Александр Клибанов

Кровь событий. Письма к жене. 1932—1954

УДК 2-051(091)Клибанов А.И.

ББК 86.2д(2)Клибанов А.И.

К49

АРХИВ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК

Рекомендовано к печати Ученым советом Архива РАН

(протокол № 4 от 20 декабря 2022 г.)

Составитель Е. В. Воронцова

Александр Клибанов

Кровь событий: Письма к жене. 1932—1954 / Александр Клибанов. – М.: Новое литературное обозрение, 2024.

Александр Ильич Клибанов (1910–1994) – историк и религиовед, автор фундаментальных исследований о русских ересях и сектантстве. В 1936 году вслед за своим научным руководителем этнографом М. Н. Маториным А. И. Клибанов получил пятилетний срок как участник контрреволюционной троцкистско-зиновьевской организации, а в 1948 году по тому же делу был повторно арестован и приговорен к десяти годам. В этой книге собрана переписка А. И. Клибанова с женой, Натальей Владимировной Ельциной, в период с 1932 по 1954 годы, но большинство писем относится именно ко второму лагерному периоду. В 1980‐е годы на волне перестроечного оживления и споров о советском наследии Александр Ильич Клибанов начал подготовку этих писем и комментариев к ним к печати, но не успел завершить работу. Теперь, спустя тридцать лет после его смерти, задуманная ученым книга выходит в свет. Две вступительные статьи написаны философом и религиоведом, профессором ПСТГУ К. М. Антоновым и историком-славистом, профессором МГУ и ГУ ВШЭ М. В. Дмитриевым.

В оформлении обложки использованы фотографии из Архива Российской академии наук (Архив РАН, Ф. 1908).

ISBN 978-5-4448-2326-8

© Е. Воронцова, состав, 2024

© Е. Поликашин, дизайн обложки, 2024

© ООО «Новое литературное обозрение», 2024

Елена Воронцова

От составителя

Эта автобиографическая книга была задумана историком религиозных движений Александром Ильичом Клибановым еще в начале 1980‐х, когда ему было около семидесяти лет. Она могла бы иметь совсем иной характер – мемуарный, дневниковый, если бы не колоссальный объем писем, которые трепетно хранил сам Клибанов и его супруга Наталья Владимировна Ельцина[1]. Самая значительная часть издания – переписка Александра Ильича с женой с 1932 по 1954 год. Этот период вместил в себя два лагерных срока Клибанова и недолгий перерыв между ними – военные и послевоенные годы[2]. Кроме того, книга включает значительный по объему очерк-комментарий. Задуманный как пояснения к письмам, он перерос в рассуждения об истории ХX века, о роли Ленина и Сталина в этой истории. Последние правки в машинопись[3] Клибанов вносил незадолго до смерти – в 1994 году. Почему эта книга выходит в свет только теперь?

Необходимо сделать небольшое отступление. Мое знакомство с трудами и архивными материалами А. И. Клибанова[4] началось в 2015 году, когда наша группа[5] изучала работы по психологии религии в Советском Союзе[6]. Из ученых, которые знакомились с фондами Клибанова до меня, прежде всего нужно упомянуть У. Хун. В 2016 году я с интересом прочитала ее статью о развитии этнологии в СССР, базой для которой послужило множество архивных источников[7]. От теоретических работ Клибанова мы перешли к анализу полевых материалов, которые так увлекли нашу команду, что привели к эмпирическому исследованию религиозности Тамбовской области, которое продолжается до сих пор[8]. Однако сама фигура исследователя оставалась неразгаданной, хотелось разобраться, каким человеком был Александр Ильич. Не давали покоя упоминания о его лагерных сроках, которые не помешали ученому после досрочного освобождения продолжить работу в институте истории АН СССР. Так, в воспоминаниях Э. Я. Лягушиной (Комиссаровой), участницы экспедиций в Центрально-Черноземный регион (1959–1960 гг.) сектора истории религии и атеизма Института истории АН СССР под руководством А. И. Клибанова, читаем: «Меня поразил его [Клибанова] рассказ о том, как он спас себя и других политзаключенных от цинги. Он при этом со смехом говорил, что все произошло благодаря его гениальной догадке. В лагере бушевала цинга, а для начальства привезли апельсины. Все было просчитано и учтено, так что ни одного апельсина взять было невозможно. Обладая специальностью фельдшера, он допускался к складу, где находились апельсины. И вот однажды он решил попробовать брать из каждого апельсина несколько кубиков с помощью медицинского шприца. Эксперимент удался, и А. И. говорил, что он им гордится не менее, чем публикацией своей монографии»[9].

В постперестроечный период вокруг фигуры Клибанова сложилась своеобразная мифология, среди самых ярких образов которой «религиовед-волкодав»[10], выкалывающий глаза православным иконам. Этот миф возник в результате работы комментаторов, подготовивших к печати книгу протоиерея Александра Меня «О себе»[11] и снабдивших ее рядом ошибочных комментариев. Например: «У Лебедева на работе был сотрудник, садист (по моим наблюдениям), который настолько ненавидел Церковь и веру, что, например, приобретал иконы, чтобы чертить на них гадости, выжигал глаза святым; использовал дароносицу для пепельницы или мусорницы и т. п.»[12]. В комментариях указано, что этим сотрудником и был Клибанов. На самом деле речь идет о работнике Областного музея (г. Истра) атеисте Колобынине[13]. Такое представление о Клибанове мы встретили и в кругу некоторых коллег, которые узнали о нашем интересе к наследию А. И. Клибанова.

В 2020 году мы познакомились с его учеником, доктором исторических наук Михаилом Владимировичем Дмитриевым. Тогда мы договорились организовать круглый стол памяти Клибанова, и Михаил Владимирович обратил мое внимание на сохранившуюся в архиве переписку Клибанова с женой. Каково же было мое изумление, когда оказалось, что переписка столь обширна и, более того, почти подготовлена к печати – напечатана на пишущей машинке, снабжена некоторыми комментариями и пометками. 15 марта 2021 года совместными усилиями кафедры философии и религиоведения богословского факультета ПСТГУ, Центра украинистики и белорусистики МГУ и Центра франко-российских исследований был организован круглый стол «Реформация, гуманизм, социальная утопия в истории России. К 110-летию со дня рождения А. И. Клибанова»[14]. Прозвучали выступления целого ряда докладчиков, многие из которых были хорошо знакомы с Александром Ильичом (М. В. Дмитриев, М. М. Шахнович, Э. Я. Лягушина, Л. П. Найденова и др.). Тогда и возникла идея опубликовать письма А. И. Клибанова. Огромную роль в дальнейшей реализации этого замысла сыграла поддержка доктора философских наук, профессора и завкафедрой философии религии и религиоведения философского факультета СПбГУ Марианны Михайловны Шахнович.

Александр Ильич Клибанов на протяжении всей жизни уделял большое внимание окружающей его обстановке: он (вместе с супругой) собрал коллекцию ценных картин и икон, несколько раз заново воссоздавал богатую личную библиотеку художественной и научной литературы[15], аккуратно хранил документы, тексты, письма, связанные как с его научной деятельностью, так и с повседневными хлопотами. Близкое знакомство с Николаем Павловичем Сидоровым, Владимиром Дмитриевичем Бонч-Бруевичем и Натальей Васильевной Крандиевской-Толстой оказали большое влияние на судьбу самого А. И. Клибанова и его собраний. В своих комментариях к письмам Александр Ильич отмечает, что его учитель и наставник Н. П. Сидоров с готовностью делился с коллегами своим богатым книжным собранием, но «не считал целесообразным передать свою библиотеку в какое-нибудь научное учреждение, на правах отдельного фонда или еще на каких-нибудь иных условиях»[16]. Сам же Клибанов, вдохновившись примером В. П. Адриановой-Перетц и М. Н. Тихомирова, заранее позаботился о том, чтобы его книги (более 6000 томов!) были переданы в Сибирское отделение РАН (Новосибирск)[17]. Кроме того, ученый осознавал свою тесную связь с Сибирью, годы лагерных сроков и работа в Красноярском педагогическом институте оставили глубокий след[18]. Отчасти такая скрупулезность в отношении собственного наследия была вынужденной мерой – у Александра Ильича не было прямых наследников и даже близких родственников, которые могли бы сохранить и оценить его коллекции. Собрание картин и икон было передано в Русский музей[19]. Документальный архив А. И. Клибанова частично был передан еще в 1970‐е годы в отдел рукописей Российской государственной библиотеки (Ф. 648), этот фонд пополнялся и сегодня составляет порядка 1000 единиц хранения. Небольшая часть документов была передана самим А. И. Клибановым в Архив Российской академии наук в 1987 году (Ф. 1908). Основная часть документов поступила в Архив РАН уже после его смерти от его ученицы Г. С. Лялиной. Всего фонд насчитывает около 800 единиц (большей частью это его обширная переписка, рукописи различных работ, а также документы родственников и научные материалы супруги). Наконец, порядка 300 дел, в частности значительная часть экспедиционных материалов 1959–1961 гг., хранится в рукописном архиве Института российской истории РАН (Ф. 1. Р. XII).

Огромное впечатление оказала на А. И. Клибанова рукопись воспоминаний Наталии Васильевны Крандиевской-Толстой (сама книга была опубликована только в 1977 году)[20]. Наконец, пример В. Д. Бонч-Бруевича, щепетильно относившегося к любым документам, не оставил Клибанова равнодушным. В одном из писем (№ 283) Александр Ильич позволяет себе едкое замечание: «Я знаю, что В. Д. [Бонч-Бруевич] думает о своем будущем. Он собирает и хранит огромные материалы, связанные со своей долгой жизнью, – это полезно и нужно, кусок истории, весьма интересный и достойный долголетия. Но все эти груды архивов недостаточны, если под ними захотят скрыть свое настоящее, если многописанием захотят уверить потомство, что у автора имелась душа, тогда как, если она и имелась, то уже давно устала и склонилась и поступила на мелкую казенную службу»[21]. Впрочем, пример старшего коллеги действительно вдохновил самого Клибанова. Он прекрасно осознавал необходимость фиксации «живой истории» и с успехом эту фиксацию осуществил. В 1980‐е он вместе с супругой начал готовить письма к печати: Наталья Владимировна печатала их на машинке, Клибанов снабжал примечаниями. Уже после смерти супруги Клибанов начал работу над развернутым комментарием к письмам, но так и не закончил ее полностью. Эта работа отнимала много сил: Александр Ильич наговаривал текст на кассеты, затем помощницы перепечатывали материал, автор исправлял и редактировал получившиеся фрагменты. Публикуемая книга – это не только мемуарные заметки и личная переписка, это во многом портрет эпохи. Судьба интеллигенции в советский период ярко и трагично отразилась в жизни Александра Ильича Клибанова и его близких.

Сквозные темы переписки – литература, музыка, живопись. Невозможно представить себе эти письма без стихов, литературных реминисценций и живописных отступлений. Сами условия, в которых появилась эта переписка, – лагеря, ссылка, война – располагали к отвлеченным рассуждениям. Об этом пишет в комментариях и сам Клибанов: «Есть сквозная тема в нашей переписке, в ее тексте и подтексте, – это стихи. Они и сквозная тема нашей жизни… Любовное отношение к стихам разделяли с нами наши друзья и знакомые самых разных профессий… То же можно сказать о музыке»[22]. С точки зрения А. И. Клибанова, «массовая тяга людей к прекрасному» была «актом их духовной самозащиты». В некотором смысле сам Клибанов относит себя к духовной элите, которая смогла выстоять вопреки эпохе гонений. Эти письма – больше, чем письма, жизнь семьи Александра Ильича и Натальи Владимировны во многом происходила именно в этих письмах. Долгие годы разлуки не оставляли места для суетливых заметок. Каждое слово в них – выстрадано, прожито, наполнено смыслом.

Большинство публикуемых писем относится к периоду второго лагерного срока Клибанова. Ранние письма были изъяты в 1948 году при повторном аресте, поэтому их сквозная авторская нумерация выглядит так: письма № 1–4 (1932–1935), затем сразу № 231–480 (1945–1954). Авторы переписки прекрасно понимали, что вся лагерная почта проходит цензуру. Клибанов, как и его супруга, вполне освоили особое искусство игры слов и иносказаний. Сам Клибанов нередко выступает в этих письмах под псевдонимом Минковского или в роли первокурсницы Сонечки: «Ты просишь совета, высылать ли деньги Сонечке. Думаю, что немного следует, как-никак она стипендии не получает»[23]. Фамилия Минковский не вполне вымышленная: в комментариях к письмам Клибанов объясняет, что он приходится родственником математику Герману Минковскому. Под этой фамилией Александр Ильич присылает жене свои стихи, прозу и переводы европейской поэзии.

Помимо структуры книги, Александр Ильич заготовил и яркое название для публикации: «Просто жизнь». Однако ровно с тем же заголовком в 2008 году вышла книга воспоминаний многолетнего заведующего отделом рукописей РГБ, историка Сарры Владимировны Житомирской (1916–2002). Стоит отметить, что сама Житомирская была хорошо знакома с Александром Ильичом. Она неоднократно упоминает его на страницах своей книги. Яркую характеристику дает Клибанову в предисловии и ее ученица Мариэтта Омаровна Чудакова (1937–2021). Она, в частности, указывает, что А. И. Клибанов виртуозно владел приемом «забора»: в предисловии к обзору материалов о религиозном сектантстве в фонде В. Г. Черткова он цитировал слова Ленина о толстовцах и называл ленинский взгляд на этот феномен «путеводной нитью» своего исследования. Такое предварение позволяло далее сделать вполне серьезный обзор фонда, не опасаясь цензуры[24]. Впрочем, для себя это прием Чудакова называет неприемлемым. Сам же А. И. Клибанов обращался к нему неоднократно.

Мы вынуждены были переименовать рукопись Александра Ильича, и на помощь нам пришла цитата из А. И. Герцена, которой автор задумал предварить публикацию: «Письма – больше, чем воспоминанья: на них запеклась кровь событий, это – само прошедшее, как оно было, задержанное и нетленное»[25]. Действительно, кровь событий проступает сквозь страницы многолетней лагерной переписки.

Любая однозначная оценка человека, живущего в сложных, а порой и смертельно опасных условиях, ошибочна и однобока. Это касается и частной[26], и публичной жизни Александра Ильича Клибанова. Как было отмечено выше, переписка за первый лагерный срок не сохранилась. Об этом времени отчасти можно судить по комментариям самого Александра Ильича. Мы ознакомились с некоторыми материалами следственного дела 1936 года. Поскольку в самой рукописи имена других фигурантов этого большого «маторинского дела» не встречаются, как и сами обвинения, мы решили поместить здесь некоторые выдержки из него.

Согласно материалам дела П–17566, ордер на арест и обыск А. И. Клибанова были получены 19 апреля 1936 года. В ходе обыска были изъяты в том числе: «разная переписка, фотографическая карточка Маторина, 3 любительских фотоснимка, 3 экземпляра «Красной газеты» за 1924 и 1925 г. с речами и статьями Зиновьева, Евдокимова и Каменева, книги Клибанова»[27]. В качестве обвинения было предъявлено участие в «контр-революционной троцкистско-зиновьевской группе, контр-революционная пропаганда и распространение контр-революционной литературы». Среди важных аргументов, подтверждающих виновность А. И. Клибанова, была, по версии следствия, книга самого А. И. Клибанова «Меннониты»[28] с предисловием Н. М. Маторина[29]. Первые четыре месяца следствия Клибанов отрицал все обвинения. В августе (если верить протоколам допроса) Клибанов дал признательные показания[30]. 19 сентября 1936 года А. И. Клибанову вместе с И. К. Серяковым[31], В. Н. Дуловым[32], А. М. Покровским[33], А. А. Невским[34], Н. А. Михиным[35] и Р. В. Сандлер[36] было предъявлено обвинение по ст. 58‐10 и 58‐11 УК РСФСР в участии в «троцкистско-зиновьевской организации, созданной Зиновьевцем Маториным»[37]. Все фигуранты дела получили по пять лет исправительно-трудовых лагерей. Официально зарегистрированные супруги фигурантов этого и подобных дел также были подвергнуты репрессиям. Однако в 1930‐е годы многие семейные союзы не регистрировались. Так, отсутствие регистрации брака Натальи Владимировны Ельциной и Александра Ильича Клибанова позволило ей избежать гонений со стороны государства. Этот брак был зарегистрировал только после второго лагерного срока Александра Ильича.

В 1944 году Клибанов предпринял попытку подать заявление о снятии судимости. Получил отказ. В деле сохранилась следующая характеристика: «Клибанов А. И. был осужден за серьезный состав преступления, обвинялся в пропаганде троцкистских идей, от которых он не отказался и после освобождения из лагеря, в данное время продолжает проводить к[онтр]-р[еволюционную] пропаганду – являясь убежденным троцкистом»[38].

Публикация писем и комментариев осуществлена по машинописи с рукописной правкой, хранящейся в Архиве РАН (АРАН. Ф. 1908. Оп. 1. Д. 124[39]; Ф. 1908. Оп. 1. Д. 126[40]). Мы сохраняем нумерацию писем, присвоенную автором. В ряде случаев отдельные фразы подчеркнуты, эту особенность авторского текста мы также сохраняем. Сквозная нумерация листов дела, а также незначительные исправления, внесенные А. И. Клибановым в машинопись (орфографическая правка, исправления пунктуации), для удобства чтения не будут отмечены в тексте. Ряд фрагментов, которые были вычеркнуты из текста или даны в сокращенном виде, однако представляют интерес, передаются в публикации в квадратных скобках. В тех случаях, когда фрагменты текста оказались нечеткими, эти места помечены так: <нрзб>. Некоторые повторы в тексте были опущены, эти места отмечены угловыми скобками. Орфография и пунктуация приведены в соответствие с современными нормами русского языка. Клибанов готовил письма к публикации и сопроводил часть из них сносками. Авторские сноски мы сохранили и добавили целый ряд новых. Для этих последних будет дано уточнение – Примеч. сост.

Набор текстов писем осуществлен И. Д. Сибиряковым, набор комментариев к письмам и примечаний, общая редактура – Е. В. Воронцовой.

Выражаем огромную благодарность Наталье Викторовне Литвиной (Архив РАН, МГУ), Михаилу Владимировичу Дмитриеву (НИУ ВШЭ, МГУ), Марианне Михайловне Шахнович (СПбГУ), Петру Георгиевичу Чистякову (РГГУ, ПСТГУ) и Константину Михайловичу Антонову (ПСТГУ) за помощь в работе над книгой.

Михаил Дмитриев

Александр Ильич Клибанов – путь в науке

Путь Александра Ильича Клибанова в науке был более чем тернистым. У ученых СССР чаще всего не было «башен из слоновой кости», откуда можно было бы в покое наблюдать за конвульсиями природы и мира людей. Первые брошюры и статьи (в том числе и собственно научные) были опубликованы «молодым ленинградским антирелигиозником» (слова известного этнографа Н. М. Маторина, одного из наставников только-только начинавшего профессиональный путь 18-летнего Александра Клибанова) уже в конце 1920‐х годов. Но Н. М. Маторин в 1922 году успел поработать секретарем Г. Е. Зиновьева[41], того самого члена Политбюро и главы коммунистов Ленинграда, с которым боролся И. В. Сталин на рубеже 1920‐х и 1930‐х годов, когда Клибанов готовил диссертацию о меннонитах (защищена в 1935-м). Репрессии не могли пройти мимо, и вскоре после защиты диссертации и сразу после женитьбы на Наталии Владимировне Ельциной Клибанов был арестован. Ему «повезло»: в 1936‐м Клибанова отправили на пять лет в лагеря (Н. М. Маторин был расстрелян 11 октября 1936 года).

Александру Ильичу было 26 лет… Предстояло 12 лет ГУЛАГа (5 лет до войны и повторный арест на 10 лет в 1948‐м). Молодая жена (можно сказать и иначе – невеста) осталась в Ленинграде, и эта разлука продолжалась (с перерывами) 20 лет. Отец был выслан из Ленинграда вскоре после ареста сына, и следы его пропали; материалы к докторской диссертации были уничтожены при втором аресте в конце 1940‐х; в течение пятнадцати лет после реабилитации в 1954 году не было квартиры.

Уже в конце сороковых годов (после войны и между двумя арестами) начал создаваться и в «послелагерную» половину жизни (в годы работы в РАН) был создан ряд замечательных трудов по истории русских средневековых «ересей», протестантских сектантских движений XVII–XX веков, народной социальной утопии, русской религиозно-философской и общественно-политической мысли.

В конце 1980‐х по приглашению Ю. Н. Афанасьева, тогдашнего ректора Московского историко-архивного института (ныне – РГГУ), А. И. Клибанов, подводя итог исследований, выступил с несколькими лекциями, назвав этот цикл «Путь в науке». Отсюда и название моей короткой заметки о научной биографии ученого.

Русские «ереси» (или реформационные движения, как их квалифицировал ученый) и история «сектантства» в России (начиная с конца XVII века) – главная тема исследований А. И. Клибанова.

Что касается первых, то суммирующий вывод А. И. Клибанова можно передать так: в Средние века и раннее Новое время в России развернулись и укоренились религиозно-общественные движения, типологически близкие западноевропейской религиозной Реформации. Для историографии 1950–1960‐х годов это был революционизирующий тезис, поддержанный, в частности, А. А. Зиминым[42]. Насколько справедлив этот тезис, насколько нужны коррективы или ревизия?

Первая большая книга А. И. Клибанова «Реформационные движения в России в XIV – первой половине XVI вв.» (М., 1960), в которой указанный тезис был обоснован, была частью волны важных исследований по истории религиозных движений в средневековой России[43]. Эта волна породила другую волну – большое число западных исследований (особенно немецких) по истории русской средневековой христианской мысли, по истории монашества и религиозно-политических представлений, по истории «ересей» и староверия, а особенно – по истории «иудейская мудрствующих» (жидовствующих) конца XV века[44].

Вывод А. И. Клибанова о том, что русский религиозный нонконформизм представлял собой явление типологически родственное западным городским ересям и протестантской Реформации, был в целом принят. Соответствующие исследования вписались в наметившуюся в 1960–1970‐е годы общую тенденцию пересмотра ряда устоявшихся представлений о характере русской культуры в XVI–XVII веках. Суть нового взгляда в том, что в конце XV – первой половине XVI века Россия во многих отношениях действительно стояла на «пороге Нового времени»[45]. Исследования показали, что эта формула – вовсе не дань риторике и не формально-хронологическая констатация. В самом деле, в русской культуре названного времени накапливались явления, с одной стороны, вводившие ее в круг европейских интеллектуальных, художественных, религиозных и даже научных, политических и технологических перемен; с другой стороны, глубоким и плодотворным трансформациям подвергались и самобытные традиции русского средневекового общества. Все это позволило Клибанову вернуться к теме «перелома культурных эпох» в последней, посмертно изданной книге[46].

Сегодня сближение русских «ересей» с ранним протестантизмом представляется оправданным и потому, что и историки Запада в течение нескольких последних десятилетий пришли к существенно новому пониманию того, чем была Реформация в Европе Нового времени. Суть новой концепции в том, что протестантская Реформация и так называемая католическая Реформа шли параллельно, дополняя друг друга, образуя две стороны единого процесса религиозно-культурной модернизации Запада в XV–XVII вв.[47] Если принять такое понимание «эпохи конфессий»[48] как эпохи двух параллельных религиозных Реформаций (а не эпохи борьбы темной католической реакции и Контреформации со светлым и прогрессивным протестантизмом), то вопрос о соотношении русского «еретичества» и «сектантства» с западным опытом предстанет в совершенно новом свете.

Параллели, сходства в развитии русских и западных религиозно-общественных движений культуры – очень важная и научно релевантная сторона исследований по истории «большой Европы» в раннее Новое время. Однако не менее важным (а по сегодняшнему состоянию исследований, пожалуй, даже более) могло бы стать конкретно-историческое выявление не только параллелей, но и своеобразия религиозных конфликтов и христианского диссидентства в России по сравнению с Западом.

О потребности в таких сопоставлениях говорится давно. Еще в 1968 году Жак Ле Гофф, открывая большую международную конференцию, посвященную роли ересей в доиндустриальных европейских обществах, отмечал, что привлечение материалов из истории раннего христианства, ислама и православия привело бы к «плодотворным сравнениям»[49]. Таковым должен был послужить и представленный на коллоквиуме доклад А. И. Клибанова[50], которому в Париж поехать не позволили…

Есть и еще одна важная сторона дела. Говоря о культуре Запада в XVI веке, мы очень часто употребляем оборот «эпоха Реформации, Возрождения и гуманизма». А в учении новгородско-московских иудаизантов и особенно в «ереси Феодосия Косого» есть специфическая черта, которая представлялась А. И. Клибанову основанием для того, чтобы характеризовать русское религиозное вольномыслие как реформационно-гуманистическое движение и говорить об «утверждении человека» и этике «приятия жизни» в учениях русских еретиков[51]. Эту черту можно определить как антропологический и сотериологический оптимизм. И тут неожиданно оказалось, что идеи, которые на Западе были достоянием противостоявшего протестантизму гуманизма, органично вписывались в мировоззрение русских вольнодумцев. Сошлемся на высказывания приверженцев Феодосия Косого: «Что убо глаголеши, – спрашивали феодосиане у спорившего с ними Зиновия Отенского, – часто поновити Богу обветшавший образ свой и создание его падшее воздвигнути ему и исправити, не глаголеши же, что обветшание образу, что же зданию падение, како же ли обновление и въздвижение и исправление ему?»[52] Вопрос был риторический, и ответ самих феодосиан был готов. По их мнению, природа человека остается такой, какой она была до грехопадения:

Да како образ Богови в человечестве истле, человеком живущим единако и пребывающим якоже от начала, такоже и по Христове пришествии тоже человеком пребывающим? Елицы естеством здраву бываху человецы, здрави и до смерти пребывают; елицы же человецы впадают в недуги, тии истлевают различно. Которое убо тому тому поновление или воздвижение есть, такоже пребывающим человеком, якоже до пришествия Христова, такоже и по пришествии его?

Более того, феодосиане, видимо, считали, что человек способен спастись своими силами, и не признавали спасительной миссии Христа.

Что убо ты глаголеши, яко созидая человека, Бог в начале поможение поползнутию его изготова? Что убо человек, или что есть сие, еже умрет человек? Не умирают ли рыбы великия в мори и гады, и киты, такоже и птица небесныя, и звери, и львы, и слоны великия на земли? Вся та создание Божие, якоже и человек. Буди убо, яко и восхоте бог человеку помощь изготовати: да чесо же убо ради Сыну его воплотитися, а не послати Богу иного кого на помощь худости человечестей, яко же и царь человек свой образ хитрицем или исправит или поновит[53].

Проблема «гуманизм и Московская Русь» в 1960–1970‐е годы оказалась в центре интенсивной научной дискуссии, которая разворачивалась как бы между двумя полюсами – последовательным отрицанием какой бы то ни было причастности русской культуры к европейскому гуманизму и некритичным зачислением самых разных фактов идейной жизни в разряд гуманистических[54]. Как бы ни трактовался этот вопрос, отрицать саму его обоснованность невозможно. Плодотворный путь в его решении уже намечен А. И. Клибановым. Он ведет к искомому результату через изучение патристического наследия в книжности Древней Руси. О необходимости и перспективности такого направления поисков А. И. Клибанов писал еще в 1950‐е годы, оказавшись первым советским ученым, обратившимся к вопросу о том, в какой степени и в чем именно специфика византийско-православного религиозно-философского наследия по сравнению с «римско-латинским» предопределила своеобразие развития представлений о человеке в духовной культуре России. Клибанов уже тогда выявил роль традиций христианизированного неоплатонизма в становлении гуманистических тенденций в русской культуре задолго до наступления эпохи гуманизма на Западе. Он обратил внимание, что, например, в манифесте западного гуманизма «Речь о достоинстве человека» Джованни Пико делла Мирандолы развивает идеи, которые были, в сущности, привычными (если не рутинными) в византийской письменности[55]. Дело, конечно, не в цитировании и заимствованиях, а в том, что восходящий к неоплатонизму тезис о человеке как существе, занявшем место между разными мирами и потому свободном и могущественном, был общим местом тесно связанной с христианским неоплатонизмом православной патристики. Он принят, например, Иоанном Дамаскином в «Точном изложении православной веры» – сочинении, которое было известно и авторитетно на Руси уже с XI века. Можно ли не признать, что это предполагало отличные от ситуации на Западе, исходные позиции для развития религиозной антропологии и зарождения гуманистических тенденции в ней[56]?

Но проблема не сводится к вопросу о русских эквивалентах западного гуманизма. Суть ее в том, что отличия в церковных учениях западного и православного христианства сказывались не только в рафинированной мысли теологов-экзегетов и гуманистов, но в той проповеди, с которой церковь обращалась к народу и которая в течение многих веков формировала его ментальность. Насколько специфически незападные черты ментальности русского общества (если признать, что их вообще можно выделить) определялись особенностями церковно-учительной традиции? В чем именно они состояли? Один из самых надежных путей в поисках ответа – изучение приходской проповеди, агиографии и текстов, запечатлевших уже пропущенное через сознание паствы, отраженное влияние проповеди[57]. Насколько «оптимистическая» (по сравнению с опытом Запада) антропология православной патристики и нормативно-проповеднических текстов вошла в пастырскую деятельность приходских священников?

В частности, различия религиозно-теологических традиций позволяет точнее и глубже понять роль и место антитринитарных воззрений в истории русских еретических и реформационных движений. На Западе антитринитаризм – или нечто очень маргинальное в опыте средневековых ересей, или признак перехода от, так сказать, «нормальной» или умеренной протестантской Реформации к радикальной. О том, насколько принципиальным был поворот от протестантской «ортодоксии» к антитринитаризму, говорит и сожжение М. Сервета по настоянию Ж. Кальвина, и факт вынужденной эмиграции итальянских антитринитариев в Польшу и Трансильванию, и ожесточенность и острота интеллектуальных баталий вокруг догмата Троицы в опыте западной Реформации. И суть всех этих споров, их центральный нерв и сердцевина – не догмат Троицы как таковой, а соотношение человеческой и божественной природы в Иисусе Христе. Когда же мы сравниваем опыт русских реформационных движений и западных, мы не можем не заметить, что переход от антиклерикализма, критики церкви как института, отрицания основных обрядов к антитринитарным концепциям и к утверждению, что Христос был обыкновенным человеком, совершался с поразительной – с западной точки зрения – легкостью. И особенно удивительно в этом отношении «христоверие» («христовщина»)[58], которое, как кажется, никак не вмещается в логику западной Реформации и даже радикальной Реформации. А ведь именно из «христоверия» выросли «сектантские» движения в России более позднего времени.

Как это объяснить? А. И. Клибанов видел в антитринитаризме русских вольнодумцев яркий знак однотипности западных и русских реформационных движений. Но если учесть, что уровень образованности даже элиты русского общества был несравненно ниже, чем на Западе, что в России не было ни университетов, ни схоластики, ни библиотек, аналогичных западным, а на Западе антитринитаризм вырастал на почве именно этой высокой ученой культуры, – то самый факт неожиданной близости русских антитринитариев их западноевропейским единомышленникам не может не казаться парадоксом. Объяснение этому парадоксу можно найти, видимо, в двух обстоятельствах.

Во-первых, от Византии Россия унаследовала напряженное внимание к вопросам тринитологии, отраженным в текстах, переведенным с греческого и так или иначе усвоенным и переработанным на Руси. Как на характерный пример можно указать на значение культа Троицы, в распространении которого А. И. Клибанов видел главный смысл реформы Сергия Радонежского[59], или на попытки русского автора середины XVI века Ермолая-Еразма осмыслить троичность как некий ключ к строению всего мира[60]. В этих условиях естественным было обращение и религиозных диссидентов XV–XVI веков к тем же вопросам. Во-вторых, здесь, видимо, сказывались особенности пришедшего на Русь византийско-православного учения о возможности обожения человека. «Идея обожения, так чуждая банального эвдемонизма, была центральным пунктом религиозной жизни христианского Востока, вокруг которой вращались все вопросы догматики, этики, мистики»[61]. Суть его ясно передает В. М. Живов:

…человек может проникаться Божественными энергиями и соединяться с Богом. Это соединение и составляет существо святости. Учение об обожении в своих начальных формах складывается в византийском богословии уже в период между Первым и Вторым Вселенскими соборами в писаниях св. Афанасия Великого и каппадокийских отцов (св. Василия Великого, св. Григория Богослова и св. Григория Нисского)… [Оно] получило решительное развитие в творениях преп. Максима Исповедника. Преп. Максим пишет об изначальной предназначенности природы человека к обожению… Это предназначение содержится в природном начале человека, в его природном логосе…[62]

Возможно, что именно поэтому антитринитарные концепции, которые были атрибутом радикально-реформационных движений на Западе, с относительной легкостью вырастали в контексте православных вероучительных традиций. Антропологический и сотеориологический оптимизм этих концепций был новостью для западной религиозности, вскормленной Августином и августинизмом, но не мог быть революционным в глазах русского книжника.

В целом, религиозная мысль русских «еретиков» старомосковского периода и «сектантов» более позднего времени развивалась в иной системе богословских координат, чем на латинском Западе, и этим объясняется и неожиданно смелый характер некоторых идей русских вольнодумцев, и специфические акценты (особенно – акцент на иконоборчестве) в их учении. Например, одним из последствий «оптимистической» антропологии византийского христианства было то, что ему чужда замена покаяния сатисфакцией, а в дальнейшем индульгенцией. Протестантская Реформация на Западе началась именно с критики индульгенций и той концепции оправдания и спасения, которая за ними стояла. Могли ли эти вопросы оказаться в центре внимания православных верующих?

