это ты приехала.

Из-за чертового зеркала Поливанова никого не видела, зато теткина задница в спортивных штанах отражалась во всех поверхностях.

– От она! Нашлася! – Тетка выбралась из-под пюпитра и водрузила ручку обратно. Поднялась, вытерла руки фартуком и боком-боком, мелкими перебежками просеменила в сторону.

– Ларис, ты, что ли? Я тебя не вижу!

– Я здесь.

Из-за зеркала вышла худенькая блондинка в черном платье. Длинные прямые волосы струились, перехваченные в самом низу черной лентой. Почему-то первым делом Маня увидела именно волосы с этой лентой, знаком беды!

– Видишь, как у нас, Манечка.

– А я с ним сегодня должна была встретиться, – убитым голосом соврала Маня, подошла и обняла женщину. – И не встретилась.

– Да уж теперь и не встретишься.

И они заплакали обе сразу и очень по-разному. Маня всхлипывала и утиралась ладонью, а Лариса плакала красиво и экономно.

Она была пресс-секретарем Сергея Балашова, проработала с ним много лет, прошла огонь, воду и медные трубы и была предана ему до кончиков белых волос, на которых сейчас красовался черный бант.

Интересно, а где остальная свита?..

Маня постепенно затихла, перестала всхлипывать и полезла в портфель за салфеткой. Лариса тоже перестала ронять слезы, но ей утираться было не нужно.

– Пойдем, Манечка. Что мы на пороге стоим?..

Маня поплелась за ней.

– А как его мама?

Лариса махнула рукой.

– Ну что ты спрашиваешь?.. Плоха, конечно. Мы ее в больницу отправили сразу, она в интенсивной терапии. Не знаю, оправится ли.

По черным плиткам, в которых отражался свет многочисленных точечных светильников, ламп, лампочек и люстр, они вышли в громадное помещение, стеклянные стены которого смотрели в сад. Здесь было так много солнца, что Маня зажмурилась.

– Алекс сказал, что вы приехали выразить соболезнования.

Он сидел на диване, очень свободно, как будто сидел так всегда, хотя явился в незнакомый дом, где только что убили хозяина. Без всякого приглашения явился!.. Маня помнила его неуверенность в себе, нервозность и стеснительность и не узнала его в том человеке, что спокойно сидел сейчас на диване.

– Ларис, я просто приехала. Какие там соболезнования!.. Разве можно что-то такое выразить?..

– Главное, исправить ничего нельзя, Манечка. Знаю, звучит глупо, но я поверить не могу. Никак не могу поверить!.. Ладно бы болел, страдал, как-то можно было подготовиться. А то ведь в одночасье.

Она подошла к стеклянной стене и попыталась задернуть штору, чтобы хоть немного приглушить яростное солнце, но где там задергивать!.. Штора терялась в невообразимой высоте, под самой крышей. От подергиваний по ней пошли волны, но с места она не сдвинулась.

– Только что дом достроил! – Лариса еще раз с силой дернула штору, словно хотела оторвать. – Осенью закончил. И не пожил совсем. Нет, это невозможно!..

– А дом-то, – тихонько сказала Маня. – Ну дворец, ну хоромы!.. Сплошной хрусталь.

Лариса махнула рукой:

– Да это все не его идеи. Он здесь, по большому счету, и не бывал почти. Неуютно ему тут было. Ну, ты же понимаешь.

– Понимаю, – согласилась Маня, которая как раз ничего не поняла.

А если не его идеи, то чьи?.. И зачем строить дом за много миллионов и потом не бывать в нем, потому что неуютно?..

– Я как представлю себе, что сейчас начнется! На всех каналах! Он и так никакого покоя не знал, а сейчас начнут склонять и в Интернете, и на радио, и по телевизору, и в газетах! Мертвого склонять! На куски разнесут, на лоскутки, на молекулы и под микроскопом все рассмотрят!

– А откуда вы узнали, что Сергей погиб? – Это Алекс спросил со своего дивана, и Лариса повернулась к нему. Он пожал плечами, давая понять, что спросил просто так и вопрос этот ничего не значит. – Мне, например, какой-то случайный человек в аэропорту сказал. А вам?..

– А мне позвонили. Эта его позвонила.

– Эта… кто?

Лариса исподлобья посмотрела на Алекса.

– Девушка его, кто же еще! – выговорила она язвительно. – Подруга жизни и большая любовь.

– Я вечно путалась в его любовях, – призналась Маня. – Сколько их у него перебывало!

– Не-ет, это главная подруга! Да ты наверняка ее видела, Маня! Он в последнее время только с ней. И фотосессии общие я организовывала, и они вместе даже чего-то вели! Сборные концерты, не самые ответственные, конечно. Им всем, таким, обязательно сцену подавай! Они вне сцены себя не видят!

– Да ты мне напомни, какая она!

Лариса махнула рукой:

– Чего там напоминать, сейчас явится. Готовьтесь.

Маня вдруг вспомнила:

– Даша, что ли?.. Или как ее?..

– Ну конечно! Он, видишь, для нее даже дом построил. Вернее, это она построила.

– А она… здесь живет?

– Она тут и живет, – сказала Лариса, и лицо у нее передернулось. – Сережа наезжал только. Он же работал день и ночь, уставал, вот ты себе представить не можешь, как он уставал!

– Я могу представить, – пробормотала Маня. – Очень даже могу.

– У него было пять съемок в неделю! Только съемок! Это если не считать всяких дополнительных историй вроде концертов, гастролей, корпоративов! Он же в любую работу лез! Я ему сто раз говорила – так нельзя, ты себя загонишь, нужно отдыхать, но он никогда же не слушал, никогда!..

Она стащила бант со своих необыкновенных волос и смяла его в кулаке.

– Я ему говорила – давай я тебя в отпуск отправлю, Сережа, ну хоть дней на десять, недели на две! Съезди один, побудь на солнышке, поспи, поешь! Куда там!.. Ему зарабатывать надо! Конечно, надо! Никаких его заработков не хватит, если такие дома возводить, он же нефтью не торгует! Он за гонорары работает! А каких гонораров на это хватит?!

Маня помотала головой – нет, не хватит гонораров!..

– А эта ему все новые счета предъявляла! Все ей мало! Только этот дворец отгрохали, как она сказала, что здесь одни сплошные гопники и голодранцы по соседству, а ей надо в «поселок миллионеров», который Прохоров строит! Там-то приличные люди!

Лариса говорила громко, голос дрожал, и Маня подвигалась к ней и пыталась взять за руку, чтоб успокоить немного. Алекс поднялся с дивана и куда-то пошел. В этом громадном зале, открытом солнцу и деревьям со всех сторон, люди казались мелкими, как муравьи. Муравей Алекс полз по черному плиточному полу.

– Я все боялась, что он не выдержит, инфаркт схватит или еще что похуже. И зря боялась, Манечка! Его какой-то псих застрелил. Очень просто и очень быстро.

И тут Лариса зарыдала.

Она рыдала совершенно по-бабьи, с подвываниями, в кулак, в котором был зажат ее черный атласный бант, и Маня знала, что ничего нельзя поделать. И помочь ничем нельзя.

– Слушайте, ну хватит уже, а?! – звонко закричали откуда-то. – Хватит вопить, сколько это будет продолжаться?! Я же сто раз просила! Не нужно сейчас демонстрировать ваши долбаные эмоции! Я все равно не оценю, а Балашова нету!

Лариса подавилась слезами и закашлялась, и Алекс, взявшийся невесть откуда, сунул ей под нос стакан, в котором плескалось нечто мутное и вонючее.

Лариса замотала головой, оттолкнула стакан, но Алекс твердо взял ее за руку.

По хрустальной лестнице, которая словно парила в воздухе у них над головами, прошлепали босые ноги, что-то грохнуло, обвалилось, и перед ними из солнечного воздуха возникла девушка.

Нет, подумал Алекс в смятении. Не девушка. Если б я не был писателем, я подумал бы – греческая богиня. Для писателя такое сравнение банально. Не годится.

– Послушайте, что вы все время ревете?! Я вас просила не реветь! Меня затрахали ваши вопли, сопли и слюни!

Лариса пила мутную жидкость из стакана, зубы выбивали по краю мелкую дробь.

– А вы кто? Как вы сюда попали? Я сто раз сказала Гале, чтоб не пускала никого! Вы что, любоваться на меня приехали? Ну, полюбовались?! И хватит, все, давайте, валите, валите!..

Девушка была так прекрасна, что от нее невозможно было оторвать глаз – на самом деле. Все хотелось смотреть и смотреть. Даже то, как маленький капризный рот выплевывает оскорбительные слова, было прекрасно.

– Моя фамилия Покровская, – немного неуверенно представилась Маня, как будто сомневаясь в том, что она именно Покровская. Красота девушки произвела на нее сокрушительное впечатление. – Я автор детективных романов.

– Здесь вам не роман и не детектив, ясно? Послушайте, это ведь свинство с вашей стороны! У меня несчастье! Я вас не звала. И вас тоже!

Тут она повернулась к Алексу и замерла.

Гневное, капризное, черт знает какое выражение вдруг стекло с ее лица, мелькнуло удивление, потом узнавание, и она неуверенно улыбнулась. Она улыбнулась так, что Маня невольно следом за ней улыбнулась тоже. На щеках у девушки образовались очаровательные, милые, славные детские ямочки, и прекрасное лицо стало невыразимо прекрасным.

Если бы Алекс не был писателем, он бы так и подумал – невыразимо прекрасным!.. Писателю так думать негоже, слишком банально.

– Послушайте, вы же Алекс Лорер. Я вас все время теперь читаю! Вы же модный! Мы с Сережкой вместе читали. А он мне не говорил никогда, что знаком с вами. Вот негодяй!..

– Я не знаком с Сергеем Балашовым.

– Да, – согласилась девушка легко, – это точно! Он бы нас тогда обязательно познакомил.

Она протянула узкую, смуглую, изумительную руку:

– Я Даша. Очень приятно.

Алекс пожал ей пальцы, едва удержавшись, чтоб не наклониться и не поцеловать их.

Маня сопроводила это долгое рукопожатие долгим взглядом и таким же долгим взглядом посмотрела на Ларису. Та мрачно покосилась на нее и залпом допила из стакана.

Даша ни на ту, ни на другую не обращала никакого внимания.

– Вы садитесь, Алекс. Я сейчас попрошу подать кофе! Вы же из Франции, да? Там вкусный кофе! Хотя самый вкусный, конечно, в Италии, на Плаццо де Навоне! Я никогда не забуду, какой там кофе!.. Ну, в этом кафе с полосатыми тентами!

Босые ноги протопали по плитке, мелькнула матовая смуглость рук, ямочки щек, шелковая гладкость волос, и Даша с ногами забралась на широкий стул возле огромного стеклянного стола.

– Идите сюда!..

Она была в джинсах и коротенькой маечке, открытой и соблазнительной, но в меру. Щиколотки, локти, запястья, грудь – все было безупречным.

– Послушайте, как странно, что вы приехали! И нам даже не поговорить толком, – Даша легонько вздохнула, рассматривая Алекса очень близко. Видимо, была близорука. – У нас же такое несчастье, вы знаете.

– Знаю, – согласился Алекс.

– И я все никак в себя не приду. – Она пожала плечами, как бы удивляясь, что никак не может прийти в себя. – Говорят, после таких несчастий самое главное – продолжать жить, вот я и продолжаю, а мне все мешают!

Тут она вспомнила про Ларису, которая ей явно мешала «продолжать жить», и заглянула за Алекса.

– Послушайте, ну что вы там стоите? – спросила она почти ласково. – Ну вам же здесь нечего делать! Вы уже все сделали, уезжайте теперь! И не надо все время рыдать! У меня от ваших рыданий голова кружится. Я по лестнице не могу нормально ходить.

И, решив, что Ларисе вполне хватит ее заботы и внимания, вновь вернулась к Алексу. Чуть повозилась, устраиваясь удобнее, опустила подбородок на кулачок и стала смотреть ему в глаза.

Маня Поливанова в отдалении судорожно поправила круглые очки.

– Нет, вы не подумайте, что я какая-то бездушная. Совсем нет! Конечно, Сережку жалко очень! Я поплакала о нем и еще поплачу. Но нельзя же теперь все время рыдать! Вот у вас в последнем романе он тоже погиб, она осталась, но ведь так и было предначертано, правда? И там все дело в том, что нельзя победить то, что тебе предначертано, фатум, судьба!

Алекс был решительно не готов обсуждать с ней свой роман. У него тоже возникло такое головокружение, что вряд ли он смог бы сейчас подняться по лестнице.

– А правда, вы обошли Дэна Брауна? Ну, в смысле популярности? Послушайте, что вы стесняетесь, я же читала! Вы же «автор номер один», вот как!..

– Даша, – сказал Алекс с трудом. – Я приехал, чтобы выразить вам свои…

Даша махнула рукой:

– Ну, считайте, уже выразили! Неужели вы хотите, чтобы я сейчас опять заплакала! Я же тогда стану страшная, и мы с вами уж точно не сможем ни о чем поговорить! Мой парень погиб, но мы-то живы!

Она так и сказала – мой парень.

– Как вы узнали, что он погиб? – спросил Алекс.

Она нисколько не удивилась.

– А мне позвонили из полиции! Послушайте, я даже сначала не поняла ничего, у нас же вечеринка была накануне, и Сережка собирался приехать! Но все не ехал, мы его вроде ждали, а потом уже и не ждали! Ну, и разъехались все только под утро, а я спать легла. И тут позвонили. Говорят, вы кто? Жена? А я спала, понимаете? Ну, я их и послала куда подальше. Так они опять позвонили! А я сплю! Я им говорю, что никакая я не жена, отвяжитесь от меня! Ну, они мне и сказали, что его… Ну, в общем, все, что нужно, сказали, и я помощнице его позвонила, чтоб она туда поехала! Я бы все равно долго прособиралась, и потом, я же за городом! Мне далеко, ей гораздо ближе! Ну, помощница поехала и потом тоже позвонила, подтвердила, что – да, погиб. Вы ее видели, она все время рыдает, представляете?!

И Даша указала подбородком в сторону притаившихся Ларисы и Мани.

– Послушайте, ну что вы там стоите? Я же все сказала! Уезжайте!

– Даша, я не могу уехать, – скрипучим голосом едва выговорила Лариса издалека. – Я жду адвоката с минуты на минуту, и из Останкина должны приехать, привезти его бумаги. Я обязана все посмотреть.

– Господи, куда там смотреть! И зачем?.. Завещания у него не было, я точно знаю, а бумаги теперь не нужны.

– У него архивы, он все время что-то писал… Это все необходимо…

Даша сильно выдохнула и даже шлепнула ладошками по стеклянному столу, выражая таким образом отношение к Ларисиной тупости.

– Кому нужно?! Ничего не нужно! Он же не писатель! Ну, писал, и что?.. Теперь уже больше ничего не напишет! – И совершенно другим тоном: – Алекс, трудно быть писателем?

Алекс молча смотрел на нее.

Что должен отдать мужчина в обмен на… такую красоту? Самого себя? Деньги? Жизнь?

Или всего этого мало?..

– Вам, наверное, нелегко пришлось, – в конце концов выговорил он с трудом. – Гости, веселье, а тут убийство.

– Послушайте, ну конечно, нелегко! Еще бы!

– А почему Сергей так и не приехал, не знаете? Если он собирался к вам, а тут были гости, то почему вы его не дождались?..

Даша удивилась:

– Как почему? Потому что его убили!

Логично, подумал Алекс. Ничего не скажешь.

– А он вам не звонил? Не предупреждал, что задерживается?..

– Да он все время задерживался! Вечная с ним история! Понимаете, он постоянно работал, а когда не работал, то спал! Ну, он такой ску-у-учный парень! Я даже не знаю, как он в знаменитости вышел, честно говоря. Нет, он, конечно, старался, старался! Иногда мы с ним в клубы всякие ходили, ну, в отпуск ездили, но очень редко. Он приедет из Череповца и спит. А потом подскакивает и в Останкино мчится. И так все время.

– Почему из Череповца?

– Ну, из Перми там. Или из Находки. Его же везде приглашали. Он пару раз меня с собой звал, ну, я поехала, так, для забавы. Но это же невозможно, Алекс! – Она всплеснула руками. – Совершенно невозможно! Я уж даже сейчас не вспомню, где мы были, но там не оказалось ванной. Только какая-то стоячая мойка, будто для коров! А я-то не корова! Как я там могу мыться? А ему наплевать! Он голову под кран сунет, и ему отлично. И на целый день фьюить!.. На съемку или на репетицию. Послушайте, он даже на банкетах этих провинциальных никогда не оставался! Нет, я понимаю, там делать нечего, только с местными братками и губернаторами сидеть, пельмени трескать! Провинциалы всегда почему-то любят пельменями угощать, а я не ем пельменей! Не ем и не ем!.. Но все-таки развлечение! А он в номер, и опять спит. Это же не жизнь, правда?..

– Правда, – согласился Алекс. – Не жизнь.

Жизни у Сергея Балашова больше нет. Теперь у него только смерть.

– А вы? Не может быть, чтоб вы были скучным человеком, Алекс!

Маня Поливанова, у которой со знаменитым писателем Лорером все кончилось, когда он улетел во Францию, да так и не вернулся, подумала, что должна немедленно уехать.

Вот прямо сейчас. Уехать, и все тут. Хватит на это смотреть. Нужно уметь повернуться к мизансцене спиной, кажется, так говорила какая-то великая актриса.

– Ларис, – тихонько начала она, – я больше не могу. Я поеду.

Лариса посмотрела на нее мутными от слез глазами.

– Подожди, Манечка, – попросила она. – Может, я тоже с тобой…

– Послушайте, нам же кофе не подали! – вдруг спохватилась Даша. – Хороша хозяйка! У нее такой гость, а она даже кофе предложить не может! Послушайте, где вы там? Лариса! Распорядитесь насчет кофе!

– Хорошо, – отозвалась Лариса, сморкаясь в бант.

– Мне ничего не нужно, – быстро сказал Алекс. – А Сергей сам был за рулем в тот день, когда его… убили?

Даша пожала плечами:

– Да я не знаю. Он же в Москве ночевал. Ну, может, сам. А может, и не сам. Он такой демократ! Когда с водителем, когда без водителя! Если мамашу полоумную в больницу тащить, тогда водитель ее тащил, а он сам за руль садился! Ну, он со странностями такой! – Даша поводила рукой у Алекса перед носом, объясняя, каким странным был Сергей Балашов. – Представления о статусе никакого. Я раньше думала, что звезды так себя не ведут, а Сережке было все равно.

– У него одна машина?

Даша достала из вазы огромное красное яблоко, надкусила и показала на пальцах – две.

– Где сейчас эти машины?

Даша пожала плечами. Она вкусно жевала яблоко, двигался очаровательный рот, улыбались ямочки.

Алекс поднялся. Даша полюбовалась яблоком, снова откусила и перевела взгляд на него.

– Я был очень рад нашему знакомству, – выговорил он, запнувшись. – Надеюсь, мы еще увидимся.

Она вдруг вся потянулась к нему и шепнула лукаво:

– Не уезжайте! Не бросайте меня с этими полоумными бабками! Я их боюсь. Они все время рыдают.

Алекс отступил на шаг.

Маня Поливанова наблюдала издалека, и помощи от нее ждать не приходилось.

– И все же я должен ехать.

Тогда Даша вскочила, очень высокая, длинная, стройная, чудо какая прекрасная.

– Ну конечно, – сказала она. – Спасибо, что заехали поддержать. Если соскучитесь, я вам разрешаю мне позвонить.

– Спасибо, – поблагодарил Алекс.

Она еще откусила от яблока, улыбнулась и приказала:

– Лариса, проводите гостя!

А потом будто взлетела, в воздухе мелькнули ее совершенные босые ноги, прошлепали по хрустальным ступеням, и все стихло.

Алекс перевел дыхание и вытер влажный лоб. Оказывается, все это время он пытался дышать как можно тише.

– Сука, – почти беззвучно выговорила Лариса из угла. – Дрянь.

Алекс оглянулся и подошел.

Маня старалась на него не смотреть, шарила глазами по сторонам, словно он в ее присутствии сделал что-то стыдное.

Ему непременно нужно было рассердиться, и он моментально рассердился – на Маню.

– Ты можешь уезжать, – сказал он ей таким тоном, что она перестала коситься и уставилась прямо на него в изумлении. – А я должен задать Ларисе вопросы.

– Господи, какие еще вопросы? Какие тут могут быть вопросы, когда вы сами только что все видели! Это же просто… невыносимо!

И Лариса опять заплакала, подскуливая, как раненая собака, тонко, жалобно.

– Зачем вы все время ей подыгрываете? – Алекс в бешенстве кивнул в сторону парящей хрустальной лестницы. – Вам это доставляет удовольствие?

– Алекс.

– Маня, я разговариваю не с тобой.

– Что значит – подыгрываю? – Лариса всхлипнула. – Я ее видеть не могу, а она… Она так себя ведет… Это она его сгубила!.. Он должен был от нее как-то освободиться, а он не мог, не умел!

– Или не хотел, – подытожил Алекс. – А вы все время делаете то, чего она от вас ждет. Она ждет, что вы зарыдаете, и вы рыдаете!.. Она приказывает вам перестать, и вы перестаете. Вам нравится ее слушаться?

– Алекс! – возмутилась Маня.

– Ей не нужны его бумаги, заберите себе!.. Потом в случае чего вернете! Или распорядитесь, чтобы их отвезли в его московскую квартиру! И адвокат может приехать туда же! Тем более Сергей в этом доме почти не бывал! Зачем вы сидите здесь и ждете, когда вас начнут выгонять? Чтобы еще раз убедиться в том, что она дрянь, а вы святая?

Он раздул ноздри и мельком глянул на Маню.

– Но сюда приезжают люди, и их нужно как-то принимать… – Кажется, Лариса перед ним оправдывалась!

– Люди, которым он был дорог, насколько я понимаю, сюда не поедут, – отрезал Алекс, – а с остальными Даша прекрасно управится, уверяю вас!..

Он поймал свое отражение в одном из многочисленных зеркал и отвернулся. Не человек, а грозовая туча.

– И еще. Завещания и в самом деле нет?

Лариса помотала головой:

– Он не собирался умирать! Ему было всего тридцать шесть!

– Даша – жена? Балашов женился на ней и в паспорте есть печать?

Лариса опять отрицательно помотала головой.

– Странно, – сам себе сказал Алекс. – Вот это на самом деле очень странно. А где его машины? Здесь?

– Здесь нет.

– Тогда где?

– В Москве? – встряла Маня.

Лариса судорожно вздохнула и посмотрела на скомканную черную ленту у себя в кулаке, а потом на них, как будто просыпаясь.

– Я… я не знаю. Да. Действительно. Где же его машины?.. Ну, «Аваланч» наверняка в гараже остался, он на нем на работу не ездил.

– «Аваланч» – это такой огромный американский джип с открытым кузовом, – объяснила Маня Алексу, который ничего не понимал в машинах и за рулем никогда не сидел. – Очень удобно на охоту, на рыбалку. Медведя там в кузове возить, бобров всяких!..

– Сергей Балашов возил в кузове медведей?.. – удивился он.

Лариса вдруг улыбнулась:

– Медведей не возил, а на рыбалку ездил. Это у него с детства еще! Он же на Волге вырос. И каждую весну в Астрахань ездил. Дружил с тамошним губернатором, и тот его приглашал. Мне кажется, Сережа с ним только из-за рыбалки и дружил, хотя губернатор – человек хороший.

Почему всех мужиков непременно тянет на рыбалку и непременно в Астрахань, подумала Маня. Вот и полковник Никоненко собирался! Один только Алекс Лорер никогда ничего не ловил, не удил, ни в кого не стрелял и никуда не нырял.

– Я понял. Машина для перевозки медведей в гараже. А вторая?.. Кстати, какая?

– «Кайен».

Алекс вопросительно посмотрел на Маню, и она послушно затянула:

– Это такой спортивный кроссовер, городской, конечно, но…

– Маня, я не знаю, что такое кроссовер.

– Святые угодники! Это тоже в некотором роде джип, только гораздо легче, спортивный, его производит знаменитая автомобильная фирма «Порше». Специальная машина для очень богатых мальчиков и девочек. Взрослые на таких не ездят, неприлично.

– В тот день, когда его убили, он приезжал на работу на ма– шине?

– Он каждый день приезжал на работу! И именно на машине!..

– Его привез водитель или он сам за рулем сидел?

Лариса подумала немного.

– Олег его привез. Совершенно точно! Олег, когда подъезжает, всегда мне звонит, говорит, что через пять минут они будут. В тот день он звонил. А что такое? Почему вы спрашиваете?

– Как мне найти этого Олега?

Лариса пожала плечами:

– Очень просто. Я дам вам телефон. А хотите, сначала сама ему позвоню, чтоб у него лишних вопросов не возникло. И он с вами поговорит. Хотите?

– Хочу, – сказал Алекс.

– Маня, зачем он спрашивает? Вы знаете что-то… об убий– стве?

– Пока не знаю. Пока еще только пытаюсь узнать. Кто, кроме вас, был в свите Сергея Балашова? – продолжил Алекс.

– В свите? – Лариса улыбнулась. – Постоянных всего несколько человек. Вот мы с Олегом. Я пришла на работу лет десять назад, Сережка тогда только-только начинал. Олег… почти пять. Анечка у нас года три, наверное. Я могу посмотреть поточнее, если вам это важно. Она помощник и по совместительству гример. Очень славная девочка.

– И все?

– Есть еще люди, что работают на программе, и все они некоторым образом свита!.. Но лично на него работали мы втроем. Мы всегда вместе во всех командировках, на всех мероприятиях. Олег возил и охранял, я составляла расписание и всякие договоры, Анечка отвечала на звонки, грим делала, чай заваривала, костюмы гладила. Вот в Череповец вместе летали! Только на той неделе вернулись.

– Не смейте рыдать, – приказал Алекс.

– Не буду, – быстро сказала Лариса.

– В день убийства вы уехали раньше Сергея или позже?

– Раньше. Я в парикмахерскую поехала…

– Сергея с работы забирал водитель?

– Я не знаю, Алекс. А вы думаете, его убил кто-то другой? Не тот, который… в багажнике его нашел?..

– Вы назначаете все его встречи?

Она пожала плечами.

Еще позавчера она жила трудной, напряженной и нервной жизнью пресс-секретаря «звезды» и «знаменитости».

Она договаривалась об интервью, читала тексты – в основном очень глупые, повторяющиеся или противоречащие друг другу. Она внимательно, как коршун за зайцем, следила, чтоб в газеты или в Интернет не просочилось что-нибудь неподобающее, например его фотографии в плавках или подшофе. Она «выпасала» «нужных» людей и потихоньку сводила их с Сергеем – для работы, чтобы приглашали туда и сюда, чтобы звали его проводить какие-нибудь статусные мероприятия, например концерт в Кремле, посвященный Дню Победы или Дню милиции. Она всерьез переживала, когда милицию переименовали, так что же теперь они будут вести? Концерт, посвященный Дню полиции?!

Она так и думала – «мы». «Что мы теперь будем вести?» Хотя, понятное дело, она сама никаких концертов не вела, волновалась за кулисами, держала наготове термос с зеленым чаем и удобные разношенные мокасины, в которые он сразу мог сунуть уставшие от концертных ботинок ноги.

Она так и говорила – «мы»! «Мы поедем, мы подпишем, мы согласны на интервью». Хотя подписывал и соглашался он, Сергей, а вовсе не она!..

Она моталась с ним по командировкам и уездным гостиницам. Зевая до слез, по ночам исправляла договоры. Она получала за него наличные деньги там, где договорами было никак не обойтись, и потом, трясясь от страха, везла упитанные пачки в сумке, чтобы отдать ему все до копеечки, и очень радовалась, что он молодец, денежек так много зарабатывает!.. Она точно знала, что он любит на завтрак, что читает в самолете, где именно следует покупать ему джинсы, а где трусы. Собственно говоря, трусы и джинсы в основном она и покупала. Ему все некогда было!..

Она проклинала свою жизнь, такую трудную и неудобную. И его тоже проклинала – с его подружками, дурным характером, неврастенией, таблетками от бессонницы и от желудка, ночными звонками, жалобами, ссорами с мамой, ссорами с журналистами, ссорами с начальством!.. Она несколько раз всерьез порывалась уйти от него, и он всегда останавливал ее, хотя только они двое знали, как устали от вечной нервотрепки, неразберихи и друг от друга!

И вдруг он взял и ушел. Он ушел от нее, а она все бы отдала, лишь бы успеть его остановить.

Не успела.

И теперь оказалось, что жизнь, которую они прожили вдвоем, была прекрасна.

Прекрасна каждую минуту!.. И когда ссорились, и когда проклинали себя и свою чудовищную работу, и когда спешили и опаздывали, сваливая вину друг на друга. И когда закрывались телевизионные программы, которые он вел, и когда открывались вновь и нужно было торчать в студии сутками и неделями! И когда напивались в стельку и плакали пьяными слезами о том, что не сбудется никогда – а ведь могло бы, могло!..

Это была молодая, стремительная, увлекательная жизнь, и казалось, что она не кончится никогда.

А он взял и ушел от нее. Позавчера. А она не спохватилась и не смогла его остановить.

Какое гнусное слово – позавчера!.. Как будто кто-то ковыряется в ране.

– Лариса, вы слышите меня? – спросил Алекс.

Она покачала головой – нет, не слышу.

– У Сергея были назначены какие-нибудь встречи на тот вечер?

– Нет. Он собирался сюда. Здесь же была… вечеринка!..

– А если б ему неожиданно кто-то позвонил, он поехал бы?

– Да нет, нет! Вы не понимаете!.. – Лариса сердито заправила волосы за уши. Уши моментально оттопырились, как у маленькой. – Все его расписание у меня. Оно составляется за неделю, по-другому никак не получается. Он живет в графике!.. Все звезды так живут. В воскресенье я ему звоню и говорю, что у нас в понедельник. Во сколько грим начнется, во сколько студия, во сколько мотор, какие темы. С кем он встречается после записи и где именно. Я старалась всех собрать в одном месте, чтобы по Москве не мотаться, вы же знаете, какие пробки. Когда последняя встреча заканчивается, я ему говорю, что у него завтра. И так каждый день… Было.

Алекс подумал немного.

Он ведь всерьез считал, что ему не хватает свободы. Но оказывается, был свободен, как весенняя бабочка-капустница! Лети куда хочешь или куда ветер понесет. Его собственная несвобода заключалась только в необходимости время от времени звонить Мане и успеть на самолет в Париж. Ну, написать очередной роман. Но он был уверен, что ему не хватает свободы, и собирался за нее бороться, и даже уже начал сражение, и уже как будто был близок к победе!..

Сергей Балашов, национальная телевизионная звезда, был закован в цепи с головы до ног, какая там свобода!.. И не собирался за нее бороться?.. Или все же собирался?..

– А если у него свидание? Или нужно к зубному врачу?

– Тогда я ставила в график свидание или зубного врача.

– И ехали с ним?

Лариса посмотрела на него исподлобья:

– К врачу да. На свидания он ездил один.

В тот вечер, подумал Алекс, Сергей Балашов так и уехал – один. И его убили.

Должно быть, теперь-то уж он свободен.

Всю дорогу он рисовал себе всякие картинки преступления, как бы прикидывая, насколько они могут быть реальными. Ничего не складывалось в голове – слишком мало он знал Сергея Балашова, слишком много оказалось деталей, слишком странным было убийство. Труп в багажнике, как в кино!..

– Алекс, просыпайся.

Он открыл глаза, и тут вдруг оказалось, что Маня привезла его к порогу его собственного дома.

Двигатель урчал, приемник пел. Кажется, это уже было сегодня. Очередной круг замкнулся.

– Он был хорошим человеком? Этот твой Сергей?.. – спросил он.

Маня перчаткой смахнула со щитка пыль. Остался след.

– Он был очень хорошим ведущим, – сказала она. – Это я точно знаю. Сергей Балашов да Андрей Малахов, а больше никого и нет.

– За что его могли убить?

Этого Маня не знала, и некоторое время они сидели молча, рисуя в голове картинки, каждый свои.

– Почему ты перестала писать, Маня?

– Тю!.. – Она вдруг вся ощетинилась. – Тебе изложить в хронологическом порядке или в алфавитном? И ты дашь мне хороший совет по преодолению кризиса! Или, может, мне сходить на специальный тренинг? Это очень модная штука – ходить на тренинги!

Все это было ему на руку – она не хочет с ним разговаривать, и хорошо, не станет же он приставать!.. Он не хочет и не может за нее отвечать, что бы там ни придумывала Анна Иосифовна! В конце концов, попытку «поговорить» он сделал, этого достаточно.

…Достаточно для чего? Для того, чтоб не чувствовать себя свиньей? Это ложь. Именно свиньей он себя и чувствовал.

– Поднимись ко мне.

– Спасибо за приглашение, но у меня еще полно дел.

– Маня, не дури.

– Алекс, – сказала она твердо. – Я очень от тебя устала, правда. Ты меня замучил.

– Я тебя не мучил. Ты все выдумываешь.

Она тут же согласилась:

– Тебе видней. Давай. Пока.

Он ненавидел эту ее манеру – соглашаться. Если бы она закатила скандал, потребовала объяснений, затопала ногами или сделала еще что-то простое и понятное, он с чистым сердцем послал бы ее к черту, и она оказалась бы виноватой. Во всем.

Вот чего ему хотелось – оставить виноватой ее, а самому уйти целехоньким! Весь его прошлый опыт говорил о том, что это очень просто, следует только нажимать на нужные клавиши, не путать нот, и пьеса зазвучит именно так, как надо пианисту.

С Маней такого не получалось никогда. Она наотрез отказывалась… звучать так, как ему нужно, и путала все ноты, и вызывала какофонию, и получалось, что пианист фальшивит! Именно пианист, и никто другой.

Алекс терпеть не мог фальши.

– Маня, я вовсе не предлагаю тебе романтический ужин, – сказал он, чтобы все-таки как-то ее уязвить. – Мне нужно, чтобы ты кое-что выяснила у этого своего полковника, а говорить об этом в машине неудобно. Или ты больше не собираешься спасать Берегового?..

При упоминании романтического ужина она немножко дрогнула, но тут же взяла себя в руки.

…Деловое партнерство так деловое партнерство, пусть будет так. Хотя это очень глупо и слишком трудно.

В тесной квартирке было очень чисто – должно быть, мать заезжала перед его приездом. Чемодан стоял посреди комнаты. Маня осторожно обошла чемодан и села в кресло.

Алекс с досадой пнул чемодан, он поехал и ткнулся в стену. Было слышно, как во дворе дети, соскучившиеся по весне, играют в мяч и катаются на велосипедах по едва оттаявшим дорожкам, отчаянно трезвоня в звонки.

– Я не знаю, что говорить, – неожиданно для себя признался Алекс.

Маня посмотрела на него:

– А я не знаю, как тебе помочь.

– Мне не нужна твоя помощь!..

Она пожала плечами и повторила:

– Тебе видней.

– Маня, мне просто необходим… перерыв, понимаешь? Я так не могу. Я все время думаю о тебе, звоню тебе, жду тебя, сплю с тобой, просыпаюсь с тобой. Это перебор.

– Перебор, – повторила она, и губы у нее дрогнули. – Вот в чем дело!.. Перебор. Это ты хорошо придумал, Алекс.

Он был уверен, что она все же заплачет, или затопает ногами, или кинется ему на шею – сделает нечто простое и понятное, и это простое и понятное освободит его от всего, что он нагромоздил на них обоих!..

Но Маня Поливанова бодро поднялась из кресла, прошагала к нему и потрепала по плечу дружески-пионерским жестом.

– Ты не думай, – сказала она, и за стеклами очков он увидел ее близорукие глаза. – Я не буду к тебе приставать. У меня в жизни уже был… перебор.

Еще секунду она смотрела на него так же близко, и в голове у него очень медленно прошла мысль, что вот сейчас, сию минуту, он сделал нечто ужасное, убийственное, непростительное. Прошла и осталась в отдалении, поджидая, когда он наконец-то поймет.

Именно сейчас, только что, у него на глазах все изменилось. Все его игры с самим собой – и с Маней! – перестали быть играми.

Ничего не вернется никогда, слышишь ты?..

С этой секунды ты снова один, как был когда-то – всегда, всегда!.. Тебя отпустили, ты же понял это, да?.. Ты больше не нужен. Надежды нет.

Ты упоительно, волшебно, стопроцентно свободен.

Перебор.

Она не станет больше ждать твоих звонков, сходить с ума от ревности и беспокойства, мыть тебе голову и приносить в ванную шампанское – просто так, для радости жизни. Она не станет бегать за тобой по квартире с чистыми джинсами – Алекс, на этих пятно, на самой заднице, переодень немедленно! – и звонить твоей матери, когда ты об этом забываешь. Она не станет больше привязываться к тебе с кино или ужином в ресторане, куда тебе решительно не хочется идти. И слушать разглагольствования о несовершенстве мира или о том, что ты плохой писатель, не станет тоже.

Она ободряюще потрепала тебя по плечу. Ты ни в чем не виноват, дружище, вот что она имела в виду.

Радуйся теперь, у тебя все получилось. Ты свободен, и ты ни в чем не виноват.

Должно быть, лучше умереть, как Сергей Балашов, чем получить такую свободу.

Если б Маня еще секунду, одну только коротенькую секундочку посмотрела ему в глаза, он бы схватил ее в охапку, прижал к себе, стал бы тыкаться носом в душистую прохладную щеку, ныть, скулить, объяснять, как он несчастен и как она, Маня, во всех его несчастьях виновата.

Но Маня все же оказалась сделана не из железобетона, и нервов – стальных канатов, как у Митрофановой, у нее не было!

Она опустила ладонь – прощальным, последним движением скользнула пальцами по его руке, – улыбнулась очень лихо и вернулась в кресло.

– Итак! – громко сказала она. – Что именно я должна узнать у моего друга полковника Никоненко в рамках спасения несправедливо заключенных из-под стражи?

Все, понял Алекс. Вот теперь точно все.

Перебор.

Но ему уже некуда деваться. Это его собственная, личная игра, ставшая вдруг реальностью.

Он потер лицо и вяло удивился, что так зарос. Надо бы побриться. Впрочем, какая теперь разница.

– Будешь виски, Маня?

– Я за рулем.

– А, – вспомнил он. – Ну да.

Он налил себе примерно полстакана, махнул, как воду, налил еще и сел на диван. Диван был огромный, и он на нем – совершенно один, как муравей. Или как безмозглая бабочка-капустница. Лети куда хочешь, никому нет дела.

Раньше Мане было до него дело, но та Маня куда-то исчезла. Испарилась.

Перебор.

– Нужно узнать, где машина, на которой Балашов приехал в Останкино, – заговорил он, с трудом вспоминая слова. – Если осталась на стоянке, значит, Сергея кто-то оттуда забрал, о чем не знает эта… как ее… пресс-секретарь Лариса. Спроси Никоненко, можно ли посмотреть записи с камер наружного наблюдения. Их в телецентре наверняка полно. Может, там есть запись, где Сергей выходит и садится в машину.

Маня кивнула. Ему показалось, что она сейчас начнет за ним записывать, и от этой мысли его чуть не вырвало.

– Еще вот что. Делай что хочешь, но с Береговым нужно увидеться. Я не знаю, разрешено ли это правилами, но думаю, твой полковник это сможет устроить.

– Сомневаюсь я что-то.

– У Берегового надо выяснить, как он провел тот день по минутам, понимаешь? И все проверить – где он оставлял машину, запирал, не запирал и так далее!.. Если его машина весь день простояла во дворе издательства, а потом он прямиком поехал в поселок, значит, труп ему подложили именно в поселке! Точно не возле «Алфавита», это никак невозможно! У Берегового нужно спросить все: куда он заезжал, где останавливался, может, заправлялся!

– К Дэну Столетову точно заезжал, – сказала Маня. – Он ведь должен был забрать у него журналы!

– Это все необходимо уточнить. Поднимался он в редакцию или, может, Дэн ему сам журналы вынес! Возле редакции тоже наверняка есть камеры, и все это надо посмотреть. Попроси своего полковника.

Маня опять кивнула. У Алекса сильно стучало в висках.

– Нужно еще понять, как Сергей попал в поселок, если его убили именно там. Пришел пешком? Такое вряд ли возможно, но и в этом случае охранники на проходной видели бы его. Кто-то привез? С кем из соседей он дружил? Кто именно мог его привезти? Еще нужен список тех гостей, что были в тот вечер у Даши, и номера машин – наверняка их давали охране, чтобы пропустили. Может, Сергея привез кто-то из них.

Он допил виски.

– У Берегового выясни, что он делал двадцать минут на территории поселка. Пытай его, если хочешь.

– Я не хочу.

– Не пытай. Но он должен тебе честно все рассказать, потому что в его версии слишком много провалов! И еще.

– Да?

– Я не понял, почему так спокойна Даша.

Маня усмехнулась и выговорила тускло:

– Потому что твердо знает, что «после таких несчастий нужно продолжать жить». Вот она и продолжает. На Сережку ей наплевать. Богатых и знаменитых на ее век точно хватит. – Тут Маня запнулась немного, и Алекс поднял голову. – А она чертовски хороша собой. Создал же Бог такую красоту.

– Я не об этом. Надо быть просто редкостной, первостатейной идиоткой, чтобы даже не попытаться изобразить горе. А она не производит впечатления идиотки.

– Ты ничего не понял, Алекс! – Маня, кажется, опять собралась похлопать его по плечу, даже потянулась в его сторону, но в последнюю секунду остановила себя. – Она вовсе не идиотка.

– Тогда почему…

– Потому что она абсолютно уверена, что ей все можно. Ей все сойдет с рук – она же так… прекрасна. Она прекрасна, должно быть, с рождения, с пеленок! И уже тогда все вокруг восхищались. Она точно знает, что может и должна жить, как ей хочется, как нравится, как удобно! Она будет жить, а все остальные будут на нее любоваться и любить за то, что она столь прекрасна. Она для этого и родилась – чтобы ею восхищались, ласкали и носили на руках. Если ей что-то мешает или ее огорчает, она просто делает так, чтобы это перестало существовать. Чтобы этого не было. Смерть Балашова ей неудобна, и для нее его смерти не существует. А что тут такого? Она-то не умерла! Весь мир существует только для того, чтобы ей было приятно и не скучно. Если этого кто-то не понимает, вот, например, Лариса, это не ее проблемы. В смысле не Дашины. Те, кто не понимает, просто не принимаются в расчет. И горе изображать нет смысла. Во-первых, нет никакого горя. Во-вторых, чего ради стараться? Ради кучки его друзей и их сочувствия? Ей не нужно ничье сочувствие. Она совершенство, и она свободна.

– Свободна, – повторил Алекс и облизнул губы. Что-то они у него пересохли, после виски, должно быть.

– Как ты мог ее не понять? Ты же хороший психолог!..

Они помолчали.

За вымытыми весенними окнами мяч гулко стукался об асфальт, велосипедные звонки трезвонили на все лады, и солнце садилось, закатывалось за соседний дом.

– Да, – согласился Алекс наконец, – я психолог. Но почему она совершенно спокойна… в бытовом смысле?

– Что это значит?

– Если нет завещания и Сергей не был на ней женат, значит, она должна собирать чемоданы. Этот дом ей не принадлежит. Вскоре начнется волынка с дележом имущества, и это имущество, как я понимаю, будут делить его родственники. Она, получается, совсем ни при чем. И почему это ее не волнует?

– Почему?

– Я не знаю. Вряд ли она от Сергея Балашова переедет прямиком к Андрею Малахову или Михаилу Прохорову. Все же на это потребуется некоторое время. А она грызет яблоко, читает романы и скачет по лестнице. У нее все хорошо.

– Значит, нужно выяснить еще и про завещание, – задумчиво сказала Маня. – Я все поняла.

Зазвонил телефон. Алекс долго искал его. Маня наблюдала за ним. Телефон оказался на стойке рядом с бутылкой виски.

– Алекс, – проворковала трубка, – это Фия. Как ваши дела?

– Мои дела? – переспросил Алекс, пытаясь вспомнить, кто такая Фия, и сообразить, как его дела. – Прекрасно.

– На самом деле я просто так позвонила! – Она засмеялась. – Ну, вы уже собираетесь?

– Куда?

– В рестора-ан, ку-у-уда! Ну, мы же договаривались вчера! Вы что, забыли?..

– Нет, я не забыл, – соврал Алекс. – Конечно, договаривались. В ресторан.

– Я почти собралась, как говорится! А вы?

– И я… почти собрался.

Маня выбралась из кресла и пошла к двери. Остановилась, обернулась и помахала ему рукой.

Ничего хуже она не могла придумать!..

– Как называется ресторан?

– Алекс! Я сейчас обижусь. Он называется «Трюфель», как конфетка, такая шоколадная, в пудре. А вы что, там никогда не были?..

Маня Поливанова еще раз махнула и пропала с глаз. Хлопнула входная дверь.

На всякий случай он вышел и посмотрел. Никого не было в квартире. Он остался один.

Ресторан «Трюфель» был организован таким образом, что казалось, будто за окнами нет никакой Москвы, слякоти, вечерних пробок и темных, колышущихся от негодования и усталости, толп на автобусных остановках.

Впрочем, люди, собиравшиеся здесь, вряд ли имели отношение к толчее и пробкам, что уж говорить о весенней слякоти!..

Алекс приехал на метро и долго не понимал, почему на него косится важный метрдотель, а потом сообразил. У него были заляпанные грязью ботинки, которые, должно быть, наносили метрдотелю некое почти что личное оскорбление.

– Вас ждут?

Алекс пожал плечами. В голове у него слегка шумело – от виски, которого он выпил довольно прилично, от голода и от свалившейся на него свободы.

– Вас ждут, молодой человек? – повторил метрдотель с нажимом.

Алекс опять пожал плечами.

Он поехал на свидание исключительно от ненависти к себе и теперь всячески старался доказать, что не от ненависти, а для развлечения и свободы, но что толку доказывать!.. Он должен как-то пользоваться приобретенной свободой и вот теперь… пользуется ею в ресторане «Трюфель», где веселье началось с того, что его облил презрением метрдотель.

Алекс все про себя знал. Хуже того, Маня Поливанова, помахавшая ему рукой на прощанье, тоже знала.

Он вытащил телефон и посмотрел в окошечко.

Нет, не звонила.

…Она больше не станет тебе звонить, ты же все понял в ту самую секунду, когда освободился!

Она добрая, славная и преданная, ты знаешь ее лучше всех!

Она всегда готова была мчаться по твоему первому зову, слушать твои бредни, и ругать тебя за них, и хвалить за высокоумные мысли, и спать с тобой, и просыпаться с тобой. От одиночества и растерянности она не может больше написать ни слова, конечно, она растерялась, когда ты начал свои игры, еще бы!.. Ты оставил Маню одну с ее страхами, с ужасом перед телефоном, который больше почему-то не звонит, и отчаянием перед листом бумаги, на котором почему-то больше не получается ничего написать – катастрофа.

Зато ты, будучи благородным человеком, снизошел до помощи в каком-то дурацком детективном деле, которым она от горя занимает себя нынче, как будто именно в этой твоей помощи она нуждается.

А сегодня ты сказал ей – перебор.

– Алекс! Привет, я здесь!..

Фия издалека махала ему рукой, и, увидев этот жест, он отшатнулся, словно она собиралась подбежать и ударить его. Отшатнулся так, что почти налетел на метрдотеля. Тот посторонился.

Этот бледный и длинноволосый в нечищеных ботинках был откуда-то ему знаком, как и большинство присутствующих. Их всех то и дело показывали по телевизору или печатали в газетах. Этот появился в первый раз, должно быть, его только недавно стали печатать и показывать. У метрдотеля этот тип не вызывал ни малейшего уважения – ботинки вон какие!.. – а он привык к «приличным».

Привык настолько, что соседи по лестничной площадке в многоэтажке на улице Тухачевского с некоторых пор вызывали у него презрительную усмешку. Эти самые соседи, мусорившие во дворе, курившие на лестнице, бросавшие бычки в угол лифта, шумевшие под окнами, когда не на жизнь, а на смерть бились за свободное место для машины, были самыми обыкновенными плебеями. А здесь, в ресторане «Трюфель», за тонированными пуленепробиваемыми стеклами собирались одни патриции!..

Про плебеев и патрициев ему прочитал сынишка из учебника по истории.

Впрочем, патрициев метрдотель тоже презирал, и жилось ему нелегко.

– А вы опаздываете, как говорится! – Фия подставила Алексу руку, чтоб поцеловал. Он принял руку, но целовать не стал.

Он целовал руку только Анне Иосифовне и еще Мане Поливановой целовал – в постели, ладошку.

Фия смотрела на него и улыбалась нежно.

– А вы сегодня какой-то не такой.

Он кивнул. Разговаривать у него не было сил.

Вот прекрасное свидание. То, что нужно.

– А я книжку вашу привезла, вы же мне автограф так и не дали! Вы подпишете, да?

– Что-нибудь на аперитив? – заботливо, как мать над ребенком в рекламе овощного пюре, наклоняясь над Алексом, спросил официант.

– Виски, – сказал он. – Любой. Минеральную воду, лед и лимон.

– А вино? – Фия провела рукой по белым волосам до самых кончиков. – Вы наверняка все понимаете во французских винах! Научите?.. Вот я, как говорится, так и не научилась разбираться. Я их по вкусам не различаю. Мне кисло очень.

– Очень кисло, – повторил Алекс.

– Ну? Что вы сегодня делали?

– Я? – вдруг удивился он.

– Ну да! Я перышки чистила. По телефону болтала. Хотела в парикмахерскую съездить, но не записалась. А вы где стрижетесь? Здесь или в Париже?

Алекс, который стригся где придется, не придумал, что ответить на этот вопрос.

– Так что вы делали? Писали роман, да? Новый?

– Ездил в дом Сергея Балашова, – неизвестно зачем сказал Алекс. – Вы знаете, Фия, это очень интересно. Его никто не любил и не жалел. Его любила, по-моему, только одна женщина, но он или не знал об этом, или просто не обращал внимания. Ну, наверное, мама еще любила, но мать я не видел.

– Да его все любили, как говорится! Он же такая знаменитость! Он звезда! Его каждый день по телику показывали, а вы говорите – не любил никто!.. Вы из-за него в плохом настроении, да? Из-за того, что его убили?

– Вы очень проницательная девушка.

Фия улыбнулась ему, и опять очень нежно.

– А диски мои не послушали? Ну, где я в «Барбарисках», или сольники? Они еще лучше! А я вам все привезла! – Она полезла в сумку и стала копаться. – Все, что у меня было, собрала! Вот!..

И она плюхнула на скатерть пакет, довольно увесистый. Алекс уставился на пакет. На нем была картинка – очень красивая девушка, нечто среднее между его новой подругой Фией и Дашей, бывшей подругой покойного Сергея Балашова. Почти голая, она обхватывала руками соблазнительные груди, а соблазнительные ягодицы слегка обхватывала полоска кружев. И название магазина белья.

Фия привезла ему образчики своего творчества в пакете из магазина белья.

…Ты сам всего этого хотел. Это и есть свобода. Можно освободиться еще больше – позвонить Даше, переспать с ней. Она согласится, конечно. Ты же знаменитость европейского уровня. Про тебя журнал «Таймс» сказал, что ты «номер один», а такие девушки согласны только на «номер один». Номера «два», «три» или «восемь» их не интересуют. Впрочем, ты их тоже не интересуешь. Их интересует исключительно твой порядковый номер!..

Маня Поливанова в таких случаях говорит – Матерь Божья. Или еще – святые угодники!..

– Я обязательно послушаю, – пообещал Алекс и снял со стола пакет с дисками, просто чтобы не смотреть на красотку в полоске кружев. – Клянусь вам.

– Нет, какой-то вы сегодня странный! – Фия пожала плечами. – Если вам здесь не нравится, давайте поедем в другое место! Хотите, в «Дом на берегу»? Сейчас, конечно, пробки, но зато, – и она коснулась ухоженными наманикюренными пальчиками его руки, – мы долго будем ехать и болтать обо всем!

– О чем мы с вами будем болтать?

– Обо всем на свете! Я люблю болтать. О знакомых, например! Вы знакомы с Максимом Галкиным?

«Вот горе-то», – подумал Алекс.

«Вот тюха-то, – подумала Фия. – Сидит со своим вискарем, слова из него не выжмешь».

«Вот козлы, – подумал метрдотель про только что ввалившуюся компанию развеселых молодых людей и девушек, – опять приперлись! Теперь до ночи».

И простер им навстречу объятия.

– Господи, и она здесь! – Фия повела плечами, вздохнула, спрятала плутовские глаза и занавесилась белыми волосами. – Алекс, прикройте меня!

– Как… прикрыть? – спросил тупоумный писатель и почему-то подумал о пакете, где красавица прикрывала рукой грудь.

– Вот так подвиньтесь! Ну, еще, еще! Может, и не заметит… – Фия возилась на своем диване и производила столько суетливо лишних движений, что не заметить ее было решительно невозможно. – Нет, увидела! Вот сука!..

После чего произошло чудо. Фия засияла улыбкой – засверкали зубы, заискрились глаза, изогнулись полные, безупречно-силиконовые губы. Алекс глотнул виски и обернулся в ту сторону, куда, как от рефлектора, распространялось ее сияние.

К столику подходила пара – девушка, точно такая же, как Фия, но другая, и пожилой молодой человек в рваных джинсах, белоснежной льняной рубахе навыпуск и алых кедах, наголо бритый.

Святые угодники. Матерь Божья!

– Симоночка, лапуля моя, привет! – И две одинаковые девушки одинаково коснулись щеками друг друга, как будто обнюхались две собачки одной породы. – Федор, и ты здесь!..

– Я здесь, – согласился наголо бритый в кедах.

– Алекс, это моя подруга Симона, певица!

– Солистка, – поправила другая, но точно такая же девушка и протянула руку. – Солистка группы «Барбариски».

– А это Федор Корсаков, наш продюсер! – Фия рассмеялась мелким кокетливым смехом и прикрыла рот рукой. – То есть был нашим общим, а теперь с ним работает только Симона, а я уже нет! А это Алекс Лорер, писатель, знаменитый.

Знаменитый писатель в это время думал, какой породы эти собачки. Может, карликовый пудель? Нет, не годится, старо! Тогда тойтерьер. Тоже не годится. Порода совсем мелкая, а девушки довольно крупные.

– Здрасти, – бритый в кедах сунул Алексу руку и энергично потряс. – Я вас читал, на самом деле. Мне понравилось!

– Спасибо.

– А мюзикл не хотите поставить? Это сейчас модно!

– Я не ставлю мюзиклов. У меня слуха нет.

– Да нет, вы не поняли. Я сам поставлю, а вы либретто напишете! Мы бы денег подняли! Вы же сейчас в моде! Ваше имя на афише, и все в порядке, народ сам пойдет, даже постпродакшена никакого не нужно! Ну как?

При слове «мюзикл» одинаковые девушки одинаково насторожились, напружинились, вытянулись в струнку и теперь походили уже на собак охотничьих, а не декоративных.

– Да вы присаживайтесь, – предложил Алекс, которому надоело стоять и хотелось еще выпить.

– Нет, нет, – застрекотала солистка Симона, – нас ждут. Нас же ждут, правда, Федя?

– Федя съел медведя, – неожиданно сказал Корсаков и подмигнул Алексу. – Про либретто подумайте, ладно? Я вам телефончик запишу, и, может, поговорим?..

– Я не умею писать либретто!

– Да какая разница! Лишь бы фамилия на афише, а там уж наплевать. Вы писать будете полдня, а бабла поднимете, – и он попилил рукой по горлу, показывая, сколько именно Алекс сможет «поднять бабла». – Вот телефончик. Звоните, если надумаете!

– Алекс, – засвистала Фия, когда они отошли, – вот удача! Это же сам Корсаков! И он вот так с ходу вам предложил проект!

– Это не проект, а какая-то чепуха.

– Мюзикл! Это же чудо из чудес, как говорится! Особенно если он сам берется его ставить! Это ж будет хит!

– Я ненавижу слово «бабло».

– Вы ему обязательно позвоните! Только если будете писать, сразу обговорите гонорар и проценты! И еще солистку! Вам же обязательно понадобится солистка! Господи, это так волнительно, когда сам Корсаков вдруг предлагает что-то поставить! Люди этого годами ждут!

– Я ненавижу слово «волнительно».

– А я вам все расскажу! И помогу, как говорится! Хотя у вас наверняка есть юристы, адвокаты и всякое такое! Вы, главное, соглашайтесь! Это же так круто!

– Принесите мне еще виски, – попросил Алекс официанта.

Теперь, после визита Федора Корсакова к его столику, он, видимо, перешел в какую-то другую квалификационную подгруппу, гораздо более высокую, потому что официант все время маячил рядом.

– Вот видите, как хорошо, что мы с вами встретились! Это же судьба, правда?

– Фатум? – осведомился Алекс. – Они расстались, но так было предопределено роком!

– А мы с вами должны расстаться? – И Фия засмеялась тихонько.

– Это написано в моем последнем романе. По крайней мере, сегодня мне об этом сказали.

– Но если вы скажете Корсакову, что вам нужна какая-то определенная солистка, он должен будет к вам прислушаться! Если вы автор, как говорится, а продюсеру необходимо ваше имя на афише! Вы же выберете правильную девушку, чтобы она пела в вашем мюзикле, правда?

– Девушка пела в церковном хоре, – задумчиво пробормотал Алекс, – о всех забытых в чужом краю, о всех кораблях, ушедших в море…

Фия посмотрела на него с тревогой:

– Они там все чокнутые, Алекс!

– Где?

– В церковном хоре! Они ж одни только молитвы и поют! Что они могут! Не-ет, солистку оттуда брать нельзя.

– Нельзя, – согласился Алекс, который не собирался брать солистку из церковного хора.

Опять ему казалось, что он чего-то не понимает, или ведет себя неправильно, или держится как-то не так, как нужно.

Ему очень хотелось есть, но есть здесь – он оглянулся по сторонам – было почему-то противно. С его нынешней свободой он мог делать все что угодно. Где угодно есть, пить, спать.

Он никому ничего не должен. Все это в прошлом – когда Маня Поливанова ждала его к ужину и сердилась, если он опаздывал.

Как ты не понимаешь, говорила она, поправляя очки на раскрасневшейся физиономии, как ты не понимаешь, мясо нельзя разогревать! Его нужно подавать с пылу с жару, прямо со сковородки, вот тогда это мясо!

– Ксанька! Вот это номер! И ты тут!

– Да что же это такое, – прошипела Фия, – проходу от них нет!.. Нигде не скрыться!

– А кто такая Ксанька? – не понял Алекс. Он вообще соображал уже довольно плохо.

– Ксань, ты прилетела, да? А чего не звякнула? У нас тут знаешь чего стряслось?

К столику припорхала девушка, похожая на эльфа, – по крайней мере, Алексу так придумалось. Она была очень худенькая, коротко стриженная, высокая, в каких-то странных темных развесистых и неопределенных балахонах и почему-то в вязаных сапогах.

– Ксань, ты слышала, что у нас тут было? Здрасти, – поздоровалась она с Алексом, присела на диван к Фие и ткнула ее острым локотком. – Дай сигарету. У меня босс перекинулся. Нет, ей-богу, Ксань, клянусь тебе!

– Тихо ты! – шикнула на нее Фия.

– Кто такая Ксаня?

Девушка-эльф фыркнула и ткнула пальчиком в Фию:

– Вот она! А вы что, не знали? А еще кавалер!

– Я не кавалер.

– Он писатель, – сказала Фия таким тоном, каким говорят «он сумасшедший». – Это Алекс Лорер, ты что, не узнала?

Девушка-эльф прыснула со смеху, замотала коротко стриженной головой и прикурила от необыкновенной зажигалки, извлеченной из недр странных черных одеяний.

– Ксаня – ее настоящее имя! Ну, она же из Кривого Рога, с Украины, Оксаной ее зовут, а мы зовем Ксанька!

– Очень красивое имя, – оценил Алекс.

– Ты представляешь, нашего-то убили! Нет, это уму непостижимо! В каком-то багажнике его нашли! Я хотела сейчас в девять телик посмотреть, может, чего скажут! Потому что пока молчание полное и полная конспирация! Я не знаю, Ларка надеется, что ли, все в секрете удержать! А как удержишь, когда такой скандалище!

– Аня работает у Сергея Балашова, – сердито пояснила Фия-Ксанька. – Она гример.

– Да ничего я не гример, я гример по совместительству, а так я помощник! И больше я у него не работаю, потому что его пристрелил придурок какой-то. Ты знаешь, даже жалко!

– Жалко у пчелки, – огрызнулась Фия. – А ты чего это? Подстриглась! Да еще перекрасилась!

– А что? – И девушка-эльф покрутила в разные стороны изящной головкой. – Тебе не нравится? А я думаю, пропади оно все пропадом, надо меняться, весна пришла! Тем более шефа убили! Ему блондинки нравились, так у нас все до одной блондинками были! Ларка первая блондинка на деревне, то есть в телецентре, а мы все рангом пониже. И чего особенного? Мне так больше нравится!

– А вы его тоже не любили, Анна? – спросил Алекс.

– Кого я не любила?

– Вашего шефа, Сергея Балашова. Не любили?

Девушка-эльф вдруг вопросительно взглянула на подругу, и та улыбнулась ей довольно злорадно. Алекс соображал, конечно, не очень, но по-прежнему все замечал.

– Да не то чтобы… Не, он нормальный был мужик, с закидонами, конечно, и когда в голову себе чего-нибудь заберет, так потом с места его не сдвинешь… А вы его знали, да?..

Фия сделала страдальческое лицо и покрутила пальцем у виска так, чтобы «кавалер» не заметил. Но он заметил.

– Алекс сегодня был в доме у Сергея, выражал соболезнования…

– Не выражал я соболезнований, – перебил Алекс. – Но в доме был. У него очень стеклянный дом и очень красивая подруга.

– Это точно, – согласилась девушка-эльф, – и как раз не блондинка, а брюнетка! А все брюнетки гораздо умнее блондинок, это научный факт! Слушайте, а вы правда на него похожи! Вам это, наверное, уже говорили, да?

– На вашего покойного шефа?

– Да не-ет! На знаменитого писателя! Ну, вот, которого все читают!.. Там еще история какая-то сумасшедшая, у него рукопись украли, а самого чуть не убили! На нем все теперь помешались, как на Коэльо! Я когда в Москву только приехала, все читали Коэльо!

– Коэльо плохой писатель, – сказал Алекс. – Я, конечно, тоже плохой, но все-таки лучше Коэльо. По крайней мере, стараюсь не выдавать расхожие истины за поиски Бога.

«Кто такой этот самый Коэльо?» – подумала Фия.

«Вот так номер», – подумала Аня.

«Куда я попал?» – подумал Алекс.

– Так вы и есть, значит, этот самый писатель, – после некоторой паузы протянула Аня. – А я вас и не узнала. Ну, Ксань, ты даешь! Я сейчас в блог выйду, всем расскажу!

– Только посмей, – пригрозила Фия и стрельнула в Алекса глазами. – Мы просто ужинаем. Мы вчера прилетели и сегодня решили отдохнуть, вот и все!

– Вы не помните, Аня, ваш начальник в тот вечер, когда его убили, никуда не собирался?

Она пожала плечами:

– Нет. Ну, я не помню. А что такое? Убийцу уже нашли! Какой-то ненормальный! Он сам приехал и во всем признался. Его сразу и задержали!

– Вы уехали после него?

– Вам это для романа надо?

– Для романа, – признался Алекс. – Для детективного. Я решил писать детективные романы под псевдонимом Марина Покровская!

– Да ладно! Вот смех! Оно вам надо – детективы писать? Их сейчас только ленивый не пишет!

– А ты где стриглась? – вдруг встряла Фия. – Все там же, у своей Наташки?

– А что? Ты тоже хочешь?

– Мне нельзя, у меня имидж!

– У меня тоже был имидж, пока шеф был жив! А теперь у меня все другое, другой имидж, и шеф наверняка тоже будет другой!

– А вам его жалко? – опять пристал Алекс.

Ему этим вечером почему-то было очень важно, чтобы о Сергее Балашове хоть кто-нибудь искренне сожалел.

Маня сожалела, конечно, но от Мани он… освободился.

Девушка-эльф пожала плечами:

– Ну да, жалко, конечно! Но все это уже не мой вопрос! Я все свои вопросы решила! Ксанька, ты молодец! Звякни вечерком, я тебя о чем-то спрошу!

– Ну, я не знаю… – и Фия повела глазами в сторону Алекса. – Как получится.

– Ну-ну. Желаю удачи. – И эльф упорхнул.

– Слава богу, – сказала Фия и посмотрела Алексу в глаза. – Так вот. Если вам понадобится солистка, то вы, как автор, должны будете сказать Корсакову, что таковы ваши условия…

– Мне не нужна солистка и условий никаких не надо, – перебил Алекс. – Ксаня, душа моя, я прошу прощения. У меня больше нет сил. Никаких. Честно.

И попросил счет.

В тесной комнатке с железной решеткой на единственном окне воняло невыносимо, и Маня никак не могла понять, чем именно воняет, а ей казалось очень важным это понять.

Она все время крутила головой в разные стороны, пересаживалась так и эдак на узком железном табурете, рассматривала стены, хотя рассматривать было совершенно нечего, и в конце концов пнула Митрофанову в бок.

– Кать, чем так воняет?

– Ничем не воняет, сиди спокойно.

– А почему ты шепчешь?

– Не знаю, – прошептала Митрофанова.

За глухими стенами комнатки шла жизнь, отчетливо здесь ощущаемая, непривычная и угрожающая. Где-то что-то гремело, как будто закрывались тяжелые надежные и острожные двери, топали чьи-то ноги, передвигались люди, раздавались окрики или команды, отсюда не разобрать.

Маня Поливанова вдруг встала и подошла к решетчатому окну.

– Вернись на место!

– А что, вставать тоже нельзя?

– Здесь ничего нельзя! Вернись, Маня!

– Я не могу, – призналась Поливанова и приподнялась на цыпочки, пытаясь рассмотреть, что там, за решетчатым окном, и, конечно, не рассмотрела. – Кажется, у меня развилась клаустрофобия.

– Нет у тебя никакой фобии, – объявила Катя, деловая женщина с нервами – стальными канатами. – И сядь ты, ради бога, на место!..

За стеной отчетливо прогрохотало, взвизгнули дверные петли, высоченная Поливанова метнулась и села на табуретку очень прямо.

Они с Митрофановой переглянулись.

Снова загрохотало, зазвенели ключи, и тяжелая металлическая сейфовая дверь распахнулась.

Людей, вошедших в комнатку, ни Маня, ни Катя не узнали. Один был в форме, а второй в гражданском.

– Получите родственника, – весело сказал тот, что в форме, и подтолкнул того, в гражданском. – Садись.

Гражданский пробормотал:

– Спасибо, – и медленно опустился на табуретку с другой стороны пустого стола, а второй стал деловито снимать с него наручники. Позвякивали ключи.

– Володя?.. – пробормотала Митрофанова, не веря себе.

– Вы тут не особо, ладно? – вмиг став озабоченным, попросил тот, что в форме. – Нет, говорите сколько хотите, раз уж и полковник, и следак разрешили, но под трибунал никому не охота!

– Ну, конечно, конечно, – заговорила Маня Поливанова ласково. На Берегового она старалась не смотреть. – Когда вещи вернут, я вам книжку подпишу, хорошо? У меня в портфеле есть книжка. Ваша мама наверняка читает!

– Мама-то? – Он просиял. – Мама читает! Но лучше тогда мне, ладно? Прямо по фамилии и по званию! А я ей пошлю, она гордиться будет! Ну, вы того, разговаривайте с родственником. Можно.

Он шагнул к двери, остановился и окинул всех троих специальным придирчивым взглядом.

– Если чего, я рядом, сигнализируйте!

Снова заскрипели петли и сильно грохнуло железом по железу.

Незнакомый человек, похожий на Берегового, вздохнул и медленно, одну за другой, выложил на стол руки.

– Я не убивал никого, – сказал человек. – Здравствуйте, Марина. Здравствуйте, Катя.

Маня Поливанова, последние десять лет писавшая детективы под псевдонимом Марина Покровская, не могла себе представить, что за три дня возможно так измениться.

Про это не было написано ни в одном романе. Видимо, потому она и была не готова.

– Нам разрешили свидание, – выпалила она шепотливой скороговоркой и оглянулась по сторонам, оттягивая момент, когда придется посмотреть на него прямо. – Предполагается, что мы ваши сестры и пришли поговорить.

– Давайте поговорим, – согласился человек, бывший три дня назад Владимиром Береговым, начальником IT-отдела издательства «Алфавит».

– Володя, что случилось?! – Это спросила Митрофанова.

Как видно, нервы на поверку оказались не стальными канатами, а ватными комьями, потому что голос ее отчетливо дрожал.

Береговой улыбнулся и вдруг стал очень похож на свою мать, Елену Васильевну. Катя вздохнула с облегчением и перестала трястись. На первый взгляд зубы целы, и он все еще может улыбаться.

– Ничего особенного не случилось, – сказал Береговой. – Меня обвиняют в убийстве Сергея Балашова. Знаете такого телевизионного ведущего? Наверняка знаете! Я нашел его труп у себя в багажнике.

Маня Поливанова за несколько секунд успела прийти себя. Она помнила все наставления Никоненко – никаких фамилий, особенно милицейских-полицейских, особенно тех, кто помогает, тем самым нарушая все существующие законы!.. Никаких оценок происходящему. Не рыдать, не завывать и не проклинать злодеев.

Все остальное можно.

Их, конечно, слушают, но слушают… с сочувствием. И на том спасибо.

Маня на секунду прикрыла глаза и, как любая женщина на свете, первым делом спросила то, чего спрашивать было решительно нельзя:

– Сильно бьют?

Она выговорила это одними губами, почти прошелестела, но он понял, конечно. Должно быть, он многому научился в эти три дня.

– Терпимо. А сейчас совсем перестали.

Перестали, когда Никоненко вмешался, подумала Маня.

– Ты признание подписал?

Он помотал головой – нет.

– Держись.

Он кивнул.

– У тебя будет адвокат. Я переговорила с Глебовым, он сегодня-завтра посмотрит материалы дела. Ты должен рассказать ему все как было.

Павел Глебов – знаменитый адвокат, из первой пятерки, а может, и тройки, Перри Мейсон и Генри Резник в одном лице. Только при упоминании его фамилии наименее подготовленные судьи если уж не падают замертво, то отменяют заседание и в ту же минуту отправлялют дело «на доследование». Его услугами пользовались исключительно «в высших сферах». Он был молод, насмешлив, чертовски умен и очень хорош собой, как адвокат в американском кино.

Береговой посмотрел сначала на одну притихшую девицу, потом на вторую. Они совершенно были не похожи на тех, кого он знал… как бы это выразиться… «еще до войны»!

Те – одна знаменитая писательница, другая его непосредственная начальница-самодур – были уверенные в себе, жесткие, громогласные, далекие от него, как свет звезды Альдебаран, совершенно чужие!

Эти были бледненькие, растерянные, сочувствующие, с добрыми, испуганными, взволнованными лицами. Свои.

Меньше всего он ожидал их увидеть здесь, в КПЗ! Он вообще ничего не ждал и ни на кого не надеялся, и тут неожиданно его куда-то повели и привели не на допрос, а… к ним!

Он вдруг задышал глубже и удобнее уселся на жесткой табуретке. Ребра и спина ныли так, что хотелось, чтоб они совсем отвалились и хоть на какое-то время перестали болеть.

– Володя, ты понял, что я сказала про Глебова?

– Мне он не по карману. И потом, у меня уже есть какой-то. Тут такой порядок. Если нет своего, то назначают кого-то! Так положено.

– Зато мне по карману, – сердито сказала писательница Покровская, которая тоже как будто начала оживать.

Он не удержался, неловко потянулся и потер спину под свитером. Не было сил терпеть.

– Тебе больно, Володя? – вдруг спросила начальница-самодур Митрофанова, и глаза у нее налились слезами – на самом деле!

Самыми настоящими, искренними, горячими женскими слезами.

Маня пнула ее в бок так, что она даже на стуле качнулась, – что ты будешь делать, Маня в этой крохотной железной комнатке все время пиналась! Слезы пролились и потекли по щекам. Береговой, позабыв о своей спине, смотрел на Митрофанову во все глаза.

– Вы не переживайте за меня, – растерянно сказал он ей. – Не очень-то и больно.

– Рассказывай быстро, как все было на самом деле. Только честно, Володя.

– Я его не убивал.

Поливанова отмахнулась.

– Это всем известно. Это даже следствию известно! – Она не знала, можно так говорить или нельзя, но не сказать не могла. – Но никто не понимает, как все было на самом деле! Алекс сказал, что ты явно чего-то недоговариваешь!

– Алекс? Какой Алекс?

– Наш. Александр Шан-Гирей. Мы все заняты этим вопросом. Твоим вопросом. То есть не вопросом, а происшествием. То есть не происшествием, а…

Все же она волновалась так, что путались не только мысли, но и слова!..

Катя быстро вытерла слезы, хотела сосчитать до двадцати пяти, сбилась на четырех, посмотрела в потолок, а потом на Берегового.

Он сильно зарос, почти до глаз, которыми все время моргал, как будто в них насыпали песку. Свитер болтался на нем, словно снятый с чужого плеча, хотя, как и улыбку, этот свитер Митрофанова отлично знала – Береговой приходил в нем на работу. Свитер тогда, на работе, очень ему шел, синий и белый, с норвежским узором. Она еще когда-то хотела ему выволочку устроить, что он приходит в издательство не «по форме», а потом передумала. Она и так то и дело устраивала ему выволочки, как будто была к нему неравнодушна!.. А она равнодушна, совершенно точно!

Этот щегольской свитер, надетый на голое тело, хотя раньше он всегда носил его на рубаху, был грязный, замызганный, в бурых, словно протухших пятнах, и ее затошнило от мысли о происхождении этих пятен.

Кровь? Рвота?..

Руки, лежавшие на столе как-то отдельно от него, были черными, словно он всю жизнь таскал уголь, а не решал сложные компьютерные математические задачи.

Лампочка на потолке освещала его макушку – отросшие немытые волосы висели сосульками – и бледную физиономию с очень темными длинными бровями, тенями вокруг глаз и неопрятной щетиной.

Кате казалось, что ему неловко за себя, за свой вид и запах, и он пытается натянуть на руки рукава замызганного свитера, расправить плечи и вообще как-то придать себе нормальный вид.

Он хочет выглядеть человеком, только и всего.

А еще он хочет собаку. И в Завидове у него домик, вокруг которого море сирени. Белой, персидской, всякой.

– Володя, рассказывай, как все было на самом деле. – Это опять деятельная Поливанова вступила! Ее напористость казалась истерической, от отчаяния. – Понимаешь, мы ничего не сможем сделать, если ты не расскажешь!

– Все равно никто не поверит.

– Если не поверят, то тебя посадят. Нужно сделать так, чтобы поверили и не посадили. Давай. Начинай.

Береговой уставился в стол.

– Я повез журналы Балашову. Меня Дэн попросил. У него совещалово в тот день назначили, он сам никак не мог, а помощница Балашова его достала!

– Лариса, что ли?

– Я не знаю, как ее зовут, и Дэн не говорил. Я забрал журналы…

– Постой, не так. Ты целый день был в «Алфавите», да?.. – Береговой кивнул. – Никуда не уезжал, и это очень легко проверить, потому что там пропускная система, выходы-входы фиксируются. Да? – Он опять кивнул. – Твоя машина где была?

– На стоянке, где же еще?..

– На стоянке для сотрудников, во дворе. Ну, куда мы все заезжаем, под шлагбаум! Правильно?

– Абсолютно! – сказал Береговой почти весело.

Впервые за эти три дня он вдруг поверил, что… не один. Еще, может, не до конца, но уже начинал потихоньку.

Нет, он верил в Дэна и в то, что тот его не бросит, но эти девчонки – он так и подумал про них: «девчонки» – писательница и начальница, таращившиеся на него с испуганным изумлением, как будто возвращали его в прежний мир. В нормальную жизнь, где словам – верят, где работа – идет, где можно, если захочется, получить чашку сладкого кофе с булкой, где не бьют по почкам, где можно что-то кому-то объяснить и тебя послушают, где можно взять больничный, если уж совсем невмоготу идти на работу!

Он не верил, что мир придет ему на помощь. А он пришел, да еще в лице этих девчонок. Такого просто быть не могло!

Пришел и сидит сейчас перед ним – целый мир в двух перепуганных женских лицах.

И в эту секунду он так любил их!..

– После работы я забрал машину и поехал к Дэну в редакцию. Это самый центр, Чистые Пруды, не протолкнуться!.. Там никогда не протолкнуться! Я еще машину бросил прямо посреди проезжей части. Включил аварийку и бросил, мне всего-то нужно было на три минуты. Вернулся, а возле нее уже гаишник крутится, ясный хобот!..

– Стоп, – перебила его Маня. – Ты доехал до еженедельника «День сегодняшний», места, где встать, не нашел, бросил машину и пошел за журналами. Где ты их взял?

– Журналы-то? Дэн оставил на ресепшене, у охранника. Желтый пакет. На пакете написано «Владимиру Береговому. Передать Сергею Балашову», как-то так. А сверху бумажка прилеплена с адресом. Ленинградское шоссе, «Барские угодья», улица, дом.

– Ты забрал пакет, вернулся к машине, а там гаишник, да?

– Ну, на самом деле я виноват был, конечно! Я ее почти на проезжей части оставил, а там и так не протиснуться! Он сначала на меня орал, а потом стал права отбирать! А я не отдавал. Не могу я права отдать, мне же к матери нужно ездить!.. – Он вдруг осекся, ссутулил широченные плечи под грязным норвежским свитером и с силой потер лицо.

– Володя, – быстро сказала Митрофанова, – с Еленой Васильевной все в порядке. Я у нее была.

Береговой перестал тереть щеки и уставился на нее. Она покивала несколько раз подряд и неожиданно взяла его за руку, грязную и влажную. Он отдал ей ладонь, как будто это не его ладонь, а какой-то посторонний предмет. Даже проводил взглядом. Митрофанова осторожно ее погладила.

– Мы ей наврали, что Анна Иосифовна отправила тебя в срочную командировку. В Анадырь. Там связи нет, а телефон ты забыл. А самой Анне Иосифовне наврали, что ты простыл сильно и у тебя голос пропал.

– В Анадырь, – повторил Береговой беспомощно и сильно сжал Катины пальцы. – Вы маме наврали, что я в Анадыре, а бабке наврали, что я простыл.

– Профессор Долгов посмотрел твою маму, – продолжала Митрофанова, чувствуя, как он сжимает ее руку, очень сильно, и еще как колотится сердце, то ли его, то ли ее собственное. – Сказал, что время не упущено и на следующей неделе он сделает операцию. Назначил какие-то исследования! В отделении чуть революцию не произвел! Его там все боятся и в разные стороны от него разбегаются. И мне потом Юлия Павловна, лечащий врач, сказала, будто нам очень повезло, что мы смогли на Долгова выйти. Он светило мирового масштаба.

– Практически Пирогов, – вставила Маня Поливанова.

– Это, конечно, Маня все придумала, и профессору она позвонила, – Катя говорила все быстрее, а он сдавливал ее ладонь все сильнее, – так что ты об этом не беспокойся!

– Тебе есть зачем возвращаться, – с чувством сказала Маня и покосилась на их сцепленные руки. Такие руки значили очень многое, ей ли это не знать! – Соберись, Береговой! Тебе тут сидеть явно не вперлось!

Это смешное словечко – абсолютно из репертуара писательницы Покровской – и еще то, что ради него они врали, и ездили к его матери, и искали врача, произвело на него сильное и разрушительное впечатление.

В обороне не то что оказалась пробита брешь. Оборона была добровольно снята – в одну минуту.

В этой затхлой комнатке с единственной лампочкой на потолке и зарешеченным окном он стал тем, кем был на самом деле и всегда – обыкновенным молодым мужиком, математиком и компьютерщиком, начальником отдела в издательстве!.. Все изменения, случившиеся в сознании в последние три дня, все бессонные ночи, страх, боль, унижения – ох, сколько унижений, и нужно было сопротивляться изо всех сил, просто чтобы остаться здесь, по эту сторону, не перейти на ту, где уже все равно и сопротивление не имеет смысла, – все эти изменения вдруг разом перестроились, как кусочки картинки в компьютерной игре, образовали единое целое и стали… частью его, прежнего.

Не наоборот, вот в чем все дело!..

Не он стал частью этого нового грязного, подлого и страшного порядка, а новый порядок уложился в него, и оказалось, что еще достаточно места для того, прежнего, нормального Владимира Берегового!..

Они не могли этого знать, девчонки, пришедшие спасти его, и, наверное, не должны. Но он закинул голову, порассматривал немного потолок, чтобы слезы не пролились, покашлял гулко – потому что у него на самом деле на несколько секунд пропал голос – и произнес ненатуральным трагическим басом:

– Спасибо.

Теперь он мог рассказать им все что угодно. Всю правду.

Они не заметили в нем никаких перемен – ежу понятно!.. Женщины, что с них возьмешь.

– Значит, ты возле редакции «Дня сегодняшнего» кинул машину, ушел, а когда вернулся, к тебе привязался гаишник и требовал отдать права!

– Да. Но я все равно не отдал. Мы с ним базарили довольно долго, а потом я стал деньги ему совать, и он не взял. Он только сказал: козлы, мол, вы все, плюнул и ушел светофор переключать. Пока мы базарили, светофор не переключался, и там пробень собралась!..

– Так, и ты поехал прямо в поселок? Или останавливался где-нибудь?

– Нигде я не останавливался.

– И не заправлялся, и пописать не выходил?

При слове «пописать» закаленный в боях и застенках Владимир Береговой покраснел и метнул взгляд на Митрофанову.

– Нигде я не останавливался, говорю же!.. Так до поселка и доехал.

– Что было дальше?

– Дальше было кино. – Он вздохнул и немного подвинулся на стуле, но Катину ладонь не отпустил. – Я заехал за шлагбаум, поколесил немного!.. Где там эти улицы, сам черт не разберет.

– Это точно, – подтвердила Маня Поливанова, – найти трудно. Сколько ты колесил?

– Не знаю. Ну, минут пять. Может, семь! Весь поселок всего ничего. Потом нашел. Посмотрел на бумажке адрес – все правильно. Ворота были открыты, но я заезжать не стал, конечно, снаружи машину поставил и пошел по дорожке. Где-то музыка грохотала, но довольно далеко.

Должно быть, Дашина вечеринка была в разгаре.

– Я поднялся на крыльцо, постучал, мне не открыли. Я еще постучал, позвал, а потом зашел.

– Как ты зашел?

– Ногами, – объяснил прежний оживший Береговой. – Я ручку потянул, дверка и открылась. Я, значит, опять стал выкрикивать, что приехал, есть кто дома и так далее. Никого и ничего. Я по коридору пошел.

– В пустом доме? Где никого не было? Зачем ты по коридору пошел, умник?

– Я же должен был пакет передать кому-то! И знал, что пакет ждут, мне Дэн все уши прожужжал! Я думал, может, меня не слышат просто. В комнате тоже никого не было. Камин горел, и никого. Только окно открыто.

– Больно рано для открытого окна, – заметила авторша детективных романов, – не май месяц.

– Я его прикрыл. Вернулся в прихожую. Там еще везде рога висели и было довольно темно.

– Какие… рога висели?

– Да на стенах! Одни сплошные рога! И натюрморты со всякими убитыми утками, зайцами!.. Я подумал, наверное, этот Балашов знатный охотник.

– Он не охотник. Он рыбак. Что было дальше?

– Я оставил журналы на тумбочке, вышел, и тут свет погас. То есть я не видел, как он погас, но было темно, а когда я шел к дому, свет горел. Это я точно помню, потому что все время лужи обходил, а если бы света не было, луж бы не увидел.

– То есть ты вышел и понял, что на улице нет света.

– Да. – Он закрыл глаза, вспоминая. – Темно очень. Фонарь горел, но далеко, за участком. И машина моя стояла у ворот, как раз под фонарем. Там забор такой… не сплошной, а из завитушек, очень красивый. Я сразу в лужу наступил, не видно ни шиша!.. Потом споткнулся и чуть не упал. Вернее, упал, на четвереньки. – Береговой открыл глаза и попросил тихо: – Только вот сейчас не надо думать, что я ненормальный. Я споткнулся о тело.

Воцарилась пауза.

– Так, – после паузы сказала Поливанова. – Ты споткнулся о тело на дорожке. А потом положил его к себе в багажник, да?

– Да ничего я никуда не клал, елкин корень! – Он заволновался, отпустил Катину руку, встал, сел и опять потер лицо. – Я нормальный, понимаете вы? Я был в сознании, и галлюцинаций у меня никаких не было, это совершенно точно.

– Ничего не понимаю, – призналась Маня.

– Тело лежало на дорожке. Какая-то девушка. У нее все волосы были в крови. Когда я ее понес, на снег капало.

– Куда ты ее понес?!

– В дом, куда же еще! Я не понимал, жива она или нет, и хотел «Скорую» вызвать, позвать на помощь! – Он волновался и говорил очень быстро, отрывисто. – Я ее нес, голова болталась! Я занес ее в дом и положил на диван. Там при входе диван какой-то стоял. У нее еще рука свесилась, я руку…

– Я ничего не понимаю! – сердито закричала Маня. – Ничего! Что ты придумываешь?!

– Я должен был ей как-то помочь. Я не понял, мертвая она или только раненая. Я не умею мертвых отличать от раненых!..

– Володя, не волнуйся. – Это Митрофанова сказала и опять взяла его за руку.

Он посмотрел на нее и продолжил немного спокойнее:

– У нее была кровь, и я решил, что ее нужно перевязать. И побежал в машину за аптечкой. Там есть бинт. Я достал аптечку, а когда вернулся…

Поливанова вся подалась вперед:

– Что произошло, когда ты вернулся?

– Ничего, – сказал Береговой совершенно спокойно. – В том-то и дело. Ничего не произошло. То есть никого не было. Диван пустой, и дом пустой.

Маня сглотнула.

– Мне показалось, что рама стукнула. Я окно-то только прикрыл, но не запирал. Мне еще раньше почудилось, что она стукнула, когда я в первый раз зашел. Но самое странное не это. Самое странное, что на диване не осталось никаких следов! А у нее же кровь текла. Капала с волос.

Он улыбнулся и посмотрел на Поливанову:

– Вы можете мне не верить, но правда, я не сумасшедший. Я все отлично помню и в уме легко считаю до ста.

– Это ты так пошутил, да?

Он кивнул.

– Я даже его пощупал, этот самый диван! И там, где она лежала, было влажно, я же ее из лужи поднял, понимаешь?! У нее куртка была совершенно мокрая и щеки холодные! Я решил, что нужно срочно убираться оттуда, сел в машину и уехал. А уже на МКАДе вдруг сообразил, что у меня на коленях аптечка и очень мне мешает! Я ее все время в руках держал, а потом забыл начисто. Она мне мешала ужасно. И вместо того чтобы на соседнее сиденье ее бросить, я остановился и полез в багажник. Аптечка всегда должна быть в багажнике!

– Это нам известно.

– Ну да. Я открыл багажник, а там…

– Что там было, нам тоже известно.

– Ужас, – сказала Митрофанова и усилием воли попыталась унять совершенно подкачавшие нервы – стальные канаты. – Какой-то ужас.

Воля, по всей видимости, тоже подкачала, и нервы никак не унимались.

И тогда она взялась за Берегового обеими руками. Так ей показалось надежней. Большим пальцем он погладил ее запястье – утешал.

– То есть, если б не аптечка, ты с этим трупом мог бы до завтра ездить, – сказала Маня, пытаясь уложить все сказанное в голове. Оно туда никак не укладывалось. – Или до сегодня.

Береговой кивнул.

– И ты прямиком поехал в отделение, да?

Он опять кивнул.

– Я только Дэну позвонил, сказал, что у меня в багажнике труп.

Маня поднялась и стала ходить по тесной комнатке. Несколько шагов в сторону железной двери, несколько шагов обратно, в сторону зарешеченного окна.

Туда-сюда. Сюда-туда.

– Да нет, ну чушь, чушь какая-то! – закричала она, остановившись. – То есть ты хочешь сказать, что это все такая сложная инсценировка, да?

Береговой в третий раз кивнул.

– Объяснение только такое, – сказал он и потерся носом о плечо. Должно быть, зачесалось, а почесать никак, Митрофанова его руки не отпускала. – Я думал по-всякому, всю голову сломал, и ничего не придумал.

– А машину ты открытой оставил, после того как аптечку достал?

– Ясный хобот!.. Багажник-то совершенно точно нараспашку.

– А когда прибежал обратно, на багажник ты, конечно, никакого внимания не обратил! Ну, это все как раз правильно, все логично! Человек в темноте спотыкается о труп – самый настоящий, окровавленный. Он в шоке, не знает, что делать, относит труп в дом, тем более дом открыт. Кровь все течет. Человек решает, что нужно как-то остановить кровь, и бежит в машину за аптечкой. В это время труп исчезает. Человек возвращается и не обнаруживает никаких следов. Он понимает, что происходит что-то совсем странное и угрожающее, пугается окончательно, садится в машину и уезжает! Тут уже не до аптечки и вообще ни до чего!.. Потом в собственном багажнике совершенно случайно он натыкается на труп, и это совсем не тот труп, который он нашел на дорожке! Там была девушка, а тут мужчина.

– У него нога была расцарапана сильно, – вдруг сказал Береговой. – Я не разбираюсь в трупах, понимаешь?! Я увидел и первым делом подумал, что лежать очень неудобно, чего он там лежит?.. А потом подумал – где это он так ногу рассадил? Нужно помазать чем-нибудь. Мама всегда говорила, что надо сразу мазать, чтоб не загноилось! И только после этого я сообразил, что человек… неживой. И ему уже все равно: удобно или неудобно. И мазать ничего не надо.

– Я ничего не понимаю, – призналась Митрофанова. – Кто-нибудь понимает?

Маня Поливанова дернула плечом:

– Отстань! Никто не понимает, ты же видишь! Значит, ты приехал, свет горел, и где-то играла музыка. Дом был открыт, и никого. Ну, допустим, ты пробыл там две минуты. За это время кто-то выключил свет и положил на дорожку труп девушки. Кстати, непонятно, где он. Куда его дели?.. Ты в полной темноте споткнулся об этот первый труп, поднял его и понес в дом. У нее была рана.

– На голове, – подсказал Береговой. – Крови много.

Маня кивнула.

– Из раны на голове текла кровь, и ты решил ее как-то остановить и побежал в машину за аптечкой. В это время кто-то вытащил труп – святые угодники, какая ахинея!.. – видимо, в окно, потому что оно было открыто, несмотря на то что еще холодно и ты даже его прикрывал! Пока ты носился туда-сюда, в твой багажник подложили еще один труп. Только уже мужчины, который оказался знаменитым телевизионным ведущим Сергеем Балашовым. Ты никогда раньше его не видел.

– Никогда не видел, – согласился Береговой. – Только по телевизору. А матери на самом деле операцию сделают?..

Маня с досадой кивнула на Митрофанову – разговаривай, мол, с ней.

– Да, да, да! Долгов сказал, что сто процентов, он сделает операцию на следующей неделе. – Долгов говорил «восемьдесят», но в железной комнатке с зарешеченным окном это не имело никакого значения. – Он там целый консилиум собрал! И сказал, что позвонит… какой-то… сложное имя… Фазиле Амановне…

– Фатиме Рашидовне, – подсказал Береговой с наслаждением. – Это лучший в Москве специалист по КТ, ну, который делает компьютерную томографию. Я их всех знаю как родных, понимаешь?! Я пытался обращаться, но там очередь на год вперед. Наше здравоохранение самое охранительное! А матери все хуже и хуже, а я ничего не мог сделать! И боялся, что она умрет, понимаешь? – Он потряс митрофановские руки, поднял и на секунду прижался к ним лбом. – Я не мог ей в глаза смотреть! Она же очень молодая, веселая у меня! И все время что-то придумывает! Она такая придумщица!.. Я тебя с ней познакомлю.

– Я с ней знакома, Володя.

– А. Ну да. Ей на море очень хотелось, и, главное, я обещал! Обещал, что отвезу, а потом стал думать: не успею. И она все время какую-то горку вспоминает, с которой я в детстве в море съезжал. В Евпатории, что ли! Я не помню совсем. А она все хочет с горки съехать! А пироги какие печет! Она сто лет уже ничего не печет, с тех пор как заболела. И я боялся, что она умрет, понимаешь? А Николай Давыдович ничего не говорит. Я пристаю, а он не говорит и однажды меня даже выгнал, сказал, чтоб я работать не мешал!

– Время не упущено, – повторила Катя очень старательно, чтобы он уж точно понял и расслышал это, самое главное. – Долгов сделает операцию. – Тут она вдруг обрадовалась, вспомнив еще одно главное. Как много было этого главного! – И еще он сказал, что проблема, безусловно, есть, но она решаемая! Ре-ша-е-ма-я! Слышишь, Володя?

Маня Поливанова, которая так и ходила, забывшись, у Кати за спиной, вдруг остановилась, обеими руками оперлась о пустой стол и посмотрела Береговому в лицо.

– Ты куда журналы привез, Володя? Отвечай быстро! Помнишь адрес?

– Поселок «Барские угодья», – сказал Береговой, сияя своей необыкновенной улыбкой, – улица Новая, дом пять.

– Улица Сосновая, умник!

– Да нет. Я точно помню. На пакете была бумажка приклеена, желтая, а на ней написано: улица Новая, дом пять.

– Новая-Сосновая, – сказала Маня ему в лицо. – Где бумажка? Выбросил?

– Не помню.

– Вспоминай! Это очень важно. Это самое главное!.. Вспоминай, где бумажка!..

– Да хрен ее…

Он как будто с трудом возвращался из приятных и светлых мыслей о матери, о Евпатории и о том, что самая страшная опасность в его жизни как будто, вроде бы, может быть – тьфу-тьфу-тьфу! – миновала, не задев, просвистела рядом, как авиационная бомба, но не накрыла с головой. Мать будет жить, поедет в Завидово, а там зацветет сирень, и рано или поздно он отвезет ее к морю, и она съедет с горки!

– Вспомни, – умоляла Маня, словно от этого действительно зависело что-то. – Вспомни, Володя. Вот ты приехал в эти «Барские угодья». Где был пакет?

– На соседнем сиденье.

– Так. Ты взял его с сиденья и…

– На щитке бумажка, – вдруг громко сказал Береговой. – Точно! Спасибо тебе, Маня, напомнила. Я взял пакет, бумажку оторвал и на щиток присандалил, чтоб потом не забыть ее выбросить. Я иногда всякий мусор на пол кидаю, ну, стаканчики из-под кофе, обертки от мороженого, а потом всегда забываю выбросить. Мама говорит, что у меня не машина, а мусорный ящик. Сидишь, говорит, как в помойке!

– Бумажка на щитке в твоей машине, – повторила Маня. – А машина где?

– У ментов.

– И ты точно помнишь, что там написано: улица Новая, дом пять.

– Точно.

Тут неожиданно для всех троих распахнулась железная дверь, они вздрогнули как по команде и уставились с изумлением.

Оказывается, за несколько минут они все совершенно позабыли о том, где находятся, и к звукам перестали прислушиваться, и шептать перестали, говорили во весь голос!..

Катя отдернула руки, как будто ее застали за чем-то неприличным, и Береговой серьезно посмотрел на нее.

– Ну? Переговорили с родственницами? – спросил давешний в форме. – Эх, родственницы у тебя! Мне бы таких!

– Я вам книжку подпишу, – повторила писательница Поливанова заученную фразу. – Сейчас, еще один последний вопросик! Один-единственный.

Тот кивнул. Он был великодушен и не до конца понимал, что происходит. Задержанному дали свидание, и не с адвокатом, а с какими-то родственницами, одна из которых оказалась бабой из телевизора!.. И говорили они долго и как-то очень свободно, хотя статья парню светит – не дай бог нам таких статей ни на этом, ни на том свете!

– Какого цвета были волосы у девушки?

Оторвавшись от Екатерины Митрофановой, Береговой моргнул. Длинные темные брови дрогнули удивленно.

– Волосы, – повторила Маня. – Ты сказал, что с них капало, помнишь?.. Какого они были цвета?

– Светлые, – с трудом сообразив, сообщил Береговой. – Совершенно точно светлые. И длинные.

– Все? – осведомился конвоир. – Тогда пойдем потихоньку.

Уже ставшим привычным движением Береговой вытянул руки, и тот приладил на них наручники.

«Господи, помоги нам», – подумала Митрофанова.

«Светлые волосы и подложный адрес», – подумала Поливанова.

«Девки как на подбор, ядреные, высокие», – подумал конвоир.

«Этого ничего не может быть», – подумал Береговой.

После непродолжительной процедуры, когда им возвращали сумки и мобильные телефоны, а потом Поливанова налево и направо подписывала книги, они вышли на улицу и огляделись по сторонам.

Катя посмотрела налево, а Маня посмотрела направо. А потом наоборот.

– Где мои сигареты?

Катя пожала плечами, думая о другом.

Володя протянул руки конвоиру так, как будто делал это всегда, как будто так и надо, словно эти на самом деле имеют право надевать на него наручники, словно на какого-то бандита, уголовника!.. Длинные грязные пальцы, привыкшие к клавиатуре компьютера, к автомобильному рулю, к кружке с кофе, к ножу и вилке, но уж никак не к наручникам!.. Свитер болтался на нем, будто с чужого плеча. Он тер спину и морщился – ему было привычно больно, к боли он тоже привык за эти три дня!

И тут Митрофанова решила: мысль о том, что человек ко всему привыкает, – гнуснейшая и подлейшая по своей сути, потому как человек не должен привыкать к боли и наручникам!

Никакой человек не должен, а уж тем более Володя Береговой, улыбавшийся ей так, как никто и никогда не улыбался, и тискавший ее ладошки, будто в них для него заключалась надежда и какой-то смысл.

– Где, черт возьми, мои сигареты?! – повторила Поливанова.

– Маня, мы должны его вытащить!

– Мы этим и занимаемся, ты не заметила?

– В карманах смотрела?

– Точно, вот они!

– Как ты думаешь, мы сможем?

Поливанова прикуривала, так и эдак отворачивалась от ветра, и все у нее никак не получалось прикурить.

– Нужно с Глебовым поговорить. Это раз. Нужно, чтоб Никоненко распорядился осмотреть его машину. Это два. Если листок с адресом действительно там, где он говорит, значит…

– Что это значит?

Маня затянулась и выдохнула дым.

– Значит, кто-то зачем-то дал Береговому неправильный адрес. Кто и зачем? Алекс сказал, что если Володя со стоянки у «Алфавита» поехал сразу в редакцию к Дэну и никуда не заезжал, то это можно проверить. Кругом камеры! А Володя, на наше счастье, еще поругался с гаишником на Чистых Прудах!

– Это нам что-то дает?

– Ну конечно, дает, Катька! Пока его машина торчала поперек бульвара и возле нее скакал гаишник, в багажник уж точно невозможно было засунуть труп! А из «Дня сегодняшнего» Володя прямиком поехал в «Барские угодья»! Тьфу! – Поливанова вдруг разозлилась так, что плюнула в лужу, как беспризорник из фильма про двадцатые годы. – Слова-то, названия какие! Барская усадьба! Одни баре кругом! Пролетариев нету, все повывелись! Я последняя осталась, пролетарка Маша!..

– Да ладно, не примазывайся! Какая из тебя пролетарка Маша! Ты в доме на Покровке живешь, и квартира в пять комнат тебе от прадедушки досталась, знаменитого авиаконструктора Поливанова, про которого художественные фильмы снимали!

– Вот именно! – закричала Маня. – Вот то-то и оно, что все это художественный фильм, Катька! Инсценировка! И Володька им был нужен исключительно для подставы! Сразу! И адрес неправильный, и дом пустой, и труп на дорожке!.. Матерь Божья, как это все так запуталось, а?..

– Распутаем, – решительно сказала Катя и посмотрела на свою руку, которую только что держал Береговой.

– А я поняла, чем там воняет, – сообщила Поливанова и посмотрела на небо.

– Чем?

– Страхом. Я теперь знаю, как пахнет страх.

И они помолчали.

– Завтра нужно поехать в редакцию к Дэну, выяснить все про этот адрес. Кто его давал? Кто записывал? Если давала Лариса, значит, она как-то замешана.

– Кто такая Лариса?

– Пресс-секретарь Сергея, – объяснила Маня, потушила окурок, поискала глазами урну, не нашла и сунула его в задний карман джинсов. – Кстати, у нее длинные белые волосы.

– Господи.

– Вот именно. А я поеду подлизываться к участковому уполномоченному Анискину! На предмет осмотра машины и всякого такого. Ты сейчас домой?

Митрофанова почувствовала себя очень глупо.

– Я на фитнес, – призналась она. – Готовлюсь к весне.

– Здорово, – оценила Поливанова. – Приседаешь с утяжелением? Пятки вместе, носки врозь?

– Там тренер Анжела, – сообщила Катя скучным голосом. – Хороша, сил нет. А ноги какие! А руки! А мне короткое носить нельзя. У меня коленей нету. Сейчас ни у кого нету коленей.

– Не носи, – предложила писательница. – Ну, Бог в помощь!

– Пойдем со мной, а? Пойдем, Мань! Я тебе спортивный костюм выдам, у меня их два! Ты там что-нибудь смешное скажешь, а то я их всех боюсь как огня! И стесняюсь очень. У меня лишнего весу аж целых… двенадцать килограммов!

– А у меня сто.

– Пойдем, Мань?

Но Поливанова отрицательно помотала головой.

Если бы она согласилась, ничего дальнейшего не случилось бы и жизнь, должно быть, в очередной раз повернула бы в какую-нибудь совсем другую сторону!

Но сослагательных наклонений не бывает, это писательница Поливанова знала лучше всех!

Возле митрофановского «Купера», которым та очень гордилась, они расцеловались, и Поливанова двинула домой, где ее никто не ждал с ужином и разговорами, зато ждал компьютер с пустой открытой страницей, на которой она не могла написать ни одного слова. Маня заставляла себя об этом не думать.

Уже почти стемнело, только небо между домами было светлое, весеннее, живое, и ветви старых лип казались нарисованными тушью на акварельном фоне.

Маня кое-как втиснула машину в некое игольное ушко, по случайности оказавшееся свободным, осторожно выбралась, стараясь не задеть дверью соседний автомобиль, подслеповато полюбовалась липами и вошла в арку, на ходу доставая из портфеля ключи.

И тут вдруг что-то случилось.

