Наталья Александрова

Лампа паладина

Редактор серии Е. Ирмеш

© Александрова Н. Н., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

– Постой, молодая-красивая!

Я очнулась оттого, что в мой локоть вцепилась дородная цыганка в пестрой шали. Сверкая золотым зубом, она сыпала словами:

– Богатая будешь, счастливая будешь, мужа найдешь красивого! Только позолоти мне ручку, все у тебя будет!

Я попыталась вырваться – но она держала крепко, как бультерьер.

Ну что это такое!

Я оглянулась. Вокруг текла толпа, человеческая река. Все спешили по своим делам, и никому не было до меня дела. Ну почему эта цыганка выбрала именно меня? Вон вокруг сколько людей, мужчин и женщин! Чтобы ей золотить руку. А мне нечем! Поищите другую дуру!

– Зря ты так говоришь! – обиженным голосом пробасила цыганка. – Нехорошо меня обманывать! Есть у тебя деньги, посмотри! – И она хозяйским жестом расстегнула мою сумку.

– Да что же это такое! – вскрикнула я, пытаясь защитить сумку и в то же время прижимая локтем пакет с вазой. – Помогите кто-нибудь!

Никто меня не слышал, а цыганка уже запустила руку в сумку и вытащила оттуда монету. Странную монету, которой там не было, которую я никогда прежде не видела.

– Как же ты говоришь, что у тебя нет денег, когда вот же у тебя, целая тетрадрахма!

Она продемонстрировала мне монету – на ней был выбит какой-то бородатый мужчина в шлеме с гребнем, а вокруг змеились незнакомые буквы.

– Тетрадрахма византийского императора Алексея Ангела! – значительным тоном сообщила цыганка.

Это было какое-то безумие. Я уже перестала понимать, на каком свете нахожусь.

– Я эту монету себе возьму! – удовлетворенно провозгласила цыганка и опустила монету в бездонный карман.

И тут же отпустила меня.

И растворилась в толпе, как будто ее никогда и не было.

Я перевела дыхание.

Кажется, все закончилось относительно благополучно. Пакет со злополучной вазой (уникальная, ручной работы) я прижимала к груди. Денег цыганка у меня не вытянула по простой причине – их у меня не было.

У этих цыганок глаз наметанный, сразу небось поняла, что кошелек пустой. А та странная монета?

Да я ее первый раз видела! Наверняка сама цыганка и подложила ее в мою сумку. Только вот зачем?

Я на всякий случай перебрала содержимое сумки.

Все вроде на месте – проездной билет, читательский, расческа, тюбик гигиенической помады…

Совершенно непонятная история.

А может, ничего этого и не было? Никакой цыганки, никакой старинной монеты… То есть цыганка, наверно, была, а все остальное мне показалось. Говорят же – цыганский гипноз.

Главное, ничего не рассказывать маме – иначе она снова начнет проводить со мной воспитательную работу, как она это называет…

Нужно быть внимательной и осторожной, следить за своими вещами, не разговаривать с посторонними людьми на улице, не зевать по сторонам, смотреть под ноги и так далее. Такое слышала я от нее лет с пяти и до сегодняшнего дня. Что ж, заметила мама, когда я указала ей на этот факт, если бы ты выполняла все мои инструкции, я не стала бы тебя воспитывать.

Я перехватила поудобнее тяжелый пакет с вазой и свернула в переулок, чтобы сократить путь к дому.

Лифт не работал, так что когда я поднялась на шестой этаж, то начала задыхаться. Странно, обычно я сначала заливаюсь слезами, потом кашляю со всхлипами, а уж потом задыхаюсь. То есть вы поняли, что я страдаю чем-то вроде аллергии.

Должна сказать, что аллергия, несмотря на относительную безопасность для здоровья, способна здорово испортить человеку жизнь. Ну, в смысле безопасности, я не имею в виду, конечно, отек Квинке (у меня его, слава богу, никогда не было), а от слез и насморка еще никто не умирал.

Но вместе с тем тот, кто испытал на себе чувство полной беспомощности, когда, к примеру, на собеседовании по поводу работы вместо того, чтобы отвечать на вопросы, вы начинаете судорожно сморкаться и вытирать влагу, обильно текущую из глаз, и ловите на себе брезгливые взгляды человека, сидящего напротив, и понимаете уже, что собеседование ничего не даст, что вас никуда не возьмут и в лучшем случае не станут хамить; так вот, тот, кто испытал такое, меня поймет.

У нашей двери я принюхалась. Вроде бы ничем не пахнет, мама знает все мои проблемы и старается не употреблять неизвестные приправы и не покупает новые моющие средства.

Нет, нужно немедленно взять себя в руки, сегодня очень важный вечер. То есть что это я, не то чтобы важный, а радостный для меня. Потому что сегодня я увижу Славку. То есть Славика, Славочку, дорогого моего друга юности.

Как официально звучит – друг юности, прямо как в старых фильмах. На самом деле все проще. Мама с Ольгой Павловной, а в детстве я звала ее тетей Олей, дружили еще со школьной скамьи (вот не понимаю, при чем тут скамья, когда в школе вовсе даже парты). И, соответственно, мы со Славиком тоже общались.

То есть общались-то мы втроем – я, он и Анька. Но Анька старше нас на пять лет, поэтому все время выделывалась и фыркала. Поэтому мы со Славиком подписали соглашение, в котором обязались дружить до гроба против Аньки. Она ужасно была вредная.

Анька – это моя старшая сестра, точнее единоутробная, у нас разные отцы. Моя мама два раза была замужем, но все, по ее собственному выражению, неудачно. Сейчас сестра живет отдельно с мужем, и скажу сразу, мне без нее гораздо легче. Все было бы прекрасно, если бы мама… но об этом после.

Итак, я перехватила неудобный пакет, поискала в сумке ключи, и тут мама сама открыла дверь, очевидно, высмотрела меня в окно.

– Тебя только за смертью посылать! – сердито сказала она. – Жду-жду, уже все сроки прошли. Где тебя носит?

– Пробки, – вздохнула я, – весь город стоит. Народу в транспорте ужас сколько, так меня затолкали…

– Не жалуйся! – строго сказала мама. – Женщина, которая с самых первых слов начинает жаловаться, никогда ничего не достигнет в личной жизни.

Забыла сказать, что мама моя – женщина увлекающаяся. То есть сама себя она таковой не считает, она думает, что она волевая, целеустремленная и решительная. Так вот, мама озабочена моим одиночеством. Как это так, говорит она, тебе почти тридцать лет, а у тебя никого нет… Да я в твои годы уже Аню родила.

Но поскольку у нее все же хватает ума не доверять интернету, то она пытается искать по знакомым. Слава богу, мама очень разборчива, так что никого подходящего не подворачивается, в противном случае я уж и не знаю что делала бы.

Знакомых у мамы, конечно, много, хоть она оставила работу и теперь на пенсии. Но до нее все же дошло, что методы, которые были актуальны в девятнадцатом веке, спустя два столетия не работают.

Ну, во-первых, я была против хождения в гости к полузнакомым людям, а также против походов в театр и на концерты. Не то чтобы я не люблю театр, но как-то это все…

Ну и, конечно, те мужчины, с которыми меня пытались знакомить… Мама называла их молодыми людьми, хотя далеко не все они были молодыми, одному, к примеру, было уже прилично за сорок. Этого пыталась пристроить его сестра, к которой он явился жить после развода со второй женой.

Так вот, относительно нормальные мужчины, естественно, тоже были против, а те, кто соглашался, оказывались уж такими откровенными козлами, что и не описать. Несмотря на мое активное и упорное сопротивление, маме иногда удавалось меня затащить на такие, с позволения сказать, свидания не мытьем, так катаньем. Как вы понимаете, ничего из этого не вышло.

Мама, однако, не смогла реально взглянуть на вещи, то есть признать, что ничего она не добьется, и оставить дочь в покое. Нет, она решила, что дело во мне, и принялась меня воспитывать с новой силой.

Энергии у нее было хоть отбавляй, так что спастись от нее можно было только на работе. Там тоже все было непросто, но об этом после.

– Принесла? – осведомилась мама, принимая у меня из рук тяжелый пакет. – Ту самую вазу, о которой я говорила? Ничего не перепутала, как всегда?

– Сама посмотри! – Я наклонилась расшнуровать ботинки, и хорошо, что мама не видела моего лица.

Эта ваза уже мне осточертела.

Мама вбила себе в голову, что мы должны подарить ее подруге что-то оригинальное. И приглядела в одной галерее стеклянную вазу авторской ручной работы. То, что это именно ваза, она поняла только из многословных пояснений сотрудницы галереи. На самом деле это было что-то перекрученное, переливающееся и жутко тяжелое. И вот этакую красоту я тащила через полгорода на общественном транспорте, чуть руки не вывернула.

Мама отнесла пакет на кухню и поставила на стол. Я потащилась за ней. Глядя, как она вынимает из пакета вазу, я забеспокоилась.

Дело в том, что вазу в галерее завернули в плотную коричневую бумагу и проложили внутри чем-то мягким. А то, что находилось в руках у мамы, было завернуто в газеты. Много газет, и все старые, выцветшие и кое-где даже рваные.

Душу кольнуло нехорошее предчувствие, но было уже поздно, потому что мама живо размотала газеты и ахнула.

И было отчего, поскольку вместо стеклянной вазы (авторская работа, непомерные деньги) на столе лежало что-то вроде помятого кувшина с длинным носиком. Кувшин (если это, конечно, был кувшин) был темный, грязный и, насколько я могу судить, вовсе не стеклянный, а из непонятного позеленевшего металла.

Не помню, говорила я или нет, что кроме аллергии, которая накатывает на меня в самый неподходящий момент, я тугодум. Если выразиться точнее, то я – тугодум только в экстренных ситуациях. Вот случится что-нибудь неординарное, а я, вместо того чтобы сразу среагировать, впадаю в ступор. То есть реакция в сложных ситуациях у меня плоховата.

В данный момент я, как обычно, окаменела на месте и только пялилась на эту жуть, выглядывающую из газет.

– Что это? – страшным голосом спросила мама, повернувшись ко мне всем корпусом.

И, поскольку я молчала, потому что язык прилип к гортани, мама добавила в голос децибелов:

– Что это за гадость, я тебя спрашиваю? Что ты притащила? Отвечай, не стой столбом!

Ну, можно было бы все отрицать. То есть твердить, что понятия не имею, что это, что мне завернули в той галерее, то я и принесла. Время позднее, галерея закрыта небось, да нам все равно нужно идти на день рождения. Так что разбирательство автоматически переносится на завтра, а завтра, как говорится в одном фильме, будет завтра. То есть до завтра еще нужно дожить.

Но вы не знаете мою маму. Нервы у нее гораздо крепче моих, она не купилась бы на мое отрицание и выбила бы признание минут через двадцать. Так что у меня не было шансов.

– Ты можешь внятно объяснить, что случилось? – Теперь мама стояла напротив меня и смотрела прямо в душу, и глаза ее напоминали дула пистолета.

– Цы-цыганка… – неуверенно пробормотала я, – да нет, не может быть, я же все время держала пакет крепко…

– Ты? – Тут же взвилась мама. – Да ты голову свою крепко держать не можешь! Ну какая еще цыганка?

Пришлось рассказать ей все в подробностях – как меня остановила цыганка, схватила за руку, заговорила зубы, несла какую-то чушь и зачем-то подменила пакет. Но зачем она это сделала, я не понимаю, наверно, думала, что у меня там, в пакете, что-то ценное…

– А как же! – вставила мама деревянным голосом. – Цыганки, они сразу видят, какую дуру легче всего обработать.

Вряд ли цыганка посчитала найденную в пакете вазу чем-то ценным, тут же подумала я, но благоразумно промолчала. Мама между тем набирала обороты.

– Господи! – воскликнула она, театрально воздев руки к потолку. – За какие грехи ты послал мне эту тетеху и растелепу? Ну взрослая же баба, тридцать лет скоро, а попалась в элементарную ловушку. Да про этих цыганок я, сколько себя помню, слышала, что как увидишь их – так нужно бежать, ни в какие разговоры с ними не вступать, вообще не останавливаться!

Ага, подумала я, куда бы я побежала, если вокруг толпа, а цыганка эта вцепилась в меня как клещ?

– Ну ничего, ничего нельзя доверить! – горестно причитала мама. – Ну элементарную вещь и то не может сделать! Нет, нужно было самой съездить в эту галерею.

Вот и съездила бы утром, когда народу в транспорте поменьше, и забрала бы сама эту чертову вазу, тут же подумала я, но вслух, разумеется, ничего не сказала, удержалась в последний момент.

Но мама, очевидно, что-то почувствовала, потому что посмотрела на меня сердито и ушла в свою комнату, хлопнув дверью, бросив напоследок, чтобы я выбросила эту гадость, потому что ей самой и прикасаться к ней противно.

Я тяжело вздохнула и подошла к столу с намерением выполнить мамин приказ. Но когда взяла в руки этот странный предмет с носиком, до меня вдруг дошло, что это лампа. Старинная медная лампа, такую в мультике про Аладдина я в детстве видела. Туда еще масло наливают… Ну, эта-то уж, наверно, светить не может по причине сверхпреклонного возраста…

Тем не менее я не стала выбрасывать лампу, а завернула ее снова в старые газеты и отнесла в свою комнату. А там засунула под диван, в самый дальний угол.

А когда вышла, то застала в прихожей маму при полном параде, она убирала в сумку красивую коробку.

– Вот, – сказала она, – все из-за тебя. Теперь придется подарить Ольге духи. Французские, еще коробка не распечатана. Мне Николай Сергеевич подарил.

– Кто такой Николай Сергеевич? – удивилась я.

– Ах, неважно, неважно! – плачущим голосом сказала мама и с грустью посмотрела на духи.

Затем повернулась ко мне и сказала:

– Имей в виду, ты никуда не пойдешь! Ты наказана!

– Мам, ну что за тон! – не выдержала я. – Мне же не пять лет, ты еще бы в угол меня поставила!

– А что мне еще остается? – вздохнула мама. – Если ты ведешь себя как пятилетний ребенок. Ну собирайся быстрее, я ждать не буду.

Тут я представила, как буду носиться по квартире в поисках то одного, то другого, а мама будет подгонять меня, прохаживаясь насчет моей неловкости и неумелости. Накрашусь я кое-как, волосы не успею уложить, ведь у меня же не было целого дня, как у мамы.

В общем, платье окажется мятым и некогда будет его гладить, так что я надену брюки и шелковую блузку, от которой у меня почему-то чешется все тело. И все равно мы опоздаем, и тетя Оля, открыв нам дверь, попеняет маме вполголоса, а мама тут же все свалит на меня.

Про лампу она, конечно, не станет рассказывать, скажет, что я долго собиралась. И тетя Оля с трудом скроет удивление, увидев меня в таком виде. Ясно же, что такой прикид соорудить можно минут за десять. Но тем не менее она чмокнет меня в щеку и шепнет, что я настоящая красавица. Все это она говорит при каждой встрече, как говорят ребенку. А потом мы пойдем в комнату, где за столом будет сидеть их обычная компания немолодых людей, которые знают друг друга давно и ничего нового сказать друг другу не могут.

В сущности, может быть, им и не надо, просто встречаются, чтобы посмотреть друг на друга, но я-то тут при чем?

Ах да, Славик… Возможно, нам со Славиком удастся поговорить, хотя вряд ли. Славик вернулся в наш город недавно, и все эти дамы, несомненно, захотят его расспросить. И вообще, мы не виделись лет десять, так что хорошо бы пообщаться с ним в более спокойной обстановке.

– Знаешь… я, пожалуй, не пойду, – нерешительно начала я. – Иди без меня.

– Что-о? – изумилась мама. – Слушай, не время сейчас капризничать! Быстро собирайся, не тяни резину, – она постучала по часикам.

– Я не пойду! – твердо повторила я. – Я устала и никуда не хочу идти. Тете Оле передай от меня поздравления.

– Но что я ей скажу? – теперь мама растерялась. – Ведь она звала тебя специально, чтобы вы пообщались со Славиком…

– Скажи, что я заболела, умерла и уехала на Дальний Восток! – рявкнула я. – Все, вопрос закрыт!

Вот сама не ожидала от себя таких слов, никогда раньше я так с мамой не разговаривала. Очевидно, мама тоже удивилась и не стала меня уговаривать.

Она поджала губы, молча влезла в туфли и ушла, не сказав мне ни слова.

Я заперла за ней дверь и вернулась в комнату. Делать было решительно нечего, тем более накатила вдруг и правда какая-то усталость, даже лень было поставить чайник. К тому же в душе был неприятный осадок. Было стыдно за то, что дала себя обмануть какой-то цыганке. Так что мама и тут права: я доверчивая растяпа и больше никто.

Чтобы успокоиться, я взяла с полки первую попавшуюся книгу. Это оказался «Грозовой перевал».

Не самое лучшее чтение для успокоения нервов, но лучше, чем ничего…

Однако не успела я прочесть и полстраницы, как свет в комнате мигнул и погас. Я вышла в коридор, чтобы проверить предохранители.

Вроде все было в порядке. Тогда я на ощупь открыла дверь и выглянула на лестницу. Там было темно, как в преисподней, только снизу доносились ругательства и собачий лай.

Значит, дело плохо – свет погас не только в нашей квартире, но и во всем доме…

Выглянув в окно, я убедилась, что света нет и в соседнем корпусе.

Свет у нас отключался довольно часто, и на такой случай мы держали в кухонном шкафчике пару свечей.

Я заглянула в шкафчик…

Свечей не было.

Как же так? Я помнила, что покупала их… Небось мама куда-то их переложила, но как теперь найдешь в такой темноте…

В общем, разбираться нет смысла, нужно думать, что делать, чтобы не блуждать по темной квартире. Если использовать подсветку телефона, его заряда хватит ненадолго… Ну да, скоро он совсем разрядится.

Тут я вспомнила про ту лампу, которую подсунула мне злополучная цыганка. Ведь это лампа, светильник, значит, она худо-бедно должна давать свет. Конечно, это каменный век, но лучше хоть такой светильник, чем никакого!

Я поставила лампу на стол, достала коробок спичек, чиркнула одну спичку, и тут сообразила, что сперва нужно налить в лампу какое-нибудь масло. Интересно, подойдет ли оливковое?

Все же я машинально поднесла огонек спички к носику лампы, и – о чудо! – фитилек загорелся, и комнату наполнил слабый, колеблющийся свет.

По стенам поплыли причудливые тени – в них можно было при некоторой доле фантазии разглядеть лошадей, верблюдов, всадников в блестящих доспехах…

В то же время комната наполнилась незнакомым, экзотическим ароматом. Ароматом южной ночи, волшебных цветов, дальних странствий…

От этого аромата у меня закружилась голова… Я успела еще подумать, что нужно погасить лампу, потому что у меня может быть аллергия на этот странный запах, но мысль эта уплыла вместе с дымом.

Я была уже не в собственной маленькой квартире, а на солнечной летней улице. Мы с мамой садились в рейсовый автобус. Мама что-то мне говорила, но я не слышала слов. Мы вошли через переднюю дверь, и я отчетливо увидела водителя – лысого дядьку с большими волосатыми руками. Перед ним над приборной доской покачивалась подвешенная на шнурке игрушка – маленький плюшевый медвежонок… медвежонок в забавной клетчатой шапочке…

Почему-то при виде этого медвежонка на меня накатила тяжелая тоска. Тоска и страх.

Кадр сменился. Теперь мы ехали в автобусе по пригородному шоссе, под выцветшим от зноя летним небом. Мы сидели на переднем месте, мама всегда говорила, что они самые удобные, на них меньше укачивает.

Мама снова что-то мне говорила – но я опять не слышала слов…

И смотрела я не на маму, а на водителя.

Он одной рукой придерживал руль, а другой прижимал к уху мобильный телефон.

И снова на меня накатил тоскливый, удушливый страх…

Я перевела взгляд на дорогу…

И вдруг увидела перед нашим автобусом стремительно приближающуюся фуру.

Фура шла по встречной полосе, но вдруг ее резко повело в нашу сторону.

Я хотела закричать…

Но крик застрял в моем горле.

Фура и автобус неумолимо сближались…

И кадр снова сменился.

Весь мир был сейчас какой-то странный, неправильный.

Небо, то самое вылинявшее летнее небо, полоскалось где-то внизу, под ногами. А сверху была земля, поросшая рыжей выгоревшей травой. А совсем близко, но тоже наверху, было что-то страшное, кровавое, в чем мое сознание никак не хотело узнавать маму.

И еще… еще там раскачивалась игрушка.

Маленький плюшевый медвежонок в забавной клетчатой шапочке.

Я не слышала звуков, не чувствовала запахов, но вдруг ощутила страшный, могильный холод…

И увидела, как перевернутый автобус охватывают оранжевые языки пламени.

Внезапно это видение погасло.

Зато вспыхнул свет – привычный, теплый свет лампы под розовым абажуром.

Я сидела у себя в комнате на диване, передо мной на столе стояла старая, закопченная лампа.

Она не горела – видимо, масло кончилось.

Свет в квартире был – к счастью, отключение было недолгим.

Но я все не могла прийти в себя от посетившего меня видения…

Что это было?

Я видела все так ярко, так отчетливо…

Я так явственно ощущала ужас и ледяной холод… холод надвигающейся смерти…

Мама вернулась поздно, когда я уже спала. То есть делала вид, что сплю, потому что мне ужасно не хотелось с ней разговаривать. Но если моей маме что-то нужно, она способна растолкать и спящего в берлоге медведя.

– Вставай, соня! – мама зажгла верхний свет. – Мне так много нужно тебе рассказать!

– Ох, ну что такое… – Я нарочно потерла глаза. – Ну что тебе неймется, уж полночь скоро.

– Уж полночь близится, а Германа все нет! – сказала мама и отчего-то рассмеялась.

– И что смешного, – проворчала я, – бедная Лиза в Лебяжьей канавке утопилась.

– Это она в опере утопилась, а у Пушкина для нее все очень хорошо кончилось, она замуж вышла за приличного человека!

Тут я подумала, что мама снова нашла мне какого-нибудь очередного козла и жаждет нас познакомить. Наверняка кумушки тети Олины поспособствовали.

– Ах, истомилась, устала я! – запела мама, кружась по комнате. – Где же ты радость бывалая…

Причем если Лиза в опере пела эту арию с тоской и надрывом, то у мамы получалось довольно весело и бодро, на манер марша.

– Мам, ты выпила лишку там, что ли? – удивлению моему не было предела.

– Женщине позволительно быть пьяной только от шампанского! – объявила мама.

– Ну никуда нельзя одну отпустить! – вздохнула я и повернулась, взбив подушку.

– Не смей спать! – приказала мама. – Ты представляешь, Герман Иваныч наконец овдовел!

– Кто такой Герман Иваныч? – оторопела я.

– Слушай, ну трудно с тобой! Ты его видела у Ольги на юбилее пять лет назад!

Так, юбилей у тети Оли был не пять, а десять лет назад, но мне-то что до этого?

Тут мама присела ко мне на диван и долго рассказывала про этого Германа, который учился с ними в институте много лет назад, и они все дружили, а потом он женился, и его жена не позволяла ему встречаться со старыми друзьями…

В общем, как-то они разошлись, а время шло и шло, и потом через общих знакомых стало известно, что жена Германа тяжело заболела, и ему стало не до гостей, он приходил только на юбилей Ольги, и выглядел ужасно, говорили, что болезнь у жены тяжелая, что-то с головой, она ничего не помнит…

Под мерный мамин рассказ я начала засыпать, но она безжалостно меня растолкала и сообщила, что назавтра они сговорились с тетей Олей, Германом и Славиком ехать в область смотреть вновь открытую восстановленную средневековую церковь. Славик отвезет нас всех на машине.

Сквозь сон я сообразила еще, что меня пригласили для того, чтобы я, так сказать, разбавила общество, потому что мама с тетей Олей небось набросятся на этого Германа Иваныча, или как там его. Раз уж мама такая оживленная и радостная после встречи со старым другом – стало быть, не просто так они дружили в институте. Но моя мама очень следит за приличиями, так что я тут буду очень кстати. Заодно и со Славиком повидаемся, и поговорим спокойно, пока мама с тетей Олей будут этого самого Германа обхаживать.

Мама разбудила меня рано. И вот вы не поверите, но было у меня такое чувство, будто тело приклеено к кровати липкой лентой. Ни руки, ни ноги не поднять.

– Мам, может, не поедем? – заныла я. – Ну зачем тебе эта замшелая церковь?

– Это что еще такое? – закричала мама, а была она уже аккуратно накрашена и блузочку вроде бы надела темненькую-скромненькую, но я-то знаю, в каком магазине она была куплена, и шарфик подобрала в тон блузке, а как же, в церковь же идем, нужно голову покрыть…

– Это что такое, я тебя спрашиваю? – Мама даже топнула ногой. – Мигом вставай, автобус по расписанию ходит, ждать не станет! Мы с таким трудом уговорили Германа к нам присоединиться…

Ах вот в чем дело… А я спросонья и не поняла, точнее забыла, про вчерашнюю новость, которая привела маму в такой ажиотаж. Герман Иваныч теперь свободен, и на него открыта охота. Причем что-то мне подсказывает, что тетя Оля тоже не прочь поохотиться. Отец Славика давно умер.

Так что отвертеться от поездки у меня не получится. Я вспомнила свое видение вчера, когда зажгла лампу, и сердце кольнуло нехорошо. Нет, одну маму я никуда не отпущу.

Всю дорогу до автовокзала мама оживленно болтала о том, какая нас ждет замечательная поездка.

– Ты только представь – там церковь пятнадцатого века, и при этом очень хорошо сохранившаяся! А какие там пейзажи! Это самое красивое место в области!

Я слушала ее вполуха.

Меня не оставлял тоскливый, мучительный страх.

Перед глазами проплывали картины, которые я увидела во время отключения электричества. Несущаяся навстречу автобусу фура… перевернутый, покореженный автобус…

И отчего-то – плюшевый медвежонок…

Я пыталась пересилить себя, убедить, что это – глупость, дикие фантазии.

Но ничего с собой не могла поделать…

Наконец мы доехали, вышли на посадочную площадку.

Автобус там уже стоял.

– Как хорошо, что мы на него успели! – щебетала мама. – Следующий будет только через сорок минут! Они будут ждать нас на машине у поворота к церкви, а за Германом заедут к дому.

– Вот как, за Германом, значит, заедут, а мы должны на автобусе тащиться… – проворчала я, мама бросила на меня выразительный взгляд, но промолчала.

Мы подошли к передней двери…

И тут я увидела водителя.

Это был лысый загорелый дядька с большими волосатыми руками.

Точно такой был в моем вчерашнем видении…

Я попыталась успокоить себя.

Ну да, лысый. Ну да, волосатые руки.

В конце концов, все водители похожи друг на друга.

Ну, допустим, не все, но многие…

Но тут я увидела игрушку, подвешенную на шнурке перед лобовым стеклом.

Это был забавный плюшевый медвежонок в клетчатой шапочке…

Меня словно под дых ударили. Я остановилась, не дойдя до двери и двух шагов.

– Мама, я не поеду на этом автобусе! – проговорила я тихо, но твердо. – И ты не поедешь!

– Что значит – не поедешь? – переспросила мама. – Что значит – не поеду? Что такое ты говоришь?

– Не поеду – и все! – повторила я и попятилась от двери, не сводя глаз с чертова медвежонка. И натолкнулась на здоровенного мужика с огромной сумкой наперевес.

– Смотреть надо, куда прешь! – буркнул он, едва не уронив сумку.

Я не ответила и не извинилась, я пыталась оттащить маму от автобуса.

– Что ты такое несешь? – прошипела мама, оглядываясь по сторонам. – Возьми себя в руки! На нас уже смотрят! Садись уже в автобус! Не позорь меня!

– Ты меня не поняла? Мы не поедем на этом автобусе! – я сказала это громко, несмотря на странные взгляды остальных пассажиров.

– Как это – не поедем? Мы должны на нем ехать! Нас ждут! Мы не можем подвести людей! Мы заранее договорились! Церковь пятнадцатого века… или даже четырнадцатого… И Герман…

Я поняла, что она меня не слушает. И что она сейчас силой затолкает меня в этот автобус. Вот просто схватит за руку и потащит, может еще людей на помощь позвать. Хотя нет, говорила уже, что мама всегда соблюдает приличия.

У меня оставался только один аргумент – последний и решительный, как в песне.

Я понимала, что это плохо, аморально, но другого выхода не было.

Я закашлялась, захрипела, выпучила глаза, согнулась пополам… Проходящая мимо женщина с испугом шарахнулась в сторону.

– Что с тобой? – мама наконец обратила на меня внимание.

Я не отвечала, только хрипела и кашляла, и ненавязчиво, маленькими шагами, удалялась от автобуса.

– Что с тобой? – повторяла мама. – У тебя приступ?

– Да… да… – простонала я между приступами кашля и снова захрипела, боясь переиграть. Хорошо бы хоть слезы пошли, а то как-то ненатурально у меня получалось. Но слезы, как назло, не появлялись, и чихать не хотелось, из носа ничего не лилось. Вот зараза какая эта моя аллергия, в кои-то веки она мне нужна – так нет ее!

К нам подошла какая-то сердобольная женщина, спросила, чем она может помочь. К этому времени мне удалось отойти от автобуса подальше. Мама торопливо достала из сумки бутылку воды, протянула мне. Я хлебнула, и тут вода попала не в то горло, и я закашлялась по-настоящему.

– Припадочная! – громко сказал мужик, которому с трудом удалось запихнуть свою огромную сумку в багажное отделение.

Водитель выглянул из автобуса и недовольно спросил:

– Ну что, вы садитесь или что? У меня, между прочим, расписание.

– Или что! – отмахнулась от него мама.

– Ну так я поеду!

– Поезжайте, поезжайте!

Автобус отъехал.

Я сделала несколько глотков из бутылки, и мой «приступ» благополучно завершился.

Мама успокоилась – и сразу принялась меня отчитывать.

– Ну вот, следующий только через час…

– Ты говорила, через сорок минут.

– Сорок минут – это тоже много. Мы подведем людей… они нас ждут… как неудобно…

Она набрала телефон своей подруги, но тот не отвечал.

– Надо же их как-то предупредить… – бормотала мама, снова и снова набирая номер. – Они же будут ждать… волноваться… нехорошо так нервировать людей… И Герман, с таким трудом его уговорили…

При этом она покосилась на меня, и одним этим взглядом выразила все, что обо мне думает.

Но взглядом дело не ограничилось.

После очередного неудачного звонка она все же произнесла то, что было у нее на языке:

– Как неудобно перед людьми! Все из-за тебя… неужели ты не могла взять себя в руки?

Я ничего не ответила.

К счастью, в это время подошел следующий автобус.

Прежде чем сесть, я взглянула на водителя.

Это был жгучий брюнет с густой курчавой шевелюрой. И на лобовом стекле у него болталась игрушечная ведьма на метле, с огромным крючковатым носом.

Перехватив мой взгляд, водитель подмигнул и заговорщицким тоном сообщил:

– На тещу мою похожа! Просто одно лицо!

Я вымученно улыбнулась и села.

На одном из передних мест уже сидела разбитная бабенка лет сорока в красном спортивном костюме.

– Девушка, вы с нами не поменяетесь? – обратилась к ней мама.

– Чего это?! – фыркнула та. – Кто раньше встал – того и тапки!

Мама тяжело вздохнула и воздела глаза – мол, о времена, о нравы…

А я только порадовалась – сейчас не было никаких совпадений с моим вчерашним видением…

Автобус наконец поехал.

Мама снова набрала номер тети Оли – и опять безуспешно. Телефон был вне зоны действия сети.

Тут мама снова завелась – принялась читать мне мораль, внушать, что я должна меньше обращать внимания на свои недомогания, больше думать о других людях…

Я молчала – с мамой лучше не спорить, тогда она быстрее выдохнется и сменит тему.

Так и случилось – ей наконец надоело меня воспитывать, и она переключилась на то, какую замечательную церковь мы должны были осмотреть.

– Там сохранились прекрасные фрески шестнадцатого века! В хорошем состоянии!

– Ты вроде говорила, что пятнадцатого. Или даже четырнадцатого.

– Это церковь пятнадцатого, а фрески более поздние. Но их автор – очень известный зограф…

– Кто? – переспросила я.

– Зограф – это художник по-старославянски! – пояснила она с апломбом. – В Средние века так называли художников, расписывающих церкви…

Я слушала ее вполуха, а сама посматривала на дорогу.

Меня все не оставляло какое-то беспокойство.

Вдруг автобус остановился – впереди была огромная пробка, растянувшаяся на километр.

Водитель заглушил мотор, вышел, чтобы разведать обстановку. Когда он вернулся, на нем лица не было.

– Что там случилось? – спросил его по возвращении кто-то из пассажиров.

– Авария… – ответил он мрачно. – Автобус столкнулся с грузовой фурой…

Я побледнела.

Перед моими глазами встало вчерашнее видение – несущаяся навстречу автобусу фура… опрокинувшийся мир, небо под ногами, и языки пламени, охватившие автобус…

– И когда мы теперь поедем? – спросила мама.

Водитель взглянул на нее возмущенно – мол, там, наверное, люди погибли, а ее интересует, когда мы поедем…

Мама, кажется, что-то поняла и замолчала. А потом снова переключилась на меня:

– Если бы ты взяла себя в руки, мы, может быть, успели проскочить до этой аварии, а сейчас вообще неизвестно когда приедем…

Я ничего ей не ответила.

У меня перед глазами раскачивался плюшевый медвежонок из вчерашнего видения.

Автобус простоял еще полчаса, и наконец пробка начала рассасываться, мы потихоньку двинулись вперед.

Мама снова набрала телефон подруги, и наконец сигнал сети появился.

В это время мы поравнялись с местом аварии.

Фуру уже оттащили на обочину, а перевернутый автобус лежал на боку, перегораживая половину шоссе.

Огонь уже потушили.

Трава вокруг автобуса почернела от огня, а еще на ней тут и там темнели лужи…

Мне не хотелось даже думать, что это за лужи.

Я разглядела кабину автобуса.

Водителя и пассажиров уже вытащили и увезли на машинах скорой помощи, но я успела разглядеть плюшевого медвежонка на лобовом стекле. Он немного обгорел, но смотрел на проезжающих с глупой самодовольной ухмылкой. Клетчатая шапочка была измазана красным.

Мама тоже мельком взглянула на опрокинутый автобус, но быстро отвлеклась на телефон. Там послышался голос тети Оли, но тут же сигнал снова пропал.

– Как неудобно! – повторила мама который раз. – Люди все распланировали, рассчитали… потеряли столько времени… и все впустую, все зря!

Наконец тетя Оля прорезалась.

Мама начала сбивчиво извиняться, говорила, что мы опоздали из-за пробок, из-за аварии на шоссе…

Тетя Оля принялась ее утешать, однако под конец сообщила, что церковь, которую мы собирались посетить, через час закроется, так что мы туда уже все равно не успеем. Так что Герман, чтобы зря не пропал день, пригласил их в ресторан, который находится тут неподалеку. Очень миленький ресторанчик, находится не прямо на шоссе, а чуть в сторону, вон они как раз туда приехали.

– Жаль, конечно, что не посмотрели церковь, но это не конец света… договоримся как-нибудь на другой день…

Даже без громкой связи мне был слышен чересчур довольный голос тети Оли.

Мама покосилась на меня и забормотала:

– Конечно, конечно, съездим как-нибудь в другой раз… уж такой сегодня день…

Закончив разговор, она повернулась ко мне и сказала плачущим голосом:

– Ну, ты видишь, к чему привели твои капризы? Мы потеряли целый день… ну, мы-то ладно, я уже к этому привыкла, но люди-то в чем виноваты? – Она сверкнула глазами и добавила:

– Конечно, я не сказала Ольге, что это из-за тебя… ты хоть ценишь мою деликатность?

Я снова промолчала, хотя было видно, что добило маму известие о ресторане. Что Герман пригласил, она, конечно, не поверила, наверняка эта заклятая подружка Ольга его пригласила!

У меня же все стоял перед глазами перевернутый автобус.

Наконец мы доехали до остановки, вышли и на обратном автобусе отправились в город.

И всю дорогу мама дулась на меня, вздыхала и имела самый несчастный вид.

Когда мы уже подъезжали к дому, она в очередной раз с тяжелым вздохом процедила:

– Если бы мы сели на тот автобус…

Тут я наконец не выдержала и выпалила:

– Мама, ты что, не понимаешь, что если бы мы сели на тот автобус, нас бы сейчас не было на свете!

– Что ты такое несешь? – удивленно проговорила мама, уставившись на меня как баран на новые ворота.

– А ты что – не видела? Это ведь тот самый автобус попал в аварию! Тот самый, в какой мы чуть не сели!

– Ерунда… – ответила мама, но в ее голосе не было прежней уверенности. – Вечно ты все придумываешь, тебе надо взять себя в руки и не обращать внимания на разные мелочи. И меньше думать о себе, а больше – о других людях.

Под другими людьми она, разумеется, имеет в виду себя. Ну-ну…

До вечера мама слонялась по квартире, держа в руках телефон. Смотрела на экран, проверяла сообщения. На лице у нее решимость сменялась растерянностью.

Не нужно было быть специалистом, чтобы прочитать ее мысли, а именно: ей хотелось позвонить Герману, но не было приличного повода. А тете Оле она не хотела звонить из гордости. В общем, мне бы ее заботы, мысленно вздохнула я.

В конце концов мама сказала, что очень устала, и легла спать пораньше.

Я же долго не могла уснуть.

Перед моими глазами снова и снова появлялся перевернутый автобус, игрушечный медведь на лобовом стекле…

Увиденное на шоссе перемешалось с тем, что предстало передо мной в видении…

Видении, которое возникло, когда я зажгла старую лампу. И ведь все же совпало, перед собой-то я не стану хитрить.

Так, может, все дело в лампе?

Я поднялась, достала ее, поставила перед собой на стол, внимательно осмотрела.

Лампа была старая, помятая, закопченная. Наверняка ей было очень много лет. Ну да – уже лет сто, а то и больше, такие лампы вышли из употребления.

Интересно, что в ней еще осталось масло.

Под влиянием то ли любопытства, то ли другого неосознанного чувства я чиркнула спичкой и поднесла ее к носику лампы.

И фитилек снова загорелся.

Опять, как накануне, по стенам комнаты поплыли причудливые тени. На этот раз они казались похожими на средневековые замки и крепости с зубчатыми стенами…

Как накануне, комната наполнилась странным экзотическим ароматом, от которого у меня закружилась голова…

Я была уже не в своей маленькой комнате, а в большом, пустом старинном здании.

Я шла по длинному гулкому коридору вслед за рослой, крупной женщиной, в которой узнала свою сослуживицу Ираиду Павловну Басинскую по кличке Бастинда.

Ираида Павловна – это уникум, но я расскажу о ней позднее…

Сейчас я шла за ней, с любопытством оглядываясь по сторонам.

Бастинда открыла дверь в конце коридора, и мы оказались в большом зале с резным деревянным потолком.

На середине высоты зал опоясывала деревянная же галерея с красивыми резными перилами.

С двух сторон эту галерею поддерживали деревянные кариатиды с недовольными, сердитыми лицами.

Ну, их недовольство можно понять – много лет поддерживать тяжелую галерею – удовольствие ниже среднего…

Бастинда повернулась ко мне и что-то сказала.

Но, как и накануне, я не услышала ни слова, только увидела движение ее губ. Но догадалась, чего она хочет от меня, достала из папки, которую сжимала под мышкой, толстый блокнот и приготовилась записывать.

Бастинда же подошла к первой кариатиде, достала из своей сумки специальный скальпель и принялась соскабливать верхний слой дерева с колена кариатиды.

Все ясно – она берет с этого колена образец древесины, чтобы узнать ее состояние и проверить, заражена ли она древоточцами и другими вредителями…

В это время пол под ногами Ираиды негромко затрещал и начал прогибаться…

И кариатида словно ожила.

Она начала наклоняться, как будто хотела разглядеть того, кто посмел нарушить ее покой…

Какое-то время, какие-то бесконечно долгие доли секунды я не могла понять, что происходит. Но потом до меня дошло, что прогнивший пол под внушительным весом Ираиды Павловны просел, прогнулся, при этом кариатида, насквозь проеденная жучками, от незначительного усилия Бастинды потеряла устойчивость и сейчас рухнет на несчастную Ираиду…

И не только кариатида, но и вся галерея, которую она до сих пор поддерживала…

Я закричала, чтобы предупредить Бастинду, но крик мой был беззвучным, как и все в этом странном видении.

Ираида, ничего не замечая, продолжала скоблить древесину…

Тогда я бросилась к ней, чтобы выдернуть ее из-под падающих обломков…

Но уже опоздала.

Кариатида сложилась пополам, как будто хотела встать на колени, и обрушилась всем весом на несчастную Бастинду.

И тут же на нее сверху рухнула потерявшая опору галерея…

Я остановилась на полдороге – уже поздно было что-то делать…

Через несколько секунд обломки застыли, только пыль поднялась над грудой, из-под которой торчала нога Ираиды. Нога в трогательном, безвкусном полосатом носочке. Туфля валялась чуть в стороне…

И тут же видение задрожало и начало таять, а я услышала громкий, возмущенный мамин голос:

– Что ты здесь делаешь? Ты хочешь спалить нашу квартиру?!

Я вздрогнула и очнулась.

Лампа на столе уже не горела, только белесая струйка дыма поднималась от ее носика к потолку.

В дверях моей комнаты стояла мама в цветастом халате поверх ночной рубашки, рот ее был раскрыт в крике.

– Ты сошла с ума!

– Мама, в чем дело? – спросила я удивленно.

– Ты еще спрашиваешь? Я проснулась от какого-то ужасного запаха, подумала сперва, что загорелась проводка, зашла к тебе и увидела эту злополучную лампу! Ты ее зажгла! Ты понимаешь, что ты могла устроить пожар?

– Мама, да какой пожар? Не волнуйся ты так! – я пыталась успокоить ее не столько словами, сколько мягкой, примирительной интонацией. – Что такого страшного случилось? Ну, зажгла я лампу и почти сразу погасила… ты же видишь…

– Это счастье, что не начался пожар! Этой лампой бог знает сколько лет не пользовались, она наверняка очень опасна! Ты знаешь, что такое техника безопасности?

– Но мама…

– Что – мама?

– Да в этой лампе и масла-то почти нет! Там чуть-чуть осталось от старых хозяев…

– Что?! То-то мне показалось, что этот запах… он какой-то странный! Может быть, ты жжешь в этой лампе коноплю или какую-нибудь другую наркотическую траву… может быть, она тебя одурманивает! Поэтому ты так странно себя ведешь!

– Мама, не говори ерунды!

– Вот, ты меня уже ни во что не ставишь! Я настаиваю, чтобы ты немедленно выкинула эту лампу! В конце концов, она вызывает у меня неприятные воспоминания… из-за нее мне пришлось отдать Ольге духи… духи, которые… – мама замолчала и раздраженно махнула рукой.

Говорила ведь я уже, что с моей мамой спорить себе дороже, даже если она в спокойном состоянии, а уж если как сейчас, то лучше помалкивать и соглашаться со всем заранее.

– Хорошо, мама, я ее выкину, – я быстро закивала головой. – Только завтра, ладно? Не хочешь же ты, чтобы я поздно ночью тащилась на помойку!

С этими словами я взяла лампу и запихнула под свой диван.

– Ладно, завтра! – неожиданно легко согласилась мама и покинула наконец мою комнату.

Дородная цыганка в пестрой шали шла по улице, цепким взглядом оценивая прохожих. Вдруг дверца стоящей у тротуара машины приоткрылась, и оттуда донесся озабоченный голос:

– Эй, женщина, не погадаешь мне? У меня сделка серьезная намечается, так вот нужно бы узнать, все ли будет в порядке…

Цыганка сверкнула золотым зубом, наклонилась.

Из машины высунулась худая жилистая рука.

Цыганка ухватила эту руку и привычно начала:

– Все тебе скажу, все тебе поведаю, ничего не утаю, только сперва позолоти мне руку…

– За этим дело не станет!

Цыганка пригляделась к руке и вдруг вздрогнула, попятилась:

– Это ты?

– Я, я! – донесся из машины насмешливый голос, и в то же время жилистая рука извернулась и схватила цыганку за запястье. – Садись ко мне, Зара, поговорим!

– Я к тебе ни за что не сяду! – вскрикнула цыганка и попыталась вырвать руку, но человек в машине держал ее крепко, как железными клещами.

– Садись, я тебе сказал! – повторил он и втащил Зару в машину.

В машине сидел мужчина непонятного возраста. Ему могло быть как сорок лет, так и семьдесят. Худой, с костистым лицом и коротко стриженными, совершенно белыми волосами. Но самым странным, самым пугающим в его облике были глаза. Глубоко посаженные, они были совершенно белыми, лишенными зрачков. В то же время незнакомец не выглядел слепым, напротив, казалось, что его белые глаза видят все очень четко и ясно.

– Надень очки! – взмолилась цыганка. – Не могу твои глаза видеть! Мороз по коже!

– Никто не может! У всех мороз! – белоглазый удовлетворенно ухмыльнулся, однако все же надел черные очки.

Зара немного расслабилась.

Белоглазый склонился к ней и проговорил:

– Ты меня обманула. Ты сказала, что не знаешь, где она, а она была у тебя.

– Обманула, не обманула! – фыркнула цыганка. – Как мне было велено, так я и сказала! Ты не зарывайся! Не тебе решать, как дело повернется! Есть силы над тобой!

– И над тобой, Зара.

– И надо мной, конечно.

– Ладно, что ты меня обманула – это дело прошлое, проехали. А вот зачем ты отдала ее какой-то случайной женщине?

– А ты откуда знаешь?

– Звезды сказали.

– С каких это пор звезды с тобой разговаривают?

– А вот это тебя не касается! Говори, зачем отдала?

– Раз отдала – значит, надо было! Значит, звезды так велели! Значит, она не случайная! Сказано тебе – не нам решать!

– Ну уж нет! Раз ты ее отдала – ты ее мне и вернешь! Возьмешь у той девицы и принесешь мне!

С этими словами мужчина снова снял очки, уставился на цыганку страшными белыми глазами и зашипел:

– Вернеш-шь… вернеш-шь…

– Нет… не будет этого… – Зара попыталась вырваться, но Белоглазый крепко сжимал ее руку.

– Не будет этого… – повторила цыганка.

– А вот мы посмотрим…

Вдруг рядом прозвучал тоненький детский голосок:

– Дяденька, дай копеечку!

Белоглазый обернулся на этот голос.

Рядом с ним на сиденье машины сидел невесть откуда взявшийся чумазый цыганенок. Он тянул к Белоглазому смуглые ручки и повторял:

– Дай копеечку! Дай копеечку!

– Ты что ребенка мучаешь! – прозвучал в машине еще один голос – на этот раз мужской, низкий, с хрипотцой, и в машине появился здоровенный цыган в черной кожаной куртке, с серьгой в ухе. – Дай ребенку копеечку, а лучше – сотку баксов!

А следом за цыганом в машину уже лезли две или три женщины в пестрых юбках, с бренчащими монистами. Одна – старая, похожая на бабу-ягу из сказки, другая – лет двадцати, с удивительно красивым смуглым лицом, третья – совсем девочка…

– Чтоб вас… – прошипел Белоглазый, пытаясь высвободиться от наседающих на него цыган. – Сгиньте! Пропадите!

– Это можно! – пробасил цыган, и в то же мгновение вся компания исчезла, словно ее и не было в машине.

Вместе с ними исчезла и Зара.

– Чтоб вас… – повторил Белоглазый. – Ладно… придется все сделать самому…

Третьи сутки пылал великий город, центр мира, столица могущественной христианской империи. Третьи сутки пылал Константинополь.

Пылали прекрасные дворцы вельмож и царедворцев, пылали величественные храмы, пылали богатые купеческие склады, полные немыслимых сокровищ – драгоценных тканей и удивительных фарфоровых сосудов из далекого Китая, самоцветных камней из чудесной Индии, пряностей и украшений, привезенных византийскими купцами из богатых стран сказочного Востока.

Столь много было этих сокровищ, что дым, стелившийся над великим городом, приобрел сладостный аромат гвоздики и корицы, аромат ладана и мирры, аромат сандалового дерева и палисандра.

Третьи сутки пылал Константинополь, захваченный не воинами Аллаха, но грубыми, неотесанными варварами, приплывшими на берега Босфора из Лангедока и Бургундии, из Штирии и Саксонии, из Фландрии и Прованса.

Они приплыли сюда, чтобы освободить Святую Землю от неверных, чтобы пролить кровь за святыни Христовой веры, чтобы получить отпущение своих многочисленных грехов, но под влиянием жажды наживы, разгоревшейся при виде несметных богатств Константинополя, забыли о своих благородных целях, забыли о христианском милосердии и предались грабежам и разбою.

Призванные царевичем Алексеем, сыном свергнутого и ослепленного императора Византии Исаака Ангела, крестоносцы после длительной осады захватили Константинополь и теперь грабили его.

Третьи сутки они хозяйничали в немногих кварталах, чудом уцелевших от пожара, третьи сутки они грабили дома богатых византийцев, лавки торговцев и горожан, и врывались даже в христианские храмы в поисках поживы.

Алые кресты были на доспехах этих варваров как символ великой кротости Христовой, но сейчас они были почти незаметны под слоем алой крови, крови несчастных христиан.

За участие в крестовом походе всем было обещано прощение грехов – но сейчас, опьяненные кровью, опьяненные жаждой богатой добычи, крестоносцы только бесконечно множили свои грехи.

Кое-где победителям еще сопротивляются последние разрозненные отряды защитников великого города – императорские гвардейцы-секироносцы в бронзовых латах, варвары-наемники в кожаных нагрудниках, но они гибнут один за другим или благополучно переходят на сторону победителей.

По залитой кровью константинопольской улице ехал на коне закованный в броню рыцарь. Доспехи его были покрыты копотью великого пожара, залиты кровью – но то была кровь побежденных воинов, а не невинно убитых горожан. И алый крест на груди рыцаря сиял первозданной чистотой.

То был Ги де Кортине, барон Э, прозванный Благочестивым, честь и украшение крестоносного войска.

С горечью смотрел паладин на разграбленный, оскверненный город. С горечью смотрел на своих товарищей-крестоносцев, снующих по городу как дикие волки в поисках сокровищ.

Нет, не волки – в них не было красоты благородных хищников. Как собаки, как злобные и беспощадные одичавшие собаки…

Он увидел разграбленную лавку – одну из десятков и сотен таких же, но вдруг его охватило странное чувство.

Словно какой-то голос позвал его…

Паладин подъехал, спешился, набросил повод на коновязь, вошел в лавку.

Сразу у двери на него обрушился знакомый, ужасный запах – запах свежей, недавно пролитой крови.

Глаза рыцаря быстро привыкли к полутьме, он шагнул вперед и увидел до отвращения знакомую картину недавнего разгрома.

Разорванные и окровавленные персидские ковры, разбитые алебастровые вазы из Магриба, расколотые шкатулки из драгоценного розового дерева, рассыпанные по полу дорогие бусины – жемчужные, бирюзовые, рубиновые…

Не сразу он заметил хозяина.

Он полулежал на полу в луже крови, привалившись к стене. Глаза его были открыты, и в них еще не угас огонь жизни.

Увидев рыцаря, он приоткрыл окровавленный рот, в глазах его промелькнул ужас, но потом он сменился надеждой. Торговец что-то зашептал.

Рыцарь склонился к нему, чтобы разобрать шепот умирающего.

– Сбереги ее, добрый человек! – прошелестел едва слышный голос. – Я вижу, что ты честный и благородный человек!

– О чем ты, несчастный?

Умирающий скосил глаза вниз.

У него на коленях лежала старая, помятая медная лампа. Самая обычная, масляная.

Почему хозяин этой лавки, полной сокровищ и драгоценностей, прижимал к себе эту старую, дешевую лампу? Почему он просит рыцаря сберечь именно ее?

– Ты говоришь об этой лампе? – удивленно спросил умирающего рыцарь.