Были ли Реформация и протестантизм порождением общехристианской культуры, «христианства вообще» – или же они вырастали из специфической, присущей, главным образом, именно западному христианству проблематики? Понимание спасения как оправдания было краеугольным камнем в идеях западной Реформации, и такой подход к сотериологии был чужд традиционной православной религиозной мысли. Но это лишь начало проблемы. Сотериологический принцип протестантизма, развитый и у Лютера, и у Кальвина, и у других теологов западной Реформации, – оправдание «одной лишь верой», sola fide. В нашей литературе этот принцип обыкновенно толкуют в том смысле, что для спасения/оправдания достаточно только веры, а так называемые «добрые дела» (bona opera), то есть почитание святых, заупокойные молитвы, таинства, монашеское служение, излишни. На самом же деле, с точки зрения любой версии протестантского богословия и проповеди, принцип sola fide, оправдание «одной лишь верой», теснейшим образом связан с другим принципом, sola gratia («только благодатью»), и состоит в том, что эта вера не имеет ничего общего с нашей испорченной первородным грехом природой, никак не есть продукт нашей воли, но только благодатный дар, благодаря которому – и единственно благодаря ему, а не нашим действиям и «заслугам», – человек оправдывается Богом и спасается. Соответственно, речь идет не просто о вере (fides), а об особой, специальной вере (fides specialis). Для такого понимания спасения – выросшего из специфически западного понимания первородного греха, природы человека, человеческой воли и божественной благодати – в православной традиции не было никаких предпосылок. В этом отношении православная культура и теология, построенные на ином понимании связи человека с Адамовым прегрешением, на иной оценке природы человека, на ином представлении о спасении – то есть из‐за своих начальных и фундаментальных характеристик, не могут привести к учению о спасении, которое присуще протестантизму.

Равным образом, например, протестантская идея всеобщего священства не представляла для православия такой же революции, как для построенных на клерикализме западной экклезиологии и, соответственно, церкви. Понимание церкви как сообщества верующих, а не иерархической структуры, где клирики и миряне разделены высокой стеной, уживалось без острого конфликта с традиционной церковной организацией. Реформация тут была не нужна.

Ясно, что в православной культуре никого не удивишь и причастием мирян под двумя видами, и критикой чистилища, и отрицанием целибата, и признанием роли мирян в церкви, и невмешательством патриархов (которые занимают совершенно не то место, что папы в католицизме) в дела местных церквей. Зато отказ от иконопочитания оказывается здесь много более радикальным ударом по традициям, чем на Западе, и именно в этом происходит острый разрыв с церковью. Для православной культуры – это подлинная революция, потому что византийское иконопочитание есть вывод из догмата о Боговоплощении, и усомнившись в иконе как ипостаси святого или самого Бога, ставится под сомнение божественность Иисуса Христа. Эта логика была чужда и католической, и протестантской мысли. С точки зрения западных теологов и полемистов иконопочитание (и обряды вообще) есть, упрощенно говоря, «второстепенная» вещь.

Таким образом, разрыв с Православной церковью в России происходил на других путях, но это был все-таки именно разрыв с традиционной церковью и призыв к ее реформированию. И преимущественно в этом смысле движения русской антицерковной оппозиции могут быть названы «реформационными». Но, с другой стороны, все это – не вполне протестантизм, потому что и в лютеранстве, и в кальвинизме, и в течениях радикальной Реформации было слишком много отличного от русских диссидентских движений. Реформация на Западе разворачивалась вокруг вопросов, которые были типологически чужды православной традиции. Уже поэтому она не могла приобрести на Руси того же размаха.

В нашей исторической памяти этому факту часто придают громадное значение, считая, что отсутствие масштабной Реформации в России резко противопоставило Московскую Русь Европе в раннее Новое время и заметно повлияло на судьбу России в XVIII–XX веках. Однако такая формула памяти, скорее всего, не адекватна. Проблема не в том, что Россия не знала Реформации как эпохи религиозно-культурной эволюции и в этом отношении «отставала» от Запада, а в том, что существуют весомые типологические различия в религиозных традициях, одна из которых, византийское православие, уже по самой своей природе исключала такой разрыв между конфессиями, какой был произведен Лютером и Кальвином на Западе.

Возникающие при описании и анализе этих движений трудности напрямую связаны с вопросом о конфессиональной специфике византийско-православных традиций, о не-западных чертах перенятого из Византии восточнохристианского наследия, ставших почвой и фундаментом восточнославянских средневековых христианских культур. И в этой области нашей историографии и нашей исторической памяти сложилась странная ситуация. Признавая, что без учета конфессиональных особенностей православия русскую традиционную культуру не понять, мы тем не менее до сих не думаем о хотя бы предварительном консенсусе относительно того, что же в конце концов можно и нужно понимать под выражением «специфика православной (восточнохристианской, византийско-православной) традиции». И сложность в том, что доктринальная, вероучительная специфика православной или католической традиции к началу Нового времени касалась не только filioque, примата папы или формы причастия, но и представлений о грехе, спасении, смерти и конце времен, роли мирян в церкви, о путях и методах толкования Св. Писания, об иконе и многом другом. И судя по тому, что уже изучено (в том числе и А. И. Клибановым), русскому православному духовенству удалось донести именно такое специфическое понимание многих вопросов до своей паствы, и поэтому «переживаемое», интериоризированное христианство православного населения Восточной Европы в раннее Новое время было по ряду параметров иным, чем христианство, усвоенное католиками и протестантами.

Если различия двух традиций христианской культуры в самом деле существенны, можно ли ими пренебречь, изучая опыт не только XV–XVI веков, но и христоверов, молокан, «Старого» и «Нового Израиля», штундистов и хлыстов? Эти вопросы А. И. Клибанов начал изучать в двадцатилетнем возрасте[63] и вернулся к ним после защиты докторской диссертации, в 1960‐е годы[64]. Фактически речь шла о продолжении истории «протестантствующих» реформационных движений в новую эпоху. И снова (как и применительно к XV–XVI векам) вставал вопрос о сходствах и различиях в опыте религиозно-общественных движений Запада и России, которая как бы «наверстывала» в XVIII–XIX веках то, что в Западной Европе и Северной Америке произошло в период Реформации и в последующей истории протестантизма.

На этом пути обращение к истории раскола и староверия было неизбежным[65], и последний научный доклад Клибанова в Институте российской истории РАН в ноябре 1993 года (за полгода до кончины) назывался «Протопоп Аввакум и апостол Павел»[66].

В советское время, которое отмечено большой враждой к староверию (едва ли не большей, чем к Православной церкви), трудно было привлекать внимание к вопросу о том, как «реакционный» Раскол соотносится с «прогрессивной» Реформацией. Но вот переплетение в истории России «сектантства» и староверия было очевидным фактом. Сверх того, в лоне и того, и другого религиозного движения вызревали (снова: как и на Западе!) идеи и течения, родственные западному и общехристианскому утопическому социализму. Этот феномен стал предметом большой двухтомной книги Клибанова[67]. Конечно, на ней лежит печать революционной, вполне комсомольской и прокоммунистической молодости Александра Ильича. Но книга никак не была опытом оправдания советского социального эксперимента. Это была очень честная, написанная без лицемерия и двоемыслия работа, которая показала, как народные эгалитаристские устремления трех русских революций (1905 года и двух революций в 1917 году) питались и подготавливались исканиями религиозного сознания в России (как и на христианском Западе).

На протяжении всей послелагерной академической жизни А. И. Клибанову были дороги любые аспекты интеллектуальной, религиозной и художественной истории России, ее духовной культуры (как ему была дорога русская и мировая классическая литература, и вся тюремная переписка Клибанова с женой, Натальей Владимировной, есть прекрасный памятник такой любви, отражение и выражение драгоценной черты в жизни советской интеллигенции). А обширная глава в последней книге А. И. Клибанова[68] посвящена теме «самоценности человека» и «самовластия», то есть свободы воли и «свободы вообще», в духовной культуре России. В сущности, вся научная биография Александра Ильича и была утверждением этой великой ценности в эпоху, которая свободу искореняла.

В данной работе использованы результаты проекта «Конструирование идентичностей в средневековых культурах», выполненного в рамках Программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ в 2023 году.

Константин Антонов

Поучительная переписка

Свою переписку с женой А. И. Клибанов в комментариях называет «познавательно значимой, в чем-то поучительной» – и, несомненно, перед нами – один из важнейших документов, от первого лица раскрывающих жизнь огромной эпохи, с которой нам до сих пор приходится так или иначе соотносить свое собственное существование. Это касается нашей повседневности, в которой «советские» нотки никогда не переставали звучать и в последние годы звучат все более явно, но это касается и научной жизни. Сложные игры власти и знания (М. Фуко), развернувшиеся в советскую эпоху, не пришли к своему концу в конце 1980‐х – начале 1990‐х годов, как многим казалось, нет, разрыв советской и постсоветской эпохи, явным образом вышедший на первый план в первые постсоветские годы, теперь должен потесниться, и в современной историографии скорее всего будет усиливаться тенденция описывать отношения двух периодов с точки зрения преемственности между ними (как бы эту преемственность ни оценивать).

В значительной степени все это касается науки о религии, в рамках которой сформировался и, при мощной поддержке коммунистической партии и государства, доминировал на протяжении всего советского периода так называемый научный атеизм, игравший роль одновременно научной парадигмы, обязательного предмета в рамках идеологического цикла в высшем образовании, воспитательной практики и направления внутренней политики государства. Публикуемые Е. В. Воронцовой переписка А. И. Клибанова и Н. В. Ельциной и сопровождающие ее комментарии, составленные самим Клибановым и фактически перерастающие в автобиографию, – объемный и охватный по времени корпус эго-документов, раскрывающий перипетии биографии, повседневность, культурные увлечения, внутреннюю жизнь, самопонимание одного из наиболее ярких его представителей. Именно этим определяется его уникальность и значимость.

Излагать в предисловии содержание столь богатого документа – бессмысленно. Однако читателю важно настроиться на восприятие иного сознания, сложившегося в эпоху, которую нам, живущим сейчас, вообразить себе трудно – может быть не столько в силу нашей дистанцированности по отношению к нему, сколько в силу тех стереотипных представлений о «советском» сознании, которые привычно транслируются в нашем «постсоветском» сознании. Сознание, с которым читатель столкнется на страницах переписки и комментария, с этим набором стереотипов соотносится не самым простым манером. Многим ожиданиям оно будет соответствовать – но не всем.

Конечно, в чем-то Клибанов – довольно типичный представитель советской интеллигенции, чье формирование пришлось на эпоху партийных дискуссий и расцвета Союза воинствующих безбожников, однако его первый научный руководитель – Н. М. Маторин – фигура уже не совсем типичная. Он был членом СВБ, одним из первых «советских» этнографов и религиоведов, принадлежал к кругу Г. Е. Зиновьева – яркого партийного лидера, проигравшего Сталину в борьбе за власть. Трудно сказать, насколько Маторин посвящал своих молодых сотрудников в детали и перипетии внутрипартийной борьбы, однако его попытка реализоваться в науке и атеистической пропаганде в итоге закончилась трагически – и не только для него, но и для Клибанова, два лагерных срока которого связаны именно с «делом Маторина».

С другой стороны, знакомство с Н. В. Ельциной вводит Клибанова в еще более экзотический круг – дореволюционной «прогрессивной» интеллигенции, сочувствовавшей революции, оставшейся в России, но оппозиционной по отношению к большевизму (мать Натальи Владимировны была под следствием по делу так называемого «Союзного бюро меньшевиков») – и хотя на момент знакомства будущих супругов большинство из них уже были арестованы (а впоследствии погибли в ГУЛАГе), в доме сохранялась созданная ими культурная атмосфера, очевидно, существенно повлиявшая на становление молодого ученого.

Укажу только несколько черт этого сознания, которые кажутся важными для его современного прочтения. В этих кругах могли одновременно любить «декадентов» Блока и Ахматову и «гуманистов-прогрессистов» Р. Роллана и С. Цвейга. О том, как складывался культурный кругозор этих людей и какими способами велась их научная работа, дает представление одно из писем 1947 года, где Клибанов делится с супругой своими впечатлениями от «открытия» «знаменитой» «Речи о достоинстве человека» Пико делла Мирандолы, и тут же под впечатлением от этого открытия создает грандиозную схему развития мировой культуры, в рамках которой русские «жидовствующие» еретики сопоставляются с деятелями итальянского гуманизма – на основании нескольких похожих фраз. В этой истории многое кажется показательным: и незнакомство уже вполне сформировавшегося историка со столь значимым памятником, и увлеченность им, и поспешность обобщающей схемы…

Интересной особенностью на фоне привычного представления о «догматизме» «научного атеизма» предстает своеобразный «культ еретичества», «сокрытый двигатель» научного творчества автора, исток которого он сам усматривает в своем лагерном опыте. Правда, у человека, читавшего научные труды Клибанова, неизбежно возникает вопрос: в чем же заключается это «еретичество» автора, успешно и постоянно публиковавшего свои книги о средневековых «еретиках» и современных «сектантах» в советских издательствах? Однако можно поставить вопрос и иначе – нельзя ли увидеть что-то важное в этих книгах (а также, возможно, и в книгах других представителей «научного атеизма»), если иметь в виду одновременно и наличие этого еретического императива, и тот факт, что, по собственному признанию, автор сознательно никогда к «эзопову языку» не прибегал?

Не менее интересны и значимы сделанные от первого лица описания атмосферы Большого террора, научной (в том числе естественнонаучной, к которой принадлежала Н. В. Ельцина) жизни советской эпохи, во многом проходившей под его знаком, такие же описания лагерной жизни (в том числе подтверждающие некоторые указания А. И. Солженицына), а также впечатления уже пожилого Клибанова от чтения переизданных в конце 1980‐х – начале 1990‐х книг Н. А. Бердяева и С. Н. Булгакова, в которых он увидел прежде всего продолжателей традиции «духовного христианства», его наблюдения за ходом перестройки и первыми годами постсоветской жизни.

Но, пожалуй, самое удивительное – почти полное отсутствие описаний встреч с религиозными людьми (как в лагере, так и на свободе), отсутствие рефлексии по поводу религиозности тех, встречи с кем описаны, – например, Н. В. Крандиевской. Более того, когда эта тема всплывает (в разговоре с Крандиевской о Нагорной проповеди), она признается неважной, «незначительным расхождением»: создается впечатление, что автор стремится как бы преуменьшить и свой личный атеизм, и свою принадлежность к «научному атеизму», и значение религии в человеческой жизни. И все бы ничего, если бы автор не был религиоведом.

На этом фоне обращает на себя внимание следующая жесткая автохарактеристика:

В понимании того, что есть ложь и что есть правда, мы были солидарны. Я оказался гибче, стремился выбирать из двух зол меньшее, чего не избежала и она, но куда более, чем она, склонен был к компромиссу. Это сделало мою жизнь в науке счастливей, чем Наташи, легче давалось общение с коллективом ученых, в котором работал. Думаю, что в этом аспекте сказанное «счастливее» означало на деле постыднее. Время предлагало свои правила игры, которым поневоле приходилось следовать. В противном случае предстояло вообще выпасть из игры. Приходилось лавировать. Многие следовали правилам игры жестко и жестоко.

Эта цитата кажется ключевой, она открывает два способа возможного чтения текстов Клибанова (и, вероятно, других представителей «научного атеизма»).

1. Их можно читать бессубъектно, в рамках фукианской «археологии знания», в контексте «правил игры», реконструируя породившую их дискурсивную формацию, продуцируемые ею практики власти и знания, научный этос и проч. Поскольку производимые тексты вписываются в эти правила – «лавирование» автора оказывается несущественным, особенно учитывая тот факт, что авторское начало в позднесоветском дискурсе вообще не было сильно выраженным. С этой точки зрения переписка и авторский комментарий к ней вообще имеют значение только иллюстративное, уточняют кое-какие детали «советской» модели отношений власти и знания, как контекста формировавшегося в ее рамках «дискурса о религии».

2. Их можно читать более «персоналистично», в контексте реконструкции научной биографии автора. В этом случае перед исследователем встает новая задача: осуществить синтез биографических свидетельств, прежде всего публикуемых в данном издании, и научных текстов Клибанова, понять их соотношение, увидеть в опубликованных текстах следы «лавирования», искать в них не только общее «научно-атеистическое», но и собственное «клибановское». И уже исходя из этого – давать характеристику «эпохе», ее «идейным течениям» и т. д.

Но в любом случае понимание эго-документа требует анализа его структуры, уяснения породивших его мотивов. Самым общим здесь кажется соотношение непосредственного становления самосознания героев, предъявляемое самой перепиской, и ее поздней рефлексии в комментариях, постепенно превращающихся в сплошной автобиографический нарратив. Разумеется, и переписка не только что-то раскрывает, но и многое скрывает, хотя бы потому, что авторы считались и с лагерной цензурой, и с необходимостью щадить чувства друг друга. Более сложными, однако, являются мотивы, формирующие вторую часть. Здесь на поверхности – стремление сохранить память о любимой жене, о сложно прожитой жизни, передать эту сложность потомкам, отрефлексировать собственную ситуацию и утвердить смысл своей научной жизни. Но за этим проглядывает сложная диалектика самообличения и самооправдания. Последнее зачастую преобладает в стремлении «дистанцироваться»: подчеркнуть «неортодоксальность» круга знакомств, в том числе поэтических, «еретический императив», управлявший научным творчеством, «оппозиционность» круга, к которому принадлежала Н. В. Ельцина. Сюда же относится критика «твердокаменных» сталинистов, даже в лагерях сохранивших верность строю, подчеркивание элементов «диссидентства» в поведении и мыслях… С этим соседствует, с другой стороны, критичность в отношении дореволюционной России, стремление продемонстрировать преемственность авторитарных элементов дореволюционного и советского времени, такая же критичность в отношении некритичных обращений к дореволюционной эпохе в постсоветское время – все это призвано обнаружить позитивное содержание советской эпохи и через это придать смысл той лояльности по отношению к ней, которую автор, несмотря ни на что, стремился сохранить. Анализ этих мотивов, разумеется, не должен дезавуировать свидетельства автора о своем времени или ставить под сомнение их значимость, скорее напротив – он должен открывать доступ к его эпохе, ее жизненному миру, скрытым в нем корням ее научной, художественной и религиозной (и антирелигиозной) жизни.

Детальный анализ этого текста в контексте изучения научной биографии Клибанова и научного атеизма в целом – дело будущего, но уже сейчас понятно, что он вносит в интерпретацию этого контекста новые, существенно усложняющие ее моменты.

«Кровь событий». Письма 1932–1954 годов

Давно хотелось мне воспроизвести на бумаге впечатления моей жизни, но не все из того, что видел и что достойно памяти – пережил. Писать (или хотя бы записывать) следует лишь о том из виденного и прочитанного, что сам пережил, на чем оставил собственный радостный или скорбный след, о том, к чему прилепилась и с чем ужилась частичка собственного существа.

Воспоминание очень ответственно. Это всегда экзамен для того, кто пишет.

Как тень неотступно следуют слова Данте:

Наукой сказано твоей,

Что, чем природа совершенней в сущем,

Тем слаще нега в нем, и боль больней.

Я недавно читал книгу Либединского «Современники»[69]. Толстая книга. Много встреч. И нет в этой книге ни времени, ни его современников, череда моментальных фотографических снимков. И лишь один портрет автора, не выдержавшего испытания. Впрочем, книга вышла уже посмертно. Видимо, Либединский спешил или просто не успел ее отделать хотя бы в меру своих сил.

Письма – больше, чем воспоминанья: на них запеклась кровь событий, это – само прошедшее, как оно было, задержанное и нетленное.

А. И. Герцен

1932

№ 1. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

(Между второй половиной мая – началом сентября 1932 года)

[м. б. концом августа того же года]

Шлю тебе привет, Саня, с Белого моря. Сейчас мы остановились на ночь на одном очаровательном острове. Кругом море, вдали виднеется синевато-белая цепь гор. Я лежу около горящего костра среди каменных пород в супрематическом стиле и смотрю на горы сквозь колеблющийся дым от костра.

Все тихо. Только крик чаек, гаг, да иногда с легким писком высунется голова тюленя. Странно подумать, что где-то существуют какие-то большие города, где люди живут какой-то иной жизнью. Мне сейчас вспомнились те несколько вечеров, которые я провела у тебя в кресле за чтением стихов и отрывков из Маркса. Кажется, что это было во сне… Да и наше знакомство с тобой такое странное, как отдельные огоньки среди тумана, то вспыхнут, то снова потухнут.

Знаешь, мой больной вопрос я хочу, наконец, окончательно и бесповоротно разрешить в самом высшем диалектическом единстве. Что в самом деле: искусство или треска, или то и другое вместе??? Я много увидела интересного – людей, мест. Мне это, вероятно, очень все полезно, а то как в комнатном застенке живем все время в доме.

С громадным удовольствием ездили на оленях по горам. Олень – очень пугливое и нервное животное с большими грустными глазами, всегда устремленными в тундру – там ведь свобода.

Достала здесь несколько древних икон и везу их в Ленинград[70]. Что у тебя слышно? Как твоя работа? Что читаешь? Я уже мечтаю о возвращении домой, но это ведь еще не скоро. Буду рада получить от тебя письмо. Если у тебя будет настроение и желание, буду рада твоему письму.

Наташа

[Пишу вместе с <нрзб>, т. к. адреса твоего не знаю]

1935

№ 2. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

Москва, Ленинградский вокзал, до востребования. Клибанову Александру Ильичу. [Адрес отправителя: Н. В. Ельцина, Ленинград, 8-ая Советская 34, к. 10].

4(III)–35, II ч. вечера

Родной мой мальчик, хочется тебе сказать, чтобы ты обдумал как следует весь план действий. Не спеши, дорогой, возвращаться: в Ленинграде ведь ничего нельзя будет сделать. Обязательно поговори лично с Я.[71] и с Петром Ан[аньевичем][72], [73].

Сейчас пришла домой – тревожно все время на душе, очень жду от тебя каких-нибудь известий. Будь осторожен, Санечек, в Москве большое движение[74]. Не падай духом – все наладится. Я в этом уверена.

Пуговица от твоего пальто вызывает у меня угрызения совести – обещаю тебе ее сразу пришить, когда приедешь. Целую тебя, мой хороший, крепко, крепко. Будь бодр и здоров.

Наташа.

[Ты хочешь остаться К. или стать П.[75]? Ответь мне непременно.]

№ 3. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

5/III [1935] днем

Родной Санечек, была сейчас у Дерюгина[76] – положение довольно скверное – Айрапетьянц[77] положительного ответа не дает, говорит, что для него решающим будет – характеристика со стороны Шахлевича[78] (из Пет. инст.), который знает меня мало и не представляю, что может сказать обо мне. Через несколько дней списки уходят в Москву. Списки с лицами, не имеющими еще места для работы, также отправляются в московский Наркомпрос, который будет распределять на работу. [Думаю поехать в Петергоф – ловить Иванова[79], рассказать ему о существующем положении вещей, – может быть, он поговорит с Шахлевичем. К Михайлову[80] решила больше не обращаться – буду делать все сама.] Дерюгин огорчается, пытается сделать все возможное, но все же шансов мало на благоприятный исход. Вот все новости. Сейчас поеду снова в Университет, а на обратном пути зайду на Октябрьский вокзал – опустить письма моему мальчику. Очень хочется знать, что у тебя, как ты устроился, был ли у всех людей, с которыми намечал встретиться??? Сколько дней думаешь пробыть в Москве?

Вечером буду заниматься, завтра утром немецкий урок, потом снова занятия, вечером, может быть, пойду на 9-ую симфонию Бетховена.

Саненька, у кого ты остановился? Есть ли у тебя деньги? Если что-нибудь нужно, то напиши – я все сделаю. [Котик] дорогой, так хочется тебя обнять, поцеловать твою голову. Жду твоих писем. Крепко целую.

Наташа.

№ 4. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

7/III 35

Родной Санечек, была сейчас у вас – узнала, что пока ты ничего не успел сделать. Твой отец[81] вышел, разговаривал со мной. Вчера также была у вас. Ну что, мальчик, есть какая-нибудь надежда? Какие-нибудь перспективы? Где ты остановился? Есть ли у тебя деньги? Нужно ли что-нибудь тебе? Напиши хоть несколько слов, если нет настроения писать о себе более подробно. Я пишу сейчас работу, думаю заниматься до позднего времени. Завтра еду в Петергоф, чтобы поговорить с Ивановым[82]. Была вчера в Филармонии – идти не хотелось, но Юра[83] так приставал и просил, что не могла ему отказать, после не пожалела – 9-я симфония так захватила, влила столько светлого в душу, что сделалось легче. Первая часть концерта – Скарлаттиана Казелла[84], он сам и дирижировал, и одновременно играл партию на рояле – вещи хороши, чувствуется близость к Моцарту и Стравинскому, но после Бетховена Казелла совсем отошел, о нем и не вспоминала. 9‐й симфонией дирижировал Штидри[85] – провел ее с очень большим подъемом.

[Ида производит очень хорошее впечатление – держит себя скромно, сдержанно, серьезно.]

Санечек, мальчик мой родной, всеми мыслями с тобой, не падай духом, все наладится. [Был ли у Гены?] Так хотелось бы тебя уже увидеть, очень тяжело, что ты один со своими мыслями, что нет около тебя близкого человека. Пишу тебе уже третье письмо – получил ли ты первые два? Ну, жду от тебя каких-нибудь известий. [Детка моя], целую тебя крепко, крепко. Будь бодрым и здоровым. Это самое важное, Санечек, сейчас.

Наташа.

[На этом нумерация писем прерывается и возобновляется на 231‐м письме.]

Переписка пропала при моем повторном аресте[86] в феврале 1948 года.

Протокол

Москва

28 февраля 1948 г.

Мы, сотрудники Министерства Государственной Безопасности СССР, майор Трифонов, Т. Н. и лейтенант Бобров, А. Т. на основании ордера Министерства Государственной Безопасности СССР за № 3976 от 27 февраля 1948 г. в присутствии родственницы арестованного Клибанова, А. И. гр-ки Шнейвас Нуним Лейбовны и дворника дома Бидаевой Ефросиньи Тимофеевны, руководствуясь ст.ст. 175–185 УПК РСФСР произвели обыск гр. Клибанова Александра Ильича, проживающего в кв. 8 дома № 36 по Б. Полянке в квартире Шнейвас Мины Нуним Лейбовны.

Изъято для доставления в МГБ следующее:

1. Тетради с записями о религии 2 шт. на 22 листах

2. Текст отпечатанный на пишущей машинке о русско-японской войне с исправлениями и пометками на 14 стр.

3. Статья А. И. Клибанова «меннонитская колонизация на юге России с X по XIX вв.» Изд. Академии наук СССР

4. Черновые записи служебного и личного характера Клибанова А. И. на 26 листах

5. Документы Клибанова А. И. Справки и заявления, разн. статьи 36 шт.

6. Письма разные 226 шт. на 263 листах.

7. Фотографии разн. – 16 шт.

Перечисленные в пунктах № 1 по № 7 включительно опечатано гербовой печатью № 15 Мин. Го. Безопасности в одном свертке.

На неправильности, допущенные при обыске и заключающиеся по мнению жалобщика в … нет.

На имущество, лично принадлежащее Клибанову, А. И. арест не наложен.

Обыск производился с 13.30 до 16.30. Протокол составлен в 4‐х экз. на одном бланке.

1944

№ 231. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

14.XI.44 г.

Родная Наталинька,

сегодня у меня большая радость – получил от тебя открытку и одновременно с ней письмо и твою фотографию. Она лежит передо мной и в ней я читаю ненаписанное письмо, то, что человек никогда о себе не выскажет; видно, требуется время от времени воспроизвести и в чувственной форме лик человека, чтобы снова возвратиться к корням его души. Вот и теперь твоя карточка сказала мне о тонком благородстве твоей души, о твоей необыкновенной внутренней правде, о чистоте. Личико твое похудело, словно для того, чтобы лаконичными выразительными линиями сказать о твоей стойкости перед жизнью. Я знаю, что могу быть уверен в тебе, и правде твоего чувства и вообще жизнеотношения. Большое счастье и редкость иметь такой характер, но и большой крест его носить. Смотрю на твое лицо, принимаю твою грусть (она на грани страдания), но я вижу перед собой человека, приготовившегося растворить в своем чувстве любую боль и о свою целеустремленность разбить любые испытания. Ты и мне подаешь пример и твой порядок я принимаю не только как радость видеть дорогие мне черты, но и как своего рода категорический императив в моей жизни. Спасибо тебе, сколько раз за нашу жизнь я имел возможность опереться о твою душевную стойкость.

Мне хочется до конца сказать тебе всю правду: мне радостно видеть в твоих чертах не только сквозящее в них благородство; они мне прекрасны, ибо душевная красота всегда проецирует себя во вне. Так и теперь я вижу на твоем лице лучи, пробивающиеся наружу. Только это не лучи солнца, это лучи звезды.

Сейчас второй час ночи, а у вас только десятый час. Где ты, дома ли, в библиотеке ли? Обнимаю тебя, родная, единственная. Сегодня уже начались первые часы, повернувшие меня в тридцатичетырехлетие[87]. Чувствую твой долгий глубокий поцелуй. Пусть принесет он нам счастье, пусть даст он нам скорую встречу, пусть он нам пошлет успехи в нашем труде. Нас много впереди ожидает хорошего: наша совместность, наш ребенок, наши творческие находки и (это особенно) их поиски. Мы сбережем наши души для этой радости, чтобы наполнить их ею по края. Береги же себя, любимая, помни всякий раз, когда собираешься пренебречь собой, что урываешь этим минутку общего нашего счастья.

Целую, Наталинька.

Твой Саня.

Утром едва проснулся прочел твое письмо и глядел на твою карточку. Они лежали рядом с моим изголовьем и стали первым впечатлением сегодняшнего дня моего рождения.

Отправляюсь на лекцию в Партшколу[88], куда меня снова пригласили для прочтения части курса.

Люблю и целую.

С.

[Родной Наталик,

Прости меня – я не сразу тебе отправил письмо. Очень себя ругаю, т. к. все время чувствую твое состояние одиночества и не раз, вероятно, ты захлебывалась этим чувством. Как выразить тебе свою близость? Я сделаю все, чтобы как можно скорей осуществить нашу встречу. Что касается комнаты, о которой ты мне написала (что возле Казанского вокзала), то ценность свою она сохранит всегда, а пока что ты имела бы собственный угол. Я только не представляю себе, откуда ты надеешься собрать такую сумму.

Я тоже предполагал, что одиноко проведу 14/ΧΙ, но в этот день я получил много цветов от моих студентов, небольшой серебряный бокал и адрес. Все это было очень трогательно и мне как-то стало на минуточку теплее. К Ал[ексан]дру Павл[овичу][89] приехала мать, и они тоже приняли участие в моем «чествовании».

Получил от Манечки[90] письмо. Она все еще не имеет своей площади.

Никак не пойму, почему ты еще не получила своего багажа, ведь я его послал с Нейтманом. Затем я переслал ватник с женой сестры Подзолкова[91] – неужели она тебе не привезла его? Не могу понять почему не дошел мой перевод в НихФИ высланный 21/X. Скоро пошлю тебе еще денег. Я всегда с тобой всем своим существом.

Родная, пиши мне, люблю тебя бесконечно.

Твой Саня.

Горячий привет Лилии[92] и Юлии Львовне[93].

1945

№ 232. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

18/IV.45

Родная Наталинька,

давно не писал – было какое-то тяжелое настроение, вызванное разлукой и утомительной работой по Институту[94], а больше всего тем, что средства почтовой связи себя не оправдывают. Я всегда отвечал на твои телеграммы и послал несколько писем в адрес Эндокринологического института, но тебя это не достигает. Просто не знаю, куда же тебе писать.

Рассказ Ерофеевой[95] о тебе меня очень огорчил, да и твое собственное письмо очень невеселое. Видно, тяжело тебе досталась эта зима в Москве. Больно и обидно, что среди многочисленных московских знакомых ни один не оказал тебе помощи. Мы давно знаем с тобой, что надеяться следует только на себя самих, но это очень обидное и грустное заключение…

[Что у тебя с болями в области желудка, о которых ты пишешь? Ведь в Москве-то есть специалисты, к которым можно обратиться. Как оправдать такую твою беспечность. Ты все-таки любишь меня не так, как этого бы мне хотелось.]

Хорошо ли ты питаешься? Зачем ты мне посылаешь посылки. Ведь я тебе перевожу деньги, чтобы немножко улучшить твою жизнь. Что же ты делаешь. Шарфик я получил, он мне очень нравится, я его всегда ношу, но все остальное, присланное тобой, меня просто расстраивает. Не смей этого больше делать. Родная моя, судьба и так сократила нам нашу совместную жизнь, как же можно так не по-серьезному относиться к своему здоровью.

Наталинька, я тебя, как всегда, люблю и больше, чем всегда, – дорожи нашим чувством.

Олехнович[96] передает тебе отношение Института в Наркомпрос о моем вызове. Проследи, чтобы вызов был своевременно послан, и телеграфируй об этом мне. Писать мне можно и по адресу Института и в Партпрос, мне везде передадут.

Я предполагаю 15‐го мая выехать, хотя здесь уже идут разговоры о том, чтобы меня не отпускать до окончания госуд. экзаменов, но я сделаю все возможное, чтобы вырваться 15 мая. Мне предстоит в Москве исключительно напряженная работа. Не знаю, закончу ли я или нет свою работу и нынче летом. Мне трудно это предвидеть. Если я не кончу, то план мой таков, чтобы устроиться хотя бы возле Москвы и иметь возможность часто бывать в Москве и ее библиотеках. Тема моя очень разрастается, и я не стану ее губить излишней спешкой. Я делал в Красноярске доклад «Философское мировоззрение в русском обществе XV века», но некоторые поняли наполовину, а большинство на обе половины не поняли. В Красноярск я категорически решил не возвращаться. В Москву привезу часть диссертационной работы (небольшую, ибо отсутствие источников и литературы сделало невозможным продолжение и окончание работы в Красноярске. Эту часть я предложу в «Исторический журнал». Она называется «Еретические движения и русская культура XV–XVI вв.». Мне нужен такой пробный шар, который покажет, как исторические круги расценят мою работу. Кроме того, привезу одну новую и большую работу, которую еще не называю, потому что не вполне ее закончил[97], рукопись книжки о декабристах (она печатается в Красноярске), статью о Пущине, которая должна выйти в начале мая, а также известные тебе старые работы, написанные здесь. Видел «Историч. журнал» с моей изуродованной статьей. Не понимаю, к чему мне прислали гранки, если не посчитались с моими исправлениями. Привезу также с собой новые характеристики, которые мне обещали здешние авторитетные организации. Как ни много всяческих задач и дел и перспектив, связанных с моим приездом в Москву, но главное это то, что я, наконец, буду с тобой, а на данном уровне общих условий человеческого бытия это для меня действительно самое главное, желанное и радостное.