Она почему-то упала плашмя прямо в лужу, и вода попала ей в рот, и она захлебнулась ею. Очки слетели, она стала шарить, чтобы их поднять, но чей-то тяжелый ботинок наступил ей на руку, очень больно. Она тоненько заскулила, стала подниматься на четвереньки, и неведомая сила рывком выдернула ее из лужи, зажала рот и нос – Маня замотала головой, – и что-то холодное уперлось ей в позвоночник.

– Не рыпайся, сучка, – это было сказано тихо и отчетливо. – Мы тебя не обидим. Давай шагай! Тащить, что ль, тебя, такую тушу!..

И она пошла, старательно переставляя ноги. В ушах у нее звенело и шуршало, как будто осыпалось стекло.

– Подъезд этот, а этаж третий. Я проверял! Ну, пошла, пошла!..

И она опять пошла.

Больше всего ее беспокоило, что эти двое в башмаках пачкают прадедушкин паркет! Паркет, который она очень любила и тщательно за ним ухаживала! Ползала с тряпкой, натирала лимонным воском, а на Пасху и на Рождество приглашался даже полотер – кажется, последний оставшийся на свете! Он был низенький, круглый, усы торчком, как у моржа. Звали его Григорий Виссарионович. Он приходил, раскладывал орудия труда – щетки длинные и узкие, щетки короткие и широкие, щетки мягкие и круглые, войлоки и суконки для наведения окончательного блеска. Ворча себе под нос, он придирчиво оглядывал сначала свои орудия и потом Манины паркеты, облачался в синий рабфаковский халат и берет с хвостиком, а потом начинал… творить!..

Григорий Виссарионович, как настоящий художник, прежде всего делал «набросок» будущей картины – он начинал со щеток, жестких и грубых, и вонючей белой мастики, похожей на клей. Он уверял хозяйку, что мастику варит сам – нынче такого товару днем с огнем не достать, а если кто хочет химией паркеты жечь, то это, конечно, дело хозяйское, но только благородные полы благородного подхода требуют. Обнаружив царапину, он страдальчески вздыхал, качал головой, снимал очки, перевязанные бечевкой, вызывал Маню на проработку. Очень строго поглядывая, он говорил, что ежели так с полом обращаться, то лучше везде линолеум настелить, и дело с концом. У Мани краснели уши – от стыда, что не уследила.

Потом он переходил к щеткам мягким и прозрачной полироли, которая воняла еще крепче. Мягкой щеткой он проходился легко, изящно, как хороший танцор на сцене, а уж завершалась работа суконками и кисточками из натуральных перьев. Полотер уверял, что только натуральное перо может придать паркету подобающий лоск и блеск.

По завершении священнодействия Маня поила его чаем. Григорий Виссарионович снимал халат и войлочные тапочки, оставался всегда в одних и тех же шерстяных носках – Маня иногда думала, что он прямо в них и родился! – аккуратно укладывал все в чемоданчик и усаживался основательно. Он пил непременно из блюдца, вприкуску и рассказывал, что на минувшей неделе его опять вызывали в Константиновский дворец в Стрельну – вот там полы так полы, есть где развернуться, одна беда, перепортить могут, никто не понимает, как такую красоту следует чистить. При этом он презрительно фыркал, крутил круглой головой и то и дело поглядывал на паркет – любовался результатами своего искусства!..

И вот теперь по этому самому паркету шаркают грязные, незнакомые, чудовищные ноги в тяжелых ботинках!..

От шока и боли в руке – наверное, там что-то сломалось, когда ботинок наступил ей на пальцы, – Маня думала только о том, как полотер станет ее ругать за то, что она… не уследила.

Один из напавших деловито запер дверь на все замки и попробовал, хорошенько ли заперта, а другой быстро обошел комнаты и вернулся.

Маня, скособочившись и держа левую руку на весу, как собака перебитую лапу, сидела на полосатой прадедушкиной оттоманке – эти двое ткнули ее на оттоманку, когда приволокли в квартиру.

– Ну, давай знакомиться, что ли! – весело сказал тот, что вернулся из обхода, и близко сунулся к Мане. Она подалась назад, стукнулась головой о стену, и он усмехнулся. – Тебя как звать-то?..

Маня смотрела в веселое чужое лицо, надвигавшееся на нее, и шевелила губами. Говорить она не могла.

– Немая, что ли?

– Да не-е! Говорливая, сам слышал. – Второй громко высморкался, поискал глазами и вытер пальцы о льняную занавесочку на двери в кабинет. – Слышь, ты! Чего молчишь?..

– Не пугай ее, Колян.

– Такая кого хочешь сама запугает! Она смелая! Смелая, а?!

В одну секунду, потеснив первого, он оказался рядом с Маней, выдохнул, молниеносно замахнулся, она отшатнулась, закрываясь руками, опять сильно стукнулась головой, но он не ударил – пошутил. И оба урода засмеялись, довольные.

У Мани по спине тек пот, попадал за ремень джинсов, и рубаха на спине вся взмокла.

– Ну чего? Хорошо сидим? Хорошо сидим, говорю!

– Не пугай ее, Колян. Толку не будет.

Тот вдруг обозлился.

– Да если бы не ты, паскуда, видал бы я суку эту в гробу! Все из-за тебя, урода!..

Маня поудобнее перехватила левую руку, которая все наливалась болью. Ей было так страшно, что она почти не могла дышать.

– Значит, так, – сказал тот, кого звали Коляном, подвигал носом, харкнул и плюнул на Манины ботинки. Она скосила глаза, чтоб не смотреть в его лицо. – Значит, заинька, ты сама нам сейчас все отдаешь, и мы уходим по-тихому. Ну а если не отдаешь!..

Он разогнулся, помахал руками в разные стороны, как бы приготовляясь делать гимнастические упражнения, по-хозяйски огляделся, ни с того ни с сего пнул Манины ноги так, что она от неожиданности завалилась на спину.

– Костыли прибери, сучка!

И зашел в кабинет.

– Что тут есть-то хоть у тебя? Добра навалом! Навалом, говорю, добра нажила!.. Небось бабло по углам несчитаное распихано! Ничего, все найдем, чего сама не отдашь! А ты ведь все отдашь, заинька?

Примерившись, он взял со стола прадедушкину лампу с молочным абажуром, дернув, вырвал из розетки перевитый шнур, деловито оглядел со всех сторон и спросил весело:

– Ну что? Об башку твою разбить, чтоб в следующий раз было неповадно? Или… – Он огляделся и шарахнул лампой о каменный подоконник.

Молочный абажур брызнул в разные стороны, но половина его почему-то уцелела на металлическом круге, и Колян засмеялся от удовольствия.

– Ну, значит, и на башку осталось!

Он опять стремительно приблизился, тот, что был рядом с Маней, посторонился, как человек, который пропускает другого в автобусе, и половиной лампы ударил Маню Поливанову по голове.

Посыпались мелкие белые стеклышки. Они сыпались Мане на пальто, и ей казалось, что они не сыплются, а текут, как ручейки.

Она почему-то не умерла на месте, даже сознания не потеряла.

Она только смотрела, как по ее темному пальто льются мелкие белые осколки. Голове стало холодно и больно.

Лампу жалко, подумала она. Как же я теперь буду работать без лампы?..

– Колян, чего ты шумишь?!

– Да не, тут стены толстые!

– Смотри, а то она говорить не сможет!..

– Заставим!

Крошки стекла попали ей на губы и, должно быть, в рот, потому что Маня закашлялась и кашляла до тех пор, пока кто-то из них не ударил ее по спине. Она ткнулась носом в колени.

– Ну, начинаем разговор, – деловито сказал Колян и присел перед ней на корточки. – Сама отдашь или как?

– Чего отдавать-то? – прокашляла Маня.

В горле жгло так, что из глаз полились слезы. Она кое-как утерла их той рукой, что еще шевелилась. Она никак не могла вспомнить, левая это или правая, а ей казалось очень важным вспомнить.

– А чего тебе в той богадельне дали! Оно все равно не твое! Отдашь, и мы уйдем. Тихо-спокойно. Не отдашь, – улыбчивый Колян потрепал ее по щеке, – я тебе кишки на шею намотаю и за них повешу, а все равно найду.

– Лучше отдай, – посоветовал второй.

Он был не такой улыбчивый, как Колян, и Мане вдруг показалось, что она его где-то видела.

– Я отдам, – хрипло пообещала Маня Поливанова, бывшая писательница Покровская. – Только я не знаю что.

– А то, сука, что тебе Серый в карман сунул!

– В какой серый карман?

Колян хлопотливо всплеснул руками и задел Маню по носу так, что из него моментально хлынула кровь.

– Ай-ай-ай, – проговорил он с сочувствием, – это что ж такое делается. Это ж надо такому быть!..

Зажал Манин нос пальцами и дернул. Маня захрипела и стала валиться на бок.

Он отпустил ее, пнул с досады и вытер руку о ее воротник.

– Да ладно те, Колян! Слышь, она по ходу не понимает.

– Так я объясняю! Я ведь объясняю, да, заинька? Где конвертик-то? Куда заныкала? Отдай дяде конвертик, будь хорошей девочкой!..

Маня хрипло и тяжело дышала.

Двое уродов переглянулись.

Колян достал с полки какую-то книгу, открыл, прочел название, старательно шевеля губами, фыркнул, закатил глаза презрительно и легонько постучал ею Маню по голове:

– Ты в богадельне книжной была? Где козлина этот чего-то тиснул? – Тут он вдруг рассвирепел. – У него в кармане стекляшек на сто лимонов, а он какое-то читалово тиснул! Шишлять собрался! – И тут он длинно выматерился и опять сплюнул. – Где хрусталики, лялька?

– Отдавай, и пойдем мы, – вступил второй. – По-тихому. Ты башку-то собери! Собери башку-то!

Вот где она его видела! В книжном магазине «Москва»! Он там что-то украл, и его поймали, а он убежал. Он тогда выволок Маню на тротуар и бросил.

Теперь бы понять, о чем они говорят.

Маня, опираясь на локти, кое-как подтянулась и села.

– Ну? Даешь раскладу?

– В книжном, – выговорила она, – вы были в книжном.

– Понесло его, козла, туда! – Колян опять всплеснул руками, Маня инстинктивно отшатнулась, и он расплылся от удовольствия. Ему нравилось ее пугать. Здоровенная кобылица, а вскидывается так потешно! – Читатель, …дь!.. Его цирики пришпилили, он хрусталики-то и сбросил! Тебе в ширман. Ему с хрусталиками никак нельзя было оставаться!

– В карман тебе сунул, – объяснил второй. – Пока ты не врубилась!

– Ну? Где сверкальцы?

Маня соображала медленно, с трудом, и пот все тек по спине, и в голове звенело на все лады, но все же соображала.

Этот самый, которого зовут Серый, когда его задержали в магазине, прикрылся Маней. Охранники ничего не успели сделать. Он выволок ее на улицу, бросил и убежал. При этом он что-то такое сунул ей в карман на тот случай, если его все же задержат, и теперь именно это они ищут.

– Ну, давай, давай, говори, лялька!.. Где балахон, в котором ты в лавке тогда была?

– Балахон, – повторила Маня. – Балахон.

Жакет, от которого вот этот самый человек, что сидит сейчас перед ней на корточках в ее собственной квартире, оторвал воротник, когда волок ее по тротуару, Маня отдала тетушке. Викуся обещала посмотреть, можно ли его спасти. Викуся вообще мастерица на все руки, а жакет Маня обожает. Очень трудно купить черный маленький жакетик на шелковой подкладке, который годился бы и в пир, и в мир, и в добрые люди!..

Если они узнают, что жакет у Викуси, они поедут к ней и убьют.

Убьют Викусю, как, должно быть, и ее, Маню.

– Козлина вонючая, – скучным голосом сказал другу Колян, рассматривая Маню. – Возись теперь с сукой из-за тебя! За книжками его понесло! Читатель! В кармане брюлики, а он читалово стырил! Говори, где брюлики! Ну?!

– Я не знаю, – забормотала Маня лихорадочно и стала отползать от него по прадедушкиной оттоманке, стараясь забиться в угол. – Я не смотрела. Я в карманы не залезала! Я клянусь вам! Честно!

– Че ты лепишь?!

– Я правду говорю! Я жакет сняла и… и в химчистку сдала! – Она на самом деле ходила в химчистку, то ли вчера, то ли позавчера, вот и придумала на ходу. – Я же упала! И хотела, чтоб его почистили! А в карманы я не заглядывала даже!..

Она опять перехватила руку, которая висела как плеть, и так, чтоб они не заметили, скрестила пальцы здоровой – на удачу.

В химчистках всегда проверяют карманы. И карманы, и подкладки.

Если бы она отнесла жакет чистить, все, что было в карманах, ей вернули бы. Если они об этом знают, значит, поймут, что она врет. Но вряд ли эти двое отдают свои вещи чистить!.. Вдруг повезет?.. Вдруг ей повезет?!

– Дура! – заорал тот, которого звали Коляном, и глаза у него налились кровью. – Какая, на хрен, химчистка!.. Что ты гонишь?..

– Не бесись, Колян. Ходила она в химчистку, это точно. Сам видел.

Колян изо всех сил пнул оттоманку, в ней что-то хрустнуло, должно быть, сломалась ножка, и книгой, которую он все еще держал в руке, опять ударил Маню изо всех сил.

Маня повалилась на бок, придавила сломанные пальцы. Боль, острая и горячая, проткнула руку сверху донизу, достала до бока, до сердца, которое, кажется, на минуту остановилось, потемнело в глазах.

И эта боль привела ее в чувство.

Нужно дышать, сказал кто-то у нее в голове, и ей почудилось, что это сказал Алекс. Нужно дышать. Вот так: раз-два, раз-два.

Она задышала и выпростала руку. Боль стала немного потише.

– И че теперь делать? – задумчиво спросил Серый. – Если камушки нашли, наверняка в ментуру стукнули.

– Убью тебя, паскуда! Все из-за тебя!

– А если б стукнули, менты бы сразу чухнулись и к ней первым делом сунулись! Может, и не нашли еще!

– Ты когда в химчистку гребаную ходила, сука?

– Ка… кажется, вчера.

– Вчера и ходила, Колян. Сам видел.

– Глаза тебе на жопу натянуть, чтоб ты чего другое видел! Где теперь хрусталики искать будем?

Серый подумал немного.

– Утром, как откроется, она пойдет и балахон заберет. Бог даст, найдутся камушки.

– Поняла, цыпочка?..

– Я поняла, – сказала Маня. – Я все сделаю.

– Ну, мы до утра у тебя перекантуемся. Приглашаешь в гости, а? Я тебя спрашиваю, в гости приглашаешь?..

В портфеле зазвонил мобильный телефон, радостно, уверенно, и никогда в жизни Маня так не радовалась обыкновенному телефонному звонку.

Пока звонит телефон и она его слышит, еще все можно изменить и поправить. Еще можно как-то спастись.

– Сиди и не рыпайся!

Замерев, все трое ждали, когда телефон перестанет звонить.

– Давай вставай, сука! Вставай и двигай в камбуз! Тоститься мы у тебя будем! Небось гостей как следует принять не умеешь, так я тебя научу!

– Кончай гвалт, Колян!

– Еще поучи меня!..

Маня села прямо, крепко взялась целой, несломанной рукой за оттоманку и свесила голову. Ее тошнило.

– Давай, пошла!..

Но встать она не могла.

Дыши, повторял кто-то у нее в голове.

Дыши вот так: раз-два, раз-два.

Телефон опять зазвонил.

– А, чтоб тебя!.. – Колян выдернул из-под оттоманки портфель и вывернул его на пол. Посыпались ручки, прокладки, зеркальце, крем для губ, записная книжка, права, ключи от машины и еще что-то, очень мирное и всегдашнее. Последним вывалился телефон.

Колян подобрал его и сунул в карман.

– Одна живешь?

Маня подняла на него глаза.

– Чего выставилась? Я спрашиваю, одна живешь?

– Одна, одна, – сказал из кухни Серый. – Я проверял.

– Вот и ладушки. Вот сегодня и тебе счастье привалило – такие гости!.. Слышь, Серый? Мы же хорошие гости?

Серый ничего не ответил, шуровал чем-то на кухне.

– Ты нас сейчас поить-кормить-ублажать будешь! Поняла? А утречком пойдем все вместе в эту твою чистку, заберем балахон, и, если, бог даст, камушки на месте, распрощаемся мы с тобой до следующих встреч. Так что не рыпайся, сучка, и все будет хорошо. Жива останешься.

Телефон опять зазвонил, и по его трелям Маня поняла, что звонит Алекс.

– Прям все тебя хотят! Нарасхват ты у нас сегодня! – фыркнул Колян и вытащил трубку. – Ну, мы для тебя сегодня самые главные, да? Остальные подождут.

Он поискал глазами, увидел вазу с тюльпанами – Маня Поливанова всегда любила тюльпаны, – подкинул в руке смолкнувший телефон, хохотнул, вывалил цветы на пол и…

– Подождите, – хрипло сказала Маня. – Не надо телефон топить.

– А чего? Тебе позвонить надо? В службу спасения?

– Это мой любовник звонит, – она закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться. – Он француз, его зовут Алекс. Он только что прилетел.

– И чего теперь? Сильно чешется у тебя? Перетерпишь!

– Он сейчас приедет, – продолжала Маня. – Мы с ним так договорились.

…Позвони еще, мысленно умоляла она. Позвони, ты же упрям, как осел! Когда я не беру трубку, ты перезваниваешь по десять раз, я же так хорошо тебя знаю! Позвони. Позвони.

Телефон в руке у Коляна зазвонил, и мужик неожиданно вздрогнул.

– Это он, – снова заговорила Маня. – Видите, там написано – Алекс.

Колян посмотрел в телефонное окошечко.

– И че мне с того?

– Он приедет, – повторила Маня и молитвенно прижала руки к груди. – Он специально прилетел ко мне на свидание. Из Франции.

Телефон все звонил.

Серый вышел из кухни и остановился неподалеку.

– Он знает, что я дома. Мы так договаривались! Вы понимаете?..

– Да че тут непонятного-то, сучка? Или ты меня пугать решила? И чем? Тем, что он сюда явится? Ну и хрен с ним! Дверь-то все равно на замке!

– У него есть ключи.

– Твою мать!.. Сука недотраханная!..

Телефон умолк.

Серый подошел, и вдвоем с Коляном они уставились на трубку.

Маня, забыв про боль в руке, сидела, вытянувшись в струнку.

…Звони, просила она. Звони еще. Ты не понимаешь, почему я не беру трубку. То есть ты уверен, что я не беру ее из-за того, что мы, кажется, поссорились – Матерь Божья, какая чепуха все эти ссоры! А я не беру ее потому, что на меня напали бандиты. Ты только звони не переставая, и, может быть, мне удастся спастись.

– Чего там, Колян?

– Какой-то Алекс наяривает. А сучка говорит, он приехать должен и шлюзы у него есть. Чего делать станем?

Телефон зазвонил.

– Вишь? Опять этот Алекс гребаный!

– Он из Франции прилетел, – продолжала Маня. Голос у нее окреп. – Да вы можете сообщения посмотреть! Там все написано! Я не вру!

Она рассчитывала на их тупость и еще на то, что просто так убивать неизвестного француза они вряд ли решатся. В конце концов, им нужны бриллианты, которые один из них сунул ей в карман, а вовсе не перестрелка или поножовщина в старом солидном доме в самом центре Москвы!.. Кроме того, им нужно, чтобы она пошла с ними в химчистку – они уверены, что жакет еще не чистили и камни по-прежнему в кармане, – значит, до утра она в любом случае должна дожить. Если у нее на глазах они убьют ее любовника, контролировать ее им будет сложно, а в химчистку она должна прийти на своих ногах.

Телефон опять смолк, и Колян стал нажимать кнопки – проверять сообщения, то есть делать то, что она ему сказала!..

Это хорошо. Это очень хорошо.

– Да там по-нашему ни одного слова нет!..

– Ну, он же француз! Он французский писатель!

У них с Алексом была такая игра – он писал ей сообщения по-французски, а она худо-бедно училась их читать.

– Слышь, Колян, если он так названивает, как пить дать заявится!..

– И че?

– Да ниче, а до утра нам пересидеть спокойно надо!.. А там посмотрим. Нам главное, сверкальцы не упустить!

– Да ты уж упустил, козлина!..

– Да пошел ты!..

Телефон зазвонил. Маня перевела дыхание.

Серый вытащил у Коляна мобильник и сунул Мане.

– Скажи ему, чтоб не приезжал. Быстро, ну!..

Неизвестно, откуда у нее взялись силы, но она замотала головой и даже оттолкнула трубку здоровой рукой. Трубку, в которой был Алекс и надежда на спасение.

– Ты совсем оборзела, сука?! – Это Колян вступил. – Делай, чего тебе говорят! Скажи ему, что тебя дома нету!..

Телефон заливался и подрагивал у него в ладони.

– Скажи, что к подруге уехала! Ну, быстро!

И другой рукой прихватил Маню за горло.

– Он не поверит, – прохрипела она, косясь на трубку. – Мы два месяца… Он все время звонит… Он точно знает, что я его жду…

Во что бы то ни стало она должна добиться, чтобы они согласились на ее условия. Как только согласятся, она победит.

Матерь Божья, святые угодники, помогите!..

– Ну, придумай чего-нибудь, вы же, сучки, умеете сквозняк пустить! Или тебе надо, чтоб мы его тут… к батарее прикрутили?!

Телефон смолк.

Колян сунул его в карман и в один шаг оказался возле Мани. Маня подалась назад. Он дышал ей в лицо перегаром и еще чем-то отвратительным, и она зажмурилась и отвернулась.

– Значит, так. Щас он опять позвонит и ты ему скажешь, чтоб не приезжал. Придумаешь, что заболела. Хворалка у тебя открылась.

– Он знает, что я здорова. Мы сегодня с ним разговаривали. – Тут она решила, что пора начинать. – Не убивайте меня! Не убивайте! И его не убивайте, я с ним через дверь поговорю, скажу, чтоб уезжал!

– Ты за кого меня принимаешь, сучка драная?! Через дверь поговорит! Да он сюда мусоров сразу вызовет! Ты этого добиваешься?! Подставить нас решила? Кина насмотрелась?

– Не-ет, – Маня затрясла головой. – Не-ет! Я боюсь, боюсь!

– Сопли подбери! Щас позвонит, скажи, чтоб не приезжал! Ну, придумай чего-нибудь!.. Вы, бабы, всегда врете! Ты че? Честная такая?! Набрехать не можешь?

– Я могу, – Маня икнула от страха, и Колян брезгливо отодвинулся. – Только не знаю как…

– Тогда пускай едет, я его встречу ласково!

– Не-ет!.. Я скажу… скажу… – Она преданно заглянула Коляну в глаза. – Я скажу, что у дяди инфаркт случился, он при смерти и я в Рязань уехала! Он же в Рязань не поедет, правда? Он же француз, он вообще не знает, где эта самая Рязань!..

Манин дядя умер несколько лет назад как раз от инфаркта, и она мысленно поблагодарила его за подсказку.

Телефон зазвонил. Колян вытащил его из кармана и сунул ей.

– Включай громкую связь! И чтоб ни одного лишнего слова, поняла? Убью.

Маня длинно всхлипнула и взяла трубку.

«Алекс» было написано в окошечке. Она на секунду прикрыла глаза.

– Только я по-французски буду говорить, – сказала она быстро, не дав им опомниться. – Он по-русски ничего, кроме «водка», не понимает!..

И нажала кнопку. Самое главное, чтоб он не успел сказать ни одного слова! Вообще ни одного.

Он и не успел.

Безбожно коверкая французские слова, она заговорила в динамик сразу очень быстро, уповая только на его сообразительность.

Он, конечно, всегда забывал документы, терял ключи, не помнил адресов, опаздывал на встречи, но соображал стремительно.

Колян с Серым придвинулись к самой трубке.

Когда Маня замолчала, Алекс выдал какую-то длинную фразу, которую она не поняла, но сделала вид, что поняла, и опять заговорила, но он перебил, и опять длинной фразой.

Эти двое сопели совсем рядом, и Мане все время хотелось оттолкнуть физиономию Серого.

Она договорила, Алекс помолчал секунду и попрощался.

Колян тут же нажал «отбой» и кинул мобильный в вазу, где раньше были тюльпаны. Вода плеснула через край, телефон булькнул и пошел ко дну.

– Вот и славненько! Развела лошару, а говорила, врать не умеет!.. Слышь, пойдем, пожрем чего-нибудь! Жрать охота, сил нет, а ночь дли-инная!.. У тебя есть пожрать?

– Есть, – сказала Маня. – Только вы мне руку сломали, я ею пошевелить не могу.

– А не в руке счастье! Ты когда с хахалем своим упражняешься, небось чем другим шевелишь!..

Тут он вдруг опять рассвирепел.

– Наши мужики тебе, стало быть, не подходят! Тебе, стало быть, иностранных подавай! А чего у них, у иностранных? Длиннее, что ли? Или толще? Я б тебе показал при случае!..

– Тихо ты, Колян!

– Да если б ты сверкалки не профукал, надрал бы я ей как следует! Всю жизнь бы помнила, как с иностранцами путаться!

– Пойдем пожрем лучше. Слышь, ты! – И он слегка пнул Маню в бок. – Иди на кухню! И чтоб я тебя видел все время.

– Серый, а у нее там компьютер! Порнуху поглядеть можно. Или в стрелялку сыграть! Пойду притащу.

И Колян, давя рассыпанные тюльпаны, ушел в кабинет, а Маня с трудом поднялась с оттоманки.

– В кухню иди, – хмуро сказал Серый. – Не трясись только! И блевать не вздумай. Мы не мокрушничаем, мы мирные. Не сдала б ты балахон в чистку, только б ты нас тут и видела!..

– Я же не знала.

– Иди, иди!..

Маня зашла в собственную кухню, где уже похозяйничал Серый – на столе были рассыпаны чай и макароны, как будто он в них что-то искал. Из холодильника повытащена еда, везде валяются куски и бумажки.

…Ну куски – ладно. Но зачем чай рассыпать?..

– Выпить есть?

Маня, приткнувшаяся на стул, подняла голову.

– Есть, но… в комнате. А в морозилке водка.

– В морозилке? – Серый фыркнул с удивлением, как будто она сказала что-то на редкость забавное, распахнул морозильник и присел перед ним на корточки. – Холодненькая, стало быть. Холодненькую мулявку уважаешь?

Маня пожала плечами.

– Тяпнешь за здоровье? – И он подкинул на ладони ледяную увесистую бутылку. – Или ты не пьешь? Не пьешь, не врешь, иностранцам даешь?

Маня баюкала свою руку.

…Анна Иосифовна сойдет с ума. Как она теперь будет писать, если рука у нее совсем не работает?!

…А если ее убьют? Анна Иосифовна не переживет. Такая потеря для издательства!..

Тут Маня вдруг улыбнулась.

…Меня не убьют. Никак нельзя, чтобы меня убили. Алекс будет огорчен, и у Анны Иосифовны потери!.. И Берегового никто не спасет, а он ни в чем не виноват.

– Хорошо живешь, – продолжал Серый. – Богато.

Он отвинтил пробку с водочного горлышка и выдрал ножом пластмассовый дозатор, через который полагалось наливать ее тонкой струйкой. Достал три стакана и налил почти до краев.

– Колян, ты где там? Давай накатим по маленькой.

Колян появился в дверях с ее, Маниным, ноутбуком в руке. Поливанова уставилась на ноутбук.

Там же… все. Вся жизнь.

Там ее романы, новые и старые, и фотографии с Камчатки, куда они в прошлом году летали с подругой Мариной Леденевой. На фотографиях горы, озера, закаты и медведи. И дневники, и письма!..

…И переписка с Алексом – на русском языке, а как же иначе!..

– Ну, за богатую жизнь!.. Чтоб у нас все, а нам за это ничего!..

Маня взяла стакан.

Водка была ледяная, и стакан замерз тоже, покрылся тонкой морозной пленкой, выскальзывал из пальцев.

Жадными длинными глотками уроды выпили водку, и Колян собрал в щепоть рассыпанный чай и зажевал им, Серый не стал.

– А ты чего? Давай-давай! Или ты только с иностранцами не брезгуешь?

Маня исподлобья посмотрела на них. Ну, хорошо же.

Она выпила водку точно так же, как они, длинными глотками, не отрываясь. И не стала закусывать.

– Здорова кобыла! – восхитился Колян.

Он сел так, чтоб Маня не могла выбраться из своего угла, вытянул ноги и пристроил на них ее ноутбук.

– Хорошо тому, кто в таких хоромах проживает! А взять меня! Я в общаге родился! Слева Зинка-мотористка с сыном дефективным, справа майор дядя Виталя. Как нажрется, так за всеми соседями давай с ножом бегать! Одного и пырнул по пьяни. Как же его звали?.. Он потом от белой горячки перекинулся, и Зинка судилась, чтоб комнату ей отдали. А дядя Виталя три года зону топтал, – Колян выловил из раскуроченной консервной банки щепоть зеленого горошка и отправил в рот. – А в подвале крысы стаями!.. Мы их ловили, бензином обливали и поджигали, так однажды чуть пожар не случился!

Серый ел молча, желваки на скулах у него ходили вверх-вниз, и двигались оттопыренные уши.

– А че? Нет больше водяры?

Маня покачала головой:

– Холодной нет.

Тут они оба заржали так, что Колян уронил ноутбук. Маня инстинктивно кинулась и подхватила. Колян пнул ее довольно сильно, но миролюбиво.

– Сиди, чего всполохнулась!.. Водка где?

– В буфете водка. – И Маня показала подбородком на буфет.

Серый поднялся и достал еще бутылку.

– А в комнате чего? Ты говорила, в комнате тоже чего-то есть!

– Там вино и виски. – Маня облизала губы. Она все время прислушивалась, в ушах сильно шумело, и очень неудобно было сидеть в пальто. Осколки разбитой лампы засыпались за шиворот, кололись и царапались там.

– Вона как! – удивился Колян. – Красиво живешь, лапуля! Водка, стало быть, тут, а вино, стало быть, там. Ну, оно и хорошо! Хорошо, что водка ближе!..

Серый опять подкинул на ладони бутылку – такая, должно быть, у него была привычка!..

Бутылка перевернулась в воздухе, сверкнула в электрическом свете, он поймал, и тут послышался какой-то тихий звук, шебуршание, двое парней повернулись – Мане показалось, что очень медленно, как в кино.

В ту же секунду в кухне оказались Алекс и Столетов, Серый упал, бутылка всхлипнула и разбилась, и Маня, вырвав у Коляна ноутбук, изо всех сил ударила его в висок металлическим краем.

Колян вытаращил глаза, стал подниматься, но не успел.

Стул из-под него вылетел, как будто сам по себе, чей-то кулак впечатался в его физиономию, он грохнулся навзничь во весь рост, растянулся посреди кухни, а сверху на нем оказался стул.

Все это произошло в одну секунду и очень тихо.

Совсем не как в кино!..

– Маня?

– Алекс, со мной все в порядке, – быстро сказала она. – Я жива, только испугалась очень.

Он двинул стул, потому что Колян на полу зашевелился. Тот затих, придавленный.

– Вылезай оттуда, – предложил ей Алекс.

– Я что-то не могу.

– Давай, давай. Вылезай.

Он потянул ее за руку, и Маня взвизгнула, в первый раз за этот вечер во весь голос.

– Что? Что?!

– Мне кажется, они мне руку сломали.

Кое-как, с трудом переступив через Коляна, она выбралась из своего угла и посмотрела Алексу в перепуганные глаза.

– Как же я теперь писать буду, а? Руку-то зачем было ломать?!

Она уткнулась в него горячим лицом и зарыдала…

Потом Маня позвонила Никоненко и сбивчиво рассказала о случившемся, и теперь по ее квартире ходили какие-то люди, громко переговаривались и топтали ее драгоценный паркет, и Маня так их любила вместе с их грязными ботинками!..

Она любила их ботинки, грубые голоса, их запах – дешевого табака, кожаных курток, улицы и незнакомых мужчин. Особенно запах!..

Никто не обращал на нее никакого внимания, и она была им за это благодарна.

До спальни, дверь в которую была закрыта, она шла целую вечность и потом еще долго и сосредоточенно открывала дверь, которая все никак не поддавалась.

Алекс подошел и толкнул перед ней дверь. Маня ему улыбнулась.

Нужно попробовать снять с себя пальто и блузку, мокрую от пота. Некоторое время, стоя посреди спальни, она раздумывала, как бы это половчее сделать одной рукой, но так и не сообразила.

Потом оказалось, что пальто с нее куда-то поехало и снялось само собой. Она удивилась, что все так легко и прекрасно получилось, повернулась и оказалась нос к носу с Алексом.

Он бросил пальто на пол и стал расстегивать пуговицы на блузке. Маня стояла смирно и смотрела, как он расстегивает. Он стал тянуть блузку, но ее кисти застряли в манжетах. Он замычал, замотал головой – волосы упали на лицо, – попытался вытащить ее руку, не смог и, дернув, оторвал пуговицы.

– Зачем ты так? – укоризненно сказала Маня. – Не надо.

Он посмотрел ей в лицо.

С нее на сегодня достаточно… разрушений, подумал он. Ей уже хватит. Разрушений, унижений, сломанных пальцев, разбитых очков и порванных блузок!..

Вторую манжету он расстегивал долго, сжав зубы, но все-таки расстегнул. Потом принялся за джинсы.

Вся ее одежда была мятой, как будто она в ней спала, влажной, дурно пахнущей, в бурых пятнах крови и мелкой стеклянной крошке.

Руки у Алекса тряслись.

– У тебя вся спина в порезах.

– А?.. Это меня лампой по голове стукнули, и стекла за шиворот посыпались. Вот с этой стороны, посмотри. Видишь? Больно.

И Маня повернула голову, чтоб он посмотрел то место, куда ее ударили. Он посмотрел.

– Нужно чем-то помазать, что ли, – злобно выговорил Алекс и повернул ее спиной к себе. – Или в травмпункт.

Маня перепугалась.

– Зачем, я не хочу в пункт!.. Я не могу, не нужно никуда!

– Ты ненормальная?! В ране наверняка осталась какая-нибудь гадость! Стекло или ржавчина с твоей лампы…

– Алекс, – заныла Маня, – давай ты просто йодом помажешь, и все дела, а? Я не могу сейчас ни в какой пункт, зачем это надо, и у меня сил никаких нет все равно…

Он не останавливал ее. Он точно знал, что ехать все равно придется – чинить ее сломанную руку. Но ей можно пока об этом не говорить.

Он стянул с нее джинсы, она покорно переступила ногами, и куда-то делся. Пока Маня соображала, куда именно он мог деться, Алекс вернулся и повел ее в ванную.

– Можешь влезть?

Ванна у Мани была старинная, с высокими бортами и на выгнутых львиных лапах. Помещалась она прямо посреди ванной комнаты, и Алекс в прежние времена, пока еще не решил стать свободным, подолгу лежал в ней и рассматривал лепнину. В Маниной ванной была еще и лепнина!..

…Если б ты не решил от нее освободиться, все было бы по-другому! Жизнь пошла бы в другую сторону. Ты на пушечный выстрел не подпустил бы к ней этих уродов, которые ломали ей пальцы и били лампой по голове!

Но ты решил освободиться и оставил ее справляться, как она умеет. Ты не мужик. Ты совершенно свободная безмозглая бабочка-капустница. Теперь лети – в любом свободно выбранном направлении!..

Держась за бортик правой рукой, охая, голая Маня Поливанова кое-как перебралась в ванну, и Алекс стал лить горячую воду ей на спину и на голову.

– Может, ты сядешь?

Она покорно села. Белые пузырящиеся струи горячей воды били ей в лицо, попадали на губы, и она пила воду, казавшуюся сладкой.

Алекс открутил крышку с первой попавшейся банки с шампунем и щедро намылил ее короткие волосы. Он мылил, стараясь, чтобы пена не попадала ей в глаза, сердце у него бухало, и он думал только о том, что бросил Маню одну, потому что ему очень нужна была свобода.

Маня, нашарив шланг, направила струю себе в лицо. Оказывается, это такое счастье – помыться. Просто сидеть в ванне и поливать себя! Эта волшебная, чудесная, удивительная вода сейчас смоет все беды и унижения, и останется прежняя Маня, которая умела писать романы и радоваться жизни.

Алекс забрал у нее душ и стал смывать пену.

– Представляешь, – пожаловалась Маня, не открывая глаз, – я не могу написать ни одного слова, давно уже!.. Я даже не могу написать «настурция»!

– Ты все можешь, – сказал он странным голосом. – И при чем тут настурция?

– Ну, просто мне нравится слово.

– Как они разрешили тебе поговорить со мной? Уговорила?

– Обманула. Сказала, что ты француз и прилетел ко мне на любовное свидание. Сказала, что у тебя есть ключи и ты вот-вот нагрянешь. Мол, ты просто так не отстанешь. Они поверили, а дальше дело техники. И спасибо, что ты так рьяно названивал!

– Пожалуйста.

– В самом деле, Алекс! Если б тебе не пришло в голову трезвонить каждые пять минут, они бы ни за что не поверили, что ты такой настырный и у нас свидание! А они поверили и велели мне сказать, чтоб ты не приезжал.

Алекс вспомнил, как она говорила с ним по телефону на своем невозможном, чудовищном французском и он поначалу ничего не понял, а потом стал понимать.

Он стал понимать, и в голове у него вдруг прояснилось, и он аккуратно положил в холодильник, перед которым стоял, свои темные очки. И захлопнул дверцу.

И его жизнь повернула совсем в другую сторону. В который раз?..

– А почему ты приехал с этим… как его? – Тут она вытерла физиономию ладошкой и открыла глаза. – Представляешь, я забыла, как его зовут!

– Его зовут Денис Столетов.

– Точно! – обрадовалась она.

– Я приехал с ним, потому что мы договорились встретиться. Я хотел кое-что у него уточнить. Мы поговорили с тобой, я положил трубку, и он позвонил в дверь.

– Лучше бы ты милицию, то есть полицию, вызвал.

– Мне некогда было вызывать полицию. Вылезай.

Маня вылезла из ванны, и он завернул ее в полотенце.

Бедная моя, думал он не переставая. Бедная моя девочка.

– А если бы ты с ними не справился?

– Маня.

– Нет, но двое мирных граждан, один писатель, а другой журналист, на двоих бандитов! А если бы они были вооружены и очень опасны?

– Маня.

– А если бы они стали в тебя стрелять?!

– Они не стали в меня стрелять. – Тут он вдруг рассердился – на нее, на себя и на жизнь, повернувшую в другую сторону! – Я знал, что их двое. Ты по телефону сказала, что заманишь их на кухню. У меня есть ключи. И я служил в армии! И Денис служил, я спросил у него по дороге.

– Что толку от вашей армии?

– От армии, может, и нет никакого толку, но мы были… готовы. А эти твои гопники – нет. Только и всего.

– Да вы, батенька, Джеймс Бонд, – радостно сказала голая Маня Поливанова, притянула Алекса к себе и обняла изо всех сил горячими мокрыми руками, левая кисть висела плетью. И поцеловала в щеку. – Спасибо тебе.

…Ничего хуже этого она не могла сказать и сделать!..

Только поблагодарить, вот так – искренне, дружески и голышом.

Нет, было еще что-то плохое, трудное, кажется, вчера, или в прошлом веке, или в прошлой жизни, она тогда тоже сказала что-то очень бодрым голосом, а потом еще потрепала его по плечу, а потом помахала рукой на прощанье, но сейчас пережить ее «спасибо» он не смог.

Он сунул ей в руки полотенце и ушел.

Он дошел до двери спальни, за которой громко разговаривали и кто-то коротко хохотнул, потом все смолкло, и опять заговорили.

…Ты снова собираешься сбежать. Конечно, это ведь самое легкое! Ты не можешь на нее смотреть, тебя выворачивает наизнанку, когда ты просто представляешь, как эти двое били ее по голове, плевали в лицо и наступали ботинками на пальцы – на ее пальцы, которые ты так хорошо знаешь, длинные, нервные, без всякого маникюра. А уж представить ты себе можешь все, что угодно, – ты же как-никак писатель! Тебя тошнит от одной мысли, что она осталась одна, без всякой надежды на спасение. Ты начинаешь шумно и коротко дышать, когда думаешь, как она боялась! Боялась, но все-таки придумала, как спастись, а ты все это время размышлял о свободе, варил кофе, скучным голосом назначал встречу Дэну, вспоминал давешний ресторан! Если бы тебе не втемяшилось в голову срочно позвонить ей и объяснить – опять что-то про свою свободу! – она бы так и сидела на кухне с уродами, которые издевались над ней, смеялись над ней и разворотили всю ее домашнюю, очень личную жизнь, даже в компьютер залезли, скоты!..

…Ты не можешь на нее смотреть, потому что соскучился по ней, как щенок, по ее телу, запаху, коже. По тайным местечкам, известным только тебе одному. И тебе стыдно за себя – ты должен жалеть ее, а ты ее хочешь!..

…Конечно, сейчас уйти – самое простое. Ты всегда так и делал: выходил, закрывал за собой дверь, и то, что оставалось у тебя за спиной, переставало существовать. Потом ты долго мусолил чувство вины, если хотелось мусолить, или переживал обиду, если хотелось переживать. В любом случае сразу за дверью для тебя начиналась свобода, а уж с чувством ли вины, нет ли – какая разница.

Так что вперед. Давай. В любом свободно выбранном направлении, как безмозглая бабочка-капустница.

– А куда Поливанову дели? – громко спросили за дверью. – А?! Нет, я вас спрашиваю, где Поливанова?!

Алекс взялся за ручку.

Сейчас он выйдет и… и объяснит всем, где Поливанова.

И оглянулся.

Маня стояла в дверях ванной, держа полотенце здоровой рукой, и щурилась по сторонам, как крот, видимо, пыталась сообразить, где ее очки. Она всегда очень смешно щурилась.

В один шаг Алекс оказался рядом, обнял ее, и прижал, и сдавил, и сунул нос в мокрые растрепанные волосы.

– Я тебя люблю.

– Не плачь, Алекс.

– Я тебя люблю.

– Ты испугался за меня.

– Я тебя люблю.

Она бросила полотенце, на которое он наступил, и обняла его, опять изо всех сил. Она даже скулила, прижимаясь к нему, так ей хотелось, чтобы не осталось ничего от сегодняшнего вечера – ни звуков, ни запахов, ни воспоминаний, чтобы все место занял он, он один, и тогда все встанет на свои места!.. Спине, за которую он держал ее, было больно, и руке, которой она пыталась его обнимать, было больно тоже, но это оказалась какая-то целебная боль, как будто физическая могла прогнать или излечить душевную.

Мане Поливановой казалось, что могла.

Она откинула голову, близоруко посмотрела и убрала волосы с его физиономии.

– Когда ты в последний раз брился?

– Не знаю.

– Я уверена, что ты теперь перестанешь бриться. Тебе некогда бриться, ты же страдаешь!..

– Я страдаю, Маня.

Он тоже смотрел на нее, близко-близко, и поцеловал в губы, и она ответила ему сразу, как отвечала всегда, и стало горячо и трудно дышать, и ледяной застывший простор у него в голове дрогнул, развалился на куски, и они посыпались, посыпались, пылающие и обжигающие, как головешки.

Разве лед может гореть и превращаться в головешки?..

– Не плачь, Алекс. Ты меня спас. Мы спаслись. – И вдруг спросила серьезно: – Это ты?..

Он кивнул.

…Это я. Это совершенно точно я, и ничего лучше этого ты не могла у меня спросить!..

Они еще постояли, обнявшись, трогая друг друга, гладя и утешая без всяких слов, а потом в дверь все-таки постучали, хоть и деликатно.

– Я сейчас! – закричала Маня Алексу в ухо очень громко, но он не отшатнулся, а только крепче прижал ее к себе. – Я уже выхожу!..

Потом он натянул на нее какие-то невероятные трусики, состоявшие из узкой полоски кружев. Где-то совсем недавно он видел точно такие же, только никак не мог вспомнить, где именно.

Он должен вспомнить еще очень много всего, не только про полоску кружев, и все это рассказать Мане.

Ему так много нужно ей рассказать!..

– Алекс, что ты уставился на меня, мне стыдно.

– Самое время.

– Нет, правда! Не смотри.

– Матерь Божья, – пробормотал Алекс Шан-Гирей. – Святые угодники. Настурция!

Она засмеялась так счастливо, так по-детски, что он опять стал ее целовать, и тут опять постучали.

Кое-как он втиснул ее в джинсы и майку с надписью «Divided we’ll stand» и, подталкивая ее вперед, распахнул дверь.

– Поливанова, овца драная, я тебе сколько раз говорил – заведи охранника?!

Маня мешковато побежала и кинулась в объятия высокого, сердитого, громогласного человека. Алекс человека не знал и не понимал, почему Маня – его Маня! – кидается на него с объятиями.

– Игоречек, – заговорила писательница, преданно тараща глаза, – я не знала, что стану подпольным курьером по переноске и хранению похищенных драгоценностей!.. Я же не могла это предвидеть, Игоречек!

– Ранена?

– Где? А, на башке-то?.. Нет, пустяки! Царапина.

Тут они оба, и Маня, и высокий человек, захохотали так, что из кухни выглянул Дэн Столетов.

– Здрасти, – поздоровался он. – Я… того. Я даже не знаю, что сказать, Маня. Вы молодец, короче!..

– Дура она, а не молодец! – гаркнул высокий. – Вечно какие-то истории! Сидела бы дома, писала свою ахинею, а ее на приключения тянет!..

Этого Алекс совсем не мог вынести.

– Я прошу прощения, – начал он, очень тщательно выговаривая слова, – меня зовут Александр Шан-Гирей.

– Здоров, – высокий сунул ему руку, и Алекс машинально пожал. Рука была широкой и холодной. – Полковник Никоненко Игорь Владимирович. Старый друг овцы нашей.

Маня покивала – да, да, старый друг!..

– Это вы злодеев приструнили? Ничего приструнили, профессионально. – Здоровенный, стриженный по уставу, как будто вырубленный из дерева Никоненко сверху посмотрел на Алекса с его кудрями, ресницами и бледными щеками, вздохнул и спросил буднично: – Служил, что ли?..

Алекс кивнул.

– В спецподразделениях?

Алекс пожал плечами.

– Он писатель, – выдвинулась Маня. – Знаменитый. Он пишет книги, а не разбивает головой кирпичи.

– Ну-ну.

– А полковник Никоненко Игорь Владимирович на самом деле участковый уполномоченный Анискин, – объяснила Маня Алексу с удовольствием. – Он как начнет на тебя с тоской смотреть, как щеку рукой подопрет, как запоет песни про свою собаку Бурана, тогда ты знай, что это он участкового уполномоченного дает!..

– Нам бы присесть для разговору, Манюнечка, жаль моя! – сказал Никоненко. – Злодеи-то тебя где утюгом пытали? На кухне? Небось там не хочешь сидеть?

Странное дело. Он говорил как-то так, что на него вовсе не хотелось обижаться, и его нарочитая грубость, наоборот, казалась спасительной: так вправляют вывихнутый сустав – резкое движение, секундная боль, а потом полное умиротворение!

– Они в кухне раскидали все. И водку пили! – Маня повела плечом. – Там неуютно сидеть.

– Да я малость… убрал уже. Погляди.

Полковник подтолкнул ее, достал телефон, коротко поговорил и следом за Маней и Алексом вошел в кухню.

Там на самом деле было прибрано, а на подоконнике сидел Дэн Столетов. Он болтал ногой и смотрел во двор. Рядом стоял широкий стакан, налитый примерно до половины, и бутылка виски. Завидев полковника и Маню, Дэн с подоконника моментально соскочил и даже попытался спрятать бутылку за спину.

– Вот это дело, – заговорил Никоненко, – вот это правильно, когда молодое поколение на дорогих напитках произрастает, а не глушит, к примеру, в подъезде самопальную водяру! Это о том свидетельствует, что наши дети живут лучше отцов, уж по крайней мере правильнее их жизнь понимают! А если в плане культурного развития взять? А?..

– Вы извините меня, – пробормотал Дэн. – Я без спросу…

– А в плане культурного развития в наш век модернизации и компьютеризации через Всемирную сеть такое количество знаний можно получить, что писателю Горькому Алексею Максимовичу, создавшему книгу «Мои университеты», оно и не снилось даже в волшебных снах! А писателю Фурманову Дмитрию Андреевичу не виделось даже в смелых видениях!..

И полковник Никоненко, очень довольный собой, взял у Дэна из-за спины бутылку и стал разливать виски в подставленные Маней стаканы.

Алекс смотрел на него во все глаза.

– Рот закрой, – негромко и необидно приказал писателю Шан-Гирею полковник Никоненко. – А ты, парень, подсуетись насчет закуски. Лимонцу там, сырку, колбаски. У нас, видишь, хозяйка парализованная. Ну, будем здоровы!.. Манюня, жаль моя, дай бог тебе здоровья на долгие, как говорится, годы вперед! Ты же, сама того не зная не ведая, та-акое дело нам раскрутила, мама не горюй!

Он от души чокнулся с Алексом и спросил у Дэна душевно:

– Не горюет мама-то?

– Чья? – не понял Дэн.

– Твоя! Твоя мама не горюет? Ведешь себя хорошо?

– Хорошо веду!

– Молодца!

Из коридора заглянул какой-то человек:

– Понятых пригласили, Игорь Владимирович.

– Ну, посидят пускай. А прокуратура там чего?

– Вещдоки изымает.

– Ну, пускай изымает. Ты дверку-то прикрой пока, прикрой, Мишаня. Оно, конечно, все свои, но мало ли чего!.. Молодое-то поколение не при погонах, а мне с потерпевшей и со свидетелями пить не положено, и правильно, что не положено! Куда это годится, ежели все начнут с потерпевшими и со свидетелями пить!

Он махнул виски и пожевал лимон, сделав бессмысленные глаза.

– Ну, значит, так. Канал этот, по которому ворованные бриллианты шли, мы который месяц выпасаем, Манюня, а выпасти никак не можем. Там схема длинная, от Якутска до Москвы мильон посредников, концов не найдешь, а ты нашла! Потянется, говорю, теперь ниточка-то, потянется!.. – Он фыркнул и покрутил головой. – Понесло, на наше счастье, дурилку этого в книжный магазин! Чтец-декламатор, так его и разэдак! Он курьер бриллиантовый, а не удержался! Книгу спер! Ну, налей еще-то по одной, чего ты смотришь, парень?

Дэн проворно разлил виски.

– А бриллианты у Викуси забрали, ваше высокоблагородие? – спросила Маня.

– Изымаем.

– Небось перепугали ее, – озабоченно выговорила Маня. – Я, конечно, позвонила, когда ты сказал, что к ней тоже сейчас приедут, но…

– Все у ней в порядке, сиди спокойно. Я объяснил там, чтоб поделикатней. Ну, за нашу счастливую жизнь в рамках модернизации экономики! – Он опять махнул и закусил лимоном. – Так что ты молодец, Манюня! И вы, мужики, тоже молодцы. Все аккуратненько сделали. Однако вот вам совет мой – когда в следующий раз соберетесь причал штурмовать, звоните мне сначала! Мало ли какая артиллерия тут у них могла быть, может, пулемет М60 или еще чего похуже. Сами бы пострадали, и овцу мою угробили! – Он посмотрел на Маню с нежностью и объяснил: – Причал, стало быть, на преступном жаргоне означает притон. Ясно вам?

– Ясно. – Это Дэн сказал, как на уроке ответил.

– Ну и хорошо. А теперь, Манюня, проси чего хочешь. Вот чего тебе в данный момент жизни не хватает для полного счастья, того и проси.

– Освободи Берегового.

– Нет.

Дэн встрепенулся и весь подался к полковнику:

– Это вы ведете Володькино дело, да?

Никоненко покосился на него.

– Володька не виноват! Я точно вам говорю, не виноват! Его кто-то по-крупному подставил, понимаете? Ну он же не кретин, чтобы убить, а потом самому приехать сдаваться, да еще с трупом! – горячился Столетов.

– Всяко бывает.

– Послушайте, товарищ полковник!..

– Дэн, называй его просто – ваше высокоблагородие! – предложила Маня.

Журналист Столетов отмахнулся:

– Он не виноват, ну говорю же! В этом разбираться надо! Во всех подробностях! И мы… мы добьемся честного и справедливого расследования, и все газеты про это напишут, и телеканалы покажут! Я уже всем позвонил, и энтэвэшникам тоже, а у них есть свой отдел журналистских расследований, и вы должны понимать, какой шум поднимется, если вмешаются журналисты!

– Кстати, – вставила Маня, – поднять шум – это как раз идея его высокоблагородия. Он мне сказал, что мы сможем выиграть время, если начнем шуметь.

Дэн как будто икнул негромко и замолчал.

– У Берегового в машине бумажка с адресом осталась, – сказала Маня. – Он говорит, на щитке прилеплена. Он бумажку с конверта содрал и на щиток прилепил. Улица в том же поселке, но не Сосновая, а Новая, так на бумажке написано, Береговой сказал. Это как раз то место, где он был и оставил журналы. Найди эту бумажку, Игорь. Узнай, чей дом по улице Новой, номер пять.

– Есть. Это можно.

– Узнай, не было ли в последнее время в том районе убийства девушки. Никаких примет не знаю, знаю только, что молодая и светловолосая. На голове рана.

– Есть.

Маня подумала немного.

– Больше ничего не могу сообразить. Я потом еще скажу, хорошо?

Полковник кивнул.

Алекс глотнул из стакана и произнес задумчиво:

– А ведь получается, что Владимир Береговой во всей этой истории вообще человек случайный. Журналы должен был везти Столетов, а не Береговой. Столетов хотя бы был знаком с Сергеем Балашовым! Сколько раз ты брал у него интервью, Дэн?

– Ну… пару раз брал. Мы на тусовках всяких встречались. Один раз даже вместе водку пили.

– То есть ты хочешь сказать, – задумчиво проговорил полковник, – что подставляли не Берегового, а Столетова, да? А Береговой чисто так, по ходу нарисовался!

Алекс кивнул:

– И в этом случае все получается логичней. Если бы труп в своем багажнике нашел Дэн, наверняка обнаружились бы и мотивы, которых сейчас нет. Еще мне бы хотелось знать, нет ли у вас чего-нибудь на помощницу Балашова Ларису… Как ее фамилия, Маня? – спросил Алекс.

– Фадеева, – подсказала та. – Да ладно, Алекс, она много лет с ним работала и очень его любила!

– Вот именно, – Алекс улыбнулся ей, и полковнику Никоненко, видавшему все на свете, понравилось, как он улыбнулся. – Собственно, только она его и любила. По крайней мере, мне так показалось. Значит, могла и убить.

– А чего у нас на нее может быть, если она под судом-следствием не состояла? Или ты тоже сериалов насмотрелся? Ох, люблю я сериалы, – оживился полковник, – вот ужином меня не корми, дай сериал поглядеть! Бывает, приеду домой, моя полковница мне разносолов разных наставит, настоек по графинчикам разольет, а я ей – нет! Ни за что! И – сериал смотреть! А та-а-ам! – Полковник схватился рукой за щеку. – А там как только подозреваемый в сортире пукнет, сразу невесть откуда появляется сотрудник с колбой и воздух собирает, а потом его на компьютере с тем воздухом сличают, который на месте преступления был зафиксирован! И по молекулам, значит, определяют, был подозреваемый на том самом месте или же это поклеп и поношение! А еще люблю, когда там, в сериале-то, один другому говорит: «Пробей по базе!» Ну, это в каждой серии обязательный номер, когда по базе пробивают! А в этой базе чего только нету! Ну вот чего душа твоя захочет! Полное собрание сочинений! Вот пробивают по базе бабку-тузиху, которая в зоопарке вахтершей последние сорок годков состоит. И все на нее есть: и когда родилась, и когда крестилась, и на ком женилась, и как карьеру делала подкупами и посулами, и как дослужилась до вахтерши, и что сынок у нее никчемный наркоман и ветеринар! Все прописано, как в Конституции Российской Федерации!

Полковник передохнул немного и знаком велел Дэну налить еще виски. Дэн проворно налил.

– А еще про тайгу люблю смотреть! Вот про тайгу особенно мне нравится, и сильно люблю я, как там злодеи золото моют, а потом под елкой зарывают, а честный милиционер обратно отрывает! А в это время супругу его, милиционера-то, непременно в публичный дом сдают! Ее уж обязательно надо сдать, как и по базе пробить, без этого сериал – не сериал!.. Вот приходит супруга, скажем, в библиотеку на работу устраиваться. И не замечает она по простоте своей душевной и чистоте ангельской, что в библиотеке этой почему-то читатели все в отдельных кабинетах, голые, а книги им девушки разносят в корсетах и колготках в дырочку, а на стенах вместо портретов писателей картинки похабные развешаны, и еще плетки и кожаные ошейники! А по коридору беспременно кого-нибудь за волосы волокут. Но супруга этого не замечает и уверена, что в библиотеке только так все и бывает устроено! А потом оказывается, – тут Никоненко округлил глаза и понизил голос, – что это не библиотека, а бордель!..

– Прекрати, ваше высокоблагородие, – попросила Маня Поливанова. – Мне смеяться больно.

– Так вот никаких таких баз данных у нас нету, – совершенно обычным тоном продолжал полковник, – и по молекулам я тебе определить ничего не могу. Чего искать-то, ты точно знаешь?

– Деньги, – сказал Алекс. – Лариса Фадеева десять лет работала с Сергеем Балашовым. Наверняка был и черный нал, и налоговые проверки, и что-нибудь в этом роде. Может, большие суммы пропадали.

– Деньги! – фыркнул полковник. – Ну, это тебе не молекулы, это мы поищем. А если ты прав и труп должны были на этого повесить, – он кивнул на Столетова, – нужно к нему на работу ехать и там аккуратненько оглядеться, что к чему.

– Это понятно, – помедлив, согласился Алекс. – Еще мне надо знать, был ли Балашов женат на своей нынешней подруге. Зовут ее Даша, фамилию я не знаю. И откуда она взялась. Если бы какие-нибудь фотографии найти, и давние и недавние.

– Я найду, – пообещал Дэн. – Это просто.

– Зачем тебе ее фотографии? – спросила Маня. – Любоваться на них станешь?

– Я хочу знать, брюнетка она или блондинка. Ну, скажем так, от природы.

В кухонную дверь опять постучали и просунулась голова:

– Игорь Владимирович!

– Иду-иду, Мишаня! И ты со мной давай, жаль моя! Я там лекаря вызвал, чтоб тебе в больницу не ехать. Он сейчас твое копытце забинтует, гипс наложит, укольчик вкатит! Хотя, по мне, лучше бы тебя к кровати привязать и не отвязывать! – Он вдруг хлопнул Алекса по плечу. – Слушай, парень! Ты или привяжи ее к кровати, или охранника найми толкового! В следующий раз костей не соберем!..

Открыв глаза, Маня Поливанова уставилась в потолок, очень высокий и очень белый. В центре лепной розетки красовалась белая люстра на цепях, и Мане показалось, что она качается.

Поливанова поморгала.

Люстра перестала качаться.

…Что со мной? Сон? Игра воображения?.. Странные видения?..

Она опять посмотрела на люстру – вроде нет, не качается. Ну и слава богу.

…Что это было?.. Какие-то бандиты, бриллианты, удар по голове, рассыпанные под ногами тюльпаны, водка залпом, а потом Алекс – почему-то с Дэном Столетовым!.. А потом еще Никоненко и врач, перевязавший ей пальцы.

Точно! Пальцы! Как же она теперь станет писать?!

Маня подняла левую руку и посмотрела на белые, твердые, замотанные бинтом растопыренные палки. Такими культяпками по клавиатуре уж точно не постучишь!..

Так, значит, все это было на самом деле! Никаких видений и игры воображения!..

Она села в постели, и в голове у нее словно заново разбилась вчерашняя прадедушкина лампа. Маня застонала тихонько.

Больно. Очень больно.

Она посидела немного и осторожно скосила глаза. Никого. В постели она одна. Но, кажется, засыпая, она прижималась к Алексу, и он пел ей песенку про лису, которая бежала лесочком.

…Бежала лесочком лиса с кузовочком. А что в кузовочке? Лесные грибочки. Грибочки-груздочки для сына, для дочки.

Маня улыбнулась. Совершенно точно, он ей пел.

Придерживая голову рукой, чтоб не отвалилась, Маня подвинулась к краю кровати и осторожно слезла. Очень хочется пить, просто ужасно.

И еще хочется… не пить, а наоборот.

Она сунула ноги в шлепанцы и зашаркала в сторону ванной. У нее на пути на полу валялись джинсы, и она долго не могла понять, как их обойти.

– Зачем ты встала?

Маня, не отпуская голову, подбородком показала на дверь. В голове что-то брякнуло и покатилось.

Алекс подошел, обнял ее и довел до места.

– Сама справишься?

– С ума сошел?

Потом она некоторое время рассматривала себя в зеркале. Ничего особенно страшного там не отражалось. Конечно, на виске заметны ссадина и синяк, уже налившийся чернотой. В середине синяка было больно и как будто мягко, она понажимала. Всякий раз, когда она нажимала, голову, словно обручем, опоясывало болью. Странно. Ничего не должно быть мягкого, там же одни кости! Под глазами круги, да и черт с ними. Просто ей понадобятся очки с темными стеклами, у нее таких полно.

Еще… Она повернулась и, сосредоточенно сопя, попыталась рассмотреть себя сзади. В голове опять стало больно и захотелось закрыть глаза. На спине мелкие порезы, довольно много. Придется какое-то время спать на животе.

…Матерь Божья, о чем я думаю?! Это все не имеет никакого значения! Меня сюда, в ванную, только что привел Алекс! Мне ничего не приснилось и не привиделось! Он меня спас, остался со мной и ночью пел про лису! Он все-таки вернулся ко мне из Парижа и пел колыбельную!

– Маня? Как ты там?

– Прекрасно, – отозвалась Поливанова хрипло, но бодро.

Это он! В самом деле он!

Она вывалилась из ванной, чуть не стукнув его по носу. Все это время он торчал под дверью, что ли?..

Она с разгону обняла его, пристроила подбородок на плечо и замерла.

– Ну что?

– Вот так бы стоять всю оставшуюся жизнь, – призналась Маня. – И хорошо. А то, – она подняла голову, – очень болит. А если потрясти…

– Не надо трясти! И приготовься, дальше будет еще хуже.

– Откуда ты знаешь?

Он взял ее за затылок и уложил обратно на плечо.

– Оттуда, что меня тоже когда-то били.

– Меня не били, – возразила Маня и улыбнулась. – Меня стукнули.

Он был в джинсах и без рубахи, и Маня, сообразив, что этим можно воспользоваться, засунула ладонь ему в штаны и погладила там, куда сумела достать.

– Маня.

– М-м-м?

– Что я должен теперь делать?

Она пожала плечами, но гладить не перестала.

Если б он знал только, как постыдно, ужасно и несовместимо с женским достоинством она по нему соскучилась!..

– Маня. Я тебя прошу.

– Ты пел песенку про лису? Или мне приснилось?

Он вздохнул и прижал ее покрепче. Может, если прижать очень крепко, она не сможет шевелиться? И перестанет его… трогать?

– Я пел тебе песенку про лису, – сказал он с отчаянием, потому что стало только хуже. Теперь она вся прижималась к нему, голая, теплая, растрепанная. Он повернул голову и поцеловал ее в висок, туда, где болело.

– Как хорошо, что ты… – она хотела сказать «вернулся» и в последний момент передумала. Все-таки она до конца не уверена, вернулся ли он, и Алекс это понял.

Он всегда понимал ее не то что с полуслова, но и вообще без всяких слов.

…Она не верит тебе, и правильно делает. Она сомневается в тебе, и так будет продолжаться еще долго, если не всегда.

Полгода назад ей бы и в голову не пришло сомневаться!

Ты сам этого хотел – свобода, свобода мерещилась тебе, какая-то неслыханная, небывалая!.. Ведь так не бывает, чтоб человек был свободен… как мустанг в степи или бабочка-капустница!

Ты же писатель! Почему ты не понял этого раньше – ну хотя бы на один день? Если б понял, она сейчас не сомневалась бы в тебе.

Он еще раз поцеловал ее в висок вполне отеческим поцелуем, погладил по голове и отстранился.

Маня смотрела на него близорукими глазами, очень серьезно.

Он прятался, отворачивался, отводил взгляд. Не нужно, чтобы она видела его таким… слабым.

– Пижаму или халат? Давай я тебе помогу.

– Ты меня с кем-то путаешь, Алекс, – сказала она грустно. – Я не ношу ни пижам, ни халатов.

Катя, громко дыша, качала железную палку, к которой тросами были привязаны толстые железные пластины, – это называлось выжимать груз. Пот тек по лбу и скатывался за ухо. Время от времени она пыталась его вытирать, но ладонь тоже была совершенно мокрой. Живот как-то на редкость некрасиво выпячивался – горой.

– И р-р-раз! – выкрикивала время от времени тренер Анжела, которая пританцовывала рядом с Митрофановой. – И два! Медленней, медленней! Работайте медленней! Приветик, Анечка! Чмоки! И тр-ри! Еще медленнее! Не забываем, что на вдохе максимальную нагрузку даем!.. И р-раз!..Терпим, терпим!

Митрофанова терпела изо всех сил.

Когда силы кончились, она села на узкой клеенчатой лавке и свесила голову. Дышать не получалось совсем, а ноги сами по себе продолжали двигаться, как бы выжимая груз.

– Ничего-ничего! – весело проговорила Анжела. – У нас еще два подхода, а потом дорожка, и на сегодня все!..

Митрофанова кивнула, не глядя на нее. А чего на нее глядеть-то? Анжела была хорошенькая, гладкая, смуглая, совершенная во всех местах, где только женщине требовалось совершенство! Она каждый день меняла свои спортивные наряды, появлялась то шортах, то в облегающих брючках, то в блестящих комбинезонах, то в купальниках, и Митрофанова тайно и страстно мечтала стать когда-нибудь такой же прекрасной и уверенной, гарцевать, высоко вздымая безупречные загорелые бедра – просто так, от избытка энергии, и чувствовать себя в купальнике не студнем, завернутым в полиэтилен, а прекрасной красавицей!..

Что-то Маня не отвечает на звонки. Вчера Митрофанова ей звонила-звонила, телефон был выключен, и сегодня с утра тоже.

Должно быть, страдает по своему Алексу Шан-Гирею и совершенно забыла думать о том, что Владимира Берегового нужно спасать.

Впрочем, в вопросах спасения кого бы то ни было Маня Поливанова, писательница Покровская, всегда была номером один. Одно слово – святая.

Перетерпев пытку на тренажере, Катя двинулась к беговой дорожке. Вернее, не сама двинулась, а ноги понесли, она даже пару раз споткнулась.

– Ну, сейчас самый простой режим, – приговаривала Анжела, накручивая таймер, – просто для релаксации.

Бежать для того, чтоб расслабиться, – вот этого Митрофанова совсем не могла понять.

Откровенно говоря, в непростом, но очень важном, а главное, модном деле, которое именовалось «здоровый образ жизни», она многого не могла понять!..

Вот например, в этом фитнес-клубе, недешевом и хорошо оборудованном всякими дьявольскими орудиями, потело, сопело и кашляло сразу несколько десятков человек. Все они переходили от одного пыточного станка к другому, и Катя точно знала, что ложится лицом вниз на ту же самую лавку, где только что лежал бледный юноша – потел, сопел и кашлял! Столь близкое, почти интимное соседство с юношей и прочими спортсменами оздоравливает или все же нет, вот чего Митрофанова никак не могда понять.

А пыль? Анжела все напирала на то, что после упражнений митрофановские легкие раскрываются и начинают потреблять воздух втрое активней, – а пыль с десятков и сотен метров ковролина в этом самом клубе кто-нибудь чистит? Или активные митрофановские легкие втрое активней потребляют химическую ковролиновую взвесь?

А раздевалки? Нет, понятное дело, на них экономят, и правильно делают, но там всего две лавки, на которых за день перебывает, должно быть, сотня задниц, – эти лавки соответствуют представлениям о гигиене и здоровом образе жизни?..

Непонятно, непонятно!..

Дорожка ехала, Митрофанова тяжело бежала, отдуваясь и смахивая со лба пот.

Ничего, ничего! Зато к весне она будет готова! Мышцы рук исправить никак не удастся, зато, может, удастся исправить живот и бока – они совсем неприличные.

Живот и бока будут исправлены, и она купит себе летнее платье, сарафан и открытые туфли! Конечно, на «среднем каблуке» – она не носит высокие – или вообще без каблука, но это все не важно. Она явится на работу в новом платье и открытых туфлях, и там, в издательстве, все упадут замертво от такой ее красоты.

Никто не упадет замертво. Никому она не нужна. Может, только Анна Иосифовна скажет восторженно: «Боже, какая ты хорошенькая, Катюша!» Для всех остальных она заместитель генерального директора, стерва и сука – ей это по должности положено! – требовательный начальник, скучнейшая баба!

И лишнего весу двенадцать килограммов.

Нет, уже одиннадцать восемьсот. Она продвигается к вожделенному похудению прямо-таки семимильными – нет, нет, двухсотграммовыми! – шагами!

– Доброе утро!

Митрофанова с трудом, контролируя себя, чтобы не упасть, повернулась.

На соседний тренажер всходил загорелый монолитный красавец в белых шортах и свободной майке. Митрофанова уже знала, что его зовут Олег и он тренируется чуть не каждый день.

Оно и видно.

– Доброе, – пропыхтела Митрофанова.

Ну и что?.. Может, она не так хороша, как Анжела, но зато сделала карьеру, да еще какую!.. Зато у нее в подчинении двести человек, и она прекрасно с ними управляется! И издательство «Алфавит» процветает – благодаря и ее усилиям тоже!

Красавец настроил свой тренажер так, что тот даже завыл от натуги, пристроил на пластмассовую рукоятку полотенце и побежал легко и красиво.

Митрофанова уставилась в пол.

…Все эти красивые, загорелые, спортивные мужчины не для тебя. У них свои женщины, такие же загорелые и красивые, им под стать. Этот человек, каким бы он ни был, не имеет к тебе отношения. Не может иметь.

Когда ее тренажер наконец-то запищал, поехал медленнее и остановился, Митрофанова с трудом слезла и поплелась в раздевалку.

– До послезавтра! – вслед ей прокричала веселая Анжела. Она приплясывала в своем ярко-бирюзовом трико рядом с ее давешним соседом, который все бежал. – Я вас жду.

– Прекрасно, – себе под нос пробормотала Митрофанова, – это просто прекрасно, что ты меня ждешь.

Красная, распаренная после душа, облаченная в деловой серый костюм, в котором ей было жарко, неловко и везде кололось, она присела на шаткий стульчик в кафетерии, где предлагалась «здоровая пища» – неотъемлемая часть «здорового образа жизни», и попросила минеральную воду со льдом.

– Льда нету, – объявила девушка за стойкой.

Она была тоже в трико, только красном, блестящие волосы собраны в хвост, во рту жвачка – на конвейере, что ли, их собирают по одной схеме?..

– Уже уходите?

Митрофанова подняла глаза.

Олег усаживался за соседний столик и улыбался ей. Митрофанова тоже улыбнулась, довольно глупо, как ей показалось.

– Да, мне на работу!

– Почему вы сегодня с утра? Вы же обычно по вечерам.

«Обычно»! Она приезжала-то сюда всего два раза, сегодня третий. Выходит, он ее заметил?..

От этой мысли Митрофанова пришла в смятение.

– Вечером никак не получается, у меня дела.

Он кивнул, потягивая из стакана какую-то странную жидкость, не иначе протеиновый коктейль.

– А я каждый день занимаюсь. Если пропускаю, чувствую себя старой развалиной, – тут он улыбнулся, как бы посмеиваясь над тем, что его можно принять за старую развалину. – А здесь побегаешь, попрыгаешь – и сразу сил больше. Для новых свершений. А?..

– Что? – Митрофанова была занята мыслями о том, что он ее заметил, и от беседы отвлеклась немного.

– Тренировки добавляют сил, – объяснил Олег, – правда?

Катя, у которой эти самые тренировки силы только отнимали, согласилась, что чистая правда.

– Где вы работаете?

– В издательстве «Алфавит». – И не удержалась: – Я заместитель генерального директора.

Он сделал изумленное лицо – просто чтоб ее порадовать.

По ней за версту было видно, что она заместитель генерального. Ошибки быть не могло. Забавная тетка, смешная такая. Впрочем, мордашка славная, свежая, и грудь – он попытался прикинуть – не меньше четвертого размера!.. Олегу нравились… грудастые.

Два-три комплимента, пригласить на кофе и непременно что-нибудь умное припасти для беседы – книгу Януса Вишневского, отлично! Только не «Одиночество в сети», это банально, а что-нибудь менее известное. «Бикини» вполне сойдет. Никаких усилий, и груди четвертого размера – он опять посмотрел – окажутся в его полном распоряжении.

Ему нравилось обводить вокруг пальца баб, которым казалось, что они умные. Это гораздо забавнее, чем иметь дур, с ними совсем скучно.

Он поднялся, она проводила его глазами – ну конечно! Все вы предсказуемые, как финал телевизионной программы. В финале всегда прогноз погоды.

– До встречи, – он улыбнулся, возле глаз собрались морщинки. – Надеюсь, еще увидимся.

Митрофанова тоже улыбнулась и допила воду.

Что такое?.. Этот красавец-мужчина пытается с ней флиртовать?! Даже несмотря на то, что видел ее на беговой дорожке – красную, лохматую, трясущуюся, как студень на тарелке?..

Моментально взбодрившись, Митрофанова подхватила баул с одеждой и полотенцем и грациозно – так ей, по крайней мере, казалось – стала пробираться к выходу.

А что? Разве она не может понравиться? Конечно, может! Нужно только сменить дурацкий безразмерный костюм, который она вечно застегивает до горла, на что-нибудь более… интересное. Конечно, бирюзовое трико ни при чем, но нужно будет поискать нечто подходящее лично ей, что подчеркнет ее индивидуальность!..

У нее же есть индивидуальность!

В прекрасном настроении – нет, все-таки «здоровый образ жизни» отличная штука! – она забралась в машину и с наслаждением послушала, как урчит мотор. В его урчании, тихом, но многообещающем, была какая-то сексуальность. Как в Олеге.

Все у нее правильно! Машина урчит, на заднем сиденье спортивная сумка, еще очень рано, а она уже едет на работу!.. И на завтрак была прохладная минеральная вода без газа, и не съедено ни одного бутерброда с колбасой или круассана! Вот это настоящая жизнь!..

В издательстве было пустынно и тихо, еще никто не явился, и Митрофанова решила, что отныне всегда будет приходить раньше всех – чтобы поработать на свободе.

Она разобрала все бумаги, посмотрела сводки, изучила макеты обложек.

Эти обложки дались ей потом и кровью! Писательница Светлана Попова – псевдоним Евдокия Валуа, – хоть и писала истории про возвышенную любовь, была дамой склочной, въедливой, мелочной и скандальной. Каждую обложку приходилось согласовывать по тридцать раз, хотя чего там согласовывать, тираж всего семь тысяч!

– Тираж не имеет никакого значения, – наставляла в таких случаях Анна Иосифовна. – Все, что выпускает наше издательство, должно быть самого лучшего качества! Если автора не устраивает обложка, значит, нужно переделать именно обложку, а не автора!

И обложку переделывали, но Попова-Валуа все равно была недовольна. А в последнее время ей взбрело в голову соревноваться с Донцовой – ну все в соответствии с классикой жанра, когда жене инженера Щукина не давала покоя дочь Вандербильда с ее мехами и бриллиантами! Попова-Валуа забрала себе в голову, что ей рукой подать до донцовских тиражей, нужно только активней налегать на рекламу. На рекламу налегли, но до тиражей решительно недотягивали. Тратить деньги впустую даже для того, чтоб утешить писательницу, не было никакого смысла, и рекламные бюджеты сократили до обычных, и Валуа теперь то и дело билась в истерике и грозилась со скандалом уйти в другое издательство.

Анна Иосифовна терпеть не могла скандалов и на днях даже намекнула Кате, что писательницу вполне можно… отпустить, лишь бы не скандалила.

Митрофанова посмотрела макеты и решила, что переделывать еще раз не имеет смысла. И впрямь можно отпустить автора!..

Постепенно в коридоре за распахнутой дверью началось движение, зазвучали голоса, загудел принтер – огромная машина, выдававшая сброшюрованные рукописи. Эта машина Кате страшно нравилась – как гудит, как пахнет!

Ей вообще очень нравилась ее работа.

Прибежал курьер, принес газеты. Митрофанова потянулась в кресле, предвкушая удовольствие от газет и кофе, подумала, не закурить ли, но вспомнила Олега и решила, что не станет. Он наверняка не курит и терпеть не может курящих женщин!.. А ей хотелось ему… нравиться. И что тут такого?

Она мечтательно нарисовала на листочке колокольчик и зайчика, улыбнулась – весна, утро и жизнь прекрасна! – прилепила листочек на монитор и потянула к себе стопку газет и журналов.

Они все были полны сообщений об убийстве Сергея Балашова – портреты, портреты в траурных рамках, фотографии машины, интервью с представителями «компетентных органов».

Солнце померкло. Весна потеряла всякий смысл.

Очень быстро она перекопала всю стопку, просматривала и бросала на пол. Фамилия Берегового не упоминалась, но было сказано, что по горячим следам убийца задержан, хвала этим самым органам с их компетентностью!.. В одном месте промелькнул «Алфавит», вроде бы, по неподтвержденным пока данным, убийца работает именно в этом издательстве.

Митрофанова застонала.

А что сейчас творится в Интернете, страшно подумать!.. Там наверняка менее осторожны, а если так, значит, причастность «Алфавита» уже обсуждается вовсю.

Катя схватилась за телефон, набрала Поливанову и, заслышав, что «аппарат абонента выключен», бросила трубку.

Немного подумав, она позвонила Алексу Шан-Гирею. Вдруг он знает, что с Поливановой? Раздались бодрые гудки, но никто не ответил.

Больше звонить было некому.

Митрофанова поднялась и стала ходить, наступая на разбросанные газеты, в которых так определенно и ясно было напечатано, что «убийца задержан».

Но Береговой не убийца!..

Полковник Никоненко сказал, что шум в прессе позволит выиграть какое-то время, но сейчас ей казалось, что это чушь, чушь!.. Шум еще больше все запутает и заставит поверить в виновность Берегового, а это неправильно, невозможно!..

Зазвонил телефон. Митрофанова втянула голову в плечи.

Анна Иосифовна? Открыла Интернет, прочитала про то, что убийца связан с «Алфавитом», и теперь при смерти и требует объяснений?..

Слава богу, звонил мобильный, а не рабочий.

– Кать, – позвал из трубки совершенно незнакомый голос, – привет, это Дэн Столетов. Слушай, я Алексу дозвониться не могу, а он меня вчера просил нарыть информацию про подругу Балашова. Так я нарыл!.. И там, знаешь, много интересного. Если он объявится, попроси его мне позвонить, ладно?

Должно быть, от неожиданности Митрофанова, заместитель генерального директора, выпалила:

– Дэн, газеты вышли.

– Я знаю, – сказал он с досадой. – Слава богу, про Володьку ничего нет.

– Зато про «Алфавит» есть!

– Да и пес с ним! Как там Маня? Ничего? Очухалась?

Митрофанова, которой казалось, что журналист Столетов, друг Владимира Берегового, с кем-то ее перепутал и разговаривает сейчас вовсе не с ней, села на первый попавшийся стул.

– Маня? – спросила она осторожно. – А что с Маней?

– А ты не знаешь? – удивился Дэн. – Слушай, это целая история, детектив можно писать! Нет, ты правда не знаешь?..

Митрофанова рассердилась.

Дэн Столетов не может иметь к Мане Поливановой никакого отношения и знать о ней тоже ничего не может и не должен! Маня, как и Шан-Гирей, да и Береговой, пожалуй, – это собственность если не лично ее, Митрофановой, то уж по крайней мере издательства «Алфавит»! Это ее, Катина, жизнь, ее территория. Чужие здесь не ходят.

– Денис, – сказала она специальным сержантским тоном, – если вам известно что-то о Марине Покровской…

– Да я тебе сейчас все расскажу, не злись, – перебил Дэн.

Рассказывал он лихо, без лишних подробностей, но как-то так, что Митрофановой стало казаться, что она все видит своими глазами – должно быть, он и впрямь хороший журналист, этот Денис Столетов!

– …Когда мы уезжали, Алекс ее чаем поил, это уж совсем ночь была! Сначала всякое следствие уехало, потом прокуратура, или наоборот, потом этот полковник!.. Ну, который речи все время произносит и притворяется дурачком, а на самом деле он…

– Профессионал и умница, – подсказала Митрофанова очень тихо, утратив все сержантские интонации. – Так Маня говорит.

– А теперь ни один телефон не отвечает! Ни у нее, ни у него.

– Я сейчас поеду к ней. Я же не знала!..

Дэн помолчал, а потом распорядился:

– Если поедешь, позвони мне оттуда. Мне с Алексом во как нужно поговорить!

И положил трубку.

Митрофанова посмотрела на смолкнувший телефон.

Происходит что-то невероятное, невозможное!.. Нет, должно быть, возможное, раз уж оно все же происходит, но еще вчера ничего такого не могло с ними случиться! Когда жизнь повернула в другую сторону и стала выписывать пируэты и выделывать кульбиты?! Когда Береговой нашел труп? Когда Маня поняла, что больше не может написать ни слова и все, что творится сейчас вокруг, – это просто сюжет ее нового романа, который она с блеском напишет? Когда Алекс вернулся из Парижа и оказалось, что вернулся какой-то другой человек, не тот, которого они знали, а Маня еще и любила?..

Оторвавшись от созерцания телефона, Митрофанова выпрямила спину и оглянулась по сторонам, словно впервые оказавшись в таком интересном месте.

Вот ее стол, заваленный бумагами, макетами, папками и книгами. Открытый ноутбук с прилепленным рисунком зайчика – символом весны и некоего легкомыслия, на которое ее потянуло нынешним утром. Вот кресло, удобное, кожаное, с высокой спинкой, как бы подтверждающей высоту положения того, кто в нем сидит. Вот кофейная машина на специальной тумбочке – и тумбочку, и машину подарила Кате Анна Иосифовна ко дню рождения, поэтому и то и другое было просто превосходным. Тумбочка работы какого-то художника по стеклу, а машина немецкая, варившая необыкновенно вкусный кофе! Окно, выходящее на Москву, – очень много крыш, сталинских домов, грязного снега, автомобилей, очень мало деревьев и неба. Вдоль светлой стены три стула. На одном из них сидел Александр Шан-Гирей, когда в первый раз пришел к ней в кабинет, и она тогда подумала, что он ненормальный. Он все время ронял то сумку, то куртку, нагибался, возился, шарил по полу, пристраивал найденное обратно на колени и ронял снова, волосы падали на лицо, и даже руки тряслись – должно быть, оттого, что он неврастеник!..

Впрочем, тогда Митрофанова еще не знала, что он неврастеник, и вообще ничего о нем не знала, и даже предположить не могла, что он – «писатель номер один» и особенная «находка»!

…Нужно уезжать, пока генеральная директриса не вызвала ее и не стала задавать вопросы. Бежать прямо сейчас, сию минуту!..

Первый раз в жизни Екатерина Митрофанова убегала с работы, как двоечник из опостылевшей школы!

Она мигом собралась, оглядела кабинет, засунула в сумку папку с бумагами от Канторовича – их следовало разобрать, и непременно сегодня, вытащила из шкафа пальто и почему-то на цыпочках побежала к двери. Вернулась, оторвала от монитора листочек с зайцем, нарисованным шариковой ручкой, смяла и выбросила в корзину.

Никто не должен знать, что Екатерина Митрофанова рисует зайцев!..

Машины Анны Иосифовны на стоянке еще не было, следовательно, воспрепятствовать побегу никто не мог. Но, выехав за шлагбаум, Митрофанова повернула не направо, как ей было нужно, а налево, во дворы, на всякий случай, чтоб уж точно не встретиться с директрисой!..

Ехала она долго. Утренний транспортный коллапс, плавно переходящий в дневной, а потом в вечерний, уже был в разгаре. Машины на всех магистралях или стояли мертво, или двигались со скоростью пять километров в час. Двигатели чадили. Небо хмурилось. Какая долгая, холодная, неулыбчивая весна в этом году!..

В новостях, помимо общемировых ужасов, еще сообщалось об ужасах отечественных. В Питере съехавший с крыши снег придавил пенсионера. В Челябинске прорвало теплоцентраль, и полгорода залито кипятком, а еще полгорода осталось без отопления. В Москве убит Сергей Балашов, знаменитый телевизионный ведущий.

Митрофанова постукивала по рулю рукой в перчатке, переключала кнопки радиостанций, заглядывала в сумку, опускала козырек и смотрелась в зеркало – в общем, делала кучу лишних движений.

Про Балашова говорили с преувеличенным сожалением. Так всегда говорят… вслед.

Оказывается, все его программы имели необыкновенный рейтинг, даже самые неудачные. Оказывается, когда-то он был лучшим корреспондентом в «Новостях», и его даже хотели за это наградить, но почему-то не наградили. Оказывается, он широко занимался благотворительностью, но об этом никто не знал. Оказывается, он собирался кого-то разоблачить, но не успел. А еще он намеревался написать серию книг о телевидении, но внезапная смерть нарушила его планы.

И так далее, и тому подобное.

И про «особый контроль» прокуратуры было сказано, и о том, что сообщество журналистов и телевизионщиков собирается обратиться к президенту с каким-то там воззванием, как будто воззвание могло что-то изменить!..

К Покровке, где жила Маня, Митрофанова уже совершенно измучилась, и от новостей, и от движения, и от беспокойства.

Дверь ей открыл Алекс.

– Что с Маней?! – заорала Катя.

Он посторонился, пропуская ее.

Она ворвалась и огляделась, как бы в поисках следов разрушений. Никаких следов и никаких разрушений.

– Алекс, где Маня?!

У него был странный вид, смущенный, что ли?..

– Я здесь, Кать!

Поливанова показалась в глубине коридора, от пола до потолка уставленного книжными полками, на фоне которых даже рослая Маня казалась маленькой и хрупкой.

Все в этой квартире было громадным – буфеты, диваны, обеденный стол человек на сорок! Даже потолки были чересчур высокими – чтобы рассмотреть лепнину, приходилось закидывать голову. Здесь когда-то жил Манин прадед, знаменитый авиаконструктор Поливанов, друживший с Сикорским и Чаплыгиным, и каким-то чудом квартира уцелела, не погибла в революциях и войнах, а досталась Мане.

Митрофанова не понимала, в чем тут дело, но эта квартира очень шла писательнице Покровской!.. Громогласная Маня в очках, джинсах и странных майках не могла бы жить ни в каком другом месте.

– Ты чего приперлась? – спросила вежливая и хорошо воспитанная писательница, приближаясь. – Я не хотела тебе говорить, так и знала, что переполошишься, как кура! Со мной все отлично!

– Я вижу, – согласилась Катя, рассматривая ее перебинтованную руку.

Она стянула с плеч пальто, хотела привычно кинуть его на полосатую оттоманку, но тут писательница с криком:

– Не-ет! – ринулась к ней и пальто отобрала.

Митрофанова несколько оторопела.

– Ты что, Маня?!

– Алекс, забери пальто.

Он подошел и забрал.

– Анне уже настучала? – осведомилась Поливанова и покосилась на оттоманку. – Доложила, что я при смерти?

«Придется все менять. Придется менять обивку и сломанные ножки. Или выбросить ее совсем, что ли?..» – подумала она.

– Никому и ничего я не докладывала! – возмутилась Катя. – Мне позвонил Столетов и рассказал, что с тобой беда. И я приехала!..

– Молодец, – непонятно похвалила Поливанова.

Ни за что она не станет выбрасывать оттоманку! Ей лет сто или сто пятьдесят, наверняка и не такое переживала! Переживет и на этот раз.

Рассматривая Поливанову, которая рассматривала оттоманку, Катя вдруг догадалась:

– Я не вовремя, что ли? – и посмотрела на Алекса. Тот кивнул. – Ну, я тогда сейчас уйду, прошу прощения, что так получилось…

– Ой, все, хватит! – перебила ее Маня с досадой. – Все в порядке, ты очень вовремя. Мы просто разговаривали… о жизни. Но мы еще успеем!

– А вдруг не успеем? – Это Алекс спросил, и они обе на него посмотрели.

У него был недовольный вид – именно недовольный, а не смущенный. Он стоял бледный, почти зеленый, под глазами чернота. Длинные волосы лезли в лицо, и он то и дело мотал головой, откидывая их.

Митрофанова вздохнула. Такой трудный человек. Трудный, странный, иногда неприятный. Влюбиться бы Мане в простого, хорошего парня, на щеках румянец, в плечах косая сажень!.. А она влюбилась… в писателя.

– Вот что, Катя, – сказал писатель, подумав. – Это очень хорошо, что вы приехали. О жизни мы, наверное, в самом деле успеем потом договорить, а сейчас отвезите меня в поселок «Барские угодья» на улицу Новую, дом номер пять. Мне самому не добраться.

– Алекс, зачем ты туда собрался?! – тут же встряла Маня. – Мы даже не знаем, кто там живет.

– Никоненко обещал узнать.

– Но ведь пока не узнал!

Он подошел к Мане, потянул за майку и поцеловал в губы. Посмотрел в лицо и ушел по коридору в прихожую.

Митрофанова с Поливановой уставились друг на друга.

– Манечка, расскажи мне, что случилось! Я ничего толком не поняла! Кто на тебя напал, зачем?! Как они оказались у тебя в квартире? Ты что, их пустила?

– С ума сошла?

– Расскажи, Манечка!

– Расскажу, – согласилась Поливанова. – Потом. Сейчас у меня сил нет. И вообще!..

Она тоже пошла по коридору, только в сторону кухни, и говорила теперь издалека. Митрофанова, помедлив, двинулась за ней.

– У меня по всем приметам непременно должен случиться посттравматический психоз! Он всегда случается! И мне понадобится специалист по стрессам из МЧС! Хочешь чаю?

– Самый лучший специалист по твоим стрессам – это я, – объявил Алекс, появляясь на пороге. – Поедемте, Катя?

– Она даже чаю не попила! – возмутилась Маня.

– Вы хотите чаю?

Митрофанова, которая хотела чаю, бутербродов, утешать Маню, слушать про Алекса и рассказывать про того мужика из спортзала, а ехать никуда не хотела, моментально сказала, что ей ничего не нужно и она готова.

Маня пожала плечами. Ей тоже не хотелось, чтобы все вот так взяли и уехали!.. Ей хотелось разговоров, утешений, на диване полежать, ручку под щечку, и чтоб Алекс сидел рядом, жалел ее и гладил по голове. Ей хотелось, чтобы он был рядом и пел ей песенку про лису – это же так важно и замечательно!..

– Позвони мне, – тусклым голосом попросила она то ли Катю, то ли Алекса.

Оба кивнули.

В машине они почти не разговаривали – Алекс думал или дремал, непонятно, а Катя слишком мало его знала, чтобы приставать с расспросами. Слишком мало знала и побаивалась.

Когда с горем пополам они выехали на Ленинградку – утренний транспортный коллапс потихоньку сменялся дневным, – Алекс вдруг спохватился, что нужен пропуск.

Он долго и бестолково искал телефон, рылся в карманах, в сумке и снова в карманах и в конце концов попросил Митрофанову позвонить ему – чтобы определить местонахождение мобильника по звуку.

Она позвонила, они стали прислушиваться. Телефон грянул из «бардачка». Алекс ничуть не смутился.

…Как такого можно любить, думала Митрофанова, косясь на него. Заботиться о нем, печалиться, отчаиваться?! Он же ненормальный!.. Как с ним можно разговаривать, если кажется, что ему все известно наперед, и он постоянно размышляет о своем, и очень быстро начинает скучать, и даже не дает себе труда скрывать это? Как можно его любить, если он толком не знает, на какой улице расположено родное издательство – а он не знает! – зато наизусть помнит Сумарокова?! Как можно с ним спать, ужинать, делить… быт, если он вообще не понимает, что такое быт?! Он кладет телефон в «бардачок» в чужой машине, потом ищет его по всем карманам, зато искусно решает всякие головоломки, не имеющие к жизни никакого отношения?!

– Какой номер у вашей машины? – спросил Алекс, не отрываясь от телефона.

Митрофанова назвала номер и потом три раза поправляла, потому что он никак не мог правильно повторить все цифры, и в конце концов сама запуталась. Невозможный, ужасный человек!

Бедная Маня.

– Лариса закажет нам пропуск, – сообщил он, когда с таким непосильным делом, как номер, было покончено. – Лариса – это помощник Сергея Балашова.

Катя кивнула.

– Я попробую зайти, а вам, наверное, лучше подождать в машине, – подумав, продолжал Алекс. – Я не знаю, что там за люди и впустят ли меня.

– А зачем мы тогда едем?

Он улыбнулся и откинул волосы с лица. Жест был очень красивым, как в кино.

– Ну, мы надеемся на лучшее.

– Дэн просил позвонить, – вдруг вспомнила Митрофанова. – Он что-то нашел про подругу Сергея Балашова. Сказал, что вы его просили!

Но звонить уже было некогда, машина медленно ползла по поселку. Вот и знакомая персона, то ли Самсон, то ли Нептун, а вот и «дамский клуб»! Несколько нянек под липами трясли и катали туда-сюда коляски с младенцами.

– Какая здесь красота, – мечтательно сказала Митрофанова. – Я имею в виду, за городом! Я всю жизнь хотела жить в собственном доме. А тут так чудесно, и ехать близко!..

Алекс кивнул. Ему стало смешно.

Маня Поливанова сказала, что общежитие и ужас. Катя Митрофанова сказала, что красота и загород.

Как интересно.

– Смотрите, вон дом пять.

«Купер», которым Митрофанова так гордилась, остановился возле затейливой литой решетки с виноградными гроздьями и чугунными оленьими мордами по обе стороны ворот. Алекс некоторое время изучал решетку, потом вздохнул и выбрался из салона.

Улица Новая была, по всей видимости, в полном соответствии с названием относительно новой, застраивалась в последнюю очередь. Участок справа обнесен строительным забором, но никакого шума стройки не слышно, а участок слева вовсе не огорожен. Кругом вывороченный многотонными грузовиками песок, разъезженные колеи, в которых стоит вода, и в глубине возвышается серая бетонная громадина, явно не достроенная и уж точно необитаемая. Позади – Алекс оглянулся, – плотно придвинувшись к границе участков, дремлет лес, мокрый, весенний, темный.

Должно быть, летом от комаров спасенья нет, подумал Алекс рассеянно.

– Ну что там? – Митрофанова стояла возле машины, и вид у нее был тревожно-любопытный.

Не ответив, он пошел к калитке, такой же затейливой, в завитушках и гроздьях чугунного литья, поискал кнопку звонка и надавил.

Кнопка безнадежно провалилась в переговорное устройство, и моментально стало понятно, что домофон не работает. Алекс нажал еще раз.

Тишина. Только в весеннем лесу ошалелым голосом кричит какая-то одинокая птаха.

Алекс толкнул калитку, которая легко поддалась, ступил на дорожку и негромко велел Митрофановой оставаться на месте.

Снег на желтой плитке давно растаял, а лужи образовались такие, что до дома придется или лезть по сугробам, или брести по щиколотку в воде. Алекс решил, что по сугробам лучше, и неловко влез на бордюр. В ботинки моментально набился снег.

…Простыну, заболею, буду лежать с грелкой и читать романы, а Маня станет за мной ухаживать, жалеть, подавать чай и молоко с медом.

…Маня не может ухаживать!.. У Мани сломаны пальцы, порезы на спине, и еще она заявила сегодня, что ее непременно должен хватить посттравматический синдром. Все наоборот. Сейчас я должен ухаживать за Маней. Пока я ходил на свидание, раздумывал о свободе и искал свое «я», Маня попала в беду. Мне даже в голову не приходило, что она тоже может попасть в беду, а она попала, оставшись совсем одна. То есть без меня.

И тут он вдруг остановился, пораженный очень простой и очень понятной мыслью. Он застыл в сугробе, не дойдя до высокого крыльца шагов десять.

Раньше – до Мани – он только и делал, что болел. Тот человек, кто был когда-то никем, у которого украли роман да еще и обвинили во всех смертных грехах – это все происходило совсем недавно! – требовал бесконечного внимания окружающих. Ему то и дело нужны были подтверждения в том, что он все еще существует. Он болел, капризничал, и разлад с окружающим миром – единственное, где он мог существовать, – казался ему совершенно естественным. Боль, неудобство, изломанность, «я тоскую, как Блок», и только так правильно и возможно. А еще он всерьез считал, что «чем хуже, тем лучше»!.. Только бездари не страдают поминутно!.. Что за жизнь без страданий? Скверно было то, что страдания приходилось выдумывать, а выдуманные тем и отличаются от настоящих, что не закаляют душу, а лишь опустошают ее, заставляют работать вхолостую, уставать, болеть!..

А потом Маня вернула его ему самому, и все изменилось. Он с трудом припомнил, когда лежал в температурном ознобе в последний раз. Просто в какой-то момент это стало ему неинтересно, потому что появилась Маня, вернувшая ему свободу.

Свободу?..

Некоторое время назад он был абсолютно уверен, что нет у него никакой свободы и он должен за нее бороться – с Маней.

Алекс потряс головой, в которой окончательно и бесповоротно перепутавшиеся свобода и несвобода переругивались друг с другом за место в его жизни, оглянулся на Митрофанову и махнул ей рукой – этот простой жест вернул его к действительности, и он полез по подтаявшим сугробам дальше к крыльцу.

Да уж. Нелегко. Нелегко.

Оступаясь и проваливаясь в снег, думая о Мане, огрызаясь на свободу с несвободой, он добрался до ступенек, потопал мокрыми ботинками и позвонил.

Почему-то он был уверен, что этот звонок не отзовется, и сильно вздрогнул, когда в глубине дома грянули переливы – очень громко. Потом все стихло и стало слышно давешнюю ошалелую птицу, и еще с крыши по-весеннему бодро и звонко капало.

Алекс нажал еще раз, точно зная, что дом необитаем. Впрочем, это было сразу понятно – вряд ли хозяева, какими бы они ни были, станут лазать к крыльцу по сугробам или брести по щиколотку в воде!.. Если бы здесь жили, снег наверняка убирали б.

Снег, подумал Алекс. Снег почти растаял, конечно, но стоит попробовать!..

Он сбежал с крыльца, шагнул в рыхлый и влажный сугроб и побрел к забору прямо по целине. За ним оставались глубокие следы, сразу же наполнявшиеся водой.

Алекс брел и смотрел себе под ноги и по сторонам, как охотничья собака, вынюхивающая куропатку.

– Алекс! – прокричала от забора Митрофанова. – Что вы делаете?! Идите по дорожке!

Алекс, не поднимая головы, махнул на нее рукой – замолчи, не до тебя сейчас.

С этой стороны участка ничего не было, он выбрался на плитку и зашлепал по талой воде обратно к крыльцу, и снова полез в сугроб, только уже с другой стороны.

Нет, совершенно точно, он ненормальный, подумала Митрофанова, наблюдая за ним. Бедная Маня!..

Нет, не может быть, чтобы ничего не осталось, подумал Алекс, и это нужно найти! Как пить дать я заболею, несмотря на все высокие материи.

Он лазал по снегу довольно долго, и Митрофановой надоели его акробатические упражнения. Она повернулась и стала смотреть на дорогу вдоль улицы Новой. Она волновалась, что приедут хозяева и застукают незнакомых людей на собственном участке! И вызовут полицию. И грянет новый скандал. Митрофанова терпеть не могла скандалов.

Как-то там Береговой в грязном свитере, словно с чужого плеча? Как его мама, к которой непременно надо будет заехать и наврать, что командировка ее сына в Анадырь затягивается! И еще спортивный костюм непременно нужен, чтобы поразить воображение загорелого красавца Олега, который только сегодня утром…

– Катя, – вдруг негромко позвал знаменитый писатель из сугроба.

Она вздрогнула, уронила сигарету и оглянулась. Теперь он стоял в снегу на коленях – Господи боже мой! – и водил носом по ноздреватой подтаявшей горке.

– У нас есть какой-нибудь пакет?

Митрофанова подбежала к калитке и распахнула ее.

– Не ходите сюда! Принесите мне пакет.

– Какой… пакет?

– Любой. Полиэтиленовый.

Катя вернулась к машине, открыла багажник и стала копаться.

Какой еще пакет, а?.. Зачем ему пакет? Где она возьмет его?!

Впрочем, пакетов оказалось сколько угодно. Аккуратная Митрофанова все свои вещи для фитнеса, будь он неладен, складывала именно в пакеты! Она вытряхнула полотенце прямо в багажник и опять побежала к калитке.

– Бросьте мне его. Не надо сюда лезть.

– Он не долетит.

Александр Шан-Гирей даже замычал негромко от раздражения.

– Слепите снежок. Суньте его в пакет. Киньте мне. Понятно?

Вот чего еще Митрофанова терпеть не могла, так это мужского шовинизма!.. Этот представитель так называемого «сильного пола» вообще не имел права ни на какое, даже самое крохотное, чувство превосходства! Он не мог запомнить три цифры, ничего не видел, даже машину не умел водить, но тем не менее давал ей указания!.. В прежней жизни, еще не повернувшей невесть в какую сторону, Митрофанова ни за что на свете не стала бы выполнять его указаний.

А теперь пришлось.

Она сделала, как ей было велено, пакет не долетел, конечно, плюхнулся неподалеку, и Алекс, чертыхнувшись, полез за ним.

Катя никогда раньше не слышала, чтобы он чертыхался!..

И любопытство, любопытство ее разбирало!..

Он, конечно, шовинист, чего она терпеть не может, и вообще ненормальный, но что он там нашел, в этом самом снегу?!

Она твердо решила, что спрашивать ни за что не станет. Не станет, и все тут, хоть бы он нашел там сокровища Трои вместе с троянским конем!

Алекс Шан-Гирей аккуратно сгребал в пакет… снег.

Она не станет спрашивать!

– Алекс, что вы там нашли?!

– Краску, – отозвался он почти весело. – Как я и предполагал.

И стал выбираться из сугроба.

– Краску? – пробормотала пораженная Митрофанова, которая была уверена, что там пистолет. – Какую краску?..

– Красную. – Он выбрался, хотел потопать ногами, чтоб вытряхнуть снег из ботинок, понял, что стоит в воде, и сунул пакет Митрофановой в прорезь между завитушками и виноградными листьями.

– Держите. – Катя приняла пакет. – Я сейчас.