– О ней… – торговец опустил веки. – Обещай мне, что сохранишь ее, чего бы это ни стоило!

– Я сохраню ее, если это так важно для тебя. Но почему ты так о ней беспокоишься?

Губы торговца шевельнулись, словно он еще что-то хотел сказать, что-то чрезвычайно важное, но тут же его глаза закатились, и из уст вырвался последний вздох.

Несчастный умер.

Крестоносец закрыл рукою глаза мертвеца, сложил его руки на груди, затем прочел над ним заупокойную молитву.

Это было все, что он мог для него сделать…

Впрочем, не все.

Вспомнив последнюю волю покойного, рыцарь взял старую лампу и положил ее в седельную сумку.

Покинув лавку, он отправился дальше по охваченному грабежом городу.

Солнце клонилось к закату, и пора было подумать о ночлеге.

В городе почти не осталось постоялых дворов, а те, что уцелели, были переполнены. Как всегда на юге, быстро темнело, и вскоре на Константинополь обрушилась темная, жаркая, душная ночь, освещаемая только багровыми отсветами пожаров да факелами снующих по городу мародеров.

Так и не найдя своих соратников, рыцарь наткнулся на чудом уцелевший дом и попросил у хозяина ночлега. Тот испуганно покосился на крестоносца, но все же не посмел отказать ему и отвел в сарай. Там нашлась охапка сена, которая вполне могла заменить неприхотливому рыцарю постель. Еще одна охапка послужила ужином для верного рыцарского коня. Нашлось у хозяина и вино, к которому он принес ковригу хлеба и горсть фиников.

Утолив телесный голод, благочестивый рыцарь подумал о душе. В седельной сумке у него была рукописная библия, но в сарае было слишком темно.

Тут крестоносец вспомнил о лампе, которую взял у погибшего торговца.

Он достал ее и задумался: где бы взять масла, чтобы осветить свое пристанище.

В задумчивости он пару раз ударил кресалом о кремень, посыпались искры, и, к его удивлению, старая лампа загорелась. Видимо, в ней еще были остатки масла.

Сарай наполнился странным, волнующим ароматом. Ароматом освещенного луной ночного сада.

Голова рыцаря закружилась, и перед его глазами поплыло удивительно яркое видение.

Ему виделось, что он выезжает из ворот замка и скачет по выжженной солнцем долине, в ряду таких же закованных в латы крестоносных рыцарей, навстречу всадникам ислама в ярких чалмах. Два отряда сшибаются в смертельной схватке, долина наполняется криками боли и торжества.

Крестоносцы начинают одолевать, они теснят мусульманских воинов, прижимают их к каменной гряде. Победа кажется уже близкой, но тут из-за невысокого холма, поросшего колючим кустарником, вырывается новый отряд сарацин.

С боевым кличем они обрушиваются на фланг крестоносцев, и через считаные минуты большая часть рыцарей падает под их ударами. Что же страшнее всего, один из исламских бойцов убивает вождя крестоносного воинства Конрада Монферратского…

Смерть предводителя лишила уцелевших крестоносцев воли к победе, они сбились в кучку, ощетинившуюся копьями, и стали пробиваться к воротам замка.

Но в это время видение начало бледнеть и постепенно растаяло, как утренний туман.

Рыцарь осознал, что находится в бедном сарае, со двора доносилось сонное всхрапывание коня…

Он подумал, что его посетило странное видение, улегся на сено и заснул.

Едва я утром явилась на работу, меня сразу вызвали в кабинет начальника.

Там уже сидела Басинская – та самая неподражаемая Ираида Павловна, которую за глаза все в нашей конторе называют Бастиндой.

Вы, разумеется, помните, кто такая Бастинда – злая и очень страшная волшебница из сказки. Она правила страной Мигунов и смертельно боялась воды. И это единственная вещь, которая не совпадает у Ираиды со сказочной Бастиндой. Воды она не боится, это мы точно знаем, во всем остальном она – вылитая ведьма. Злая, грубая, скандальная баба. Хамит всем подряд, ругается матерными словами и курит как паровоз.

В общем, достала всех, но когда кто-то из сотрудников, пожелавший остаться неизвестным, дал ей прозвище Бастинда, стало как-то легче. Да еще мы все сложились и на прошлый Новый год подарили Бастинде фиолетовый шарф. Ведь в сказке Бастинда управляла Фиолетовой страной и одевалась исключительно в фиолетовую одежду.

Она-то конечно, никаких сказок не читала даже в детстве, так что понятия не имела, в честь кого ее назвали. И даже обрадовалась лиловому шарфику, и носила его всю зиму, в то время как коллектив потешался от души.

Сейчас Бастинда строго и непреклонно взирала на шефа, надо отдать ей должное, начальству она так же хамит, как и простым сотрудникам, разницы не делает.

– Наконец-то вы явились, Соловья… Соловьянинова! – шеф никогда не может произнести мою фамилию с первого раза, по-моему он делает это нарочно.

– Так ровно десять, – робко ответила я.

– Да, действительно… – проговорил он, взглянув на часы. – Но это неважно. Сейчас вы с Ираидой Павловной поедете на объект. Нужно произвести обследование здания девятнадцатого века, это дача купца Семирылова… то есть Семикрылова. Обычная энтомологическая экспертиза перед заключением сделки. Но имейте в виду – эта работа очень важна для нас…

Дело в том, что наша контора занимается весьма специфической деятельностью. Мы обследуем старые дома перед продажей или реставрацией, чтобы выяснить, не заражены ли они какими-нибудь вредителями – древоточцами, муравьями или другими мелкими созданиями, которые могут повредить зданию.

Я в этом, честно говоря, ни сном ни духом, но мамин дальний знакомый, бывший то ли коллега, то ли соученик, решил, что поскольку я по специальности учитель биологии, то мне такая работа будет в самый раз. Не помню, говорила я или нет, что окончила педагогический институт. Звезд с неба там не хватала, училась средне и выбрала специализацию биология. Ну, в математике я не так чтобы очень, в физике тоже, а химию просто ненавижу. А на языковые специальности был такой конкурс, что с моими успехами нечего было туда и соваться, оставалась одна биология.

Ну что сказать про школу? Сами понимаете, что продержалась я там всего несколько месяцев, и даже мама согласилась, что школа – это не мое. И устроила меня через своего знакомого в эту самую фирму.

Так вот, поскольку я в энтомологии не разбираюсь, я у всех здешних специалистов на подхвате – ношу за ними сумки с реактивами и образцами древесины, записываю их мудрые замечания и тому подобное. В этой роли шеф и посылает сейчас меня с Ираидой.

Разумеется, моего согласия никто не спросил.

Ираида милостиво выслушала ценные указания шефа, и мы отправились на автомобильную стоянку.

Поскольку дача купца Семирылова… то есть Семикрылова, расположена за городом, ехать туда нужно было на машине.

Машина была общественная, от конторы, старенький внедорожник. А вести его должна была Бастинда… извиняюсь, Ираида Павловна. Она прекрасно водит машину. Вообще она умеет делать все что угодно. Точнее, все, что она сама считает полезным.

Всю дорогу Бастинда ругалась. На плохую дорогу, на водителей, которые совершенно не умеют ездить, на шефа, который не умеет ухватить хорошие заказы, а берет что ни попадя. На сотрудников, которые ни фига не делают (она употребила куда более сильное слово, которое я не могу привести здесь по понятным причинам). Досталось за компанию даже купцу Синерылову. То есть Синекрылову, Бастинда и его обложила как следует.

Лучше бы она за дорогой следила!

Впрочем, кажется, это она тоже успевала.

Город был забит транспортом, и мы с Бастиндой то и дело застревали в пробках.

Наконец вырвались за кольцевую дорогу и покатили по Выборгскому шоссе.

Дача, которую нам нужно было обследовать, находилась недалеко от города, и очень скоро мы свернули на грунтовую дорогу, проехали несколько километров и остановились перед двухэтажным зданием необычной архитектуры.

Бастинда тут же сообщила мне, что это прекрасный образец северного модерна. Первый этаж был каменный, из грубо отесанных валунов, второй – деревянный, крутая двускатная крыша когда-то была выложена темно-красной черепицей, но часть черепицы повреждена и заменена листами кровельного железа.

В общем, дом когда-то был очень красивым, но сейчас о нем можно было сказать, как говорят о некоторых женщинах – «со следами былой красоты».

Мы подошли к крыльцу.

– А здесь не того? Не опасно? – проговорила я, осторожно поднимаясь по ступеням вслед за Бастиндой. – Ничего на нас не рухнет? Пол не провалится?

– Не опасно! – отрезала та уверенно. – Прораб проверил, все несущие конструкции в порядке!

Тут у меня зазвонил телефон.

На экране высветился мамин номер.

Я забеспокоилась – что с ней могло случиться?

Нажала кнопку, поднесла трубку к уху – но ничего не услышала, кроме треска и шороха помех.

Взглянула на экран и увидела, что сигнал сети, и до того очень слабый, вовсе пропал.

На всякий случай попыталась сама набрать мамин номер, но из этого, конечно, ничего не вышло.

Оставалось надеяться, что мама звонила по какой-нибудь ерунде, что ничего серьезного не случилось.

Я спрятала телефон в карман и вошла в дом за Бастиндой, которая уже скрылась за дверью и крикнула, чтобы я прекратила точить лясы и занялась наконец делом. С Бастиндой единственное спасение – это молчать. Просто сжать зубы и не издавать никаких звуков. И не смотреть ей в глаза, а лучше в пол или в блокнот для записей.

Я оказалась в длинном полутемном коридоре.

Ираида Павловна как раз прошла этот коридор и открыла дверь в его конце. Я поспешила за ней и оказалась в большом зале с высоким резным деревянным потолком…

И тут же у меня перехватило дыхание.

Это был тот самый зал, который мне привиделся накануне, когда я зажгла старинную лампу.

Как и тогда, этот зал опоясывала деревянная галерея с красивыми резными перилами.

Как и в том видении, эту галерею поддерживали две деревянные кариатиды с недовольными физиономиями…

Сердце мое забилось от волнения.

Первый раз, когда я зажгла лампу, мне привиделась дорожная авария, в которую попал автобус, – и потом автобус, в который мы с мамой едва не сели, столкнулся с фурой. А второй раз я видела, как Ираида Павловна погибла под обломками этой галереи… Тогда все сбылось, так, может быть, и сейчас сбудется? Боюсь, что проверка дорого может обойтись Ираиде…

А Ираида обернулась ко мне и строго проговорила:

– Достань блокнот, будешь записывать все данные!

И, увидев, что я медлю, рявкнула:

– Не стой столбом, не жвачься! Господи, вот послал бог помощницу!

Вот что они все бога-то поминают ни к селу ни к городу! Он уж точно меня Бастинде не посылал, просто никто не хочет с ней работать из-за ее отвратительного характера, вот и посылают меня, поскольку я больше ничего не умею, кроме как писать без ошибок.

Я откашлялась и сказала:

– Ираида Павловна, не ходите туда! Дом аварийный, галерея может на вас обрушиться!

Бастинда смерила меня презрительным взглядом и проговорила:

– Ты меня еще учить будешь! Много ты понимаешь! Я тридцать лет старые дома обследую, так уж знаю, где опасно, а где безопасно! Этот дом еще пятьдесят лет простоит! Делай, что я велела, записывай результаты обследования! И если уж так боишься, можешь близко ко мне не подходить! Стой здесь, возле двери!

Тут я вспомнила, что в том видении тоже осталась возле двери и поэтому не успела вытащить Бастинду из-под рушащейся галереи… нет, я не повторю той ошибки! Хоть и противная она баба, но если на нее рухнет полдома, я же совестью замучаюсь. Могла спасти и не спасла.

Я огляделась по сторонам и увидела возле стены длинную доску. Вроде ничего себе досочка, крепкая еще.

Я с трудом подхватила эту доску и, с ней под мышкой, пошла за Ираидой.

Та обернулась на меня и удивленно проговорила:

– А это еще зачем? Куда ты тащишь эту доску? И вообще, я тебе сказала – стой у двери!

– Где надо, там и буду стоять! – твердо сказала я. – Хватит уже указывать, сами говорили, что времени мало!

Я сама удивилась своему тону, никогда раньше я не разговаривала так со старшими, а уж тем более с Бастиндой. Да ей не то что возражать, вообще никаких звуков издавать нельзя. Но Бастинда сама так удивилась, что буквально разинула рот. И смотрела на меня так, будто заговорила прикроватная тумбочка или кухонная табуретка. Потом она громко сглотнула и пробормотала что-то невразумительное, а я встала чуть поодаль.

Ираида фыркнула, достала скальпель и стала соскребать дерево с колена кариатиды.

В точности так же, как в моем видении…

– Записывай, – проговорила она озабоченно. – Структура древесины рыхлая… с многочисленными повреждениями… надо же, а с виду еще ничего…

– Это тоже записывать – что с виду?

– Нет, конечно! Думай своей головой, что писать, а что нет!

Я старательно записывала ее слова и в то же время следила за полом и кариатидой.

И вскоре увидела, что пол под весом Ираиды начал с негромким скрипом прогибаться… Ну да, забыла сказать, что Ираида Павловна у нас – как бы это помягче выразиться – дама весомая, то есть не то чтобы под сто килограммов, чего нет, того нет, зря врать не стану, но если и меньше девяноста, то самую чуточку.

Так что пол потихоньку прогибался, и в то же время кариатида стала чуть заметно наклоняться, словно хотела рассмотреть того, кто нарушает ее многолетний покой.

Ираида Павловна продолжала скоблить деревянное колено и диктовать мне свои комментарии.

Пол тем временем прогибался все сильнее, а кариатида уже заметно накренилась…

Тут раздался громкий треск, и многострадальная кариатида начала падать…

Бастинда в последний момент заметила движение деревянной статуи, подняла голову и застыла от ужаса…

Дальше события стали разворачиваться молниеносно, как в ускоренной съемке.

Я метнулась к кариатиде и подставила под нее доску, тем самым задержав ее падение. В то же время я схватила окаменевшую от испуга Ираиду за локти и буквально выдернула ее из-под падающей кариатиды, оттащила на безопасное место…

В это время доска не выдержала веса падающей статуи и подломилась. Кариатида с грохотом обрушилась на пол, и тут же сверху на нее рухнула потерявшая опору деревянная галерея.

Образовалась груда деревянных обломков, над которой поднималось облако пыли.

Мы с Ираидой сидели на полу в паре метров от этой груды, переводя дыхание.

Наконец к Ираиде вернулся дар речи, и она произнесла изменившимся голосом:

– А с виду все выглядело достаточно прочно!

– Не всегда можно верить первому впечатлению! – подала я голос.

Бастинда покосилась на меня и смущенно проговорила:

– А ведь ты была права… галерея обрушилась, как ты и говорила… у тебя есть интуиция, а интуиция в нашей работе – самое главное! Из тебя выйдет хороший специалист!

Я промолчала – не рассказывать же ей про старинную лампу и посещающие меня видения…

А Ираида Павловна немного помолчала и смущенно добавила:

– И спасибо тебе… ты ведь меня спасла… я в какой-то ступор впала, и если бы не ты…

Я опять промолчала – не знала, что ответить на такие слова. Не скажешь ведь «пожалуйста» или «всегда к вашим услугам».

– Удивительно, как ты быстро отреагировала на опасность! Я и не представляла, что у тебя такая реакция!

Что я могла на это сказать? Что я и сама не представляла? Или что я так быстро реагировала, потому что была готова к подобному развитию событий?

А она еще добавила:

– А как ты догадалась прихватить доску?

– Ну, не знаю… интуиция…

– Вот именно! Я же говорю – интуиция в нашем деле важнее всего!

Надо же, все-таки есть в ней что-то человеческое, может испытывать благодарность.

– Ну устрою я прорабу этому, утверждал ведь, что все тщательно проверил, а тут такое! – Ираида сокрушенно покачала головой, глядя на обломки галереи, скрывшие кариатиду. Вторая кариатида смотрела на гибель своей сестры довольно равнодушно. Ираида же выглядела бледновато.

Делать было нечего, мы выбрались на улицу и уселись на крыльце. Нужно было звонить прорабу, но Бастинда что-то медлила, и я поняла, что у нее просто нет сил. То есть до нее понемногу доходило, что сейчас она лежала бы там, под обломками, и в лучшем случае ее ждало бы пожизненное кресло инвалида.

– Выпейте водички! – предложила я, это мама настояла на том, чтобы я всегда носила с собой бутылку воды, она прослушала передачу о том, что вода – это жизнь, и усиленно выполняла все рекомендации. Надо же, в кои-то веки пригодилось!

Ираида вцепилась в бутылку, как будто пробыла в пустыне дней десять, выхлебала одним махом половину, потом закурила, причем, что характерно, разрешения не спросила, из чего я сделала вывод, что она пришла в себя.

Так и оказалось, потому что после перекура она позвонила сначала прорабу, а потом – начальнику. Вот тут я отошла в сторонку, поскольку слушать ее цветистую ругань мне было неинтересно. И это еще были относительно приличные выражения, обычно наша Бастинда и матом не брезгует.

Я достала телефон и обнаружила там пять или шесть непринятых звонков от мамы. Меня кольнуло беспокойство: что-то явно случилось. Я упросила Ираиду Павловну ехать отсюда к цивилизации, не дожидаясь прораба, она открыла было рот, чтобы произнести свои обычные хамские речи, но своевременно одумалась, прикусила язык и тронула машину с места.

Мужчина неопределенного возраста, в черных очках, с коротко стриженными белыми волосами подошел к трансформаторной будке, огляделся по сторонам и открыл железную дверцу с изображением черепа и грозной надписью: «Высокое напряжение. Опасно для жизни».

За дверцей оказалось хитросплетение разноцветных проводов. Мужчина без опаски взялся за эти провода и потянул в сторону, как дверцу шкафа-купе.

Провода вместе с задней стенкой отодвинулись, и за ними оказалась уходящая под землю железная лесенка.

По этой лесенке мужчина спустился, открыл еще одну дверь – она была заперта на ключ, нажал на кнопку выключателя.

Вспыхнул свет.

Мужчина находился в обычной, скудно обставленной комнате без окон.

Здесь были рабочий стол с компьютером, пара стульев, небольшой шкаф, узкая кровать, еще один стол, на котором стояли электрический чайник и кофеварка. Был еще отгорожен уголок, где помещались душ и унитаз.

Первым делом мужчина заправил кофеварку, засыпав в нее двойную порцию кофе. Когда кофе был готов, он выпил его двумя глотками, затем сел за рабочий стол, поставил перед собой настольное зеркало, снял темные очки.

В зеркале отразилось худое костистое лицо с пугающе белыми глазами без зрачков.

Мужчина усмехнулся и вынул белые линзы.

Теперь глаза у него были обыкновенные, блекло-голубые, с обычными круглыми зрачками. И все лицо его при этом утратило свою пугающую загадочность.

Мужчина провел длинными пальцами по лицу, как бы снимая с него усталость.

Затем он выдвинул ящик стола и достал оттуда резную шкатулку из темного дерева. Открыв эту шкатулку, он достал из нее четыре вещи – толстую старинную книгу в потертом кожаном переплете, на каком-то загадочном древнем языке, старинный серебряный канделябр на две свечи, хрустальный шар размером с теннисный мяч и массивный серебряный перстень.

На этом перстне был выгравирован странный символ – восьмиконечный крест, вписанный в пентаграмму.

Мужчина прижал перстень к губам, прошептал несколько слов на загадочном языке, затем надел его на указательный палец правой руки. В канделябр он вставил черные свечи, зажег их и бережно взял в руку хрустальный шар.

Он стал медленно поворачивать шар, глядя сквозь него на пламя свечей, и тихо произносить странное заклинание на незнакомом гортанном языке.

Вскоре внутри шара заклубилось золотистое облачко.

Это облачко сгустилось, меняя форму.

На какое-то время оно стало похоже на старинную масляную лампу… затем оно изменилось, теперь в нем можно было увидеть женское лицо… и снова облачко изменило форму, оно стало похоже на какой-то небольшой дом, но тут же смешалось и утратило форму.

Мужчина выругался на незнакомом языке, встряхнул шар, посмотрел сквозь него на пламя…

Но в шаре по-прежнему клубилось только бесформенное золотистое облачко.

Тогда мужчина положил шар, не оправдавший его надежд, открыл старинную книгу и начал читать ее вслух, нараспев произнося странные гортанные слова.

Так он читал около получаса, и его голос в процессе чтения становился все сильнее и громче.

Постепенно голос его изменился.

Теперь казалось, что не он читает древнюю книгу, а сами ее страницы оживают и звучат странным, гипнотическим голосом, не имеющим возраста и даже пола.

Наконец этот голос замолк, и в комнате наступила тишина.

Мужчина встряхнул головой, словно стряхивая с себя гипнотическое оцепенение, вызванное древними словами.

Он снова вставил в глаза белые линзы, взглянул на себя в зеркало и удовлетворенно ухмыльнулся.

– Придется сделать все самому!

Татьяна Михайловна Соловьянинова была женщиной энергичной и справедливо полагала, что от любых неприятностей нужно спасаться работой. Желательно физической. Ну, разумеется, не таскать камни в гору, как Сизиф, и не копать огород (которого, кстати, у нее никогда не было).

Нет, работа должна быть по силам. Ну, к примеру, уборка квартиры, которая всегда на ней.

Дочка, эта тетеха и размазня, никогда ничего не успевает. А все потому, что не умеет правильно организовать свое время. Ну что делать, уж такая ей досталась, никуда теперь не денешься. Как люди говорят: с мужем можно развестись, с детьми же – никогда. Это ее крест, нужно его нести до конца.

Вспомнив про двух своих мужей, с которыми пришлось развестись, Татьяна Михайловна слегка расстроилась.

Не потому, что было жалко этих двоих – один со временем стал законченным алкоголиком, причем так удачно маскировался, что она разглядела его пагубное пристрастие, когда уже поздно было что-то делать.

Нет, все эти беседы с наркологами и психологами не для нее, она сочла правильным поступком немедленно с первым мужем развестись, не тратя свои силы и нервы на никчемного человека, который при прощании только и смог сказать, что от такой, как она, любой мужик запьет и он еще долго продержался.

Следующий муж был полной противоположностью первому, то есть вообще не брал в рот спиртного, не курил, не играл на гитаре, не убегал надолго общаться с друзьями, которых, надо сказать, у него и не было вовсе. Он принимал душ два раза в день и сам стирал свои носки. Он мыл посуду после завтрака, чтобы поставить чашки из-под кофе ручками обязательно в одну сторону. В ящиках стола у него был абсолютный порядок, равно как и на полках платяного шкафа.

Ну да, он сразу же постановил, что отделения в шкафу у них будут раздельные.

Надо отдать ему должное: он заранее предупредил свою будущую жену, что главным в своей жизни считает порядок. Она с радостью согласилась выйти за него замуж, потому что, откровенно говоря, никаких других претендентов и не было – у нее же была Аня.

Неприятности начались через несколько месяцев, когда она уже была беременна Марьяшей. Кстати, это муж так назвал дочку, пускай будут Анна и Марианна, как в фильме про Золушку.

Короче, своей патологической любовью к порядку муж стал Татьяну Михайловну безумно раздражать. Глядя, как он ставит чашки ручками в одну сторону, ей хотелось бросить все чашки на пол и растоптать их ногами. А когда она в который раз наблюдала, как он запихивает в стиралку свои носки (отчего-то непременно белые, других он не носил даже зимой), то поймала себя на мысли подбросить в машину, к примеру, малиновую, жутко линяющую прихватку.

Она сама удивлялась таким желаниям и списывала их на беременность. Но когда родилась вторая дочка, стало еще хуже.

Все знают, что с грудным ребенком никакого порядка в доме быть не может, всюду разбросаны памперсы, соски и бутылочки. Так вот, муж по-прежнему только расставлял чашки и стирал носки, а всего остального требовал от Татьяны Михайловны.

Зарабатывал он не настолько хорошо, чтобы нанять няню или хотя бы женщину для уборки, приходящую раз в неделю. А когда Татьяна Михайловна заметила, что он смотрит на своего ребенка с досадной брезгливостью, то совсем пала духом.

И раздражение, которое она испытывала к нему во время беременности, теперь не прошло, а потихоньку превращалось в самую настоящую ненависть.

Все-таки пару лет они продержались, а когда она поняла, что больше просто не может его видеть, что ее раздражает в нем буквально все: как он ест, как с задумчивым видом трогает кончик носа, как чистит зубы, и эти проклятые носки, черт бы их взял совсем…

Так вот тогда она сказала, что хочет развестись. И до сих пор помнит, какое немыслимое облегчение промелькнуло на его лице, когда он услышал ее слова.

Он честно платил алименты, но не изъявлял никакого желания видеться с ребенком. То есть если бы она попросила, то, возможно, он выполнил бы все, что положено. Но при виде бывшего мужа на пороге их с детьми квартиры у нее начиналась сильнейшая зубная боль, которая проходила только на следующий день. Так что посещения мужа понемногу сошли на нет, и он был только доволен. Вот так они и расстались – без шумных скандалов и взаимных оскорблений.

Разумеется, Татьяне Михайловне было тяжело с двумя детьми, но помогали родители, а через некоторое время выяснилось, что тот, первый, муж, вместо того чтобы окончательно спиться, как она предрекла ему при расставании, отчего-то взялся за ум, бросил пить, организовал свой, хоть и небольшой, бизнес – в общем, пошел в гору. И нещадно баловал Аню, свою единственную дочку.

С Татьяной Михайловной же первый муж упорно общался только по телефону, и то предпочитал писать сообщения. Однако она стала подумывать о воссоединении с ним.

Ну что, в самом деле, раз он оказался приличным человеком, так почему бы и нет? Не то чтобы сразу бежать в загс, но можно же ведь встречаться, общаться, проводить время семейно… Да. Сколько пар вот так воссоединяются после развода, дело житейское, не зря говорят, что старая любовь не ржавеет.

Короче, когда она ненавязчиво пригласила бывшего мужа к ним на день рождения Ани, чтобы отметить его в узком семейном кругу, он ответил, что прийти никак не сможет, потому что уезжает в длительную командировку.

А потом как-то явилась сияющая Анька с запоздалыми подарками ко дню рождения и сообщила, что папа скоро женится. Свадьба будет скромная, но ее пригласили.

Один бог знает, чего стоило тогда Татьяне Михайловне удержать лицо. А это чудовище, ее старшенькая, злорадно описывала подробности – и какая новая жена отца замечательная и красивая, и как хорошо к ней относится, и вот это дорогущее платье она помогала выбирать. И вообще они с ней как подружки.

Ну скажите, за что она так с родной матерью, что Татьяна Михайловна ей сделала плохого?

Что ж, Татьяна Михайловна сумела перенести этот удар достойно, тем более что через некоторое время Анька стала жаловаться, что ее мачеха была добра к ней только до официальной свадьбы, а потом вежливо, но твердо дала понять, чтобы она не лезла к ним в семью.

Татьяна Михайловна вновь вычеркнула первого мужа из своей жизни и занялась детьми и работой.

Сейчас она очнулась и в сердцах выругала себя за то, что вместо того, чтобы заниматься делом, она поддается унынию и грусти. Ну уж нет, это не для нее.

Татьяна Михайловна засучила рукава и принялась за уборку квартиры. И прежде всего сунулась в комнату дочери…

Ну что же это такое!

Душно, дочка забыла открыть форточку. Ну да, ночью шел дождь, а сейчас-то ясно!

Впустив в комнату свежий воздух, Татьяна Михайловна отдернула шторы и огляделась.

Так, легкая пыль, и подоконник не мешало бы протереть, и покрывало на диване сбито на сторону, пижама почему-то валяется на полу… А чем это пахнет?

Татьяна Михайловна втянула носом воздух и поморщилась. Пахло чем-то непривычным, не то индийскими благовониями, не то церковным ладаном. Да нет, пожалуй, не то…

И тут она вспомнила, что ночью ее ненормальная доченька зажигала эту штуку, которую она принесла вместо вазы авторской работы. Вот уж подарочек так подарочек!

Надо же, мало того что эту дуреху обманули цыгане, так она еще и зажигала эту, с позволения сказать, лампу ночью! Ведь пожар могла устроить, спалила бы всю квартиру!

Господи, привычно подумала Татьяна Михайловна, и за что мне такое наказанье? Ну совершенно никчемушная девица уродилась. Анька хоть замуж вышла…

Однако мысли о старшей дочери тоже не привели Татьяну Михайловну в хорошее настроение. Муж у Ани так себе, ни рыба ни мясо, ни денег с него больших, ни любви особой не получить.

Анна, конечно, матери ничего не рассказывает, только денег то и дело просит вроде как случайно, к слову, но Татьяна Михайловна, как всякая мать, все видит.

А Марьяна, когда услышала, как она зятя критикует, только плечами пожала – мол, оставь их в покое, пускай сами разбираются.

Между делом Татьяна Михайловна орудовала пылесосом, а потом решила отодвинуть диван, чтобы уж окончательно расправиться с пылью. И что вы думаете? В самом дальнем углу валялся сверток из старых газет. Ну так и есть, эта лентяйка и тетеха не выбросила лампу! А ведь обещала, слово давала. Грош цена их словам!

Татьяна Михайловна не стала разворачивать лампу, она положила сверток в старый полиэтиленовый пакет и вышла из дому, всунув ноги в тапочки на резиновом ходу. Открыв дверь аккуратного домика, где стояли баки для мусора, Татьяна Михайловна запихнула пакет с лампой в самый дальний бак и вздохнула свободно.

Нет, правильно говорят: если хочешь, чтобы дело было сделано, – сделай его сам!

Еще выйдя из лифта, Татьяна Михайловна услышала, что за дверью ее квартиры заливается телефонный звонок. С трудом справившись с замками, она пробежала до телефона и успела схватить трубку.

– Алло, я слушаю!

– Это Татьяна Михайловна? – спросил в трубке незнакомый мужской голос.

– Ну да, а что вы хотели? – Татьяна Михайловна была женщиной недоверчивой, какое уж тут доверие, когда столько телефонных мошенников развелось.

– Я говорю с Татьяной Михайловной Соловьяниновой? – голос был сухой и абсолютно безликий, из чего Татьяна Михайловна инстинктивно сделала вывод, что сейчас ей сообщат нечто неприятное. Телефонные мошенники обычно разговаривают голосами приветливыми и сладкими, как малиновый сироп.

– Да-да, я вас слушаю! – ее голос против воли дрогнул.

– Меня попросила позвонить ваша дочь Марианна!

– Что такое? – Татьяна Михайловна ощутила, как ноги ее подламываются в коленях, и опустилась на плитки пола в прихожей. – Что с ней?

– Вы только не волнуйтесь, но она попала в аварию… такси влетело в столб…

– Она… она… – Татьяна Михайловна осознала, что не может выговорить страшное слово.

– Она пострадала, но не так сильно, как другие… она в сознании и просила вам позвонить.

– А вы кто? – в голове Татьяны Михайловны зашевелились подозрительные мысли. Знаем мы эти звонки по телефону, сейчас денег будет просить. – А почему она сама не может позвонить?

– Ее телефон пропал, я звоню со своего, я врач скорой помощи, сейчас мы везем вашу дочь в больницу. Она не может говорить, потому что я сделал ей укол успокоительного, она спит. Так что вы не волнуйтесь, помощь ей оказали…

– В какую больницу ее везете? – закричала Татьяна Михайловна не своим голосом. – Адрес говорите!

– Комаровская больница, это…

– Я знаю, где это, это же очень далеко!

– Уж как положено, везем в дежурную больницу, – сухо ответил доктор и отключился.

Татьяна Михайловна заметалась по квартире, собирая вещи и деньги, ох, паспорт же дочкин еще нужен!

Найдя в ящике стола красную книжицу паспорта, она взглянула на фотографию. Совсем молодое и довольно глупое лицо, глаза смотрят на мир испуганно…

Ох, ну это же ее дочь, плоть от плоти, а она вечно ею недовольна и ругается. Ох, вот и сглазила…

Как только мы с Бастиндой въехали в цивилизацию, в телефоне появился сигнал. И я набрала маму. Однако ее телефон не отвечал, то есть сообщил мне равнодушным голосом, что выключен или находится вне зоны действия сети.

Что такое? Это у меня вечно проблемы с телефоном, он разряжается в самый неподходящий момент, а мама в этом смысле строга, она трепетно следит за своим телефоном и от меня требует того же.

Я набрала номер домашнего телефона, и никто не взял трубку. Слушая долгие гудки, я начала волноваться.

То есть мамы нет дома. Это-то еще ничего, мама – женщина активная, ушла в магазин или еще куда-нибудь, в такую погоду грех дома сидеть, по ее же собственному выражению. Но для чего она мне звонила пять… нет, шесть раз?

– Ты чего ерзаешь? – недовольно спросила Бастинда. – И все по телефону звонишь, хахаль, что ли, бросил?

– Какой еще хахаль? – непритворно рассердилась я. – Вы хоть иногда думаете, что говорите?

Ираида до того удивилась, что чуть не въехала в идущую впереди «газель», чертыхнулась, свернула в первый попавшийся карман и остановилась. Я подумала, что сейчас она меня высадит, да и черт с ней, надоело терпеть ее бесконечное хамство, но она неожиданно спросила вполне человеческим голосом, что у меня случилось. И я ответила, что не могу дозвониться маме и волнуюсь.

– Звони соседям, может, они в курсе!

Однако одни соседи по площадке в отпуске, а другие недавно только купили квартиру, мы с ними толком и познакомиться не успели. Да еще маме эта пара отчего-то не понравилась, так что вряд ли она к ним обратится за помощью. Однако я решила позвонить тете Оле, в надежде, что она что-то знает.

Трубку схватили сразу же, и голос у тети Оли был радостный и оживленный.

– Да, Герочка, нас разъединили, мы не успели договорить!

Когда ситуация разъяснилась, из голоса тети Оли мигом пропали радостные интонации. Она довольно сухо ответила, что с мамой они уже несколько дней не созванивались и что она понятия не имеет, куда она подевалась.

Ираида, увидев мое лицо, сказала, что отвезет меня домой, потому что работы с меня в таком состоянии как с козла молока, а с начальником она сама все уладит.

Надо же, оказывается, она может быть нормальным человеком, когда захочет!

Мы долго ехали из-за пробок, я все время пробовала звонить маме и домой, но никто не отвечал. Я до того разволновалась, что даже забыла толком поблагодарить Ираиду Павловну, выскочила из машины и помчалась наверх, не дожидаясь лифта.

Дверь в квартиру была широко открыта, и сердце мое тотчас ухнуло вниз. Ограбили или маме стало плохо и ее увезли на скорой…

Очень осторожно я приоткрыла дверь и увидела маму, сидящую в прихожей на пуфике. Она подняла глаза и посмотрела на меня странно, как будто не веря.

– Марьяшка, это ты?

И я даже не стала ставить ей на вид за «Марьяшку». Дело в том, что я терпеть не могу мое имя Марианна. Это папочка удружил, и больше ничего я от него не получила. А теперь всю жизнь страдать должна, потому что вспоминаю этих ужасных сестер из старого фильма и их мамашу.

Представляюсь я Мариной, и на работе, и все знакомые знают, что Марианной лучше меня не называть. Вроде бы и с мамой мы договорились… ну ладно.

– Что случилось? – задала я традиционный вопрос.

Мама невнятно забормотала что-то про аварию, про такси и про больницу.

– Ты была в больнице? – испугалась я. – А отчего тебя так быстро выписали? Неужели ты самовольно ушла? Мама, это может быть очень серьезно! И что у тебя с телефоном, звоню-звоню, а он…

Мама по-прежнему смотрела как-то странно, потом зачем-то потрогала меня, отстранилась, снова провела рукой по лицу, повернула и оглядела сзади.

Уверившись, что вид у меня совершенно обычный – ну, если не считать того, что джинсы и рубашка здорово грязные после того, как мы с Ираидой Павловной повалялись на даче купца Семирылова, то есть как его там на самом деле…

Так вот, убедившись, что со мной все в порядке, мама шумно втянула носом воздух, закрыла входную дверь и повернулась ко мне с грозным видом.

– Где ты была? – вопросила она вроде бы спокойным голосом, но я-то отлично знаю свою маму, так что сразу поняла, что она находится в крайней степени ярости. И разговаривать с ней можно только спокойным голосом. А лучше вообще не разговаривать, а просто пожать плечами и уйти в свою комнату.

Но в данном случае такая тактика неприемлема, да и вообще, мне как-то расхотелось помалкивать. Тут явно что-то случилось, и на душе у меня было неспокойно.

– Как где? – я сделала вид, что удивилась. – На работе, где же еще, я вообще-то работаю…

– Почему ты не отвечала по телефону? – взвизгнула мама. – Я звонила тебе раз десять, и ты не брала трубку!

– Потому что я находилась вне зоны действия сети. Мы выезжали за город, в отдаленное место. Ты прекрасно знаешь, что я не сижу в офисе, ты ведь сама устроила меня на эту работу.

Это верно, когда я поняла, что больше никогда-никогда не смогу переступить порог школы, мама, по ее собственному выражению, села на телефон и очень скоро нашла мне работу. Через своего бывшего одноклассника, как оказалось, он с нашим шефом соседствует на даче.

Мама по-прежнему смотрела на меня странным взглядом.

– Ты можешь объяснить, что же случилось? – тут я заметила в прихожей некоторый беспорядок и грязные следы на коврике возле двери. Следы были явно мужские.

– Случилось? Случилось, что мне позвонили и сказали, что ты попала в аварию, что такси врезалось в столб! – закричала мама.

– Такси? Какое такси? Ты прекрасно знаешь, что я не езжу на такси, я столько не зарабатываю!

Но мама меня не слушала, она продолжала рассказывать про то, как поехала в больницу, как искала там меня, как ей хамили, а потом отправили в морг, и только в морге нашелся нормальный человек, который дал ей понюхать что-то отвратительно пахнувшее, а потом подсадил в труповозку, которая, к счастью, была без содержимого, а только ехала за очередным покойником.

– Мам, ну тебя просто разыграли, я жива-здорова… – Я подсела к ней на пуфик.

– Если бы ты отвечала на звонки… – начала мама.

– Да я потом звонила тебе сто раз, а у тебя телефон, как назло, разрядился!

– А ты что, думаешь, что в таком состоянии я могла вспомнить про зарядку?

– Ну ладно, все хорошо, что хорошо кончается. А это что? – я показала на следы. – Тебя внесли домой санитары из морга?

Мама быстро отвернулась, но я-то прекрасно знаю свою мать, так что сумела прочесть все, глядя ей в затылок.

– Нас ограбили? – спросила я. – Вскрыли квартиру и обнесли ее? Да отвечай же ты толком!

Под моим давлением мама призналась, что, придя домой, нашла дверь квартиры открытой. И не очень удивилась, потому что сообразила уже, что ее нарочно выманили из дома звонком о фальшивой аварии. А по-настоящему удивилась она, когда проверила кое-какие деньги и золотые вещи, а также свою шубу и нашла их нетронутыми, а больше у нас и красть нечего.

Тут меня как обухом по голове стукнуло – лампа! Вот не спрашивайте, почему я о ней подумала, просто вдруг как-то стало мне тревожно, и я бросилась в свою комнату. И сунулась под диван, и, разумеется, не нашла там никакого свертка из старых газет.

Не веря своим глазам, я одним рывком отодвинула диван на середину комнаты и не нашла под ним даже пыли. Хотя в комнате был ужасный беспорядок – одежда вывалена из шкафа, ящики стола выдвинуты, постель скомкана.

Внезапно я осознала, что сижу на диване, пытаясь унять сердце, которое буквально выскакивало из груди. Руки тряслись, зубы стучали… где-то в голове всплыла разумная мысль, что это у меня такая реакция на стресс.

Что характерно, не было ни кашля, ни насморка, только слезы текли из глаз не переставая.

– Что с тобой? – мама стояла в дверях.

– Украли… унесли лампу…

Вот вы не поверите, но если бы мама удержалась и не издала странного звука «пфф!», я бы ничего не поняла, поверила бы, что воры унесли лампу, потом пришла бы в себя и жила спокойно дальше.

Что меня заставило вскинуть голову и посмотреть на маму, до сих пор не могу понять. Но когда я посмотрела, как она облизывает губы и отводит глаза, я все поняла.

– Это ты? – Я вскочила с дивана и подбежала к ней. – Это ты ее выбросила?

– Да что такое… – заговорила мама таким фальшивым голосом, что даже пятилетний ребенок понял бы, что она врет. – Ну что с тобой, успокойся, Мариночка…

Вот, вот это самое оказалось последней каплей. Как я ни боролась с мамой с самого детства, она никогда не звала меня Мариной. А только Марьяшей, говоря, что раз уж дано человеку имя, то нужно его с честью носить до конца, а не менять. Сначала захочешь одно, потом другое, а документы? Ты же все-таки не колхоз, чтобы тебя десять раз переименовывали.

Она меня не убедила, но сейчас я сразу поняла все.

– Ты ее выбросила? – спросила я зловеще.

Вот вы не поверите, но в первый раз в жизни мне захотелось схватить свою мать за плечи и трясти ее как тряпичную куклу, пока не признается во всем.

Впрочем, она и не думала ничего скрывать.

– Да! – сказала она. – Да, я ее выбросила! Но это должна была сделать ты! Ты сама! Все в этом доме держится только на мне! Я готовлю, я убираю, я слежу за счетами и за твоей одеждой, все я!

– Когда? – перебила я ее.

– А? – Мама остановилась посреди своей пламенной речи. – А, еще утром… Куда ты?

Я вылетела из подъезда в расстроенных чувствах.

Я никак не хотела понимать, что на маму не за что сердиться – я ведь сама обещала ей выкинуть лампу, и она понятия не имела, что эта лампа мне дорога… Да если бы я сказала, что мне нужна эта лампа, мама все равно бы не поверила.

А лампа мне действительно была очень дорога. Насколько дорога – я поняла только сейчас, когда лишилась ее.

А почему, собственно, я так расстроилась? Неужели я действительно верю, что эта лампа помогает мне заглядывать в будущее и предотвращать грядущие несчастья?

Но ведь это на самом деле так! Уже два раза лампа помогла мне! Благодаря ей мы с мамой не сели в автобус, который попал в страшную аварию, а потом благодаря этой же лампе мне удалось спасти Ираиду Павловну…

Как бы я ни относилась к Бастинде, но совершенно не желала ей увечья и уж тем более смерти! К тому же после происшествия в старом доме купца Синерылова Бастинда явно стала проявлять человеческие качества.

С другой стороны, такого просто не бывает! Не может старая, потертая лампа позволять заглядывать в будущее. Наверняка в обоих этих случаях сработала моя интуиция…

Да, но только прежде эта самая интуиция никак не проявлялась, а тут, с появлением лампы, – сразу два раза за несколько дней… это явно не совпадение!

В общем, как бы то ни было, если заветная лампа пропадет, я буду очень горевать и переживать, как будто потеряла что-то очень нужное и ценное.

С этими мыслями я подошла к помойке.

Помойка при нашем доме представляет собой небольшой аккуратный домик под железной крышей. Домик этот закрывается на кодовый замок, код от которого знают все жильцы нашего дома, а также дворники и прочие сотрудники коммунальных служб.

И наверняка не только они.

Я уверилась в этом, когда увидела, как в этот домик, воровато оглядываясь по сторонам, заходит колоритный бомж со свернутым на сторону сизым носом, в меховой шапке и сильно потертой женской шубе из черного искусственного меха, надетой поверх классической матросской тельняшки.

Как шуба, так и шапка явно не подходили к теплой летней погоде, но бомжа это ничуть не напрягало. Видимо, он придерживался древнего принципа «все свое ношу с собой», который он развил до степени «все свое ношу на себе».

Бомж вошел в домик.

Я устремилась за ним, опасаясь, что он покусится на мою заветную лампу…

И оказалась права: бомж уже держал эту лампу в руках и удовлетворенно ее осматривал. Одно хорошо: мусор еще не успели увезти, и мне теперь не нужно рыться в картофельных очистках, пакетах из-под молока и в более противных вещах.

Я кинулась на бомжа коршуном и заорала:

– А ну отдай! Отдай сейчас же!

– С какого это перепуга? – прохрипел он, отступая и пряча лампу за спиной. – Эта помойка исключительно моя по договору! Все, что здесь лежит, мое!

– По какому еще договору? – переспросила я.

– Известно, по какому! По договору от двадцатого числа прошлого месяца авторитетные бомжи этого района поделили между собой все здешние помойки. И эта досталась Пантюхе!

Он приосанился и добавил:

– Вместе с секретным кодом от этого замка!

– Пантюхе? А ты тогда при чем?

– При том, что Пантюха – это я и есть! Кликуха у меня такая, или погоняло! Под этим именем я широко известен в узких, как говорится, кругах. Кого хочешь, спроси – любой тебе скажет, что Пантюха – авторитетный бомж…

– Но эта лампа моя! Моя собственная! Ее моя мама выкинула по ошибке!

– Ничего не знаю! Чья потеря – моя находка! Скажи своей мамаше, чтобы в следующий раз смотрела, что выкидывает…

С этими словами бомж начал бочком продвигаться к выходу из домика.

Тогда я попробовала сменить тактику.

– Ну ты сам подумай, зачем тебе это старье? Она уже ни на что не годится! Мятая, грязная, закопченная…

– Очень даже годится! Это цветной металл, а цветной металл денег стоит! Степаныч из четвертого ангара за цветной металл хорошие деньги дает!

– Денег? Так я тебе заплачу!

– А вот это уже другой разговор! – Бомж оживился. – Если заплатишь – можешь ее забирать. На законном, так сказать, основании. Только имей в виду, меня на мякине не проведешь. Я стреляный воробей, настоящую цену знаю и внимательно слежу за текущим уровнем цен на цветные металлы…

Я пошарила по карманам и с ужасом поняла, что в спешке не взяла с собой никаких денег. Какие деньги, когда вон в шлепанцах домашних выбежала за лампой этой…

– Ох, кошелек дома забыла… – проговорила я горестно. – Отдай мне лампу, а я деньги через пять минут принесу!

– О как! – Бомж даже крякнул от возмущения. – Ты меня что – за лоха последнего держишь? Принесет она, как же! Мне тут до Нового года ждать придется!

– Ну неужели ты совсем не веришь людям?

– Жизнь меня научила, что людям можно верить, только если уже нет другого выхода. Вот когда принесешь деньги – тогда, может, и поговорим. И то не обязательно. А то ишь какая умная нашлась! Верить людям! Надо же такое придумать! Когда я в последний раз поверил человеку, мне вот это украшение досталось! – И он ткнул указательным пальцем в свой свернутый на сторону нос. – Небось сама хочешь эту лампу Степанычу продать… знаю я таких, как ты…

Он уже переместился к самой двери.

Еще несколько секунд – и выскочит с помойки вместе с лампой, а там – поминай как звали… С виду не старый еще, небось бегать может, жизнь научила.

Раздумывать было некогда.

И тут я увидела валяющийся возле бака с мусором детский складной стульчик.

Я мгновенно подхватила этот стульчик и с размаху ударила им бомжа, куда пришлось.

Пришлось в его многострадальный нос, и без того свернутый на сторону.

Удар пришелся с другой стороны, так что нос вернулся в исходное положение. Из него брызнула кровь, бомж ахнул, схватился за нос, при этом выронив лампу…

Я тут же подхватила эту лампу и метнулась прочь, пока бомж не опомнился и не собрался мстить.

В голове у меня при этом крутились строчки, засевшие в памяти то ли с пятого, то ли с шестого класса:

«Сыр выпал, с ним была плутовка такова».

Сама не ожидала от себя такой быстроты и решительности…

Я вбежала в подъезд, пока бомж не пришел в себя, поднялась на свой этаж и остановилась перед дверью.

Тут я задумалась.

Что-то говорило мне, что лампу нельзя оставлять в квартире. Там она может пропасть…

Нужно ее где-то спрятать – но где?

– Что ты стоишь на лестнице? – это мама распахнула дверь квартиры. – Что ты вообще устраиваешь?

Тут она заметила в моих руках лампу и покачала головой. А потом сменила тон:

– Ну, вот видишь, все благополучно устроилось, и незачем было так орать на родную мать. Можно подумать, что у тебя их много, что ты так относишься.

Куда уж много, мне и одной-то хватает выше крыши…

Но вслух я, разумеется, ничего не сказала. Не до того было, потому что внезапно меня осенило, где можно спрятать лампу. Допустим, маме я строго-настрого запрещу даже подходить к ней, думаю, что она послушает, но вот в квартиру залезли – это тревожит. И ничего не взяли, а это тревожит вдвойне.

Не дождавшись от меня ответа, мама потащилась за мной в комнату.

– Ты собираешься тут убирать? – она брезгливо подняла двумя пальцами шелковую блузку с пола.

Я выхватила ее из маминых рук и увидела, что на блузке тоже виден грязный след от мужского ботинка. Да еще и пятна какие-то, небось не отстираются.

– Надо же, – вздохнула мама, – а я ведь покупала ее в дорогом магазине…

Тут я осознала, что совершенно не расстраиваюсь по поводу блузки. Более того, я даже рада, что больше никогда ее не надену. Потому что она мне не нравилось, да вообще вся одежда казалась мне теперь какой-то тусклой и невыразительной. В основном мама ее покупала, или мы вместе ходили по магазинам, и тогда получалось, что я покупала все, что нравилось маме.

Я нашла в ворохе одежды относительно чистую футболку и светлые брюки, завернула лампу в те самые старые газеты и сунула сверток в наплечную сумку.

– Куда это ты собралась? – ахнула мама. – Слушай, что с тобой происходит, ты явно не в себе от этой злополучной лампы! Я никуда тебя не пущу!

– Ты бы лучше за собой смотрела, – не выдержала я, хотя раньше с мамой никогда так не разговаривала, – в квартиру залезли, вот теперь замки менять нужно! Ты спрашивала, соседи никого не видели?

– Да какие соседи, одни в отпуске, а эти, новые, все время на работе! Но я… я такого типа встретила на лестнице… может быть, это и не он, но точно чужой, раньше его никогда не видела. Такой вроде мужчина не старый, но седой, а глаза… такие странные… вот ты не поверишь, глаза белые и без зрачков совсем.

– Слепой?

– Да нет, без палки шел, держался уверенно, и вообще не похож на слепого…

– Да при чем тут мужчина какой-то? Дай пройти наконец, мама, я тороплюсь!

– А насчет замков я и без твоих замечаний помню! Вот как раз Ольге звоню, у нее мастер хороший был по замкам, да только она отчего-то трубку не берет…

– А ей некогда, – усмехнулась я, – она с Германом по ресторанам ходит.

– Что? Ты точно знаешь?

– Предполагаю… – посмеиваясь, я рассказала маме, как звонила днем тете Оле и как она перепутала и назвала меня Герочкой.

И когда я увидела мамино расстроенное лицо, то слегка устыдилась. Надо же, какой роковой мужчина завелся у них с тетей Олей один на двоих! Умереть не встать!

Выйдя из подъезда, я направилась к остановке, но по пути увидела на детской площадке знакомого бомжа – того самого, у которого отняла заветную лампу. С печальным видом он раскачивался на детских качелях, то и дело прикладывая к кровоточащему носу тряпку и глотая пиво из помятой банки.

Неожиданно я ощутила чувство вины – ведь я лишила его маленького заработка.

Я свернула на площадку и подошла к бомжу.

Увидев меня, он испуганно шарахнулся, соскочил с качелей и бросился наутек, но тут же споткнулся и упал. Скорчившись на земле, закрыл голову руками и заверещал:

– Не бей меня! У меня больше ничего нет!

– Да не собираюсь я тебя бить, – успокоила я бомжа. – Наоборот, я тебе денег принесла за ту лампу. Я ведь обещала, а что обещала, я непременно делаю.

С этими словами я протянула ему купюру и добавила:

– И запомни, что людям все же иногда можно верить!

Он отвел руки от головы, искоса взглянул на меня и торопливо схватил деньги.

– Больше у меня нет, – сказала я сразу, хотя он и не высказал претензий, – впрочем, вряд ли Степаныч больше бы тебе заплатил. А на пиво тебе хватит, а может, даже и на водку.