Как, вероятно, и ты, я очень болезненно пережил смерть Рузвельта. Два раза ходил на кинофильм «Крымская конференция», чтобы запечатлеть его чудесное, милое, доверчивое, доброе, умное и даже немножко святое лицо. Не стану из уважения к памяти его характеризовать его историческое величие. Это просто непристойно, но среди цветов, возложенных на его могилу, были и мои чувства и чувства очень и очень многих небольших и рядовых людей России. Знал ли он при жизни, что это так? Хочется думать, что знал. Как бы то ни было, но поворот к будущему в общемировом масштабе уже сделан и поворота к прошлому не может быть. Вот и написал все о себе, своих и наших планах.

Любимая, у нас начнется, наконец, лучшая пора нашей жизни, нашей семейной жизни, в которой мы теперь, может быть, будем вдвоем. Время ставит перед нами этот вопрос в повелительном наклонении, и мы постараемся этим летом обеспечить необходимые внешние условия, чтобы иметь право на это самое естественное из всех прав.

Пусть эта перспектива, желанная для нас, обяжет тебя больше следить за своим здоровьем. Мне как-то жаль сегодня расставаться с письмом: пишу и чувствую нашу близость. Но написал обо всем, а писать о чувствах бесполезно, они больше всего, что можно о них написать. Целую, родная, любимая моя девочка, мой ребенок, мой друг, моя жена, мое все.

Целую. Тв. Саня.

Посылаю маленький майский подарочек.

[Наталинька, сообщи, получила ли ты мой перевод в адрес Мины[98] на 700 руб. Я его выслал на этих днях.

Ну как тебя не расцеловать на этой странице!?

Амка!]

Пришел сейчас ко мне Александр Павлович[99], который сообщает, что сейчас тронулся Енисей на четыре дня раньше срока. Он жалеет, что Енисей течет на север, а не на запад, и поэтому ограничивается письменным приветом большим и теплым.

Ерошин[100] обижается, что ты ему не написала.

№ 233. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

25.V.45 г.

Родная Наталинька,

сегодня один товарищ улетает в Москву, и я пользуюсь возможностью написать тебе несколько слов в те несколько минут, которые мне предоставлены.

Я немного задерживаюсь в связи с работой в Институте, а также со сбором характеристик и денег. Все это не так просто, как очень не просто мне было добиться вызова, а получив вызов, Райский[101] его держал больше недели под сукном и говорил мне, что вызова у него нет.

Меня, конечно, не отпускают, но дают на 1½ месяца командировку и еще на 1½ месяца отпуск. Борьба за мое невозвращение в Красноярск предстоит очень упорная. Не только Институт, но и Крайком сделают все, чтобы меня вернуть. Однако будем бороться, и у меня есть какая-то уверенность, что мы добьемся моего невозвращения в Красноярск. Много трудностей также и с характеристиками. Все меня ценят, все обещают и все боятся. Старая история! Однако соберу и характеристики и предельно авторитетные к тому же.

Наконец, материальные вопросы, которые имеют очень большое значение (мы же не знаем, когда и как и где устроимся!) также заставляют изыскивать всякие дополнительные источники. Совокупность всех этих дел меня немного задерживает, но сделаю все, чтобы быть с тобой в день твоего рождения[102].

В Москве мне предстоит еще очень много сделать по диссертации[103]. Но то, что получилось, заслуживает того, чтобы продолжать работу. Может быть, осенью и закончу ее, впрочем, увидим.

За зиму написал книжку о декабристах (на 7 печ. листов) и сдал ее, а также подготовил к печати и сдал на этих днях курс русской истории с древних времен до Ивана IV. Это большой и оригинальный труд. Будет печататься в Красноярске.

Я здоров, но болен одной тоской по тебе, страшной тоской, подрывающей все душевные силы. Мы будем теперь всегда только вместе. Очень беспокоюсь о тебе, твоем здоровье. У меня все время чувство, что я как-то бросил тебя на произвол.

Целую, родная, всем сердцем был с тобой всю эту зиму и сейчас. Целую крепко.

Твой Саня.

1946

№ 234. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

22/II 46 г.

Родная деточка, сегодня уезжает Вл[адимир] Ил[ьич][104] и с ним и иная возможность послать тебе письмо. Сегодня меня вызывали в Наркомпрос, в отдел педвузов – там сидел Райский и объявил, что я дезертир и он собирается меня едва ли не с судом возвращать в Красноярск. Я ему сказал, что в таком случае он должен подать в суд на Потемкина[105] – все это отвратительный анекдот и не производит на меня никакого впечатления. Основной вопрос это прописка в Москве и пока он все, к сожалению, без движения, этот вопрос.

Сегодня же мне удалось говорить с одним из сотрудников по Калининскому пединституту[106], который сказал, что мое освобождение из Калинина произошло по внушению Обкома партии, который считал, что наша кафедра и без меня засорена. Если это верно, то это меня немного успокаивает – хуже было бы, если бы это случилось по внушению НКВД…

[Больше нового ничего нет. Позвони Виктору Михайловичу[107] и скажи, что я говорил сегодня, 22/ΙΙ, c Ирочкой по телефону, она здорова, довольна санаторием, гуляет и читает, одним словом, все в порядке.

Расскажи Манечке о письме, объясни, что мое молчание вызвано очень запутанными обстоятельствами, поцелуй ее – пусть она мне напишет в адрес Анны Осип.[108] У Анны Осип. живется мне хорошо. И чувствую себя очень свободно и просто. Впрочем, должен признаться, что рацион, который я получаю, меня не удовлетворяет, но таковы нормативы, принятые в их доме, и не мне их нарушать.]

…Скоро увидимся, любимая моя – стремлюсь к тебе и очень грущу без твоей ласки.

Тв. Саня.

№ 235. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

24/ΙΙ. 46 г.

Мой родной, получила от Вл[адимира] Ил[ьича] твои листки. Все буквально падает из рук. Хотя нам это не впервые, но каждый раз мучительно остро все это[109] воспринимаешь. Слова не ложатся на бумагу. Одна мысль – скорее тебя увидеть. Хотелось, чтобы ты чувствовал все более зрелую, выношенную в муках, любовь, знал о моей готовности противостоять всему тяжелому. Столько дней все это тянется, и я ничем не могу помочь.

Очень расстроило сообщение о приезде Райского. В новой ситуации в НИИ – это очень неудачно. Я хочу переправить тебе деньги. Может быть, на имя Мины? Ты получишь по ее доверенности. Сделай все возможное, чтобы получить санаторий. Это абсолютно необходимо. Не буду писать, как я хотела бы тебя видеть в начале марта, но если дела не позволят, то поезжай прямо в санаторий. Единственно прошу, пиши хоть открыточки, звони, телеграфируй.

Целуй и обнимаю, мой любимый. Думаю о тебе непрерывно и всеми мыслями с тобой.

Наташа.

Хочу завтра тебе звонить, чтобы узнать, что у тебя, и договориться о деньгах.

№ 236. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

26/ΙΙ. 46 г.

Родная Наталинька, вчера приехал в Калинин и сегодня уезжаю в Москву. Здесь нашел твою открытку и узнал, что было от тебя заказное письмо, но что последнее отправлено в Ленинград, т. к. в Институте думали, что я больше не приеду. Я все же нашел твое заказное письмо на почте, и оно лежит сейчас передо мной.

Когда я приеду в Ленинград (я надеюсь, что мне это удастся в первых числах марта), я скажу тебе, как твоя ссылка на Тютчева едва не сделалась вещей и именно в эти дни:

Кто смеет молвить: до свиданья!

Чрез бездну двух или трех дней.

Всю вчерашнюю ночь я твердил эти слова, и когда на минуты выключалось сознание, мысль эта жила в той преисподней чувств и предчувствий, где человек во всяком случае искренен и правдив, где он хранит глубокую тайну своей личности, тайну, к которой так боязно бывает спуститься при свете дня.

Впрочем, не подумай, что я имею в виду какую-либо переоценку своего отношения к тебе. Я имею в виду неумолимую жестокую силу обстоятельств, рывшую уже однажды бездну нам (не между нами, но нам) десять лет тому назад. Я надеюсь, что это не помешает мне увидеть тебя в начале марта, но, в связи с необходимостью перемены работы и сомнительной возможностью устроиться в Москве, мы вновь встанем перед каким-то выбором. Впрочем, бывают случаи, когда судьба улыбается, и если это случится, мы будем избавлены от нового (которого уже!) испытания в нашей жизни.

Теперь о твоем письме[110]. Оно заставило меня с болью признать, что даже характеры твоей силы и цельности вынуждаются в ходе жизни к компромиссам. Но компромисс есть всегда насилие над собой – оправдан ли он? Я часто задумывался в жизни над дилеммой, допустимо ли быть живой собакой или лучше мертвым львом, и соглашался быть живой собакой только потому, что перед живым сохраняется перспектива стать живым львом, а мертвым львам в лучшем случае остается благодарная память. Все это не имеет, однако, прямого отношения к твоему письму, только потому что у меня нет потребности раскрыть форточку в чью-нибудь новую для меня душу. Я никогда не чувствовал недостатка свежести в наших отношениях. Более того, я никогда не встречал такого свежего и большого чувства, как твое. Если когда-нибудь у меня и бывали минуты слабости, то они только служили мне доказательством огромной неполноценности всего, что может лежать за порогом наших отношений. Я отдаю себе отчет в своем характере. Он гораздо более мелок, если сравнивать его с твоим. К тому же сложившаяся судьба лишила меня возможности осуществить многое, на что способна была душа. Но душа не может жить без пищи и часто живет суррогатами, когда она лишена полноценного существования. Что это, слабость? Это не только слабость, это еще и сила самосохранения.

Родная Наталинька, не насилуй себя и не оправдывай компромиссов, именуя их «житейской мудростью». Лучше предъяви ко мне, к моему отношению полную меру требований и помоги мне эти требования оправдать. Все было бы лучше, если бы мы не отрывались друг от друга на месяцы и месяцы. Это становится дальше просто невыносимым. Это в конечном счете приводит к недоразумениям, которые дали пищу для твоего письма. Здесь мы подходим к выбору: могут ли наши чувства стать содержанием нашей жизни? Удовольствуемся ли мы этим? Не разменяем ли мы наши интересы? Если в Москве у меня не окажется перспективы, то в перспективе окажется новая долгосрочная разлука. Скажу еще, что для меня этот момент будет означать «смену вех», смену жизненной линии. В какое положение все это может поставить тебя? Боль, нанесенная сердцу, не забывается, но с поступью времени она опустится куда-то на дно, и течение чувств и сглаживает самый подводный камень, и приспособляется к тому, чтобы его обтекать. Заживление есть закон самой жизни, хотя разум соглашается с этим не в момент, когда причинена боль, но лишь позднее, когда нарастают новые ткани. Рано или поздно, скорее поздно, чем рано, разум приходит к этому выводу и обнаруживает этим жизнерадостную свою природу. Так пусть же тот, кто может, кому дано начать сызнова жизнь, начинает ее и бережет святыни прошлого для чистого и свежего своего будущего. В этом должна быть радость и для тех, кто может повторить свою жизнь, и для тех, кто сейчас этого не может, но когда-нибудь дождется своих радостей. В этом письме моем, родная Наталинька, нет никаких решений, но одни мысли, которые навязывает действительность. До свидания, моя светлая, до свидания через все и всяческие бездны!

Саня.

№ 237. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Родная Наталинька,

вчера благополучно прибыл во Псков[111]. Меня встречали на машине, обеспечили жильем и питанием и вчера же я читал лекции. Сегодня еще пробуду во Пскове, а завтра выеду в направлении на Остров, Пушкинские горы, оттуда вернусь в Псков и поеду в небольшой [эстонский] городок (очень древний) Печоры. После этого рейса вернусь в Ленинград. Встретил здесь приехавшего из Ленинграда старого товарища по антирелигиозной работе т. Огрызко – теперь доцент Лен[инградского] Университета[112]. Мы бродили с ним вчера по старинным валам и укреплениям Пскова, забирались в крепостные башни, в частности в башню Гремучую, выстроенную в 1525 году. Удивились, насколько продуманной была в ΧVI веке система обороны. Самое большое впечатление оставляет добротность и монументальность крепостных сооружений. Сегодня днем посмотрю старинные соборы и, если останется время, Поганкины палаты. Я очень доволен выбором места своей командировки. Эта старина, как это ни странно, освежает. Очень жду поездки в Печоры – интересно посмотреть быт и нравы людей, о которых имеешь лишь смутное представление. Еще сильнее стало желание летом выбраться куда-нибудь в путешествие с тобой – обольщаю себя этой надеждой. Была у меня вчера очень интересная в психологическом отношении, хотя и вместе с тем безотрадная встреча со старшим сотрудником здешнего исторического музея. Он ученик Платонова[113] и Грекова[114], десять лет пробыл в экспедиции где-то в арктических широтах[115] и убеждал меня в преимуществе работы на периферии перед центром. Это любопытно с точки зрения перестройки психической организации, которая не только усваивает навязанную жизнью необходимость, но перерабатывает внешнюю необходимость во внутреннюю, объявляет ее элементом своего «я» и тем спасает поколебленное внутреннее равновесие и вместе с этим личное достоинство. Портрет его живописен: орлиный профиль с растущими назад седыми и своевольными волосами, откинутая назад голова, но глаза мутны и матовый свет свидетельствует о постепенном выключении источников душевной энергии. К тому же он почти глух, а руки и ноги искривлены каким-то недугом. При всем этом он работает над [новооткрытым списком] «Словом о полку Игореве» и утверждает, что Ипатьевская летопись не исторический памятник, а чистое литературно-художественное произведение, где содержание целиком подчинено литературному ритму и т. д. Это не первая встреча у меня в подобном духе и какими-то страхами своими она напомнила мне и Ивана Евдоким[овича] и Ал[ексан]дра Моисеевича[116] и многих других. В общем «и поступь неуверенна, и зыбки движенья»[117] и т. д.

Лекция прошла малоудачно. Это был семинар лекторов, которые передо мной прослушали 6 часов, не привыкли к таким испытаниям, и я не всегда чувствовал контакт между собой и аудиторией. К тому же и сам и после дороги и экскурсии по городу устал.

Вот и все, родная. Постараюсь как можно скорее прочитать свои десять лекций и вернуться к тебе. Не скучай, на работе не забывай об отдыхе, не изнашивай, по крайней мере, сама себя.

Горячо и нежно тебя целую.

Тв. Саня.

№ 238. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

21/II.46 г.

Родная моя Наталинька,

не писал – все ждал, пока прояснятся события, но, видно, мне их не переждать. Когда I/II я приехал в Калинин, то узнал, что еще 27/Ι Розум[118] послал в Москву по Русиному[119] адресу телеграмму, в которой извещал меня, что с Ι/ΙΙ я освобождаюсь от работы в связи с возвращением из армии старого работника, занимавшего до мобилизации мою должность. Работник этот действительно вернулся, имеет степень и звание, но он вернулся еще тогда, когда я был в Калинине. На мой вопрос Розуму, почему понадобилось так спешно меня увольнять, он ничего путного не мог ответить и промямлил, что я должен быть очень доволен тем, что мне выпадает случай работать в Москве. Я так и не установил истинной причины всего этого происшествия, но по косвенным данным полагаю иностороннее вмешательство. Мне ничего не оставалось как подать заявление с просьбой об освобождении. После этого я немедленно выехал в Москву, чтобы закончить дело с пропиской и получить работу. (Нечего и говорить, что весь этот инцидент, а особенно его источник вызвал и вызывает у меня огромное беспокойство.) Старков[120] был болен несколько дней, и я тогда обратился непосредственно к «Тинторетто»[121], как ты его называешь, ибо мои бумаги, по заявлению Старкова, хранились у «Тинторетто» и не были выданы мне потому, что «Тинторетто» болел. Мой непосредственный звонок кончился тем, что я узнал от Титаренко, что вопрос о моей прописке даже еще не подымался. Т. о. разговор Старкова со мной и с тобой оказался безответственной болтовней. Я проявил выдержку и не показал вида Старкову, что знаю, что бумаги просто лежат у Тинтор. и никакой резолюции на них нет. Я дождался выздоровления Старкова и просил его завершить дело. Старков обещал и через пару дней сообщил мне, что он и еще какой-то начальник решили избавить меня вообще от моего паспорта и передали мои бумаги в НКВД на предмет снятия судимости. Я убедился, что они действительно это сделали. С тех пор я ежедневно звоню в соответствующее бюро и справляюсь о результатах, но решения все нет и нет. Сам Старков снова болеет и несколько дней не появляется на работе. Таким образом, я оказался между двух стульев и даже хуже. Жизнь воспитала меня в том направлении, что скорее следует готовить себя к худшему, чем уповать на лучшее. В связи с тем, что я безработный с 15/ΙΙ, мне трудно попасть в Ленинград, но надеюсь, что получу командировку из Лекц. бюро и буду в Лен-де в начале марта. Может быть, с 10/III мне удастся получить путевку в один из подмосковных санаториев – здоровье мое очень плохо и санаторий мне жизненно необходим, жизненно в буквальном смысле слова.

Вот, родная моя Наталинька, тревожные события, о которых я так медлил тебе писать, но должен был написать, ибо развязки еще не видно, а дольше отмалчиваться нецелесообразно. К этому добавить можно было бы еще несколько неприятных для меня вещей: книгу мою[122] Рубинштейн[123] не прочитал, за исключением раздела, посвященного Киевской Руси. Прочитанный им раздел кажется ему модернизацией прошлого под настоящее и напоминает ему, как он сказал, концепцию Грекова. Я обратил его внимание на другие части книги. Обещает их прочитать. Рукопись, посланную мной Александрову[124] в ЦК, затеряли. Одним словом, град ударов и совершенно бесполезно уклонять от них голову – была бы голова, удар для нее всегда найдется. Я не занимаюсь – деморализован, к тому же Ленинск. биб-ка не дает билета, т. к. я не прописан в Москве. Сегодня ходил в одиночестве по дому Толстого, где мы были с тобой летом, и вспоминал тебя; с радостью восстановил в памяти твою свежую и очень светлую реакцию, когда ты смотрела на халат Л. Н. или платок С. А., как бы нечаянно брошенные хозяевами, только что вышедшими из комнаты, чтобы в нее сейчас же вернуться. Вышел в сад и отломил маленькую веточку, которую тебе привезу…

Вчера звонил ко мне Иоффе. Вчера же звонил к Шабаду[125]. Он едет в начале марта в Лен[ингра]д и привезет тебе просимое. Я тоже привезу, когда поеду. Детка моя дорогая, если б ты знала, чего мне стоит написать тебе такое письмо. Конечно, питаю какую-то смутную надежду, что все разрешится благополучно. Будем вместе с тобой думать, как поступить, если ответ по основному вопросу окажется отрицательным.

Как ты живешь, родная. Есть ли у тебя керосин? Как питаешься? Я уверен, что питание идет от случая к случаю, и очень по этому поводу огорчаюсь.

Крепко тебя целую и до боли жалею тебя за твою судьбу.

Саня.

№ 239 [126] . А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Чудово, 26/ΙΙΙ. 46 г.

Родная Наталинька,

пока все идет в плане твоего предчувствования: в Новгороде меня никто не встретил, затем 8 час. я мотался вместе с директором Лекц. бюро по организации, при чем одна за другой отказывались от лекций, узнавая, что за них надо платить, никто не догадался меня накормить, т. о. вчера я в первый раз поел в 4 ч. дня и дальше в том же духе. Вчера же вечером я выехал из Новгорода в Чудово и здесь сегодня читаю подряд две лекции: Петр Ι и Иван ΙV. Это состоится через час, отчего и почерк мой не без следов спешки. Сегодня в 12 ч. ночи выезжаю в Боровичи, оттуда 29/30 в Новгород, а из Новгорода ко 2-му попытаюсь вернуться в Ленинград. Впечатление от Новгорода – тягчайшее: выбитый и вытоптанный город. Кое-где подымаются восстанавливаемые здания. Сравнительно лучше сохранилась старина. В целости Кремлевские стены, София повреждена, но вполне восстановима. Вообще, если что-нибудь напоминает о жизни в этом краю – это новгородские соборы и Кремль – странным образом они не сгорели в пламени войны и словно живые символы свидетельствуют: история не сгорает. Поистине, Неопалимая купина!

Сейчас спешу на лекцию и заканчиваю свое письмецо. На душе у меня, как в городе, который я вчера покинул: все выбито, перепахано и только несколько дорогих памятников, от которых нельзя оторвать чувств, свидетельствуют о продолжающемся во мне процессе жизни.

Целую, родная, жду свидания, люблю.

Тв. Саня.

№ 240. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Родная моя девочка,

пишу тебе несколько строк – внешних событий в моей жизни слишком мало для обстоятельного письма, а внутренние процессы туго поддаются описанию. Вопрос мой действительно прошел какие-то инстанции – но кругов в Дантовом аде много и ему (решению) еще остается пройти несколько мучительных ступеней. Забрал у Рубинштейна мою книгу[127]. Он сказал мне, что в корне не согласен с ней, но назвал ее весьма оригинальной и предложил у него работать. Это предложение мне не интересно, т. к. если работать, то уж лучше в Акад. наук – полагаю, что в мае эта возможность осуществится, если не произойдет чего-нибудь непредвиденного. Очень грущу о тебе. В мае надеюсь приехать, а затем поеду в Новгород – хочу начитать тебе на пальто. Если бы ты знала, родная, до чего мне хочется украсить твою жизнь.

Я не получил денег из Новгорода – поэтому займи, если можешь, у кого-нибудь деньги недели на две, за это время я получу и рассчитаюсь. Как твои дела? Может быть, в воскресенье 17/IV позвоню к тебе по телефону. Целую, родная, крепко, до скорого свидания, следи за собой – жизнь складывается так, что лучшие годы нам приходится передвигать на будущее. Помни об этом и береги себя. Целую, моя любимая.

Твой Саня

Москва, 13/IV.46 г.

№ 241. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

20/IV. 46 г.

Родной Санек, я здорова и работаю, поэтому не волнуйся. То, что случилось у телефона – был ненастоящий обморок, а полуобморочное состояние, которое через 10–15 минут прошло. Причина мне неизвестна, вероятно, переутомление. Обидно и горько, что это случилось в ту минуту и что я заставила тебя переволноваться.

Больше всего меня волнует твоя неустроенность. Я надеюсь, что Виктор Мих.[128] передал тебе 800 руб., я их здесь ему отдала 20–22-го. Но как же ты жил все это время. Отчего просто мне не мог написать. Отчего не занял деньги у А. О.[129]? Вероятно, ходишь с мокрыми ногами.

Если бы я не купила туфли, то все было бы просто. Я настолько была уверена, что ты получишь моментально перевод за работу, что сделала этот легкомысленный шаг. Деньги на пальто (часть) я одолжила и в воскресенье получу его. Зарплату же отдала В. М.

Санечек, по лимиту я могу купить тебе здесь галоши, ботинки и т. д. – по госуд. цене – имей это в виду. Но не ходи с мокрыми ногами и все же галоши купи.

Хотелось бы, чтобы скорее все у тебя разрешилось.

Работаю много и не успеваю еще больше. Нужно читать литературу.

Моя статья вышла в августе 1945 г. в Америке и было даже от одного американца (Harry W Reybin) письмо на мое имя. Санечек – обязательно привези мне опухолевых крыс, – иначе все станет.

Милый мой, дорогой, приезжай – я измучилась ожиданием и беспокойством и хочу, чтобы ты был скорее здесь…

[У Манечки t° нормальная. В понедельник она идет на работу. Соображения, что это был бруцеллез – совершенно взяты с неба, но принимая ее мнительность – сыграли неположительную роль.]

Сейчас бегу в Онкологический[130] на утреннее заседание. Вчера была у меня Ирина[131]. Играли заключительный прелюд Рахманинова и 5-ый этюд Скрябина.

Нежно, нежно целую, мой любимый.

твой К<оинька>

[Привези зонтик, иначе испорчу новое пальто и будущую шляпу.

Привет сердечный Лиле.

Макс не отвечает. Удивительное существо.

Вероятно, это согласовано с министром просвещения – Юлей. Как хотят!]

Будешь ли ты к 1-му мая?

Приезжай!!

Нева частично без льда и в ней видно голубое небо. Город делается чудесным. Лошадь кланяется[132].

№ 242. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Родная Наталинька, не буду писать, как мне горько, что не удалось на праздники приехать домой. Может быть, одно только хорошо – это то, что я после многих месяцев перерыва занят день за днем работой по организации Института Истории Религии. Пока это еще музей, но на днях сольют его с Казанск. собором в Ленинграде и на этой базе создан будет крупный Ин-т в системе А. Н. с архивом, библиотекой, собственным теоретическим журналом («Вестник истории религии») и со штатами в 150 чел. Директором Ин[ститу]та Ак[адемии] наук уже назначили Вл[адимира] Дм[итриевича][133]. С 8‐го мая я буду официально назначен на должность ст. научн. сотр. и, вероятно, завед. отделом. Сейчас идет борьба за здание, и, если здание на Каляевск. ул. останется за нами (что скорее всего), то имеется перспектива получить хорошую 20-метровую комнату в небольшом каменном жилом доме возле музея, на втором этаже. Работа сейчас организационная – борьба за здание, набор штатов, разработка структуры ин-та, [этн. отд.]. Мне предлагали различн. должности – зам. директора по научн. части, ученого секретаря, но я хочу заниматься диссертацией и только ей. Поэтому я ограничусь должностью ст. научн. сотрудника и возьму педагогическую нагрузку в университете или в Моск. педагог. ин-те, чтобы не окончательно отрываться от вопросов общей истории. Моя статья о декабристах и письма декабристов приняты в Рослит. музее и выходит в очередном номере сборника «Звенья»[134]. Получил твое письмо, Наталинька, был рад и горд узнать, что твоя работа вышла в Америке, желаю, чтобы это была только первая работа и чтобы ты продолжала сообщать туда о своих результатах. Как идет твоя работа, каковы успехи? Сегодня говорил с Шабадом и он обещал подготовить к моему отъезду в Ленинград (в конце первой половины мая) корзинку с животными.

Родная моя девочка, очень сокрушаюсь твоим болезненным состоянием. Надо будет самым серьезным образом организовать летом отдых. Со мной дело посложнее и нынешним летом, может быть, и не удастся получить отпуск. Впрочем, посмотрим, быть может что-нибудь придумаем.

Любимая моя, целую тебя крепко и нежно. Все время меня точит мысль о том, что из скромного числа дней, отпущенных нам природой, мы сами себя лишали друг друга очень и очень многих. Правда, дело не в нашей расточительности, все это мы знаем, но как же это все все-таки трагично. Может быть, скоро все уладится, ты переедешь, и мы уже не разлучимся больше. Целую тебя, родная, [твои любимые глазки, твои ручки]. Береги, береги себя.

На днях позвоню в Ленинград. Праздники проведу у Бонча на даче. Он не раз тебя вспоминал и просил написать тебе его привет.

До скорой встречи, мне даже немного грустно, что придется переезжать в Москву, – не хочется покидать наш уголок, где столько пережито, столько читано стихов и слышано музыки, где были первые наши свидания – мы его может быть сохраним за собой, будем наезжать сюда и опять читать стихи, играть на пианино, [и опять буду целовать тебя у нас, родная.]

Шлю тебе все мои лучшие приветы!

Твой Саня.

Кормишь ли ты лошадь?

Москва, 30/IV. 46 г.

№ 243. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

5/V.46 г.

Родной Санечек, приезжай скорее домой. Наш уголок очень уютен. После развески картин стало так хорошо, что не хочется уходить из комнаты. Синий Рерих[135], очень мягкий и психологический портрет Кустодиева, мастерски написанный натюрморт Браза[136], реалистическая натура крестьянина Серебряковой, ароматная весна Субботиной[137], Бенуа, иконопись и трогательная голова нашей лошади. Да, много пережито светлых, радостных и тяжелых минут, и кажется, что в этом уголке всегда будут храниться первые вспыхнувшие чувства, первые робко возникшие мысли, слова каких-то стихов и звуки игранной музыки.

А какая весна в Ленинграде, как дышит хорошо и порывисто Нева, как смело перекинуты мосты, какая стройность улиц, первая зелень на островах сквозь ажур еще черных сучьев деревьев.

Приезжай мой любимый, [я буду тебя нежно ласкать и целовать и ужасно вкусно кормить.] Очень спешу кончить, т. к. хочу бросить это письмо в Стрелу.

Привези мне животных для работы. Мечтаю о нашем совместном отдыхе – иначе даже не мыслю. Сделай все возможное для этого.

Одновременно отправляю письмо Энгельгардту[138] и Ел[ене] Эрв[андовне][139].

Обнимаю крепко и горячо.

Твой К…

Приезжай скорее.

№ 244. А. И. Клибанов и В. Д. Бонч-Бруевич – Н. В. Ельциной

Барвиха под Москвой

9/V 46 г.

Родная Наталинька,

вчера получил твой листок от 5/V и вчера же звонила Елена Эрв. и сообщила, что получила твое письмо. Меня так тянет в наш уголок (это и в самом деле колыбель юности и первых чувств и исканий наших), что порой подымается желание все бросить и приехать домой. Мы непременно сохраним за собой нашу «мансарду», если переедем в Москву. Но мы знаем, что прежде чем обстоятельства сложатся раз в нашу пользу, они сто раз сложатся против нас. Так и сейчас. 8/V ожидалось решение Презид. АН о штатах нашего Института и о слиянии Московского и Ленинградского музеев истории религии, но вопрос оказался неподготовленным и будет вновь откладываться на неделю. Во всяком случае, я буду в мае и, на этот раз, настроение, обусловленное положением наших дел, будет у нас лучшим, если иметь в виду уже многие прошедшие годы. Я возобновил занятия в здешней публ. библиотеке (им. Ленина), работаю жарко – ты знаешь, что иначе я не умею. Сейчас занят той главой моей диссертации, которая называется «Литературные памятники новгородских еретиков». Она основана и пишется по русским, арабским и древнееврейским первоисточникам и будет напечатана Вл. Дм.[140] в виде отдельной статьи. Сделал я еще один шаг, за который жду твоего осуждения – но осуждение издали предпочтительнее, нежели вблизи. Помнится, кто-то из древних (забыл кто) говорил – Пускай меня ругают, когда меня нет. Так вот я решил написать (параллельно диссертации) книгу о Пущине. Это будет большая книга – опыт исторической, философской и литературной характеристики, листов на 15–20. Напишу ее по всем пущинским письмам, по всем бумагам, относящимся к нему и хранящимся в архивах, по записям его знакомых и друзей и т. д. Вл. Дм. согласен заключить со мной договор. Ты скажешь, что я разбрасываюсь, но я обещаю цепко взяться за диссертацию. Что же касается Пущина – он давно влечет меня, еще с тех пор, как в Сибири оба мы волновались над его письмами. Это характер необыкновенный – благородство, сочетаемое с философским глубокомыслием и детской непосредственностью душевных движений. Я собираюсь и тебя заразить интересом к этой работе. Вчера я приехал на дачу к Вл. Дм. Библиотека сегодня закрыта, а здесь чудесно и я предоставлен самому себе. В Москве читал китайских поэтов и когда приеду, познакомлю тебя с новыми стихами. Хотел было тебе их послать, но раздумал – лучше я тебе их сам прочту – они тебе тогда больше понравятся! Ну, кончаю, любимая, Вл. Дм. просит у меня письмо, чтобы приписать несколько слов. Целую, родная нежно и горячо и пусть весна струит в твоей душе свои ароматы, как сказал наш знакомый китаец Ли-тай-по.

Тв. Саня

Глубокоуважаемая Наталья Владимировна, Александр Ильич сейчас гостит у меня на даче. Он все рвется к Вам в Ленинград, а я его задерживаю, так как он здесь крайне нужен при организации музея, и потом Института истории религии. Думаю, что в течение дней 7–10 все уладится, нам дадут штаты, он будет введен в штат, получит командировку и укатит в Ленинград на некоторое время, к Вам, в Вашу уютную квартиру, наполненную прелестными художественными вещами лучших живописцев. И там закончит свое исследование об литературе новгородских еретиков. Пожалуйста, простите меня, что я его здесь задерживаю, но это очень нужно во благо нашей отечественной науки. Он Вам расскажет о многом, очень интересном.

Всего Вам наилучшего. Надеюсь, что у него не разбегутся в поезде Ваши любимые крысята, которых он Вам повезет целый транспорт.

Всего вам наилучшего. И в день нашего «праздника праздников», когда наша доблестная Красная армия разгромила врага человечества, от всего сердца желаю Вам побед и одолений над ужасным бичом человечества.

Влад. Бонч-Бруевич

9 мая 1946 г.

№ 245. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Воскресенье

21/VI 46 г.

Родная Наталинька,

вчера долгая полоса мытарств – окончилась. Теперь я прочно обосновываюсь в Москве, оформляюсь во вторник в Академию Наук в должности старш. научн. сотрудника, прописался, площадь собственную получу, как надеюсь, от Ак. наук. Руководитель Ин-та Истории Религии, куда я устраиваюсь, Вл. Дм. Б. Б. Он часто тебя вспоминает, справляется и приглашает провести лето у него на даче. Не могу сказать, как тяжело на меня подействовал твой обморок и болезнь. Нет, надо быть всегда вместе и только вместе. На праздники приеду. Целую, родная, как умею. Горячо. Береги себя.

Твой Саня.

№ 246. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Москва, 21/VI. 46 г.