Шлепая по лужам, он почти побежал к дому, но на крыльцо подниматься не стал, двинулся вдоль стены, остановился у высокого окна, примерился, взялся за подоконник, подтянулся и начал что-то внимательно изучать.

Спрыгнул и перешел к следующему окну.

Ни за что не буду спрашивать! Ну его к черту! Какую‐то краску он нашел и отдал ей «держать», как будто пуделю вручил поноску! Не буду, и все тут!

– Алекс, что вы делаете?!

Он махнул рукой и скрылся за домом.

Митрофанова с независимым видом пожала плечами.

Нет, он, конечно, знаменитый писатель, что и говорить, но странный, тяжелый, неправильный человек. Бедная Маня.

Она еще посмотрела вдоль улицы, не едет ли кто – никто не ехал, – открыла пакет и уставилась на снег.

Снег как снег, дикость какая!..

Алекса не было видно, он, видимо, прыгал на окна там, за домом, и Катя поковыряла снег пальцем.

Внутри он оказался красным – на самом деле краска! – и она вспомнила, как в детском саду воспитательница Надежда Федоровна замораживала разноцветные ледышки, а потом развешивала их на кустиках. В формочки в виде звездочек и треугольников наливали подкрашенную гуашью воду, оставляли на морозе, и утром получались волшебные штуки, сверкавшие на солнце ледяным разноцветным блеском. Маленькой Кате они очень нравились.

Она еще поковыряла снег, а потом посмотрела на палец и зачем-то его понюхала.

– Я думаю, что это или грим, или самая обыкновенная краска из баллончика, – сказал Шан-Гирей очень близко. Она чуть не выронила мешок. – Поедемте, Катя.

Алекс сильно промок, джинсы почти до ремня были темными от влаги. Кое-где на них налипли иголки и прошлогодние березовые почки, похожие на мелких жуков.

– Объясните мне, что все это значит, – ефрейторским тоном потребовала Митрофанова. – Прямо сейчас. Какой грим?! Какой баллончик?! И зачем вы скакали на окна?

– Прямо сейчас я хочу вернуться в машину. – Он попытался отряхнуть джинсы, оттянул штанины и помахал ими в разные стороны на манер циркового клоуна. – Нам нужно уезжать, пока нас здесь не… застали.

– А с этим что делать? – И она потрясла у него перед носом своей пуделиной поноской.

– У вас есть во что пакет завернуть?

Митрофанова фыркнула.

– Послушайте, Алекс, – начала она. Он все-таки вывел ее из себя! – Вы не Шерлок Холмс, а я не доктор Ватсон! У меня нет с собой ломика, стамески, потайного фонаря и двух масок из черного шелка! Я не собираюсь…

С ужасающей бесцеремонностью он открыл багажник ее обожаемого «Купера», порылся в нем – Митрофанова с разгону все продолжала говорить, – выудил полотенце, забрал у нее пакет и обернул его полотенцем.

– Так сойдет. Поехали. Самое главное, чтоб краска сохранилась, на снег наплевать. Растает, значит, растает.

Он сунул пакет на пол между сиденьями и полез на свое место.

– Как холодно, – сказал он оттуда. – Как я замерз. Поехали, Катя!..

Выбираясь из поселка, они молчали. Он возился, пытаясь как-то устроиться в своих совершенно мокрых штанах, а она злилась не на шутку.

Таким образом они миновали проходную, шлагбаум поднялся и опустился за ними, и он еще оглянулся и посмотрел назад.

– Должна быть погоня? – съязвила Митрофанова, не выдержав. – Мы будем уходить в лес?

– Вы напрасно сердитесь. Наверное, обогрев включать бессмысленно, тогда снег точно растает, а мне бы этого все-таки не хотелось. – Несмотря на мокрые штаны и на то, что у него зуб на зуб не попадал, Алекс был в превосходном настроении. – Эта краска означает, что Береговой ничего не придумал. И на подоконнике с наружной стороны явные следы крови! Я их соскреб в записную книжку.

Порывшись, он вытащил из кармана блокнот, аккуратно открыл и показал Митрофановой какие-то бурые хлопья между двумя страницами. Потом так же аккуратно закрыл и спрятал.

– Он был именно в этом доме! Именно здесь оставил журналы. Чтобы подбросить тело Балашова в машину, Берегового нужно было отвлечь – чтобы он ничего вокруг не видел и не слышал. Его отвлекала девушка, а ее сообщник тем временем вытащил тело из окна и запихнул в багажник. Не было никакого второго трупа. И этот снег с краской как раз означает, что не было!..

– Черт вас побери! Если вы сейчас сочиняете детектив…

– Я ничего не сочиняю! Я вообще не сочиняю детективов.

Детективы сочиняла Маня Поливанова, которая нынче не может написать ничего, даже слова «настурция»! Алекс прогнал эту мысль, как и те, что поразили его на дорожке, и даже топнул на Катю ногой.

– Что вы топаете? Если очень холодно, давайте все-таки отопление включим!

– Девушка отвлекала его внимание, – повторил Алекс. – Она была вполне жива и здорова, никаких ран на голове и моря крови! Она вылила на себя что-то – я думаю, театральный грим, который можно купить в любом специализированном магазине. А может, просто краску. Я думаю, точно сказать способен наш Анискин после экспертизы. С краской на голове она улеглась в лужу, дождалась, когда Владимир выйдет из дома и ринется ее спасать. Он перенес ее в дом, побежал за аптечкой, а когда вернулся, ее уже не было. Она вылезла в окно следом за своим сообщником, который точно так же, в окно, вытащил тело Сергея Балашова. На диване не осталось никаких следов, потому что, по всей видимости, он был заранее чем-то застелен. Потом покрывало сняли, и все. Чтобы следов не осталось и на дорожке, снег раскидали. Но он еще не весь растаял, и замерзшая краска теперь у нас в пакете. Вот и все.

– А почему вы решили, что не было второго трупа?

– Потому что это невозможно, – сказал Алекс нетерпеливо. – Одного уже вполне достаточно! История с девушкой с самого начала представлялась мне просто… инсценировкой. Я же сказал – Берегового нужно было отвлечь, и его отвлекли, надо признать, довольно театральным способом. Кроме того, я сразу предположил, что он говорит правду. Только правду и ничего, кроме правды.

Митрофанова покосилась на него. Он вроде бы улыбался. Влажные волосы завивались локонами, как у прелестниц на картинах Брюллова, и лицо, несмотря на разбойничью щетину, казалось просветленным, почти библейским.

– Береговому на самом деле не было никакого смысла врать, понимаете? Он не знал Балашова, у него не имелось и не могло быть никаких мотивов, и в этот дом должен был ехать не он, а его друг Столетов! Он рассказал Мане все подробно.

– Не только Мане, но и мне, – буркнула Митрофанова. Алекс не обратил на это никакого внимания. – Тогда откуда кровь на подоконнике? Если не было трупа?

– Был труп, – поправил Алекс. – Сергея Балашова. Береговой сказал, что, когда открыл багажник, первым делом увидел рану на ноге трупа.

– Да, – вспомнила Катя. – Точно.

– Мне Маня об этом рассказала. Я думаю, ногу задели, когда тащили труп в окно. Там довольно острые края. Было темно, и на это никто не обратил внимания.

– Никто – это кто?

– Девушка и ее сообщник.

– А вы уверены, что был сообщник?

Он вздохнул, довольно раздраженно.

– Она не могла одновременно лежать на дорожке, изображая жертву, и тащить в окно настоящий труп! Кроме того, Сергей Балашов, насколько мне известно, довольно высокий и крепкий человек. Для того чтобы его вытащить в окно, нужно много сил. Вряд ли девушка на это способна.

Они помолчали. Митрофанова пыталась осмыслить сказанное, Алекс мечтал снять штаны и залезть в ванну.

– Так, а куда мы едем? – спохватилась Митрофанова, когда замелькали указатели на МКАД.

– Если все так, как я думаю, – не отвечая, пробормотал Алекс, – и Береговой на самом деле ни при чем, значит, нужно ехать в «День сегодняшний». Все началось именно там. Там работает Дэн, там Береговому дали неправильный адрес, и там должен быть кто-то, связанный с Сергеем Балашовым.

– Почему?

– Этот «кто-то» знал, где живет Балашов, – об этом ведь не пишут в газетах, правда?.. Еще он знал, что дом по улице Новой, пять, пустует, и придумал, как Сергея туда заманить. Кстати, так и непонятно, на чем Балашов приехал! Его помощница сказала, что обе его машины остались в Москве. Но тем не менее он приехал, а может быть, его привезли уже мертвого. Машину, на которой его привезли или он сам приехал, охранники знали и пропустили, значит, хозяин тачки имеет какое-то отношение к «Барским угодьям». Он или местный житель, или гость. При этом он знал, что Дэн брал интервью у Сергея и что Лариса просила привезти журналы. Значит, этот «кто-то» связан и с окружением Балашова, и с редакцией и знает, что в ней происходит!..

– Алекс, куда мы едем?

– Нужно звонить Анискину, – сказал Шан-Гирей. – У вас есть его телефон?

– У Мани есть.

– Позвоните Мане и спросите. Только звоните на домашний, ее мобильный… – он запнулся. – У нее пока нет мобильного.

Митрофанова хотела было спросить, как это так – нет, но скосила на него глаза и воздержалась.

– После Анискина поедем в «День сегодняшний», – продолжал великий писатель. – Дэну я позвоню сам. И еще хорошо бы заехать куда-нибудь и купить штаны. Мои совсем мокрые.

Полковник Никоненко отнесся к мешку, завернутому в митрофановское полотенчико, более чем скептически.

– Ты бы лучше сразу тачку привез, чего мелочиться-то, – буркнул он и потряс у Алекса перед носом пакетом. Внутри булькало, а с полотенчика капала вода. Полковник брезгливо отвел руку, чтоб не попадало на ботинки. – Или бочку! И это тоже! – Он кивнул на листочки, вырванные из записной книжки, внутри которых была вроде бы кровь, а может, и ржавчина. – Куда я все это дену? На какую такую экспертизу? На вещдоки это все равно не тянет! Вещдоки изымают в присутствии понятых и прокуратуры, вещдоки сами не ходят! Ясно тебе?..

– Это не имеет никакого значения, – твердо сказал Алекс. Кажется, полковник его раздражал. А может, он просто его побаивался. – Мне важно понять, что это. Если на снегу краска, а на подоконнике кровь, значит, я прав.

– Да толку-то?! Меня эти твои экзерсисы не возбуждают и не убеждают, парень! Нет, оно похвально, конечно, что ты овце моей так помогаешь душевно…

– Она не овца и не ваша.

– Вот те раз, – бухнул полковник и сунул Алексу в руки мешок с растаявшим снегом. – Тогда подержи пока.

И взялся за телефон.

Но не тут-то было. Алекс Шан-Гирей держать мешок не стал. Поискав глазами, куда бы его приспособить, – полковник в это время тыкал в кнопки телефона и наблюдал за ним, – Алекс привесил пакет на ручку двери. Полотенце немедленно свалилось, и с пакета закапало вдвое быстрее.

– Если кто войдет, так он вообще… того, – сообщил полковник скучным голосом, – дрёпнется! И привет твоим вещдокам!

– Вы обещали помогать.

– Я помогаю, – нетерпеливо сказал Никоненко. – Але, Санек? Зайди ко мне сию минуту, надо экспертов к одному делу подключить. Только по-быстрому чтобы.

Он нажал отбой и посоветовал Алексу душевно:

– Мешок-то сними, сними!.. Ты прям как мой Буран – он чего себе в голову заберет, палкой не выбьешь! И не делай лицо, не делай! Что я Манюню овцой называю, так это у нас с детства так повелось. Ей однажды дедушка из Лондона овечку привез, игрушку, стало быть. Такая овечка, парень, любо-дорого посмотреть! И в очках. Глаза косые, кругом шерсть белая, а на носу очки! Один в один наша Маня! Я совсем здоровый был, школу заканчивал, в армию собирался, и так мне овечка понравилась!

Полковник Никоненко вдруг улыбнулся воспоминаниям, лицо стало мальчишеским, восторженным. Алексу показалось даже, что он сделал рукой такое движение, как будто погладил ту самую, привезенную из Лондона овечку своего детства.

– И пахло от нее, знаешь… по-особенному. Не как от простой игрушки. Заграницей от нее пахло. Ты молодой еще, не поймешь. Я таких игрушек в жизни не видал!.. И Маня мне ее подарила, представляешь?.. Все она поняла, хоть и мелкая совсем была! Поняла, что нравится мне овечка, а сказать-то я этого не могу, потому как взрослый амбал, и на черта сдалась мне овечка какая-то, когда я уже вовсю с девушками обжимался!.. – Никоненко вынул из пластмассового стакана карандаш и стал рисовать на бумажке. – И я так счастлив был, что Маня отдала мне овечку. Она у меня на столе стояла, а на ночь я ее на спинку дивана сажал. У меня такой диван был, со спинкой. Я засыпал и на нее смотрел.

Алекс думал, что ни черта не понимает в людях, несмотря на то что вроде бы писатель.

Полковник старательно заштриховал рисунок и продолжил:

– С тех пор и повелось – овца да овца! Так что ничего обидного в этом нету. Правда, дом в Сафонове они продали, как перестройка пришла, а у Маниного отца сердечная болезнь открылась. Так я много лет мимо их участка не ходил, кружным путем поворачивал! Не мог я там чужих людей видеть, понимаешь, парень, ну никак не мог…

Дверь распахнулась, пакет плюхнулся на пол, чавкнул, Алекс кинулся и его подхватил.

– Я же тебе сказал, сними!..

– Вызывали, Игорь Владимирович?

Полковник, в одну секунду перестав быть сентиментальным, вручил вошедшему пакет с растаявшим снегом и листочки из записной книжки, еще раз сказал, чтоб «все по-быстрому».

– Значит, в пакете должна быть краска, а там кровь. И как только результаты будут, сразу доложишь, Санек.

Никоненко смял листок с заштрихованным рисунком, бросил в корзину, подождал, пока закроется дверь, и сказал, словно продолжая начатый разговор:

– Ну, значит, дом этот в поселке «Барские угодья» по адресу улица Новая, пять, принадлежит Александру Васильевичу Затыкину, девятьсот семидесятого года рождения, разведенному. По данному адресу Александр Васильевич постоянно не проживает, потому как имеет еще один дом в поселке «Мономах» по Рижской дороге, а также квартиру в Москве по адресу… Адрес зачитывать?

– Кто такой Александр Васильевич Затыкин?!

– Как кто?! Говорю ж тебе, Затыкин Александр Васильевич!

Алекс глубоко вздохнул и сосчитал до трех, больше не получилось.

– Кто этот человек? Депутат? Директор мясокомбината?

– Не, не, не, – быстро сказал Никоненко. – Не попал. Это всенародно любимый певец эстрады.

Алекс помолчал, а потом спросил равнодушно:

– Вы… смеетесь надо мной?

– Ни боже мой! – вскричал Никоненко так, что стало понятно: именно смеется. – Как можно?! Чистую правду говорю тебе. То есть всенародно любим он не как Затыкин, а под фамилией Романов. Псевдоним у него такой, сценический. Навроде как у тебя. Ты ведь у нас тоже… не того, не под своей фамилией перед народом предстаешь!

– Постойте, – попросил Алекс, взял себя за волосы и потянул. – То есть это дом Александра Романова?!

– О чем я и толкую тебе, дорогой ты мой.

Алекс Шан-Гирей плохо разбирался в звездах эстрады, можно сказать, почти совсем не разбирался, но Александра Романова знал. Его все знали!..

Он вознесся на «эстрадный олимп», как принято было писать в журналах, в «лихие девяностые» – Алекс ненавидел подобного рода выражения! – и с тех пор пребывал на самой его вершине. В отличие от других звезд, калибром помельче, Романов не спился, не скурился и не пропал, исполнив один грандиозный хит всех времен и народов. Ему удивительным образом удавалось сочетать мужественный облик – короткая стрижка, рваные джинсы, белые рубахи и кожаные пиджаки, куда ж без них! – с некоторой приятной во всех отношениях сентиментальностью, от которой девчонки-подростки и взрослые тетеньки-бухгалтерши на его концертах сходили с ума, выскакивали в проходы, рвались на сцену, кидали букеты, записки и лифчики. Без его участия не обходился ни один по-настоящему «статусный» «звездный» концерт. Он был высок, строен, широкоплеч и белозуб, и гитара в сильных загорелых руках выглядела игрушечной, но, если так можно выразиться, струны этой самой гитары резонировали наилучшим образом со струнами практически любой женской души.

Он никогда не был замечен ни в чем… предосудительном. Таком, что могло бы отвратить от него восторженных поклонниц и даже поклонников. Он не был запойным, не кололся, не дрался с охранниками в барах и официантами в ресторанах, не скандалил с гаишниками на дорогах, не бросал жен с младенцами, не сдавал мать в психушку, а отца в дом престарелых.

Все шоу с его участием имели шумный, настоящий успех!.. Он был самым ловким под куполом цирка, самым благородным на необитаемом острове, где прочие участники в голодном остервенении ловили скорпионов и гусениц и поедали их на глазах у изумленных, но сытых операторов с камерами, самым элегантным на катке, и все до одной партнерши с удовольствием вверяли себя его сильным рукам!.. Сама Алла отзывалась о нем благосклонно, а прочие эстрадные «мастодонты» утверждали, что вот образец настоящего артиста и служения!..

Алекс Шан-Гирей еще раз потянул себя за волосы и неловко сел на первый попавшийся стул возле двери никоненковского кабинета.

– Так что дело совсем плохо, парень. – Полковник с сожалением посмотрел в пустую кружку, стоявшую на столе, зачем-то дунул в нее, зажмурился и вытащил из пачки сигарету. – Дружбана этого вашего, Берегового, вообще хрен знает куда вынесло, соображаешь? Если этот Затыкин тут хоть одним боком замешан, сидеть дружбану пожизненно! А выходит такое дело, что он замешан, потому как дом-то его!..

Он полез в стол, морщась от сигаретного дыма, вытащил из ящика прозрачный конвертик и помахал у себя перед носом.

– Это та самая бумажка с адресом, про которую Манюня толковала. Нашли мы ее именно там, где и было сказано – в машине сидельца нашего, на щитке. И адрес – видишь? – такой и указан: улица Новая, дом пять. Не врал сиделец-то. – Полковник подумал секунду и добавил неохотно: – И почерк не его, мы проверили. Ну, в том смысле, что не он сам эту писульку написал.

– А чей почерк? – глупо спросил Алекс, и Никоненко пожал плечами. – Но если Балашова застрелили в этом доме, значит, Романов как-то причастен…

– Ты даже не начинай! – прикрикнул Никоненко и легонько хлопнул ладонью по столу. – Ты мне сейчас никаких песен не запевай, чтобы я ордер на обыск добыл и стал в том доме следы преступления искать, понял? Это невозможно! И точка. С Романовым президент за ручку здоровается, так что никакой обыск не проканает.

– Мне надо подумать.

– Думай.

Алекс закрыл глаза, откинулся на спинку утлого стула и покачался туда-сюда. Никоненко смотрел на него с насмешливой настороженностью.

– А штаны-то где так вымочил?

– А?

– Говорю, купался ты, что ли?!

– Нет.

Воцарилось молчание.

Полковник курил и думал о том, что вот этому бледному, патлатому, странному повезло до чрезвычайности. За что-то его полюбила Маня Поливанова, а полковник был совершенно уверен, что жизнь любого мужика почти целиком и полностью зависит от бабы, которая рядом. Еще он был уверен, что каждый в жизни получает по заслугам, никаких случайностей не бывает, и прикидывал, за какие такие заслуги этот человек мог получить Маню. Должно быть, не совсем бестолочь!..

…А в случае чего, ежели плохо себя вести будет, мы его на путь добродетели в два счета направим. Башку открутим, мозги прочистим и на место приставим!

Полковник Никоненко привык все трудные жизненные вопросы решать одним махом, за что ему то и дело попадало от полковницы, в которую был он влюблен лет десять с хвостиком!..

Вот интересно, а ему, Никоненке, за что его полковница досталась?..

Алекс открыл глаза, очень светлые и совершенно бессмысленные, как показалось полковнику, и спросил:

– Романов женат?

– Был дважды в далеком голоштанном детстве. Где-то имеется взрослая дочь.

– Но ведь он с кем-то наверняка живет.

– Наверняка, и даже, скорее всего, так оно и есть, – ответил Никоненко и со всем возможным сарказмом раздавил в пепельнице сигарету, – только это, мил человек, не ко мне! Я ж тебе про базы данных все рассказывал! У меня записано, кто такой, где прописан, когда женился-развелся, и еще правонарушения какие совершал. Затыкин Александр Васильевич однажды переезд железнодорожный под закрывающийся шлагбаум переехал, за что и был соответствующим образом наказан в административном порядке посредством штрафа, взысканного через суд. С кем живет, где тусуется, каких баб имеет, а может, мужиков, – это все не ко мне. – Он вдруг рассердился и добавил: – Вот когда сценарий для телевизора будешь писать, ты это учти и глупостей всяких не придумывай, договорились? А то напридумывают, смотреть тошно!..

И они опять замолчали. Алекс закрыл глаза.

– Ты вот что, – сказал наконец Никоненко. – Ты бы у журналюг поспрошал. Особенно у тех, которые из желтой прессы. Они-то как раз наверняка в курсе, у них базы данных вовсе другие. Но в голове держи все время, что, если тут Романов замешан, Берегового закроют по полной.

– Да, – согласился Алекс. – Буду держать.

Он неловко поднялся, уронил телефон и полез под стул доставать.

– Штаны бы переодел.

Алекс вытащил телефон и кивнул.

– Как там Маня?

– Когда я уезжал, была ничего. Но дальше будет хуже.

– Да знаю я! – Никоненко махнул рукой. – Ты смотри… поаккуратней, Алекс. – Первый раз он назвал его по имени. – Мане нелегко придется, и Береговому тоже. Не знаешь, у него мать-отец есть? Жена-дети?

– Мать в больнице.

Полковник задумчиво выругался.

– Ладно, я посмотрю там, чего еще можно сделать. Как только эксперты раскачаются, сообщу.

Алекс взглянул на него, но, кажется, не увидел и не услышал.

…А может, чего и надумает, вдруг решил полковник. Кто его знает! На бестолкового не похож и вон как старается ради чужого парнишки! Опять же, Маню у злодеев отбил. Может, и надумает, а мы поможем, как можем, хотя дело… кислое совсем. Ох, кислое дело!..

Алекс вышел из неприметного серого здания на какую-то другую улицу и некоторое время бродил вокруг, пытаясь в сутолоке и свалке из машин и людей отыскать митрофановский «Купер». Это оказалось бы совсем непосильной задачей, если бы Митрофанова в конце концов его не окликнула:

– Алекс! Что вы там мечетесь?

– У вас телефон работает?

– Да, а что?

– Мне срочно нужно позвонить, а мой вымок.

Катя пожала плечами и подала ему телефон – невозможный, ужасный человек!..

Алекс с опаской покосился на незнакомый аппарат – какая-то блестящая штуковина болталась сбоку, вот уж не похоже на деловую во всех отношениях Екатерину Митрофанову! Нет, все же он очень плохо разбирается в людях!

И попросил:

– Наберите Столетова.

Митрофанова опять пожала плечами, потыкала в кнопки и сунула телефон ему.

Вокруг шумела весенняя московская улица, солнце брызгало в глаза, кувыркалось в роскошных витринах и автомобильных зеркалах. Алекс подумал, что хорошо бы очки надеть, а потом вспомнил, что они остались в холодильнике.

…Позвонила Маня Поливанова и на своем чудовищном, ужасающем французском языке стала говорить ему, что попала в беду, и он положил очки в холодильник. И аккуратно прикрыл дверцу.

– Дэн, это Алекс Шан-Гирей.

– Слушай, ну чего так долго-то?! Я полдня твоего звонка жду. Значит, смотри…

– Нет, – перебил Алекс, щурясь. Глаза слезились. – Ты можешь сейчас приехать… как эта улица называется?..

Митрофанова фыркнула и покрутила головой с возмущением:

– Петровка.

– На Петровку можешь приехать?

– Тридцать восемь?

Алекс удивился:

– Почему тридцать восемь?

– Тебя в тюрьму, что ль, посадили?

Но Алексу некогда было разбираться, что такое Петровка, тридцать восемь, – он не знал, честно!

– Приезжай, здесь есть какое-то кафе. Нам нужно поговорить.

– На Петровке этих кафе до мамы! Ты с Митрофановой? Приложи ее к трубе!

Пока они разговаривали, Алекс рассеянно озирался вокруг.

…Какое отношение Александр Романов мог иметь к Сергею Балашову? Нет, вероятнее всего, они были знакомы, это можно даже не проверять – все люди этого круга так или иначе знакомы друг с другом!.. Но поверить в то, что Романов, «кумир миллионов», как писала о нем все та же желтая пресса, мог убить Балашова, да еще в собственном доме, никак не получается. Нужно, по всей видимости, искать какие-то мотивы, только вот что это могут быть за мотивы? Старинная вражда? Диалектические противоречия на почве эстрады? Славу не поделили?

Да нет, все это чушь, чушь!..

Такая же чушь, как и вся инсценировка с Береговым!

И девушка! В преступлении замешана девушка с длинными белыми волосами – совершенно точно. И это пока единственное, на что можно опираться. Только вот как именно на это опираться?..

Алекс не знал.

– Он сейчас приедет, – проинформировала Митрофанова. – Маня звонила, спрашивала, как у нас дела. Я ей рассказала про краску и про подоконник.

Алекс кивнул. Он ее не слушал.

– А Никоненко что?

– М-м?..

…Если девушка была, а это можно считать доказанным, значит, нужно по очереди проверять всех блондинок из окружения Балашова, а их много. Лариса Фадеева – номер первый. Она любила Сергея, была ему предана, и как раз на почве любви и преданности совершается множество самых страшных преступлений. И мотивов существует множество, и они всем известны – «не доставайся же ты никому» и «от любви до ненависти» самые распространенные.

Алекс поморгал глазами, которые все слезились.

Митрофанова, очень сердитая, сопела у него за плечом, а прямо перед носом он увидел витрину с какими-то шмотками.

Тут он сообразил: это как раз то, что ему нужно.

– Давайте зайдем, – попросил он. – Я бы себе штаны купил.

И стал подниматься на крылечко.

– Вы с ума сошли, – зашипела Митрофанова и дернула его за руку. – Здесь нельзя ничего покупать!

– Почему? Или эти вещи не продаются?

– Продаются, но за миллион! Вы что? Разве можно покупать что-то в бутике на Петровке?!

– Тридцать восемь? – вдруг вспомнил Алекс.

– Типун вам на язык!

Она все тянула его за руку, но они уже входили в светлое, уютное и донельзя богатое помещение, с зеркалами и деревянными панелями, с небольшими стопками очень респектабельных в своей немногочисленности вещей, разложенных на полированных полках.

В магазине, кроме продавцов, не было ни одного человека.

– Алекс, пойдемте отсюда!

– Могу ли я чем-нибудь вам помочь?

Лучезарный юноша, похожий на картинку из журнала «GQ», с необыкновенным пробором в необыкновенных волосах и в необыкновенных мокасинах на необыкновенных ногах, приблизился и засиял еще лучезарней. У Митрофановой от неловкости зачесалась спина под пиджаком.

– Спасибо вам большое, – заговорила она, стараясь не глядеть на юношу, – мы просто так зашли. Посмотреть.

– Мне нужны какие-нибудь джинсы, – сказал Алекс Шан-Гирей совершенно спокойно. Никакой неловкости и суеты! – И ботинки. Ну, и носки, наверное.

– Конечно! – вскричал юноша. – Какой у вас размер?

Алекс пожал плечами.

– Понятно. Сейчас я все принесу. Джинсы классические или зауженные? И, может быть, еще померяете свитер? Только что пришла новая коллекция свитеров и футболок, хит продаж этой весны!

– Хит? – переспросил Алекс как-то так, что юноша, заблистав еще сильнее, поспешил убраться.

– Алекс, что вы делаете?! – Митрофанова вытерла вспотевший лоб и мельком глянула в одно из зеркал. Она чувствовала себя в этом магазине, как в спортзале в присутствии Анжелы – неуместной, толстой, плохо одетой, «не соответствующей», несмотря на все свои «достижения», все же она была начальником – начальницей! – зарабатывала хорошо и могла многое себе позволить. Но в таких местах на нее всегда нападал ступор.

– Покупаю штаны. А что такое?

– Я же вам сказала, здесь никто ничего не покупает! Только жены олигархов для любовников! Давайте лучше уйдем, а? Доедем до любого универмага и там все купим! Ну, я вас довезу!

– Мы не поедем в универмаг, потому что мы на Петровке должны встретиться с Дэном Столетовым, – напомнил Алекс. – А что вас так взволновало, Катя? Я вполне платежеспособен.

Не могла же она ему сказать, что, с ее точки зрения, покупать обычные вещи втридорога только потому, что продаются они на Петровке, глупо и унизительно, кроме того, нужно еще и уметь покупать в таких магазинах, и правильно держаться, и говорить правильные слова, и вести себя как подобает хозяину жизни, а не чокнутому писателю!..

Однако чокнутый писатель – странное дело! – держался просто превосходно.

Из кучи принесенных джинсов он вытянул наугад две пары, подцепил с широкой полки какую-то майку – не иначе, хит продаж этой весны! – велел принести ботинки, а также носки и скрылся за раздвижной матовой дверью примерочной.

Митрофанова осталась одна.

– Может быть, кофе?

Она хмуро оглянулась через плечо.

Еще один юноша, не менее, а может, и чуть более великолепный, чем предыдущий, материализовался из окружающего великолепия и теперь смотрел на нее с выражением полной готовности на загорелой ухоженной физиономии.

Ради Митрофановой он был готов на все.

– Нет, нет, спасибо.

– Минеральной воды?

Митрофанова улыбнулась старательно и любезно.

– Да, если можно.

– Лед? Лимон?

Мимо промчался первый юноша, волоча башню из обувных коробок. Коробок было так много, что ему приходилось балансировать, чтобы удержать равновесие.

Катя была уверена, что китайские церемонии с выбором и примеркой вещей в этом магазине займут много часов и завершатся полным провалом, как только писатель увидит ценники, и очень удивилась, когда он вышел из-за раздвижных дверей полностью переодетый. Она едва успела допить воду – лед и лимон, разумеется!..

– …Пожалуйста, соберите мои вещи в пакет, – говорил Алекс на ходу. – Вы принимаете кредитные карты?

– Конечно, конечно!.. Сейчас мы оформим вам скидку и очень надеемся, что вы станете постоянным покупателем в нашем магазине!..

Будущий постоянный покупатель скучал, покуда оформляли эту самую скидку – сумма, Митрофанова посмотрела, все равно осталась астрономической, – подписал чек и поблагодарил, очень вежливо.

– Пойдемте, Катя?..

Митрофанова, злая, как собака, вышла следом за ним.

Уж она-то отлично знала, как у Мани Поливановой сейчас трудно с деньгами!.. Ничего особенного, конечно, но все деньги уходили на тетушкину дачу, а больших гонораров в последнее время она не получала, потому что «разучилась писать», и виноват в этом был один-единственный человек, который только что на ее глазах с такой легкостью отдал бешеные деньги за какие-то дурацкие тряпки!

– Что с вами, Катя?

– Со мной все в порядке.

– Почему вы так рассердились?

– Потому что я ненавижу, когда люди просто так швыряют деньги! Нет, мы все хорошо зарабатываем, конечно, но это не означает…

– Ну, мне на самом деле нужно было переодеться.

– Именно в этом магазине?!

Он остановился, взял ее за руку и повернул к себе.

– Говорите, – велел он.

– Все время, что вы так чудесно отдыхали во Франции, Маня не могла писать, – выпалила Митрофанова. Лицо у него дрогнуло. – Я понимаю, это не мое дело, но она сидела совсем без работы и почти без денег! Она же собиралась к вам в Париж!

– Она не собиралась ко мне в Париж, – холодно перебил он. – Она бы прилетела, если б собиралась.

– У нее денег нет! – крикнула Митрофанова так, что на нее оглянулись прохожие. – Это, знаете, недешево, в Париж полететь! Вам с вашими иностранными миллионами не понять, но так оно и есть! Она все ждала, что вы догадаетесь и пришлете ей этот чертов билет, но куда там! Вот джинсы за восемнадцать тысяч – другое дело! Просто потому, что в мокрых вам противно!

Алекс молча смотрел на нее. Скулы у него медленно покраснели.

– Все знают, что у Мани Поливановой не все в порядке! Даже Анна Иосифовна поняла: она не пишет не потому, что ей лень или неохота! Один вы ни о чем не догадывались, конечно! Вы укатили, оставили ее одну так надолго, что она тут чуть с ума не сошла, а теперь покупаете себе шмотки как ни в чем не бывало!..

– У нее не было денег на билет?! – Он уже понял, что дело вовсе не в деньгах, а именно в том, что он «как ни в чем не бывало», но что еще он мог спросить?.. – Билет стоит всего ничего.

– Представьте себе! – Она смотрела на него, кажется, с ненавистью. – Она все тетушке отдает на какую-то там дачу. Вы знаете ее тетушку? Маня называет ее «дивное существо» и во всем потакает! У Мани все просят, а она никому никогда не отказывает, и никто не возвращает! Не отказывает, а сама в последнее время не зарабатывает ничего. Потому что не работает! Так бывает.

– Я знаю, как бывает, – сказал он тихо. – Я много лет после первой книги тоже ничего не зарабатывал. И вам это отлично известно.

– Выходит, вы очень быстро об этом забыли!..

Она вытащила из кармана сигареты и нервно закурила.

– Мне противно, понимаете? – Губы у нее кривились. – Или вы на самом деле просто эгоистичный избалованный ублюдок! Анфан террибль! Делаете что хотите всегда!.. Вы пользуетесь людьми и ничего не даете им взамен.

– Какими людьми я пользуюсь, Катя?

Но это был слишком серьезный и страшный разговор, чтобы вести его посреди улицы Петровки!.. У Алекса сильно стучало сердце – а может, зубы? – и бабочка-капустница пропорхала перед самым его носом, безмозглая и совершенно свободная, занесенная сюда, в самый центр Москвы, невесть каким ветром!..

– Здорово, а вы чего здесь торчите?.. – Дэн Столетов стремительно подошел, заглянул им в лица по очереди и сунул Алексу холодную руку. Тот машинально пожал. – Мы же договорились в «Итальянской кофейне» вроде!

– Мы брюки покупали, – сказала Митрофанова злобно и показала пальцем, вложив в этот жест все презрение, на какое только была способна. – Вот эти самые!

Дэна джинсы Алекса Шан-Гирея нисколько не заинтересовали, и вообще ему было все равно, брюки так брюки, какая разница!

– А Маня как?

– Дэн, мне нужно, чтоб ты нашел всю информацию про человека по имени Александр Васильевич Затыкин.

– А чего, есть не пойдем, что ли?.. Я жрать хочу, сил нет!

Дэн потянул носом воздух и оглянулся на ларек, в котором предлагались сосиски в тесте и кофе в пластмассовых стаканчиках. На Петровке, как и на всех других улицах центра российской столицы, соседствовали дорогущие фешенебельные рестораны и палатки с сосисками и шаурмой. И рестораны, и сосиски пользовались повышенным спросом.

– Если не пойдем, давайте хоть по сосиске купим! – Дэн протолкался к палатке, стал в очередь и спросил оттуда: – А кто такой этот Затыкин?

– Певец Романов.

– Фью-ю-ю! – присвистнул журналист Столетов и вышел из очереди. – Ничего себе! А на кой пес он тебе сдался? Или ты купил его диск и проперся?

– Дом, в который приехал тогда Береговой, принадлежит ему.

Катя Митрофанова тихонько охнула. Дэн почесал в затылке.

Они стояли на тротуаре, толпа обтекала их со всех сторон, машины сигналили, надрывались, хотели ехать, несмотря на то что ехать было некуда, солнце светило вовсю, перепрыгивало с зеркальных витрин на автомобильные стекла, и по асфальту скользил жидкий солнечный зайчик – во втором этаже старинного дома мыли окна.

– Это тебе Никоненко сказал?

Алекс кивнул.

– Мне нужно как можно больше данных. На ком он был женат, где жены, кто в любовницах, как связан с Балашовым! Никоненко помочь не может. Он говорит, что у него никаких таких сведений нет.

– Ясен хобот, нет, – сказал Дэн задумчиво. – Это ж тебе не анкетные данные!.. Тут, знаешь, быстро не разберешься… Хотя… Я думаю…

– Что, Дэн? – Это Митрофанова спросила. – Что ты думаешь?

Столетов еще раз почесал в затылке, превратившись таким образом из взъерошенного в очень лохматого.

– Тетя Оля! – провозгласил он наконец, и лицо у него просветлело. – Вот кто нам нужен! Она наверняка все про него знает!

– Какая тетя?!

– Моя! Моя тетя Оля!

– Она работает в Интерполе?

– Да не-е-ет, – отмахнулся Дэн. – Гораздо лучше! Поехали, быстро! Она наверняка сейчас дома, творит очередной шедевр. Кать, где твоя машина?..

Тетя Дэна Столетова оказалась на самом деле неопределенного возраста дамой в зеленой шали и почему-то валенках. Она жевала морковку, и вид у нее был отсутствующий.

– Дениска, – удивилась она, завидев племянника с кучей народу, и перестала жевать. – Откуда ты взялся?

– Тетечка! – вскричал Дэн Столетов, нагнулся и расцеловал даму в пухлые щеки. – Кысочка моя! Пупсик мой! Ты одна мое спасение! Вернее, наше! Ты – наше спасение!

Он проворно один об другой стянул ботинки, вытащил у тети морковь и моментально слопал.

– Есть охота, – пожаловался он. – Так, это Катя Митрофанова.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровалась Митрофанова.

– А это Алекс Шан-Гирей.

Представив таким образом гостей, журналист Столетов, более о них не заботясь, двинулся в сторону кухни. Тетино лицо сделалось испуганным, пухлые щеки покраснели, и она с трудом сглотнула.

– Вы Алекс Лорер?!

Знаменитый писатель кивнул. Он не понимал, куда они пришли и зачем. После разговора с Митрофановой на Петровке ему было… нехорошо, как будто он наелся червей.

– У тебя есть еда, пупсик?! – закричал Дэн из кухни, слышно было, как он там шурует: грохнула дверь холодильника, что-то сильно звякнуло.

– Я ваша большая поклонница, – забормотал «пупсик» и в волнении стянул с себя шаль. На груди у тети болтались очки на цепочке, и, кажется, она едва удержалась, чтобы не нацепить их, чтобы хорошенько рассмотреть гостя. – Я искренне считаю, что вы лучший писатель последнего десятилетия, если не сказать больше! И я даже понятия не имела, что мой племянник с вами знаком!

– Я знаком! – снова проорал Дэн. – И ты теперь знакома! А Катя из издательства «Алфавит», теть!

– Очень хорошее издательство, – похвалила дама и вдруг покраснела. – Но я совершенно не готова к приему гостей, прошу извинить, у меня не прибрано даже…

– Мы не в гости, мы по делу, – объявил Дэн, появляясь в коридоре.

В руке у него был огромный бутерброд – толстенный ломоть черного хлеба, сверху такой же толстенный кусок колбасы и еще сыр. Он сначала полюбовался на него с умилением, а потом откусил и стал энергично жевать.

– Ты нам сейчас будешь информацию сливать, – сказал он, прожевав, подошел и обнял тетю Олю за плечи. – Моя тетушка – великий журналист всех времен и народов и самый большой спец по всяким знаменитостям!

– Денис, не болтай.

– Да это правда, не скромничай. Она такие материалы пишет, что даже крокодилы, когда читают, плачут! Вот ей-богу!

– Денис, я тебя прошу.

– Слушай, дай еды, а?..

– Есть щи, – предложила совершенно растерянная тетя. – Котлет могу быстро нажарить, у меня фарш свежий. Будете?

Алекс, разумеется, сказал «нет», Митрофанова промолчала, а Дэн завопил:

– Только быстренько, быстренько!

И как-то разом, всей толпой, они вбежали в кухню, такую крохотную, что и одному человеку-то было тесно, и сразу заняли все пространство.

– Оль, чего с этими котлетами, а? Лук порезать? Давай я все сделаю!

– Не надо ничего резать! Нужно в блендере протереть.

– Лук? – поразился Дэн.

– Денис, ты мне лучше не мешай, – сказала тетя.

– Я сделаю, – вызвалась Митрофанова.

Было совершенно очевидно, что тетя ничего не понимает и лучше всего было бы задать ей вопросы – раз уж она такой специалист по знаменитостям! – и убраться поскорее, не ставя никого в глупое положение. На тесной кухоньке, где на стенах висели картинки и искусно вырезанные деревянные ложки, а на холодильнике стоял допотопный телевизор с рогатой антенной на макушке, Алексу было неловко, гораздо более неловко, чем в шикарном бутике на Петровке.

Он кое-как приткнулся на узкий диванчик, забился в самый угол. На диванчике лежали свернутый плед и стопка каких-то журналов. Еще сидел недовольный кот неопределенного цвета, про которого хозяйка сказала, что его зовут почему-то Конфуций.

– Тетя Оля, – разглагольствовал Дэн, ловко орудуя ножом, луковичная шелуха летела на предусмотрительно подстеленную газетку, – лучший в мире специалист по трогательному! Вот так трогательно пишет, что за душу берет! Как возьмет, так потом и не отпускает! И думаешь – ну почему, почему я не великий артист и не певец, тогда бы она и обо мне так написала!

– Денис, прекрати немедленно.

– Она для всего глянца пишет! – продолжал племянник как ни в чем не бывало. – Всех знает по именам, отчествам и даже по фамилиям бабушек и дедушек. И так она всех любит, что, если кто плохо себя ведет или Раскольникова не так, как надо, играет, всегда плачет! Вот есть такая знаменитая артистка Мирина Нескорова. Уж как тетя ее любила, а потом оказалось, что она ребеночка в детский дом сдала, а всем лапшу на уши вешала, что бывший муж сдал, вовсе не она. В общем, детектив!..

– Ты мне надоел.

– А теперь чего? Резать или на самом деле в блендер?! Во-о-от, а если ей материал заказывают за бешеные деньги, она ни за что писать не станет, пока сама не убедится, что объект достойный! И только тогда пишет! А если ей кажется, что недостойный, тогда она ничего не пишет ни за какие бешеные деньги! Если б мне такие платили, я бы со всей беспринципностью про всех подряд шпарил, а тетя ни за что!

– Вы извините его, – попросила покрасневшая тетя Алекса Шан-Гирея. – Он болтает пустяки. Но вот если бы вы согласились дать мне интервью, я бы с великой радостью…

– Он согласится! Ты согласишься, Алекс?

– Если только вы не станете спрашивать у меня, как я начал писать и где беру сюжеты, – скучным голосом сказал великий писатель.

Митрофанова на него покосилась.

Интересно, чего это он такой мрачный? Или она сильно его задела, когда рассказывала про Маню и ее нелегкую жизнь?..

Через пятнадцать минут журналист Столетов, писатель Лорер и заместитель генерального директора издательства, прилежно работая ложками, хлебали огненные щи, а на сковородке стреляло и брызгало масло, жарились котлеты, и пахло упоительно.

Тетя Оля переводила взгляд с одного на другого, а потом вдруг улыбнулась и отвернулась.

…Такое счастье, когда всех много и все едят.

…Такая тоска, когда никого нет, и кастрюли щей хватает на неделю, и никто не требует с порога котлет, чаю и поговорить!..

Она мимолетно погладила племянника по голове, он подставился поудобнее, чтобы она еще погладила, но тетя не стала – стеснялась чужих, особенно этого, знаменитого, бледного, с волосами до плеч, девчоночьими ресницами и пиратской щетиной, очень напряженного, как будто постоянно думающего о чем-то неприятном и болезненном.

– Пупсик, ты знаешь такого Затыкина? – Дэн хлебушком протер тарелку, отправил кусок в рот и облизал ложку. Хорошо, что впереди еще котлеты!..

– Ну конечно, – удивилась тетя Оля. – Только не Затыкина, а Александра Романова, конечно. Прекрасный исполнитель! Просто прекрасный, ну, по меркам современной эстрады, разумеется! И голос отличный, и вообще человек очень порядочный.

– Вы о нем писали? – быстро спросил Алекс.

– Несколько раз.

– Я могу посмотреть материалы?

Тетя моргнула и переступила ногами в валенках. Они все сидели за столом, а она стояла у плиты, караулила котлеты.

– Я могу показать, но, боюсь, вам это будет неинтересно… Александр Павлович.

– Кысочка, называй его Алекс. Он этот цирлих-манирлих не любит. Он демократ! Как Герцен! Герцен же был демократ?..

– Демократ. А писатель не очень хороший.

– Ну, наш-то хороший, не то что этот самый Герцен! Ты же сама только что сказала, кысочка моя! Для него никаких материалов не жалко! Вот для Герцена жалко, а для Лорера ты не скупись!

– Господи, какое трепло. – И тетя Оля, не удержавшись, опять погладила племянника по голове. – И когда ты успел вырасти?.. Ты же только что был маленький и собирал космическую станцию из конструктора.

Тут она спохватилась, опять покраснела совершенно по-девичьи, по-молодому, и неуверенно улыбнулась Алексу:

– Вам же, наверное, для работы нужно, а у меня просто… житейские наблюдения и некоторое факты биографии.

– Это как раз то, что требуется.

Тетя ловко разложила по тарелкам котлеты и подала на стол.

– Еще есть компот, – сказала она, подумав. – Кто хочет компоту?

Ей казалось почему-то, что они дети, просто голодные дети, и таким удовольствием было кормить их на кухне, на которой теперь было не протолкнуться! Даже чашки с полки не достать!

– Катя, вы не поможете? С правой стороны дверца, откройте и вытащите кружечки, пожалуйста.

Митрофанова с трудом оторвалась от котлеты – на завтрак была выпита всего лишь бутылка минеральной воды! – и достала «кружечки».

– Мне нужна вся информация об Александре Романове, которой вы располагаете. – Алекс отхлебнул компоту и покосился на Конфуция, который недовольно дергал хвостом и презрительно поводил ушами. Ему казалось, что кот поводит и дергает именно на его счет. – Вы не знаете, он был как-то связан с Сергеем Балашовым?

– Господи, такая страшная история. – Тетя Оля налила и себе компоту и деликатно глотнула. – Я за Сережей слежу, можно сказать, со времен его телевизионного детства, еще когда он был простым корреспондентом в программе «Утро». Он ведь пришел на Первый канал сразу после университета самым рядовым сотрудником, и такую сделал карьеру!.. Очень хороший журналист.

– Он был не журналистом, – поправил Дэн. – Он был ведущим, а это две большие разницы!

Он вытянул шею, посмотрел, не осталось ли еще чего-нибудь на сковородке, и тетя Оля, перехватив его взгляд, сказала, что есть булки с изюмом.

– Давай булки!

– Но Сережа начинал как журналист, Дениска! Должно быть, этого никто уже и не помнит, но у него получалось отлично. Это уж потом его взяли на самостоятельное ведение, а до того…

– Козочка моя, пойдем, ты нам все покажешь, а то мы спешим очень.

– Да можно никуда и не ходить, – сказала тетя Оля не очень уверенно, – мы сейчас попросим Конфуция слезть с ноутбука, и я все вам покажу. Я только не очень поняла, почему Александра Павловича интересует именно Саша Романов.

Алекс посмотрел на нее. Она рдела, улыбалась милой улыбкой, щурила близорукие глаза и держала наготове половник – добавлять желающим компота. При этом было совершенно понятно, что она ничего им не скажет и не покажет, пока не поймет, для каких целей им требуется информация и зачем они на самом деле приехали.

Как там сказал Дэн?.. Она обожает своих знаменитостей и готова за них в огонь и в воду?.. Кажется, он не так сказал, но Алекс понял: чтоб выудить из нее сведения, придется выложить все, что им известно.

– Ольга, – начал он серьезно. – У нас большие проблемы в… в издательстве.

Она моментально отложила половник, нашарила на груди очки, нацепила их – приготовилась слушать внимательно.

– У нас в издательстве нет никаких проблем! – перебила Митрофанова резко. – Просто один из сотрудников, Владимир Береговой…

– Володя? Денис, что с Володей?

– В кутузке твой Володя, тетечка. По подозрению в убийстве Балашова. И так получается, что на его месте должен быть я.

– Как?! Что ты мелешь?!

– Теть, ты послушай, а потом уже кудахтай! – мрачно велел Дэн. – Давай, Алекс. Продолжай.

Алексу казалось, что говорить придется долго и мучительно, а оказалось, что и рассказать-то почти нечего, так мало они знали.

Прав полковник Никоненко с его манерой участкового уполномоченного Анискина. Плохи дела Владимира Берегового, если они в своем расследовании так никуда и не продвинулись!..

– Значит, дом в поселке, где убили Балашова, принадлежит как раз Саше Романову, – задумчиво сказала тетя Оля и смахнула с носа очки. – У него много всякой недвижимости, и, вообще говоря, он человек исключительно богатый. Ну-ка, подвинься, Конфуций! Алекс, спихните его в сторонку.

– Что в твоем понимании – исключительное богатство, пупсик? – осведомился Дэн. – Пара домушек и машинка «Мерседес»?

– Ну, машин его я не считала, – заявила тетя и открыла ноутбук, который поставил перед ней Алекс. – И думаю, сосчитать их будет трудновато. Но у него хороший бизнес в Алтайском крае.

– Где?! – изумился Алекс.

Тетя Оля мельком глянула на него.

– Александр Романов родом из Барнаула, – объяснила она. – Там закончил школу, оттуда в армию ушел, потом на Украине, в Харькове, учился в музыкальном училище.

Она стучала по клавишам, пальцы порхали, на мониторе менялись картинки, таблицы, тексты. Лицо у нее было сосредоточенным.

Матерь Божья, подумал Алекс, святые угодники.

Вот вам и сериалы про милицию и разведку! Вот вам и «пробей по базе»! Самые лучшие базы данных у тети Оли на кухне, в стареньком ноутбуке, с которого едва удалось согнать толстого недовольного кота!..

– Там же, в Харькове, он женился первый раз и очень быстро развелся, кажется, месяцев через девять. От этого брака у него есть дочь, девяностого года рождения. Потом долгое время он был один, а после женился вторично и опять развелся. Вскоре Романов, правда тогда еще Затыкин, уехал в Москву, и первая семья, и вторая жена остались на Украине. Что именно вам надо найти, Алекс? Какие-то карьерные вехи? Государственные награды?

Он подумал немного.

– Награды – это прекрасно, конечно, но мне нужна… личная информация. Что у него за бизнес? Где сейчас его дочь? С кем он живет? У кого могли быть ключи от его дома в «Барских угодьях»? Секретари, помощники, охранники?

– Давайте по очереди, – сказала Ольга хладнокровно. – Итак, бизнес. Смотрите. Вот несколько упоминаний. Колонка слева – это то, что я нашла когда-то в Интернете, и этому особенно доверять нельзя. Колонка справа – это заметки из местных алтайских газет, в основном по вопросам благотворительности. Я так понимаю, что Александр Романов широко занимается благотворительностью.

– Молодец какой! – похвалил Дэн Столетов, вынул из пакета еще одну булку и пристроил острый подбородок тетке на плечо – чтоб было лучше видно экран. Она оттолкнула его подсунувшуюся морду, но он опять пристроил ее как ни в чем не бывало.

– Местной прессе доверять можно больше. Им там на месте виднее, и врать особенно смысла нет. Из того, что пишут, получается, хотя прямо никто не говорит, что у Романова где-то под Бийском есть лесопильный завод. Лес он продает в Китай.

– Конечно, куда же еще, – пробормотал Алекс.

– Местная администрация его поддерживает и очень им гордится. С губернатором дружит, вхож в семью. Можно сказать, он живет на два города, Москву и Барнаул.

Алекс наискосок читал файлы.

– Ну, здесь о детях с онкологией, которым он деньги на операции давал. Видите, как много! Здесь поселок ветеранов, он тоже деньги давал и с концертами регулярно приезжает. Это храм Святой Варвары, покровительницы шахтеров. Он построил.

– Ясный хобот, святой! – встрял Дэн с набитым ртом, громко икнул и стыдливо прикрылся ладошкой.

– Там еще компот остался, попей!

– Я и так сейчас лопну.

– Теперь про дочь. Дочь несколько лет назад он забрал в Москву и устроил на работу, к сожалению, куда именно, сказать не могу, но в принципе это не так уж трудно найти.

– Пожалуйста, – попросил Алекс.

Тетя, как-то незаметно для них превратившаяся из растерянной квашни в шали и валенках в сосредоточенную, умную и подтянутую женщину, кивнула и быстро черкнула что-то в блокноте.

Алекс рассматривал фотографии.

Кого-то эта самая дочь ему напоминала – а может, всех подряд!.. Нынче все девушки такого рода-племени одинаковы, как простые карандаши в коробке. Длинные белые волосы, соблазнительные формы, в оголенном пупочке камушек, а в ушах кольца.

Нет, пожалуй, Алекс ее где-то видел. Или… не видел?..

Смутно припомнился ему ресторан, какой-то дикий разговор про мюзикл, полоска кружев на загорелой попке – картинка, но вспоминать было некогда.

– О его охранниках и сотрудниках я, конечно, так с ходу ничего сказать не могу. Директора зовут Лев Марголин, очень известный в эстрадном мире человек, по отзывам, блестящий менеджер. Он с Сашей работает последние лет пятнадцать. О каких-то крупных ссорах или взаимных претензиях речь никогда не шла.

– Ну, говорю же, святой!..

– Денис, не мешай, пожалуйста. Некоторое время назад, кажется, года два или три, было объявлено о его помолвке с мисс Вселенная Ксенией Голиковой, они даже спели вместе пару песен. Да вы смотрите, смотрите!

На мониторе под хорошую музыку статный мужчина кружил в танце хрупкую красавицу. Казалось, они вот-вот сольются в страстном поцелуе, но в руках у обоих было по динамическому микрофону. Время от времени они как раз приникали к микрофонам – довольно страстно, – а друг к другу не приникали!

– Однако вскоре помолвка была расторгнута, – Ольга улыбнулась застенчиво. – Без всяких скандалов. Об этом писали очень мало, я думаю, Саша или скорее Левушка приложили все усилия, чтобы информации в прессу просочилось как можно меньше.

– Левушка – это Марголин? – уточнил Алекс. – Блестящий менеджер?

Ольга кивнула.

– С тех пор у Саши были еще две-три любовные истории, и одна из них закончилась скверно: его возлюбленная, некая Гюзель из Казани, оказалась, как я понимаю, девушкой настырной и не слишком умной. Когда они расстались, она стала шуметь в прессе, дала несколько скандальных интервью, я бы даже сказала, непристойных. Но и эта волна улеглась очень быстро. У Александра Романова безупречная репутация, и просто так испортить ее никакой Гюзели из Казани не под силу. Кроме того, вы же все понимаете, Алекс! Невозможно быть звездой, – и Ольга взглянула на него, как бы признавая звезду и в нем тоже, – и жить вообще без скандалов! Небольшой скандальчик всегда только на пользу большому артисту, а Саша большой артист!

– Куда делась Гюзель?

– Кажется, вернулась в Казань, но, если нужно, я уточню.

Алекс посмотрел фотографию.

Прелестная девушка-блондинка, похожая одновременно и на дочь героя, и на его возлюбленную мисс Вселенная, и еще на кого-то, кого Алекс никак не мог вспомнить, улыбалась загадочной улыбкой.

– Девушке по имени Гюзель полагается быть брюнеткой, – пробормотал он, и Ольга пожала плечами.

– Нынче брюнетки не в моде.

– Слушай, Алекс! – вдруг завопил Дэн. – Я ж тебя искал! Я совсем забыл!

– Тише, Денис! Что ты кричишь!

– Даша, ну, которая с Балашовым живет, то есть жила, она тоже раньше была блондинкой! Я ее фотки нашел, где она как раз с белыми волосами! Помнишь, ты просил меня что-нибудь о ней узнать!..

Ольга вновь нацепила очки и посмотрела на Алекса сначала через них, а потом поверх, как бы оценивая его и так, и эдак.

Митрофановой показалось, что она собирается сказать что-то очень важное.

Что-то такое, от чего, должно быть, жизнь опять повернет совсем в другую сторону!..

– Не так давно прошел слух, – сказала Ольга неторопливо, – что Даша Слободенюк, подруга Сергея Балашова, начала встречаться с Александром Романовым. Никаких подтверждений этому нет, конечно, кроме пары смутных фотографий в Интернете. Но слух такой был.

Маня лежала на диване, носом в спинку, и не повернулась, когда он вошел. Клетчатый плед, в который она завернулась, оттопыривался на заднице.

Алекс подошел и похлопал.

– Ты чего? – глухо спросила Маня из диванной спинки.

– Я приехал.

– Ужина нет.

Как будто он приехал исключительно затем, чтоб поужинать!..

– Я сыт, – сказал Алекс, чтоб разозлить ее, – прелестная женщина накормила меня щами, котлетами и компотом.

Маня даже не пошевелилась.

– Голова болит?

– Везде болит.

Он постоял над ней, раздумывая, а потом ушел в кабинет. Там было очень тихо – самая глухая комната в дореволюционной прадедушкиной квартире, – и закатное солнце, почти рухнувшее за дома, заглядывало в чистые окна одним глазом.

Глаз был красный, тревожный.

Алекс сел за Манин стол, на котором что-то изменилось, но сразу было не понять, что именно.

…Если все подтвердится и Даша на самом деле встречалась с Александром Романовым, вполне возможно, что убийство Сергея Балашова – дело ее рук. Ее и некоего сообщника, о котором пока ничего не известно. Мотив так себе, довольно хлипкий, но все же какой-никакой. Сергей мог оказаться ревнивцем, мог «не отпустить» ее, а Романову, возможно, не нужны скандалы, особенно такие… с «желтым» оттенком. Знаменитый певец уводит возлюбленную у знаменитого телеведущего!.. Можно себе представить заголовки!..

Алекс покатал многочисленные ручки, лежавшие на зеленом сукне прадедушкиного стола, переложил их с правой стороны на левую. Чего-то здесь явно не хватает, только чего именно?..

…Кроме того, в недалеком прошлом Даша была блондинкой, Дэн нашел ее фотографии, где она похожа на всех остальных блондинок такого рода, невзирая даже на поразительную, неуемную красу!.. А именно блондинка отвлекала внимание Берегового, когда он приехал в тот злополучный дом на улице Новой!..

Во всей этой истории много блондинок, пожалуй, даже избыток. Блондинка дочь Романова, кстати, в пылу своего расследования Алекс так и не выяснил, как ее зовут, и Лариса Фадеева тоже блондинка, и еще какая-то девушка говорила о том, что до недавнего времени была блондинкой, ведь Сергей Балашов любил именно таких! Кажется, это случилось в ресторане, где свободный, как бабочка-капустница, Алекс прожигал жизнь.

Солнце совсем завалилось за серые громадины домов, остался только тонкий раскаленный край, а небо, наоборот, заголубело, как будто притихло. Такое небо бывает только весной.

Алекс взял в руки крохотного золотого ослика. На ослиной шее звякнул колокольчик. Он подарил Мане этого самого ослика со своих «первых денег», когда после долгих мытарств с авторскими правами удалось снять со счета хоть что-то!.. Он хотел купить ей нечто необыкновенное, небывалое и купил осла – самого настоящего осла, очень искусно сделанного, с копытцами, смешной растерянной мордой и длинными ушами.

Он сунул осла ей в руку и сказал, что это – его портрет.

Она тогда была счастлива, носилась с ним, а потом поставила на стол, чтобы он помогал ей работать.

Алекс обвел глазами прадедушкин стол. Вот чего здесь не хватает – ноутбука!..

Осел всегда стоял рядом с компьютером, а теперь осел есть, а компьютера нет!..

Алекс вскочил резко, так что тяжелый стул загрохотал по паркету, и побежал в гостиную.

– Маня, где твой ноутбук?!

– А?.. На кухне, на полу лежит.

Он подошел и присел на край ее дивана. Клетчатая гора зашевелилась – она подвинулась, чтобы ему было удобней сидеть. Осла он сжимал в кулаке.

– Почему твой ноутбук лежит на полу в кухне?

Маня молчала довольно долго.

– От него крышка отвалилась, – наконец выговорила она. – Когда я им стукнула этого, который… Ну, в общем, вчера. Теперь он состоит из двух отдельных частей.

– Его нужно в издательство везти, – растерянно сказал Алекс. Он понимал, какая это катастрофа – погибший ноутбук! Особенно для человека, у которого вся жизнь в словах, а они погибли вместе с компьютером. – Его нужно срочно везти, снимать информацию с жесткого диска! Все можно восстановить.

– Там нечего восстанавливать.

Он помедлил.

– Что?..

Клетчатая гора завозилась, изменила форму. Маня повернулась и медленно, одну за другой, распрямила ноги. Теперь она смотрела в потолок.

– Нечего восстанавливать, Алекс. Только старые романы, но они и так есть в издательстве, у Катьки.

– При чем здесь старые романы?.. Там наверняка еще полно… – и он осекся.

Маня скосила на него глаза и усмехнулась:

– Вот именно. Ничего там больше нет. Только тексты, которые уже никому не нужны.

Он не умел уговаривать. И жалеть тоже не умел.

Все было наоборот – Маня жалела и уговаривала его, и он позволял ей это. А раньше его жалела и уговаривала мать, а до нее бабушка, вот он и не научился сам жалеть.

Как всегда, придя в раздражение, он первым делом вспомнил самое плохое, что только мог вспомнить, и по привычке напал на нее.

Вот защищаться, нападая, он умел отлично!..

– Почему ты мне не сказала о проблемах с деньгами? Тебе что, трудно было снять трубку и позвонить?.. – Она молчала, глядя в потолок, и он наддал: – Это такой специальный ход, что ли? Чтоб я потом узнавал об этом от твоих подруг и чувствовал себя свиньей?! Так было задумано?..

Она молчала, и глупо стало продолжать, но он все-таки продолжил:

– Ты обещала прилететь ко мне, я ждал тебя, но ты так и не прилетела, и, оказывается, просто потому, что у тебя не было денег! И что это за деньги такие?! Двести евро? Или триста пятьдесят? И у тебя их не было?!

– У меня было двести евро, – пробормотала она, старательно отводя глаза. – И триста тоже. Но я на них… живу, Алекс. Все, что я заработала раньше, куда-то разошлось. А сейчас мне нужно поддерживать Викусю, она дом строит. И я давно ничего не писала!.. И денег на самом деле… нет.

– А сказать нельзя?! Или тебе нравится выставлять меня идиотом и потом жаловаться чужим людям?!

Закряхтев, писательница Поливанова кое-как поднялась и села.

Висок и скула у нее были черные с желтым от йода и ушиба.

Жалеть ее он не станет! Он не умеет жалеть!

Она должна разозлиться на несправедливость обвинений, вступить в перепалку, сказать, что никогда не жаловалась на него подругам, в конце концов!.. Тогда бы они всласть поругались, Алекс в два счета доказал бы ей, как она не права, и вышел бы сухим из воды – он большой специалист по таким штукам!.. Когда становилось особенно скверно и понятно, что он виноват, очень виноват, был только один выход – сделать виноватым другого. Переложить на него ответственность. Заставить покаяться в чужих грехах.

Алекс очень долго жил с чувством вины перед всеми на свете, а потом, когда появилась Маня и… освободила его, как-то в одну секунду разучился так жить.

– Что ты молчишь? Я что, когда-нибудь отказывал тебе в деньгах?! Или…

– Никогда, – перебила Маня и слезла с дивана. – Ты никогда мне не отказывал, потому что я никогда тебя не просила, Алекс! И ты ведь прекрасно понимаешь, что дело совсем не в деньгах! Ну что ты к ним прицепился?! Я ведь тоже не умею… навязываться, Алекс! Не умею и не желаю. Но если тебе удобней думать, будто все дело в том, что мне на билет не хватило, – думай, ради бога. Вон Катьке Митрофановой так удобней. Потому что она трусиха. Когда деньги, все понятно и просто: нету, и точка. А когда любовь?.. И ее тоже нет?.. Или она есть?..

Маня побрела вон из комнаты, плед поволокся за ней, она подобрала его и бросила в кресло. И оглянулась.

– И просить тебя мне ни о чем неохота!.. Ты начинаешь злиться, а мне это… тяжело.

И она направилась в сторону кухни. Алекс проводил ее глазами.

Небо за высоким окном медленно меркло, становилось серым, и свет был вечерний, сумеречный и тоже какой-то весенний.

…Она и вправду никогда и ни о чем меня не просила. Ну, если не считать просьбой всякие веселые звонки вроде «купи вина и мяса, будем вкусно ужинать»! Не просила читать ее тексты, вникать в ее дела, в отношения с родственниками и издателем и денег тоже не просила!.. Как будто ей никогда не требовались ни помощь, ни сочувствие, ни жалость. Она приняла меня в свою жизнь легко и охотно, на моих условиях, таким, какой я есть, и не пыталась ни переделывать, ни перевоспитывать, ни улучшать!

…А это очень большое искусство и большой труд – принимать «таким, какой есть»! Пожалуй, Маня Поливанова единственная женщина в моей жизни, у которой это получилось, да еще так, как будто не стоило ей никакого труда. А уж я-то точно знаю, как со мной бывает невыносимо. Например, когда я что-нибудь забираю себе в голову, вроде идеи о том, что должен освободиться! Любой ценой. И еще я виртуозно умею себя оправдывать – я же писатель, и, говорят, даже неплохой, мне необходимы воздух, пространство, полет, черт с дьяволом и не нужна никакая ответственность – ни за что, ни перед кем!..

…Или так не бывает?..

…Я освободился, и Маня попала в беду.

…Я освободился, а она разучилась писать.

…Я освободился, и теперь не могу смотреть на ее черный с желтым висок, и в глаза не могу смотреть тоже, и от бессилия и злобы на себя говорю ей пустые и злые фразы про какие-то деньги – какие, к черту, деньги?! При чем здесь деньги, если ее не интересуют… слова в погибшем компьютере, а что может быть важнее слов для человека, который живет тем, что ставит эти самые слова в определенном порядке, и без них жизнь его теряет всякий смысл, превращается в существование?!

Он существовал без слов много лет, даже не надеясь вернуться к ним, и вернулся только благодаря ей!

Алекс поднялся с дивана, потер лоб – внутри головы было больно и холодно – и пошел на кухню.

Маня заваривала чай, аккуратно, по одному, опускала в фарфоровый чайник с розочками на боку тоненькие ломкие стебельки, и вид у нее был такой, словно эти стебельки – главное дело ее жизни.

Алекс зашел и стал у нее за спиной.

– Хочешь чаю? Это чабрец, – и она кивнула на стебельки. – Матвею, мужу Марины Леденевой, присылают из Баку. У него там есть друг Ганифа, а у Ганифы есть бабушка. И она собирает чабрец в горах. Только вот я забыла, какое самое лучшее время для сбора! То ли март, то ли, наоборот, октябрь. – Она улыбнулась. – Раньше помнила, а теперь забыла, представляешь?..

– Я куплю тебе новый компьютер.

– Спасибо.

– Не за что.

Он не умеет утешать! И жалеть не умеет тоже!

– И ты напишешь свой роман, – добавил он очень ненатуральным голосом.

Маня обернулась и посмотрела.

– Ты же все про это знаешь, Алекс, – сказала она и опять улыбнулась. Лучше б не улыбалась! – Я не напишу. Мне не о чем писать.

– А как ты раньше писала?

Она засмеялась – лучше б не смеялась!..

Но она засмеялась и схватилась за щеку, видимо, смеяться ей было больно.

– Ну какая разница, Алекс? Тебя никогда не интересовала моя… писанина и сейчас не интересует! Просто тебе меня жалко. Вот побили меня, вещи переколотили, друг мой в кутузке! Ты не переживай, все обойдется. Тебе не придется со мной возиться. Дай мне стакан, пожалуйста.

Он подал ей хрустальный прадедушкин стакан в серебряном подстаканнике. Красивый такой стакан.

Она налила своей жуткой микстуры и с наслаждением понюхала.

– Я, наверное, к Марине поеду, – тусклым голосом сказала Маня, осторожно отхлебнула из стакана и поморщилась – горячо. – У меня все болит, вот даже чай заварить проблема. Кто со мной будет возиться?.. Викуся взбаламутится ужасно, еще, не дай бог, у нее с сердцем чего-нибудь сделается, и тогда вообще пиши пропало!..

– Я пытаюсь вызволить твоего друга из кутузки, – вежливо напомнил Алекс.

– Спасибо тебе, – откликнулась Маня.

– Пожалуйста.

– Я сейчас ни на что не способна, а бросить Володьку никак нельзя.

– Понятно.

Теперь внутри головы мелко дрожало, и руки дрожали тоже. Он хотел было и себе достать стакан, но потом передумал, испугавшись, что уронит.

…Она бросает меня?! Уезжает к Марине?! Потому что Марина будет с ней возиться, а я точно не стану?!

…Она не может меня бросить, потому что я первый… освободился. Вот сейчас, в эту самую секунду, я совершенно свободен. Наверное, если я попрощаюсь и уйду, она нисколько не удивится. Должно быть, помашет мне рукой.

…Она ведь уже махала мне рукой однажды!

Матерь Божья. Святые угодники.

И он сделал единственное, на что был способен, – сбежал.

Он потом все обдумает и обсудит сам с собой, если сможет, конечно, а сейчас ему было слишком… страшно.

И он отвернул в сторону, ринулся в чужую жизнь, которая тоже требовала усилий и осмыслений, но не таких чудовищных.

– Мы с твоей Катей сегодня побывали у тетушки Дэна Столетова, – заговорил он совершенно спокойным и отстраненным тоном. – Ее зовут Ольга, и она журналист. Пишет о знаменитостях.

– Я ее знаю, – тоже совершенно спокойно откликнулась Маня Поливанова, – я люблю глянцевые журналы.

– Она рассказала, что Александр Романов…

– Какой? Который царь или который певец?

Алекс улыбнулся.

– Маня, дом по улице Новой принадлежит певцу Александру Романову, это мне рассказал Никоненко. Я поехал туда и нашел следы красной краски на снегу и крови на подоконнике. То есть Балашова убили именно там или привезли уже мертвого.

– А краска при чем?

– Девушка-блондинка, которая отвлекала Берегового, помнишь, когда он споткнулся о нее на дорожке, должно быть, вылила себе на голову красную краску, чтобы было похоже на рану. Краску я нашел и отвез Никоненке на экспертизу.

– Круто, – задумчиво сказала Маня.

– Потом мы поехали к тете Столетова, она покопалась в своих файлах, и выяснилось, что сам Романов ни в чем подозрительном никогда не был замешан, что у него взрослая дочь, тоже блондинка, и…

– Так ты у тети угощался щами и котлетами? – Вопрос был задан совершенно равнодушно.

Алекс быстро взглянул.

Маня сосредоточенно дула в стакан с микстурой, сено для которой заготавливала азербайджанская бабушка Ганифы то ли в октябре, то ли, наоборот, в марте!..

– У нее, – подтвердил Алекс.

Руки у него вдруг перестали трястись, и огромный камень, придавивший сердце, покачался-покачался и откатился немного в сторону.

Камень никуда не делся, конечно, горбился неподалеку, и холодом от него по-прежнему веяло, но все же появилась возможность дышать!..

Если ее хоть немного интересует, кто кормил его обедом, значит, еще не все потеряно?!

Алекс достал с полки стакан и налил себе немного микстуры тоже.

– Сам Романов, в девичестве Затыкин, в этом доме не проживает. Зато, по слухам, у него связь с Дашей Слободенюк, которая до недавнего времени тоже была блондинкой.

Стекло звякнуло о серебро, и Маня уставилась на Алекса круглыми глазищами.

– С Сережкиной Дашей?!

Он кивнул.

– Нет, постой! Постой, постой! То есть Даша трудилась, так сказать, на два фронта?! Многостаночница?

– Точно неизвестно, но мне показалось, что Ольгиной информации можно доверять. Она на самом деле очень скрупулезный и ответственный журналист.

Маня отмахнулась, поднялась и стала ходить. Алекс следил за ней, стараясь дышать потише.

То, что она отмахнулась и задвигалась так энергично, являлось возвращением прежней Мани, которая была у него когда-то. И он боялся ее спугнуть.

– Но если Даша… Да нет, этого не может быть! Из ревности никто никого не убивает, только у Шекспира или в пьяном угаре, что почти одно и то же!..

Алекс улыбнулся.

– Да нет, чушь, чушь! Романов не мог убить Балашова просто для того, чтобы заполучить Дашу! Так не бывает! – кипятилась она.

– По-разному бывает, Маня. Но я тоже уверен, что Романов ни при чем. Хотя бы потому, что он точно никогда не видел ни Берегового, ни Столетова, а подставляли как раз Столетова.

Маня остановилась и посмотрела ему в лицо.

– Вот почему она так спокойна. Теперь понимаешь, Алекс?

Он помотал головой. Ему очень важно было, что она с ним разговаривает, и поэтому нить разговора он то и дело терял.

– Кто?

– Даша. Помнишь, мы думали, почему она так спокойна?.. Почему не переживает, что после Сережкиной смерти ее вышвырнут из дома, а ей там весьма уютно и прекрасно! У нее давно готов запасной вариант. Александр Романов! – Маня фыркнула и повела плечом. – Конечно! Ее ждут не дождутся палаты царские, а не какой-то там домишко в охраняемом поселке! Романов-то побогаче Балашова будет!..

– Это точно, – подтвердил Алекс. – У него серьезный бизнес на Алтае.

– Откуда ты знаешь? А, от тети!.. – Она отхлебнула из стакана и вдруг спросила деловито: – Алекс, я очень неприлично выгляжу?

– На редкость.

– Да? А что ж делать-то?

– А что ты собралась делать?

– Срочно повстречаться с Ларисой, помощницей Балашова. Может, она знала про Дашины походы налево? Она же могла сказать Сергею, а?..

Алекс немного подумал.

– Могла, – выговорил он медленно. – Пожалуй, могла. Ты права.

– Не для того, чтоб насолить, конечно, – продолжала Маня, – а чтобы открыть ему глаза!..

– Чтобы он немедленно разлюбил плохую Дашу и полюбил хорошую Ларису?

– Ну да, – согласилась Маня. – Что-то в этом роде. Чтобы доказать ему, что она лучше! И он бы тогда ее полюбил.

– Он не полюбил бы ее, Маня.

Она вздохнула и отпила еще немного.

– Ты не понимаешь. Если очень любишь человека, а он тебя знать не хочет, всегда кажется, что его можно… убедить.

– В чем?

– Что ты самая лучшая, красивая, умная, что ему ни с кем и никогда не будет так хорошо, как с тобой. И вроде бы понятно, что из этого ничего никогда не выйдет, но все равно стараешься изо всех сил стать ему полезной, незаменимой, лучшим другом, в конце концов! – Она посмотрела в окно. – Я таким макаром старалась много лет.

– Убедила?

– Нет, конечно. Но мне это очень понятно.

Они помолчали.

Маня жалела Ларису и Сергея и печалилась, что уже ничего не поправить.

Алекс ненавидел того, ради кого она старалась когда-то, и уговаривал себя перестать.

– Мне нужно срочно поговорить с Ларисой. Тебе она точно ничего не скажет, а мне скажет.

– Ты сейчас не можешь ни с кем разговаривать.

– Я же разговариваю с тобой!

– Я, – изрек Алекс, – совершенно другое дело!

Маня покосилась на него.

«Как я мог сказать ей «перебор»?» – думал Алекс.

«Как там Володька в КПЗ?» – думала Маня.

Так они сидели и молчали, а потом Маня спросила задумчиво:

– А машина?

Алекс, совершенно потерявшийся в любви и нелюбви, в свободе и несвободе, ничего не понял.

– Какая машина?

– На которой Балашов приехал в «Барские угодья», какая!.. Или его мертвого привезли! Чья это машина? Если не его собственная, то чья?..

– Я забыл про автомобиль, – признался он. – Начисто.

– Нужно его высокоблагородию позвонить, чтобы он все тачки, которые заезжали тем вечером на территорию поселка, проверил. Может, нам повезет и среди них окажется машина Александра Романова!

– Маня, это глупо.

– Я все равно позвоню, – сказала она упрямо. – Пусть это сто раз глупо. Но Володька в КПЗ, а мы с тобой на свободе.

– О да, – подтвердил Алекс, – это точно. На свободе. – И распорядился: – Полковнику я сам позвоню. А ты договорись с Ларисой.

– О чем?

– Я приглашаю вас обеих в ресторан. Завтра вечером.

Маня моргнула – совершенно как сова.

– В какой ресторан, Алекс? Что ты придумал?

Ему понадобилось время, чтобы вспомнить название.

– Завтра вечером в ресторан «Трюфель». Очень шикарное место.

– Сверх всякой меры шикарное, – пробормотала Маня. – Шикарней не придумаешь, ясный хобот! Ты хочешь, чтоб я там поговорила с Ларисой? Там неудобно, и ты нам будешь мешать.

– Без меня тебя все равно туда не пустят, ты подозрительна.

– Нет, а почему в «Трюфель»-то?!

– Потому что это единственный ресторан, который я знаю, – сказал Алекс с невыносимым высокомерием.

Утром он заявил, что ему срочно нужно съездить к Дэну Столетову в журнал «День сегодняшний».

Писательница Поливанова, которой вопреки всем прогнозам не стало хуже, вознамерилась было с ним, но Алекс не разрешил.

– Лучше почитай пока, – сказал он, обуваясь. – Или телевизор посмотри. Тебе же надо собраться с силами перед вечерним кутежом!

Она улыбнулась, довольно тускло.

…Вчера вечером он уложил ее в постель, и намазал йодом синяки и порезы, и принес чаю с лимоном, как добрый родитель. Она была уверена, что ни за что не заснет, и в ту же секунду заснула. В чае было довольно много снотворного, о чем она, конечно, не догадывалась. Алекс еще посмотрел на нее, спящую, а потом ушел в кабинет, чтобы еще раз изучить файлы, которые тетя Дэна обещала отправить на его электронный адрес.

Уйти-то он ушел, а вот изучить файлы не получилось – Манин ноутбук, состоявший нынче из двух частей, так и валялся под столом на кухне, а его собственный остался у него дома.

Он долго сидел в кабинете, самой глухой комнате огромной дореволюционной квартиры, думал, писал от руки на белых, пугающих своей девственностью листах бумаги длинные фразы и опять думал.

К середине ночи он сильно замерз и вернулся в спальню, где было тепло и слышно, как дышит Маня.

Он лег рядом, но в то же время далеко, стараясь не коснуться ее, чтоб не разбудить и вообще во избежание… всяких последствий.

Утром они проснулись, обнявшись так крепко, что почти невозможно было вздохнуть. Манина голова оказалась у него в подмышке, а длинные, гладкие, плотные ноги…

Впрочем, про ноги лучше не вспоминать.

Они проснулись одновременно и уставились друг на друга, и Маня сонно улыбнулась, и потянулась, и поцеловала, и стала пристраиваться, чтобы спать дальше.

Этого он уж никак не мог вынести.

Нужно было немедленно сделать что-то с ней и с собой, единственное, правильное, долгожданное, почти позабытое в поисках свободы. Нужно было немедленно вернуть ее себе, оказаться ближе, глубже, надежней. Вот чего ему хотелось – надежности! Еще ничего не кончилось, пока все можно исправить, переделать заново, объяснить по новой, выклянчить у судьбы еще один шанс.

Или встать и уйти.

Алекс встал и ушел.

Он долго отсиживался в ванной, закрыв дверь на замок, чего не делал никогда в жизни – в той, прошлой, где все было возможно и она принадлежала ему, – а когда вышел, оказалось, что Маня на кухне варит кофе и жарит яичницу и нет никакого другого выхода, кроме как сделать вид, что ничего не произошло.

Не было поцелуя, и не просыпались они в объятиях друг друга, и не хотел он ее так, как будто от этого зависела жизнь!..

Ему срочно нужно было чем-то себя занять, и он спешно собрался в «День сегодняшний» – опять сбежал!..

В метро – некому было везти его на машине, и пришлось добираться на метро! – он думал о том, что ничего нельзя изменить, и вернуть обратно тоже нельзя, и Маня никогда больше не напишет ни слова, а он никогда не заполучит ее в полное и безраздельное владение, и всего этого оказалось так много, и все такое плохое, что в конце концов он засмеялся громким, тоскливым смехом и до смерти напугал замученную тетку в дождевике и с сумкой на колесах.

…Черт побери, ты сам устроил себе такую жизнь! Тебе казалось, что так будет лучше всего. Но – черт побери! – ничто и никто не мешает тебе перестроить ее еще раз. Пусть не так, как было, но все же так, чтобы ты мог дышать, двигаться и чувствовать себя человеком, а не безмозглой бабочкой-капустницей!..

С твоим характером, говаривала бабушка Леля, на маяке нужно жить, среди скал. И тебе отлично, и людям от тебя никакого вреда!..

Алекс приехал в редакцию и в первую секунду был ошеломлен. Ему казалось, что редакция еженедельного журнала – это нечто вроде издательства «Алфавит» с его чинным благолепием, широкими коридорами, запахом духов и озона от огромных копировальных машин, специальными «зонами отдыха», придуманными генеральной директрисой, чтобы сотрудникам было где поговорить по делам, повстречаться с авторами и просто так поболтать друг с другом. Анна Иосифовна даже турка где-то раздобыла, варившего необыкновенный кофе – в крохотных медных турках, на раскаленном песке, насыпанном в чугунный ящик!.. Кофе подавали в толстостенных глиняных чашках, и к нему всегда полагался глоток ледяной воды в запотевшем стакане.

В редакции журнала было шумно, многолюдно, неуютно, так что Алексу некоторое время пришлось постоять у стены, привыкая к ритму этого совершенно нового для него места. По узким коридорам, освещенным подслеповатыми лампочками, в обе стороны несся народ. Движение представлялось совершенно хаотическим. Казалось, старый дом сотрясается от топота многочисленных ног, того и гляди развалится! Звонили телефоны, гудели допотопные компьютеры, пол возле урны был засыпан пеплом и обрывками бумажек.

Кто-то на бегу толкнул Алекса в плечо, он посторонился и пробормотал извинение, но толкнувшего уже и след простыл. За стеклянными, плохо вымытыми стенами сидели люди, уставившись в мониторы; растрепанные кипы бумаг, газет, перегнутые пополам журналы громоздились на каждом столе. Какой-то парень, выбираясь из-за стола, случайно столкнул свою личную кипу на пол, не обратил на нее никакого внимания, перешагнул, чуть не упал, выскочил в коридор и присоединился к бегущим в сторону лестничной площадки.

Алекс проводил его глазами.

Дальше стоять у стены не было никакого смысла, и он поймал за рукав пробегавшую мимо девушку в кожаной юбочке, вязаных сапогах и майке, открывавшей по-весеннему белый живот. Поверх майки была надета меховая жилетка – очень красиво.

– Прощу прощения.

– А?

– Прошу прощения, как мне найти Дениса Столетова?

– А?!

Девушка жевала жвачку, челюсти активно работали.

– Вы не знаете, где?..

Она махнула рукой куда-то в потолок, в кармане ее юбочки зазвонил телефон, она выхватила его, прижала плечом к уху и пошла в другую сторону, что-то на ходу записывая в ежедневник.

– Матерь Божья, – четко выговорил Алекс ей в спину и загородил дорогу следующему бегущему: – Мне нужен Денис Столетов.

– Увидите, передайте, чтоб к выпускающему зашел, – моментально отозвался остановленный. – Он его искал.

И пропал.

Алекс понял, что так дело не пойдет и придется звонить.

– Здорово! – сказали у него за плечом бодрым басом, и он быстро оглянулся. – Ты бы с вахты брякнул, я б тебя встретил! У нас тут без ста граммов не разберешься!

Дэн сунул было руку, но тут у него в кармане грянула разухабистая мелодия.

– О! – удивленно сказал он, выудив телефон. – Это ты мне звонишь?

– Я.

– Мы по телефону будем разговаривать? – уточнил Столетов.

– Дэн, тебя выпускающий хотел! – закричали со стороны лестничной площадки.

– Давно?

– Да уж часа два!

– Ну, значит, ничего срочного, – почему-то заключил Дэн. – Пошли, Алекс. Ты кофе будешь? Только у меня растворимый, а за кипятком нужно на первый этаж бежать, у нас кулер уже полгода не работает, а на чайник все никак начальство не разорится! Я сам хотел купить, а потом решил, что…

Едва поспевая за ним, Алекс влетел в крохотную стеклянную кабинку, где пахло застарелым табачным дымом и типографской краской, впритык друг к другу стояли два желтых канцелярских стола, а на стенах были приколоты кое-как выдранные из журнала листки с фотографиями и текстами. Некоторые из них оказались выцветшими – по всему видно, давно висели!..

За вторым столом сидела толстая, коротко стриженная девушка в очках и что-то остервенело строчила на клавиатуре компьютера. В монитор она не смотрела и отрывалась только для того, чтобы откусить пирожок, лежавший рядом на салфетке. Откусив, она вытирала пальцы о джинсы и продолжала строчить – как из пулемета.

Все это Алекс увидел в одну секунду.

– Садись!

Дэн покрутил головой в поисках стула, ничего не нашел, конечно, фыркнул, пожал плечами и плюхнулся на свое место.

– Ну, тогда не садись! Или вот на стол присаживайся! Я тебе сейчас место расчищу.

Огромными ручищами с длинными пальцами он сгреб со стола бумаги и одним махом переложил их на подоконник, подняв облако пыли.

– Дюдюсик, – выговорила толстая девушка прокуренным басом, – а ты чего, сегодня материал не сдаешь?..

– А я сдал давно!

– Брешешь!

– Чесслово, сдал!

Девушка отправила в рот корку, подняла глаза и уставилась на них. Глаза оказались очень темными, веселыми.

– А я зашиваюсь, – пожаловалась она с набитым ртом. – Как всегда, одной ночи не хватило! Я Таня, а вы?

– Это Алекс Лорер, писатель, – сказал Дэн хвастливо. Несмотря на все фрондерство, ему льстило, что знаменитый писатель явился к нему на работу и теперь стоит в растерянности возле его собственного стола. – А это Таня Латышева, светская и культурная жизнь. Ну, в смысле пишет о светской жизни!

Толстая девушка сглотнула, как удав.

– Здравствуйте! – сказал Алекс.

– Я вас читаю, – сказала в ответ девушка, и ее бас стал кокетливым. – Мне очень нравится. И если бы вы согласились… – Она похлопала глазами за стеклами модных дымчатых очков.

– Не-е-ет! – заорал Дэн. – Ты даже не начинай! Интервью он даст мне! Это мой клиент!

– Нет, но я же только про светскую жизнь и всего пару слов! Вы бы очень украсили мой материал! Я на диктофон запишу, чего вам стоит! И послезавтра выйдет уже, с вашей фотографией! А? Три предложения?

– Только что была пара слов! – вознегодовал Столетов. – Танька, отстань от него, так нечестно!

– А я бы премию получила! Никто ни ухом ни рылом, а у меня в статье – бац, и Алекс Лорер! А?..

Она раскраснелась, на хомячьих щеках появились очаровательные ямочки, темные глаза смотрели умоляюще, богатырская грудь вздымалась в волнении, а пухлые пальчики уже проворно выкапывали из-под бумаг диктофон.

– Я ничего не знаю про светскую жизнь, – весело признался Алекс.

Девушка ему понравилась. Ему всегда нравились люди, умевшие ради дела не упустить шанс!

– Вот так и скажите! Вы не светский человек и не тусовщик, и вам кажется, что светская жизнь… Что вам кажется?.. – И она включила диктофон.

– Ты мне должна, – сообщил Дэн, когда она диктофон выключила. – С тебя причитается.

– Я всегда, всегда, Дюдюлечка! – пылко воскликнула осчастливленная Таня. – Я для тебя все что угодно! Вот хочешь, я сейчас уйду и не вернусь… – она глянула на крохотные часики на мощном запястье, – вот хоть двадцать минут не вернусь! И вы сможете приватно побеседовать! Хочешь?!

И грациозно выбралась из-за стола.

Махнув на прощанье рукой, она облила Алекса заинтересованным, лукавым взглядом и выскочила в коридор, где ее моментально подхватил поток бегущих.

– Между прочим, она журналист первоклассный, – сообщил Дэн. – Отлично пишет и смешно! Но ты все равно меня извини, я не хотел. Садись туда, на ее место.

Алекс послушно протиснулся между стеной и канцелярским столом и опустился в кресло, теплое от монументального Таниного присутствия.

Телефон на столе зазвонил, но Дэн не обратил на него никакого внимания.

– Дюдюля – это твое редакционное прозвище? – осведомился Алекс, и Дэн вдруг покраснел.

– Девчонки так шутят, – пробормотал он. – И Дюдюля, и Дюдюнчик, и Динюлик, и Динюша! По-всякому. Имя такое.

Алекс помолчал. От салфетки, лежавшей с правой стороны, пахло пирогом, и этот запах мешал ему.

Он смял салфетку и бросил в корзину, которая путалась у него в ногах.

– Дэн, вы часто отправляете журналы тем, у кого берете интервью?

– То и дело, – быстро ответил Столетов, – а что такое?

– Расскажи мне, как это происходит.

– Да никак не происходит! Вот беру я у тебя интервью, и твой помощник мне говорит, чтоб я прислал журналы, когда материал выйдет. И дает мне адрес, куда их прислать. Ну, и если я не забываю, то отправляю.

– Как именно отправляешь?

– С курьером, ясный-красный! Сам не везу.

– А почему Балашову ты должен был везти?

Дэн почесал голову, длинные растрепанные волосы моментально превратились в воронье гнездо.

– Подожди, я вспомню… Курьер чего-то занят был сильно, а эта балашовская секретарша названивала то и дело, достала совсем, вот я и решил, что сам завезу. А в тот день совещалово назначили, и я попросил Володьку…

– Стоп! – Алекс потер лоб. – Это очень важно.

– Что важно-то?!

– Откуда ты знаешь, занят курьер или не занят? Он тебе об этом сообщает?

– Алекс, иди ты в пень! Никто мне ничего не сообщает! У нас есть референт! Понимаешь?! Ре-фе-рент! Она заказывает доставку, почту получает, расписывается в графе и все такое! Я беру телефонную трубку и говорю так… – Дэн вскочил, чтобы представление получилось натуральным, и придал небритой физиономии умильное выражение. – Неточка, говорю я, любовь моя, мне нужно пакет отправить вот по этому адресу, говорю я. А до Неточки Ирочка была, а до Ирочки Галечка или Валечка. Неточка недавно появилась, я ее, кстати сказать, в глаза не видал! Я же в редакции не сижу и по кабинетам не жарюсь! А она мне в телефон отвечает человеческим голосом – приносите пакет в приемную и оставляйте на столе для корреспонденции! Ей-богу, там такой есть! Я иду, несу пакет, оставляю на специальном столе для корреспонденции, и все на этом. И она потом разбирается с курьерами. А я не разбираюсь с курьерами. Я в них ничего не понимаю. И они во мне тоже.

– И она тебе сказала, что курьер занят. Так?

– Ничего она мне не говорила! – Дэн опять взъерошил свое воронье гнездо. Как ни странно, после этого вид у него стал почти приличный. – Нас тут сто человек, а она одна! Ну, кто в любой организации главный?

– Кто? – не понял Алекс.

– Главный всегда водитель, – объяснил Дэн. – Ему всегда некогда кого-то везти и надо домой или к теще на дачу! А еще главными бывают референты и курьеры. Как они скажут, так все и будет!..

– Тогда откуда ты узнал, что курьер занят?

– Да мне помощница Балашова каждый день звонила! У них, видать, практика такая – они все материалы, которые о нем, великом, выходят, собирают! Разные же есть знаменитости! Вот взять, к примеру…

– Никаких примеров, Дэн. Тебе звонила его помощница, а ты что делал?..

– Я звонил Неточке и спрашивал, отправила она пакет или нет. А она говорила – нет, курьер один, а вас тут сто человек! Ну, я и сказал, что сам пакет отвезу. Забрал его со специального стола и Володьке оставил. И получилось, что не оставил, а… подставил.

– Адрес на пакете откуда?

Дэн моргнул.

– Я не помню, Алекс, – сказал он растерянно. – Правда не помню.

– Тебе помощница Балашова говорила, куда везти?.. Адрес диктовала?

Дэн посоображал немного.

– Вроде диктовала, – вспомнил он наконец. – А я вроде записал.

– То есть она тебе продиктовала адрес: улица Новая, дом пять, поселок «Барские угодья», да? И ты записал? И приклеил сверху на пакет?

– Вроде да.

– На желтой бумажке?

– Почему на желтой, на красной! У меня красные! – И он потряс перед носом у Алекса яркой пачечкой клейких бумажек, выхваченных из развала на столе. – Нам какие канцелярия выдает, на таких мы и пишем, а в чем дело?..

Алекс достал телефон и набрал номер.

При этом почему-то телефон он не уронил и номер набрал правильно с первого раза.

– Игорь Владимирович, – быстро сказал он, когда ответили, – нет, я сейчас не по поводу машины! Да, я понимаю, что вы не волшебник! Подожду. Но у меня еще вопрос. Помните, вы мне показывали бумагу с адресом, по которому Береговой поехал в тот вечер? Вы ее у него в машине нашли. Желтый квадратный листок. Я ничего не путаю, именно желтый?.. И почерк не его, не Берегового, да?

Он выслушал ответ, нажал «отбой» и сунул телефон в карман.

Дэн, вытянувшись в струнку, сидел на самом краешке стула.

– Желтая, а не красная, – задумчиво сказал Алекс. – Новая, а не Сосновая. Курьер не доставил, и должен был доставить ты. Ты остался на совещании, и поехал Береговой.

Он посмотрел на Дэна очень светлыми, как будто невидящими глазами.

– Только мотива как не было, так и нет.

– Чего… нет? – осторожно осведомился Дэн.

Алекс вдруг как будто очнулся.

– А эта ваша Неточка сейчас здесь?

– Откуда я знаю!..

– Мне нужно на нее посмотреть. Только так, чтобы она меня не видела. Это можно как-то устроить?..

– Предлагаю загримироваться, – предложил Дэн. – Под Цекало Александра и Урганта Ивана. Однажды Пушкин переоделся Гоголем и в таком виде явился в маскерад!..

Алекс даже не улыбнулся.

– Она сидит в приемной у главного. Ну, если сейчас на месте! А зачем тебе на нее глядеть? Я сам ее никогда не видел! Да говорю же, новенькая она! Ну, относительно.

– Береговой поехал на Новую, а не Сосновую, потому что так было написано на пакете. Адрес тебе продиктовала Лариса, помощница Сергея Балашова. Ты записал его на красной бумажке, а на пакете оказалась желтая! Если ты перепутал и бумажка все же была желтой, получается, что Лариса дала тебе неправильный адрес.

– Я ничего не путал! На красной писал, точно!

– Или адрес на пакете поменяла ваша Неточка.

– За каким ху… художником ей понадобилось адрес менять?!

Алекс пожал плечами:

– Пока не знаю.

Дэн подумал немного.

– Да не-ет, Алекс, ты чего-то не допер! То есть ты хочешь сказать, что Неточка специально решила меня на Новую отправить вместо Сосновой?! И под монастырь подвести?!

– Я не знаю, Дэн!

– Да чего там знать-то, чушь все это собачья! Не, ну хочешь, пойдем на нее глядеть, конечно, но ты не туда заехал, точно тебе говорю. Она никто и звать ее никак.

Алекс вдруг обозлился:

– А куда мне ехать?! Может, ты дашь мне компас? Или карту?

– Да ладно тебе, Алекс, я пошутил просто!

– Дом, где Береговому подложили в багажник труп знаменитого телеведущего, принадлежит знаменитому певцу. Манин полковник говорит, если певец замешан, мы никогда не сможем доказать, что Береговой не убивал, а он не убивал!.. Значит, мы должны доказать! И я пытаюсь это сделать.

Алекс полез из-за стола, сдвигая и роняя бумаги и журналы.

– Я не знаю, как с певцами и телеведущими может быть связана ваша Неточка, но каша заварилась именно здесь, понимаешь? Именно отсюда Береговой увез пакет на улицу Новую в поселке «Барские угодья»!

– Тише! Не ори!

Алекс Шан-Гирей толкнул стеклянную, захватанную пальцами дверь и дернул подбородком – выходи!

– Значит, я зайду в приемную. Если она на месте, чего-нибудь спрошу позаковыристей, а потом ты заглянешь, – предложил Дэн.

– Там тоже стекла?

– Да не-е, там все по-человечески! Это у нас по-американски, все как на ладони двадцать четыре часа в сутки, у штатников так положено, чтоб в случае чего настучать на коллегу, если он вместо ударного труда, к примеру, в «стрелялку» гоняет! А меня к вечеру, ей-богу, тошнит, если я целый день в своем аквариуме просижу!

Дверь без всякой таблички действительно оказалась солидной, и с первого взгляда было понятно, что за ней помещается начальство. Никаких захватанных ручек и плохо протертых стекол!.. Даже пол коридора был здесь менее затоптан, должно быть, его регулярно мыли.

Дэн подмигнул Алексу: он решительно не верил в то, что какая-то там секретарша-референт его родного журнала может быть причастна к убийству Сергея Балашова, и все умозаключения Алекса казались ему смешными.

Шан-Гирей, наоборот, отчего-то сильно волновался, то и дело заправлял волосы за уши, странно озирался, и казалось, что он внезапно ослеп.

Дэн постучал, сунулся в дверь и спросил специальным голосом, должно быть предназначенным для девушек или только для этой самой Неточки:

– Можно?

– Заходите! – откликнулись из глубин приемной, и Алекс быстро заглянул Дэну через плечо.

У Шан-Гирея была одна секунда, прежде чем дверь захлопнулась перед его носом, и в эту секунду он все понял.

Полковник Никоненко качался в кресле туда-сюда, и это движение мешало Алексу.

Он и так все время путался и сбивался и от раздражения даже упустил момент, когда полковник перестал качаться, положил руки на стол и выставил вперед левое ухо, сделавшись очень похожим на большую собаку.

– Здорово смешно! – оценил полковник, когда Алекс замолчал. – А самое смешное, что доказать ты все равно ни шиша не сможешь.

– Это мы еще посмотрим.

– А и так понятно.

Алекс смотрел в сторону окна, за которым шел нудный серый дождик, скучный и холодный, и тоскливо сигналили стиснутые пробкой машины.

– Видите ли, – заговорил он медленно. – У меня нет задачи посадить за решетку настоящего преступника. Моя задача – освободить невиновного.

– Друг, – перебил полковник проникновенно, – у меня-то все наоборот! Злодея надо справедливо наказать, и он должен не на свободе гулять, а за решеткой обретаться! Ты мне обязан вместо одного другого предоставить, я на меньшее-то не соглашусь!..

Алекс перевел на него злые светлые глаза.

Настолько злые, что закаленный полковник даже чуть-чуть подался назад в своем кресле.

– Ого! – сказал он и покрутил головой. – Ты того… полегче, парень. Не заводись.

– Я должен помочь Береговому. Я обещал Мане.

Ничего такого он ей не обещал, но знал откуда-то, что они не смогут жить дальше, если Береговой останется в тюрьме.

И Маня никогда не напишет ни одного слова. Даже слова «настурция».

А сам он так и останется бабочкой-капустницей, свободной и безмозглой.

– Какое-нибудь шпионское оборудование? – предложил Алекс и улыбнулся. – Записывающие устройства? Камеры в пуговицах? Ничего этого нет?

Никоненко махнул на него рукой, выбрался из-за стола, снял отломанную крышку с замызганного электрического чайника и с интересом заглянул внутрь.

– Нет, оно, конечно, можно диктофон тебе в карман положить или передатчик куда-нибудь прилепить, только все это доказательством в суде не является, и мы с тобой потом эти записи сможем себе засунуть… в любое место, короче! Слушай, ты посиди, а я за водой сгоняю. Я вчера малость того, злоупотребил, пить охота, спасу нет!.. Сушняк.

Алекс полез в сумку и достал бутылку воды. Он все время таскал с собой воду – по европейской привычке.

– Ну ты даешь! – восхитился полковник, отвинтил крышечку и припал к горлышку. Уровень воды стремительно понижался, и сильно булькало. – Хорррошо! – Никоненко прицелился и метнул пустую бутылку в урну. Сильно метнул, пластмассовая урна закачалась и медленно, неохотно повалилась набок. Из нее выкатилась бутылка прямо ему под ноги.

Алекс и полковник проводили ее глазами.

– Ну, хорошо, – повторил Никоненко. – Хорошо. Допустим. А чего ты делать-то вознамерился?

Алекс пожал плечами:

– Пугать.

– Как?

– Словами. Только словами.

– Не напугается.

– Я уверен, что как раз наоборот. Они знают, что «убийца» в тюрьме. Им ничего не угрожает. Не может угрожать! Тем более с моей стороны. Я-то вообще никакого отношения к делу не имею.

– Вот это ты точно подметил. Ох-хо-хо. Беда мне с тобой. А второй кто?

– Я догадываюсь, но пока не скажу. Но вы должны быть готовы… действовать быстро.

– Ты меня не учи, как мне действовать! – Полковник ни с того ни с сего поддал ногой пустую бутылку. Она ускакала под шкаф. – В случае чего ты-то в Швейцарию улетишь романчик кропать, а пинок по заднице я получу! – Он кивнул на бутылку. – И проследую таким макаром с работы на заслуженный отдых, это в лучшем случае!

– Игорь, – сказал Алекс устало. – Мы без тебя не обойдемся.

– Да пошел ты.

Никоненко вернулся за стол, и они еще посидели молча.

«…Как это я в это дело вляпался?» – думал полковник.

«…Как там Маня? – думал писатель. – Как много всего мне нужно ей рассказать!..»

– А машину я нашел, – в конце концов выговорил полковник задумчиво. – Была такая машина. В тот самый вечер.

– Так что ж ты молчал!..

– Я не молчал! Я твои побасенки слушал!

И они опять помолчали.

– Ну, короче, все ясно, – заключил Никоненко. – Давай попробуем. Мне бы, конечно, как умному, лучше всего на это время на рыбалку отъехать, а не могу я, потому что Манюня, овца драная, этому Береговому лучшего адвоката добыла, о чем я сегодня уже имел душевный разговор с генералом.

– Кого?

– Глебова Павла Алексеевича, – скривившись, как будто у него внезапно прихватило зубы, выговорил полковник. – А Глебов Павел Алексеевич тем и известен широкой общественности, включая нашего генерала, что еще ни одного процесса не проиграл. И над материалами дела, а также собранной доказательной базой смеялся очень громко, когда изучал их не далее как сегодня утром.