Бомж недоверчиво осмотрел купюру, спрятал ее в карман и громко хлюпнул носом.

– А за нос извини. Хотя я тебе его выправила, вон какой ты стал красивый!

Бомж приосанился и пробормотал что-то смущенное.

Я поскорее оставила его и пошла к остановке.

Еще дома меня осенило, где я могу спрятать лампу. Точнее, сохранить ее, – у Ромуальдыча.

Ромуальдыч работает сторожем при большом старом доме, в котором давно уже никто не живет. Собственно, в нем никто и не жил с самой революции, а раньше он принадлежал одному богатому и знатному человеку, крупному чиновнику… в общем, фамилия его была Сковородников.

Вот вы небось удивляетесь, отчего я здесь поминаю революцию одна тысяча девятьсот семнадцатого года, а забыли, где я работаю? Вот именно, наша фирма исследует старые дома, так что волей-неволей я в курсе, что и как. И дом, который сторожит Ромуальдыч, очень подходит для хранения лампы.

Дом Сковородникова находился на Петроградской стороне, в самой тихой и зеленой ее части, где располагаются несколько улиц с очень подходящими названиями – Большая Зеленина, Малая Зеленина и Глухая Зеленина.

Вот как раз на этой последней и стоял дом статского советника Сковородникова. Подъезжая к дому, я вспомнила имя его бывшего владельца.

Этот дом чудом пережил две революции, три войны и столь же трудное послевоенное время, и сумел сохранить остатки своей необычной красоты.

Дом этот был построен в начале двадцатого века, когда в моде был стиль модерн. Но сам он был выдержан скорее в стиле, подражающем готике, – узкие стрельчатые окна, массивный портал, над которым красовалось круглое окно, напоминающее «розу» готических соборов, высокая островерхая башенка сбоку от фасада.

Правда, в готических окнах особняка не сохранились цветные витражные стекла, где-то они были заменены простыми, давно не мытыми, где-то – вообще некрашеной фанерой. Только в одном окне остались прежние цветные стекла в красивом свинцовом переплете, по которым можно было составить отдаленное впечатление о былой красоте этого дома.

Я не подошла к парадному входу, а обошла дом сбоку и нашла неприметную дверцу, расположенную вровень с землей.

Подойдя к этой двери, я постучала в нее сперва костяшками пальцев, а потом – кулаком.

Не дождавшись ответа, я примерилась и со всех сил ударила в дверь ногой.

На этот раз из-за двери донеслись медлительные, неровные шаркающие шаги, и скрипучий, как несмазанная дверь, голос раздраженно проговорил:

– Чего стучишь? Чего стучишь? Я тебе сейчас самому по голове постучу, будешь тогда знать!

– Ромуальдыч, открой, это я, Марина!

За дверью на некоторое время наступило молчание, затем тот же голос проскрипел:

– Правда, что ли?

– Правда, правда!

– Тогда пароль скажи!

Я тут же выпалила:

– Барыня прислала туалет, в туалете сто рублей. Что хотите, то берите, «да» и «нет» не говорите, черное и белое не покупайте…

– Правда ты! – и дверь с таким же скрипом отворилась.

На пороге стоял высокий представительный человек с длинным лицом, обрамленным седыми бакенбардами.

Я познакомилась с ним, когда вдвоем с Бастиндой приехала сюда, чтобы оценить состояние этого дома.

Бастинда облазала дом Сковородникова снизу доверху и под конец вынесла вердикт, что он весьма прочен и простоит еще как минимум лет пятьдесят.

– Так что мы его еще не раз успеем обследовать! – проговорила она под конец ревизии.

– Почему – не раз? – удивилась я, а Ромуальдыч только хмыкнул и ушел ставить чайник.

– Так я его уже третий или четвертый раз осматриваю. Каждый раз кто-то соберется покупать и оплачивает экспертизу, а потом сделка срывается, и все остается как было. И дом не меняется, и Ромуальдыч такой же, как прежде. До меня этот дом еще Варвара Петровна осматривала, у которой я всему научилась, так она говорила, что Ромуальдыч уже лет сорок ничуть не меняется.

А кто-то говорил, что он и есть бывший владелец дома, статский советник Сковородников, и с самой революции служит тут сторожем. Но это уж, конечно, ерунда!

Да, вспоминаю, что Бастинда в тот раз была в удивительно хорошем настроении, совсем не ругалась, ко мне не вязалась, разговаривала как нормальный человек, потом я поняла, что это Ромуальдыч на нее так действовал.

Как ни странно, старик Ромуальдыч проникся ко мне симпатией, и пока Бастинда составляла многостраничный отчет о проделанной работе, он поил меня чаем и рассказывал байки из истории Петроградской стороны и всего старого Петербурга.

Тогда-то он и рассказал мне старую детскую считалку про барыню и сто рублей, которую я сегодня использовала как пароль.

Сейчас Ромуальдыч посторонился и закрыл за мной дверь.

Вместе с ним мы спустились по лестнице, которая вела от задней двери в подвал особняка.

Здесь Ромуальдыч обустроил свое собственное жилище, а также хранилище для своей необычной коллекции.

Дело в том, что он собирал всевозможные старинные вещи, с моей точки зрения совершенно бесполезные. Были в его коллекции и разнообразные колокольчики, назначение которых он мне терпеливо разъяснял: вот этот – дверной, чтобы было слышно, что в лавку кто-то вошел… а этот – чтобы вызывать слугу… а этот – тоже дверной, но вешался над квартирной дверью, вместо теперешних дверных звонков… согласись, что он куда музыкальнее! – и Ромуальдыч тряс колокольчик, заставляя его звенеть.

– А вот этот, – продолжал он, – самый веселый. Его вешали под дугой на конской упряжи, чтобы звенел на ходу…

Кроме колокольчиков, были в его коллекции и другие вещицы – флаконы от старинных духов с удивительными названиями, например «Букет императрицы», кольца, в которые вставляли крахмальные салфетки, была еще какая-то маленькая железная штучка, про которую Ромуальдыч сказал, что это зга.

– Что? – переспросила я удивленно. – Какая еще зга?

– Ну, знаешь, как говорят – не видать ни зги… потому что эта самая зга висит на конской упряжи совсем близко к ямщику, и уж если ее не видно – значит, совсем уж ничего не видать! Поэтому так и говорили – не видно ни зги…

Когда я спросила Ромуальдыча, зачем он сохраняет все эти бесполезные вещи, он погрустнел и ответил:

– Если эти вещи навсегда пропадут, если от них не останется даже памяти в нашем языке – язык станет беднее, и вся наша жизнь потеряет какие-то краски. Мы не будем понимать многие страницы в романах Толстого, Тургенева и Достоевского…

В общем, это было лирическое отступление, и я малость заскучала. Надо отдать ему должное, Ромуальдыч никогда не грузил меня серьезными проблемами, все его байки были забавные и легкие.

Как я уже сказала, мы с Ромуальдычем спустились в подвал.

Здесь у него были две очень уютные комнаты, обставленные красивой старинной мебелью, которую он перетащил из верхних этажей и как мог отреставрировал.

Посредине первой комнаты стоял круглый стол красного дерева на львиных лапах. Этот стол был накрыт для чаепития на одну персону. Здесь стояли красивая синяя с золотом чашка, такая же сахарница, чайник с заваркой и серебряная корзиночка с печеньем.

Необычная сервировка для сторожа, но я уже давно знала Ромуальдыча и знала его любовь к красивым вещам.

Он тут же поставил на стол вторую такую же чашку и налил чай – свежезаваренный и очень ароматный.

Только когда мы выпили по чашке, старик спросил меня, что меня к нему привело и чем он может мне помочь.

Тут я вытащила из сумки многострадальную лампу и показала ему.

– Вот такая вещица попала мне в руки. Старая, конечно, и некрасивая, но чем-то она мне нравится. Нельзя ли ее у вас оставить на какое-то время? У вас так и так много всяких старинных вещей, так что одной больше, одной меньше…

Разумеется, я не стала рассказывать Ромуальдычу о видениях, которые посещали меня под действием этой лампы. А то он подумает, что у меня не все в порядке с головой.

Ромуальдыч осторожно взял лампу в руки, осмотрел с разных сторон, поднес к свету и только после этого проговорил:

– Откуда у тебя эта лампа?

– Я… мне… она попала ко мне случайно.

Ну не рассказывать же ему про то, как меня обманула цыганка. Хотя… мне иногда кажется, что все, что со мной случилось за эти три дня, было предопределено… Что цыганка нашла меня не случайно, вряд ли ей понадобилась та ужасная стеклянная ваза авторской работы…

– Ну, не хочешь говорить, и не надо, – пробормотал Ромуальдыч. – Почему же ты говоришь, что она старая и некрасивая?

– Ну, видно же, что она старая…

– Не старая, а старинная, и даже древняя. Этой лампе много, много сотен лет. А что она некрасивая, это неправда. В ней есть удивительная законченность формы, которая и есть настоящая красота. Если ты хочешь, я могу оставить ее в своей коллекции, но как только ты потребуешь, я ее немедленно верну… правда, я немного опасаюсь хранить у себя такую огромную ценность…

– Большую ценность? – переспросила я удивленно. – Неужели она такая уж ценная?

– Я не могу прямо сейчас точно оценить ее, но думаю, что она стоит очень, очень дорого. А точнее – она просто бесценна. Ведь такие древние вещи встречаются очень редко.

– Древние? Вы говорите, что ей сотни лет? – переспросила я.

– Многие сотни! А пожалуй, что и больше тысячи!

– Что?! Не может быть!

– Очень даже может! Вот посмотри, что здесь написано…

Он потер чистой салфеткой основание лампы и показал мне какие-то странные, незнакомые буквы.

– На каком это языке?

– На арамейском. На языке, на котором разговаривали жители Ближнего Востока больше двух тысяч лет назад. Но самое интересное – это что здесь написано…

– А вы что – знаете этот язык?

– Ну, не то чтобы хорошо знаю, но разобрать буквы могу. Так вот, здесь написано имя царя Соломона. Так что возможно, что эта лампа принадлежала ему. А он жил задолго, задолго до начала нашей эры…

– Царь Соломон? – переспросила я. – Я о нем, конечно, что-то слышала, но не очень много… Ага, что ребенка он велел разрубить пополам, на которого две женщины претендовали, и тогда настоящая мать тут же отказалась от своих претензий, только чтобы ребенок был жив. И еще про царицу Савскую, у нее ноги волосатые были, а он велел в комнате пол стеклянный сделать, и чтобы внизу рыбки плавали, так она на это дело купилась и платье задрала, чтобы не замочить…

И все увидели, что ноги и правда волосатые. Только я в это не верю, что ей платья, что ли, жалко было…

И потом, если бы Соломон так над ней подшутил, она бы на него войной пошла, я бы на ее месте так и сделала… – Тут я замолчала, заметив, что Ромуальдыч улыбается.

– Этот царь – фигура полулегендарная, хотя, судя по всему, он действительно существовал. О нем говорят, что он был самым мудрым из всех людей, а еще – что он был великим волшебником. Говорят, что у него было кольцо, которое позволяло понимать язык животных и птиц. И что ему служило множество джиннов…

– Ну, это уж сказки! Про Аладдина!

– Конечно, – легко согласился Ромуальдыч. – Но даже если Соломон и не понимал язык животных, он был человеком удивительным, необычным. И если эта лампа действительно принадлежала ему, то ей цены нет.

– Если… – проговорила я.

– А вот тут, кажется, есть еще какие-то буквы… – Ромуальдыч протер салфеткой другую сторону лампы, поднес ее к свету и внимательно вгляделся.

– Ага, а это уже – старофранцузский язык. Или старопровансальский. Но здесь – не умелая гравировка, как в случае с Соломоном. Эту надпись кто-то выцарапал острым предметом, причем тоже очень давно, судя по патине на этих буквах…

– И что же там написано?

– Здесь написано имя другого владельца лампы. Ги де Кортине, барон Э… тоже, между прочим, удивительный человек, один из участников Третьего крестового похода, паладин…

– Что? Аладдин? – переспросила я удивленно.

– Не Аладдин, а паладин! – поправил меня Ромуальдыч. – Паладин – это доблестный рыцарь, знатный аристократ, беззаветно преданный своему господину, в данном случае – Христу и христианской церкви.

Ги де Кортине отправился в крестовый поход, чтобы защитить христианские города Ближнего Востока, но события повернулись совсем другим образом…

Я, кстати, когда-то был знаком с далеким потомком Ги де Кортине, это был умнейший человек, профессор, доктор филологии… впрочем, извини, я отвлекся.

Я тут же навострила уши – ага, не зря говорят про Ромуальдыча, что он сам Сковородников и есть. Врут, конечно, придумывают люди, но раз уж сама Бастинда про это знает…

– Судя по этой надписи, лампа какое-то время принадлежала паладину, и он нацарапал на ней свое имя. Это добавляет твоей лампе исторического колорита… – сказал Ромуальдыч.

Он еще раз со всех сторон осмотрел лампу и проговорил:

– Значит, ты хочешь, чтобы я сохранил ее для тебя…

– Если вам не трудно… – вздохнула я, – потому что…

Нет, не буду я говорить ему про то, как мама выбросила такую ценную лампу, и про то, что в квартиру залезли, тоже не буду рассказывать.

В это время со стороны входа послышался негромкий стук.

Ромуальдыч прислушался и проговорил извиняющимся тоном:

– Извини, это ко мне один знакомый пришел, на консультацию. Мы с ним заранее договаривались. Ты пока посиди в соседней комнате, я с ним поговорю, а потом мы твою лампу пристроим…

Он проводил меня в соседнюю комнату, где были его спальня и кабинет.

В углу стоял большой сундук, окованный медными пластинами, где Ромуальдыч хранил свою коллекцию старинных диковин.

Хозяин показал мне на массивное старинное кресло с кожаной обивкой и вышел, чтобы встретить своего гостя.

Из чистого любопытства я выглянула в соседнюю комнату.

Там появился представительный мужчина средних лет в дорогом, отлично пошитом костюме.

Я поставила лампу перед собой на круглый столик и невольно прислушалась к разговору в соседней комнате.

– Ну, Дмитрий Александрович, – говорил Ромуальдыч своему гостю, – хвастайтесь, что вы такое приобрели.

– Да вот, смотрите, подлинный Поленов… случайно у одного знакомого антиквара нашел. У него значилось как работа неизвестного художника девятнадцатого века. Стоила, конечно, недешево, но для настоящего Поленова – гроши… вы же знаете, Поленов сейчас очень высоко котируется…

– А почему вы думаете, что это Поленов?

– Ну как же… я Аристархову показывал, он однозначно сказал, что это Поленов. Характерный сюжет – старый московский дворик, и колорит поленовский, и мазок его… но какие-то сомнения остались, вот я и принес вам показать.

– Вы говорите, характерный сюжет… но батенька, вы посмотрите сюда! Что вы видите?

– Ничего… то есть дровяной сарай…

– Вот именно – ничего! А на этом месте во времена Поленова стояла очаровательная церковь Самсона-на-огородах, семнадцатый век, между прочим. Разрушена в двадцатые годы прошлого века в процессе борьбы с религиозной пропагандой. А штукарь, который делал эту фальшивку, не проверил и написал на этом месте сарай.

– Фальшивка? – горестно вздохнул гость Ромуальдыча.

– Однозначно!

– Но как же характерный сюжет… и поленовский мазок…

– Умельцы все это запросто подделывают.

– Но холст старый…

– И холст состарить ничего не стоит.

– А как же Аристархов?

– А Аристархов, батенька, на ставке у того самого антиквара! И не у него одного…

– Неужели? Ведь он такой культурный, интеллигентный человек! У него такие хорошие глаза!

– Самые хорошие глаза, батенька, у махровых жуликов! Им без этого никак нельзя!

Они еще о чем-то говорили, но я больше не прислушивалась, тем более что дальше пошли какие-то специальные термины.

А мне вдруг невыносимо захотелось напоследок еще раз почувствовать удивительный аромат старинной лампы… ведь я оставлю ее здесь и долго ее не увижу…

Я покосилась на дверь, нашла коробок спичек и зажгла лампу.

Снова оранжевый язычок затрепетал на носике лампы, снова по стенам побежали волшебные тени…

На этот раз это были танцующие фигуры…

Как накануне, комната наполнилась странным экзотическим ароматом, от которого у меня закружилась голова…

И я была уже не в подвальной комнате старинного особняка, а в большом, ярко освещенном концертном зале. Вокруг были нарядные, оживленные люди, на сцене играла музыкальная группа – два гитариста, ударник, клавишник и контрабасист.

Все они были явно не первой молодости.

И музыка тоже была не первой молодости – она была популярна лет двадцать назад, а то и больше.

В центре стоял человек средних лет с густой черной бородой. Красивым, неожиданно высоким голосом он пел:

– Облака на закате, облака на закате,

Куда вы плывете, в какие края…

Облака на закате, облака на закате,

Когда-нибудь с вами отправлюсь и я…

Да, песня, конечно, так себе, но голос у певца был красивый, и исполнение душевное, старался, в общем, человек.

И тут я увидела, что на лучших местах, в третьем ряду партера, сидит тетя Оля рядом с мужчиной лет шестидесяти.

Мужчина был очень худой, лицо его было какое-то изможденное, как будто после тяжелой болезни, единственное, что его красило, – хорошие, густые седые волосы. Но тетя Оля смотрела на него сияющими глазами и взволнованно дышала, из чего я сделала вывод, что это – тот самый Герман, о котором я столько слышала от мамы: какой он был замечательный, когда они учились в институте, и как они все были в него влюблены.

Тут я как бы приблизилась к сладкой парочке и услышала их приглушенные голоса.

– Надо же, – говорил Герман растроганным, взволнованным голосом. – В юности это была моя любимая песня… под эту песню мы с тобой танцевали, ты помнишь?

– Конечно, Герочка! – восторженно прощебетала Ольга. – Неужели ты думал, что я могла это забыть?

– Спасибо тебе большое, что ты привела меня на этот концерт! А то я совсем раскис, замкнулся в себе… а тут вышел в люди, вспомнил молодость…

– Я так рада! – тетя Оля нежно гладила Германа по руке, заглядывала в его глаза.

Мне аж противно стало. Ну это же надо, сами пенсионеры, а ведут себя как влюбленные подростки! Любви все возрасты покорны, сказал наш сосед Митька шести с половиной лет, сообщая бабушке, что хочет жениться на девочке, с которой сидит за одной партой.

Мы хохотали тогда всем подъездом, так то дети, а эти двое… В общем, мне стало противно.

И не только мне – какая-то женщина из четвертого ряда шикнула на них:

– Нельзя ли потише? Я вообще-то сюда пришла музыку слушать, а не ваше воркование! Если вам хочется любезничать, это можно делать дома, не обязательно идти на концерт!

– Завидуй молча! – огрызнулась Ольга и снова принялась гладить своего спутника по руке…

Тут видение начало бледнеть и вскоре совсем растаяло.

Я снова была в гостях у Ромуальдыча, в подвале старого особняка на Петроградской стороне.

И почти сразу сам Ромуальдыч вошел ко мне.

– Извини, что заставил тебя ждать, – проговорил он смущенно, – старый знакомый зашел проконсультироваться. А что ты в темноте сидишь? Сумерничаешь?

Он включил свет и принюхался:

– Никак ты зажигала свою лампу? А что, при ее свете сидеть гораздо романтичнее. Ну так что, ты не передумала? По-прежнему хочешь оставить ее у меня?

– Нет, не передумала.

Ромуальдыч кивнул.

Я думала, что он откроет сундук, где хранилась его коллекция диковин, но он обошел сундук и направился прямиком к старинному платяному шкафу.

Открыв этот шкаф, он отодвинул в сторону висящую на плечиках одежду, освободив доступ к задней стенке шкафа.

Затем он потянул за какую-то неприметную задвижку, и часть этой стенки отодвинулась в сторону. За ней оказалась дверца сейфа с двумя круглыми вращающимися ручками.

Ромуальдыч повернул эти ручки, видимо выставив на них код.

Внутри дверцы что-то щелкнуло, и сейф открылся.

– Здесь я храню самые ценные экземпляры своей коллекции! – пояснил он.

Я из любопытства заглянула в сейф и увидела там две очень красивые шкатулки, какой-то флакон необычной формы и хрустальный шар. И туда же старик положил мою лампу.

– Как только понадобится – сразу тебе ее отдам, – сказал он и посмотрел на меня очень внимательно, – а за сохранность ее не волнуйся, никто не тронет.

– Спасибо вам, а теперь я пойду! – Неожиданно мне захотелось оказаться как можно дальше от лампы. Не потому, что мне она не нравилась, напротив, для того, чтобы увести похитителей лампы подальше от этого места, как птица уводит хищников от своего гнезда.

Утром барон Ги де Кортине нашел Конрада Монферратского.

Вождь крестоносцев приветствовал его, сказал, что собирается с отрядом доблестных рыцарей на подмогу графу Боэцию Пармскому, который осажден сарацинами в замке в нескольких часах пути от Константинополя, и предложил барону де Кортине присоединиться к этому отряду.

Вскоре доблестные рыцари, цвет крестоносного воинства, выехали из ворот Константинополя.

Они ехали почти весь день, и солнце уже клонилось к закату, когда впереди показались башни осажденного замка. На равнине перед замком гарцевал отряд мусульманских конников, в стороне медленно выступали боевые верблюды со своими всадниками.

Увидев приближающихся крестоносцев, сарацины построились в боевой порядок и с гортанным боевым кличем бросились навстречу христианским воинам.

Рыцари поставили копья в крепления на стремени и послали коней в атаку.

Закованные в железо непобедимые всадники неслись вперед неостановимой лавиной. Казалось, ничто не может противостоять их напору…

Но в последний момент войско сарацин разделилось надвое, пропустив железную когорту, и напало на рыцарей с двух сторон.

Конрад Монферратский, опытный военачальник, ожидал от врагов подобного маневра. Несколькими громкими командами он перестроил свой отряд, и рыцари понеслись навстречу сарацинам, ощетинившись копьями.

Один из фланговых отрядов был отброшен и разбит, второй отступил. Сарацины перестроились, объединили два отряда и снова бросились в бой.

И тут паладин увидел поле боя словно со стороны.

Выжженная солнцем долина… каменная гряда, к которой они теснили воинов ислама… мрачный силуэт замка на фоне неба…

И высокий холм, поросший колючими кустами.

Перед его глазами встало видение, которое посетило его в сарае минувшей ночью.

Та же равнина, тот же замок.

Та же схватка с сарацинами.

Тот же холм…

И неожиданно вылетающий из-за холма отряд свежей мусульманской конницы.

– Во имя Царицы Небесной, Пресвятой Богоматери! – воскликнул он, вырываясь из ряда закованных в броню рыцарей. – Те, кто верит в меня, следуйте за мной!

Десять… двадцать… тридцать рыцарей, знавших паладина по прежним сражениям, отделились от отряда и поскакали за ним.

Конрад Монферратский удивленно взглянул на старого боевого товарища, но повел остальной отряд вперед, на сарацин.

А Ги де Кортине со своими соратниками поскакал в сторону, в обход холма.

И в это самое время из-за холма вылетела свежая арабская конница.

С боевым кличем сарацины помчались вперед, намереваясь с фланга напасть на рыцарей Конрада Монферратского.

Но тут наперерез им устремились рыцари барона де Кортине.

Их было немного, но, могучие, бесстрашные, закованные в железо, они врезались в ряды сарацинской конницы, как горячий нож в масло.

Ряды сарацин смешались, один за другим они падали под ударами мечей и копий…

И тут наконец ворота замка распахнулись, и оттуда выехал отряд его защитников во главе с Боэцием Пармским.

Изможденные долгой осадой и многочисленными неравными схватками, рыцари Боэция все же нашли в себе силы для последней, решительной, атаки.

Теснимые с трех сторон, сарацины отступали и один за другим гибли под ударами рыцарских мечей…

Через полчаса все было кончено.

Рыцари-победители въехали в освобожденный замок.

Конрад Монферратский поравнялся с бароном де Кортине и проговорил:

– Брат мой, сегодняшней победой Христово воинство обязано тебе! Скажи, как ты догадался, что сарацины нападут из-за холма?

Барон на мгновение замешкался с ответом.

Не мог же он сказать, что обязан победой старой закопченной лампе…

– Мне сказал об этом святой Гвидо, мой небесный покровитель! – проговорил он после недолгого раздумья.

– Слава святому Гвидо!

Вернувшись от Ромуальдыча, я вышла из автобуса неподалеку от своего дома и, не оглядываясь по сторонам, направилась к подъезду. Был теплый вечер, но летом темнеет поздно, так что людей на улице было достаточно.

Мой путь лежал мимо густых кустов барбариса, которые распространяли довольно неприятный сладковатый запах.

С детства не люблю запах барбариса… И хоть на запахи моя аллергия не распространяется, все же хотелось поскорее пройти мимо.

Я уже дошла до конца кустов, и тут передо мной вырос высокий худощавый человек неопределенного возраста с неестественно белыми волосами, в черных очках.

– Вы мне не подскажете, где здесь дом номер восемь? – проговорил незнакомец странным, невыразительным голосом.

– Дом восемь? – переспросила я, подняв на него глаза. – Так вот же он, прямо у вас за спиной.

– Что вы говорите? – протянул мужчина и снял свои очки.

Глаза под очками были странные, пугающие – совершенно белые, без зрачков. Я невольно поежилась и чуть отступила.

В первый момент я подумала, что этот человек слепой, но он держался вполне уверенно. Даже более чем уверенно. И эта уверенность в сочетании со странным и страшным взглядом белых глаз производила на меня гипнотическое впечатление. И тут в голове всплыли слова мамы, она точно так же описывала человека, которого встретила на лестнице, после чего нашла квартиру открытой. Эти белые глаза без зрачков, а сам прекрасно видит…

Человек шагнул вперед, схватил меня за руку и втащил за кусты барбариса.

Противный запах захлестнул меня, я закашлялась и попыталась вырвать руку. Кроме того, я попыталась возмущенно воскликнуть – что это вы себе позволяете!

Но горло мое перехватил спазм, и я не смогла произнести ни звука.

Ситуация казалась безумной.

Возле самого моего дома на меня напал какой-то сумасшедший старик с белыми глазами и куда-то тащит…

Это было безумие – и страшное безумие.

Я была в руках какого-то сумасшедшего, наверняка маньяка, и была совершенно бессильна…

Я пыталась позвать на помощь – но спазм не отпускал мое горло, и страшные белые глаза незнакомца заглядывали прямо в мою душу, лишая меня последних остатков воли. И так-то совсем плохо, а тут еще в душу смотрят…

Я закашлялась сухим лающим кашлем, дышать стало совсем трудно, из глаз полились слезы…

Я с ужасом поняла, что у меня начинается мой обычный приступ.

Только этого не хватало…

Задохнусь здесь, в двух шагах от дома, и никто мне не поможет…

Никто не поможет. Само собой, не этот же маньяк!

Я попыталась преодолеть приступ, стала считать до десяти, снова до десяти… старалась дышать, дышать, дышать…

И каким-то чудесным образом смогла вдохнуть хоть немного воздуха. Кажется, на этот раз приступ миновал…

– Где она? – прошипел белоглазый, склонившись надо мной.

Я смогла-таки выдавить из себя два или три слова:

– О чем вы?

Я действительно не понимала, о чем он говорит, не понимала, чего он от меня хочет.

– Ты знаешь! – прошипел он и потащил меня сквозь кусты.

И тут до меня дошло, что он хочет узнать, где лампа. Ну уж нет, не бывать этому!

Я пыталась сопротивляться, пыталась упираться, но он был необычно силен и тащил меня за собой как тряпичную куклу.

Протащив сквозь кусты барбариса, белоглазый незнакомец выволок меня к старым полузаброшенным гаражам, расположенным на задах нашего дома.

Тут он подошел к одному из гаражей и, не выпуская меня, одной рукой достал из кармана ключ и попытался вставить его в замочную скважину, но ключ все никак в нее не попадал.

Меня охватила тоскливая безнадежность.

Сейчас он втащит меня в этот гараж и там… что он там со мной сделает, я не могла и не хотела думать. До лампы он, положим, не доберется, но мне-то что делать? Он станет меня пытать, и я, допустим, все ему расскажу, а потом-то стану ему не нужна, и что потом? Да ничего хорошего.

Краем глаза я увидела каких-то людей в стороне от гаража и вывернула шею, чтобы разглядеть их.

Это были три бомжа, которые сидели на ящиках и с явным удовольствием грелись на заходящем уже солнышке, потягивая какое-то сомнительное пойло из жестяных банок. Один из этих бомжей был мой знакомый, тот самый, у которого я отбила лампу. Как же его… Пантюха. Из двух оставшихся один был маленький, тощий, с шапкой курчавых волос, второй, наоборот, – огромного роста, очень толстый, с круглой лысой головой.

– Помогите! – сумела я выкрикнуть, с трудом преодолев мучительный спазм, очевидно, отчаяние придало мне сил.

Знакомый бомж посмотрел в мою сторону и удивленно привстал.

– О, да это же моя знакомая девушка! – протянул он радостно.

– Помогите! – повторила я гораздо тише, поскольку надежда на помощь стремительно таяла.

В это время белоглазый маньяк сладил наконец с ключом, вставил его в скважину, открыл дверь гаража и потащил меня внутрь.

Изнутри на меня дохнуло тьмой и ужасом.

Я расставила ноги и попыталась упереться в порог, но маньяк тащил меня и тащил.

– Это же моя знакомая девушка! – радостно проговорил Пантюха, поднявшись с ящика.

– Надо же, – завистливо отозвался кудрявый мелкий Штопор, – у тебя знакомые девушки есть… везет же тебе!

– У меня раньше тоже были, – добавил здоровенный Пельмень.

– Это ведь она мне деньги дала, на которые мы сейчас так культурно отдыхаем! – раздумчиво произнес Пантюха.

– Везет же тебе! – повторил Штопор. – У тебя не только знакомые девушки есть – они тебе еще и деньги дают!

В это время Пантюха разглядел, что его знакомую какой-то старый противный хрыч тащит в гараж. Девушка при этом из последних сил сопротивляется.

– Эй, там что-то не то! – Пантюха шагнул вперед. – Ее вроде в гараж тащат…

– Ну мало ли, может, у них там, в гараже, свидание, – предположил Штопор. – Я раньше тоже, бывало…

– Какое свидание! – возмутился Пантюха. – Видите же, она упирается!

– Девушки часто сначала упираются…

– Да нет же! Вы как хотите, а я ее спасу! – И героический Пантюха устремился к гаражу.

– Ну, раз ты, так и мы с тобой…

Белоглазый тип уже почти втащил девушку в гараж, когда Пантюха налетел на него и с размаху ткнул головой в бок.

Белоглазый покачнулся, но устоял и ударил неожиданного заступника кулаком в живот.

Пантюха утробно хрюкнул, но тоже устоял, встряхнулся, как собака после купания, и снова бросился на врага.

– Да кто ж ты такой… – прошипел Белоглазый, – чего тебе от меня надо? Иди, пей свою бормотуху, я ведь тебе не мешаю!

– Отпусти сейчас же девушку! – рявкнул Пантюха и замахнулся на незнакомца.

– Тоже мне, нашелся защитник угнетенных! – Белоглазый чуть отступил в сторону, а когда Пантюха подбежал к нему, ударил того ребром ладони по шее.

Однако на Пантюхе была старая шуба из искусственного меха, заскорузлая и жесткая от многолетней грязи, она смягчила удар не хуже бронежилета, и Пантюха снова устоял.

В это время сзади к Белоглазому подобрался Штопор. По дороге он прихватил валявшуюся на земле ножку от старого табурета и теперь огрел этой ножкой незнакомца.

Белоглазый охнул, покачнулся, но все же сохранил равновесие и повернулся к новому противнику.

– А ты еще кто такой? – он презрительно смерил неказистого Штопора взглядом. – Да я тебя сейчас…

Договорить он не успел, потому что рядом со Штопором вырос здоровенный Пельмень.

– Это ты на моего друга руку поднял? – прогремел он гулким утробным басом. – Да я же тебя…

Белоглазый растерянно переводил свои белые глаза с одного противника на другого. Пельмень показался ему значительно более опасным, и он решил уделить ему внимание в первую очередь.

Он пригнулся, сделал обманное движение влево, а потом нанес Пельменю сильный удар справа в корпус.

Однако он только ушиб руку, как будто ударил бетонную стену, а на здоровенного Пельменя этот удар не произвел сильного впечатления. Он только недовольно поморщился и двинулся вперед, размахивая руками, как мельница крыльями.

Белоглазый к этому времени уже забыл про девушку, которую тащил в гараж, и выпустил ее руку. Девушка испуганным зайцем сиганула в свой подъезд.

Пельмень наступал на противника, размахивая кулаками и грозно хмурясь. Белоглазый рассчитал движения его огромных кулаков, поднырнул под них и подсек Пельменя под колено.

Тот сделал еще один шаг, потерял равновесие, с размаху грохнулся на землю и отключился.

Белоглазый победоносно огляделся…

И в этот самый момент маленький, но шустрый Штопор налетел на него с душераздирающим воплем.

В лучших традициях малобюджетных южнокорейских боевиков он высоко подпрыгнул, выбросил в прыжке ногу и ударил Белоглазого пяткой в грудь.

Тот охнул и повалился.

Штопор поставил ногу на грудь поверженного противника и гордо огляделся.

– Ловко ты его! – восхищенно проговорил Пантюха, который как раз отдышался и хотел принять посильное участие в потасовке.

– Так я же когда-то был призером соревнований по карате, – скромно сообщил Штопор. – В легчайшем весе, правда. И у нас в Новоржеве. Но ты не думай, в Новоржеве в те времена была сильная школа карате. Один наш даже в Японию ездил и получил там черный пояс из рук самого Гогена Ямагути.

– Круто! – одобрил Пантюха. – А кто это такой Гоген Немогути… то есть Ямагути?

– Ты что, не знаешь? Ну, я был о тебе лучшего мнения!

В это время Пельмень очухался, поднялся на ноги, огляделся и проговорил:

– Где этот козел? Я его сейчас уделаю!

– Да его уже… того.

– Жаль… но ты не бойся, Штопор, дружище, я тебе всегда приду на помощь!

– Я это знаю! – с чувством ответил другу Штопор. – Мы ведь с тобой настоящие друзья, а что может быть лучше настоящей, проверенной годами мужской дружбы?

– Дружба – это хорошо, – вмешался в разговор Пантюха, – а что мы с этим индивидуумом будем делать?

– С кем? – переспросил Пельмень. – Надо же, Пантюха, какие ты слова знаешь! А говорил, что не употребляешь этих… выражений.

– Это не выражение, а вполне приличное слово, оно и в словаре имеется. Так что мы будем делать с этим козлом?

– С каким?

– Да с тем, которого Штопор так удачно уложил.

– А кстати, где он?

В процессе разговора победителей белоглазый тип исчез в неизвестном направлении.

– Сбежал! – констатировал Пельмень.

– И девушка сбежала, – подхватил Штопор. – А между прочим, могла бы нас и поблагодарить. Или отблагодарить. Нам бы не помешала небольшая сумма в качестве скромного вознаграждения…

– Доброе дело само по себе награда, – неуверенно сообщил Пантюха.

– Что, правда? – с сомнением протянул Пельмень.

Ответа не последовало.

– А вообще, кто же это такой был? – спросил Штопор у Пантюхи.

– А почему ты меня спрашиваешь?

– Ну, ты же сказал, что это твоя знакомая девушка. А знакомый моего знакомого – мой знакомый.

– Ну, это вряд ли! Вот, к примеру, мы все знакомы с участковым инспектором капитаном Сверчковым. А Сверчков знаком с начальником отделения полковником Зубровым. Так это что – мы тоже с полковником знакомы?

– Знакомство с капитаном Сверчковым у нас тоже не вполне… всего знакомства – что он нас гоняет со своего участка.

– Кстати, – проговорил Штопор после непродолжительного молчания, – я так думаю, что этот нехороший человек – маньяк. То есть наш гражданский долг – сообщить о нем Сверчкову.

– Что-то мне не хочется с ним лишний раз общаться.

– Вот это зря. Если мы участковому дадим ценную информацию, он пересмотрит свое к нам отношение.

– Ну, не знаю. Может, и не пересмотрит. Тем более что мы толком ничего не знаем.

– Но можем узнать.

– Как это мы можем?

– Ну, к примеру, через твою знакомую девушку…

– Ну, я не знаю… – Пантюха засмущался. – Мы с ней не так уж близко знакомы…

– А, ну тогда я знаю! Этот маньяк тащил ее в гараж Порфирьича. И у него от этого гаража были ключи. Значит, Порфирьич ему сдал свой гараж и должен про него знать…

– Вот, кстати, давно пора капитану Сверчкову и всей районной общественности открыть глаза на Порфирьича. Он этот гараж получил по инвалидной линии, хотя здоров как бык. Мало того – у него и машины-то нету, чтобы в гараже держать. Так что он в этом гараже держит всякий хлам, а еще иногда сдает его разным сомнительным личностям. Вот как, к примеру, этот маньяк.

– А какой конкретно хлам держит в своем гараже Порфирьич? – задумчиво осведомился Штопор.

– Ну а я-то откуда знаю? Хлам – он и есть хлам.

– А не может такого быть, что среди этого, как ты говоришь, хлама имеется лом цветных и прочих металлов?

– А почему нет? Вполне возможно…

Тут в глазах у всех трех бомжей проявился мечтательный блеск.

Лом металлов, особенно цветных, – это большая материальная ценность, за которую Степаныч – барыга, хорошо известный в узких кругах, – платит хорошие деньги.

– Я считаю, что наш гражданский долг – проверить, что хранится в гараже! – решительно проговорил Пантюха. – Тем более что он как раз сейчас открыт.

– Если гражданский, то конечно! – быстро согласился с ним сообразительный Штопор.

– А если Порфирьич нас там застукает? – засомневался осторожный Пельмень.

– А если так, мы ему скажем, что туда собака забежала и мы ее хотели вызволить.

– И где же эта собака?

– Убежала!

Все трое подошли к гаражу предприимчивого Порфирьича, воровато огляделись по сторонам и проникли внутрь.

Внутри гаража было темно и неинтересно.

Металлолома там не было, ни цветного, ни какого-нибудь другого. Было там несколько старых шин, ломаный офисный стул, дырявая пластиковая бочка на двести литров и огромное количество совершенно бесполезного мусора.

Разочарованные бомжи хотели уже покинуть гараж, не оправдавший их надежд, когда Штопор подошел к задней стенке гаража, где висел плакат с изображением девушки на мотоцикле. Девушка была интересная и очень легко одетая.

– Возьму хоть этот плакат на память о нашей неудачной попытке! – заявил Штопор и стал отдирать плакат от стены.

Однако под плакатом оказалась незамеченная прежде дверца.

– Смотрите-ка, а гараж с двойным дном! – сообщил Штопор своим спутникам. – Может, там что-то интересное…

Он попытался открыть дверь, но она была заперта на замок.

Бомжи переглянулись.

– Тряхну-ка я стариной… – проговорил Пельмень. – Бывало, я такие замки на раз открывал…

Он пошарил на полу и нашел самый обычный гвоздь. Без особого усилия согнул этот гвоздь буквой «Г», вставил в скважину и немного там пошуровал.

Дверь открылась.

Бомжи проникли в потайное помещение.

Штопор нашел на стене выключатель и осветил комнату.

Первое, что они увидели, это нарисованный на стене странный знак – восьмиконечный крест, вписанный в пентаграмму. Больше в комнате не было ничего.

Я влетела в квартиру и плюхнулась прямо в прихожей на коврик, чтобы отдышаться. Коврик был чистый, и в прихожей полный порядок, стало быть, мама не теряла времени даром.

Она появилась из ванной с полотенцем на голове и уставилась на меня с укором.

– И почему ты сидишь на полу? Что такое, опять приступ?

– Да нет… – я с трудом отдышалась, – просто какой-то козел пристал во дворе.

– Сейчас вроде светло… – неуверенно возразила мама, – у нас тихий спокойный район. А впрочем, не знаю, лучше бы дома сидела, мне с уборкой помогла.

Выглядела она очень усталой, и мне стало стыдно.

– Извини. – Я встала и направилась на кухню, потому что ужасно хотелось пить.

– Ольга звонила, мы с ней на фитнес завтра собирались, так она сказала, что заболела и не пойдет, – грустно сказала мама, наливая мне чашку чаю.

– Да? – встрепенулась я. – И чем же она заболела?

– Простудилась…

– Летом?

– Угу, я тоже удивилась, а она сказала, что у Славика в машине кондиционер слишком сильно работал…

– Врет она все! – решительно сказала я. – Она завтра на концерт собирается с этим Германом.

– Что-о? – мама чуть не выронила чашку. – Не может быть! Откуда ты знаешь?

– Знаю – и все! – твердо сказала я. – И не буду ничего объяснять. А вот только смотри сама: с Герочкой она созванивается – это раз! На фитнес с тобой не идет – это два! А еще… как эта группа называлась, они еще песню про облака поют?

– «Поющие облака», – ответила мама и запела тихонько: – Облака на закате, облака на закате, куда вы плывете, в какие края…

– Вот, смотри! – Я показала ей экран телефона. – Завтра в концертном зале состоится концерт группы «Поющие облака». Это – три! Чего тебе еще надо?

– Точно! – Мама растерянно смотрела на экран телефона. – Начало в семь часов. Ну надо же… значит, вот как… Но это же наша с Герой песня, это под нее мы танцевали столько раз! Он же за мной ухаживал на втором курсе!

Я промолчала, вспомнив свое видение. Значит, он за ними обеими ухаживал. Силен Герочка!

– Мы же с ней договорились, что не будем торопить события… – бормотала мама, – что нужно дать ему прийти в себя после смерти жены, что мы будем к нему внимательны просто как подруги…

– Ага, и ты ей поверила? Да она нарочно тебя нейтрализовала!

– Да, наверно… – мама грустно вздохнула.

Мне стало ее так жалко, они так дружили с тетей Олей, и вот такую подлянку подруженька ей устроила. Обманула, вокруг пальца обвела, на кривой козе объехала.

Ну это мы еще посмотрим! Хорошо смеется тот, кто смеется без последствий!

– Мам, – я обняла ее, – ты только не расстраивайся. Мы что-нибудь придумаем!

– Да что тут можно придумать…

– Все! – заявила я. – Раз она так с тобой – то у нас тоже развязаны руки. В общем, я сделаю так, что Ольга на этот концерт не пойдет! Не сможет пойти в самый последний момент. И вместо нее пойдешь ты! Вроде как случайно будешь проходить мимо концертного зала, а тут Герман стоит растерянный и не знает, что с билетами делать. Потому что Ольга ему позвонила и сказала, что у нее чрезвычайные обстоятельства, и очень извинялась.

– А если билеты у нее, тогда он просто уйдет.

– Не-а, она ему нарочно небось билеты отдала, чтобы он не свинтил в последний момент! Знаешь, когда в мужике не уверена, то лучше подстраховаться! Если билеты у него будут, то он из порядочности должен с ней пойти, даже если ему не хочется!

– Точно, это в ее духе! – мама повеселела. – Умная ты какая стала, Марьяшка! – И я даже не стала на нее сердиться из-за имени.

В подробности своего плана я ее посвящать не стала, чтобы не сглазить.

Ольга Черешнева порхала по квартире, как бабочка в цветущем весеннем саду.

Ольга была женщина, прямо скажем, не совсем молодая и не сказать что очень стройная, так что в ее исполнении весенний танец бабочки выглядел со стороны не очень убедительно, но сама она сегодня чувствовала себя молодой и прекрасной. Ей как будто снова было двадцать лет. Ну, или по крайней мере тридцать девять.

Она только что сделала в парикмахерской прическу, надела свое лучшее платье и собиралась на замечательный концерт с мужчиной своей мечты… Ах, Герман, как же он ей нравился в институте! И где были ее глаза, когда она предпочла в итоге парня со старших курсов и вышла за него замуж! Ну да, кажется, они были счастливы несколько лет, потом стали ссориться, потом он уходил, потом возвращался, она принимала его из-за сына, а потом в сильном подпитии он сел за руль своей машины и влетел в парапет на набережной Невы. Хорошо хоть не сбил никого, а парапет не имел к нему никаких претензий. Муж долго болел, а потом умер. Ольга не любит об этом вспоминать. И то правда, столько лет прошло, и напоминает о муже ей только Славик. Да… вот со Славиком тоже не все гладко, но сегодня она и об этом не станет думать, сегодня она идет на концерт с мужчиной, который очень даже просто может стать ее судьбой!

Что может быть лучше?

Особенно если учесть, что Герман, мужчина ее мечты, был по совместительству еще и мужчиной мечты ее лучшей подруги Татьяны Соловьяниновой. А отбить мужчину у лучшей подруги – это особенное удовольствие, утонченное и восхитительное, в котором есть неповторимый привкус запретного плода… Вот этим мыслям Ольга не давала особого хода, потому что где-то в глубине души (очень глубоко) свербил ее крошечный червячок, который робко взывал к ее совести. Ведь Татьяну она обманула. Но опять-таки, в данном случае это не играет никакой роли.

И Ольга решительно придавила червячка, и он перестал ее тревожить.

Порхая по квартире, Ольга пролетела мимо зеркала и мельком взглянула в него.

Отражение ей понравилось.

Ну и что, что ей не двадцать и даже не тридцать девять? Для своего возраста она выглядит совсем неплохо!

Легкий естественный румянец на щеках (французский тональный крем), чудесный оттенок волос (краска «Первая встреча»), удивительный блеск в глазах (предвкушение того, как она будет рассказывать о сегодняшнем вечере Татьяне)…

Не хватало одного, последнего, штриха.

Ольга подлетела к шкафу, достала оттуда заветный флакон (духи «Шанель номер пять», неувядающая классика) и нанесла несколько капель в стратегически важных местах.

Вот теперь она полностью готова к бою!

Ольга читала в глянцевом женском журнале, что запахи особенно сильно будят в мужчинах романтические настроения, что они пробуждают в них самые трепетные воспоминания…

Да что там – журналы!

Она и сама это прекрасно знала.

Кроме того, Герман как-то упомянул, что «Шанель» – его любимые духи…

В это время в дверь позвонили.

Ольга никого конкретно не ждала, но сегодня хотела от жизни только радостных сюрпризов, поэтому она удивленно подняла брови, пропорхала к двери и протянула, округлив губы как для поцелуя:

– Кто-о?

– Цветик-семицветик! – донесся из-за двери низкий, хрипловатый мужской голос.

– Какой цветик? – переспросила Ольга, уже открывая дверь.

– Семицветик! – повторили за дверью и уточнили для самых непонятливых:

– Доставка цветов!

Ольга радостно улыбнулась и распахнула дверь.

За дверью был большой букет.

За этим букетом едва просматривался невысокий молодой человек с густыми сросшимися бровями.

– Фирма «Цветик-семицветик», доставка цветов! – повторил он, протягивая Ольге букет.

– Как это мило! От кого? – спросила Ольга, сладко замирая в предчувствии.

– Отправитель пожелал остаться неизвестным! – пробасил курьер. – Но там есть открытка!

– Как это мило! Как это деликатно! – повторила Ольга, принимая букет.

Конечно, она догадывалась, от кого он.

Ну разумеется, от него, от мужчины мечты, от Германа, от Герочки…

Ну до чего же он все-таки мил!

Даже букет послал… и пожелал остаться неизвестным! Скромный какой!

Ольга погрузила лицо в цветы – и увидела открытку.

На открытке был еще один букет.

Открытка была из двух половинок, розовой глянцевой книжечкой, и была пока закрыта.

Наверняка внутри написаны какие-то важные и трогательные слова…

Ольга вспомнила про курьера, хотела отблагодарить его – но тот уже умчался.

Тогда она закрыла дверь и поплыла в глубину квартиры с букетом в одной руке и открыткой в другой.

Она поставила букет в вазу и только тогда решилась прочитать, что написал ей он, мужчина мечты…

Открытка была склеена – видимо, чтобы посторонние не могли прочесть то важное, что написано внутри. Чтобы нежные, трогательные слова не стали достоянием гласности…

Ольга с замирающим сердцем разделила страницы ногтем, раскрыла книжечку…

И тут изнутри на нее вылетело облачко какого-то серо-зеленого порошка.

В глазах у Ольги потемнело.

Это был не порошок, а концентрированная, сгущенная вонь.

В этом запахе… в этом запахе присутствовало все самое отвратительное, что только можно себе представить.

Здесь можно было найти запах протухшей капусты и испорченного сыра, деревенского сортира и кошачьей мочи, запах медвежьей клетки в зоопарке и неповторимый аромат старых портянок.

Ольга никогда не сталкивалась со скунсом, но не сомневалась, что его запах здесь тоже присутствует…

С криком ужаса и омерзения она отбросила злополучную открытку и бросилась в ванную, чтобы отмыться от невыносимого, непередаваемого запаха…

Но сколько она ни мыла руки и лицо – запах никуда не делся.

За какую-то долю секунды он пропитал и кожу Ольги, и ее одежду… Он поселился в ее носу, и было похоже, что навсегда.

Лучшее, любимое платье теперь годилось только для выхода на помойку.

Впрочем, даже помойка после этого станет непригодна к использованию, и любой бомж будет обходить ее стороной…

Но самое ужасное, что запах не удавалось отмыть с кожи, с рук и волос…

Ольга встала под горячий душ, она терла себя мочалкой – но ничего не помогало.

Она чувствовала, что вся пронизана этой вонью, ей хотелось спустить саму себя в унитаз…

Впрочем, наверное, даже это не помогло бы избавиться от запаха!

Ольга застонала.

Ни о каком концерте не могло быть и речи.

Под страхом смертной казни она не допустила бы, чтобы Герман почувствовал, что от нее исходит этот невыносимый запах…

Когда я вернулась с работы, мамы, разумеется, не было дома. На плите меня ждала картофельная запеканка с грибами – мама никогда не забывает об ужине, этого у нее не отнимешь. На часах было полвосьмого, стало быть, концерт уже начался.

Вот интересно, мама успела перехватить Германа с билетами? Я велела ей прийти заранее и расположиться в сторонке, прятаться до поры до времени.

В том, что ее заклятая подруженька не придет на концерт, я была уверена – не зря утащила сегодня утром у Бастинды одно такое замечательное средство…

У нее полно разных жидкостей, которыми она пользуется, чтобы определять состав и крепость древесины. И вот одно такое средство… оно так воняло, что мы всем коллективом взбунтовались и заявили начальнику, что мы все уволимся, если Бастинда еще раз использует его. Он испугался, что останется с ней один на один, и наложил на это средство строгий запрет.

Бастинда свое средство не выбросила, только спрятала подальше, и я знала куда, так что утром, пока никого не было, я накапала несколько капель на открытку, а потом попросила приложить ее к букету. И точно назначила время, когда его нужно доставить. Меня заверили, что все сделают.

Только я успела перекусить и ненадолго зависла в Сети, как в замке заскрежетал ключ.

– Мам, ты чего так рано? Неужели ничего не получилось и ты его упустила?

Не отвечая, мама бросила сумку в прихожей, сняла босоножки и босиком прошлепала на кухню. Тут я заметила, что она улыбается, стало быть, все в порядке? Но отчего же она вернулась так рано? Концерт отменили?

Мама наложила себе полную тарелку запеканки, плюхнулась на стул рядом со мной и стала жадно есть. И это в нарядном платье и даже не вымыв рук! Ой…

Я решила, что самое лучшее сейчас – это помолчать, не задавать никаких вопросов, а то она еще подавится. Так что я просто налила ей водички.

Наконец мама оставила пустую тарелку, выпила воды и посмотрела на меня смеющимися глазами.

– Ну что, – не выдержала я, – у вас с Германом все хорошо?

– Отлично! – мама рассмеялась в голос. – Вот послушай, как все было…

Татьяна Михайловна прибыла к концертному залу, что находится у Финляндского вокзала, задолго до начала концерта. Тем не менее уже встречались люди, которые спрашивали лишний билетик. Группа была в свое время очень популярна.