Родная Наталинька,

все эти дни, с тех пор как приехал, занят всевозможными хлопотами, главным образом, карточными и, наконец, сегодня собрал все резолюции, необходимые для моего оформления на «карточное довольствие». Я зачислен на работу в качестве ст. научн. сотр. АН и зав. отделом истории старообр. и сект-ва в музей истории религии, – деньги мне будут пересылаться из Ленинграда, т. к. я пока прохожу по Ленингр. штатам впредь до окончательного слияния музеев. На отдых у меня лично надежды плохие, так что ты должна сама добиваться получения путевки в санаторий, именно в санаторий, а не в дом отдыха. Надеюсь, что мне удастся примерно к 20 июля приехать в Ленинград и тогда мы на неделю сможем поехать в Ригу и Таллин, как нам этого хочется. Еще не ходил по делам, связанным с получением педагогической работы, – этим займусь с будущей недели. Сейчас живу у Вл. Дм. на даче, два раза ночевал у Еланчиков, они в основной своей части на даче. Вл. Дм. купил тебе духи (кажется, одеколон?) в качестве подарка к твоему минувшему дню рождения и ждет оказии, чтобы тебе их переслать в Ленинград. Анна Семеновна[141] благодарит тебя за внимание к В. Д. Питаюсь я у В. Д., так что ты не беспокойся об этой стороне дела, а на днях я перейду на свое собственное иждивение. С квартирой пока все неясно – неясно, что будет с помещением Музея. Во всяком случае к осени вопрос будет решен – музей либо останется в нынешних своих стенах, либо перейдет в другие, а где музей, там буду и я, хотя нельзя предвидеть, в какой мере жилищные условия будут удовлетворительны. С понедельника 24/VI сажусь за работу в Рукописном отделе библиотеки им. Ленина – работать буду пока через силу, т. к. что-то руль волевой расшатался и болтается из стороны в сторону, и физическая основа моя также достаточно источена невзгодами и переживаниями. Уповаю на целительную силу времени и пытаюсь мобилизовать все резервы воли – посмотрим, что получится. Наталинька, убедительно прошу тебя следить за собой, хлопочи непременно путевку, только в крайнем случае поедешь в Одессу. Тебе необходимо воспрянуть, ибо я считаю твое состояние явно тревожным и, если ты способна смотреть на вещи по-взрослому, ты обязательно организуешь себе полноценный отдых – для меня это будет большая радость. Как всегда, грущу без тебя и крепко-крепко целую тебя, родная. Пиши мне по адресу Еланчиков, я туда звоню и захожу. Еще тебя целую, радостная моя девочка.

Саня.

№ 247. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Родная Наталинька,

на днях послал тебе письмо. [Сейчас пользуюсь любезностью Деи Осиповны, чтобы послать тебе привет.] Сегодня я уже получил часть карточек, послезавтра получу остающуюся часть, так что мой быт будет устроен, если не считать квартиры. Пока что живу у Вл. Дм.[142], то на даче, то в Москве. Я уже писал тебе, что надежды на отпуск у меня почти нет, однако в конце июля буду в Ленинграде, и мы обязательно поедем с тобой в Ригу и Ревель. Я очень прошу тебя немедленно ответить мне, что ты предпринимаешь для того, чтобы получить отпуск и, главное, направление в санаторий или дом отдыха. Не понимаю, почему до сих пор ты ничего не сообщаешь о своем здоровье и самочувствии, – очень беспокоюсь.

Посылаю тебе скорбный документ – предсмертное письмо Стефана Цвейга. Оцени его высокий идеализм и благородство. Он умер смертью еврея Зюсса, смертью Сократа и смертью Христа. В воскресенье он заперся в своем номере в г. Петрополисе в Бразилии вместе со своей женой, а в понедельник, взломав двери, его знакомые обнаружили их обоих, лежащими в одежде на постели и мертвыми от принятого снотворного. На губах Цвейга сквозила улыбка, а жена лежала, заложив руку за его голову.

«Привет всем моим друзьям! Пусть они встретят зарю!» Может быть мы все, интеллигенция, его друзья и почитатели, встретим зарю, но терпения потребуется очень много и, вероятно, многие из нас еще пройдут его скорбным и величественным путем. Мир праху его. Пусть гибель его будит и тревожит души живых, ибо заря всходит всегда в душах и лишь потом распространяет свой свет вокруг.

Пиши мне, моя родная.

Не могу высказать всей своей тоски. [Пиши мне по Нюточкиному адресу.] Целую крепко и нежно. Тв. Саня.

24/VI. 46 г. Москва

Посылаю немножко денег – это на кофточку.

№ 248. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Москва, 28/VI 46

Родная моя Наталинька,

на этот раз ты и вовсе мне не пишешь, что же это? [Звонил по телефону и узнал, что в этот именно день Трувор[143] улизнул из своей конуры на пять минут раньше обыкновенного.] Существенных новостей у меня нет. Организую научную работу своего отдела. Попытаюсь с 20 июля вырваться в командировку в Ленинград. Что у тебя с отпуском? Решительно добивайся путевки. Сегодня у Вл. Дм. проглядывал воспоминания Крандиевской[144] об Алексее Толстом. Больно было читать. В молодости у них была какая-то зеленая березка. И вот Крандиевская на могиле А. Н. Мраморная плита пересечена знакомым росчерком «А. Толстой». Здесь вспомнилась ей далекая зеленая березка молодости. И она так сдержанно и горько роняет в воспоминаниях: «Не сберегли. Не донесли». Целую, родная, молюсь на белую ветку, посаженную в дни нашей молодости.

Саня.

№ 249. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

7/VII. 46 г.

Родной Санечек, ношу твою последнюю открыточку. Бесконечно радуюсь словам о белой ветке. Я тоже на нее молюсь и в нее верю.

Сегодня воскресенье, хотелось уехать за город. Но как-то сил не хватило – думала в Териоки. И пошла в Эрмитаж смотреть французских импрессионистов. Очень хорошие вещи, а некоторые впервые видела. Совершенно восхитили некоторые вещи Ренуара. Чудесный мужской портрет – так мягко написан. Вообще никто не кладет так краску (помнишь, как мы изучали суриковский мазок в Русском), ни у кого нет такой удивительной палитры и вместе с тем легкости. Мазок мягко и легко ложится на холст. А какая у него женская головка. С удовольствием смотрела Марке – набережную Сены, разные уголки Парижа – простота, лаконизм и всегда большая законченность вещи. Есть очень хороший натюрморт Сезанна. Мост через Темзу К. Монэ настолько бесподобен – что и писать невозможно[145]. Ты помнишь? Лондонский туман – и через его дымку видны очертания моста – все голубое – один движущийся воздух. Есть один ароматнейший пейзаж Сера – море и берег в зарослях цветов. Провела там часа 1½ – и в чистом наслаждении. Снова сейчас перечитываю Ван-Гога – какой скорбный и драматический документ. Его вещи и хорошие тоже смотрела в Эрмитаже.

Сейчас принесли твою телеграмму. Ты сообщаешь, что, может быть, в сентябре получишь для меня путевку. Даже не представляю, как я дотяну до сентября. Представь, я не могу заставить себя сесть за стол, чтобы собрать мысли для разговора с Энгельгардтом[146]. Такая чудовищная усталость. Но все же это, вероятно, лучше, чем беспутно проведенный август.

Санечек, когда ты приедешь? Я мечтаю, что мы съездим на 10 дней. Рига – очаровательный город, есть интересные музеи и т. д. Как будет с деньгами – для этого путешествия? В Таллин знакомая одна простояла за билетом двое суток и уехала. Я возьму тогда отпуск на эти дни. Очень, очень мечтаю.

Санек, может быть, возможна твоя командировка куда-либо – чтобы я приехала, и тогда я бы не поехала в санаторий. Не могу мириться, что единственные свободные дни года я должна проводить без тебя.

Как ты себя чувствуешь? Что делаешь? [Санечек – обязательно привези мне трико шелковые – они где-то в мешке у Мины.]

Звони, пиши, приезжай.

Крепко, крепко целую и обнимаю.

Наташа.

Крандиевская[147] поместила ряд стихов в «Ленинграде», посвященные А. Толстому. Мне понравилось одно – они сидели на берегу океана и шум его волн заглушал слова. И тогда одно слово, но самое важное, написала она на мокром берегу, и хотя оно тут же было смыто набежавшей водой, но оно навсегда «застыло на лаве памяти»…

№ 250. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

14/VII. 46 г.

Мой родной и любимый, мне больно читать, что ты можешь подумать, что за месяц я писала тебе один раз. Не знаю, куда исчезли письма. Главное, что я еще бегаю и опускаю их в Стрелу.

Давно считаю дни, жду твоего приезда и нашего совместного путешествия. Слышала, что там много интересного – музеи, театры, архитектура и великолепное побережье. Санечек, неужели мы с тобой все это осуществим. В Таллин есть возможность лететь (это на крайний случай – хотя я убеждена – что ты его изберешь, как самое желательное) и ехать поездом. Возможно, что с понедельника я начну ходить на городскую станцию «отмечаться» – тогда к 22-му будем вооружены билетами.

[Хочет ехать еще одна бывшая аспирантка Талмуда[148] – я тебе о ней рассказывала, способный физик. Она отдыхала недавно в санатории под Ригой и у ней есть в Риге знакомые и знание побережья. В Таллине у ней никого нет. Хочет она ехать с пятилетним мальчиком – сперва экскурсировать и осматривать города, потом хочет снять комнату и столоваться в санатории, где она жила. Я не знаю, хочешь ли ты ее иметь в качестве спутника? По правде – мне, конечно, хочется быть побольше с тобой. Адреса же кое-какие у нее есть.] Санечек, родной, ужасно жду нашего путешествия. Возьмем с собой консервы, сахар и немного носильных вещей. Будем купаться в море и бродить и бродить. Если осенью я буду около Москвы, то буду тебя видеть – и это самое радостное, что можно было придумать при создавшемся положении.

Эта неделя – в связи с приездом Энгельгардта – была очень суматошная. Сейчас иду на вокзал – у меня его американский журнал – и до отхода Стрелы – он в моем распоряжении. Санечек, возможно Влад[имир] Алекс[еевич][149] тебе позвонит – он хочет послать мне одно вещество. Я ему дала номер телефона и он должен тебе позвонить. Ты зайди к нему.

Сегодня воскресенье. Утром я была у своей одной знакомой (аспирантки покойного Ухтомского[150]) – читала ей твои стихи – и играла Славянский танец Дворжака. Он тебя ждет. Потом смотрела выставку картин Гринберга[151] (посмертную) – это наш Марке. Я хочу тебе ее показать. Потом Юленька[152] варила обед – я ела, как в хорошей семье – обед из 2‐х блюд. Потом Трувор долго смотрел на плитку шоколада, которая предназначена ее хозяину. Дорогой, родной – приезжай скорее. Я жду твоих поцелуев, твоей нежности и новых стихов. Крепко, крепко тебя обнимаю, целую и очень люблю.

Наташа.

Непременно сообщи день приезда – буду тебя встречать.

Приезжай скорее!!!

Завтра зайду в музей[153] – по поводу твоих денег. Побаиваюсь, что у нас их будет немного.

Привет Вл. Дм., художникам[154], Лиле etc.

Зайду вечером к Манечке.

№ 251. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

14/VII.46 г.

Родной Санечек, на этот раз я никак не могу свыкнуться с мыслью, что тебя нет и хотя уже прошло несколько дней – не могу внутренне согласиться с нелепым положением, когда можно видеть, когда можно видеть друг друга несколько дней на протяжении двух месяцев и что проходят длинные, длинные дни, наполненные работой без тебя.

Наше путешествие стоит перед глазами солнечным пятном, и я с нежностью вспоминаю многие его детали.

Дни, проведенные с тобой в белой комнатке, с поставленными на пол картинами и мигающим глазом маяка – незабываемо прелестны. А какие натюрморты бывали ранним утром у нас на столе! Наконец, я познакомилась с географией и мысленно составила план нашего путешествия на будущий год – заедем на дня 3 к дяде[155], а оттуда есть прямое железнодорожное сообщение, и стариков порадуем.

В воскресенье варила варенье и все время радовалась мыслью, что ты будешь его с восторгом поглощать – черная смородина и малина – получились две довольно больших банки – вкуснота чрезвычайная. [Самое главное, Т[рувор] поклялся хранить эти банки до приезда хозяина. Поглощается небольшой остаток малины – которая не вошла в банку. Какая выдержка, но ты ведь знаешь, что собачка дрессированная и даже свои вещи отдает – держа их в зубах по требованию (так бы никогда) хозяина. Ох, уж этот хозяин!]

Санаторно-курортную карточку получу через пару дней. Признали – хронический холецистит, малокровие и переутомление высшей нервной деятельности… Чувствую себя действительно прискорбно – опять сплю в трамваях, в библиотеке etc.

Хочу звонить Шабаду. Ничто на меня так не действует – как невозможность буквальная – что-либо делать. Клиника – не функционирует, экспериментального материала – нет. Читаю американскую и английскую литературу, а опыты мои стоят на точке замерзания. Лучше потрачу несколько дней и приеду за материалом. Правда, все это нужно согласовать и с Л. М.[156] и здесь – так что пока совершенно неясно, как все сложится…

[Санечек, родной – можешь мне чемоданчик не посылать, т. к. сегодня я купила за 120 руб. чемоданчик в нашем универмаге (без лимита) несколько крупнее твоего. Конечно села сейчас денежно на мель – но 20‐е уже скоро и я выкручусь.

Была у меня Ирина[157] – оставила ощущение тяжести. Хочет следующий раз играть Рахманинова и Прокофьева – я радуюсь, ибо это интереснее, чем какая-то «девишная» тоска и надрыв. Хочет заехать Анастасия[158].]

…Что у тебя мой, родной! Чем ты занимаешься? В какой стадии вопрос с помещением для Института? Как проходят у тебя дни? Как ты себя чувствуешь? Звонил ли насчет статьи? Удается ли работать в библиотеке, архивах? Помни, что при отсутствии отпуска – нужно особенно разумно расходовать свои силы.

Пиши чаще. Целую тебя крепко, крепко, люблю нежно и горячо.

Наташа.

Читаю раннего Чехова – но своего отношения не изменила – хотя есть и безусловно удачи.

Пиши, звони. [Ты меня любишь?]

Сейчас 1 час ночи – тебе кланяются со стен наши новые друзья – какая очаровательная осень и какой бульвар Эвелади[159].

№ 252. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Любимая моя деточка,

не перестаю тревожиться за тебя. Вчера, сидя на даче у Владимира Дмитриевича, вспоминали тебя и думали о тебе, и Владимир Дмитриевич хочет принять всемерное участие в том, чтобы ты уже не уезжала после санатория в Ленинград, а осталась в Москве со мною.

Я очень занят. Словно я предчувствовал – все неприятности случились во время моего вступления в должность заместителя. Музей наш, вероятно, будет законсервирован. Мы либо вольемся на правах отдела истории в Институт истории А. Н. и Б. Д. Греков[160] очень благожелательно к этому относится, либо будет образована в составе Академии наук «Комиссия по истории религии» под председательствованием Владимира Дмитриевича, а за мной сохранится в этой комиссии мой отдел. Вот самый беглый очерк о новостях.

[Родной мой ребенок, теперь с отъездом Юленьки[161] совсем некому за тобой посмотреть и о тебе позаботиться! Как же ты питаешься, кто берет тебе хлеб? Кто моет посуду? Нельзя ли договориться с кем-нибудь из соседей?] Что слышно у тебя с командировкой в Москву?

Мы смогли бы жить у Анны Осиповны, и все бы здесь тепло тебя встретили. Жду твоего звонка во вторник по телефону. Звони чаще. Пиши. Целую тебя, моя любимая,

всегда с тобой, всегда с тобой

Саня

17/VII. 46 г.

Дорогая Наталия Владимировна, из разговора с Александром Ильичом, который сейчас у меня на даче, я понял, что Вас напугали доктора. То же самое было со мной три недели тому назад: доктора определили, что я насквозь склеротик, а на самом деле все оказалось в очень малой степени. Так что и Вы, лечась и отдыхая, не смущайтесь всеми болезнями. А что Вам нужно жить в Москве – это несомненно и это так будет с этой осени. Александр Ильич свеж, бодр и энергичен. Множество хлопот и дел, но все идет к лучшему и мы совсем вскоре с новыми силами вгрыземся в нашу науку и начнем печататься. Очень хочу, чтобы Вы были вполне здоровы и вскоре хорошенечко отдохнули бы в прекрасном доме отдыха, куда несомненно часто будет ездить навещать Вас Ал. Ил. Пожалуйста, не падайте духом. Все Ваши болезни у меня имеются лет 40–50 и они проходят и не мешают жить, лишь надо хорошенько отдохнуть.

Ваш Вл. Бонч-Бруевич

№ 253. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

18/VII 46 г.

Родная Наталинька,

очень радуюсь, что вчера мне удалось связаться по телефону, что у тебя была Ирина[162] и играла тебе – может быть, это скрасит тебе немного твое одиночество. В сутолоке всяких организационных дел я все же в первую очередь организую возможности научной работы, и когда я смогу обратиться к ней по-настоящему, она пойдет в несколько раз скорей, чем это было год назад. Дело в том, что по моим указаниям уже начата работа в рукописных собраниях Ленинграда и Москвы. Я сам еще не участвую в ней практически; включусь в нее, вероятно, не раньше октября, но уже сейчас держу все разыскания в Ленинграде и Москве в твердых руках и неуклонно направляю усилия своих помощников в архивах к единой цели. Я уверен, что едва только примкну к своим сотрудникам сам в их архивных разысканиях, как все мы заболеем энтузиазмом к начатому нами делу[163]. А это решит все, поскольку основная идея, так сказать, прямой маршрут, мне уже давно ясен. Принимаю все меры к решению жилищного вопроса. Мы не будем дожидаться получения своей комнаты – ты в Ленинграде, я в Москве. Снимем здесь комнату и будем в Москве дожидаться, пока получим площадь. Я тоже бесконечно измучен разлукой и к тому же убедился, что ты совершенно не способна взять управление своим бытом в свои руки и чувствую, что при этих обстоятельствах вся ответственность за тебя падает на меня самого.

[Сегодня еду на дачу к Мише и Лиле[164]. Лиля очень тронута твоим отношением к ней и вниманием и собирается тебе написать. Вчера встретил в метро управл. делами Эстонск. Академии наук – этого милого молодого человека, если ты его помнишь. Было очень приятно. Как ты вспоминаешь наше путешествие?]

…Родная, целую тебя, жду всегда. Твой Саня.

На днях соберусь и перепишу тебе лучшие стихи Цветаевой. Она ярче Ахматовой и как-то стихи ее менее «женские».

[Целую твои ручки, любимая моя, светлая моя доченька.]

№ 254. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Деточка моя дорогая,

завтра надеюсь услышать тебя по телефону. Все-таки это несовершенная форма связи. Может быть, если бы телефон был у нас дома, разговоры могли бы быть более искренние, а так всякий раз уносишь после беседы чувство недосказанности. Многое в таком же духе можно было бы сказать о письмах. Так с какого конца не подойти, но лучшая форма связи – непосредственное общение (непосредственность когда можно ласкать свое родное существо, целовать его упрямый лобик или скрещивать свой дух в прозрачных высях поэзии, слушая стихи или музыку).

Вчера был на даче у Анны Осип. Поездка была тяжелой – много пассажиров. Простоял на вытяжку в поезде полтора часа. Измучился. Так же и на обратном пути. Одним словом, все не впрок. А все же хорошо в природе. Помнится, прошел вчера реденький лесок, – огромная ширь, наполненная густым ароматным воздухом. Ощущение простора, единства с природой – одно из самых целительных ощущений. Помнишь, как любил повторять Ерошин чьи-то слова, кажется бетховенские, – «пойди в природу и исцели свой дух».

Я ничего не успеваю, кроме своей работы, да и в работе далеко не все успеваю. Сейчас наш корабль (музей!) проходит прямо-таки по минированным полям – того и гляди взорвется. Мы пытаемся с Владимиром Дмитриевичем провести его невредимым, но пока что корабль не затонул, сколачиваем спешно плоты и лодки, на которых можно будет добраться до берега. Может быть, в системе Академии будет [«]Комиссия по истории религии[»], может быть, соответствующий отдел в Институте истории. Впрочем, я тебе уже об этом писал и не буду повторяться.

[Родной мой ребеночек,] Обнимаю и целую тебя и с сентября займусь целеустремленно сооружением нашего нового очага в Москве. Крепко и нежно тебя целую, люблю, не перестаю о тебе думать. Желаю тебе здоровья и спокойствия. Твой любящий Саня.

19. VIII. 46 г.

№ 255. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

21/VIII. 46 г.

Родной Санек, действительно, были дни, когда наше с тобой существование врозь представилось настолько невыносимым и бессмысленным, что ничего кроме бесконечной пустоты и обреченности в душе не оказалось. Сколько же нужно потерять еще сил, чтобы преодолеть это препятствие? Показалось еще к тому, что ты как-то эпически относишься к возникшей ситуации. И стало очень горько.

Нельзя закрывать глаза на страшную хрупкость человеческой жизни. Каждый прошедший день невозвратим.

Все дни идут томительной вереницей, и я только жду тех минут, когда могу оставить работу и ехать домой. Работа не идет. Сил нет. Апатия и отсутствие живого интереса к своим собственным исследованиям.

Могу сидеть часами дома, читать, слушать звуки, доносящиеся с улицы, и просто ничего не делать.

Иногда в мою обитель заплывают человеческие души. Сегодня, например, когда вечером вышла из дома, то у самых дверей своей квартиры нашла робкую фигурку студентки (она у меня работает сейчас). Я не была сегодня в Институте, а она решила, что я заболела – а смелости позвонить не было. Я ее втянула к себе и обласкала. [Она ко мне питает чувства, с которыми я относилась когда-то к Анастасии. Была Зоя. Заходила – но не застала меня Ида Ефимовна[165] – она снова в Ленинграде. Была Анастасия.]

Мы все сейчас горячо обсуждаем статьи об Ахматовой (посылаю тебе Ленингр. правду) и других писателях. В газете – Культура и жизнь – дана критика остальных литературных журналов. Нет времени писать об этом – поговорим, когда встретимся.

Я думаю, что выход – снять нам на некоторое время комнату – будет единственным в новом положении. Вообще меня огорчает, что «рождение» Института не состоялось[166]. Первый вариант – т. е. отдел Истории религии в Институте истории – конечно, наиболее был бы приемлемым. Интересно – как же все будет и когда все это выяснится. Нужно биться за этот вариант – ибо история религиозных движений – раздел в истории общественной мысли и потому база Института истории – единственно подходящее место. «Комиссия по истории религии» имеет менее фундаментальный вид и с самого начала носит печать чего-то преходящего.

Ввиду того, что комнату в Ленинграде нельзя потерять – я должна, по-видимому, работать в Онкологическом Институте – но командироваться в Москву. [Поэтому, Санек, Шабад был прав, когда указал мне, что брать командировку сейчас бессмысленно, т. к. это еще будет надо. Ехать в Москву на месяц я не могу – т. к. просто ничего не могу делать – да и фактически мне сейчас некуда. Поэтому до октября я должна быть в Ленинграде. В октябре я все посмотрю, найду себе базу для работы и тогда можно будет уехать в командировку.]

Мне сообщили, что меня будут вызывать в Президиум Ак. Мед. Наук – для уточнения сроков докторск. диссертации – т. к. ты знаешь, что кандидаты наук исполняют в Мед. Ак. и обязанности временно ст. науч. раб. – отчего нельзя спокойно существовать – ведь я не могу писать диссертацию, не соответствующую моим требованиям.

Сейчас звонила Наталья Васильевна – она на даче. Попала в самый драматический момент – когда Над[ежде] Николаевне[167] стало плохо и момент родов очень близок. Подошел к телефону Дм[итрий] Алек[сеевич][168] – очень был мил и несколько растерян – что не мог достать машины. Просил меня, если не пошлют скорую помощь – приехать. Но скорая помощь приехала. Я подошла к Свердловской больнице и пока обходила здание, вдруг увидела фигуру Мити – было тихо, пустынно и совершенно темно (11 ч. вечера) – он очень обрадовался – совершенно не ожидал. Пока мы шли до моего дома, он мне рассказал, что книжка Нат. Вас., по-видимому, не будет напечатана[169].

Сказал, что завтра вечером зайдет ко мне домой, и если бы было не так поздно, то сделал бы и сегодня. Интересовался тобой, сказал, что очень хорошее воспоминание осталось о тебе. Удивило меня то, что быстро выключился он от своих личных событий. Что это – беспечность молодости? Некоторая неполноценность?

Родной Санечек, если бы ты знал, как хочется быть вместе, иметь какую-то комнату – уже окончательную (не зависеть от способа жизни других людей). Пока живу известиями от тебя и твоими нежными приветами, которые ты мне посылаешь в письмах. Но хочется всегда живого слова, живой ласки, настоящего уюта совместной жизни. Когда все это будет.

Любимый мой, целую тебя нежно и горячо. Не беспокойся обо мне. Моя усталость, накопленная за многие годы, не может быстро пройти. За месяц санаторной жизни все наверное образуется и все будет снова хорошо. [Трувор будет мучить тебя еще излишком энергии и заставлять тебя делать бесчисленные амки.]

Постараюсь написать Вл. Дм. – если не успею, передай ему мою сердечную благодарность за милую приписку.

[Говорила по телефону с Мишей Шахнович[170] – просила – чтобы он передал в бухг. – что я приду за деньгами. Если они еще не отправили тебе – то их получу. На этот раз очень мало почему-то получила – нужно было еще Ирине[171] одолжить – т. что не могла тебе что-либо интересное выслать. Посылаю тебе немного сладенького – кушай сам – это не для всех – иначе буду сердиться. Кисточку для бритья помой перед употреблением – она как будто приличная.

Получил ли ты от Пинт[172] с улицы Пик[173] наши фотокарточки? Пришли их, пожалуйста.

Была у Манечки – она взяла несколько дней отпуска. Выглядит хорошо. Работает.]

…Ну, нужно кончить. Пиши мне, родной. Следи сам за своим здоровьем. Обнимаю и целую тебя. Наташа.

Мне тоже кажется, что наше путешествие светлый сон.

Звони и пиши.

С Шабадом если будешь говорить – то только об окончательной командировке.

Ирина отложила свое путешествие в Москву и очень меня подвела – т. к. я бы давно послала к тебе письмо – извини, что так получилось.

Н.

№ 256. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

23/VIII.46 г.

Родной мой, снова получила от тебя сегодня два письма [и ужасно стыдно – получается, как будто я не пишу, не думаю о тебе и т. п. На самом деле виновата Ирина, которая изо дня в день откладывала свое путешествие в Москву, а сегодня сообщила, что сейчас не может уехать – т. к. к ней приезжает один ее знакомый.

Я собрала тебе маленькую посылочку, написала письмо и каждый день ждала, что на следующий день все будет уже у тебя. Но вот не судьба.] Санек – прежде всего прошу тебя перестать волноваться о моем здоровье. Холецистит хронический у меня много лет – это и есть те самые приступы боли, которые бывают у меня время от времени. Просто врачи назвали их научным термином. Отчего же тебя это беспокоит? Это ведь старое и хроническое заболевание мое. Что касается малокровия, переутомления, функционального расстройства нервной системы (я шутя назвала это переутомлением высшей мозговой деятельности) – это же все ясно и совершенно проходяще. Поэтому волноваться нет оснований. В октябре отдохну. Категорически отказываюсь брать дополнительный отдых – ибо от безделья я еще больше устаю… [а тем более проводить дни у Мины – т. е. не дома, не у себя, совершенно не имеет смысла. Не беспокой из‐за этого Шабада – не нужно ни одной его лишней услуги. Слишком большие счета он будет мне предъявить потом.]

Меня очень огорчает, что ваш Институт все еще не имеет твердой основы. Когда же все образуется у вас. Думаю, что это все опять тормоза для твоей исследовательской работы.

Любимый мой мальчик, не отягощай себя ненужным беспокойством обо мне. Впереди еще много всяких хлопот.

Сейчас весь вечер играла – оба этюда Скрябина. Неожиданно 12‐й вдруг начал получаться. Кроме того есть Элегия Глинки. У меня очень уютно и чисто – в вазах цветы, и картины новые обворожительны. Только тебя вот сейчас нет – но ты смотришь на меня с фотокарточки. Получились мы оба плохо – но фотография – техника ее – не плохая.

Целую тебя [в твои дорогие губки – я долго на них смотрела и они почти начали открываться.

Шлю много нежнейших поцелуев твоим настоящим губкам.]

Наташа.

№ 257. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Москва, 25/VIII 46

Родная Наталинька,

два дня не писал тебе и мне очень перед тобой совестно. Я хочу, чтобы каждый день твоего пребывания в Ленинграде ты знала, что ты не одна и что в самые ближайшие месяцы я заберу тебя, любимая радостная моя девочка. Я тебе писал, что считаю необходимым твой приезд в Москву уже с начала сентября и что ты должна это оформить с помощью больничного листа, который тебе, вероятно, дадут по запущенному состоянию здоровья. Если же тебе это не удастся получить, то я добьюсь разрешения Шабада на предоставление тебе месячного отпуска в сентябре за свой счет. Жду твоих сообщений: писем, телеграмм, звонков.

Неопределенное положение нашего Музея продолжается. Во что все это выльется, никто не знает. Худший вариант, это отдел в составе Института истории – согласись, что и этот вариант не столь уж плох. Пока что я занимаюсь сугубо административными делами и хлопотами, это отнимает все мое время. Может быть с новой недели (сегодня воскресенье) начну немного заниматься и просто сам у себя отвоюю на это часы. Основную тему пока отложил. В нее я вступлю через месяц и всем составом своего отдела. Пока я решил написать статью на тему «Вопросы древнерусского государства в трудах семинара Кондакова». Кондаков[174] – выдающийся историк, работы его велись в Праге и семинар его состоит сплошь из блестящих историков. Греков очень одобрительно отнесся к этой теме и согласился ознакомиться с моей работой. Будь здорова, Наталинька, береги себя, чувствуй мою близость, мою заботу, мою тоску. Целую горячо. Саня.

Получил от тебя всего одно письмо от 14/VIII.

№ 258. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Москва, 1 сентября

Родная моя Наталинька,

несколько дней тебе не писал – так втянут был в борьбу за существование музея, что не оставалось времени ни для себя, ни для тебя. Сегодня воскресенье, я имею «день отдыха». Встал в 7 часов, занимался. Я уже писал тебе, что в моем распоряжении оказалось 10 томов «Трудов семинара Кондакова» – очень известного ученого, собравшего и воспитавшего группу выдающихся ученых, печатавшихся в Праге. Хочу сделать попытку (еще не знаю, окажется ли она мне по силам) написать статью «Вопросы истории древнерусского государства в трудах семинара Кондакова». Греков одобрил тему, но не знаю, одолею ли я ее, – слишком много требует она специальных знаний. Сейчас половина одиннадцатого утра и я оторвался от книг, чтобы написать тебе несколько строчек. Я получаю теперь часто твои письма. 29/VIII получил два письма, вчера получил письмо. Твою санаторно-курортную карточку (до крайности неряшливо тобой переписанную) получил и уже отослал по принадлежности. Получил и письмо со стихами Н. Бараташвили. Я слыхал об этом поэте и раньше, хотя и не читал его. Мне показалось, что поэт убит русским переводом. В последнее время переводчики ставят своей задачей выразить оригинал наиболее современными и совершенными средствами русского языка, приемами русской стихотворной речи, добытыми всем послеблоковским поколением поэтов. Получаются хорошие стихи, перевод приобретает самодовлеющую ценность, но как же мало в этих переводах новых для русского языка звучаний, всей инструментовки, выработанной вековыми культурами переводимых авторов, своеобразия национального в области мысли и проч. Получается нивелировка под уровень, хотя и очень высокий, русской литературной культуры, а иногда и литературной моды и молвы.

Первое из стихотворений (Осенний ветер у меня в саду[175]) полно подлинной поэзии. Красива сама мысль. Однако «Тоска в душе, и мысли в беспорядке» – эта фраза не имеет никакого отношения к стихам, это проза и притом обыденная. «Цветы на грядке» тоже не совсем удачно, мы больше привыкли к цветам в поле или на клумбе, а вот овощи привыкли видеть на грядке. Что хорошо безо всяких «но», это «отцветшей жизни помертвелый шорох». Тема второго стихотворения разработана глубже, но есть какое-то противоречие между раздумчивым, мечтательным, почти элегическим духом стихотворения и бойким, чуть-чуть не частушечным ритмом его. («Цвет небесный, синий цвет, полюбил я с малых лет…»). Неужели это ритм подлинника?

Во всяком случае, спасибо тебе за эти стихотворные строчки, а себе прошу прощения за литературный экскурс, которым я соблазнился. Посылаю и тебе несколько переводов из Шекспира. К ним, при всех их достоинствах, также относится сказанное здесь о новых переводах вообще. У меня пока нет ничего нового. Усиленно занимаюсь подысканием квартиры для нас. Я категорически решил для себя, что после октября ты в Ленинград не вернешься, а если вернешься, то для дел, а не для того, чтобы жить. Родная Наталинька, целую тебя, до скорого свидания. Может быть, вечером еще тебе напишу. Люблю и жду. Саня.

[Очень радуюсь за Юру и всю его семью. Мой привет им!]

Напиши мне, как скоро доходят письма, посланные авиапочтой?

№ 259. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

7/IX.46 г.

Родной Санечек, вчера отправила тебе заказным большое письмо (авиа – не приняли), а сегодня получила от тебя открыточку – от которой стало грустно и досадно, ну, как ты можешь сомневаться даже на секунду в моем чувстве к тебе, которое с каждым днем делается только все более интенсивным и живым. Разве я могу об этом написать. Не пишу просто от того, что слишком много нужно мне тебе сказать. Ту неделю я еще при этом слишком заработалась. Сегодня устроила себе «выходной» день – поехала в магазин, привезла продуктов, варю обед. Купила бруснику с яблоками – и вечером буду варить варенье. По мере сил я все время стараюсь регулярно кормиться. Как мне хотелось бы угостить тебя этим вареньем.

[Вчера была с Валей на «Маугли» – хорошо – но лучше Алладина не видела.]

Санек, нужно очень серьезно взяться за наше устройство в Москве. Нужно иметь все же комнату. Удалось ли тебе найти что-либо – где можно снимать временно? В связи с тем, что место для работы я не смогу иметь в связи с ликвидацией свободных ставок – будет много разных осложнений. Как я смогу перевести мой продуктовый лимит в Москву? и т. д. и т. д.

Скажи куда, как и сколько еще перевести тебе денег. Ведь путевка стоит большие деньги. Сегодня получила по доверенности деньги. Они просили, чтобы ты телеграфно подписался на заем и прислал бы мне постоянную доверенность на получение денег.

Мне хотелось бы купить тебе много подарков, но сейчас я призадумалась – нужно иметь деньги для устройства нашей жизни в Москве. Если нужно – продадим пианино. Потом сумеем купить. Нужно это все сделать очень решительно, т. к. жизнь в разных городах совершенно немыслима.

[Прошу тебя – поговори с одной сотрудниц ВИЭМ’а[176] – Балтийск. поселок 13/48 кв. 88. Нина Аветисовна Бабалова – она кажется хотела ехать в Ленинград – может быть возможен обмен. Этот адрес лежит давно, но т. к. мы были раньше уверены, что ты комнату получишь – я тебе его не дала.]