Алекс стиснул зубы и засопел. У Мани денег нет, все извела на тетушку, а она наняла Глебова – одного из самых дорогих и известных адвокатов! И не сказала ему, Алексу, ни слова. И ни о чем не попросила. Мать Тереза и святая Урсула в одном лице!

– Так что давай попробуем. Мало ли!.. Нам бы на сообщника выйти, тогда можно будет все на него списать. Вряд ли барышня сама стреляла! – предположил полковник.

– Вряд ли, – согласился Алекс, думая об Урсуле.

Его Урсула все сделала бы сама и не стала бы ни на кого ничего спихивать!.. Если б ей понадобилось стрелять, она бы и стреляла. А потом отвечала за все – одна…

Дэн Столетов страшно удивился, когда под вечер Алекс Шан-Гирей вернулся в «День сегодняшний». Они нос к носу столкнулись в коридоре, где движение не только не утихло, но, напротив, усилилось, как на шоссе в час пик.

– Слушай, ты куда делся-то?! Я в коридор вышел – нет тебя! Я туда-сюда, опять нет! И телефон не отвечает. Чего случилось? И как ты прошел?

– По утреннему пропуску.

– Ты чего? Не сдал его?!

Алекс покачал головой. Ему было решительно не до пропуска.

– Не, а как ты вышел-то?

Алекс повернулся к нему так, что высоченный Дэн чуть не сшиб его с ног.

– Я просто вышел, – четко сказал он. – Ваш вахтер в это время кому-то что-то выписывал и на меня не обратил никакого внимания.

– Да ладно! Мимо него муха не пролетит. Стой, ты куда?!

Алекс, держась очень прямо, потянул на себя ручку солидной двери без всякой таблички.

– Стой! – шипел сзади Дэн. – Куда тебя понесло?! Вернись, я говорю! Вернись сейчас же!..

В приемной было тихо, коридорный шум и неразбериху как будто отрезало, и хорошо пахло – точь-в‐точь как в издательстве «Алфавит» – кофе, духами и… как бы это выразиться, женским присутствием.

Коротко стриженная девушка-эльф в странных темных одеждах, напевая что-то, клацала длинными ногтями по клавиатуре компьютера.

Когда Алекс вошел, она подняла глаза.

– Здравствуйте, Анна, – заговорил он на ходу и почувствовал некое злорадное удовлетворение, когда увидел, как она в одну секунду изменилась в лице. – Меня зовут Александр Шан-Гирей. Впрочем, мы знакомы. Помните? Нас познакомила в ресторане «Трюфель» девушка Фия, то есть Ксанька из Кривого Рога.

– Что вам нужно?

Она поднялась из-за стола, зацепила клавиатуру, которая брякнулась на пол, и не стала ее поднимать. Алекс не отрываясь смотрел ей в лицо. Он это умел.

– Странное дело, – продолжал он, не отвечая на вопрос. – В Москве у всех девушек двойные имена. Вы ведь тоже не совсем Анна! На телевидении вы Анна, а здесь Неточка, так?..

Она зачем-то кивнула. А потом ойкнула и закрыла рот рукой. На очень бледном лице красные ногти казались крупными каплями крови.

– Чем вас так допек ваш начальник?

Девушка-эльф облизнула губы и оглянулась на вторую, внутреннюю дверь, по всей видимости ведшую в покои начальника.

– Не этот, – продолжал Алекс безжалостно. – Сергей Балашов чем вам помешал? На воровстве поймал? Сядьте, – приказал он, и она подчинилась. – Сядьте и слушайте. То, что вы работали на Балашова, установить очень легко, вас все там знают в лицо. Первая Лариса Фадеева. То, что вы работаете здесь, тоже факт.

– Это не преступление, – прошелестела девушка, – у нас не запрещалось…

– Убийство – преступление. А убийца был связан и с Балашовым, и с журналом «День сегодняшний»! Именно отсюда Столетов должен был поехать в поселок «Барские угодья», а вместо него поехал Береговой. Именно вы написали неправильный адрес, и бумажка с этим адресом оказалась в распоряжении следствия. Любая экспертиза докажет, что адрес написан вашей рукой.

– Адрес? – переспросила девушка-эльф, и Алексу показалось, что она сейчас упадет в обморок.

Этого никак нельзя допустить. Нужно заставить ее говорить, признаваться, плакать, биться в истерике! Любой ценой заставить.

И все же Алекс чувствовал себя мерзавцем.

– Когда вы начали работать здесь?

– Ме… месяц назад, кажется. У меня стажировка и свободный график.

– Вы уже тогда собирались убить Сергея?

Девушка вдруг длинно всхлипнула.

– Я не убивала, правда! Я не…

– Вы не стреляли, – поправил Алекс. – Хорошо хоть так! Но зачем вам вообще понадобилось его убивать?! Вы таскали у него деньги? Фадеева сказала, что время от времени у него пропадали деньги! Он вас поймал?

Девушка зарыдала.

– Он собирался вас уволить? Обещал все рассказать вашему отцу?

Она растирала по щекам черные потеки туши, нос у нее покраснел, и губы моментально распухли, сделав личико совсем детским, беззащитным.

– Анна, ваш отец – знаменитый певец Александр Романов, – Алекс не давал ей ни секунды передышки. – Он устроил вас на отличную работу, гримером или… кем там?.. ассистентом в одну из лучших телевизионных программ. Купил вам машину. «Фольксваген Бора», правильно? Эта машина заезжала на территорию поселка «Барские угодья» в тот вечер, когда был убит Балашов. Это тоже установленный факт! Машина принадлежит вашему отцу, а вы ездите по доверенности. Мы с вами встретились в ресторане на следующий день после убийства, и ваша подруга была удивлена, что вы подстригли и перекрасили волосы. Я нашел на участке по улице Новой следы красной краски. Чем вы поливали голову?

– Гримом. Специальным. Только он все равно никак не отмывался!

– Парикмахер, который вас стриг, наверняка расскажет, что на ваших светлых волосах почему-то были красные потеки! Все сходится, Анна! Вы решили заманить Балашова в дом вашего отца, где он сам никогда не бывает. Там вы Сергея убили, а тело подбросили в машину постороннего человека. Предполагалось, что это будет Денис Столетов, но в тот день назначили совещание, и вместо него поехал его приятель. Как вы Сергея туда заманили?.. Говорите, ну!..

– Я… я сказала, что папа хочет с ним поговорить… Из-за Даши… Даша собиралась уйти от Сережи к папе, и Сережа очень… переживал.

– Почему он не поехал на своей машине?

– Мы так договорились… с Олежкой. Он с утра уехал на Сережиной машине, как будто на техосмотр, а потом телефон выключил, и все!

Олегом звали водителя Сергея Балашова, именно так говорила Лариса Фадеева.

– А Ларка вообще рано уехала! И все так удачно получилось, вы знаете! – Девушка-эльф говорила доверительно, как будто рассказывала о чем-то пустяковом, но не слишком приятном. – Ларка уехала, Олег забрал машину, а я сказала Сергею, что с ним хочет отец поговорить и я могу его подвезти, потому что у папы дом как раз в «Барских угодьях»! Балашов аж позеленел весь, вы знаете! Он, наверное, решил, что в этом доме отец с Дашей встречается, а она там и не была никогда!..

– Дальше что произошло?

Девушка опять скуксилась, слезы покатились по щекам, чистые, крупные.

– Ну, дальше… Дальше я не хочу вспоминать… Можно я не буду?..

– Вы убили человека.

– Это не я! – пискнула Анна и закашлялась. – Я не убивала! Его Олежка… Олежка сказал, что он и не почувствует ничего…

– Рассказывайте быстро. Ну?!

– Мы приехали, я в машине осталась, а Сережа в дом пошел, а там уже был Олежка… Я не видела ничего, правда!.. Я только выстрел услышала и уши руками зажала. А потом Олежка пришел и сказал, что все в порядке и теперь осталось только дождаться этого лоха из редакции. Мы даже в дом не пошли, остались в машине сидеть. Только потом пошли. Все там убрали… хотя и убирать было особенно нечего… только ковер скатали, я его потом на помойку отвезла…

– Где стояла ваша машина? Когда подъехал Береговой, никакой машины возле участка не было!

– Кто такой Береговой? – вдруг заинтересовалась девушка. – А, лошок этот!.. Машину мы за забор загнали, там на соседнем участке стройка замороженная, никаких ворот нету, а забор есть!

– Как Олег оказался в доме?

Девушка округлила губы, как будто разговаривала с недоумком:

– Ну-у, пришел! Лес же рядом! Он через лес пришел, там дорожка есть, по ней стройматериалы на стройку возят! И калиточка такая!

– Я видел.

– Ключи у него были, я дала. Он вошел и стал ждать, когда я привезу Сережу.

– А вы, – сказал Алекс, и в голове у него зашумело, – всю дорогу ехали с ним, болтали и знали, что везете его на смерть. Вы знали, что через час, потом через полчаса, потом через десять минут этого человека не станет. Потому что вы так решили. Сейчас он еще есть, дышит, двигается, курит, переживает из-за своей Даши, но все уже решено. Его уже как будто нет.

– Вы знаете, – доверительно сообщила девушка-эльф, – я старалась об этом не думать. Мне мама всегда говорит, что я бесчувственная, а я никакая не бесчувственная!.. Просто у меня… – она шмыгнула носом, как будто даже успокоившись немного, – выхода другого не было. Мне папа денег почти не давал. А в Москве без денег никак нельзя! Ну что там у меня зарплата, три штуки баксов!.. Мне ведь и одеться надо, и причесаться, и машинку заправить, и в кафе посидеть!.. У всех девчонок нормальные отцы, а у меня жадный! Крутись, говорит, как знаешь! А сам миллионер!

– И вы воровали деньги у Сергея.

– Ну да, – легко согласилась она. – Он их тоже не считал. Ларка привезет пакет, оставит в столе, он там и валяется, никто про него не вспоминает неделю или даже две!.. Ему за корпоративы у всяких газовиков-нефтяников знаете сколько платили?! Ну, я и брала потихоньку. А потом он заметил! Сволочь такая! И папе рассказал! А отец на меня наорал! Сказал, что у него… – девушка запнулась, вспоминая, – у него репутация какая-то, и он не может допустить скандала! Орал, ногами топал, пригрозил, что выгонит меня из Москвы, а что мне делать-то?! Обратно на родину – это хуже смерти!..

– Но тем не менее вы опять украли, да?

Анна кивнула.

– А потом мне снова очень понадобилось, правда! Ну, я взяла, а Сергей сразу догадался, следил за мной, наверное. И сказал, чтоб я с работы уходила, мол, ему воровки не нужны! А с папой он к тому времени уже не разговаривал, потому что тот как раз с Дашей стал встречаться. И я подумала, что сразу он не расскажет, а потом мы его…

– Убьете.

– Ну да. А что мне было делать?! Нет, а что мне делать-то было?! Хорошо вам, вы небось в Москве родились! А я? У меня отец на всю страну знаменитый, а я, выходит, нищенка?!

Алекс, у которого молотило в висках, попросил почти жалобно:

– Вы мне объясните! Отец устроил вас на работу. Купил машину. В вашем распоряжении был один из его домов.

– Да что там за дом?! Лачужка! И я там не жила никогда, чего я в деревне не видала! Я в Москве живу!

– За квартиру в Москве тоже платил ваш отец?

– Да. Знаете, квартиры в центре – это так дорого, вы себе не представляете!

– Так чего вам не хватало?! – заорал Алекс Шан-Гирей. – Какого рожна?!

– Как – чего не хватало? – поразилась девушка. Слезы моментально высохли, остались только черные пятна на щеках. – Ничего мне не хватало! Все девчонки на «БМВ» и на «Кайенах», а я на какой-то дерьмовой немецкой тачке! Все летом на Лазурку, а я в Турцию, как дура! Все на тусовку, а мне на работу, у нас же график ненормированный! Да еще в командировку в какой-нибудь Якутск!

– Вы сумасшедшая? – вдруг догадался Алекс. – У вас с мозгом что-то?!

– Да нормальная я! – возмутилась Неточка. – Я просто хочу жить по-человечески! Чем я хуже этой Дашки, на которую все бросаются?! Она как царица живет, на сцене поет, на море каждый месяц ездит, у нее бриллианты на каждом пальце, и на работу она никогда не ходила, а сама тоже, между прочим, приезжая! А отец-миллионер содержал меня, к… как неродную!

– С квартирой, машиной и зарплатой в три тысячи долларов?!

– Вы что, не знаете, как люди живут? Нормальные люди, я имею в виду?!

– Я знаю, как живут нормальные люди, – отчеканил Алекс. – В этом-то все и дело.

– А раз знаете, так чего спрашиваете?! Нормальные копеек не считают! У нормальных яхты, самолеты, бриллианты! А остальные так… не люди, а мусор!

– Мусор, – повторил Алекс. – И вы просто взяли и убили Сергея Балашова, потому что он поймал вас на воровстве. И мешал вам жить… как там? Как царица?

– Никогда я не жила царицей! Да если б отец не жадничал, разве бы я стала у Сережи брать?! А если б я его… мы то есть… ну, если оставить все как есть, мне тогда вообще конец, вы что, не соображаете?! Папаша бы меня в два счета из Москвы отправил и вообще больше никогда ни копейки не дал! И чего?.. На рынок лифчики китайские продавать?! И все из-за того, что я у Сережи пару раз денег тиснула?! Да ему все равно было, сколько там у него лежит! Небось не обеднел бы! А он обещал отцу рассказать, скотина, и рассказал бы, точно!.. Я-то его знаю!

– Сколько денег вы пообещали водителю?

Аня пожала плечами:

– Десять тысяч. Ну, зеленых, конечно. Сережа его тоже достал порядком. Он вообще в последнее время невыносимый стал. Ну, тут дело не в деньгах. Я Олежке обещала с папой поговорить, чтоб тот его к себе в службу безопасности взял. У папы служба безопасности как в Кремле!.. Даже еще лучше! И платит он им… закачаешься! И я Олежке сказала, что это для него такая проверка будет. Если он мне поможет, то и я ему помогу. Ему самому тоже никак не пробиться. Он ведь приезжий! И потом, у нас с Олежкой секс. Мы друг друга уважаем.

Алекса позабавило, что она сказала – секс. Не связь, не любовь, не отношения, хотя он терпеть не мог этого слова, а примитивно до ужаса – секс.

– Я знал, что человек, убивший Балашова, как-то связан и с ним самим, и с журналом «День сегодняшний», – произнес он задумчиво. – Когда узнал, что дом, где убили Сергея, принадлежит Александру Романову, я решил, что он как-то к этому причастен. Потом выяснилось, что у него есть дочь, я посмотрел фотографии, но не сразу вас вспомнил! Знаете, с длинными светлыми волосами вы совсем другая.

– По-моему, так даже интересней. Вам как больше нравится? – И она поправила короткие задорные локоны.

– Когда Дэн рассказал мне, что пакет для отправки долго пролежал у вас, и курьер все никак не мог его забрать, и произошла какая-то путаница с адресами, я понял, что должен на вас посмотреть. Я увидел вас и сразу узнал. Именно вы в ресторане «Трюфель» рассказывали подруге, что накануне постриглись, а ваш шеф погиб. Но мне и в голову не могло прийти, что все так… просто.

Она пожала плечами и высморкалась в выдернутую из коробки салфетку.

Алекс посмотрел на нее:

– Все так просто, а вы… насекомое.

– Я не насекомое! – возмутилась девушка-эльф.

– Бабочка, – выговорил Алекс. – Капустница.

Митрофанова на негнущихся ногах промаршировала в раздевалку и повалилась в изнеможении на влажную лавочку.

Сегодняшние самоистязания дались ей с трудом, гораздо большим, чем обычно, и если бы у нее не было нервов – стальных канатов, она ни за что на свете не пошла бы на тренировку, а поехала бы к Мане Поливановой.

Они бы уселись на кухне, обсуждали бы последние события, пили чай с бутербродами и шоколадом и гадали, когда выпустят Берегового, да и выпустят ли, и что теперь из всего этого получится.

Водителя Сергея Балашова вроде задержали, и он уже начал «давать показания» – еще бы!.. Имя дочери Александра Романова нигде не упоминалось, как и не было ее.

– Девушка, можно подвинуться? – неприятным голосом спросила только что прибывшая на занятия спортсменка. – Лавочка одна на всех, а вы разлеглись!

Кряхтя, Катя поднялась, села и потерла мокрыми потными руками потное, горящее лицо.

Вновь прибывшая сердито швыряла в шкафчик вещи – ей не хотелось качать железо, и все раздражало.

– Вы худеете к лету? – неожиданно для себя спросила Митрофанова, и спортсменка обернулась с изумлением. – Чтобы поражать воображение мужчин?

– Девушка, я занимаюсь уже семь лет по три раза в неделю, – заявила та, с мстительным видом оглядела потную Митрофанову в нелепом костюме – новый так пока и не удалось купить. – И мне не нужно худеть. Я в отличной форме.

– А вы замужем? – продолжала Митрофанова неизвестно зачем. – Вы, в отличной форме… замужем?

– Какое ваше дело?!

– Никакого, – покаялась Митрофанова. – Извините меня. Я просто очень устала сегодня. Не стоило идти на этот хренов фитнес. Как будто у меня других занятий нету!

«Хренов фитнес» – это что-то из репертуара Мани Поливановой!

Собеседница вытаращила глаза и оглядела Митрофанову уже со всеми подробностями.

– Держать себя в форме – важнейшая обязанность каждой женщины! Что может быть важнее?!

– Чай и бутерброд с колбасой, – Митрофанова улыбнулась, поднялась и, охнув, схватилась за поясницу, – разговор с подругой про любовь. Телефонный звонок, которого давно ждешь. Вдруг, пока я была в зале, звонил Дэн? Или Игорь Никоненко? Или Елена Васильевна, Володина мама? А я все это время приседала с утяжелением!

– Девушка, вы что? Больны? Вам врача вызвать?

– Не нужно, – отказалась Митрофанова. – Хотя вы очень любезны. Спасибо большое. Счастливо вам поприседать.

И она поплелась в душ. Некоторое время вода, стекавшая ей на губы, была соленой, вот как уработалась на тренажерах Екатерина Митрофанова! Потом вода стала обыкновенной, и Катя с наслаждением подставляла голову и лицо под струи.

…Когда же все-таки выпустят Берегового?.. А может, выпустили уже? И Дэн на самом деле звонил?

Она долго и тщательно вытиралась, оттягивая момент, когда уже можно будет включить телефон. А вдруг?..

Она вытиралась, потом дула на голову бестолковым слабосильным феном, который не столько сушил, сколько раздувал волосы в разные стороны, и все поглядывала на телефон, выложенный на лавочку.

Включу, когда досушу, думала она. Нет, когда выйду на улицу.

Включу, когда сяду в машину.

Все сошли с ума, права давешняя спортсменка. Всем нужен врач!..

Алекс Шан-Гирей, раскрутивший дочь знаменитого певца Александра Романова на признание, почему-то заявил, что он бабочка-капустница и ничтожество, а полковник Никоненко опроверг это заявление, сказав, что Алекс – молодец и вообще орел.

Писательница Покровская, когда Катя позвонила ей сегодня утром, отрешенным голосом пробормотала в телефон:

– Не мешай мне работать, – и положила трубку, хотя всем известно, что она не работает уже несколько месяцев, потому что не может.

Не может, и все тут.

Анна Иосифовна вызвала Митрофанову в кабинет и два часа искусно пытала, так что Екатерина Петровна вышла от нее совершенно разбитая и одновременно странно возбужденная.

– Ты должна научиться доверять людям, – сказала генеральная директриса напоследок. – Почему я обо всем узнаю последней?! Почему ты не сообщила мне, что у Володи Берегового серьезные проблемы?! Я могла бы помочь, а ты, именно ты лишила меня такой возможности!

– Мы не хотели вас волновать…

– Я не при смерти и не в маразме, – отрезала Анна Иосифовна. – Все, что происходит с сотрудниками моего издательства, имеет отношение ко мне! В конце концов, давно можно было позвонить генеральному прокурору! Он очень милый мальчик, и его отец когда-то был моим… В общем, это совершенно не важно!

Тут Митрофанова совсем струхнула.

– А ты предпочла держать меня в неведении из каких-то непонятных соображений. Что ты молчишь?..

– Вы же меня препарируете, Анна Иосифовна. Препарат не может разговаривать.

Директриса посмотрела на нее, непонятно усмехнулась и отпустила.

Жизнь похожа на книгу с неразрезанными страницами, вот о чем думала Митрофанова, сбегая с шестого этажа на свой четвертый. Часть уже прочитана, пройдена, а некоторые места даже вызубрены наизусть, но что впереди – загадка. Страницы-то не разрезаны! И разрезать их заранее нельзя – такой уговор, так устроена эта самая книга!

В данный момент все вроде бы ясно – нужно перестать трусить и включить наконец телефон, а не размышлять о каких-то там неразрезанных страницах!..

Катя досушила волосы, уложила в сумку вещи – порядок и аккуратность прежде всего! – и вышла в вестибюль, держа телефон в руке.

– А я вас ждал. Что-то вы сегодня долго.

Митрофанова уронила сумку с плеча, и загорелая, мускулистая, как пишут в романах, мужская рука по-хозяйски забрала у нее баул.

– Добрый вечер, Олег.

– Добрый.

Он был в белом свитере, оттенявшем загар, солнцезащитные очки, зацепленные дужкой за ворот, болтались у нее перед носом.

– Я приглашаю вас на кофе, – сказал он, а Митрофанова подумала, зачем ему очки, ведь уже вечер. – Впрочем, к черту лицемерие! Сегодня вечер пятницы, и я приглашаю вас на бутылку вина со всеми вытекающими последствиями! Поедем на моей машине. Вашу можно оставить здесь, до завтра ее никто не тронет. Предполагается, что это охраняемая стоянка!

…Предполагается, что я сразу соглашусь, вот что. То есть это даже не вопрос, а утверждение. Сегодня вечер пятницы. Мы поедем на моей машине.

Она посмотрела на телефон, запотевший от ее горячей ладони. Ей очень хотелось его включить.

Кавалер уверенно пошел к раздвижным стеклянным дверям, а Митрофанова поплелась следом и в последнюю секунду поймала презрительную усмешку девушки за стойкой, стрельнувшей в них взглядом и тут же спрятавшей глаза. Девушка была прекрасна, как… как… как Олег. Такая же загорелая, ногастая и гладкая. Впрочем, здесь почти все были такими!..

– Что вы предпочитаете? – говорил Олег на ходу. – Милую домашнюю обстановку или для начала ресторанный разгул? Я не возражаю ни против того, ни против другого!.. Я вас смутил, Катя?..

Ему забавно было наблюдать за ней. Небось не ожидала ничего подобного и теперь двух слов от счастья не может связать. Ну конечно, подцепить такую добычу! Она в последний раз трахалась – он сбоку весело посмотрел на нее, прикидывая, – года два назад и теперь мучительно переживает, что бельишко на ней… подкачало.

Нужно добавить романтики. Все бабы любят кавалерийский напор, но подпустить романтики просто необходимо. Чтобы она понимала, что он, с одной стороны, решительный и уверенный, а с другой – тонкий и ранимый.

– Я думал о вас, Катя, – продолжал он, понизив голос. Следовало вдохнуть полной грудью, и он вдохнул. – Представлял, как у нас все будет.

Тут Митрофанова тоже вдохнула, и довольно глубоко.

Взволнована, понял кавалер. Все правильно. Может, и разговоры о литературе не понадобятся.

– Вы одна из тех редких женщин, которые как-то сразу…

И тут кто-то сказал с негромким, но радостным удивлением:

– Катя?

Митрофанова подпрыгнула, как будто укушенная змеей, повернулась и округлила глаза. Из темноты, куда не доставал свет фонаря, подходил высокий человек, Олег раньше его никогда не видел.

– Катя, здравствуй. Я звонил, но у тебя выключен телефон…

Тут Митрофанова вдруг тоненько завизжала:

– И-и-и!..

И бросилась на шею высокому, и обняла, и повисла, и даже ногами заболтала. Олег отступил немного.

Ничего подобного не должно было случиться.

Ничего подобного не могло случиться!..

Или он ничего не понимает в жизни. Или он ничего не понимает в бабах!..

– Володя! Володя, как ты здесь?! Господи, конечно, ты не мог дозвониться, я все никак не включу этот проклятый телефон!.. Я так ждала, что ты позвонишь, а ты все не звонишь и не звонишь!

– Я звонил, – очень громким и счастливым голосом повторял высокий. – Я с пяти часов звоню! Мне Дэн сказал, что ты можешь быть здесь…

– Я здесь.

– Здравствуй, Катя, – вдруг сказал высокий, подхватил ее и закружил. – Это я!..

Олег аккуратно поставил на асфальт митрофановскую сумку.

– Здравствуй, Володя, – отозвалась Митрофанова, – а это я!

Потом она зачем-то потащила Берегового под фонарь и уставилась ему в лицо, как будто они не виделись сто лет и она забыла, как он выглядит.

Олег смотрел спектакль, настроение у него неудержимо портилось, что редко с ним бывало, но он все не уходил.

– Когда тебя… когда ты…

– Сегодня, сегодня, Катя! Сразу после обеда! Я думал, ты приедешь…

– …я не знала, мне не сказал никто! Это Манино высокоблагородие или само не знало, или специально не сказало!

– …даже хорошо, что ты не приехала, потому что я… вид у меня был… неподобающий…

– …я помню, какой у тебя был вид…

– …домой заехал, душ принять и переодеться, а вода только холодная, представляешь, так я полчаса холодной водой…

– …маме позвонил?

– …ну, сразу же… как только в машину сел!

Они говорили – почти орали! – перебивая друг друга, всматривались в лица, держались за руки, и Митрофанова то и дело подсовывалась поближе, и один раз быстро его поцеловала, и он ответил, тоже очень быстро, как бы оставляя все самое важное на потом, чтобы сейчас успеть сказать то, без чего никак нельзя продолжать… жить. Он держал ее пальцы, поглаживал их, перебирал, прижимал косточками к темной куртке.

Загорелый Олег в белом свитере все стоял и смотрел.

Ничего подобного он не видел давно. А может, и никогда не видел.

– Ты меня спасла.

– Тебя спас Алекс и еще Никоненко. Ну, и Маня, конечно!..

– Нет, – парень вдруг засмеялся. – Это я все знаю. Не в том смысле. В другом.

– Я, пожалуй, поеду, – заявил Олег. – Наше с вами свидание, Катя, видимо, отменяется.

Они оба оглянулись на него – на это и было рассчитано! – но… не заметили.

Оглянулись на секунду, а потом опять вцепились друг в друга.

– Представляешь, мне Анна сегодня выволочку устроила! Сказала, что мы ее продержали в неведении, а она вполне могла бы помочь, и еще что-то сказала про генерального прокурора, но это я тебе потом…

Они обнялись, оба очень высокие и какие-то… подходящие друг другу, и пошли куда-то, в двух шагах от Олега прошли и даже не взглянули!..

Тот был уже не просто зол. Он был в ярости.

В его системе координат ничего подобного не могло быть. Просто не могло быть, и все тут!..

– Пардон, мадам! – Собственный голос показался ему каким-то писклявым, недостаточно мужественным. – Вы позабыли вашу сумку.

Митрофанова оглянулась, мазнула по нему взглядом и улыбнулась. Тому, кто держал ее сейчас за плечи, она улыбалась совсем по-другому.

– Черт с ней, – сказала она. – Олег, у меня к вам большая просьба, занесите ее на ресепшен, я потом заеду и заберу… когда-нибудь.

– Да не нужно, мы сами! – перебил высокий парень, в один шаг оказался рядом и подхватил с асфальта сумку. – Чего сто раз заезжать! Спасибо вам.

На стоянке еще долго раздавались их громкие голоса, они все говорили, перебивали друг друга, потом заурчал автомобильный двигатель, хлопнули двери, и машина, взвизгнув тормозами, вылетела за шлагбаум.

Не выехала, а именно вылетела.

Олег послал их обоих подальше вместе с их машиной, хотел было разбить свои темные очки, но передумал.

Всю ночь он не спал, пил виски и думал, как же он мог так ошибиться, а под утро ему приснился гадкий сон, как будто он, голый, выступает на арене цирка, демонстрирует свои достоинства и ему очень важно, чтобы эти достоинства оценили, а все вокруг над ним смеются.

Дверь открыл Алекс и первое, что сказал, завидев парочку:

– Тихо-тихо-тихо!..

Вид у него, как всегда, был странный.

– Да чего там тихо! – загрохотала Митрофанова. – Маня! Маня, выходи! Смотри, кого я тебе привезла!

– Здравствуйте, – смущенно поздоровался Береговой.

– Не кричите, Катя, – морщась, попросил Алекс, – я же вас попросил. Не мешайте ей, она пишет.

– Как?!

Алекс усмехнулся:

– Так и пишет. Ручкой на бумаге.

– Ручкой?!

– Нет, я, конечно, сегодня купил ей ноутбук, но она сказала, что будет писать в тетрадке, раз уж у нее работает только правая рука.

Митрофанова посмотрела на Берегового, а он на нее.

– Она же… у нее же не получалось в последнее время, – недоверчиво протянула она.

– А теперь получается, – нетерпеливо сказал Алекс. – Проходите. Я рад, что вас наконец-то освободили, Владимир. Вы успели заехать домой или дать вам переодеться?.. Впрочем, мои джинсы вам вряд ли подойдут, но могу предложить Манины…

Митрофанова захохотала, и в дверях кабинета показалась писательница Поливанова.

– Так вот кто это, – сказала она с удовольствием и поправила скособоченные очки. – Привет, Володь. Алекс, что ты там мечешься, словно угорелая кошка?

Вид у нее тоже был странный.

– Маня, – спросила Митрофанова, как будто это было самым главным на свете, – ты что? Пишешь?

Поливанова сосредоточенно кивнула.

– Пятьдесят страниц написала, – и она покрутила уставшей шеей. Посмотрела на Берегового и вдруг ни с того ни с сего смачно поцеловала его в щеку. – Жив?

– Жив, Марина. Если бы не вы…

Поливанова махнула на него рукой:

– Называй меня Маней, а?.. Мы же не на пресс-конференции! А ты чего такая красная, Катька? Опять приседала? Или целовалась?

– Сначала приседала, потом целовалась, – тут Катерина засмущалась. – А мы будем есть, а? И пить, и разговаривать?..

– Катя, – издалека сказал Алекс, – не приставайте к ней! Она пишет, ей сейчас не до нас…

Ого, подумала Митрофанова, какой прогресс. Значит, ты все-таки сообразил, что Мане тоже может быть… не «до нас». Не до тебя!..

Так тебе и надо!..

– Мы будем есть, пить и разговаривать, потому что писать я все равно больше не могу, у меня голова отвалилась, и рука тоже.

– На кухне или в гостиной?

– Конечно, в гостиной, Алекс! Нужно еще Дэну позвонить и его высокоблагородию, чтоб приехали.

– Маня, не расходись, – попросил Алекс, – тебе завтра работать.

– Ну, ты же будешь за мной ухаживать, если у меня случится похмельный синдром? Подносить воду, аспирин и ставить примочки?

Алекс Шан-Гирей подошел и посмотрел ей в лицо.

– Я буду за тобой ухаживать, Маня, – сказал он, как будто поклялся в чем-то. И погладил ее по щеке, где все еще было черным и желтым. – И включи телефон. Ты утром обещала кому-то интервью.

– Черт, точно! Я забыла совсем.

И она умчалась в кабинет.

Береговой улыбался растерянно, Алекс накрывал на стол в прадедушкиной гостиной, а Митрофанова ему мешала, думая, что помогает. Молочная люстра на бронзовых цепях уютно светилась, и жизнь, описав немыслимый кульбит, повернула наконец-то в какую-то правильную и утешительную сторону, и Береговой думал, что они его спасли, и вспоминал, как сжимал Катины пальцы, когда они с Поливановой пришли к нему на свидание, и еще о том, что у матери операция на следующей неделе, и еще – как-то краем – о том, что сейчас приедет сюда Дэн, в эту удивительную семью, необыкновенную квартиру и утешительную жизнь, когда из кабинета вдруг раздался даже не крик, а вопль:

– Не-е-ет!!!

Алекс замер, уронил бокал и ринулся по коридору, а за ним рванула Митрофанова и следом Береговой.

Писательница Поливанова, совершенно красная, сидела в кресле и билась головой о стол. В руке у нее был телефон.

– Маня!

– Маня, что случилось?!

Алекс подскочил и обеими руками взял ее за голову. Маня лбом уткнулась ему в живот.

– Я не могу, – глухо выговорила она в телефон, – понимаете, я не могу больше отвечать на этот вопрос! Или придумайте другой, или не звоните мне больше! Никогда!..

Она нажала кнопку, швырнула телефон на раскрытую на письменном столе зеленого сукна школьную тетрадку и обеими руками обняла Алекса.

Он улыбался.

Митрофанова с Береговым переглянулись.

– Это ты так интервью давала? – осторожно осведомилась Митрофанова. – Орала как ненормальная? Разве можно так с журналистами?

– А что за вопрос-то? – вступил Береговой. – Который никогда нельзя задавать?..

Писательница Поливанова откинула голову и захохотала:

– Вопрос, значит, вот какой. Как вы начали писать и где вы берете сюжеты?..

Один день, одна ночь

«Ты злой? – тихонько спросил Муми-тролль. – Ты ужасно плохой, страшный, кровожадный, беспощадный, да? О, ты славный, дорогой, маленький мой, мой, мой!»

Туве Янсон. «Повесть о последнем в мире драконе»

Сегодня

…Приехал наряд, и скучные люди в скучных серых одеждах со скучными дерматиновыми папками под мышками стали осматривать тело. Они присаживались, обходили его кругом, то и дело задевали откинутую очень белую и неживую руку. Рука при этом шевелилась.

– Соседи обнаружили?.. – спросил кто-то из них скучным голосом, похожим на серый дерматин, и второй кивнул на высокую девицу, которая сидела на площадке между первым и вторым этажом, щурилась, курила и стряхивала пепел в громадную чистую хрустальную пепельницу. Пепельница стояла рядом на ступеньке. Обе, и девица и пепельница, были странные и здесь неуместные. – Все остальные жильцы жмутся к стенам, шепчутся, а эта посиживает себе! Покуривает. Ишь ты!..

– Только ты… поаккуратней с ней, – закрываясь от девицы папкой, пробормотал второй.

– А чего? В истерике?

– Да не в истерике она. Она… в телевизоре.

– Чего?!

– Да она какая-то, блин, писательница из этих… модных. Лелька моя от нее прям визжит!.. Только вчера по телику показывали, она там всех жизни учила…

– Вот, е-мое…

– То-то и оно…

Первый вздохнул и стал подниматься. Девица смотрела на него внимательно, курила.

– Здрасти, – сказал он, не дойдя, и поправил под мышкой свою папку. – Капитан Мишаков. Ваш труп?

И побагровел от такой своей оплошности.

– Не совсем, – не моргнув глазом, отозвалась девица и затушила сигарету. – Но я знаю чей. То есть я его знала, пока он еще не пришел в состояние трупа.

Капитан Мишаков, выправляя оплошность, заговорил нарочито громко и четко, и опять вышла глупость:

– Я имею в виду, это вы его обнаружили в состоянии трупа?

– Господи, помоги, – отчетливым театральным шепотом произнесла величественная бабка в атласном расписном халате, – до чего дошло!.. Так я и знала!

Капитан Мишаков посмотрел – соседи толпились, вытягивали шеи. Нужно всех разогнать по квартирам, послать лейтенанта опросить, а начать с бабки.

– Это Толя Кулагин, – продолжала девица, не обращая внимания на зрителей, и кивнула в сторону трупа. – Он вчера у меня гостевал. Старый друг.

Капитан Мишаков пожал плечами, сбежал на несколько ступенек, призвал Павлушу-лейтенанта, вполголоса отдал указания, вернулся на площадку и пригласил девицу «пройти».

– Куда? – не поняла та, но послушно поднялась, сразу став на голову выше капитана.

Высокие женщины ему не нравились.

– Пройдемте в квартиру! Которая ваша?

В квартире – о-го-го, такие все больше в кино показывают! – было сумрачно, очень тихо и хорошо пахло.

– Хотите? – спросила переставшая ему нравиться девица. – Кофе сварить?

– Простите, как имя-отчество ваше?

– Поливанова Мария Алексеевна.

– Мне бы документик.

– Вы проходите, – и Мария Алексеевна сделала приглашающий жест, – сейчас все будет: и кофе, и документики…

Из-под старинной разлапистой бронзово-ветвистой вешалки она вытащила портфель, довольно потрепанный, и пошла по коридору. Капитан двинул было за ней, но остановился и присвистнул, ничего не мог с собой поделать.

Все стены широченного, как трамвайное депо, коридора занимали книги. Их было столько, что за ними не разглядеть полок, и казалось, книги просто растут из стен, начинаются на полу и заканчиваются где-то в невообразимой высоте, под матовыми лампами на длинных цепях.

Книги были навалены, наставлены, засунуты друг на друга, прислонены, подперты, втиснуты, они жили какой-то собственной, неизвестной капитану Мишакову жизнью. В первый раз он видел живые книги.

– Я вам потом еще в кабинете покажу, – запросто, как другу, сказала девица и распахнула дверь на кухню. – Там еще больше! Считается, что прадед начал их собирать, но сдается мне, что у него уже была библиотека, когда…

– Здравствуйте.

В солнечном, ярком до слез после книжной темноты коридора оконном проеме маячил силуэт. Человек сидел на каменном подоконнике, босой, в джинсах и мятой футболке. На джинсах дырки. На голове кудри и локоны. В руке кружка.

У-у-у, подумал капитан Мишаков. Дело плохо.

– Вот мой документик. – И в руку ему ткнулся паспорт в затасканной обложке. – Вам с молоком и с сахаром?.. – спросила хозяйка.

– Вы тоже паспорт покажите, – буркнул капитан в сторону сидящего на подоконнике и наскоро пролистал страницы, которые сообщали, что Мария Алексеевна Поливанова родилась тогда-то, проживает согласно прописке здесь же, бездетна и в браке не состоит.

– Тогда уж и вы покажите! – произнес длинноволосый.

Капитан перестал листать.

– Что показать?

– Паспорт.

– Зачем?

– А мой вам зачем?

Мишаков рассердился.

Вот чего он терпеть не мог, так вот эдаких фанаберий!.. Сейчас еще про адвоката речь заведет! Насмотрелись сериалов, буржуи проклятые, им бы только кофеек попивать да на подоконниках в рваных джинсах посиживать, а у него, у Мишакова, на руках, между прочим, труп! И вышеозначенный труп, между прочим, по собственному признанию хозяйки, вчера находился именно в этой квартире!..

– Па-а-апрашу паспорт! – неприятным голосом протянул Мишаков. – А удостоверение… вот оно. Пожалуйста.

– Маня, дай ему мой паспорт, – распорядился субъект на подоконнике, мазнув взглядом по удостоверению.

– А где он?.. – спросила Маня.

Кудрявый пожал плечами:

– Понятия не имею.

– Вам с сахаром и молоком, товарищ капитан?

– Кулагин Анатолий Петрович кем вам приходится?

Кудрявый опять пожал плечами и отхлебнул из кружки. А на костяшках-то ссадины, отметил капитан, ничего себе!.. И свежие совсем! Видать, кому-то не далее как вчера в зубы дал, а на вид хлюпик хлюпиком!..

– Кулагин Анатолий Петрович мой старинный знакомый! – закричала откуда-то издалека девица. – Мы вчера с ним подрались!

Мишаков, не ожидавший такого скорого признания, опешил.

– Как… подрались?

– Маня преувеличивает, – произнес сидящий неприязненно. – Она всегда все преувеличивает. В силу профессии.

– Вот, пожалуйста, – сказала девица так близко, что капитан даже вздрогнул и оглянулся.

Чего это она то и дело появляется и исчезает?! Ей бы над старым другом безутешные слезы проливать, а она порхает, хоть и похожа… на лошадь, а лошади порхать не положено!

– Вот паспорт, а это ваш кофе. Я сахару побольше положила.

Капитан почему-то покорно взял и чашку, и паспорт.

Шан-Гирей Александр Павлович. Что за фамилия, чучмек, должно быть, какой-то!.. Родился, женился, развелся. Прописан у черта на рогах, военнообязанный, детей нету.

На фотографии кудрявый и дырявый выглядел самым обыкновенным, ничем не примечательным человеком, и капитан вздохнул и поставил кофе на стол.

…Документики-то мы пока приберем, пожалуй. Для острастки. Известно, когда должностное лицо забирает паспорт и возвращать его как будто и не собирается, это всегда производит… соответствующее впечатление. Оказывает, так сказать, психологическое давление. А капитану Мишакову в данный момент очень важно на странную парочку психологически надавить!..

И он аккуратно и неспешно поместил паспорта в дерматиновую папку и даже «молнию» застегнул, вжикнул специально погромче.

Ни Мария Алексеевна, ни Александр Павлович на такое его «вжиканье» никакого внимания не обратили. Психологическое давление оказать не удалось.

Да ну их совсем!..

– Итак, Кулагин Анатолий Петрович вчера вечером находился здесь в гостях, я правильно понял?..

– Абсолютно, – отозвалась девица. – Два раза.

– Что значит… два раза?

– В первый раз Алекс его выставил, так он вернулся! Пришлось еще раз выставлять. Повторно.

– Алекс кто такой?

– Это я, – все с тем же неприязненным равнодушием представился чучмек в локонах, по паспорту Александр Павлович.

– Вы бы кофе попили, – посоветовала девица. – Остынет.

Мишаков покосился на крохотную чашечку со странно закрученной ручкой и непонятной картинкой.

Все в этом доме непонятно и странно закручено.

– Вы, Александр Павлович, вчера тоже в гости приходили?

– Я здесь живу.

Что чучмек не гость, а хозяин, видно невооруженным глазом, это капитан уж просто так спросил!..

– Вы сказали, что вчера вечером с Кулагиным подрались. Из-за чего?..

– Во-первых, это не я сказал. Во-вторых, мы не дрались.

– Вы бы уж договорились между собой, – начал капитан Мишаков, стараясь, чтоб прозвучало добродушно, и отхлебнул кофе. Горячо! Вкусно! Надо бы Павлуше, лейтенанту, сказать, чтоб глянул наскоро на предмет синяков и ссадин на трупе, а там дальше эксперты как следует посмотрят. – Вы бы договорились, чего врать станете! А то куда это годится! То дрались, то не дрались. Но на всякий случай хочу предупредить, что за дачу ложных показаний ответственность предусмотрена.

– Пока никто из нас никаких показаний не дает. – Чучмек оперся ладонями о каменный подоконник, свесил патлатую голову и теперь рассматривал собственные босые ноги. – Или тогда ведите протокол.

Вот терпеть Мишаков не мог всяких таких фанаберий!.. Тут уж и до адвоката недалеко! Сейчас начнет права качать и грозить международным трибуналом в Гааге! Слыхали мы эти песни. Эх, если б не девица из телевизора – капитан покосился на нее раздраженно, – отволок бы сейчас этого в отделение, съездил пару раз по зубам, засадил в «обезьянник», живо бы тон сменил!..

– Выходит, вы не дрались?..

– Ничего не выходит, капитан. – Шан-Гирей перестал изучать свои ноги, поднял голову и уставился ему в глаза так, что Мишаков даже дрогнул немного, стул под ним громыхнул. – Этот ваш Кулагин вчера приходил к нам и очень плохо себя вел. Первый раз я его просто вывел на площадку. Но он через некоторое время вернулся, стал буянить и…

– Алекс дал ему по физиономии, – влезла девица, – и мы его больше не видели.

Глаза за стеклами круглых очков сияли.

Вот хоть ты тресни, подумал капитан Мишаков, а каждая женщина на свете приходит в восторг, если мужчина в ее присутствии совершает «героический поступок»! Не важно какой. Матерщинника там приструнит, колесо поменяет, бабусе нищей двадцатку сунет. Женщине все равно. Главное, что – герой!

И этой, из телевизора, важно, что ее чучмек кому-то по морде съездил! Первобытно-общинный строй, что ни говори, а все туда же, эмансипированные они, свободные!..

Как бы не так – свободные!..

– Если вы отказываетесь сотрудничать, я вас сейчас заберу в отделение, и там мы во всем разберемся. Под протокол! – Капитан повысил голос, потому что чучмек явно собрался что-то возразить. – Итак, я спрашиваю: что произошло вчера вечером в вашей квартире? И еще, – Мишаков одним глотком допил кофе из диковинной чашки. – Кто из вас убил Кулагина Анатолия Петровича?

– Матерь божья, – пробормотал Шан-Гирей, отвернулся и стал смотреть в окно.

– Никто не убивал, – удивилась девица. – Что мы, с ума сошли, что ли?.. Очень нам нужно его убивать!..

– Он не стоит таких усилий, капитан, – глядя в окно, добавил Шан-Гирей.

Да ну их совсем!.. Психологический прием опять не сработал, а ведь хороший прием-то! Когда-то в Школе милиции следователь Петрушин, еще той, старой закалки следователь, учил их, желторотых юнцов: иногда, и очень даже часто, особенно если убийство совершается на бытовой почве, преступник на прямой вопрос дает прямой ответ.

От растерянности дает. От неуверенности. От раскаяния, что сделал глупость – убил, а уже ничего не исправить!

Но эти двое не были растерянными и уж точно ни в чем не раскаивались!..

– Вы… не спешите? – с сочувствием спросила девица. – Как ваше имя-отчество?

– Сергей Петрович!

– Я вам сейчас все расскажу, Сергей Петрович, – пообещала девица. – Только это будет… долго. Ничего?..

Вчера

Писательница Марина Покровская – в миру Маня Поливанова – поняла, что больше ни секунды не сможет провести за компьютером, ну просто ни одной секунды! Отрываться было жалко – там, у нее в романе, дело шло к развязке, и герой уже почти догадался, кто убийца, и героиня уже почти догадалась, кого она любит, и убийца почти догадался, что должен спешно уносить ноги, а тут, как назло, у автора силы кончились!..

– Охо-хонюшки-хо-хо, – под нос себе пробормотала писательница Поливанова и потерла глаза под очками.

Очки немедленно свалились с носа, пластмассово клацнули по клавиатуре. Маня испуганно посмотрела, не разбились ли.

Ничего, целы.

Очень хотелось есть, пить, спать и как-то подвигаться – все одновременно.

Маня тяжело выбралась из-за стола и проделала некое антраша, очень неловко. В глазах потемнело, в голове загудело, и пришлось схватиться за край массивного письменного стола, чтобы не упасть.

– Уработалась что-то, – громко сказала Маня, хотя точно знала, что ее никто не услышит. – Так нельзя, матушка. Скоро к стулу прирастете, отдирать придется.

…Алекс уехал на какое-то интервью, давно, еще в обед. Давать интервью он терпеть не мог, долго ломался, скулил, ныл, говорил, что не поедет, и не уговаривайте, хотя сразу было понятно – поедет, никуда не денется. Об этом хлопотала сама Анна Иосифовна, очень мило:

– Алекс, душа моя, сделайте одолжение! Я так редко о чем-то вас прошу, ведь правда? Много времени это не займет!

«Душа» Алекс согласился, конечно, но зато душу из Мани вынимал… долго и основательно.

Так полагалось по правилам игры.

Правила были чрезвычайно просты. Все, что делает Александр Шан-Гирей – писатель Алекс Лорер, – чрезвычайно важно, талантливо, первостепенно и грандиозно. В масштабах человечества, разумеется.

Все, что делает Мария Поливанова – писательница Марина Покровская, – не имеет никакого значения, узко, мелко и годится лишь для кратковременного развлечения. Человечество ни при чем.

«Талантливый и грандиозный» Алекс Лорер создавал самые настоящие шедевры, романы, признанные во всем мире.

«Узкая и мелкая» Покровская – на самом деле рослая и довольно крупная – строчила детективы, которые, как известно, презирают все: и критики, и журналисты, и сами писатели. Кроме, собственно говоря, читателей, среди которых есть и критики, и журналисты, и сами писатели. Для них-то, для читателей, Маня и старалась.

Сегодня особенно – вон чуть в обморок не повалилась прямо у письменного стола!..

Повздыхав, Маня с сожалением закрыла крышку ноутбука с нарисованным молочно-белым яблочком, очень соблазнительным, и подумала, что неплохо было бы на самом деле яблоко съесть, но где ж его взять?.. Ехать на рынок нет сил, да и поздно уже, восьмой час, послать «человека» тоже нет никакой возможности. «Человек» уехал давать интервью, и когда явится к очагу – неизвестно.

Вот если бы у меня была дача в Малаховке, мечтала Маня по дороге на кухню, я бы вкопала в саду круглый стол, а на него бы поставила корзину, и в ней всегда были бы яблоки – красота!.. Еще у меня была бы беседка, классическая, дачная, как во внутреннем дворе «Алфавита», увитая диким виноградом, с широкими лавками и дощатым полом, на резные перила брошен клетчатый плед.

Отчасти Маня Поливанова в данный момент напоминала самой себе помещика Манилова из Гоголя, который желал, чтоб непременно был пруд, а через пруд чтоб мост, а на мосту чтоб купцы и лавки!..

И в холодильнике не нашлось ничего утешительного!.. Два куска сыру, но разве ж это утешение!.. Алекс любил сыр, а Маня не очень, хотя знала, что сыр и красное тосканское вино – это правильно, это положено любить.

Чего бы поесть?.. Маня задумчиво почесала ногу через дырку в джинсах и захлопнула холодильник.

– Чижа захлопнула злодейка-западня! – провозгласила она.

Может, красного тосканского вина тяпнуть? И заесть его сыром, как положено?..

Грустно, когда дома нет никого и некому сказать, что устала, когда в холодильнике шаром покати, а в спине кости цепляются друг за друга, ноют, мешают жить, и в голове какая-то ерунда про Манилова и чижа!

Грустно, когда успехи и победы или усталость и неразбериху мыслей не с кем разделить и никому дела нет…

– Никому – это кому? – сама себя спросила Маня Поливанова, наугад вытащила с полки вино и подслеповато уставилась, пытаясь разобрать, тосканское оно или нет. – Никому – это значит Алексу, правда же, голубушка? Только он вас интересует!

Не разобрав, что написано, Маня водрузила бутылку на стол.

– Он занимал все ее мысли, – торжественно произнесла она и приналегла на штопор, который что-то плохо вкручивался. – Душа ее ни об чем так не убивалась, как об нем!..

Маня вытащила длинную влажную пробку и понюхала – по правилам обязательно нужно понюхать. Пахло хорошо, как будто листьями, травой и черной смородиной.

Вот если, к примеру, позвонить Викусе или Катьке Митрофановой, они непременно приедут и ее спасут! Пожалеют бедную усталую Маню, дадут поесть, расскажут, как там, на воле, где постепенно разгорается лето!..

Викуся еще, должно быть, скажет, что дождик сейчас был бы очень кстати, а то у нее на даче огурцы горят, или, может, петрушка, или баклажаны, Маня в огородничестве ничего не смыслила… Тетя очень любила дачную жизнь и всячески пыталась приобщить к ней племянницу, но что это за дача – шесть соток с грядками, ступить некуда, садовый домик в полторы неуютные комнатки, где в одном углу ютились плитка с газовым баллоном и стол, крытый жесткой изрезанной клеенкой со скрученными от старости краями, а в другом лопаты, грабли и ведра – все это внутри, чтоб не сперли!..

Впрочем, в прошлом году Викуся «окончательно решила», что так больше продолжаться не может и племянница должна переехать за город и ни минуты не задыхаться больше в «душной Москве, ни одной минуты!». Был прикуплен участок где положено, на северо-западе, правда, в чистом поле, ни деревца, ни кустика, только развороченная бульдозерами земля до самого горизонта. Ни Маня, ни Викуся толком не знали, как именно следует строить загородные дома, и дело продвигалось медленно и совсем не так, как представлялось в начале дачной эскапады. Круглый, утирающий красное лицо и подпрыгивающий на месте, как пыльный детский мячик, дядька-прораб во всем с Викусей соглашался, называл ее «хозяюшка», но поделать ничего не мог – строили кое-как, и выходило очень дорого. Викусе постепенно все надоело, хотя она и делала вид, что не сдается, и в последнее время они даже стали ссориться с Маней. Тетушке казалось, что Маня все «свалила на ее плечи, а сама ничем не интересуется».

В общем, так оно и было, но интересоваться у Мани решительно не было возможности и сил – она зарабатывала деньги на «большое строительство».

Тут писательница Поливанова вздохнула, сознавая собственное несовершенство.

…Вот если бы у меня была дача в Малаховке, с соснами и зарослями бузины и жасмина, в которых всегда таинственно и прохладно, с самоваром, растопленным на шишках, с дивным кустом пионов под окном спальни – окно распахнуто, ветер вздувает кружевную штору, – тогда бы я непременно…

В дверь позвонили.

Обрадованная Маня кинулась открывать – вернулся, ура, ура, сейчас вместе будем пить вино и заедать его сыром, это ведь так вкусно, – и только у самого порога сообразила, что Алекс не стал бы звонить. У него ключи есть.

Маня Поливанова нажала кнопку на домофоне и сначала удивилась, потом огорчилась, а потом решила притаиться.

Никого нет дома!..

– Поливанова, открывай! – во весь голос закричал человек на площадке, и она подалась назад от неожиданности. – Давай, давай, шевелись! Где ты там пропала?..

Маня с другой стороны двери несколько раз стукнула лбом в стену, помедлила и отперла. Деваться теперь некуда.

– Ты спишь, что ли, кулема?! – Незваный гость, который, как известно, хуже татарина, отдуваясь, протиснулся мимо нее. – А лифт чего, не работает?

– Про лифт не знаю, а я работаю, – холодно сообщила Маня Поливанова. – Привет, Анатоль. Проходи. Ты бы хоть позвонил сначала, что ли!..

– А я телефон вчера про… подевал куда-то! А про работу свою ты мне-то не заливай! – Один об другой он стянул с ног ботинки и приложился к Маниной щеке мокрым поцелуем. От него пахло дорогим одеколоном и чуть-чуть спиртным. – Журналистам будешь заливать! Можно подумать, я ничего не знаю про твою работу!

Маня немедленно поклялась себе, что заводиться ни за что не станет. Она будет мила, гостеприимна, любезна, как и полагается со старым другом.

– Ну чего? – Он оглядел ее с головы до ног. Маня машинально пригладила очень короткие растрепанные волосы. – Все толстеешь?..

Он пошел по коридору совершенно по-хозяйски и велел издалека:

– Займись физкультурой, Машка! Похудеть не похудеешь, но хоть расти как на дрожжах перестанешь!..

…А что поделаешь?.. Старый друг. Лучше новых двух. Где бы взять двух новых и обменять их на этого старого?..

– Или не жри после шести! Вот я перестал и – видишь?..

В глубине коридора он стал к ней боком и втянул живот изо всех сил. Маня сказала, что видит.

– Я после шести только из-за компьютера вылезаю, – словно оправдываясь, добавила она. – Или после восьми. А бывает, и ночью, смотря как пойдет!

– Поливанова, ну чего ты?.. Как будто я твоих книженций не видал! Это ж все задней левой ногой делано, их можно дюжину в неделю писать!.. И людей можно нанять, они все за тебя напишут, какая, на хрен, разница!.. Это же вообще не работа.

Маня Поливанова никогда не могла понять – старый друг оскорбляет ее намеренно или у него просто такие… своеобразные представления о ней и ее жизни?..

– А где твой гений? Бросил тебя уже или еще нет?

– Еще нет, – бодро откликнулась Маня. – Хочешь вина?

– Смотри ты! – удивился Анатоль. – Сколько он уже продержался? Год? Или даже больше?.. Вина я не пью, ты же знаешь, я лучше коньячку достану!..

И полез в пузатый прадедушкин буфет.

Маня постояла в дверях гостиной и ушла на кухню. Внутри головы у нее образовался крохотный, как будто свинцовый, шарик, очень тяжелый и холодный. Маня знала, что дальше он начнет неудержимо расти, и часа через два вместо головы у нее будет огромный, холодный металлический шар.

Маня плеснула себе вина, залпом выпила и достала из холодильника сыр.

– Есть нечего, конечно? – осведомился Анатоль, появляясь на пороге. В руках он держал увесистую круглую бутылку и два коньячных бокала. – Ну до чего вы, бабы, дуры, а?.. У тебя же вроде мужик в доме, а на стол подать нечего!

Маня, которая считала себя образцовой хозяйкой, возразила, что к приему гостей сегодня не готовилась и закупками провианта не занималась.

– И потом, ты же после шести не ешь, – напомнила она с некоторым злорадством. – Соблюдаешь красоту.

Он махнул на нее рукой.

– Один раз можно. На меня бабы знаешь как бросаются?..

– Как? – тут же спросила Маня, и Анатоль глянул на нее с подозрением.

Фамилия его была Кулагин, Анатолем он стал непосредственно по прочтении бессмертного романа графа Толстого «Война и мир». Анатоль Курагин – вот кто перепахал его неокрепшее юношеское воображение! Маня смутно помнила разговоры в семье о том, что дедушка и бабушка нынешнего Анатоля, тогда еще просто Толика, были всерьез обеспокоены и делились переживаниями с Маниными родственниками. Со всей силой изобразительного таланта граф, как известно, живописал Анатоля первостатейным подлецом, и что именно привлекало в нем Толика, для бабушки и дедушки оставалось загадкой. Маня помнила какие-то тревожные разговоры про «молодое поколение», «крушение идеалов», «слишком легкую жизнь».

Тревожные разговоры велись в этой самой квартире, за чайным столом, под молочной люстрой на бронзовых цепях, заливавшей уютным светом белую скатерть. Под этим светом особенно желтыми, яркими казались мармеладки «Балтика», облепленные бриллиантовыми крупинками сахара и вкусно уложенные в хрустальную вазочку.

После «Войны и мира» начались проблемы посерьезнее – «дурная компания», «чуждые ценности», «антисоветские элементы». Помнится, даже случилось совсем ужасное – прослушивание «Голоса Америки»! В той самой дурной компании, разумеется.

Мальчик, разумеется, умный и тонкий, не умел сопротивляться тлетворному влиянию, и решено было забрать его из МГИМО и отдать в ПТУ, кажется, по специальности стропальщика, а может, оператора станков с числовым программным управлением. И вроде даже отдали!.. Впоследствии Анатоль своим пролетарским андеграундным прошлым очень гордился – еще бы, сходил в народ и выжил!..

Впрочем, пребывание «в народе» ничего не изменило, он «стремительно катился под горку», набирая обороты. Бабушку и дедушку признали не справившимися с воспитанием, и тогда решено было из ПТУ отправить мальчика в Париж, где жили родители. Папа Анатоля состоял на очень большой и совершенно безопасной должности – то ли представителем ЮНЕСКО где-то, то ли советником по культуре при ком-то.

Жизнь, и до этого прекрасная, тут уж стала просто фантастической!.. Родители, милые и культурные люди, обременять себя не любили. Они потрепали шалунишку по длинным патлам в битловском стиле, рассеянно посоветовали «не дурить» и определили в знаменитый буржуазный университет. Папа ловко все устроил – простой советский паренек Анатолий Кулагин приехал «по обмену» из ПТУ непосредственно в Сорбонну!.. Здесь он моментально выучился блестяще говорить по-французски, курить травку и писать стихи.

Университетские подружки считали, что он не лишен поэтического дара, в котором есть что-то от Бодлера.

Лет двадцати Анатоль женился первый раз, кажется, на бразильянке, а может, на мексиканке. Родилась дочка Роксолана, Рокси, чернокудрая и черноглазая красавица, чудесное скрещение рас и смешение кровей. Вскоре ее мать окончила курс и отбыла к себе в Рио, а может, в Мехико, и все устроилось наилучшим образом, абсолютно для Анатоля необременительно.

Постепенно все умерли – дедушка с бабушкой, кажется, от огорчения из-за внука, так и не ставшего «порядочным человеком», и из-за коммунизма, так и не ставшего светлым будущим всего человечества. И во внука, и в коммунизм они верили свято и умерли, когда верить стало не во что и не в кого.

Потом родители. Отца разбил инсульт, когда новая власть бесцеремонно выпроводила его на пенсию, заставив сдать дела какому-то проходимцу, носившему пиджак из блестящей негнущейся ткани и беспрестанно жевавшему жвачку. Возможность купить жвачку за двадцать сантимов на любом парижском углу ввергала проходимца в экстаз. Мать какое-то время судорожно пыталась спастись от жизни, внезапно рухнувшей на нее, приставала к сыну, плакала, смотрела замученными глазами и все рассказывала, как он, маленький, ждал с работы отца. Дело происходило на даче, куда всех без исключения привозили черные «Волги», а он, совсем малыш, как-то научился различать именно отцовскую и ковылял с крыльца навстречу, и няня все боялась, что ребенок упадет, а он не упал ни разу!..

Анатолю было не до матери и ее глупых воспоминаний, и она тоже вскоре умерла.

На трагедии, сотрясавшие его семью и страну, он особенного внимания не обращал. Ему жилось прекрасно.

Во Франции остались связи, да еще какие! Одно время он бойко переводил для журналов, а потом французская жена ввела его в богемные круги, и он приналег на пьесы новых российских драматургов для экспериментальных парижских театров. Пьесы были ужасны, разумеется, про извращенцев, действительность вывернута наизнанку до такой степени натуралистично, что зрителей тошнило в проходах, – настоящий, большой успех!.. Анатоль и сам написал одну, где мать и сын сожительствуют друг с другом, и втроем сожительствуют с каким-то клошаром, а потом кто-то из них перерезает кому-то вены чайной ложкой, которую несколько минут точит на авансцене, и с первого раза перерезать не получается, а потом все удается, и тогда этой же ложкой герой пилит себе горло, и кровь вырывается фонтаном, и в финале безумная мать качает на коленях своего умирающего в страшных мучениях любовника-сына с перерезанным черным горлом и поет ему смешную детскую песенку.

Об этой его пьесе даже написали в левацкой газете.

Потом ему все надоело, и француженка надоела, они все с годами становятся скучными, как длинный и узкий шкаф с давно прочитанными книгами!.. Несколько раз она принималась всерьез толковать ему о ребенке, о загородном доме, о том, что в душном и пыльном Париже невозможно растить детей, о совместном счете на будущий университет для будущего отпрыска, о кредитах, о своем папочке из Нормандии, готовом выделить для зятя часть бизнеса, – ужасно.

Анатоль развелся и уехал в Москву, где было гораздо веселее!..

Власть переменилась, социализм обратился в капитализм, и не просто какой-нибудь завалящий, а «со звериным оскалом», но у руля, вот ведь странность, остались те же отцовские приятели, торжественно сжигавшие свои партбилеты прямо перед телекамерами, или их подросшие сыновья, все хорошие и милые люди. Но если в махровые совковые времена путать «свою шерсть с государственной» все же считалось преступлением, за которым могло воспоследовать наказание, то нынче все стало гораздо проще. Выражение «все вокруг колхозное, все вокруг мое» приобрело совершенно прямой, ясный и понятный смысл. Друзья и знакомые стремительно и неудержимо богатели, гребли под себя, обзаводились охранниками и бронированными автомобилями – все же конкуренция высока, а оскал «звериный»! Анатоль к богатству был равнодушен, именно потому, что в нем вырос, и честно не понимал, для чего нужно день и ночь ковать деньги, если они и так есть всегда!

Он опять переводил, только теперь наоборот, с французского на русский, кутил по ресторанам, поигрывал в рулетку, но никогда не увлекался, ибо был довольно скуп. Потом лихие разбойничьи времена миновали, постепенно сползли в скуку, обложенную для тех, кому повезло, со всех сторон мешками с миллионами, как горячечный больной обложен пакетами со льдом. Им стало ясно, что нужно как-то развлекать себя, а кабаки, бордели, иностранные тачки и браслеты «Картье» уже не вызывали аппетита. Захотелось чего-то эдакого, европейского, как его там… джентльменского чего-то захотелось!

И Анатоль вновь пригодился.

Его одноклассник прикупил радиостанцию и позвал Кулагина работать в эфир, а еще один знакомец учредил журнал, и Анатоль стал пописывать и называться модным словом «колумнист».

Наш колумнист Анатоль Кулагин!..

Дедушкина и отцовская квартиры, одна окнами на реку и Кремль на той стороне, а другая на Третьяковскую галерею, сдавались за какие-то несусветные деньги, сам колумнист и радиоведущий жил на даче, приятель – владелец автосалона – пригнал ему из Германии почти новую машину, еще не виданную в России, и продал за треть цены, по-дружески, по-свойски.

В Москве Анатоль моментально заделался членом высшего общества и аристократом в третьем поколении. Из низов туда тоже пробилось немало! И все эти пробившиеся, плохо образованные, жадные, не умеющие по первости как следует управляться с ножом и вилкой, сующие заскорузлые кулачищи в карманы итальянских брюк ручной работы, чтоб от нечего делать погреметь там ключами или мелочишкой, ковыряющие в ушах во время многомиллионных переговоров, заедающие столетний виски салатом «Оливье», вот они-то считали Анатоля с его парижским и кунцевским дачным прошлым образцом стиля, хорошего воспитания и аристократизма! Ему даже подражать пытались, но так носить пиджаки и клетчатые шарфы, курить сигары и выбирать устриц не умел никто!

Он женился еще раза три, все так же необременительно, а лет в сорок «полюбил по-настоящему».

Возлюбленной в то время едва стукнуло семнадцать, и она покоряла Москву на свой лад в каком-то модном клубе, где ее и подцепил Анатоль. Маня Поливанова, с которой он снисходительно дружил в память о прошлом и еще потому, что дружить с ней было не стыдно, какая-никакая, а знаменитость, даже уговаривала его «не делать глупостей и оставить девчонку в покое».

На проститутку новая возлюбленная была не похожа, напротив, все мерзкое, столичное, разложившееся ненавидела. Она носила джинсы в обтяжечку, а сверху цветастую цыганскую юбку, на голову повязывала бандану туго-туго, сверху пристраивала темные сиротские очочки в духе Джона Леннона, катала в зубах толстую папиросу – совершенно по-одесски – и всерьез рассуждала о Гессе. А когда Анатоль приводил ее на Покровку, учила Маню жизни.

Маня слушала, вздыхала, курила, взглядывала поверх очков и старалась помалкивать.

Девчонка презрительно фыркала на Манины паркеты, просторы, полосатые оттоманки, латунные ручки и льняные занавески. Она то и дело выскакивала на балкон – в прадедушкиных хоромах «ей было нечем дышать и воздуха не хватало». На балконе она перевешивалась через перила, как будто ее тошнит. Маня поначалу пугалась.

Своего прадедушку, знаменитого авиаконструктора Поливанова, строившего во время войны легкомоторные бомбардировщики, получавшего Сталинские премии, ордена и звания, Маня очень любила и гордилась им. В энциклопедии конструктору Поливанову была посвящена целая страница! Девчонка же именовала его «приспешником тирана» и утверждала, что всех таких непременно нужно судить посмертно показательным судом за то, что они «работали на режим и укрепляли власть сатрапа, вместо того чтобы честно бороться!».

Маня ничего этого слушать не могла и особенным терпением никогда не отличалась, так что все гостевания сей странной пары на Покровке, как правило, заканчивались скандалами.

Анатоль скандалы любил, а Маня ненавидела.

И с девчонкиным именем вышла путаница!..

Поначалу она была вроде Настя Обдуленко, но Анатоль решил, что такое имя прелестнице не слишком подходит, загадочности мало, да и вообще за версту разит Одессой и Привозом, и переименовал ее в Асю Ленко, решив, что без «обду» фамилия выйдет гораздо благозвучнее.

Некоторое время приятели, и Маня тоже, разучивали новое имя и уже почти разучили, когда Анатоль опять ее переименовал!.. Теперь девчонку следовало называть Таис Ланко. Таис худо-бедно при некоторой фантазии и перестановке букв могло сойти за сокращение от Анастасии, а Ланко звучало на редкость по-французски, а все французское Анатоль любил.

Кроме того, от Таис Ланко до Манон Леско совсем уж рукой подать!

– Ты играешь в аббата Прево? – спросила Маня, первый раз услышав новое имя возлюбленной Анатоля, а девчонка – знаток Гессе и литературы вообще – наивно спросила, при чем тут аббат.

В общем, и смех и…

– Грех, – под нос себе пробормотала Маня и глотнула еще вина, шут его знает, может, и тосканского, – и грех, и смех…

– Что ты там бормочешь? – Анатоль залпом хлопнул коньяку, довольно прилично, покопался в тарелке с сыром, ничего не выбрал и шумно выдохнул. – Развожусь я, Машка. Все. Больше не могу.

– Как?! – воскликнула Поливанова без особого энтузиазма. – Опять?!

– Вот что такое, а? – Анатоль вдруг покраснел и быстрым движением плеснул еще коньяку. – Вот чего ты мне сейчас морали будешь читать? Не учи взрослого дяденьку жизни, Машенька! Я гораздо больше тебя понимаю! И я говорю – не-мо-гу! Все!

Маня вздохнула.

Хоть бы Алекс быстрее вернулся со своего интервью! Яблок и колбасы не привезет, конечно, но Анатоля… разгонит. Непонятно, почему так получилось, но Анатоль Кулагин Александра Шан-Гирея не то чтобы недолюбливал, а… как будто побаивался, что ли!..

Алекс никогда не вступал ни в какие дискуссии, в присутствии Таис Ланко вообще молчал. Поначалу Таис воинственно наскакивала на него с обвинениями, что, мол, Алекс пишет мелкобуржуазную прозу для старичков и импотентов, а писать нужно о том, что сатана грядет, и сгнивший мир смердит, как разложившийся труп, и черное солнце вот-вот встанет на Западе и возвестит, что настал последний передел.

Алекс какое-то время слушал, а потом неизменно спрашивал, очень вежливо:

– Хотите кофе? Или бутербродов? И хлеб, и колбаса у нас обыкновенные, от Елисеева.

Таис не понимала, почему Маня в этот момент всегда улыбалась, а Анатоль, наоборот, раздражался и говорил любимой, что она «чудовищно необразованна».

С самим Анатолем Алекс разговаривал вполне дружелюбно, но как-то слишком отстраненно, словно британский принц с королем Свазиленда Мсвати Третьим, явившимся на прием в Букингемский дворец в плетеной соломенной шляпе. Вроде и придраться не к чему, и протокол соблюдается, но тесного общения на равных никак не выходит.

В кулуарах Анатоль называл Алекса «хрен с горы» и еще – «наша гребаная знаменитость».

Алекс, в свою очередь, под разными предлогами уклонялся от участия в передаче, которую вел на радио Анатоль, и предложение написать колонку в тот же журнал отверг решительно.

В общем, дружбы двух талантливых и сильных мужчин не получилось.

– И слава богу, – вслух подумала Маня.

– Чего там слава богу?! – взвился Анатоль. – У нее ребенок, она меня разденет, как липку!

– Кто? – не поняла Маня, думавшая о своем.

– Таис, кто еще! – Он придвинулся и заговорил со страстным придыханием: – Машка, найди хорошего адвоката, а?! Ты же вроде с Глебовым дружишь! Пусть он ее голой оставит! Как подобрал нищенку подзаборную, так под забор и выброшу! А дочка чтоб со мной!.. А то ведь увезет в Одессу мою девочку, к биндюжникам своим, сука недотраханная!..

– Стоп, – приказала Маня. – У тебя, Толечка, своих адвокатов небось пруд пруди. Никого я тебе искать не буду. И что такое ты в голову взял?! Зачем тебе ребенок? Ей шесть лет всего! А тебя дома никогда не бывает, ты путешествовать любишь, эссе пишешь, ресторации уважаешь. Кто с ней будет заниматься?

– Дура! – Анатоль топнул ногой так, что перепуганно зазвенели высокие рюмки в прадедушкином буфете. – Нет, ну дура же, а?!. Все вы, бабы, одним местом думаете! Я что, должен Нийку отдать ее любовникам?! Чтоб она от них там набралась…

– Нет, конечно, ее лучше отдать твоим любовницам, – перебила его Маня. – Они все, как одна, готовы заступить на вахту, да?.. И от них она как раз наберется только хорошего, доброго!

Девочку звали Нийя – очень красиво и очень непонятно, – и бесконечные родительские скандалы к шести годам превратили ее в совершенную неврастеничку. Ее то осыпали поцелуями и подарками, то отсылали к бабушке в Одессу, то вдруг забирали обратно в Москву, то устраивали в подготовительный класс для детей элиты, то неожиданно начинали воспитывать в суровых православных традициях – в зависимости от настроения и от того, кто из родителей в очередной раз выиграл мелкую или крупную баталию.

Маня девочку Нийю не любила, стыдилась этого и старалась делать вид, что любит. Нийя, совершенно запуганная и задерганная родителями, знай только закатывала истерики по любому поводу.

– Нийка – моя дочь, она должна жить в Москве, учиться в Париже, ездить на море, а эта дрянь безмозглая ничего подобного ей дать не сможет и пусть катится на все четыре!.. Ты это хоть понимаешь?! Да где тебе! У тебя детей не было никогда!

Маня промолчала.

…Хоть бы Алекс скорее приехал!

– Безмозглая дрянь жила с тобой… сколько? Семь лет-то точно! И это она родила твою дочь, которая должна жить в Москве и учиться в Париже.

– Да от меня любая бы родила, и счастлива была б, что я ее обрюхатил!.. В ногах бы у меня…

– И выхода у тебя теперь никакого нет, Толя. Что бы ты сейчас ни орал, твоя жена в любом случае останется матерью твоего ребенка. Навсегда. До самой смерти. И ты должен будешь с ней договариваться.

– Я не стану с ней договариваться! Договариваются с теми, у кого в голове есть разум, а у вас, у баб…

– Ты зачем ко мне пришел, Толя?

Он удивился совершенно искренне:

– Как зачем? Поговорить! Ты мой самый старый друг, Машка, хоть и баба! Дай совет, а?.. Вот что мне теперь делать? Я же ее любил, так люби-ил!.. А она за все добро, что я для нее сделал, в душу плюет! Любовника завела и собирается Нийку увезти и спрятать.

– Про любовников слушать не желаю, – сказала Маня. – Ты первый начал. Ты же ни одной юбки не пропускаешь!.. И даже не скрываешь ничего.

– Я мужчина, и у меня потребности.

– Ты бы свои потребности или придержал малость, или удовлетворял где-нибудь в сторонке, где никто не видит. А ты с каждой пассией для желтых журналов фотографируешься! И что твоя жена должна делать? Любоваться, что ли, на эти потребности твои?

– Помалкивать она должна! Я ее содержу, кормлю, пою, одеваю!.. Я ее в прошлом году во Францию на две недели возил, туфли купил за четыреста…

– Заткнись.

Он осекся.

– Что?

– Ты скотина.

Неизвестно, что было бы дальше, потому что Анатоль тяжело задышал и сощурил бешеные желтые глаза, а Маня поднялась, сразу став на голову выше его, и потными от гнева пальцами крепко взялась за ножку бокала, из которого пила, и даже с наслаждением представила себе, как выплескивает содержимое ему в лицо и красное вино заливает его неопрятную, мятую на животе рубаху, но тут где-то очень далеко произошло какое-то движение, негромко хлопнуло, и Алекс позвал:

– Маня?

Она моргнула, посмотрела на свои стиснутые пальцы и осторожно их разжала.

…Матерь божья! Кажется, пронесло.

Маня выскочила в коридор, очень длинный и темный, как во всех старых домах, и потрусила к двери.

– Господи, какое счастье, что ты приехал!..

На полдороге она остановилась и прищурилась за очками.

Он приехал, но не один.

Это было вполне в его духе – привести в дом людей, даже не предупредив.

– Добрый вечер, – злобно поздоровалась писательница Поливанова, и Алекс быстро на нее посмотрел. В руках у него была какая-то коробка, и он сунул ее на прадедушкину полку для шляп, довольно высоко.

Люди, пришедшие с ним, вразнобой поздоровались.

Алекс подошел и взял ее за руку, горячую и потную.

– Нам нужно закончить интервью, – сказал он, рассматривая Манину физиономию. – Почему-то именно на моем рабочем месте.

– А вопрос «где вы берете сюжеты» уже задавали?

– Маня, познакомься, это Ольга Красильченко, журналистка, а это…

– Вы та самая знаменитая тетя, да? – воодушевилась Маня и высвободила руку. – Дэн нам все уши про вас прожужжал!

Знаменитая тетя как будто споткнулась, клюнула носом и уставилась на Маню. Болтнулись взад-вперед очки на цепочке, а пухлые щеки покраснели, как у маленькой девочки.

– Дениска всегда рассказывает… невесть что, – выговорила журналистка.

Дэн Столетов, Ольгин племянник, здоровенный, лохматый, громогласный, работал в журнале «День сегодняшний» и дружил с Володей Береговым из издательства «Алфавит», а с некоторых пор еще и с Маней и Алексом. Когда несколько месяцев назад Берегового чуть было не засадили в каталажку, Дэн поднял на ноги всех – даже Екатерину Митрофанову, начальницу Берегового, которая его недолюбливала, и эту свою тетю Олю, на самом деле первоклассную и очень опытную журналистку, – и как-то само собой получилось, что теперь они «близкие люди», почти родственники. Говорят, так всегда бывает после испытаний, которые люди проходят вместе.

Шут его знает, может, и вправду бывает. По крайней мере, Мане Поливановой казалось, что она знает Дэна много лет и в детстве они ковырялись в одной песочнице. Хотя этого никогда и не было!

– Так это вы делаете интервью, Ольга? Алекс, нам повезло! Значит, вопроса «где вы берете сюжеты» не будет.

Тетя Дэна смутилась еще пуще, а Алекс слегка дотронулся до Маниного плеча – предостерегающе. Насилу понял, что она во взрывоопасном состоянии!..

– Ольга, это Марина Покровская. Автор детективных романов.

Про Маню Алекс почему-то никогда не говорил, что она – писатель.

– Проходите! – И автор Покровская сделала хлебосольно-приглашающий жест рукой. – У нас сегодня полно гостей.

Она не сказала, что ее можно называть «просто Маней», и не обратила никакого внимания на другую вошедшую, которая сосредоточенно сопела у самой двери, и Алекс понял, что дело серьезнее, чем кажется на первый взгляд.

Что-то ее расстроило, и сильно. Или работа сегодня пошла не так?.. Или она зла на него, что не позвонил?.. Впрочем, он никогда не звонил и считал, будто давно приучил к этому Маню.

Цыган, говаривала Поливанова, тоже приучал свою лошадь не есть. И она уж почти привыкла, да только с голоду сдохла.

– …вы извините нас, пожалуйста, – приглушенно бубнила на заднем плане Ольга Красильченко, – нам нужны фотографии с рабочего места Алекса, и я бы задала ему еще буквально пару вопросов!.. Их задавать имеет смысл только там, где человек живет, в общественном месте не годится…

– Пожалуйста, пожалуйста, сколько угодно! – фальшиво восклицала Маня. – Да вы проходите, не стесняйтесь! Мне, правда, угощать вас нечем, Алекс не предупредил, что будут гости.

– Ничего, ничего не надо, что вы! И мы не гости, мы всего на пять минут, только закончим работу и не станем вам надоедать…

– Ты чего такая злая? – в ухо Мане спросил Алекс.

– Ничего.

– Что-то случилось?

– Ничего.

– Мань, у меня кроссовки не снимаются, я в них пройду?

Она судорожно поправила на носу очки и уставилась в угол, где возилась безмолвная до этой минуты вторая гостья.

Девица Таис Ланко выбралась на свет, небрежно, снизу вверх, кивнула Мане и спросила равнодушно:

– Ты чего уставилась? Я фотографирую! Я же фотограф!

О фотографических упражнениях супруги Анатоля Маня знала не понаслышке. Когда девчонка только явилась в Москву и Анатоль обрел ее в качестве «единственной любви», выяснилось, что никакой профессии у нее нет и приставить ее к делу будет довольно затруднительно, потому как ярко выраженных пристрастий, а также образования нет тоже, а ему очень хотелось, чтобы она чем-то… «занималась». Все же он был много старше, опытней и умнее и понимал, что приспособить строптивую семнадцатилетнюю красотулю сразу и навсегда к домашнему хозяйству вряд ли удастся.

«Занятия» придумывали довольно долго и всем миром. Сначала собирались пристроить ее на радио, но она говорила нараспев и еще так: «Сама я с Одессы», а это для радио ну никак не годилось. Потом вроде определили в журнал бумажки перебирать, но она там фрондерствовала, бумажки путала, на звонки отвечать не умела и то и дело сбегала в курилку, где было гораздо интереснее. Тогда решили, что она станет фотографом! Было куплено оборудование, – камера, объективы, штативы и лампы – пройдены ускоренные курсы, и несколько главных редакторов, старинных знакомцев Анатоля, скрепя сердце стали поручать ей несложные съемки.

Так продолжалось какое-то время, потом родилось дитя, Анатоль пустился во все тяжкие, начались скандалы, девчонка время от времени безутешно рыдала в жилетки тех же главных редакторов, взрослых, умудренных, тертых мужиков. Они ее утешали и, несмотря на то что, просматривая результаты «фотосессий», все как один тяжко вздыхали, но заказы все же давали – жалели дурочку. Работа тоже в основном была «по знакомым». К чужому человеку девчонку не отправишь, она того гляди завернет там что-нибудь про искусство для импотентов или снимок забацает, где у «звезды» один глаз закрыт, второго будто и вовсе нет, а изо рта слюна брызжет, выложит в Интернет и станет там рассуждать, что «в неприкрытой правде и есть суть фотографии»! Один сердобольный из редакторов так и попал, судился потом со «звездой», которая про «неприкрытую правду» слушать не желала, а напирала на «ущемление чести и достоинства» и процесс выиграла!..

Между тем Таис Ланко вооружилась фотокамерой, прицелилась и зачем-то запечатлела задницу Алекса, который как раз нагнулся, чтобы убрать с дороги ботинки.

– Ну, все в сборе, – бодро объявила Маня, которая решительно не знала, что теперь делать, и опасалась скандала в присутствии журналистки Ольги Красильченко. – Может, чайку?.. Таис, у меня как раз гостит твой муж.

Алекс хотел что-то сказать, даже рот открыл, но передумал. Журналистка маялась, чувствуя в атмосфере потрескивание электрических разрядов, а Таис Ланко фыркнула и повела плечиком под сиротской тужурочкой из негнущегося, скрипящего, как неисправные тормоза, кожзаменителя – давно миновали времена, когда Анатоль раскошеливался на наряды для супруги!..

– Мы сейчас очень быстро все закончим, – вновь горячо пообещала журналистка, подняв голову, посмотрела на высоченную Маню и улыбнулась ей, как старшие улыбаются малышам. – Вы не волнуйтесь, Марина.

– Да я не волнуюсь. Алекс, я так понимаю, что твое рабочее место – это мое рабочее место? В кабинет проводить?

Знаменитый писатель Лорер в кабинете отродясь не работал. Он вообще никогда не писал в каком-то… специально отведенном месте! Таскался со своим ноутбуком из кухни в прадедушкину библиотеку, а оттуда в спальню, непременно устраивал вокруг себя «гнездо», как это именовала Маня, из книг, старых журналов, музыкальных дисков, обрывков каких-то записей и разномастных листочков с нарисованными рожицами и выписанными цитатами. Когда он был «в тексте», ничего вокруг не видел и не слышал и однажды таким макаром улетел вместо Парижа в Амстердам – в зале ожидания во Франкфурте, где была пересадка, строчил роман и, дописывая на ходу, ушел в другой коридор, и очнулся, только когда его хватились и французский издатель, обеспокоенный отсутствием знаменитого писателя, стал названивать по всем телефонам.

Подруга Митрофанова несколько раз всерьез толковала Мане, что он полоумный и его нужно лечить у специального врача.

Поливанова проводила всех в кабинет, с тоской думая о том, во что они сейчас превратят ее рабочее место, – девчонка щелкала затвором, все снимала, хотелось бы знать, что именно! – и вернулась на кухню.

Анатоль с воинственным видом болтал в пузатом бокале коньяк. Маня хмуро принялась составлять на поднос чашки.

– А я знал, что она приедет! – мстительно сообщил старый друг – лучше новых двух – и, перегнувшись, выглянул в коридор, где никого не было. – Еще вчера объявила, что ей заказали твоего хрена с горы!.. Тоже мне, нашли фотографа!

– Это ты всем объявил, что она фотограф. Она не сама придумала.

– Вот чего он всем дался, а?.. Нет, ты мне скажи! Ну что, он в самом деле хороший писатель, что ли?! Чего такого он написал, почему все кипятком писают?! Нет, по европейским меркам оно, конечно, может, и написал, но там никакой литературы давным-давно нету, и культурный процесс скатился ниже…

– Да.

– Чего – да?

– Он хороший писатель.

– Ой, ну брось, а?.. А то я не понимаю в писателях! Ты так говоришь, потому что он тебя трахает и до сих пор не бросил! А вам, бабам, только и надо, чтобы трахали как следует, тогда в каждом мужике вы видите… царя! Вы ведь лишь прикидываетесь порядочными, а на самом деле вы самки, все до одной! Вы все хотите нравиться и трахаться, и, если вас не иметь, вы же не простите! Для вас только тот мужик, который…

– Вас вывести или уйдете сами?

Маня чуть не уронила прабабушкину чашку, которую уже минуту без толку терла полотенцем.

Вид у хорошего писателя, стоявшего в дверях, был абсолютно безмятежный. Кажется, даже веселый.

Маня улыбнулась ему грозной улыбкой. Щеки у нее горели тяжелым румянцем. Ах, как Алекс знал и эту улыбку, и румянец!..

– Свари мне кофе. Я что-то сплю целый день.

– А потому что не надо до четырех утра в книжках рыться!

– Мне больше некогда рыться. Ну так что, Анатолий? Уйдете сами или устроим сцену с выволакиванием?

Анатоль медленно и очень выразительно встал, не менее выразительно выплеснул в себя коньяк, сглотнул и с показательным грохотом поставил стакан на стол.

– Значит, так, – начал он, и Алекс подумал с некоторой насмешкой: видимо, все проделанное означает, что придется выволакивать, – я пришел не к тебе, и дом этот не твой! И указывать мне на дверь ты не смеешь!..

Алекс вздохнул.

– У нас полно посторонних, – скороговоркой напомнила ему Маня. – Будь осторожен.

– Никто ничего не заметит, Маня.

– Кто ты такой?! Ты вообще никто, пшик! Книжный червь! Бледная поганка! – И Анатоль зачем-то плюнул на пол. – Я тут всю жизнь провел, а ты!.. Какое право ты имеешь мне указывать! Я всегда правду говорю, вон Машка знает и меня за это уважает! И если я говорю, что она б…дь, значит, это правда!..

Алекс Лорер – хороший писатель, книжный червь и бледная поганка – одним движением крепко взял Анатоля за руку и за плечо.

Анатоль словно по команде выпучил глаза, коротко прохрипел невнятное, дернулся и нагнулся вперед, будто собираясь искать что-то на полу.

Маня отвернулась. Она знала, что Алекс умеет проделывать всякие такие штуки и время от времени даже проделывает, но смотреть на это не желала.

Ведя Анатоля впереди себя, как непослушную собачку на коротком поводке, Алекс вышел в коридор и пропал. Появился через некоторое время без всякого Анатоля и вежливо напомнил ей про кофе.

Маня достала турку, водрузила на плиту и покосилась на него. Щеки у нее по-прежнему горели, хотя в кухне стало как будто значительно просторнее и легче дышать, и окно она распахнула настежь.

– Что это ты так разошелся?

Он пожал плечами.

– Ты чего разошелся, а?!

Он вдруг улыбнулся очень весело:

– Должен ли я сказать, что не позволю никому оскорблять тебя? Или можно не говорить?

– Можно не говорить, – буркнула Маня. – Кофе в кабинет подам.

– Спасибо.

Она нагнала его в длинном темном коридоре, повернула к себе, обняла и припала.

– Как я устала, ужас. И Анатоль приперся!.. Я думала, ты один приехал, а оказалось… У тебя надолго еще этот конфитюр, в смысле интервью?..

Алекс потерся щетиной о ее горячую щеку.

– Знаешь, я думаю, надолго. Она очень… въедливая журналистка, эта Ольга.

Маня вздохнула.

– Я так с голоду помру. Совсем. Окончательно. Ты бы хоть привез чего-нибудь!

– Откуда? С интервью? А теперь извините, мне нужно в бакалею?..

Маня фыркнула ему в волосы, в тысячу первый раз мельком подумав, что это несправедливо: такие ресницы и кудри должны были барышне достаться, а достались…

Кабинетная дверь распахнулась, прямоугольный кусок теплого вечернего солнца упал на них, прижавшихся друг к другу. Алекс зажмурился.

Журналистка Ольга Красильченко ойкнула, засуетилась, заоборачивалась и юркнула обратно в кабинет.

Из кухни громко зашипело, и, кажется, что-то там полилось.

– Кофе сбежал, – сообщила Маня. – Иди, я сейчас новый сварю.

Настроение у нее стремительно улучшалось, и, собирая с плиты коричневый засохший порошок, она даже напевала себе под нос.

Может, в магазин пока сгонять, раз уж въедливая журналистка Ольга так просто не отстанет?.. А что? Вполне! До гастронома на бульваре довольно далеко, зато через три дома есть крошечная дорогущая лавочка, гордо именовавшаяся «продовольственный бутик». В «бутике» были представлены французские паштеты и багеты, русские осетры, водки и «кавьяры», шотландские виски и испанские хамоны, в лучших традициях подвешенные к потолку на длинных веревках. Народ в «бутик» заходил больше на экскурсию, чем за продуктами, и Маня не слишком любила покупать там еду – дорого и бестолково.

Но ради такого случая – приступа любви к Алексу, изгнавшему из ее дома «старого друга», – вполне можно!..

Очень осторожно она внесла в кабинет поднос с начищенными до блеска кофейником и чайником, пристроила его на прадедушкин стол зеленого сукна и сообщила, что «отойдет на минутку».

Алексу сообщение не понравилось – Маня определила это по его носу. Вслух он ничего не сказал, говорить «о личном» мешали разложенные вокруг диктофоны общим числом три штуки. Должно быть, Ольга Красильченко и впрямь очень ответственный журналист, вон как подготовилась!.. Таис Ланко на Маню вообще не обратила никакого внимания. Она скучала на прадедушкином кожаном диване, держа на худосочном животе фотоаппарат. Специальные лампы на длинных ногах, расставленные тут и там, не горели, очевидно, «фотосессия» еще впереди.

Потом нужно будет обязательно, обязательно посмотреть, что там Таис наснимает, а то мало ли что…

На улице было тепло и по-летнему пустынно. Маня очень любила Москву именно летом, когда она немного освобождалась от машин и людей, становилась просторной, начинала легче дышать. На бульваре вдалеке местные мамаши катили коляски и ковыляли карапузы, уже выросшие из колясок. Следом ковыляла бабушка или няня – и бабушка, и карапуз в панамках, чтоб «не напекло», бабушек почему-то всегда беспокоит, что внучку «напечет головку», хотя вечернее московское солнце решительно никому и ничего напечь не может! Машин мало, и все чистые, веселые. Чахлые липы в скверике стояли не шелохнувшись, отдыхали. И пахло летом, волей.

…Во дворе издательства «Алфавит», обустройством и красотой которого занималась сама генеральная директриса, вскоре распустятся пионы. Маня Поливанова очень любила пионы, и Анна Иосифовна всегда преподносила ей букет самых первых, самых свежих!..

А вот Александр Шан-Гирей никаких букетов не преподносил, хотя она несколько раз с дальним прицелом толковала ему про пионы!.. Как правило, он вспоминал о них глубокой осенью, некоторое время бестолково искал, благополучно не находил и успокоенно забывал.

В «бутике» Маня купила так много – все вкусное! – что пакеты тащила с трудом, и пришлось даже по пути сделать привал. Она пристроила грузы на лавочку, поправила на вспотевшем носу очки и оглянулась по сторонам.

Коляски катились, карапузы топали, бабушки поспешали. Как, однако, хороша жизнь!..

Из ее подъезда, до которого было уже, в сущности, рукой подать, выскочила Таис Ланко и дунула в противоположную от Мани сторону, к Садовому кольцу.

…Должно быть, Алекс и ее выставил, решила Маня. Стала бузить, вот он и выставил. А что? С него станется!.. Впрочем, нам от этого только лучше, свободнее. Хотя дело-то останется несделанным, фотографии к интервью нужны, как ни крути. Пришлют другого фотографа, на него придется потратить еще полдня!..

Маня Поливанова загрузилась в лифт, кое-как прикрыла двустворчатые тугие дверцы и локтем – руки-то заняты! – нажала выпуклую черную кнопку. Лифт в старинном доме на Покровке тоже был старинный, и кнопки правильные, упитанные, нажимавшиеся со смачным щелчком. На втором этаже лифт, медленный, как черепаха на прогулке, остановился, и вошла соседка Софья Захаровна со своей левреткой по имени Гарольд. Ей нужно было вниз, выгуливать Гарольда, но она сказала Мане, что с ней «прокатится».

– Вот времена, – уронила Софья Захаровна, сторонясь Маниных пакетов. – Женщина вынуждена сама – сама! – таскать сумки! Да еще такие тяжеленные!

Маня покивала, соглашаясь. Очки съехали на кончик носа.

Софья Захаровна не одобряла Маню, а заодно и ее не слишком приличную связь с Алексом. Во-первых, в законном браке никто не состоит. Во-вторых, в чинный подъезд с фикусами, где нет никаких чужаков, а ордера в свое время подписывал сам товарищ Калинин, с появлением Маниного кавалера повалили какие-то странные личности, утверждавшие, что они – журналисты. К чему приличным людям журналисты?! В-третьих, профессии у обоих какие-то подозрительные. Ну, что это, скажите на милость, за профессия – писатель?.. Хорошо хоть артиста не привела! Впрочем, что с нее взять, одна, без старших, присмотреть некому.

Мимо клетки, которая плыла вверх с черепашьей скоростью, кто-то громко протопал и кубарем покатился по лестнице вниз.

– Уж не ваш ли… приятель ринулся? – осведомилась Софья Захаровна.

– Думаю, что нет, – бодро заявила Маня и кое-как открыла двери причалившего лифта. Соседка никак ей не помогла. – До свидания!

В ее квартире работа шла полным ходом, и все оказались на месте, включая Таис Ланко, про которую Маня думала, что Алекс ее выгнал. Лампы на длинных ногах запалены, свету столько, что кажется, будто сейчас вытекут глаза, и жара, невыносимая, одуряющая.

…Странно. Кого же я тогда видела у подъезда?.. Или у меня галлюцинации начались в прямом, так сказать, смысле слова?..

Сегодня

Все некоторое время молчали, а Маня полезла в холодильник и налила себе нарзану – говорила долго, устала, во рту пересохло.

– Хотите? – предложила она Мишакову, и тот задумчиво кивнул.

Вода оказалась вкусной, пузырчатой, ледяной.

…Значит, надо соседку расспросить первым делом, остальных можно потом.

Журналистку Красильченко тоже следует найти немедленно и поговорить по горячим следам, и эту, супругу-то, со странными именами!..

– Как, вы сказали, ее настоящее имя?

– Таис? Я точно не помню, но вроде сначала она была Настя Обдуленко.

– Настя – это Анастасия, что ли?

Маня пожала плечами.

– А вот вы когда возле подъезда на лавочке отдыхали, точно видели, что это она выходила?

– Мне показалось, что она. – У Поливановой сделался виноватый вид, как будто она стеснялась, что не может быть окончательно и бесповоротно полезной. Алекс ненавидел этот ее виноватый вид! – Но у меня зрение плохое, да еще астигматизм, так что…

– Не могла же она у вас перед носом проскочить, а потом оказаться в квартире! – грубо сказал Мишаков, который не знал, что такое астигматизм. – Выходит, это была не она.

– Выходит, – согласилась Маня быстро.

– А могла она по лестнице подняться, когда вы в лифте с соседкой ехали? Вы вроде сказали, по лестнице кто-то топал!

– Мне показалось, что человек спускался, а не поднимался, очень быстро бежал, понимаете?.. Хотя… я вижу плохо и все время на пакеты смотрела, боялась, что порвутся. Они тяжелые такие были, я их еле волокла! Может, имеет смысл у Софьи Захаровны спросить?

– Мы спросим, – пообещал Мишаков и с сожалением посмотрел на пустую бутылку из-под нарзана, ему хотелось еще.

Писательница Поливанова капитанское сожаление заметила, моментально достала из холодильника следующую и налила почти целый стакан, сразу подернувшийся туманной прохладной пленкой.

…Она наблюдательная, подумал Мишаков, с удовольствием глотая воду, все замечает. Нужно будет посмотреть в Интернете, что такое этот самый «астигматизм».

– Ну а вы? – И он повернулся к патлатому, оказавшемуся знаменитым писателем. Вода булькнула в горле, и капитан стыдливо прикрыл рот рукой.

– Что… я?

– Пока ваша сожительница в магазин бегала, сумки тащила, вы все время вот тут, в кабинете, отдыхали и давали интервью. Так?

Слово «сожительница» он употребил намеренно, чтоб уязвить писателя. Капитану было известно, что тонкие натуры никаких таких слов не любят и при произнесении их всегда становятся на дыбы, а капитану было очень важно писателя… раскачать. Поставить на дыбы. Пока он вел себя так, как будто происходящее его не касается – вон даже на площадку не вышел, когда труп обнаружили.

…Нет, когда его обнаружили, может, писатель и выходил, а когда опера приехали, сидел в собственной кухне на подоконнике, ногой качал!..

…Посмотрим, как ты крыльями замашешь, когда я тебе пару хороших вопросов впаяю! Да еще объявлю, что ты, как ни крути, и есть главный подозреваемый!.. Сожительницу твою убиенный оскорблял? Оскорблял! Ты ему в рожу давал? Давал!.. С лестницы спускал?.. Спускал!

Впрочем, если все, что рассказала писательница, правда, капитан бы этого Кулагина и сам, пожалуй, того, с лестницы спустил!

Не любил, ох, не любил капитан этаких фанаберий, когда негодный вроде мужичонка бабу унижает, и чем гаже мужичонка, тем больше унижает – только от гадости своей и слабости во всех вопросах!

Писатель на специальное слово «сожительница» никакого внимания не обратил и ироничному капитанскому тону значения тоже не придал. Только кивнул, и все, – да, мол, был все время здесь.

– А скажите, вот интервью, к примеру, это долгое дело, да?.. Вроде вы с утра уехали, а приехали только под вечер, а интервью все ни с места?

– Мы заканчивали уже, – вяло сказал писатель. – Маня, принеси мне мобильный. Нужно Анне Иосифовне сообщить, что в издательство я сегодня не приеду. – Он перевел на капитана странно светлые, как у полярного волка, глаза. Они, удивился Мишаков, у него были как будто желтые, и впрямь волчьи. – А интервью разные бывают, капитан. Ольга Красильченко – журналист опытный и с репутацией. Стандартных вопросов не задает, и стандартных ответов ей не нужно. С ней трудно разговаривать. Я от нее очень устал, но обещание есть обещание!

– Алекс обещал нашему издателю, что даст это интервью, – встряла Поливанова. – Вы знаете, мы все любим Анну Иосифовну, и когда ей что-то нужно, стараемся…

– Это к делу не относится! – перебил Мишаков. – Когда Марина Алексеевна в магазин ушла, они обе, и журналистка, и фотограф, у вас на глазах были? Все время?

И подумал злобно, что, если писатель опять пожмет плечами, он его точно в «обезьянник» отволочет!.. Вот прям так, за буйные кудри, в машину и – добро пожаловать в отделение!..

Писатель пожал плечами.

Капитан перевел дух.

– Это что значит?

– Ольга все время задавала мне вопросы. Мы сидели в кабинете. Кажется, я только один раз вышел, чтоб подогреть кофе. Маня сварила, когда уходила, и мы его пили.

– Алекс, подогретый кофе – не кофе, – опять встряла Поливанова, – нужно было свежий сварить, что ты, ей-богу!

– Это к делу не относится! – провыл капитан. – Говорите по существу! Где была вторая?! Одна с вами лясы точила, а жена его где была?

– Где-то в квартире.

– Это что значит?!

– Это значит, что я за ней не следил. Она входила, выходила, кажется, кому-то звонила. Я не прислушивался.

– А могла она из квартиры выйти?

Алекс подумал немного.

– Могла, наверное. У нас тяжелая дверь, сильно гремит, когда закрывается, но я… не обратил внимания.

Капитан что-то пробурчал себе под нос, явно нелестное и для чужих ушей не предназначенное.

– Слушай! – вдруг воскликнула Маня, и они оба оглянулись. Глаза у нее блестели, и нос смешно двигался, как у любопытной мыши. Она его почесала. – Это она, должно быть, Артему звонила! Потом же еще Артем приходил! У нас вчера, товарищ капитан, был день визитов. Все приходили и уходили. И Дэн приехал.

– Какой еще Дэн?!

– Дэн Столетов, племянник тети Оли. Он наш друг, тоже журналист. Я сейчас расскажу. Хотите еще воды? Или кофе подать?..

Вчера

Маня заглянула в кабинет.

Алекс сидел за ее письменным столом, из-за которого она с таким трудом вытащила себя совсем недавно, и никакого участия в происходящем, казалось, не принимал. Таис с сосредоточенным видом волокла по прадедушкиному ковру осветительный прибор, Ольга Красильченко толковала ей, что снимок за столом делать как раз не нужно, потому что «только ленивый не снимал писателя за рабочим столом»!

– Хорошо, что ты вернулась, – пробормотал Алекс.

Ольга оглянулась на Маню и виновато сообщила, что работы осталось совсем чуть-чуть, а Таис – мстительно – ее поправила, мол, работы еще вагон.

– Может, чаю?.. – предложила Маня.

И в этот момент в дверь позвонили.

Алекс и Маня посмотрели друг на друга.

…Ну что? Вернулся оскорбленный старый друг, как следует приложившийся к коньячишке в соседнем баре и жаждущий продолжить общение?..

– Я открою, Маня, – Алекс стал выбираться из-за стола.

– Подожди, – глупо пробормотала она, – я спрошу, кто там.

Он усмехнулся, прошагал по коридору и распахнул дверь. В «глазок» не стал смотреть и спрашивать в домофон, кто пришел, не стал тоже – чертов гордец и упрямец!..

Маня настороженно маячила у него за плечом, на всякий случай.

– Здорово, ребята! – с порога загрохотал Дэн Столетов. – Есть хочу, помираю! Алекс, куда ты дел мою козочку? Мой волшебный цветок? Мою кысочку? – Он смачно приложился к Маниной щеке и пояснил совершенно другим тоном, как артист, который обращается то к галерке, то к партеру: – Тетя пропала.