Татьяна надела темные очки и встала в сторонке, чтобы не бросаться в глаза. Постепенно народу перед концертным залом все прибавлялось. Был прекрасный теплый летний вечер, и люди не толпились в фойе, а предпочитали ожидать друзей и знакомых на улице.

Татьяна Михайловна потихоньку оглядывала площадь, чтобы не пропустить Германа. И едва его не пропустила, он появился с другой стороны и прошел мимо нее, не обратив внимания.

В глубине души шевельнулась обида, но она тут же уверила себя, что все к лучшему, что рано ей еще появляться в его поле зрения.

Она отошла подальше и спряталась за афишную тумбу. Герман огляделся по сторонам, нахмурился было, потом отмахнулся от какой-то тети, что спрашивала лишний билетик, и утвердился недалеко от входа в концертный зал.

Как он все-таки плохо выглядит, неожиданно для себя отметила Татьяна Михайловна, – худой, бледный, пиджак на нем просто висит. Да если честно, то и пиджак уже давно пора поменять, он хоть и относительно новый, но далеко не модный. Опять же морщины, уголки рта опущены книзу…

Да, досталось ему в жизни, жена много лет болела, все по больницам да по больницам, что-то у нее с головой было не то…

Однако время…

Зрители потихоньку потянулись ко входу в концертный зал. А Герман похлопал себя по карманам и вытащил телефон, и теперь Татьяна Михайловна услышала звонок. Неужели звонит Ольга? Неужели Марьяшке удался ее план? Откровенно говоря, Татьяна Михайловна не слишком в него верила, но уж очень рассердилась она на Ольгу, все-таки нехорошо так обманывать лучшую подругу.

Герман отвернулся, отвечая на звонок, она могла только предполагать, что он разговаривает с Ольгой. Он долго возился с телефоном, но не уходил. С одной стороны, это хорошо, а с другой… вдруг Ольга сказала, что просто задерживается?

Герман все стоял, пропуская мимо себя широкий уже поток зрителей. Татьяна Михайловна не знала, что делать.

Если выйти и пройти мимо него вроде бы случайно, то как бы не попасть в неловкое положение, не столкнуться с Ольгой. Не хватало ей такого позора!

Время шло, вот уже и поток зрителей заметно обмелел, Герман нетерпеливо топтался, посматривая на часы. Ясно, поняла Татьяна Михайловна, все-таки ждет Ольгу. Значит, у Марьяшки ничего не получилось.

Она сделала еще пару шагов, чтобы не попасться на глаза этой парочке и решила вообще уйти, чтобы не расстраиваться понапрасну. И тут ее буквально едва не сбила с ног какая-то женщина, которая торопилась на концерт.

Татьяна Михайловна хотела было резко одернуть женщину, но та, ее не заметив, пронеслась прямо к Герману и повисла у него на шее, тараторя, надо думать, какие-то оправдания. Герман поцеловал ее в обе щеки, подхватил под руку, и они поспешили к дверям концертного зала вприпрыжку, как школьники.

Татьяна Михайловна опомнилась достаточно быстро для того, чтобы сфотографировать парочку своим телефоном.

– Ну? И как тебе такое? – смеясь, продолжала мама. – Представляешь, оказывается, у него была любимая женщина! При живой-то жене! Но я его не осуждаю, потому что жена очень болела, в психиатрической клинике лежала время от времени, какой мужчина столько выдержит…

– Ну, женщина допустим, но уж любимая… Просто позвал кого-то на концерт, когда Ольга отказалась…

– Ой, если бы ты видела, какими глазами он на нее смотрел, просто светился весь! Да вот же! – мама показала на экран телефона.

И правда, контраст с тем Германом, которого я видела вчера в своем видении, был разителен. Тот был бледный, унылый, придавленный многочисленными несчастьями старик. А с экрана телефона на меня смотрел не то чтобы молодой, но моложавый мужчина, широкая, жизнерадостная улыбка скрыла глубокие складки у крыльев носа, а морщинки вокруг глаз его не портили.

– А ее со спины только видно, как она, молодая?

– Да не так чтобы молодая, может на пару лет нас всех и моложе. И фигура… сама видишь… но вот… В общем, дай им бог счастья! – с чувством произнесла мама. – Герман его заслужил. Но какие же мы с Ольгой дуры… – Она рассмеялась незло. – Хорошо, что они на концерт торопились, я еле дотерпела, пока они уйдут, а потом как начну хохотать! К метро иду – спотыкаюсь, на эскалаторе в голос ржу, в вагон села – слезы текут ручьем!

Как представлю, как Олька перед ним стелилась, глазки строила, по ручке гладила, и он все это терпел, – так прямо не могу удержаться! Тушь потекла, и, как назло, ни одной салфетки! Мужчина какой-то спрашивает – дама, вам плохо, за руку взял, пульс считает. Дышите, говорит, ровно, в таком темпе: бубен – барабан, бубен – барабан. А я и руку отнять не могу, прямо слабость от смеха.

Ну, он потом и говорит: легче вам стало? Спасибо, отвечаю, мне и было-то неплохо, просто смех напал, как в детстве говорили, знаете, смешинка в рот попала! Он тоже засмеялся, это, говорит, очень хорошо, что вы так смеяться можете, это, говорит, признак того, что вы душевно и физически здоровы.

Я, говорит, врач, так что с полной серьезностью говорю. Но все-таки, говорит, платок мой возьмите, чтобы слезы вытереть, не волнуйтесь, он чистый. И вот, говорит, на всякий случай визитка моя, если что надо – обращайтесь!

Взяла я платок, открыла пудреницу – и обомлела. Тушь растеклась по щекам, помада размазалась, в общем, такая рожа в зеркале отражается – полный кошмар! – мама снова рассмеялась. – Где уж он здоровье мое разглядел, неясно. Хотела спросить, поворачиваюсь, а его уж нету, вышел на остановке.

– Но визитку-то ты сохранила? Может, и правда хороший врач.

– Ага, и вот еще платок.

Платок был, конечно, весь измазан тушью и помадой, но изначально был из белого тонкого хлопка. И в углу была монограмма – красиво вышиты две буквы, Г и О.

И на визитке было написано: «Доктор медицины, профессор Орловский Георгий Викторович». И телефоны.

– Круто, он и правда профессор! А может, нарочно такие визитки заказал, чтобы с женщинами знакомиться!

– Возможно… – согласилась мама, – только я таким чучелом выглядела, что со мной и знакомиться противно было. Так что, наверно, он и правда врач. Кстати, а почему Ольга не пришла?

Посмеиваясь, я рассказала ей про вонючую жидкость, что взяла от Бастинды.

– Ой, ей плохо не станет? – всерьез встревожилась мама.

– Ей уже плохо от разочарования, что Германа упустила, а так ничего. Три дня вонять будет, потом пройдет. Так что ты в это время к ней без противогаза и не суйся.

– Ну, Марьяшка, я от тебя такого просто не ожидала! – Мама обняла меня крепко, и я даже не рассердилась на противное имя.

Три дня мама перезванивалась с тетей Олей, а потом купила коробку ее любимых конфет и решилась ее навестить. Я ей этого не советовала, но мама твердо сказала, что не хватало ей еще из-за мужика рассориться с лучшей подругой. Не так у нее много подруг, чтобы с ними расставаться из-за ерунды. Ну, ее решение…

Мама вернулась вечером умиротворенная, сказала, что они с Ольгой помирились, обе, что называется, хороши, и Герман тоже хорош, нет чтобы сразу им свою знакомую представить, или хотя бы намекнуть, они бы все поняли. С мужиками трудно все-таки…

Далее мама сказала, что Ольга очень хочет, чтобы мы со Славиком повидались, потому что он обо мне спрашивал. Тогда я на день рождения не пришла, так что завтра тетя Оля приглашает нас к себе. Посидим семейно вчетвером, так даже лучше, никто не помешает спокойно поговорить.

– Не вздумай отказываться! – предупредила мама.

– Да ладно, что такого, пойдем… – Я пожала плечами, но что-то меня насторожило. Уж слишком блестели мамины глаза, ох, не иначе подруженьки опять что-то задумали.

Ясно, энергии у них много, раньше они ее на Германа направляли, но с Герочкой вышел облом, так что они решили нас со Славиком свести. Стало быть, мама насчет меня совсем потеряла надежду, раз уж хочет меня за Славика замуж выдать.

Сама же говорила, что выходить замуж за одноклассника – это дурной тон, если, конечно, не сделать это сразу после школы. Если же сразу после школы – то это глупость. А если лет через десять-пятнадцать, то всем ясно, что никого подходящего женщина просто не нашла и вышла за одноклассника от безысходности.

Бывают, конечно, исключения и в том и в другом случае, но достаточно редко.

Как оказалось, я правильно догадалась, потому что тетя Оля встретила меня ласково (мама дала мне честное слово, что не проговорится, кто ей устроил такую подлянку с воняющей открыткой), называла деточкой, гладила по плечу и шептала на ухо, что я настоящая красавица. Из чего я сделала вывод, что ей что-то от меня нужно.

А что с меня взять? Ага, она хочет, чтобы мы со Славиком сошлись. А зачем ей это нужно? Если насчет внуков, то с этим не к ней, она сама об этом во всеуслышание говорит.

Значит, ей хочется снова оказаться одной в удобной трехкомнатной квартире, где будет тихо, чисто, просторно и воздух свежий. А тут сын свалился как снег на голову и, судя по некоторым сведениям, что обронила мама, собирается переехать из Москвы в Петербург на постоянное местожительство.

Славик вел себя тихо, нас с мамой приветствовал скупо и довольно равнодушно. За ужином он сел в сторонке, ел без аппетита и в общем разговоре участия почти не принимал.

Я посматривала на него искоса, чтобы не смущать, и наблюдения мои были неутешительны. Выглядел Славик неважно. Ну, то есть одет, конечно, был аккуратно, и стрижка дорогая, часы опять же…

Тетя Оля раньше рассказывала, захлебываясь от гордости, как там, в Москве, Славик преуспевает. И работа у него очень хорошая, и квартиру нашел очень приличную, и от девушек отбою нет.

Ну, даже мама с легкой усмешкой говорила, что все это нужно делить в лучшем случае на десять. Но тем не менее он давно жил в Москве, а теперь вот вернулся. Работу потерял? Ну так не навсегда, можно же другую найти.

Я посмотрела на Славика повнимательнее и незаметно вздохнула. Я сама неудачница, так что своих собратьев отличаю сразу. У Славика неприятности, это точно.

– Деточки! – фальшиво-радостным голосом заговорила тетя Оля. – У меня грандиозная идея! Что вам тут с нами, галошами старыми, сидеть, пойдите погуляйте! В кафе сходите, у меня как раз кофеварка сломалась… Славик, пригласи Маришу!

Славик пожал плечами и что-то невнятно пробурчал. Я сочла это за приглашение и решила выпить кофе, заодно и поговорим. Все-таки мы с детства знакомы, может, ему нужно выговориться, я выслушаю его и подбодрю.

В кафе Славик молчал, пыхтел, отвечал на мои вопросы неохотно, цедил ответы сквозь зубы и не проявлял ко мне никакого интереса. Собственно, я ничего особенного и не ждала, но, в конце концов, нельзя вести себя так по-свински!

Неприятности у тебя, никого видеть не хочется – тогда откажись, скажи, что занят. Ну и я же все-таки не навязываюсь, с детства знакомы, мамы нас в колясках возили, можно по-простому поговорить, а не изображать занятость. И в телефон пялиться, когда за одним столом сидишь, – это просто неприлично.

Славик поднял на меня взгляд и прочитал, видно, в нем сильное неодобрение, потому что невнятно буркнул что-то вроде «это по работе».

Правда, судя по рассказам мамы, ничем особенным Славик не занят, работу не ищет.

В общем, промучившись минут сорок, я запросилась домой, и Славик не смог даже скрыть своей радости. Он проводил нас с мамой до метро и пошел куда-то – поникший, втягивающий голову в плечи. Мама перехватила мой взгляд и вздохнула:

– Слушай, ну все-таки вы знакомы с самого детства, вот такие крохи были, в песочнице вместе сидели…

Я пожала плечами.

К тридцати годам некоторые мужчины делают серьезную карьеру, и сослуживцы обращаются к ним по имени-отчеству. Многие другие обходятся полным именем – Сергей, допустим, или Николай.

Вячеслава Черешнева в его без малого тридцать все окружающие, включая даже знакомых автомастеров и официантов, называли исключительно Славиком.

Этому способствовало его неустойчивое финансовое положение, а также характерное выражение детской обиды, безвольный подбородок и блеклые, растерянные, постоянно моргающие глаза.

Славик сидел в своем любимом заведении на Старо-Невском проспекте над полупустым бокалом коктейля. Он думал, не заказать ли второй бокал, но денег осталось совсем мало. Он с тоской думал, что придется возвращаться домой, где мать опять будет пилить, что раз уж он не ищет работу, то хотя бы поухаживал за Марьяной, девушка она серьезная, скромная, так отчего бы им не сойтись? А у нее и квартирка есть, небольшая, конечно, ей бабушка оставила, правда, пополам со старшей сестрой, но всегда же можно договориться…

Славик тяжко вздохнул и украдкой пошарил в кармане, пытаясь пересчитать оставшиеся деньги.

Вдруг к его столу подошел официант Виктор и поставил перед ним полный бокал.

– Я не заказывал, – тоскливо протянул Славик и сглотнул слюну.

– А это подарок, – осклабился Виктор. – Подарок от друга.

– Значит, за это не надо платить? – оживился Славик и потянулся к бокалу.

– Не надо. Я же сказал – подарок от друга.

Славик сделал глоток и только тогда спохватился:

– От какого еще друга?

– Вон от того! – Виктор показал взглядом на дальний столик, за которым сидел в гордом одиночестве пожилой человек в черном костюме, в непроницаемо черных очках и с удивительно светлыми, коротко стриженными волосами.

Незнакомец помахал Славику рукой.

– Кстати, он спрашивает, может ли составить тебе компанию.

Славик опасливо взглянул на щедрого незнакомца.

Тот, перехватив его взгляд, улыбнулся одними губами. Правда, эта улыбка больше походила на волчий оскал.

В последнее время Славик с опаской относился к незнакомым людям. Он не ждал от них ничего хорошего. С другой стороны, этот странный человек угостил его коктейлем. Может быть, у этого коктейля будет продолжение…

– Валяй! – согласился Славик.

Незнакомец тут же оказался за его столом и проговорил, понизив голос:

– Рад встрече!

– Аналогично! – неуверенно ответил Славик. – Извините, а мы раньше встречались?

– Встречались, встречались! – незнакомец снова хищно улыбнулся. – За зеленым столом.

Славику стало как-то неуютно.

За зеленым карточным столом…

Там Славик проводил много времени. По крайней мере раньше, пока было на что играть. Он так солидно проигрался за последний год, что пришлось перебраться из Москвы в Петербург. Мать была очень недовольна. Но в каком бы ужасе она была, если бы знала сумму его долга…

И если этот человек пришел, чтобы требовать от него долги…

Славик сделал большой глоток из бокала, чтобы потянуть время и подумать. Но вместо того, чтобы прояснить мысли, коктейль их окончательно запутал. Вокруг Славика заклубился розоватый туман, посетители заведения и оно само куда-то пропали.

Теперь Славик был один на один с незнакомцем. Их окружал какой-то влажный розовый кокон, который то расширялся, то сжимался, как неровно бьющееся сердце.

А незнакомец вдруг снял черные очки, и под ними оказались совершенно белые глаза. Глаза без зрачков.

Можно было подумать, что незнакомец совершенно слеп, но по его поведению было непохоже. Он держался слишком уверенно для слепого и пристально смотрел на Славика своими белыми глазами, как будто видел его насквозь.

От этого странного пустого взгляда по спине Славика побежали мурашки.

– Привет тебе от Савицкого! – проговорил белоглазый незнакомец странным механическим голосом.

Славик похолодел.

Савицкий был очень опасный человек. И именно ему Славик был должен особенно много денег.

Именно из-за Савицкого он поменял местожительство. И конечно, очень глупо было рассчитывать, что такой простой переезд остановит Савицкого…

– Да не бойся ты так! – проскрипел механический голос незнакомца. – У меня есть для тебя предложение. Очень хорошее предложение.

– Ка… какое предложение? – проблеял Славик.

– Я же сказал – очень хорошее. И совсем простое. Ты ведь знаком с этой девушкой? – Белоглазый показал Славику фотографию.

Славик не сразу смог достаточно сконцентрироваться, чтобы разглядеть этот снимок. А когда разглядел – понял, что на нем – Марьяна, дочка маминой подруги. Марьяна, с которой они были хорошо знакомы с детства.

Это знакомое лицо немного успокоило его, как будто в окружающем безумии появилась какая-то привычная деталь.

– Знаком, конечно! – проговорил он.

– Знаю, что знаком. Поэтому тебе это будет особенно легко.

– Что – это?

– Для начала ты назначишь ей свидание…

– С какого перепугу? Зачем это мне?

– Затем, что если ты сделаешь все, что я попрошу, все твои долги Савицкому будут списаны…

– Все долги? – переспросил Славик, не веря своим ушам.

Тут же в нем шевельнулись сомнения.

– А вы-то при чем? Я ведь не вам должен деньги, а Савицкому!

– Вот уж поверь мне. Я выкупил у него твои долги.

– И почему я должен вам верить?

– Значит, ты такой недоверчивый… а самому Савицкому ты поверишь?

– Ну, само собой…

Белоглазый незнакомец достал телефон, потыкал в него пальцем, что-то проговорил. Затем протянул телефон Славику.

Савицкого тот узнал сразу – от этого голоса у него задрожали поджилки.

– Сделаешь, что тебе сказали, – проговорил Савицкий жестко, – и считай, что ты со мной рассчитался!

– Ну что, теперь поверил? – спросил Белоглазый, спрятав телефон.

– Ко… конечно…

– Так вот, ты можешь назначить этой девушке свидание?

– Ну, это запросто…

– Вот и хорошо. И вот куда ты ее пригласишь…

Следующую ночь барон де Кортине вместе с Конрадом Монферратским и его приближенными провел в освобожденном от осады замке. В господском доме свободных мест не было, и барон устроился на ночлег в дворовой пристройке. При входе в пристройку лег слуга Хуго, которого отдал барону один из спутников Конрада.

– Не извольте беспокоиться, ваша милость! – заверил Хуго барона. – Я сплю чутко, мимо меня ни одна муха не пролетит!

Вскоре барон услышал богатырский храп Хуго.

Сам же он лежал без сна, перебирая в уме события долгого минувшего дня.

Снова и снова он видел внутренним взором схватку на равнине перед замком. Снова и снова видел он отряд сарацинской конницы, вылетающий из-за холма…

Если бы он с частью рыцарей не бросился наперерез этому отряду, сражение кончилось бы совсем по-другому…

А ему помогло видение, которое посетило его накануне…

Накануне, когда он зажег старую лампу…

Барон приподнялся на локте и проверил сумку, которая лежала у него в изголовье.

Лампа была на месте…

Тут барон почувствовал, что что-то изменилось.

Прислушавшись, он осознал, что не слышит храпа Хуго.

В этом, может быть, не было ничего странного – слуга мог проснуться или же просто перевернуться на другой бок.

Однако барон привык постоянно быть настороже.

Он бесшумно поднялся со своего жесткого ложа, сложил одежду, чтобы со стороны казалось, что там лежит человек, достал из ножен меч и скользнул к входу в пристройку.

Хуго неподвижно лежал на соломенном тюфяке, откинув голову и широко открыв рот.

Однако, внимательно приглядевшись, барон с ужасом понял: то, что он принял за широко открытый рот, было страшной раной.

Горло слуги было перерезано от уха до уха.

Барон, прижимаясь к стене и держась в самой густой тени, вернулся в пристройку.

Глаза его привыкли к темноте, и он увидел троих людей, которые крались к постели, где он только что спал.

Стараясь ступать бесшумно, барон последовал за ними.

Один из ночных призраков встал возле изголовья, вытащил из ножен кинжал и вонзил его в сложенную на тюфяке одежду.

Второй в то же время потянулся к седельной сумке, третий стоял чуть в стороне, озираясь.

Первый убийца – тот, что вонзил кинжал в изголовье, – удивленно вскрикнул и что-то негромко проговорил на незнакомом языке. Видимо, понял, что барона нет в постели. Тут же он метнулся к окну, в которое заглянул диск ущербной луны, озарив помещение тусклым обманчивым светом…

Но на полпути незадачливого убийцу встретил меч барона.

Злодей вскрикнул и упал как подкошенный.

Рыцарь бросился ко второму злоумышленнику, который уже вытащил из седельной сумки старую лампу, прижал ее к себе и бросился к выходу из пристройки. Третий злодей вытащил короткий меч и прикрывал бегство товарища.

Барон бросился наперерез беглецам.

Когда первый уже подбегал к двери, барон швырнул ему под ноги случайно подвернувшийся дубовый бочонок.

Злодей упал, выронил лампу.

Он тут же вскочил, но увидел сверкнувший в лунном свете клинок и метнулся к двери.

Барон устремился за ним, но третий злоумышленник оказался на его пути. Барон рукоятью своего меча выбил из его руки короткий меч.

Второй грабитель потянулся за лампой.

Барон взмахнул мечом и отсек злодею кисть…

Тот даже не вскрикнул, но метнулся к двери, разбрызгивая вокруг темную кровь.

В это время луна снова спряталась за тучи, и пристройка погрузилась в кромешную темноту.

Барон на ощупь нашел кремень и кресало, зажег щепку, осветил помещение.

Двое злодеев скрылись, только труп первого лежал у окна и отрубленная рука второго валялась возле двери.

И там же лежала заветная лампа.

Увидев ее, барон испытал неожиданную радость.

Тут на улице замелькали огни, послышались шаги и голоса, и вскоре в пристройку вошли несколько вооруженных рыцарей с факелами, во главе с господином Конрадом.

– Что случилось, мой друг? – спросил Конрад барона. – Мы услышали какой-то шум и поднялись по тревоге…

– Ничего страшного. Какие-то грабители влезли ко мне, убили слугу, но я их прогнал, одного заколол, а второго лишил руки, так что вряд ли он доживет до утра.

– Что им было нужно?

– Не знаю. Может быть, это были сарацинские лазутчики.

Почему-то барон не упомянул лампу, которую пытались унести ночные визитеры.

– Нет, это не сарацины! – проговорил Конрад, осветив тело убитого грабителя.

– А кто же это?

– Видишь перстень на его левой руке? На нем необычный символ – крест, вписанный в пентаграмму. Это знак тайной секты, адепты которой появляются в самых разных краях. Главарь этой секты – старик по имени Горный Властелин.

Он очень стар, некоторые утверждают, что ему то ли триста, то ли четыреста лет. Он живет в неприступной крепости в горах на Востоке, и из нее, как паук из своего логова, он управляет десятками безжалостных убийц, которых рассылает по всему свету.

Его эмиссары проникают во дворцы королей и императоров, в монастыри и замки и убивают тех, кого приказал убить их старый повелитель.

Днем на работе у меня зазвонил телефон. Прямо как в детском стихотворении. Но звонил мне, разумеется, не слон. Звонил Славик Черешнев, сын тети Оли.

Я удивилась – что ему от меня понадобилось?

Вроде при прошлой встрече вчера в кафе мы выяснили, что ничуть друг другу не интересны. То есть я поняла, что он не хочет со мной общаться, он очень ясно дал это понять.

Ну, в таком случае и он мне совсем не интересен.

– Мариан-на… – проговорил Славик каким-то странным голосом. – Мариан-на…

– Привет! Ты чего-то хотел?

– Я сегодня совсем не спал…

– Кофе на ночь не пей. Больше бывай на свежем воздухе, – холодно посоветовала я, вспомнив, как вчера он в кафе пялился в телефон и цедил слова, не глядя на меня.

– При чем тут кофе?

– Ну, от него бывает бессонница. И вообще, зачем ты звонишь мне? Чтобы сообщить, что у тебя проблемы со сном? Я, на минуточку, на работе нахожусь, у нас тут пустые звонки не приветствуются.

Это верно, начальник такие звонки упорно пресекал, равно как и всяческие посиделки с душевными разговорами.

– Нет, и это никак не связано с кофе… это связано с тобой…

– Со мной? – я фыркнула. – Интересно, при чем тут я.

– Я не спал, потому что всю ночь думал о тебе.

Тут уж я буквально выпала в осадок.

Мы с ним только вчера встречались, и он не проявил ко мне ни малейшего интереса. Впрочем, как и я к нему.

И вдруг такой звонок… Может, у него что-то с головой случилось?

– Славик, – проговорила я насмешливо, – ты меня, случайно, ни с кем не перепутал?

– Не перепутал. Как я могу тебя с кем-то перепутать? Ведь мы с тобой дружили с самого детства… Сидели в одной песочнице и…

И на соседних горшках, добавила я про себя, но вслух сказала другое:

– Детство, кстати, давно прошло. Или ты этого не заметил?

– Мариан-на! – повторил он с придыханием.

Тут у меня появилось логичное объяснение его звонку.

– Славик, ты, случайно, не выпил с утра пораньше?

– Нет, ты что! Я трезв как никогда!

– Так чего ты от меня хочешь?

– Мы должны встретиться. Как можно скорее. Должны встретиться и… поговорить.

– Да мы вроде только вчера встречались. И говорили. И ты, кажется, не проявил никакого интереса. И не говорил, что хочешь встретиться еще раз. Так что не понимаю, зачем снова…

– Это было обманчивое впечатление! Я проявил интерес… очень большой интерес… гораздо больше, чем интерес, только я не смог его выразить словами. Я растерялся… смутился… я не решился высказать тебе все свои чувства…

Офигеть! Сказать, что я была удивлена, – значит ничего не сказать.

Он мне что – в любви объясняется? Причем так пошло и косноязычно… что вообще с ним происходит?

Кроме того, у меня было отчетливое впечатление, что голос Славика звучит фальшиво, ненатурально. Как будто он говорит по заранее подготовленной бумажке… Но зачем, зачем?

– Славик, не знаю, пил ты или не пил, но мне этот разговор совсем не нравится!

Я уже хотела просто отключиться, надеясь, что мой, с позволения сказать, друг детства проспится и забудет весь этот пошлый бред, но он прямо вспыхнул и зачастил:

– Только не отключайся! Только не говори «нет»! Мы непременно должны встретиться, иначе… иначе мне будет очень плохо! Я должен увидеть тебя, обязательно!

Мне показалось, что на этот раз в его голосе звучит настоящее чувство. Только вот какое?

Кажется, он чего-то боится…

– Не отказывай мне! – воскликнул Славик. – Пожалуйста, я тебя очень прошу, не отказывай! Мы встретимся и поговорим… всего один раз! Тебя от этого не убудет!

Я была прямо заинтригована.

Почему он так настаивает на нашей встрече? Чего он от этой встречи ждет? Почему она так для него важна? Да, нужно согласиться на нее хотя бы для того, чтобы это выяснить!

– Ну ладно, – сказала я неохотно. – Если ты так настаиваешь… так и быть…

– Спасибо! – в его голосе было слышно явное облегчение. – Спасибо тебе большое! Ты просто не представляешь, как я тебе благодарен! Просто не представляешь!

– Ну, тогда говори, когда и где.

И тут он меня снова удивил.

Едва я его спросила, он тут же ответил, как будто этот ответ был у него на языке:

– В пять часов, в кафе «Конюшня» на Среднем проспекте Васильевского острова!

– Ну, конюшня так конюшня… Хотя… я к пяти не успею…

– А ты уж постарайся, от этого многое зависит, точнее все!

На этот раз я прервала разговор и задумалась.

Что значит этот звонок?

В начале разговора Славик явно фальшивил – когда говорил, что не спал ночью, что думал обо мне…

Но потом, когда я хотела оборвать разговор, в его голосе зазвучало настоящее чувство… только вот какое?

Нет, что-то здесь не так!

У меня появилось неясное ощущение тревоги.

И тут же я сообразила, что нужно сделать.

Нужно зажечь мою заветную лампу.

Она уже дважды предсказывала мне будущее, дважды уберегла меня, и не только меня, от больших неприятностей…

Правда, сейчас лампы не было у меня под рукой, но я вполне успею съездить к Ромуальдычу… Ага, на часах полпервого, скоро обед.

Я тихонько собрала сумку и заметила, что Бастинда вышла в коридор. Я тут же скользнула за ней и нагнала ее возле туалета.

– Ираида Павловна, дорогая, очень прошу, – затараторила я, – скажите, что вы меня с обеда куда-то по делу посылаете, ладно? Ну мне очень, очень надо!

Бастинда посмотрела на меня сурово, но тут же черты ее лица смягчились, очевидно она вспомнила про обвалившуюся кариатиду.

– Ну ладно, – сказала она, – твое дело молодое, нечего штаны в офисе просиживать. Иди уж, но только чтобы завтра пораньше была, на объект поедем!

– Спасибо! – я чмокнула ее в щеку, она не успела увернуться.

За этим занятием и застала нас секретарша Светка. Она вытаращила глаза и встала на месте. Бастинда ушла, а Светка посмотрела на меня с тревогой, как на тяжелобольную. Дескать, не получила ли я от Бастинды порцию яда? Тогда, может, скорую вызвать, они противоядие вколят? Я отмахнулась и побежала к выходу.

На Петроградскую сторону я поехала на метро, так что вышло довольно быстро.

Глухая Зеленина улица вполне соответствовала своему названию – она была тихая и безлюдная (то есть глухая) и удивительно зеленая – вся в тополях и кустах отцветшей сирени. В этом живом зеленом обрамлении псевдоготический дом статского советника Сковородникова казался особенно красивым, как неожиданно помолодевший от сильного чувства человек.

Я обошла особняк, подошла к задней двери и постучала.

Какое-то время никто не отзывался, потом раздались приближающиеся шаги, и знакомый голос Ромуальдыча проговорил:

– Кого опять черти принесли?

– Ромуальдыч, это я, Марина!

– Правда?

Замок лязгнул, дверь открылась. Старик даже не стал спрашивать наш обычный пароль, он стоял на пороге, на лице его было смущение.

– Мариночка, извини, я не знал, что ты придешь… не ждал тебя сегодня…

– Так что, я не вовремя?

– Ты, конечно, всегда вовремя, но я не смогу уделить тебе достаточно внимания. У меня сейчас человек…

– Ничего, я вообще-то хотела воспользоваться своей лампой. Я вам не помешаю?

– Конечно, конечно, сейчас я достану ее…

Мы с Ромуальдычем прошли через первую комнату. Там, в дальнем углу, сидел немолодой, но весьма представительный мужчина в модном твидовом пиджаке. Редеющие на висках волосы цвета «перец с солью» были аккуратно подстрижены, глубокие серые глаза светились умом и иронией.

– Мой старинный друг, Георгий Викторович, – представил своего гостя Ромуальдыч. – А это – Марина, моя очень добрая знакомая.

Имя-отчество гостя показалось мне знакомым, но мало ли на свете совпадений…

Твидовый господин привстал, слегка поклонился и представился в лучших традициях позапрошлого века:

– Орловский.

Ага… значит, никакое это не совпадение. Это тот самый Орловский, который одолжил маме свой платок…

А что, мама была права – действительно интересный мужчина, несмотря на возраст. И явно приличный – с кем попало Ромуальдыч не водит дружбу…

Я никак не показала, что его имя мне знакомо, ответила Орловскому как можно приветливее и прошла следом за Ромуальдычем во вторую комнату.

Войдя в нее, Ромуальдыч открыл сейф в платяном шкафу, достал оттуда лампу и протянул мне:

– Вот, пожалуйста. А я вынужден тебя покинуть, человек занятой, неудобно заставлять его ждать.

– Да, спасибо вам, я уж тут сама управлюсь! – я вовсе не хотела зажигать лампу при нем, это глубоко личное дело.

Едва Ромуальдыч вышел, я вспомнила, что не взяла с собой ни спичек, ни зажигалки, а без них лампу не зажжешь.

Снова звать Ромуальдыча мне было неловко, но тут я увидела коробок спичек на прикроватной тумбочке.

Я подошла к этой тумбочке, наклонилась за спичками, и тут отчетливо услышала два голоса.

Видимо, в этом месте в стене была заклеенная обоями щель, через которую были слышны доносящиеся из соседней комнаты голоса Ромуальдыча и его гостя.

В первый момент я смущенно отшатнулась – нехорошо подслушивать, но тут меня обуяло любопытство. Ведь сама судьба подстроила сегодня мою встречу с этим Орловским, стало быть, его знакомство с моей мамой тоже не случайно. Пора уже признать, что все события, которые случились со мной в последнее время, взаимосвязаны, а значит, я должна узнать, что это за человек…

Понимаю, что это сомнительное оправдание для банального любопытства, но я ничего не могла с собой поделать и прислушалась.

– Понимаешь, Павел, – говорил Орловский, – есть у меня одна пациентка… очень давняя, весьма пожилая женщина, скорее даже дама. Она – вдова очень крупного ученого, известного медиевиста, и унаследовала от него большую коллекцию живописи и антиквариата. Так вот, в последнее время у нее образовалась такая сложная ситуация… Собственно, ничего сложного нет, но дело в том, что ее внук, ну да, у нее есть внук от сына, кстати сын давно умер, даже раньше мужа, и этот внук – единственный ее родственник. И в последнее время внук стал навещать ее гораздо чаще.

Так вот, Анна Валерьевна – так зовут эту даму – заподозрила, что он не просто так ее навещает, не из одних только родственных чувств… что после его визитов пропадают кое-какие ценные вещи. За руку она его не ловила и не может просто так отказать от дома, однако…

– Не вмешивайся ты в это дело, Жорж! – перебил Ромуальдыч гостя. – Хуже нет вмешиваться в родственные конфликты…

– Я это знаю не хуже тебя, но жаль старушку, обидно будет, если молодой жулик ее оберет.

– Но что ты можешь сделать? Если даже у нее нет доказательств, у тебя тем более…

– А вот тут как раз появляется вариант, из-за которого я и обратился к тебе. Дело в том, что мне на днях позвонил знакомый антиквар и сказал, что ему принесли на продажу очень хорошую небольшую работу Карла Брюллова. Итальянский пейзаж. По всем признакам это подлинник, но сам продавец произвел на него плохое впечатление. Какой-то подозрительный, скользкий…

А этот антиквар знает, что похожая работа Брюллова была у академика Басинского, того самого медиевиста, чья вдова моя пациентка. Так вот, антиквар попросил продавца подождать несколько дней – мол, он проверит работу, – а сам позвонил мне, чтобы я выяснил, не украден ли пейзаж Брюллова.

Я, конечно, первым делом отправился к вдове.

Пейзаж Брюллова как висел у нее на почетном месте, так и висит. Но что-то в нем внушило мне подозрение, и я с разрешения хозяйки взял его, чтобы показать тебе.

– А, вот и к делу подошли! – проговорил Ромуальдыч. – Ну, показывай своего Брюллова!

Послышался шорох – видимо, Орловский разворачивал сверток.

Затем Ромуальдыч задумчиво проговорил:

– Интересно, интересно… небольшая работа, картон, смешанная техника… судя по всему, тосканский пейзаж, стало быть, имеется отсылка к тому периоду творчества Брюллова, когда он жил в Италии как стипендиат Академии художеств. С этой стороны все чисто…

Он на какое-то время замолчал, должно быть, внимательно осматривал картину.

– Неплохая работа… неплохая…

– Стало быть, подлинник? – Орловский облегченно вздохнул.

– Я этого не сказал. Я сказал только, что это неплохая работа, но выполнена она не ранее восьмидесятых годов девятнадцатого века, то есть никак не может принадлежать кисти Брюллова.

– Вот как? А как ты настолько точно определил возраст этой работы?

– Очень просто. Видишь вот этот синий цвет?

– Ну да…

– Это так называемая менделеевская лазурь. Как явствует из названия, этот пигмент был изобретен Дмитрием Ивановичем Менделеевым в тысяча восемьсот восемьдесят четвертом году, через много лет после смерти Брюллова. Так что вынужден тебя огорчить – это подделка, хотя и весьма качественная.

– Ладно, так и скажу своей пациентке.

– Скажи, скажи. И пусть она сама принимает решение…

– В любом случае спасибо тебе за консультацию…

Послышался шум сдвигаемого стула, шарканье шагов, очевидно Ромуальдыч провожал своего гостя. Ну что ж, этот Орловский человек вроде приличный, и правда доктор… по какой только части, интересно… И еще… фамилия этой вдовы, я так понимаю, Басинская, прямо как у нашей Бастинды. Ну, это, конечно, совпадение, вряд ли они родственники. Но хватит любопытничать, пора и за дело браться.

Я взяла себя в руки, вернулась к столу с коробком спичек, чиркнула спичкой, поднесла ее к носику лампы, зажгла фитилек…

Затрепетал оранжевый язычок пламени, и по стенам комнаты, как прежде, побежали удивительные тени.

На этот раз они были странными и пугающими.

Мне виделись в этих тенях пылающие костры, кипящие котлы, рогатые чудовища…

Неужели это были картины преисподней?

Как и прежде, по комнате поплыл сладковатый экзотический аромат – запах то ли увядших цветов, то ли церковного воска.

То ли от этого запаха, то ли от страшных теней на стенах у меня закружилась голова…

Я была уже не в комнате старинного особняка, а в длинном полутемном помещении с кирпичными стенами и сводчатыми потолками. Вокруг за столиками сидели люди, сновали официанты…

Это был ресторан.

Как и все, я сидела за столиком, напротив меня сидел Славик. Он что-то непрерывно говорил, но по его лицу и поведению было видно, что он чего-то ждет. Потому что он ерзал на стуле, облизывал губы и постоянно оглядывался, как будто кого-то высматривал.

И у меня возникла мысль встать и уйти. Вот просто покинуть зал, ничего не объясняя этому противному Славику. Ну да, сейчас я видела его насквозь, и без дымки общего детства он выглядел обычным мелким трусливым паршивцем. Что может быть у нас общего?

И вдруг все изменилось.

Я была уже не в зале ресторана, а в каком-то темном, мрачном помещении без окон.

И сидела я не за столиком, а в массивном металлическом кресле…

Я была накрепко привязана к этому креслу, мои руки были пристегнуты к подлокотникам пластиковыми наручниками.

Я попыталась высвободиться, попыталась вырвать руки из наручников – но узкая пластиковая полоска от моих усилий только глубже врезалась в кожу.

Я повернула голову, насколько могла.

Помещение, где я находилась, было, по-видимому, техническим подвалом. По его стенам тянулись разноцветные трубы и электрические кабели в плотной оплетке.

Кроме кресла, к которому я была привязана, здесь был еще металлический стол из тех, которые бывают в процедурных кабинетах больниц и клиник.

И на этом столе были разложены сверкающие хирургические инструменты…

И тут где-то сзади, в той части помещения, которую я не могла видеть, послышались приближающиеся шаги…

Отчего-то эти шаги меня испугали. Испугали до дрожи, почти до обморока.

Они не сулили мне ничего хорошего – только ужас, беспросветный ужас…

Я снова завертелась, пытаясь высвободить руки, – но результатом моих усилий была только боль от врезавшихся в кожу пластиковых оков…

Я попыталась крикнуть, хотя понимала, что это ничем мне не поможет, – но даже слабое подобие крика не вырвалось из моего горла… ничего – даже слабого хрипа…

И тут тот, чьи шаги я слышала за спиной, появился в поле моего зрения.

Это был тот самый человек в черном, который напал на меня возле дома, когда меня спасли бомжи. Он был в черных очках – но тут же снял их и уставился на меня своими белыми глазами.

Глазами без зрачков…

Он низко наклонился надо мной, сверля меня своими слепыми глазами, и задал какой-то вопрос.

Я не поняла этого вопроса, просто не услышала его, Белоглазый только беззвучно открывал рот, да и при всем желании я не смогла бы ему ответить, потому что голос меня не слушался.

А он все повторял и повторял свой вопрос.

Потом повернулся к столику с хирургическими инструментами…

И тут я очнулась.

Лампа погасла. Я находилась в уютной комнате Ромуальдыча. Но в душе еще догорал пережитый ужас, а запястья саднило, как будто в них действительно врезались пластиковые наручники.

Лампа снова обещала мне неприятности…

Но, как говорится, предупрежден – значит вооружен.

Тут ко мне вошел Ромуальдыч.

Он еще раз извинился, сказал, что его гость ушел, и спросил, не хочу ли я чаю.

Я взглянула на часы и отказалась.

Ромуальдыч выразил вежливое сожаление, убрал лампу в сейф и проводил меня до двери. И, что характерно, ничего не спросил, только смотрел очень внимательно и серьезно. И крикнул мне вслед, чтобы была осторожнее.

По дороге домой я думала о том, что показала мне лампа.

Сначала я была в ресторане, со Славиком.

Ну да, он ведь назначил мне встречу, болтал какую-то ерунду, объяснялся в любви фальшивым голосом…

А потом…

Потом я была в каком-то пыточном подвале.

Я была в плену у белоглазого человека…

Меня передернуло от одного воспоминания о его пустых белесых глазах.

Значит, мне нельзя идти на встречу со Славиком.

Но мы встречаемся с ним в ресторане. Не похитят же меня прямо оттуда, на людях…

Но лампа никогда не врет…

Эта встреча плохо для меня кончится!

С другой стороны, мне хотелось узнать, кто этот Белоглазый, чего он хочет от меня и как с ним связан Славик…

Нет, это любопытство слишком дорого мне обойдется.

Я вспомнила белые глаза, столик с хирургическими инструментами – и мне так поплохело, что я едва не упала, когда поезд затормозил. Нет, так жить нельзя, что-то такое со мной происходит в последнее время, чему нет никакого объяснения.

В общем, я приехала домой, твердо решив не ходить на встречу со Славиком. Вот не ходить – и все, по телефону не отвечать, вообще его выключить. И пускай мама с тетей Олей хоть на стенку лезут – нужен был мне этот Славик как рыбе галоши!

У мамы был включен телевизор.

Видно, смотрела какую-то передачу и забыла выключить. Сама же она находилась в ванной комнате, оттуда доносилось ее пение: «Нет, не тебя так пылко я люблю!..»

Ого, это что-то новенькое, что-то голос слишком оживленный. Обычно мама в ванной поет оперные арии – ну, что ночью и днем только о нем или что у любви как у пташки крылья, и ее нельзя поймать. Или вот еще с тетей Олей они дуэтом исполняют про то, что «уж вечер, и облаков померкнули края»… А тут вот романс.

Я хотела заглянуть в ванную и поинтересоваться, что такое с мамой, но потянулась к пульту и случайно бросила взгляд на экран.

И передумала выключать телевизор.

Шла какая-то очередная передача для женщин, и говорили о самообороне.

В этот самый момент на экране крепкая спортивная девушка в джинсах и футболке сидела в кресле, пристегнутая к нему за руки пластиковыми браслетами.

Она находилась в точно таком положении, в каком я была в своем видении…

Это не могло быть простой случайностью.

Я прибавила звук и подсела к телевизору.

– Пластиковые браслеты прочные, – говорила девушка, – расстегнуть их без посторонней помощи не получится, а если вы будете пытаться порвать их, только порежете руку…

Да, в своем видении я в этом убедилась… чем сильнее я напрягала руки, тем глубже браслет врезался в кожу.

– Однако если похититель по недосмотру оставил вам ремень, вы можете использовать его, чтобы освободиться… вообще, все, что на вас надето, может превратиться в средство самообороны или инструмент освобождения. Вот, например, такие серьги… – она показала на большие кольца, которые красовались у нее в ушах. – Я расскажу, как они могут сыграть роль отмычки… Но это немного позже, а начну я, как и обещала, с ремня…

Девушка приподнялась в кресле, как можно сильнее вытянула кисть правой руки, так что смогла дотянуться до пряжки ремня на джинсах. Она расстегнула ремень, вытянула его из шлевок, пропустила его под пластиковый браслет на левой руке и снова застегнула пряжку, превратив ремень в петлю.

– Самое трудное позади! – прокомментировала она свои действия. – Теперь осталось самое простое, но требующее определенных усилий… кожаный ремень прочнее, чем пластиковый браслет…

Она подняла ногу, поместила ее в петлю ремня, как в стремя, и затем изо всех сил рванула ремень, как бы топнув ногой.

Пластиковое кольцо на левой руке с треском лопнуло, рука освободилась.

– Дело почти сделано! – бодро объявила девица.

Теперь она свободной рукой ослабила второй браслет и через минуту была свободна.

– Теперь я покажу вам, как справиться с похитителем или насильником, если он схватил вас за горло…

Девица встала прямо, широко расставив ноги и немного опустив плечи.

К ней подошел здоровенный бритоголовый парень, который должен был изображать преступника. Он двумя волосатыми руками ухватил ее за горло…

В это время в комнату вошла мама с полотенцем на голове.

– Марьяша, ты дома… – проговорила она рассеянно. – А что это за ерунда идет по телевизору?

Я не успела ответить, потому что внимательно следила за экраном, на котором в это время девица показывала, как одним ловким движением можно сбросить со своего горла руки преступника и при этом заломить ему руки за спину.

– Чтобы довершить эффект этого приема, можно еще пнуть его пяткой в лицо, которое как раз окажется в удобном положении… – вещала спортсменка.

Хорошо ей, подумала я, вон она какая тренированная… небось каждый день в зал ходит…

– Фу, какую гадость ты смотришь! – воскликнула мама и выключила телевизор.

– Ну мама, зачем ты выключила… – расстроилась я. – Мне интересно… там показывали методы самообороны… это может рано или поздно понадобиться каждому…

– По-моему, это ерунда, обычной женщине так никогда не сделать, но раз ты хочешь, смотри, конечно…

Она включила телевизор, но там уже показывали, как правильно выбрать спелый арбуз.

А я подумала, что не случайно увидела эту передачу.

Какие-то высшие силы дают мне понять, что из того положения, в котором я себя видела, вполне можно спастись…

– Кстати, Марьяша, тебе звонил Славик, – проговорила мама, разматывая полотенце, – он напоминал, что вы с ним встречаетесь. Кстати, я очень за вас рада…

– Пожалуй, я действительно пойду, – проговорила я не столько маме, сколько самой себе.

Передача про самооборону подсказала мне, как нужно одеться.

Я натянула джинсы, вставила в шлевки крепкий кожаный ремень с большой пряжкой, сверху подобрала футболку. Футболка была очень красивая – ярко-синего цвета с картинкой, на которой плавали разноцветные экзотические рыбы, а внизу была такая же яркая надпись: «Спасем барьерный риф!»

От чего его нужно спасать, парень, что продавал футболки, не сказал и еще по ошибке дал ее на два размера больше, но сейчас это как раз кстати, не будет видно ремня.

Тут я вспомнила, что девица в телепередаче говорила, будто серьги в форме колец могут сыграть роль отмычки. Правда, я не увидела, как она их использует, но все же на всякий случай вставила в уши похожие, которые нашла у мамы в шкатулке.

Не помню, говорила я или нет, но моя мама, как сорока, обожает все блестящее. Она покупает всевозможную дешевую бижутерию и складывает ее в специальную шкатулку, поскольку носить все это ей не позволяет сильно развитое чувство вкуса. Так что, покопавшись в ее шкатулке, я нашла здоровенные такие металлические витые кольца, уж не знаю, где мама их откопала.

Я вышла в прихожую, чтобы оглядеть себя в большом зеркале, и столкнулась с мамой.

– Ты так хочешь идти на свидание?! – воскликнула мама в священном ужасе.

– Да, а что?

– В этих обносках?

– А что такого? И вовсе даже не обноски, футболка новая. И картинка красивая.

– Но это же свидание!

– Да, но это Славик! Мы с ним знакомы тысячу лет! Я его помню столько же, сколько себя!

– Да, но сегодня вы встречаетесь совсем в другом качестве! Как ты не понимаешь?

– Мама, да что ты себе вообразила? В каком еще качестве?

– Ты же сама говорила, что Славик пригласил тебя не в какую-то забегаловку, а в приличный ресторан, а это значит, что у него серьезные намерения.

– Что, ты думаешь, что он сделает мне предложение руки и сердца? – усмехнулась я.

– Ну-у… не то чтобы сразу предложение… – мама смутилась, – но мы с Олей так бы хотели, чтобы вы с ним…

– Мама, вас снова заносит! Вам что – совершенно нечем заняться? – рассердилась я. – Ну не бывает так, как вы захотите, мы же все-таки живые люди! И вообще, он мне совершенно не нравится… ну, в этом смысле, ты понимаешь…

– Вот как раз мне есть чем заняться, – мама обиженно поджала губы.

– Да? И чем же?

– Не скажу! – мама гордо удалилась в свою комнату, и я передумала рассказывать ей, что видела доктора Орловского, то есть что он действительно существует. И очень неплохо выглядит.

Я без труда нашла нужный адрес на Среднем проспекте.

Там оказался не обычный вход, а огромные деревянные ворота, над которыми висела конская дуга, на которой яркими разноцветными буквами было написано:

«Конюшня».

Должно быть, когда-то здесь и правда была настоящая конюшня, теперь переделанная в ресторан.

Ворота были закрыты, но рядом с ними стоял румяный молодчик в смазных сапогах и поддевке. Гостеприимно улыбаясь, он указывал на ворота приглашающим жестом. Я хотела спросить его, как войти в ресторан, но в последний момент разглядела, что это не живой человек, а умело выполненная восковая фигура.

Однако я не успела растеряться. Видимо, на воротах была камера, меня увидели, и в одной из створок открылась обычная дверь.

Я вошла и оказалась в небольшом, вымощенном брусчаткой дворике. В стороне от входа стоял старинный экипаж, на козлах которого сидел угрюмый кучер. То есть еще одна восковая фигура.

Навстречу мне шагнул парень, как две капли воды похожий на восковую фигуру перед дверью. Я даже хотела потрогать его, чтобы убедиться, что он живой, но все же передумала.

– У вас заказан столик? – осведомился этот парень, который, судя по всему, был здешним метрдотелем.

– Меня ждут! – ответила я строго.

Он показал мне на дверь в другом конце дворика, куда вела мощеная дорожка.

Я прошла туда и на этот раз оказалась в большом помещении с грубыми кирпичными стенами и сводчатыми потолками.

По стенам были развешаны дуги, стремена, поводья и другие детали старинной конской упряжи, названий которых я не знала. Так же как и предназначения. Вот сюда бы Ромуальдыча, он все эти штуки сразу бы распознал.

По залу сновали бойкие официанты, одетые в том же духе старой конюшни – то ли конюхами, то ли кучерами. Пахло, правда, в помещении не конюшней (если вы понимаете, что я имею в виду), а обычной едой.

Большая часть столов была занята, но я сразу увидела в дальнем конце зала Славика.

Надо же, он и одет был прилично, пиджак стильный и дорогущий, наверно, ботинки итальянские. А я вот в обносках, по выражению мамы. Ну, сойдет для него и так.

Славик привстал из-за стола, широко улыбаясь, и приветливо махал мне рукой.

Я прошла через зал, села за его стол.

– Здравствуй, Марьяша! – пропел он сладким голосом. – Как я рад, что ты пришла!

Знает ведь, что я не люблю это имя… и смотрит как-то странно, словно чего-то ждет, и улыбается фальшиво…

– Здравствуй, Славик, – ответила я сухо. – Я хочу сразу расставить точки над i…

– Это ты о чем?

– То, что я пришла, ничего не значит. Между нами никогда ничего не было и никогда не будет…

– Ну зачем ты так сразу! – Славик поджал губы. – Знаешь, такой фильм был – «Никогда не говори никогда»… кто знает, как жизнь повернется! Давай лучше выпьем за нашу встречу!

Вот на этот счет я заранее приняла решение. Пить с ним я не буду, потому что кто знает, что у него на уме! Подсыплет в вино какую-нибудь дрянь, и видение, которое послала мне лампа последний раз, станет реальностью…

Я вспомнила комнату без окон, тяжелое кресло и столик с хирургическими инструментами…

А Славик протянул мне развернутую книжечку в переплете из потертой кожи:

– Вот, посмотри, какая здесь хорошая винная карта!

– Нет, вина я пить не буду! – возразила я строго.