…Санечек, родной и любимый, помни, что ты мне самый близкий и дорогой и что нити, которые связывают меня с тобой, идут от самых глубин всего моего существа, их ничто не может задеть. Всегда о тебе думаю, чувствую мучительно каждый миг нашего раздельного существования и одна только мысль – быть вместе. Целую тебя нежно, нежно. Пиши мне часто и не сердись за несколько пропущенных дней.

Скоро буду тебе звонить.

Я купила тебе пока два подарочка (секрет – какие!).

Обнимаю еще раз и целую.

Меня Ноля 6 раз снимала в комнате на фоне картин – результаты неизвестны.

Дядя ждет нас с тобой летом, кланяется.

№ 260. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

13/IX.46 г.

Родной Санечек, теперь от тебя нет писем. Я уже подала заявление на отпуск в октябре, а с 1/X – 6/X – командировка в Москву – надеюсь, что все это утвердят. Приехать раньше первого октября не знаю, смогу ли – но постараюсь, но к нашему с тобой дню боюсь, что не выйдет.

[В понедельник приезжает Энгельгардт. Вчера купила тебе в лимитном магазине – еще точно такую же рубашку № 39 – очень довольна. Во вторую половину сентября в магазине ожидаются дамские беличьи пальто – стоимостью около 2000. Мне хочется купить. Но лимитных денег в этом квартале у меня только 750 (с 1 окт. – новый квартал!). Поэтому – может быть ты мне пришлешь свою лимитную книжку – ценным письмом – с описью имеющихся в книжке денег. Но нужно сделать это сразу же. Тогда у меня будет теплое и красивое зимнее пальто.]

…Устаю очень и чаще всего, когда прихожу – в 8–9 ч. вечера – после обеда засыпаю сразу же, не раздеваясь. В 12 ч. встаю, читаю и снова ложусь.

У нас последние дни стало довольно холодно, идет дождь, начали падать листья.

Родной Санек, как ты живешь? Как работаешь? Что у тебя нового и интересного в работе? Что с Институтом?

В Вестнике Вузов – есть статья о введении промежуточной степени между кандидатом и доктором наук – магистерской – для чего нужно сдавать экзамены.

Есть ли какие-либо, даже отдаленные перспективы с комнатой?

Меня беспокоит, что ты без денег, – пожалуйста, разреши прислать и на какой адрес. Не забудь новую доверенность к 20/IX в музей.

Нежно целую и обнимаю. Уже скоро приеду.

Наташа.

[Сейчас бегу на работу. Целую много раз.

Манечка здорова. Кончили большую работу писать. Санек, я не знаю посылал ли ты ей деньги. Может быть, ей нужно из полученных мною денег отнести, или ты сам хочешь это делать? Напиши.]

№ 261. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

М. 24/IX–46 г.

Родная Наталинька,

у меня еще остается смутная надежда на твой приезд к 27[177] в Москву. В прошлом году мы провели этот день вместе и как бы хотелось, чтобы и теперь день этот стал днем нашего свидания. Разница была бы только та, что в прошлом году я прилетел к тебе на крыльях, а нынче ты может быть приедешь ко мне.

Деточка моя дорогая, какими словами любви и благодарности мог бы я обратиться к тебе! Меня всегда мучает сознание, что я недостоин твоего чувства, что я не в состоянии унести всей той неповторимой и чистой любви, которую послала мне в твоем лице судьба.

Я думаю только, что вместо приветствия, которое мне все равно не удастся сложить, я выскажу тебе чувство, которое мной завладевает сильней и сильнее: мне очень хочется настоящего семейного очага: уже давно пришла пора, когда мы оба будем радоваться нашему ребенку, растить и воспитывать его и сами сплотимся вокруг него еще теснее.

Я решил в этом году сделать все возможное, чтобы добиться получения комнаты, и не пожалею для этого ни времени, ни сил.

Постараюсь сегодня взять билет на органный концерт Баха, который играет Гедике 27 сентября. Я возьму и для тебя билет. Может быть, это маленькое колдовство (оно употреблялось еще в первобытной магии) будет способствовать твоему приезду в Москву к 27-му.

Целую тебя, родная, всей душой с тобой и жду твоего настоящего горячего поцелуя в течение ближайшей недели.

Твой Саня.

№ 262. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Между 25. IX и 1/X 46.

Родная Наталинька,

еще десять дней и мы, наконец, увидимся. Прошло пять недель, как мы расстались, а ощущение такое, будто целый век миновал. Последнюю неделю не писал тебе – отчасти потому, что ждал твоего приезда числа 25‐го и очень разочарован тем, что ты приедешь позже. Во всяком случае ты должна знать, что если 1‐го октября ты уже не будешь в санатории, то рискуешь своей путевкой. Такую мне дали справку в лечебно-санаторном отделе Академии Наук. Поэтому и потому, что очень хочется поскорее тебя увидеть – поспеши с приездом. [Билет достань так, как я, при помощи Манечки.] Постарайся приехать «Стрелой», чтобы не утомиться и не нервничать в дороге.

Я понемногу занимаюсь. Организую диссертационные работы, уже начал их понемногу. Продолжаю работать над трудами семинария Кондакова и начал работать над сбором материалов о Пущине. Был в ЦК. Получил указания, в духе которых должен изменить свою статью, после чего верну ее в ЦК, а оттуда статью мою поставят в редакцию «Вопросов истории». Я теперь назначен на должность заместителя директора по научной части Музея истории религии[178]. С этим, конечно, также связаны известные неудобства. Обстоятельства сложились так, что я не мог отказаться от этого поста. Судьба же всего Музея до сих пор не определилась. Борьба идет отчаянная. Чем это все закончится, никому не ведомо. За последнее время все же перспективы несколько улучшились. Вновь появились некоторые надежды и на получение комнаты от Академии наук. Пока все это еще столь смутно, что не стоит писать подробней. Я все же решил снять комнату. Ищу сам и мне ищут. Во всяком случае решение одно: мы должны быть вместе, и я сделаю все, чтобы это устроилось так еще в нынешнем году. Жду тебя, родная моя деточка.

Целую тебя и зову как можно скорее приехать. Твой Саня.

№ 263. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Фото-телеграмма

[Из Москвы № 612 17‐го 11. 20. пор. № 15

Ленинград, 8-ая Советская ул., д. 34, кв. 10.

Ельциной]

Родная Наталинька, эти строчки я написал в вечер твоего отъезда из Москвы:

Здесь велено разлуке лечь

И час отмечен,

Лишь поцелуй запечатлеть

До новой встречи,

Закинуть руки и сомкнуть

Движеньем скорым

И слушать, как сердца ведут

Переговоры,

Как тяжелей и глуше рвут

За тактом такты…

Сейчас колеса поплывут

Туманным трактом,

Сейчас размечутся огни

По поднебесью…

И мы останемся одни

И мы останемся одни

И мы с разлукою одни —

Жених с невестой!

Ленинградский вокзал 9/XI–46 г.

Целую нежно, жду весточек.

Твой Саня.

17. XI. 46 г. Москва.

№ 264. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

17/ΧΙ. 46 г.

Родной Санечек, сегодня воскресенье, и я первый раз нашла свободную минуту, чтобы написать тебе. Помимо большой занятости в Институте – ибо привезенные «опухоли»[179] [—] не ждут и нужно было немедленно начать опыты, пришлось сразу же окунуться в большое количество бытовых дел, которые не могли терпеть отлагательств.

Холод в моей комнате превзошел все мои ожидания, ибо вата, которой Юленька в прошлом году заткнула все щели, – отсутствовала. На улице зима – снег. Только сегодня достала 2 литра керосина, которые, конечно, быстро исчезнут, перспектив же пока еще достать нет. Все эти дни жила весьма мучительно. Приходила поздно из Института (там тепло), нагревала чайник воды и наливала в две грелки – тогда можно было залезть в кровать. И представь себе, когда становилось тепло, я радовалась жизни, с удовольствием разглядывала картины и в памяти проносились куски нашего ароматного летнего путешествия.

Сегодня нашла также стекольщика, который обещает во вторник (если не надует!) вставить стекла – трудность заключается в размере стекол – они слишком большие. Стоить это будет 300 руб. Деньги уже одолжила на это. Кроме того, я дала деньги на оплату ордера на 1 куб. дров и доставки их домой [Ольге Александровне]. К сожалению, дрова пока не выдают. Но к твоему приезду надеюсь, что они будут дома и мы будем греться иногда у нашего камина. Видишь, родной, сколько я уже успела сделать для светлого будущего. В магазине еще не была, но по дополнительным ничего не дают. Привезенные крысы полностью на моем иждивении. Было сложней, пока не получила хлебную карточку, – сейчас проще.

Лурье[180] приходил за рукописью и был принят у меня в арктической температуре, и единственное удовольствие, которое я могла ему доставить, были картины. Он с нетерпением ждет от тебя письма о «Лаодикийском послании»[181]. Вообще же он жаловался, что ему трудно читать документы, т. к. он не знает церковных культов и обрядов.

Сегодня «Поэма экстаза» Скрябина, но все билеты проданы. Хочу все же сделать попытку попасть. У знакомых нигде не была, кроме Зои. Юра приезжал ко мне. Он лучше выглядит и живет своей всегда спокойной семейной жизнью, хотя им трудно материально. Пустота в Юленькиной комнате – меня огорчает – какое-то дуновенье смерти.

Санечек, мой родной, как ты? Как питаешься? Чувствуешь? Работаешь? Есть ли что-нибудь интересное в работе? После моего отъезда тебе стало свободнее. Сознание, что я тебе изрядно мешала, было слишком огорчительно, и я была рада уехать. С другой стороны, осталось беспокойное чувство – я никогда не видела тебя в столь же неорганизованном виде – ибо твой быт просто предельно не налажен, а твое здоровье совершенно расшатано. Ну, конечно, я надеюсь, что все наладится. Но когда же это будет?

Как реагировал Вл. Дм.[182] на письмо?

С большим трудом, но все же я вспомнила строчка за строчкой стихотворение, которое просила тебя написать. Правда, несколько слов не могу никак вспомнить. Жду, что ты пришлешь. Оно мне очень нравится.

Пиши, Санечек, чаще, хотя даже это слово «чаще» боюсь говорить – и на это у тебя нет времени, наверное, но когда сможешь.

Обнимаю тебя и крепко, крепко целую.

Наташа

Получил ли ты мою поздравительную телеграмму [и звонила ли Анастасия Петровна в этот день?]

Я быстро спускаю приобретенные килограммы – ни одна пуговица не отскакивает больше.

Как у тебя прошел отчет о работе?

Сейчас вернулась с концерта – исполнили Стравинского «Петрушку» <…> и несравненную «Поэму экстаза». Эта поэма написана тем же порывом, что и 13‐й этюд – но она бесконечно монументальна… Ни одно музыкальное произведение не заставляет до такой степени забыть решительно все. Пронесся жизненный шквал, и хотя звуки уже замерли – но что-то осталось в самом интимном твоем существе, и это не вышнее.

«Петрушка» – очень блестящее произведение – с удовольствием прослушала.

Санечек, если когда-нибудь у тебя или у Лили будет возможность зайти в Мосторг – то мне очень нужен 1 метр черного бархата – здесь его не достать – а у меня совершенно нет зимнего хорошего платья – мне просто неудобно. [Пошли тогда с Маничкой.]

Спокойной ночи, любимый!

№ 265. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Родная Наталинька,

целую тебя крепко и очень жду свидания! Надеюсь встречать вместе с тобой Новый год и сейчас форсирую все дела, чтобы иметь возможность получить командировку. Беспокоюсь, что тебе очень тяжело приходится: холодно дома, нет карточек и пр. Напиши мне.

Будь добра, позвони Николаю Алексеевичу Соколову[183], которому я послал 17/XI телеграмму с просьбой сделать транскрипцию с кирилло-белозерской рукописи № 21/1098, тех листов, где находятся слова о самовластии, кажется лист 244 и 246, но точно не припомню. Скажи ему, что это нужно очень и очень срочно и что я отблагодарю его тем, что пришлю очень скоро интересное сообщение о Лаодикийском послании.

Его телефон: Ж–2–С8–25.

Получила ли ты фототелеграмму?

Целую нежно.

Саня

[Румянц. Музей. отд. рукописей]

19.XI.46.

№ 266. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Родная Наталинька,

[послал тебе несколько слов с Евгеньевой а сейчас с Манечкой.]

У меня ничего нового. Живу по-прежнему и чем дальше, тем больше устаю от этой жизни. Владимир Дмитриевич вначале было горячо реагировал на мое письмо, но в конечном счете все дело свелось к тому, что он рекомендовал мне еще несколько комнат для найма и все. Это очень грустно, и я не знаю, как дальше действовать, т. к. ехать мне из Москвы все-таки некуда. Подожду немного и вынужден буду вновь ставить вопрос и на этот раз остро. Беда все-таки в том, что мне некуда податься.

По мере возможности работаю. Результаты очень интересные. Тот вопрос, над которым я работаю, сам разрешается наилучшим образом. Эксперимент с кормчей Курицына[184], о котором я тебе рассказывал, также удается. В первой неделе декабря я сделаю научный доклад, а после этого поставлю вопрос о своей командировке в Ленинград на конец декабря – начало января. Вот коротко о себе.

Очень огорчен, что у тебя такие физические трудности в Ленинграде. В начале декабря пошлю тебе немного денег, чтобы ты могла выбраться из долгов.

Я часто и много думаю о тебе и так много хорошего, что тебе было бы очень тепло, если бы можно было поделиться с тобой моими чувствами.

Крепко целую тебя.

Твой Саня

25.ΧΙ.46 г.

1947

№ 267. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

11.I.1947 г.

Родная Наталинька,

миновала первая неделя нашей очередной разлуки. Хотя ты и отметила последние часы моего пребывания в Ленинграде приготовлением к серьезным занятиям и оккупировала весь свой домик биохимической литературой, все же я думаю, мы вяжем с двух концов одну и ту же нить тоски и разделяем одно и то же состояние ожидания и грусти.

Владимир Дмитриевич с 5‐го января в Риге. Он очень сердился по поводу моего опоздания и чуть ли не собирался объявить мне выговор по приказу. Мне понятна психологически эта реакция. Именно в силу своего расположения ко мне ему понадобилось в глазах нашего коллектива провести борозду между «личным» и «деловым». Но все же дело в масштабах. Что хорошо в большом, то смехотворно в малом. В конечном счете все обошлось. Уезжая, он мне напоминал несколько раз, чтобы я не забыл написать тебе его привет, что я и делаю, а также привет от Анны Семеновны, [что можно было бы и забыть без всякого ущерба.] Хлопот у меня сейчас изрядно, хотя и меньше, чем я думал это, будучи в Ленинграде. Жилищных вопросов пока не касаюсь. Возьмусь за них с 25.I, когда вернется В. Д. и займусь ими тогда исключительно. Я говорил с Шабадом, и он уже в этот свой приезд побеседует с Серебровым по поводу твоей длительной командировки в Москву, не обусловливая пока сколько-нибудь точно времени, когда она начнется. Если академическая комната будет нескоро, то я все же сниму в Москве другую комнату, пусть за 600–700 руб., но это даст нам возможность скорее быть вместе. В конце концов может ли этот материальный вопрос лишать нас друг друга. Я склонен поступить именно так, как тебе об этом пишу.

К своим научным занятиям приступлю лишь с понедельника. За эти дни прочел Лескова «Очарованный странник». Придерживал в сознании каждое слово, как каплю драгоценной влаги на языке, и удивлялся монументальному образу его Ивана Северьяныча. Вот психологические черты русского человека, над которыми надо думать и думать. Это один из наиболее национальных типов во всей литературе русской XIX века, этот Иван Северьяныч. Он разработан проникновеннее, чем знаменитый Платон Каратаев, не говоря уже о языке, поразительном языке, полным неожиданностей.

Прочти или перечти, если читала.

В Москве меня ожидало письмецо Нат. Вас. На той неделе соберусь ей ответить. Стихов не пишу. Душе нет покоя. Чтобы писать стихи, нужно, чтобы человек был в согласии с самим собой. Ну да ладно, будет философствовать. Как-нибудь сосредоточусь на мысли о тебе и вырву у жизни несколько мгновений покоя и света – вот тогда и будут стихи.

Пиши, любимая. Далека жизнь, что еще лежит перед нами, и скорбь в ней и боль, но сбережем преданность нашему чувству, нашей дружбе. Кто побеждает в последней инстанции, тот и есть победитель.

Любящий тебя в муке и радости, твой Саня.

Получил письмо от Ефима[185].

№ 268. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

14. I. 1947 г.

Родная моя Наталинька,

пользуюсь случаем послать тебе маленькую посылочку. У меня новостей больших нет. Все более и более сложный оборот принимают музейные наши дела. Для отдела нашего Институт истории не имеет помещения, из нашего старого помещения нас всеми силами изгоняют. Все это усугубляется отсутствием Вл. Дм., который до конца месяца отдыхает в Риге. Заниматься мне не удается. Только в воскресенье довелось поработать целый день – готовился к выступлению по докладу одного из сотрудников о Татищеве[186]. Вчера выступал, как будто недурно. Вечером же в воскресенье пошел на концерт в консерваторию. Билет достал скверный, сидел где-то в амфитеатре в полном одиночестве и все время подавлял в себе властное желание спать. А вещи были в своем роде уникальные – Божественная поэма и Прометей[187]. Дирижировал Голованов[188]. Соло на фортепьяно исполнял Игумнов. Прометей оставляет большое впечатление, как, впрочем, и Божественная поэма. Последнюю мне хочется назвать не божественной, а скорее богоборческой. Это экстаз человека, в которого вселился бог. Это вызов небу. У меня на уме был образ байроновского Каина, отчасти Манфреда в их усилиях сорвать небо и землю с их корней. Меня потрясает первая фраза Прометея – синее пламя, кружащееся вокруг самого себя, отрывающееся от жертвенника и взвивающееся в небо. Я слушал в первый раз Прометея ровно шесть лет тому назад, в январе 1941 года, в условиях, которые ты можешь себе в некоторой мере представить. Это был какой-то юбилейный концерт, который передавало московское радио. Тогда я слушал Прометея освобожденного, сам скованный, а через несколько месяцев меня ожидала неизвестность, ничего не предвещавшая. Как сейчас вспоминаю это одноэтажное дощатое здание с большими скамейками посередине, вспоминаю моих товарищей в темных одеждах, из которых торчали клочья ваты, и среди них некоего Абезгауза, весьма культурного журналиста, на котором при его высоком росте очень смешно сидели ватные штаны до колен. Он тогда обрадовался этому взрыву пламени в оркестре и обратил мое внимание на него. Мне как-то запомнился этот эпизод и так ясно всплыл, когда я слушал концерт. Увы, время Прометея ушло и прежде всего потому что это было героическое время, хотя и жестокое. Эсхил еще мог дать Прометею язык, с которого срывались фразы вроде такой: «Но врагу от врага не позорно пасть в открытой борьбе». Как счастливо общество, где враг имеет возможность выступать с открытым лицом и душой, где он имеет право на свою честь. Когда думаешь о Европе за полосу 1939–1945 годов – время господства клики гитлеровской, то об этом времени можно сказать, что время это было не героическое и даже не трагическое, а подлое, по преимуществу, время. Широкой чашей прямого подкупа Гитлер черпал со дна общества самое мерзкое, что в нем существовало, и мерзости этой отданы были в заведывание честь и мораль, для того чтобы мерзость могла показать, какое употребление она способна сделать из морали и чести. И она показала это! Вот почему уходили из жизни люди, подобные Цвейгу. Подлое время! Но с Гитлером покончено, а когда будет покончено с гитлеровщиной во всех странах, тогда придет мир, такой желанный. Я говорю не столько о мире политическом, сколько о мире душевном, когда обстановка не будет уничтожать человека, не будет толкать на преступления людей, у которых за душой было много хорошего и которые могли бы и другим людям сказать слово теплое и памятное.

Может быть, тебе наскучила эта моя исповедь?

Мне всегда очень тревожно, когда я не имею известий о тебе.

Целую, всем сердцем твой Саня.

Взял в библиотеке Лескова. Прочитай. При случае перешли. Напиши, как тебе понравилось.

Если будет возможность, в феврале приеду к тебе хотя бы на несколько дней.

№ 269. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

18.I.47 г.

Наталинька, девочка моя родная, получил сейчас твое письмо. Это уже второе. Первое, с перепутанным адресом, все же дошло [, так же как и открытка, посланная тобою Лиле].

Что с тобой, моя доченька? Зачем в твоем письме такая тяжелая, такая мертвая грусть. Где твоя вера в нашу лучшую участь?

Если ты сейчас чувствуешь, что все пережитое столпилось и подобралось к твоей воле, что чувство одиночества вдруг окружило тебя, то ведь я с тобой и буду твоей опорой, всем, чем могу, всем, что ни есть во мне.

Как ни опустошающе, как ни мучительно прошлое, как ни сложно настоящее, возьмемся крепче за руки, поклянемся друг другу в неизбывной нашей дружбе, и рассеется сразу мрак, что вокруг нахлынул неведомой волной и застелил будущее. Чем лучше мы будем друг с другом, чем ближе, тем больше мы соберем силы, чтобы противопоставить их любым испытаниям жизни, если только они выступят против нас.

Зачем ты даешь волю печали и сомнениям в своем будущем. Зачем ты делаешь сейчас, когда ты все ближе подымаешься к вершине своих научных успехов.

Последние усилия всегда самые тягостные. Утомителен путь, уже расстилающийся за ними, но еще утомительнее нетерпение, когда цель близка.

Выше вершина – круче подъем. Камни рвут ноги, ветер колет лицо, воздух редок и дыхание прерывестее, но усилие, еще одно… и вот необозримый простор и солнце, и небо, и зелень, и реки, птицы, цветы, и все бесконечное изобилие, которое не в силах унести ни жадность рук, ни ненасытимая жадность сердца. Так и ты, родная, исходила один путь и другой, оставила одну теорию ради следующей, но курс держала всегда ввысь, вперед, каждый твой шаг теперь вдесятеро тяжелей предыдущего, но остерегись остановиться в эту минуту – следующая может поставить тебя на вершину.

Более всего в жизни я страстен к людям. Я приникаю к их душам, словно к некоему роднику бессмертия. Я поэтому возьму право сказать тебе: такие как ты погибают, но не сдаются. Но добавлю притом по опыту: те, кто не сдается, не гибнут, а побеждают. Я вижу твое будущее. Если оно определится твоими волей и возможностями, если обстоятельства не скосят тебя, ты поставишь веху на путях твоей науки и как бы в своем продолжении они бы ни были далеки и темны, образ твой на этих путях не угаснет.

Мне не хочется возвращаться из этого мира мыслей и надежд. Я считаю действительным один этот мир. Прочее все связано с условиями физического существования, с поддержанием естественной основы нашей. Здесь, что ни шаг, то муки, слабости, пороки, разочарования. Но в этой двойственности жизни и состоят, вероятно, и божее наказание и божия благодать.

Так вот о делах. 25‐го возвращается Вл. Дм. Я брошу все дела, поскольку это будет возможно, и займусь комнатой. Независимо от этого я уже сейчас начал хлопоты о получении комнаты внаем и не буду считаться с материальными условиями. Единственное условие, какое я сейчас имею в виду, это наша совместная жизнь. Я предполагаю, что твой переезд произойдет в феврале [и в таком духе я говорил с Шабадом]…

Светлая моя! Мы вместе начали нашу сознательную жизнь. Теперь у нас есть только наша жизнь, наша участь, одна мука, одно счастье, одна цель. Разве кто-нибудь из нас может оборвать это раньше другого?

Саня.

№ 270. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

21/I.47 г.

Родной, любимый мой Санек. Получила сегодня твое хорошее и бесконечно теплое письмо. Было ощущение – будто бы дверь открылась и ты сам пришел. Стало так хорошо и легко. Пишу тебе за час до отхода поезда. [Леночка у меня обедала и весь вечер у меня. Сейчас пойду ее провожать.] Напишу тебе завтра длинное письмо. Посылаю тебе маленькие подарочки – обязательно напиши, понравились ли. Устала от впечатлений конференции[189]. Самое большое впечатление – Роскин и Клюева.

Целую тебя, мой дорогой и совершенно единственный, крепко и нежно.

Скорее бы увидеться!

Наташа.

№ 271. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

25/I.47 г.

Родной мой Санек, отчего-то сегодня очень о тебе скучаю… [я пишу тебе не одетая – накинула халатик и сразу же взяла перо.] В комнате топится печка и дрова даже потрескивают. А на улице мягкая снежная погода. Вчера в Таврическом Дворце открылась сессия Ак. Мед. Наук. Это внешне было необыкновенно блестяще. К 6-ти часам вечера к Тавр. дворцу стали подлетать десятки машин с академиками, профессорами и их дамами. Дворец был весь освещен. Запах духов, запушенные снегом меха, радостные восклицания – все это перемешивалось в первую минуту, когда я попала в здание. Сам зал, где происходило открытие сессии, – был также с большим комфортом и строгостью убран. Все было радиофицировано. Сессию открыл акад. Н. Н. Аничков[190]. Первый доклад сделал по гипертонии акад. Ланг[191]. В перерыве увидела Ел. Ерв. и Ник. Осип.[192] и много еще приехавших из Москвы знакомых. Сегодня мы идем вечером с Ел. Ер., Н. О. и др. на «Хождение по мукам» в Новый театр. Они хотели, чтобы я еще пошла с ними в Эрмитаж, но я, кажется, не пойду.

Работала я безумно много, казалось, что натолкнулась на что-то важное, с точки зрения структуры белков, – но Вл. Ал. не считает, что данные мои позволяют делать выводы, которые в первую минуту мне казались возможными. И значительно с большим интересом и одобрением выслушал предложенную мной тему с влиянием лучей Рентгена на аденозинтрифосфорную кислоту и нарушение ее стабилизации в опухолевых тканях. По-видимому, этим я и буду заниматься. Родной Санек, отчего ты отговорил Ел. Ерв. привезти мне опух. крыс. Ведь командировки я еще не имею, а если и буду иметь, то лишние опухоли для меня крайне всегда нужны. Ты меня очень этим огорчил.

22‐го была у Нат. Вас. Она в ужасном настроении от неустройства Митиных дел. Просила тебе передать, что очень тронута и обрадована была твоим письмом, но что не в состоянии тебе сейчас написать. Она хотела, чтобы Митя переехал к ней в квартиру, а она к нему на Кронверкский. Но неожиданно получила резкое письмо от Фефы[193], который запрещает ей это делать – считая, что эта квартира принадлежит ему и он не допустит, чтобы Митя ее занял. Ради Нат. Вас. Фефа может жить сам неорганизованно и нескладно (невозможность соединиться с Тасей[194], но на переезд Мити он не согласен. Митя тоже был там – и все это обсуждалось в моем присутствии – мне было очень неуютно. Ибо Митя крайне резко говорил о братьях, Нат. Вас. плакала, а я, конечно, чувствовала себя лишней в этом интимном разговоре – который должен был происходить без меня. Нат. Вас. же хотела, чтобы я как-то помогла. Я была счастлива попасть домой.

№ 272. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

26.I.47 г.

Родная Наталинька,

получил твой подарок. Ношу его. А вот обещанного «большого» письма не получил. А когда долго нет писем – возникает какое-то чувство отрыва и тревога за тебя. Ты же моя самая дорогая и кроме твоей руки нет нигде другой. Не оставляй меня своей лаской и памятью.

Ничего радостного о себе сообщить тебе не могу. Занимаюсь очень мало. Вчера вернулся В. Д. О делах с ним не говорил. Ищу комнату. Кое-какие перспективы имеются, но все еще неясные. Я стал читать. После Лескова и Мирбо читаю сейчас лекции об эстетике Гегеля и «Падение Парижа» Эренбурга. Гегеля только теперь читать легко. От этих высот дух захватывает. Отмечаю для себя наиболее живые мысли. Книга Эренбурга интересна, но напишу о ней подробнее, когда кончу.

Нигде не бываю. Нет на это ни интереса, ни сил. Только вот был у Ел. Эрванд. за посылочкой. Очень огорчился, еще раз получив подтверждение, что ты за собой не следишь. Впрочем, твой внешний вид она считает удовлетворительным. Больше не пишу. Следующее письмо возможно только как ответное.

Целую тебя крепко, очень люблю, если только соберу немного денег, то приеду, хотя бы на несколько дней. [Нравится ли тебе это изображение Толстого? Мне нравится.]

Целую, любимая и родная.

Саня.

№ 273. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

30/III. 47 г.

Родной мой, чувствую свою вину, что так долго не писала, не послала тебе ни одного ласкового, сердечного слова. Скажу тебе откровенно, что первые дни после приезда мне нужно было как-то уложить в себе всю горечь, которая собралась за дни моего пребывания в Москве. Я понимаю, что твоя усталость бескрайня, но я тебя еще не видела в таком предельно неорганизованном виде, и это меня страшно дезорганизовало. Весь твой неналаженный быт – беспорядочное и вредное для здоровья питание, мокрые ноги и потому часто простуды, отсутствие всякого интереса к своему внешнему виду (мы ведь любим не только душу, но и ее земную оболочку), щепетильность и пассивность (совершенно ненужная) в вопросах, которые дают тебе возможность заниматься наукой – горьким комом легла на сердце. И хотя я тебя ни в чем не обвиняю, я все могу понять и даже взять на себя часть вины – но непосредственно было больно и захотелось часов тихого молчания. И первые дни так и прошли.

Потом начались неприятности и огорчения в работе. Всегда, когда к работе относишься с пристрастием (так я отношусь к моей последней работе), все получается хуже, чем обыкновенно, когда есть нужный холодок объективизма. Но это общие слова. А случилось то, что в одном моем реактиве оказалось загрязнение (об этом думать было просто невозможно) и часть опытов, которые вошли в работу, уже сданную в печать, – нуждаются в повторении. Может случиться, что это коснется и выводов. Я лихорадочно принялась снова за работу – пока шефам ничего не говорила, так посоветовали мои товарищи. Выводы вошли и в тезисы доклада на съезде. Понимаешь, как это огорчительно. Если бы ты знал, как мне хотелось, чтобы ты был возле меня – в такие минуты – так мучительно быть в одиночестве. И моя первая мысль была о тебе. Таким образом, родной Санечек, ты не сердись на меня – эти две недели я жила, как в тумане, и ни одного радостного луча не заглянуло мне в комнату. Мое свидание с Нат. Вас. было не только сердечно, но и интересно по содержанию. Говорили о ее работе, и она очень прислушивалась к тому, что я ей рассказывала. В общем, она продержала меня 7 часов подряд и снова очень ждет. Читала мне главу из мемуаров своих, рассказывала о себе. Сказала, что ей очень нужно видеть тебя и меня, что это нужно для ее работы и внутреннего состояния и т. д. Я снова к ней собираюсь.

У нас весна в небе, а на улицах грязь. Мне так и не удалось купить мимоз. Я жду твоего приезда – может быть, тебе удастся. Мне бы хотелось, чтобы ты отдохнул, чтобы мы спокойно пожили, и поговорили, и порадовались нашим минуткам.

Приезжай, мой родной. Какая суровая вещь жизнь – и как спасает внутреннее тепло и те радости, которые дает нам творческий дух. Но сколько препятствий на пути. Мои две работы вышли в Известиях Ак. наук (серия биологическая) № 5 – последний №. Я их тебе подарю.

Санечек, отнесись серьезно – и привези мне крыс из ВНИХФИ – объяснять, как это нужно, не приходится.

[Привези мне также – мех от Мины – иначе он испортится в ее сырости.]

…Шлю тебе много, много нежных приветов, целую тебя и люблю и жду, как всегда. Наташа.

Имеешь ли ты галоши?

Что слышно с комнатой – звонил ли Вл. Дм. …

[Вчера была у Манечки[195] – занесла ей мясо, сахар и капусту – ибо в этом месяце у меня лишние продукты. Она здорова, сердится на тебя.]

№ 274. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

5.IV.47 г.

Родная Наталинька,

обстоятельства складываются так, что приехать мне удается только в конце месяца. Дело в том, что я должен собрать материалы, необходимые для того, чтобы иметь возможность работать в Ленинграде. Не знаю, успею ли собрать необходимое даже к этому сроку, но если и не успею – все равно, приеду.

Я только что закончил переработку своего исследования – «Написание о грамоте». Оно сильно изменилось к лучшему – буду с нетерпением ждать его опубликования, но все теперь тянется слишком долго. В настоящее время я работаю в области русско-еврейских культурных связей в конце XV века. Это будет статья, примерно такая же, как и «Написание», и она явится как бы продолжением «Написания». Мне удалось набрести на памятник итальянского Возрождения – знаменитую речь Пико делла Мирандола «О достоинстве человека». И вот оказалось, что предметом ее является самовластие души и в тех как раз выражениях, которые имеются в исследуемом мной русском памятнике. Т. о. моя идея получила окончательное подтверждение и в этой своей статье я ставлю вопрос о русской форме гуманизма в XV веке, запечатленном в формуле «Самовластие ума и души» и ставши основою всей последующей, национальной по характеру, русской культуры. Это моя центральная идея, хотя отнюдь не единственная и даже не единственно важная. Может быть, на этот раз я сделаю доклад в Ленинграде – в институте истории АН или в институте литературы, и тогда буду очень рад, если увижу тебя в аудитории и даже больше, сделаю доклад, чтобы иметь возможность быть тобой услышанным. Работа, которой я сейчас занят о русско-еврейских культурных связях, прямо продолжит «Написание». Как только поставлен и, думаю, решен вопрос о существовании русского гуманизма, подымается вопрос о его питательной среде. Для Италии и Франции это был античный Рим, затем античная Греция и, наконец, если так можно выразиться, античная Иудея. Это и понятно, ибо Италия и, в меньшей мере, Франция сами стояли на руинах античного мира. У нас на Руси этой питательной средой стала иудейская культура, и людей, приникших к ней в XV веке, прозвали «жидовствующими», тогда как они были гуманистами. С таким же основанием итальянских, французских, немецких гуманистов следовало бы прозвать «римствующими» или «грековствующими». Такова центральная идея статьи, к работе над которой я сейчас перешел. В данный момент я веду работу над двумя рукописными библиями исхода XV века, правленными по еврейскому оригиналу и обнаруживающими рационалистические и гуманистические убеждения переводчика. Я сопоставляю эти рукописи с рукописной церковно-славянской библией того же времени обычного типа, а также с еврейской библией. Все это очень кропотливая и трудоемкая работа и она-то меня и задерживает в Москве.

В делах моих существенных новостей нет. Живу, как прежде. Работаю запоем. Это действительно «запой», в котором я топлю душу.