– Дэн, как я рада тебя видеть! – Маня стремительно приблизилась, взяла его за уши и потрясла лохматой Дэновой головой в разные стороны. – Вот ты молодец, что приехал!

– Еда есть?

– Есть, есть еда! Проходи скорей!

– А тетю куда девали?

– И тетя есть! У нас, как в Греции, все есть!

– Не, но она еще утром на интервью к великому писателю укатила и за весь день ни разу не позвонила племяннику, – тут Дэн опять пояснил невидимым зрителям: – То есть мне. И я весь на нервах, как институтка!

– Ясный хобот, не позвонила! Мне тоже никто весь день не звонил, а я за работой всю задницу себе отсидела! – Маня говорила громко, освобожденно, хотя весь вечер цедила сквозь зубы. – Они еще даже не закончили.

– Ну, ты же знаешь мою тетю! Мой нежный цветок! Она уж если в кого вцепится, то как бульдог, не оторвать ее! На то она и великий журналист и материалы такие делает, что даже крокодилы, когда читают, плачут. И гонорары ей платят такие, что во сне не снились даже самому…

– Дениска, – пролепетала тетя Дэна Столетова из глубин коридора. – Господи, как ты сюда попал?!

И они на нее оглянулись – молодые, здоровенные, хохочущие, белозубые, очень похожие друг на друга, хотя, в чем эта похожесть, журналистка Ольга Красильченко так сразу не смогла бы определить.

– Тетя! – вскричал Дэн и простер к ней руки. – Ангельчик! Эти гадкие люди тебя мучают?..

Тетя покачнулась, но удержалась на ногах. В два шага племянник оказался рядом, сгреб ее в охапку, прижал к себе, оторвал от пола, нежно поцеловал в макушку и аккуратно поставил. Она взялась рукой за книжную полку, чтобы на самом деле не упасть.

Ольга знала совершенно точно, что мальчик, которого назвали так, потому что им с сестрой очень нравились «Денискины рассказы», ее мальчик, который таскал домой всех бездомных кошек, плакал, когда в кино тонула лошадь, заступался за очкастых девчонок и дружил с «ботаником» Володей Береговым, не может быть своим в… этом доме.

Здесь жили настоящие знаменитости, Покровская и Алекс Лорер, – страшно сказать!.. Не скороспелые поющие «звезды» на один сезон, не ведущие астрологической программы, не юмористические унылые шутники! Лорер со своими немногочисленными романами то и дело возглавлял список бестселлеров «Нью-Йорк таймс» и шорт-лист Букера, не какого-то там доморощенного, а самого настоящего, большого!.. Когда-то он начинал печататься на французском языке, и никто не верил, что он русский, этот странный длинноволосый выскочка, а нынче поговаривали, что французское правительство собирается наградить его орденом Почетного легиона, редчайшая штука для русского писателя! Он жил очень закрыто, как будто сторонился людей, прятался и тем не менее был узнаваем, как в далеком советском прошлом были узнаваемы генеральные секретари ЦК КПСС, то есть всеми и всегда.

Покровская писала детективы, о шорт-листах, Букере и Почетном легионе речь не шла, конечно, но пассажиры в метро и маршрутках, пациенты в очереди к терапевту, бабуси в скверах и продавщицы в палатках сидели уткнувшись в ее книжки. Их возили с собой в отпуск, забывали в метро, покупали в киосках «Союзпечать», и казалось, что они повсюду, как будто возникают из воздуха. Ольга Красильченко когда-то даже подумывала провести исследование и написать большую статью о феномене русского детектива «с женским лицом», а потом решила, что это будет очень скучно, и писать не стала. Все равно вразумительных ответов, почему так популярен сей жанр, почему пишут в основном женщины и почему все повально читают, невозможно дать, а повторять в сотый раз одно и то же ей не хотелось.

Они были очень странной парой, Покровская и Лорер, более не подходящих друг другу людей трудно сыскать, и, может, поэтому, а может, потому что оба талантливые, непонятные и знаменитые каждый на свой лад, их хотелось рассматривать, фотографировать, изучать как явление.

И племянник Дениска тут совсем ни при чем! Он же просто… мальчишка. Умненький, славный – ей ли, тете Оле, этого не знать! – но самый обыкновенный, а эти люди ее пугали. Всерьез. Следовало как-то защитить от них Дениску, объяснить ему, неразумному, что с ними нужно быть осторожным.

– Денис, – сказала Ольга и резко выпрямилась. Ей казалось, что так она выглядит внушительней. – Я сейчас занята. Уезжай. Я позвоню тебе, как только…

– И поесть нельзя?! – жалостливо воскликнул племянник.

– Не кривляйся. Я прошу тебя, уезжай.

– Нет, а что такое-то? – сунулась знаменитая детективщица Покровская. – Мы вам мешать не станем. Мы на кухне засядем, заодно приготовим чего-нибудь!..

– Денис, не стоит обременять людей. Они и без нас с тобой…

Тут только Дэн понял, что тетка рассердилась всерьез, но не понял, на что. Ну, приехал, ну, нашумел – он всегда шумит, – ну, еды попросил – и что?..

– Матерь божья, – Поливанова взяла растерявшегося Дэна под руку, – да никого он собой не обременяет, что вы!.. Вы продолжайте, у вас там фотограф на диване лежит, скучает, а мы сами по себе.

И увлекла Дэна за собой по коридору.

Алекс сбоку посмотрел на Ольгу Красильченко.

– Мы ничего ему не сделаем, Ольга, – сказал он тихо и сморщил губы – улыбнулся. – Не нужно его защищать. По крайней мере, от нас.

Журналистка вспыхнула, дернула шеей, как будто проглотила что-то неудобное, и пробормотала:

– Все-то вы видите.

Он пожал плечами, и тут одновременно позвонили в дверь, и Таис Ланко закричала из кабинета, что ждать вечно она не намерена, у нее дома ребенок, и давайте, мол, работать!..

Из кухни выглянула взъерошенная Маня с полотенцем в руках, а следом за ней показался Дэн, который что-то хрустко жевал.

Алекс вздохнул и открыл.

На пороге стоял парень, совершенно незнакомый.

– Вы к кому?..

– Мне Настю! – выпалил парень. – Срочно.

– Кого?.. – спросил Алекс.

– Я знаю, она здесь! – неожиданно громко заголосил парень, как будто Алекс намеревался не допустить его к неизвестной Насте. – Настя! Настя!!..

– Что вы вопите?!

– Пусти меня, слышь, ты!..

– Святые угодники!

– Настя!!!

– Алекс, выстави его! – крикнул Дэн.

– Дениска, не лезь!..

– Оль, ты-то чего?!

Произошло стремительное движение, что-то мелькнуло, и Таис Ланко кинулась пришедшему на грудь и вцепилась в него обеими руками – как в кино.

– Артем! Откуда… что случилось… ты как?..

– Пошли, быстро! – Парень мотнул головой и поволок Таис Ланко вон из квартиры. – Ты дура безмозглая!.. Я тебя три часа жду, а ты!..

– Темочка, я не могу, я, типа, на работе…

– На какой еще работе?!.

– Я сейчас, – пробормотала Таис и мазнула по всем присутствующим стеклянным невидящим взглядом. – Я быстро… я вернусь…

– Здравствуй, Артем, – очень громким басом сказала Маня Поливанова, и все на нее оглянулись, даже Таис Ланко.

– Здрас-сте, – поздоровался парень и обвел взглядом компанию. Взгляд постепенно прояснялся, из дикого становился осмысленным. – Марин, это ты?!

– Это не я.

Тут парень вдруг сказал очень наивно:

– Нет, ну правда!..

– Артем Гудков, – представила Маня. – Познакомьтесь все. Он… журналист.

Последнее она выговорила не слишком уверенно, словно в эту секунду усомнилась, что парень именно журналист, а не, скажем, футболист.

– Вы премию получили, «Репортер года»! – Ольга Красильченко торжествующе нацепила очки и тут же смахнула их с носа. – Ну конечно, я точно помню! Артем Гудков, лучший материал о деревенских школах. Это было…

– Давно, – перебил парень, вновь помрачнев. – Это было давно и неправда. Насть, мне с тобой нужно срочно…

– Да вы проходите!

– Нет уж, я так… Насть, выйди, я тебя прошу!

Маня пожала плечами. Дэн наблюдал с интересом, Ольга все порывалась надеть очки и разглядеть гостя хорошенько, у Алекса был недовольный вид.

Таис Ланко опять вцепилась парню в рубаху, и он почти выволок ее на лестницу.

Отдаваясь от стен и дореволюционных потолков, загудели их встревоженные голоса. Говорили непонятное. Алекс прикрыл дверь.

– Ну, я так понимаю, никакой работы сегодня уже не будет, так что давайте ужинать, что ли!..

– Марина, огромное вам спасибо, но все же, если наш фотограф сейчас вернется, мне бы хотелось закончить именно сегодня.

– Дэн! Уйми свою тетушку, а?! – И Маня быстро ушла в кухню.

Там она поставила на поднос тарелки и чашки и стала выбирать из ящика серебряные приборы. При этом она шевелила губами – считала.

– Кто этот человек?..

– Алекс! – Приборы с грохотом обрушились обратно в ящик. – Что ты подкрадываешься!

– Я не подкрадываюсь.

Маня опять принялась считать. Все никак у нее не сходилось количество гостей и количество вилок.

– Маня?..

– А! Да я ж говорю – журналист.

– Ты говоришь это как-то очень неуверенно.

– Ну, он бывший журналист, – призналась Маня неохотно. – Он и правда когда-то какое-то звание получил, и премию даже, и везде печатался, и всякое такое. Пять или шесть? Ну, что ты меня сбиваешь!

– Я не сбиваю.

– А потом у него неприятности начались, отовсюду его выгнали и печатать перестали. Я с ним познакомилась, как раз когда уже были неприятности. Его в издательство взяли пресс-релизы писать и всякую текучку, но очень быстро уволили. То есть не уволили, а после испытательного срока договор не стали заключать. Налей воды в чайник, а?..

Алекс налил воды.

– Он приятель этой… дурочки?

Маня грустно посмотрела в окно.

– Шут его знает. Наверное.

Алекс ждал. Он знал, что будет продолжение.

– Надо же, – она пожала плечами. – Сто лет его не видала.

…Должно быть, у них был роман, неизвестно почему подумал Алекс.

– Нет, он хороший журналист, – как будто оправдываясь, заговорила Маня, – у него имя как-то сразу появилось, известность! Вон у нашего Дэна так и нет до сих пор никакой известности, а у этого была. Была, да сплыла.

– Почему сплыла?

Маня махнула рукой.

– Пьет? Колется?..

– Он правдоискатель, – выпалила Маня, повернулась к Алексу и сунула нос ему в плечо. – Он везде ищет народную правду и поднимает массы на революционную борьбу против тирании. Массы, как правило, не поднимаются, а его увольняют, как скандалиста. По крайней мере, так говорили в издательстве. А как там на самом деле, я не знаю…

– Почему ты огорчаешься?

– Потому что терпеть не могу, когда что-то пропадает даром! Он и правда хороший журналист! Ну, был хорошим!.. А ужиться ни с кем не мог. И все профукал.

– Не все люди умеют пребывать в благости и прекраснодушии.

– Просветил, – сказала Поливанова и отодвинулась. – Спасибо тебе. И Таис смылась!.. Теперь вся эта бодяга затянется еще на три часа.

– Нет уж, – решительно заявил Алекс. – С меня на сегодня хватит.

– Так что? Фотосессии не будет? Завтра все сначала начнем? Еще один день псу под хвост?!

В дверь позвонили.

– Явилась. Объяснение состоялось! Иди впускай. – Маня подтолкнула великого писателя. – И я тебя умоляю, доснимись уже, я так от всех устала, сил моих нет.

Прикидывая, был или не был у Мани роман с революционным журналистом Гудковым, Алекс распахнул дверь – в который раз за этот вечер? – отлетел к стене, ударился головой о бронзовую прадедушкину вешалку, осел на пол, на него свалились какие-то вещи.

– Где она?! – загрохотало где-то вверху. От неожиданности и боли Алекс ориентировался плохо. – Говори, ну?! Где эта б…дь неумытая?! Я все равно ее найду! А тебе сейчас покажу, сучонок, твое место! Выискался! Падаль европейская!..

– Алекс!!

Манин голос моментально привел его в себя. Из глаз пропала чернота, а из горла ком, похожий на кровавый сгусток. Он шумно выдохнул, прицелился и с силой дернул орущего за ногу. Нога поехала, потеряла опору, вторая описала дугу – Алекс увернулся от нее, – и «колумнист и радиоведущий» Анатоль Кулагин, замахав руками, повалился навзничь.

В коридоре толпились и, кажется, кричали, но Алексу некогда было разбираться. Он выдернул из угла этажерку – с нее с глухим стуком посыпались какие-то книги – и поставил сверху на распластанного Анатоля, так чтоб тот уж решительно не мог пошевелиться.

– Матерь божья! – простонала Маня.

– Кто это?! Что случилось?! На нас напали?! – верещала Ольга Красильченко.

– Оль, прекрати! Не голоси! – велел Дэн.

– Пусти, ну!.. – прохрипел с пола Анатоль и сделал попытку подняться. – Слышь, ты, урод!..

– Остынь, – сказал Алекс негромко, – полежи пока.

– Кто это?! – не унималась Ольга.

– Алекс, он тебя ударил?!

– Я его ударил.

Маня подошла и наклонилась над Анатолем, как над неодушевленным предметом.

– А с ним ничего не случилось? – И она взглянула с опаской. – В смысле тяжких телесных повреждений?..

– Ребят, у вас же приличный дом! – весело произнес Дэн Столетов. – А какие-то придурки весь вечер лезут!

– Пусти, кому сказал!..

Этажерка зашаталась, на самом верху закачалась толстая книга, неторопливо наклонилась, стала падать – все присутствующие проводили ее глазами – и попала на редкость неудачно!.. Лежащий завыл:

– А-а-а!.. – и стал подтягивать ноги к животу.

Морщась, Алекс снял с него и отставил этажерку. Анатоль корчился на полу.

– Пошел вон, – вежливо и негромко попросил Алекс.

Анатоль встал на четвереньки и свесил голову.

– Где… моя… жена?.. – проикал он.

Шан-Гирей помог ему подняться.

– Я не знаю, – ответил он. – Здесь ее нет. И не приходи больше сюда!..

– Где… она?..

– У меня журналисты. – Алекс показал на Дэна с тетей Олей. Дэн моментально к нему придвинулся, как бы смыкая ряды. – Если не хочешь попасть в скандальную хронику, ты сейчас отсюда уйдешь и больше не вернешься.

Анатоль скосил налитые кровью и ненавистью глаза.

– Все предусмотрел, да?! Журналюг, сволочей, позвал, сам бы не справился!.. Я… слышишь ты… я тебя убью!.. Убью, сволочь!

– Не сегодня, – отрезал Алекс. – Сегодня пойди и проспись.

Он вывел Анатоля на площадку – второй раз за этот вечер! – оглянулся на Маню и сказал задумчиво:

– Я его… провожу.

– Зачем?! С ума сошел?!

– Не, не, – встрял Дэн и стал торопливо совать ноги в кроссовки, – это обязательно! Подожди, Алекс, я с тобой! Да вы не волнуйтесь, девочки, мы его в такси посадим и вернемся. А то будет в подъезде завывать, кому охота слушать!..

Дверь захлопнулась.

Тетя с Маней посмотрели друг на друга. В глазах у Ольги плескалось любопытство, переливалось через край.

– Пойдемте на кухню, – буркнула Маня. – Надо же что-то делать!..

– Марина, мне очень неудобно, может, лучше уйти, потому что с работой у нас не заладилось…

Не слушая, Поливанова вернулась на кухню и – в который раз? – включила чайник, и он сразу бодро зашумел.

– Она была в полном расстройстве чувств! – провозгласила Маня. – Ольга, вы тоже в полном расстройстве чувств?..

Сегодня

– Таис прибыла, наверное, минут через пятнадцать. Ну, может, через двадцать. Как раз в расстройстве чувств! – продолжала Маня. – И сразу стала налегать на коньяк. То есть было ясно, что работы никакой не будет! Ольга засобиралась домой, но Дэн с Алексом все не возвращались, а она очень хотела увести племянника. Она… трепетная слишком, понимаете? С мамой живет!

– Нет, – буркнул капитан Мишаков, – не понимаю.

– А потом наши приперлись. Где-то через полчаса. Сказали, что впихнули Анатоля в такси, дали водителю денег и адрес.

– Адресочек, значит, по которому покойный проживал, вам известен?

– Записывайте, – предложил Алекс негромко. – Малаховка, улица Коммунистического Интернационала, дом пятнадцать. Он несколько раз приглашал нас в гости, и мы вынуждены были… принимать приглашение, поэтому улица Коммунистического Интернационала нам известна хорошо.

– Почему вынуждены? – не понял Мишаков. – Принимать-то?

– Старый друг, – объяснил Алекс, морщась, – отказать нельзя. Маня маленькой там вообще часто бывала! – Он помолчал и добавил, обращаясь к писательнице и разом сменив тон: – Набери мне Анну, я не могу найти ее номер!

– Ты никогда ничего не можешь найти. – Поливанова забрала у него телефон и стала тыкать в какие-то кнопки.

Мишаков поглядывал на них оценивающе.

Да уж. Парочка, прямо скажем, с фанабериями!.. Этот – кстати, нужно еще проверить, правда ли он такая уж знаменитость или просто тунеядец, устроился у бабы на шее, свесил ножки и едет себе! – ферт длинноволосый, ничего не помнит, в телефонах путается, того гляди ложку мимо рта пронесет. Однако покойного с лестницы спустил, да еще дважды, если не врет. Не сходится тут чего-то, ох, не сходится!.. А еще в бытность капитана Мишакова слушателем Школы милиции следователь Петрушин ясно объяснял – если картина преступления не складывается, значит, неправильно она нарисована, картина-то! Начинай сначала рисовать.

Да еще журналисты тут вчера весь вечер толклись! Вот кого капитан особенно и отдельно терпеть не мог, так это журналистов. Все ведь брешут, собаки, ну хоть бы одно слово правды кто для приличия написал! Так и одного слова не добьешься!..

– Анна Иосифовна, – сказал Алекс и улыбнулся телефону летящей, славной улыбкой, преобразившей все лицо. Капитан смотрел во все глаза. – Добрый день. Я прошу меня извинить, но обстоятельства складываются таким образом, что я сегодня решительно не смогу приехать к вам…

Он слез с подоконника и пошел в глубину коридора. Солнце, светившее ему в спину, золотило кудри и локоны, делало его похожим на пророка, уходящего в пустыню, из кино про Христа. Капитан однажды такое видел, и ему не понравилось – скучно больно.

– Так что ж мы делать-то будем? – спросил капитан, когда голос писателя затих где-то далеко-далеко.

– А что нам нужно делать? – не поняла Поливанова.

– Убийцу искать, – Мишаков вздохнул. – Адресочки тети и племянника имеются? А также супруги покойного?.. И этого Гудкова?

– Телефоны могу дать, – отозвалась писательница. – Только номера Артема у меня нет, конечно.

Странная штука. Она на самом деле старалась помочь, и это тоже не укладывалось в картину. Ей бы ломаться на манер этого Шан-Гирея, глаза заводить да ногой качать, а она – ничего подобного! Про него-то нам пока известно мало, а ее-то на самом деле с утра до ночи по телевизору показывают! То она готовит, то про женское равноправие рассуждает, то бюрократов клеймит, то на машине по полигону гоняет.

И простая такая! За простоту и за кофе – так бы и пил до вечера, до того хорош! – капитан Мишаков простил ей даже гренадерский рост.

Высоких женщин он не любил. Женщина должна быть маленькая, изящная, вся точеная, как песочные часы, голосок нежный, глазки голубые, губки бантиком, и чтоб непременно блондиночка!..

Чтоб отвязаться от ненужных мыслей о блондинках, капитан, сильно налегая на ручку, записал телефоны, а потом заявил Мане, что главным подозреваемым все равно остается Александр Павлович Шан-Гирей, потому как именно он вчера затеял с покойным ссору!

Просто так заявил, чтоб посмотреть, какая будет реакция.

Фу-ты ну-ты!.. Никакой реакции.

Мария Поливанова быстро разлила по крохотным чашкам еще одну порцию огненного кофе, достала из холодильника воду, села напротив капитана и подперла щеку рукой.

– Алекс никого не убивал, это ежу ясно, – сказала она живо. – Они с Дэном вернулись, накатили как следует и разошлись. То есть Дэна Ольга увела, ну, журналистка, его тетка, а я Алекса спать уложила. Таис вообще на ногах не стояла, и я ей в гостевой спальне постелила, сидела с ней долго, а потом еще няньке звонила!

– Какой няньке? – не понял капитан. – Вы няньку к ней приставили?!

– У них с Анатолем девочка шести лет. Я звонила няне, чтоб та осталась с ней ночевать. На Анатоля никакой надежды нет. Он… плохой отец.

– Ну, плохой или хороший, а вчера он по-любому с девочкой сидеть не мог! Его вчера убили, – напомнил капитан.

Ему казалось подозрительным, что никто в этом доме не переживает. Не переживает, не печалится, горьких слез не льет. А положено – хотя бы даже для порядка!.. И хозяйка сама рассказывала, что знает убитого, считай, с пеленок! Какой-никакой, а человек все же. И помер он не от старости и не в своей постели, убили его, да еще прямо тут, под носом, в двух шагах от них! Хотя бы элементарное человеческое сочувствие положено иметь? Положено!.. И ведь нету никакого сочувствия! Цинизм и любопытство, а у чучмека длинноволосого еще и раздражение – некстати ему убийство пришлось, возись теперь с капитаном, выслушивай его, на вопросы отвечай, а неохота! Охота кофеек попивать, по телефону любезничать, за толстыми глухими стенами прохлаждаться, чего лучше!..

– Тут ведь, понимаете, в чем сложность… – подумав, начала Поливанова, – наши, то есть Алекс с Дэном, в машину Анатоля затолкали и велели водителю прямо в Малаховку рулить и нигде не останавливаться, чего бы там клиент ни требовал! Но ведь он как-то вернулся! Убили-то его в нашем подъезде!

– Это точно.

– А он мало того, что был сильно пьян, так еще…

– Кровил маленько? – подсказал капитан со всем возможным ехидством, когда она запнулась.

– Точно, – согласилась писательница совершенно хладнокровно. – Он, когда падал, об угол этажерки стукнулся, бровь рассек. Я потом паркет еле оттерла. Кто бы его в таком виде из загорода в Москву повез?! Да еще ночью?!

– Ну, кто его вез, мы выясним, – пообещал капитан. – А вас на всякий случай хочу предупредить, чтоб из города не уезжали.

– И подъезд у нас запирается, – продолжала Маня как ни в чем не бывало, словно капитан и не предупреждал ее ни о чем «на всякий случай». – На ключ запирается! У нас у всех ключи. Не какая-то там магнитная фигня!

– Да ну? – удивился капитан.

– Так и есть. Как он в подъезд попал? Кто его впустил?

– Вот именно! – Он посоображал немного. – А днем как попал?

– А днем у нас дверь нараспашку всегда. – Маня улыбнулась. – Уборщица приходит, слесарь, бывает, «Скорая» приезжает. Софья Захаровна, она у нас старшая по подъезду, в одиннадцать часов подъезд запирает. У нас все строго, как в студенческом общежитии!.. Если б Анатоль в одиннадцать уже там лежал, комендантша такой шум подняла бы! И Ольга с Дэном уходили уже после двенадцати, и никого в подъезде не было…

Сравнение с общежитием капитану понравилось. Она, эта писательница, вообще нравилась ему все больше и больше.

…Значит, начать надо с соседки. Потом журналисты, пропади они совсем, потом супруга покойного с набором странных имен – совсем уж чокнулись, живых людей переименовывают на манер собачек! – и этот неизвестный Гудков. А еще таксист, который будто бы вез покойного в Малаховку на улицу Коммунистического Интернационала. А может, и не возил, вывалил в соседнем сквере на лавочку, а сам – тю-тю!..

Проверить, кто чего наследует, это самое главное!.. Когда-то следователь Петрушин в Школе милиции объяснял, что мотив зачастую бывает самый что ни на есть распростой! Убили жену, хватай мужа, и наоборот, в девяти случаях из десяти не ошибешься!..

– А выходит так, что супруга покойника от вас только утром уехала? – отвечая мыслям про жену, которую следует хватать, спросил капитан.

– Выходит так.

– Это каким же образом она уехала, если в подъезде лежал труп ее мужа? Перешагнула, что ли, и по своим делам направилась?

– Да ну вас, – сказала писательница Поливанова и по-кроличьи дернула носом. – Ничего она не перешагивала! Но когда соседи шум подняли и стали… вас вызывать, я ее выпроводила. Ну, что вы на меня так смотрите? Ну да, я знаю, так нельзя, у меня друг – полковник, всю жизнь в органах прослужил! Ну да, ну нельзя! Но я как представила, что все сейчас на нее накинутся с разными вопросами, а она и так не в себе, да еще не просто с бодуна, а с очень конкретного бодунища!..

Капитан хотел сказать что-то очень возмущенное, но Маня сердито сунулась к нему, и он закрыл рот.

– Я ей сообщила, что Анатоль лежит у нас в подъезде и сейчас здесь начнется свалка. Она, по-моему, толком ничего не поняла. И я ее проводила.

– Мимо трупа супруга?

Маня Поливанова пожала плечами:

– Нет. Не мимо трупа.

– А как же?! Или она из окна вылетела?

– За лифтом есть черный ход, – сообщила писательница, как нечто само собой разумеющееся. А что, мол, такого?! Подумаешь, черный ход! – Он, конечно, давно и безнадежно заперт, но у нас есть ключ. Еще от прадедушки остался. Вон, в комоде в верхнем ящике лежит, можете посмотреть. Я иногда им пользовалась, когда мне требовалось смыться от кавалера. Ну, это еще когда я маленькая была. Мы спустились на лифте, я открыла дверь и выпустила ее. Трупа она не видела. Мы из лифта повернули в другую сторону, сразу к черному ходу.

– А кто еще через этот ход?..

Маня перебила:

– Да никто! И я-то им десять лет не пользовалась! Или даже больше! А тут вдруг пригодился.

– Н-да, – сказал капитан неприязненно. – Пригодился.

Нужно осмотреть этот самый ход и замок! Может, убийца как раз таким образом и вошел. А если так, выходит, знал, что дверь мало того что существует, но еще и отпирается!

Мишаков посидел немного. Уходить ему не хотелось, хотя давно пора бы за работу браться.

– Значит, я вас вызову или, может, сам заеду, – зачем-то пообещал он, и скулы у него покраснели.

…Я как будто напрашиваюсь! А я не напрашиваюсь! У меня служба, мне прохлаждаться некогда.

– Вы хотели книги посмотреть, – напомнила Маня. – Хотя там, в кабинете, должно быть, Алекс, а он не любит, когда ему мешают…

…Хорош гусь! Бросил бабу разбираться, а сам смылся в кабинетик по-тихому!

Маня поднялась, сразу сделавшись очень высокой, почти с капитана ростом, он покосился – ну, не нравятся ему высокие женщины, что поделаешь! – и зашагал следом за ней по широченному коридору, в котором жили книги, великое множество книг. Она на цыпочках подкралась к высокой двустворчатой двери, приоткрыла, заглянула и махнула рукой – можно!..

…Видать, ферт еще где-то затаился.

Капитан вошел и замялся на пороге, не смея ступить в уличных ботинках на ковер.

Ковер, громадный, отливавший белесым шелковым блеском, закрывал только середину начищенного паркета. По паркету скакало солнце. Летний ветер отдувал белую занавеску, и Москва шумела за толстыми стенами старого дома негромко, приятно.

– Проходите! – позвала Поливанова. – Что вы там мнетесь!.. С правой стороны научная литература, у меня и прадед, и дед, и отец были авиационными инженерами. А слева все подряд. Там энциклопедии, Британская, Брокгауз и Ефрон, потом всякая классика, повыше просветители и поэты, их никто никогда не читает, а пониже Гончаров, Толстой и все остальные. Достоевского я в угол засунула, не люблю! Я как возьмусь его читать, мне сразу повеситься хочется! А здесь детективы – Дик Фрэнсис, Рекс Стаут, ну, Агата, разумеется! И наши, конечно. А с той стороны иностранцы. Хотите посмотреть?..

Капитан Мишаков и так смотрел во все глаза.

Книги были старые, заслуженные, много раз читанные. Должно быть, их брали с собой в постель, проливали на них кофе, читали на полотняном диване в мягком вагоне, который, покачиваясь, вез дедушку-инженера с супругой-инженершей на курорт в Цхалтубо!.. Книги носили в портфелях и под мышкой, читали за завтраком, скосив глаза и тыкая вилкой мимо яичницы, прятали от завуча под черный форменный школьный фартук или синий пиджачок с нашивкой на рукаве, одалживали друзьям, а потом требовали, чтоб вернули, и возвращали не все – вон у Островского четырнадцатого тома не хватает!..

Новые, современные, в залихватских глянцевых обложках, соседствовали со старыми вполне мирно. Их сияющие самодовольные переплеты расцвечивали благородные седины старых книг, как пластмассовые заколки с нелепыми ромашками и розами, налепленные на строгие прически, но вовсе не казались неуместными!..

– Хотите что-нибудь взять почитать?

Капитан Мишаков повел плечом, сфокусировал зрение, увидел в потоке золотого тягучего света Маню, притулившуюся задницей к краю письменного стола, с трудом соотнес ее с книжным царством и обозлился.

Подумаешь, хозяйка Медной горы!.. Писательница!.. Да если б он, капитан Мишаков, перечитал такую уймищу книг, может, тоже стал бы писателем!.. Получше этого самого Достоевского!.. Понесло его книги смотреть, как будто он на самом деле друг семьи и… ровня этим гордецам и интеллектуалам, провалиться бы им!..

– Телефончик не выключайте, – сказал он неприятным голосом и шагнул в коридор. – И Александру Павловичу передайте, чтоб не выключал!

Маня пошла за ним, рассматривая крепкий затылок, заросший короткими – по уставу! – волосами.

…Интересно, чем она так его задела? Прадедушкиными книгами, что ли? Или он кофе перепил?..

В подъезде оживленно разговаривали, голоса отдавались от стен, лифт медленно и величаво проплыл наверх.

– Да, кстати, – в дверях Мишаков обернулся, и теперь перед Маниным носом оказалась физиономия, тоже вполне соответствовавшая уставу. – Вы сказали, что Кулагин прибыл к вам уже навеселе. Он не упоминал, где именно проводил время?

– Нет, – Маня поправила на носу очки, – вроде не упоминал.

– Разберемся, – пробормотал капитан и побежал вниз.

…Не забыть бы посмотреть, что такое астигматизм.

Вчера

Анатоль захлопнул дверь машины и некоторое время любовался своим отражением. Выпуклое стекло вытягивало его, делало стройнее, а он в последнее время всерьез переживал из-за веса.

Бабы любят молодых и стройных – ну, при этом еще успешных и богатых, но с этим как раз все в порядке. Успеха у него – хоть жопой жуй. Анатоль любил «народные выражения», ему казалось, что они приближают его образ к тому, кем он был на самом деле, – русским писателем-классиком.

Ну, если всерьез-то!..

Конечно, никакой он не радиоведущий и уж тем более не «колумнист»!

Он писатель.

Сборник его рассказов не остался незамеченным, а старинный приятель Юра из «Литературной газеты» даже дал большую, по-настоящему серьезную рецензию, вполне положительную. Хотя что он понимает, Юра!..

И колонки в журналах – никакие не колонки, а срезы, сколы современной русской жизни с ее разухабистым пьянством, безалаберностью, неряшливостью, умением страдать ни о чем и радоваться без причины, былинной силушкой, уже почти пропитой и прогулянной, раболепием перед иностранцами, чувством вины, любовью к дармовым деньгам и зрелищам, которые чопорные европейцы с их давно обессилевшей импотентной культурой никогда не смогли бы ни понять, ни принять. Его колонки – про всех и каждого, и писаны они понятным, ярким, живым русским языком, с матерком, с ухмылочкой, а где нужно, и со слезой. Его фантазии окажутся пророческими – вот увидите, увидите! – ибо цивилизации, той, которую все знают, приходит конец, наступает последний предел.

Нет и не может быть другого писателя, который бы так чувствовал жизнь, так умело ее описывал, так отдавал на растерзание собственную душу. Срезы и сколы ранили ее, она истекала кровью, и живой этой кровью были писаны тексты, которые по дурости и необразованности читатели называли «колонками»!

Приняться бы за большой роман, развернуть полотно современной жизни со всеми ее гадостями, мерзостями, подлостью и канализационной вонью, но… лень.

Как всякий настоящий писатель, Анатоль Кулагин был ленив, и лень свою любил и прощал себе, хотя и сокрушался – время уходит, вскоре уйдет совсем, а роман так и не начат.

И еще бабы!..

Бабы отнимали чертову прорву сил и драгоценного уходящего времени.

Если бы с каждой не приходилось валандаться, как с королевой английской, еще куда ни шло, но ведь приходится!.. Даже самая простецкая и неказистая сперва корчит из себя неприступную, как будто сразу не ясно, чем все дело кончится!..

Им же ничего не нужно, бабам-то!.. Лишь бы мужик покрепче да повыносливей, чтоб три раза подряд мог. Ну, и чтоб бумажник солидный. А хоть бы и без бумажника!.. Баба – существо крайне низко организованное. Она и так даст, особенно если ей историю какую-нибудь рассказать пожалостливее. А можно и не рассказывать, пару лишних стаканов налить – и она твоя!..

И те, которые чистенькие, только прикидываются такими, только голову дурят, жрут мужиков изнутри, мучают, морочат. А на самом деле нисколько они не лучше проституток с Казанского, разве что в санитарно-гигиеническом смысле!..

Анатоля, как на грех, привлекали именно неприступные царевны! Все ему хотелось им объяснить, как легко с ними управляться, зная их примитивную природу, а уж природу-то Анатоль знал, как никто!.. Они высасывали из него деньги, силы – а сил не прибывало, как-никак пятый десяток! – и, главное, время! Он бы уж давно роман написал, если б не бабы.

Добыв очередную царевну, Анатоль вез ее на дачу, благо его дура Настька жила с ребенком в городе. На даче все шло по заранее отработанному сценарию – или жалостливая история, или головокружительные разговоры, в конце концов, он был разносторонне образован, или пара лишних стаканов, а утром опухшая, неумытая, в разводах потекшей туши и с перегарным выхлопом из потерявшего форму рта царевна выслушивала короткую лекцию о том, что она сука и природа ее сучья, и нечего было вчера прикидываться недотрогой, и после Анатоль снова выходил на охоту.

Нынче он «выпасал» одну необыкновенную – таких у него в коллекции еще не было. Все же некоторые ограничения существовали, и Анатолю приходилось с этим считаться.

Женщины «высшей пробы», категории «люкс», класса «экстра», вот кого ему давно хотелось попробовать, да все никак не получалось. Сталкиваясь с ними, он оживлялся, распушал хвост, приосанивался, но толку от этого было мало. Они – это ужасно, ужасно – смотрели на него, как будто в перевернутый бинокль, и видели муравьишку, букашку, а не того, кем он был на самом деле, – талантливого, сильного, интересного, богатого мужчину в красивом возрасте!..

Впрочем, богатство тут ни при чем, конечно.

То, что в представлении его дурехи-жены было целым состоянием – неизменная тысяча евро в кошельке, без которой Анатоль из дома не выходил, – у таких женщин и за деньги-то не считалось!.. Стыдно сказать. В лучшем случае на скромный ужин в приличном месте.

Да и положение по отношению к этим женщинам он занимал… своеобразное.

Анатоль любил путешествовать и был при этом демократ, как и положено всякому настоящему русскому писателю. Недорогие отели, ресторанчики с домашней кухней, а лучше всего козий сыр и красное вино, купленные в деревенской лавке. И так вкусно заедать это самое вино сыром и хлебом на холме под оливами, а потом там же оседлать бывшую недотрогу и покувыркаться с ней хорошенько в пыльной и колкой траве, лишь бы радикулит не прихватил не вовремя! Он любил картинные галереи и всегда старался купить билеты со скидкой и сердился и негодовал, если не удавалось.

Друзья иногда «прихватывали» его с собой – он помнил множество исторических анекдотов, смешно шутил, не засыпал после первой рюмки и знал, что именно нужно смотреть в Сан-Джиминьяно, а куда первым делом бежать в галерее Уффици.

У друзей были яхты, джеты, шале, вертолеты и женщины.

Эти женщины ничем не отличались от тех, Анатоль был совершенно уверен, как изучивший женскую природу, но к этим он, ей-богу, не знал, как подступиться.

Поразить их жалостливыми историями нечего и думать. Напоить?.. Чем? Коллекционным шампанским «Кристалл»? Той самой тысячи евро в кошельке не хватило бы и на одну бутылку, как тут напоить-то?.. Рассказы о юности, проведенной в Париже, никого не интересовали, ибо все они проводили жизнь в Париже, Милане, Ницце и где там еще принято весело проводить жизнь?.. Историй про Кельнский собор не слушали – дался им собор какой-то! – и про дедушку, которого ребенком водили представлять Ромену Роллану, тоже. Они не знали, кто такой Ромен Роллан.

Его известности – как радиоведущего и «колумниста» – эти женщины… как бы это сказать… не понимали. Они существовали в окружении разнообразных ведущих, певцов, футболистов, режиссеров, боксеров, актеров, оперных теноров, сенаторов, президентов, папы римского и Майкла Джексона, покуда тот не преставился.

Может, оттого, что Анатоль не знал, как приняться за дело, хотя нисколько не сомневался, что они ничем не отличаются от тех, кого он имел десятками, а может, из-за того, что даже самая завалящая из них ни разу не посмотрела в его сторону не то чтоб с вожделением или хотя бы просто с интересом, а вообще не взглянула, Анатоль отчаянно трусил и даже всерьез собирался бросить всю затею к чертовой матери.

В конце концов, долго ему все равно не продержаться, на «Кристалл» не хватит ни при каком раскладе, что уж говорить о джетах и яхтах!..

Но уж больно соблазнительна оказалась Аннет!.. И она сама первая подошла к нему на каком-то приеме, куда он, как на грех, притащил свою дуреху Настьку!

И зачем он когда-то переименовал ее в Таис?.. Влюблен был как мальчишка, вот и переименовал!..

Но Таис ее загадочное имя подходило примерно так же, как машине «Запорожец» литые диски от «Мерседеса», а Аннет была самая настоящая, подлинная – истинный «Мерседес»! Ее уж никак не назвать Аней или Нюрой, прости господи!.. В списках первых красавиц отечества и ближнего зарубежья она значилась как балерина, но образчиков ее искусства никто не видел, и на подмостках она не блистала. Впрочем, ходили какие-то слухи про Ковент-Гарден, Ла Скала и Гранд-опера, ничем не подтвержденные. В разное время она украшала собой жизнь разных богатых дядюшек, но без особого успеха – ни один из них на ней так и не женился.

Однако никакой «серьезный» прием не обходился без нее, а светское мероприятие не могло считаться удачным, если на нем не присутствовала Аннет. От одного ее запаха у Анатоля сводило мышцы живота и делалось короткое содрогание. Она улыбалась так, что Кулагину казалось, будто в лицо ему дует теплый ветер, пахнущий травами Прованса.

Как настоящий русский писатель, он любил сравнения.

И вдруг после того приема, где он был с Настькой и в конце концов так надрался, что не помнил, как его волокли в машину, Аннет позвонила и пригласила его на премьеру.

Три женщины – три богини – давали спектакль. Одна читала стихи, другая пела романсы, а третья танцевала.

Если б не Аннет, Анатоль забраковал бы спектакль с ходу. Даже колонку бы дал о вырождении искусства как такового, раз уж бабские пения-танцевания считаются искусством!..

Но Аннет на сцене так мило перебирала стройными ножками в атласных пуантах, так трагически поводила руками, так склоняла хорошенькую головку, убранную белым венком, что он растрогался и даже бисировал, когда пошел занавес.

Он явился в уборную – никаких букетов, к черту пошлость! – и, блестя глазами, сказал: не ожидал, что красивые женщины могут быть по-настоящему талантливы.

Аннет это понравилось, и с тех пор они… встречались.

Если б она не принадлежала к категории женщин «люкс», «экстракласс», Анатоль давно бросил бы всю затею к чертовой матери!.. Ну, что такое, ей-богу!.. Ходит на свидания, как мальчишка, а дело все ни с места – щебетания, разговоры, разговорчики, намеки, улыбки, и больше ничего. К самому интересному, сексу и – главному блюду – последующей короткой лекции о сучьей бабьей природе, не придвинулись ни на шаг, что ты будешь делать!..

Анатоль чувствовал, что теряет время, выглядит смешно, а все должно быть наоборот, это она должна чувствовать себя дурой в его присутствии – все до одной бабы глупее его, и он об этом знает! Но таскался на свидания, как будто Аннет накинула на его шею аркан, и аркан давит, тянет, но сбросить его нельзя и оборвать тоже никак. Покуда будешь обрывать, удавишься.

Еще он чувствовал себя немного графом Толстым, которого, как известно, тоже мучили и морочили бабы!..

Он взбежал на невысокое, всего три ступеньки, крылечко старого особняка, ныне переделанного в ресторанчик. Такие ресторанчики принято называть «уютными». Заглянул в зал и сразу же увидел ее, хотя она забилась в самый темный уголок.

Такие уголки принято называть укромными.

Аннет рассеянно болтала серебряной ложечкой в чашке до того тонкого фарфора, что он просвечивал насквозь. Под китайским чайником странной формы горела свеча, и отражение теплого пламени плавало у Аннет в зрачках. Белая орхидея в белой вазе на белой скатерти сияла и переливалась.

Одним словом, красивая картинка, продуманная.

У Анатоля пересохло во рту и в животе произошло содрогание. Лоб вспотел.

…Разведусь к чертовой матери!.. Разведусь и женюсь на этой. Буду пользоваться ею каждый день и каждый день смотреть, не отрываясь, как плавает отсвет свечи в ее невыразимых глазах!..

Он швырнул на соседний стул пиджак, изрядно помявшийся в машине, подсел к ней на диван и взял ее ладонь, прохладную, сухую, с тонкими косточками.

– А хочешь, я тебе погадаю?..

– Разве ты умеешь?

– Нет, но уметь и не нужно.

– Как же не нужно?

– Вот смотри. – Он провел большим пальцем по ее ладони. Ему казалось, что кожа, как тонкий фарфор, светится изнутри. – Здесь сказано, что ты станешь самой счастливой женщиной на земле. Цари будут кидать к твоим ногам свои царства. Боги спустятся с Олимпа, чтобы полюбоваться твоей красотой и добротой. Дикие звери улягутся у твоих колен, чтобы охранять тебя.

Она засмеялась и отняла руку.

Анатоль перевел дыхание.

– Ты выдумщик, – сказала она, рассматривая его очень близко. Он непроизвольно втянул живот, хотя смотрела она в лицо. – Ты же выдумщик?..

– Я придумаю для тебя роман, – выдохнул он с упоением. – Я придумаю для тебя жизнь. Я придумаю такое, что у тебя закружится голова.

Ресницы взметнулись и опустились, и розовые губы чуть дрогнули.

– Напиши для меня пьесу, – выговорили эти совершенные губы. – И я сыграю главную роль. Я хочу, чтобы у тебя тоже кружилась голова!..

Анатоль собрался признаться, что голова у него и так кружится все время, но подошел официант, и момент был испорчен.

Аннет попросила еще немного зеленого чая. Анатоль – чашку крепкого кофе и глоток коньяку. Пить среди бела дня, да еще в жару, вообще говоря, не следовало бы, да и не по правилам, но здесь был некий умысел, пусть и ребяческий. Анатоль отлично знал, что эти женщины знают правила назубок, и его все тянуло их нарушать – пусть Аннет видит, что он фрондер, бретер, одним словом, особенный человек!..

Они еще пошептались, почти касаясь головами, и Анатоль все придвигался и придвигался, и трепещущие ноздри уже втягивали ее запах, особый, близкий, не официальный – дорогих духов и шампуней, – а влажной кожи, убранных в гладкую прическу волос, на виске выпущен локон, немного пота и мяты. Этот мятный запах был особенно мил и возбуждал чрезвычайно.

– Ты ведешь себя неприлично, – шепнула она и чуть отодвинулась. – Так нельзя.

– Мне можно. Я слишком люблю тебя.

Она засмеялась и тонкими пальчиками поглубже засунула под край хрустальной пепельницы круглый комочек салфетки, в который выплюнула жвачку, когда увидела в окно Анатоля.

Нужно сказать ему что-то такое, что бы его отвлекло, а с другой стороны не охладило. Ей было очень важно, чтобы он как можно дольше пребывал в помрачении рассудка.

Она отдала ему свою руку – от пальцев тонко и почти неуловимо тянуло мятой, она точно знала, – сбоку взглянула на него и спросила, как он жил без нее весь этот длинный день.

Анатоль припал к ее руке и принялся рассказывать – как.

Была у него такая особенность. Он искренне считал, что других людей всерьез интересует его жизнь.

Аннет слушала вполуха и соображала. Нужно выйти в туалет, позвонить и приступить к делу. Этот козел с отвисшим пузом раздражал ее ужасно. Нет, каждой женщине приятно, когда ее обожают, пусть его, но та-а-акой противный!.. Она скосила глаза на шевелящиеся влажные, красные от возбуждения губы в сантиметре от собственной щеки. Фу, какая гадость!..

Аннет тихонько вздохнула.

Почему жизнь так несправедлива?.. Почему ей приходится терпеть ухаживания старого хрена с его пузом, мятой рубахой и непонятными словами, вроде «изоморфизм» и «криацинизм», вместо того чтоб сию минуту полететь – на крыльях любви, разумеется! – на тренировку к Сашке, пристроиться на самой дальней трибуне, надвинуть бейсболку поглубже, чтоб не сразу узнали, и смотреть, как перекатываются мышцы на совершенном теле, как напрягается упругая задница – м-м-м, красота!.. – как постепенно выбиваются из-под резинки длинные волосы, собранные в хвост! А потом, после тренировки, поехать к нему, прыгнуть в не слишком чистую постель, пованивающую псиной, и не отрываться от сочных губ, повторять грубым низким голосом: «Как я тебя хочу!» – и сидеть на крохотной бедной кухоньке в его рубашке, продуманно распахнутой на роскошных грудях и бедрах, ожидая продолжения. А уж потом, наигравшись вволю, вернуться в свой чудесный особнячок, где все так мило и уютно устроено, и долго париться в баньке, смывая запах греха и чужих простыней, а после голой кинуться на диван, на легкое покрывало из лисьих шкур – прошлогодний подарок одного прекрасного человека! – нежиться, чувствовать волнующее прикосновение меха к прохладному обнаженному телу, болтать по телефону и лакомиться чем-нибудь вкусненьким.

Аннет была большой лакомкой.

Но нельзя. Ничего нельзя. Сашка – хоккеист какой-то там тринадцатой лиги, и Петечка категорически запретил с ним встречаться, по крайней мере пока.

Или ты будешь меня слушаться, сказал Петечка, или я тебе не помощник.

А Петечка, сволочь такая, непременно узнает, если Аннет нарушит его запреты, прямо ясновидящий какой-то! Хотя, скорее всего, просто водитель стучит!.. Вполне может, он тоже сволочь редкостная!..

Все мужики сволочи, вот что!..

Когда Анатоль придвинулся еще на сантиметр, Аннет положила прохладные пальцы ему на щеку и сказала, что ей нужно отлучиться. На одну минуту.

Анатоль немедленно втянул живот и неловко заерзал, стаскивая себя с дивана. Аннет следила за ним недобрыми глазами, тщетно пытаясь сделать их как можно добрее.

Нет, ну вы только посмотрите на него! И этот считает себя неотразимым мужчиной?! Да если б не Петечка с его невероятным чутьем и железной хваткой, Аннет убежала бы на край света.

Она любила образные выражения.

В туалете играла тихая музыка, журчали фонтаны, щебетали райские птицы в золоченых клетках и плавились ароматические свечи в высоких бокалах. Аннет сделала свои первоочередные делишки, бросила на диван сумочку, со всех сторон придирчиво осмотрела себя в зеркалах – хороша, ах, как хороша! – и взялась за телефон.

– Ну, что так долго?! – недовольно прохрюкал в трубку Петечка. – Где ты есть-то, пава?..

Почему-то Аннет он называл «павой» – все такие, как Аннет, были у него «павами». К другим своим клиенткам, которые… ну… помладше, Петечка обращался «краса».

Аннет поначалу даже обижалась, а потом перестала. Обижаться на Петечку было глупо, а она считала себя умной.

– Да я в ресторане, с ним! – быстро оправдалась она. – Он только приехал.

– Хорошо, – сказал Петечка совершенно другим, деловым тоном. Зашуршали какие-то бумаги, щелкнула зажигалка.

Аннет вздохнула. Нужно молчать, терпеть и ждать, иначе Петечка опять рассердится. Господи, чего только не приходится терпеть от этих проклятых сволочей-мужиков!

– Значит, оставайся с ним как можно дольше. Куда он сегодня собирается?

– Понятия не имею.

– Ну, идиотка, – заявил Петечка хладнокровно. – Кто должен его расписание знать?! Я, что ли?! Ты зачем возле него торчишь? Ради его прекрасных глаз и недюжинного интеллекта?!

– Петечка, я…

– Ты идиотка, – повторил он. – По каким дням у него радио?

Но Аннет и этого не знала. Она явно заваливала экзамен – ставлю в зачетку «неуд», придете осенью, милочка!..

– Значит, если у него сегодня радио, пусть отправляется, но надолго никуда его не отпускай. Все разговоры по телефону запоминай – особенно имена! Ты способна хоть что-нибудь запомнить, пава?!

– Петечка, я…

– Сама при нем звони только мамаше с папашей. Ну, маникюрше можешь позвонить! Мне ни в коем случае. Если что-то экстренное, выходи в сортир или в машину, только убедись, что он тебя не слышит. Вечером поедешь к нему на дачу.

Аннет знала, что рано или поздно такое приказание поступит и его придется выполнить, однако оно упало на нее, как засунутый в валенок жернов, – мягко, но оглушающе. У нее даже слезы выступили.

– Петечка, именно сегодня?..

– Нас время поджимает, – сказал Петечка, как будто о выполнении плана сдачи муниципального жилья в третьем квартале. – На даче ты его напоишь.

Аннет быстрым движением утерла глаза.

– Я тебе третьего дня капельки давал. В пластмассовом флакончике. У тебя с собой капельки-то?..

«Капельки» остались в другой сумке, но Аннет соврала, что с собой.

– Накапаешь ему в вискарь капель пять. Он ничего не заметит. Заснет быстренько и крепенько, проспит до утра.

– А… а я?..

– Ты заберешь его телефон и уедешь.

– А мне надо с ним?..

И замолчала стыдливо – все же она приличная девушка, из хорошей семьи, балерина, актриса, а не какая-то там проститутка!

– Чего? Трахаться? – переспросил бесчувственный Петечка. – Нет, пока ни в коем случае. Ты уедешь, и чтоб после тебя там все осталось в идеальном порядке, слышишь, пава?.. Чтоб он утречком проснулся в кресле или где там, на диване, и понял, что тебя упустил, хотя счастье было так возможно. Чтоб никаких у него сомнений в башке не возникло – типа, все было, но он по пьяни вспомнить не может. Он просыпается и понимает, что ничего не было, пава упорхнула, а на столе пустая бутылка!.. Только так.

– Ой, Петечка, как ты хорошо все это…

– Сегодня разговаривай с ним только о дочери.

– О какой дочери? – опешила Аннет.

– О его, не о моей же! Расспрашивай, как она живет, где учится, кто у нее мамки-няньки. Все запоминай. Про жену ни слова, как будто ее нет и не было никогда. Так. Девочку зовут Нийя, ей шесть лет. Он всем рассказывает, что души в ней не чает. По-моему, врет.

– То есть мне с ним не спать, да?..

Петечка помолчал так выразительно, что она опять струхнула.

– Ань, ты чего? Совсем одурела от жары и от своих футболистов?!

– Нет-нет, Петечка, я все понимаю, просто уточняю…

– Не надо ничего уточнять! Выполняй мои указания, и никакой самодеятельности! От этого твоя жизнь зависит! Вся твоя жизнь! Или у тебя в запасе еще одна есть?! Возвращайся к нему, быстро! Заводи разговор о дочери. К утру у меня должен быть его мобильный. Если вдруг сегодня услышишь какой-то подозрительный разговор, сразу сообщай мне. Все, пока.

И трубка смолкла.

Аннет радостно вздохнула, улыбнулась, близко сунулась к зеркалу, покрытому искусственной патиной, очень себе понравилась и, совершенно счастливая, вернулась в зал, где изнемогал от одиночества Анатоль.

Ей не придется с ним сегодня спать, тра-ля-ля!.. Какое счастье, какая радость освобождения!.. Как будто казнь отложили еще на денек.

Она не была начинающей и точно знала, что «в этом» нет ничего особенного, таинственного и завлекательного! Вообще ничего такого, что наворотили вокруг простого и понятного дела в фильмах и книжках – книжки Аннет иногда почитывала! Особенно неприятного тоже нет, вполне терпимо, а с Сашкой так одно удовольствие!..

Но вот ведь несправедливость жизни, Анатоль Кулагин, которого она непременно должна заполучить, казался ей отвратительным и мерзким. Она его даже побаивалась как будто. Это что-то из детства, когда на нее, такую чистую, легкую, словно всегда умытую прохладной водой, вдруг стали накатывать душные, странные и стыдные желания, которых она не понимала, а деревенские парни на озере Круглом, где она загорала на разложенном полотенчике под бабушкиным присмотром, рассматривали ее исподтишка и посвистывали вслед, когда она поднималась с полотенчика, чтобы пойти купаться. А однажды даже сказали неприличное слово, и бабушка так на них накинулась, что они ушли, оглядываясь, как волки!..

Как хорошо было когда-то под бабушкиным присмотром, как уютно, как спокойно!..

Аннет вдруг стало очень жалко себя, просто до слез. Она ведь девочка – просто маленькая девочка, все та же, все такая же!.. Куда девались прохлада, запах чистого полотенца, щекотные складки плотного светлого песка на дне озера Круглого, бабушкин присмотр?.. Что пошло не так?! И когда?..

Может, когда окружающие убедили ее в том, что красавица, и она поверила, оценила и стала этим упиваться? Или когда поняла, что красота – это не только удовольствие и свобода, но еще и товар, который можно продать, лотерейный билет, по которому можно выиграть не просто миллион, а целую жизнь?

Другую, непохожую на все прочие унылые и некрасивые жизни, какими жили некрасивые люди – родители, подруги, преподавательницы в балетном училище, где она худо-бедно училась? Все они так или иначе тянули лямку, считали копейки, рано обзаводились детьми от вовсе неподходящих отцов, рано старели и делались совсем уж уродливыми! А она не такая! Она красавица, и ее красота заслуживает тщательного ухода, удобства, изящного обрамления! Да и мама то и дело повторяет, что ее дочь – в отличие от всех остальных дочерей на свете – особенная, и жизнь у нее должна быть особенной.

Но что-то пошло не так!.. Не так, как они с мамой придумали, а казалось, что придумали хорошо, просто прекрасно!..

Значит, вот как будет: откуда ни возьмись явится мужчина – просто должен явиться, и все тут! – и возьмет на себя все заботы по созданию… условий. Он должен со всех сторон окружить девочку… нет, не любовью, бог с ней, с любовью, а именно условиями, список прилагается! Список внушительный, но ведь и красота ее особенная, необыкновенная, мужчине есть где развернуться и показать себя!..

Поначалу представлялось, что все идет в нужном направлении, хотя и не в полном соответствии с планом. Вполне допускалось, что этот мужчина, некая абстрактная величина, собирательный образ, появится не сразу, а после нескольких пробных попыток, но что попыток окажется несколько десятков, не предполагалось вовсе!

А подходящий, готовый «проявить себя и создать условия», все не находился! Некоторые оказывались гнусными обманщиками и лгунами, за душой у них, кроме глупого «Мерседеса» и глупой квартиры не в самом лучшем районе Лондона, ничего не имелось. Другие были как-то необыкновенно, карикатурно скупы – зимой, как говорится, снегу не выпросишь, не то что бриллиантик или новое платьице!.. Третьи всем хороши, но жениться и создавать условия не собирались вовсе.

Аннет поначалу была безмятежна и даже сердилась на маму, которая тревожилась все сильнее. Из-за чего тревога?! Она попала в вожделенный красивый мир, населенный красивыми людьми и уставленный красивыми вещами. Этот мир благосклонно принял ее, она освоилась, стала своей среди всех этих дочек «молочных» и «колбасных» королей и прочих больших чиновников! Она выучила правила игры, обжилась, подружилась с глянцевыми редакторшами, и ее портреты стали печатать в правильных журналах!

Все хорошо.

Мама выпихнула ее замуж за негодяя – они обе знали, что негодяй! – и знали, что вскоре придется разводиться, но к тому времени получилось как-то так, что выбора нет. Это у нее-то, у красавицы Аннет, нет выбора!.. Она прострадала в замужестве года полтора, терпела всяческие свинства, гадости и издевательства, а потом, конечно, развелась, и тут ей повезло. Негодяй в это время был занят изничтожением партнера по бизнесу, только это занимало его время и силы, и Аннет удалось отхватить от многомиллионного негодяева состояния особнячок на Рублевке, счетец в банке и «содержание», не очень значительное, но постоянное. Когда негодяй, уничтожив партнера, пришел в себя и ринулся искать еще какую-нибудь подходящую для уничтожения кандидатуру, Аннет была в относительной безопасности – все бумаги подписаны, сделки зафиксированы, счетец переоформлен. И негодяй махнул рукой, оставил ее в покое – в конце концов, домов и счетов у него хватало.

Аннет оглянулась по сторонам и поняла, что мама-то не зря беспокоилась! Оказалось, что дочке уже почти тридцать пять, и со всех сторон поджимают балерины, актрисы и певицы, которым еще только двадцать два. Деньги тают, как горстка снега, попавшая на песчаную дюну в центре Сахары, – молниеносно и не оставляя следов. Женихов не осталось, все перепробованы, а новые хотят как раз новых балерин и актрис, и никто не предлагает примерить хрустальный башмачок!..

Пришла пора охоты. Времени ждать, когда мужчина, «готовый на все» и жаждущий «создавать условия», явится сам, не осталось. Требовалось срочно выбрать каплуна пожирнее и, грамотно расставив силки, заманить его и свернуть шею, чтоб уж навсегда, с гарантией. Но в расставленные силки никто не шел. Подстрелить на лету тоже не удавалось. После бурной ночи или красивых выходных на красивом курорте среди красивых людей кавалеры как-то сами собой исчезали, и Аннет только из газет узнавала, что один назначен министром, второй затаился где-то в Англии, видимо, среди вересковых пустошей, а третьего – вот ужас! – засадили в гонконгскую тюрьму за контрабанду оружия. Не вышло из нее прелестной и дерзкой охотницы Дианы с луком в руках и колчаном за плечами!..

И время, время!.. Песчинки все сыпались, Аннет потихоньку начала впадать в панику, и тут подвернулся Анатоль – худшее, что могло случиться в ее жизни!

Впрочем, отступать некуда, строго сказала она себе, усевшись подле этого «худшего» в ресторанном зале. Все эмоции потом, а сейчас дело.

Она умела собираться – научилась в балетном училище – и умела сосредоточиться на том, что в данную минуту считала «делом».

Аннет позволила распаленному коньячком и ожиданием Анатолю приобнять себя, сосредоточилась, мысленно повторила Петечкины указания и усердно принялась их выполнять.

И все на самом деле пошло не так!..

Сегодня

Мишаков дернул «молнию» на своей дерматиновой папке, ее, понятное дело, тут же заело, и капитан пробормотал себе под нос:

– …твою мать!

– Что такое, молодой человек?!

Старуха хищно нацелилась на него, негодование взблескивало у нее на носу, дрожало в стеклышках старомодных очочков в золотой оправе.

…Как-то они называются? Капитан знал, но позабыл слово.

Он решил, что должен сам расспросить соседку – вдумчиво и обстоятельно, как учил в Школе милиции следователь Петрушин! Павлуша – лейтенант – пошел по другим квартирам, а Мишаков, вздыхая и вытирая влажный лоб, потащился на второй этаж. Не стоило столько кофе пить, да еще с водой! Теперь за день семь потов сойдет, как в бане.

Соседка открыла моментально, как будто стояла под дверью и ждала, когда он позвонит, а может, и впрямь стояла, и провела – «Обувь, обувь снимайте, молодой человек!» – капитана на кухню, длинную, узкую и словно закопченную. Со всех сторон их окружали пыльные полки с посудой, засунутой друг на друга, – чашки почему-то стояли в железных мисках, а сверху на тарелки пристроены разномастные кастрюли, на плите – подгоревший студенческий чайник с пластмассовым черным свистком.

Мишаков опять утерся – жарко, сил нет, а тут еще чайник этот!.. – и пристроился на табуретку с резиновыми нахлобучками на шатких выворачивающихся ногах. Черными следами этих нахлобучек был зашаркан линолеум, видимо когда-то светлый, веселый.

– Софья Захаровна, вы подъезд на ночь всегда запираете?

– Всегда, молодой человек! С тех самых пор, как началось это безобразие.

– Какое безобразие? – не понял Мишаков.

– А что, по-вашему, это не безобразие?! – Старуха раздула ноздри, смахнула с носа очки и показала ими на окно.

Капитан посмотрел и безобразия там никакого не обнаружил, а обнаружил, наоборот, лето, теплынь, уютную тесноту тихого центра. Вот, к примеру, у него в Бутове Южном…

– Я вас спрашиваю?! До чего дошло – в приличном доме труп! Да разве это могло случиться хоть тридцать лет назад?! Как мы жили, боже мой, как хорошо мы жили при советской власти! И никто не ценил! Какие праздники были, демонстрации, а к празднику заказы! Какой был порядок! Чистота вокруг, никаких тебе разбойников, никаких убийств!.. Приезжих никаких! С каждого прописку требовали, и они знали, зна-али, что без прописки в два счета – вон, за сто первый километр! А сейчас все распустились, разболтались, кругом грабеж и разбой! Я с тридцать пятого года в этом доме живу, тут родилась и…

– Грабежи и разбои, выходит, часто в подъезде случаются?

– Типун вам на язык, что такое вы говорите?!

– Замок давно поставили, говорю?

Старуха моргнула, пошевелила губами, как будто не сразу сообразила, о чем он спрашивает.

– Замок… Я не помню точно, кажется, в прошлом году. А может, в позапрошлом. Мария Поливанова купила и поставила за свои деньги. Она же у нас богатая! После того как от входной двери коврик утащили, сразу и купила. Хотя на собрании жильцов…

– И запираете всегда строго в одиннадцать часов?

– А я им говорила, что не дворник я и не прислуга! – Старуха приободрилась, нащупав прежний величественно-разгневанный тон. – И вообще в порядочных домах должна быть дежурная, а меня к этим делам не привлекайте! Но они все в один голос – вы всегда по вечерам дома, Софья Захаровна, нам больше положиться не на кого, Софья Захаровна, сделайте одолжение, Софья…

– Они – это кто?

– Как – кто?! Жильцы! Из нашего подъезда! Они все деловые, занятые, все господа, а мне-то делать нечего, только дверь запирать за ними! А мой отец, между прочим…

– Вы на лифте спускались? Ничего подозрительного или странного не заметили?

– Еще не хватает, молодой человек, чтобы у нас в подъезде…

– То есть не заметили?

Старуха махнула рукой.

– Да нынче все кругом подозрительное! Люди к Марии ходят, кто они такие? Зачем ходят? Человек какой-то с ней живет! Откуда он взялся? Живет, да и все, ни прописки, ничего! И никто с него не спрашивает! А он, между прочим, на службу не ходит! Кто такой, чем кормится – все подозрительное!

– Но вчера, когда запирали дверь, этого подозрительного в подъезде вы не видели?

– Я ее видела, а его нет. И не в подъезде, а рядом с лавочкой.

Мишаков исподлобья посмотрел на старуху и опять дернул «молнию» на папке.

– Вчера в одиннадцать вы видели возле подъезда Марию Поливанову, я правильно понял?

Старуха кивнула и почему-то отвела глаза.

Вот это номер, подумал капитан Мишаков.

– Нет, вы не подумайте, я не говорю, что Машенька какая-то там не такая, но эти ее знакомства странные, и люди приходят непонятные…

– Расскажите, что вы видели, – велел Мишаков, отметив, что Софья Захаровна, до этого называвшая Поливанову исключительно Марией, почему-то переименовала ее в Машеньку.

– Да ничего я не видела! – возмутилась старуха. – Говорю вам, я спустилась дверь запереть, это около одиннадцати было, а Гарольд попросился со мной. Он иногда любит вечерние прогулки, особенно если погода хорошая, а ему не спится, вот и вчера тоже…

Но капитан опять перебил:

– Гарольд – это кто? Ваш муж?

– Молодой человек! – вскричала старуха, как будто он опять сказал непристойность. – Гарольд – это моя левретка.

– Кто-о?!

– Ах, боже мой, чему вас только учат?! Вы и этого не знаете?! Левретка – это такая порода собак. Левреток очень любили Медичи, к примеру! Вы знаете, кто такие Медичи? И русские императрицы тоже любили! – Поклонница советской власти и левреток об императорах говорила весьма вдохновенно. – А Фридрих Великий даже поставил своей левретке памятник неподалеку от собственного замка в Берлине, кажется.

Мишаков моргнул и уж потянулся было нащупать «молнию» на дерматиновой папке, чтоб как следует дернуть, но Софья Захаровна неожиданно пришла в сознание и вернулась к тому, что его интересовало:

– Так вот, Гарольд вчера вечером сказал мне, что хочет прогуляться, и мы отправились вместе. Мы вышли и возле подъезда увидели Машеньку.

– Она была одна?

Старуха помолчала секунду.

– Я особенно не разглядывала, нету у меня такой привычки – за людьми подглядывать!

– Да никто и не говорит, что вы подглядывали! – воскликнул капитан пылко. – Вы просто вывели собаку и увидели… Машеньку. Что она делала?..

– По-моему, курила, – сказала старуха небрежно, и Мишакову почему-то показалось, что она врет.

Почему врет? Зачем?..

– Терпеть не могу, когда женщины курят! Американских фильмов насмотрелись и закурили все как одна! И Машенька туда же! Я Викторине Алексеевне сто раз говорила – так не годится! Тетка ее приезжает, – пояснила старуха, – раз в год по обещанию. Никто за ней не смотрит, вот она и курит, и живет невесть с кем, и люди какие-то к ней ходят! А в киоске на бульваре то и дело разные журнальчики продаются с ее портретами – ну скажите на милость, разве порядочная женщина позволит свои портреты в журнальчиках печатать?!

Капитан размышлял, а потому ответил невпопад:

– В американском кино как раз не курят, Софья Захаровна. Там все за здоровый образ жизни борются. Курят во французском. Им все равно. Так одна или не одна она была-то?..

Чайник на плите выплюнул облачко пара, наддал и тоненько засвистел. Старуха выбралась из-за стола, поправила на груди цветастый халат, нацепила очки и стала придирчиво выкладывать в плетеную сухарницу какие-то печенья из неряшливой пачки.

На чайник она не обращала внимания. Мишаков посмотрел на старуху, потом на чайник, дотянулся и выключил. Жарко невозможно, а тут пар еще валит!..

– А? – спросила Софья Захаровна, оглянувшись.

…Что-то у нас заело, решил капитан. Ни с места.

– Вы мне подробней расскажите, – попросил он, подпустив в голос теплоты и участия, это он умел. – Вот вы вышли с вашим… Альфредом…

– Гарольдом, – задумчиво поправила Софья Захаровна. – Вышла, да. Машенька в тени стояла, под липами. Раньше у нас здесь роскошные липы были!.. Сейчас почти не пахнет, а в прежние годы, как липа зацветала, так воздух можно было пить, будто из кружечки. Теперь и липы-то почти все извели, одни автомобили остались, гарью воняет, как на пожаре!.. А мы с девчонками, бывало, липовый цвет соберем, а потом моя мама…

– Так. Поливанова стояла под липами, и дальше что?

– Да ничего особенного, просто стояла и курила, я огонек видела. Терпеть не могу, когда женщина курит!

Это мы уже слышали, подумал капитан.

– Она одна там была?

– Нет, – неохотно призналась старуха. – Еще кто-то был, я не разглядела. Говорю же, под липами, в тени!

– Ну, мужчина, женщина? Или, может, ребенок?

– Какой ребенок, что вы говорите-то?!

– А ваш… пес? Он на чужих не лает?

– Гарольд оглох много лет назад! – с гордостью заявила Софья Захаровна, как будто сообщила, что он задержал преступника на границе. – Он ничего не слышит и чужими не интересуется!

– Значит, человека вы не разглядели и не узнали. Или все-таки узнали, Софья Захаровна?

Она вздохнула и опять запахнула на груди халат. Потом ткнула на стол сухарницу так, что из нее на клеенку посыпались крошки.

– Никого и ничего я не узнала!

– Они молча стояли?

– Нет, вроде разговаривали.

– Может, вы голос расслышали?

– Не расслышала я, – отрезала старуха. – Мы с Гарольдом до угла прошлись, до сирени, постояли и вернулись.

Она выудила с полки две чашки, одну поменьше, другую побольше, одну мутного коричневого стекла, а другую розовую, в позолоченных завитушках, водрузила на клеенку и в каждую сунула по пакетику. Недовольно сопя, замотала белые нитки с бумажной наклейкой за ручки и налила кипятку. По кухне немедленно потек запах больницы.

Капитан покосился на мутную чашку, которая предназначалась ему.

…Видела, но не разглядела, слышала, но не расслышала. Выходит, не только собака Гарольд, но и хозяйка оглохла много лет назад? Может, и ослепла тоже?.. Что-то тут не так. Совсем не так!.. Он вспомнил писательницу Поливанову, которая искренне старалась помочь, – ну, ему так показалось. Хотя за долгие годы работы в розыске капитан твердо усвоил, что, когда кажется, креститься надо, но в писательской квартире на четвертом этаже он чувствовал раздражение, досаду, но фальши никакой не чувствовал вовсе!..

Значит, ошибся. Ошибся?..

– Вы дошли до сирени, вернулись к подъезду, и дальше что?

Софья Захаровна свела глаза к носу и сосредоточенно отхлебнула из чашки в завитушках.

– Ничего. – Она поморщилась – горячо! – и подула в кружку, полетели брызги.

– Вы Поливановой сказали, что сейчас дверь запрете?..

Старуха что-то пробормотала себе под нос.

– А, Софья Захаровна?..

– Сказала, сказала! И не ей, а просто! Дверь, мол, запирается, двенадцатый час!

– А она что?

– Ничего, – буркнула старуха. – Она в мою сторону не повернулась даже. Так и продолжала смолить.

– А ее собеседник?

– Я вам русским языком говорю – не видела я никакого собеседника! Стоял там кто-то, да и все!

…Мария Поливанова в двенадцатом часу курила под липами неизвестно с кем, хотя в доме у нее, по ее собственным словам, было полно народу. Соседка заперла дверь и поднялась к себе. Никакого трупа в подъезде она не видела.

Может так быть, чтобы труп, на тот момент еще живой, как раз в это самое время решил нанести третий визит Поливановой и ее чучмеку, и они его убили?..

– Может, – сам себе сказал капитан. – Чего ж не может?..

И на душе сделалось гадко. Как будто его, Сергея Мишакова, обманул человек, который уж никак не мог обмануть, не должен был, не имел права!..

Давным-давно, вернувшись из тяжелой и долгой командировки, он в своей собственной постели застукал Лизку с лейтенантиком из отдела по работе с несовершеннолетними. Он сначала изумился и ничего не понял – ей-богу не понял, как дурачок из анекдота! – а потом ему сделалось гадко. Так гадко, что он несколько дней есть не мог, его все время рвало. Потом, конечно, отпустило, а вскоре и забылось почти, только гадость осталась. Мишаков знал, что она у него внутри, много!.. Как правило, гадость не мешала ему жить, но, случалось, в нее что-то попадало, как булыжник в болото, и – бульк! – гадость всплескивала фонтаном, переваливала через края, зловонная, гнойная, и его начинало тошнить всерьез.

Сейчас в нее попало известие, что писательница ему врала.

Борясь с тошнотой, Мишаков сделал несколько торопливых глотков из коричневой кружки и выпучил глаза. От неповторимого вкуса пойла гадость отступила и притихла в изумлении, лишь слегка поплескивалась в берегах.

– Это такой чаек специальный, – объяснила старуха, – успокоительный. Там ромашка, корень солодки, валериана, пустырник. Очень помогает от нервов. Я его всю жизнь пью, и очень помогает!.. – Как бы в подтверждение своих слов, она сделала большой глоток и прикрыла глаза от удовольствия. – Туда бы еще липового цвету, только липы нынче все извели, на бульваре всего-то и осталось…

Мишаков перевел дыхание.

– Когда Поливанова вернулась в подъезд, вы не слышали? Дверь, может, хлопнула или лифт проехал?..

Старуха помотала головой и опять подула в свою чашку. Запах больницы усилился.

– Тот человек, с которым она курила, был похож на Александра Шан-Гирея?

– Не знаю я никакого…

– На сожителя ее! – гаркнул Мишаков.

– Да нет, тот мелкий такой, в завитушках, а этот видный был, вроде рослый. А как фамилия, вы сказали?..

Капитан не ответил.

Покойный Кулагин был видным и рослым. Может, с ним Поливанова и курила под липами?.. Ну, допустим, допустим!.. Докурила, отперла подъезд, ключи у нее совершенно точно были при себе, пропустила его вперед и возле лестницы хорошенько приложила «тяжелым тупым предметом», как сказал эксперт Виктор Васильевич, и добавил: «Предположительно, предположительно!»

– Может, чайку подбавить? – предложила бабка душевным тоном, и капитан отметил, что, рассказав про писательницу под липами, она как будто совершенно успокоилась и подобрела даже.

…Нужно Павлуше, лейтенанту, наводку дать, чтоб он не просто так соседей опрашивал, а именно на предмет Поливановой. Может, кто еще в окно видел, что она под липами курила и именно в одиннадцать часов! И предмет этот самый, предположительно «тяжелый и тупой»! Вряд ли, ударив, Поливанова потащила его в квартиру, скорее всего, зашвырнула куда-нибудь! Значит, надо обшарить все кусты, заглянуть под все ближайшие лавки-скамейки и влезть во все помойки.

…Писательница, черт ее возьми совсем! Хозяйка Медной горы! Провались она пропадом со своими книжками и астигматизмом!..

Надо будет посмотреть, что это такое.

Успокоительный чай, в котором явно не хватало липового цвету, капитан допивать не стал, казенным голосом сообщил, что Софье Захаровне придется явиться в отделение, если ее вызовут, вышел в тесную прихожую и сунул ноги в собственные раздолбанные кроссовки.

Софья Захаровна завела было, что по отделениям она отродясь не ходила и сейчас не пойдет, она не преступник какой-то, а ее отец в свое время… но капитан строго перебил:

– Таков порядок!

Потеснив его, бабка просунулась к двери, загремела замками и цепями, капитан, которому не терпелось поскорее выйти из этой квартиры, с силой толкнул тяжелую дверь и оказался нос к носу с незнакомым парнем в синей футболке с темными разводами пота под мышками. Парень собирался позвонить, уже и руку поднял, и капитан первым делом увидел именно темный круг.

Секунду они смотрели друг на друга, парень сделал неуверенный шаг назад, а потом вдруг Софья Захаровна заголосила так, что на площадке второго этажа распахнулась оконная рама:

– Помогите-е-е! Спаси-и-и-те-е-е!

И стала валиться на Мишакова, а парень рванул по лестнице вниз.

– Убиваю-у-ут!

– Тихо! Тихо, кому говорю!.. – заорал капитан.

Как пушечный выстрел, бабахнула подъездная дверь.

Кое-как отцепив от себя бабку, Мишаков бросился следом, перемахнул перила, дерматиновая папка выскочила у него из-под мышки, и он потерял секунду или две, подбирая ее. Дверь захлопнулась, и еще секунду он возился с замком, и когда выскочил на улицу, парня и след простыл.

Мишаков рванулся направо и добежал до угла – в переулке, до краев залитом солнцем, было совершенно безлюдно, только жарились и калились под жестяным беспощадным солнцем машины, плотным рядом стоявшие вдоль желтой стены дома. Тогда он ринулся обратно и добежал до кустов сирени. Отсюда уже было рукой подать до бульвара, на котором много людей и машин.

– Девушка, девушка, вы не видели, тут парень не пробегал? В синей майке?!

Красавица, выруливавшая со двора в небольшой, похожей на золотую карету машинке, неторопливо окинула взмыленного капитана прохладным взором, повела носиком – наверняка тоже прохладным, – нажала кнопочку, и стекло, в которое сунулся капитан, стало быстро подниматься, он едва успел руки отдернуть.

Мишаков еще какое-то время зачем-то бежал за ней, а потом остановился.

…Только в кино храбрый и опытный полицейский точно знает, в какую сторону побежал преступник, и в два прыжка настигает его! Бросает на землю, придавливает коленкой, застегивает наручники и в это же самое время зачитывает права – желательно по-английски, для полной достоверности.

В жизни капитан Мишаков ни разу таким макаром никого не настиг.

Сердце колотилось в горле, и в правом боку сильно кололо. Он уперся руками в колени – папка мешала ему ужасно, – некоторое время подышал открытым ртом и побрел обратно к подъезду.

Кино, твою мать!..

Мишаков обрушился на лавочку, мокрой рукой вытер мокрый лоб и прищурился на солнце.

Кто это был, хотелось бы знать?.. Почему кинулся бежать?.. Зачем приходил к старухе?..

– Это не ваши?

И под носом у него оказались пыльные темные очки.

Очки держали тонкие длинные пальцы без всякого маникюра, и, поднявшись взглядом по этим пальцам, по незагорелой руке, по круглому плечу, капитан уставился в лицо Марии Поливановой.

Он немного посмотрел на нее, а потом опять на очки.

– Мои, – сказал он хрипло. – Дайте сюда.

Кажется, она удивилась. Он стал совать их в нагрудный карман, хотя никакого кармана на его футболке не было. Она стояла и смотрела.

– Что это вы так помчались? – спросила писательница наконец. – Вон даже очки уронили!.. Вас Софья Захаровна выставила пинком под зад?

– Откуда вы знаете, что я помчался?

– Я из лифта видела.

Он наконец догадался зацепить очки за ворот.

– А человека видели?

– Какого человека?

– Который бежал?

Маня подумала секунду и села рядом.

– Видела, – согласилась она. – Вот же этот человек!

И она ткнула в капитана пальцем.

– Да не меня! Того, за кем я… – он хотел сказать «погнался», но слово было уж очень глупое. – Который от меня рванул!

– Не заметила, – призналась Маня. – Я только видела, что вы через перила скакали, и еще подумала – зачем?..

– Значит, надо было!..

Поливанова сбоку на него посмотрела. По виску у капитана тек пот, прозрачная капля оставляла за собой влажный след, и волосы на шее все стали мокрые. Он то и дело облизывал губы, и вид у него был мрачный.

– У этой вашей Софьи Захаровны есть родственники?

Маня пожала плечами:

– Есть, конечно. По-моему, дочь или даже две. И внуки. Только она со всеми в ссоре. Ей кажется, что они мечтают отобрать у нее квартиру, а ее саму сдать в дом престарелых. Вот на прошлой неделе жаловалась Викусе, что они ее в конце концов в гроб загонят. Собираются отравить толченым стеклом или мышьяком, что ли. Про мышьяк все понятно, тогда как раз сериал про Пуаро показывали. – Поливанова помолчала и пояснила: – Викуся – это моя тетя.

– Которая приезжает раз в год по обещанию и за вами совсем не смотрит?

Сергею Мишакову очень хотелось сказать ей какую-нибудь гадость, только все никак не придумывалось. Что-то такое, чтобы ее задело. Вот хоть про тетю!..

Но Поливанова только засмеялась.

– Это вы от Софьи Захаровны сведения почерпнули? Она у нас такая!

– Какая?

– Ну-у, несчастная, одинокая, старая!.. Кругом враги у нее. Это, знаете, особый сорт людей! Они всегда находятся как будто в окружении в Брянских лесах, и поэтому им приходится быть начеку. Моя тетя совсем другая. Она легкомысленная, милая, ее все любят, вот Софье Захаровне и кажется…

Поливанова говорила и рылась в потрепанном портфеле, который пристроила на лавочку между собой и Мишаковым. Он поневоле косился на ее руки, производившие работы в недрах портфеля. Вот мелькнула черная записная книжка, потом чехольчик для очков, серебристая спинка компьютера, упаковка прокладок. Капитан отвернулся.

– Держите. – Она сунула ему в ладонь увесистую пузатую бутылочку, полную холодной воды.

Горло у капитана моментально ссохлось и слиплось окончательно, и он понял, что сейчас просто-напросто умрет от жажды.

Должно быть, пить поливановскую воду было поражением, признанием ее превосходства и вообще неправильно, но он схватил бутылочку, почти вырвал у нее из рук, отвинтил крышечку и, закинув голову, стал лить воду в свое изнемогающее горло.

Он вылил почти всю, перевел дыхание и громко икнул.

– Извините.

Она промолчала.

Мишаков допил воду и тщательно завинтил крышку на пустой бутылке.

– Мария Алексеевна, – выговорил он медленно, опасаясь снова икнуть, – вы мне рассказали правду?

– В каком смысле? – насторожилась Маня.

– В прямом. Вы рассказали мне все, как было?

Она пожала плечами. Плечи у нее оказались красивые, и грудь под легкой белой маечкой… выдающаяся. Капитан покосился, отвернулся и опять покосился.

– Нет, может, я что-то и пропустила или забыла! Но ничего серьезного, уверяю вас. Алекс бы вспомнил и поправил. У него особенность такая, он все запоминает, замечает, ничего не пропускает.

– Да? – спросил пришедший в раздражение капитан. – Мне так что-то не показалось.

– Тем не менее, – сказала она довольно холодно.

Наконец-то ему удалось ее задеть. Ну, конечно! Для нее кудрявый чучмек – царь и бог, она от него в восторге пребывает, и весь остальной мир должен пребывать тоже. Посмей только усомниться, на клочки порвет!..

Мишаков подкинул бутылку, поймал, посмотрел сквозь зеленое стекло на жестяное раскаленное солнце и спросил:

– А вот вам покойного Кулагина совсем не жалко?

– Совсем, – отрезала Поливанова. – Мне жалко его дочку. Жену, пожалуй, жалко, хотя она неприятная особа! Но я на самом деле думаю, что у них теперь все наладится.

– Это что значит – наладится?

– Заживут они себе тихо, мирно и прекрасно. Без ссор, без драк, без оскорблений. Вот чего я терпеть не могу, так это когда унижают людей. Особенно зависимых, понимаете?! Эта дуреха, его жена, во всем от него зависела. А он этим пользовался, сволочь. И еще гордился, что в любую минуту может ее в порошок стереть. Ребенка отобрать грозился!

– А мог?

– Что?

– Отобрать-то? Это сейчас модная тема! Все друг у друга детей таскают, особенно там, у вас.

– Это где же… у нас?..

– Да вот где писатели, артисты! Еще фигуристы всякие. Сначала женятся, потом разводятся, ну а потом начинают детей воровать. То муж их в своем замке спрячет, то жена в Лондон увезет, и все это по телевизору показывают! Дети плачут, прочие родственники дерутся. Красивая жизнь, одним словом.

Маня вдруг засмеялась. Почему-то он нравился ей, этот усталый, потный, сердитый парень, подкидывавший в ладони бутылку так, как будто это была соломинка.

Кроме полковника Никоненко, друга детства и вообще хорошего человека, Маня не знала никого из эмвэдэшно-розыскной среды, хотя в детективах частенько писала именно про таких, как Мишаков, как его там?.. Сергей, что ли? Или Андрей?

– Сергей, – обратилась она наугад и, кажется, попала, он хмуро на нее взглянул, – Толя Кулагин был человек… отвратительный. У него родители были замечательные, мои все с ними дружили, и мама с папой, и бабушка, и дед! А мальчик вышел… – она поискала слово, – подленький такой. Ничего хорошего в жизни не сделал! Никому не помогал, никого не любил. Женщин бросал, и всегда как-то оскорбительно, перед богатыми мужиками заискивал, будто плохой лакей, хотя сам вроде не из холопов. И знаете, я вам даже сочувствую.

– Это как?

– Да ведь теперь искать злодея придется, время тратить, силы! Бегать туда-сюда, как вы сейчас понеслись, а может, тот, кто его прикончил, вовсе не злодей, и его нужно медалью наградить!

Капитан уставился на нее во все глаза – вот это цинизм так цинизм!.. Укокошили, и шут с ним, потому что ей человек не нравился. Какой-то не такой он был по поливановским меркам.

– Вы ж писательница!

– Ну и что?

– Да вы все, писатели, вроде должны быть… как их… гуманисты. Это я правильное слово сказал?..

Тут уж Поливанова уставилась на него во все глаза. Посмотрела-посмотрела и фыркнула, но не обидно.

– Это вы правильно сказали, но при чем же здесь гуманизм? Толик был мерзавец, и точка. Грустить из-за того, что мерзавца убили, я не желаю. Опять точка.

– А равенство всех перед законом? Право на жизнь? На безопасность?.. Конституционные гарантии? Или это все должно быть только у правильных людей, а неправильные пусть их, – и Сергей Мишаков дернул подбородком в сторону распахнутой двери, – по подъездам валяются с проломленной башкой?..

– Ну, вы даете! – вдруг восхитилась Поливанова. Помолчала и поправила белоснежную майку на округлом плече. Капитан отвернулся и стал смотреть в сторону бульвара.

…Она ведь соврала насчет вчерашнего! Она курила с кем-то под липами, и соседка видела это! Вполне возможно, что Поливанова врет постоянно, ежеминутно. И сейчас врет, когда слушает его так внимательно, да еще как будто пытается что-то понять.

Гадость внутри булькнула жирным бульком, и по ней пошли круги.

– В общем, до свидания, – попрощался капитан. – Если вы мне понадобитесь…

– Знаю, знаю, – перебила писательница, – вы меня вызовете в отделение. Только вы лучше не вызывайте, а сами приезжайте. Поговорим.

И она вдруг покраснела.

Покраснела, страшно смутилась и полезла в свой портфель, хотя было совершенно ясно, что ей там, в портфеле, ровным счетом ничего не нужно, просто она стесняется.

Капитан смотрел изучающе, как герпетолог на редкое пресмыкающееся.

– У меня, между прочим, тоже все не слава богу, – пробормотала она, как бы оправдывая свое смущение. – Подруга пропала. Со вчерашнего дня не звонит, не пишет. А с ней так не бывает. Она у нас ефрейтор, у нее все по уставу!..

Маня поднялась и прямо посмотрела Мишакову в глаза.

– Вот за нее я беспокоюсь, – сказала она. – Очень.

Вчера

Это была на редкость грязная собака, просто чудовище какое-то. Кругом свалявшаяся шерсть, похожая на войлок, на замученной морде потеки то ли краски, то ли еще какой-то дряни. Она поджимала лапы, переминалась с одной на другую и иногда продолжительно и тяжко вздыхала, так что подведенные бока ходили ходуном.

– Может, припадочная, а?..

– Больная просто!

– Покормить бы.

– Нечего ее кормить, от нее потом не отвяжешься! Да еще заразы какой-нибудь наберешься! Я по НТВ видела этих собак! Они, во-первых, разносчики всех болезней, а во-вторых, сбиваются в стаи и могут насмерть загрызть!

– Да где ей грызть, она едва дышит! И как это она к нам забежала?..

– Как, как! Охранники недоглядели!

Сотрудницы издательства «Алфавит», выбравшиеся после обеда во внутренний дворик, чтобы покурить на солнышке и немного «подышать», как по команде повернулись и неодобрительно воззрились на полосатую будку.

Охранника, который «недоглядел», не видно, предъявлять претензии некому.

– Может, в службу безопасности позвонить? – предложила Юлия Петровна из детской редакции, как раз та, что смотрела НТВ. – Чтоб… ликвидировали?

– Ой, да зачем ее ликвидировать, – перепугалась то ли Леночка, то ли Олечка из бухгалтерии, – она посидит-посидит и убежит!

– А если в здание проникнет?! Такая грязная, вонючая, да еще, может, бешеная!..

– Бешеные не такие.

– Да откуда ты знаешь, какие они!..

– Девушки, – бодро грянул с крылечка Павел Иванович, кадровик, – угостите сигареткой, что ли!.. Это ж надо такому случиться, чтоб лето в положенное время началось! На календаре лето, и на улице лето! По всему видать, конец света скоро!..

– Типун тебе на язык, Павел Иванович!

– Не дрейфь, девчата, прорвемся!..

– Вон гляньте, какое к нам чучело принесло!.. Как бы не бросилась!

Собака тяжело дышала в отдалении и по-прежнему переминалась с лапы на лапу.

Павел Иванович заглянул за беседку – генеральная директриса издательства «Алфавит» любила всякие чудеса, затеи и красоты. Вот и в обыкновенном московском дворе, куда запыленные грузовички завозили туго перевязанные шпагатом пачки книг, где была стоянка для начальства, а к забору складывали стройматериалы, усилиями директрисы появился некий оазис. Был отгорожен уголок, засажен травой и цветами, посередине – беседка в онегинском духе, увитая диким виноградом, с белыми скамьями, на которые летом выкладывали шелковые подушки, чтоб мягче сидеть. Анна Иосифовна, беспощадный борец с курением, – ее беспощадности могла бы позавидовать святая инквизиция, ибо курильщикам, пойманным на месте преступления, устраивали показательные выволочки и их даже штрафовали, – на круглый дощатый стол в середине беседки велела всегда выставлять пепельницы. Соблюдала демократию, ибо на улице курить как раз не запрещалось.

Пепельницы выставляли латунные, новенькие, плещущие золотым светом сквозь прорезь виноградных листьев, и никто не решался в них курить! Курили у забора, тушили сигареты в самой обыкновенной, грязненькой, переполненной окурками урне. Возле этой урны толпились, разговаривали, обсуждали насущные дела, вот сегодня, к примеру, пришлую неподходящую собаку.

Собака сидела почти у входа в беседку, оскорбляя своим видом красоту и ухоженность.

– Как же она… того… проникла?

– Да небось под шлагбаум забежала, и все дела! – Юлия Петровна подошла и тоже посмотрела. – Гадость какая! Гоните ее, гоните, Павел Иванович!

Кадровик деловито вынул изо рта сигарету, огляделся, поискал, где бы ее кинуть, и не нашел. Во внутреннем дворе издательства «Алфавит» было чисто, веселый дворник Фазиль трудился на славу.

Собака понурилась, словно примериваясь лечь, но не смогла и с тоской посмотрела на кадровика.

…Ты меня сейчас будешь гнать, да? Кидать в меня камнем или палкой, топать ногой! Ты… не топай пока, а? Я вот посижу еще чуть-чуть и пойду. Я же просто так. Отдохнуть немножко. Лапа болит очень, какой-то лихой на мотоцикле ее задел. Больно, ужас! До сих пор не наступить. Еще раньше так было больно, когда железным прутом по хребту вытянули, всю шкуру ободрали, так и не зажила шкура-то. И зализать не могу, не дотянуться мне туда. Я отдохну да и пойду себе потихоньку, как стемнеет. Днем мне нельзя. Днем меня… убьют. Я знаю, как убивают. Страшно мне днем-то…

– Вон у забора кирпичи сложены, Павел Иванович!

– Кирпичом-то еще, не ровен час, того, пришибу!

– Да их всех извести давно надо! Собака в городе – нонсенс! – фыркнула сотрудница детской редакции. – Если бы я была мэром…

– Вы же еще пока не мэр, – с досадой возразила маленькая беленькая девушка, кажется, из отдела рекламы.

Ей было жалко собаку, и она не хотела видеть, как в нее будут кидать кирпичом.

Девушка докурила свою сигаретку, ловко отправила в урну окурок и побежала к крыльцу, по обе стороны которого помещались березки в кадках – Анна Иосифовна готовилась к Троице.

Павел Иванович вытащил из штабеля кирпич, подкинул в руке и посмотрел на собаку.

А та посмотрела на него.

Она все понимала, но не собиралась бежать и спасаться, да и вряд ли смогла бы. Только бока заходили – от страха.

– Пошла вон! – грозно крикнул кадровик. – Вон отсюда, тварь поганая! А то сейчас как пульну!..

Собака тяжело подняла изгвазданный чем-то мерзким зад и попятилась за беседку.

– Да кинь ты уже, Павел Иванович! – завопила сотрудница детской редакции.

– Кому говорят, пошла отсюда!

Все же кинуть он не решался, пока только разогревал себя, приготовлялся, зато Юлия Петровна повизгивала от нетерпения. Глаза у нее горели.

– Дай, дай сюда, Павел Иваныч, я сама в нее!..

Она перехватила тяжелый кирпич, неловко размахнулась, кинула и попала! Собака завизжала неожиданно громко, на весь двор, неприлично громко, совершенно как человек, и в ответ на ее крик вдруг завыла стоящая рядом машина.

– Ты чего наделала, Юлия Петровна?!

Собака пыталась ползти, но встать не могла, должно быть, меткая сотрудница детской редакции перебила ей лапу. Или хребет.

Из окон начали выглядывать люди, из полосатой будочки вывалился охранник, а все стоявшие возле урны моментально побросали свои бычки и кинулись к крыльцу.

Собака плакала. Машина выла.

– Что здесь происходит?!

Чуть не стукнув по носу Юлию Петровну, которая уже рвала на себя дверь, из здания выскочила сука и сволочь Митрофанова, заместительница генеральной директрисы и ее правая рука по всем вопросам.

– Ну, пришла беда, откуда не ждали, – под нос себе пробормотал Павел Иванович. – Принесло! У, поганая!.. – И погрозил кулаком изнемогающей собаке, виноватой во всем.

Мимо Митрофановой гуртом протискивались в здание все отдыхавшие возле урны и, оказавшись внутри, тут же порскали по коридорам в разные стороны.

– Что случилось?!

– Да ничего особенного, Екатерина Петровна, не обращайте внимания…

– Как – не обращайте внимания?! – перекрывая плач собаки и вопли сигнализации, заорала Митрофанова. Охранник моментально канул в будку, пропал с глаз. – Что вообще творится?!

– Да какая-то собака забежала и орет. Бешеная, должно быть.

Но Митрофанова – сообразительная, сволочь! – уже заглянула за беседку, увидела грязную тварь, которая пыталась ползти, красный кирпич, расколовшийся пополам, и уставилась кадровику в лицо.

Тот, человек мужественный и закаленный, со страху попятился.

– Это… ваших рук дело?

Павел Иванович затосковал.

– Да говорю же, она бешеная!.. Вдруг ни с того ни с сего вопить начала…

Митрофанова затряслась, как припадочная, выворачивая карман ефрейторского серого жакета, выхватила телефон и нажала кнопку.

Все, решил кадровик. Труба дело. Еще бы, такой шум в неположенное время учинили! А до генеральной директрисы дойдет, так вообще уволят его без выходного пособия! Директриса натура тонкая, возвышенная, небось собак не бьет!.. Да и сам Павел Иванович не стал бы, это все Юлия, будь она неладна…

– Екатерина Петровна, вы того… не беспокойте себя, не надо никуда звонить, – загудел кадровик, – я ее сейчас выкину за забор, и все дела, а сигнализация сама выключится, или хозяин прибежит. Это чья машинка, не знаете?..

– Володя, – выговорила Митрофанова в телефон и повернулась к кадровику спиной, – я во дворе. Выйди быстро ко мне, а? Прямо сейчас! Можешь?..

Она еще что-то говорила, а собака плакала, машина выла, и кадровик все бубнил, и в конце концов Митрофанова заорала ему в лицо:

– Да замолчите вы уже!

Павел Иванович икнул и примолк, и – странное дело! – машина заткнулась тоже, как будто послушалась Митрофанову.

Теперь в абсолютно пустом и тихом дворе громко и горестно верещала собака.

Дверь блеснула на солнце чистым стеклом, и с крыльца сбежал Владимир Береговой, начальник IT-отдела, с которым Митрофанова, по слухам, была не в ладах.

– Кать, что такое?!

– Ты посмотри. Ты посмотри только! – Голос у нее поехал куда-то вверх, она пискнула и замотала головой.

– Тихо. – Высоченный Береговой в два шага приблизился к собаке и присел на корточки. – Тихо, тихо…

Морщась от отвращения, Павел Иванович смотрел, как длинные пальцы начальника отдела погладили заскорузлый бок и оскаленную от боли морду. Митрофанова тоже подошла и присела.

– Кать, погладь ее, а я посмотрю. Ну, не бойся, не бойся меня, пес!..

Митрофанова с двух сторон взяла собаку за голову и стала гладить. Белоснежные манжеты с бриллиантовыми запонками елозили по залитой слезами и какой-то дрянью морде. Береговой все щупал.

– Вроде кости все целы…

– Как целы, когда она так… скулит?!

– Да ей, видишь, по хребту попали, а там открытая рана, давняя уже, и болит, должно быть, сильно. Ну, ну!.. Не плачь. – Это было сказано Митрофановой.

Подошедший поближе кадровик не поверил своим глазам.

Крупные женские слезы капали на снежные манжеты и на грязную шерсть, мешались с песьими. Стерва и сволочь плакала вместе с этой собакой, будь она неладна!..

– Володя, что нам делать?..

– Ей бы обезболивающего дать.

Он на миг оторвался от псины, оглянулся и обнаружил поблизости любопытствующего Павла Ивановича.

– Принесите «Кетанов», только быстро! У меня в отделе есть. Скажите Жанне, нужно две таблетки. И воды. Знаете, где мой отдел?..

Павел Иванович, который понятия не имел, где именно отдел Берегового, покивал, и Владимир ему не поверил.

– Третий этаж, из лифта направо. Жанна в триста восемнадцатой комнате.

Кадровик все дивился на такое чудо – плачущую Митрофанову.

– Ну?!

Павел Иванович, не привыкший, чтоб им командовали какие-то мальчишки, от неожиданности крякнул и хотел было сказать что-то в том смысле, чтоб Береговой сам шел, куда ему нужно, но сообразил, что тогда его оставят с бешеной собакой и рыдающей Митрофановой, а это гораздо опаснее.

– Какая? Триста восемнадцатая, говорите?

– Да ну вас к черту, – вдруг выпалил Береговой и поднялся, сразу став очень высоким, на голову выше кадровика. – Катя, гладь ее и смотри, чтоб не дергалась. Я сейчас.

– Володя!

– Сейчас!

И он дунул к крыльцу. С той стороны, за чистыми стеклами толпился народ, но выходить никто не решался. Павел Иванович с тоской проводил Берегового глазами.

Ну, берегись, Юлия Петровна, получишь ты у меня вместо прибавки за выслугу лет какую-нибудь закавыку со стажем, уж это я тебе гарантирую, в разных закавыках я разбираюсь лучше всех! Втравила меня, а сама в кусты?!

Пока он строил планы мести, сетовал на несправедливость жизни, топтался и шумно вздыхал, Митрофанова все гладила собаку, которая орала уже не так оглушительно, только прерывисто подвывала на одной ноте:

– У-у-у! У-у-у!..

– Я пойду, пожалуй, – решился наконец кадровик и покосился на митрофановские манжеты, из белоснежных превратившиеся в грязно-серые. – Я вам тут не нужен, Екатерина Петровна?

Митрофанова не обратила на него никакого внимания. Она обеими руками держала гадкую зверюгу за морду и уговаривала потерпеть еще немного. Наманикюренные ногти путались в комках свалявшейся шерсти.

Кадровик вздохнул. Можно уйти или нельзя?.. Вроде эта на него не глядит даже, и он, решив больше не спрашивать, стал неторопливо отступать в сторону березок в кадках.

Тут бабахнуло, сверкнуло, и со ступенек скатился Береговой. Следом поспешала тучная и одышливая Марья Максимовна из медпункта.

За ними из издательства потянулся народ, мыкавшийся за дверями в нерешительности, довольно много.

– Лучше уколоть, быстрее подействует, – заговорил начальник IT-отдела издалека.

– Кого колоть-то будем? – задыхающимся басом вопросила Марья Максимовна. – Екатерину Петровну, что ль? Вам плохо, Екатерина Петровна?

– Да я же говорил – собаку! Дайте сюда шприц! – И он сунулся к псине, которая косила страдающим, перепуганным глазом. Со страху она перестала выть и заикала.

Могучей рукой, похожей на ствол небольшого дерева, Марья Максимовна сзади взяла Берегового за брюки – тот покачнулся – и отодвинула его в сторонку.

– Попрошу не мешать, – неприятным голосом сказала она.

В одно мгновение медсестра разложила на лавочке странный железный чемоданчик, сопя, порылась в нем, хрустнула ампула, шприц выдал тоненькую струйку.

– Я сам уколю, чего вам пачкаться! Под кожу нужно. Шерсть оттянуть и…

– Попрошу не учить!

Похожая в белом, жестком, переливающемся от крахмала халате на гиппопотама-альбиноса, Марья Максимовна посмотрела, с какой стороны лучше зайти, и приказала грозно:

– Подержите животное. Оно может испугаться! Только как следует держите!..

Она обошла собаку, которая именно в этот момент, собрав все силы, попыталась встать, замотала башкой и задергалась, да еще как! Митрофанова плюхнулась на задницу, что-то затрещало, кажется, юбка порвалась, зрители на крыльце дружно ахнули. Береговой обеими руками схватил собаку за загривок и заднюю лапу, всем весом прижал ее к земле – та, идиотка, забилась пуще прежнего.

– Держите, кому говорят! И вы, Екатерина Петровна! За уши держите!..

Неуловимое, мгновенное движение, и пустой шприц полетел в сторону лавочки.

– Как?! – весело спросил Береговой, почти лежавший на гадкой собаке. – Уже все?! Ну, вы профессионал, Марья Максимовна!

Гиппопотам-альбинос фыркнул и велел никому не двигаться.

– Рану на спине обработаю.

С необыкновенным, поразительным проворством она добралась до своего чемоданчика, опять захрустели какие-то ампулы, надорвалась упаковка, мелькнули белоснежные салфетки.

Пальцы-сардельки молниеносно прошлись вдоль раны, что-то полилось, запахло антисептиком.

– Поднимите ее.

– Как?!

Марья Максимовна усмехнулась.

– Как хотите. Мне нужно ее перевязать.