– Почему? За нашу встречу…

– Нет, извини, Славик, но я вообще не пью спиртное. У меня на него аллергия.

– Вот как? – лицо у него вытянулось. – Ну, если так… тогда выбери себе что-нибудь на свой вкус. Говорят, здесь очень хороший повар! Вот, например, «Птица-тройка», это их фирменное блюдо. Отбивные котлеты из трех видов птицы – индейки, утки и курицы… или вот это – «Галоп» – эскалоп с пюре из цветной капусты…

– Нет, прости, я не голодна.

– Но мы все же в ресторане! Надо же что-нибудь заказать! Хотя бы для приличия!

– А кофе у них есть? Кофе бы я выпила.

Я подумала, что кофе меня взбодрит и я буду настороже.

– Конечно, есть… – проговорил Славик, заметно поскучнев. – Ну хоть возьми к нему какой-нибудь десерт… у них десертов тоже удивительное разнообразие!

Я наугад ткнула в какой-то десерт. Это оказалась шарлотка «Серая в яблоках».

Славик подал знак официанту и заказал для меня кофе по-турецки и шарлотку, а для себя – тоже кофе и двойную порцию выдержанного коньяка.

Официант гордо удалился, Славик взглянул на меня, как он думал проникновенно, и снова заговорил:

– Марьяша, не понимаю, почему ты сегодня такая неласковая, неприветливая…

– У меня голова болит, – ответила я, чтобы он отвязался.

– Голова? Это плохо! Хочешь, я тебе таблетку дам?

Еще чего не хватало! Подсунет мне какую-нибудь таблетку, от которой я потеряю контроль или вообще отключусь…

– Нет, спасибо, на таблетки у меня тоже аллергия!

– А помнишь, Марьяша, как в детстве мы с тобой построили шалаш и играли в нем в индейцев?

– Вот совершенно не помню! – отрезала я. – По-моему, ты это прямо сейчас придумал.

– Ну что ты! Я это очень хорошо помню! Как можно забыть такие счастливые дни?

Я внимательно следила за ним.

Он явно играл какую-то роль, причем играл ее неумело, без подлинного чувства. Это фальшивое оживление, и улыбаться пытается обольстительно, только у него не слишком получается.

Вот интересно, что ему на самом деле нужно?

Я смотрела на него свежим взглядом и видела, какой он жалкий, мелкий, ненастоящий… зачем вообще я согласилась на эту встречу? Ах да, хотела узнать, что у него на уме…

Официант быстро вернулся, принес нам кофе, Славику коньяк, мне десерт.

Я следила за Славиком.

Вроде он не прикасался к моему десерту и к кофе, но чем черт не шутит…

Когда он отвернулся, провожая взглядом какую-то блондинку, я быстро поменяла местами наши чашки.

Он ничего не заметил и снова стал плести что-то про наше безоблачное детство.

А я пригубила кофе.

Честно говоря, кофе мне давно уже хотелось, особенно когда я почувствовала поднимающийся от чашки божественный аромат свежей арабики.

Кофе и правда был очень хорош. Крепкий, ароматный, горячий…

Я не заметила, как выпила всю чашку.

В десерте только поковырялась ложечкой и уже думала, как бы свернуть наше неудачное свидание.

И вдруг меня затошнило.

Да что же это… я ведь ничего не ела, только кофе выпила! Неужели мне в кофе что-то подсыпали?

Но ведь я подменила чашки…

Мне становилось все хуже и хуже.

Даже Славик что-то заметил.

– Марьяша, что с тобой? Ты так побледнела!

– Мне правда нехорошо… не знаешь, где здесь туалет?

– Вон там, в конце зала, лестница вниз… тебя проводить?

– Как-нибудь сама дойду!

Я поднялась из-за стола, направилась в конец зала.

Голова кружилась, стены ресторана покачивались, так что я с трудом сохраняла прямую осанку и ровную походку. И все равно на меня косились посетители.

Наконец я дошла до лестницы, схватилась за перила и спустилась в подвал, с трудом сдерживая тошноту.

Добралась до туалета, наклонилась над раковиной…

Прополоскала рот, умылась холодной водой, и мне немного полегчало…

И тут в зеркале за своей спиной я увидела мужчину.

Мужчину с белыми волосами, в непроницаемо черных очках.

Я ахнула, мысленно осознав, какая же я дура, что пришла в туалет одна. Нужно было упасть в обморок прямо там, за столом, тогда вокруг суетились бы люди, вызвали бы скорую…

Он снял очки, и я увидела его страшные белые глаза. Глаза без зрачков.

И тут же провалилась в бездонную тьму.

Я пришла в себя от резкого света, который проникал сквозь опущенные веки.

О том, чтобы открыть глаза, не могло быть и речи. Я застонала, а потом с трудом проговорила:

– Свет… выключите свет!

– Можно и выключить! – раздался негромкий щелчок, и свет наконец померк.

Я сделала над собой титаническое усилие и открыла глаза.

И испытала то, что французы называют дежавю – чувство, что я все это уже видела: мрачное помещение без окон, по стенам которого тянулись трубы и электрические кабели в разноцветной оплетке, и я сижу в металлическом кресле, с руками, привязанными к подлокотникам кресла пластиковыми браслетами.

И в нескольких шагах от меня – металлический стол с разложенными на нем хирургическими инструментами…

Все было в точности как в видении, посланном мне лампой.

С единственным отличием – на этот раз Белоглазый стоял прямо передо мной, сверля меня своими пустыми, страшными глазами без зрачков.

Придя в себя, я убедилась, что похититель оставил мне ремень на джинсах. Это был единственный положительный момент моего безвыходного положения.

Я поскорее опустила глаза, чтобы он ничего не заподозрил, и попыталась высвободить руки из пластиковых браслетов – но, как в том видении, только туже затянула их, и жесткий пластик глубже врезался в мою кожу.

– Даже не пытайся! – проговорил Белоглазый, криво усмехнувшись. – Эти браслеты очень простые, но надежные. Из них еще никому не удавалось вырваться!

Я знала, что он ошибается, но промолчала, сжав зубы.

А Белоглазый продолжил:

– На этот раз тебе никто не поможет! Тебе не на кого надеяться, кроме самой себя.

– Значит, вы подкупили Славика… надо же, вот не думала, что он до такого дойдет из-за денег…

– Ну, вопрос заключается только в том, какие это деньги! – усмехнулся Белоглазый. – К тому же в его случае речь идет не о деньгах, а о жизни. Этот идиот проиграл большие деньги одному человеку, а человек этот долги не прощает. Так что для того, чтобы освободиться от долгов, твой Славик пойдет на все, уже пошел.

– Да… – потянула я, думая о тете Оле. Она вроде бы такая женщина неплохая, ко мне всегда хорошо относилась, и вот такой сыночек у нее оказался. Надо же, ведь знал, что этот тип меня убьет, и согласился ему помогать.

Но я-то хороша, знала же, что Славик мерзавец, лампа меня предупреждала…

– Как же он меня отравил? Я ничего не ела и поменяла чашки…

– Глупая девчонка! – самодовольно рассмеялся Белоглазый злодей. – Я просто велел ему накапать средство в обе чашки, а самому кофе не пить! Я все твои уловки знаю наперед!

Да уж, тут он меня переиграл, но посмотрим, что будет дальше.

– Чего вы от меня хотите?

– Ты знаешь чего! – он повысил голос. – Не пытайся казаться глупее, чем ты есть! Тебе досталось то, что тебе не принадлежит!

– О чем это вы?

Конечно, я догадывалась, о чем он говорит, но хотела, чтобы он сам это произнес.

– О лампе! – проскрипел он с ненавистью. – О лампе паладина! Она не твоя! Отдай ее мне!

Я молчала, собираясь с силами.

Он склонился надо мной и прошипел:

– Видишь тот столик с инструментами?

– Ну, допустим. Трудно его не заметить. И что?

– А то, что только от тебя зависит, как я их использую. Если ты сейчас же скажешь мне, где спрятала лампу, я возьму скальпель и перережу пластиковые браслеты на твоих руках. А если не скажешь… я возьму этот же скальпель, но использую его иначе…

Он перевел дыхание и продолжил с явным удовольствием:

– Я буду долго, медленно резать тебя, отрезать от тебя сначала маленькие кусочки… или не скальпель – там много других инструментов, которыми можно причинить страшную, невыносимую боль! В конце концов ты мне все равно скажешь, где лампа, но к тому времени ты будешь уже совсем другим человеком.

Говорят, страдание облагораживает, очищает человека, но это ложь. Страдание извлекает из человека все самое скверное, все самое отвратительное! Настоящее страдание превращает человека в жалкое, искореженное существо!

Меня передернуло.

Я представила, что он может со мной сделать…

Отдать ему лампу, сказать, где она спрятана – и дело с концом…

Мне ужасно не хотелось это делать, по непонятной мне причине лампа стала мне дорога, но платить за нее такими невыносимыми страданиями, о которых он говорит, – это уже перебор…

Отдать ее, и он меня отпустит…

Или это не так?

Кто мне сказал, что этому человеку можно верить?

Ведь я в его полной, безраздельной власти!

Получив лампу, он вряд ли меня отпустит! Ведь я слишком много знаю… И к тому же сказать, где находится лампа, – это значит навести этого монстра на Ромуальдыча, а он старика не пощадит. Нет, я не могу сделать такую подлость!

– Ну что, ты приняла решение? – проскрипел он своим механическим голосом. – Имей в виду, я не намерен долго ждать!

Что же делать?

Монстр уже повернулся к столику, звякнул инструментами…

– Постойте, постойте!

Я подумала, что если он может меня обмануть – кто мне мешает обмануть его?

– Ну что, надумала? – Белоглазый снова повернулся ко мне.

– Надумала, надумала! Что мне эта лампа!

– Вот это правильно!

– Но только… я сейчас скажу вам, где она, а вы меня все равно не отпустите. Почему я должна вам верить?

– Почему? – он скрипнул зубами. – По одной-единственной причине! Потому что у тебя нет другого выхода!

Я замолчала, вжавшись спиной в кресло.

– Говори, где она, или я приступаю! И не пытайся обмануть меня! – и он взял в руки какой-то страшный сверкающий инструмент.

– Скажу… – пролепетала я. – Эта лампа… я спрятала ее в своем доме…

– Я сказал – не пытайся меня обмануть! – проговорил он грозно. – Я обыскал твою квартиру! Лампы там нет!

– А я и не сказала, что лампа в квартире! Я спрятала ее в доме! В нашем доме есть технический подвал, там стоит железный шкафчик с переключателями, его нужно открыть, потом отодвинуть заднюю стенку, за ней и спрятана лампа…

– Ты не врешь? – прошипел Белоглазый, вглядываясь в мое лицо своими бельмами.

– Разве я могу?

Он продолжал всматриваться в меня. А я представила очень ясно подвал в нашем доме и как я вхожу в него в полной темноте, потому что электричество вырубилось во всем доме, и я подхожу к шкафчику и открываю его, потому что замок там висит только для виду, мне показал это как-то сосед с первого этажа, а ему сказал электрик, которому надоело, что его вызывают, когда вылетают предохранители. Так что жильцы сами теперь ставят их на место.

Дальше представлять было труднее, потому что в шкафчике не было никакой задней дверцы, и лампы там, естественно, не было, но моему мучителю хватило и этого, кажется, он мне поверил. Но не до конца, поскольку не делал попыток снять наручники.

– Ну, я же вам сказала, где лампа! Вы обещали меня отпустить!

– Ты что, считаешь меня за круглого идиота? Думаешь, я поверю тебе на слово?

– Но вы же обещали!

– Сначала я проверю, сказала ли ты правду! И имей в виду, если ты мне соврала – ты за это заплатишь, заплатишь ужасную цену! Ты пожалеешь, что родилась на свет!

Он выпрямился, шагнул в сторону от меня, потом вернулся, подхватил столик с инструментами и куда-то его укатил, сказав:

– Это на всякий случай, чтобы у тебя не возникло всяких глупых идей!

С этими словами он удалился.

Я вывернула голову как могла и увидела, как за ним захлопнулась металлическая дверь.

Щелкнул замок, и наступила тишина.

Я для верности выждала еще немного, затем вспомнила видео с той спортивной девушкой, которая показывала, как освободиться из такого же положения.

У нее это вышло очень ловко, но удастся ли мне повторить?

Я уперлась плечами и спиной в спинку кресла и подняла туловище так, чтобы живот оказался как можно ближе к подлокотникам, точнее – к рукам, которые были пристегнуты к ним.

Я смогла дотянуться правой рукой до ремня, но не до пряжки.

Теперь я как можно сильнее втянула живот, чтобы ослабить ремень, и стала понемногу сдвигать его, подтягивая пряжку к руке.

Это оказалось очень трудно и долго, но в конце концов эта операция, точнее ее первая, начальная, фаза увенчалась успехом, я нащупала рукой пряжку ремня.

Расстегнуть пряжку, пусть даже одной рукой, было делом техники.

Я вытянула ремень из шлевок на джинсах и перевела дыхание.

Теперь можно было приступить к следующей фазе операции.

Я осторожно просунула конец ремня под пластиковый браслет, протянула его до середины. При этом пряжку я надела на большой палец, чтобы не упустить ее.

Протянув ремень под браслетом, я снова нащупала его конец, вставила в пряжку и застегнула.

Теперь у меня была кожаная петля.

Я отпустила свободную часть этой петли, чтобы она оказалась ближе к правой ноге, согнула ногу в колене и поместила ее в петлю как в конское стремя.

Наступал самый ответственный момент…

Смогу ли я порвать наручник, сильно дернув ременную петлю, или та девица в телевизоре пудрила зрителям мозги?

Я набрала полную грудь воздуха и, как могла, сильно дернула ремень ногой…

И ничего не произошло.

Пластиковый браслет остался цел…

Вот и верь после этого таким телевизионным экспертам! Сплошное вранье!

Хотя, может, и не вранье.

Может, просто та девица была гораздо сильнее меня, вот у нее и получилось… Опять же, она профессионал. А я любитель, потому и не выходит у меня ничего.

Тут я чуть не заплакала.

До сих пор у меня была надежда, что все обернется лучшим образом, что благодаря лампе я найду выход из любого положения… и вот теперь этот выход, на который я так надеялась, оказался тупиком.

Скоро Белоглазый убедится, что я его обманула, вернется злой, как сто чертей, и осуществит свои угрозы…

Я в ужасе вспомнила инструменты на его столике… вспомнила угрозы Белоглазого…

А потом страх преобразился в злость.

Неужели я погибну в этом отвратительном подвале? Неужели я больше не увижу солнечного света? Неужели я не смогу отомстить этому мерзавцу Славику за то, что он сдал меня Белоглазому?

Не бывать этому!

Я снова вставила ногу в ременную петлю, собрала все свои силы, помножила их на вспыхнувшую в душе злость и, как могла, пнула ремень ногой…

Раздался сухой треск, и пластиковый браслет лопнул!

Моя правая рука была свободна! Ой, не соврала спортивная девица, зря я ту программу ругала!

Теперь дело пошло гораздо бодрее.

Свободной рукой я ослабила браслет на левом запястье, и через несколько секунд обе мои руки были свободны.

Я поднялась на ноги и несколько минут растирала онемевшие руки, восстанавливая в них кровообращение.

Затем огляделась.

Радость, которая охватила меня в первый момент после освобождения от наручников, быстро улетучилась.

Подвал, в котором я находилась, был пуст. В нем не было ничего, кроме злополучного кресла да труб с кабелями по стенам.

Единственная дверь заперта на замок.

В общем, хоть я и выбралась из кресла, я не стала нисколько ближе к свободе.

Белоглазый, как я говорила, увез столик с инструментами, которые сейчас могли бы мне пригодиться и для того, чтобы открыть дверь, и для самообороны…

На всякий случай я обошла подвал, внимательно осмотрела все его стены и углы.

Здесь не было никакого намека на выход, кроме запертой на замок двери…

Тут я вспомнила, что кроме ремня на мне были серьги в форме металлических колец.

Та девица говорила, что их тоже можно использовать для освобождения, но как?

Я вынула серьги из ушей, осмотрела их.

Обычные металлические кольца, в одном месте разомкнутые…

Я повертела их так и этак, разогнула одно кольцо, превратив его в тонкий крючок, разогнула второе…

В каком-то детективе я читала, что замок можно открыть при помощи двух крючков. Вот они, два крючка, теперь бы понять, что с ними нужно делать…

Подошла к двери, засунула один крючок в замочную скважину и стала там поворачивать.

В какой-то момент в замке что-то щелкнуло, и я почувствовала, что крючок зацепился за какую-то деталь замка.

Тут меня осенило.

Не вынимая первый крючок, я вставила в скважину второй и стала поворачивать его.

Говорят, новичкам везет.

Сама не понимаю, как мне это удалось, но в замке снова что-то щелкнуло, и он открылся.

Я смотрела на замок в полном изумлении: надо же, не думала, что у меня получится!

Нет, недаром говорят, что замки – только от честных людей… если даже я сумела открыть этот замок…

В любом случае, мне нужно было скорее удирать отсюда, потому что в любой момент может вернуться мой белоглазый похититель…

Я открыла дверь и оказалась во второй комнате, такой же как первая.

В этой комнате стояло два металлических стола – на одном лежали знакомые мне хирургические инструменты, от которых я в ужасе шарахнулась, а на другом…

О радость!

На другом столе лежала моя сумка!

Я схватила ее, открыла…

Все было на месте – и документы, и деньги, и даже телефон. Конечно, он был выключен, чтобы меня не нашли, но он не пропал!

Я включила телефон… и ничуть не удивилась, что сигнала не было: все же я нахожусь в подвале…

В этой комнате была еще одна дверь, к счастью незапертая. Я открыла ее и оказалась в длинном коридоре.

Он даже не был совсем темным – через равные промежутки под потолком горели тусклые лампочки.

Видимо, этим коридором часто пользуются работники коммунальных служб. И правда, по его стенам тянулись заржавленные трубы и электрические кабели.

Хорошо бы теперь понять, куда ведет этот путь!

Но, в конце концов, другого выхода отсюда не было, значит, именно по этому коридору ушел Белоглазый. А отсюда следует, что и я куда-нибудь да выйду…

Тут до меня дошло, что еще отсюда следует.

Если Белоглазый вернется этим же путем, я с ним могу встретиться по дороге…

И вся моя попытка бегства окажется бесполезной!

Я прибавила шагу – чем скорее я выберусь отсюда, тем меньше шансов наткнуться на Белоглазого…

Тут впереди что-то мелькнуло, и послышался противный тонкий писк.

Я замерла на месте.

Пригляделась…

И увидела впереди, метрах в десяти от меня, большую темно-серую крысу. Она сидела посреди коридора и смотрела на меня маленькими злыми глазками…

Прежде я не думала, что так боюсь крыс.

То есть я с ними никогда не встречалась, а того, чего не видел, трудно бояться.

Но теперь, встретившись с крысой, что называется, лицом к лицу, я поняла, что боюсь ее до умопомрачения.

Если бы напротив меня в коридоре сидел волк, или дикая собака, или даже пантера – я бы не так испугалась…

Я попятилась, отступила и уже хотела броситься наутек…

Но вовремя осознала, что позади у меня – только та комната, куда меня запер Белоглазый. Если я вернусь туда – он меня больше не выпустит. А вернется он злой как черт – ведь я его обманула…

Значит, у меня только один путь – вперед!

Я закусила губу и медленно двинулась вперед по коридору.

Крыса сидела на прежнем месте и не думала уступать мне дорогу – наоборот, она поджидала меня с явным удовольствием…

Я не могла отступить. У меня был только один путь к свободе – и он проходил там, где сидела эта мерзкая крыса…

Теперь я горько пожалела, что не взяла какой-нибудь из хирургических инструментов с того стола. Сейчас мне очень пригодился бы какой-нибудь скальпель…

Но жалеть об упущенном бесполезно…

Я шла вперед.

Крыса ждала.

Нет, мне нужно хоть какое-нибудь оружие ближнего боя… я не смогу бороться с крысой голыми руками…

Я уже хотела запустить в нее сумкой, но тут увидела на полу два обломка кирпича.

Подняла их и пошла дальше.

Теперь я чувствовала себя немного увереннее.

Крыса, видимо, почувствовала перемену в моем настроении и заметно заволновалась.

Однако не отступила, наоборот, распушила усы и тонко, противно запищала.

У меня сердце провалилось куда-то вниз…

Когда между нами оставалось всего несколько шагов, я размахнулась и бросила в крысу один из обломков кирпича.

Кажется, я попала – во всяком случае, крыса отвратительно взвизгнула и умчалась в темноту…

Я перевела дыхание.

Из этого поединка я вышла победительницей.

Самое же главное – путь вперед, путь к свободе был снова открыт для меня.

И я пошла вперед, боязливо вглядываясь в темноту – не прячутся ли там другие крысы, а то и кто-нибудь похуже… Хотя что может быть хуже крысы? Только целая стая крыс.

В голове против моей воли стали возникать живописные картины: вот я иду и слышу за собой топот маленьких лап. Топот все громче, потому что крыс становится все больше, они бегут за мной, я начинаю паниковать, уговариваю себя не оглядываться, но все-таки оглядываюсь и вижу, что пол в коридоре за мной буквально покрыт крысами. Они движутся быстро и плавно, как будто течет ужасная река. И еще они пищат, так громко, что в воздухе стоит противный гул.

И вместо того, чтобы смотреть под ноги, я не могу отвести глаз от этой крысиной реки. И, разумеется, спотыкаюсь и падаю. Лицом вперед, не успев подставить руки. И вот когда я пытаюсь подняться, то чувствую, что по мне бегают маленькие лапки. Сначала по ногам, потом по спине, и вот уже одна крыса подбирается к лицу… ужас!

Все в нашем городе знают страшные истории про крыс. Что когда они ночью со складов идут на водопой к Неве, то ни в коем случае нельзя попадаться им на пути. Что якобы давно, еще в позапрошлом веке, один смельчак в пролетке решился со всего размаха проскочить улицу, заполненную крысами. Не получилось, потому что крысы набросились на него и съели и его, и лошадь. Осталась только пролетка, и то кожаные сиденья обгрызли.

Я потрясла головой, чтобы избавиться от страшного видения, и остановилась, потому что коридор передо мной разделился надвое.

Я задумалась – куда идти – направо или налево?

Главное – не стоять на месте, потому что скоро может вернуться Белоглазый!

Почему-то мне показалось, что из правого коридора поступает более свежий воздух.

Я пошла направо.

Тот коридор оказался более темным. Лампы стали очень редкими, а потом и вовсе пропали.

Теперь коридор уходил в темноту и неизвестность, так что мне пришлось подсвечивать путь телефоном.

Я повернула бы назад, но воздух в коридоре становился все свежее и свежее, и это внушало мне надежду…

Так я прошла еще метров пятьдесят, и вдруг споткнулась о какой-то выступ.

Я чертыхнулась и запрыгала на одной ножке, потом посветила на пол телефоном…

Впереди меня в полу был огромный пролом, кое-как прикрытый полусгнившими досками. Споткнувшись, я сдвинула одну доску, открыв часть пролома…

Я остановилась, опустилась на колени и заглянула в просвет между досками.

Пролом был таким глубоким, что луч света от телефона не доставал до дна. И из этого пролома тянуло холодным воздухом – этот-то воздух и показался мне воздухом свободы…

Я нашарила на полу камешек и бросила его вниз.

Несколько бесконечных секунд ничего не происходило. Потом, когда я уже думала, что пропустила звук, снизу донесся едва слышный плеск…

Там, на огромной глубине, мой камешек упал в воду. Что там – подземная река? А что, очень может быть…

До этой реки камень летел очень долго…

Машинально поправив доску, я пошла назад.

Перед самым перекрестком в стене была неглубокая ниша.

Я взглянула на нее, не придав значения, и вышла в первый коридор.

На этот раз я повернула влево.

Это коридор хотя бы был лучше освещен.

Я приободрилась и прибавила шагу. Мне уже казалось, что вдали брезжит свет… Очень скоро я выйду отсюда.

Как вдруг впереди показалась приближающаяся фигура.

Я испуганно попятилась, вглядываясь в эту фигуру, прижалась к стене, чтобы не маячить на фоне тоннеля…

Черный силуэт показался мне знакомым.

Вот незнакомец поравнялся с одной из потолочных ламп, свет упал на него…

Я увидела неестественно белые волосы, черные очки, закрывающие пол-лица…

Это был он, Белоглазый!

А кто еще это мог быть? Он ничего не нашел в подвале нашего дома и теперь идет назад злой как черт. И собирается меня пытать.

Только не паниковать! И не бежать!

Я развернулась и тихонько двинулась в обратную сторону…

Но, как выяснилось, его белые глаза были очень зоркими.

Он заметил меня и прибавил шагу.

Я побежала.

Он тоже побежал, причем не слишком быстро, и крикнул мне вслед:

– Стой! Стой, тебе говорят! Все равно ты никуда от меня не уйдешь!

Я поняла, почему он не торопится: мне действительно некуда бежать. Убегая от него по этому коридору, я вернусь в комнату без окон… в комнату, где я сидела, привязанная к тяжелому креслу.

Я окажусь там, откуда с таким трудом убежала.

Он снова привяжет меня к креслу и будет пытать. И на этот раз примитивный обман мне не поможет – ведь один раз он мне поверил, и второй раз не попадется в ту же ловушку.

И, во всяком случае, не оставит меня без присмотра…

Я добежала до перекрестка и остановилась.

Отсюда было два пути – или назад, в комнату пыток, или – в правый тоннель, кончающийся бездонным провалом в полу…

Неизвестно, что хуже!

Или все же известно?

Я вспомнила нишу в стене правого тоннеля неподалеку от развилки.

А что, если…

Во всяком случае, это хоть какой-то шанс. Стоит хотя бы попытаться…

Я свернула в правый тоннель, прошла несколько шагов и юркнула в темную нишу.

Подумала несколько секунд, подняла с пола камень и бросила в ближнюю потолочную лампу.

Первый раз я промахнулась, но бросила еще несколько камней и с третьего или четвертого раза разбила лампу.

Тоннель, который и прежде был темным, погрузился в полный мрак.

В это время от развилки донеслись быстрые шаги и шумное дыхание – это Белоглазый добежал до пересечения тоннелей.

Там он ненадолго задержался – видимо, прикидывал, куда я могла побежать.

Потом проговорил вполголоса:

– В прятки со мной захотела поиграть? Ну-ну…

Он быстро пошел по коридору в ту сторону, откуда я пришла.

Я уже обрадовалась, решила, что еще немного подожду, а когда он отойдет подальше, тихонько выберусь из своего укрытия и проскользну в другой тоннель, который явно ведет на свободу.

Но только я собралась осуществить свой замысел, как снова услышала приближающиеся шаги.

Наверное, Белоглазый не увидел меня в первой части тоннеля и понял, что я не пошла туда, а спряталась где-то здесь.

Или пошла по правому тоннелю…

Я замерла.

Он немного постоял на распутье, размышляя, и наконец свернул в правый коридор.

Я прижалась к стене и затаилась, как мышь в норке.

Он прошел мимо моего укрытия, не заметив его, и двинулся дальше по темному тоннелю.

Должно быть, он хорошо видел в темноте, потому что шел уверенно, даже не включая фонарь или телефон…

Я застыла, даже, кажется, перестала дышать…

И вдруг услышала из темноты треск, а затем громкий, истошный крик…

Я поняла, что случилось.

Уверенный в своем зрении, Белоглазый шел вперед, не глядя под ноги, и наступил на гнилые доски, перекрывавшие бездонный провал в полу.

Доски подломились под ним, и он провалился в пропасть…

Я представила, как он летит во тьму, и даже на мгновение пожалела Белоглазого. Впрочем, только на мгновение. В конце концов, сам виноват!

В общем, не рой яму другому – сам в нее попадешь!

Я не стала проверять свою догадку, не стала попусту терять на это время – просто тут же выскочила из темной ниши, пробежала до развилки и как можно скорее устремилась в тот коридор, по которому пришел Белоглазый…

Первые несколько минут я бежала, потом успокоилась, убедилась, что за мной никто не гонится, и перешла на быстрый шаг.

Больше никто и ничто мне не помешало, даже крыс не было, и примерно через двадцать минут подземный коридор закончился.

Передо мной была узкая железная лесенка, поднимавшаяся наверх.

Я быстро вскарабкалась по ней, открыла люк – и вылезла наружу.

Оказалась я в каком-то заваленном хламом сарае, или скорее гараже, из тех, которые заводит каждый уважающий себя мужчина, чтобы не столько заниматься там ремонтом машины, сколько выпивать и разговаривать на философские темы с другими такими же мужиками.

Тратить время на осмотр этого гаража мне не хотелось.

Я нашла дверь и вышла наружу, дверь, конечно, была заперта, но изнутри замок можно было открыть.

И с удивлением и радостью я обнаружила, что нахожусь совсем близко к своему дому.

Это был тот самый гараж, куда меня несколько дней назад пытался затащить Белоглазый.

При воспоминании о нем я вздрогнула… но быстро успокоилась: ведь он уже отправился прямиком в преисподнюю! Вот так ему и надо, но только… только я не узнала, кто он такой и зачем ему лампа. А вот не отдам ее никому! Очень аккуратно я открыла своим ключом дверь квартиры, моля бога, чтобы мама не проснулась и не застала меня в таком ужасном виде. Тогда непременно начнутся расспросы, охи, ахи и причитания, а что я могу рассказать?

Расписывать подробно, каким Славик оказался подлецом, так это до утра проваландаемся. А у меня сил совсем нет, да мама и не поверит. Тогда придется рассказать ей про лампу, про Ромуальдыча, про упавшую кариатиду… ой, тут она точно скажет, что я все придумала. Что у меня слишком богатая фантазия.

Кажется, бог внял моим мольбам, потому что в квартире было тихо и у мамы в комнате свет не горел, так что я быстро проскочила в ванную, сбросила там воняющие крысиным подвалом футболку и джинсы и встала под душ.

А когда вышла, малость успокоившись, потому что решила вообще ничего маме не говорить, то застала ее в прихожей. И вид у нее был отнюдь не заспанный.

– Ну? – спросила мама, сложив руки на груди, как Наполеон перед битвой при Ватерлоо. – И где же ты была?

– Это ты меня спрашиваешь? – заорала я, поскольку при виде ее недовольного лица все мои благие намерения пошли прахом. – Сами же отправили меня к этому… к этой сволочи Славику, а теперь еще спрашиваешь?

– Да что случилось? – Мама двинулась ко мне с самыми серьезными намерениями, что означало, что она из меня вытрясет сейчас все, что я знаю, и чего не знаю, тоже заставит вспомнить.

Не помню, говорила я или нет, что моя мама – мастер допроса с пристрастием, это я поняла еще в детстве и перестала с ней бороться. Предпочла иной путь – жить так, чтобы нечего было от нее скрывать. Спрашивай не спрашивай – все равно мне ответить нечего. Только так можно было с мамой существовать.

В последнее время мама как-то поутихла, а теперь вот появились у нее новые силы.

– Немедленно говори, что случилось? – потребовала мама, остановившись передо мной, потом взяла меня за подбородок и приказала: – Смотри мне в глаза!

Вот как! Ну-ну, сейчас-то мне не десять лет. И даже не пятнадцать. Я тоже могу рассердиться. Однако лучше было бы мне промолчать, но теперь уже поздно.

– Твой Славик опоил меня какой-то гадостью в ресторане, потом увез куда-то в жуткую квартиру, что уж там со мной сделал, я не помню, потому что вырубилась и очнулась только недавно. Никого нет, вот, еле успела на метро…

– Не валяй дурака! – устало сказала мама и махнула рукой. – Славик домой вернулся рано, часов в семь или в полвосьмого, сказал Ольге, что его тут больше ничего не держит и что он уезжает обратно в Москву. Что ты ему наговорила?

– Твой Славик – скотина и подлец, а еще трус и придурок! – окончательно разозлилась я. Потом перевела дыхание и добавила мстительным тоном: – А еще он в карты играет, проигрался в пух и прах, много денег должен был одному там очень опасному типу… оттого и приехал к матери прятаться.

Я думала, что мама не поверит нисколько, и уже пожалела, что сорвалась, но она посмотрела на меня очень серьезно.

– Ты точно знаешь? – спросила она.

– Ну, без подробностей, но уверена…

– Так вот в чем дело… – протянула мама. – Знаешь, он все уговаривал Ольгу, чтобы она квартиру на него переписала, хотел прямо ночным поездом уезжать, только это его остановило, вроде бы завтра они к нотариусу идут.

– Ни в коем случае! Ни под каким видом! Ольга останется без квартиры!

– Да она и сама все сомневалась… Ладно, с утра позвоню ей… Да, а у меня новости! – мама улыбнулась. – Долго думала я, звонить или не звонить этому доктору, что платок мне в метро дал…

– Орловскому? – вспомнила я.

– Ну да, потом решилась. Ну, думаю, хоть платок отдам, все-таки он дорогой, и поблагодарю по-человечески. А то тогда даже спасибо не сказала…

– И что? Ответил он?

– Ага, сказал, что очень рад моему звонку, а я говорю, что понимаю, что он занятой человек, что навязываться не хочу, так что пересечемся где-нибудь быстренько.

– А он?

– А он и говорит, что тогда завтра днем ему как раз в банк нужно, а там кафе напротив, на Большой Пушкарской, вот в два часа дня завтра встречаемся, – мама улыбнулась.

– Здорово, мужчина такой солидный, интересный!

– А ты это откуда знаешь? – удивилась мама, и я тут же прикусила язык.

Утром я проспала, потому что мама безответственно ушла рано в парикмахерскую. На работу я опоздала, но от начальника меня прикрыла Бастинда, хотя и выругала вполголоса.

Ну, тут она в своем праве, тем более что ругалась она не зло, и матерные слова не употребляла вовсе. И быстро закончила свои нравоучения, сама прервалась, посмотрела на часы и велела собираться на объект.

– Далеко поедем? Может, водички взять или поесть чего? – как могла заботливо спросила я, заглянула Бастинде в глаза, в общем, вовсю замела хвостом.

– Не надо никакой еды! – отмахнулась Ираида.

– Да мне нетрудно сбегать вон в кафе напротив, пару бутербродов взять!

– Сама, что ли, голодная? – ворчливо спросила она. – Ладно, возьми булочек сладких, уж чаем-то нас напоят.

– Неужели мы?.. – я вытаращила глаза.

Дело в том, что чаем во время экспертизы поили нас только в одном месте – в доме надворного советника Сковородникова.

– Ага, снова к Ромуальдычу едем, там кто-то надумал дом покупать, новую экспертизу заказали.

– Жалко Ромуальдыча, – вздохнула я, – выгонят его теперь.

– Да никуда он не денется! – отмахнулась Ираида. – Так что дуй за булочками быстро, пока я не передумала!

– Ираида Павловна, я вас обожаю! – Я снова потянулась чмокнуть ее в щеку, но она ловко увернулась.

И снова застала нас секретарша Светка. Она разинула рот, а потом поглядела на меня с опаской, видно подумала, что я уже получила от Бастинды свою порцию яда и теперь буду как она.

Ромуальдыч встретил нас как родных. Мне подмигнул, а Ираиде Павловне так даже раскрыл объятия. И она не стала ругаться, а только отшутилась. Вообще, мимоходом отметила я, характер у нашей Бастинды явно меняется к лучшему.

После традиционного чая с плюшками, без которого не обходится ни одно посещение дома Сковородникова, Бастинда отправилась осматривать особняк (хоть и знала его как свои пять пальцев, но решила все же провести формальный осмотр).

Я же решила, раз уж оказалась здесь, снова зажечь свою заветную лампу. Я объясняла это тем, что хочу узнать, как обернется мамина сегодняшняя историческая встреча с доктором Орловским, на самом же деле мне хотелось еще раз прикоснуться к лампе, еще раз ощутить ее таинственный аромат, еще раз увидеть создаваемые ею волшебные видения…

Короче, я подсела на эту лампу, хотя сама себе не хотела в этом признаваться.

Ромуальдыч на мою просьбу принести лампу отреагировал спокойно, он вообще делал вид, что ничего странного не происходит, только изредка я ловила на себе его внимательный взгляд.

Он открыл сейф, достал заветную лампу и деликатно вышел из комнаты.

Я зажгла ее заранее припасенной зажигалкой…

Как прежде, на носике лампы затрепетал бледный оранжевый язычок пламени.

Как прежде, по комнате поплыл экзотический аромат, похожий на запах увядших цветов.

А на стенах появились странные тени – это были люди с оружием…

У меня опять закружилась голова…

И я перенеслась из старинного особняка в большое офисное помещение.

Судя по обстановке, это, скорее всего, был банк.

Людей в нем было немного, и одного из посетителей я тотчас узнала – это был господин Орловский, тот самый Георгий Викторович Орловский, с которым сегодня днем должна была встретиться моя мама.

Он ожидал своей очереди, от нечего делать просматривая сообщения в телефоне.

Вот на табло в центре зала вспыхнул его номер.

Орловский поднялся, подошел к окошечку клерка и о чем-то начал говорить.

В это время двери банка широко распахнулись, и в зал быстрым шагом вошли три человека в ярких клоунских масках, с пистолетами в руках.

Они встали в ряд, один шагнул вперед и что-то проговорил.

Как и прежде, во время видений лампы я не слышала слов, но сама ситуация была понятной. Наверняка он сказал что-то вроде «это ограбление, всем оставаться на местах».

Для придания веса своим словам грабитель поднял пистолет и выстрелил в потолок.

Выстрела я не услышала, но увидела, как в потолке появилась дыра и оттуда посыпалась на пол штукатурка.

Посетители банка замерли, кто-то поднял руки.

Грабители подошли к перегородке, отделяющей клерков от посетителей, вывели из-за нее женщину средних лет, что-то стали ей говорить.

Женщина, видимо, пыталась возражать.

Тогда один из грабителей ударил ее по лицу.

Женщина побледнела и сползла на пол…

И тут Орловский метнулся к ней, то ли собираясь подхватить, то ли просто рефлекторно.

Тот же грабитель вскинул пистолет…

Я снова не услышала выстрела, но увидела, как Орловский дернулся, словно от сильного удара, приоткрыл рот, и на груди у него появилось черное пятно.

Он сделал еще шаг вперед, ноги подломились, и Георгий Викторович упал на пол…

Вокруг страшной сцены заклубился белесый туман, скрывая от меня ее завершение.

Помещение банка пропало.

Точнее, вид передо мной сменился, как в фильме после монтажной склейки.

Я была в том же банке, но не в главном зале, а в служебном коридоре. Передо мной была неприметная дверь… она распахнулась, я оказалась в темной и тесной кладовке, где едва помещался инвентарь уборщицы и шкафчик с моющими средствами.

И тут этот шкафчик закачался и упал. Его содержимое разлетелось по кладовке.

А за этим шкафчиком…

За ним обнаружилась еще одна дверь, закрытая на массивную железную задвижку.

Эта дверь распахнулась, в глаза мне брызнул солнечный свет…

Я невольно зажмурила глаза…

И на этом мое видение оборвалось.

Я снова сидела в уютной комнате Ромуальдыча, лампа больше не горела.

Она сделала свое дело – показала мне, какая сегодня днем произойдет трагедия.

Ну да, Орловский ведь говорил маме, что перед встречей с ней должен зайти в банк…

Значит, там это и произойдет.

Если, конечно, я не помешаю.

А как я могу этому помешать?

Предупредить Орловского? Сказать о готовящемся ограблении банка? А что такого, телефон его у мамы есть, позвонить ему и рассказать. Но он меня и слушать не станет.

И если я попрошу маму позвонить ему и отказаться от встречи, то она от меня просто отмахнется. К тому же в банк-то Орловский все равно пойдет…

А если обратиться к Ромуальдычу? Но тогда придется рассказывать ему про лампу. Он-то, может, мне и поверит, и Орловскому сам позвонит, тот его подальше, конечно, не пошлет, потому что уважает, но поверит ли? Скорее нет.

Как объяснить ему, откуда я знаю про это ограбление?

Пожалуй, единственный вариант – перехватить его перед банком и как-нибудь задержать, под каким-нибудь благовидным предлогом, чтобы он не попал туда во время ограбления…

Вариант не самый умный, но ничего лучше я придумать не могу. Так что лучше бы поторопиться, времени мало.

Тут в комнату заглянул Ромуальдыч.

– Мариночка, там тебя Ираида требует! – он втянул носом воздух и уставился на лампу.

Но ничего не сказал, только покачал головой.

– Иду! – Я нашла Бастинду и с ходу кинулась в атаку.

– Ираида Павловна, миленькая, мне очень нужно уйти! Вот прямо сейчас, ну очень, очень нужно!

– Соловьянинова! – загремела Бастинда. – Ты вообще-то в своем уме? У нас работа стоит, и так тебя вчера с обеда отпустили! Надо же совесть иметь! Мне завтра отчет по экспертизе представить нужно! Ты вообще обнаглела совсем!

Я стояла молча, чтобы дать Бастинде выпустить пар, но она так разошлась, что, похоже, придется мне плюнуть и уйти без разрешения, а там уж завтра подать заявление об уходе. Ну и ладно, надоела эта работа хуже горькой редьки.

И вот когда я собиралась уже повернуться и просто уйти, не тратя времени на препирательства с Бастиндой, помощь пришла с неожиданной стороны.

– Ираида! – строго сказал неслышно приблизившийся Ромуальдыч. – Отпусти девушку, ей и правда нужно!

– Что-о? – Ираида оторопело повернулась к нему всем телом.

– Ты прекрасно слышала, что я сказал, – отчеканил Ромуальдыч, – тем более что и работы-то никакой нету. Представь завтра свой старый отчет, ничего ведь в доме не изменилось с твоего последнего посещения, это я точно знаю.

– Я так не могу! – угрюмо сообщила Ираида. – Не могу просто так деньги брать.

– Ну, тогда я за Марину поработаю!

– Вы? – хором спросили мы с Ираидой.

– Чай, писать еще не разучился! – сказал он и шепнул мне, чтобы шла уже скорей куда нужно, а Ираиду он берет на себя.

Ну до чего хороший дядька наш Ромуальдыч!

К часу я приехала на станцию метро «Петроградская», вышла на Большой проспект. Времени у меня было в обрез, и я села на троллейбус, который шел в нужную сторону.

Я хотела на этом сэкономить несколько минут, но получилось все наоборот.

Троллейбус проехал пол-остановки и вдруг остановился: впереди случилась авария, и какая-то машина перегородила проспект.

Я протиснулась к кабине водителя и попросила его открыть двери, но он неожиданно уперся, сказал, что не может выпустить меня на проезжую часть.

Вскоре ко мне присоединились другие пассажиры, которые были на взводе, после шумного обсуждения его внешности и внутренних качеств, водитель все же открыл двери, и я вышла на улицу.

И тут ко мне обратилась старушка, которая тоже вышла из троллейбуса, сказала, что очень плохо видит, и попросила перевести через улицу…

Бабулька действовала быстро и ловко. Еще не досказав свою просьбу, она крепко вцепилась мне в предплечье костлявыми жесткими пальцами, так что отказать ей было никак невозможно. Ну не вырываться же со скандалом и не убегать, таща за собой старушенцию волоком.

Так что пришлось еще не только перевести бабулю через проспект, но и довести до аптеки, только тогда она отцепилась, а я в результате потеряла еще десять минут.

Короче, когда я все же добралась до банка на Большой Пушкарской, было уже начало второго.

Я стояла на другой стороне улицы, дожидаясь зеленого света, и увидела, как Орловский вошел в двери банка.

Чувствуя, что моя операция трещит по швам, я все же бросилась вслед за ним, чтобы как-то уберечь от бандитской пули. Однако когда я вошла в банк, я снова увидела только спину Орловского, который входил в одно из внутренних помещений.

Я сунулась было туда, но пузатый охранник меня не пропустил, сказал, что туда пропускают только клиентов банка, и то по предварительной записи…

Я попыталась успокоить себя: если Орловский ушел из главного зала, значит, его не будет здесь во время ограбления и предсказание лампы не сбудется…

Сама я на всякий случай отошла за колонну и следила оттуда за развитием событий.

Неподалеку от меня сидела молодая женщина с ребенком лет семи, который лениво ел банан. Мамаша, не обращая на него внимания, увлеченно читала сообщения в телефоне.

Ребенок доел банан и бросил шкурку на пол.

– Не мусори, – проговорила мать, не отрываясь от телефона. Ребенок не обратил на ее слова ни малейшего внимания и достал пакетик чипсов. В общем, все было как обычно.

Я понемногу успокаивалась.

Орловского нет в зале.

Страшный прогноз, скорее всего, не сбудется… Его не ранят смертельно, а возможно, и ограбления не будет? Ну может же лампа перепутать…

Я уже подумала, что могу уйти и заняться своими собственными делами, но тут Георгий Викторович вышел из внутреннего коридора с какой-то бумагой в руках, огляделся и сел на свободное место неподалеку от моей колонны. Я насторожилась.

Он достал свой телефон и принялся невозмутимо просматривать сообщения…

Все было в точности как в моем последнем видении!

Но в том видении все кончилось плохо, очень плохо!

Я вспомнила Орловского, лежащего на полу с дымящейся раной в груди…

Я на мгновение растерялась, не знала, что делать – увести его отсюда под каким-нибудь благовидным предлогом?

А потом делать что-либо стало уже поздно. События развивались слишком быстро.

В точности как в моем видении, двери банка распахнулись, и в зал вошли три человека в аляповато раскрашенных пластиковых клоунских масках.

Они встали в ряд, выхватили пистолеты.

Один из них – тот, что стоял в центре, – странным, ненатуральным голосом выкрикнул:

– Не двигаться! Это ограбление!

Кто-то вскрикнул, кто-то попытался спрятаться за колонну, какая-то женщина схватилась за сердце.

– Я сказал – не двигаться! – повторил грабитель, и, чтобы придать своим словам больше убедительности, выстрелил в потолок. Оттуда посыпалась штукатурка, в центре потолка возникло аккуратное темное отверстие.

Все это напоминало сцену из какого-то плохонького боевика.

Все посетители и служащие банка замерли.

Двое грабителей зашли за перегородку, направили оружие на одну из служащих, должно быть главную.

– Прикажи собрать все наличные, которые сейчас в работе! – приказал грабитель.

Женщина замешкалась, грабитель рявкнул на нее и щелкнул предохранителем пистолета.

– Отдайте… отдайте им все наличные! – испуганно пролепетала женщина. Губы ее тряслись, так что она с трудом выговаривала слова, и ноги, очевидно, совсем не держали, потому что она опустилась на стул и затихла.

Ее подчиненные переглянулись и стали собирать деньги.

Один грабитель собирал эти деньги в сумку, другой схватил заложницу за плечи и вывел в зал. Она шла за ним, безвольно переставляя ноги, как кукла.

– А сейчас ты проведешь нас в банковское хранилище! – приказал грабитель.

– Но я не могу… я не имею права… – она смотрела на него черными от расширившихся зрачков глазами.

– А мне плевать, имеешь или не имеешь! – грабитель ударил служащую рукояткой пистолета по лицу.

Женщина увидела кровь, которая стекала на форменную серую блузку, и начала падать…

И тут, в точности как в моем видении, Орловский вскочил с места и бросился к ней на помощь.

Все происходило как при замедленной съемке.

Я метнулась наперерез Орловскому, но он меня как-то обошел, и я оказалась рядом с грабителем, который как раз навел на Георгия Викторовича ствол пистолета.

Но прежде чем он успел нажать на курок, я пригнулась и изо всех сил пнула бандита под колено. Вот сама не понимаю, как это у меня так ловко получилось.

Он покачнулся, отступил и поскользнулся на банановой кожуре, но в последний момент все же выстрелил.

От толчка пуля ушла в потолок, и рядом с первым отверстием появилось второе. Грабитель же, нелепо взмахнув руками, грохнулся на пол со всей дури, при этом выронив пистолет.

Пистолет подкатился к моим ногам.

Я пнула его, отфутболив под шкаф. Еще не хватало взять оружие в руки, потом не оправдаешься.

Грабитель так сильно ударился головой об пол, что потерял сознание, два других были заняты – они складывали в сумки наличные. Они даже не заметили инцидент со своим приятелем – что называется, отряд не заметил потери бойца.

Воспользовавшись этим, я схватила Орловского за руку и затащила за колонну.

Он удивленно вгляделся в меня и проговорил:

– А ведь я вас знаю! Мы с вами встречались у Павла… Павла Ромуальдовича.

– Да, да, встречались, – отмахнулась я, следя за грабителями.

– Вас зовут Марина, правильно?

– Правильно, только не шумите! Нам не нужно, чтобы грабители обратили на нас внимание.

Тут один из оставшихся грабителей заметил-таки, что один из членов их дружного коллектива лежит на полу, не подавая никаких признаков жизни.

Он подскочил к нему, огляделся и грозным голосом воскликнул:

– Кто это сделал?

Тут мальчуган, который продолжал есть чипсы, следя за происходящим, как за увлекательным приключенческим фильмом, гордо выпалил:

– Я!

– Севочка, что ты болтаешь? – испуганно перебила его мать. – Он шутит… не слушайте его!

– Нет, это я! – упорно повторял мальчишка. – Это я его, банановой кожурой!

– Не слушайте его!

– Это я! Я! – громко повторял Сева и топал ногами, требуя к себе внимания.

Бандит растерянно крутил головой.

В это время двери банка снова распахнулись, и на этот раз в них ввалилось несколько человек в черной униформе и бронежилетах, с автоматами в руках.

– Всем на пол! – заорал один из них. – Это спецназ МВД! Бросить оружие! Стреляем на поражение!

Орловский нехотя опустился на пол, обхватив колени, я пристроилась рядом.

– Как неудачно… – бормотал он. – Нас здесь теперь наверняка задержат надолго, а у меня назначена встреча с одной очень приятной женщиной… теперь я точно опоздаю…

– Не волнуйтесь, мама вас подождет, она вообще умеет ждать, – проговорила я машинально и тут же прикусила язык. Но слово – не воробей…

– Мама?! – удивленно переспросил Орловский. – При чем тут ваша мама?

– При том, что это с ней у вас назначена встреча в кафе напротив банка…

– Ничего не понимаю… откуда вы знаете про нашу встречу?

– Да от нее, конечно… но я вам не смогу все толком объяснить, это слишком запутанная история.

– Ничего не понимаю… – повторил Ор-ловский.

– Это не страшно. Главное, ни в коем случае не рассказывайте ей, что здесь случилось.

– Ну, это уж само собой! Уж настолько-то я понимаю женщин!

– И еще важнее, гораздо важнее – ни за что не говорите ей, что встретили здесь меня!

– Да? Пожалуй, вы правы… – Он еще немного помолчал и добавил: – Все это было так быстро, так неожиданно… и я только сейчас понял, что вы, может быть, спасли мне жизнь.

Я на это ничего не ответила. Что тут ответишь? Тем более что мысли мои были заняты другим.

Я думала, что сейчас всех нас, кто присутствовал при ограблении, надолго задержат для допроса и выяснения личности. А меня это совершенно не устраивало… и много времени потеряю, и в полицейской базе данных засвечусь…

И тут Орловский буквально озвучил мои мысли.

– Вот черт! – проговорил он вполголоса. – Сейчас нас всех задержат как свидетелей, начнут опрашивать и продержат в лучшем случае полдня… а я и так опаздываю на встречу с вашей мамой, и потом у меня много неотложных дел… не знаю, что делать!

– Зато я, кажется, знаю! – я вспомнила вдруг последнее видение, посланное мне лампой, то самое, про банк.

После сцены ограбления там был еще один фрагмент, который я сначала не поняла – коридор, кладовка уборщицы, дверь с задвижкой… что, если это и есть путь на свободу?

Конечно, трудно полагаться на такую ненадежную подсказку, но до сих пор лампа меня ни разу не обманывала, и ничего лучшего нам все равно не предлагают…

– Кажется, я знаю, как можно отсюда выбраться, – повторила я.

– Откуда? – спросил Орловский заинтересованно.

Я только сделала загадочное лицо – не могла же я сказать ему правду! Слишком уж она неправдоподобная!