Приехал Ефим. Встреча получилась хотя и очень дружественной, но не вполне такой, какой я ее ожидал. Время осушает свежесть мысли, чувства и веры и пригибает к земле. Мы были с ним на двух концертах. Первый очень хороший. Сильное впечатление оставила 6‐я симфония Шостаковича. По-новому звучат инструменты, особенно скрипки в первой части, они звенят тончайшим серебром. Но краски Шостаковича скорее острые, чем сочные, он обогащает больше мыслями нежели чувствами, эта музыка несколько публицистична. Сам же он чудный, выходил эдаким увальнем, смотрел букой на публику, смущался и кланялся неловко… [Мравинский мне не понравился. Я бы сказал о нем: квалифицированный дирижер. Не знаю, чего больше в этом определении: похвалы или осуждения. Держится довольно развязно.] Второй концерт, который мы посетили, это балетная студия им. Айседоры Дункан. Но об этом нечего писать: эстрада.

Я опять болел гриппом, лежал и все на свете было не мило. Но грипп прошел. А вчера был весенний день. Обнажилась земля. Почернели ветлы. На улицах продают вербы. Небо было синее, и в воздухе растворена была жизнь. Мне стало лучше. Я подумал, что как ни безысходно существование, но еще более безысходно небытие. И даже при всех, решительно всех, обстоятельствах! Может быть, я когда-нибудь и переменю это мнение, но вчера я думал так. Родная моя, любимая моя, весна моя – жду встречи с тобой, думаю о тебе и люблю. Саня.

№ 275. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

7/IV.47 г.

Родной мой Санек, разве мы с тобой проходим через первые трудности? Мы ведь пройдем через все, что нам предстоит, и именно потому – разве можно даже на минутку высвободить руку, пожелать остаться наедине со своими горькими мыслями. В жизни все покупается страданием, даже светлые минуты. Я верю, что они будут больше, чем когда-либо, именно потому что так много осталось позади исхоженных дорог. Ноги изранены, но душа выковывается, освобождается от всего лишнего. Скорее надо быть вместе, чтобы было меньше мучительных ощущений и пустоты одиночества.

За целый почти месяц разлуки – на столе только одна твоя фототелеграмма и ты знаешь, что она не могла сообщить мне бодрости и душевного равновесия.

Санечек, что же у тебя? Здоров ли ты? Как твои дела? Когда ты думаешь приехать? Приезжай так, чтобы и майские дни провести здесь. Мне хочется, чтобы ты отдохнул дома. Буду за тобой смотреть, кормить тебя и ты немного восстановишь силы.

Сегодня очень поздно пришла и довольно прохладно в комнате – керосин кончился и не было времени купить. Пытаюсь нащупать новые пути в своих исследованиях и пока успеха нет. И хотя я уже выработала в себе некоторую способность спокойно реагировать на отсутствие удач, но, конечно, в глубине у меня живое беспокойство и нетерпение.

В воскресенье была на выставке Петрова-Водкина и Пименова (ученик Лебедева). Вечером была у Нат. Вас. Все же она состоит из ряда отдельных кусочков. Светские поверхностные радости ей близки и я убеждена, если бы не уход Ал. Ник. – то все осталось бы на месте и принималось бы без критики – которая больше самозащита и самоутешение.

Родной Санек, приезжай скорее и пиши – я жду очень от тебя известий и тебя самого… [В Москве ли еще Ефим?]

Помни, что опухоли должны быть перевиты за недели две до твоего отъезда и потому попроси заблаговременно Нину Карловну Мизатунову.

[Привези также мой мех от Мины и не мни его, а аккуратно уложи в чемодан.]

…Отоваривание промтоваров – падает на эти последние три недели – т. к. все это время ничего не было, а сейчас обещают. Крепко, крепко целую и обнимаю. Всегда жду. Наташа.

[№ твоего костюма – 48? А галош?]

№ 276. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

Родной мой Санек, только что повесила телефонную трубку после разговора с тобой и стало очень грустно. Голос твой показался очень усталым и каким-то хриплым. Не простудился ли ты снова?! Поздно вечером на каком-то почтамте, вне домашнего уюта, наверное, голодный и главное, что я тебе не только не сказала что-либо ободряющее, но еще огорчила, и сейчас это меня ужасно мучит. Зачем это у меня вырвалось! Я действительно болезненно перенесла свой последний визит к Нат. Вас. – на фоне великолепно одетых людей – очень уж жалок был мой вид и меня это остро задело. И хотя головой я понимаю, что это все недостойно внимания и нужно уметь это не замечать и не фиксировать свои мысли на столь незначительных по существу вещах – но и не сумела легко справиться, уберечь от тебя это мое огорчение.

Прости меня, Санек, что так получилось. И не огорчайся – это действительно «запятые» и при этом они уже позади.

Когда ты приедешь – я подарю тебе две мои работы. Я очень тебя жду и даже считаю дни – такая потребность скорее быть с тобой.

Хочется одного только, чтобы никто нам не мешал. С интересом буду слушать результаты твоей работы за последние дни и доклад, который ты обещаешь прочесть. Мы проведем много уютных вечеров дома. Я постараюсь к твоему приезду все убрать в комнате.

Как хочется твоей живой ласки, Санек.

Приезжай скорее.

Целую и обнимаю тебя горячо и нежно.

Следи за своим здоровьем.

Пиши и звони.

Приезжай, я жду тебя с нетерпением.

10/IV.47 г.

Наташа.

12/IV. [Вчера купила тебе отрез синий на костюм – зайди уже к Нине Карловне Мизатуновой, чтобы перевивка была сделана раньше.]

…Привези мне из ВНИХФИ – опухол. крыс. – Это абсолютно необходимо. У меня только одна опухоль осталась. Можешь ничего не привозить мне лично (мех и т. д.) – но только привези материал для работы.

№ 277. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

Авиапочтой

13/IV.47 г.

Открытое письмо

Родной Санек, сегодня воскресенье – на улице сыро и холодно. Падает мокрый снег. Я весь день сидела в комнате, читала вслух кусок из Онегина и работала над ним. Кажется, что-то получается – ибо единственным барометром были жильцы – и их тронуло. Жду твоей критики и помощи. Сейчас ко мне должна прийти оттуда моя знакомая. Отчего от тебя нет ни писем, ни даже телеграфных строчек. У меня сегодня весь день артистическое вдохновение и я без тебя потому особенно тоскую. Ты меня любишь? Отчего от тебя ничего нет? Ты здоров?

Пиши чаще и приезжай скорее. Целую, родной, крепко, крепко.

Наташа.

Сейчас был твой телефонный звонок – но нас прервали…

№ 278. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

29 V.47 г

Родная Наталинька,

вчера говорил с тобой по телефону и не могу отделаться от давящего чувства, вызванного какой-то неясностью разговора и его упадочным духом. Что с тобой?

Я очень недоволен собой. Надо было мне настоять на том, чтобы в бытность мою в Ленинграде ты посетила еще раз Холдина[196] и чтобы мы вместе с тобой приняли решение. Чем больше я думаю, тем все более склоняюсь к тому, что если этот процесс так и не разрешается сам по себе, то надо снять его оперативно и тем самым снять с сознания все, что на него давит. Вл. Дм., которому я говорил, очень категорически настаивает на таком решении. Если Холдин и Казанская (?) не имеют чего-нибудь против операции, то выясни с ними возможные сроки и немедленно дай мне знать, чтобы я был вместе с тобой все это время. Одного тебя прошу: безотлагательного обращения к врачам. [Я остановился пока у Анны Осиповны, главным образом потому, что Лазаревич[197] болен. Как только он выздоровеет, я перееду к нему. Он меня приглашает.]

…Вообще же нового ничего. Человек, через которого я вел переговоры о комнате, владелица которой уезжает в сентябре на два года, сейчас тоже болен. Когда он выздоровеет, я возобновлю переговоры. На Вл. Дм. у меня мало надежды: вряд ли с его помощью я получу комнату. Попробую поговорить с Грековым[198]. 5‐го июня буду делать в Институте истории доклад, который мне так и не удалось прочесть в Ленинграде. Напишу тебе, как он пройдет. Начал выяснять возможность получения путевок в санаторий. В этом году Академия открыла санаторий в Абрамцево, и я знаю, что тебе хотелось бы там пожить. Но если удастся получить путевки, то, вероятно, только на сентябрь. (Кстати, отпуск мой уже назначен на август и сентябрь). Так что в августе мы с тобой, если все будет хорошо, отправимся в Одессу, а оттуда либо поедем экскурсировать на Карпаты, либо же, если это окажется сопряженным с чрезмерными трудностями, поедем пароходом по Черному морю, по Крымскому и Кавказскому побережью – это как-никак тоже сулит много впечатлений и радостей. Только не укачает ли Черное море моего ребенка?

Любимая моя Наталинька, еще раз говорю тебе: эта наша разлука – последняя. Мы будем с осени вместе, чего бы это ни стоило. Будем налаживать нашу жизнь, так, как это полагается. Мы найдем еще наше счастье – оно всегда в новых и новых поисках. Целую тебя, не оставляй меня своими письмами. Очень жду тебя ко дню твоего рождения и непременно подыщу тебе какой-нибудь хороший подарок.

Целую и жду.

Саня.

№ 279. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

18 июня 1947 г.

Родная Наталинька,

весь день сегодня был с тобой. Считал часы и воображал, как ты подъезжаешь к Ленинграду; как идешь домой, как входишь в нашу комнату после пятидневного перерыва, варишь себе яички на обед, звонишь к знакомым, в лабораторию. Сейчас без пяти минут двенадцать ночи. Ты, устав после дороги, наверно уже забралась в свою постельку, спряталась под одеяло и мгновенно уснула: [нервы дышат сном.] Родная моя, я благословляю твой покой, нежно целую тебя, твой лобик, слушаю твое дыхание и слышу его здесь, вдалеке.

Утром сегодня был у себя на службе, затем пошел в исторический музей, считывал рукописи, но работа шла плохо, хотелось спать и буквы так прыгали в глазах, что после двух часов занятий пришлось оставить работу. Затем обедал, сидел за тем столиком, где мы с тобой вместе были в последний раз, и опять чувствовал мучительную боль за нашу разлуку. Было так одиноко и пустынно, что я поехал к Николаю Павловичу[199]. Он сегодня плохо чувствовал себя, глаз (отсутствующий) налит был кровью и он говорил, что чувствует как все отмирает, слой за слоем, и остался лишь какой-то верхний покров мозга, как последнее пристанище жизни, которая сосредоточилась теперь единственно в мысли. Он рассказывал о работе одной своей аспирантки о Юлиании Лазаревской, выдающейся по характеру женщины, жившей в конце XVI – начале XVII вв. (если не ошибаюсь). Эту аспирантку упрекают, по мнению Н. П., несправедливо, в отдаленности ее темы от запросов сегодняшнего дня, и Н. П. помогает ей отвести этот упрек тем, что прослеживает генетически путь развития характера русской женщины от Юлиании Лазаревской до Татьяны Лариной и даже Софьи Перовской. Необычайно широкая и смелая картина. Юлиания Лазаревская, говорит Н. П., далека от этих образов, но она стоит в начале этого пути. Говорили с ним много о моей текущей работе, как всегда с большой для меня пользой. Досадно, что поздно с ним встретился, но спасибо судьбе за встречу. После Н. П. зашел к художникам[200]. Они очень досадуют на тебя за то, что ты не зашла. Я все объяснил, конечно. У них я поспал с часок, освежился забвением и поехал домой, а дома (это уже было в 10 ч. 40 м. вечера, когда я вернулся), застал маленькую открытку Ерошина[201]. В ней весь Ерошин с его непосредственным восприятием жизни. Последняя приписка о посещении им Алма-Аты, когда он смотрел на цветущие сады, слушал плохих соловьев и пил яблочное вино – это уже почти стихотворение в его наивной реалистичной чисто ерошинской манере. Я рад, что между нами и им установилась связь и пересылаю тебе его открытку, чтобы и ты ей порадовалась. Живется ему, как всегда, плохо, и больно за него. Хотелось бы, чтобы хоть немного тепла пришлось на его закат.

Вот и составилась фотография фактов сегодняшнего моего дня. Твое дело разглядеть за этими фактами мои душевные ощущения и переживания. Ты достаточно меня знаешь, чтобы сделать это и составить себе представление, конечно, более возвышенное, чем это есть на самом деле.

На этом закончу письмо и письмом к тебе закончу свой день, а начал я его тем, что отправил тебе две телеграммы.

Целую тебя, любимая моя, родная моя. Знаю, что в твоем образе я встретил самое большое счастье в моей жизни и это все, что осталось позади и что предстоит, будет казаться мне незначительным и бледным, когда бы я ни подвел итоги прожитому.

Вся моя любовь с тобой, родное существо.

Саня.

Наталинька, отправляю тебе письмо и шлю тебе самые нежные чувства. Целую, моя деточка. Пиши мне каждый день!

19.VI.47 г.

№ 280. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

21.VI.47 г.

Родная моя девочка,

вечером сегодня буду с тобой говорить по телефону. Не могу передать, как мне без тебя грустно, как хочется приласкать тебя, дать почувствовать свою близость и радоваться радости светящейся в твоих глазках.

Как проходят твои дни? Наверное, работа твоя в разгаре (есть материал!). Это хорошо. Чувство созидания самое властное, никакое другое чувство не может ему противостоять. Это и понятно. Процесс созидания это и есть нить, ведущая поколения от одного к другому: это нить вечного, нить жизни. Вероятно, потому перед чувством созидания смолкает все: перед вечным преходящее.

Я тоже работаю много, успешно и довольно счастливо. Мне обидно, что я не могу рассказать тебе о своей красоте. Нередко я жалею, что ты не гуманитарий, потому что в тебе пропадает гуманитарий по всем особенностям твоей души и ума.

Впрочем, если здоровье тебя не подведет, я уверен, что твой труд увенчается успехом, и не маловременным (как разные сенсационные находки, чаще всего оказывающиеся потерями), а твердым, ибо ты исследуешь явление в его естественной истории, в корне.

Близится время отдыха, мы запасаемся силами и молодостью, чтобы как можно полнее проявить в жизни свою ценность, как выражается наш милый Николай Павлович[202].

Посылаю тебе стихотворение Мицкевича. Какое благородное и благоухающее чувство. По-пушкински: «сердца трепетные сны».

Вдумайся и прочувствуй эти три слова.

Нежно обнимаю тебя, любимая, и приникаю к тебе долгим поцелуем.

Саня.

№ 281. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

1.VII.47 г.

Наталинька,

только что кончил разговор с тобой по телефону и очень ясно почувствовал, с каким ощущением я оставил тебя после того, как кончился разговор. Я поэтому решил его сразу же мысленно и на бумаге продолжить и сказать тебе, что то сознание одиночества, которое ты испытала и испытываешь, не имеет никакого основания в моем действительном к тебе отношении, что оно внушено тебе нашей разлукой, моим отсутствием таким уже продолжительным и тем угнетенным состоянием духа, которое так естественно в твоем сегодняшнем положении. В нашей жизни мы (да и не мы одни) давно ведем отсчет радости не от должного, а от недолжного. Должно быть здоровым, и здоровому сознанию отклонение от этого причиняет страдание. Но в массе бедственных случаев, которых мы являемся свидетелями, хорошо, что все оказалось вполне доброкачественным и это будет устранено и больше никогда не вернется. Остается психическая травма перед фактом операции, и я знаю, что ни письмами, ни своим присутствием я не смягчу травмы. Но я не знаю и уверен, что самое непродолжительное время снимет ее, тем более что я уже сейчас принимаю меры к тому, чтобы обставить наилучшим образом наше летнее путешествие. Мы об этом еще поговорим при нашем свидании. Сейчас же я хочу тебе сказать об одной особенности нашей душевной жизни. Когда люди попадают в беду, то всегда оказывается, что предчувствие гораздо страшнее ее самой. Психика до деталей разрабатывает ожидаемую ею с трепетом ситуацию и перекрывает эту ситуацию настолько, что когда она (ситуация) наступает и проходит, то кажется сравнительно легкой. Могу тебя заверить, что собеседник, слушая мою эпопею, всегда представляет ее себе гораздо более ужасной, нежели она была на самом деле. Удар, который следует за взмахом, всегда легче чем взмах, который его несет. Это закон, может быть, даже и полезный для нашей нервной организации в конечном счете. То, что я пишу тебе, как бы ты ни восприняла это, – сущая правда. Это большое несчастье – непосредственное восприятие фактов, если на нем останавливаться, то можно всякий раз приходить в отчаяние.

Не упрекай меня в нечуткости. Собери свое мужество. Это будет естественно для твоего характера. Не теряй трезвости. Будь самой собой. Это тебе по силам. Что же касается меня, то я выеду к тебе, как только ты мне скажешь, и ты сможешь твердо опереться на мою помощь, на физическую поддержку, на мой уход, мою ласку, мою любовь.

До свиданья, моя родная девочка, ты не одна, у тебя есть человек, который ценит твое спокойствие, здоровье и жизнь несравненно больше, чем свою, и который рад будет доказать это в любую минуту.

Саня.

№ 282. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

5.VII.47 г.

Родная Наталинька,

сегодня вечером попытаюсь связаться с тобой по телефону, хотя предполагаю, что не застану тебя: вероятно, ты за городом, как ты хотела это сделать.

Я скоро приеду к тебе, чтобы мой бедный ребенок не казался самому себе заброшенным и забытым. Приеду и буду тебя «выздоравливать», как это у нас с тобой принято. Уверен, что все обойдется вполне благополучно и мы проведем отпуск со спокойным сердцем и во время отпуска забудем о всем, что сейчас приходится переносить. С отпуском дело обстоит так:

1. худший вариант: в августе мы едем на две недели в Одессу, потом возвращаемся в Москву. В сентябре ты едешь в подмосковный санаторий, а я возвращаюсь на работу и, примерно, в декабре месяце использую остающийся мне месяц для санатория.

2. хороший вариант: мы едем в августе в Одессу, а сентябрь проводим в санатории под Москвой.

3. лучший вариант: мы едем путешествовать во Львов и дальше, а в сентябре вместе отдыхаем в санатории.

Вот три варианта. Будем надеяться на лучшее, но приготовимся и к худшему. В конце концов, и этот худший вариант не столь уже плох, а сказать откровенно, и он достанется не без труда.

О себе мне нечего писать. Работа моя идет вполне удовлетворительно, но мне сейчас не до того, чтобы о ней писать, так же как и тебе читать об этом.

В Москве очень сильная истощающая жара. Хочется в такие дни особенно сделать вылазку в пригород. Пока что не удается.

На службе тихо. [Шейнман[203] ушел в отпуск. В конце месяца в отпуск уходит Бонч.] Вообще же настроение неважное. Была минута, когда показалось, что в лице В. Д. имеется какая-то внешняя опора, практическая и моральная. Но эта минута прошла, она казалась, а за ней не оказалось почти ничего. Среди окружающих В. Д. противоречий спасти его может только одно: искусство лавирования. Но это искусство требует всемерного напряжения нервов. Этих сил у В. Д. хватает теперь только для того, чтобы держать на поверхности свой собственный корабль. Правда, то и дело он наталкивается на камни, кое-где, местами дает течь, все глубже с годами становится осадка этого корабля. Надеюсь, он протащится столько, сколько ему уготовит судьба, но надо понять, что такому кораблю не до пассажиров. Вот почему мне хотя и бывает обидно, но я все понимаю и в конечном счете у меня нет по отношению к В. Д. слов осуждения. Просто он иссяк, а когда человек иссякает, то естественно, если показывается душевная мель (хуже если не мель, а мелочь!).

Еще раз: надеяться надо на самого себя, а чтобы большего достигнуть, надо ничего не бояться.

Любимая деточка, скоро будем вместе!

Саня.

№ 283. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

28.VII.47 г.

Родная Наталинька,

провел первые два дня в Москве. Снова то же самое. Как это все-таки утомительно – бездомность! Мечтаю хотя бы на месяц вырваться из этой обстановки. [Сообщили ли Розентали[204], что-нибудь новое о львовских перспективах?]

Был в субботу у Вл. Дм. Опять-таки все одно и то же. Он заботится о себе самом, а обо мне, постольку, поскольку это совпадает с его собственными интересами. Он все же душевно не тонкий человек. Опыт жизненный, размах в работе, практическая энергия, природный ум, личная честность. Все кажется хорошо, а все-таки не получается главного: человека не получается. Часто я сопоставляю с ним в уме Н. П. У Н. П., конечно, нет такой огромной активности, выраженной во вне, да, может быть, и кое-каких других качеств, присущих В. Д., но у Н. П. имеется принципиальный критерий в жизни, огромная внутренняя собранность, которые делают его душевный мир неприступным для любого натиска, какой бы он ни был силы и откуда бы ни происходил. Я знаю, что В. Д. думает о своем будущем. Он собирает и хранит огромные материалы, связанные со своей долгой жизнью, – это полезно и нужно, кусок истории, весьма интересный и достойный долголетия. Но все эти груды архивов недостаточны, если под ними захотят скрыть свое настоящее, если многописанием захотят уверить потомство, что у автора имелась душа, тогда как, если она и имелась, то уже давно устала и склонилась и поступила на мелкую казенную службу. Нет, не хорошо. Я за многое благодарен В. Д., но общение с ним не обогатило ценностями мои представления о нравственном. Вообще же это очень сложный вопрос и, может быть, скоропалительно с моей стороны делать заключения без учета сложной совокупности биографических и исторических данных.

Вчера я ездил к Шейнману за город. Отдыхал. Но воздух меня утомил, а на обратном пути пришлось выстоять в поезде свыше часа в давке и духоте. Вернулся усталым. [С 1‐го я сговорился с Шейнманом, что буду приезжать к нему на дачу через день: мы будем чередоваться с ним на службе.]

Вот пока и все.

Ты сама понимаешь, что я очень волнуюсь за тебя. Ты все же очень еще слаба, Наталинька. Если к этому всему ты и сама за собой не следишь, то может случиться, что ты не соберешь сил ни для доклада, ни для поездки на юг.

Жду твоих писем, целую, начинаю считать остающиеся дни разлуки.

Твой Саня.

Посылаю письмо Ерошина.

№ 284. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

7.VIII.47 г.

Родная моя Наталинька,

не писал тебе потому, что был до головокружения занят служебной суетой. На следующий после отъезда Владимира Дмитриевича день мне было предложено ликвидировать музей вместе со штатами, имуществом и проч. Было бы очень скучно перечислить все хлопоты, которые пали на мои плечи: от переговоров с ЦК до устройства уборщиц включительно. Включение в Институт истории проводится весьма ограничительно: состав включаемых регулируется всякими инстанциями, академическими и неакадемическими. Все это стоит огромных усилий, сопряжено с напряжением нервов, и выручает, кажется, одно только то, что я устал уставать. Во всей этой сутолоке, конечно, самым прискорбным является отсутствие Вл. Дм. Правда, я с ним уже связался, и он прислал письма и телеграммы, но это недостаточно полноценно. Тебя, вероятно, интересует моя судьба: Греков, у которого я был на даче, сказал мне, что мое положение совершенно прочно.

Я продолжаю ночами и урывками доделывать свою работу: нашел еще кое-что очень для меня важное. Кажется, из этой работы: учение о самовластном человеке, вытечет и следующая, которую примерно можно будет назвать: учение о правде (из истории гуманистических идей на Руси в XV и XVI вв.). Это тоже совершенно ново, очень интересно, поучительно с точки зрения гражданской и вдохновляюще. Буду советоваться с Н. П., который первый привлек мое внимание к этому вопросу.

Пишу я сейчас, находясь в рукописном отделении о. Румянцевского. Сейчас закончу письмо и примусь за рукопись, а потом через часа 1½ побегу в другой архив, где я считываю со своей сотрудницей текст рукописной библии 1499 года, т. н. Геннадиевской. Затем пообедаю и пойду в Музей, а часов с 5–6 буду заниматься в Исторической библиотеке вплоть до закрытия. Таков мой сегодняшний план, если только его не нарушат всякие административные нужды. Получил твою телеграмму. Жаль, что не удалось со Львовом. Я думаю, что мы получим на сентябрь две путевки в Болшево. Когда съезд? Я хотел бы поехать в Болшево с 15/ΙΧ по 15/Χ, а с 27/VIII по 15/IX побывать в Одессе и, может быть, совершить какую-нибудь экскурсию по Черному морю, а также поесть вдоволь фруктов и овощей, да пописать стихи, которые отдельными строчками сами уже пробиваются сквозь меня наружу.

Будь же здорова, моя родная. Приезжай в Москву, как можно раньше. Мы будем жить эти дни за городом, на красивой даче у Шейнмана, который нам предоставляет отдельную комнату, а в дни заседаний ты будешь ездить в Москву, а я тебя провожать.

Целую крепко, любимая и родная. Тв. Саня.

№ 285. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

22. X. 47 г.

Родная моя Наталинька,

все эти дни думаю о тебе, как хотел тебе позвонить, но не имел самой элементарной к тому возможности. Как ты устроилась? Все ли благополучно? Не холодно ли тебе? Наверное, ты широкой рукой проматываешь летнюю поправку. Надеюсь, что у тебя были светлые минутки, когда ты появилась в Институте. У меня довольно безотрадно. Живу я в Музее. [Не говори этого Манечке и Еланчикам.] Анна Семеновна фактически отказала мне в жилье. По-видимому, не удастся и прописаться у нее. [Владимир Дмитриевич, оказывается, настолько на поводу у своей «Салтычихи», что не может противодействовать ей. Он мне бормотал какие-то жалкие и беспомощные объяснения о том, что к нему приехала сестра Ан. Семен. и брат Анны Сем., и жена брата Анны Семен., и одним словом, весь выводок Анны Семеновны. Я его избавил от необходимости объяснять и сказал, что переезжаю в Музей, где мне даже удобнее. Однако в Музее заболел гриппом – было холодно, нездоровится и сейчас, хотя уже топят и стало теплее. Денег взаймы он мне не дал, хотя и обещал и сам даже предлагал На мою просьбу он ответил, что поговорит в Гослитмузее, чтобы мне заплатили… за декабристов. Когда это еще будет?!

Как же все-таки Вл. Дм. не считается с насущными требованиями жизни своих сотрудников, с их самолюбием. Зачем эти обещания, добрые порывы, весь этот филантропический фасад. Анна Семеновна дирижирует, декорация взвивается вверх и на сцене остается невольное хамство. Обстоятельства, и только они, заставляют меня держаться В. Д., но если они хоть сколько-нибудь изменятся, я, конечно, поступлю по своему свободному чувству.]

Я сейчас энергично взялся за устройство комнатных дел и уверен, что сниму комнату для нас обоих. Есть возможность, и как будто реальная, обменять твою ленинградскую комнату на Москву. Вчера я смотрел эту комнату. Она в деревянном доме, первый этаж, 10 метр., квадратная комната, коммунальная квартира, грязная и темная, печное отопление (хорошая голландка в комнате). Вообще комнату можно привести в порядок. (В районе моей службы, на Самарском пер.). Если ты согласна, то молнируй мне (в Музей) и немедленно получи в Ленинграде разрешение на обмен. Это надо сделать сверхсрочно, т. к. женщина, которая меняет, пробудет в Москве до праздников. Если ты не согласна, то все равно получи это разрешение. Займись этим вплотную, все отложив. Мое мнение такое, что комната эта нас не устраивает, но, может быть, взять ее, привести в порядок, прожить, сколько проживется, и иметь основу для обмена на лучшую комнату в Москве с приплатой.

Вот и все мои обстоятельства и дела, родная моя Наталинька. Понемногу втягиваюсь в работу. Подарил Николаю Павловичу все (почти) свои стихи. Мне очень интересно узнать его мнение. Я тебе напишу. Если до праздников получу гонорар, то приеду в Ленинград, хотя бы ненадолго…

[Сегодня поеду в промтоварный магазин: закажу тебе шубу. Наталинька, договорись пока о длительной командировке в Москву. У меня есть предложение одной дамы сдать большую и хорошую комнату и кухню, где могла бы жить домработница. Целую деточку мою, ласкаю и люблю.] Саня.

№ 286. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

24.X.1947

Родной Санечек, пишу тебе на почте. Твое письмо огорчило. Представляю, как тяжело и неуютно тебе жить снова без комнаты.

Из твоего письма многое осталось неясно. Почему такая срочность. Куда уезжает эта женщина? Будет ли она сразу жить в моей комнате? Есть ли водопровод, электричество, кухня, уборная в квартире. Темная ли комната? Или последнее определение относится к квартире, но не к комнате. Мучительно ли будет существование в этой комнате – сырость и т. д. Будет ли этот дом сноситься и когда? Это весьма существенные вопросы – т. к. снова придется менять. Может быть, лучше снять временно комнату, а обмен с доплатой делать окончательно – один раз. Только что сейчас была у Олеси Владимировой – она меняет квартиру из 3‐х комнат (Ленинград) на комнату хорошую в Москве. Она мне сказала, что эту комнату может нам сдать, ибо ее мать живет с ней (у нее в Москве квартира из 4‐х комнат) и комната будет постоянно свободна. Может быть, ей удастся поменять на квартирку даже (сегодня будет по этому делу один полковник) – тогда можно будет нам одну комнату взять окончательно. Все это выяснится в ближайшие 2 недели, а может быть, и раньше.

Она советует вообще снять комнату и искать обмен окончательный, придерживая комнату в течение года.

Может быть, лучше заняться этим делом серьезно, но не бросаться на первый же случай. Если ты считаешь все же, что в комнате жить будет можно без особых страданий – то я согласна.

Сейчас поеду по поводу разрешения. Нужно будет справку с твоей службы. Может быть, еще какие-нибудь бумаги.

С Олесей буду держать все дни связь.

А что это за комната с кухней временная?

Звони и пиши чаще. Звони лучше всего от 8–9 ч. утра или вечером после 10 ч.

Я простужена все эти дни. Еще не замазано окно. Денег пока не получила и перебиваюсь, одалживая. Постараюсь выслать тебе одеяло.

Крепко, родной, тебя целую и обнимаю, очень тебя жалею и люблю.

Портрет Н. П.[205] – очень удачный, надпись трогательная…

[Анна Осиповна прорабатывает тебя и меня с Манечкой – исходя из ряда реплик.

Манечка требует, чтобы я ее «приняла». Сколько мучительных обязанностей – все взвешивается на весах. Как хотелось бы, чтобы больше не было в этом надобности.]

Пиши, родной!

Может быть Вл. Дм. хоть с Зубовым[206] поговорит – но по существу – а не формально. Сейчас он морально – это должен сделать – поговори с ним об этом без стеснений – категоричнее.

№ 287. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

28.X.47 г.

Дорогая деточка,

вчера получил твой телеграфный перевод, а сегодня письмо, посланное 24‐го авиапочтой. Не знаю, чем объяснить такой долгий срок хождения писем, словно это «хождение по мукам». От комнаты я решил отказаться, сейчас начал активно разыскивать площадь для временного жительства. Кое-какие предложения поступают, но чем все это кончится, а главное когда – это сказать трудно.

Зачем ты послала мне столько денег? Ты, наверно, сама осталась ни при чем? Я получу деньги только 3/XI. Если мне удастся (надежды мало), то приеду к тебе на праздники. [Срочно сообщи, цело ли еще варенье!..]

Я еще не втянулся по-настоящему в работу. Кое-что делаю и скоро целиком войду в рабочее состояние. Свою рукопись «Учение о самовластном человеке» отдал на прочтение Николаю Павловичу. Пока что не знаю, какого он мнения о ней. Я подарил Николаю Павловичу почти все мои стихи. Он их прочел, как это в его обычае, весьма внимательно, и они ему не понравились. Он сказал, что как и у Блока, Пастернака и всей этой линии поэзии, так и в моих стихах есть нечто не проясняющее душу, а заполняющее ее неким хаосом чувств и переживаний. Он ценит Пушкинскую кристалличность стиха и отточенность. Он упрекнул меня в недостаточной «возвышенности» стихов, в «сопряжении далековатых понятий» и при том настолько «далековатых», что «сопряжение» их удается одному только автору. Разумеется, говоря о Блоке и Пастернаке, Н. П. хотел только указать мне избранное мной направление, а не сравнить или поставить меня с ними рядом. Во многом я с Н. П. согласился, хотя и не во всем, и если судьба прольет мне в душу немного мира и света, то писать я буду.

У меня окончательно сложилась тема моей работы. Она будет называться – «Умственные течения в Московской Руси». Я задумал ее в двух книгах: первая «XVI век», вторая «XVII век». Первую книгу я надеюсь закончить в 1948 году и представлю ее в качестве диссертации. В ней будет пять разделов: 1. Учение о самовластном человеке, 2. Учение о самобытии естества, 3. Учение о разуме духовном, 4. Учение о правде и 5. Просветительные движения на Руси в конце XV и в ΧVI вв. Я считаю, что проделал уже около половины работы.

Напиши мне о себе, своей работе, планах, интересах. Бываешь где-нибудь? Дома играешь ли на пианино? Не забыла ли этюд Скрябина, который мы оба так любим. Мне этой ночью приснилась какая-то мелодия и пела во мне в течение всего сна. Однако утром я ее потерял.

Жду твоих писем, родная, и крепко целую.

Саня.

№ 288. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

15/XI–47 г.

Родной Санек, пишу тебе наспех – в комнате холодно, нет электричества (уже 2‐й день) и свеча догорает. [Я до сих пор не могу собраться с мыслями и чувствами – после тех мучительных часов, которые нам пришлось пережить. Даже не имею сил, чтобы выругаться по адресу Анны Семеновны.]

Поздравляю тебя родной, с прошедшим днем[207]. Я выпила одна уже три рюмки вина за твое здоровье. Собираюсь осушить весь графин.

Энгельгардт привез мне последнюю американскую книгу по раку и нужно до вторника с ней ознакомиться. Отсутствие электричества просто катастрофично. Он был весьма любезен со мной, хотя я разговаривала весьма вяло. А сейчас не имею возможности ни почитать, ни подумать и все мое хозяйство в ужасном запущении.

[Санечек, родной, посылаю тебе перчатки, говорят, что они теплые. Хочу, чтоб собаченька не отморозила лапки.] Где ты, родной, живешь? Что у тебя нового? [Передай мой привет и благодарность Михаилу Марковичу[208] – очень тронута его телеграммой. Пришли мне поскорей адрес Михаила Ивановича и Сиппер[209] – я им сразу же отправлю письма.