Собака, которую, видимо, сразу отпустила боль, больше не сопротивлялась, но поднять ее было трудно – уж очень здоровая! Береговой с усилием поставил ее на лапы, и несколькими движениями, наклоняясь и почти подползая под пузо, Марья Максимовна забинтовала ее поперек живота.

Потом критически осмотрела свою работу и резюмировала:

– Неплохо. Можете отпустить, Владимир. Что вы в нее вцепились? Вы пугаете животное!

– Я пугаю?! – поразился Береговой.

И тут им всем стало весело. Очень весело и легко! Кажется, даже собака повеселела, потому что обвела их взглядом, потом кое-как повернула башку, изучила странные белые полосы, стянувшие бока, но не нашла в них ничего неприятного или опасного, потому села, а потом медленно и блаженно повалилась на бок.

– Отдыхай, – велела ей Марья Максимовна. – А вы, молодые люди, обработайте руки. Все же животное на редкость… неухоженное.

Береговой захохотал.

Митрофанова неловко перевалилась на колени и ощупала юбку сзади.

– Кать, ты чего? Вставай!

Митрофанова вскочила – не хватало еще, чтобы сотрудники видели ее стоящей на асфальте на коленях в порванной на заду юбке!

С крыльца потянулись любопытствующие и сочувствующие. Сочувствующих было много. Гораздо больше, чем в тот момент, когда Юлия Петровна запулила в собаку кирпичом!..

– Руки, Екатерина Петровна!

– Что?

– Это бактерицидное средство, подставляйте руки.

Катя подставила.

Береговой издалека время от времени длинно и внимательно взглядывал на нее. Она отворачивалась. Ей было отчего-то неловко.

Сотрудники подходили, глубокомысленно закуривали, заглядывали за беседку, обсуждали.

– Смотри, смотри, лежит!..

– Заснула, может?

– Да нет, отдыхает просто! Видишь, глаза открыты!

– Откуда это она к нам забежала?..

– Как откуда? Их таких на улице пруд пруди!..

Павел Иванович неразборчиво гудел в отдалении, Митрофанова слышала только «припадочная» и «бешеная».

– Надо бы ветеринарку вызвать, чтоб ее в приют отвезли. Или эмчеэсников!

– Какой приют?

– Они знают.

Митрофанова пробралась к медсестре. Та энергично складывала свой чемоданчик.

– У вас на щеках потеки, – мельком глянув на нее, сказала Марья Максимовна. – Хотите влажную салфетку? Утретесь.

Митрофанова стала вытирать лицо. От салфетки хорошо пахло.

– Спасибо вам.

– Не на чем.

– Как же? Собаку спасли, – негромко сказал Береговой совсем рядом, и они обе обернулись.

Он стоял очень близко и улыбался счастливой мальчишеской улыбкой.

– Подумаешь, уколоть да забинтовать, – пробормотала Марья Максимовна. – Разве ж это спасение? Ей дом нужен, хозяин. Уход. Вот это будет спасение. Пропустите, молодые люди.

И она пошла к крыльцу, к березкам, приготовленным к Троицыному дню, изящно держа в толстенной ручище с оттопыренным сарделечным мизинцем странный железный чемоданчик.

– А правду говорят, что она в Афганистане служила?

– Да ладно!

– Честно.

– Нужно в кадрах спросить.

– Да вот они, кадры! Павел Иванович, Павел Иванович, а правда…

Митрофанова сняла жакет, кинула на лавочку и повернула юбку так, чтоб дырка получилась хоть бы не на заду, а сбоку. В кабинете у нее есть другой костюм – на всякий случай. Вдруг кофе опрокинется или еще что-нибудь! Впрочем, за годы службы в «Алфавите» этот самый «случай» оказался первым, а костюм висел в шкафу со дня ее выхода на работу.

Она всегда готова к любым неожиданностям, хотя даже кофе никогда не опрокидывала!

Она аккуратно вынула из прорезей на манжетах запонки и стала закатывать рукава.

Собака, которая во время спасения была как будто ее личной, митрофановской, и объединяла ее с Береговым, теперь принадлежала всем. Сотрудники толпились вокруг, им было радостно, что ее не убили и не выкинули на помойку, а наоборот, полечили, и все чувствовали себя причастными к доброму делу.

Настроение у Митрофановой неудержимо портилось.

Она подхватила жакет, повернулась, чтоб идти на рабочее место, и очутилась нос к носу с Береговым, который, оказывается, так и не отошел, топтался рядом.

Они посмотрели друг на друга и разом отвели глаза.

– Ты молодец, – сказал Береговой, глядя в сторону, хотя так не полагалось говорить начальству.

– Что теперь с ней делать-то? На самом деле в МЧС звонить?

Он пожал широченными плечами:

– Я ее, Кать, домой возьму.

Митрофанова, которая уже заранее мучилась, что собаку – ее собаку! – заберут в приют, запрут в клетку и по истечении известного срока задушат, или пристрелят, или как там еще избавляются от них, уронила дурацкий жакет.

Он нагнулся и поднял.

– Правда? – переспросила она дрогнувшим голосом.

– Ну конечно, – сказал он так, как будто дело давно было решено. – Не бросим же мы ее!..

И это «мы» вдруг вернуло Митрофанову к недавним событиям, когда они со знаменитой писательницей Мариной Покровской – в миру Маней Поливановой – спасали из кутузки этого самого Берегового, попавшего в серьезный переплет. Он тогда нашел у себя в багажнике труп, отвез его куда следует, и там его немедленно обвинили в убийстве и посадили в КПЗ. Полковник Никоненко, друг детства писательницы Покровской, к которому они кинулись за помощью, объяснил, что дело плохо и, пожалуй, остаток дней начальник IT-отдела Владимир Береговой проведет на нарах, но они никак не могли этого допустить!..

И не допустили.

Строго говоря, во всем разобрался Александр Шан-Гирей, Манин сердечный друг и еще более знаменитый писатель, но и она, Митрофанова, помогала изо всех сил!..

Это самое «спасение» – как и сегодняшнее! – обещало очень многое, любовь почти случилась у них, и…

…И все закончилось, так и не начавшись.

У Кати Митрофановой уже один раз был неудавшийся роман с коллегой со всем неизменным набором составляющих «неудачного романа» – изменой, абортом, отчаянием, поиском смысла жизни и пониманием, что смысла никакого нет, и размышлениями, не лучше ли в таком случае выброситься из окна!..

После этого роман с подчиненным стал решительно недопустим, и она его решительно не допустила, конечно. Все свелось к какой-то на редкость неопределенной дружбе, когда оба осторожничают, как будто ходят кругами, делают вид, что так и должно быть, понимая, что так быть не может, время от времени приглашают друг друга «на кофе», разговаривают ни о чем, понимая, что поговорить так, как хочется, все равно не удастся.

Зато такие «отношения» уж точно не опасны.

Екатерина Петровна Митрофанова была исключительно здравомыслящей женщиной!..

И все-таки, увидев во дворе изнемогающую от боли и страха собаку, она позвонила именно Береговому, и теперь ни он, ни она не могли отвязаться от этой мысли.

«Мы» не бросим собаку, еще бы!..

Может, каждый в отдельности и думал бы, прикидывал, искал телефон приюта или знакомых, у которых участок в Луховицах, чтоб определить туда эту самую собаку, но, когда есть «мы», все решается легко и просто и именно так, как должно.

– Володя, ты на самом деле хочешь ее забрать?!

Он кивнул.

Сотрудники докурили, договорили, досмотрели и с чувством выполненного долга, в приподнятом настроении потянулись в здание. Дальнейшая судьба спасенной никого не интересовала.

– А кто с ней будет гулять?

И, не дожидаясь ответа на этот сакраментальный вопрос, стерва и сука Екатерина Митрофанова, заместительница генерального директора, кинулась на шею Владимиру Береговому, начальнику IT-отдела.

Он ничего не понял, но подхватил и прижал ее к себе.

Сотрудники приостановились – оказывается, представление-то еще не только не окончилось, а, пожалуй, лишь начинается!

– Я с тобой, да? – щекотно зашептала она. – Подожди, я только Анну Иосифовну предупрежу! Я сейчас, я быстро!..

– Куда ты со мной? – Ухом он чувствовал ее шевелящиеся губы, а руками влажную кожу под тонкой перепачканной блузкой и ничего не мог сообразить. Пахло от нее духами и псиной немножко.

– К тебе! Собаку повезем!

Краем глаза она увидела сотрудников, которые остановились неподалеку и глубокомысленно закурили по второй, и отцепила от себя Берегового. Он моргнул, собираясь с мыслями.

– Я сейчас!

Чеканя шаг, ефрейторской поступью Митрофанова промаршировала к крылечку с березками – курящие проводили ее глазами – и вошла в чистоту и прохладу издательского вестибюля. Здесь все было как всегда, и это почему-то показалось ей странным.

Живо поднявшись к себе и заперев дверь, она сняла чулки и испорченную юбку.

…Конечно, она поедет с ним, а что тут такого! Она же должна ему помочь устроиться с собакой. Наверняка ее непросто будет затолкать в машину, она запуганная, да еще раненая! И в магазин придется заехать, ей же нужен корм, подстилка и что там еще… ну, миски, наверное!

Интересно, это мальчик или девочка?

…И как это Володя решился взять ее, такую громадную, уродливую, беспородную и больную?

…Конечно, он взял ее себе, по-другому и быть не может, он же замечательный человек, и она, Митрофанова, знает это лучше всех!

…С ней, с этой беспородной, будет очень много хлопот, а как же иначе!.. Но Володя справится, кроме того, он давно хотел завести собаку. Вряд ли такую, как эта, но хотел, значит, справится!

Екатерина прыгала посреди кабинета, натягивая чистую юбку, когда зазвонил телефон.

Митрофанова подскочила к столу и посмотрела на аппарат.

Ну, конечно. Горела кнопка вызова с надписью «6-й этаж». На шестом этаже располагались покои Анны Иосифовны, а больше ничего там не было.

– Да.

– Катюша, что именно случилось у нас во дворе полчаса назад?

Генеральная директриса умела как-то так задавать вопросы, что сразу становилось ясно: во-первых, она все давно уже знает и врать бессмысленно, во-вторых, ее интересуют не столько сами события, сколько оценка событий.

Она была умна, хитра, расчетлива и все время словно играла роль – владелицы процветающего издательства, благодетельницы, устроительницы. Какая она на самом деле, никто не знал.

Даже Митрофанова, проработавшая с ней много лет.

– Катюша?..

Митрофанова в расстегнутой юбке встала по стойке «смирно», как в карауле, и отчеканила:

– Анна Иосифовна, к нам во двор забежала бездомная собака. Раненая. Она скулила, и Береговой позвал Марью Максимовну из медпункта. Собаке сделали укол. Береговой решил забрать ее к себе домой, и я собираюсь помочь ему. Разрешите мне отлучиться до конца дня?..

На том конце провода помолчали. Митрофанова потрогала вспотевший лоб.

Молчание директрисы могло означать все что угодно.

– Я так понимаю, что отлучиться должна не только ты, но и Владимир Береговой. Верно?

– Да, Анна Иосифовна.

Опять молчание.

– Катюша, ты рассказала все именно так, как было?..

Митрофанова расправила плечи:

– Да.

– Понятно. – Кажется, директриса улыбнулась. – И Владимир собирается везти собаку к себе?

– Да.

– Тогда вот что. Я сейчас распоряжусь, и Николай съездит в ветеринарную аптеку за специальным шампунем и какими-нибудь средствами для обработки и заживления ран. Первым делом собаку необходимо вымыть, а уж потом куда-то везти! У нас во дворе есть шланг, его нужно присоединить к крану с теплой водой. Найди, пожалуйста, дворника, пусть он сделает. – Екатерина Митрофанова кивала головой, как солдат Швейк, получающий распоряжения от генерала. – Если Береговому потребуется помощь, Николай в его распоряжении. Рабочая одежда есть в хозяйственной службе, мы держим про запас несколько комбинезонов. Вряд ли будет удобно мыть собаку из шланга… в деловых костюмах!.. Ты все поняла, Катюша?

– Я поняла, Анна Иосифовна! – выпалила Митрофанова.

– И, безусловно, вы оба свободны до конца дня.

– Спасибо, Анна Иосифовна!

– Вечером не забудь позвонить мне и рассказать, как все устроилось.

– Непременно, Анна Иосифовна.

– Кто именно из сотрудников кинул кирпич в раненое животное?

Митрофанова залилась краской. Стало жарко и потно, кажется, даже в ушах, и нечем дышать.

– Ну, ну, – безмятежно продолжала генеральная директриса. – Мне передали, кинули так, что кирпич развалился!.. Странно, что не убили. Так кто, Катюша? Мне хотелось бы знать.

– Я не видела, Анна Иосифовна, – пробормотала Митрофанова. – Я выбежала, когда собака… когда уже все случилось… Я правда не видела!..

– Жаль, – обронила директриса после секундного молчания.

И кнопка с надписью «6-й этаж» погасла.

Митрофанова еще немного постояла с трубкой в руке, а потом осторожно пристроила ее на аппарат.

Сегодня

Алекс принялся было работать, хотя понимал, что из этого все равно ничего не выйдет, и злился.

Злился, разумеется, на Маню, которая ускакала неизвестно куда, сказав озабоченно, что не может дозвониться Митрофановой.

Ну, не может и не может, и наплевать на Митрофанову, если ему необходимо Манино присутствие рядом!..

Он запустил пальцы в волосы, произвел там полный беспорядок, потом наклонился, свесил голову и поизучал собственные голые ступни.

Ничего не помогало.

Тогда он очень громко крикнул:

– Ма-а-аня! – и прислушался, точно зная, что никого нет. Она уехала искать Митрофанову.

Он злился и был недоволен собой, и не знал, что со всем этим делать – в отсутствие Мани.

Он походил по комнатам, жмурясь от солнца, попадающего в глаза. Маня терпеть не могла кондиционеров, окна стояли нараспашку, и сквозняк лениво шевелил белоснежные шторы, как будто солнце трогало их мягкими жаркими лапами. Начищенный паркет, которым Маня очень гордилась, ползала со щетками и суконками, наводила блеск и сдувала пылинки, был теплым, а шелковые турецкие ковры, наоборот, приятно холодили босые ноги.

– Ты неплохо устроился, – сам себе сказал Алекс, оглядывая прадедушкины просторы, и передернул плечами от отвращения.

Иногда он очень не любил себя. Вот как сейчас.

Он был уверен: труп в подъезде появился потому, что именно он, Александр Шан-Гирей, сделал что-то неправильно, чего-то не понял и недоглядел.

Еще вчера чертов Анатоль был жив, здоров, поддат, задирист и даже в драку лез, а сегодня его нет, нет «и точка», как любит говорить Маня, и Алексу его… жалко.

Жалко и страшно, что однажды кто-нибудь посмеет обойтись так с ним самим: ударит по голове в чужом подъезде, и… все.

Все? Неужели все? Окончательно и бесповоротно?!

И больше не будет ничего: ни трудных раздумий, ни ненависти к себе, ни радости и ликования от редких удач! Не будет солнца, греющего паркет, глотка холодного кофе, который он задумчиво выпил из Маниной чашки, позабытой на кухонном столе, дурацких бесед, мучительных снов, невыполненных обязательств, женских рук, сведенных на его шее, опозданий на рейс, холодных телефонных разговоров – никогда он не умел разговаривать по телефону!..

«Неужели я настоящий и действительно смерть придет?»

Как это? И почему?

Кто решает, что все должно закончиться, и закончиться именно так, в чужом подъезде, в крови и грязи, подло, глупо? И почему он, Алекс, вчера ничего не понял, не почувствовал, не предотвратил, ведь все случилось у него под носом!.. Маня говорила, что у Алекса сумасшедшая интуиция – какая там интуиция, если он не почувствовал убийства!

Александр Шан-Гирей был человеком образованным, а потому не верил в потусторонние силы. Гороскопов никогда не читал, равно как и предсказаний гадалок и экстрасенсов на последних страницах глянцевых журналов, которые любила Маня, но точно знал, что с ним самим что-то не так.

Знал и боялся этого.

Иногда он видел и понимал то, чего уж точно не мог ни знать, ни понимать. И видел все не так, как остальные люди. Это его свойство Маня и называла интуицией – и ошибалась. Да и вообще это было никакое не свойство, а очень важная часть его самого, как зрение или слух. Он умел слышать не слова, которые ничего не выражали или лгали, а чувства, которые люди пытались прикрыть или описать этими самыми словами. Он понимал поступки людей, даже самые дикие и странные, так, как если бы он сам их совершал.

Полутора секунд ему хватало, чтобы увидеть картину в самых мельчайших подробностях – что будет дальше. Иногда ему делалось так страшно, что он не признавался себе, что знает, и старался переиначить, переиграть ее по-своему, но кто-то там, наверху, кто позволял ему видеть, был сильнее, и переиграть никогда не получалось!..

Как будто в насмешку, видеть можно, а управлять этим – нет, нельзя.

Бывшая жена считала его сумасшедшим и утверждала, что ему нужно лечиться. Да и в издательстве многие уверены, что знаменитый писатель Алекс Лорер – дурацкий псевдоним, прилепившийся к нему с первой книжки! – просто чокнутый, оттого и романы его так хороши.

Гении все чокнутые.

Алекс точно знал, что никакой он не гений, но в нормальности своей иногда всерьез сомневался.

Пожалуй, только Маню он воспринимал целиком и полностью, не деля на слова и поступки, и не знал, что с ней – с ними обоими! – будет дальше. Даже предположить не мог!.. Она не давала ему такой возможности, хотя вовсе не окружала себя ореолом таинственности и Иду Рубинштейн никогда не изображала.

Пожалуй, если б не Маня и ее неуемная и очень земная любовь к нему, ему пришлось бы худо. Он увяз бы в своей ненормальности, канул бы в нее, погиб – бездна всегда притягательна, и Алекс чувствовал ее огромность и смертельную прелесть очень близко, у самой границы сознания.

Иногда он осмеливался туда заглянуть лишь краем глаза, и тогда у него получались самые лучшие, блестящие тексты, но вернуться назад было трудно, с каждым разом все труднее, и один он бы не справился. Особенно худо становилось, когда все сбывалось. Он как будто заболевал, голова начинала гореть, и тогда он не мог собраться с духом, чтобы додумать самую пустячную мысль, доделать до конца самое простое дело. Маня вытаскивала его из всех завихрений, сумрачных состояний, осторожно уводила от края, и он приходил в себя, каждый раз заново начиная жизнь.

А вчера он ничего не почувствовал, несмотря на то что в двух шагах от него убивали человека. Может быть, убили не сразу, пришлось ударить несколько раз, а он все не умирал! Алекс точно знал, что его ударили по голове, а не задушили или пристрелили, как будто видел это собственными глазами.

Он не вышел вместе с Маней в подъезд, когда соседи подняли шум, потому что, как только Маня открыла дверь и на лестнице заголосили, он уже точно знал, кого убили и, главное, как.

Он не стал разговаривать с человеком, похожим на дерматиновую папку на «молнии», потому что всерьез боялся сказать лишнее, пришлось бы объяснять, откуда ему так много известно, а объяснять было нечего. Он не мог ничего объяснить.

Он не мог работать, потому что думал только об убийстве, об уродстве и беспощадности смерти, а Маня уехала и оставила его одного в этих мыслях, у самой границы сознания. А там, за границей, – бездна.

Алекс оперся обеими руками о книжный шкаф и лбом несколько раз легонько постучал в книги.

– Открылась бездна, – громко сказал он, – звезд полна. Звездам числа нет, бездне дна.

Поднял голову и стал смотреть в потолок. Высоко-высоко над ним висела молочная люстра на бронзовых цепях, с одного боку облизанная отраженным солнечным светом, и казалось, что второго бока у люстры нет.

Что-то подобное творилось у Алекса в голове – одна часть сознания на свету, а второй как будто вовсе нет.

…Зачем Анатоль Кулагин вернулся? Как попал в подъезд? Кто ему открыл?.. Кто вошел следом за ним и ударил его по голове? Случайный грабитель отпадает, у него ничего не взяли, это Алекс знал совершенно точно, как будто человек-папка сообщил ему об этом. Кто-то поджидал его у подъезда? И этот кто-то точно знал, что Анатоль вернется? Или он приехал вместе с ним? Кого Анатоль Кулагин мог привезти среди ночи в дом своей старинной подруги, из которого его выставили?

И – зачем? Наказать его, Алекса, за то, что он вышвырнул его? Непохоже. Непохоже.

Он мало знал Анатоля, но то, что тот был трусоват и физически робок, Алексу казалось совершенно ясным. В истерике, обильно политой алкоголем, Анатоль, пожалуй, мог расхрабриться, разойтись, замахать руками, но, как любой слабый человек, пугался и начинал жалеть себя, как только пьяный угар проходил. Гордым победителем он был только с женщинами, да и то не со всеми.

Случайно ли вышло так, что вчера в этой квартире собрались и Анатоль, и его жена, и ее странный друг Артем, оказавшийся Маниным давним знакомым?.. Почему эта смерть была так странно… обставлена?

Алекс еще походил по квартире, забрел в кабинет, где пахло Маней и на огромном ореховом столе, крытом вытертым зеленым сукном, валялись ее ручки, карандаши – иногда она зачем-то писала карандашами, – сигареты, словари страницами вниз и стояли штучки, которые она натаскала из дальних поездок. Фигурка белого медвежонка, вырезанная из моржовой кости, лондонский кеб с прорезью в крыше – копилка, – фарфоровый курский соловей и всякая чепуха. Алекс подцепил какой-то исписанный с обеих сторон листок, валявшийся сверху на крышке ноутбука, и прочитал из середины:

«Приемная дочь Мустафы Кемаля-Ататюрка была пилотом-истребителем. Матерь божья! Святые угодники!»

И – продолжение: «Алексу испечь пирог с малиной».

Он уронил листок на ковер и потер лицо, вяло удивившись, что так зарос.

…Был или не был Анатоль в Малаховке, на улице Коммунистического Интернационала, дом пятнадцать, куда они с Дэном вчера его отправили на такси, и если был, что там произошло? Кого он мог там встретить? Зачем же он все-таки вернулся? Кого видела подслеповатая Маня возле подъезда? Девицу Таис, которая весь вечер не знала, чем себя занять, капризничала, несла по обыкновению какую-то чушь, но была совершенно безмятежна? Даже узнав о том, что ее ненавистный муж почему-то гостит у Мани, в смятение не пришла и вообще не обратила на него никакого внимания! Пожалуй, занервничала она, только когда появился Артем!

Смерть этого самого мужа, пожалуй, может быть выгодна только ей. Он собирался ее бросить, и бросил бы – в прямом смысле слова. Выбросил на улицу в ее негнущейся тужурке и цыганской юбке, напяленной поверх джинсов, пожалуй, даже денег на билет в Одессу не дал бы, пусть добирается как знает! Анатоля она решительно не интересовала.

– Тогда кто? – сам у себя спросил Алекс. – Кто его интересовал?..

Он был совершенно уверен, словно Анатоль в задушевном разговоре поведал ему об этом, что такие мужчины никогда не бросают жен «просто так», а непременно «со смыслом». Кулагин должен был бросить эту, чтобы обрести какую-то другую, новую любовь, которая, конечно же, и окажется единственной и вечной.

Алекс ничего не понимал в такого рода любовях!.. Он вообще в любви понимал… не очень.

Значит, должна быть «единственная и вечная», и жена наверняка об этом знала. А если знала, значит…

Александр Шан-Гирей, который, как рассказывали в издательстве «Алфавит», однажды перепутал кабинет генеральной директрисы с кабинетом завхоза, расположился там и стал толковать ему про политэкономию и футурологию, когда было нужно, действовал решительно и быстро.

Он позвонил водителю, которого приставила к нему заботливейшая Анна Иосифовна – Алекс, душа моя, вызывайте его всякий раз, как только потребуется, вам должно быть удобно, издательство для того и работает, чтобы авторам было удобно, особенно лучшим! – разыскал джинсы без дырок, свежую майку и темные очки, запер дверь и сбежал по лестнице вниз.

Очерченный мелом на плиточном полу силуэт человека был почти затерт, и обрывок заградительной полосатой ленты болтался, привязанный к чугунным завитушкам перил. Кровь убрана, хотя Алекс точно знал, что она была.

Он остановился и посмотрел.

Кулагин вошел в подъезд и пошел почему-то не к лифту, а к лестнице, меловые очертания головы почти касались ступенек. Алекс оглянулся на дверь. Анатоль прошел довольно много, не один шаг и не два, старинные парадные, как эта, широки и просторны. Лифт в другой стороне, за лестницей, и все-таки Кулагин почему-то туда не пошел. Был пьян? Плохо соображал?..

Алекс закрыл глаза.

Или кто-то подталкивал его в спину, и он покорно шел туда, куда его подталкивали?..

Наверху сильно грохнуло, лифт вздрогнул, загудел и пошел, и Алекс выскочил на улицу. Было так жарко, как будто он прямо из подъезда ввалился в хорошо протопленную парную. Солнце ударило по глазам, он нацепил очки и пристроился на раскаленную лавочку.

Очки, Манин подарок, были из дорогих. В прошлом году он где-то потерял их, и с Маней почти вышла из-за них ссора. Она расстроилась из-за очков, долго искала по всему дому, пеняла, что он «не смотрит за своими вещами», да так и не нашла их.

Интересно, откуда они взялись сегодня? Он просто вытащил очки откуда-то и сейчас даже не мог вспомнить, откуда именно.

– Але, – сказал очень близко задыхающийся голос. – Але, вы спите?.. Или как?..

Алекс медленно открыл глаза.

Девица Таис Ланко, о которой он только что думал, стояла, нагнувшись над ним, и, кажется, собиралась взять его за плечо и встряхнуть.

Он выпрямился и отодвинулся, довольно резко. Чужих прикосновений Алекс не выносил.

– Здравствуйте.

– Здрасти, – выпалила Таис. – Я вчера забыла у вас телефон, а он мне нужен. Вы можете его отдать?..

Алекс молча рассматривал ее.

Она была все в той же негнущейся тужурке, и бандана повязана туго-туго. Узкий бледный носик блестит от пота, и вид у нее болезненный.

– Вы что, – неторопливо поинтересовался Алекс, – бежали бегом от самой Малаховки?

Таис перевела дыхание, облизнула сухие губы и заявила, что ниоткуда она не бежала и ни в какой Малаховке не была, а только ей нужен телефон, который она вчера у них забыла.

Он рассматривал ее, она переминалась с ноги на ногу, всем своим видом выражая нетерпение.

Что-то с ней было не так, и Алекс никак не мог понять, что именно. Впрочем, он в точности не знал, как должна вести себя женщина, у которой только что убили мужа.

Они вошли в подъезд. На меловой силуэт Таис не обратила никакого внимания, двинулась прямо к лестнице, но Алекс остановил ее, сказав, что на лифте подниматься удобнее.

На втором этаже лифт остановился, и в него вплыли Софья Захаровна и Гарольд. Соседка охватила моментальным взором мизансцену – Алекс со скучающим видом и девица в темных круглых очочках, – сложила губы специальным образом и сухо сообщила, что ей нужно вниз, но она «прокатится».

Алекс поклонился.

Софья Захаровна поспешно достала из шелкового ридикюля с вышитой китайской розой носовой платок и спрятала в него нос – в тесной клетке и впрямь одуряюще воняло потом и какой-то цветочной парфюмерией, одним словом, зверинцем.

Почему, в самом деле, Таис в негнущейся тужурке из блестящей клеенки в такую жару?..

Покуда он отпирал многочисленные замки на двери, лифт все не уезжал. Открыл, Таис прошмыгнула внутрь, а Софья Захаровна никак не могла как следует захлопнуть дверь, чтоб поехать, и Алекс в конце концов предложил ей свою помощь. Он взялся за холодную металлическую ручку, заставил соседку податься в самую глубину кабинки, резко потянул и так бабахнул старинной дверью, что глухой Гарольд внутри от неожиданности гавкнул – первый раз за много лет.

Зато лифт наконец поехал.

Алекс вошел в квартиру, где пахло кофе и Маней, и постоял, прислушиваясь.

– Анастасия! – Он никогда не называл девчонку Таис. – Вы где?

Никто не ответил, и он пошел по коридору, окунаясь в солнце, падавшее неровными горячими прямоугольниками из открытых комнатных дверей, потом в книжную прохладную тень, а потом опять в солнце.

Таис выскочила ему навстречу из кухни так стремительно, что почти сбила с ног. Он поддержал ее под локоть.

– Вы точно не помните, где именно могли оставить телефон?

– Где угодно, – быстро сказала Таис. – Я же у вас тут ночевала!..

– На кухне?

– Да нет же! Но я у вас ночевала! – Она как будто старалась в чем-то его убедить. – И вообще, где Маня? Мы пытались ей дозвониться все утро, а она трубку не берет.

– Вы ночевали в гостевой комнате, – задумчиво сказал Алекс. – Показать вам, где она? Или вы помните?..

Все же выпито вчера было немало.

– Я помню!

И Таис устремилась в кабинет.

Пока она в растерянности оглядывала Манин стол, заваленный бумагами, Алекс стоял в дверях и наблюдал.

– Может быть, имеет смысл на ваш мобильный позвонить? Мы бы тогда быстрее его нашли!

– Он не работает, – огрызнулась Таис. – Вы что, думаете, я бы сама не догадалась?! Он еще вчера выключился.

Она заглянула за диван, на котором вчера лежала и играла на том самом телефоне, попыталась поднять подушки, но из этого ничего не вышло – обтянутые кожей, они весили, должно быть, тонну. Алекс ей не помогал, просто стоял и наблюдал.

Из кабинета девчонка переместилась в столовую, но там тоже никакого телефона не оказалось, а потом в гостевую. Небольшая комнатка, вероятно бывшая когда-то детской, оказалась в идеальном порядке – постель застелена, шторы раздвинуты и прихвачены шелковыми бантами, на трюмо глиняный кувшин с ромашками.

Маня очень любила ромашки и еще какие-то летние цветы, Алекс все время забывал, какие именно.

– Здесь ничего нет, – сама себе сообщила Таис. – Все убрано.

– Может, имеет смысл посмотреть под кроватью? Или в ванной?

Она нервничала с каждой минутой все сильнее, и узкий бледный носик блестел лихорадочно. Она заглянула под кровать и за шторы, все без толку, конечно. Утром Маня, проводив гостью, прибиралась в этой комнате и непременно нашла бы телефон.

– Мне нужно его найти, понимаете, – сказала Таис с отчаянием, когда они вышли в коридор, и оглянулась по сторонам, как будто телефон мог выйти из какой-нибудь двери. – Очень нужно.

– Вполне возможно, вы забыли его где-то еще.

– Я нигде больше не была!

– А приятелю не отдавали?

– Какому приятелю? Ах, Артему!.. Нет, зачем ему…

Она еще постояла в совершенной растерянности, а потом заявила, что должна ехать.

Покуда она обувалась, Алекс принял решение.

– Я вас подвезу, – сказал он. – Вы без машины?

– Послушайте, где Маня, а?.. Я-то думала, она дома! Она бы мне помогла. Я была уверена, что она дома…

Девчонка выпрямилась, засовывая ногу в какое-то немыслимое сооружение, состоявшее из ремней и гигантской тяжелой подошвы, покачнулась и схватилась за вешалку.

С верхнего яруса, предназначенного, должно быть, для шляп, поехала какая-то коробка, и Алекс в последний момент ее подхватил. И заглянул внутрь.

– Как это я забыл, – произнес он задумчиво. – Я же вчера привез малину.

– Небось прокисла вся, – равнодушно заметила Таис и потопала ногой. – Надо в холодильник убрать.

Алекс еще раз заглянул в коробку, подумал и отнес в холодильник.

…Все это странно. Очень странно. Или я на самом деле схожу с ума?..

Возле подъезда Таис заявила, что подвозить ее никуда не нужно, ей здесь близко, и побрела по переулку в противоположную от бульвара сторону.

Не только от бульвара, но и от метро.

Алекс долго смотрел ей вслед. Длинная цыганская юбка развевалась вокруг худых щиколоток, и казалось, что они вот-вот подломятся от пудовой тяжести странной обувки.

Когда подъехала машина, щеголеватая и ухоженная, как все в хозяйстве Анны Иосифовны, Алекс сидел на лавочке, вытянув ноги и свесив набок голову. Водитель решил, что он спит.

А что с него возьмешь?.. Чокнутый же!..

Вчера

…Конечно, все стало ясно в ту минуту, когда Береговой кое-как затолкал в машину здоровенную мокрую собаку, а Митрофанова, слава богу, сухая, уселась сама.

Никто не посмел ослушаться Анну Иосифовну, и собаку помыли во дворе из шланга. Для этого из хозяйственной службы были присланы двое рабочих, и водитель Коля стоял наготове, вооруженный разнообразными банками и бутылками с собачьими шампунями, привезенными из ветеринарной аптеки. Все издательство вновь сбежалось во двор, и все давали советы.

Береговой сначала изнывал от неловкости, а потом стал злиться всерьез. Подумаешь, какое дело затеялось! Он всего-то собирался отвезти собаку к себе домой, а не устраивать показательных выступлений при всем честном народе. Да еще директриса вмешалась с ее навязчивой, чрезмерной, избыточной помощью – вон людей прислала, дворника подключила, хорошо хоть не распорядилась вынести из буфета столы и скатерти и организовать пикник с чаями, кофеями и плюшками, раз уж сотрудники все равно не работают, а участвуют в спасении животного.

В конце концов, это личная собака Берегового, его докука и добровольная обязанность, и остальные тут ни при чем!..

И Митрофанова его раздражала. Она распоряжалась, очень категоричным голосом давала указания, посылала кого-то за бумажными полотенцами и тряпками и окончательно все испортила.

Когда она бросилась ему на шею и сказала, что поедет с ним и собакой, все, что было раньше – так давно и совсем недавно, – вдруг вернулось и стало возможным, несмотря на всю невозможность.

Он ведь на самом деле верил какое-то время, что у них все может получиться.

Ни с кем никогда не получалось, а с ней может, несмотря на то что она совсем ему не подходит, ну, никак не подходит!.. Она начальник и однажды даже уволила его, исключительно из самодурства уволила! А потом спасла из тюрьмы и ездила к его маме, и утешала ее, и ему показалось, что она, Митрофанова, самая обыкновенная, добрая, милая.

Нет, не так. Как раз необыкновенная – добрая, милая.

Какая там милая!.. Громким голосом отдает четкие ефрейторские указания, и в его сторону даже не смотрит, и руководит, и гневается, если ей кажется, что ее указания исполняются не слишком четко.

А он, Владимир Береговой, просто придумал некую романтическую ерунду. В очередной раз.

Мама то и дело говорила, что он придумывает людей, каких на свете не существует!.. Придумывает, влюбляется, а потом страдает, что они вовсе не такие!

Как они могут быть такими, говорила мама, если их и в природе не существует. Ты все придумал!

Береговой был уверен, что, пораспоряжавшись вволю помывкой собаки, Митрофанова уйдет в издательство и засядет там в своем кабинете, и, конечно же, никуда с ним не поедет, и – ошибся.

Как только он затолкал собаку в машину, изнывая от желания скорее уехать с глаз долой и никого не видеть по крайней мере до завтра, очень деловая и очень румяная Митрофанова уселась на переднее сиденье и решительно захлопнула за собой дверь.

Береговой насупился, пошевелил губами, как будто хотел что-то сказать, но не стал. Завел машину, и они медленно выехали с издательского двора.

Шлагбаум опустился за ними.

Собака тяжело дышала на заднем сиденье. В салоне невыносимо воняло псиной и лекарствами от собачьих бинтов.

Береговой молчал, и Митрофанова молчала тоже.

Береговой молчал и злился. Митрофанова молчала и трусила.

Он решил, что не заговорит ни за что, так и промолчит до своего Северного Бутова, то есть еще часа полтора примерно, и сказал:

– Что за канитель вы развели с Анной Иосифовной, Кать?! Полдня угробили на то, чтоб собаку помыть! Я бы ее дома прекрасно вымыл!

– Ты меня прости, – быстро сказала Митрофанова, и это было совсем не то, что он ожидал услышать.

Вот все что угодно, только не «ты меня прости»!

У него даже машина вильнула, и ему посигналили.

– Это я виновата на самом деле, – продолжала Митрофанова покаянным голосом. – Ну, ты же знаешь Анну! Ей до всего есть дело! Я в кабинет заскочила юбку переодеть, а тут она звонит, конечно! Куда мне было деваться?! Трубку не брать?! А как не брать, я же на работе! А она, как только услышала про собаку, сразу стала указания давать. Не могу же я ей сказать, что нам ничего не нужно!

– Не нужно, – повторил Береговой.

– Зато она нас до завтра отпустила, – добавила Митрофанова хвастливо. – Совершенно официально. Конечно, велела вечером доложить, но ладно уж, позвоним…

– Позвоним, – повторил Береговой, как дурак.

И они быстро посмотрели друг на друга и разом отвели глаза. Она – от смущения, она и тараторила от смущения! Он – потому что ему надо было вести машину.

Вот тут все и стало ясно.

Они едут к нему. Везут собаку. Их отпустили до завтра – совершенно официально. И они вечером должны будут позвонить с докладом.

Береговому стало холодно.

Значит, он все правильно понял. Нет, вернее, он ничего не понял!..

Опять есть «мы», опять есть что-то между нами, касающееся только нас двоих, и это… живо?.. Никуда не делось с той поры, когда роман почти случился у них, только Митрофанова не захотела никакого романа!

Она не захотела его, Владимира Берегового, и он очень логично и четко – как математик – объяснил себе, почему именно его нельзя хотеть.

И после этих логичных и четких математических объяснений все живое, что связывало их, умерло. Ей-богу, с сотрудницей Жанной из отдела он был более связан, чем с Екатериной Митрофановой!.. С Жанной можно хоть поговорить о ерунде, послать в буфет за булкой, усадить печатать отчет! С Митрофановой они лишь здоровались в коридорах – как чужие, с тревогой понимая, что никакие они не чужие!

Несмотря на то, что все умерло!..

…А сейчас она едет к нему домой и говорит, что «их отпустили до завтра»! Как это понимать? Именно так, как сказано – она останется с ним до завтра?! Или еще как-то?

В то время как на Берегового напали робость и непонимание, на Митрофанову напали гордость и страх.

Неизвестно, кто сильнее напал.

Гордость: «Получается, ты ему навязываешься, дорогая Екатерина Петровна. Да, да, именно так и получается, что ты отворачиваешься и бровями поводишь?! Ты уж имей мужество в глаза правде посмотреть! Он тебя не звал, предложений никаких не делал, намеков не намекал. Ты сама его вызвала к собаке – это раз. Ты кричала: «Володя, спаси!» – это два. Ты кинулась прилюдно к нему на шею – это три. Мало того! Ты же сама ему и объявила, что с ним поедешь! Он небось не знает теперь, как от тебя отделаться и куда тебя девать-то! У него дома, может, та, в кого он был тогда влюблен, и не делай вид, что ты не помнишь, как ее зовут! Олечкой зовут, из отдела русской прозы она была, покуда ее не уволили. И, вполне возможно, она у него дома на диване лежит, а тут ты являешься! Красиво будет, дорогая Екатерина Петровна? Хорошо? Приятно?»

Страх: «Катька, ты сто лет ни с кем не спала после Вадима! Помнишь, какая ты была тогда – как лягушка, которую переехал асфальтоукладчик! Ты же так попалась! Аборт сделала – он не хотел ребенка, и ты согласилась! Ты зареклась больше никогда и ничего такого! Забыла?! Куда тебя несет? Туда же? Опять хочешь, чтоб с тебя сдирали кожу, да не всю сразу, а медленно, полосками, чтоб побольнее? Чтоб внутри закровоточило, задергалось болью, в узел завязалось! Там же только сверху все мертвое, обугленное, а ковырнуть немного – внутри ничего не зажило! Ты же защищаться не умеешь, бежать тебе надо, бежать, а не ехать к нему! А если это то, о чем ты думаешь?! Ты что, позволишь ему себя трогать? Раздевать? Смотреть? Ты толстая, страшная и знаешь об этом! Лак на ногах давно облупился, и фитнес ты еще когда-а-а-а забросила! Живот висит, и на эпиляцию ты только на следующей неделе собиралась. Даже если одноразово, не всерьез, все равно страшно – ты не годишься для романтического свидания! Нет, ты только представь себе: в чужой квартире, среди чужих вещей, среди запахов чужих! Остановись! Остановись немедленно! Сейчас же скажи ему, чтоб у метро тебя высадил, и домой, домой! Звони Поливановой, расскажи ей обо всем. Разговоры с Поливановой – это можно, это как раз не опасно».

Робость и непонимание, в нескольких сантиметрах от нее терзавшие Берегового, тоже старались изо всех сил.

Робость: «С чего ты взял, что она едет с тобой не потому, что ей просто собаку жалко?! Ты не косись, не косись на нее, ты давай на дорогу смотри!.. Ты чего решил – сейчас она в твоем записанном вонючем лифте прибудет в квартиру и сразу тебе отдастся, что ли?! Из дружеских чувств, что ли?!. Ты сколько раз пробовал за ней… как бы это сказать-то по-человечески? Ну, ухаживать, что ли! И что из этого вышло? Ничего не вышло, правильно! В гробу она тебя видала с твоими ухаживаниями! Вы всерьез поцеловались один раз в жизни, когда тебя, помнишь, из кутузки выпустили? Так это она не тебя целовала, это она радость свою целовала, что все так хорошо и благополучно завершилось! И вообще, вот давай рассудим: она кто? Начальник твой она! Величина в издательстве. Второй человек после генеральной директрисы! И ты можешь сколько угодно глаза пялить на ее бедра, на чулки кружевные, как сегодня пялил, когда она упала и юбку порвала, на ее груди, когда она к тебе на шею кидалась, – и что с того? Она красавица, умница, а попа у нее, как у голливудской актрисы, черт, забыл, как ее! Ну, самая красивая в мире попа и застрахована на сколько-то там миллионов долларов, ты в Инете читал, веселился! На кой пес ты ей сдался?! Вот пес, может, и сдался, а ты-то уж точно нет!»

Непонимание: «Зачем она поехала? Жалеет тебя? Так понимает свой долг? Ну, уж точно не затем, чтобы переспать с тобой! Она могла бы это сделать уже сто раз, и нечего потеть от одной мысли об этом! Могла бы, могла, но ведь не переспала! И даже ловко и незаметно соорудила между вами стену, и каждый раз, когда ты разлетался к ней, неизменно лбом ударялся в эту стену и потом насилу сообразил, что она просто тебя не хочет! И никогда не хотела! Тогда зачем она едет? Зачем говорит «мы»? Зачем говорит про завтра? Что она имеет в виду?! Ты ничего не понял! Когда она поцеловалась с тобой в тот, единственный раз, тебе показалось, что нет ничего проще и понятней, ведь, когда женщина так целуется, значит, она хочет. И ты ошибся. А сейчас? Чего она хочет сейчас?»

– Володь, – сказал митрофановский страх стиснутым голосом Митрофановой, – наверное, собаке нужно еды купить. Какой-нибудь специальной. Ты можешь меня высадить, я съезжу в магазин и куплю! А потом тебе…

– У нас собачьей еды целый багажник, – возразило непонимание Берегового. – В каких-то мешках. Коля привез вместе с шампунями. И еще коробка с лекарствами. Так что ездить никуда не нужно.

Митрофанова насупилась и отвернулась, как будто он ее обидел. Вот как ее поймешь, а?!.

Возле высоченного, как Великая Китайская стена, поставленная вертикально, дома, по двум асфальтовым дорожкам гуляли мамаши с колясками. Больше гулять было негде – кругом разрытый, вывороченный песок, глина, арматура, остатки строительных лесов и алюминиевых заборов. Мамаши с колясками сначала доходили до конца одной дорожки, упиравшейся в проезжую часть, а потом переезжали на другую, упиравшуюся в подъезд.

Кругом грохотала стройка, рядом ударными темпами возводилась еще одна Китайская стена, точная копия первой.

Собака, которую после всех сегодняшних переживаний и обезболивающих наконец-то сморило, из машины ни в какую не шла.

– Постой, постой, Кать, дай я попробую ее вынести!

– Как ее нести, она же такая здоровая!

– Ничего, как-нибудь.

– Володь, так не получится!..

– Не мешай мне!..

Он отодвинул переднее сиденье, влез в салон и стал там, внутри, поднимать собаку на руки.

Она перепугалась и забилась. Машина заходила ходуном.

– Ну что ты такая дура, – говорил Береговой внутри машины. Хвост то и дело попадал ему по лицу. – Ты или сама выходи, или дай я тебя вытащу!

Мамаши с колясками проходили мимо и останавливались неподалеку, смотрели, что будет дальше.

– Володя, ничего не получится, говорю же!

– Отстань от меня!

Он был уже весь красный, сердитый, потный. Ему очень мешал хвост и присутствие Митрофановой.

И тут она сообразила: обежала машину и распахнула дверь с другой стороны. Собака моментально выскочила, и Митрофанова схватила ее за ошейник, надетый еще во дворе издательства.

Береговой с силой выдохнул и вылез из салона.

– Ты ее там держишь, Кать?

– Да, да.

– Не было печали, – громко высказалась одна из мамаш и качнула коляску. – Чудовище привезли! Да она нам весь двор загадит!

Очевидно, имелось в виду развороченное бульдозерами поле с арматурой и строительным мусором.

– Да они вообще людей жрут, – поддержала вторая. – Вчера по НТВ показывали. Там такая же ребенка насмерть загрызла!

Береговой проворно вытащил из багажника поводок, купленный водителем Колей, и мешки с собачьей едой.

Возмущенных колясок прибавилось.

Береговой пристегнул поводок, сунул его Митрофановой и вытер лоб.

Пробежал какой-то мальчишка, волоча за собой велосипед. Кататься по дорожкам ему не разрешали мамаши с колясками, и он его просто так за собой таскал. А то совсем глупая жизнь получается – велосипед есть, а кататься на нем негде!

– Ух ты! – восхитился мальчишка. – Какая красивая! А как ее зовут? А какая у нее порода?

– Сами пока не знаем, – призналась Митрофанова, обрадованная поддержкой.

– Не знаете?! – Мальчишка округлил глаза. – Да ладно! Я таких видел. На параде!

– Кать, пошли.

– На каком параде?

– Ну, на параде! Я забыл, как называется. По телику показывали. Там все на дудках играют в зеленых шляпах. И у всех такие собаки. На леших похожие!

Митрофанова посмотрела.

Собака действительно была похожа больше на лешего, чем на пса!

– А чего у нее бинты? Аппендицит, да? Мне в прошлом году вырезали, и я теперь яблоки с косточками могу есть! Я их и раньше с косточками ел, а теперь мне законно можно! Только я еще и палки от них ем, а папа говорит, что я же не коза! Ирландский волкодав, вот как ваш пес называется! Я точно вспомнил! Вы что? Не знали, какую собаку купили?

– Рома, отойди от нее?! – закричали с другой дорожки. – Отойди немедленно! Женщина, почему у вас собака без намордника?!

– Вы не волнуйтесь! – очень громко и бодро сказал Береговой. – В следующий раз будет намордник!

– Не в следующий раз, а немедленно, или я в полицию звоню!

Митрофанова, большой начальник и вообще всем известная стерва и сука, до сих пор смиренно молчавшая и пытавшаяся как-то спрятать за спиной понурое чудовище, угрожавшее жизни женщин и детей, вдруг заявила так, чтоб все слышали:

– Я тоже немедленно звоню в соцзащиту! – И даже сделала движение, как будто собиралась достать из кармана серого жакета телефон. – Почему дети находятся вблизи строительной площадки без специальных респираторов?! Тут кругом взвесь асбеста и цемента! Это губительно для детского здоровья. А взрослым, – тут она повернулась к мамашам, – необходимы каски! Это элементарные требования техники безопасности! Где ваши каски?!

Мамаши не сразу нашлись, что ответить, а некоторые, не слишком сильные духом, повернули коляски и покатили на соседнюю дорожку, подальше от греха и от касок – уж больно начальственный тон был у Митрофановой.

– Пошли, Кать. Хватит уже.

Волоча лешего на ошейнике – он был настолько слаб, что его покачивало ветром из стороны в сторону, – Митрофанова промаршировала мимо оставшихся колясок к подъезду.

– Фу ты, черт, – пробормотал Береговой себе под нос. – Намордник действительно придется купить!

– Ну, конечно. Подумаешь, намордник!

В обычный лифт они не вошли, пришлось ждать грузового, который долго не приходил, где-то наверху что-то разгружали, грохотали на весь подъезд.

– У вас кругом ремонт, да, Володь?

Он покосился на нее. Вернее, его непонимание покосилось.

Непонимание: «Она просто так спрашивает или выражает неудовольствие, что он живет в столь неустроенном месте?.. Она сама живет в тихом центре, небось в тех местах и не бывает подобного никогда! Ты должен дать ей понять, что очень благодарен за поддержку и ничего от нее не ждешь. Понял?»

– Как ты ловко, про каски-то!..

– В таких случаях лучшая защита – нападение. Меня Анна Иосифовна когда-то этому научила. Если люди говорят или делают глупости, да еще при том агрессивны, лучше всего на них действует начальственный тон. Они сразу сдаются.

– Тебе виднее, – отозвалась робость Берегового.

Робость: «Конечно, начальственный тон! Она и есть начальник! Не имеет значения, что она сейчас ждет с тобой грузового лифта. Ничего тебе не светит – в смысле попы и кружевных чулок, которые ты видел сегодня в прорехе порванной юбки! Остынь».

В квартире гулял сквозняк и висела пыль от стройки, грохотавшей под стеной дома. Он вообще-то старался окна пореже открывать, но, когда такая жара, в этом бетонном мешке свариться можно, вот и приходится выбирать: или пыль столбом, или температура экваториальная, Африка в новостройке.

– Ну, проходи, – сказал Береговой своей собаке. – Мы с тобой теперь здесь будем жить. Не дворец, но лучше, чем на улице.

Это было сказано специально для Митрофановой.

Она скинула туфли и, волоча упиравшегося лешего, прошла в комнату.

Она была здесь один-единственный раз, когда Мане Поливановой и Алексу Шан-Гирею зачем-то срочно понадобился Береговой, они поехали и ее с собой потащили, и с той поры здесь почти ничего не изменилось.

Пусто, голо, неуютно.

Добавились книжные полки, занимавшие всю стену, – толстые темные доски на алюминиевых стойках. Книг на них пока маловато, а те, что есть, Митрофанова специально посмотрела, в основном по математике и программированию. Еще Борис Акунин, очень много, и Маня Поливанова – одна книженция.

Береговой сразу куда-то делся – робость и непонимание уволокли его на кухню и заставили там грохотать посудой, изображая бурную деятельность.

Митрофанова вспомнила и отцепила лешего от поводка.

– Давай осматривайся! Иди, иди, не бойся.

Но он все равно боялся, конечно. Он не имел права никуда заходить и знал это совершенно точно. Из магазинов и кафешек, куда неудержимо тянул голод, его всегда прогоняли. Из подвалов тем более. Иногда можно было забиться в угол остановки, где не так сильно дул ветер, свернуться и полежать, согревая собой ледяной асфальт. Летом еще удавалось поспать в парке, в наспех сколоченных для каких-то праздников, да так и брошенных теремках, но из теремков дворники гоняли. Если попадешься, прибить могут совсем, до смерти. Можно было забежать в гаражи или на автомойку, оттуда меньше гоняли, может, потому что рабочие были такими же бездомными, как и он сам. В гаражах даже кидали еду – недоеденный бутерброд, или кусок засохшего сыра, или даже сосиску, жесткую, резиновую, упоительно пахнувшую сосиску!.. А на мойке он мог попить из шланга, ему давали. А это такое удовольствие для собаки – пить из шланга! Вода чистая, прохладная, и нет в ней никакого песка, и окурков, и липких бумажек, не то что в луже! Пьешь, пьешь, такая радость! И носу приятно. Нос чистый делается, не заскорузлый, дышится потом легко!.. По морде течет на лапы, щекотно, весело! Но это редко бывало. А так заходить нельзя. Сразу прогонят, хорошо, если не ударят.

– Вот смотри, – говорила псу Митрофанова, – это Володина квартира. И твоя теперь тоже. Он здесь живет. Видишь стол? Он за ним работает. Ты у него со стола ничего не бери, он сердиться будет. Видишь, какой у него стол?

Стол у Берегового действительно был знатный – гигантских размеров, странной формы, со множеством выступов, углублений и ящиков – не стол, а поэма!.. И монитор, огромный, сверкающий, с серебристым надкушенным яблочком, в него хотелось нырнуть, как в омут. Ни на столе, ни на мониторе ни пылинки, и все завалено справочниками, бумагами, дисками, флэш-картами и еще какой-то непонятной и таинственной ерундой.

Митрофановой очень нравился его стол.

Еще ей нравились нештукатуренные кирпичные стены, покрашенные светлой краской. Эти кирпичные стены очень подходили Береговому, и его столу, и пустым книжным полкам с алюминиевыми стойками!..

Пес вздохнул и лег, где стоял, прямо посередине комнаты.

– Да ладно тебе, – сказала ему Митрофанова. – Ты бы хоть вокруг обошел.

Пес посмотрел на нее.

…Вы что, смеетесь надо мной? Мне же нельзя! Я пока не понимаю ничего, но точно знаю, что нельзя! Меня же отсюда сейчас прогонят, да? Лучше я просто полежу тихонечко, тогда и прогонят легко, бить не станут, если тихонечко лежать-то! И хребет опять заныл. Так хорошо было, что я и забыл про него, а он, оказывается, никуда не делся. Болит вон опять.

– Володя, как ты его назовешь?

– Не знаю, – удивился Береговой, появляясь из кухни. – Я не думал. Как-то надо назвать, это верно.

Он присел перед псом на корточки и погладил сначала морду, а потом между ушей. Пес внимательно следил за его рукой.

Митрофанова тоже присела.

– А он мальчик или девочка?

Тут Володя засмеялся.

– Он мальчик. Это легко определить, если зайти к нему в тыл. Ты будешь кофе?

– А у тебя есть?

– Вот что у меня всегда есть, так это кофе! – И он поднялся, как будто чем-то недовольный.

Митрофановский страх сказал: «Ему неловко, ты видишь? Он не знает, что с тобой делать дальше. Если уж тебе так приспичило, выпей ты этот кофе и уезжай немедленно!»

Она еще погладила пса, который шумно вздохнул и осторожно пристроил голову на лапы, обошла его и посмотрела в окно.

До самого горизонта простирались поля, поля, какой-то обглоданный лесок, немного в стороне покосившиеся домики, должно быть, остатки деревни, которую вот-вот проглотит прожорливое смрадное чудище – Москва.

– Володя! – позвала она довольно громко. Вернее, это ее гордость позвала. – Ты вызовешь мне такси?.. Моя машина в издательстве осталась!

Береговой вывалился из кухни. В руках у него были кофейная турка и полотенце.

– Ты что? Уезжаешь?

– Ну да, – отозвалась гордость очень уверенным голосом. – Кофе выпью и поеду. Ты без меня справишься прекрасно. Собака смирная. Только ей, по-моему, нужно место сразу определить. Так, чтобы она знала, что это ее место. Мне кажется, лучше рядом с твоим столом. Ты же за ним много времени проводишь…

– Кать, ты уезжаешь?

– Анне Иосифовне я позвоню, – продолжала неумолимая гордость, – все расскажу. А такси, наверное, уже можно вызвать. Оно будет сюда долго ехать!

– Хорошо, – согласилось непонимание, ставшее окончательным и бесповоротным. – Сейчас вызову. Но кофе-то ты попьешь?

– Да, да, – быстро сказала Митрофанова, ненавидя его, и кофе, и собаку, из-за которой вышла вся эта канитель. – Мне бы только руки помыть. Я пса гладила.

Береговой подбородком показал на синюю дверь и ушел на кухню, а она в ванной некоторое время рассматривала себя в зеркале и слушала гордость, которая говорила: «Видишь, как хорошо, что ты успела раньше! Всегда так делай! А то полезла бы к нему с объятиями, вот была бы история! Ничего у тебя с ним не выйдет, и вообще пора перестать думать о всяких там кавалерах! Тебе за тридцать, и ты все про себя знаешь! Ничего и никогда у тебя не получится, зато у тебя есть я, гордость! И я не допущу!..»

Митрофанова отвернулась от зеркала, шмыгнула носом и сглотнула слезы.

Канитель сейчас закончится. Она выпьет кофе и уедет, и больше ничего не будет. А она надеялась. Гордость не позволяла надеяться, но она все же надеялась! Останутся разговоры в коридоре: «Володь, привет, как поживает твоя собака?» – «Спасибо, прекрасно. Передает тебе привет».

Ну, вот и все.

Рукавом жакета Митрофанова утерла глаза и открыла дверь. И с порога оглядела ванную – вряд ли ей еще когда-нибудь придется в нее заглянуть.

Видно было, что это мужская ванная, – какие-то штуки для бритья, флакон одеколона в потеках высохших брызг, Береговой, наверное, брызгался сильно, когда умывался. Зубная щетка одна, значит, никакая Оля тут не ночует. Душевая кабина синего стекла, полотенце на ручке двери.

Она сто лет не была в… мужском мире и забыла, какой он. Вот такой – синий, забрызганный водой, с полотенцем на ручке, старательно и не очень умело прибранный и помытый. Береговой, должно быть, ухаживал за своим миром и любил его!

Катя закрыла дверь, странным, кособоким движением потерла одну о другую ладони и вошла на кухню.

Стоя спиной, Береговой смотрел в плиту.

Она взглянула. На плите ничего не было.

– А кофе? – громко спросила гордость. – Готов?

– А?.. Да. Готов.

Должно быть, если бы его робость победила непонимание, он бы ни о чем не спросил. Но в спарринге победу одержало именно непонимание, робость была нокаутирована.

– Кать, – позвал Береговой и повернулся к ней: – Ты мне хоть что-нибудь можешь объяснить?!

«Не смей ничего объяснять! – крикнула гордость. – Кто он такой, чтобы с ним объясняться?!»

– Что тебе объяснить?

– Сейчас, подожди. – Он обошел ее, вышел в комнату и тут же вернулся. – Ты поехала со мной только из-за собаки?

Митрофановские плечи, на которых ему так часто мерещились ефрейторские лычки, стали как-то сами собой подниматься вверх, и гордость все суфлировала: «Да, да! Зачем же еще?!»

– Володя, я не знаю, чего ты от меня хочешь. – «Правильно, правильно», – приговаривала гордость. – Но тебе была нужна моя помощь, и я…

– Так, стоп, – велел Береговой и опять вышел и вернулся.

Вернувшись, он крепко взял ее повыше локтей, она скосила глаза – большие, загорелые мужские руки с сильно надувшимися жилами. Гордость приказала руки сбросить и отстраниться, но Митрофанова почему-то вместо этого положила ладонь ему на грудь.

Почти на сердце.

А может, и прямо на него, потому что оно бухало в ее ладонь.

– Кать, почему у нас ничего не получается?

– В каком… смысле?

– В прямом. Почему у нас ничего не получается, как… у мужчины и женщины?

Это был глупый вопрос, глупее не придумаешь, но это был очень важный вопрос, и они оба перестали обращать внимание на всех четверых своих сторожей – гордость, страх, робость и непонимание.

– Я не знаю, – произнесла Митрофанова осторожно. – А разве у нас… должно получиться?..

– Да ведь почти получилось! Помнишь, когда ты меня из кутузки вызволила и я за тобой приехал! Какая-то стоянка была или что там?

– Площадка перед фитнес-клубом, – пояснила Митрофанова.

Сердце, бухавшее у нее в ладони, заставляло ее вздрагивать в такт.

Она и вздрагивала в такт.

– И с тех пор ничего не получается! Ты как будто от меня бегаешь! Я делаю что-то не так? Неправильно себя веду?

Митрофанова хотела сказать, что вся штука в том, что он ничего не делает и никак себя не ведет, но промолчала.

– Я тебе не нравлюсь?

Митрофанова вскипела:

– Что за глупости, Володя? Что за детские категории – нравлюсь, не нравлюсь! С чего ты вообще взял, что…

– Да, – согласился он и отпустил ее. – Действительно. С чего я взял? С того, что ты меня один раз поцеловала?..

Его расстроенное лицо с красными пятнами на щеках и очень темными длинными бровями было близко от Кати, и ее ладонь – как-то независимо, сама по себе, отдельно от нее – поползла вверх, доползла до шеи в вырезе черной майки. Шея оказалась влажной.

Береговой замер. Кажется, даже сердце перестало стучать.

Гордость, страх, робость и непонимание дружно упали в обморок.

Катя еще потрогала его шею, и она ей очень понравилась, сильная и немного колючая. Сто лет она не трогала ничего подобного и забыла это ощущение живого под собственными пальцами.

– Зачем ты меня трогаешь?

– Мне хочется.

Теперь она трогала его щеку, тоже влажную и колючую, прекрасную.

– Я какая-то неправильная, – призналась Катя, рассматривая его лицо, все по отдельности, щеки, брови, губы. В глаза она не решилась посмотреть. – Со мной сложно.

– Хочешь, я буду за тобой ухаживать, – предложил Береговой. – Как положено.

– А как положено?

– В кино буду приглашать, букеты дарить. На танцы. В театр. На концерты. В кафе. В парк гулять.

Больше он ничего не смог придумать в смысле предстоящих ухаживаний, потому что сил у него не осталось.

Все это было новым, острым, волнующим, но у него не осталось сил.

Он взял Митрофанову за уши, в которых болтались сережки, по две в каждом ухе. Они возбуждали его ужасно, он даже в издательстве старался никогда на них не смотреть, чтоб не вышло ничего такого, и поцеловал.

И все такое случилось.

Екатерина Митрофанова на какое-то время потеряла сознание. На самом деле. Должно быть, это было очень короткое время, мгновение или даже меньше, но обморок с ней случился.

В глазах стремительно потемнело, похолодело и отдалось в голове, ноги сделались ватными, и она, наверное, на самом деле свалилась бы на пол, если б Владимир Береговой не держал ее крепко.

Она очнулась внутри поцелуя, и ей стало жарко, страшно, щекотно и захотелось еще – глубже, дольше и именно с ним и сейчас.

Она знала, что к ней нельзя прикасаться – прикоснешься, и обугленная, едва поджившая корка лопнет, из-под нее закровоточит, потечет.

Но он прикасался к ней не только телом – от напора его тела ей даже пришлось слегка податься назад, – но и душой, и она это понимала.

Там, где его душа касалась ее, обугленная корка сворачивалась в грязные черные струпья и осыпалась, а под ней не было ни крови, ни грязи, только тоненькая, розовая, поджившая, доверчивая душа, которая и была ее настоящей.

– Володя, – попросила Митрофанова, когда он оторвался от нее, чтобы перевести дыхание, – поцелуй меня еще, пожалуйста!..

Ей хотелось снова туда, в его поцелуй, в его душу, к нему, в него. Оказалось, что там просторно и не страшно!..

Совсем не страшно.

Пока они целовались и тискали друг друга на кухне, их пес, а может, леший, шут его знает, о себе никак не напоминал, а когда они вывалились в комнату, поднялся, постоял, глядя на них, и ушел в прихожую, видимо, из деликатности.

В крохотной спальне не было ничего, только огромный матрас на ножках, который вздрогнул и поехал, когда они на него упали.

– Хочешь, я задерну шторы?

– Нет.

– Хочешь, поменяю белье? Я на нем спал, а жарко…

– Нет.

– Хочешь, окно закрою?

– Заткнись.

Он вдруг закинул голову и захохотал.

Митрофанова потянулась и укусила его за шею. Просто так. Потому что ей очень нравилась его шея. Он перестал хохотать, схватил обе ее руки так, что она не могла шевельнуться, и прижался к ней изо всех сил.

Она чувствовала его вожделение, которого он совершенно не стеснялся, его силу и пыл, и прошлое, в котором она жила, как в холодной ржавой броне, стало отваливаться от нее большими кусками, и ей казалось даже, что она слышит его рассыпающийся лязг.

Придерживая ее руки, Береговой распахнул на ней жакет и расстегнул блузку, и даже застонал тихонько, когда увидел ее живот и грудь, почти вывалившуюся из фестонов и кружевных розочек. Она не помнила, чего именно должна была стесняться, но помнила, что должна, и тут он сказал с восхищением:

– Какая ты красивая.

Она даже не успела удивиться, что красивая и что нравится ему. Она поверила, сразу, в одну секунду, отсюда и до конца времен.

Она красивая.

Она нравится ему.

Кое-как он стащил с нее юбку, она хотела ему помочь, но он все не выпускал ее руки, и оказалась посреди матраса почти голая. Нет, гораздо хуже, чем голая, – в чулках, лифчике, который уже ничегошеньки не скрывал, и распахнутой шелковой блузке, старательно переодетой в ее собственном рабочем кабинете! Кажется, это было миллион лет назад.

– Володя.

– Я хочу на тебя посмотреть.

– Володя!

– Я всегда так хотел на тебя посмотреть.

У него было грозное, напряженное лицо, алые пятна горели на скулах, и все в мире остановилось. Он смотрел на нее.

– Володя!

Катя вывернулась, вся красная от стыда и любви, стянула с него майку – он мотал головой, как лошадь, волосы лезли в глаза – и стала расстегивать джинсы и не справилась.

Она никогда не раздевала мужчин, вот в чем дело. Тот, кто даже из прошлого продолжал угнетать и пытать ее, всегда раздевался сам, деловито и аккуратно, и ей очень нравилась его аккуратность, и она была уверена, что чем более аккуратен мужчина в этот момент, тем, значит, он более сдержан и, следовательно, не превратится в животное!..

Береговому было решительно наплевать на аккуратность, а также на то, как он выглядит в этот момент. Пожалуй, он даже и был похож на животное! Темные, растрепанные волосы лезли ему в глаза, он рычал, стягивая джинсы, и трусы перекосились, и один носок он так и не стянул, забыл, и ему не было до этого никакого дела!

Зато было дело до Митрофановой.

Потому что он хотел ее и не отрывал от нее глаз.

Потом он упал на нее, очень длинный, сильный, тяжелый, несмотря на худобу. Ожившая Катя кожей чувствовала его жесткость, и жар, и пот, и принимала, и хотела всего этого, и ни капельки не боялась.

Он больше не целовал ее, и она не целовала его, потому что нашлись дела поважнее, настолько важнее, что стало не до поцелуев. Они трогали друг друга, ласкали, гладили и время от времени серьезно и вопросительно взглядывали друг другу в глаза.

Все правильно? Да. Все правильно.

Я не ошибаюсь? Нет. Не ошибаешься.

Ты со мной? Да. Я с тобой.

Шум в ушах перерос в реактивный рев, дошел до высшей точки, обвалился грохотом, и оказалось, что в этом странном бою нет и не может быть проигравших – только победители.

Побежденная победительница Митрофанова открыла глаза и с удивлением обнаружила, что мир снаружи нисколько не изменился, и в райские кущи не превратился, и россыпью алмазов не засверкал.

Или превратился?.. Или сверкал?..

Ветер шевелил штору, открывая знойное небо, по крашеным кирпичам стены бродили голубые легкие тени. Владимир Береговой редко и длинно дышал рядом с ней, а за приоткрытой дверью кто-то ходил и довольно отчетливо топал.

Катерина вдруг перепугалась, подскочила и стала тянуть на себя простыню, на которой они лежали, чтоб прикрыться. Простыня никак не вытягивалась.

Береговой замычал.

– Володя, там кто-то ходит. Я слышу.

Он вскинул лохматую голову и посмотрел на нее.

– Это наша собака ходит, – сказал он. Глаза у него были черные, веселые, страшные. – Хочешь, я дверь закрою?

Он быстро поднялся, обнаружил на себе один носок, застеснялся и перепугался.

Она смотрела на него.

Он содрал носок, зашвырнул его, захлопнул дверь, прыгнул на матрас и повалил Катю. Она сделала попытку вырваться, но он держал ее за шею и вырваться не дал.

Они лежали на матрасе и смотрели друг на друга.

– Ты не уедешь?

Она коротко вздохнула.

– Это что означает? – спросил он.

– Я не уеду.

– Хорошо.

И они помолчали.

– А это что? – Она потрогала его подбородок, где был маленький белый шрам.

– А это я еще в интернате подрался.

– Почему в интернате?

– Я учился в физмат-интернате при МГУ. Я же… законченный ботаник. Отличник. Сливной бачок.

– Как?!

– Я все соревнования всегда проигрывал! Это называется – сливать. Береговой, ты опять все слил.

Катерина моргнула, как сова, и уточнила осторожно:

– Ты шутишь?

– Нет.

– Ты же… спортивный.

– Да ладно.

Она чувствовала себя колодником, которого только что расковали, и он еще толком не понимает, что руки и ноги шевелятся и на самом деле принадлежат ему, что нигде не затекло и не больно, и хочется двигаться, пусть пока понемножку, осторожненько, как бы примеряя к себе собственное тело.

Обеими ладонями Катя провела по Володиным бокам – он слегка дернулся, будто от щекотки, – добралась до спины и по ней тоже провела, а потом спустилась ниже и потрогала плотные длинные ноги.

– Ты никакой не сливной бачок.

Он хмыкнул, пожалуй, растроганно, а ей хотелось проверить степень своей новой свободы, и, немного подвинувшись, она углубилась в изучение его тела и забрела в неизведанные – нет, изведанные, но еще не окончательно! – дебри, их тоже немного поизучала, чем моментально довела его до полного неистовства, и оказалось, что у нее полно этой самой свободы! Она, свобода, еще только начинается, еще только плещется у ног, а дальше простирается целый ее океан, и этот океан принадлежит ей, Екатерине Митрофановой.

Нет, им обоим – Екатерине Митрофановой и Владимиру Береговому.

До вечера они пролежали на матрасе и почти не разговаривали. Все разговоры отложили на потом, и в этом тоже была свобода – можно не бояться никаких разговоров, ибо ничего плохого с ними уже не случится.

Или почти ничего.

Потом пришлось встать, потому что их собака стала уж очень отчетливо вздыхать у самой двери, и Береговой сказал, что должен ее вывести. Его то есть.

– Хочешь, тебя тоже выведу?..

Митрофанова выходить отказалась.

С совершенно новым для себя чувством заботы, немного приправленным смущением и еще ликованием, он достал для нее чистое полотенце – и застеснялся, что неглаженое, – велел до его прихода лежать на матрасе, быстро принял душ и, прыгая на одной ноге, стал натягивать джинсы.

Катя все смотрела на него, и он ей очень нравился!.. Отросшие темные волосы лезли в глаза, с них капала вода, скатывалась по шее, которая нравилась Митрофановой как-то особенно. И руки нравились, и ноги. И еще как он улыбается – впрочем, ей всегда нравилось, как он улыбался!..

Она встала на колени на матрасе, за ремень джинсов подтянула его поближе и стала вытирать ему голову неглаженым полотенцем.

Некоторое время вытирала, а потом он вынырнул из полотенца и спросил серьезно:

– Ты же не уедешь?

– Нет.

– Я сейчас. Я скоро.

Он выскочил в другую комнату, затопали босые ноги, и он заговорил с собакой громко и радостно, потом забренчали ключи и карабин поводка и хлопнула дверь.

Катя повалилась обратно на матрас.

Вот так история. Вот так история вышла!..

Она проверила на всякий случай – гордость и страх все еще были в обмороке, и можно не переживать, что они сейчас все испортят своим присутствием.

Она полежала, рассматривая кирпичные стены, крашенные светлой краской, и голубую штору на широких металлических кольцах. Сквозняк шевелил ее, и кольца позвякивали время от времени.

Больше рассматривать оказалось нечего.

Вот здесь он живет, да? Здесь он спит и, когда окно открыто, слышит металлические позвякивания. На полу валялись какие-то книжки, и, свесившись головой вниз, Митрофанова перебрала их.

Биография Стива Джобса, два справочника неясного назначения и еще одна под назаванием «Искусство руководить людьми». Искусству обучал какой-то американский гуру, который, видимо, руководил ими виртуозно.

Митрофанова зачем-то поцеловала портрет гуру, бросила его обратно на пол и еще покаталась с боку на бок.

Постель пахла Береговым. Нет. Постель пахла ими обоими – так прекрасно.

В ванной ее снова охватил восторг – она-то, дура, была уверена, что никогда больше сюда не заглянет, а теперь принимает здесь душ, потому что она осталась с ним, потому что он хотел ее так, как не хотел никто и никогда. Его мир, личный, интимный, закрытый, принимал ее легко и радостно – никакой неловкости, никакой подлости чужих вещей, никаких странных запахов.

Все правильно и нестрашно.

Наряжаться в его футболку или рубашку Катя не стала – что за ужас и пошлость! Кроме того, ее бюст вряд ли можно затолкать в его рубашку, поэтому она нацепила трусики и лифчик и обмоталась полотенцем. Вполне сойдет.

Может, кофе пока сварить?..

Она вышла на кухню, мельком глянув на часы и удивившись тому, что так поздно – за полночь.

Екатерина Митрофанова занималась любовью с Владимиром Береговым много часов подряд! Долой стереотипы! Долой туфли на среднем каблуке! Она всю жизнь носила именно такие и ненавидела за их средние каблуки! Они с Маней поедут в магазин и купят там туфли на шпильках. Лакированные и на шпильках, вот так. И тогда Береговой совсем потеряет голову.

– Он и так ее потерял, – вслух сказала Митрофанова очень самодовольно.

И тут в дверь позвонили.

Если бы она думала хоть о чем-то, отличном от того, как все у них прекрасно, она бы сообразила, что он не стал бы звонить – открыл ключами, да и все.

Но она вообще соображала плоховато.

Поэтому Катерина поправила узел на полотенце, опустив его пониже, потом суетливо подтянула обратно, подбежала к двери, довольно долго возилась с непривычным замком и наконец распахнула.

Охнула и отступила в панике.

Бежать было некуда и прятаться тоже негде.

Сегодня

Генеральный директор издательства «Алфавит» приняла капитана Мишакова через минуту после того, как секретарша доложила о его прибытии.

Капитан решил, что посетить издательство ему просто необходимо, потому что чувствовал – странная парочка, в доме которой произошло убийство, может быть разъяснена только и исключительно в издательстве!..

Они же оба как-никак писатели! Потому и с фанабериями.

В издательстве было богато, но скромно и со вкусом, и это капитану понравилось. Никаких мраморных лестниц, люстр величиной с «КамАЗ» и позолоченной лепнины, зато очень чисто, везде расставлены вазы с цветами, а у дверей березки в кадках – довольно трогательно. И девушки очень красивые!

Девушки Мишакову понравились особенно. Их было много, и все хорошенькие, умытые, в летних нарядах – ничего вызывающего, но хочется смотреть и смотреть, – на каблучках, в очочках, очень деловитые. Сразу видно, что работают в культурном и приличном учреждении.

Мужчины тоже Мишакову понравились. Никаких тебе кудрей до плеч и дырявых джинсов. Льняные пиджаки, белые рубашки, приличные, сдержанные запахи.

Это не просто какие-нибудь люди, сам себе сказал Мишаков, это люди, которые пишут и издают книжки, вот как! И ему стало смешно.

Генеральный директор, оказавшийся сказочно красивой дамой, поднялась навстречу капитану из-за стола на львиных лапах, почти такого же красивого, как сама дама.

Сколько ей лет, капитан так и не определил, а столу, должно быть, лет двести.

На нем стопками лежали книжки – очень много.

Капитан вздохнул, вспомнив поливановскую библиотеку, и настроение у него испортилось.

Покуда он объяснял, зачем явился, дама молча изучала его. Он понимал, что его изучают, и не сопротивлялся. Хотел было даже спиной повернуться, чтоб она и со спины его изучила, но воздержался.

– Господи, бедная Машенька, – выговорила дама звучным голосом, когда он замолчал. – Опять на ее голову испытания! Совсем недавно Володе Береговому помогала, он в историю попал, на этот раз сама!.. Береговой – наш сотрудник, – сочла она необходимым объяснить. – Она же такая впечатлительная девочка, боже мой! А тут в ее собственном доме…

Капитану Мария Поливанова вовсе не показалась впечатлительной. По крайней мере, убийство старинного друга практически у нее под носом нисколько ее не впечатлило.

– Меня зовут Анна Иосифовна.

Дама как будто напомнила ему то, что он и так должен был знать, и тут Мишаков сообразил, что кудрявый чучмек собирался звонить именно ей, искал телефон и посылал туда-сюда писательницу, чтоб его принесла. Так вот, значит, какова эта самая Иосифовна!.. У такой не забалуешь. Велела звонить, значит, надо звонить, не отвертишься. Вот чучмек и переживал!

– Может быть, чаю, кофе?.. Или пообедаете? У нас прекрасный повар!

– Повар? – растерялся Сергей Мишаков.

– Да-да, – ободряюще кивнула дама. – Он когда-то работал в ресторане «Прага», а теперь вот у нас. Сейчас самое время перекусить. Заказать?..

Мишаков помотал головой, и непонятно было, то ли он соглашается, то ли отказывается наотрез.

Анна Иосифовна прошла по ковру, открыла дверь в приемную, о чем-то негромко распорядилась и вернулась за стол.

– Итак, о чем вы хотели меня расспросить, господин офицер?..

Она смотрела на него очень прямо, и он подумал, что такой взгляд может быть из-за того, что она близорука. На ухоженных руках, спокойно лежавших на столе, сверкали бриллианты – на левой руке один, но очень большой, на правой несколько, но поменьше. Гладкое лицо выражало вопросительно-вежливое внимание.

Очень хороша. Ну, приступим.

– Вы давно знаете Поливанову?

– С тех пор, как она стала писать. Лет… семь, наверное. Уверяю вас, это вполне достаточный срок, чтобы убедиться в том, что Маша – честный, порядочный, очень светлый и очень добрый человек.

Пошла писать губерния, подумал капитан. Выходит, Маша-то святая!..

– Вы общаетесь только по работе или по-дружески тоже?

Анна Иосифовна улыбнулась.

– Сергей… как вас по отчеству? Сергей Петрович, наше издательство организовано таким образом, что мы все стараемся общаться друг с другом именно по-дружески! Авторы, особенно талантливые, а Маша очень талантлива, нуждаются в участии, защите, даже в некотором покровительстве, если вы понимаете, о чем я говорю.

– Покровительствуете, значит?

Анна Иосифовна нисколько не рассердилась, хотя он был уверен, что его тон ее заденет.

– Стараюсь, – сказала она и улыбнулась. – Впрочем, есть такие, кому покровительство мое решительно ни к чему. Вот, например, Александр Шан-Гирей. Но он у нас особая статья. Европейская знаменитость.

– Это он уверен, что знаменитость, или так и есть на самом деле?

Она покачала головой.

– Он-то как раз ни в чем никогда не уверен! Даже в том, что он знаменитость, хотя в Европе с ним на улицу выйти трудно. Нас в Париже замучили автографами! Свой первый роман он написал на французском языке, и сейчас там Алекс – величина номер один. У нас его тоже, конечно, знают и очень ценят, но все же меньше, чем там. А почему вы сомневаетесь, что он известен?..

Сергей Мишаков ни в чем особенно не сомневался, просто длинноволосый чучмек раздражал его ужасно, и потому он сказал, что книг его не читал.

– Ну что вы! – мягко упрекнула директриса. – Я вам обязательно подарю. Вы поймете, что это… необыкновенный писатель.

Что ты будешь делать! Писательница предлагала взять что-нибудь почитать, издательница предлагает книгу подарить, а он, Мишаков, вообще никаких книг не читает! Некогда ему, ясно вам?..

– У Поливановой какой характер? Взрывной?

– Ну, она бывает несдержанна, конечно. Как все талантливые люди. Она не смогла бы ничего написать, если бы не ее эмоции…

Мишаков перебил:

– А эти эмоции не того… не зашкаливают?

– Простите?

– Ну, она может рассердиться и дать кому-нибудь по голове? Исключительно в порыве эмоций?

Воцарилась пауза.

– Так, – сказала наконец Анна Иосифовна. – Должно быть, я вам что-то неправильно рассказываю. Маша – очень тонкий и ранимый человек. В порыве эмоций, как вы выразились, она может заплакать или отдать гонорар за книгу чужому человеку, чтобы заплатить за операцию для ребенка. Может уехать в деревню, если считает, что сейчас у нее не идет работа, она в плохом настроении и не должна никому отравлять жизнь. Ударить по голове она не способна. Сейчас вы меня понимаете?

Вопрос был задан так, что Мишаков моментально почувствовал себя идиотом. Щеки у него покраснели, и директриса, кажется, это заметила.

– А Кулагина Анатолия, который был убит, вы знали? – спросил он.

Анна Иосифовна вздохнула. Капитан мог поклясться, что ей хочется закурить, но никаких следов курения в кабинете не было – ни пепельниц, ни зажигалок, ни сигарет. И воздух вкусный, свежий, прохладный, никакой застарелой табачной вони.

– Лично – нет, не знала. Когда-то давно немного знала его семью, у него был очень высокопоставленный отец. Они всю жизнь прожили за границей, и, насколько я знаю, сына тоже туда забрали. Он вернулся, когда перестройка была в разгаре, привез какие-то пьесы собственного сочинения, а мы тогда только начинали создавать издательство. Авторов не хватало, переводчиков, редакторов, да что там, даже бумаги не было! – Она махнула рукой, полыхнули бриллианты. – Тогда кто-то принес мне его пьесы, показать и, если подойдет, напечатать, но я отказала решительно.

– Почему?

– Плохие очень.

И посмотрела на Мишакова с улыбкой, из которой стало ясно: Анна Иосифовна, генеральный директор издательства «Алфавит», вовсе не добрая барыня, а бульдог.

Самый натуральный бульдог с железной хваткой, несокрушимыми челюстями и холодным умом.

– Года четыре назад, если мне память не изменяет, Маша просила взять на работу жену Кулагина. У них возникли сложные обстоятельства, кажется, она приезжая и без образования. Ей трудно было устроиться. Но я ее не взяла.

– Почему?

– Плоха очень.

Капитан усмехнулся.

Бульдог!.. Как есть бульдог!.. Хотя на вид нежный цветок маргаритка!..

Он дернул «молнию» на своей папке, она все время лежала у него на коленях, и от папки ему было жарко, и хотелось ее снять и положить на соседний стул, но он этого не делал из принципиальных соображений. Из нее первым делом выехали паспорта – Александра Павловича и Марии Алексеевны, вот елки-палки!

Он их взять-то взял, а отдать обратно забыл. Начисто забыл. Самое интересное, что владельцы паспортов про них забыли тоже. Просто кино с ними.

Капитан засунул паспорта обратно, и настроение у него вдруг улучшилось. Теперь-то уж точно он вызовет эту самую Марию к себе или сам к ней заедет!.. На законных, так сказать, основаниях.

Впрочем, она ему совсем не нравится. Во-первых, здоровенная лошадь, а женщина должна быть маленькой, губки сердечком, попка тоже сердечком, на голове локоны. Во-вторых, писательница. В-третьих, наврала ему, а может, и убила старого друга.

Он открыл блокнот, нахмурился, почитал из него немного, а потом спросил директрису, которая все это время рассматривала какую-то книгу из ближайшей стопки, нисколько им не интересуясь:

– Кто такой Артем Гудков?

Ему показалось, что от книги она оторвалась с трудом.

– Простите?

– У вас работал человек. Артем Гудков. Вы его не помните?

Несколько секунд она рассеянно вспоминала и вдруг охнула. Капитан уставился ей в лицо.

– Гудков… Ну да, конечно. Он у нас не работал, после испытательного срока мы договор так и не заключили…

– Почему? – перебил Мишаков. – Очень плох?

Анна Иосифовна сложила ладони, опустила на них подбородок и посмотрела сначала в стол, а потом на капитана.

– Он очень хороший журналист, но…

– Вам не подошел? – И тут его осенило: – Он выведал какие-то ваши тайны и грозился о них написать?

– Тайны? – переспросила Анна Иосифовна. – Бог с вами, какие тайны!

Примитивный капитан был настолько недалек от истины, что она заволновалась немного. Издательство – главное дело ее жизни, ее интерес и стержень – всегда было и остается на высоте. Репутация его безупречна с первого дня существования и по сей день, и создавалась она годами, и стоила таких усилий, что иногда даже вспоминать невмоготу! Именно благодаря безупречной репутации Анну Иосифовну ценят и уважают в литературных и окололитературных кругах, к ее мнению не просто прислушиваются, на него опираются, как на гранитный постамент! Если она утверждает, что «автор пишет неплохо», это означает, что все в порядке и карьера автору обеспечена. Она никогда не промахивалась. У нее удивительное чутье и вкус, которые никогда ее не подводят. Генеральная директриса «Алфавита» председательствовала в жюри разнообразных книжных конкурсов, возглавляла некий совет по культуре при президенте, вершила судьбы, правила миром – именно этим, книжным, таким заманчивым и притягательным, особенно для тех, кто был в него не вхож или только мечтал попасть.

Репутация издательства для нее значила очень много, а этот самый Гудков тогда, много лет назад, сделал все, чтобы ее разрушить!.. Мерзавец. Впрочем, нет, не мерзавец. Просто самоуверенный дурачок.

Где-то тоненько прозвенел серебряный колокольчик, капитан оглянулся в недоумении, открылась дверь темного дуба, и вошла секретарша с подносом в руках. Поднос был накрыт льняной салфеткой.

– Сюда, пожалуйста, Настюша!..

Произошло какое-то движение, послышался шум, Анна Иосифовна оглянулась, и следом за секретаршей с ее подносом в тихий кабинет ввалилась писательница Поливанова.

Капитан дернул «молнию» на папке.

– Анна Иосифовна, простите, что я без звонка! – издалека очень громко заговорила Маня. – Но я просто с ног сбилась! Во-первых, у нас в подъезде…

Тут она увидела Мишакова, как будто споткнулась и поправила на носу очки.

– Ну, видимо, вы уже знаете, что случилось у нас в подъезде! Здравствуйте еще раз, господин капитан.

– День добрый.

– Я очень рада тебя видеть, Манечка.

– И я вас, Анна Иосифовна.

– Капитан Мишаков как раз расспрашивает меня о нашем издательстве.

– А обо мне? – осведомилась Поливанова. – Расспрашивает? Вы ему рассказали, что я имею склонность умерщвлять людей с особой жестокостью?

– Маша говорит о своих романах, – пояснила Анна Иосифовна с некоторым неудовольствием. – Настюша, нам понадобится еще одна чашка. Манечка, садись в свое любимое кресло.

Мишакову показалось, что про «любимое кресло» было сказано с умыслом.

– Тебе чаю или кофе?..

– Кока-колы со льдом, огромный стакан, – заявила Поливанова и стала обмахиваться пятерней. – Льда как можно больше. Остатки высыплю себе за шиворот! Там такая жара, Анна Иосифовна!

– Могу себе представить. Почему ты не приезжаешь? Я столько раз звала вас с Алексом к себе за город! Ты бы купалась.

– Мы вас стесним, Анна Иосифовна.

– Нисколько. Ты прекрасно знаешь, что гостевой дом всегда пустует и к нему даже отдельный подъезд есть! Если уж вам не хочется вообще со мной встречаться.

Капитан каждое слово относил на свой счет, они для него и произносились, эти слова!.. Представление получалось высококлассное, прям как в театре!

Он сто лет не был в театре.

– Алекс сегодня не сможет заехать, – продолжала Поливанова как ни в чем не бывало. Вообще весь разговор велся так, как будто в кабинете нет никакого капитана Мишакова. – У нас с утра та-а-а-кие события! Все соседи сбежались, компетентные органы прибыли, а у нас вчера и сам Анатоль гостевал, и его жена, и еще журналисты. Спасибо, Насть! – Поливанова схватила с подноса запотевший от холода хрустальный стакан, хлебнула и зажмурилась от удовольствия.

Капитан сглотнул.

– Только для Маши и держу, – объяснила Анна Иосифовна. – Терпеть не могу эти ваши современные химические жидкости! Заливаете в себя невесть что, как в омыватель автомобиля! Нет ничего лучше нарзана!

– Анна Иосифовна! – простонала Маня. – Но кола-то вкуснее!

– Неправда. Настюша, принесите Сергею Петровичу тоже. Лед можно подать отдельно.

– Я вам, наверное, мешаю? – Поливанова сделала виноватое лицо, схватила с тарелки крохотный пирожок и запихнула в рот. – Я сейчас уеду. Анна Иосифовна, я что-то Кате Митрофановой не могу дозвониться. Мы с ней договаривались сегодня замечания к роману согласовать, но на работе ее нет, и к телефону она не подходит.

– С ней все в порядке, – уверила директриса, – я полагаю, она сама тебе позвонит, и волноваться не о чем.

– А где она есть-то?

– Угощайтесь, Сергей Петрович, – предложила Анна Иосифовна. Лицо у нее было – вот-вот расхохочется. – Пирожки с мясом, слоеные. А вот эти сладкие, с вишней. Ну, а эти с сыром и зеленью. Чай с чабрецом нам специально привозят из Азербайджана. Нет ничего лучше азербайджанской кухни, молодые люди!.. Когда вам доведется быть в Баку, непременно отведайте баранины, баклажанов в ореховом соусе, ну, и, конечно, кюфты! Правильно готовить кюфту умеют только в Азербайджане! А к чаю варенье из белой черешни и пахлава. И не нужно никаких тортов, уверяю вас!

– Но с ней все в порядке? Не с пахлавой, а с Митрофановой? – перебила писательница и засунула в рот еще один пирог. Подхватила белоснежную крохотную льняную салфеточку и смахнула крошки с пальцев.

– Манечка, с Катей все в порядке.

– Как-то вы подозрительно это говорите.

– У вас что, сотрудница пропала? – спросил капитан, косясь на пирожки, чашки, серебряные тарелочки и прочий буржуазный разврат. Колу он уже всю выпил, и ему хотелось еще.

Вот ведь как расследование продвигается! Весь день он только и делает, что столуется в разных местах.

– У нас все на месте, – твердо сказала Анна Иосифовна.

– Мне просто нужно замечания согласовать! – встряла Поливанова. – Вообще-то Митрофанова с авторами не работает, но после того, как мой прошлый редактор Саша Стрешнев оказался…

– Манечка, совершенно не важно, кем именно оказался редактор Стрешнев, – перебила Анна Иосифовна. – Его уже давно нет в издательстве!

– Это я, я! – опять вступила Поливанова. – Я уговорила Анну Иосифовну, чтобы Катька работала со мной. Вы знаете, для любого автора редактор – это друг, товарищ и брат! Я с чужим человеком работать не могу. И они согласились. Да, Анна Иосифовна? А куда им деваться? Я приставала, вот и пришлось не нового человека искать, а старую Митрофанову мне в редакторы определить.

– Манечка, все эти подробности для капитана утомительны, я думаю. У нас в издательстве большое количество сотрудников, и рассказывать о каждом не имеет смысла.

– А в вашем отделе кадров могли сохраниться координаты вашего бывшего сотрудника Артема Гудкова?..

Возникла мгновенная и явственная тишина, как будто актеры на сцене в самый неподходящий момент забыли реплики, а недоумевающий зрительный зал ждет продолжения.

– Вряд ли, – уронила Анна Иосифовна. – Он никогда не состоял в штате. Впрочем, это легко проверить.

Она подошла к другому столу, поменьше, с наборной крышкой, чернильным прибором и канделябром с настоящими свечами, и, не садясь, нажала кнопку на ультрасовременном телефонном аппарате. Аппарат загудел.

Капитан подумал, что это странно. Такой телефон должен быть припрятан в ларце Марии Медичи, чтоб не портить антураж! Чего же он просто так на столе стоит, как у всех нормальных людей!

– Павел Иванович, – сказала директриса, когда аппарат отозвался сытым голосом, – добрый день. Посмотрите, нет ли у нас координат некоего Артема Гудкова? Он несколько лет назад был у нас на испытательном сроке, но работать не остался.

– А в каком подразделении, не напомните?

– В пресс-службе.

Маня Поливанова взглянула на Сергея Мишакова и пожала плечами.

– Нет, к сожалению, никаких следов, Анна Иосифовна. Извините.

– Ничего страшного, спасибо.

Директриса нажала кнопку и развела руками – ничем, мол, не могу помочь, дорогой капитан.

Бриллианты опять полыхнули.

– Я, пожалуй, поеду, – сказала Поливанова задумчиво. – Если, конечно, Кати сегодня на работе не будет.

– Она будет завтра, – уверила Анна Иосифовна. – У нее просто отгул.

– Отгул у Митрофановой?! – вскричала Маня. – Это все равно что у меня занятия йогой! Быть такого не может!

– Манечка, – Анна Иосифовна подошла к ней, положила руку на плечо и заглянула в лицо. – Ты совершенно напрасно обременяешь нашими внутренними делами… посторонних.

Поливанова моментально стушевалась и кивнула, как школьница, катавшаяся по перилам в момент прибытия комиссии из района и пойманная за косу непосредственно ее председателем.

Лицо у нее стало виноватым, она поднялась, высоченная, как гренадер, и подняла с пола потрепанный портфель.

– До свидания, Анна Иосифовна.

Капитан догнал ее, когда она садилась в машину.

– Что такое? – спросила Маня, когда он, громко топая, подбежал к ней. – Теперь вас выставила Анна Иосифовна? Взашей?

– Меня никто не выставлял!

– А почему вы опять несетесь как сумасшедший?

– А почему ваша директриса так всполошилась из-за Гудкова?

Маня неторопливо уселась за руль, постучала по нему пальцами и задумчиво посмотрела на Мишакова снизу вверх:

– Она всполошилась?

Тот кивнул.

– Садитесь, – предложила Поливанова. – Я вас подвезу. Или вы на машине?

Машину свою капитан бросил возле дома писательницы, решив, что на метро доберется быстрее, и не просчитался.

– Куда везти-то? – осведомилась Маня, когда он захлопнул за собой дверь. – На Петровку, тридцать восемь?

– Что такого сделал Гудков, если ваша директриса спустя столько лет его боится?

– Ну-у-у, ничего особенного он не сделал, и вовсе она не боится…

Маня помахала рукой охраннику, вышедшему из будочки, чтобы проводить ее.

Все любят, подумал Мишаков с внезапным раздражением, все обожают!.. А она врет. Она только и делает, что врет.

– Понимаете, – она вздохнула, колыхнулся ее выдающийся бюст под тонкой маечкой, капитан покосился и быстро отвел глаза, – Артем очень неудобный человек. Для всех. Не только для коллег, для близких тоже! Я же вам говорила, он правдоискатель и революционер. Да здравствует бунт ради бунта! Только в буре есть покой. Куда вас везти-то, правда?

– Не знаю, – буркнул Мишаков. – Везите к своему дому, у меня там машина.

– Я вам расскажу, конечно, только это все дела давно минувших дней и предания, так сказать, старины!.. Анне Иосифовне просто неприятно вспоминать, и больше ничего. Кстати, что вы ей сказали, когда помчались за мной?

Капитан пожал плечами:

– «До свидания» сказал! А что, я отпрашиваться должен?!

– Неплохо было бы, если б вы отпросились, – заметила Поливанова совершенно серьезно. – И тут я еще! Она терпеть не может, когда издательские дела обсуждают…

– При посторонних, – перебил Сергей. – Я уже понял.

– Придется Алекса просить, – продолжала Маня, не слушая его. – Пусть он звонит ей и успокаивает. Она его лучше послушает.

– Этот Алекс ваш прямо волшебник какой-то. Кудесник, – вспомнил капитан литературное слово. – Вас всех послушать, так он просто…

– Гений, – подсказала Поливанова. – Ничего особенного, так оно и есть.

– У вас все четко, прямо как в нашем ведомстве. Шан-Гирей – гений. Гудков – революционер. Кулагин – мерзавец. Его супруга – дура. А сами-то вы кто?..

– Я? – удивилась Маня. – Автор второсортных детективных романов и страшная врушка. Кто же еще?..

Вчера

– Елкин корень!

– Отвернитесь! То есть закройте дверь немедленно! Нет, проходите, что вы стоите, там народ!

Дэн Столетов оглянулся на площадку, где в самом деле толпился народ, вывалившийся из лифта, шагнул в квартиру и прикрыл за собой дверь. При этом он воровато стрелял по сторонам глазами, стараясь ни разочка не взглянуть на голую Митрофанову, и как нарочно получалось, что все время смотрел.

Нет. Не голую.

На Митрофанову, завернутую в полотенчико. В квартире Володьки Берегового!

Ей-богу, он поначалу решил, что этажом ошибся, но кроссовки на полу были Володькины, куртка на вешалке тоже его, и книжный стеллаж Володькин – они вдвоем собирали его недели две назад, – и стены, и полы, и компьютер, все его.

Выходит дело, Митрофанова тоже – его?!

Она металась по комнате, прижимая к груди какие-то вещи, а Дэн все стоял и пялился.

Потом он решил, что будет вежливым. Тетя Оля учила его, что всегда надо быть вежливым.

– Здравствуйте, Катя! – громко сказал он. – Вернее, доброй ночи!

– Здрасти, – ответила не менее вежливая Митрофанова.

– А что, Володьки нет?

– Он… он скоро будет. Вы проходите, – тут она поняла, что от ужаса позабыла, как его зовут. – Проходите, я сейчас!..

Столетов пожал плечами, стащил кроссовки и «прошел».

Мелькнуло полотенце, и хлопнула дверь спальни. Видимо, Митрофанова там затаилась.

– Я звонил! – в потолок сказал Дэн и обругал себя за идиотизм. – Но он трубку не берет!

– Он телефон, наверное, в машине забыл, – приглушенно сообщила из-за двери застигнутая на месте преступления Митрофанова.

– Наверное, – пробормотал Дэн, хмыкнул и почесал нос.

Во дела-то!.. И когда они сделались, эти дела?.. Не иначе только что, совсем недавно. Если бы вчера или третьего дня, он наверняка обо всем бы уже знал. Не может быть, чтоб Володька ему не рассказал!

Впрочем, мог и не рассказать. Он вокруг этой Кати почти год носится, по нынешним временам срок немалый, а дело ни с места. Дэн даже стал подозревать, что тут у лучшего друга Берегового все всерьез.

Хуже нет, когда всерьез.

Когда просто так, от скуки, то и не страшно, развлечение есть развлечение, когда получается зажигать, когда не очень. А вот если всерьез шибанет, тогда только держись.

Размышляя таким образом и с каждой секундой чувствуя себя все хуже и хуже, Дэн Столетов походил по комнате, хотел было комп включить, но воздержался, допил из Володькиной чашки остывший чай – пить хотелось ужасно, – и тут из спальни показалась Митрофанова в деловом костюме.

Она появилась, выпрастывая из рукавов светлого льняного жакета рукавчики белоснежной блузки. Жакет был безупречен, а блузка сильно измята и придавала Митрофановой такой вид, как будто она валялась в стогу.

Не в стогу, подсказало Дэну журналисткое воображение. Она валялась с твоим лучшим другом в его постели. Вот за этой самой дверью. Вот только что.

Все всерьез.

– Здрасти, – брякнул Дэн.

– Привет, – отозвалась Митрофанова.

И они посмотрели друг на друга.

Впервые они увиделись в какой-то кафешке, куда Береговой чуть не силой приволок лучшего друга Столетова, потому что начальница из издательства, стерва и сука Митрофанова, только что объявившая Володьке об увольнении, потребовала встречи, а Володька уже наговорил ей сто бочек арестантов и боялся, что наговорит еще. У него мать тогда сильно болела, и квартиру эту он только что купил, кругом в долгах, а она – ррраз! – и уволила его. Прямо скажем, ни за что, исключительно из самодурства и желания всем показать, какой она строгий начальник.

Так сказал Володька, а Дэн ему верил безоговорочно.

Он и ожидал тогда увидеть скандальную бабу, обтянутую деловым костюмом и с прической в виде высотного дома. Приехала до невозможности сердитая, фигуристая девица в черной водолазке. Дэну запомнились почему-то ее волосы, темные, блестящие неровные пряди. Она то и дело заправляла их за уши, и уши запомнились тоже! У девицы было вдвое больше серег, чем полагается сукам-начальницам. По две в каждом ухе. Серьги и движение, каким она заправляла волосы, почему-то мешали Дэну ненавидеть ее изо всех сил, как полагалось лучшему другу несправедливо уволенного. Володька тогда сразу завелся, начал было орать, и она начала орать, но быстро опомнилась и сказала, что он может вернуться на работу.

Кажется, даже извинилась. Береговой потом рассказывал, что это генеральная директриса заставила ее взять его обратно на работу, ибо не терпит никакой несправедливости и печется о том, чтоб в ее издательстве все было по-честному, по правилам и чтоб все работники были счастливы.

Дэн этого ничего не понимал. Он работал в редакции журнала «День сегодняшний», который только и жил склоками, ссорами, скандалами, громкими увольнениями, разоблачениями, собраниями трудового коллектива, где «выдвигались требования к руководству», и ехидными ответами руководства в том смысле, что все работающие ничего собой не представляют, копейки не стоят, и на место любого из них очередь стоит аж от самых Люберец, уволить каждого и нанять нового ничего не стоит, и вообще все они, журналисты, бесталанные недоумки, которых держат только из милости.

Всей душой Дэн мечтал стать когда-нибудь таким, как его собственная тетка – да-да!.. За ее материалы бились все без исключения журналы, писавшие «о жизни», а она еще выбирала, кому отдать материал, а кому отказать, и никакие редакционные склоки ее не касались.

А потом, когда Шан-Гирею срочно понадобились какие-то материалы, Дэн привозил их обоих, Алекса и Митрофанову, к тетке в гости, и Ольга их обедом кормила, и Дэн понял, что эта самая Катя – ничего девчонка, нормальная, без особых «тараканов».

А потом началась какая-то тягомотина: вроде Володька пытался за ней ухаживать, и ничего у него не получалось, а время шло, и постепенно само собой стало понятно, что ничего не получится! Тетя Оля говорила, что любые отношения должны «развиваться». Если они не «развиваются», то рано или поздно погибают.

Выходит, не погибли, что ли? А, наоборот, развились?..

– Можно мне на кухню пройти? – неизвестно зачем спросил Дэн у Митрофановой, как будто она была здесь хозяйкой. – Пить очень хочется!

– Конечно, конечно, проходите!

Раньше они были на «ты», Дэн помнил это совершенно точно.

Привычным движением достав из холодильника бутылку воды, Дэн запрокинул голову и стал жадно глотать, а Митрофанова опять скособочилась и потерла руки одну о другую – гордость и страх очнулись при виде Дэна и принялись наверстывать упущенное.

Гордость: «Ну что?! Получила, что хотела?! Тебя застали на месте преступления – тебя, такую независимую и гордую! Теперь этот парень будет относиться к тебе как к шлюхе, он имеет на это полное право. Он имеет полное право рассказать кому угодно, что среди ночи нашел тебя в квартире Берегового, который, между прочим, твой подчиненный! Ты бегала по квартире в одном полотенце, и он это видел! Видел! И каково тебе будет жить дальше, дорогая Екатерина Петровна?»