Вместо ответа я очень тихо сказала:

– Не задавайте никаких вопросов. Просто следуйте за мной.

И я тихонько попятилась, стараясь не привлекать к себе внимания, и незаметно проскользнула в полуоткрытую дверь с надписью: «Только для персонала».

– Ну, как скажете… – и Орловский послушно последовал за мной.

За этой дверью оказался узкий полутемный коридор, который я моментально узнала: это был тот самый коридор из моего последнего видения.

Я уверенно пошла по нему, подошла к неприметной двери, толкнула ее…

Дверь была не заперта.

Мы с Орловским оказались в уже знакомой мне тесной и темной кладовке, в которой здешняя уборщица держала свой инвентарь. Здесь были разноцветные пластмассовые ведра, швабры, щетки и шкафчик с моющими средствами.

И никакой двери здесь не было.

Неужели лампа меня обманула?

Но тут я вспомнила, чем закончилось то видение: шкафчик упал, и за ним…

Ронять шкафчик я не хотела – это вызвало бы совсем ненужный нам шум. Поэтому я уперлась в него плечом и толкнула.

С первого раза шкафчик не поддался, он был хоть и небольшой, но довольно массивный. Тогда я повернулась к Орловскому:

– Ну, что вы стоите? Помогайте же!

Орловский встрепенулся, извинился и присоединился ко мне.

Вдвоем мы сдвинули шкаф с места…

О радость!

За ним действительно была дверь, запертая на простую металлическую задвижку.

Лампа не обманула!

Увидев дверь, Орловский удивленно покосился на меня, но ничего не сказал. Я же потянула задвижку…

Ее, видимо, очень давно не открывали, и она приржавела, но с третьей или четвертой попытки мне удалось сдвинуть ее с места, и дело пошло бодрее.

Вскоре дверь удалось открыть…

Как в видении, через нее брызнул солнечный свет.

Я на мгновение зажмурилась, потом шагнула вперед.

Мы были в тихом переулке на задах банка.

Я закрыла за нами дверь, оглянулась на Орловского.

Он смотрел на меня широко открытыми глазами.

– Ну, Марина, – проговорил он, переварив все увиденное, – вы меня просто поражаете! И чем дальше, тем больше! Вот сейчас – откуда вы знали про этот выход?

– Ох, не спрашивайте! – я махнула рукой. – Если я расскажу – вы все равно не по… не пове…

Договорить я не смогла: я закашлялась, из глаз полились слезы, дышать стало тяжело…

У меня начался мой обычный приступ!

Счастье, что он начался только сейчас, а не в банке, во время ограбления… там я, наверное, продержалась на адреналине. А вот теперь получу все по полной программе.

Черт, как неудобно перед Орловским!

– Ох… извините… – с трудом выговорила я между приступами кашля. – Со мной такое бы… бывает…

Я снова закашлялась и с трудом проговорила:

– И лекарства, как назло, нет…

Орловский посерьезнел, взял меня за руку, поймал глазами мой взгляд и заговорил глубоким властным голосом:

– Слушайте только мой голос! Вас ничего не беспокоит, вы дышите спокойно и ровно… спокойно и ровно… представьте, что вы плывете в теплом полуденном море, вы погружены в прозрачную, пронизанную солнцем зеленоватую воду… эта вода окружает вас со всех сторон… она проникает в вас… вы сами становитесь этой водой, этой теплой зеленоватой водой… растворяетесь в ней…

И можете представить – мне действительно стало тепло и спокойно, как будто я и правда плаваю в теплом тропическом море, пронизанном солнечным светом.

Кашель прекратился, дыхание постепенно выровнялось, стало спокойным и глубоким…

Я выждала еще немного, прислушиваясь к своим ощущениям, и наконец проговорила:

– Спасибо вам… как это вам удалось?

– Опыт… мне приходилось иметь дело с такими приступами. Кстати, часто с вами случаются такие приступы?

– Ох, часто… с самого детства… чего только я не принимала, к каким только врачам не обращалась…

– Я хочу вам предложить: приходите ко мне в кабинет, мы проведем с вами несколько сеансов, и я надеюсь, что они вам помогут. Помогут избавиться от этих приступов. – Он внимательно взглянул на меня и добавил: – Это самое меньшее, чем я могу вам отплатить за то, что сегодня вы сделали для меня.

– А вообще, кто вы по специальности?

– Я врач-психиатр.

– Психиатр? Но разве мои приступы имеют психическую природу? Все врачи считали, что это аллергия.

– Аллергия? И на что?

– Это они не выяснили…

– И не выяснят. Потому что я не сомневаюсь – причина вашей болезни находится в вашей психике. А те медикаменты, которые вам выписывали, не приносили ничего, кроме вреда. Ведь все они далеко не безобидны. Особенно если лечат не от того, чем вы больны.

– Не от того?

– Я уверен. Проблема в психике, и за несколько сеансов я надеюсь найти ее и устранить.

– Ох… звучит очень заманчиво. Но сейчас мне нужно вернуться на работу. Мне с трудом удалось отпроситься.

– Да, и меня давно уже ждет ваша мама.

– Только я вас прошу… нет, я вас просто умоляю – ничего не рассказывайте ей о нашей встрече! Не было меня здесь, вообще понятия не имею об этом банке!

– Само собой. Неужели вы думаете, я не понимаю?

Ромуальдыч открыл мне дверь очень озабоченный.

– Вот хорошо, что ты пришла, – сказал он, – а то я тут прямо не знаю, что и делать…

– Сейчас разберемся! – бодро пообещала я, думая, что у него проблемы с Бастиндой.

Я ведь уже говорила, что ладить с нашей Бастиндой очень трудно, особенно во время работы. То есть какая она, к примеру, у себя дома или на отдыхе, наш коллектив понятия не имеет, потому что в неформальной обстановке никто с ней не сталкивался, ни у кого нет никакого желания это делать.

Тот, кто находится одновременно с ней в офисе, еще может избежать скандалов и грубостей, нужно просто как можно меньше попадаться ей на глаза, по возможности обходить ее. А вот вытерпеть нашу Бастинду, к примеру, целый рабочий день, да еще наедине… на такое, пожалуй, способна только я. Правда, в последнее время стало гораздо лучше, зря наговаривать не стану.

Очевидно, Ромуальдыч переоценил свои силы, и теперь терпение его на исходе.

Он молча провел меня по лестнице в подвальное помещение, где мы всегда пили чай. Однако на столе не было чашек, валялись там какие-то бумаги и пахло лекарствами.

Ну да, именно так пахнет иногда в нашей квартире, когда мама пытается уверить меня, что я доведу ее своим поведением до сердечного приступа. Разумеется, это все делается на публику, то есть мама устраивает театр одного актера и одного зрителя, то есть меня. Она демонстративно держится за сердце и пьет какие-то капли.

Поскольку я твердо знаю, что сердце у нее здоровое (подсмотрела в ее медкарте), а нервы вообще как канаты, то просто делаю вид, что ничего не понимаю. Маме очень быстро надоедает считать себя больной, и она убирает капли подальше.

Так вот, сейчас в комнате пахло такими каплями, из чего я сделала вывод, что ничего особенного не происходит. Но вид Ираиды Павловны, лежащей на диванчике, меня не обрадовал.

Во-первых, я никогда в жизни не видела ее лежащей. И никто из коллег не видел. Во-вторых, она была здорово бледная. Просто до синевы. Но, возможно, так только казалось, потому что лицо ее я видела в необычном ракурсе.

– Вот только не надо ахать и охать! – поморщилась Ираида, увидев меня. – И суетиться не надо.

Вот клянусь вам, что я не то что ахнуть – и шагу вперед сделать не успела, а уж суетиться и подавно.

– Что-то ей нехорошо… – проговорил Ромуальдыч неуверенным голосом.

– Со мной все в порядке! – Ираида сделала попытку сесть, но поморщилась и плюхнулась обратно на диван, а я поняла, что здесь явно не мамин случай, а что Ираиде и правда плохо.

– Скорую вызывали?

– Какое там! – Ромуальдыч отвернулся. – Она и слышать не хочет, да к тому же скорая сюда и не приедет, потому что у дома адреса официального нету… – Он отвернулся.

– Я домой поеду, отлежусь! – Ираида сказала это твердо.

То есть ей казалось, что твердо, но я-то прекрасно знаю, как звучит ее голос, когда она в хорошей форме. Однако и спорить с ней – себе дороже обойдется.

– Но за руль вы не сядете! – твердо сказала я. – Об этом и речи не может быть! Такси вызовем!

– Точно, машину здесь, во дворе, оставьте, ничего с ней не случится, – поддакнул Ромуальдыч.

Я решила взять с собой лампу, потому что очень не хотела с ней расставаться. Ну да, я подсела на эту лампу, если честно. Мне уже не хватало этих видений, странных фигур, плывущих по стенам, незнакомого экзотического запаха.

В конце концов, кому от этого плохо? Пока от видений была только польза. Я спасла Ираиду, я спасла Орловского, в конце концов, я спасла собственную мать! Кстати, как она там, удалось им поладить с Орловским или нет? Хотелось бы, чтобы все было хорошо, уж больно симпатичный мужчина…

Я быстро смоталась в соседнюю комнату, завернула лампу в те же самые пожелтевшие старые газеты и сунула в пакет с логотипом нашего офиса. Отвезу ее домой, с мамой проведу строгую беседу, а больше никто лампу не тронет – Белоглазый злодей мертв.

То есть я уверена, что, падая с такой высоты, он расшибся насмерть. А если не насмерть, то наверняка переломал себе все конечности и умер там, в подземелье, без помощи.

Я прислушалась к себе и поняла, что совершенно спокойна по этому поводу.

Такси прибыло быстро, мы погрузили туда Ираиду вместе с ее огромным портфелем.

– Я с вами поеду! – заявила я, прежде чем она собралась прощаться. – И не спорьте!

Она так удивилась моему тону, что промолчала.

Дом у нее был новый, в подъезде чисто, лифт двигался мягко и бесшумно. Мы не встретили никого из соседей, и это было хорошо, поскольку что-то мне подсказывало, что с соседями при ее характере наша Бастинда не слишком ладит.

При выходе из лифта Ираида покачнулась и едва не упала, так что мне пришлось взять из ее рук ключи и самой открыть дверь.

В прихожей было просторно и чисто, не стояло ничего лишнего, только на вешалке валялась черная меховая шапка. Это летом-то? Моль же поест.

Не то чтобы я такая аккуратная хозяйка, но мама отчего-то боится моли больше всего на свете, она бесконечно перетряхивает зимнюю одежду, перекладывает ее пакетиками с лавандой, а также сухими корочками апельсина, вешает в шкаф такую круглую деревянную штуку, в которую наливается душистое масло – в общем, ведет с молью борьбу не на жизнь, а на смерть.

Надо сказать, победа всегда на ее стороне.

Ираида тяжело опустилась на пуфик, так что я, несмотря на ее яростное сопротивление, сама расшнуровала ее кроссовки.

– Так, а теперь пойдемте потихонечку, приляжете… – Мы двигались вперед черепашьим шагом.

Квартира была большая и очень просторная, то есть не было почти никакой мебели. В спальне только кровать, простой письменный стол, жалюзи на окне, а другая стена была занята встроенными шкафами. Что ж, просто и удобно… И никаких фотографий и картинок на стенах, а также никаких безделушек на подоконнике, никаких журналов на тумбочке возле кровати.

Представив себе Бастинду, читающую на ночь дамские журналы, я фыркнула. Правда, тут же устыдилась, потому что слишком тяжело опиралась она на мою руку, похоже, и правда ей плоховато.

Покрывало на кровати было дорогущее, плотное и стеганое, мама называет такие зимними.

И еще оно совершенно не подходило к цвету стен и к жалюзи. Уж таким-то вещам мама с ее вкусом смогла меня научить.

– Ираида Павловна, – я загнула покрывало и помогла ей лечь, затем подложила вторую подушку и расчесала сбившиеся волосы с пробивающейся у корней сединой, – может, вам чаю или водички?

– Ага… – с трудом проговорила она, – только… сквозняк, ты дверь закрыла? Трюша, Трюша…

О чем это она? Неужели заговаривается? Это плохо.

Чтобы ее успокоить, я пошла в прихожую, проверила дверь и, услышав сбоку какое-то шипение, осмотрелась. И каково же было мое удивление, когда меховая шапка на вешалке пошевелилась и показались два зеленых глаза!

Потом вытянулась одна когтистая лапа, потом другая, и огромный котище спрыгнул с вешалки на пол. Звук был такой, как будто уронили старый матрац, причем этажа с пятого, не меньше. Кот вытянул передние лапы, потом задние, потом сгорбился, потом распрямился и посмотрел на меня очень неодобрительно.

– Хорош! – невольно сказала я.

Кот и правда был красавец: очень пушистый, совершенно черный, только на кончике хвоста несколько белых волосков.

Он сделал пару шагов в мою сторону, раскрыл розовую пасть и громко… нет, не мяукнул, то, что он выдал, никак нельзя было назвать мяуканьем. Это было бы просто оскорбительно. Кот издал громкий крик густым басом: МАУ!

Я даже вздрогнула, а из комнаты послышался слабый голос:

– Трюша, Трюша…

Кот аккуратно обогнул меня, как будто я была лужей на асфальте, и пошел в спальню.

Как выяснилось, кота звали Трюфель, к хозяйке на постель он не прыгнул, хоть она его и звала, покрутился по комнате и ушел.

Я уговорила Ираиду выпить чаю и отправилась на кухню. Там тоже было чисто и просторно, никаких разноцветных прихваточек, салфеточек и вязаных кукол на чайник, простые керамические чашки без всякого рисунка, обычные стальные приборы, блестящая металлическая сахарница.

– МАУ! – послышался вопль снизу, так что я едва не выронила чашку.

Надо же, подкрался неслышно…

Кот подошел к холодильнику и тронул лапой дверцу, после чего снова заорал. На этот раз я была начеку и ничего не уронила, потом заглянула в холодильник и нашла там кошачий корм. Если честно, то больше ничего особо съедобного в холодильнике и не было. Чем же сама Ираида питается?

Я вывалила коту солидную порцию корма в его миску (она, кстати, была нарядная, яркая, с картинками). Кот подошел к миске, понюхал еду и сморщил нос. Затем брезгливо дрыгнул ногой и вышел из кухни, не оглянувшись.

– Ну ты и нахал! – сказала я и пошла к Ираиде.

Вид ее мне не понравился. Бледность не прошла, и губы синюшные остались. Чашку она взяла с заметным трудом, отпила глоток и отставила, отказавшись от сухарей и окаменевших пряников, которые я нашла у нее в буфете.

– Как вы?! – спросила я, только чтобы что-то сказать, ясно было, что Ираиде не так чтобы хорошо.

– Не уходи, – сказала она, увидев, что я метнулась на кухню, – ничего не нужно, просто посиди со мной.

Голос был тихий, слова давались ей с трудом, вот вы не поверите, я совершенно не узнавала нашу Бастинду! И это наводило на нехорошие мысли, видно ей и правда плохо.

– Славная ты девочка… – продолжала Ираида совсем тихо, – добрая, заботливая… наверно, счастливая, с таким характером…

Я не поверила своим ушам. Это я-то счастливая? Я – неудачница, без профессии, с образованием, которое, в общем, ничего мне не дало, без всякой надежды на успешную карьеру, на замужество, на детей…

Я твердо уверена, что у детей непременно должны быть мама и папа, причем хороший папа, а не как мой, который меня с трех лет и в глаза не видел, так что я его вовсе не помню. Поэтому насчет детей вопрос остается открытым.

И вот Ираида утверждает, что я – счастливая? Нет, у нее точно с головой не в порядке. Но я не стала ее разубеждать, а села рядом с кроватью на стул.

– Знаю, что вы все в офисе про меня говорите, – заговорила она едва слышно. – Думаешь, ничего не слышу и не замечаю?

Я вспомнила, как мы все в офисе ржали, когда подарили ей фиолетовый шарфик, и даже начальник еле сдерживался. Оказывается, Ираида все понимала.

Мне стало стыдно.

– Знаю, что характер у меня сложный, – говорила Ираида, – но очень меня раздражают ленивые люди и те, которые в работе ничего не соображают. Я считаю, что уж если работает человек, то нужно делать это хорошо.

Ну понятно, у нее-то, кроме работы, в жизни ничего нет, а у людей и другие интересы есть.

Это не про меня, конечно, тут же одернула себя я, у меня вообще никаких интересов, и работа эта, от которой Ираида без ума, меня совершенно не интересует. Подумаешь, жучки-древоточцы! Есть они, нет их, мне, как говорится, по барабану.

Тут перед глазами встала падающая кариатида. Да, уж с ней-то жучки потрудились отлично! Да, наверно, я не права, но до чего же мне надоели старые дома и трухлявая древесина!

Только не буду этого говорить Ираиде, она и без того не в лучшей форме.

– Вот думаешь небось, злая, противная тетка, – бормотала Ираида, – характер вредный у нее от полного одиночества, и то сказать, кто с такой уживется, какой мужчина на нее посмотрит? А у меня ведь все было – и муж, и ребенок…

В первый момент я подумала, что ослышалась, и немудрено, потому что Ираида бормотала очень тихо. Я внимательно посмотрела на нее и забеспокоилась, потому что вид у нее был – краше в гроб кладут (тьфу, тьфу, чтобы не сглазить). Лицо не бледное, а какое-то серое, губы едва шевелятся, руки трясутся.

Ой, надо что-то делать, как бы она тут не отрубилась совсем…

– Сиди! – неожиданно в голосе Ираиды прорезались прежние нотки. – Сиди и слушай!

И что было делать? Я снова села на стул.

– Вот приехала я из далекого города… там и не город был, а поселок городского типа. Приехала в институт поступать, сбежала тайно, потому как отчим, сволочь такая, сказал, что никуда меня не отпустит, нечего, мол, дурака валять, работать надо, он и так меня до восемнадцати лет кормил.

И кормежкой этой каждый день попрекал, а мать ему перечить никак не могла. Он еще злился, что я училась хорошо, что книжки читала, сколько он их разорвал…

Ну вот, подумала я, начинается вечер воспоминаний. Как-то некстати все… Не очень мне хочется слушать про несчастное детство нашей Бастинды. И прерывать ее страшно, пока говорит, так, может, хоть в сознании будет.

– Учительница по биологии дала мне денег на дорогу, она же подруге своей написала, чтобы та меня приняла.

Ну, в общем, худо-бедно продержалась я, пока экзамены сдавала, поступила в университет, переехала в общежитие. Учусь себе, подрабатываю, а к весне познакомилась с парнем на вечере каком-то, девчонки меня затащили. Он тоже в университете учился, Сашка Басинский…

В общем, сама не знаю теперь, что нас друг к другу толкнуло, а я, знаешь, все больше про учебу думала, ни с кем и ничего такого у меня и не было до него. А потом к лету как раз сессия была, мне от соседки телеграмма – мама умерла в одночасье. Отчим заставлял ее работать много по дому, и огород большой был, вот сердце и не выдержало, а какие уж у нас там врачи…

Ну, собрали девочки сколько-то денег, да еще матпомощь мне выписали, съездила я домой, на похороны не успела, отчиму деньги оставила, ничего от него, кроме ругани, не получила и дала себе слово, что никогда больше в этот, с позволения сказать, дом не вернусь.

А как вернулась, сессию сдала и только потом поняла, что со мной что-то не так. Пошла к врачу, а он говорит, что поздно уже что-то делать, четыре месяца уже. Ну, пришлось идти к Сашке, а он в это время сессию сдал и куда-то на юг с друзьями закатился.

Пока вернулся, пока то-се, у меня уж живот заметный стал. Узнали в институте, девчонки из общаги и раньше догадались. И пошли мы к Сашкиным родителям. – Ираида жестом показала, что хочет воды. – Родители у него богатые люди были по тем временам, отец ученый-историк, мать не работала, как она говорила, дом вела. А чего там вести, когда домработница Стеша все делала.

Я как пришла в квартиру – так и обалдела, в жизни такого не видела. Четыре комнаты огромные, потолки высоченные, на них плафоны как в музее. Мебель тоже вся старинная, музейная, на стенах картины.

Ну, стол в гостиной белой скатертью накрыт, приборов лежит у каждой тарелки черт-те сколько, рюмок опять же полно.

Как потом выяснилось, Сашка родителям не сказал, что я беременная, сказал, что хочет их с девушкой познакомить. Ну, отцу-то его все было до лампочки, он в своих книгах да монографиях весь был. А вот мамаша Сашкина…

Тут я вспомнила подслушанный разговор Ромуальдыча и доктора Орловского. Академик Басинский! Ну надо же, он и правда нашей Бастинде родственник! Или кем считается отец мужа?

Ну это же надо, значит, она и правда была замужем! И сына родила! И где это все?

– Как за стол сели – так она со мной разговор заводит, вроде бы даже вежливо все, интересуется, откуда я родом, да где учусь, да где живу. Интеллигентно так, Стешу на «вы» называет, меня тоже.

Ну я-то вижу, что она ко мне никакого интереса не испытывает. Что, думаю, делать, как разговор трудный начать? Потому как Сашка перетрусил и вообще делает вид, что он ни при чем.

А тут Стеша меня потихоньку манит на кухню – мол, помочь ей что-то надо. И спрашивает прямо в лоб: «Так ты что, девка, беременная, что ли?» Я растерялась и молчу, так она и говорит, что ей сразу ясно все стало, как я вошла.

Это она, говорит, Анна Валерьевна, ничего не заметила, потому что только о себе думает и на себя, любимую, смотрит. А я, говорит, и со второго месяца могу определить, а у тебя вон вообще небось пять уже, живот-то виден. И даже могу сказать, какого пола ребенок будет.

Вот у тебя, к примеру, точно мальчик, потому как живот торчком стоит. Только от кого конкретно, не скажу. Но в твоем случае все и так ясно: от Сашки. И вот что я тебе скажу, девка: брось ты это дело. Ничего у тебя не получится, не примет она тебя, и Сашку от тебя отведет.

А что же мне делать, спрашиваю, куда с ребенком деваться?

Ну, как-нибудь, она отвечает, молодая да сильная, справишься. Хотя, конечно, трудно будет. Ага, я говорю, ни денег, ни работы, ни жилья. Мама умерла вот только что, больше никого из родных нет.

Тут хозяйка входит: «Вы что тут так долго?» Ну я ей и бухнула сразу, как в воду холодную бросилась. Точнее, как в бассейн с голодными крокодилами. Так, мол, и так, я от вашего сына беременная, пятый месяц, вот справка из консультации. Это меня девчонки научили, чтобы справку взять.

Что тут началось! Какие приличия, какая интеллигентность? Все благородство со свекровушки моей будущей мигом слетело, как начала она орать, кем только меня не обзывала! Я в маленьком захолустном городке жила, отчим простой был грубый мужик, но даже от него таких слов не слыхала.

В общем, хоть квартира и большая, академик все же услышал. Или Сашка его позвал. Прибежали они на кухню, а там уж чуть до драки не дошло. Анна Валерьевна до того в раж вошла, что схватила скалку Стешину да на меня замахнулась.

А дальше я ничего не помню, в глазах у меня потемнело, первый раз в жизни в обморок грохнулась.

Сашка потом мне рассказывал, что здорово академик напугался. Он фигура публичная, а тогда как раз журналисты в силу входить начали. Его куда-то там выбирать должны были, так что скандал некстати был совсем.

А я еще, когда падала, ударилась головой о край плиты, Стеша не успела меня подхватить, все-таки в возрасте уже была, а эта семейка и пальцем не двинула.

В общем, голову расшибла здорово, крови было много. Пришлось им скорую вызывать. А там, конечно, врач все выспросил – кто я такая да как такую рану получила.

Ах, упала, говорите, невестка ваша, беременная, голова закружилась? А что ж вы невестку беременную заставляете у плиты стоять? А может быть, не сама упала, а сыночек ваш ее вот скалкой приложил? Примерно вот в таком духе, напугал их до смерти, а я без сознания нахожусь и ничего сказать не могу.

Ну, выписали меня из больницы, там ребенка обследовали, сказали, что все хорошо, но чтобы впредь была осторожнее. И правда, УЗИ определило, что мальчик будет, Стеша правильно предсказала.

В институте все узнали, пришлось Сашкиным родителям свадьбу устраивать. Из общежития меня турнули, раз у мужа жилплощадь есть, вот и поселились мы в той квартире огромной.

Ох, как же меня свекровь гнобила! Поначалу-то боялась открыто ругаться и угрожать, исподтишка пыталась унизить. Ну, сама понимаешь, я из провинции, какие уж там манеры были, вилкой и ножом пользоваться, конечно, умела, а так никакого воспитания.

Ну, она уж поплясала на моих косточках вволю. Да только того не понимала, что мне плевать было. Я училась, торопилась сессию сдать до родов. Ну и Стеша, конечно, меня поддерживала. То приготовит что-нибудь вкусненькое, то принесет вещички для ребеночка. Свекровь-то денег не давала ни копейки, еще цедила, что ребенок вообще не Сашкин и что надо бы проверить. Ну, тест на ДНК тогда еще не очень был доступен, опять же, не хотели они, чтобы кто-то узнал…

Ираида откинулась на подушки и знаками попросила еще воды.

Я незаметно взглянула на часы.

Значит, торчу тут уже долго, и конца этому не видно. И главное, непонятно, что делать дальше. Оставить ее не на кого, кроме как на кота, а мне бы хоть на работу позвонить. Там небось удивляются, куда мы с Бастиндой подевались.

Она тем временем продолжила:

– В общем, родила я, навалились заботы о ребенке. Пока каникулы, а потом учиться нужно. Я твердо решила, что учебу не брошу, мне нужно скорее выучиться, диплом получить и работу найти. Потому что, судя по всему, жить в этой квартире мне долго не придется.

Свекровь еще больше злиться стала, потому что все хором говорили, что Антоша – вылитый Сашкин портрет, так что ее мечты о том, что я чужого ребенка им подсунула, не осуществились. С Сашкой мы совсем разошлись. И раньше-то любви особой не было, потом беременность у меня тяжелая была, а как родила, он к ребенку и не подходил.

Переехал в другую комнату, у него прежняя жизнь началась – бесконечные гулянки, друзья-подружки, домой в два часа ночи приходил, так что я иногда неделями его не видела. Стеша, конечно, помогала тайком, потому что ей за это доставалось.

Тут академик уехал куда-то лекции читать, и свекровь совсем распоясалась. До того меня довела, что молоко пропало. Ну, перешли на бутылочки, ребенок даже спокойнее стал. Как-то протянула я до лета, девчонки помогали, да и Стеша изредка с ребенком сидела, когда я на лабораторки да на зачеты бегала, сессию сдала, а у нас практика после второго курса. Ну, свекровь согласилась няню нанять от радости, что меня два месяца не увидит. Да только, видно, уже тогда задумала она меня выжить, оттого и пошла на уступки.

Приезжаю я через два месяца, а меня и в квартиру не пускают. Свекровь в дверях так и сказала: ты сюда не войдешь. Ребенка, так и быть уж, оставим, потому как он Сашкин, но не тебя. Хочешь ребенка забрать? Пожалуйста, хоть сейчас его отдадим. А прав у тебя никаких на квартиру нет, так что катись отсюда.

– Так и сказала? – не выдержала я.

– Примерно такими словами, я тебе коротко передаю…

Ну, вышла я на улицу, села в скверике, сижу, думаю. Что делать? В квартиру она меня не пустит, потому что и правда никаких у меня прав. Они ведь так меня туда и не прописали, все тянули нарочно. Значит, в общежитие обратно идти. А туда с ребенком не пустят.

Институт бросать, искать работу с проживанием? Только если дворником, да и то не факт, что найдешь. Квартиру снимать – денег нет, да и с ребенком некому сидеть.

Тут выходит Стеша, несет мои вещички оставшиеся. И говорит, что хозяйка совсем умом тронулась от ненависти ко мне. А у Сашки, говорит, новая девица появилась, из приличной семьи, так что ты ему не нужна совсем. А к ребенку, к Антоше, свекровь даже ничего относится, все-таки внук, родная кровь, так что не обидит его никогда. И она, Стеша, присмотрит за ним, пока я не устроюсь получше. А другого выхода у меня и нет.

Ну что, послушалась я ее и ушла в общежитие.

И… не горжусь, конечно, этим, но такое чувство было, как будто заново родилась. Вокруг свои ребята, учеба клеится, никто не мешает, преподаватели меня хвалят, сулят большое будущее… Всю жизнь мечтала о работе интересной. А семья, дети, хозяйство – это не мое. То есть это я тогда так думала.

Ну и завертелось все. Учеба, работать устроилась на кафедру, да еще вечерами полы мыла в больнице, что по соседству с общежитием была. В общем, где только не подрабатывала!

На стипендию не проживешь, на кафедре лаборантке платили мало, девочкам родители присылали, а мне-то кто? Да еще надо было что-то на Антошку отдавать. Это я так постановила: одну четверть всех денег заработанных раз в месяц передавала Стеше.

Потому что свекровь, конечно, сразу высказалась, что гроши мои им напрочь не нужны. Хотя… потом такие времена настали, что и академика заработков не всегда хватало…

Короче, отдавала я деньги Стеше, потому что знала, что она себе не возьмет, а ребеночку что-нибудь купит. Фотографии она мне показывала, иногда Антошку в садик она приводила, а я издали смотрела. Но, честно скажу, не очень меня к этому тянуло, другое на уме было. Знала, что хорошо ему, Стеша и за нянькой присмотрит, чтобы ребенка не обижала, так что спокойна была.

А тут как-то нянька нас засекла и свекрови доложила. Скандал был, Стешу едва не уволили, так что накрылись наши свидания, не хотела я ее подводить. Сунулась было к Сашке, а он и говорит: «Оставь ты их в покое, сами они с ребенком разберутся, им больше делать нечего. А мать к Антошке хорошо относится, так что не мелькай там».

Он к тому времени с той девицей из приличной семьи разбежался, потому как узнали они, что у него ребенок есть. Ну, Сашка пофигист такой, он не очень расстроился. Я еще подумала тогда: ну как меня угораздило с ним связаться? Ну полное же ничтожество, только что внешность броская, красивый парень. Ну и веселый такой, потрепаться всегда готов, а так… Торчит в какой-то лаборатории занюханной, ни денег там, ни работы приличной. А он всем доволен.

А время бежит, я уж диплом защитила. Предложили на кафедре остаться, потом в аспирантуру поступила. Летом – в экспедиции уезжала, зимой работа, диссертация, опять-таки подработка, жить-то надо. Деньги по-прежнему Стеше переводила, а так уже с ней не встречалась, как-то отошло все на второй план. Диссертацию защитила, много ездила на семинары да на конференции разные, квартиру вот эту купила в ипотеку.

Жизнь идет своим чередом, а тут как-то слышу в новостях, что академик Басинский умер. Ну, позвонила Стеше, она уж старая такая стала, но все же работает, потому как деваться ей некуда.

Ну что, она говорит, академик болел, вот и умер, дело житейское. Вдова держится хорошо, ну, ее ничто не возьмет, к тому же после академика добра осталось много, ценности, картины, так что не пропадет Анна Валерьевна.

Сашка давно дома не живет, мотается где-то, толком не работает, пытался в бизнес податься, ничего не вышло, только в долги влез, матери пришлось картину какую-то продать, чтобы оплатить. С тех пор он и глаз не кажет.

С Антошей все хорошо, в третий класс уже пошел, не отличник, но учителя хвалят…

И вот честно тебе скажу, что ничего у меня в душе не шевельнулось, не захотелось его увидеть. В порядке с ним все, думаю, – ну и ладно.

Опять-таки время идет, послали меня в экспедицию, далеко, в одну отсталую африканскую страну. Там условия тяжелые, коллеги все подхватили болезни всякие, меня бог миловал, потом там беспорядки начались, государственный переворот, президента убили, самолеты не летают, вывозили нас на вездеходах по джунглям… начальника экспедиции ранило… в общем, еле выбрались, потом отходили долго.

Потом финансирование в государственной конторе, где я работала, накрылось, стала я в частных фирмах работу искать. Снова время идет, звонит Стеша – Сашка умер.

А он к тому времени совсем опустился, с темными личностями связался, толком никто не знает отчего. Нашла его сожительница мертвым – не то передоз, не то просто сердце не выдержало. А сама Стеша уж не работает, сдала ее свекровь моя бывшая в дом престарелых.

Ну, тут я, конечно, постаралась, перевела ее в приличное частное заведение, там условия получше, да только она там недолго пробыла, умерла быстро. На похоронах ее мы со свекровью и встретились… – Ираида замолчала.

А я снова взглянула на часы. Ого, скоро вечер, и вот что мне делать? Как ее на ночь оставить?

– Смотрю я, Антона рядом нету, я и подошла потом, когда уже похоронили Стешу.

Постарела свекровь, конечно, но смотрит непримиримо. Чего тебе, спрашивает. Вот, говорю, спросить хочу, как живете да как мой сын существует, не надо ли чего…

Ах, она говорит, вспомнила, значит. А когда ты его бросила, то неинтересно тебе было, как он жить станет. И вот я даже растерялась на минуту, а потом и говорю: «Вы не забыли, что сами меня выгнали?»

А она меня не слышит, как завелась… Ты, говорит, такая-сякая, шалава последняя, в нашу семью обманом влезла, сыну моему всю жизнь сломала, из-за тебя он так рано умер! И я, говорит, знала, что ты придешь, поэтому и Антона на похороны не пустила. И ты его никогда не увидишь, потому что я ему сказала, что ты умерла, вот так-то.

Я прямо отшатнулась от такой ненависти, думаю: вот что я ей сделала? Внука ей родила, так за это она меня так ненавидит? И нашло тут на меня, высказала я ей все, что думаю, прямо там.

Ты, говорю, старая дура, посмотри на меня, похожа я на шалаву? Я, говорю, диссертацию защитила, лекции читаю в университете, востребована моя профессия, хорошие деньги зарабатываю, квартиру купила. И все это сама, у тебя ни копейки не взяла. А сыну своему ты сама жизнь поломала, потому что избаловала его до предела, ни к труду не приучила, ни к ответственности. И очень я надеюсь, что мой сын не в него пойдет, а моего хоть что-то в нем будет. И ушла.

Нехорошо, конечно, что мы над Стешиной могилой разругались, но когда еще встретились бы… Ну, потом думала, конечно, об этом. Ну отыщу я Антона, представлюсь, и что дальше? Стеши нет, правду рассказать некому, а уж свекровь-то представила меня небось в таком свете… И отступилась я, только деньги переводила. Открыла счет на имя Антона Басинского и переводила с условием, чтобы ему сообщили, когда восемнадцать стукнет.

И вот с тех пор сколько лет прошло, ему уж за тридцать… – Ираида помолчала, – а я про него ничего и не знаю… И вот когда работаю, то все нормально, а ночью стала спать плохо, и все думаю, думаю… зачем это все… когда я одна…

Мне стало ее жалко. Надо же, какая история. А мы и знать не знали, что у нашей Бастинды, оказывается, сын есть. Однако меня это не касается.

Тут из кухни послышался грохот, и, бросившись туда, я застала кота Трюфеля среди осколков посуды.

Ну да, я оставила на столе две чашки, а он их сбросил на пол. И теперь любовался осколками, сидя на столе.

– Ах ты! – Я замахнулась полотенцем, кот поймал его зубами и повис в воздухе, болтая лапами. Разумеется, полотенце не выдержало такой тяжести и порвалось.

– Ну вот, еще и это… Ираида Пална, ваш котяра… Ой!

Слова застряли у меня в горле, поскольку Ираида хрипела и тянула ко мне руки со скрюченными пальцами. Ноги мои приросли к полу от страха, и только усилием воли я подошла к ней.

Ираида все хрипела и пыталась сесть. Уж не знаю, по какому наитию я ей помогла, обычно говорят, что больных нельзя трогать, но я подложила подушку, и она стала дышать легче.

– Ираида Павловна, где болит?

Ответить она даже не пыталась. И я поняла, что нужно вызывать скорую помощь.

По «03» ответили не сразу, а когда уразумели суть, то посоветовали звонить в неотложку, поскольку скорая спешно выезжает только к жертвам аварии или если человек на улице упадет. А так до вечера прождете. Диспетчер была не очень любезна, но номер все же дала.

В неотложке ответили сразу и долго расспрашивали меня, как выглядит больная и что у нее болит. Я описала все симптомы пострашнее, скорей всего, на диспетчера произвел впечатление мой дрожащий голос, а когда она узнала, что я не родственница, то обещала прислать машину как можно быстрее.

За эти сорок минут, ей-богу, я, наверно, поседела, потому что Ираиде стало совсем плохо. Я заперла кота в гостиной, при этом он перецарапал мне все руки, и к приезду врачей сама выглядела плоховато.

– Инфаркт, – с порога сказал пожилой доктор и отмахнулся от молодого, который раскрывал чемоданчик, где было оборудование для ЭКГ. – Потом, потом, нужно срочно в больницу.

Хорошо, что у Ираиды был полный порядок, и документы я нашла без труда. А больше, сказал врач, ничего и не нужно, потому что ее поместят в реанимацию.

В машине врачи усиленно с ней возились, и преуспели, потому что она пришла в себя и умоляла меня присмотреть за котом. Я обещала, что приеду к нему завтра рано утром, перед работой.

В реанимацию меня с ней не пустили, велели звонить утром не раньше девяти, а лучше попозже, пока там врачи разберутся, что делать, пока проведут нужные обследования…

Я вышла из больницы с тяжелым сердцем, перед глазами стояло лицо Ираиды – мертвенно-серое, губы синюшные дрожат, и руками все ко мне тянется.

Внезапно я почувствовала, что горло перехватил спазм, стало трудно дышать. Я плюхнулась на скамейку перед входом в больницу и дрожащими руками достала из сумки пачку салфеток, потому что из глаз неудержимо потекли слезы, а значит, скоро и из носу польется. Так и есть, я расчихалась, но хоть стало легче дышать.

Вот как раз меня настигла аллергия, здрассти пожалуйста, давно не встречались! И то сказать, по идее, от всех стрессов и переживаний приступ должен был раньше начаться. Но до сих пор я больше за Ираиду беспокоилась, о себе не думала. А теперь, когда сдала ее в больницу, накатило.

И вот, пока я сидела, сморкалась и пыталась продышаться, у меня в сумочке зазвонил телефон.

Номер был незнакомый, но я вообразила, что звонят из больницы, потому что я оставила сестричке из реанимации свой номер. И о чем говорит этот звонок? Господи, неужели Ираида…

– Слушаю! – сказала я в трубку, едва шевеля губами. Одно хорошо – от страха голос стал почти нормальным.

– Здравствуйте, Марина! Это Орловский…

– О, здравствуйте, Георгий Викторович! А откуда вы знаете мой телефон?

– От вашей мамы.

– Вот как? Но ведь вы мне обещали, что не расскажете ей о нашей встрече…

– Я и не рассказал. Она сама заговорила со мной о ваших приступах, когда узнала о моей специальности.

– Ох уж моя мама… много лишнего говорит…

– Ее это очень беспокоит. А я хочу вам помочь. Я помню, что очень вам обязан, и хочу хоть чем-то отплатить…

Я растерянно промолчала, а Орловский продолжил:

– Знаете, Марина, у меня такое чувство, что мы с вами будем теперь довольно часто встречаться.

Вот как… значит, они с мамой понравились друг другу. Что ж, это хорошая новость.

– Но все же я не хотел бы откладывать надолго нашу беседу по поводу вашего здоровья… Дело в том, что завтра…

– Завтра я не могу! – перебила я его довольно невежливо. – Завтра с утра мне нужно в больницу, моя коллега тяжело больна. А потом на работу…

– Завтра я уезжаю в командировку, потом навалятся дела, пациенты… Знаете что? Приезжайте ко мне прямо сейчас. У меня сейчас как раз уходит последний пациент, я могу задержаться.

А почему бы и нет, подумала я. Маме позвоню, чтобы не волновалась, Ираиде сейчас ничем помочь не могу…

Честно говоря, я не очень верила, что его терапия мне поможет, но решила не отказываться.

Возможно, на мое решение повлиял последний приступ. Господи, как же мне надоела эта аллергия!

– Диктуйте адрес!

Доктор Орловский принимал пациентов в большом старом доме на Екатерининском канале.

Вход в его кабинет был со двора.

Я поднялась на второй этаж, позвонила в дверь, на которой красовалась медная табличка с изящной гравировкой: «Г. В. Орловский, доктор медицины».

Суховатый женский голос из динамика осведомился:

– Представьтесь, пожалуйста!

Я отчего-то оробела и проговорила чужим голосом:

– Марина… то есть Марианна Соловьянинова… Георгий Викторович мне назначил…

– Все верно. Вы записаны.

Раздался негромкий щелчок, и дверь открылась.

Я вошла, закрыла дверь за собой и огляделась.

Я находилась в полутемной прихожей. Справа была вешалка, сделанная из лосиных рогов, слева…

Я попятилась.

Слева от входа стоял на задних лапах медведь.

Медведь был в шляпе.

Он не шевелился, и приглядевшись, я поняла, что это чучело.

Морда медведя была немного потерта, стеклянные глазки смотрели на меня с детской обидой. Видимо, медведю совсем не нравилось стоять в этой душной и полутемной городской прихожей.

– Привет, – сказала я вполголоса.

Медведь мне не ответил, но из-за приоткрытой двери в другом конце прихожей донесся приглушенный женский голос:

– Проходите!

Я открыла дверь, шагнула вперед и оказалась в обычной приемной.

За офисным столом с новеньким компьютером и принтером сидела сухопарая женщина лет пятидесяти, в строгой старомодной блузке под горло и в старомодных же очках.

Окинув меня оценивающим и неодобрительным взглядом, она проговорила:

– Георгий Викторович вас ждет.

Она кивнула на дверь у себя за спиной.

Я подумала, что дама сердится на меня за то, что пришлось задержаться, поблагодарила ее как можно любезнее и прошла в кабинет Орловского.

Этот кабинет разительно отличался от приемной.

Значительную его часть занимал письменный стол – громоздкий, внушительный, старомодный, украшенный резьбой. На этом столе стояла бронзовая сова с зелеными светящимися глазами, рядом с ней – старинный письменный прибор, тоже бронзовый, изображавший охотника с двумя вислоухими собаками. Не охотились ли они на того медведя, что стоит в прихожей?

Компьютер тоже был, куда же в наши дни без него, но он держался на столе как-то скромно и даже стеснительно.

На стене позади стола висел большой тяжелый портрет строгого солидного господина с бородкой, в темном старомодном костюме и галстуке-бабочке.

В первый момент я не заметила хозяина кабинета, но тут из дальнего угла донесся знакомый голос:

– Это Фрейд… Зигмунд Фрейд, если точнее – Фройд, великий психолог и врач.

Я повернулась на голос и увидела Орловского.

Георгий Викторович стоял в углу кабинета, перед огромным напольным глобусом. Он медленно повернул этот глобус и ткнул остро заточенным карандашом в какую-то точку:

– Вот здесь он родился. Это город Пршибор в Моравии, в его время он назывался Фрайберг. Ни один человек до или после него не проникал так глубоко в человеческую душу. Правда, среди его последователей было очень много шарлатанов, но сам Фрейд был, несомненно, гением. Главная его мысль заключалась в том, что все проблемы человеческой психики коренятся в прошлом, в первую очередь в детстве…

Если найти ключ к детству, вы сможете вылечить душу человека.

Орловский отошел от глобуса, энергично потер руки и бодро проговорил:

– Но вы пришли сюда не для того, чтобы слушать лекцию о Фрейде… Давайте приступим!

Он пересек кабинет и показал мне на узкую, обитую зеленым бархатом кушетку:

– Прилягте сюда.

Я смущенно взглянула на эту кушетку, мне было неловко ложиться на нее, но я подчинилась.

Кушетка, к моему удивлению, оказалась очень удобной.

Орловский сел в кресло, стоявшее неподалеку, и спросил:

– Вам удобно?

– Вполне.

– Тогда давайте поиграем в одну старинную игру. Старина Фрейд был в ней мастак. Я буду говорить какое-то слово, а вы, не задумываясь, называйте первое, что приходит вам в голову. И не задумывайтесь – пусть собственные слова покажутся вам нелепыми и даже абсурдными.

Что за глупость: кушетка, детские игры! Но не могу же я встать и уйти, он производит хорошее впечатление, опять же мама…

Тут я поймала взгляд доктора, он улыбался, и я всерьез обеспокоилась, не читает ли он мои мысли.

Он сделал небольшую паузу и вдруг проговорил:

– Капуста.

– Парик, – ответила я машинально, и тут же смутилась – почему парик? С какой стати парик?

– Хорошо, правильно, говорите первое, что приходит в голову… Воскресенье!

– Прогулка.

– Площадь.

– Сестра.

– Лето.

– Лимонад.

– Сестра.

– Клоун.

– Парик.

– Собака…

И тут со мной что-то случилось.

Я была не взрослой женщиной, а маленькой девочкой. Мне было… я знала, что мне – три года и что у меня есть старшая сестра, Аня.

Было воскресенье. Мама отпустила нас с сестрой гулять, взяв с Аньки честное слово, что она будет присматривать за мной.

– Глаз с нее не спускай! – повторяла мама.

Нам разрешалось гулять только во дворе, но к Аньке тут же подошла знакомая девочка и сказала, что на площади выступают клоуны.

Сестра с сомнением посмотрела на меня, дернула за руку и сказала:

– Пошли, только не говори маме. И никуда от меня не отходи! Ты ведь уже большая!

Я кивнула.

Я большая, кто бы сомневался! Хотя на самом деле Анька вечно называла меня малявкой, больно щелкала по носу и всячески притесняла. Она вообще меня терпеть не могла, потому что мама после того, как ее второй муж нас бросил, часто заставляла Аньку сидеть со мной. А что ей было делать? Бабушек-дедушек у нас не было.

В тот день мы вышли со двора, прошли на площадь.

Я здесь уже бывала, но только с мамой.

На площади было очень много людей, все куда-то спешили, о чем-то громко разговаривали. Клоунов там не было – видно, они уже ушли по своим клоунским делам.

К Ане и ее подружке подошла еще одна знакомая девчонка, что-то им тихо сказала. Анька покосилась на меня, у нее сделалось недовольное лицо, и она проговорила:

– А ее туда пустят?

– Нет, не пустят. Оставь ее здесь.

– Мама мне не велела ее оставлять…

– А мы только на минутку!

– Ну, если на минутку…

Сестра очень строго посмотрела на меня и проговорила:

– Стой здесь и никуда не уходи! Мы скоро вернемся! Слышишь – никуда не уходи! Если ты будешь хорошо себя вести, я куплю тебе лимонаду. Ты ведь уже большая, правда?

– Большая… – сказала я неуверенно. Правда, получилось у меня «больсая», но Аню это устроило, и девочки убежали.

Я осталась одна.

Это было первый раз в моей жизни, чтобы я оставалась одна среди такого количества людей. Все они были очень большие и шумные, они куда-то спешили и иногда задевали меня. Никто не обращал на меня внимания, меня просто не замечали.

А потом рядом со мной появилась собака.

Она была огромная, у нее была квадратная широкая морда, обвислые щеки и страшная пасть, из которой капала слюна. Собака смотрела на меня и облизывалась.

Я попятилась и хотела побежать, но ноги меня не слушались.

Мне стало страшно, очень страшно. В глазах у меня сделалось темно, а в ушах застучали маленькие молоточки.

Тут рядом с собакой появилась тетка. Она была тоже очень большая и вообще очень похожая на собаку – у нее тоже было квадратное лицо и обвислые щеки и маленькие злые глазки. А еще у нее была прическа, похожая на цветную капусту.

– Девочка, ты чья? – спросила тетка.

– Я своя. И еще мамина.

– А где твоя мама?

Я растерянно молчала.

– Пойдем со мной! – тетка потянула меня за руку.

Надо мной склонились две одинаковые квадратные морды с обвислыми щеками. Тетка еще что-то говорила, но я больше не понимала слов. Кроме всего, ее капустная прическа сдвинулась в сторону, из-под нее вылезли другие волосы, жидкие и серые, как пакля.

Мне стало еще страшнее, и сделалось вдруг тяжело дышать. Я широко открыла рот, но воздуха все равно не хватало…

И тут рядом со мной появился большой человек. Он был немолодой, но представительный. Седеющие волосы аккуратно подстрижены, серые глаза светились умом.

Впрочем, таким его видела я взрослая, а для маленькой девочки это был просто незнакомый большой дядя…

Этот дядя взял меня за руку и проговорил глубоким, властным голосом:

– Ты не одна! Тебя никто не обидит! Не бойся, все прошло!

И правда, тетка с собакой исчезли, и людей вокруг меня стало гораздо меньше, и мне сразу стало легче дышать.

И тут же ко мне подбежала сестра и сразу стала ругаться:

– Куда же ты ушла? Я тебя всюду искала, а тебя не было! Я ведь велела тебе никуда не уходить!

– Я и не уходила, – ответила я обиженно. – Вот, если не веришь, спроси этого дяденьку!

– Какого дяденьку?

Я обернулась, чтобы показать ей того сероглазого человека, но его и след простыл.

– Все ты выдумываешь! – заявила сестра и взяла меня за руку.

– А ты обещала мне лимонад! – вспомнила я.

– Еще лимонад тебе! Пойдем домой. Только не говори маме, что ты потерялась, а то она тебя заругает… И не купит к Новому году куклу!

– Неправда, она обещала!

– Только попробуй сказать, тогда она точно не купит!

– Не скажу, – пообещала я… и очнулась.

Я лежала на кушетке в кабинете Орловского. Сам Георгий Викторович сидел в кресле и внимательно смотрел на меня.

– Мне кажется, мы обнаружили ваше ключевое переживание и вскрыли его, как нарыв. Обычно на это уходит несколько сеансов, но с вами уложились в один. Сам не понимаю, как это получилось.

– Так что – у меня больше не будет таких приступов? – я постаралась скрыть недоверие в голосе.

– Конечно, нужно еще понаблюдать, но мне кажется, что они должны прекратиться.

Я поблагодарила Георгия Викторовича, вышла из кабинета, вышла из квартиры, спустилась по лестнице.

Пока я была у Орловского, стемнело. На город опустились чернильные августовские сумерки. Двор был освещен светом из окон, но когда я вошла в арку, ведущую на набережную канала, я оказалась в темноте, словно погрузилась в ночную реку.

И вдруг передо мной в этой темноте вспыхнули два зеленых огня и раздалось глухое, утробное рычание.

Я замедлила шаги.

Рычание становилось все громче, зеленоглазый монстр неотвратимо приближался…

Мои глаза немного привыкли к темноте, и я поняла, что навстречу мне идет огромная собака.

Квадратная челюсть, отвислые щеки…

Мне стало страшно, страшно, как в детстве.

Мне захотелось броситься наутек – и остановило меня только то соображение, что своим бегством я разозлю собаку и она бросится мне вдогонку.

Все хищники реагируют на страх, страх провоцирует их.

Поэтому я медленно, неуверенно, но все же пошла вперед.

Собака тоже шла вперед.

Мы сближались…

В темноте послышался голос:

– Спокойно, Дейзи, спокойно! Рядом!

И тут я разглядела позади собаки мужчину средних лет.

Он держал ее за поводок и понемногу наматывал этот поводок на руку, укорачивая его.

Встретив мой взгляд, он смущенно проговорил:

– Мы вас не напугали?

– Да нет, ничего, – соврала я, с трудом справившись с голосом.

– Дейзи вообще добрая, – продолжил хозяин собаки. – У нее только вид такой грозный, а вообще она мухи не обидит.

– Хорошая собачка, хорошая! – проговорила я, поравнявшись с ними, но все же на душе у меня полегчало, когда мы с Дейзи разошлись и я вышла на набережную канала, ярко освещенную фонарями.

Я перевела дыхание…

И осознала важную вещь.

В прежнее время от такого испуга у меня непременно начался бы приступ, колотилось бы сердце, я бы кашляла и задыхалась, а сейчас со мной ничего не случилось.

Значит, Орловский меня не обманул? Значит, с моими приступами покончено? Навсегда или не навсегда – это мы еще посмотрим, но что сегодня я чувствую себя хорошо – это факт.