Сегодня у Трувора не было обеда – керосин кончился, электроплитка не функционирует. Пришла домой в 8 ч. вечера. Трувор пил вино и кушал грибы. Что-то будет?! Скучаю без хозяина.

Мака! Амка! Амка!]

Нужно бежать на вокзал. Целую тебя и обнимаю крепко, крепко. Очень люблю [/люлю/. Трувор]

№ 289. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

26.ΧΙ.47 г.

Родная Наталинька,

мне было очень радостно слышать твой утренний трогательный голос весь еще повитый сном. Представляю себе мою родную девочку, теплую и сонную, кутающуюся в свой полинялый халатик и дрожащую от резкого ощущения пробуждения. Целую тебя, дорогая моя, любимая, бедная, верная и преданная. [Я на днях нашел изображение «маленького Трувора» с толстыми ручками и ножками и с таким упрямством в повороте головки… После разговора с тобой я немедленно поехал в лимитный магазин, чтобы поспеть к открытию, но увы, он сегодня закрыт, выходной день, поеду завтра. Так или иначе, но обещаю тебе в первой половине декабря прислать зимнее пальто. Мне больно и стыдно, что не удалось этого сделать раньше. Не печалься, доченька моя, перетерпи немного, я обязательно все сделаю в декабре.]

Какие у меня новости? Я целиком забит всяким тесом, лесом, фанерой, гвоздями, вагонами[210]. Конечно, все это я делаю не по собственному желанию. Но выхода иного нет. Раз уже эта возня необходима, то лучше не отравлять себе целого года медленно, а взяться за неприятное дело и завершить его враз. Никакой умственной деятельностью не занимаюсь. Николай Павлович о тебе спрашивает всякий раз. Он сравнительно бодр. Довольно интересно прошло свидание его с В. Д. Об этом я тебе написал целый рассказ и привезу его. Я все же надеюсь, что в конце декабря буду в Ленинграде, хотя теперь это делается все трудней и трудней. Предполагаю получить командировку в Вильнюс, где мне нужно посмотреть две рукописи XVI в., правленные с еврейского. Может быть, при сем что-нибудь организовать, чтобы поехать вдвоем.

Живу вообще очень тоскливо и одиноко. Душа тяжелая, а так как мысли имеют к ней прямое отношение, то и им не хватает сил, чтобы хоть невысоко взлететь с поверхности, – поэтому и не пишу: нельзя же писать, чтобы писать, а чувства хоть и живут, приютившись где-то в далеких глубинах и темных, но не смеют покинуть своего жилища – они просто отвыкают от света.

Пиши же мне ты, родная моя, пусть не будет этих пустот, ненужных и таких безотрадных. Не считайся со мной. Это плохой принцип: «око за око» и «зуб за зуб».

Целую, любимая

Твой всей душой

Саня.

№ 290. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

30. XI. 47 г.

Родной Санек, получила твою фототелеграмму. Все эти дни я не могла писать тебе. Жизнь складывается из непрерывно сменяющихся радостей, огорчений, разочарований. Всю эту жизненную ношу мы несем каждый отдельно от другого. Разве так можно? Разве может искупить одинокое существование – радость наших кратких встреч. Тем более, ты знаешь, что даже в этих кратких встречах мы не принадлежим друг другу.

Несколько дней пролетают, и я снова стою на платформе и опять пустота, поезд вдали…

Бывают минуты в жизни человека, когда вдруг иначе все оцениваешь, – и у меня был такой момент, когда я остро почувствовала, что не могу жить так, желание быть с тобой неразлучно (все ведь так кратко) стало такой необходимостью, что закрыло все остальное и многое другое показалось мелким и второстепенным.

Как бы ни складывались объективно обстоятельства, ты помнишь справедливость слов Соловьева[211] – судьбу человек делает сам. Я думаю, что вся линия нашей жизни была взята правильно. Ты знаешь, сколько душевных сил было истрачено и есть же плоды всех этих усилий. Они в твоей и моей работе и дальнейших научных планах, они в наших встречах с Ник. Павл., они в наших летних путешествиях и во многом другом.

Но вот идут месяцы, когда я мучительно остро чувствую всю неверность, бессмысленность нашей жизни. Перед нами не «смутная перспектива», а совершенно четкая реальность – наша совместная общая жизнь. Но нужно это сделать и опять тут будут только одни наши усилия. Помощи ждать неоткуда. Ждать тоже больше нельзя. Пусть будет трудно (вместе всегда легче) – но жизнь будет общая. Должно быть четкое решение, а не туманные и неясные разговоры, иллюзии.

Будем вместе, будет и в работе вдохновение – и все будет другим. Мне ничего не жаль – ни Рериха, ни пианино – всего этого можно лишиться – но жизни уходящей безвозвратно – ведь не вернешь.

Работа идет, без особых событий. Дома быт[ь] как-то не налаживается. Несколько дней не было света, чувствовала себя плохо. 14‐го декабря – буду делать доклад на сессии Онкологического Института, которая будет в ВИЭМ’е. Придется подумать и поработать.

Санечек, что у тебя? Отчего ты совсем не работаешь научно? Меня это огорчает. Я убеждена, что Шейнман может и должен тебе помочь администрировать.

[Если ты можешь, купи себе два костюма в магазине. Пальто зимнее купить в комиссионном совершенно невозможно – т. к. их совершенно нет. Момент это временный. Пусть хоть у тебя будут костюмы. Вообще выкупи по лимиту, что возможно и без отлагательств. В нашем лимитном магазине – совершенно пусто.]

Когда ты надеешься быть в Ленинграде? Пиши чаще – я очень тоскую без писем и тревожусь без известий.

Целую тебя, Санечек, нежно.

Наташа.

P. S. Моя лаборантка заболела так же, как и ты в Красноярске, – боюсь, что надолго, и я опять без помощи.

№ 291. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

1947 г.

Родной Санек, не писала тебе вечность. Две недели жила особенно мучительно и напряженно. Думала, что укус завершится заболеванием. На глазах протекала в тяжелой очень форме болезнь лаборантки. Каждый день звонила в больницу – t° высокая, потеря сознания, полная беспомощность окружающих и все кончилось скверно. Что я могла тебе писать? Что у меня нет уверенности, что мы увидимся… Я молчала. На этом мрачном психологическом фоне – готовилась к докладу – это было единственное отвлечение. Сделала его хорошо. Директор сказал мне, что очень ему понравился доклад, но… для него это было трудно – слишком отвлеченно. Хвалили меня за критический разбор работ зарубежных ученых, за поиски нового. Удовлетворения от доклада у меня нет – не для клинической аудитории он. Не было настоящего понимания и резонанса. Поработала больше для себя.

Вообще же собой недовольна – мало сделала за этот период экспериментально. И все не ладится – опухоли не растут, опять нет лабор. помощи и кое-какие неполадки со здоровьем [на этот раз по линии гинекологии]. Одна надежда, что год скоро кончится – может быть, следующий будет более счастливый и удачный.

Когда ты думаешь приехать? Мне не хочется ехать в Вильнюс. Хотелось, чтобы ты побыл дома. Есть ли что-нибудь новое в отношении комнаты? Или все без реального продвижения.

Надежды на мою командировку в Москву нет никакой. Так что после твоего кратковременного приезда – опять будет разлука. Приезжай, Санек. Если у тебя денег мало – пусть это не служит препятствием. Важно увидеть друг друга – все остальное не имеет никакого значения. В крайнем случае одолжим.

Как твое здоровье? Есть ли интересное в работе? Как Ник. Павл.? Мне звонила Нат. Вас. – говорила, что очень соскучилась и очень хочет видеть. Но я не была у нее. Я нигде не бываю.

Пиши, звони, телеграфируй! Я очень стосковалась по живому чувству твоему. Есть ли оно?

Целую тебя. Наташа.

Приехал Энгельгардт и Парнас[212]. Последний прочтет здесь три интересных доклада.

№ 292. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

21/XII. 47 г.

Родной Санек, пишу тебе несколько слов, остальные скажу, когда мы увидимся. Теперь уже скоро.

Энгельгардт предложил мне написать статью (по материалам старой статьи и последним опытам). Мне нужно поставить 3 опыта на опухолях. Позвони Елене Ервандовне и попроси, чтобы она в день твоего отъезда привезла домой 3–4 крысы с опухолями. Желательно, чтобы опухоли были не маленькие, но и не перезрелые. И ты их захвати. Позвони сразу же, чтобы в лаборатории об этом уже знали.

Три дня подряд слушала доклады Парнаса – очень большое впечатление – настоящий ученый.

Приезжай, родной, поскорее – я уже считаю дни. Крепко, крепко целую. Наташа.

Ты обещал 25-ого?! Я жду!!

[Авиапочтой. Почтовая открытка.

Москва, Каляевская 23. Музей истории религии.

Александру Ильичу Клибанову

__________

Ленинград, 8-ая Советская, 34, кв. 10.

Н. Ельцина.]

1948

№ 293. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Ленинград, 10.I.48 г.

Родная Наталинька,

мне хочется, чтобы мой привет был с тобою уже в воскресенье.

Очень жду тебя в Москве и надеюсь, что ты в конце месяца приедешь на несколько дней. Я приложу все старания, чтобы ускорить получение комнаты, а пока снять что-нибудь, чтобы мы могли как можно скорее быть вместе.

Люблю тебя всем сердцем, горячо целую, всегда с тобой.

Саня

Пиши мне!

Не забудь, что я жду от тебя «великих открытий» в биохимии, но и не забывай о «хлебе насущном». С.

№ 294. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

13.I.48 г.

Родная моя Наталинька,

начал опять свою московскую жизнь. Опять сутолока измельчающих музейных дел. Вероятно, это завершится в феврале. Я твердо решил несмотря ни на что двинуть вперед свою научную работу. Надо выправить исследование о самовластии и взяться за написание книги о библии, материал для которой в значительной мере собран.

[В Москве очередные обиды: В. Д. совершил большую бестактность (сам того не желая), на которую я обиделся, но расскажу об этом при личной встрече. Анна Семеновна захотела меня «облагодетельствовать», посоветовав одной из своих приживалок, уезжающей на месяц в дом отдыха, сдать мне на этот срок комнату (в самом деле, зачем же простаивать площади). Не знаю, обещаны ли были А. С. комиссионные. Всякие другие обстоятельства по работе выводят из себя. В общем скверно.]

Вчера был у Н. П., он уже продолжительное время болен. Меня к нему не пустили. У него воспаление уха и носоглотки. Очень мучается. Температура утром нормальная, вечером до 40°. Семья его нерасторопна до бескультурья. Его лечил едва ли не врач квартирной помощи. Только вчера был какой-то профессор, посланный одним из аспирантов Н. П. Сегодня опять будет. Я уже связался с В. Д., надеюсь, он как-нибудь поможет. Эти дни я у Еланчиков, т. к. музей весь забит вещами. Сегодня пойду по одному адресу снимать комнату. К Зубову соберусь в лучшем случае завтра. У Пинеса постараюсь быть сегодня. Вчера вечером и сегодня с утра читал, по просьбе В. Д. статью (50 стр. печ. текста, верстка) некоего Чичерина (внук знаменитого историка) об одном рукописном сборнике XVIII века и написал о ней небольшой отзыв. Вчера же был в Институте истории на Ученом совете, где обсуждался годовой отчет Института. Вот и вся (в главном) моя деятельность за первые два дня московской жизни. Конечно, мне очень грустно, одиноко и сиротливо без тебя. Жду твоего приезда в конце января и переезда в феврале. Последнее выяснится, если сниму комнату.

Пиши мне. Очень беспокоюсь за твой неорганизованный быт. Постарайся все-таки поднять дрова в квартиру.

Жду писем, жду тебя, нежно целую, моя родная и любимая.

Саня

№ 295. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

15.Ι.48 г.

Родная Наталинька,

пишу между делами на службе, потому что хочется послать тебе несколько приветных слов, а времени для обстоятельного письма нет.

Только сегодня пойду к Пинесу. Дело в том, что Шейнман болен еще с 27.ΧΙΙ.47. сердечной болезнью и мое ежедневное присутствие в Музее необходимо. Свободные минуты у меня ушли в эти дни на некоторые хлопоты в связи с болезнью Николая Павловича. У него общее воспаление верхних дыхательных путей и было подозрение на воспаление среднего уха. Температура к вечеру повышается до 39°. Воспаление сопровождается мучительной болью в ухе. Н. П. требует, чтобы ему сделали трепанацию черепа. Вчера у него был хороший специалист врач и сказал, что никакой трепанации не нужно. Сегодня Н. П. чувствует себя намного лучше, даже говорит. Я у них бываю, но Н. П. ни разу не видел.

Ходил по одному адресу насчет комнаты, но безрезультатно. Сегодня В. Д. вновь позвонит в Академию по моему жилищному вопросу. Вот и все почти дела. Написал небольшое письмо Нат. Васильевне. Сегодня отошлю. Ты уже знаешь, вероятно, о трагической гибели Михоэлса при не совсем ясных обстоятельствах. Жду писем. Крепко целую. Жду встречи в конце января.

Саня

№ 296. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

16.I.48 г.

Любимая моя деточка,

сегодня был с твоим письмом у А. И. Пинеса. Посидел с ним около получаса, занимал его всякими мелочами, которые он всегда охотно слушает, и оставил его с ощущением удовлетворения от беседы – так что просьба твоя ему не показалась обременительной и он, конечно, ее исполнит.

Только вчера писал тебе и за прошедший день ничего существенного не набежало. Исподволь занимаюсь своей работой о библиях. Отчасти потому что загружен административными заботами и необходимостью ежедневно бывать в музее, отчасти из‐за снизившейся работоспособности. Живу сейчас у Еланчиков. Все же бытовая обстановка в квартире у них довольно культурная, но условий для отдыха и занятий на дому у них нет, а может быть, и есть, да я не решаюсь делать излишних стеснений. Когда, наконец, мы будем вместе, то лучше пойдет и наша работа. Вопрос об академической комнате, как снова мне подтвердили, будет решаться через два месяца. Опыт говорит, что сроки эти подвижные, хотя и в одну сторону: к затягиванию. Поэтому нам нужно временно устраиваться вместе и вместе добиваться сокращения сроков в получении постоянной комнаты. Может быть, завтра я договорюсь окончательно с одной симпатичной старушкой, у которой мы могли бы вместе поселиться и которая бы обслуживала нас во всех наших бытовых нуждах. Как временное состояние это не так уже плохо. Если договорюсь, сразу же напишу, а во время твоего пребывания в Москве мы окончательно решим, когда ты переедешь.

Больше пока не о чем писать. Сегодня был на выносе тела С. М. Михоэлса. Гибель его встретила живой отклик. Вчера у Еврейского театра выстроилась большая очередь желавших проститься с прахом покойного. Анатолий Моисеевич рассказывает, что надо было простоять свыше трех часов, чтобы в порядке живой очереди попасть в здание Еврейского театра.

Вынос тела состоялся сегодня. Он был назначен на три часа дня, но уже в два часа у Никитских ворот собралась трехтысячная (на глаз) толпа в ожидании выноса. Ввиду такого скопления народа милиции пришлось со всех сторон оцепить М. Бронную улицу, где находится Еврейский театр. Толпа терпеливо ждала. Около половины четвертого с М. Бронной к Никитским воротам выехали одна за другой пять грузовых машин с венками, за ними голубой автобус с окнами, задрапированными красными полотнищами, а за ним еще до пятнадцати автобусов с лицами, приглашенными и допущенными провожать умершего в крематорий. Так внешне прошла эта церемония.

Вот пока и все. Сейчас уже девятый час вечера. Заниматься сегодня не буду. Утомился. Поеду к Еланчикам, поужинаю, чем бог послал, да лягу спать. Лили уехала на месяц в санаторий. Миша, как всегда, поздно возвращается. Таким образом, общество Анны Осиповны это единственное, чем я теперь располагаю в этом доме.

Положение Н. Пав-ча продолжает оставаться серьезным. Бывают просветы, но лишь на несколько часов.

Пиши мне, Наталинька, горячо и нежно целую.

Саня

№ 297. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Москва, 21.I.48 г.

Родная Наталинька,

пользуясь Юриным приездом для того, чтобы передать тебе несколько слов, а заодно дать лишний повод тебе навестить Юру и Иду.

Я почти договорился о найме комнаты. На днях напишу, как только выяснится окончательно. Договаривался о нас обоих. Надежда на свою комнату есть, я еще раз говорил в Академии. К 1 марта (есть уже приказ) переводят в Ленинград шесть институтов Академии Наук. В связи с этим имеются перспективы на площадь. Буду держать под пристальным вниманием все эти вопросы, чтобы ничего не упустить. Очень жду твоего приезда. Крысы заказаны!

Я изрядно занимаюсь, хотя до 15/II хлопоты мои административные будут продолжаться. К 15/II все должно кончится и я надеюсь целиком обратиться к своей работе. Получается кое-что интересное – напал на след фактических связей итальянского гуманизма периода Петрарки – Боккаччо с русским свободомыслием той эпохи. Еще не знаю, сумею ли все должным образом обосновать. Не хватает нескольких промежуточных звеньев, но уже концы цепи обозначились на юге и на востоке. Остающиеся промежутки пока намечены пунктиром, но буду рыть и рыть факты, пока не обнажу и не вытащу недостающих.

Родная, целую крепко, жду твоих писем и тебя!

Саня

[Миночка (я сижу сейчас у нее) шлет свой привет.]

№ 298. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

22 янв. 48 г.

Наталинька, родная,

вчера отправил с Юрой тебе письмецо, завтра пошлю письмецо с Еленой Ерванд., а в промежуток пускаю вот эту открыточку с единственным желанием передать тебе привет самый сердечный. Сегодня нерабочий день, библиотеки и архивы (увы!) закрыты. Я решил отдохнуть, зайду к Моисею Матв. Рубинштейну, к Перуцким, а вечером, если где-нибудь найдется хороший концерт (только музыка), то пойду послушаю. Пишу тебе часто, от тебя еще ничего не получал – вероятно, ты очень занята. Будь здорова, родная, крепко и горячо целую. Жду нетерпеливо.

Саня.

№ 299. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Москва, 23.Ι.48 г.

Родная Наталинька,

только что звонил к Ел. Ерванд. в надежде передать для тебя письмо, но узнал, что вчера она выехала в Ленинград. Произошло какое-то недоразумение. Я ее встретил на днях на улице и понял ее так, что она 23‐го уезжает. Очень досадно, что так получилось. Почему-то в последние дни я стал сомневаться в реальности твоего приезда в Москву в начале февраля. Ел. Ерв. сказала, что повезет тебе животных, и я опасаюсь, что это обстоятельство сделает ненужным твою поездку. Если это случится, я буду очень огорчен.

О чем тебе написать? «Горестные заметы сердца» одни и те же – продолжающаяся наша разлука, а «ума холодные наблюдения» более разнообразны. Я тебе немножко писал в письмеце, отосланном с Юрой, что строю мост между русскими просветителями XIV века и их итальянскими современниками – Боккаччо, Петраркой, Перуджино. Правильнее было бы сказать не строю, а восстанавливаю. Испытываю (это уже чтобы соответствовать духу времени) недостаток в строительных материалах. Отечественных материалов маловато, а за византийские надо платить таможенный сбор: знать греческий. Приходится туговато. Много работаю и кое-какие результаты налицо. Жду с нетерпением выздоровления Ник. Пав-ча, чтобы познакомить его со своими разысканиями. Его состояние не ухудшается. Как я и говорил уже дней 10 назад его близким, дело оказалось не в болезни уха и носоглотки, а в очередном приступе его болезни – хронического сепсиса, который лег на верхние дыхательные пути. Вчера с помощью Вл. Дм. удалось достать 1 млн единиц амер. пенициллина и вчера же приступили к инъекциям. Хочется верить в то, что это поможет. Очень раздражает нерасторопность его семьи, которая долго пробавлялась услугами врача из кварт. помощи, затем лечением ушников вместо того, чтобы сразу привлечь и ушников и солидных терапевтов. Сказывается какая-то культурная неполноценность. Когда вчера вечером я позвонил его сыну (генетику), то имел место след. диалог: В. – как поживает Н. П-ч.? О. – да плохо! В. – что же ухудшилось. О. – Да вот достали только половину необходимого количества пенициллина… Ну да хватит об этом. Вчера я сибаритствовал, как я тебе уже писал в открытке. Вечером был у своей кузины Люси. Хорошо провел время. Читал Омара Хайяма, китайцев, а муж ее (очень серьезный пианист) играл Скрябина и, по моей просьбе, его opus 8, которым мы так увлекались летом 1946 г. в Валентиновке. Он сыграл его очень драматически, а я наслаждался и грустил из‐за неразделенного (тобой) впечатления. Музыкальная семья. Люся тоже преподаватель консерватории по классу рояля и очень оживает, когда разговор переходит на музыкальные темы. Они очень хотят скорее с тобой познакомиться.

Наталинька, сегодня уже 11 дней со времени моего отъезда из Ленинграда, а от тебя нет ни одного письма. Не увлекайся работой с таким большим для меня ущербом. Очень жду твоих сообщений о результатах и путях твоей экспериментальной работы. [Удалось ли тебе переделать платье?] Очень жду твоих писем и больше всего жду твоего приезда. Приезжай, родная, скорее. Люблю, твой Саня.

№ 300. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Москва, 24.Ι.48 г.

Родная Наталинька,

только сегодня получил твое первое после моего отъезда из Ленинграда письмо. Ты писала в адрес Музея, но 21-го, когда пришло письмо, Музей был уже закрыт, 22‐го был выходной день, 23‐го я работал в архиве и не был в Музее и только сегодня, наконец, письмо до меня дошло. Я сейчас не живу в Музее – поэтому лучше пиши мне по адресу Анны Осип., а если тебе не хочется пользоваться ее адресом, то пиши – Главный почтамт, до востребования. Мне очень грустно, что у тебя такой хаос дома. Я уверен, что ты не все мне и написала. Должно быть, ты очень плохо питаешься, выбилась из всякого режима отдыха и сна и быстро идешь к растрате и опустошению нервных и физических сил. Вдумайся в то что я тебе пишу: это большая беспечность с твоей стороны так к себе самой относиться. Неужели твое будущее, ближайшее даже, тебе безразлично. Неужели ты пренебрегаешь возможностью спокойной и тихой нашей жизни вдвоем (это теперь очень близко) и хочешь омрачить, хочешь прийти к финишу обессиленной. Должна же быть какая-нибудь организация жизни. С большой горечью читал твое письмо.

Сейчас пойду на почтамт звонить тебе по телефону. В понедельник (26-го) приедет Вл. Дм. с дачи, и мы будем продолжать наши переговоры с Академией по поводу комнаты. На этот раз у меня есть уверенность, что результат будет, хотя ручаться за то, что это будет в феврале или марте, нельзя. Надеюсь, что в феврале ты не только приедешь, но и переедешь (в конце) в Москву. Будь здорова, моя непослушная девочка. Радуюсь и горжусь твоими успехами.

Саня

№ 301. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

25.I.48 г.

Родная моя Наталинька, пишу едва ли не ежедневно и, вероятно, ты уже равнодушно относишься к моим письмам. Я сужу об этом по твоим редким ответам мне. Сегодня воскресенье. Весь день я провел в исторической библиотеке. Читал Веселовского – Боккаччо, его среда и сверстники, а во вторую половину дня разные книги богословско-философского содержания, от которых «ум заходит за разум». От всего этого моя работа выиграет, но и задерживается этим. Хотя я и продолжаю накапливать материал для книги о библиях и, если говорить о рукописных данных, то уже собрал их на четыре пятых, но к оформлению темы и к изучению литературы еще не приступил. Будет хорошо, если удастся закончить эту работу к маю. Если же это удастся, то тем самым две трети моей диссертации будет завершено. Я решил несколько сузить текст: не «умственные течения в Московской Руси, ч. I-[а]я XVI век», как я предполагал раньше, а «Гуманистические и реформационные идеи в Московской Руси в XVI веке». Разница та, что учение «о самобытии природы» и учение «о правде» сюда не войдут. Диссертация будет состоять из трех частей: 1. Учение о самовластном человеке, 2. Учение о разуме духовном и 3. Просветительское движение в XVI веке. Первая часть будет закончена в ближайшие 10–15 дней, вторая, надеюсь, к маю, третья (постараюсь) к октябрю. На этот раз летом придется взять отпуск месячный, а второй месяц будем отдыхать зимой, после того как пройдет защита. Вот какие у меня планы. А твои планы каковы? Комнату у старушки мне не хочется снимать – слишком мало удобств. Буду держать эту возможность в резерве и займусь подысканием лучшего. Твой переезд в Москву крайне и просто жизненно необходим нам обоим. Через Академию можно обменять комнату, но тут надо действовать очень активно. Я уже настроился на этот лад. Уверен, что при твоем присутствии мы бы все это сдвинули вдесятеро скорее. Приезжай в начале февраля, как ты обещала, обо всем договоримся и займемся практически организацией твоего переезда – на худой конец в старушечью комнату, о которой я тебе писал.

У Ник. Пав-ча температура установилась нормальная – результат пенициллиновых инъекций, но он настолько ослабел, что не может говорить.

Вот пока и все. Кажется, получилось письмо довольно бессодержательное и похоже на предыдущее. Впрочем, если оно схоже с другими по выраженной в нем тоске по тебе, пусть так и будет. Это чувство усиливается и крепнет – очень хорошо, – это живой голос внутренней нашей неотделенности, общности, который требует совместности и во внешней жизни. Все это признак (острота тоски по тебе) душевной зрелости – движения вперед. До скорого свидания, любимая. Боюсь, как бы мои заключительные строки не показались тебе отзвуком тех «богословско-философских занятий», от которых, как я написал выше, «ум за разум заходит». Но для меня эти строки живая жизнь, как и для тебя, конечно. Целую, родное мое маленькое, беспомощное, любимое существо.

Саня

Написал письмо Нат. Вас. Толстой. Ответа не получил. Обижен.

№ 302. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

27.I.48 г.

Родная Наталинька,

вчера не писал, т. к. был очень занят: много работаю над рукописями и даже не без огонька. Поздно вечером зашел к Н. Пав-чу. Его не видел. Ему немножко лучше. Затем был у художников и остался у них ночевать. Сегодня с утра поехал на работу, а сейчас снова к рукописям. У нас в Москве будут исполняться «Колокола» Рахманинова. Я взял себе билет на 30-ое янв. 29‐го выступает Образцов, если удастся, то может быть пойду. Слышно ли у тебя что-нибудь нового – я имею в виду командировку? Как работа? Не удалось ли тебе купить галоши?

Пиши, приезжай! Крепко целую. С.

№ 303. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Москва, 28.I.48 г.

Ласковая моя девочка,

вчера отослал тебе телеграмму в ответ на твое письмо от 25-го. Оно меня обрадовало душевным теплом, которое оно излучало, и хорошим состоянием твоего духа. Я тоже верю, что у тебя накопилось много мыслей и опыта для того, чтобы перешагнуть какой-то порог в твоих исследованиях. Ты это, конечно, сделаешь. Большая страсть всегда вознаграждается. Я очень в это верю. Пусть тебя не смущает самореклама некоторых твоих коллег. Не надо, во имя большого самолюбия, тратить внимания на треск и суету, питающие мелкое. Как об этом говорит древнерусская письменность, «и память их погибе с шумом». Я думаю, что бог удачи, которого ты призываешь, снизойдет. Я думаю, что он снизойдет тогда, когда мы устроим нашу общую жизнь и не будем расстрачивать себя, своей души на одиночество, тревоги, сомнения. К сожалению, это придет не сразу. Комнату, о которой я писал, я пока не снимаю. Подожду тебя. Посмотрим и подумаем. Уж очень там много неудобств. Имею ее пока в запасе и ищу новых возможностей. Что касается академической комнаты, то она будет. Все зависит от срока перевода институтов в Ленинград. Он определен на 1 марта, но, конечно, задержки вероятны и даже неминуемы. Нам надо перебиться некоторое время. Каковы бы ни были неудобства, связанные с этим «перебиванием» (какое ужасное словообразование!), они будут с лихвой перекрыты нашим общением. Я много и довольно успешно занимаюсь. Результаты работы я еще никому не показывал, но, кажется, мне удалось показать и доказать, что фигуры Петрарки и Боккаччо, а с другой стороны Федора Курицына, протопопа Алексея и др. поняты не только общим, но и одним и тем же, тем же самым потоком культурно-исторического движения. Границы этого движения оказываются не только очерченным западной, южной и серединной Европой, но простираются и на европейский восток и останавливаются только у границ Азии. Речь, следовательно, идет не о наличии изолированных и сосуществующих лишь во времени очагах новоевропейской, т. е. гуманистической культуры, но и о цепной связи их друг с другом и активном живом обмене веществ между ними. Это и есть мой вывод в самом широком, но потому и в самом неопределенном выражении. Самая же мысль принадлежит не мне, она принадлежит Николаю Павловичу Сидорову, который советовал мне поискать среди умственных течений Византии источников одинаково «напояющих» (др. русск. слово) гуманистическую мысль Мирандолы и русских свободомыслящих XVI века, что я и сделал. Его здоровье плохо. Хотя температура под влиянием пенициллина упала, но головные боли продолжаются почти что с прежней силой, а физическая слабость не дает ему говорить. Все же 25 с[его] м[есяца] Николай Павлович продиктовал дочери и просил передать мне: «Сегодня, первый раз, сквозь всю головную боль, прорвалась мысль о протопопе Алексее и др. как мне показалось (деятелей?) крупного национального и исторического значения. Больше объяснить сейчас не могу». Мне больно до слез…

Целую тебя, родная Наталинька. Пиши! Приезжай! Жду!

Саня

№ 304. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

30.I.48 г.

Родная Наталинька,

вчера как-то нелепо сложился день – не удалось тебе написать. Хотя мои служебные обязанности сокращаются в связи с тем, что в ближайшие дни мы завершим упаковочные работы, но возникают всяческие новые хлопоты. Дело в том, что в связи с освобождением нами занимаемого помещения Академия Наук не имеет никакого другого помещения, которое она могла бы нам предоставить взамен. В работе нашего отдела никто не заинтересован, кое-кому он колет глаза и шокирует, особенно своим прошлым, и вот возник проект о переводе нас в Ленинград. Проект этот, конечно, никого из нас не устраивает и дело это может иметь для всех нас далеко идущие последствия. Поэтому вновь письма, переговоры, беготня. Шейнман болен, у него чуть ли не инфаркт. Вл. Дм. так устал от всех дрязг и хлопот, что не проявляет должной энергии, и мне опять приходится вертеться волчком, позабыв о связях Петрарки и Боккаччо с русскими свободомыслящими. Да, «покой нам только снится».

Ты же не принимай слишком близко к сердцу эти обстоятельства. Я в Ленинград не поеду и так или иначе останусь здесь, в Академии или где-либо в другом месте, не знаю, но скорее всего в Академии, где ко мне все хорошо относятся и ценят.

Каждый вечер, возвращаясь домой, смотрю на полочку, куда кладут адресованные мне письма, но полочка пуста, и мне становится пусто и не по себе.

Будь здорова, родная. Целую тебя нежно и много.

Сегодня иду в консерваторию слушать «Колокола» Рахманинова. Иду один и с болью буду ощущать твое отсутствие. Целую еще и еще. До следующего письма.

Саня

№ 305. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Москва, 1 февраля 48 г.

Родная Наталинька,

сегодня опять неудачно пытался связаться с тобой по телефону. Звонил примерно в 1 ч. 30 м. дня и никто не подошел на мой звонок. Вечером опять пойду на почтамт, авось на этот раз вечер окажется мудренее утра. Пока же продолжу письмо, вчера отосланное неоконченным. Я возвращаюсь к беседе с Николаем Павловичем. Уже когда я уходил, он обратился ко мне довольно для меня неожиданно: – «А я-то собирался Вас ругать, ну и ругать, да вот болезнь помешала». – «За что, Николай Павлович»? – «Во-первых за резкость, за пыл, вы вот так и рветесь в бой, например, ваше письмо о Тихомирове[213], если вы не убрали тех мест, которые я не мог принять, то что же получилось. Жаль, что нет с вами Натальи Владимировны, она бы осадила вас». – «Я убрал эти места из письма». – «Ну и хорошо сделали. Да ведь я вам скажу, что Тихомиров даже поступил благородно вот в том случае, когда отверг вашу статью. Он, вероятно, защищал своего покойного учителя Голубинского[214], о котором Вы, небось, понаписали критику». – «А еще за что ругаете, Николай Павлович?» – «Ну уж это совсем интимное, только не обидитесь?» – «Нет, конечно». – «Вам не надо писать стихи. Я старался припомнить как-то то, что Вы написали, ничего не мог вспомнить. У ваших стихов нет устойчивого бытия. Они мимолетны, не остаются. Помните у Фета, – Николай Павлович процитировал на память стихотворение, я его не помню о листке засохшем, упавшем, но преданном вечности в песнопеньи, – или вот у Пушкина – «В багрец и золото одетые леса»! Это вечно. А вы, очевидно, подпали под влияние этого, как его, Наталья Владимировна у меня о нем спрашивала?» – Пастернака? – «Да, Пастернака».

В это время Елизавета Феофилактовна принесла мужу тарелку бульона, от которого пахло морковью и болезнями далекого детства, я ретировался, чтобы больше не утомлять Ник. Павловича, и тем беседа наша была закончена.

Накануне я был в концерте. Слушал Чайковского, первый концерт для фортепьяно с оркестром, затем рахманиновские «Колокола». Я пошел, откровенно говоря, из‐за последнего. Но впечатление было неожиданным: концерт Чайковского был и остался чудесным (пример «устойчивого бытия»), а «Колокола» я так и не принял. Не люблю церковщины в искусстве. Мне понятны религиозные мотивы в музыке, настроения чистой веры очень проникновенны, но только не церковщина, не внешний ритуал. Вещь живописная, хорош низкий нарастающий гул большого колокола, но даже в живописи мы ценим как раз ее музыкальность, певучесть линий и т. д., а в музыке тем более нужна музыкальность, а не живопись, которая делает музыку натуралистичной. Да и самая идея (не знаю, так ли понял ее?), что вся жизнь наша от свадьбы до похорон проходит под перезвон церковных колоколов, меня не привлекает. Эта философия мелка. Впрочем, я в музыке дилетант и поэтому проще скажу: музыка «Колоколов» меня (за исключением немногих мест) не захватила.