Страх: «Что будет, что теперь будет?! А если Володя сделает вид, что ничего не было?! Ты просто заехала к нему на чай, а ему нужно было прогулять собаку, и он отлучился ненадолго?! Он поздоровается с другом и скажет, что сейчас вызовет тебе такси! Ты понимаешь, что наделала, дура?! Ты поставила его в неловкое положение перед лучшим другом! Зачем ты открыла ему дверь?! Как ты посмела?! Бежать, немедленно бежать!»

– Денис, вы на машине? – спросил митрофановский страх тонким голосом.

Дэн перестал пить, передохнул, фыркнул и покрутил лохматой башкой.

– Не-ет, что ты! Я же поддатый! Мы у Алекса с Маней приняли хорошенько, я еле от Ольги вырвался, она все порывалась меня домой тащить и спать укладывать!

– От какой Ольги? – тихо и грозно спросила гордость. – От нашей бывшей сотрудницы? С которой у Володи…

– Да при чем тут сотрудница?! – изумился Дэн, ничего не знавший о гордости. – От тетки своей! От тети Оли. Она интервью делает с Алексом, и мы все собрались у Мани на Покровке и там приняли как следует. Ты не пугайся, я уж проветрился малость. И еще бы выпил. Я к Володьке поехал, чтоб с ним…

Тут загремели ключи, грохнула дверь, и Береговой заговорил очень громко:

– Кать, мы пришли! Он меня замучил, ей-богу! Не идет, упирается, башкой крутит! Я же его отпустить не могу, вдруг убежит! Я его волоку, а он ни в какую! Из ошейника один раз вывернулся, так я его…

Дэн и Митрофанова гуртом бросились в коридор, протиснулись и встали как вкопанные.

Дэн разинул рот.

Митрофанова вздохнула и приложила руки к сердцу, как в кино.

Огромная лохматая, вся забинтованная собака – черт с рогами, а не собака! – слабо виляла хвостом, Береговой снимал с нее ошейник. На полу громоздилась куча пакетов, стояло цинковое ведро, а сверху на Дэновых кроссовках и еще каких-то башмаках лежал букет.

Нет, нет, не букет, какой там букет!..

Сверху на Дэновых кроссовках лежал веник пошлых, глупых, нежных, как будто только что срезанных роз.

Митрофановская гордость икнула. Митрофановский страх куда-то забился в ужасе.

– Здравствуй, жопа, Новый год, – пробормотал Столетов.

– Дэн, здорово! Чего это тебя принесло?! Знакомься, это теперь моя собака. Замучила она меня! То есть он. Катька, это тебе.

Береговой нагнулся, огромными длинными, как у орангутанга, ручищами сгреб с пола веник – кроссовок прицепился, потянулся следом, и Володя его отшвырнул – и приложил к Митрофановой. Она обняла веник обеими руками и покачнулась.

Розы были очень тяжелые.

Впрочем, может, она покачнулась от любви.

– Я же собирался за тобой ухаживать, – сказал Береговой очень серьезно. – Билетов в кино пока нет, но я куплю.

Дэн подхватил цинковое ведро и пошел с ним в ванную. Зашумела вода.

– Володя, – из-за роз спросила Митрофанова, – где ты был?!

Он махнул рукой.

– Мы к метро ездили.

– За цветами?!

– И за едой. Ты же наверняка не любишь замороженную лазанью! Я хлеба купил, сыра, вина. Клубники. И еще вот! – Он с трудом вытащил из переднего кармана джинсов какой-то скомканный меховой кулек и старательно расправил.

Из кулька получилась игрушечная собачка на металлическом кольце. Он надел собачкино кольцо Кате на палец. Больше некуда оказалось пристроить, руки-то у нее заняты розами.

И только тут застеснялся. Весь покраснел и взмок.

– Это… очень глупо, да?

Катя кивнула. Собачка болталась у нее на пальце, розы кололись и пахли очень нежно, и спина под жакетом взмокла.

Появился Дэн Столетов с ведром, поставил его на пол и опять куда-то ушел.

Береговой взял у Катерины розы и сунул в ведро. Они не лезли, их было слишком много, и он старательно засовывал их в воду. Катя смотрела на него, как будто видела в первый раз – длинные руки, цепочка позвонков, выступившая под майкой, когда он нагнулся, волосы, которые то и дело лезли в глаза.

Она подошла, взяла его за щеки и заставила распрямиться. Игрушечная собачка болталась у нее на пальце.

– Володя.

– Ты не уезжай.

Она притянула его к себе и губами потрогала шею и щеку. Он не шевелился, только бурно дышал.

– Я так тебя ждала, – сказала она, и это была чистая правда. – И ты приехал.

– Я приехал.

– Я ждала тебя и твою собаку.

Он улыбнулся. У него была удивительная улыбка.

– Весь колхоз.

– Ну да.

Он поцеловал Катю, ибо выносить ее легкие прикосновения у него не было никаких сил. Он поцеловал ее, пробормотал:

– Черт!..

Подхватил и прижал ее к себе изо всех сил, вместе с деловым костюмом, мятой блузкой и игрушечной собачкой. Он так хотел ее, что везде стало тяжело и больно, и ему очень мешали тряпки, ведь он знал, что находится там, под ними, и хотел этого всего сразу и немедленно.

Они задели ведро с розами, оно сильно загрохотало, и из него выплеснулось немного воды.

Они посмотрели на розы, а потом друг на друга.

– Я скучал по тебе.

– Я тебя ждала. И твою собаку.

Слов было недостаточно, и вообще, почему люди придумали слишком мало слов, чтобы рассказать друг другу правду, очень простую и понятную правду, но как, как?!. Нет таких слов, их просто не существует, не придуманы они.

Я скучал по тебе. Я тебя ждала.

А может, и хорошо, что не придуманы! Специально не придуманы, чтобы осталось место для цинкового ведра с розами среди ночи и игрушечной собачки, чтобы и ведро, и собачка тоже могли что-то сказать, свое, отдельное, не выразимое никаким словами?..

– Дэн приехал.

– Да. Я видел.

И они опять обнялись, и уже нужно было остановиться, потому что Дэн приехал и продолжения никакого быть не может, по крайней мере сию минуту, но все-таки еще чуть-чуть, еще секунду, еще немножко этого чудесного, волшебного, нового, острого!

Сейчас, сейчас мы оторвемся друг от друга, мы знаем, что пора, мы же взрослые, еще только одно мгновение…

– Все, – сказала Катя и крепко взяла его за руки.

– Все, – повторил Береговой и крепко сжал ее пальцы.

Когда они вошли в комнату, Дэн Столетов в наушниках сидел за компьютером и откусывал от огромного бутерброда с колбасой. На мониторе что-то мелькало, вспыхивало и крутилось.

– Здорово, ребята! – бодро сказал Дэн и сорвал наушники с лохматой головы. – Стрелялка – класс! Мы с Хоботовым оценили.

И он кивнул на пса, который лежал у стены и занимал очень много места. Завидев Берегового, пес забил хвостом и стал подниматься. Ему трудно было встать, но он старался.

– Лежал бы, – сказала псу Митрофанова.

– Где ты его взял, Володька? – спросил Дэн.

– Во дворе издательства.

– Круто! И чего ты с ним теперь будешь делать?

Береговой пожал плечами и погладил подсунувшуюся псиную морду.

– Жить.

– И жили они долго и счастливо! – объявил Дэн. – Я там пакеты все разобрал и из одного поел малость! А Елена Васильна знает?..

Еленой Васильевной звали мать Берегового. И она ничего не знала. Совсем ничего еще не знала она.

– Узнает, – сказал Береговой.

– Может, правда, поесть? – торопливо предложила Митрофанова, у которой от одной мысли о том, что Елена Васильевна «узнает», похолодело в позвоночнике.

– И выпить! – подхватил Столетов. – Вы не того, не переживайте, я не буду отравлять вашу счастливую жизнь своим присутствием!

Он выбрался из-за стола и заявил:

– Я деликатен, как тайская домработница!

Митрофанова засмеялась, и все вдруг стало легко и просто.

Что может быть проще и легче?!.

Среди ночи приехал друг, и они принимают его у себя. Они вдвоем принимают друга, что тут такого?!

И еще у нее есть ведро роз и игрушечная собачка. Ни разу в жизни она не получала таких… богатых подарков!

Букет – это просто. Букет – это букет, и он бывает время от времени у всех. А вот розы в цинковом ведре достаются далеко не каждой, а ей достались. И собачка тоже. Просто так игрушечных зверушек получают тоже все, а вот собачку, вытащенную с торопливым смущением из переднего кармана джинсов и пристроенную на палец, потому что больше некуда пристроить, – нет, не все.

А она получила.

– А где ты розы такие взял, мичуринец? – Дэн нагнулся и подтащил ведро к центру комнаты. – Ограбил Ботанический сад?

– Иди ты на фиг.

– Нет, ну правда, ну где? Вдруг мне завтра понадобится поразить воображение дамы, а я не знаю, где берут по ночам такие розы!

– В ларьке, – буркнул Береговой. Он стеснялся роз. – Их только привезли и выгружали. И я купил.

– Целую фуру? Говорят, их фурами возят!

– Эти на «Москвиче» приехали.

Митрофанова вдруг быстро поцеловала Берегового в губы и сбежала на кухню.

Дэн подбородком показал в ту сторону и сделал вопросительные брови. Береговой сунул ему под нос кулак и ушел следом за Катей.

Дэн завидовал и ревновал, и уже ясно было, что все всерьез, а это значит, жизнь изменится.

Может, даже лучше станет, шут ее знает, но прежней больше не будет, а та, прежняя, подходила Дэну!..

Они с Володькой были на равных с семи лет и по сей день, и Дэну казалось, что по-другому и быть не может. И не должно!..

Володькин отец рано умер от сердечной болезни, а своего Дэн вообще не знал, зато их очень любили мамы и тетя Оля. Тетя Оля так вообще!.. Когда у нее появлялись деньги – нечасто, но все же появлялись, – она всегда покупала два одинаковых подарка, племяннику и его другу, чтоб никто не был в обиде. А Елена Васильевна, Володькина мама, таскала их маленьких в Завидово, хотя нелегко было с двумя мальчишками мыкаться по автобусам и электричкам, зато там они жили полной жизнью – лето, раздолье, велосипеды, речка Лама с темной торфяной водой, крыжовник, удочки, лес под боком!.. Правда, грибы чистить они ненавидели и из-за этого то и дело ссорились. Мать говорила, что все должно быть по-честному, втроем собирали, значит, и чистить надо втроем, а они все норовили увильнуть.

В школьные компании их до поры до времени не брали вовсе. Со спортом дело не заладилось, в волейбол они играли плохо, и одноклассники, распределяясь на команды, все мечтали сбагрить их противнику и из-за этого ругались и дрались. На турнике они висели, как длинные бледные макаронины, отжиматься тоже не умели как следует. Береговой, правда, хорошо катался на лыжах, Столетов поигрывал в теннис, но для школы это никак не годилось. А Дэн еще носил очки, вообще ужас!..

Они оба хорошо учились, потому что мамы расстраивались, если они начинали учиться плохо. Мам они любили, а хорошо учиться ничего не стоило. Но хорошо учиться считалось как-то… не по-мужски. Мальчик должен сбегать с уроков, курить за школой, пить в соседнем подъезде пиво, обсуждать девчонок и поносить училок и предков, иначе что это за мальчик?..

Потом они подросли, и у красавиц, постепенно обзаводившихся бюстами и длинными ногами, появился спрос на кавалеров, которых решительно не хватало. На пятнадцать красавиц приходилось всего девять потенциальных обожателей, включая недотеп и ботаников Берегового и Столетова.

Их стали приглашать на дни рождения и в гости – а куда деваться-то? – но тут Береговой перешел в физмат-интернат, а Дэн, оставшись один, потерял последнюю уверенность в себе.

В университете первые годы оба только и делали, что занимались во все лопатки – боялись, что выгонят. На поступление – репетиторов, подготовительные курсы и все прочее – были угроханы большие деньги, мамы старались изо всех сил.

Мам они любили и не могли их подвести.

Когда стало можно перевести дух и оглянуться, выяснилось, что девушкам с ними неинтересно, а им неинтересно с девушками. У них не было ни машин, ни богатых родителей, ни дач, ни заграниц, то есть ничего из того, что требовалось, чтобы произвести впечатление на слабый пол. Правда, Береговой был очень умный, а Столетов талантливо писал – ну и что с того?..

Романы у обоих получались какие-то мимолетные, куцые и скучные до ужаса.

Береговой говорил, что во всем виноваты «социальные протоколы».

– Мы просто делаем то, что положено, понимаешь?! – объяснял он Дэну, когда его бросала очередная девушка. – Положено приглашать девушку в кино, ну, я ее приглашаю. Положено цветы дарить, я дарю. Положено на день этого… как его…

– Святого Валентина, – подсказывал Дэн.

– На этого, блин, кретина положено рисовать веселые картинки в виде красных сердец. Ну, я рисую! А мне, понимаешь, положить на Валентина, и красные сердца я ненавижу! Но ведь положено – по протоколу! А я не хочу, как положено! Я хочу, чтоб интересно было, ну, хоть когда-нибудь, ну, хоть с кем-нибудь!.. С ними даже трахаться скучно, потому что положено или под музыку Вивальди, или на крыше девятиэтажки для остроты ощущений, чтобы она смогла потом описать это в своем блоге!..

– Зимой на крыше неприятно, – говорил Дэн, – дует сильно.

И им становилось весело.

Потом они оба стали заняты на работе, и на «социальные протоколы» совсем не осталось времени, и Дэн встретил Глафиру Разлогову, чужую жену, влюбленную в мужа, умную, чуткую, веселую. Он и мысли не допускал о романе, но она так нравилась ему, что иногда даже снилась, и на ее фоне померкли все остальные редакционные барышни, с которыми он общался. Он честно и мужественно дружил с Глафирой, без всяких надежд и перспектив, и уверял себя, что так и должно быть.

Видимо, они с Володькой обречены на одиночество. Два эдаких байроновских героя.

Теперь, выходит, Володька больше не обречен? Байроновский герой остался только один, а второй после всех рассуждений о «социальных протоколах» покупает по ночам розы?..

Время было позднее, Дэн очень устал от приключений сегодняшнего бесконечного дня, предстоящие перемены в жизни его пугали, и он решил махнуть на все рукой.

Там видно будет, а пока… Пока он чуть не забыл, зачем приехал!..

– Слушайте, мужики, – громко заговорил он, вваливаясь на кухню, где Береговой с Митрофановой, как это ни странно, не целовались. Катя резала на доске что-то аппетитное, а Володя смотрел на нее как дурак. – Ребята, я же хотел вам рассказать!

Он схватил с доски кусок ветчины и запихнул его в рот.

– Сегодня к Мане Поливановой, – продолжал он, чавкая, – приперся Гудков! Все помнят Гудкова?..

Митрофанова положила нож и взглянула на Берегового. Тот пожал плечами.

– Артем? – спросила она настороженно. – Ты ничего не перепутал?

– Да я не перепутал! Смотри, у них весь вечер какая-то свистопляска была! Домового, что ль, хоронят, ведьму замуж выдают, ничего я не понял.

– Какую ведьму?

– Я приехал, – начал Дэн, протискиваясь на свое привычное место у окна, – уже довольно поздно. Ольга, ну, тетя моя, собиралась у Алекса интервью брать, это она мне утром сказала. Я и решил: дай заеду! Может, она все еще берет, а тут я как раз кстати!.. И заехал. Маня очень сердитая была, невозможно просто, но потом ничего, отошла. Тетя тоже какая-то переполошенная, как кура. Ну, Алекс как всегда, по нему ничего не поймешь. Еще девица была, фотограф, я ее не знаю, она для нас никогда не снимала, хотя я почти всех хороших фотографов знаю! Ну вот. Кать, а можно мне еще?..

Митрофанова спохватилась и поставила на стол доску. Ветчина была нарезана толстыми ломтями, свежий багет поломан большими кусками, как на картинке из французской кулинарной книги. А еще сыр и крупные черные глянцевые маслины.

– Дэн, я не поняла. Гудков-то откуда взялся?

– Да в том-то вся и штука. Звонок в дверь – ба-а-а! Артем! Собственной персоной.

– Он к Мане приехал?!

– А пес его знает! Он как будто про Маню и не знал и стр-р-рашно удивился, когда ее увидел.

– Я ничего не понял, – сказал Береговой. – Зачем Гудков приехал к Поливановой? После всего, что было!

– Вот именно, – Катя вдруг почувствовала себя виноватой.

Она тут полдня и полночи предается любви и утехам, а там, в настоящем мире, далеко-далеко от нее, происходят странные события! Все, что имеет отношение к издательству, имеет отношение и к ней! Она отвечает за все – перед Анной Иосифовной, в конце концов!

И перед Маней тоже.

Маня никогда не умела защищаться.

– Я бы выпил, – сказал Дэн. – Володька, виски есть?

Береговой достал бутылку и стаканы.

– Ты сейчас еще добавишь, а утром на работу как поедешь?

– Мне завтра только вечером на интервью, – Дэн махнул рукой. – Просплюсь.

Он налил виски во все стаканы и свой моментально опрокинул в рот. Митрофанова подсунула ему кусок сыру, и он стал жевать.

– Там еще такая фишка, что вроде перец этот, Гудков, приехал к той девахе, которая фотограф. Ну, которую я не знаю! Когда Алекс дверь открыл, перец стал вопить: «Настя, Настя!» Прибежала деваха и его увела. Но он очень удивился, когда Маню увидел!

– Я не верю, что он приехал к какой-то девахе, – решительно заявила Митрофанова. – Конечно, к Мане! Чего-то ему от нее понадобилось.

– Кать, не делай поспешных выводов.

– Я не делаю, Володя! Ты что, не помнишь, чем все тогда закончилось?! Ты же сам в той истории разбирался!

– Ну, разбирался, и что? – Он пока ничего не понимал и от непонимания раздражался. – Во-первых, прошло много лет. Во-вторых, история ничем не закончилась.

– Вот именно! Может, он решил продолжить?

– Чего продолжить-то? – спросил Дэн и залихватски тяпнул виски из второго стакана. – Тот скандалешник? До него теперь никому дела нет!

– Конечно нет! Это тебе только кажется, что нет! – хором сказали Береговой с Митрофановой, явив таким образом свои точки зрения на этот вопрос.

– Даже ты помнишь скандал! – заговорила Катя, помолчав. – И что? Все сначала?

– Да с чего ты взяла-то, что сначала?!

– С того, что мне было достаточно одного раза!

– Вот сейчас самое время затянуть любимую песню про то, что ты отвечаешь за издательство!

– Это не песня, а чистая правда, Володя!

– Может, сто раз правда, но мы ничего не знаем! Мы даже не знаем, какого лешего Гудков на Покровку приехал!

– Он приехал не просто на Покровку, а к Мане!

– Дэн говорит, что не к Мане, а к другой, которая фотографировала.

– Короче, когда мы с Ольгой выходили, он на лавочке сидел, – выдал Дэн и покосился на третий стакан. – Выходит дело, он на ней часа три просидел, как пить дать! А может, и больше. Та девица его увела, потом вернулась, а потом еще какой-то старый хрен нагрянул и в драку полез. Или наоборот, сначала хрен нагрянул, а потом девица вернулась. Мы с Алексом хрена выволокли, ну, он сильно поддатый был, да и Алекс его приложил прилично, пришлось под руки вести. Тогда на лавочке никого не было. Мы таксомотор заловили, дяденьку в него запихали, хотя он буянил малость, ну, таксеру денег дали, сказали, куда везти. Таксомотор уехал, мы вернулись, и на лавочке никого не было!

Береговой, присев на подоконник, слушал очень внимательно. Митрофанова подошла и села рядом. Он сразу же взял ее за руку и прижал к своему боку.

– А уже пото-о-ом, когда мы с Ольгой уезжали, он сидел себе, посиживал. – Тут Дэн хлопнул третий стакан, подышал открытым ртом, набрал в горсть маслин и стал по одной закидывать их в пасть. Косточки он аккуратно и стыдливо складывал на салфетку.

– А старого хрена ты не знаешь? – уточнил Береговой и взялся за Митрофанову еще покрепче.

Дэн вздохнул.

– Не-а. То есть как бы тебе сказать!.. Вот вроде должен знать, рожа знакомая какая-то, но – нет, не помню. И Маня его как-то называла!.. Каким-то иностранным именем. Арнольд или Альберт.

– Может, Степан Петрович?

– Почему? – удивился Дэн. – Кать, поставь чайник, а? Не, точно не Степан Петрович. И девица тоже… не в себе и тоже с иностранным именем! Какая-то Венера Милосская, что ли. Или Колосс Родосский.

– Дэн, ты что, пьян, я не понял?

– Таис! – завопил Дэн. – Афинская! Говорю же, Венера Милосская! Ее называли Таис, а старый хрен, когда ввалился, вопил, что она его жена!

– Гудков знаком с этой женой и называл ее Настей? – уточнила Митрофанова. – И она его увела?

– Ну, ты прям Афина Паллада, богиня мудрости, – провозгласил Дэн, которого после виски потянуло на мифологические ассоциации.

– А оказалось, что он никуда не ушел, а сидел на лавочке?

Дэн кивнул.

– А Алекс подрался с неизвестным человеком, мужем Насти-Таис. Вы вдвоем посадили его в такси, и он уехал в неизвестном направлении. Когда вернулись, Гудкова возле подъезда не было. Вы с тетей Олей еще какое-то время побыли у Мани, а потом собрались уезжать и увидели Гудкова. Он сидел на лавочке. Все правильно?

– Аб-со-лют-но! – провозгласил Дэн. И добавил с удовольствием: – Ты очень умная. Володька, она очень умная. Может, тогда ничего? Обойдется, а?..

– Обойдется, – задумчиво подтвердила Митрофанова, и Береговой улыбнулся. – Зачем приходил Гудков?.. Не верю я в ни в какую Таис! Он к Мане зачем-то приходил.

– Катя, ты этого не знаешь.

Она отмахнулась.

– Нужно понять, зачем ему понадобилась Маня! Как мы можем это сделать?

Она высвободилась из рук Берегового и стала ходить по кухне туда-сюда, как по своему кабинету в издательстве. Места было мало, значительно меньше, чем в кабинете, ходить неудобно.

– Нужно понять, что это за Таис и кто такой ее муж, которого Дэн вроде бы должен помнить, но не помнит. Так. Еще надо…

– Кать, хватит метаться.

– Еще нужно осторожно поговорить с Маней, ну, это я поговорю, и доложить Анне Иосифовне…

– Кать, ты прямо сейчас собираешься докладывать?.. – это было сказано с раздражением.

– А что такое?! – воинственно спросила Митрофанова. – Сейчас не буду, поздно уже, а завтра с утра непременно. Ты не понимаешь! Вы оба вообще ничего не понимаете!..

– Где уж нам.

– Володя, это не шутки. Зачем опять появился Гудков? Ему мало было тех событий?!

– Еще раз тебе говорю, мы пока ничего не знаем!

– Значит, должны узнать!

– Сейчас?

Ирония, прозвучавшая в голосе Берегового, заставила Митрофанову посмотреть на него уничижительно. Дэн знал, что на Володьку так смотреть нельзя, вот просто нельзя, и все, и пожалел, что не может залезть под стол. Ему хотелось.

– Катя, сейчас мы ничего…

– Володя, если ты будешь мне мешать, я немедленно уеду домой.

– Скатертью дорога!

Митрофанова несколько секунд смотрела ему в лицо, как будто силилась что-то сказать, так и не сказала и решительным шагом вышла из кухни.

Сегодня

– Приехали, – буркнул водитель, и Алекс открыл глаза.

Солнце здесь, в Малаховке, жгло не так яростно, да и день перевалил за вторую половину.

Водитель повозился, отстегнул ремень, выбрался наружу и потянулся. Подумал некоторое время, обошел капот, открыл пассажирскую дверь и удалился.

Алекс пожал плечами. Видимо, по правилам Анны Иосифовны за ним надлежало ухаживать, вот водитель и ухаживал!..

– Это ж надо такому быть, – бормотал тот в некотором отдалении, – это ж надо так все наладить, что мы от Покровки до этой самой Малаховки, будь она неладна, три часа ехали! Тридцать пять километров одолели, пропади оно все пропадом! Пробки, говорят, в Токио!.. Да их бы из Токио ихнего да к нам в Малаховку!.. Вот где пробки-то!..

Алекс вздохнул и захлопнул за собой дверь. Водитель оглянулся. Он ходил под соснами, разводил руками и приседал – делал гимнастику, что ли, после трех часов сидения в машине.

– Пробки, говорю, победили! – заговорил водитель погромче и перестал приседать. – Мать их всех за ногу! Мост к свиньям разобрали! А как же еще в эту самую Малаховку попасть, ежели не через мост, а?! А через мост никак, там одна полоса всего и осталась! Это ж чистой воды вредительство! А?! Да за такие дела надо с работы в три шеи гнать и на позорную доску вешать, чтоб весь народ ихние рожи видел и плевал в них!

– Чьи рожи? – лениво спросил Алекс и поднял голову.

Сосны медленно качались, хотя ветра никакого не было, и пахло смолой, горячим деревом, хвойной пылью.

– Чьи! Да ничьи! Кто-то дорогу разобрал на хрен, а новую не построил! Хоть бы в обход какую пустили! Это ж курам на смех, тридцать пять километров за три часа! Так даже в Токио небось не ездят!.. Издеваются над людьми как хотят, а потом говорят, будто народ плохой! Разве это народ у нас плохой?! У нас начальники безмозглые, а не народ! Народ знай терпит, а они издеваются! Мост разобрали!

Алекс не слушал.

Автомобили и все, что с ними связано, он воспринимал как нечто, не имеющее к нему никакого отношения. Ему было решительно все равно, на чем передвигаться, – на машине, на метро или, может, на дрезине.

На дрезине даже забавно!..

Пожалуй, в этом была изрядная доля лицемерия, ибо, став знаменитым, общественным транспортом он пользоваться все же почти перестал. Он стеснялся, когда его рассматривали, а его только и делали, что рассматривали, он все время думал, а думать мешали люди, просившие автограф или «сфотографироваться». Поначалу он пугался и терялся всерьез, потом попривык, но все равно ездить в метро или на троллейбусе стало неудобно, да и неохота!.. Его возила Маня, или Анна Иосифовна присылала водителя, а он все делал вид, что это… просто так, баловство.

– Ты все время врешь самому себе, – говорила Маня, сердясь. – А это опасно. Ты кому угодно ври. Мне можешь или Катьке Митрофановой, а самому себе врать нельзя. Это все равно что жить в доме из пластмассы. Рано или поздно пластмасса вся растрескается, развалится, и обломки упадут тебе на голову. И придется из них выбираться. И еще вопрос, выберешься или нет. Может, задохнешься под ними!..

Скорчив страшную рожу, она растопыривала пальцы, как в кино про вампиров, подбиралась к нему, как будто собиралась наброситься, а он злился, отпихивал ее руки, повторял, чтоб отстала.

Она была права, вот он и сердился. Странным образом она разбиралась в нем намного лучше, чем он сам разбирался в себе, и ему казалось, что это несправедливо. Он многого не понимал, боялся и стыдился в себе, и никто не должен был знать, чего он боится или стыдится, а Маня откуда-то знала, и время от времени это было почти невозможно выносить!..

Дом, в который они приехали, стоял в отдалении от дороги, на второй или даже на третьей линии – вокруг были дачи, сосны, хорошо укатанная проселочная дорога, заросли бузины и шиповника, и за каждым забором сирень, уже отцветавшая по такой жаре, но пахнувшая так, что хотелось упасть в куст головой, будто в озеро, и больше не шевелиться.

Машин не было, должно быть, хозяева еще не потянулись из города, только напротив, на той стороне, стоял сверкающий белый автомобиль, как будто только что выехавший из мойки, – ни пылинки на полированных гладких боках. За рулем спал водитель и, похоже, храпел: голова запрокинута, рот открыт.

Маня именовала это место «Канатчикова дача» и не слишком его любила. Алекс, когда она все же выволакивала его сюда на какое-нибудь «мероприятие», просто терпел.

Анатоль Кулагин был мужчиной светским и общительным. Кроме того, ему нравилось, что с ним водят дружбу «знаменитости», поэтому на дачу приглашались все без разбору: прекрасные дамы с кавалерами, модный певец, телевизионный царь и бог с новой женой, редакторша с радио, перепуганная и счастливая, что попала «в общество», а заодно и директор радиостанции, косившийся на редакторшу неодобрительно.

С певцом Анатоль посещал фитнес-клуб, телевизионный бог учился с ним в одном классе, директор радиостанции когда-то работал собкором в Париже, и они вместе покуривали травку, – все свои люди!..

Маня не любила здесь бывать, потому что Анатоль напивался и скандалил, а она терпеть не могла скандалов, и еще, должно быть, потому, что в ее детстве здесь все было по-другому, и она помнила это другое, хорошее. С Алексом воспоминаниями она никогда не делилась, но он и сам виртуозно представлял картинки!..

Вот огромный запущенный участок с зарослями незабудок под кустами жасмина и лужайкой, на которой собирали землянику. Шезлонги с выгоревшими полосатыми сиденьями. Между шезлонгами стол, а на столе корзиночка самого первого белого налива. Бегает большая, смешная нестрашная собака, припадает на передние лапы и взлаивает от радости – гости приехали!.. Вон там, возле беседки, взрослые, их много, и все говорят громко, дружелюбно, весело, заинтересованно – рады, что встретились. Женский смех, яркие сарафаны, кокетливые взгляды – вокруг полно мужчин, и все еще живы, все молодые, интересные!.. Пахнет травой и костром, и домой еще не скоро повезут – целый день впереди, длинный, летний, наполненный. И маленькую Маню он представлял – щекастую, крепенькую, обутую в красные сандалии и белые гольфы. Сосредоточенно сопя, Маня собирала в горсть на лужайке землянику и неслась угощать родителей, а они, конечно, говорили: «Ешь сама!» – и вытирали перепачканную ягодой ладошку!..

Интересно, а Толик Кулагин? Каким был Толик? Он ведь значительно старше Мани! Значит, когда ее привозили, он был уже юношей – каким?..

Алекс был уверен, что застанет в доме домработницу, для нее сейчас самое время. Он поговорит с ней, просто поговорит, и, может быть, что-нибудь прояснится!

Что именно должно проясниться после разговора с домработницей, Алекс себя не спрашивал.

Толкнув калитку, Алекс зашел на участок, такой просторный, что казалось, будто он попал в парк, и пошел по растрескавшейся асфальтовой дорожке к дому, весело глядевшему из-за желтых сосен. С правой стороны беседка, там обычно накрывался «фуршет», то есть выносили стол с закусками и питьем. Слева гараж, очень просторный, на две машины, а за гаражом заросли малины, густые, как в лесу. Маня, когда ей особенно надоедало общество, уходила в малинник «пастись» и угощала Алекса, если он являлся за ней, – сам он никогда в кусты не лез, стоял подле и взывал к ней, чтоб вылезла. Она выходила, проломившись через ветки, как медведь: «Фу, черт, оцарапалась вся!» – и приносила ему малину. Между прочим, где-то там, в глубине, росла даже желтая, самая крупная, пахучая, в тоненьких ворсинках. Маня с видом знатока говорила, что это «поздняя»…

Двери на террасу и дальше в дом стояли настежь, и Алекс, подумав, постучал в стекло, на секунду поймав свое отражение, – бледные щеки, темные очки, кудри до плеч. Маня уже недели две назад приставала, чтоб подстригся, но он был занят – писал. Отстаньте все от меня!..

Вот теперь вид и дикий.

Он постоял немного, прислушиваясь, и опять постучал. Никто не отзывался, но в глубине дома играла тихая музыка.

Должно быть, домработница – меломанка.

– Добрый день! – громко сказал Алекс. – Можно?..

На террасе с каменными полами, стеклянными стенами и подвешенным к потолку гавайским гамаком никого не было, только кактусы, топорщившие чудовищные иголки. Вокруг кактусов насыпан песок, по которому грабельками проведены волнообразые линии и навалены белые пустынные камни. Анатоль, по всей видимости, любил кактусы и пустыни.

– Можно войти?

Все еще никто не отзывался, но музыка по мере продвижения в дом стала погромче, и Алекс понял, что это Джастин Бибер, глупыш из Интернета, почему-то почитающий себя «Куртом Кобейном своего поколения», и любимец таких же «продвинутых» романтических глупышек и глупышей всех возрастов.

И усмехнулся.

В огромном зале со стеклянным камином и широкими диванами было светло и прохладно от кондиционеров, и Алекс вспомнил, как Анатоль хвастал, что для того, чтобы «как следует» сделать ремонт в этом доме, даже пришлось продать одну из оставленных ему в наследство квартир!..

Ремонт был сделан «как следует».

– Господи!

Он повернулся и в последний момент подхватил деревянную миску с фруктами, которая почти упала из рук молодой и прекрасной женщины с перепуганным лицом.

Персик вывалился и покатился.

– Вы кто?! Как вы сюда попали?!

Он взглянул еще раз. Она на самом деле была прекрасна и перепугана, как ему показалось в первое мгновение.

– Я просто вошел. Дверь открыта. Не волнуйтесь! – Она сделала шаг назад. – Я не грабитель. Меня зовут Алекс Шан-Гирей, и я знаком с… Анатолием Петровичем.

– Как вы меня напугали! Ужас. – Тонкой рукой она взялась за лоб и потерла его, как будто страх был у нее в голове, и она его прогоняла, а потом улыбнулась милой улыбкой. – Анатоль меня… не предупредил, что вы приедете. Я не знала.

Алекс нагнулся и медленно поднял с пола закатившийся персик, давая ей возможность прийти в себя. Поискал глазами, куда бы поставить миску, и отнес ее на низкий каменный стол – довольно далеко.

Его маневр удался. Когда он вернулся, она уже признала Алекса «своим» и почти успокоилась.

Он знал, что так и произойдет.

Те времена, когда у него то и дело спрашивали: «Вы кто?» – и старались побыстрее спровадить с глаз, давно минули. Нынче все по-другому. Он по-другому ест и спит, по-другому пахнет, в других местах покупает джинсы, майки и ботинки, которые на первый взгляд ничем не отличаются от тех, что были раньше, но, по всей видимости, отличаются безмерно, бесконечно, дьявольски, чертовски, вот как!..

Женщины вроде этой с одного секундного взгляда умеют определять, чем эти отличаются от тех и к какому классу, тому или этому, принадлежит мужчина, как будто в глаза им встроена специальная цейсовская оптика.

И еще он мимоходом подумал, что длинная белая машина под соседским забором, скорее всего, привезла именно ее! У нее должна быть исключительно белая и сверкающая машина.

– Я вас знаю, – сказала красавица, когда он приблизился. – Боже мой, ну, конечно, знаю! Вы никакой не… Мелик-Пашаев! Простите, я не расслышала вашу фамилию.

– Шан-Гирей.

– Вы же Лорер, правда?

Алекс поклонился.

– Я вас читала! Я читала все ваши книжки! Вы… потрясающий писатель.

И хотя Алекс совершенно точно знал, что женщина, которую он случайно застал в доме Анатоля, не может быть знатоком литературы и вообще тонким ценителем, и вряд ли она блестяще образована и очень умна, но тем не менее похвала ее была ему не просто приятна.

Он весь расцвел от ее слов, как будто никогда в жизни не слышал ничего подобного, и на секунду ему показалось, что она, именно она, и понимает все на свете!.. И все, что он написал, все его терзания, сомнения, копания в себе дороги и важны ей, и она знает, как нелегко ему дается писать, как значительны и в то же время мучительны для него слова, как ему необходимо, чтобы эти слова читали и понимали!..

Когда он писал, ему было решительно все равно, поймет или не поймет кто-нибудь то, что он хочет сказать, точно так же, как он никогда не мог ответить на вопрос, для кого пишет!..

…Для кого вы пишете свои романы?

Ни для кого. Я пишу просто потому, что пишу.

Но в эту секунду он думал, что пишет для этой женщины.

– Здравствуйте, – сказал он и улыбнулся.

И она улыбнулась в ответ и протянула руку, которую он осторожно взял.

– Здравствуйте. Как хорошо, что вы приехали! Я уже почти заскучала! Анатоль должен давно быть, а его все нет и нет. Меня зовут Анна. Друзья называют меня Аннет.

В то самое мгновение, что она помянула Анатоля, которого «все нет и нет», Алекс совершенно забыл счастье, которое испытал, когда она сказала, что он «прекрасный писатель». Он как будто вернулся сюда, в дом Кулагина, с его кактусами, камнями и стеклянными каминами.

Вернулся для того, чтобы узнать, кто и за что мог убить Анатоля.

– Проходите, – пригласила Аннет и показала в сторону низких диванов. – На террасе невозможно сидеть, жарко.

Она ждала, что и он узнает ее – ну, никак нельзя не узнать! – и улыбалась вопросительно. Алекс понимал, что от него чего-то ждут, но чего именно, не догадывался.

– Вы друг Анатоля?

Аннет расположилась на диване так, чтобы длинная шелковая юбка не скрывала, но и не слишком открывала совершенные ноги.

Парень – знаменитый писатель – плюхнулся кое-как и почему-то пристроил свою сумку на колени. Сумка была затасканная, потертая, побитая жизнью, но Аннет отлично знала, кто именно произвел сумку на свет – очкастый молодой дизайнер, фотографии которого печатают во всех глянцевых журналах, недавно возглавивший один из самых старинных и дорогих модных домов Франции. О дизайнере уважительно отзывалась сама Эвелина Хромченко, главный гуру во всем, что касалось моды и стиля.

– Вы можете поставить ее сюда. – Ступней Аннет подвинула к Алексу низенький кожаный стульчик. – Никто не возьмет!..

У него – вот дурачок – моментально загорелись щеки, и дизайнерскую сумку он тут же, моментально спихнул с колен на пол.

Как жалко, что Петечка не разрешает ей ни с кем!.. Впрочем, что Петечка?.. Петечки же здесь нет. А пофлиртовать всласть вполне можно. Тем более с таким… м-м-м… очаровашкой.

Аннет нравились очаровашки. Она вообще была большой лакомкой.

– А я приехала, – продолжала она, поглаживая голой ступней кожу дивана. Алекс, не отрываясь, смотрел на ступню, – никого нет. Анатоль обещал устроить мне сюрприз, а какой именно, не сказал. Вот я и жду!.. Хорошо, что вы заехали!

– Да, – согласился Алекс, но не стал добавлять, что Анатоль уже устроил всем сюрприз.

Аннет взглянула на знаменитого писателя пристально.

Когда ж ты меня узнаешь, бестолочь кудрявая?!

– Так вы дружите? Почему же Анатоль никогда не приводил вас на мои спектакли?.. – спросила она.

– Нет, мы не дружим. То есть не особенно.

Опять ни с места!.. Я тебе на что намекаю?! На дружбу с этим идиотом, что ли?!

– А вы давно знакомы с… Анатолием Петровичем? – Назвать Кулагина Анатолем Алекс решительно не мог.

– Не слишком, но вполне достаточно, чтобы… подружиться! – сказала недовольная Аннет и убрала ногу под юбку.

Не узнаешь меня, вот и не будет тебе никакой ступни, красоты и развлечения!..

– Он очень интересный человек, – продолжала она. – И такой образованный! Так много всего знает! А для женщины это очень важно, правда?

Алекс, которого перестали испытывать ногой, перевел взгляд на ее лицо и узнал!.. Нет, не вспомнил, конечно, чем именно она знаменита, но по телевизору ее показывали часто, а во время недавних выборов она даже затесалась в какую-то оппозицию, и ее показывали именно в связи с оппозицией.

Что-то тогда было смешное, но он никак не мог вспомнить, что именно. Маня, помнится, хохотала.

Когда Алекс гостил здесь минувшей осенью – праздновали день рождения хозяина дома, – никакой Аннет среди гостей не было и в помине, значит, это приобретение из недавних. Из недавних и дорогих.

Собственно говоря, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что именно к ней, к этой красавице, Анатоль и собирался уйти, бросив свою недотепу-супругу в вонючей тужурке из кожзаменителя.

Кожзаменитель. Заменитель кожи. Заменитель супруги. Подумаешь.

Надо как-нибудь выяснить, сделал или не сделал Кулагин предложение руки и сердца новой избраннице? Всерьез ли собрался заменить дешевую синтетику чем-то… натуральным?..

Хотя это еще большой вопрос, что натуральнее?

– Вам идет этот дом, – сказал Алекс осторожно, делая первую попытку. – Вы здесь очень на месте.

Она засмеялась.

– Спасибо! Вы все правильно угадали. Я люблю такой стиль – мексиканский, испанский! Мне нравится, когда простор, много воздуха, дерева и стекла! Мы были в Рио, и Анатоль показывал мне Аркус ди Кариока и Ильха Фискал, это дворец такой, так я думала, с ума сойду! Вот где бы я хотела жить! Вы были в Рио?..

– Никогда.

– Слетайте! Давайте вместе слетаем! Ну, просто по-дружески. – Аннет молитвенно сложила руки. – Один вид на океан чего стоит!.. Я попрошу Анатоля, и он организует нам поездку.

– Выходит, Анатолий Петрович счастливый человек, – заметил Алекс с тонкой улыбкой. – Он возил вас за океан!..

На самом деле Алекс был уверен, что вывезти такую женщину не то что за океан, а хотя бы за околицу, да еще, несомненно, самым первым классом, дороговато выйдет, Анатолю это явно не по карману.

И не ошибся.

– Не совсем так, – Аннет засмеялась. – Меня пригласил приятель. Вадим Сосницкий, он в Лондоне живет, вы знаете, наверное.

Она посмотрела на него, проверяя реакцию. А то он какой-то… малость не от мира сего! Впрочем, наверное, писателям, да еще знаменитым, так полагается, Аннет точно не знала. А еще не знала, что он такой молодой и интересный. Нет, на фотографиях видела, конечно, но мало ли что можно фотошопом наделать!.. Фотошоп – лучший друг любой красавицы и знаменитости, это всем давно известно.

– Вадим Сосницкий – олигарх, – пояснила она на всякий случай, ибо лицо писателя не выразило при упоминании заветной фамилии никакого восторга. «Олигарх» она сказала с тем же чувством, с каким говорят «святой». – Мы все собрались у него, а потом уж на его джете решили махнуть в Рио. В Лондоне очень скучно стало, дождик пошел, и всем захотелось на солнышко. Анатоль в это время тоже в Англии был, и его решили пригласить, с ним так интересно!.. Он вообще необыкновенный человек, правда?

Алекс, который был уверен, что Анатолий Кулагин человек совершенно обыкновенный, согласился.

Пусть будет необыкновенный. Пока не слишком понятно, почему она упоминает о его необыкновенности во второй раз в пятиминутном разговоре, как будто старается в чем-то убедить… кого? Алекса или себя?..

– Анатоль оттуда привез гамак, который на террасе висит, видели? По-моему, очень мило. – Аннет засмеялась. – Это мой гамак. Он висел у Вадима в поместье, и я в нем иногда… валялась. И Анатоль выпросил его у Вадима, представляете?

Алекс едва удержался, чтобы не сказать – как мило.

– А какой там океан! Боже мой! Когда стоишь на обрыве, хочется раскинуть руки и лететь, лететь… Это такое чувство!.. Словами не объяснить. Как будто перед выходом на сцену, когда там, в темноте, огромный зрительный зал. Я же балерина, – она улыбнулась и опустила глаза.

Точно! Балерина! Танцевать она, конечно, не танцевала, по крайней мере, Алекс ее никогда не видел, но в телевизионных программах ее представляли именно так.

Должно быть, в исключительно белой и исключительно сверкающей машине на зеркале болтается подвеска в виде бриллиантовых пуантов. На зеркале пуанты, а на передней панели иконка – Богоматерь со скорбным лицом. Так, и никак иначе.

Очень красиво.

И еще что-то прекрасное и заманчивое, кажется, было в связи с балетом, то ли Ковент-Гарден, то ли Ла Скала…

Почти такое же заманчивое и недоступное, как Рио-де-Жанейро, где, как известно, все ходят в белых штанах, некстати припомнилось Алексу.

– Как я хочу опять в Рио, вы не можете себе представить! И я теперь всем, всем друзьям говорю, что нужно непременно лететь туда, а не на Мальдивы или в какую-нибудь глупую Доминикану! А вы где больше всего любите отдыхать, Алекс?

Она встала с дивана, улыбаясь ему, скользнула мимо, задев шелками его джинсовые колени, взяла со столика пульт от кондиционера и сделала потише. В огромном зале и в самом деле было слишком прохладно.

– Возможно, когда-нибудь, – сказал знаменитый писатель, который в последний раз отдыхал год назад в турецком отеле, – вы и в самом деле возьмете меня с собой. Мне бы хотелось полюбить… Рио.

Аннет, возвращаясь на диван, вздохнула.

Ну почему, почему ничего нельзя?! Почему можно только с отвратительным, гадким, мерзким Анатолем?! Вот же откуда-то взялся этот парень, мировая знаменитость, и не сводит с нее глаз, еще бы! Почему с ним-то нельзя?!

Алекс, покосившись на совершенный стан, вздохнул.

…Почему она так много говорит про Рио? Что там могло случиться? Важно это или не важно, или просто пустая болтовня?

И еще: эта женщина, если он, Александр Шан-Гирей, хоть что-то понимает в жизни, Анатолю явно не по средствам. Сколько бы тот ни унаследовал квартир и домов, их все равно не хватит… ни на что, даже если чохом все продать. Пляжи Рио и Касабланки, собственные поместья, самолеты, поезда, корабли, острова, бриллианты величиной с человеческую голову – это другая сторона Луны, перевернутая реальность, если вообще реальность!.. Отсюда, с этой стороны, не разглядеть и не уразуметь, что там происходит, и уж тем более не понять, сколько стоит жить весело и беззаботно – на той стороне.

Миллиард? Триллион? И чего миллиард или триллион – лунных рублей, долларов, евро?..

Тогда в чем дело? Зачем ей понадобился Анатолий? Для развлечения – сомнительно. Для того, чтобы выслушивать его истории об архитектуре, – вдвойне сомнительно.

Зато нет никаких сомнений, что она свой человек в этом доме, у нее есть ключи, она почти хозяйка и ожидает хозяина, который «обещал сюрприз»! Какой сюрприз?! Не бриллиант и не остров, это уж точно. В лучшем случае стихи собственного сочинения, с посвящением «Моей единственной». Или эссе. Анатоль был большим любителем эссе.

Зачем ей стихи или эссе?..

– Может быть, хотите выпить? – спохватилась Аннет. – Или вы за рулем?

– Нет, не за рулем.

– Тогда я принесу.

Вновь пролетели упругие шелка, повеяло духами, тонкая, совершенная рука в браслетах легко провела по деревянной спинке дивана грубой работы, и это было очень красиво, и она точно знала, что красиво!..

…Соображай, сказал себе Алекс. Соображай быстрей, что с тобой такое! Ты все время отвлекаешься!

Пока она возилась возле бара – негромко позвякивали стаканы, вкусно сыпался лед, – Алекс поднялся и обошел зал по кругу, просто чтобы сделать что-нибудь, переменить положение, заставить себя думать.

Давешняя деревянная миска с персиками попалась ему на глаза, и сразу вспомнилась Маня, бросившая его на произвол судьбы.

Она бросила его, уехала искать Митрофанову, а он теперь бродит по чужому дому, куда приехал искать убийцу!..

Даже голос Манин ему послышался.

Что ты опять затеял, спросила Маня негромко. Смотри, будь осторожен.

Под ногами лежали шкуры, набросанные на теплые доски пола, а на беленых стенах висели коричневые гобелены. Много каменных ваз, одна ростом с него, из ее горла свисали ярко-зеленые плети какого-то ползучего растения. Возле стеклянного камина навалены камни, а за ними была приятная теснота из кальяна и широких низких кресел с домотканой мексиканской обивкой. Дальше столик со стопкой журналов – исключительно тех, куда Анатоль писал свои колонки, – и телефоном.

Алекс взглянул на журналы и телефон и продолжил обход, но быстро повернулся и взглянул еще раз.

Телефон как телефон, ничего особенного, просто трубка в пластмассовом гнезде. Только почему-то он был выдернут из розетки, хвост лежал рядом, на столике.

Некоторое время он смотрел на шнур, думал, а потом проворно двинулся дальше.

– Алекс? – окликнула Аннет.

– Я здесь.

Должен быть еще аппарат, и не один!..

Второй он обнаружил сразу за высокими двустворчатыми дверьми, и тот тоже был выключен из розетки.

– Если нужны удобства, вам туда. – И Аннет издалека показала, в какой именно стороне «удобства».

В другое время Алекса позабавило бы это слово, но сейчас он не обратил на него никакого внимания.

По идее, на кухне тоже должен быть аппарат.

Кухня была крошечной и не слишком светлой. Видимо, Анатоль не стал ее перестраивать. В ней оказалось слишком много мебели, которая не знала, как разместиться, чтоб было удобно, и при входе на полу почему-то лежала мокрая тряпка – видимо, домработница постелила, чтобы «не тащили с улицы песок».

Телефон здесь действительно имелся и, как и все остальные, выключенный из розетки.

Алекс взял шнур, поболтал им из стороны в сторону без всякого смысла и сделал первое, что пришло в голову, – открыл и закрыл кран.

– Мне хотелось вымыть руки, – сказал он Аннет, вернувшись в прохладный и просторный зал, и она мило ему улыбнулась.

Приготовленное ею питье было ликерно-сладким, а он терпеть не мог приторный алкоголь, но тем не менее глотнул и сделал лицо тоже по возможности сладким.

…Итак, телефоны не работают. Нигде. Почему? Чтобы никто не потревожил влюбленных в их уютном гнездышке или зачем-то еще?..

И кто их выключал? И когда? Сам Анатоль два или три дня назад? Или прекрасная Аннет сегодня лазила по всем углам, старательно выдергивая из розеток шнуры?..

– Значит, Рио! – громким голосом с ликерным послевкусием провозгласил Алекс. – А Париж вы любите?

– Честно? – Аннет засмеялась.

– Хотелось бы.

– Он мне надоел.

– Вот как.

Она пожала плечами, как будто извиняясь:

– Я знаю, вы живете в Париже, да? Вам не надоедает? Та-а-акие толпы, и та-а-ак много русских! А я от них устаю, да и проходу мне не дают.

– Поклонники? – не удержался Алекс.

– Ну да. – Она не заметила никакой иронии. – Все говорят – там магазины! А вот я не люблю парижские магазины. В Нью-Йорке гора-а-аздо, гора-аздо интереснее магазины! И вообще как-то веселее. У моей подруги пентхаус на Манхэттене, и там такие виды! Конечно, не как в Рио, но все же! Вы согласны?

– Согласен. Виды.

– Ну вот!.. Я люблю там валяться на диванах, смотреть на Гудзон и пить шампанское!

Где-то зазвонил телефон, и Аннет зачем-то сообщила:

– Это мой!

Было совершенно очевидно, что это ее телефон, во-первых, потому что все остальные выключены, а во-вторых, потому что он разразился песней «What The Fuck», которая в точности соответствовала Аннет, пентхаусам, гамакам и Рио-де-Жанейро.

…Интересно, сколько ей лет? Она ведь не так чтобы оглушительно молода! Должно быть, под сорок, никак не меньше.

А если Анатоль Кулагин – это просто «последний шанс»? Бывает «последний шанс» у подобного рода женщин или не бывает?

Алекс вдруг понял, что о жизни на обратной стороне Луны он не знает ничего. То есть вообще ничего, и даже с трудом ее себе представляет.

Как они живут? На что? И чем?

Что едят на завтрак? О чем думают в три часа ночи под аккомпанемент бессонницы, а она довольно подлый аккомпаниатор, сыграть может все что угодно, и не денешься никуда, приходится вслушиваться в то, что играют, подтягивать, вспоминать, страдать, болеть!

И они тоже болеют и страдают? Думают о смерти? Пытаются понять смысл жизни?

Вот эта женщина тоже пытается? И олигарх… как его там… Сосницкий в Лондоне?

И Анатоль тоже пытался?.. Тоже искал и не находил ответов?

Но вот что ужасно: ему-то приходится держать ответ уже сегодня, сейчас, отвечать за то, что сделано и надумано, и он отвечает?!

Вот прямо сейчас!

Алекс вдруг так взмок, что майка моментально прилипла к груди, и пришлось оттянуть ее немного, чтобы вздохнуть.

Неужели я настоящий и действительно смерть придет?..

– Петечка, нет, – умоляюще говорила в отдалении Аннет. – Пока еще нет. Не приехал. Ну, я звонила, но у него телефон не отвечает. Нет, звонок идет, а трубку он не берет. Я не знаю!.. Петечка, ну что ты сердишься на меня?! Да все будет в порядке, говорю тебе! Ну, тогда не получилось, сегодня получится! Да он, наверное, позабыл его где-нибудь!.. Ой, ну все, все!.. Водитель здесь. Я сделаю все, как ты велел! Ну, все будет океюшки! Ну, бай, бай.

– Петечка? – шутливо спросил Алекс, когда она перешла к барной стойке и стала наливать себе еще. Он облокотился о прохладный камень стойки и поболтал в своем стакане лед. – Вы, оказывается, ветреная девушка, Аннет!

Она взглянула на него сияющими глазами. После разговора настроение у нее вдруг улучшилось, как будто она сделала трудное дело.

– Нет, нет, я совсем не ветреная! Я очень постоянная, правда. Петечка – мой старый друг. Он просто обо мне беспокоится.

Так беспокоится, подумал Алекс, что звонит и проверяет, где ты и приехал ли уже к тебе твой любовник?! И спрашивает, звонила ли ты ему?! А ты оправдываешься и как будто юлишь немного?..

Он спросил наугад:

– Это Петечка познакомил вас с Анатолем?

Она так удивилась, что пролила немного из стакана.

– Откуда вы знаете?.. Да. – Она отпила глоток и сказала, как будто удивляясь себе: – Нет, но Анатоль же очень интересный человек! Необыкновенный, правда?..

Алекс внимательно смотрел на нее.

– А что такое? Ну, на самом деле интересный! И пишет так… умно! Вот на прошлой неделе я читала его колонку, и там написано, что скоро прилетят инопланетяне и из всех нас сделают зомби. И мы будем послушными рабами без своей воли. Мне понравилось. Он сказал, что это аллегория.

– Возможно.

– Он путешествовать любит и очень много знает про Прованс или про Тоскану. И всегда рассказывает. А еще ему однажды подарили пистолет, потому что один из его однокурсников сейчас генерал ФСБ, а Анатоль сказал, что это символично, ведь у каждого писателя на стене должен висеть пистолет.

– Ружье, – поправил Алекс. – Оно должно выстрелить в третьем акте. И не у писателя… а впрочем, не важно.

– Вот-вот! – обрадовалась Аннет. – Именно так он и сказал! Ему вообще все время что-то дарят! Вадим гамак подарил, тот фээсбэшник пистолет, а еще такую красивую палку с головой мертвого бульдога! Она из какого-то необыкновенного дерева и вся серебром так красиво… покрыта.

– Инкрустирована, – подсказал Алекс.

– Ну да! И мне с ним очень, очень интересно!..

– Я верю, верю.

– И он сказал, когда мы поженимся, то будем вместе вести программу на радио! Он считает, что у меня божественный голос. Просто божественный!..

– Вы вообще божественная.

– Я, правда, на радио не хочу, там же не видно ничего, только слышно! Хотя сейчас все радиостанции в Сети размещают видео, но это все не то, не то!.. Мне хочется на телевидение, это гораздо, гораздо интереснее! И Анатоль сказал, что поговорит с генеральным продюсером Первого канала, и он мне устроит свою передачу. Когда мы поженимся, конечно.

– И когда это будет?

– Ну-у-у, – она долила себе еще и сделала большой глоток, – я точно не знаю. А что? Наверное, скоро. Нет, нет, о-о-очень скоро! Петечка говорит, что все это можно сделать моментально. Петечка мой друг, ну, я вам рассказывала.

Алекс кивнул.

– Анатолий Петрович уже сделал вам предложение?

– Боже мой, ну конечно! – Теперь она говорила очень быстро, и глаза у нее блестели. – Он мне сделал предложение сразу же. Он сказал, что я его мечта, его муза! И цари будут кидать к моим ногам свои царства. Правда, красиво?

– Очень.

– И вообще мы с Анатолем на той неделе улетаем в Нью-Йорк. Я его уговорила! Он мне обещал. Мы возьмем открытую машину, ну, такую, как из кино… Господи, как же она… Еще лошади такие есть.

– «Мустанг», – подсказал Алекс, который не разбирался в машинах, зато разбирался в кино.

– Точно! И поедем по побережью до самого Лос-Анджелеса! И у меня будет такая красивая шляпа! А там, знаете, можно очень быстро пожениться. За пять минут.

– Где… пожениться?

– В Лос-Анджелесе, конечно!

– Это вам Петечка сказал?

– Ну да! А что тут такого? Даже романтично! А настоящая свадьба потом! И вообще Анатоль гражданин мира, – выговорила она с гордостью. – И очень интересный человек.

– Он сделал вам предложение прямо в Рио-де-Жанейро?

– Да нет, в Москве, конечно! В Рио мы только познакомились! Но я все равно не стану здесь жить, в этом свинюшнике! – Она фыркнула. – Тут одна приличная комната и есть – вот эта. – И Аннет стаканом обвела вокруг. – А все остальные вы видели? Нет, вы видели?! Он сказал, что это дедушкин дом и тра-ла-ла, а какое мне дело до дедушки? Мало ли!.. Нет, мы будем жить на Николиной Горе. Там продается пара участков, я уже посмотрела. Дороговато, конечно, но какое это имеет значение!

– Разумеется, никакого.

– Господи, ведь живем один раз, правда?..

– Правда.

– И еще мы будем часто-часто летать в Рио! На океан! Там же дворцы настоящие! И мы будем в них жить!

– Дворцы в Рио – это недешево, должно быть.

– Ах, какая разница! Там на все хватит.

Алекс поставил стакан на стойку. Лед в нем почти растаял.

– Где там? – уточнил он осторожно. – В Рио?

– Ну да! – весело согласилась Аннет. – Конечно.

И тут с улицы закричали:

– Настя! Настя, выходи!

Аннет изменилась в лице, вскрикнула и перебежала за стойку, как будто спряталась. И даже присела. И даже побледнела, наведенные брови стали еще темнее.

– Какая Настя? – пробормотали перламутровые губы. – Нет здесь никакой Насти!

– Настя!! – проорали с улицы.

– Я скажу, что Насти нет, – сказал Алекс.

Ему показалось, что Аннет его даже не услышала.

Он быстро пошел в сторону распахнутых дверей, из которых несло ровным теплом, миновал террасу и оказался на широком, как палуба теплохода, крыльце.

Он ничего не успел увидеть.

Как будто взрыв ударил перед глазами, распоротый воздух хлестнул по лицу. Он не почувствовал никакой боли, только удивление оттого, что больше не может жить. Просто нечем стало дышать.

Он еще успел подумать: до третьего акта мы не дотянули.

И совсем напоследок: неужели я настоящий и действительно смерть придет?..

Четыре года назад

– Вот так-то, – сказала писательница Поливанова и подперла рукой румяную кустодиевскую щеку.

Анна Иосифовна, генеральный директор издательства «Алфавит», говаривала, что Манины щеки «как наливные яблочки», всерьез думая, что это комплимент.

Маня ненавидела и комплимент, и свои щеки.

Екатерина Митрофанова посмотрела на нее с огорчением, а потом перевела взгляд на свои манжеты. Что-то показалось ей несовершенным, и она выровняла их, вытащив равное количество белоснежной ткани из-под коричневой шерсти ефрейторского жакета. Вот так правильно и красиво, словно по линеечке отмерено.

– Кать, ты понимаешь, он со мной… дружит! Он все время говорит, что я очень хороший друг и что бы он без меня делал! Но это какая-то чепуха!

Митрофанова помолчала, вздохнула:

– Ну… почему чепуха? Может, и не чепуха. Рано или поздно, наверное, все изменится…

– Кать, ну что ты говоришь? Вот ты сама слышишь, что говоришь?! Что изменится?! Как изменится? Он неожиданно поймет, что я девушка его мечты, что ли?!

Н-да. Пожалуй, не поймет. Раз до сих пор не понял.

Впрочем, еще ни одна особь мужского пола так и не поняла, что Поливанова или Митрофанова девушки мечты, хотя обеим уже почти по тридцать.

Митрофановой нравился Вадим Веселовский, недавно пришедший на работу в издательство, но он еще пока только осматривался, приглядывался и никаких решительных шагов, по крайней мере, в этом, довольно зыбком, направлении не предпринимал. В том, что он ей нравится, Митрофанова никому не признавалась, ибо была скрытной, в отличие от Поливановой, которую в издательстве за глаза называли «душа Тряпичкин»: она то и дело с кем-нибудь «делилась переживаниями».

В последнее время переживаний прибавилось.

Митрофанова всегда подозревала, что писательница Поливанова потому и мчится к ней со своими «переживаниями», что непривычна к одиночеству. Вернее, никак не может себя приучить.

Катя не знала поливановскую семью, родителей не застала, но подозревала, что все были дружны и счастливы друг с другом, и Маня чувствовала себя защищенной и благополучной, как за крепостной стеной.

Девочка из хорошей семьи, вот как это называется.

Должно быть, были и кавалеры, и страдания, и безответная любовь, а может, и не было ничего такого, зато всегда мама и папа находились рядом, только дверь открыть в соседнюю комнату!.. Еще и бабушка была, которую Маня обожала и с которой секретничала, и поэтому всяческие мелкие катастрофы, вроде очередного кавалера, внезапно ее бросившего, проносились мимо, как буран за окном. Вроде и стены сотрясаются от непогоды, и домик содрогается под напором северного ветра, и трещат оконные рамы, и в стекла бьет метель, но мы же здесь, внутри!.. Весело трещит огонь в очаге, закипает кофе в медном кофейнике, горит свеча над толстой книгой – вон сколько интересного впереди! Ничего, переживем, держись, девочка!..

В одночасье никого не стало.

Катя никогда не разузнавала подробностей, ей становилось слишком страшно и жалко Маню, но знала, что был самолет из Тбилиси, на котором все и летели. Там, в Тбилиси, праздновали юбилей старинного друга семьи, который работал когда-то с дедом, бабушку обожал, Манину маму крошкой качал, как водится, на колене, а потом и Маню качал и привозил из Грузии какие-то невиданные гранаты, помидоры и яблоки.

Самолет упал сразу после взлета.

Никого не стало.

Мария Поливанова начала писать романы и превратилась в Марину Покровскую, но к одиночеству не привыкла. Должно быть, так и не поняла, что оно теперь будет всегда.

Крепостные стены рухнули, огонь в очаге потух, оставив только кучку остывшей серой золы. Укрыться от непогоды стало негде.

Нужно спасаться: строить на ветру шалаш, и хотя в нем будет холодно и неуютно, все же лучше, чем на улице, или копать землянку, и хотя в ней будет темно и сыро, все же есть надежда, что не замерзнешь, а Маня ничего этого делать не умела.

Ей все мерещилось: еще чуть-чуть, и появится человек, которому она станет так же важна и нужна, как была важна тем, ушедшим, и он будет слушать ее, жалеть, прощать, варить кофе в медном кофейнике в непогоду!.. Вместе они восстановят крепостные стены, укроются за ними, и он будет говорить ей: «Собака моя, собака!»

Так говорят только самым близким, самым любимым, самым… главным. Которым уж точно нельзя сказать «лапуля», или «зайка», или «олененок», от которых нельзя отделаться пошлым и привычным сюсюканьем. Самые близкие точно знают разницу между «солнышком» и… «собакой»!

Маня не догадывалась или не хотела догадываться, что человек, который станет говорить: «Собака!» – это почти несбыточно.

Так не бывает или бывает очень редко. Один шанс на миллион.

Нет, возможно, найдется некто, вполне заинтересованный в прадедушкиных просторах на Покровке, в Маниных гонорарах и положении, но ведь это все… не то. Какая там «собака» и крепостные стены!..

Артем Гудков, взятый на работу в пресс-службу, неожиданно показался ей своим.

«Наш человек», так когда-то говорил ее отец о своих аспирантах, и это была высшая похвала.

И все вроде стало получаться, и Маня сгоряча написала подряд два романа – и неплохих романа, Анна Иосифовна хвалила, и Митрофанова хвалила! И еще Маня сделала новую стрижку, про которую Вадим Веселовский с восхищением сказал: «Голливуд!» И даже записалась в спортзал, чтоб стать наконец фотомоделью и прелестью.

Была весна, и жизнь была прекрасна, и Маня писала третий роман и даже стыдливо строила планы, как они с Артемом слетают в Париж или в Рим и как там все будет именно этой весной. Ну… когда все состоится.

Она не то чтобы искренне верила, она точно знала, что все состоится!..

В один прекрасный день они договорились встретиться, он пригласил ее в кафе. Они уже ходили в кафе и разговаривали, разговаривали, все никак не могли наговориться. Артем получил недавно какую-то серьезную журналистскую премию, и Маня им очень гордилась, а он собой не очень и все время объяснял ей почему.

Она собиралась в кафе, вымыла голову и уложила свежепостриженные волосы, и надушилась не только там, где можно, но и там, где нельзя, – а вдруг?.. Вдруг именно сегодня?..

Собака моя, собака.

Тут он позвонил, минут двадцать ей оставалось до выхода из дому, и сказал, что «у них никогда и ничего не будет». Лучше им сегодня не встречаться.

Маня, натягивавшая джинсы, села на пол, почти упала.

И спросила: почему?

Артем сказал, что просто ничего не выйдет. Он любит другого человека. Уже давно. И Маню он вовсе не хочет. Он собирался просто и честно с ней дружить, а получается какая-то ерунда. Получается вроде любовь, а никакой любви быть не может, потому что он любит другую.

Уже давно.

И Маня не справилась. Митрофанова сразу стала подозревать, что она не справится, и не ошиблась.

Маня поняла, что полюбить ее Артем не может – да и правда, как ее любить-то? За что? – зато согласен с ней дружить, и Маня стала с ним дружить, честно!..

Она приезжала в издательство, заходила к Артему, и они вместе шли в «Чили», так называлась устроенная Анной Иосифовной зона отдыха на первом этаже «Алфавита». Никто не знал, почему громадное, но очень уютное помещение с диванами, низкими столиками, глухими коврами и настоящим турецким кофе, который варил настоящий турок, называется так странно. Маня думала, это от модного словечка «chill-out», от которого просто отвалилось окончание.

И даже поделилась своим соображением с Артемом. Он подумал и согласился. Они пили кофе и все разговаривали, разговаривали. Артем рассказывал ей о своей трудной жизни, а она его выслушивала и давала советы.

У него все время случались трудности, и Манины советы требовались то и дело.

Еще они ходили в рестораны. Маня его приглашала, и он всегда с удовольствием соглашался. И в кино, когда случались громкие и красивые премьеры, например, у знаменитого режиссера Джаника Файзиева, с которым Маня дружила. И на выставку Караваджо. Ее привезли в Москву всего на несколько дней, и билетов было не достать, а Мане прислали.

Она подсовывала Артема в качестве «эксперта» знакомым телевизионным редакторам «по гостям». Те недоумевали немного, но все же приглашали его на съемки – ради Мани они были готовы даже на такое!..

Потом ему понадобились деньги. Маня дала и денег – взаймы, разумеется.

– Он никогда не отдаст! – негодовала приземленная Митрофанова. – Это очень сложно – отдавать долги, ты что, не понимаешь?!

– Ну, не отдаст, и бог с ним.

– Как бог с ним?! Ты что, деньги на улице находишь? Или тебе их кто-нибудь по утрам под подушку кладет?! Ты же зарабатываешь сама, одна!

– Ну, ему не обойтись, и он на меня надеется.

– Какая тебе разница, на кого он надеется?! Ведь он даже с тобой не спит! Он тебе сразу объявил, что спать с тобой не собирается! Он же любит какую-то там другую! И получается, что ты платишь вообще непонятно за что! За что, Манечка?!

Время от времени Маня «прозревала», вот как сегодня, когда печалилась перед Митрофановой, и всерьез собиралась его бросить раз и навсегда, а потом обмякала, раскисала, говорила себе, что «лучше уж так, чем никак».

Ну, хорошо. Ну, допустим, у нее «неправильная» любовь. Не такая, как у всех. Но кто сказал, что любовь должна быть правильной?! Любовь же может быть любой! Даже совсем-совсем неправильной.

И только иногда, пригорюнившись, она горестно думала, что Артем никогда не скажет ей: «Как хорошо, что ты у меня есть! Вот просто есть, и все тут!»

Так говорят только самым близким, самым любимым, самым нужным, да и то если очень повезет. Когда «дружба», так не говорят.

Все это было нехорошо, странно, глупо, но как будто мало этой странности и глупости, Артем еще очень плохо ладил с окружающим миром. Все ему нужен был разлад, и он всерьез верил, что только в состоянии неудобства и можно писать тексты. В состоянии «разлада», который случался то и дело, он переставал звонить и отвечать на Манины призывы. Маня олицетворяла мир «правильный», упорядоченный, устойчивый, а он, мятежник, был против всякой устойчивости! Во время штиля невозможно определить, насколько жизнеспособен корабль.

Штиль был ему скучен.

Найдя работу, он немедленно начинал делать все, чтобы потерять ее, да еще не просто потерять, а перессорившись со всеми, и ему это удавалось. Найдя единомышленников, он сразу отыскивал изъяны в их позиции и в них самих, виртуозно убеждал, что никакие они не единомышленники, а почти враги, и они расставались навсегда и именно врагами. Написав что-нибудь стоящее, он объявлял, что все это никуда не годится, очень плохо и нечестно, «даже не от половины души», пока не вынуждал окружающих согласиться – да, никуда не годится. После признания этого факта он оскорблялся и оскорблял тех, кто с ним соглашался.

Писал он, кстати сказать, очень хорошо. Он был блестящий журналист, один из лучших.

Он не умел и не давал себе труда уживаться с людьми, все время считал себя окруженным врагами, завистниками и недоброжелателями.

– Какие завистники?! – вопрошала приземленная Митрофанова, когда Маня ей рассказывала о трудностях жизни Артема Гудкова. – Он кто?! Михаил Прохоров? Лариса Гузеева? Кто ему завидует и почему?!

– Потому что он всегда говорит правду, – тараща глаза, сообщала Маня, лучший, самый верный и преданный друг Артема Гудкова. – Он написал о кино, что там сплошные взятки и откаты! Вот ты, например, знаешь, что ни один ведущий канал, или даже не ведущий, не возьмет актера на роль, если его нет в списках? Составляются специальные списки, и все актеры из них платят редакторам дань за то, что их берут в фильмы! То есть часть гонораров они сразу отдают за то, что их просто взяли на работу!

– Так. Это ужасно. Но ты-то тут при чем?

– Я ни при чем, но Артем про это написал, и ему больше ничего про кино не заказывают.

– Знаешь, Мань, – подумав, ответила Митрофанова, – если б он про издательское дело что-то в этом роде написал, я бы ему тоже больше никогда и ничего не заказала.

И Артем Гудков взял и написал!..

Маня приятельствовала со стареньким Гунаром Дружинским, издававшимся еще при советской власти. Детективы у него получались лихие, закрученные, и майор Бунин, главный герой, страшно нравился Мане, когда она девочкой читала Дружинского. Она была даже влюблена в этого самого майора и жутко разочаровалась, когда вышел фильм и там его играл какой-то пожилой знаменитый артист!.. Маня представляла себе майора молодым, умным, немного грустным – романтический герой всегда должен быть грустноват!

Грустноват и опечален. Опечален и раздавлен несправедливостью жизни. Раздавлен, но не сломлен.

Вот как Артем Гудков.

Гунара Дружинского после многих лет забвенья отыскала Анна Иосифовна, стала издавать, и он вдруг «пошел»! Это было почти невероятно – кто в новой стране станет читать про старую, да еще ненастоящую, идеальную, придуманную, где милиционеры храбры и честны, преступники подлы и жалки, а окружающий мир справедлив и надежно устроен: власть закона непреложна, наказание неотвратимо, добродетель вознаграждена?!

Это было почти невероятно, но… да, да, его стали читать, и хорошо читать, и вдруг вспомнили, что Гунар Оттович Дружинский был когда-то офицером МВД, и начали его приглашать на телевидение и брать интервью, и старик совершенно воспрянул духом. Он написал еще несколько книг, которые были как бы продолжением старых, и в этом, по всей видимости, и крылся залог успеха – он писал о том, что хорошо знал, не врал, не придумывал идиотских придумок и не выдавал себя за знатока «новой» жизни и «нового» мира.

Маня познакомилась с ним в «Алфавите», немедленно полюбила – она вообще любила стариков и старух, – и они стали дружить. Время от времени она приезжала в гости к нему на Пироговку, где в большой неухоженной квартире он одиночествовал после смерти жены, иногда он гостил у Мани, и всегда к его приезду она добывала маковый рулет, до которого Гунар Оттович был большой охотник.

Они пили чай, обязательно пропускали по стопке коньяку, рассуждали о литературе – той, «большой советской», на которой, как на одном непотопляемом ките, покоилась и официальная идеология, и диссидентская, андеграундная, вот ведь странность! Как такое возможно? Вроде бы и Аксенов с Довлатовым – советская литература, и Федор Абрамов с Анатолием Ивановым тоже! А Эренбург, Катаев?

И те, и другие писатели, и то, и другое литература! Что вы на это скажете, а?!

Гунар рассказывал Мане о своей службе в МВД, о министре Щелокове, между прочим, с большим уважением, о «громких делах» прошлого, в которых он или принимал участие или знал их в подробностях «от своих». Маня слушала, кивала, поддакивала и во всем соглашалась, даже когда была решительно не согласна, чтобы не обидеть старика.

Она и познакомила его с Артемом.

Это было большой ошибкой, потому что Артем начал с того, что заклеймил и советскую власть, и советскую литературу, и министра Щелокова, и Аксенова с Абрамовым.

Гунар поначалу слушал с интересом, все же он был «старой закалки» и умел держать удар, а потом потерялся, скис и только время от времени растерянно поглядывал на Маню – что это, мол, такое?.. Я думал, ты порядочная, понимающая, а ты невесть с кем на короткой ноге? Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты!

В тот раз старик уехал расстроенный, и маковый рулет не спас положения, и Маня потом еще несколько раз звонила ему, оправдывалась, убеждала, что просто у Артема «такие взгляды», ничего особенного, к ним, Мане и Гунару, его взгляды не имеют никакого отношения.

Старик простил, конечно. Больше Маня их не сводила и страшно удивилась, когда выяснилось, что Артем пишет большую литературоведческую статью о творчестве писателя Гунара Дружинского! В пресс-службе «Алфавита», где Артем работал, никто не возражал, и Анна Иосифовна была довольна – Гудков блестящий журналист, и заполучить его статью, где главным героем является автор издательства, она считала большой удачей!

Артем подолгу разговаривал с Маней о Гунаре и о литературе вообще, и Маня радостно рассказывала ему, что знала. Еще бы!.. Старик был ее другом, и ей очень хотелось, чтобы Артем написал о нем хорошо.

Артем написал… хорошо.

Статья называлась «Медведь на воеводстве. Как полковники пишут книги» и повествовала о том, что весь нынешний псевдолитературный мусор, все помои и косноязычная гадость как раз и получились оттого, что когда-то, в семидесятых годах прошлого века, такие, как Гунар Дружинский, были допущены в литературу со своими поделками, ловко замаскированными под детективы. Точнее сказать, и не со своими даже!.. Все эти майоры Бунины и Пронины, все сыщики Гуровы просто украдены авторами у настоящих детективных писателей, разумеется, иностранных, вроде Сименона и Стаута. Если бы тогда, сорок или пятьдесят лет назад, загнивающая советская идеология не сделала роковой ошибки и не разрешила бы печатать эти так называемые книги, сегодняшняя литературная вакханалия была бы не такой разрушительной для умов и сердец читателей. Если бы Гунар Дружинский и ему подобные не кропали бы своих майоров, плоских, мятых, картонных, возможно, нынешние так называемые писатели поостереглись бы вообще браться за перо или клавиатуру компьютера.

Почему-то Артем утверждал, что именно Гунар Дружинский убедил всех полуграмотных бездарей, что они… талантливы!.. И теперь от них нет спасенья. Хорошую, стоящую, умную книгу, как жемчужину, не раскопать в той огромной куче навоза, которая навалена на полках во всех книжных магазинах! Страна оказалась не готова к валу маргинальной помойной литературы, основоположником которой и стали все эти бывшие полковники, спортсмены и сидельцы, остервенело пишущие нынче книги. Не было бы Гунара, не настал бы конец света в русской литературе, как-то так.

И еще.

Гунар Дружинский был «старой закалки» и писал всегда сам, но все же «закалка» иногда подводила, должно быть, потому что была очень старой.

Он часто болел, и тогда Анна Иосифовна отряжала ему в помощники редакторшу Надежду Кузьминичну, с которой Гунар отлично ладил. Надежда Кузьминична приезжала на Пироговку, располагалась основательно: с кофейком, захваченным из дому в стеклянной баночке из-под детского питания – Гунару кофе был категорически запрещен, и все об этом знали, – с ручками, бумагами и диктофоном. Гунар рассказывал, диктофон записывал, Надежда Кузьминична делала пометки. На следующий день она являлась с «расшифровкой», распечатанным текстом из диктофона, Гунар вооружался диковинными очками с огромными, выпуклыми линзами, в которых он был похож на старую-престарую сову, читал, и все продолжалось – кофеек из банки, диктофон, пометки на листочках и одобрительные восклицания Надежды Кузьминичны.

Впрочем, она не всегда его одобряла, бывало, они страшно ругались!.. Однажды поругались из-за ордена Святого Апостола Андрея Первозванного, которым Гунар наградил кого-то из героев, а Надежда Кузьминична уперлась – ни за что. Она все выяснила про этот орден, и оказалось, что, во-первых, им награждают только государственных чиновников, он и задумывался как награда для государственных мужей, а во-вторых, восстановлен был только в новейшей истории, в девяносто восьмом году, а у Гунара в книге действие происходит в восемьдесят втором!..

То ли старика подвела память, то ли в этот день сердце было не на месте и все болячки, словно сговорившись, отравляли ему жизнь, но он внезапно и резко раздражился, закричал фальцетом, что эдак невозможно жить и Надежда Кузьминична невыносимая женщина, и практически вытолкал ее вон.

Редакторша вернулась в «Алфавит» в слезах, долго утирала у себя в кабинете покрасневший нос и говорила «девушкам», что никогда, никогда больше не будет работать с этим ужасным человеком, и слова ему не скажет, и порога его квартиры не переступит, а диктофон выбросит в мусорную корзину!.. Она бы еще долго жалела себя и ругала Гунара, но тут дверь в отдел приоткрылась тихонько, и на пороге появился «ужасный человек», всем своим видом выражая раскаяние и сомнение в том, что его примут. Старик притащил для пострадавшей редакторши наспех купленный букетик и, поминутно называя ее «голубчик мой», стал извиняться за несдержанность, а Надежда Кузьминична замахала на него руками, закричала, зачем он вышел, ему же нельзя, постельный режим прописан строжайший, и заплакала пуще прежнего – от умиления. «Девушки» усадили Гунара в кресло, накапали валокордину, и на следующий день Надежда Кузьминична уже уютно располагалась на Пироговке с кофейком в банке, папками и уцелевшим диктофоном.

Когда старик чувствовал себя хорошо, Надежда Кузьминична не призывалась, он обходился своими силами.

Мане Поливановой и в голову не приходило, что из пустячного факта – совместной работы автора и редактора – может выйти что-то нехорошее, позорное. Наоборот, рассказывая об этом Артему, она очень гордилась Анной Иосифовной, придумавшей, как можно облегчить старику жизнь, и вообще своим издательством, где на самом деле любят книги и людей, которые их пишут.

Тем не менее позорное и нехорошее случилось. Артем поведал миру, что ни один из своих знаменитых детективов так называемый писатель Дружинский не написал самостоятельно. Все делают за него. Как там было раньше, он, Артем, не знает, а сейчас именно так. Гунар Дружинский, полковник в отставке, вовсе никакой не автор!.. Автор некая безымянная редакторша из издательства, а фамилия на обложке указана просто так, для красоты и убедительности.

Артем Гудков не был подлецом или негодяем. Он искренне верил в то, о чем пишет, может быть, поэтому текст у него получился убедительный, умный, с горчинкой – оказывается, русскую литературу сгубили не просто детективы, а конкретный писатель Дружинский, и с перчинкой – выяснилось, что и писателем-то его не назовешь, так, ловкий делец.

Прежде чем отдать статью в журнал «День сегодняшний», где у него были большие связи, Артем показал ее Мане. Именно потому, что не был подлецом или негодяем и вины за собой никакой не чувствовал.

Он пишет правду. Он так понимает положение дел.

Маня точно так же, как и в тот раз, когда он объявил ей о том, что «любит другую», стала хватать ртом воздух, выбралась из кресла, побежала, почти упала, уронила дзинькнувшие пронзительно очки. Руки у нее стали ледяные, а сердце как-то по-чужому и отдельно от нее сильно и больно колотилось. Натягивая джинсы, прыгая на одной ноге и прижимая трубку плечом к уху, она позвонила Митрофановой и Анне Иосифовне. Потом распечатала текст, не догадавшись отправить его по электронной почте, и, держа на отлете, боясь взглянуть и дочитать до конца, кинулась в машину.

Потом она никогда не могла вспомнить, как проехала такое расстояние – без очков она слепла, дальше собственного носа ничего не видела!..

Анна Иосифовна сделала все, чтобы статья не вышла. Нигде и никогда. Владимир Береговой нашел в редакции еженедельника «День сегодняшний» своего друга Дениса Столетова, и тот как-то устроил разговор главного редактора с генеральной директрисой «Алфавита».

Статья не вышла.

Артема попросили на работу больше не приходить.

Артем пожал плечами – в первый раз, что ли! – и выложил статью в Интернет, снабдив комментариями о том, что свободы слова больше нет и никогда не будет, о «литературных полковниках, генералах и вообще бонзах», и вот как трудно живется честному журналисту!

Анна Иосифовна предполагала, что такое может случиться, и Береговой потом долго и старательно «запутывал следы», отслеживая текст в Сети и удаляя отовсюду, откуда его только можно было удалить.

Но Гунар Оттович все равно узнал, конечно.

Мир не без добрых людей, и распечатку из Интернета ему подсунули то ли соседи, то ли девчонка-студентка, приходившая к нему по пятницам убирать квартиру, то ли еще кто-то.

Он прочитал и той же ночью умер от обширного инфаркта.

Сегодня

– И, главное, понимаете, я даже у него прощения не попросила! Я бы попросила, если бы мне хоть на секундочку в голову пришло, что все может так закончиться!

Капитан Мишаков покосился на писательницу.

Из-под темных очков по пунцовой горящей щеке покатилась слеза, сверкнув в солнечном свете, как маленький бриллиант, и шлепнулась на голубую джинсовую ткань. Маня сердито потерла мокрый след, а потом щеку. И всхлипнула.

– Не плачьте, – сказал Мишаков грубо. – Что вы, ей-богу! Сколько лет прошло.

– Да сколько бы ни прошло!

– Вы ни в чем не виноваты.

– Ну, конечно. Поройтесь в «бардачке», там есть салфеточки в пакетике.

Капитан сунул ей салфетку, и она вытерла глаза под очками.

– Он ведь так ничего и не понял, Артем, – добавила она, помолчав. – Я уверена. Должно быть, очень гордился своей честностью, с-с-скотина!.. И до сих пор гордится.

– Вы с ним больше не виделись?

Она помотала головой, а Мишаков немного подумал.

– Выходит, Гудков знает, где вы живете!

– Ну конечно знает. Я же вам только что рассказала!.. Он бывал у меня.

– А почему он тогда удивился, когда вчера вас увидел? Ну, вы говорили! Он пришел в вашу квартиру, стал звать эту… как ее… супругу пострадавшего. – Мишакову очень хотелось достать из дерматиновой папки блокнот и посмотреть записи, но папка валялась на заднем сиденье, и лезть за ней он почему-то постеснялся.

– Таис, – подсказала Маня. – Только он звал ее так, как зовут на самом деле, Настей.

– Тогда, получается, он знал, что идет к вам, правильно?

Маня пожала плечами:

– Правильно, наверное, но мне показалось, что он… не в себе. Ему было совершенно все равно, куда он идет, понимаете? Ну, мне так показалось! Ему нужна была Таис, и он очень нервничал.

Капитан еще немного подумал.

– А вы?

– Что?

– Вы знаете, где он живет?

– Знаю. То есть где раньше жил, а сейчас, может, переехал, кто его…

– Так что ж вы мне голову морочите?! – взревел капитан неожиданно, и Манина машина вильнула. – За руль держитесь лучше! На дорогу смотрите! И не врите! Вы все время врете! Знаете, что врете, и все равно!.. Почему вы не сказали, где живет Гудков?!

– А вы не спрашивали!

– Я спрашивал!

– Вы телефон просили! – тоже заорала Маня, которая терпеть не могла криков и воплей. – Телефона я не знаю, они у него вечно менялись, номера! А где живет, вы не спрашивали!

Действительно, пронеслось в голове у капитана. Адресом я не интересовался.

– Все равно вы должны были сказать!

– Что сказать-то? Я вам еще могу сообщить, где моя тетя живет! Вам это надо?!

– А вы поаккуратней со мной, дамочка! Я вам не писатель-прозаик и не журналист зачуханный! Я из убойного отдела, между прочим! И мне больше делать нечего, только за такими, как вы, дерьмо всякое подчищать!..

– Это за какими же за такими?!

– За чистоплюями богатыми, которым наплевать, что у них за дверью происходит! Мужика у вас на пороге убили, а вы ни ухом ни рылом, а считается, что он ваш друг!.. Морочите мне голову весь день!

– Я морочу вам голову?!

– А кто еще? – гаркнул совершенно озверевший капитан. – Гудков знал, что шел к вам. Вы знали, где Гудков живет. Что еще вам известно? Кто убил, может, знаете?!

– Нет, – вдруг спокойно ответила писательница Поливанова, как будто ей в одну секунду до смерти надоел капитан. – Но если я хоть что-то понимаю, Алекс к вечеру это выяснит.

– Что-о-о?!

Она взглянула на него. Глаз из-за темных очков было совсем не видно, но ему вдруг стало стыдно за то, что он орал и возмущался на пустом месте, как склочная баба, и кровь бросилась в лицо, и залила его, и подступила к ушам, и зашумела в них. Мишаков стиснул кулак.

– Что такое?

– Ничего, – хладнокровно сказала Поливанова. – Просто Алекс ни за что не оставит это дело… незавершенным. Понимаете? Именно потому, что убили почти у нас на глазах. Он теперь будет считать, что это его вопрос. Я не могу объяснить, но мне это очень понятно.

– Это вопрос правоохранительных органов.

– Вы правы. Но и его тоже. Потому что это его территория. Он очень чувствует такие вещи. Никто не смеет безнаказанно вторгаться на его территорию, а тем более на ней убивать!

– Если этот ваш Алекс, черт его побери, полезет на мою территорию, я закатаю его в СИЗО. Без разговоров. Это ясно?

Маня кивнула.

– Начитались детективов, мать вашу!.. К вечеру он все выяснит!.. – передразнил капитан. – Вон пусть книжки свои кропает, а убийствами здесь занимаюсь я! Это вам не детектив! Если он мне кого-нибудь спугнет или что-то в этом роде, я его точно в СИЗО!..

– Слушайте, Сергей, – вдруг без всякого перехода деловито начала Поливанова, – вот объясните мне. У вас есть вопрос, на который в первую очередь нужно найти ответ? Ну, самый важный вопрос? Везде написано, что самое главное: кому выгодно?! Так на самом деле? То есть прежде всего вы спрашиваете себя – кому может быть выгодно убийство? Так? Или нет?

Мишаков перевел дух и моргнул.

Странная дамочка, ох, странная!.. Хлопот не оберешься, особенно если ее кавалер кудрявый еще и собственное расследование затеет! Тогда уж точно концов не найдешь. А капитану хотелось бы найти. Не только потому, что «глухарь» в отделе никому не из мечты, но и потому, что его сильно задело, когда она сказала, будто к вечеру Алекс будет все знать.

Какой, к свиньям, Алекс?! Сергей Мишаков к вечеру должен все выяснить! Он профессионал, это его работа, дело его жизни, что бы там ни думала о нем эта высоченная дура!

…Ну не любит он высоких женщин! Терпеть не может! Женщина должна быть маленькая, похожая на песочные часы, губки бантиком, глазки голубые, и еще чтоб локоны! Желательно светленькие.

Он был очень зол на себя, капитан Сергей Петрович Мишаков. Так зол, что гадость внутри начала бурно булькать и плескаться.

…Она на самом деле пытается помочь, и я это вижу и понимаю, и тем не менее веду себя с ней не как профессионал, а как истеричная баба. Злюсь чего-то. Замечания делаю. Ревную к чучмеку с его кудрями и ресницами.

Ревную?.. Ревную?!

– Сереж?

– А!

– Какой вопрос должен быть самый главный? Кому выгодно?

Он разжал кулак и вытер ладонь о штаны.

– Да по-разному! Вообще, если это не бытовуха последняя, тогда самый главный вопрос – зачем? Зачем убили? Чтоб имуществом завладеть, чтоб наследство получить, чтоб квартиру переоформить! Вот когда становится понятно – зачем, тогда более или менее ясно – кто. Дедка одного на прошлой неделе зарезали. Живет один, никого не трогает. Квартира в центре, приватизированная, завещана сыну. Сын в одночасье миллионером стал! А убивается из-за папаши как ребенок. В больницу с опознания свезли. Выходит, сын убийца? Ему больше всех выгодно!

– И что?

– Да ничего! Ни при чем сын. И сноха ни при чем.

– А кто тогда зарезал?

– Мудаки посторонние, наркоманы. Они в первую попавшуюся квартиру с дурьей башки позвонили, дедок открыл. Они его зарезали, забрали пенсию, четыре тысячи рублей. И еще именные часы. Он на Втором часовом заводе всю жизнь работал, его, когда на пенсию провожали, наградили. С этими часами мы их взяли. И все дела.

Маня помолчала.

– Как же вы живете? Там зарезали, здесь по голове дали, тут отравили! И так каждый день?

Он пожал плечами:

– Как могу, так и живу. И не придумывайте, не каждый день, слава богу.

Маня вздохнула и уставилась в бампер стоящей впереди машины.

Да уж. Ее жизненный опыт не имеет ничего общего с его опытом!.. Какой там Гунар Оттович, умерший почти в девяносто лет от огорчения! Горе и чувство вины до сих пор не дают ей покоя, а он как же, этот капитан? У него бывает чувство вины? И горе оттого, что не справился, не нашел придурков, зарезавших старика со Второго часового завода, хотя придурков он как раз и нашел! Или ему наплевать?

На все и на всех наплевать?.. И этот старик, и Толик Кулагин для него просто работа? Сборка часов на конвейере?

– Ну а у вас? – вдруг спросил Мишаков. – У вас какие вопросы главные?

– В каком смысле?

– Ну, на которые вы не знаете, как отвечать! Вы же знаменитость. Вам то и дело небось вопросы задают!

– Задают, – согласилась Маня. – Как вы начали писать и где вы берете сюжеты, вот самые дурацкие. Хуже не придумаешь.

– Я вас не об этом спрашиваю.

Маня улыбнулась.

– Я поняла, поняла!.. – Она подумала немного. – Наверное, у меня самый трудный вопрос такой же, как и у вас, – зачем? Зачем я все это делаю? Зачем пишу?

– И зачем?

– Я без этого не могу. И объяснить не могу! Но если я не пишу, то начинаю болеть, на самом деле, не смейтесь!

– Я и не смеюсь.

– У меня температура поднимается, слабость возникает и всякое такое. А если не получается писать, это еще хуже. Хоть на край света беги. У меня подруга есть, Марина, а у нее домик в деревне, и она меня туда пускает. Вот я в деревню уезжаю и сижу там. Никого не могу ни видеть, ни слышать. Всех ненавижу, особенно себя.

– Ну, это ясно.

Он сказал это так, что она сразу поверила: ему на самом деле ясно, как она ненавидит себя, когда не может писать!

– Иногда мне хочется открутить себе голову, – задумчиво продолжала Маня, – и пожить хоть какое-то время без головы. Я все время придумываю, постоянно, каждую секунду. Я или пишу, или придумываю, или сплю.

– Так с ума сойдешь.

– То-то и оно.

Мишаков вдруг спохватился:

– Слушайте, а куда мы едем?

– Как – куда? Ко мне домой, на Покровку. Вы сказали, ваша машина там осталась…

– А Гудков где живет?

Кажется, она не сразу сообразила, кто такой Гудков.

– Артем? – Она ткнула рукой куда-то в сторону солнца, которое валилось за дома. Длинные пальца без маникюра почти задели капитана по носу. – Во-он там, на Фадеева. Здесь близко, а что?

– Езжайте на Фадеева.

Мане стало смешно. Он так распоряжается, как будто она шофер!..

– Ну, хорошо. А что мы там будем делать?

– Вы ничего не будете делать, высадите меня и поедете домой.

– А вы?

– А я поговорю с Гудковым.

– Можно мне с вами?

– Нет.

Маня пожала плечами, затормозила на светофоре, смахнула с носа темные очки и нацепила обыкновенные.

Странное дело. Она должна спорить и напрашиваться к Гудкову. Иначе и быть не может! Насколько капитан успел заметить, ее очень интересует то, что не имеет к ней никакого касательства, а то, что имеет, она тщательно скрывает от всех.

Непростая такая… писательница.

– Вы бы позвонили кавалеру, – сказал он, опять начиная раздражаться. – Передали бы от меня привет и пригласили домой к ужину. Не дай бог, он на самом деле расследование затеет!.. Я тогда…

Маня его перебила:

– Знаю, знаю! Вы закатаете его в СИЗО!

– И три шкуры спущу.

– Ну, это вряд ли. Все, мы приехали. Подъезд, по-моему, во-он тот, угловой. Этаж третий. Номера квартиры я не помню.

Мишаков смотрел на нее. Маня деловито отстегнула ремень.

– Я вас провожу, – сообщила она, повернулась и потянула с заднего сиденья свой портфель. – Ну правда, я не помню, какая квартира, что вы на меня смотрите!.. Я поднимусь и покажу.

Ее грудь под тонкой белой маечкой, когда она наклонилась и стала доставать портфель, оказалась в сантиметре от капитанового плеча, он даже назад подался, чтобы избежать столь ужасной опасности.

Маня ничего не заметила. Она выбралась наружу, потянулась – что ты будешь делать! – и сказала мечтательно, как барышня:

– Хорошо-то как, господи!.. Лето, такая красота… Вы любите лето?

– А?! Да, люблю.

– А еще что любите?

– Соленые огурцы, – буркнул капитан, хотя терпеть их не мог, – под водку.

– Круто, – оценила писательница.

Он должен ее прогнать, сказать, чтоб отправлялась домой, он сам все найдет прекрасно! В первый раз, что ли, искать по незнакомым подъездам чужие квартиры! Но он почему-то тянул, медлил, не прогонял ее.

Ему не хотелось с ней расставаться. И это его очень злило!

Не оглядываясь, Маня Поливанова пошла к подъезду, старательно обходя нарисованные разноцветными мелками на асфальте заячьи и кошачьи морды. Сергей поймал себя на том, что изучает ее ноги – очень длинные, как у манекенщицы из телевизора. И ставила она их как-то так, что круглая попка, обтянутая голубой джинсовой тканью, соблазнительно двигалась, и хотелось то ли шлепнуть ее, то ли ущипнуть по-гусарски.

А, черт побери всех баб на свете!.. И эту тоже!

Но черт ее не побрал.

Она дошла до угла, остановилась и оглянулась. Ремень портфеля упал с плеча, и она его поправила.

– Вы идете?

– Знаете что, – громко начал Сергей, сердясь изо всех сил. Он вдохнул, выдохнул и пошел к ней широкими шагами. – Детективного сериала не будет! Садитесь в машину и уезжайте домой…

Какой-то придурок позади него так резко затормозил, что завизжали колодки. Капитан с неудовольствием оглянулся. Чего тормозить со всей дури на тихой улочке, где и машин-то почти нет, только плотная тень от лип лежит на чахлых московских газонах, а дети мелками рисуют на асфальте всякие картинки?!

Хлопнула дверь, из затормозившей машины выскочила взъерошенная чернявая дамочка в сером деловом костюмчике и истошно завопила на всю округу:

– Маня! Манечка!

Капитан даже вздрогнул.

– Катька! Ты откуда взялась?! Я тебя весь день ищу!

Тут писательница с дамочкой бросились друг другу навстречу, как будто одна три года зимовала на полярной станции, а другая вела раскопки в Сахаре, и все это время они не виделись, разделенные морями, континентами и тысячами миль пути!..

– Манечка, что ты здесь делаешь?!

– Катька, представляешь, у нас в подъезде Кулагина убили! Помнишь его? Ну, ты должна помнить, я вас на «Радио России» когда-то знакомила! Ну, такой пузатый?.. Мы тогда приехали на передачу, а он уезжал! Помнишь?

По дамочкиному лицу было видно, что ничего она не помнит, но на всякий случай она ахнула.

– Он вчера ко мне приходил, а ночью его убили. Прямо у нас в подъезде.

– Маня, это ужасно.

– Ну конечно, ужасно. Это Сергей Мишаков, он занимается расследованием. Сергей, это Катя Митрофанова из нашего издательства.

– Здрасти.

Дамочка оглянулась на него, как ему показалось, с неудовольствием, поспешно кивнула, схватила писательницу за лапку и поволокла от капитана прочь.

Теперь до него долетали только обрывки разговора.

– Маня, мне срочно нужно тебе рассказать!

– Что случилось?

– Ничего, но мне надо. Пойдем, пойдем!..

Дальше было почти совсем не слышно, только то и дело повторялась фамилия Гудков, а Маня что-то гудела про убийство: «В подъезде, представляешь, а он вот только что… нет, ты меня послушай… да послушай же ты меня!»

– Добрый вечер.

Мишаков оглянулся.

У него за плечом стоял высоченный молодой мужик, очень лохматый, и Сергей моментально решил, что он, должно быть, программист. Ну, никем другим он не мог быть, только программистом! Он улыбался капитану так, словно давно мечтал его увидеть, и засовывал в передний карман джинсов ключи от машины.

Должно быть, это он тормозил, Шумахер хренов!..

– Вы с Маней, да? Меня зовут Владимир Береговой, я тоже из издательства, как и Катя.

А у них с этой Катей как пить дать роман! С таким блаженством он произнес – Катя.

– Капитан Мишаков, – представился капитан и вдруг ни с того ни с сего решил себя проверить: – Вы программист?

– Откуда вы знаете? Да, я начальник IT-отдела. – Тут он вдруг сообразил, что капитан здесь неспроста. – А что случилось? Почему вы с Маней?

– Да я не с Маней! – с досадой возразил капитан и оглянулся на дамочек. Писательница говорила, размахивала руками, представляла в лицах, а вторая таращила темные глаза. – Я сам по себе.

– Что-то произошло?

– Особенного ничего не произошло, убийство.

Программист и Шумахер хренов ничего, в обморок не упал и глазами не захлопал. Он только перестал улыбаться, и вид у него стал сосредоточенный.

– А… кого убили? И при чем тут Маня?..

– Володя! – закричала чернявая, и Мишаков решил, что с него хватит этого цирка.

Большими шагами он подошел к обеим и приказал убираться отсюда, покуда он не отволок всех в СИЗО.

Поливанова пожала плечами, протопала к подъезду, потянула на себя неровно покрашенную коричневую дверь и скрылась за ней, а вторая схватила программиста за руку и стала что-то быстро говорить. Тот внимательно слушал, выставив ухо, как большая собака, и гладил ее пальцы, державшие его за запястье.

Поливанову Мишаков догнал уже на втором этаже.

Заслышав его топот, она оглянулась, но не остановилась.

– Катька сейчас сказала, что Дэн Столетов видел Артема на лавочке, – чуть задыхаясь, выговорила она, продолжая проворно подниматься. – Ну, Денис, я вам про него тоже рассказывала! Они с Ольгой вышли и увидели Артема. Уже ночь была. Он сидел на скамейке возле моего подъезда.

– Так, – сказал капитан.

– Вам, наверное, лучше самому с ними поговорить. Или с Дэном!

– Наверное, лучше, – согласился капитан.

– Они Артема не любят, – Маня с силой вздохнула. – Терпеть не могут. И Катька, и Береговой.

– И что?

– А Дэн знает, что они Артема терпеть не могут, ну… из-за меня. Из-за Гунара, конечно, тоже!.. И Дэн ночью приехал рассказать, что Артем у меня был. После стольких лет! Это ему не понравилось, понимаете?.. И он решил, что должен Володе рассказать, что Артем опять… нарисовался. Понимаете?..

– Куда ночью приехал ваш Дэн?

– К Володе. – Тут Поливанова остановилась и перевела дыхание. И вдруг захохотала, громко и радостно. – А Катька была у него! Вчера ночью! Ну… первый раз, понимаете?

– Да что вы заладили – понимаете, понимаете!..

– В первый раз! Они года два с силами собирались, елкин корень! Я уж всю надежду потеряла, думала, они никогда!.. А они вчера! – Она зачем-то схватила капитана за руку и потрясла ее, как будто поздоровалась. – Он собаку спасал, а Катька ему помогала спасать. И осталась у него ночевать, а тут Дэн приехал!

И она опять залилась счастливым смехом, идиотка!..

Мишаков посмотрел на свою ладонь, которую только что сжимали ее прохладные пальцы. Подумаешь, пальцы! Да еще прохладные! Что за чертовщина, а?.. Фанаберии какие-то!

– Дэн приехал, а Катька по Володиной квартире шастает ну не то чтобы голая, но все же некоторым образом в натуральном виде! Господи, как хорошо.

– Вы все ненормальные? – проскрипел Мишаков. – В этом вашем издательстве? Как один?

– Да не-е-ет! – И Маня весело ему улыбнулась. – Мы-то как раз нормальные, офицер! Это же нормально – любить друг друга, шастать голыми, переживать всерьез, хоть бы и по пустякам! Это и есть жизнь, вот именно она самая-самая настоящая!

Она стояла на ступеньку выше, смотрела на него сверху вниз, прижимала руки к груди и как будто умоляла его поверить, что «это и есть жизнь», словно он сомневался или не верил. Ерунда какая-то, просто чушь собачья!