Высоко в горах по узкой тропе ехал всадник, закутанный в черный плащ.

Слева от тропы возвышался отвесный утес, справа зияла бездонная пропасть. Камешек, соскользнувший с тропы под копытом коня, упал в эту пропасть и канул в ее бесконечной глубине.

Вдруг конь забеспокоился. Он негромко заржал и остановился, попятился, переступая тонкими сильными ногами.

– Спокойно, Аслан, спокойно! – проговорил всадник, погладив прекрасное животное по холке.

В то же мгновение в воздухе пропела стрела и вонзилась в седельную сумку.

– Не стреляйте! – воскликнул всадник, подняв руки открытыми ладонями вперед. – Я пришел с чистой душой!

– Зачем ты пришел? – раздался откуда-то сверху голос, и тут же горное эхо повторило его несколько раз.

– Я пришел, чтобы напиться чистой воды из источника великой мудрости!

На вершине утеса появился воин в тонкой кольчуге и остроконечном шлеме, с коротким луком в руках. Взглянув сверху на всадника, он проговорил:

– Проходи, если душа твоя в самом деле открыта для великой мудрости нашего отца.

Всадник слегка тронул коня пятками, и тот двинулся вперед по горной тропе.

Через несколько минут тропа стала шире, затем она свернула в проход между двумя утесами.

Всадник проехал в образованную утесами арку, и перед ним открылся удивительный вид.

Над пропастью протянулся узкий скальный гребень, подобный каменному мосту. Этот гребень пересекал пропасть и упирался в гору с плоской вершиной, на которой возвышался неприступный замок.

Четыре высокие башни возвышались по углам этого замка, высокие каменные стены окружали его со всех сторон. Там, где к замку подходил каменный мост, в стене были проделаны единственные ворота, высокие и крепкие.

Всадник снова легко ударил коня по бокам, послав его на каменную гряду.

Конь испуганно заржал, но подчинился хозяину и медленно пошел по узкому гребню, разделяющему две бездны.

Справа, далеко внизу, парил орел, выслеживая добычу.

Через несколько минут всадник преодолел каменный мост, подъехал к воротам замка, и снова остановился.

Он спешился, подошел к самым воротам и трижды ударил в них тяжелым бронзовым молотком.

Гулкие звуки раскатились по горам.

Тут же из-за ворот донесся суровый голос:

– Ты пришел, чтобы напиться чистой воды великой мудрости. Но чисты ли твои уста?

– Прежде чем прийти, я омыл свои уста, дабы не осквернить святой источник.

– Чем же ты омыл их?

– Я омыл их тем, чем следует: кровью.

– Чьей кровью?

– Кровью врагов великой мудрости.

С этими словами всадник достал из седельной сумки шелковую головную повязку, потемневшую от крови, и поднял ее над головой.

– Проходи! – и ворота замка медленно открылись.

Всадник взял своего коня за повод и вместе с ним вошел в замок.

За первыми воротами была новая крепостная стена, ворота которой были немного в стороне – с тем чтобы враги, если они доберутся до замка и смогут сломать первые ворота, уткнулись в глухую стену и попали под обстрел защитников.

Всадник подошел ко вторым воротам.

На этот раз его ни о чем не спросили, ворота сразу бесшумно открылись.

За ними была небольшая поляна, а чуть дальше возвышался прекрасный дворец, словно по воле какого-то джинна перенесшийся в суровые и неприступные горы.

К гостю подошли трое воинов в тонких кольчугах и шлемах с опущенными забралами. Один из них принял у гостя повод коня, два других взяли его за руки и повели через поляну.

Они вошли во дворец, прошли через галерею, украшенную изящными арками, и вышли в просторный внутренний двор, наполненный неземным благоуханием.

Двор этот был засажен апельсиновыми деревьями, на которых соседствовали благоухающие цветы и спелые плоды. Были здесь и другие деревья, покрытые густыми соцветиями лиловых цветов. Этими же цветами, словно лиловым ковром, была усеяна трава под деревьями.

Под одним из апельсиновых деревьев на золоченом кресле сидел старец с незрячими белыми глазами.

Он был облачен в белоснежный хитон, украшенный по краю искусным серебряным шитьем. Густые белоснежные волосы волной спадали на плечи старца.

Воины подвели гостя к старцу и отступили на несколько шагов.

– Здравствуй, Властелин! – проговорил гость, почтительно склонившись перед старцем.

– Здравствуй и ты, сын мой! – ответил тот и протянул гостю худую морщинистую руку. – Сделал ли ты то, зачем я тебя послал? Принес ли ты мне лампу?

– Увы, Властелин, мне и моим спутникам не улыбнулась удача. Враг оказался силен и коварен.

– Сын мой, ты говоришь так, как говорят жалкие неудачники. Только они объясняют свои провалы силой и коварством врага. В то же время, если они достигают успеха, они считают, что в этом исключительно их собственная заслуга. Подлинно зрелый человек понимает, что только он сам творит свои победы и поражения.

– Твои слова – мед, Властелин…

– Не забывай, сын мой, что самый сладкий мед всегда сторожат самые безжалостные пчелы!

– Я знаю это, Властелин, и готов с благодарностью и смирением принять твое наказание.

– Христиане говорят, что их Бог принес в жертву собственного сына. У них многому можно поучиться. Ты дорог мне, как дороги все мои ученики, все мои сыновья, но закон есть закон. Каждый, кто не выполнил мой приказ, должен принять наказание.

– Я готов!

Те же два воина, которые привели гостя в сад Властелина, взяли гостя за плечи и провели его в другой угол сада.

Здесь, под деревом с лиловыми цветами, был расстелен прекрасный персидский ковер.

Гость опустился на этот ковер, и тут же прекрасная девушка поднесла ему дымящийся кальян.

Гость поднес трубку кальяна к губам, и на губах его появилась мечтательная улыбка.

Он закрыл глаза, откинулся на ковер и затих, видимо, погрузившись в сладостную дремоту.

Тут же к нему подошли прежние воины.

Они взяли ковер за углы, сложили его, так что дремлющий гость оказался внутри свертка, скатали его в трубку, подняли и понесли к краю сада.

Здесь в каменной стене замка был небольшой проход, за которым открывалась бездна. Воины раскачали ковер вместе с завернутым в него человеком и бросили вниз.

В это же время из дворца вышел молодой мужчина с нежным, как у девушки, лицом, с темными, изогнутыми бровями и родинкой на левой щеке. Он подошел к старцу, почтительно склонился перед ним и замер в ожидании распоряжений.

Старец протянул ему морщинистую руку, и юноша прикоснулся к ней губами.

– Здравствуй, сын мой! – проговорил старец ласково. – Ты знаешь, что ты дорог мне, как ни один из моих сыновей…

– Я вижу это, Властелин, и бесконечно благодарен за это! Всей моей жизни не хватит, чтобы отблагодарить тебя!

– Не благодари меня, пока не дослушаешь, что я скажу. Может быть, тебе не захочется меня благодарить.

– Твои слова – мед и ладан! – воскликнул юноша. – Что бы ты ни сказал мне – я буду счастлив!

– Да будет так. Теперь выслушай меня…

Старец немного понизил голос и продолжил:

– Ты слышал, конечно, про царя Соломона. Он был мудрейшим из людей…

– Мудрейший из людей – это ты!

– Подожди, дослушай. Царь Соломон знал ответы на все вопросы, понимал язык птиц и зверей, ему подчинялись могущественные джинны и иблисы. В сокровищнице Соломона было множество удивительных вещей. Но больше всех этих чудес и редкостей Соломон ценил самую простую лампу…

Старец сделал паузу, ожидая от своего собеседника удивления и недоумения. Но тот почтительно молчал.

– Дело в том, что эта лампа не простая… она…

Старец хотел сказать еще что-то, но передумал. Он быстро взглянул на юношу своими белыми глазами и произнес:

– Впрочем, тебе ни к чему знать о свойствах этой лампы. С тебя довольно знать, что я желаю ее получить…

– С меня довольно этого! – согласно кивнул юноша. – Твое слово для меня – закон.

– Вот и хорошо. Ты пойдешь и принесешь мне эту лампу.

– Слушаю и повинуюсь, Властелин. Но я должен знать, где она и у кого находится.

– Эта лампа у одного из вождей крестоносцев, у барона де Кортине, по прозвищу Благочестивый. Сейчас он находится в свите Конрада Монферратского. Ты сегодня же отправишься в путь, найдешь барона и заберешь у него лампу…

– Слушаю и повинуюсь! – юноша собрался уже уйти, но старец остановил его:

– Не спеши прежде времени! Сначала выслушай меня до конца. Поручение, которое я даю тебе, непросто. Очень непросто. Я уже посылал за этой лампой нескольких своих сыновей, и все они вернулись ни с чем. А ты знаешь, сын мой, что бывает с теми, кто не выполняет мои приказы… – Старец на мгновение умолк, а затем произнес весомо: – Ты знаешь, что для тех, кто не выполнил мою волю, есть только одно наказание – смерть!

Горное эхо подхватило последнее слово, и с разных сторон гулко и страшно донеслось:

– Смерть! Смерть! Смерть!

– Только что один из моих сыновей вернулся. Он вернулся ни с чем – и принял наказание.

– Принять смерть из твоих рук, Властелин, – величайшее счастье для меня, – произнес юноша, – но я надеюсь принести тебе заветную лампу. В этом случае наказание минует меня…

– Я тоже на тебя надеюсь, – проговорил старец. – Мне больно лишать жизни своих сыновей. И я верю в тебя, как ни в кого другого. Ты умеешь менять лица, как хамелеон меняет свою окраску. Проникни к крестоносцам, принеси мне волшебную лампу – и я щедро отблагодарю тебя, одарю тебя по-царски…

– Мне не нужны никакие подарки, Властелин! Ты будешь доволен – и для меня это самый лучший подарок!

– Это хорошие слова, сын мой. Но лучше всяких слов будет дело, которое ты сделаешь для меня. Я благословляю тебя. Можешь готовиться в путь…

Вернулась домой я довольно поздно и не стала рассказывать маме ничего про встречу с Орловским, она сама не расспрашивала, наверно, он ее предупредил. Спала я крепко и без сновидений, мама едва меня растолкала в семь утра, я ведь обещала Ираиде перед работой навестить кота Трюфеля. Как она там, бедная? Но звонить в больницу велели только после девяти.

Едва я вошла в подъезд, тут же услышала доносящееся откуда-то сверху оглушительное мяуканье.

Лифт не работал, наверху грузили что-то тяжелое. Я взлетела одним махом на нужный этаж, подошла к двери Ираидиной квартиры, и всякие сомнения отпали: мяуканье доносилось именно из-за этой двери.

Я торопливо нашарила ключи, которые дала мне Бастинда, попыталась вставить один из них в замочную скважину…

Руки дрожали, и ключ никак не попадал.

Тут дверь соседней квартиры открылась, на пороге появилась тетя средних лет в оранжевом махровом халате, с таким же оранжевым полотенцем на голове.

– Это хулиганство! – воскликнула тетя густым низким голосом. – Это бандитизм!

– Это вы о чем? – осведомилась я, пихая в скважину другой ключ.

– Она еще спрашивает! С пяти утра я вынуждена слушать эти вопли, а она еще спрашивает! Твой кот не дает мне спокойно отдохнуть… не дает выспаться… а утром, между прочим, самый полезный сон!

– Во-первых, он не мой, это кот Ираиды Павловны…

– А ты кто вообще такая? – соседка, кажется, только сейчас разглядела меня. – Ты ведь не Ираида!

– Удивительно тонко подмечено. Я не Ираида, я ее племянница, – ответила я, чтобы не вдаваться в долгие объяснения, и добавила для большего правдоподобия: – Двоюродная.

– Племянница? Так сделай наконец что-то с этим котом, или я полицию вызову!

– Сделаю! – пообещала я.

Один из ключей наконец подошел, я открыла дверь и торопливо проскользнула в квартиру.

Трюфель сидел посреди коридора над грудой каких-то бумажек и художественно мяукал.

То есть эти звуки только условно можно было назвать мяуканьем. Это было завывание, переходящее в трагические оперные рулады, а потом – в звуки, похожие на сирену оповещения о химической атаке.

В общем, никогда прежде я не слышала ничего подобного. И надеюсь, больше никогда не услышу.

– Трюфель, что ты устраиваешь? – проговорила я укоризненно. – Ты мешаешь соседке насладиться полноценным сном! Это невежливо…

Кот посмотрел на меня зеленым светящимся глазом, убедился, что я – не его хозяйка, и выдал еще одну руладу.

– Если ты немедленно не заткнешься, я уйду, – пригрозила я.

«Нашла чем напугать!» – телепатировал мне Трюфель. Эта мысль отчетливо прочиталась в его глазах.

– И никто тебя не покормит! – завершила я свою угрозу.

Кот замолчал и взглянул на меня, наклонив голову набок. Должно быть, оценивал серьезность моей угрозы.

– А если ты будешь вести себя прилично, я тебя покормлю.

Кот глухо мяукнул.

Я поняла его намек и добавила, вспомнив наставления Ираиды:

– И да, паштета тоже дам. Ну что, договорились?

Кот мяукнул с другой интонацией. Похоже, условия его устроили. Он даже прищурил свои зеленые глаза, что я посчитала знаком согласия.

Когда прежде знакомые владельцы котов и собак рассказывали, как они разговаривают со своими питомцами и как те отлично их понимают, я считала это в лучшем случае художественным преувеличением. Но этот кот явно понимал человеческую речь. Во всяком случае, он молча проследовал к холодильнику.

Я честно выполнила свою часть договора – достала пакет с кошачьим кормом и насыпала ему в миску щедрую порцию.

Он, однако, этим не удовлетворился и снова возмущенно мяукнул.

– Что, этого мало? – удивилась я.

Кот выразительно взглянул – неизвестно, когда ты снова придешь, на всякий случай нужно иметь запас!

– Да приду я, приду!

Но под его строгим взглядом я добавила корма.

– Ну, теперь ты доволен?

Но он снова мяукнул.

– Ах, ну да, я же забыла про паштет! – и я положила во вторую мисочку кошачье лакомство.

На этот раз Трюфель был, кажется, удовлетворен, и я отправилась в прихожую, чтобы ликвидировать там следы его хулиганства.

В прихожей, как я уже говорила, была груда каких-то рваных бумажек.

Я вооружилась веником и совком, чтобы собрать все это, но случайно взглянула на один довольно большой обрывок.

И там мне попалось на глаза словосочетание «древняя бронзовая лампа».

Это сочетание меня заинтересовало.

Я включила в прихожей свет, чтобы как следует разглядеть обрывки бумаги.

Для начала я установила, что все эти обрывки были пожелтевшими от времени клочками разорванной очень старой газеты. А потом я поняла, что это – та самая газета, в которую была завернута моя заветная лампа.

Лампа! Вот не поверите, но я про нее совершенно забыла. То есть до приезда неотложки я сунула ее… куда же, ах да, вот в эту тумбочку, что стоит в прихожей. Ну не тащить же ее было в больницу. А потом поехала к доктору Орловскому, а потом – домой…

Выходит, этот паршивец Трюфель нашел мою лампу, вытащил ее из тумбочки и разорвал упаковку… Нахулиганил от скуки…

Но где же сама лампа?

Я всерьез заволновалась. Преодолеть столько опасностей, чтобы уберечь лампу, только для того, чтобы она пропала по вине хулиганского кота?

Я обследовала прихожую и, к счастью, нашла лампу – Трюфель закатил ее под ящик для обуви.

С облегчением я ее подняла, поставила на столик.

И тут я вспомнила, что прочла на клочке старой газеты. Там была заметка именно про эту лампу…

Я торопливо собрала с пола все газетные обрывки, нашла прозрачный пластиковый файлик и устроилась за Ираидиным столом. Кот наелся и пытался пробиться в комнату, но я отпихнула его ногой и плотно закрыла дверь. Он возмущенно рыкнул, но понял, что я настроена серьезно, и ушел в гостиную.

Я кусочек к кусочку собирала газету.

Это было похоже на то, как собирают пазлы, только сложнее, потому что газета побывала в лапах кота, и клочки были неровно разорваны, а некоторых, может быть, не хватало…

Собранные фрагменты я укладывала в файлик, чтобы они не разлетелись.

Так я провозилась не меньше часа, но в результате все же смогла сложить заметку.

Это был фрагмент статьи из дореволюционной газеты за тысяча девятьсот четвертый год.

Содержание ее меня очень заинтересовало.

«Минувшей зимой известный меценат и коллекционер искусства, купец первой гильдии Кузьма Холодов на лондонском аукционе приобрел для своей коллекции редкостный артефакт. Это древняя бронзовая масляная лампа.

С виду лампа кажется простой и неказистой, однако крупнейшие специалисты по культуре и истории Средневековья в один голос утверждают, что лампа эта – чрезвычайно древняя, что она принадлежала одному из участников Третьего крестового похода, барону Ги де Кортине, по прозванию Благочестивый. Однако уже во времена крестоносцев эта лампа была весьма старинной, и когда-то ею владел сам царь Соломон, о котором ходят всевозможные легенды.

Его считали мудрейшим из людей, говорили, что он понимает язык животных и ему служит много могучих джиннов.

Господин Холодов привез лампу в Петербург и поместил ее в свою коллекцию древностей. Однако вскоре после этого в доме коллекционера произошла трагедия.

В ночь после большого приема, во время которого господин Холодов показывал представителям петербургского высшего общества новые поступления в свою коллекцию, в его дом проникли неизвестные грабители. Они оглушили самого Холодова, убили хранителя его коллекции господина Свенчицкого и похитили лампу.

Более ничего из знаменитой коллекции Холодова не пропало, из чего можно сделать вывод, что именно старинная лампа была единственной целью грабителей.

После исчезновения грабителей на стене галереи, где хранилась лампа, остался характерный знак – крест, вписанный в пятиконечную звезду. По словам известного медиевиста господина Воронина, этот знак оставляли на местах своих преступлений ассасины, средневековые убийцы, подчинявшиеся Горному властелину Ибн Саббаху и державшие в страхе всю тогдашнюю Европу и Ближний Восток.

Однако прошло уже много сотен лет, как об ассасинах никто не слышал.

Кроме того, был еще один след, но весьма сомнительный.

Перед самым ограблением несколько свидетелей видели возле дома господина Холодова странного нищего.

Он был одет по восточной моде, но более всего его выделяли удивительные глаза – совершенно белые, лишенные зрачков…»

Я невольно вздрогнула, вспомнив Белоглазого… У него ведь точно такие же глаза – белые, без зрачков… Он пытался добыть лампу во что бы то ни стало, он готов был меня убить.

Впрочем, он погиб, провалился в бездонную пропасть…

Больше ничего мне прочесть не удалось.

На всякий случай я перевернула файлик, чтобы разглядеть обратную сторону газеты.

Там было размещено несколько рекламных объявлений, например такие:

«Покупайте какао Ван Гутена – лучшее какао на свете!»

«Желаете выглядеть настоящим денди? Приобретайте карманные часы из настоящего американского золота варшавской фирмы «Нейгауз и сыновья».

«К сведению лысых! Только настоящий спермин доктора Пеля гарантированно восстановит ваши волосы! Остерегайтесь подделок! Настоящий спермин Пеля – только в оригинальной упаковке!»

Я уже хотела снова перевернуть файлик – но тут мне бросилось в глаза знакомое словосочетание:

«Действительный статский советник Сковородников…»

Ведь именно так звали владельца особняка, в котором работает сторожем Ромуальдыч… А еще ходят слухи, что это он самый и есть – Павел Ромуальдович Сковородников. Но я в это не верю…

Я пригляделась и прочла объявление, в котором мелькнуло это имя:

«Действительный статский советник господин Сковородников сообщает к сведению всех заинтересованных лиц, что ближайшее прохождение Сатурна через Седьмой дом состоится двадцать восьмого августа сего года.

Наилучшим местом для успешного наблюдения этого редчайшего явления будет четырнадцатый дом по Третьей Рождественской улице, особливо нумера пятнадцатый и девяносто второй. Господин Сковородников также рекомендует выбрать телескоп с увеличением от восьмого до двенадцатого».

Я ничего не поняла в этом объявлении, кроме того, что господин Сковородников увлекался астрономией… или астрологией. Что-то мне говорило, что прохождение Сатурна через Седьмой дом не имеет отношения к астрономии…

Тут из прихожей снова донесся громкий мяв.

Я выскочила в прихожую, с порога возмущенно крича:

– Трюфель, паршивец, опять? Я же тебя накормила до отвала! Неужели ты уже все сожрал?

Трюфель сидел над моей заветной лампой и громко мяукал.

– Опять ты ее вытащил! – рассердилась я. – Совершенно нет совести!

Трюфель взглянул на меня обиженно, видимо, совесть у него все же была.

Он снова мяукнул – но не так громко, зато очень выразительно, как будто хотел мне что-то сказать.

Я забрала у него лампу, и кот, как ни странно, сразу успокоился. Словно я сделала именно то, чего он хотел.

Я стояла с лампой в руках, думая, куда бы ее пристроить, чтобы вредный кот не добрался до нее.

И тут, как уже было прежде, мне невыносимо захотелось снова зажечь ее, снова почувствовать удивительный экзотический запах, увидеть таинственные картины…

В конце концов, почему бы и нет?

Я вернулась в комнату Ираиды, поставила лампу на стол, щелкнула зажигалкой и поднесла ее к фитильку… Зажигалку нашла у Ираиды в столе – дорогущую, золотую… Ну да, она же курила. Но что-то мне подсказывает, что теперь бросит, потому что с сердцем шутить нельзя.

Вспыхнул бледный огонек, и сразу же комнату заполнил экзотический запах южной ночи и увядающих цветов…

По стенам комнаты поплыли теневые картины – на этот раз они напоминали какие-то пейзажи или пасторали, а может быть, античные мифологические сюжеты…

И, как уже много раз до того, я перенеслась в другое место, а может быть, и в другое время.

Я находилась теперь не в подвальной комнате дореволюционного особняка, а в просторной, хотя и немного темноватой комнате большой квартиры.

Комната эта была обставлена красивой стариной мебелью. Я в таких вещах не разбираюсь, но даже я поняла, что мебель эта была антикварная, очень дорогая. А кроме того, тут и там были расставлены красивые старинные безделушки, фарфоровые статуэтки и всевозможные шкатулочки, а по стенам висели картины в резных рамах – пейзажи, пасторали, натюрморты… Картин было много, все стены завешаны почти до потолка, а потолки высоченные, я такие только в музее видела.

Я обратила внимание на одну небольшую картину – южный пейзаж, на заднем плане горы в дымке…

Потом я увидела двух людей.

Величественная старуха с прямой спиной листала фотоальбом, на лице было строгое недовольное выражение, а в дальнем углу комнаты сидел человек лет сорока пяти, может, и больше. Бледный, худой, с прилизанными блеклыми волосами, в темном, заметно поношенном костюме, он сидел, сложив руки на коленях, не сводя глаз со старухи.

Темный костюм, унылый вид – он чем-то напоминал сотрудника похоронного бюро. Однако судя по виду старухи, помирать она не собиралась.

Вдруг старуха подняла голову, словно к чему-то прислушиваясь, встала и вышла из комнаты.

И как только она вышла – бледный человек вскочил, подошел к стене и быстро снял с нее небольшую картину – голландский дворик, вымощенный красным кирпичом, посреди него женщина в длинной красной юбке, с корзиной овощей в руках.

Воровато оглянувшись на дверь, мужчина достал из-за пазухи другую картину, повесил ее на освободившееся место. С виду картина была точно такая же, тот же дворик, та же женщина с корзиной.

Мужчина отступил в сторону, внимательно оглядел картину, немного поправил и поспешно вернулся на прежнее место, спрятав первую картину за пазуху.

И едва он вернулся – дверь комнаты распахнулась, и вернулась прежняя старуха, но не одна.

С ней вошел высокий молодой мужчина с длинными волосами, собранными в хвост. Одет он был очень просто – джинсы, толстовка, и вид его совершенно не подходил к этой квартире с ее антиквариатом и картинами. Его хорошо представить в каком-нибудь баре, среди компании таких же, как он, личностей, попивающих пиво и разглагольствующих о кино и последнем романе Пелевина.

Он что-то оживленно говорил, обращаясь к старухе, потом заметил бледного мужчину, поздоровался с ним, сел к столу.

Хозяйка захлопотала вокруг стола, поставила чашки, заварной чайник, вазочку с конфетами (все это было очень красивое, наверняка старинное), ненадолго вышла и вернулась с чайником.

Она повернулась к бледному мужчине – должно быть, предложила ему чаю, но он отказался.

Тогда она села пить чай со своим длинноволосым гостем.

Они о чем-то разговаривали, старуха смеялась шуткам своего гостя, показывала ему фотографии из своего альбома.

Наконец чаепитие закончилось.

Молодой гость еще что-то сказал, поднялся, пошел к дверям.

Старуха вышла проводить его.

Бледный тип снова вскочил, подошел к застекленному шкафчику, достал из него рюмку розового хрусталя, вынул из своего кармана крошечный пузырек и накапал из него в рюмку, после чего снова вернулся на место.

Старуха вернулась.

Бледный тип что-то ей сказал, затем подошел к тому же шкафчику, достал ту же рюмку, что прошлый раз, затем накапал в нее из зеленого пузырька, видимо с лекарством, поднес рюмку старухе, подал ей.

Та благодарно кивнула, выпила содержимое рюмки, отдала рюмку бледнолицему…

И тут видение начало таять, как утренний туман, и наконец вовсе исчезло.

Я снова была в комнате Ираиды Павловны, а на пороге этой комнаты стоял Трюфель. Вот как он открыл дверь, интересно знать…

Кот принюхивался и поводил носом, усы его были распушены от волнения.

Наверное, его так взволновал запах, который издавала лампа.

Запах увядающих цветов, запах южной ночи…

Меня же волновало совсем другое.

До сих пор каждое видение, посланное лампой, предупреждало меня о неприятностях, которые могут случиться с кем-то из моих знакомых. Или со мной самой.

Но я не видела прежде никого из тех людей, которых сегодня показала мне лампа.

Ни старухи, ни двух мужчин…

А неприятности…

Неприятности явно подстерегали старуху. Больше чем просто неприятности…

Бледный тип, похожий на похоронщика, явно ее обкрадывал, подменял ее картины…

Мало того – он что-то ей подливал в лекарство…

Бедную женщину обкрадывают и травят, но я даже не знаю, кто она такая и как ей помочь…

Тут Трюфель снова мяукнул, напоминая о своем существовании.

Я вспомнила, что должна еще найти место, куда спрятать лампу, чтобы он до нее не добрался.

Я оглядела квартиру. Кот при этом следовал за мной и с интересом следил за моими действиями.

Положить лампу куда-нибудь повыше, например на шкаф? Да этот кот туда запросто заберется! Небось одним прыжком на холодильник вскакивает!

Тут мне пришло в голову место, куда кот точно не попадет.

Он ведь не умеет открывать холодильник, значит, там лампа будет в безопасности…

Я открыла холодильник и положила лампу в ящик для овощей – благо никаких овощей там не было.

– Попробуй только добраться до лампы! – пригрозила я коту. – Узнаешь тогда, какова я в гневе.

Трюфель не ответил, заметив, что я собралась уходить, он приуныл, видно, все же скучал в одиночестве.

На часах была четверть десятого, и я решила позвонить в больницу и узнать о самочувствии Ираиды.

Телефон больницы у меня был. Я набрала его, мне ответил сухой и нелюбезный женский голос.

Однако когда я спросила о состоянии Ираиды Павловны Басинской, интонация изменилась.

– Сейчас я соединю вас с реанимацией…

Такая перемена интонации мне не понравилась. Судя по ней, дела у Бастинды неважные.

В трубке раздался щелчок, и на этот раз я услышала мужской голос, твердый и решительный.

– Белобородов слушает!

– Извините, я хотела узнать о состоянии Ираиды Павловны Басинской…

– Вот как… хорошо, что вы позвонили. Вы ее родственница?

– Нет, я коллега…

– Нам непременно нужно связаться с родственниками!

– А что – все так плохо?

– Да вообще-то не блеск. Басинская сейчас без сознания, нужна срочная операция на сердце, а для этого нужно согласие родственников. Вы можете с ними связаться?

– Я постараюсь… – промямлила я, понятия не имея, что делать.

– Только, пожалуйста, быстрее! Состояние тяжелое, нужно как можно быстрее принять решение.

Врач повесил трубку, а я заметалась по квартире. Но тут же взяла себя в руки, следовало подумать, прежде чем что-то предпринимать. Прежде всего я позвонила в офис и вкратце обрисовала ситуацию секретарше Светке. К директору она меня не допустила по причине его срочных переговоров. Но обещала все ему передать.

Ну, хотя бы не нужно мне идти на работу.

Насчет родственников сотрудники, естественно, понятия не имели, ведь Ираида рассказала мне о сыне только вчера. Ближе сына у нее никого нет, значит, нужно как можно быстрее найти его телефон…

Я перерыла ящик письменного стола, нашла блокнот с телефонами и адресами – но координат сына там не было…

Я перебирала документы Бастинды, и вдруг мне попалась на глаза папка, в которой были собраны газетные вырезки.

Первая же вырезка была следующей:

«На прошедшем недавно фестивале молодых кинематографистов «Дебют» приз зрительских симпатий получила короткометражная лента «Первая встреча», снятая молодым режиссером Антоном Басинским. Эта лента подкупила зрителей лирической интонацией…»

Антон Басинский! Это же он, сын нашей Бастинды… А говорила, что совершенно им не интересовалась…

Я быстро просмотрела остальные вырезки.

Все они так или иначе касались Антона Басинского – его новых работ, участия в фестивалях и каких-то проектах… видно, Ираида Павловна внимательно следила за успехами своего сына.

Последняя по времени вырезка гласила, что частная киностудия «Пегас-фильм» объявила сбор средств для съемок документального фильма «Полет аистов». Автор фильма – молодой многообещающий режиссер Антон Басинский.

В этой заметке были указаны банковские реквизиты студии, на которые можно переводить деньги, а также телефон для уточнения деталей.

Я тут же набрала этот телефон.

Ответил мне приятный женский голос:

– Студия «Пегас-фильм», слушаю вас!

– Вы сейчас снимаете фильм Антона Басинского, – начала я.

– Да, верно… если вы хотите помочь нам благотворительным взносом, я вас соединю…

– Не совсем. Я представляю интернет-издание «Кинопроба». Мы пишем о молодых и перспективных режиссерах, операторах, актерах. И вот мы хотели бы взять интервью у Антона…

– О, это интересно! Любая пресса о нем поможет нам привлечь к фильму внимание и собрать средства…

– Да, я тоже так думаю.

– Он будет у нас примерно через час…

– А нельзя ему позвонить прямо сейчас?

– Подождите секунду… – моя собеседница прикрыла трубку ладонью и спросила кого-то, где можно найти телефон Антона.

Поиски быстро увенчались успехом, и девушка продиктовала мне номер мобильного телефона.

Я тут же набрала этот номер.

Мне ответил молодой, жизнерадостный голос:

– Антон Басинский!

– Антон… – начала я неуверенно. – Я звоню вам по поводу вашей матери… дело в том, что она…

И тут разговор прервался, из трубки понеслись гудки отбоя.

Что там случилось? Пропал сигнал?

Я снова набрала тот же телефон.

– Антон, наш разговор прервался…

– Это я его прервал! Не звоните мне!

На этот раз голос Антона звучал совершенно иначе, жизнерадостности в нем не было, были только раздражение и обида.

– Но почему? Ваша мать…

– У меня нет матери! Моя мать умерла! Умерла много лет назад! И пошла ты, вымогательница…

И снова раздался сигнал отбоя, так что не расслышала ругательных слов, но догадалась, что они были.

Что делать? Очевидно, Антон принял меня за обычную мошенницу, какие звонят женщинам от имени сыновей и дочерей и просят срочно положить денег на телефон или же сообщают скорбным голосом, что их сбила машина и тоже нужны деньги. А в его случае мошенница, услышав молодой голос, решила действовать по-другому, сообщила, что мать, к примеру, под машину попала и находится в реанимации без сознания, говорить не может. И опять-таки, срочно нужны деньги, желательно побольше. Что ж, обычная схема, ничего нового эти мошенники придумать не могут, у них вообще мозги плохо работают, и с памятью тоже проблемы, одну только ситуацию излагают одинаковыми словами.

То есть я так поняла, что разговаривать Антон со мной не станет ни под каким видом, даже если я поклянусь всеми святыми, что не вру. Да он просто на звонок не ответит!

Но от него сейчас зависит жизнь Ираиды Павловны, жизнь нашей Бастинды… Как-то я к ней привыкла за последнее время, можно сказать, почти сроднилась. А сыночек ее небось мой номер в черный список уже внес.

Но я не могу оставить все как есть! Ираида при смерти, и от меня зависит, выкарабкается ли она!

Если Антон не хочет разговаривать со мной по телефону, значит, нужно встретиться с ним лицом к лицу. Так он не сможет прервать разговор…

Я вспомнила, что сказала девушка с киностудии: Антон будет у них примерно через час.

Значит, там и нужно его перехватить…

Кот Трюфель сидел в прихожей у двери.

«Уже уходишь?» – просемафорил он зелеными глазищами.

– А ты что думал – я с тобой буду целый день сидеть?

Кот дал понять, что именно так он и думал. И улегся поудобнее, а поскольку размеры у него были внушительные, то кот полностью перегородил дверной проем, так что я не могла выйти. Если открыть дверь пошире, то котище, чего доброго, ломанется на лестницу, ищи его потом. Ираида мне никогда не простит, если он сбежит.

– Слушай, но мне же нужно идти по делам, а потом в больницу к твоей хозяйке!

Вот не спрашивайте как, но кот понял. Он мяукнул грустно. Вот именно не заорал, а мяукнул.

– Ну что, – я присела, – скучно одному? Ну, Ираида обязательно вернется…

Кот зашипел, давая понять, что не верит мне ни на грош.

– Ну как хочешь, – вздохнула я, – а это кто сделал? – Я показала ему исцарапанную руку.

Кот молча посторонился и даже не сделал попытки выскочить на лестницу.

Адрес студии я нашла без проблем и через сорок минут уже подошла к особняку на Васильевском острове.

На улице возле входа в этот особняк стояла симпатичная полненькая девушка, которая явно кого-то ждала, время от времени заглядывая в свой телефон.

– Извините, – обратилась я к ней, – вы знаете Антона Басинского?

– Антона? Конечно, знаю! – девушка широко улыбнулась. – Он клевый!

– Он еще не пришел?

– Нет, вот-вот должен подойти.

Тут у нее зазвонил телефон, она поднесла его к уху и выпалила:

– Нет, не привезли еще! Ну, обещали, обещали, но еще нет! Я все понимаю!

В это время к зданию подъехал микроавтобус. Девушка бросилась к нему:

– Ну наконец-то! Сколько можно ждать?

Из автобуса вышел бородатый дядька в кожаной куртке и черных очках, потянулся и проговорил:

– Сама понимаешь, заказ был сложный, еле уложились!

– Ну, давайте же, там сьемка стоит!

Бородач солидно кивнул, обошел автобус, открыл заднюю дверь, и оттуда выбрался второй человек – в такой же кожаной куртке, но без бороды и очков.

– Ну, принимай работу!

Вдвоем они вытащили из грузового отсека чучело динозавра. Очень натуральное чучело, с оскаленной зубастой пастью и маленькими горящими глазками.

– Ну, смотри, какой красавец! – проговорил бородатый.

– Загляденье! – подхватил безбородый.

Девушка, однако, не разделила их энтузиазма. Она обошла динозавра, повернулась к мужчинам и проговорила, чуть не плача:

– Это вообще что?

– Как – что? – с апломбом произнес бородач. – То, что вы заказывали! Чучело динозавра!

– Но мы заказывали стегозавра, а это – тираннозавр! Это же совсем не то!

– Ну не знаю… – протянул безбородый. – Я его так вижу…

– Да, но режиссер видит его иначе!

В это время телефон девицы снова зазвонил.

– Да, привезли! – выдохнула она в трубку, всхлипывая. – Но совсем не то… вместо стегозавра они привезли этого… тираннозавра! Да, я так им и сказала…

Она слушала своего собеседника и понемногу успокаивалась.

Договорив, она повернулась к людям с динозавром:

– Он сейчас подойдет, взглянет на вашего питомца. Если подойдет…

– Никаких если! – прорычал бородатый. – Обратно мы его не повезем ни в коем случае…

В это время из особняка выскочил толстяк в круглых очках, с растрепанной шевелюрой.

– Где тут этот динозавр? – выпалил он и тут же увидел чучело.

Еще больше растрепав волосы пятерней, он обошел динозавра со всех сторон, пыхтя и что-то насвистывая.

– А что… пожалуй, он будет неплохо смотреться в кадре… может быть, сойдет… нужно будет немного подправить сценарий… убрать любовную сцену…

В это время к особняку подошел высокий симпатичный парень с длинными волосами, завязанными в хвост.

Девушка повернулась ко мне:

– Ты ведь Антона ждала? Так вот он!

А я стояла, отвесив челюсть.

Этот парень был мне знаком.

Это именно его я видела во время последнего сеанса с лампой.

Тогда, в моем видении, его поила чаем хозяйка квартиры, набитой всевозможным антиквариатом… Я еще подумала, что парень совершенно не сочетается с этой квартирой, со стенами, увешанными картинами, с темной мебелью и пыльными бархатными шторами…

Антон подошел к крыльцу.

Я опомнилась – у меня было к нему неотложное дело.

Я бросилась ему наперерез и выпалила:

– Антон, постойте! Нам нужно поговорить.

Он удивленно взглянул на меня и проговорил, улыбнувшись:

– А вы кто? Вы на студии работаете? Что-то я вас раньше там не встречал.

– Нет, не на студии. Это я вам звонила. По поводу вашей матери.

– Ах, это! – он стер улыбку с лица.

– Ну да, я не мошенница и не пытаюсь выманить у вас деньги, так что незачем было обзывать меня неприличными словами.

Как-то не так начала я разговор, но уж очень мне не понравилось выражение его лица. Смотрел он на меня с досадой, как на приставучую муху. Он – весь такой творческий, а тут какая-то… не подобрать даже слова, какая, лезет с пустыми разговорами.

Теперь Антон разозлился, потому что девица, встречающая динозавра, смотрела на нас с любопытством. Ну еще бы, такой красавчик, небось девушки проходу не дают! А тут я – в старых поношенных джинсах, ненакрашенная, в общем, вида никакого, причем явно его преследую. Девчонке не терпелось поделиться своими наблюдениями со всей студией.

Антон сложил руки на груди, как делает моя мама, когда здорово на меня сердится, и отчеканил:

– Я же ясно сказал вам, чтобы вы мне больше не звонили. У меня нет матери. Она умерла давно, много лет назад…

Он хотел обойти меня, но я встала на его пути и заговорила:

– Послушайте, не отмахивайтесь от меня! То есть не от меня – я тут ни при чем, но не отмахивайтесь от своей матери! Понимаете, вы ей сейчас очень нужны… Она…

– Ах, значит, теперь я ей нужен? А когда она мне была нужна – где она была? Слушайте, девушка, я вообще-то занят, так что дайте пройти, не стойте на дороге!

Ну что ты будешь с таким упертым делать? Мелькнула мысль, что раньше бы я отступилась и побрела прочь, глотая слезы и сопли. Да что там, раньше бы я вообще к этому парню не подошла и не стала ему ничего говорить. Это значит, что метод доктора Орловского подействовал. Ой, спасибо доктору!

Потому что сейчас, вместо того чтобы отступиться, я дико разозлилась. Стою тут с этим красавчиком, время теряю, а Ираида, может быть, умирает! Ой, чтоб не сглазить…

– Никуда не уйду, пока не скажу все, зачем пришла! – твердо сказала я, и Антон, очевидно, сообразил, что со мной спорить ему себе дороже, что следует поступить по известному принципу, что «лучше отдаться, чем объяснить, что не хочешь». Он отвел меня в сторону и с досадой кивнул – излагай, мол, только скорее.

– Не знаю, что между вами случилось, но ваша мать жива. Пока еще жива. И только от вас зависит, доживет ли она до завтрашнего дня… даже до сегодняшнего вечера. Она в больнице, в тяжелом состоянии. Нужна срочная операция, и врачам нужно, чтобы кто-то из ее родственников дал согласие на эту операцию. Вы – самый близкий ее родственник, да я думаю, что вообще единственный…

– А вы кто такая? – он проговорил это еще с раздражением, но уже более снисходительно, чем прежде.

– Я – ее коллега. Мы работаем вместе.

– Жучков ловите? – произнес он ехидно.

Ага, значит, он все же кое-что знает о матери… А врет нагло, что она умерла давно и он ее не помнит совсем. Да, подозрительный тип… очень подозрительный…

– Тоже, кстати, очень нужная работа, – отрезала я. – Мы спасаем старинные исторические здания от разрушения. А вообще, речь сейчас не об этом.

– Вот именно, – прищурился он, – так что ты от меня-то хочешь? Чтобы я примчался в больницу, припал к кровати и рыдал на всю палату: мама, мамочка, на кого ты меня покидаешь?

Ага, раз он со мной на «ты», то и я тоже могу.

– Ты вообще слушаешь, что тебе говорят? – я заговорила слишком громко, как с глухим. – Матери твоей плохо. Очень плохо. Это я отвезла ее в больницу.

– Для меня она умерла уже давно! Она сама так решила, что я ей не нужен, а теперь, значит, понадобился? Она же могла хоть как-то интересоваться собственным сыном…

– Да? А это ты видел? – Я показала ему папку с вырезками, которую взяла у Ираиды. Нехорошо, конечно, брать вещи без спроса, но, может, польза будет?

Он выхватил папку у меня из рук, и вырезки веером рассыпались по полу.

– Она все про своего сыночка гениального знала, перечитывала небось не раз… – процедила я, – а тебе влом в больницу к матери съездить? Не бойся, денег на операцию она у тебя не попросит, она сама хорошо зарабатывает…

– При чем тут деньги? – надулся Антон. – У меня самого деньги есть, если что…

– Ага, не на восемнадцать лет ты их получил? – прищурилась я.

– Ну да… А что?

– А то! – веско сказала я.

– Но… бабушка сказала, что это отец оставил…

Угу, отец, который умер в нищете от передоза! Хорошо, что эти слова застыли у меня на языке. Но Антон кое-что понял.

– Слушай, кто тебе дал право лезть в чужую семью? Это тебя вовсе не касается!

Да хорошо бы, если бы это было так, с тоской подумала я, но лампа… лампа отчего-то показала мне, что его бабушку, вдову академика Басинского, травит какой-то мерзкий тип. А она думает, что ее обкрадывает внук, вот этот самый Антон.

– В общем, так, – сказала я твердо, – не хотела жестких мер, но ты меня вынудил. Значит, если не поедешь со мной сейчас в больницу, то расскажу вон той девице, – я махнула в сторону полненькой девушки, которая, приняв динозавра, отчего-то не спешила за ним внутрь, а посматривала на нас, – что у тебя мать в реанимации помирает, а ты не хочешь ей помочь. Вот часа не пройдет, как вся студия об этом знать будет. И ходи потом, оправдывайся, редко найдешь такого человека, которому на родную мать наплевать. Ну, едем?

– Стерва… – пробормотал он, соглашаясь.

Нет, ну как вам это понравится? Какой-то этот Антон нервный очень, обидчивый. Нельзя все на трудное детство списывать. Вот меня, например, отец с трех лет вообще ни разу не видел, так и что с того? Я же на людей не бросаюсь…

В больнице нас встретил очень озабоченный врач по фамилии Белобородов, тот самый, с которым я говорила по телефону. Никакой бороды у него не было, а была огромная лысина, которую он прикрывал белой крахмальной шапочкой.

Он быстро ввел Антона в курс дела, точнее, пытался ввести, поскольку тот в больнице растерял все свое самомнение и амбиции и держался очень неуверенно. Так что пришлось мне отвечать на вопросы доктора, а Антон только подписал какие-то бумаги.

– А как она сейчас? – спросила я, когда доктор уже торопился уйти.

Он ответил, что больная пришла в себя, но очень слаба, так что можно ее повидать, только недолго.

– Но может… – я поняла, что Антон здорово трусит, и ткнула его кулаком в бок.

Доктор ушел, а мы пошли к реанимации. Сестра посмотрела на нас и сказала мне тихонько:

– Иди с ним. А то как бы он сам там в обморок не грохнулся. Мужчины такие неженки… А у тебя все же не мать там, а свекровь, так что особо не расслабишься.

Очевидно, она думала, что мы с Антоном женаты. Только этого мне не хватало!

Ираида лежала на кровати, закрыв глаза, и была уже не такая синюшная. Но вокруг кровати пищали какие-то приборы, и в вене у нее была капельница. Увидев такое, Антон встал на месте, и столкнуть его не было никакой возможности.

– Ираида Павловна! – пришлось мне самой подойти к кровати. – А я вам Антона привела!

Она медленно подняла веки, и я испугалась, что она ничего не помнит. Но взгляд был знакомый, твердый.

– Отойди! – еле слышно сказала она, и я поняла, что загораживаю ей сына.

Ну что ж, вот теперь мне самое время уйти в тень, не хочу присутствовать при их встрече. Я вышла из палаты и присела на жесткий стул в коридоре. Через пять минут там, за дверью, забегали, зашумели и выставили Антона вон.

– Ну что там?

– Опять сознание потеряла. – Он махнул рукой и плюхнулся рядом со мной на стул. Был он бледен, и пот катил градом.

– Эй, ты чего? – Не то чтобы я сильно о нем беспокоилась, но как-то мне не улыбалось возиться еще с одним членом этой семейки, хватило и Бастинды.

– Кофе его напои, – посоветовала проходившая мимо медсестра, – у нас кафе внизу.

И мы пошли вниз, и нашли там небольшое кафе, и даже пахло там не противно, и кофеварка была самая современная. Я взяла Антону самую большую чашку кофе и три булочки с маком. И еле успела выхватить одну для себя.

После кофе с тремя ложками сахара он пришел в себя и смотрел на меня уже не так сердито, как прежде.

– Понимаешь… – начал он, – я ведь их не помню совсем. Няни у меня были и еще Стеша… Ну, бабушка иногда… а дед все время занят был, в кабинете сидел, писал что-то. Я спрашивал, конечно, о родителях, они так уклончиво отвечали, да Стеша…

Я заметила, что он уже два раза Стешу упомянул, значит, и правда старая домработница много с ним времени проводила.

– Потом уже и спрашивать перестал, – продолжал Антон мрачно, – когда отца как-то увидел. Пьяный, грязный весь, орал что-то несусветное. Это уже после смерти деда было. Потом он умер, а я спросил про мать, бабушка сказала, что она тоже умерла, еще раньше. Ну, ребенку этих слов достаточно было. Только Стеша, когда уходила из нашего дома, кое-что мне рассказала.

– Уходила? Это ее выгнали, в дом престарелых сдали! – не выдержала я. – За многолетнюю службу отблагодарили.

– Ничего подобного, навещал я ее там, нормальное учреждение, ей там хорошо было, отдельная комната, врачи рядом…

– Угу, с мамой своей там не столкнулся? – прищурилась я. – Это ведь она в частный дом престарелых Стешу перевела. А вообще-то ты прав, это не мое дело, ты уж сам разберись, бабушку спроси.

– Бабушка… в общем, какая ни есть, а она единственная моя родственница. К тому же сейчас сдала сильно, болеть начала, особенно в последние недели, видно возраст дает о себе знать… Нет, я не могу сейчас с ней об этом говорить.

Мы посидели немного, и тут меня настиг звонок с работы. На этот раз звонил сам директор.

– Соловьянинова! – начал он в своей обычной манере, не утруждая себя приветствием. – Ты вообще-то не забыла, что ты у нас в фирме пока еще работаешь?

Забудешь тут, как же, подумала я, но вслух, разумеется, ничего не сказала. Вместо ответа я задала встречный вопрос:

– Валентин Васильич, а вам Света передала, что Басинская в больнице в тяжелом состоянии?

– Ну да… – он сбавил тон, – а ты-то тут при чем?

– Я сейчас в больнице нахожусь, тут разговор идет насчет срочной операции…

– Слушай, но у нее же родственники, оказывается, есть, сын вроде?

Ага, Светка уже разболтала про сына.

– Вот как раз сейчас ему все передаю! Тут еще стоит вопрос насчет денег…

– Это не ко мне, это в бухгалтерию! – Директор поскорее повесил трубку, но я поняла, что на работу сегодня нужно идти.

И засобиралась было, но Антон вспомнил, что доктор велел привезти страховой полис Ираиды Павловны, а он понятия не имеет, где он находится. Так что мы поехали на ее квартиру.

Всю дорогу Антон писал в телефоне какие-то сообщения, игнорируя меня полностью, так что я решила довести его до квартиры и сдать с рук на руки коту Трюфелю. Найду необходимые документы, отдам ему ключи и поеду на работу. А то шеф уже на пределе.

Мы никого не встретили на лестнице, и кот за дверью молчал.

– Ты осторожнее, он злодей такой, – я сочла своим долгом Антона предупредить.

Кот находился в прихожей, он сидел на полу в позе сторожевой собаки и шипел.

– Ух ты, какой котяра! – обрадовался Антон, опустился перед котом на пол и тоже зашипел.

Кот попятился и громко сказал свое МАУ. Антон немедленно выдал то же самое. Ну просто как ребенок!

Кот распушил шерсть и из просто большого стал огромным. Волосы у Антона, связанные в хвост, сами собой развязались, встали дыбом, и я заметила вдруг, что они с котом похожи. Трюфель, очевидно, услышал в голосе Антона что-то знакомое, потому что перестал мяукать и, когда Антон встал, потерся о его ноги.

Антон же поднял его на руки и ловко подбросил в воздух. А когда поймал, то котище удобно устроился у него на груди и громко, выразительно замурлыкал.

Ну надо же, а меня только царапает!

Пока они миловались, я нашла страховой полис и еще кое-какие документы, запихнула лампу в морозилку, не тащить же ее в офис, там Светка мигом мой пакет растормошит, и не отвяжешься потом от ее вопросов.

В морозилке у Ираиды была, выражаясь словами старой песни, «зима, пустынная зима», так что туда Антон точно не полезет.

Под моим наблюдением он тщательно запер дверь, и мы распрощались, обменявшись телефонами по его предложению. Он, верно, забыл, что мой номер у него уже есть.

Два дня я ходила на работу как паинька и с начальником не пересекалась, потому что без Бастинды полевая работа встала, так что я делала вид, что привожу в порядок отчеты, а сама тем временем напряженно размышляла.

Мне не давало покоя последнее мое видение, которое навела лампа. А видела я четко, что бабушку Антона, вдову академика Басинского, обворовывает какой-то подозрительный тип. И ладно бы еще обворовывает, в конце концов мне до чужого имущества дела нет, но он еще и травит старушенцию, поскольку Антон говорил, что бабушка в последнее время сильно сдала и плохо себя чувствует. А раньше ее ни одна чума-холера не брала, это и Бастинда говорила, а она никогда не врет.

И к тому же доктор Орловский говорил Ромуальдычу, что старушенция подозревает своего внука, что тот ее обкрадывает. И я вовсе не горю желанием его защищать, потому что он даже не позвонил мне ни разу. И ни одного сообщения не прислал, пришлось мне самой звонить в больницу. Там сказали, что операция прошла успешно, больная Басинская чувствует себя удовлетворительно и скоро ее переведут в обычную палату.

Ну ясно, раз все в порядке, то Антону звонить мне без надобности. Ладно, запомним…

И вот пока я раздумывала, давать ли ход видению или забыть о нем, мне позвонил доктор Орловский и очень вежливо поинтересовался моим самочувствием. Я так же вежливо его поблагодарила, сказала, что все в порядке, приступов больше не было.

Не спрашивайте меня почему, но я поняла, что его что-то беспокоит, и решила, что судьба снова подталкивает меня к действиям.

– Георгий Викторович, я бы хотела с вами увидеться…

– О, разумеется, если вас что-то беспокоит, приходите на прием, для вас у меня всегда найдется время!