– Анатоль Кулагин всех на свете презирал, себя одного любил, холил и лелеял – вот он ненормальный! Он только и делал, что все портил. Родителям жизнь испортил, женам всем портил, сколько их было, дочке!.. Ей шесть лет, а она истеричка! Дедовский дом испортил – пристроил к нему какую-то террасу невозможную, как у колумбийского наркобарона!.. Мужчина не может себе позволить так бездарно жить! А Анатоль был уверен, что как раз он талант, а не бездарность!..

– Я не понял, вы мне лекцию сейчас читаете?

– Святые угодники. Ничего я не читаю! Я вам объясняю, как понимаю жизнь. Мужчина существует, чтобы созидать, охранять, защищать, объяснять, а не портить и гадить! Он не должен оставлять за собой один навоз, он же не навозный жук! То, что Дэн за меня переживает и даже поехал из-за этого к Володе, – нормально. То, что они помчались к Артему выяснять, зачем он ко мне приходил, – тоже нормально! Они же меня любят. И я их люблю. Катька ночью хотела ехать, но Володя ее не пустил. Она теперь его будет слушаться, представляете?! Наша Катька! Она у нас такая серьезная дама, большой начальник! Она вообще никого не слушается, кроме Анны Иосифовны, и всегда лучше всех все знает! А тут вдруг он ее не пустил, и она не поехала! Это же курам на смех! Значит, она теперь и Володю станет слушать. Как вы думаете?..

– Станет, – согласился Мишаков злобно. – Вы все ангелы с крыльями, короче говоря.

– Да не ангелы мы, – вдруг погрустнев, сказала Маня. – И крылья тут ни при чем. Неужели вы на самом деле не понимаете?!

И стала подниматься на площадку.

Он все понимал, конечно, но первый раз в жизни ему вдруг пришло в голову, что существует параллельный мир и какая-то параллельная жизнь, что ли. Самая-самая настоящая.

В этой «самой настоящей» люди стараются не «гадить и портить», а радоваться тому, что живут, и – друг другу. Им важны чувства. Любовь, к примеру, или сострадание, или совесть, или умение порадоваться за другого. Не потому что они бездельники или святые, а потому что, с их точки зрения, только так и имеет смысл жить. Они пишут книжки, утешают стариков, остаются друг у друга ночевать и стесняются этого, как подростки. Должно быть, у них не всегда так получается, бывают и темные, мрачные, холодные дни, но бывает и награда, когда вдруг все удается!..

И еще Мишаков совершенно точно знал, что писательница Поливанова, до сегодняшнего утра виденная им только по телевизору, в эту минуту, когда она поднимается по лестнице старого дома на улице Фадеева, где немного тянет кошками и жареным луком, в квартиру к человеку, который когда-то скверно с ней обошелся, абсолютно счастлива.

Счастлива, несмотря на труп, расследование «по горячим следам», присутствие его, Мишакова. Она почти уверилась, что «они никогда», а у них получилось!.. А это шанс, удача, надежда на то, что «самая-самая настоящая» жизнь продолжается. Фундамент, на котором она стоит, не пошатнулся, а, наоборот, укрепился – мы есть друг у друга, значит, все хорошо, а с тем, что плохо, мы справимся, мы же вместе!..

Поливанова добралась до площадки и секунду постояла, соображая, какая именно квартира. Не врала, что не помнит, на самом деле не помнит!.. Потом решительно позвонила.

Звонок за коричневой дерматиновой дверью, похожей на капитанскую папку, залился электрическим дореволюционным звоном.

– Небось никого нету, – под нос себе пробормотала Маня. – С чего мы взяли, что он дома-то?!

– Отойдите, – велел капитан и чуть-чуть подтолкнул ее в сторону.

– Да нету никого!

В это время дверь распахнулась, задев Маню так, что она чуть не упала.

– Вам чего?! – спросили из квартиры, но Мишаков не успел ответить. Вдруг кто-то закричал так, что завибрировали стены:

– Беги! Беги!!

И человек в дверях как будто немного присел от этого крика, прыгнул вперед, теряя шлепанцы, угодил головой капитану в живот и ринулся вниз по лестнице.

Маня Поливанова, автор детективных романов, никогда не видела своими глазами, как человек пытается бежать, спасаться, поэтому так и осталась стоять с разинутым ртом.

Мишаков не стал подбирать папку, которая выпала у него из-под мышки, а помчался большими прыжками вдогонку. И догнал!..

Маня подбежала к перилам и теперь смотрела вниз.

Из квартиры кричали надрывно:

– Беги, Артем, беги!!!

А капитан держал сбежавшего за шиворот, и тот почти висел у него в руке.

Как дохлый кролик, подумала Маня, автор детективных романов.

– Арте-е-ем! Арте-ем!

– Скажите там, чтоб замолчала! – с лестницы приказал Мишаков.

Маня повернулась.

Таис Ланко стояла рядом с ней, закрыв растопыренными от ужаса пальцами щеки, и уже даже не кричала, а выла:

– Арте-е-ем!

– Замолчи, – сказала ей Маня. – Ничего не происходит, что ты орешь?!

Капитан с дохлым кроликом, которого он тащил в руке, поднимался по лестнице. Таис замолчала, как будто ей заткнули рот.

Мишаков дошел до площадки, поставил кролика и оглядел его с головы до ног, как бы проверяя, устойчиво ли тот стоит.

Снизу бежали какие-то люди, сильно топали, и капитан понял, что это программист со своей Катей мчатся на помощь.

…А, твою мать!..

– Господин Гудков? – спросил он у кролика внушительным голосом. – Вы-то мне и нужны.

Вчера

…Все это его ужасно раздражало!..

Съемка дурацкая, которую она еле выклянчила у главного редактора какого-то дурацкого глянцевого журнала. Писатель дурацкий, которого нынче читают все дураки и дуры, а теперь его еще и фотографировать надо. Жара дурацкая, духота невыносимая.

Еще его раздражало, что он все время должен считаться с тем, что Настюха – жена какого-то идиота, а идиота этого совершенно некуда девать – разве что удушить где-нибудь по-тихому или стукнуть кирпичом по голове, что ли!..

Настюха во всем от него зависела, даже вот эта разовая работенка, за которую все же что-то платили, зависела от ее мужа: захочет – будет у нее работа, а не захочет – не будет! Он мог позвонить любому редактору любого журнала, и осталась бы Настюха с носом!..

Ну, или почти любому.

И это всесилие ее мужа бесило Артема! Он сам ничего не мог, как импотент, и чувствовал себя точно так же! Если бы у него были деньги и связи, ну хоть какие-нибудь, он бы давным-давно забрал Настюху к себе, пристроил на работу, зажил бы с ней нормальной жизнью! Но, словно в отместку за прошлое, настоящее все время его подводило. У него не было ни денег, ни работы, ни друзей – никого и ничего за плечами, как будто пустыня, выжженная до самой последней песчинки!.. Даже верблюжья колючка не растет.

Впрочем, друг у него был. Вполне подходящий и, так сказать, проверенный временем, но и его не стало.

Лучший и единственный друг Паша жил в Питере и был решительно ничем не занят. Артем до конца не знал, чем именно Паша живет. Вроде бы тот был музыкант и сочинитель и вроде бы никак не мог «пробиться»: на радиостанции его песни не брали невежественные и коррумпированные редакторы. Музыкальные группы, которые Паша создавал, разваливались, ибо невежественные и самодовольные участники начинали ссориться еще до того, как приступали к работе. Записывать диски было негде – невежественные и алчные хозяева музыкальных студий Пашу на порог не пускали. Денег, чтобы швырнуть в лицо этим самым хозяевам, у Паши, разумеется, не было.

Иногда его звали в какие-нибудь клубы «подыграть» заезжему исполнителю, у которого гитарист заболевал или уходил в запой, и платили за это так мало, что слезы наворачивались на глаза. Он мог бы пристроиться в какое-нибудь кафе в виде «живой музыки» – в Питере много кафе и много «живой музыки»! – но не желал размениваться. Поэтому все свое время Паша проводил в коммуналке на улице Садовой, где у него имелась комнатенка, – сидел в Интернете, играл на гитаре или пил, когда было на что.

С Артемом они познакомились сто лет назад, когда тот писал очерк о питерском андеграунде еще для студенческой газеты, поняли, что похожи, как братья, даже удивительно, и очень поддерживали друг друга.

Паша был старше и умудреннее, и именно он учил Артема жизни правильной, духовной, а не животной, не замутненной никакой фигней, вроде обязательств и чувства долга. Когда Артема в очередной раз увольняли с работы, Паша был тут как тут – объяснял, что все правильно, так и должно быть, талант никому и ничего не должен и уж тем более не обязан «подстраиваться», «подлаживаться», «наступать себе на горло». Когда Артем в очередной раз расставался с любимой, Паша уверял его, что все правильно: если женщина «не понимает», ее непременно нужно бросить, что еще с ней делать!

Маня Поливанова в свое время этого Пашу ненавидела и считала – как все женщины, которым кажется, что в их несчастьях виноват кто угодно, только не сам любимый, – что у Артема все могло быть по-другому, если бы Паша не морочил ему голову.

Она была уверена, что если б кто-нибудь, друзья или родные, хоть раз удосужился надавать Артему по заднице и рассказать, что мир устроен совсем иначе, не так, как думают они с Пашей, он, скорее всего, посмотрел бы по сторонам попристальней и понял, что делает что-то не то!

Но родные были далеко, а Паше все нравилось. Покуда Артем – друг и почти младший брат – присутствовал в его жизни, слушался, просил совета, хвалил его сочинения, сочувствовал, подкидывал деньжат, когда они заводились, мировая гармония не нарушалась.

Вот они, два друга, талантливые, беспокойные, рефлексирующие. Да, неудачники, но неудачи их происходят именно от таланта – ведь это все равно что жить с ободранной кожей! Они не могут приспособиться, ну и что?.. Они и не должны приспосабливаться, мир должен сам оценить и принять их – за талант, страдания и муки. Если мир не замечает, ну что ж! Это не их вина, это беда окружающих.

Они рассказывали друг другу какие-то небылицы, не слушали и не верили ни слову, но это им решительно не мешало. Они были как будто последние из могикан, не отравленные деньгами и жаждой признания. Они постоянно боролись – с продюсерами, слушателями, женщинами, читателями, редакторами – и уверяли один другого, что у них такая судьба, быть одинокими и отвергнутыми.

Много лет Артему это нравилось. По крайней мере, Паша виртуозно объяснял ему, что он ни в чем не виноват, а бесконечные неудачи – удел любого таланта, и поделать тут ничего нельзя. А раз нельзя поделать, то не стоит и пытаться.

А потом… надоело что-то.

Артем сильно устал, и выжженная пустыня за плечами перестала казаться ему романтичной и привлекательной. Взятая на себя роль одинокого всадника, который бредет по обочине, отпустив поводья, лошадь уже почти падает с голоду, а по дороге со свистом проносятся события, люди, интересная работа, – со временем стала казаться ему… чужой. Не его.

Как будто он актер, вызванный «на замену»: и роль не его, и костюм маловат, и башмаки жмут, и текста он не знает!

Черт возьми, иногда думал Артем, рассматривая Пашину желтую отечную физиономию, неужели и я такой?! И у меня впереди все то же одиночество, тексты «в стол», узкая комнатушка с диваном в отвратительных пятнах, ненависть к себе, а заодно и ко всем окружающим, смертная тоска?..

Очень осторожно, очень робко он попробовал жить как-то по-другому, но ничего не выходило, ничего!.. Падающая с голоду лошадь неизменно сворачивала на обочину и плелась по ней кое-как, из последних сил.

Потом случились два события, две катастрофы.

Встреча и прощание.

Артем встретил Настюху, такую же несчастную, одинокую и пропадающую, как он сам, и понял, что должен ее спасти! Ну, хоть кого-то же он должен спасти!..

А Паша в то же самое время бросил Лену, которая родила от него мальчишку. Лена приехала в Питер из города Остров, работала музыкальным редактором на радио, снимала комнатушку на Охте, до слез обожала Пашу и тоже мечтала его спасти.

Спасала она его по-всякому: пыталась пристроить на радио, знакомила с какими-то продюсерами, силой вытаскивала из Интернета и из запоев, мчалась по первому зову на Садовую и по первому же приказанию убиралась к себе на Охту.

А потом родила, и Паша объявил ей, что им необходимо расстаться.

Он обещал помогать, если у него будет такая возможность. Он обещал навещать ребенка, если у него будет время. Он обещал принимать участие в воспитании, если у него появятся силы.

– У ребенка должен быть отец, я все понимаю, – сказал Паша Артему, когда тот примчался в Питер. – И у него есть отец! Но жить с ней я не могу. Я не могу, ты понимаешь?! Я до сих пор еще не разобрался в себе, а тут какой-то ребенок!

– Не какой-то, а твой, – поправил Артем, и у него зашумело у голове. – Это же твой ребенок!..

На это замечание Паша фыркнул и разразился речью о том, что он так не договаривался, он ничего не знал, его обманули. А когда узнал, аборт делать было поздно, да и Ленка, дуреха, ни за что не согласилась бы на аборт, вот теперь пусть и расхлебывает кашу. Она же сама заварила!..

– Это не каша, – выговорил Артем с усилием. – Это ребенок.

Паша продолжил в том смысле, что никто никому ничего не должен, уж он-то точно знает, и Артем поймал себя на том, что едва удерживается, чтобы не съездить ему по физиономии.

От ненависти у него сводило затылок, и руки стали мокрыми.

Он очень хорошо знал, что это за жизнь – одна женщина и один ребенок. Или два ребенка.

Отец погиб, когда ему был год. Пошел с мужиками на лодке и утонул в Байкале, и мать осталась одна. Не было войны, революции и голода. Просто не стало отца.

Мать работала в трех местах, чтобы как-то кормить, одевать и учить их с сестрой. По вечерам сестра напяливала на него, маленького, шубейку, туго-туго затягивала шарф, и они шли через полгорода в ПТУ, где мать мыла полы. Его сажали за стол, давали какое-нибудь учебное пособие, не важно какое, и велели не мешать и смотреть картинки. Он выучил наизусть зубчатые колеса, коленчатые валы в разрезе, шестерни и лопатки. Мать мыла крашеные коричневые полы, а сестра носила воду из туалета, далеко, со второго этажа, больше негде было налить. Она была маленькой, а ведро тяжелым, но она тащила его обеими руками впереди себя, выпятив худой детский живот. Когда вода плескала ей на ботинки, мать покрикивала, и сестра очень старалась не расплескать. Став постарше, она тоже стала мыть полы, а воду носил Артем, и самое лучшее время наступало, когда они доходили до спортзала! Там было свободно, мыть легко и хорошо пахло – кожей от спортивных снарядов и человеческим потом. Спортзал они мыли в последнюю очередь, и им весело было думать, что работа уже почти закончена, сейчас они пойдут домой через полгорода, и мать, которая старалась никогда не унывать, будет им рассказывать что-нибудь интересное. Артему особенно нравилось про Илью Муромца. Как он сидел на печи тридцать три года, а потом пошел и всех победил!.. Даже Соловья-разбойника, которого там, в этом Муроме, все боялись!..

Однажды, он уже в школе учился, чужие мальчишки отняли у него мешок со «сменкой» и закинули на гараж, и это была катастрофа, конец света!.. Как добыть башмаки, никто не знал, а других не было. Остались только боты, в которых он ходил по улице, и все!..

Мать, отпросившись с очередной работы, побежала выручать «сменку», но как?! Как ее выручить?!

Они бестолково топтались возле гаражей, Артем скулил, не переставая, как побитый щенок, а мать выговаривала ему за то, что он не «умеет за себя постоять», и еще, что «вещи нужно беречь как зеницу ока», и тут пришел какой-то дядька.

Он пришел, должно быть, за машиной, веселый, большой, в кожаной куртке с погончиками! Он увидел Артема с матерью и спросил, что случилось, а потом мигом залез на гараж и скинул оттуда мешок.

Почему-то всю обратную дорогу мать плакала крупными, горячими слезами, которые падали на ее ворсистое пальтецо, страшное от времени и постоянной носки, и оставляли черные влажные пятна. Артем утешал ее, обещал, что будет «следить за вещами и научится стоять за себя», а она все повторяла, как устала и как у нее нет больше сил.

Став постарше, Артем Гудков поклялся себе страшной клятвой, что его дети никогда-никогда не останутся без него. Он не позволит себе ни утонуть, ни уйти, оставив их справляться, как они знают.

Все это Артем попытался объяснить лучшему другу, но тот, по своему обыкновению, не слушал. Он уже все решил, сразу и навсегда, и никакие мелодраматические истории его не интересовали.

Да и вообще, что происходит-то?! Есть ребенок, нет ребенка, какая разница?! Он, Паша, не стал от этого ни лучше, ни хуже. Ленка сама во всем виновата – это ее затея, значит, пусть и справляется как хочет. Не она первая, не она последняя, таких бестолковых, которые сначала рожают, а потом думают головой, великие тысячи.

Паша тут ни при чем.

И Артем съездил ему по физиономии.

Получилось это как-то совсем уж неожиданно и комично, словно в оперетте. Звук от пощечины вышел смачный, будто мокрую тряпку шмякнули на пол, и Паша от изумления чуть не свалился со стула.

А потом указал Артему на дверь.

Артем встал и ушел. Дружба кончилась.

Он принялся с жаром спасать Настюху, смутно понимая, что в этом его собственное единственное спасение, но у него плохо получалось. И посоветоваться не с кем! Друга и почти что брата не стало.

Забрать ее от мужа он не мог. На что бы они стали жить?.. Пристроиться на работу тоже не получалось, его никуда не брали, а там, где брали, было скверно, неинтересно и совсем уж гроши платили.

– Артемочка, – говорила Настюха каждый божий день, – ну, подожди немножко!.. Он все равно со мной разведется, он уже давно собирается! Он разведется и будет алименты платить Нийке! А если я подам на развод, он, может, и откажется платить, кто его знает. Судиться придется, а у него знаешь какие везде связи! Еще отберет дочку. Он уже грозился.

И эти связи, и то, что Артем должен ждать алиментов от бывшего мужа, больше-то все равно жить не на что, было унизительно, гадко, но ничего с этим он не мог поделать.

Спасение выходило какое-то ненастоящее, искусственное, как и вся жизнь, которой Артем жил, и он ненавидел себя с каждым днем все больше и все меньше понимал, что будет дальше.

Какие-то смутные картинки рисовались ему, как в старом кино: плюнуть на этого мужа и его связи, сгрести Настюху в охапку вместе с ребенком, улететь в Магадан и там начать по-настоящему жить. Устроиться на работу в «Магаданскую правду», получить комнату в общежитии, покупать с зарплаты шоколадки и апельсины, приносить их домой – «Почему меня никто не встречает? Это папа пришел! И угощение принес, смотрите, девчонки!» – писать хорошие, умные, серьезные слова, которые всем будут необходимы, копить денежку на отпуск у моря, чувствовать себя сильным и нужным, чтоб без него уж точно никто не мог обойтись: ни его «девчонки», ни коллеги, ни начальство.

Впрочем, Артем отлично понимал, что все это глупости и никогда он ни на что не решится.

Так продолжалось довольно долго, а потом этот самый муж Настюху избил. Вернулся откуда-то пьяный, полез выяснять отношения, а она не сдержалась, дурочка, и что-то ему ответила. Он ее ударил, сильно, она упала. Он поднял ее и опять ударил. Она перепугалась до смерти. Ругаться-то они часто ругались, но все же не дрались, и как защищаться, она не знала.

Утром приехала к Артему с синяком на скуле и кровоподтеками на ребрах. У нее были трогательные ребрышки, тоненькие, как у воробья.

Артем сказал, что этого самого мужа он убьет. Просто убьет, и все, и пусть его посадят. Настюха плакала, пила горячий чай, отдыхала от пережитого, а он ее жалел, так жалел!..

Ее жалел, а себя ненавидел пуще прежнего – за то, что ничего не может, ни на что не решается, все выжидает чего-то, и вот дождался.

А потом она поехала на эту фотосъемку.

Артем знал, что никакой она не фотограф – наснимает вечно какую-то ерунду, а потом трогательно просит, чтобы он сказал «честно», хорошо или плохо.

В прошлой своей жизни он непременно бы честно сказал, что не просто плохо, а чудовищно, никуда не годится, но в этой никак не мог. Он понимал, что эта его честность ничего не изменит, лучше снимать она все равно не станет, а страданий прибавится. Ей так хотелось его одобрения, как будто голодная хлеб у него выпрашивала! Артем понимал, что это муж внушил ей, что она ни на что не годная, ни к чему не способная, необразованная. Ему, мужу, наверное, так было легче с ней управляться.

Она поехала на съемку и пробыла весь день с чертовым знаменитым писателем и Ольгой Красильченко, журналисткой, пишущей как раз про «знаменитых». Артем Ольгу от души презирал и неистово ей завидовал – у нее была репутация незыблемая, как американская конституция, а ее слово весило как самый тяжелый из всех известных в природе металлов! Ну, может, не конституция и не металл, но ее похвала сразу переводила «знаменитость» в разряд настоящих «звезд», а ироническая или не слишком восторженная реплика, прямо скажем, низвергала с Олимпа! Она интервьюировала только самых-самых, и эти «самые-самые» считали, что побеседовать с Красильченко – большая честь. Никто и никогда не считал честью беседу с Артемом Гудковым!

Ольга рассусоливала с писателем очень долго, а потом заявила, что ей непременно нужно поговорить с ним в «домашней обстановке», и Настюхе пришлось тащиться под вечер в «домашнюю обстановку»!

Накануне она довольно горделиво рассказывала о том, что муж ее вроде бы дружен с писателем или его женой и несколько раз она прежде бывала у них в доме.

Артем слушал вполуха.

Оттуда она позвонила и страшным шепотом сказала, что здесь, в квартире у писателя, ее муж! И она теперь не знает, что ей делать. Она его боится, а он тут гостит!.. А еще сестре Наталке, которая неделю назад приехала из Одессы, нужно передать ключи от квартиры – Настюха утром забирала аппаратуру – она так горделиво именовала фотоаппарат с треногой, – а Наталка в это время куда-то смылась, вот и осталась без ключей. А Настюха задержалась у писателя и теперь боится, что Наталка не попадет в дом, ведь няня с девочкой допоздна гуляют.

Артем полетел на Покровку, смутно припоминая, что где-то здесь жила его приятельница Маня Поливанова, которая когда-то была так трогательно в него влюблена!.. Это было одно из самых приятных его воспоминаний, хотя и не очень отчетливое. Он имел счастливую способность быстро забывать то, что не слишком его трогало.

Ему помнилось, что Маня за ним ухаживала, как не ухаживал никто и никогда в жизни, ни до, ни после нее. Поддерживала, подбадривала, выслушивала и все мечтала, чтобы он в нее влюбился, а он решил, что влюбляться ни за что не станет – он тогда работал в издательстве, где ее печатали, и получался некий мезальянс. Он просто сотрудник, а она автор, царица небесная, все двери перед ней открыты, все начальники ее уважают и стараются с ней дружить!.. Артем не желал пополнять собой ряды тех, кто искал ее дружбы и расположения, а она хотела, чтоб он ее поцеловал хоть разочек, и он это отлично понимал, и ему нравилась ее рабская зависимость, заглядывание в глаза, готовность слушать его и помогать всегда и во всем.

Он с удовольствием пользовался ею, а потом она на него рассердилась из-за какого-то дедка, которого он пропесочил в статье, и сказала, что больше не хочет его видеть.

Артем пожал плечами, перестал звонить, и с тех пор они на самом деле ни разу не виделись, хотя поначалу он думал, что это очень глупо – ссориться из-за дедка! И не понимал, почему такая удобная, приятная и простая связь должна оборваться по столь пустячному поводу.

Он приехал на Покровку, взбежал по лестнице и, не думая, позвонил в знакомую дверь.

Ему открыли, и он стал звать Настюху, готовый защитить ее от всех на свете, и от мужа, и от писателя, и тут только сообразил, почему позвонил именно в эту квартиру!.. Он бывал здесь сто лет назад, в гостях у Мани Поливановой!..

Выходит, Алекс Лорер, которого нынче читают все дураки и дуры, живет с Маней?!

Настюха быстро вытолкала Артема за дверь, за руку стащила вниз, несколько раз поцеловала дрожащими губами и сказала, что все уже хорошо: мужа выпроводили взашей, Наталка прибегала, и она, Настюха вынесла ей ключи. Правда, неизвестно, насколько вся эта канитель со съемкой затянется. Может, до самой ночи.

Артем тоже долго целовал ее, прижимал к себе – все ребрышки наперечет, как у воробышка, – и хотел поскорее забрать отсюда к себе, где она не дрожала и не озиралась пугливо.

Вечером, уже поздно, она позвонила и нетвердо сказала, что не приедет, останется ночевать.

– Ты что?! Напилась?! – закричал совершенно несчастный Артем.

– Угум, – согласилась Настюха. – А что, нельзя?

– Конечно, нельзя, дурочка ты моя маленькая! Ты же на работе, да еще у чужих людей!.. Я сейчас приеду и заберу тебя.

– Н-н-не-е-ет! – длинно протянула Настюха. – Я с тобой не поеду. Я останусь здесь. Я вас всех, мужиков, сволочей, ненавижу! Ненавижу, ты понял?! И тебя ненавижу!..

В прошлой своей жизни он непременно обиделся бы всерьез и надолго – он не прощал никому никаких обид и обижался с удовольствием, вдохновенно, от души, – но сейчас чувствовал только жалость к несчастной дурехе, неспособной справиться с жизнью, и ответственность за нее.

Он вернулся на Покровку, но подняться в квартиру отчего-то не решился. Может, из-за Мани, а может, потому, что не знал, как поведет себя Настюха, не станет ли, чего доброго, кричать, что она его ненавидит! От нее, пьяненькой, ожидать можно чего угодно.

Он гулял возле подъезда, потом курил, провожая глазами бабку, которая вывела на прогулку собаку – или это собака вывела бабку?.. Они дошли до угла, постояли, тяжело дыша, как будто бежали на время стометровку, и вернулись.

Щелкнул замок, дверь заперлась.

Он еще посидел на лавочке, жалея себя и любя свое невесть откуда взявшееся чувство долга, а потом из подъезда вывалились Ольга Красильченко и какой-то парень, который все лез к ней с объятиями и называл «кысочка моя». Они дошли до бульвара, поймали такси и укатили, а Артем все сидел, думая о том, как по-другому могла бы сложиться его жизнь.

Он несколько раз пробовал звонить Настюхе, но трубку она не брала, видно, и впрямь надралась, бедняжка.

Потом со стороны Садового кольца притащилась какая-то личность неопределенного пола и возраста в безразмерных штанах и капюшоне, свисающем почти до глаз, хотя на улице даже ночью было душно и пахло мокрым асфальтом. Огромные пузатые рыжие машины поливали его водой, которая белым веером летела из их пастей.

Как только личность подошла к подъезду, дверь сразу открылась, ее впустили.

Артем посидел еще немного, опустив в ладони лицо, встал и пешком пошел домой.

Сегодня

– А кто впустил?

Артем посмотрел на капитана.

– Кого?

– Ну, личность эту? В капюшоне?

– А-а. Бабка впустила. Которая с собакой выходила.

– Вы ее видели?

Он кивнул.

– То есть вы видели, что дверь открыла именно она?

Артем, поморщился, вспоминая.

– Я халат видел. Приметный очень, в цветах каких-то! Она выходила в этом халате, и цветы я запомнил.

Мишаков немного подумал.

– То есть человек в капюшоне подошел к двери, а она была заперта, правильно я понял?

Артем кивнул.

– Дверь тут же открылась, он вошел, а в проеме вы видели халат.

Артем снова кивнул.

– Артемочка, ты не переживай, – вдруг затараторила девица Таис Ланко, которая сидела, в общем, довольно смирно, только постоянно хватала Артема за руки, пыталась притянуть к себе, обнять и прижать к груди, но все никак не получалось. – Можешь вообще ничего не говорить, ты же знаешь!..

Тут она подскочила к Мишакову и нацелила пальчик ему в грудь, прямо в середину белой майки.

– Вы же не заставите его отвечать на ваши вопросы без адвоката! Это нам известно! Мы имеем право!

– Какого еще адвоката!

– Настя, – негромко окликнула девицу Поливанова. – Не мешай.

Та повернулась и двинулась к Мане. Тоненький, как спичка, пальчик припадочно трясся.

– А ты?! Это же ты его привела! Зачем?! Как ты могла?! Ты… ты… ты дура, вот ты кто!..

– Настя.

– Ты же знаешь, что мы никого не убивали! Зна-а-аешь! Какого черта тебя принесло?! Ты чего, на моем горе хочешь детективчик накропать?! Все на продажу?! Зачем ты всем растрезвонила, что вчера Артем приходил, а?! Кто тебя просил?! Чего ты все лезешь не в свое дело?!

– Так, – Мишаков поднялся, взял девицу за плечи, довольно бесцеремонно, повернул и усадил на место. – Если будете вопить, заберу в отделение, показания снимать. С обоих. Всерьез, под протокол.

– Без адвоката?! И уберите от меня руки!

– Ну почему без?.. Валяйте, звоните адвокату, пусть приезжает.

Таис моментально сникла, и капитан отлично понимал почему.

Какой, к лешему, адвокат? Отсюда, из крохотной однокомнатной квартирки, где скверно пахнет и полы не мыты, должно быть, с восемьдесят второго года, на колченогом круглом столе постелена изрезанная клеенка неопределенного цвета и густо наставлены разномастные чашки с присохшей заваркой, очень далеко до выдуманного киношного мира, где на трудные вопросы отвечают «только в присутствии адвоката» и «знают свои права»! Откуда он возьмется сию минуту, этот адвокат, да еще такой, который на самом деле хоть что-то смыслит в правах?! Неоткуда ему взяться, а девица верещит по привычке. У ее супруга, ныне покойного, наверняка адвокат был, вот она и нахваталась!..

– Вы мне лучше вот что скажите, уважаемая! Эта ваша сестра… как ее?

– Наталка. Ну, то есть Наташа.

– В котором часу она за ключами заезжала?

Таис пожала плечами и посмотрела на Артема, который на нее не глядел. Он сидел на стуле, как-то очень неудобно, и видно было, что ему неудобно, но он не шевелился и не пытался пристроиться получше.

Капитан не понимал, что с ним такое. В шоке, что ли? Нервный?

– Я не помню. Я время не засекала!..

– Наверное, я ее и видела, – задумчиво проговорила Поливанова. – Когда из магазина возвращалась. Мне издалека показалось, что это Таис побежала, а потом выяснилось: она дома. Ну, то есть у нас.

Сергей, которому это было совершенно ясно, на Маню не обратил никакого внимания.

– А она когда приехала в Москву, сестра ваша?

– Дней десять… а может, неделю назад. Я не помню.

– Время не засекали? – осведомился капитан.

Его раздражала эта парочка и особенно раздражало, что он почему-то ведет с ними беседы в присутствии Поливановой. Все у него духу не хватало ее выгнать!

– А где она сейчас?

– Наталка? – удивилась девица и тут же снова взъерепенилась, как по нотам пошла играть: – Она дома, с ребенком! Я сразу к Артемочке поехала, а Наталка у меня на квартире! Она со мной живет! Со мной и с Нийкой! Это что, запрещено законом?! Анатоль все равно на даче! Он в городе не ночует! Он своих потаскух на дачу возит! А зачем вам Наталка? Вы и ее хотите допросить?!

– Вас пока никто не допрашивает!

– Нет, допрашивает! Вы, вы! Вы фашист, и я обращусь в правозащитную организацию!

Мишаков отчетливо фыркнул, и Таис опять подскочила и стала наступать на него.

– Вы что?! Не верите мне?! Да лучший друг моего мужа возглавляет организацию «Белый круг», слыхали о такой?! Наверняка-а-а слыхали! Они борются с произволом в органах! И я сейчас же ему звоню! Или Анатоль позвонит!

Тут она сообразила, что Анатоль никуда позвонить не может и никакая правозащитная организация «Белый круг» не поможет, закрылась руками и зарыдала по-настоящему.

– Настюха, – выговорил Гудков, морщась. – Ты не плачь. Нехорошо. Что ты унижаешься?..

– А если вы будете его бить, – всхлипывала Таис, – я не знаю, что с вами сделаю! Я генеральному прокурору напишу!.. Я этого так не оставлю! Вы все хотите на нас свалить, да?! А мы ни в чем не виноваты, ни в чем! Я его не убивала, и Артемочка не убивал! Он, может, сам упал и умер, а вы хотите все так представить, будто мы убили!

Тут вдруг писательница Поливанова, которая все время безучастно смотрела в пол, аккуратно пристроила свой портфель на стол между чашками с присохшей заваркой, подошла и решительно взяла Таис за подбородок.

– Приди в себя, – сказала она так, что – удивительное дело! – та моментально перестала икать и подвывать и уставилась ей в лицо. – Капитан старается выяснить, кто убил Анатоля. Ты не убивала, и Артем тоже, но кто-то ведь убил! Зачем ты завопила на лестнице, когда мы пришли? Зачем он должен был бежать?! Отвечай, ну!..

– Артемочка мне сказал, что ночью на Покровку возвращался, – тараща глаза, забормотала Таис. – И мы подумали, что, если менты узнают, его сразу же заподозрят. Мы решили сегодня же уехать в Одессу, к маме…

– Вечерней лошадью? – осведомилась Маня холодно, и Мишаков усмехнулся. – Уехать-то?

Она помолчала и обратилась к Гудкову:

– Какого лешего ты побежал, а? Ну, вот какого?

Тот пожал плечами. Он корчился на стуле, как будто ежился, и не знал, куда девать руки, они все время ему мешали.

– Настюха закричала: беги! А мы с ней весь день думали, что за мной вот-вот придут. Я и… побежал.

– Круто, – оценила Поливанова. – Ты ждал, что за тобой придут, чтоб схватить тебя и бросить в застенок, но, когда позвонили, дверь открыл вполне себе прекрасно. А вообще-то ты собирался уехать вечером к маме в Одессу! И жить там тайной жизнью! Как в американском кино?

– Мань, тебе-то чего надо?

– Мне надо понять, кто убил человека, которого я знала тысячу лет, почти на пороге моего собственного дома. И за что. Это ты его убил, Артем?

Тут перед мысленным взором капитана Мишакова моментально предстал следователь Петрушин из Школы милиции. Это он учил их, зеленых салаг, огорошивать подозреваемых внезапным вопросом!..

И еще вдруг подумалось совершенно не к месту: а почему салаги – зеленые? Они бывают зелеными или нет? Салага вроде рыба какая-то!..

Огорошивать внезапными вопросами должен был он, капитан Мишаков, а вовсе не какая-то там взбалмошная писательница с фанабериями!..

…Или она без фанаберий?.. А вот эти двое как раз с фанабериями?..

– Ты убил, Артем?

Гудков повернулся на стуле и посмотрел на Маню.

– Нет, – сказал он, как будто удивляясь тому, что отвечает ей. – Не убивал. Я только собирался. Он Настюхе всю жизнь испоганил, мерзавец! Я должен был ее спасти.

– Ну да, – неопределенно согласилась Маня, – конечно. Спасать – это так заманчиво, да? Красиво! Но ты же взрослый дяденька, Артем. Ты бы подумал головой, а не… одним местом. Спасти можно того, кто нуждается в спасении. Или хочет спастись!.. Ты уверен, что она хочет?

– Я хочу! – закричала Таис. – Я устала от всего! Я больше не могу! Я много лет хочу спать, понимаете вы, суки?! Он мне спать не давал! Он приезжал ночью, зажигал свет и начинал меня допрашивать, с кем была, где была, и так до утра. Он мне денег не давал! Совсем! Я Нийке не могла сандалики купить, Наталка от мамы привезла! Он меня мучил!

– Зачем же ты мучилась? – перебила Маня. – А?.. Ты что, так его любила?! Как в романе?

– Куда, куда мне было деваться? – Таис схватилась за голову, как будто собиралась вырвать волос побольше. – Куда?!

– В Одессу уехать. Вечерней лошадью.

– Да?! Без денег? Я ему столько лет служила, он мне должен!

– Ну да, – опять согласилась Маня. – Все дело в деньгах и в том, что он тебе задолжал. Ну, что-то вроде коммунальных платежей. Спасаться имеет смысл только с деньгами. Как я сразу не поняла?

Тут у Мишакова в папке зазвонил телефон, и все в темной затхлой комнате вдруг с изумлением посмотрели сначала друг на друга, а потом на капитана, как будто произошло какое-то невероятное и странное событие.

Капитан расстегнул папку, мельком удивившись, что в ней все еще лежат паспорта, которые он утром – или в прошлой жизни – забрал у Мани и ее чучмека, просто так, для острастки.

Он говорил недолго, короткими, будто рваными словами, Таис всхлипывала, Артем рассматривал свои ладони, а Маня рассматривала капитана.

Он договорил, сунул телефон в задний карман джинсов и сказал тускло:

– Значит, в Одессу никто не едет, все остаются здесь. Не вздумайте от большого ума в самом деле в бега податься! Себе же хуже сделаете. Если понадобитесь, вас вызовут.

– Вы… его не заберете? – выговорила Таис задыхающимся голосом.

Мишаков мельком глянул на нее и снял со стола Манин портфель, звякнули чашки.

– Поехали, – приказал он и подбородком указал в сторону двери. – Быстрее.

Поливанова не стала спрашивать никаких глупостей, вроде «Куда?» и «Что случилось?», и Сергея это неожиданно развеселило.

Вот умница, а?.. Ну просто редкая! И без фанаберий.

Они вышли на площадку, и на лестнице она пропустила его вперед.

– Вижу плохо, – объяснила деловито. – Ногами заплетаюсь. Идите-идите, я за вами, мне так проще. Куда мы едем?

– К вам. На Покровку.

Вот ей-богу, если бы она пристала, ни за что бы не сказал!

Но она шла за ним, сосредоточенно сопя и глядя себе под ноги, и ему очень хотелось, чтобы она взяла его за плечо. И рассказать тоже очень хотелось!.. В конце концов, это необычное дело, и участники его тоже необычные, и капитан как-то незаметно для себя втянулся в… детектив, хотя никогда его работа не была детективом!

Он вроде бы и участвовал, и наблюдал со стороны, и удивлялся, и сердился, и разгадывал крохотные ребусы и серьезные загадки, как будто увлекательную книгу читал.

Он сто лет не читал никаких книг, ни скучных, ни увлекательных!..

– Ваша соседка позвонила в отделение и призналась в убийстве.

Маня схватила его за плечо и повернула к себе.

– Какая соседка?! Софья Захаровна?!

Он кивнул. Ему стало смешно.

– Сказала, чтоб мы приезжали ее забирать, она уже собралась. Нужно ехать.

– Софья Захаровна шарахнула Анатоля по голове?! Тяжелым тупым предметом?! Но зачем?!

– То-то и оно, – назидательно произнес Мишаков. – Это и есть главный вопрос. Ну, вроде: как вы начали писать и где берете сюжеты?

Сегодня вечером

Старуха сидела у стола, покрытого зеленой плюшевой скатертью с желтой бахромой. На соседнем стуле лежал узел – не сумка и не пакет, а именно туго увязанный узел! Она старательно собралась в тюрьму, и темный спортивный костюм с начесом, в который она облачилась, несмотря на то что под вечер, казалось, стало еще жарче, был тому подтверждением.

На Маню, втиснувшуюся в прихожую следом за Мишаковым, она не обратила никакого внимания, а ему строго выговорила:

– Я давно вас жду! Что это вы так долго?

– Давайте пройдем, Софья Захаровна. Мне все равно придется задать вам несколько вопросов.

Она молча прошла и села на стул как-то так, что стало понятно – она здесь уже не хозяйка и не должна сидеть на этом стуле, таком привычном, знакомом, домашнем!.. Мир вокруг больше не принадлежит ей, она отделена от него невидимым магическим кругом, и ничего нельзя изменить.

Все окна в квартире были закрыты, и тщательно задернуты плотные шторы, Мишаков первым делом включил в комнате свет.

Маня прошла следом и осталась возле пузатого буфета с выпуклыми дверцами. Видно было, что ей нестерпимо жалко старуху и очень хочется отдернуть шторы, впустить воздух, солнце, запах мокрого горячего асфальта, на который льют воду веселые оранжевые машины!

Капитан ее уже не гнал и даже не собирался. Сегодняшний детектив никак не мог обойтись без Мани, и капитан тоже не мог.

Ничего не поделаешь. Так получилось.

– Где ваши подельники? – спросил он у писательницы.

– А?..

– Где эти ваши? Программист и Катя? Они же следом ехали.

Маня махнула рукой.

– Я дала Катьке ключи от своей квартиры. Велела пить чай и ждать нас.

«Ждать нас» – хорошее выражение, подумал капитан, просто отличное. Только жаль, никакого отношения к нам не имеет!

Он достал из дерматиновой папки блокнот и ручку, опять мельком глянув на паспорта, и попросил тяжело молчавшую старуху:

– Расскажите.

Она шевельнулась на уже чужом стуле возле чужого стола с плюшевой скатертью и пожевала губами.

– Нечего мне рассказывать! Я вышла ночью на улицу, увидела у нас в подъезде чужого человека. Как есть вор и бандит! Теперь кругом одни воры и бандиты. Я испугалась, подумала, он грабить нас пришел, и по голове-то и дала как следует.

Сергей Мишаков, приготовившийся писать, задумчиво пощелкал ручкой, потом аккуратно положил ее на стол, а рядом пристроил блокнот.

– Так. А зачем вы вышли ночью на улицу? Погулять?

Софья Захаровна покосилась на него. Руки, сложенные на коленях, шевельнулись. Маня, привалившаяся спиной к буфету, по-гусиному вытянула шею.

– Мне не спалось, – сказала старуха сердито. – Экие глупости вы спрашиваете! Старые люди всегда плохо спят.

– Чем вы его ударили?

Она удивилась.

– Ломом. Он у нас в простеночке стоит, мы им дверь всегда подпираем, чтоб не закрывалась, когда подъезд проветривается.

– Куда вы его потом дели?

– С собой забрала.

Капитан вытаращил глаза, а Маня шумно перевела дыхание.

– Как забрали?! Куда?

– Сюда. – Софья Захаровна поднялась и мимо капитана прошествовала в прихожую. На ногах у нее были войлочные боты с резиновой подошвой. Чтоб в тюрьме ходить удобно!

Через секунду она вернулась.

– Вот он.

Лом был старый, ржавый, кое-где покривившийся от времени и тяжелой работы. Мишаков принял лом, оглядел и прислонил к стене. Вся стена была увешана фотографиями, и он не стал возвращаться за стол, а почему-то принялся рассматривать их, как гость в ожидании, когда его позовут к обеду. На орудие убийства он не обращал никакого внимания.

Молчание затянулось. Что-то потрескивало в лампочке, как будто таракан шуршал, а с улицы не доносилось ни звука.

…Вот ведь умели строить, вдруг удивился капитан. Стоит окна закрыть, и тишина, как на кладбище!

– Ну, а потом я испугалась, – не выдержала старуха, – и вам на Машеньку наговорила. Никого я не видала, никто под липами не курил.

– Поня-а-атно, – протянул капитан.

Время текло, в лампочке потрескивало, старуха маетно вздыхала на стуле, а Маню совсем не было слышно и, кажется, даже не видно, хотя она не пряталась.

Мишаков досмотрел фотографии, повернулся и сказал громко:

– Софья Захаровна! А, Софья Захаровна!

Старуха взглянула на него.

– Чего вы мне голову морочите, а? От работы отрываете! Нехорошо, Софья Захаровна! Правоохранительные органы стоят на страже законности и порядка, а вы мешаете! Ай-ай-ай, как нехорошо, как стыдно!

– Ничего не стыдно, – пробормотала старуха, и тяжелые щеки с глубокими, длинными морщинами вдруг сделались бурыми, – и ничего я вам не морочу, а говорю как есть! Все как на духу!..

– Собаку куда дели?

– А?!

– Собака ваша где?

– Сестра взяла. А как же? Что же я его, усыпить должна, что ли?! Он ведь без меня пропадет совсем!

– Вы сестре сказали, что человека убили? И что вас в тюрьму посадят? Сказали?

– Да что вы спрашиваете не по делу! Вы по делу спрашивайте!

– Я и спрашиваю! В котором часу вы вышли на улицу?

– Не помню. Что это, я должна каждую минуту на часы глядеть, что ли? Ночь была, темно уже! А в час или в три, мне неведомо!

– Мимо вас прошел человек. Вы его прекрасно знаете! – Капитан поднял палец, как будто собирался им погрозить. – И не врать! Конечно, знаете! Вы всю жизнь в этом подъезде прожили, а он всю жизнь сюда ходит! Вы вошли в подъезд следом и ударили его по голове, да еще так, что он сразу умер. Зачем? Я вас спрашиваю! Отвечайте!

Старуха беспомощно смотрела на него:

– Так я же объясняю… Я подумала, он грабитель и пришел грабить… а я дверь в квартиру не заперла… испугалась и… И не признала его, темно было, говорю вам.

– Не было темно, – прогремел капитан. – Что вы опять врете?! В подъезде у вас везде свет, и на улице лампочка горит, я проверял, с ней все в порядке. И ключи у вас все время в кармане халата были, я еще утром видел! Они всегда при вас, а дверь вы не закрыли, несмотря на то что сейчас кругом одни воры и бандиты!

– Я убила, – твердо сказала Софья Захаровна. – Вы как хотите там, а убила его я. Забирайте меня.

– Да! – согласился Мишаков с мстительным видом. – Щас!.. Кто приходил к вам сегодня утром? Увидел меня и бросился бежать? Я побежал за ним и не догнал! Между прочим, – вдруг добавил он, – я бы догнал, если б вы на меня не бросились и за руки не хватали. Кто это был?

– Я не знаю, никого не было, – забормотала старуха, – и ничего я вас не хватала, просто дверь когда открылась, а за ней стоял кто-то, я закричала, а ночью никто ко мне не приходил, богом клянусь, что я, молодая, чтоб ко мне по ночам шастали…

Тут вдруг одновременно грянул дверной звонок и раздался жуткий грохот. Маня Поливанова моментально из невидимой стала видимой, кинулась к старухе, покачнувшейся на стуле, и поддержала ее. Мишаков оглянулся с изумлением, и в комнату головой вперед ввалился парень.

– Булка! – заорал он на Софью Захаровну. – Ты че?! Ты че надумала?!

Бабка оттолкнула Маню, метнулась к парню и стала с силой толкать его из комнаты. Он попятился.

– Пошел вон! – почти завизжала она. – Пошел вон, дурень!

– Да чего ты пихаешься-то?! Никуда я не пойду! Я здесь останусь! Ты с ума сбрендила, Булка?!

– Уходи! Уходи сейчас же!

– Явление Христа народу, – констатировал капитан и прикрыл двустворчатые двери. – Это кто же у нас будет? Внучок ваш? Или племянник дорогой?

Софья Захаровна раскинула руки, закрывая парня от Мишакова.

– Никто! Никто! Он просто так! Уходи отсюда! Беги! Беги сейчас же!..

Парень хватал ее за руки и все кричал про булку, рядом металась совершенно растерявшаяся Маня Поливанова, и только капитан Мишаков был безмятежен.

– Оч-ч-чень хорошо, – сказал он, когда Софья Захаровна выдохлась и зарыдала. – Оч-ч-чень!

– Не слушайте вы ее, – задыхаясь, выговорил парень. – Она в маразме! Не слушайте! Мне мать позвонила! И я сразу сюда! А она вон чего придумала! Сдурела совсем!

– Митюша! Мальчик! – рыдала Софья Захаровна. – Зачем ты приехал! Я все так хорошо придумала! Зачем, сыночек?.. Тебя теперь… и-и-и… они ведь тебя… а-а-а… в тюрьму сволокут, а тебе нельзя, ты слабенький! Ты там сги-и-инешь!..

– Вы что-нибудь понимаете? – мрачно спросила у капитана писательница Поливанова.

– Все! – заявил капитан. – Абсолютно все!

Она дико на него взглянула и куда-то ушла. Пока ее не было, парень отлепил от себя бабку и кое-как приткнул ее на стул. Она все рыдала и протягивала к нему руки, а он вдруг погладил Софью Захаровну по голове, как маленькую.

Поливанова вернулась и принесла какую-то белую бурду, разболтанную в стаканчике. От стаканчика несло больницей и несчастьем.

– Выпейте, Софья Захаровна, – попросила Маня и сунула старухе стаканчик.

Та приняла дрожащей рукой и опрокинула в себя, как стопку водки. Подышала открытым ртом и сказала решительно:

– Вот что, – и так же решительно поставила стаканчик на стол. – Что бы он тут сейчас ни наговорил, я от своих слов ни за что не откажусь. Вы так и знайте!

– Да я знаю, знаю, – уверил капитан.

– Булка, замолчи, – приказал парень воинственно. – Дура старая, в тюрьму собралась! Матери собаку отдала!

– Я убила, – упрямо настаивала старуха. – Ломиком как дала, так он и перекинулся.

– Ясное дело, – согласился капитан.

Маня посмотрела вопросительно, не понимая причин его веселья. В том, что он веселится, не было никаких сомнений.

Капитан походил по комнате, огибая Маню, как неодушевленный предмет. Все трое смотрели на него, не отрываясь.

– Ну, и кто ты? – внезапно прекратив хождение, спросил капитан у парня. – Внук или племянник?

– Внучатый племянник, – сказал тот быстро. – Ее, Булкин.

И он кивнул на Софью Захаровну.

– Только никого она не убивала! И я никого не убивал! – Он подскочил к бабке, присел перед ней на корточки и закричал в лицо: – Булка!!! Ты сумасшедшая?! Никого я не убивал, что ты придумала?!

– Да как же, Митюшенька, придумала, когда я выхожу утречком, а он там… лежит…

Тут она вдруг поняла, что сказала что-то не то, охнула и обеими руками зажала себе рот.

– Ночью ты приходил, Митюнюшка? – ласково спросил капитан у парня.

– Ну, приходил. Булка, не реви! И чего?..

– А что припозднился-то так?

– А че, нельзя?!

– Да все можно, – сказал капитан, – только потом всякая ерунда получается.

– Ничего не получается! Я к Булке приехал, поздно уже было. А дверь эта ихняя гребаная по ночам всегда закрыта!.. Ну, я ей по телефону позвонил, чтоб открыла! Она меня пустила.

– Молчи! – велела Софья Захаровна властно. – Кому сказано! Не слушайте вы его, товарищ милиционер! Он не в себе.

– Зато ты в себе! Булка меня накормила, а потом я уехал.

Маня Поливанова вдруг подумала, что ей даже в голову не могло прийти, что кто-то может называть величественную и холодную, как айсберг, потопивший «Титаник», Софью Захаровну Булкой. Никогда. Ни за что.

– А чего ночью-то тебя принесло?

– А у меня дела! – лихо ответил парень. – Всякие-разные.

– Ты давай говори по делу, – попросил капитан. – Если тебя русским языком спрашивают. А я еще подумаю, верить тебе или нет. И твоей Булке тоже! Будешь выпендриваться, в СИЗО сволоку обоих! Почему ночью приехал? Ты чего? В федеральном розыске?

– Да не в розыске я! Мне денег надо было срочно! А Булка мне всегда дает, никогда не отказывает!

– Митюшенька, сыночек, перестань, что ты говоришь…

– Задолжал?

Парень пожал плечами.

– На дозу не хватало? Совсем невтерпеж сделалось?..

Тут Булка и ее внучатый племянник Митюшенька закричали одновременно, очень громко и очень оскорбленными голосами:

– Да что вы говорите-то?!. На какую еще дозу?!. Я это дерьмо в гробу видал!..

– Он никогда в жизни, богом клянусь!..

– У меня лучший друг через дурь эту с крыши прыгнул!..

– Он ни за что на свете, ни за что, товарищ милиционер!..

Маня Поливанова, знаменитая писательница, опять сделавшись невидимой, наблюдала, приоткрыв рот. Ее саму капитан не видел, а этот приоткрытый рот видел отлично.

– Я одному хрену должен. За машину. Завтра платеж, а он ждать не любит. То есть сегодня. Я думал, сам буду отдавать потихоньку, я ж работаю! Только меня с работы три недели назад поперли, а новой нету! И зарплаты нету! А хрен сказал, чтоб день в день, он такой.

– Я не понял, ты ему машину разбил, что ли?..

– Разбил, – согласился парень. – Весь передок и фары! И дверь правая. Я водитель. А хрен этот – начальник мой бывший. Я машину-то на мойку погнал, ну и… приехал, елы-палы!.. Прямо в столб. Только вот не виноват я! Куда мне было отворачивать, если она несется, девчонка эта?! Ну куда?! На встречку, что ли?!

– На встречку отворачивать последнее дело, – осторожно заметил капитан.

– Во! И я про то же! Я и отвернул в столб! Только она все равно меня задела, дура! По касательной, а все-таки стукнула. Ну, гайцы приехали, туда-сюда, шуры-муры, протокол составили, что я не виноват. Только начальнику моему по фигу, кто виноват! Кто был за рулем, тот и виноват, а машина «Порш Кайен», любовницы его! Он меня вызвал и сказал, что я платить буду, пока все не выплачу!

– То есть ты водитель у большого человека?

– Да не. – Парень вытер лоб, негодуя на непонятливость капитана, да и в комнате было жарко. – Я не у него!.. У него своих двое, а я сбоку припека! Разгонный я. Там чего надо привезти, увезти, на склад сгонять – меня посылают. И на мойку послали, а тут дура эта! И, главное, я не виноват!

– Руки покажи, – ни к селу ни к городу приказал Мишаков. – И ноги тоже.

– Митюшенька, – всполохнулась бабка, – покажи ты ему, чего там он просит! Да говорю я, не наркоман он, не наркоман!..

Внучатый племянник секунду глядел Мишакову в глаза, потом усмехнулся и задрал рукава не слишком чистой толстовки.

Капитан посмотрел.

– А чего в такую жару с длинными рукавами?

– С матерью поцапался. Дома не ночую, а неделю назад, когда поцапался, холодрыга была. И дальше чего?

– Чего?

– Мне штаны при ней снимать? – И он кивнул на Маню. Странно, что он ее заметил, она же невидимая!..

– Валяй, при ней снимай.

Поливанова поспешно отвернулась. Парень запыхтел, стаскивая безразмерные штанищи. Открылись худосочные ноги, бледные до зелени и довольно волосатые.

Маня молниеносно оглянулась. Она понятия не имела, куда нужно смотреть, чтобы определить по ногам, наркоман человек или нет, да и вряд ли разглядела бы что-нибудь, но ей страстно хотелось, чтобы парень не врал! Так хотелось, что даже руки вспотели.

Да и в комнате жарко.

– Говорю вам, товарищ, никакой он не наркоман, боже избави нас от такого горя!..

– Ну, дальше чего?

– Чего?

– Надевать или так стоять?

– Валяй, надевай.

Парень натянул штаны, опустил рукава и только после этого презрительно фыркнул. Фырканье явственно означало – что, съел?!

– Почему ночью пришел? Последний раз спрашиваю!

– Да пил я вчера! Пил! А че? Нельзя?! Я теперь без руля, мне можно! Я с утра пил, потом спал. А денег-то все равно нету! Ну, я к Булке и поехал! Чтоб сегодня отдать!

– С утра пить нехорошо.

– А мне по фигу, чего там хорошо! Работы нет, денег нет, зато хрен есть, жив-здоров, не кашляет, денег требует!..

– Митюшенька, товарищ все правильно говорит, пить нельзя! Затянет тебя, и не выберешься, знаешь, как бывает, когда человек с дорожки сбивается и выправиться потом не может!

– Булка, замолчи!

– Ты приехал, позвонил по телефону, Булка, тьфу ты, Софья Захаровна тебя впустила, так? У подъезда кто-нибудь сидел? – спросил капитан.

– Не, никого не было.

– Ты поел, взял денег и почесал домой. Она тебя на улицу провожала?

– Не, не провожала.

– А дверь? Ты ее закрыл, когда выходил?

– Не, наоборот, открыл! Жарища, а они тут сидят все, как в парной, и в подъезде духота, не продохнешь! Я ее настежь открыл и палкой железной подпер, чтоб не закрылась. Палка у них всегда рядом стоит.

– И у подъезда никого не видел?

– Не, не видел. Да уж ночь была, кто там сидеть-то станет! Только молодежь, а у них никакой молодежи нету, одно старичье живет. А утром Булка позвонила, стала у меня выспрашивать, как я выходил, кого я видел или не видел, ну, как вы сейчас! Я ей – чего случилось-то?! А она мне – убили, говорит, у нас одного перца. Ты, говорит, носа сюда не показывай! Это, говорит, опасно. Если, говорит, они узнают, что ты ночью приезжал, плохо нам будет! Кто там разбираться станет, ты или не ты убил, сунут в камеру, и все дела. Ну а я…

– А ты?

– А я деньги отвез и сюда поехал. Интересно же!

– Оно конечно.

– Только собрался позвонить, а тут дверь открывается, и Булка ка-а-ак закричит! Ну, я… того… дал деру. А вечером мать позвонила. Я думаю, чего это звонит, мы ж с ней в контрах!.. А она мне: я у тети Сони была, она велела мне приехать. Собаку забрала, а саму тетю Соню в тюрьму забирают. Это ее мать так зовет – тетя Соня, а я Булкой зову.

– Почему? – вдруг спросила переставшая на минуту быть невидимой Маня Поливанова. – Почему Булкой?

– Да она мне в детстве все булки пекла с изюмом. А я их любил. И привык Булка – Бабулька. Мать говорит, Булка кого-то там убила, собирается признание делать. Ну, е-мое, какое еще признание-то?! Я и помчался. А тут вы! Только Булка никого не убивала! Она вчера при мне снотворное выпила! Небось спала как из пушки, ничего не слышала! И не убивала она!

– Да я знаю, – с досадой сказал капитан. – Чего ты заладил? Вы, Софья Захаровна, утром вышли подъездную дверь отпирать, да? Вы же ее каждый божий день отпираете! И наткнулись на труп. Вы точно знали, что ночью в подъезде никого не было, кроме вот… Митюнюшки, и дверь вы закрывали. Что он ее открыл, да еще ломиком подпер, вам, конечно, в голову не пришло. Вы решили, что ваш прекрасный внук прикончил человека…

– Нет, не так я решила! – И тут Мане показалось, что старуха сейчас покажет капитану здоровенную узловатую фигу. – Никого Митюшенька убить не мог! Я только знала, что, ежели дознаются, что он у меня был, его беспременно посадят! Как пить дать посадят! А я этого допустить не могу! – И она ладонью хлопнула по скатерти. – У него и так все навыворот пошло через эту распроклятую машину! Надо кого-то сажать, берите меня и сажайте!.. Я уж как-нибудь, а от него отстаньте!

– Булка, не дури!

– А ты молчи! Молод еще, не понимаешь ничего! Не будет у тебя жизни после тюрьмы! Никакой не будет, ни плохой, ни хорошей! Мыканье да горе останется, а больше ничего! Сажайте меня, я от своих слов не отступлюсь!

– Фью-фью-фью, – просвистал капитан легкомысленно. – А мне соседи рассказывали, что вы со всеми родственниками как будто в ссоре…

– И в ссоре! – подтвердила старуха пылко. – Я со своей сестрой, бабкой его родной, десять лет не разговаривала, пока она помирать не решила! Уж перед смертью мы с ней помирились, поплакали, все друг другу простили! И с матерью, племянницей моей, тоже не разговариваем! Только сегодня я ей позвонила, прощения попросила и велела Гарольда забрать! Что ж мне его, усыпить, что ли? Он без меня пропадет! А с Митюшенькой никогда я не ссорилась, ни одного разочка! Как мне с ним ссориться, если он единственный внучок мой? И мальчик хороший, добрый! Сейчас таких и нету, не делают таких. А он у меня хороший. Я всегда ему помогала, и он мне помогал!..

– Да я вижу, вижу, – и капитан кивнул на стену. – Тут сплошняком его фотографические портреты, как будто он звезда экрана.

– Забирайте меня, – велела старуха. – Я вам все бумаги подпишу, какие ни есть! А ты, Митюшенька, уходи. И не думай обо мне, не заботься! Ты о себе заботься, живи хорошо, с умом!..

– С умом всегда лучше, чем без ума-то, – согласился капитан. – Повезло тебе, Митюнюшка. Вот как тебя бабушка любит, готова на себя чужой грех взять, только б внучка любимого не трогали. Ну, желаю, чтобы девки тебя так же любили.

И одну за другой распахнул дверные створки – окончен, мол, разговор, не о чем больше разговаривать.

– А… а забирать? – всполошилась старуха. – Как же?

– Ну вас. Хотя понять можно, конечно!.. Ради любви чего не выдумаешь! А ломик я заберу с вашего разрешения. Вы его возле тела подобрали?

– Возле… возле тела, – запнувшись, согласилась Софья Захаровна. Она следила за капитаном встревоженными глазами. – Я как увидала, что он лежит, а возле него лом этот, так и решила забрать!

– Зачем?

– А вдруг там… как их… отпечатки? Митюшенька сколько раз дверь открывал-закрывал и ломиком подпирал, я его просила. Вон весной просила, а потом еще…

– С весны там никаких отпечатков не осталось! А трогать на месте преступления ничего нельзя. Категорически запрещается. Так что, когда следующий труп найдете, орудие убийства при нем оставьте. С собой не таскайте.

– Не станете меня забирать?

– Нет. Не стану.

– А… Митю?

– И Митю не стану.

– То-очно?

– Точно. Причин убивать Кулагина ни у одного из вас нет. Вы его отлично знали, Софья Захаровна, и за грабителя принять уж никак не могли. Мите вашему тоже незачем. На трупе все осталось, и часы, и кольцо, и бумажник при нем. В бумажнике денег много. Ничего не взято. Внук ваш утром приехал сюда. Если он убил, он бы в бега подался, а он явился! Он не наркоман и не дебил, чтоб не понимать, что от места преступления нужно подальше держаться, если виноват! А он приехал у бабушки спросить, чего это она переполошилась! Да и убийство посмотреть интересно было, он сам сказал. Так что не стану я никого забирать.

Тут Маня Поливанова, о которой все забыли, как будто материализовалась, прошагала к окну и распахнула шторы, одну, а потом вторую, как давеча капитан распахивал двери. Солнце хлынуло в комнату, сразу потеснив электрический свет, и старуха зажмурилась, и капитан зажмурился тоже.

– А вот вам бы надо кое-кого забрать! – сказал он, перестав моргать. – Вали, Митюнюшка, за Гарольдом, забирай Гарольда, пока у него сердечный припадок не сделался.

– Сохрани бог, – пробормотала старуха.

– Сохрани бог, – повторил Мишаков. – Забирай его, вези к бабуле обратно! Родственникам передай, что застенки отменяются. Передачи пока готовить не нужно.

– Дорогой ты мой! – закричала старуха молодым голосом. – Пойди-ка сюда, дай я тебя поцелую!

– Не надо, – перепугался капитан.

– Ну, дай хоть обниму! И ты, Машенька, прости меня, наговорила я на тебя лишнего! Но думала, тебе все равно ничего не будет, а я от Митюшеньки подозрения отведу! Прости меня, Машенька!

Мишаков, который никак не давал к себе припасть, отшатнулся, и бабка, промахнувшись, с размаху обнялась с писательницей.

– Дорогая ты моя! Вот спасибо, что привела его!

– Да не приводила я! Он сам пришел, Софья Захаровна!

– Митюшенька, сыночек, давай скорей, скорей накрывай на стол! Нет, сначала в лавку сбегай, за вином, за печеньем, у меня еще три тыщи рублей до пенсии! И узел этот окаянный прибери, прибери, сыночек!

Она поцеловала Маню, зачем-то перекрестила и спихнула со стула узел. Комната, которая сразу стала опять принадлежать ей, расцвела и развеселилась, пыльный хрусталь в пузатом буфете заиграл и заплескал отраженным солнцем, картинка из календаря, пришпиленная к обоям и изображавшая пасторальный домик на фоне неестественно зеленой лужайки, засветилась свежими красками, старая плюшевая скатерть перестала быть старой и помолодела на глазах.

– Вот спасибо, вот спасибо, товарищ!.. Как зовут-то тебя, хоть скажи, я свечку Николе Угоднику поставлю во здравие твое! И как ты, Машенька, догадалась привести его?! И какой хороший, понимающий человек оказался! Вон Андрюша Малахов что ни день, то уродов всяких показывает в программе-то своей! И бьют они, и пытают, и убивают там, в тюрьме-то! А я думаю – ни за что не дам Митюшеньку посадить! Ни за что! Пусть меня сажают, а его не дам! Убьют ведь парня, а не убьют, так перекалечат, а ты, товарищ, такой понимающий! Машенька, вынимай из буфета чашки, вынимай! И рюмки, рюмки ставь! А ты с бабушкой выпей, а один не пей! Что это еще за манеру взял! – Это было сказано внуку. – Я тебя за это потом проберу, а сейчас праздновать станем! Беги, сынок, до магазина, вот я сейчас тебе денежку…

Поверх старухиной головы Мишаков посмотрел на Маню, а она на него.

…Это тоже твоя работа, да? Несчастная бабка, собравшаяся в тюрьму, чтобы спасти внука, который под подозреваемого подходит по всем статьям! Взял бы ты его и «за раскрываемость» благодарность получил, почет и уважение. А ты все понял, сразу понял и не стал никого хватать и бросать «в застенок», хотя, наверное, имеешь для этого и силу и власть. Ты молодец, и я горжусь тобой.

…Это тоже моя работа, да. Только редко бывает, что свидетели и фигуранты ко мне с поцелуями лезут, но, видишь, бывает. Впрочем, зря ты так расчувствовалась. Ничего не происходит сверхъестественного! Или ты тоже всяких передач насмотрелась, где показывают, что мы звери, уроды, бандиты, ублюдки, только и делаем, что бьем, пытаем и сажаем кого ни попадя?! Нет, на нашей работе, как и на любой другой, есть разные люди. Есть профессионалы, дилетанты, умники, дураки, и подонки наверняка есть тоже.

Я профессионал. И я не подонок. Ты этому сейчас радуешься вместе с бабкой?..

Между тем угроза чаепития в повеселевшей и ожившей старухиной квартире становилась все более реальной – на плюшевой скатерти и впрямь появились чашки и рюмки, и какие-то конфетки в вазочке на высокой стеклянной ножке, и внук Митюшенька переминался с ноги на ногу, ожидая, когда бабушка выдаст ему «денежку», готовый бежать до магазина.

Митюшеньке вся эта история очень нравилась. Еще бы!.. Такое приключение ему Булка организовала, а впереди еще маячит праздничное застолье «с вином»!

– Софья Захаровна, – начала Маня, понимая, что должна спасти капитана от дальнейших словоизлияний, благодарностей, припаданий к плечу и поедания конфет из вазочки. Ей казалось, что он нуждается в спасении. Уж такой сегодня день, всех приходится спасать. – Мы, наверное, чай не будем пить. Вы только не обижайтесь! Но у меня дома гости, а капитану ехать нужно, он же на работе…

– И слушать ничего не желаю, подождут твои гости! Такая радость, такая радость!.. Никуда не пущу, пока я за здоровье ваше не выпью! Митюшенька, ты мчи, мчи, сыночек, не стой, а ты, Машенька…

Телефон зазвонил, капитан молниеносно выхватил его из кармана, как будто давно ждал каких-то известий и они наконец начинают поступать. Сделал очень деловое лицо и деловым тоном сказал в трубку:

– Слушаю, капитан Мишаков.

– Говорю же, на работу надо! – шепнула Софье Захаровне Маня.

Он действительно слушал, не отвечая, и выражение лица у него менялось.

Маня вдруг так забеспокоилась, что на секунду стало трудно дышать.

– Нам в самом деле нужно ехать. – Глаза у капитана сделались оловянными. – И побыстрее.

– Да как же так-то, сынок?!

Но он не слушал, и стало понятно, что даже если Софья Захаровна сейчас запоет арию Кармен, он все равно не услышит. Большими шагами он вышел в прихожую – Митюшенька посторонился, пропуская его, Софья Захаровна ринулась следом, и Маня тоже, и в два счета они оказались на площадке.

Старуха еще что-то кричала вслед, благодарное и укоризненное одновременно, а он уже сбегал по лестнице. Маня догнала его на первом этаже.

Он мельком на нее взглянул:

– Черт вас побери совсем!

– Меня?! – поразилась Поливанова.

– И вас тоже! – рявкнул он. – Садитесь, поедем.

– Что случилось-то?!

– Стрельба. Этот ваш писатель ранен. Только без истерик, слышите!

Поливанова открыла машину, уселась за руль, завела мотор. Мишаков плюхнулся рядом. Она повернулась, чтобы бросить на заднее сиденье свой портфель, и очень близко он увидел ее лицо.

– Тяжело? – только и спросила она.

Сегодня вечером (продолжение)

Почему-то Алекс чувствовал только стыд и неловкость, как будто виноват в чем-то. Ни в чем он не виноват, но ему было стыдно, что он перепугал Маню, и неловко, что утренний сыщик смотрит на него с брезгливым сочувствием в совершенно оловянных глазах.

Капитан не только смотрел, он еще выговаривал ему, как завуч школьному хулигану, разбившему мячом окно учительской:

– А все самодеятельность ваша! Сидели бы дома, писали романчик, кофеек попивали, нет, понесло вас на какую-то дачу, хрен ее знает!.. Мы без вас управимся, у нас работа такая, мы ее умеем делать и без вас разберемся!

– Мне было нужно…

– Нужно своими делами заниматься, вот что нужно! Легко отделались, между прочим! Чуть пониже да поцентрее – он так и сказал «поцентрее», – был бы еще один труп вместо знаменитого писателя! Читателей сиротами оставили бы!

Маня молчала, и ее молчание и сердило, и беспокоило Алекса.

В палате он был один. В больнице, куда его приволок насмерть перепуганный водитель Анны Иосифовны, его немедленно узнали, пулю вытащили и уложили на «почетное место». Когда выяснилось, что все обошлось: обыкновенное ранение и небольшая кровопотеря, – в палату потянулся больничный персонал – за автографами. Алекс растерянно подписывал какие-то листочки и думал только о том, что всех подвел и ему теперь должно быть стыдно.

Ему и было стыдно, а Маня молчала. Она сидела на стуле, опустив плечи, как после тяжелой работы, забравшей все силы, и молчала.

– Кто стрелял, выходит, не видели?

Алекс покачал головой. Качать было трудно, шея с левой стороны казалась наспех слепленной из цемента, двигалась плохо. И вообще собственное тело стало чужим, холодным, и странно было, что он почти не может им управлять.

– А эта куда девалась? Балерина? Тоже не знаете?

Алекс собрался было по привычке пожать плечами, понял, что никак не может этого сделать, и сказал:

– Я не видел, потому что в себя пришел… не сразу, уже в машине. Мне водитель сказал, что тут же, после… стрельбы она уехала. Выскочила из калитки, села в машину и уехала.

Мишаков хмыкнул и покрутил головой.

– Вот как хорошо люди живут, – заявил он, ни к кому не обращаясь. – Правильно живут!.. На крылечке тело валяется, то ли труп, то ли еще не труп, а она фьюить! И нету ее!

Тут он зачем-то добавил:

– На нет и суда нет! Значит, первую помощь не оказывала, в ноль два не звонила и вашему водителю, который на улице прогуливался, ни слова не сказала. Так?

Алекс кивнул и посмотрел на Маню. Она молчала.

– Замечательно люди живут!

– Там какая-то катавасия с телефонами… Сплошные телефоны, – помолчав, начал Алекс. – Простите, я забыл ваше звание.

– Капитан Мишаков мое звание!

– Все телефоны в доме были выключены, капитан. Все до одного. А утром, когда Маня уехала искать свою подругу, ко мне приходила девушка и тоже искала телефон.

Мишаков вдруг удивился:

– Какая еще девушка?!

– Она сказала, что Таис, то есть Анастасия, жена Кулагина. Но это была не она. Очень похожа, и не она.

Мишаков смотрел недоверчиво, и Алекс рассердился.

– У меня нет температуры, и я не в бреду, не надейтесь даже!.. Она застала меня у подъезда и сказала, что забыла у нас телефон. Но когда мы вошли, пошла почему-то к лестнице, а не к лифту, хотя подниматься к нам нелегко, у нас старый дом, высокие потолки и длинные пролеты. Но лифт за лестницей, и нужно знать, что он там есть, а она не знала. Анастасия бывала у нас много раз и должна знать, где именно лифт. В квартире девица пошла сразу на кухню, а Анастасия вчера на кухню не заглядывала, и ее телефон никак не мог там оказаться. – Алекс передохнул и облизал губы. Ему хотелось, чтобы Маня хоть что-нибудь сказала. – Она не знала, где гостевая комната, и вместо нее забрела в кабинет, а это тоже невозможно, потому что ночевала Анастасия именно в гостевой!.. Да, и обувь! Она была в такой странной обуви, на очень высокой подошве, я не знаю, как это называется.

– На платформе, – подсказал Мишаков. Он писал в блокнот, почти не отрываясь.

– Да. На платформе. И она на этой платформе ростом с меня. Во-первых, на Анастасии я не видел такой обуви, а во-вторых, она без всякой платформы ростом с меня. Она фотографировала и смотрела мне прямо в лицо, я это точно помню. Девушка, которая приходила, значительно ниже ростом, но очень похожа на нее. И одета точно так же – в куртку, джинсы и юбку.

– Она нашла телефон?

– Нет. – Алекс подумал немного. – У Кулагина, когда его обнаружили, был телефон?

Мишаков мельком взглянул на него и отрицательно покачал головой.

– Мне кажется, все эти телефоны очень важны, – продолжал Алекс. – Кто их выключал, зачем? Сам Кулагин не хотел, чтобы его беспокоили на даче, или его подруга? Но это глупо…

– Вот именно.

– И еще Рио.

– Что еще?!

– Рио-де-Жанейро, – Алекс улыбнулся. – Аннет все время повторяла одно и то же: Рио – прекрасный город, там дворцы и сады, и Анатолий, когда женится на ней, купит там замок, чтобы она могла смотреть на океан. И несла всякую чепуху в том же духе.

– Замок? – переспросил капитан недоверчиво.

Алекс кивнул.

– И еще один замок купит, на Николиной Горе. Там, правда, дороговато, но все равно придется купить, чтобы не жить в таком сарае, как малаховская дача. Замки по всему свету – это… другая ценовая категория, капитан. И женщины вроде Аннет – тоже. Зачем ей Кулагин? По ее меркам он совершенно нищий, почти бомж!.. И тем не менее она его ублажала и собиралась за него замуж. Он сделал ей предложение, я спросил специально.

– Лучше бы вы роман писали, а не спрашивали кого ни попадя!..

– Их познакомили в Рио, насколько я понимаю, специально и обдуманно. Познакомил человек по имени Петечка. Он звонил Аннет, и я слышал разговор. Она говорила, что Анатолия еще нет, но она его ждет и сделает все так, как Петечка ей велел.

– Петечка, значит, – пробормотал капитан. Шея у него сделалась красной.

– Ищите деньги, – сказал ему Алекс. – И не какие-нибудь, а огромные, сумасшедшие деньги. Ищите как можно ближе, они должны быть… на поверхности. Я думаю, что Аннет и этот самый Петечка знали о неких деньгах, принадлежащих Анатолю.

– Клад, что ль, в малаховском дачном кооперативе зарыт?! Прямо на участке Кулагина?

– Именно ради этих денег Аннет и собиралась за него замуж. Больше нет никаких причин. Именно на них она собиралась покупать дворцы, а не на его гонорары за статьи в журналах и передачу на радио. Петечка контролировал каждый ее шаг, потому что Аннет нужно было привести прямо к деньгам. Она… не очень умна, зато соблазнительна и знает, что надо делать для того, чтобы соблазнить. Но я уверен, что в данном случае у нее была задача сложнее. Ей необходимо было, чтобы Кулагин на ней женился. Она несколько раз повторила, что они собираются пожениться буквально на днях.

– Куда жениться, когда он уже женат!

– Мне кажется, она должна была сделать все для того, чтобы он развелся как можно быстрее. И это тоже задание, понимаете? Она выполняла задание. И она все время повторяла, что Анатолий замечательный человек, как будто оправдывалась, что связалась с таким… придурком.

– Деньги, – повторил Мишаков. – Какие деньги?! И где? В Малаховке или в Рио-де-Жанейро?!

Алекс вздохнул, чувствуя, как повязка давит на холодный бетон, из которого состояло теперь его тело.

– И еще.

– Как?! Еще?!

– Кулагин, скорее всего, об этих деньгах понятия не имел.

– Мы тоже о них понятия не имели!

– Если бы он знал, непременно хвастался бы перед Маней. Он все время хвастался перед ней. Ему было важно, чтобы она его уважала и ценила, а она не ценила и не уважала.

Мишаков посмотрел на Маню. Она молчала.

– Он бесконечно рассказывал ей о своих связях, высокопоставленных друзьях, новых машинах. Я уверен, если бы он в одночасье стал миллионером, прибежал бы в первую очередь к ней, чтобы до нее дошло, насколько он выше и лучше… нас.

«Нас» – отличное слово, просто прекрасное!.. И имеет самое непосредственное отношение к подстреленному писателю и Мане Поливановой. А вот к капитану Мишакову и Мане не имеет никакого.

– Миллионеры, дворцы, – раздражаясь, заговорил капитан, – балерину из телевизора в жены взять собирался, хотя женат был на какой-то одесской чумичке!..

– Он был женат много раз, – вдруг сказала Поливанова. – Я точно не знаю, сколько, что-то много! Мне известно про первый брак. У него, когда он учился в Сорбонне, была жена именно из Бразилии. Из Рио-де-Жанейро. Когда он на ней женился, все родственники перепугались до смерти, я это отлично помню. Еще Советский Союз был. Разваливался, правда, но существовал. И в этом браке у него родилась дочь, очень красивая. Я это тоже помню, потому что нам показывали фотографии! Такой совершенный ребенок, как из рекламы. Тогда никто из нас не видел никакой рекламы, но потом я ее вспоминала. Она сейчас должна быть уже совсем взрослой.

– Ох, е-мое, – протянул ошеломленный капитан. – Выходит, была Бразилия-то!

– Была, – согласилась Маня. – Я точно знаю. То есть у него на самом деле дочь жила в Бразилии. Может, именно в Рио.

– И чего теперь я должен делать? В Интерпол звонить? Или уж лучше сразу командировку пробивать? Надо, мол, мне в Рио-де-Жанейро первым рейсом, у меня в подъезде на Покровке труп!

Он сердился всерьез и понимал, что не по делу.

Слава богу, знаменитого писателя до смерти не убили, и он, как и Маня, старается сейчас ему помочь, но Сергей не хотел никакой помощи!..

Он разберется во всем сам, без них, и Поливанова должна знать, что он разберется!

– Алекс, – сказала Маня, и писатель уставился ей в лицо. – Человек, который в тебя стрелял, как-то попал на участок. Верно? Вряд ли он взял и прошел мимо двух водителей, которые сидели в машинах! Значит, пришел с той стороны, где дорога к станции, там тоже есть калитка! Я об этом знаю, я там все детство провела! А кому еще о ней известно?

– Дорога к станции? – переспросил насторожившийся Мишаков.

Маня кивнула.

– Таис наверняка знает, – продолжала она. – Ну, домработница, конечно. А еще кто?

Она встала и принялась ходить по палате. Мишаков отвернулся и стал рассматривать свой блокнот.

– То есть это должен быть кто-то из близкого круга, правильно? Ну, конечно, правильно, – подбодрила она себя. – Ну, родственники! Его друзья и подруги на электричке вряд ли когда-нибудь приезжали! А на машине с той стороны никак, там тропинка узкая и заборы! И с улицы закричали: «Настя!» Ты вышел и… Помнишь, ты говорил?

Алекс кивнул.

– Ее так называем только мы с тобой. Ну, Артем. А еще кто?..

– Сестра, ты хочешь сказать, – громко и почему-то на «ты» заявил Мишаков. – Ты же это хочешь сказать, да?.. Она верняк бывала на этой даче, она же не первый раз приезжает! И пистолет откуда-то нарисовался!.. Он же просто так, ниоткуда, нарисоваться не мог! А эта подруга его сказала, что был у Кулагина пистолет!.. В городской квартире. А на этой квартире никого из фигурантов со вчерашнего дня не было. Жена Анатоля от вас, с Покровки, сразу к любовнику поехала на Фадеева, и они там весь день просидели и прождали, когда их забирать придут. А сестра вполне могла и не знать, что все на Фадеева сидят и ждут ареста, и с Покровки, после того как она у вас какой-то телефон искала, двинуть в Малаховку!.. Выходит, она осведомлена о миллионах-то этих мифических? – Он подумал и вдруг спросил у Мани: – Это я правильное слово сказал?

– Ты правильно сказал, – согласилась Маня задумчиво и так же задумчиво добавила: – Я тетушка Чарли. Из Бразилии. Где в лесах много-много диких обезьян!

И все помолчали. Маня продолжала ходить.

– Хренота какая-то, – пожаловался капитан. – Первый раз у меня такое дело!

– Маня, – позвал Алекс, не выдержав. – Подойди ко мне, пожалуйста. Сядь.

Она подошла и присела на край высокой кровати.

Алекс обнял ее одной рукой, и капитан понял, что должен немедленно куда-то деться отсюда, прямо сейчас, сию минуту!..

Это его дело, его работа, и Маня Поливанова весь этот невозможный день принадлежала только ему, только на него смотрела, только его слушала.

Кажется, когда-то ему не нравились высокие женщины, вот идиотизм-то, как будто женщин можно оценивать исключительно по их размерам!..

Когда-то они ему не нравились, а теперь вот понравились, вернее, только одна понравилась, и он не станет смотреть, как ее обнимает совершенно посторонний человек!..

– Общий привет, – провозгласил капитан и вышел из палаты.

Сегодня ночью

Маня долго не могла сообразить, где телефон, а он все надрывался и надрывался, и в конце концов она отыскала его на краю ванны. Проводив Катьку с Береговым, которые уехали кормить и выгуливать свою собаку – «Представляешь, не собака, а леший, ну, самый натуральный леший!», – она долго сидела в ванне и все никак не могла согреться, несмотря на то что на улице даже ночью было жарко.

Должно быть, как раз Катька и звонит с расспросами и рассказами о своей новой жизни!

– Слушай, открой мне, – попросил из трубки капитан Мишаков, и Маня от неожиданности отдернула телефон от уха и уставилась на него в изумлении.

Когда она снова стала слушать, капитан уже ничего не говорил. В трубке молчали.

– Але? – осторожно спросила Маня.

– Але, але. Я отдам и сразу уйду.

– Что… отдашь?

– Паспорта, сказал же! – рявкнул капитан. – Они до сих пор у меня болтаются, в папке! А дверь закрыта. Соседка стоит на страже законности и порядка. Кругом одни воры и бандиты, ты же знаешь.

– Да-да, сейчас, сейчас!..

Она пристроила телефон обратно на край ванны и проворно нацепила джинсы и майку. Волосы торчат в разные стороны, да и наплевать. Она кое-как пригладила их, вовсе не став от этого более причесанной, выскочила из квартиры и помчалась вниз.

– Привет, – сказал Мишаков, когда она открыла. – Прости, что так поздно.

– Нормально. – Маня посторонилась. – Проходи.

Почему-то они опять пошли по лестнице. Они много раз ходили по разным лестницам в этот невозможно длинный, немыслимый день.

– Ну, какие новости из больнички? – спросил капитан, старательно отводя глаза от ее обтянутой джинсами попы. – Как там раненый боец?

– Да ничего, – Маня на него оглянулась. – Завтра будет хуже, конечно, а пока обезболивающие действуют, не так страшно.

– Чего сказали-то, надолго он там?

– Обещали отпустить утром. Он хотел сегодня, но сегодня нельзя. Сказали, что по ночам никто никого не выписывает, а смыться тоже никакой возможности нет, у них все заперто, и кругом охрана. Чтоб мы даже не пытались. Нас поймают и сдадут куда следует. Видимо, тебе. Чтоб ты закатал нас в СИЗО.

«Нас» – хорошее слово! Отличное, замечательно слово. И оно имеет отношение только к ней и писателю. К ней и капитану Мишакову оно никакого отношения не имеет и иметь не может!..

Ни сегодня, ни завтра, никогда.

Он повез ей эти гребаные паспорта среди ночи как раз затем, чтобы оставить все в «сегодня». Чтобы завтра был обычный, скучный и жаркий день. Рутина, привычная и всегдашняя. Никаких женщин из телевизора, никаких бриллиантов, знаменитостей и дворцов в Рио-де-Жанейро. Станет он себе тихо-спокойно рапорты писать и ждать благодарности в приказе за «раскрытие по горячим следам».

А может, и премию дадут!..

Никогда раньше от слова «премия» ему не делалось так скучно. Хотя хорошее слово, веселое! И к нему, капитану Мишакову, имеет самое непосредственное отношение!..

Они вошли в квартиру, где было прохладно, тихо и хорошо пахло, и Маня спросила будничным голосом:

– Кофе сварить? Или, хочешь, коньяку налью? Чего кофе на ночь трескать!

– Нет, я кофе буду, – сказал капитан, которому наедине с ней в ее доме моментально стало неловко, жарко и не по себе. – Коньяк – это хорошо, но у меня здесь машина. Мне бы ее забрать.

– Завтра заберешь. Налить?

Завтра я сюда не поеду, подумал капитан. Ни за что.

Он отрицательно покачал головой. Маня налила себе, довольно много, понюхала и глотнула.

– Черт возьми, – вдруг сказала она с тоской. – Этот коньяк пил Анатоль! Когда это было? Вчера? Или позавчера?

– Вчера. Но скоро будет позавчера. Уже почти полночь.

Она включила электрический чайник, пристроилась напротив него и вдруг предложила:

– А хочешь, в комнату пойдем? У нас в гостиной стол на двадцать персон! А здесь, сам видишь, тесно. На кухне должна быть кухарка, а господа за обеденным столом сидеть в вальяжных позах!

– В каких? – переспросил Мишаков, но она не ответила, еще глотнула и спросила:

– Расскажешь?

– Да ты все сама знаешь. И про сестру, и про Рио-де-Жанейро, черт бы его побрал. Вот не думал я, что так бывает!..

– Так и не бывает, – задумчиво проговорила Маня Поливанова, разглядывая коньяк. – То есть у людей так не бывает!

– Подожди, а у кого тогда бывает?

Она пожала плечами:

– Я не знаю, Сереж. Но мне кажется все-таки, что они не совсем люди. Нет, ну, конечно, люди, но нельзя сказать, что люди!.. Я запуталась, в общем.

Он молчал, ожидая продолжения.

– Как бы это объяснить? Ну, вот Софья Захаровна – человек, понимаешь? Не то чтоб приятный, вовсе не прекрасный, даже противный. И этот внук ее тоже, знаешь, не Брэд Питт! Водку с утра на грудь принимает и у бабки денег просит, чтоб долги отдать. Но он человек! Володя Береговой – человек. Он вчера, или когда это было, я уже совсем не соображаю, собаку спасал, лечил, кормил, а потом Катьку любил, а потом меня поехал из беды выручать, потому что ему показалось, что я в беде. И Катька – человек! Она хотела ночью ехать, насилу он ее отговорил. А потом она полдня координаты Артема искала, просто затем, чтобы у него спросить, чего ему от меня нужно! Она боялась, что он нам с Алексом жизнь испортит, он же специалист в этом вопросе! И ты человек, и я, наверное, тоже. А те – нет, не люди.

Мишаков усмехнулся. Время было позднее, самое подходящее для откровений.

А-а-а, черт с ней, с машиной!..

Он взял Манин бокал, залпом махнул весь оставшийся коньяк и налил еще – много, даже больше, чем она наливала.

– А если не люди, то кто, выходит, они? – осведомился капитан, сильно выдохнув. – Черти, что ли? Бесы?

– Да ладно, – басом сказала Маня. – Слишком высоко берешь. Куда им до бесов!

– Тогда кто?

– А никто. Невозобновляемая протоплазма.

– Кто-о-о?

– Роман такой, фантастический, – быстро сказала Маня. – Там есть люди, а есть другой биологический вид, который от людей ничем не отличается. Это не роботы, не машины, это точно такие же существа. Им нужно есть, пить, спать, производить потомство. Но они не люди. Они – протоплазма. И очень трудно отличить людей от протоплазмы. Почти невозможно. Но она – просто материал, понимаешь? А материал не может любить, страдать, жалеть, спасать, бороться, думать, делать научные открытия, писать стихи и всякую прочую ерунду. Он может только принимать удобную форму. Так, чтоб ему, материалу, было удобно и прекрасно!.. На все остальное наплевать, хоть трава не расти!.. И вся сегодняшняя история, Сереж, не про людей, понимаешь? А как раз про протоплазму.

– Понятно.

– Это у них дворцы и миллионы, ради которых чего только не сделаешь! Замуж выйти за подонка последнего – пожалуйста! Родную сестру застрелить – ради бога! По голове шарахнуть – сколько угодно! Только чтоб оказаться в Рио-де-Жанейро, где все, как известно, в белых штанах ходят! Это тоже из книжки, – пояснила она быстро. – Ну чего? Кофе? Или лучше бутербродов с колбасой?

Не ожидая ответа, она полезла в холодильник, вдвинулась очень глубоко и заговорила светским тоном – голова внутри, задница наружу:

– Кстати, из жизни элиты. Между прочим, согласно словарю Ожегова, элитой называются лучшие растения или животные, пригодные для разведения или воспроизводства, а вовсе не богатые и знаменитые! – Маня вылезла из холодильника с кучей свертков. Верхний она придерживала подбородком. – Коньяк употребляют только под шоколад, сигару и кофе. А мы с тобой прекрасно употребим под колбасу, а?..

– Употребим, – согласился Мишаков и еще глотнул.

Напряжение невозможно длинного странного дня вдруг навалилось на него, и захотелось напиться так, чтоб назавтра уж точно ни о чем не думать, не вспоминать, не жалеть.

– Ну, расскажи.

– Да нечего рассказать, правда. Ты все правильно придумала.

– Это мы все вместе придумали.

– Ну да. Вместе. Эту Анну Чудакову Кулагину подсунули не просто так, а именно для того, чтоб он на ней женился…

– Постой, кто такая Анна Чудакова?

– Балерина, – удивился Мишаков. – Которая у него на даче отдыхала, когда твой… писатель приехал. Ее зовут Анна Чудакова, по паспорту. Балетное училище, кстати, она на самом деле окончила, то есть настоящая балерина, без дураков!.. Я когда к ней в адрес приехал, она уже никакая была, но говорить все же могла, с трудом, правда.

– Куда ты к ней приехал?

– Е-мое, домой к ней! А она уж пьяная в стельку, но слова еще складывает. Она мне рассказала про Петю. Помнишь, писатель говорил, что она при нем Петечке звонила или ей Петечка звонил? Он профессиональный сводник, всякие разные браки организовывает и за это свой процентик нехилый получает, говорят, очень дорогой сводник-то!.. Красавиц мужичкам подкладывает в нужное время в нужном месте, бывает, что и под всякие препараты, чтоб потом не отвертелись. Ну, к Петечке я не ездил, ему, по-моему, кто-то из следственного комитета звонил, чтоб посолидней. Со мной бы он и разговаривать не стал.

– И что Петечка?

Мишаков пожал плечами:

– Да ничего, ему-то что! Он ни в чем не виноват, с него взятки гладки. Он подтвердил, что да, знает о наследстве, ну и чего? И Чудакова знала. Он ее, правда, в детали не посвящал, но в общих чертах знала. Ее задача была как можно быстрее на Кулагине жениться. Тьфу ты, замуж на него выйти.

– А что за наследство?

Маня поставила перед капитаном тарелку, на которой были разложены хлеб и колбаса. Ему моментально захотелось есть, ужасно захотелось, даже в голове зашумело, и рот наполнился голодной слюной.

– Что ты смотришь? Ешь давай!

Он взял хлеба побольше, добавил колбасы, откусил и зажмурился.

– Наследство бывшей бразильской жены! Вернее, даже не жены, а дочери. Жена померла лет пятнадцать назад, осталась дочь. Ну, которая Кулагина. А больше ни детей, ни родственников нету. Эта дочь все завещала ближайшим родственникам, если таковые найдутся. Если нет, то куда-то там на благотворительность все отдать, в женские монастыри и на помощь развивающимся странам. Ну, у них так принято, наверное.

– Наверное, – согласилась Маня, вздыхая.

Она очень устала, и ей хотелось, чтобы день этот побыстрее закончился.

Трудный день. Тяжелый день.

– Конечно, она помирать не собиралась, и еще не померла бы сто лет, но куда-то там полетела на параплане или на парашюте, что ли, спускалась с горы Монблан или пика Коммунизма…

– Про Монблан и пик Коммунизма ты сам придумал?

– Только что, – гордо признался капитан, чавкая. – А что такое?

– Хорошо придумал, молодец!

– Ну, в общем, неудачно она спустилась. Завещание вступило в силу. Стали родственников искать, а чего их искать-то, когда у нее есть отец, совершенно официальный! И брак с матерью был официально оформлен. И отец этот жив-здоров. Ну, до вчерашнего дня был. Я так думаю, Петечка эту информацию как раз в Рио и узнал, пока они все на даче у какого-то крутышки отдыхали. Небось сам крутышка и сказал!.. И такие тут Петечке стали рисоваться картины маслом, что ни в сказке сказать, ни вслух произнести! А Кулагин как раз в это время на балерину запал. Ну, они и решили быстро его на балерине женить, пока он про наследство не проведал. Она должна была его на коротком поводке держать, но близко не подпускать, чтоб он жениться не передумал сгоряча. Для этого она должна была увезти его в Нью-Йорк или куда там еще? Где все женятся за пять минут! Она получала указания, как действовать, и действовала в соответствии с указаниями. Все четко, как в армии!

– А жену его куда собирались деть? Утопить?

– Да на фиг надо ее топить! Чудакова эта такую политику вела, чтоб он поскорее из Москвы отправил жену-то. Садись, милая, на поезд, дуй в Одессу-маму! А развестись можно на расстоянии и очень быстро, особенно при наличии известных связей. Сунули бы ей тысчонку-другую, она бы все бумаги подписала как миленькая. Лишь бы только заранее не прознала про миллионы. Потому и телефоны везде выключили – на всякий случай. Это она выключила, балерина. И кулагинский телефон ей велено было утащить, тоже от греха подальше. Чтоб какой-нибудь не в меру резвый бразильский поверенный не позвонил и не сообщил ему о наследстве. Они бы таким макаром его в неведении какое-то время продержали! Только телефон она так и не утащила. Кулагин на дачу, где она его поджидала, не поехал, а весь вечер вокруг твоего дома слонялся. Планы мести строил. Поскандалить ему хотелось.

– Это он любил, точно, – согласилась Маня. – По скандалам он был большой специалист.

– Только тут некстати сестра из Одессы случилась. Она-то как раз все время на городской квартире торчала! А они, Петечка с балериной, квартиру эту из виду совсем упустили, понимаешь? Слушай, налью я себе еще, а?

– Я тебе сама налью. Говорят, себе не наливают, денег не будет.

– У меня и так не будет, – развеселился Мишаков. – Наливай не наливай!

Маня плеснула ему коньяку. Он глотнул и зажмурился.

– Сестра торчала, а куда ей деваться!.. Настя все время у Гудкова проводит, Кулагин на даче, в Москве она не знает никого, сидит с девочкой да с нянькой. А тут как раз и позвонили! Именно в городскую квартиру и позвонили, что логично.

– Логично, – согласилась Маня.

– Она представилась как жена, никто ничего не заподозрил, Кулагин вполне официально женат. Ей и рассказали, что нужно в наследство вступать. Я думаю, без подробностей, конечно, сказали, но наследство в Рио-де-Жанейро – это ж круто!.. Она долго придумывала, как бы ей к этому наследству… ну… примкнуть, что ли!

Маня засмеялась.

– И получалось, что никак не примкнешь. Кулагин собирался разводиться, и кукиш с маслом они бы получили, а не наследство! Кроме того, он должен был развестись вот-вот, а наследство получить уже потом, а все, что не в браке нажито, не делится. Ну, никак не делится, ни по справедливости, ни по закону. Ничего бы не досталось никому, все ему и его новой супруге.

– Подожди, а девочка Нийя?

– Ай, молодец! – похвалил капитан Маню Поливанову. – Вот именно! Девочка Нийя! От сестры Наташи до бразильского наследства было рукой подать – всего только Кулагин и Настя. Если их нет, денежки получает кто? Денежки получает девочка, прямая родственница той, что с Монблана неудачно упала. Или с пика Коммунизма. Ее единственная младшая сестра. Той, что из Бразилии.

– Сереж, я поняла.

– Ну и, соответственно, тот, кто ее в данный момент опекает, девочка-то маленькая, шесть годков всего!

Дальше Мане слушать совсем не хотелось, но она поняла, что придется.

– Наташа долго думала, как бы ей от Кулагина с Настей избавиться, и вчера случай подвернулся. Ее сюда вызвали за ключами, а тут все на месте, и Кулагин пьяный, ей Настя рассказала, когда ключи выносила. Она их забрала и стала вокруг дома кругами ходить, ждать, может, случай подвернется. Кулагина в такси посадили, он вроде уехал, но Настя-то здесь осталась! А он посреди ночи вдруг вернулся, уже совсем пьяный!.. Она его на бульваре увидела, подошла, повела к вам в подъезд, он на ногах почти не стоял. В подъезде она его поставила так, чтоб удобнее было шарахнуть, и шарахнула прямо возле лестницы. Импульсивная такая девушка. Предприимчивая.

Он помолчал.

– А если бы Настя вышла, она бы и ее шарахнула, какая разница! Ей по-любому надо было от них обоих избавляться. Понимаешь? И так, чтоб про наследство никто не узнал. Мобильного телефона она у Кулагина не нашла и решила, что он его здесь забыл, и потом приходила искать. Я уверен, она видела, как ты уезжаешь, а этот писатель твой все равно дальше собственного носа ничего не видит и своих не узнает.

– Неправда.

Он посмотрел на нее и усмехнулся.

– Как раз Алекс и понял, что приходила не Таис, а ее сестра.

– Понял, понял, – согласился капитан. – Молодец. Отсюда она поехала на квартиру за пистолетом, у Кулагина был пистолет, балерина говорила, а потом на дачу. Настя утром ей сказала, что собирается на дачу, какие-то документы его, что ли, взять, а сама не поехала. Весь день провела у Гудкова. Наташа приехала как раз после… писателя твоего, зашла с другой стороны, выстрелила в того, кто на крыльцо вышел, и убежала. Говорю же, горячая импульсивная девушка южных кровей. С Одессы.

– Нужно говорить «из», – поправила Маня. – Из Одессы.

– Ну из, – согласился капитан.

– Ты ее поймал?

– А чего ее ловить? На квартире она сидела и рыдала. Ну, забрали мы ее, да. Там на пистолете пальчики ее наверняка есть. Она ведь не так чтоб профессор или великий писатель, – зачем-то добавил он язвительно. – Ума мало, одна жадность. Она пистолет прямо там, на участке в Малаховке, и бросила, где стреляла.

– Бросила, да, – задумчиво проговорила Маня. – И Аннет, представляешь, Алекса тоже бросила. То есть уехала, и все дела. Даже не подошла посмотреть. Какая разница, что там с ним случилось! Вдруг ему срочно «Скорую» надо вызывать, в больницу везти, у нее же машина рядом стояла! А она вот просто испугалась и уехала. Подумаешь!.. Ей-то какая разница!

Из распахнутого окна тянуло мокрым асфальтом и как будто чуть-чуть липовым цветом, ночь была легкой, нестрашной, прозрачной, и чувствовалось, что она вот-вот кончится.

– А наследство?

– Чего наследство?

– Большое?

Мишаков вздохнул.

– По-моему, не просто большое. По-моему, какое-то охренительное. Бразильская жена Кулагина происходила из семьи миллиардеров, насколько я понял. Точно я не выяснял, конечно, но там бешеные деньжищи.

– Их теперь получит Настя, да?

– Маня, – сказал капитан, впервые назвав ее по имени, – какая мне, к чертовой матери, разница, кто их получит? Ну, девочка, наверное, получит, Нийя. Соответственно, ее мать.

– Все-таки он ей заплатил. – Маня встала, подошла к окну и стала смотреть в темноту. – Она все скулила, что Анатоль ей должен за все мучения! Заплатил, да еще как!.. Она небось такой платы и не ожидала вовсе.

– Да ну ее совсем, – махнул рукой капитан. – Она меня не интересует.

Маня повернулась, пристроилась на подоконник, как давеча сидел ее кудрявый великий писатель, и, прищурившись за очками, взглянула на него.

Ну да. У нее же астигматизм. Нужно в словаре посмотреть, что это такое.

– Мне жалко миллиардеров из Бразилии, – вдруг ни с того ни с сего объявила Маня. – Они же наживали, старались, усилия прикладывали, работали. Такие деньги требуют постоянной работы, насколько я понимаю. И никого не осталось! Наверное, это очень грустно, когда в конце жизни некому оставить миллиарды. Вон даже Софья Захаровна нашла, кому оставить Гарольда! Чужим людям не отдала. А тут такое состояние!

Мишаков вздохнул.

Нужно уходить, он знал, что время вышло.

Аккуратно вжикнув «молнией», он достал из дерматиновой папки два паспорта и аккуратно, один на другой пристроил на край стола рядом с пустым бокалом.

Маня с подоконника посмотрела на паспорта.

– Ну все, – сказал он, как бы проверяя на самом деле, – все или еще нет.

Маня кивнула. Получалось, что – все.

По коридору, полному книг, он, не оглядываясь, дошагал до двери, выскочил на площадку и побежал вниз по лестнице.

Он сбежал на один пролет, остановился и, задрав голову, глянул наверх.

Маня Поливанова, держась за перила обеими руками, смотрела ему вслед.

– Пока, – сказал он и улыбнулся. – Найдешь еще один труп, звони.

Она кивнула, очень серьезно.

Они помолчали, стоя далеко друг от друга, а потом она спросила так же серьезно:

– Значит, самый главный вопрос – зачем?

– Нет, Маня. Самый главный вопрос – как вы начали писать и где вы берете сюжеты?

Content

Татьяна Витальевна Устинова
Страницы любви Мани Поливановой

С небес на землю

Неразрезанные страницы

Один день, одна ночь

Сегодня

Вчера

Сегодня

Вчера

Сегодня

Вчера

Сегодня

Вчера

Сегодня

Вчера

Сегодня

Вчера

Сегодня

Четыре года назад

Сегодня

Вчера

Сегодня

Сегодня вечером

Сегодня вечером (продолжение)

Сегодня ночью