Что-то он слишком галантный, не иначе мама там руку приложила. Интересно, что она ему про меня наговорила?

– Вы знаете, лучше нам встретиться в неформальной, так сказать, обстановке…

Кто его знает, как я буду чувствовать себя на его кушетке? Вдруг он снова меня загипнотизирует, а мне нужна светлая голова.

Орловский с готовностью пригласил меня в ресторан, сказал, что там нам никто не помешает. Не иначе он решил, что я буду спрашивать его насчет серьезности его намерений по поводу мамы. У них явно получался роман, за эти дни они встретились раза четыре.

Ресторан был дорогой, но не пафосный. Орловского там приняли как дорогого гостя, впрочем, на меня, в моем скромном прикиде, смотрели без презрения.

– Просто не знаю, с чего начать, – честно призналась я, отпив воды в ожидании заказанных блюд.

– Давайте я вам помогу, – улыбнулся Орловский, – вас беспокоят ваши сны…

Какие сны? Не было у меня никаких снов. Видения – были, но это из-за лампы…

– Откуда вы узнали? – спросила я хмуро.

– Вы не должны сердиться на вашу маму, она сказала, что у вас бывают вещие сны, сказала, что вы спасли ей жизнь, не пустили в автобус, который потом разбился…

Ну надо же, а я думала, что она ничего не поняла и не заметила.

– Вы знаете, я ей поверил, потому что наблюдал вас, так сказать, в действии, – улыбнулся Орловский. – Тогда, в банке, вы ведь и мне спасли жизнь…

– Ну… – Я смутилась.

– Вам совершенно нечего стыдиться! – горячо заговорил он. – Как специалист, я скажу вам, что человеческая психика таит в себе много неизведанного. Вообще, может быть, человеческая психика – самый сложный объект Вселенной, сложнее звездных скоплений и черных дыр. Иногда приходится только разводить руками, понимая собственное бессилие!

Вам наверняка приходилось слышать о телепатии, то есть передаче мыслей на расстоянии. Правда, во многих случаях это просто шарлатанство или мошенничество, но далеко не во всех!

Документально зафиксирован случай, имевший место во время Первой мировой войны, когда мать узнала о гибели сына в тот самый день и час, когда его убил вражеский снаряд. Притом что никакой связи с ним у нее не было. И этот случай далеко не единичный!

А как часто люди во сне узнают об ожидающих их неприятностях или, наоборот, приятных сюрпризах – так называемые вещие сны… я знал одну женщину, директора крупной торговой фирмы, которая видела один и тот же сон перед приходом инспекции, и, увидев этот сон, без колебаний отправлялась на работу раньше обычного, чтобы все проверить до прихода инспектора. И можете себе представить – ни разу не ошиблась! Так что я не считаю невозможным то, о чем говорила ваша мама. Простите, – остановился Орловский, поймав мой взгляд, – я, кажется увлекся. Так о чем вы хотели поговорить?

И я рассказала ему про свое видение, то есть якобы про сон. Описала в подробностях квартиру и старуху, в которой он тотчас же опознал Анну Валерьевну, а противного типа определил как младшего брата ее покойного мужа, который возник в ее жизни после его смерти, раньше-то академик не больно его жаловал.

Но вот теперь он торчит у старухи каждый день, а ей скучно, вот она его и привечает.

– И между делом наговаривает на внука, – согласилась я, – а Антон совсем не такой.

– Да? Вы и его знаете? – Орловский посмотрел на меня очень внимательно.

– Так получилось…

Потом Орловский очень подробно расспрашивал меня про отравление, сказал, что теперь все сходится. Потому что он никак не мог понять, откуда у старухи неожиданные жалобы на потерю памяти, рассеянность, головные боли…

– Я ведь психиатр, а тут нужен невролог. Я предложил Анне Валерьевне пройти обследование, но она отказалась…

В общем, что мы там ели, я не помню, потому что весь вечер мы обсуждали, как вырвать несчастную Анну Валерьевну из рук злодея. Слышала бы меня Бастинда!

– Анна Валерьевна, – проговорил Орловский как можно убедительнее, отставив кофейную чашечку мейсенского фарфора. – Я знаю, что вы не любите выходить из дома…

– Не люблю и не собираюсь! – отрезала старуха. – Даже разговаривать на эту тему не хочу!

– Но дело в том, что один мой знакомый антиквар очень хотел бы, чтобы вы нанесли ему визит.

– Об этом и речи быть не может!

– Но вы хотя бы выслушайте меня. Дело очень интересное и может принести вам большую пользу.

– Ну, я вас выслушаю просто из уважения. Мы столько лет знакомы, что не могу просто так отмахнуться.

– Спасибо.

Орловский встал, подошел к стене и снял с нее небольшую картину – голландский дворик, вымощенный кирпичом, женщина в длинной красной юбке с корзиной в руках…

– Что вы знаете об этой картине?

– Знаю, что мой покойный муж ее очень любил. Что это – кто-то из «малых голландцев»…

– Что это один из голландцев – спору нет. Но вот насчет «малых»… я виноват, мне самому эта картина показалась интересной, и я без вашего позволения сфотографировал ее и показал своему знакомому.

Он сначала предположил, что это работа Питера де Хоха. Но на всякий случай изучил каталоги голландской живописи, документы нескольких аукционов и описания крупных частных и музейных коллекций и сделал удивительный вывод…

Орловский помолчал. Старуха упорно делала вид, что разговор ее не интересует и она слушает Орловского только из уважения к нему. Однако глаза ее блестели, и, когда он замолчал, она нетерпеливо проговорила:

– И какой же вывод?

– По описанию картины, по сюжету и по размерам холста эта работа очень напоминает одну картину Вермеера, считающуюся утраченной.

– Вот как? Ну и что?

– Вот поэтому мой знакомый очень хотел бы, чтобы вы навестили его. Вместе с этой картиной, разумеется. Он осмотрит ее тщательно и сделает предварительные выводы. И если его предположения подтвердятся – договорится о музейной экспертизе.

– Если он так хочет – пускай сам ко мне приедет.

– Разумеется, он бы и приехал, но ему для первичной экспертизы нужно сложное оборудование, которое он не сможет привезти к вам, – вывернулся Орловский.

– Надо же! Какие сложности! Так может, вы, Жорж, сами ему картину отвезете?

– Нет, Анна Валерьевна, на это я никак не могу согласиться! Эта картина слишком ценная, и я просто не могу взять на себя такую ответственность. Вот как хотите, не могу. Вот проводить вас к своему другу я, конечно, готов.

– Слишком ценная? – с интересом переспросила старуха, но тут же пригасила блеск глаз. – А на что мне сейчас деньги? У меня не такие большие потребности… что нужно одинокой старухе? Тарелка каши, чашка чая с конфеткой…

– Ну, нет так нет. – Орловский поднял руки. – Заставить вас я, конечно, не могу…

– А все же просто так, для интереса, сколько может стоить такая картина?

– Просто так, для интереса? Ну, я, конечно, не арт-дилер, но, насколько я знаю, картин Вермеера сохранилось совсем немного, по самым оптимистичным подсчетам, около тридцати. Из-за такой редкости эти картины ценятся очень высоко, на аукционах их давно не было, а когда были, стартовая цена составляла десятки миллионов…

– Долларов? – оживленно осведомилась Анна Валерьевна.

– Нет, не долларов…

– Рублей? – спросила старуха, поскучнев.

– Нет, что вы! На художественных аукционах цены традиционно проставляются в фунтах стерлингов.

– Вот как? – вдова академика задумалась.

– Но, как я уже сказал, если вас это не интересует – тогда и говорить не о чем…

– Нет, Жорж, подождите. Пожалуй, я съезжу к вашему знакомому. Просто так, из любопытства…

– Ну, если из любопытства… когда вам будет удобно?

– Да хоть прямо сейчас!

Орловский взглянул на часы и проговорил:

– Сейчас чуть рановато, а вот через часик будет в самый раз. А пока давайте выпьем вашего чудесного кофе…

Кофе у старухи был отвратительный, но из таких чашек Орловский готов был пить что угодно. После разговора он чувствовал себя так, будто в одиночку разгрузил вагон чугунных болванок. Нет, ну до чего же упрямая старушенция! Характер у нее всегда был скверный, понятно, что внук старается поменьше тут бывать. Вот и приблудился этот аферист, а может, и убийца…

После кофе Орловский аккуратно запаковал картину, и через полтора часа они с Анной Валерьевной вошли в антикварный магазин на улице Некрасова.

Хозяин магазина, подвижный лысый человечек с темными выразительными глазами, встретил их в дверях своего кабинета и после взаимных вежливых представлений проговорил, оживленно потирая маленькие ручки:

– Ну, где же ваша картина? Мне не терпится на нее взглянуть!

Анна Валерьевна протянула сверток Орловскому.

Он неторопливо, с чувством собственного достоинства развернул его и положил на стол перед антикваром.

Тот достал из ящика стола лупу и принялся, пыхтя и что-то насвистывая, разглядывать картину с обеих сторон.

– Извини, Аркадий, – отвлек его от этого занятия Орловский, – а что это у тебя на этом экране?

– А, это, – антиквар на мгновение поднял глаза, – это изображения с камер, установленных в магазине и в кабинете моего заместителя. Я ведь должен видеть, что у меня происходит.

И он снова занялся обследованием картины.

А Орловский нет-нет и поглядывал на монитор.

Наконец антиквар оторвался от своего занятия и проговорил, разведя ручками:

– Ну что я могу сказать? Хорошая работа!

– Так это Вермеер? – взволнованно спросила Анна Валерьевна. – Подлинный Вермеер?

– Ну что вы! Не Вермеер, и не де Хох, и вообще эта работа выполнена совсем недавно – думаю, в этом году…

– Что?! – вскрикнула Анна Валерьевна. – Но эта картина висела в моем доме много лет…

– Что я могу сказать? Против фактов не поспоришь!

– Вы хотите сказать, что это подделка?

– Ну, я предпочитаю слово «имитация», оно как-то лучше звучит.

– А может, нужны еще какие-то научные исследования? Какие-то проверки? Вот Георгий говорил, что у вас есть какие-то сложные современные приборы?

– Уверяю вас, если бы это было нужно – я бы все проверил, но здесь случай совершенно очевидный…

Анна Валерьевна прижала к груди сумку, повернулась к Орловскому и проговорила, поджав губы:

– Я поверила вам, Жорж! А вы…

– Постойте, Анна Валерьевна, – остановил ее Орловский. – Взгляните-ка на этот монитор…

– Зачем? – но она все же посмотрела на экран.

Там она увидела бледного мужчину лет сорока, с прилизанными бесцветными волосами, в поношенном черном костюме. Он сидел за столом перед заместителем директора.

– Это же Виталий, – равнодушно проговорила Анна Валерьевна, – младший брат моего покойного мужа… интересно, что он здесь делает?

– Вот и мне тоже интересно!

Виталий тем временем положил на стол перед антикваром небольшую картину.

– Аркадий, – Орловский повернулся к своему приятелю, – можно увеличить изображение?

– Нет проблем! – Антиквар подкрутил какую-то ручку на нижней панели монитора. Изображение приблизилось, и теперь можно было разглядеть лежащую на столе картину.

Голландский дворик, вымощенный кирпичом, женщина в длинной красной юбке, с корзиной в руках…

– Интересно! – проговорил Орловский.

– Очень интересно! – подхватил антиквар.

– Что это?! – воскликнула Анна Валерьевна. – Виталий?! Но это невозможно!..

– А вот это мы сейчас узнаем!

Антиквар снял трубку с телефона и проговорил, приглушив голос:

– Боря, задержи этого клиента. И картину, картину принеси ко мне в кабинет!

Через несколько минут в его кабинет вошел долговязый человек с рыжими, мелко вьющимися волосами.

– Я ему сказал, что нужна дополнительная проверка. Он очень не хотел, но в конце концов согласился…

С этими словами он бережно положил на стол картину – с виду точно такую же, как та, которую привезла Анна Валерьевна.

– Я, конечно, не беру на себя ответственность, – проговорил Борис с придыханием, – но лично мне кажется, что это…

– Не берешь – и правильно делаешь! – оборвал его начальник и склонился с лупой над картиной.

На этот раз он разглядывал ее гораздо дольше.

Когда же наконец оторвался от нее, лицо его горело.

– Это самый знаменательный день в моей жизни! – проговорил он торжественно.

– Неужели Вермеер? – вскрикнула Анна Валерьевна.

– Ну, сразу так не скажу, для этого нужны техническая экспертиза и независимое мнение нескольких крупных специалистов, но что это Голландия, семнадцатый век и работа выдающегося мастера – за это я ручаюсь!

– Виталий! – воскликнула Анна Валерьевна.

– Да, мы забыли про вашего родственника…

С этими словами антиквар вскочил из-за стола и бросился вон из кабинета.

Орловский поспешил за ним, поддерживая под руку Анну Валерьевну. Та шумно дышала и приговаривала:

– Виталий… Виталий… быть не может…

Заместитель директора антикварного магазина вернулся в свой кабинет, где его нетерпеливо ожидал бледный мужчина с прилизанными волосами, в поношенном черном костюме. При виде антиквара он взволнованно привстал.

– Ну, что скажете?

Антиквар спокойно сел за стол, положил перед собой картину и проговорил равнодушным голосом:

– Мы можем взять вашу картинку на комиссию, а можем заплатить вам сразу. Так, конечно, будет чуть меньше денег, но зато вам не придется ждать…

– Что?! – мужчина еще больше побледнел, часто заморгал и выпучил глаза. – Можете заплатить сразу? Да у вас нет таких денег! Нет и никогда не было!

– Почему же нет? – антиквар взглянул на клиента удивленно. – Это же совсем небольшие деньги…

– Как – небольшие? Вы, наверное, шутите!

– Ну, конечно, для кого-то они могут быть большими… – Антиквар сочувственно взглянул на костюм посетителя.

– О каких деньгах вы говорите?

– Ну, тысячи две… максимум две с половиной – рама довольно приличная…

– Две? Тысячи? Долларов?

– Почему долларов? Рублей, конечно!

– Да вы с ума сошли! Две тысячи! Не смешите меня! Это же кто-то из «малых голландцев»! Семнадцатый век! Золотой век голландской живописи! Возможно, это Питер де Хох или даже…

– Это вы меня смешите! Семнадцатый век! Да с чего вы взяли? Короче, если хотите – я вам заплачу две с половиной тысячи… ну хорошо, три, с учетом рамы…

– Вы ничего не понимаете в живописи! Совершенно ничего! Я пойду к другому антиквару! И вы горько пожалеете, что упустили шедевр! Про вас будут анекдоты рассказывать! Вас уволят и не возьмут ни в один приличный магазин!

С этими словами бледный мужчина вскочил, схватил картину и выбежал из кабинета.

– Да ради бога! – крикнул ему в спину антиквар.

– Ну, Анна Валерьевна, – сказал Орловский, подавая старухе руку, – не время сейчас плакать и сокрушаться по поводу человека, не оправдавшего вашего доверия. Он не стоит ваших слез!

– Кто вам сказал, что я плачу? – холодно спросила старуха. – Я жажду мести! Итак, переходим ко второй части плана! Я сотру этого типа в порошок, он пожалеет, что родился на свет!

«Уважаю сильный характер, – подумал доктор Орловский, – даже если он скверный».

В гостиную Анны Валерьевны вошел представительный пожилой господин с длинным породистым лицом, обрамленным пышными седыми бакенбардами. В своем старомодном, но весьма элегантном костюме он, казалось, вышел из какого-то исторического фильма про английских аристократов.

– Нотариус Конради, – представился этот господин с достоинством.

– Как, простите?! – вскочил бледный мужчина в поношенном черном костюме, скромно сидевший в уголке.

– Конради, – повторил представительный господин.

– Но к нам должен был приехать Северьянов… Артур Васильевич… мы с ним договаривались…

– Артур Васильевич нездоров. У него гипертонический криз. Он попросил меня его заменить.

Подойдя к Анне Валерьевне, нотариус осведомился:

– Это вы моя клиентка?

– Я, я, – Анна Валерьевна поправила волосы.

– Что ж, приступим! – Нотариус достал из портфеля несколько листов гербовой бумаги и начал читать:

– Я, Басинская Анна Валерьевна, такого-то года рождения…

– Это обязательно читать вслух? – недовольно проговорила старуха.

– Таков порядок! Итак, я, такая-то, находясь в здравом уме и твердой памяти, объявляю свое прежнее завещание недействительным и завещаю все свое движимое и недвижимое имущество, включающее принадлежащую мне коллекцию живописи, а также… господину Басинскому Виталию Дмитриевичу…

Нотариус дочитал документ и поднял глаза на хозяйку:

– Все правильно?

– Правильно… – ответила та неуверенно. – То есть не знаю, правильно ли я поступаю, но здесь все написано в полном соответствии с моими намерениями…

– А если так, то поставьте здесь свою подпись…

Анна Валерьевна дрожащей рукой подписала документ, потом его подписал и сам нотариус. Один экземпляр он убрал в свой портфель, другой отдал клиентке.

– А теперь, простите, должен откланяться. У меня еще много дел… много клиентов…

– Может быть, чаю? – предложила хозяйка.

– Нет-нет, никак не могу!

Анна Валерьевна проводила нотариуса и вернулась.

Виталий заметно оживился.

Он достал из горки две рюмки и темную бутылку.

– Ну, Аннет, нужно обмыть это дело! – проговорил он, потирая руки. – Это замечательный выдержанный портвейн, настоящий, из самой Португалии…

– Не знаю, стоит ли… я не уверена, что правильно поступила…

– Конечно, правильно! Этот негодяй Антон обкрадывал тебя. Ты должна его наказать…

– Но все же он мой внук…

В это время в квартиру позвонили.

– Кто это там? – Анна Валерьевна встала и пошла в прихожую.

Виталий покосился на дверь, достал из кармана пузырек зеленого стекла и торопливо накапал из него в одну из рюмок. Немного подумал и накапал еще – гораздо больше.

Едва он успел спрятать пузырек, дверь открылась, и в гостиную вошла Анна Валерьевна в сопровождении Орловского и Антона.

– Что отмечаем? – спросил Антон, покосившись на рюмки на столе.

– Да так, маленький семейный праздник, – уклончиво ответил Виталий вместо хозяйки.

– Да… семейный… – нехотя подтвердила Анна Валерьевна.

– Ах, семейный? – проговорил Антон. – Ну, если семейный… я к нему тоже имею отношение!

Он подошел к столу, налил портвейн в еще одну рюмку, поставил ее на стол рядом с первыми двумя.

– О, какой замечательный портвейн! – уважительно произнес Орловский, взяв бутылку. – Может быть, мне тоже будет позволено присоединиться?

– Конечно, Георгий Викторович… – смущенно произнесла хозяйка. – Вы уж сами налейте…

Орловский налил себе полную рюмку, поставил на стол, передвинув остальные.

Виталий испуганно следил за рюмками.

– Так за что же мы пьем? – Орловский оглядел присутствующих. – Я предлагаю выпить за семью… за вашу дружную семью…

– За семью… – уныло подхватил Виталий.

– А что же вы не пьете? – удивленно осведомился Орловский. – За вашу ведь семью!

– Я… я пью… – Виталий поднес рюмку к губам, но только прикоснулся к ней.

– Вы пейте, пейте! Или вы боитесь?

– Почему боюсь? Чего я боюсь?

– Боитесь отравиться! Ведь в одной из рюмок яд, правда? Очень сильный яд!

– Что? Что вы такое говорите?

– Да, в одну из рюмок вы налили яд и уже не помните, в какую. Поэтому боитесь пить. Я прав?

– Да что вы такое говорите! Это клевета!

– А если клевета – выпейте вино! Выпейте сейчас же!

– Я… я не хочу. У меня нет настроения.

Вдруг Анна Валерьевна закашлялась, схватилась за горло и осела на стуле.

Все замерли, а Виталий метнулся к столу и схватил документ на гербовой бумаге. Глаза его возбужденно блестели.

– Вот и все! – проговорил он торжествующе. – Теперь все тут мое. И эта квартира моя, так что попрошу вас ее покинуть. Я должен в одиночестве пережить смерть любимой родственницы. Я достаточно долго терпел ее причуды, ее скверный характер…

– И долго обкрадывали ее… продавали ее картины, заменяя их подделками!

– Клевета! И у вас хватает совести клеветать на меня рядом с еще не остывшим трупом моей близкой родственницы…

– А вот и нет! Это отнюдь не клевета! У нас есть видеозапись, на которой вы пытаетесь продать антиквару Рыбакову принадлежащую Анне Валерьевне картину.

– Это не имеет значения. Ведь все это теперь мое, так что я могу делать все что хочу.

– Все это ваше? С какой стати?

– А вот с какой! – Виталий продемонстрировал завещание. – Я уговорил Аннет переписать все на меня!

– И потом решили ее отравить. Потому что вам срочно нужны деньги. Вы ее и раньше подтравливали, но медленно, малыми дозами. А теперь решили завершить все одним махом – благо считали, что все ее имущество уже принадлежит вам.

– И это так! Завещание оформлено по всем правилам… нотариус Конради…

– Нет никакого нотариуса Конради! Ромуальдыч, зайдите!

В комнату вошел представительный господин, расправил свои бакенбарды.

– Так вы не нотариус? – ахнул Виталий.

– Нет, извините. Я всего лишь сторож.

– Но документ…

– А документом этим вы можете, извиняюсь, подтереться. Он фальшивый, от начала и до конца.

– Но Аннета его подписала…

– Не хотите взглянуть на ее подпись?

Виталий уставился на документ и прочел мелкие неровные буквы:

– Кто писал, не знаю, а я, дурак, читаю…

– Так что все впустую! И яд вы своей родственнице дали совершенно зря!

– Вы это не докажете! – оскалился Виталий. – Этот яд… он мгновенно разлагается в человеческом организме, так что его не обнаружить никакими анализами…

– В организме – может быть, а вот в рюмке… в этой рюмке… – Орловский поднял одну из рюмок и посмотрел сквозь нее на свет.

– Не может быть! – вскрикнул Виталий. – Вы врете! Она уже выпила рюмку с ядом!

– К счастью, нет! – проговорила Анна Валерьевна, поднимаясь. – Я, кажется, неплохо сыграла свою роль?

– Аннета! – воскликнул Виталий, изумленно глядя на родственницу. – Как ты могла?!

– Я? Как я могла? И ты это говоришь – после того, что ты сделал? Ну и мерзавец же ты, Виталий! Жадный, глупый мерзавец! И к тому же полное ничтожество! Не зря муж предупреждал меня, чтобы не имела с тобой никаких дел! А я вот расслабилась с возрастом, все одна да одна… Вот и пригрела змею на собственной груди… Антон, пожалуйста, спусти его с лестницы!

Антон подошел к бледному человечку и поднял руку. Тот в ужасе попятился и замахал руками. Антон схватил его за воротник пиджака, поднял и понес к выходу. Выпихнул его, придав небольшое ускорение, и тщательно запер дверь.

– Я же сказала спустить его с лестницы! – рявкнула старуха.

– Спокойно, бабуля, обойдемся без членовредительства, а то он потом тебя по судам затаскает! – отмахнулся Антон.

На следующий день мне позвонил Антон и сказал, что я ему срочно нужна. Оказалось, что Ираиду Павловну перевели в палату и она просила принести ей необходимые вещи – кое-что из одежды, потому что она вскоре собиралась вставать, а также полотенце и айпад, поскольку в больнице совершенно нечего делать, а работа стоит.

Так вот, Антон понятия не имеет, где что лежит у нее в квартире, а когда он спросил, то она, конечно, объяснила, но только один раз, и он ничего не запомнил.

Голос у него был очень расстроенный, так что я подавила порыв вежливо послать его подальше и согласилась встретиться на квартире Бастинды.

А то, если он не принесет то, что нужно, она ему такого наговорит, мне ли не знать.

Все же один положительный момент в разговоре я себе уяснила: Бастинда явно идет на по-правку.

Кот Трюфель встретил меня равнодушно, зато мигом вспрыгнул на руки к Антону, да так и сидел там все время.

Я быстро собрала нужные вещи, поскольку Ираида снабдила своего сыночка подробным списком, но потом долго искала в столе зарядку для айпада.

Вот интересно, куда она подевалась, вроде бы у Ираиды всегда полный порядок.

– А это что такое? – Антон стоял перед столом и что-то на нем разглядывал.

Я издала вопль, увидев зарядку под столом, вытащила ее и заглянула Антону через плечо.

Он смотрел на старую пожелтевшую газету, которую я спасла от Трюфеля и сложила из обрывков. Файл так и лежал на столе, и кот его не тронул.

Причем газета лежала обратной стороной вверх.

Я помедлила, поскольку не хотела ничего объяснять Антону, тогда он задумчиво проговорил:

– Интересно… число «пи» до седьмого знака.

– Что?! – переспросила я удивленно. Мне показалось, что Антон бредит. – При чем тут число «пи»?

Действительно, я помнила из школьной программы, что это за число, и то весьма приблизительно, но где Антон нашел его в этой старой пожелтевшей газете?

– Ну как же, – Антон взял со стола ручку и стал записывать на подвернувшемся листке, – Третья Рождественская улица – пишем 3… дом четырнадцать – пишем 1 и 4… нумера, то есть квартиры пятнадцать и девяносто два… значит, получается 3, 141592… это и есть число «пи» до седьмого знака, или до шестого после запятой…

– Чушь какая-то! – фыркнула я. – Это просто совпадение!

– Ну уж нет! Такого совпадения быть не может. Вероятность совпадения одной цифры – одна десятая, поскольку цифр всего десять, считая ноль. Вероятность совпадения двух цифр – уже одна сотая, трех цифр – одна тысячная, четырех – одна десятитысячная… а вероятность совпадения семи цифр уже один к десяти миллионам, то есть пренебрежительно мала! А если еще учесть, что цифры идут в нужном порядке, то вероятность вообще астрономически ничтожна! Я точно тебе говорю – в этой заметке зашифровано число «пи»!

– Ну не знаю… а зачем в этой заметке зашифровывать число?

– Вот этого не могу сказать, но вот на что я обратил внимание. Кроме цифр числа «пи», здесь упомянуты еще несколько чисел, не имеющих к «пи» никакого отношения: восемь и двенадцать – увеличение телескопа, а также два и семь – упомянутая в заметке дата. Из самых общих соображений я бы сказал, что автор заметки хочет, чтобы мы взяли вторую, седьмую, восьмую и двенадцатую цифры представления «пи», то есть один, два, шесть и девять…

– Обалдеть! – не выдержала я. – Ты что, помнишь это самое число до двенадцатого знака?

– Вообще-то до тридцатого, – скромно ответил Антон, – хочешь проверить?

– Нет, спасибо! А ты что – математику изучал? Вроде ведь ты кино снимаешь.

– Сейчас кино снимаю, а окончил в свое время математический факультет и какое-то время интересовался шифрами.

Он на мгновение замолчал, а потом повторил:

– Один, два, шесть и девять… что бы это значило?

Я не стала ему говорить, что эти цифры – дата рождения моей мамы: первое февраля шестьдесят девятого года.

Мама тут абсолютно ни при чем.

Тут Антон взглянул на часы и заторопился в больницу, из чего я сделала вывод, что мамаша успела уже взять его в свои ежовые рукавицы. А я вспомнила про лампу.

Судя по всему, я в эту квартиру больше не попаду, так что нужно ее забрать. Но как это сделать, чтобы Антон не заметил? Еще подумает, что я хочу что-то упереть. Прямо, может, и не скажет, но затаит сомнения. Неудобно.

Я улучила минутку, когда Антон сердечно прощался с котом, и запихнула сверток с лампой в сумку с вещами Бастинды. Потом как-нибудь незаметно вытащу.

Но когда мы вышли на улицу, Антон с криками: «Вон автобус идет!» выхватил у меня из рук эту самую сумку и рванул к остановке. Я не успела и слова сказать, как он запрыгнул в автобус, и тот тронулся с места. Ну дает вообще!

Я проводила взглядом отъезжающий автобус и даже топнула ногой от бессилия. Не бежать же за ним до следующей остановки!

Достала из кармана телефон и начала набирать номер Антона…

Как вдруг что-то укололо меня в шею, сильные руки схватили меня за плечи, и я услышала холодный, невыразительный голос:

– Думала, что избавилась от меня?

Я вывернула шею как могла…

И увидела его, того самого человека неопределенного возраста, с неестественно белыми волосами и глазами без зрачков. Того, кого мысленно называла Белоглазым.

Белые глаза не были сейчас видны, потому что он был в непроницаемо черных очках.

– Ты… это ты… – пролепетала я, с трудом справившись с голосом.

– Как видишь! – усмехнулся он.

– Но ведь ты… ты провалился в преисподнюю! Я это видела своими глазами…

Хотя… я вспомнила, что не видела, как он провалился в пропасть, только слышала крик…

– Выходит, мне удалось оттуда выбраться! От меня, как видишь, не так легко избавиться. И я получу то, что мне нужно, понимаешь? Непременно получу!

Я ничего не ответила.

Мне было слишком плохо…

А он снял очки и уставился на меня своими леденящими душу белыми глазами.

Я огляделась по сторонам, чтобы позвать кого-нибудь на помощь, но, как назло, рядом не было ни души.

– Никто тебе не поможет! – процедил Белоглазый. – Не надейся!

И он потащил меня к припаркованной машине.

Я попыталась сопротивляться, но вдруг поняла, что тело меня не слушается, я могу только переставлять ноги как кукла.

– Да-да, я сделал тебе укол, от которого ты на какое-то время не сможешь двигаться. Только говорить – и то вполголоса. Прошлый раз я тебя недооценил, и это плохо кончилось. Я не повторю своей ошибки!

С этими словами Белоглазый втолкнул меня в машину, сел за руль, и мы куда-то поехали.

– Куда… куда ты меня везешь? – пролепетала я, с трудом ворочая непослушным языком.

– Туда, где мы сможем поговорить без помех!

Мы ехали по улицам старого центра. Я узнала район Пяти Углов.

На одном из этих самых углов стоял сотрудник дорожно-патрульной службы.

Я попыталась крикнуть, попыталась подать ему какой-то знак – но руки меня не слушались, а голос был способен только на шепот…

– Убедилась? – усмехнулся Белоглазый. – На этот раз я подстраховался как следует!

Он свернул в безлюдный переулок, подъехал к дому, огороженному строительным забором.

Машина остановилась, Белоглазый вышел из нее.

Я попыталась воспользоваться этим и выбраться из машины – но тело меня по-прежнему не слушалось…

Белоглазый открыл ворота, вернулся в машину, въехал на стройплощадку.

Перед нами был четырехэтажный дом дореволюционной постройки в стиле модерн. Поездив с Бастиндой, я нагляделась на старые дома и стала разбираться в стилях.

Фасад дома был отделан цветной узорной плиткой, которая многократно повторяла один и тот же рисунок – крест, вписанный в пятиугольную звезду.

Дом, видимо, был поставлен на ремонт, который еще так и не начался.

Белоглазый вывел, точнее, вытащил меня из машины, подтащил к входу в дом.

Дверь была снята с петель, и он втащил меня внутрь, в просторный холл.

Здесь сохранился узорный пол, где повторялся тот же символ – крест и пятиконечная звезда.

Сохранилось даже витражное окно, выходящее во внутренний двор.

Витраж изображал старца в белой одежде, сидящего под цветущим деревом. Приглядевшись к нему, я увидела такие же, как у моего похитителя, белые глаза без зрачков.

А еще здесь сохранился старинный лифт – по крайней мере, короб лифта из ажурной кованой решетки.

И в узоре этой решетки тоже повторялся тот же символ – крест и звезда…

– В этом доме до революции собирались члены тайного общества, – гордо проговорил Белоглазый. – Общества, во главе которого когда-то стоял великий мудрец, Горный Властелин Хасан ибн Саббах.

Посланцы этого общества – безжалостные убийцы, ассасины, – держали в страхе всех правителей Европы и Азии! Достаточно было мановения руки Горного Властелина, чтобы не стало любого из них – принца, короля, императора!

Сейчас от этого могущественного общества остался только я… я – его законный наследник, и, значит, мне должна принадлежать лампа!

Я молчала – а что тут скажешь? Да и язык меня по-прежнему плохо слушался.

– Ну что ж. – Белоглазый подтащил меня к шахте лифта. – У меня есть способ развязать тебе язык.

Он открыл дверь шахты, втолкнул меня внутрь и закрыл дверь.

Затем нажал на какую-то кнопку.

Наверху, над моей головой, раздался негромкий гул.

Я запрокинула голову – и увидела, что сверху на меня опускается кабина лифта…

– Ну вот, хорошо делали вещи до революции! – удовлетворенно проговорил Белоглазый. – Механизм работает как часы! Я отрегулировал его на самую малую скорость, так что кабина будет опускаться медленно… Медленно, но неотвратимо! Так что лучше не тяни, лучше сразу скажи, где ты спрятала волшебную лампу!

– Зачем она тебе? – проговорила я непослушными губами.

– Затем, что она даст мне безграничную власть! – заявил он. – Благодаря ей я буду знать будущее, а это ли не высшая власть? А ты не тяни время, говори, где лампа!

Я снова взглянула наверх…

Кабина опускалась.

Она опускалась медленно, очень медленно, но все равно, еще несколько минут – и она опустится на меня, расплющит меня как насекомое…

В прежнее время на меня тут же накатил бы мой обычный приступ, я начала бы кашлять и задыхаться, но терапия Орловского сделала свое дело. Мне было страшно – но я была в порядке, если не считать того, что из-за укола мое тело не слушалось меня.

Впрочем, и тут был некоторый прогресс – я почувствовала, что могу шевелить пальцами… чуть позже – и кистями рук…

– Так ты готова сказать мне, где лампа? – проговорил Белоглазый.

А я уже была готова на что угодно, только бы не видеть опускающуюся на меня кабину, не слышать страшный грохот и скрежет столетнего механизма…

Я уже открыла рот – но в это время за спиной Белоглазого появились два человека в странных черных одеяниях, напоминающих то ли униформу ниндзя, то ли короткие восточные халаты и шаровары. Лица этих людей были закрыты черными масками с прорезями для глаз.

Двое неизвестных схватили Белоглазого и потащили прочь.

– Что это? – выкрикнул он, безуспешно пытаясь вырваться. – Кто вы такие? Откуда вы взялись? Вы не представляете, с кем связались! Не представляете, кто я!

– Ты – самозванец! – ответил один из незнакомцев резким лающим голосом с сильным акцентом. – Ты выдаешь себя за Великого Властелина! Ты даже вставил себе линзы, чтобы походить на него и пугать невежд! За это ты будешь наказан!

– Но Великого Властелина давно нет… – пролепетал Белоглазый.

– Он живет в наших сердцах!

С этими словами незнакомцы втащили Белоглазого в какую-то неприметную дверь, оттуда донесся душераздирающий вопль… и все затихло.

Нет, не все – по-прежнему над моей головой раздавались скрежет и грохот опускающейся кабины.

Я попыталась пошевелиться.

Руки уже слушались меня, ноги же все еще были бессильными, как у тряпичной куклы.

Я подползла к двери лифтовой шахты, осмотрела ее…

Замок, открывающий шахту, был снаружи, открыть его изнутри было невозможно.

Я огляделась.

На противоположной от двери стене была металлическая коробка, на которой изящным шрифтом в том же стиле модерн были нанесены цифры от нуля до девяти.

Я наугад потыкала в них пальцем – но безуспешно…

Кабина опускалась все ниже и ниже… Как узнать код, который сможет остановить лифт? Какие цифры нажимать?

И тут я вспомнила головоломку из той старой газеты, в которую была завернута лампа. Там ведь были цифры, а я твердо знаю, что в моем случае ничего не происходит просто так, все предопределено.

Головоломка, которую расшифровал Антон, появилась не случайно…

Я запомнила четыре цифры, которые он получил, расшифровав ту заметку, – один, два, шесть и девять.

Не то чтобы у меня была такая феноменальная память – просто эти четыре цифры я и прежде хорошо помнила, поскольку это – дата рождения моей мамы. Первое февраля шестьдесят девятого года.

Конечно, слишком самонадеянно было полагать, что эти четыре цифры помогут мне спастись от опускающейся кабины лифта, но я готова была схватиться за любую соломинку.

Кабина была уже прямо у меня над головой…

Я торопливо нажала на единицу, на двойку, на шестерку и девятку…

И совершилось чудо: в стене лифтовой шахты открылась небольшая дверца.

Я вкатилась в эту дверцу в самый последний момент, когда днище кабины уже почти касалось меня.

Дверца закрылась за мной.

Я оказалась в тишине и темноте.

Я несколько долгих секунд приходила в себя, осознавая, что жива, что спасена.

А потом впереди, довольно далеко, проступил бледный трепещущий свет.

Я попыталась подняться на ноги – и, к собственному удивлению, смогла встать, тело снова слушалось меня.

Я сделала неуверенный шаг к свету, еще один – и пошла вперед.

Свет приближался, становился все ярче, все живее, и вдруг на меня обрушился удивительно яркий солнечный свет, и я оказалась перед зеленой поляной.

Эта поляна была окружена пышно цветущими деревьями, а дальше темнели силуэты гор. Посреди этой поляны, под апельсиновым деревом, сидел на золоченом кресле старец в белоснежном хитоне. Белоснежные волосы были рассыпаны по его плечам, глаза его тоже были белыми, лишенными зрачков.

Тем не менее этими незрячими глазами он сурово смотрел на человека, который стоял перед ним на коленях, смиренно опустив голову. На худого человека с коротко стриженными белыми волосами. На того, кого я мысленно называла Белоглазым.

– Как ты посмел, несчастный, подражать мне? Как посмел ты присвоить частицу моей власти? Ты, жалкий сын своего ничтожного века!

Белоглазый поднял голову и проговорил испуганным голосом:

– Прости меня, Властелин! Я был уверен, что ты давно мертв, и хотел воскресить малую толику твоего величия! Я прочел о тебе в старой книге и подумал, что если я завладею лампой царя Соломона…

– Ты подумал, что, заполучив лампу, сможешь присвоить мою славу, мою власть? Жалкий! Ты даже не понял, что дает эта лампа своему владельцу! Она дает ему не только заглянуть в будущее, но и изменить его по своей воле! Но для этого нужно обладать силой и решимостью, которых у тебя нет и никогда не было!

А самое главное – нужно понять, что нет разницы между прошлым, будущим и настоящим, что все это – одно! Время – это река, и лампа дает возможность плыть по ней навстречу течению! Ты вообразил, что если я умер – значит, меня нет и можно беззастенчиво пользоваться отблесками моей славы!

Ты вообразил, что сможешь подражать мне, если вставишь в свои глаза белые стекляшки. Ты не понял, что я отдал суетное человеческое зрение, чтобы обрести подлинное зрение, зрение души! Так и во всем – ты ничтожество, возомнившее о себе слишком много! Ты прочел о моей земной жизни и возомнил, что, скопировав мои привычки, проникнешь в мою подлинную суть!

Я умер в прошлом – но я жив в настоящем, и буду жить в будущем, а ты умрешь навсегда!

Ты – жалкая подделка! Ты будешь сметен временем, как осенний ветер сметает опавшие листья!

Старец повелительно взмахнул рукой, и тут же рядом с Белоглазым появились двое людей в черном, с масками, закрывающими лица.

С необыкновенной силой они подхватили Белоглазого, пронесли по поляне к ее краю…

Только теперь я увидела, что край поляны обрывается в бездонную пропасть. И в эту пропасть сбросили Белоглазого…

Оттуда донесся его безнадежный крик… и скоро оборвался.

И тут старец увидел меня.

– Кто ты? – произнес он грозно. – Как ты попала сюда? Тебе здесь не место!

Его грозный голос отразился от окружающих гор, и троекратное эхо повторило окрик…

И в то же мгновение солнечный свет померк и горная поляна исчезла…

Барон Ги де Кортине, по прозванию Благочестивый, снова ехал по улице разграбленного Константинополя.

Сердце его обливалось кровью при виде того, что крестоносцы сделали с величайшим и прекраснейшим городом мира.

Разрушенные дворцы, разграбленные церкви, вырубленные сады…

Барон услышал из-за угла крик жалобы и боли и пришпорил лошадь.

Он увидел юную стройную девушку, которую схватили два солдата в доспехах с символом крестоносного войска. Один солдат держал ее за руки, а второй срывал одежду.

– Прочь, мерзавцы! – выкрикнул рыцарь и направил своего коня к подонкам.

– А ты еще кто такой? – обернулся один из них и схватился за меч.

– Ги де Кортине! – воскликнул барон и обнажил свое оружие.

– Благочестивый! – испуганно вскрикнул насильник и бросился наутек.

Второй присоединился к нему.

Барон склонился к девушке, вгляделся в ее залитое слезами лицо – нежный румянец, круто изогнутые брови, родинка на левой щеке…

– Вы в порядке, сударыня? – спросил он сочувственно.

– Вы спасли меня, милорд! – ответила девушка прерывающимся голосом. – Если бы не вы… впрочем, я хотела уже заколоться, нежели быть обесчещенной! – и она показала рыцарю маленький кинжал, спрятанный в рукаве. – Милорд, – продолжала девушка, – я – дочь придворного писца, отец мой убит, но брат жив, и я хочу добраться до него. Я много слышала о вас и знаю, что ваша добродетель известна всему христианскому миру. Примите меня под свое покровительство, пока я не найду брата.

– Почту за честь, сударыня! Я буду заботиться о вас как о своей дочери. Поедемте со мной… – И рыцарь подсадил девушку на своего коня.

В тот же вечер барон со своей подопечной расположился на ночлег в дворовой пристройке одного из монастырей. В пристройке были две комнаты. Девушке барон отвел более удобную, но прежде чем отправиться на покой, она поднесла ему чашу с горячим, ароматным питьем.

– Выпейте это, милорд! Меня научила готовить такое питье матушка. Оно помогает от множества болезней и восстанавливает утраченные силы.

Паладин с благодарностью принял чашу, выпил ее.

Напиток и правда был ароматен, но после него барона заклонило в сон.

Он что-то проговорил полусонным голосом и задремал, привалившись к стене.

Его подопечная немного выждала для верности, потом тихо встала и сбросила с себя женское платье.

Под платьем была удобная черная одежда, и девушка в мгновение ока превратилась в ловкого молодого мужчину.

Юноша этот проверил, что барон крепко спит, и достал из его седельной сумы бронзовую лампу.

Эту лампу он положил в кожаную сумку, закинул на плечо и бесшумно выскользнул на монастырский двор.

По одной из выжженных солнцем дорог брел усталый молодой пилигрим. Одежда его была запыленной, ноги сбиты от долгого пути, но юное лицо хранило нежный румянец. Брови были изогнуты, как два полумесяца, на левой щеке – родинка.

На плече юного пилигрима была кожаная сумка.

Навстречу юноше шли два дюжих мужика, один из них был одноглазый, у второго на месте носа темнел провал.

Увидев его, они переглянулись.

– Эй, малыш! – прогнусил безносый. – Ты куда это идешь?

– Я ходил поклониться Гробу Господню, – отвечал тот звонким голосом, – а теперь возвращаюсь домой.

– Надо же – Гробу Господню! – хохотнул одноглазый. – А на что ты жил в дороге? Небось у тебя припасены денежки?

– Нет, добрые господа, у меня нет денег. А жил я в дороге на подаяние добрых людей.

– А ведь ты врешь, щенок! А врать нехорошо!

– Я не вру, добрые господа!

– А коли не врешь – покажи, что у тебя в заплечном мешке.

– Да ничего там нет, только краюха хлеба да фляга воды.

– А ведь ты врешь!

– Ну поглядите сами! – юноша сбросил сумку с плеча и развязал тесемки.

Одноглазый подошел, наклонился над сумкой…

Вдруг юноша ударил его в шею сложенными пальцами правой руки.

Одноглазый охнул и бездыханным упал на дорогу.

– Ах ты, подлый щенок! – прогнусил второй громила и бросился на юношу, размахивая палкой.

Но тот ловко уклонился, нырнул в сторону и вдруг бросил в противника странный металлический предмет, похожий на звезду. Одноглазый схватился за горло и упал рядом с другом, обливаясь кровью.

Юноша выждал, пока тот не перестал дышать, и перетащил оба трупа в канаву.

Он шел еще долго и уже перед самым закатом столкнулся с толпой ярко и пестро одетых бродячих плясунов.

Они шли, перегородив всю дорогу, распевая восточную песню и приплясывая.

Впереди всей толпы шла рослая дородная женщина в пестрой накидке.

Юноша посторонился, пропуская плясунов, но женщина подошла к нему и проговорила:

– Здравствуй, красавчик! Куда ты идешь один?

– Я ходил поклониться Гробу Господню, а теперь возвращаюсь домой…

– Поклониться Гробу Господню? – переспросила женщина. – Хорошее дело! Я принадлежу к древней касте предсказателей судьбы. Мы служим величайшему из богов – Времени. Дай мне мелкую монету, и я расскажу, что тебя ждет.

– Я не верю предсказаниям, добрая женщина, и у меня нет денег.

– Зря ты не веришь! – Женщина покачала головой. – Мои предсказания всегда сбываются. А что у тебя нет денег… в этом ты ошибаешься, красавчик! – Она протянула руку и выхватила из-за уха юноши золотую монету:

– Смотри-ка ты, целая тетрадрахма!

– Не знаю, откуда взялась эта монета…

– Не знаешь – так я заберу ее себе. И открою тебе, что тебя ждет…

– Я и без тебя это знаю…

– А вот и не знаешь! Тебя ждет смерть!

– Все мы когда-нибудь умрем…

– Но ты умрешь скоро, очень скоро…

Юноша хотел что-то ответить, но и женщина, и все ее спутники непостижимым образом исчезли.

Дорога была пуста.

Юноша пошел дальше… но вдруг остановился. Его охватила тревога.

Он снял с плеча свою сумку, развязал ее, заглянул внутрь…

Вместо лампы, которую он добыл с таким трудом, там лежала старая, выщербленная чаша для подаяний.

Я стояла посреди улицы. Мимо меня проходили люди, они спешили по своим делам или просто гуляли…

Улица была та же самая, где подхватил меня Белоглазый, вон и остановка автобусная, и нужный автобус как раз подходит, так что я на него успею…

До больницы я доехала быстро, без пробок. И в палату к Ираиде меня пропустили, потому что на посту как раз была та самая медсестра, которая советовала мне напоить Антона кофе.

Она кивнула мне как знакомой.

– Твой уже был, только что ушел. Забыл, чего принести? Мужики вечно все забывают.

Я только рукой махнула, соглашаясь.

Бастинда сидела на кровати и рассматривала лампу.

– Здрассти, Ираида Павловна, как ваше здоровье? – затараторила я. – Аппетит есть? Спите хорошо?

– Ты мне голову не морочь, – сказала она сурово, – ты скажи, что это такое?

– Это… это не мое… – пролепетала я, – это… Ромуальдычу нужно отвезти.

– И ты такую ценную вещь доверила моему оболтусу? – загремела Бастинда.

И голос был – как в лучшие ее времена. Мне стало смешно. Наша Бастинда непотопляема.

– Что ты ржешь? – голос, однако, звучал уже не так сурово.

– Рада, что вы поправляетесь, – сказала я, забирая из ее рук лампу, – и что сына нашли, тоже рада. За котом вашим он отлично присматривает, они обожают друг друга.

Потом я ушла, потому что с Бастиндой все в порядке и мне нечего больше делать в больнице.

А я устала и хочу домой, к маме. Она меня супом накормит. У мамы вкусные супы, она вообще хорошо готовит.

Я уже подходила к своему дому, как вдруг рядом прозвучал гнусавый, словно простуженный голос:

– Постой, молодая-красивая!

Я вздрогнула.

В мое плечо вцепилась дородная цыганка в широкой пестрой юбке и яркой шали в огромных пунцовых розах. Во рту ее нагло сверкал золотой зуб.

– Позолоти мне ручку, красавица! – прогудела цыганка.

Мне показалось, что время сделало мертвую петлю, я вернулась в недавнее прошлое. Ведь эта же самая цыганка несколько дней назад заменила мне пакет с маминым подарком (ваза художественного стекла, авторская работа) на ту самую лампу, которая кардинально изменила мою жизнь…

Я хотела что-то сказать, но цыганка сыпала словами, не давая мне открыть рта:

– Счастливая будешь, богатая будешь, мужа хорошего непременно найдешь! Только позолоти мне ручку, и все у тебя будет!

Я многое хотела сказать ей и уже начала:

– Но я уже… но вы… но лампа…

– Лампа! – повторила она мое слово. – Лампа уже сделала свое дело, тебе доверили ее на время, чтобы исправить кое-какие ошибки. Больше она тебе не нужна…

Дальше она перешла на какой-то незнакомый мне язык.

– Но я так привыкла… я не могу без нее…

Но цыганка снова перебила меня:

– Постой, красавица, ничего не говори, просто позолоти мне ручку – и все будет как ты захочешь!

Тут же у моих ног появился смуглый курчавый мальчуган, он что-то залопотал на незнакомом мне языке. Я отвлеклась на него, а цыганка тем временем по-хозяйски расстегнула мою сумочку и вытащила оттуда золотую монету, которой там никогда не было.

– О, это же генуэзский дублон! – воскликнула она довольным голосом. – Я его себе возьму!

Я хотела сказать, что первый раз вижу эту монету и пусть она делает с ней все что хочет, – но удивительная цыганка уже пропала, как будто ее и не было, и смуглый мальчуган тоже исчез, а у меня в сумке заливался телефон.

– Марьянка! – закричал Антон в трубку, и, честное слово, в первый раз в жизни мне понравилось мое имя. – Слушай, я тебе звоню-звоню, а ты не отвечаешь!

– Ну, вот она я, что еще случилось? – Я почувствовала, что ужасно устала, и пакет с лампой буквально оттягивает руки.

– Ничего не случилось, все хорошо, просто я хотел сказать тебе спасибо за все! Извини, я по-свински себя вел, но тут на меня столько всего навалилось – мать, съемки… Так что давай посидим где-нибудь, поговорим спокойно…

– Ой, я сейчас не могу, я уже к дому подхожу…

– А я вообще-то у твоего дома нахожусь…

Я оглянулась и увидела огромный букет роз. Белые и красные, крупные розы с длинными стеблями.

Букет подошел ко мне и сказал голосом Антона:

– Вот. Это тебе.

Я взяла букет, а он подхватил тяжеленный пакет и меня заодно под руку. Так мы и пришли домой. И вы не поверите, но мама открыла дверь без звонка, не иначе в окно нас высмотрела.

– Здравствуйте! – сказала она, лучась улыбкой. – А у меня как раз суп грибной готов. И котлеты.

– Ой, как жалко! – всерьез расстроился Антон. – Но я никак не могу, на съемку опаздываю! Так что в другой раз обязательно!

И исчез, сделав нам с мамой ручкой.

– Ох! – Я села в прихожей на пуфик.

– А что это? – Мама полезла в пакет.

Я примерно представляла, что там находится, но было очень забавно смотреть на мамино лицо, когда она увидела там вазу. Ту самую – авторская работа, очень интересный дизайн. И очень, между прочим, приличные деньги.

– И что теперь с ней делать? – в полной растерянности спросила мама.

– Ну, можешь подарить ее тете Оле…

– Да, знаешь, как-то мы с ней в последнее время разошлись… – Мама отвела глаза.

– Ясно, не хочешь ее со своим доктором знакомить… это правильно, и не вздумай!

– Да за кого ты меня принимаешь? – Мама сверкнула глазами, но тут же успокоилась. – Слушай, а этот молодой человек, Антон. Такой симпатичный… мне кажется, у вас с ним…

– Да нет, ничего у нас нет.

– Глупости! – мама повысила голос. – Я же видела, как он на тебя смотрел, со стороны, знаешь ли, виднее! Опять же, такой букет! Так что тебе пора подумать об устройстве своей жизни, и этот Антон, думаю, вполне подходящий вариант.

– Это исключено, – я поежилась, – ты не представляешь, какая у меня будет свекровь…

Content

Наталья Александрова
Лампа паладина