[Сегодня звонил к Елене Ервандовне. Она сказала, что почти не видела тебя, уехала с тобой не простившись. Отчего это так? Я надеялся получить с ней привет. Как же ты, дорогая моя девочка.] Когда я увижу тебя? Приезжай, я буду за тобой ухаживать. Люблю тебя нежно, нежно. Саня.

№ 306. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

2.II.48 г.

Родная Наталинька,

в ожидании твоих писем очень тревожусь. Сегодня добился разговора по телефону после 3‐х неудач и лишь на четвертый раз. Очень волновался. Вопрос о переводе сектора как будто улаживается в желательном для нас направлении. Только что перевел тебе по телеграфу деньги. Обязательно подтверди получение. Целую крепко.

Жду восьмого в Москве!

Саня

№ 307. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

18.II.48 г.

Родная Наталинька,

шлю тебе вдогонку письмо. Уже грущу. Как-то жаль, что время, которое ты провела в Москве, прошло во всяческих делах и спешке и мы, в конечном счете, мало видались. [Сегодня я не ходил в Музей. Был утром в бане и великолепно вымылся, а после со вкусом пил пиво. Дальше поехал в рук. отделение.]

№ 308. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

19.II.48 г.

Родная Наталинька,

открываю этой открыточкой новую полосу нашей переписки. Темпа прошлой полосы ты явно не выдержала, посмотрим, что будет сейчас.

Мне уже грустно. Впрочем, это все одна и та же грусть, которую не может смыть кратковременное свидание, сокращенное к тому же всяческой деловой суетой. К сожалению, мои хлопоты по организационным делам сектора истории религии продолжаются. Это становится моей драмой. Я занимаюсь всем, только не тем, чем я нужен другим и себе. Жду твоих весточек. Люблю. Целую. Твой Саня.

[Как здоровье Анны Захаровны?]

№ 309. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

20.II.48 г.

Родная Наталинька,

только что заказал телефонный разговор с тобой и пишу сейчас в ожидании заказа. Сегодня хорошо поработал, хотя первая половина дня ушла на всякий служебный вздор. Я закончил сегодня в рукописном отделении библиотеки Ленина перевод труднейшего памятника XV века из всех, какие мне приходилось встречать. Разве лишь Лаодикийское послание было таким же твердым на пробу. На днях отделаю перевод и вместе с оригинальным текстом отошлю Николаю Павловичу на взыскательный суд. В общем же сфера моих интересов в науке становится все шире, пласты, где они залегают, все глубже, и я чувствую, как приближается стихия, которая понесет меня в далекие дали и можно лишь угадать направления, но не берега – их не видно и вероятнее всего, их просто нет. Это не только беспомощное состояние, как это может показаться, но и свободное, когда интересы последовательно сменяются, обгоняя один другой, когда сами собой, именно этой стихией выталкиваются все новые и новые темы. Очень важно бывает в науке (может быть, и вообще в творчестве) вступить однажды в водоворот: это достигается все же в зрелости. Вот, как видишь, написалось философское письмо, чего я и не предполагал делать.

Родная девочка, держи меня в курсе твоих успехов, огорчений, вообще дел. Обязательно напиши о результатах облучения – мне это очень интересно и очень хочется, чтобы результаты оказались желанными. Сообщи, если что-нибудь узнаешь от Энгельгардта о перспективах перевода в Москву. Еще раз: очень бы было удачно, если бы он устроил тебя в Академию Наук. Ну пора кончать, карандаш очень слепо ложится на эту бумагу. Настроение весьма среднее. От работы бодрею, но тоскую и жду минуту, когда захочу писать стихи.

Целую крепко.

Саня

№ 310. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

22.II.48 г.

Родная Наталинька,

вчера так сложился день, что не успел написать: на службе я не был и провел десять часов подряд в рукописном отделении над переводом новонайденного памятника о рае духовном, относящегося к последней четверти XV века. Мне тем более интересно было заниматься этой рукописью, что сборник, который ее содержит, был в руках у Ключевского и он обратил внимание на другую статью, которая ни в какое сравнение не может идти с вышеназванной, и к тому же согласился с неверной датировкой времени написания всего сборника, отнеся его на полвека назад по отношению к действительному сроку. Поистине «на всякого мудреца довольно простоты». [Так вот, после этих десяти часов у меня явилась настоятельная потребность в суетном отдыхе, я приехал домой и обратился к Лиле, которая, как тебе известно, не совсем чужда суетности, но она не смогла придумать никакого светского развлечения, а тем временем возбуждение, вызванное работой, улеглось, я почувствовал утомление и отправился спать. Так и не написал вчера тебе. Просто писать уже больше не мог.]

Сейчас половина одиннадцатого утра. Воскресенье. Я отправляюсь на службу для собственных занятий – там тихо, никто не будет мешать и все необходимое под рукой. По дороге зашел на почтамт, чтобы написать тебе письмецо. Я был очень удовлетворен нашим телефонным разговором, – чувствовал в тебе бодрость духа и радовался этому. Все же не переутомляйся, увлекаясь. Все, что сверх меры, – нехорошо – говорит запомнившаяся мне с детства немецкая пословица. Может показаться, что эта проповедь «меры» приспособлена к ограниченному кругозору бюргера, может быть, она возникла в самом деле так, но ведь все дело в том, какова «мера». Мера может быть очень широка, и каждый должен действовать во всю меру своих возможностей. Но безмерие не есть широкая мера. От этого я тебя и предупреждаю, зная твой невоздержанный темперамент. Береги себя, родная. Заботься о себе. Не забывай о хлебе насущном. Кстати, напоминаю, что известий от тебя не получил пока никаких. Крепко целую. Люблю.

Саня.

№ 311. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

23.II.48 г.

Родная Наталинька,

за вчерашний день не накопил материала на целое письмо и потому ограничиваюсь открыткой. Утром написал тебе письмо, затем поехал в Музей и занимался до половины двенадцатого ночи. Только раз оторвался на час, чтобы пообедать. Успел довольно много и вчера же написал Н. П. Сидорову письмо на шести страницах с приложениями на десяти страницах. Материалы эти относятся уже к третьей части моей работы. Это из области учения о духовном разуме.

Возвращался домой с легким и просветленным сердцем, как бывает всегда в те минуты, когда человек делается равным себе самому или, по выражению Николая Павловича, «осуществляет свою ценность». А как ты осуществляешь свою ценность? Радуешься ли своему творчеству? Жду твоих сообщений о себе, успехах и делах.

Крепко целую, родная. Ты моя самая дорогая «ценность».

Саня.

№ 312. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

24.II.48 г.

Родная Наталинька,

[оказывается, ты и в самом деле «собачка», хотя пока что и маленькая.] Уже миновала неделя со времени твоего отъезда, но до сих пор не имею ни одной строчки от тебя. Или ты думаешь, что у меня (в отличие от тебя) так много вольного времени, что мне ничего не составляет писать тебе ежедневно. Ну, хватит тебя ругать. Мне уже стало жалко мою родную Труворочку, которую я люблю всей душой во все свободное и занятое время.

Работа моя идет очень успешно и интересно. Закончил перевод труднейшего и большого памятника. Кажется, это будет действительно вклад в развитие изучаемого мной вопроса. Одно дело кончено, теперь пойду дальше. Если меня пригласят в марте для доклада в Пушкинский дом, то я, может быть, буду читать не о гуманизме, а о новой моей работе, которая называется «Книги Ивана Черного» (из истории реформационных идей на Руси в XV веке). Доклад же о гуманизме сделаю в Москве, здесь он нужнее.

Горячо целую, детка моя дорогая.

Саня

№ 313. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

25.II.48 г.

Родная Наталинька,

получил вчера вечером твое письмо от 22‐го февр. Очень доволен, что собираешься в театр и в гости к Шапоту[215] – встряхнись немножко. Я хотя и занимаюсь наукой и даже переживаю очень бурные дни, – потому что нашел исключительно интересные памятники и отослал их на приговор Ник. Павловичу, но все же работаю без легкого сердца. Дело в том, что вся возня административная не только не убывает, но увеличивается, Вл. Дм. болеет и после болезни едет на месяц в санаторий и все дело опять повисает на мне и таким тяжелым камнем, что порой боюсь сорваться вместе с ним. Решил поговорить с Грековым и затем предпринять решительные меры.

Буду писать. Целую крепко. Саня.

№ 314. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

27.II.48 г.

Родная, пишу тебе без надежды написать еще раз.

Береги себя, предайся твоей любимой науке – она спасет тебя от всех страданий души или, по крайней мере, сделает возможной самое жизнь. Целую, благословляю тебя.

Саня.

Не позднее, чем 25/II 48 мне стало достоверно известно, что меня разыскивают сотрудники карательных органов, и что моя вольная (м. б. и вся, т. к. всякое было возможно) жизнь на исходе.

Круг поисков смыкался все туже. Я еще не был уверен до конца, что именно этот день, 27/II 48, будет моим последним днем, но все клонилось к этому, как я успел написать и отправить эту мою последнюю весточку.

12/XII 87 г. А. И. Клибанов

№ 315. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

28.II.48 г.

Родная Наталинька, неизвестность тянется вот уже сутки. Сегодня, вероятно, все прояснится. О чем сказать в такую минуту – о горе, снова к нам явившемся? Нет, лучше сказать о счастье, которое живо и никогда не будет убито. Пусть не покидает тебя сознание, что если бы я мог, я был бы с каждой твоей думой и с каждым движением.

Береги себя, не отчаивайся, помни, как говорил Н. П. – человек должен осуществить свою самоценность. Это – долг.

Целую. Всей душой твой.

Саня.

Написано на квартире В. Д. Бонч-Бруевича уже в качестве арестанта. Трое «в штатском» объявились в квартире В. Д. Б.‐Б. в качестве слесарей-водопроводчиков. В кабинете В. Д. и в его присутствии предъявили ордер на арест.

Меня вывели из его кабинета. В комнате, где находилась секретарь В. Д. (К. Б. Сурикова), я попросил разрешить мне написать несколько строк служебного назначения. Разрешили при условии, что это займет не более трех минут. Я написал эту записку, а К. Б. Сурикова передала ее моей жене.

13/XII [1987] А. И. Клибанов

«Сегодня, вероятно, все прояснится» – это я написал для жены. Мне уже все было ясно.

№ 316. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Свердловск, 31.V.48 г.

Родная моя, Коинька! Я сегодня, как и за все время пути, думал о том, чтобы поздравить тебя с[о] днем рождения. Это письмо единственный подарок, который я в состоянии тебе сделать. Деточка моя, я повторю тебе то, что сказал во время свидания: храни себя – это и меня сохранит. Я буду писать всякий раз, когда будет возможность. У меня нет твоей карточки и я не могу сказать, как Пастернак – «я живу с твоей карточкой», но образ твой со мной, с ним я буду жить, а так как все мы смертны, то и последним жизненным вздохом моим будешь ты. Я ни о чем не жалею. Рад, что работал в Москве, рад, что мы путешествовали.

Я не решаюсь тронуть в воспоминании ни одного дорогого мне штриха – это пока еще слишком больно. Вообще я не хочу тебя представлять в прошлом. Я вижу твое лицо такое страдальческое и любящее, как ты была во время свидания – я в первый раз видел тебя такой прекрасной.

На днях я пущусь в дальнейший путь. Пока следую в Красноярск – куда дальше, достоверно еще не знаю. Поцелуй за меня Манечку – я надеюсь на встречу с ней и с тобой. Каких только сюрпризов ни приносит жизнь. Поблагодари Володю за его участие. Напомни обо мне Ник. Пав., я его уважаю и люблю. Не теряй бодрости. Работай, и пусть удача тебе сопутствует. Целую. Саня.

№ 317. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Свердловск, 1.VI.48 г.

Родная моя девочка, получила ли ты что-нибудь от меня? Я пользуюсь каждой возможностью, чтобы тебе написать. К случившемуся я отношусь терпеливо и во всем полагаюсь на время. Берег мне уже виден. Попытаюсь извлечь пользу из этого повторного урока жизни. За истекшие месяцы я кое-что перечел и прочел: почти полное собрание сочинений Лескова, «Преступление и наказание» Достоевского, «Дафнис и Хлою» Лонга, (которую так ценил Ерошин), последнюю часть «Очарованной души» Роллана, публицистику Мережсковского и еще другие книги. Много бы мог сказать об этом, и не об этом, но придется повременить. Может быть, в результате хлопот Володи и твоих (если первый еще не устал) мне хотя бы изменят форму «отбывания» и я буду иметь возможность хотя бы иногда обменяться с тобой живым словом. Я хочу, чтобы ты не убила своего духа, чтобы ты работала и достигла в своей специальности таких результатов, которых хватило бы на двоих, поскольку я лишен возможности заниматься своей специальностью. Я недавно читал «Очарованную душу», думал об Асе и Марке, причинивших друг другу, казалось бы, непоправимую боль и все же оставшихся (в конечном счете) жить друг для друга. Этому способствовала самоотверженная и объективная и дальновидная мудрость Аннеты. У нас не нашлось Аннеты, но скажем и мы друг другу, что наша жизнь неделима, хотя бы и врывалась в нее (и по собственной вине даже) кажущаяся непоправимой боль. А впрочем, что бы ни случилось, самое прекрасное, что было за мою жизнь, самое святое, что было и что останется, – ты. Будь здорова. Твой Саня.

№ 318. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Свердловск, 6. VI. 48 г.

Моя родная, обнимаю, целую и горячо поздравляю тебя с днем рождения. Если удастся собираться с силами, я пошлю тебе рифмованный привет. Я верю и знаю, что еще много раз мы будем вместе проводить праздничные наши дни, еще украсим нашу жизнь и будем путешествовать вместе еще дальше и интереснее, чем мы могли позволить себе это до сих пор. Видимо vis vitalis (жизненная сила) есть, по крайней мере в моральном смысле слова, действительный факт и она меня пока не оставляет. Пусть никогда не оставит она тебя. Как только я буду иметь постоянный адрес, я его немедленно сообщу, и ты понимаешь сама, каким праздником для меня явится каждое твое слово. Почему-то я в эти дни много думаю о твоей работе, вспоминаю весь страдный путь, пройденный тобой, и радуюсь, что ты так смело и настойчиво берешь «за рога» этот неуловимый вопрос в медицине. Я убежден, что ты достигнешь многого. Не опускай же рук, не растравляй сердца, не затемняй горем сознания. Помни, что в науке невозвратим каждый час. Пока у тебя есть возможность (она сокращается!) работать в привычных культурных условиях Ленинграда, – отдайся работе: я знаю, что ты на пороге крупных достижений. Это будет моей большой гордостью. О себе могу сообщить, что я здоров и бодр. Новые для многих условия мне знакомы и привычны, и я удивляюсь, как из каких-то далеких недр подымаются во мне, казалось, давно отжившие рефлексы и помогают жить. Не знаю, где я буду, в какой обстановке буду работать. Собираюсь вступить на поприще медицины[216] – маленький опыт у меня есть и, дополненный довольно большим кругозором и опытным руководством (в нем недостатка не будет), он будет оправдан. Если я духовно не вовсе иссякну – буду писать стихи. Немногое написанное до сих пор кажется мне самому довольно искусственным и отчасти подражательным. Посмотрим, что получится теперь. Когда прибуду на место, напишу в свое учреждение, директору, ибо я оставил очень важное исследование (и даже открытие), которое нужно закончить. Впрочем, я не теряю надежды, все больше укрепляюсь в надежде самому вскоре вернуться к прерванному. А пока что, если можно как-нибудь облегчить мое положение, то это было бы жизненно важно. Пусть Вол.[217] меня не забывает. Целую, родная. Я тебя воспою, моя Лаура, моя светлая, моя бессмертная возлюбленная!

Саня.

№ 319. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

10.VI.48 г.

Родные, крепко и горячо целую и обнимаю Вас. Еще никаких известий от Вас не имею, но издалека чувствую вседневную Вашу любовь и заботу. Телеграфируйте мне о себе и поддерживайте связь телеграммами с оплаченным ответом и письмами. Я здоров физически и духовно. Приготовьте письмо из Академии на имя управления Норилькомбината и вышлите его, пусть Академия пошлет, как только я сообщу адрес и его фамилию. Жду с нетерпением вестей. Люблю! Ваш Саня.

№ 319 [218] . А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

Родной Манек, скоро, вероятно, я отправлюсь дальше к месту назначения. Снова судьба заносит меня в Красноярский край, который три года назад как раз в эти дни я оставил. Срок прошел с тех пор небольшой, а воды утекло много. Предполагаю, что курс моего нынешнего пребывания в Красноярском крае никак не окажется более затяжным, чем предыдущий. Только бы выжить! Можете быть уверены (поскольку это от меня будет зависеть), что я останусь жив и здоров.

Я живу памятью о нашем последнем свидании. Прошу Вас думать о себе и беречь свое здоровье. У меня есть к тебе, Манек, просьба: вспомни и запиши то, что ты знаешь о моих родителях, о тете Жене, о себе самой и особенно о жизни своей в годы гражданской войны, а также о моем детстве. Мне все это понадобится со временем. Еще не скоро я смогу от вас получить весточку, а как я жду ее! Главное, не унывайте, будьте бодры. Все сбудется так, как мы желаем, – мы будем вместе и счастливы. Передайте мою благодарность Вове за хлопоты. Хотя немного, говоря откровенно, у меня надежды на их успех, но душевное ему спасибо за его усилия. Коинька, завтра день твоего рождения. Кто тебя поздравит и приласкает, моя девочка. Найди в себе силы верить в нашу бессмертную любовь и не чувствуй себя осиротелой. Я всегда о тебе думаю – наяву и во сне. Мы всегда вместе. Я обещаю тебе вынести ради нашей любви любые тяготы и сохранить себя для долгой (непременно долгой!) жизни с тобой. Храни же себя, успевай в работе, не давай унынию разъедать душу. Я оставил тебя сильной и бодрой – сильной и бодрой встречу.

Горячий поцелуй вам, родные.

Всегда с вами, всегда ваш Саня.

Привет друзьям!

Родной Манек, не убивайся горем, я чувствую, что мы с тобой еще встретимся и понадобимся друг другу.

Целую тебя.

№ 320. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

Свердловск, 14.VI.48 г.

Дорогой Манек, как, видишь я все еще в Свердловске. Если бы ты написала мне сразу, я бы, пожалуй, успел получить от тебя весточку. Но теперь уже, надеюсь, скоро проследую в Красноярск – это очередная станция моего назначения. Предполагаю, что в Красноярске опять немного задержусь, и здесь твоя весточка может меня настигнуть. Т. к. я не знаю адреса, по которому мне можно писать в Красноярск, то прошу тебя сейчас же отправить авиапочтой письмо твоей знакомой Елене Викторовне Ваховской[219] (ул. Дубровинского, д. 80, Краевая библиотека), объяснив ей, что я, приехав в Красноярск, напишу ее сестре Зосе и сообщу ей свой адрес, а она перешлет мне твои весточки по местной почте. Переведи также ей рублей 100–150 денег, чтобы Зося (сестра ее) могла мне организовать небольшую передачу из жиров и сахара. Я думаю, что она не откажет в этой просьбе. Я говорил вам при свидании, что 20/V отправил жалобу прокурору. 25/V я из Бутырок отправил короткое письмо Вячеславу Михайловичу[220], которому обо мне, как будто, уже писали. Имеет ли мое дело перспективы? Даже частичное решение вопроса имело бы для меня значение жизненное – например, поселение в Красноярском крае, где я проработал ряд лет и где меня хорошо знают как опытного специалиста и добросовестного работника. Вот коротко вся деловая часть письма. Я здоров, даже немного загорел во время прогулок. Пока что не раскисаю и не теряю веры в будущее, которое видится мне светлым и близким. Надежда поддерживает. Будь же здорова и бодра и ты, моя родная. Крепко целую тебя. Саня.

Привет друзьям!

Вчера 13/VI был день рождения Коиньки. Я пробыл с ней весь день. С.

№ 321. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

Свердловск, 17.VI.48 г.

Родная Манюша, очень ругаю себя за то, что не посоветовал вам написать мне в Свердловск. Правда, я не предполагал в нем задержаться. На всякий случай пошлите мне телеграмму или авиаписьмо, авось оно меня еще здесь застанет. Я предвижу, что некоторое время задержусь в Красноярске, адрес свой я, как только приеду, сообщу. Вы мне немедленно ответьте письмом (авиапочтой) или телеграммой и пишите как можно чаще. Я надеюсь, что вы получили мое письмо, в котором я просил послать по адресу Елены Викторовны Ваховской (Дубровинского 80) письма с тем, чтобы они уже ждали меня в Красноярске, и я бы их мог от нее получить по местной городской почте. Когда вы получите мой красноярский адрес, то организуйте, пожалуйста, мне, во-первых, телеграфный перевод рублей на 100–150, а также посылку со следующим содержанием: 1) учебник терапии для среднего медицинского персонала, 2) учебник хирургии для среднего медицинского персонала, 3) учебник фармакологии для средн. мед. персонала, несколько карандашей (чернильных) и немного писчей бумаги, конвертов и открыток. Хотелось бы получить несколько пачек табаку, спички, килограмм сахару, сухую колбасу и витамин С. Со своей стороны постараюсь вам переслать зимнее пальто, чтобы вы его продали. Прошу также послать мне про запас трубку – ее можно приобрести в табачном киоске рублей за 25–30. Я забыл вас спросить, получила ли Клавдия Борисовна[221] мою зарплату (я оставил ей 28/II доверенность). Сообщите также, получили ли вы мои часы? У меня накопился ряд вопросов, связанных с моей работой в Институте. Не сочтет ли возможным Академия обратиться в соответствующие инстанции с тем, чтобы мне, на месте, куда я прибуду, разрешили заниматься моей работой и вести деловую переписку через Институт с теми сотрудниками, которыми я руководил по работе. Мне хотелось бы довести работу мою, кажется, хорошо начатую, до конца. Что вообще слышно нового с моими и вашими хлопотами. Жду от вас простых ответов на мои вопросы и прежде всего сообщений о своем здоровье и жизни. Я же по-прежнему бодр и здоров и чувствую себя достаточно закаленным, чтобы выйти с честью из испытания. Будьте же бодры и здоровы. Крепко и горячо целую вас. Ваш Саня.

Коинька становится более любимой, чем когда-либо, с каждым новым днем разлуки. Чего бы ни дал я за час свидания! Глубоко верю в этот час и ради него живу.

№ 322. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

Свердловск, 19.VI.48 г.

Родные, очень грущу, что не имею от вас отклика на мои письма. Неужели они не дошли? Если мое письмо дойдет к вам до 24-го, пошлите срочную телеграмму с оплаченным ответом. Вообще телеграммы посылайте с оплаченным ответом. Я следую (пока) на ст. Злобино Красноярской железн. дороги, в отделение. Это еще не точный адрес, но рискните послать телеграмму и так, вдруг да дойдет. Как только я сообщу Вам свой адрес, то прошу о следующем: 1) пусть Академия или лично В. Д. обратится с письмом на имя начальника управления Норильлага, где, указав на научное значение моих исследований, попросят, чтобы мне разрешили их продолжать и создали для этого соответствующие условия. В этом письме должны быть перечислены мои научные звания с тем, чтобы Управление представляло себе, с кем имеет дело. Если это достигнет цели, я напишу, какие материалы и книги мне прислать. Следует также просить, чтобы меня оставили в одном лагпункте возле Красноярска (может быть на ст. Злобино). Это позволит мне пользоваться Красноярской краевой библиотекой и научными материалами других научных учреждений Красноярска. Письмо должно быть адресовано в г. Красноярск, в представительство. Пусть его пошлют авиапочтой. Известите меня, в случае если такое письмо последует, но не шлите его прежде чем я не сообщу точный адрес.

2) По получении от меня адреса сразу же вышлите посылку со следующим содержанием:

а) учебники по терапии, хирургии и фармакологии для среднего медицинского персонала,

б) бумагу, конверты, чернильные карандаши, перья, марки,

в) сахар, сухую колбасу, жиры, витамин «С», печеночный экстракт,

г) табак, спичек.

Пункты «в» и «г» – это стандарт посылки – посылайте всегда примерно в таком составе.

3) Переведите телеграфом руб. 100–150.

У меня на счету в Бутырках осталось по квитанции <…> всего 443 руб. 36 коп. Я туда пошлю сразу же заявление, может быть, кто-нибудь в Москве позвонит, чтобы ускорили перевод денег.

4) Еще до получения моего адреса напишите (для пересылки мне) в Красноярск (Дубровинского 80) Елене Викт. Ваховской. Тогда я получу ваши письма по местной почте, т. к. я не знаю, как долго я задержусь под Красноярском и успею ли получить письма из Ленинграда.

Вот и все деловые вопросы. Конечно, меня интересует результат моего обращения в прокуратуру от 22/V в сопряжении с хлопотами Академии (В. Д.). Каков бы ни был результат, сообщите.

Я здоров, душевное состояние, хотя и тяжелое, но здоровое. Меня хватит надолго, были бы только вы здоровы, бодры и благополучны. Не скупитесь на весточки, а с посылками не излишествуйте, шлите только необходимое и поскромнее. Вообще не горюйте, или, вернее, не отчаивайтесь. Издалека все кажется страшней, а вблизи оказывается, что везде люди и что нормальные и здоровые требования жизни находят себе место на всяком месте. Целую вас горячо, ваш всегда Саня.

Родная Коинька, еще раз: я ни о чем не жалею. Я избрал верную линию жизни, когда вместо медвежьего угла перебрался для работы в Москву и радуюсь этому и нашему короткому счастью, которое будет иметь продолжение и останется молодым. Твой Саня.

№ 323. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Свердловск, 22.VI.48 г.

Родная, светлая моя девочка, мне все еще не удается собраться с мыслями, чтобы сказать тебе то, что подсказывает мне чувство. Сделаю это со временем. Никогда не чувствовал тебя такой близкой, как теперь. Никогда не задыхался так в своей душевной жизни, как в моем нынешнем отдалении от тебя. Твое лицо, как ты была на свидании – запечатлелось навсегда. Мне показалось, что ты хотела унести меня и сохранить в глубине глаз. Я в них увидел разлуку, а не надежду. Веришь ли ты сама в наше с тобой будущее? Меня с первой страшной минуты не покидает вера в счастливую развязку. Всем своим подсознанием я обещаю тебе встречу.

Целую, благословляю тебя, мой любимый ребенок. Твой неразделимо Саня.

Храни себя!

№ 324. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

Ст. Тайга, 1(?)VII

Родные, шлю вам еще письмо с дороги, т. к. нет никакой уверенности, что первое, брошенное наудачу (как, впрочем, и это) дойдет. Я по-прежнему здоров и крепок духом и живу надеждой на свое возвращение к вам и к жизни. Для меня было бы делом огромного, самого жизненного значения, если бы мне изменили форму моего нынешнего состояния. Срок значения не имеет. Напишите, есть ли перспективы, если их нет и не предвидится, тоже сообщите. Мне это крайне важно, даже необходимо знать. Завтра, вероятно, буду в Красноярске, где надеюсь скоро получить ваши письма. Телеграмму от 19/VI и открытки от 16/VI и 20/VI, адресованные в Свердловск, я получил – они обладают животворящей силой. Будьте же здоровы, храните себя, я с вами всегда. Ваш Саня.

Коинька моя, я с тобой и наяву и во сне.

№ 325. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

Красноярск, 10.VII.48 г.

Родные, сегодня получил сюда вашу телеграмму – если бы вы только знали, как согрела она меня. Может быть, дождусь здесь еще каких-либо ваших весточек, но не уверен в этом, т. к. предполагаю, что дальнейший путь уже близок. Вы поэтому не тревожьтесь, если не скоро получите от меня письма, – это естественный перерыв. К моему огорчению, я ничего не знаю о Вове, какие у него успехи, улучшилось ли его здоровье или оно без перемен. От этого зависит и мое настроение и здоровье. Я так и не написал письма К. Е.[222], как этого просила Коинька в одной из открыток. Нужно ли оно? По-видимому, ваши письма скажут мне больше, чем открытки и телеграммы, но когда я их получу? От Леночки я пока ничего не имею. Хотелось бы, чтобы ее письма и посылка еще застали меня здесь. Будьте же бодры и здоровы, целую вас горячо, похлопочите обо мне. Ваш Саня.

На всякий случай протелеграфируйте еще раз сюда, – вдруг да не уеду.

№ 326. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

Красноярск, 13.VII.48 г.

Родные, сегодня получил еще две телеграммы, а всего три в Красноярск. Завтра, надеюсь, удастся и мне ответить вам телеграммой. Телеграфируйте всегда с оплаченным ответом рублей на 5–6. Я здоров, стараюсь не терять бодрости и веры в нашу встречу. Как хотелось бы знать, что встреча эта принадлежит не далекому будущему, а что она так или иначе действительно осуществима. Я знаю, что все от вас зависящее вы делаете для этого, но обстоятельства бывают очень сложны. Целую вас горячо. Я здоров и бодр.

Саня.

№ 327. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

Красноярск, 16.VII.48 г.

Родные, до сих пор не получил от вас писем, пересланных Лене в Красноярск. Скоро, по-видимому, поеду дальше и более всего хочу, чтобы за оставшиеся дни прибыли эти письма. Я здоров, но поправляться начну только когда приеду на место и начну планомерно жить и работать. Не знаю, придется ли мне применить свой опыт шахтерской работы. Это очень вероятно. Жаль только, что сейчас возраст мой уже не тот, как в те тяжелые, хотя и не безрадостные годы. Пошлите мне посылку по временному адресу: пос. Норильск, Красноярского края, п/ящ. 224/5. По приезде на место сообщу постоянный адрес. Будьте здоровы и бодры. Похлопочите обо мне. Целую вас крепко. Саня.

№ 328. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

Красноярск, 19.VII.48 г.

Родные, вчера было воскресенье, и я следил по часам за вашим пробуждением и всем распорядком жизни, в котором, может быть, нашлось место и моей телеграмме, отправленной вам в субботу 17.VII. Я здоров. Загорел. Очень жаль, что до сих пор не получил от Лены ни ваших писем, ни посылки, известен ли ей мой адрес? Догадались ли вы его протелеграфировать? Если да и если Лена согласится сделать передачу (это очень близко, 10 мин. езды), т. к. посылка идет медленнее, то было бы целесообразно послать ей еще денег. Сами же не шлите посылок, т. к. возможно, что адрес мой скоро изменится. Я настаиваю на том, чтобы Коинька взяла отпуск и отдохнула. Если она не сделает этого, это будет для меня ударом. Целую вас, родные, нежно и горячо. Пишите.

Ваш Саня.

[Куда Ленинград,

Суворовский пр.,

д. 30, кв. 3

Марии Николаевне

Горлиной

Адрес отправителя ст. Енисей,

Красн. жд. п/ящ. 224/1,

А. И. Клибанов]

№ 329. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Красноярск, 23.VII.48 г.

Родная деточка, сегодня за 4 часа до моего отъезда пришли твои открытки от 9‐го и 10‐го июля и письмо от 7 июля. Любимая, всю мою душу залил свет. Я еду, сопутствуемый твоим благословением, и соберу силы для дня самого радостного в жизни – дня встречи, когда бы она ни настала. Храни же и ты себя, сбереги молодым свой дух, работай и пусть чувство разлуки не крадет ни мыслей, ни времени от твоего творческого труда. Мне очень приятно, что скоро выйдет твоя статья, а также статья в «Звеньях». Последнее – пример подлинного благородства и твердого доверия и безупречности автора. Все это бодрит и поддерживает силы и веру в будущее. Целую, любимая, обнимаю друзей.

Почему не пишет Манечка, очень тревожусь, сообщи телеграммой ее здоровье.

Пришли бандеролью статьи.

Отпуск возьми обязательно. Доверенность вышлю немедленно по приезде.

Целую родную Манюшу.

Саня.

№ 330. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

Норильск, 7.VIII.48 г.

Мои родные! Посылаю Вам короткое деловое письмецо. Я здоров, стараюсь не унывать и поддерживаю себя мыслями о вас и о прошлом, которое было хотя и тернистым, но все же счастливым. Больше о себе мне сообщить нечего, разве лишь о своих нуждах.

Прошу вас прислать заказной бандеролью или в посылке следующие мои труды:

1. «Классовое лицо современного сектантства», изд-во «Прибой».

2. «Меннониты», изд-во «Московский Рабочий».

3. «Адвентисты», изд-во «Масспартгиз».

4. «Сибирские письма И. И. Пущина», Красноярск, 1946 г.

5. «Речь Багратиона перед вступлением в сражение», Красноярск, 1944 г.

6. «Педагогические идеи Яна Гуса», Москва, Сов. педагогика, 1944 г.

7. «Боевой порядок у древних славян», Москва, 1945 г. Истор. журнал.

8. «Письма декабристов Я. Д. Казимирскому», Москва, 1947 г.

Пришлите, пожалуйста, только дубликаты, т. к. единственные экземпляры я хочу сохранить и не полагаюсь вполне на аккуратность почты, ни на свою собственную способность уберечь эти важные для меня работы.

Пришлите, пожалуйста, какой-нибудь общий курс по истории. Чудесно было бы Соловьева, тома от Ивана III до Петра включительно. Можно те же эпохи Ключевского или курс Платонова.

Пошлите мне также вещевую посылку с шапкой-ушанкой, носками, сменой теплого белья, носовыми платками, шарфом, а также запасную трубку, пачку-другую трубочного табаку и почтовые принадлежности: бумагу, тетради, конверты, марки, перья. Чернильных карандашей не посылайте. Из продуктов сами знаете, что нужно. Не помешает чеснок и лук, если он будет так упакован, что не пострадает от мороза. На первый же случай сделайте телеграфный денежный перевод.

Вот и все мои дела.

Крепко вас целую, не проходит дня, чтобы не думал о вас.

Как здоровье Вовы[223], не отчаялся ли он в своих успехах, не напишет ли по этому адресу, письмо имело бы для меня большое значение и явилось бы поддержкой.

Отправил открытку Коиньке по случаю 27‐го сентября – памятного для нас дня.

Если она ее не получила, то пользуюсь возможностью передать ей свой сердечный, самый нежный поцелуй и привет.

Ваш А. И. Клибанов.

Работами, которые я прошу прислать, заинтересовалось мое командование.

Хотел бы иметь томик прозы Пушкина (и лирику).

№ 331. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

Норильск, 15.VIII.48 г.

Родные мои, примите мою первую весточку с нового места. Раньше написать или сообщить о себе более скорым способом, чем авиапочта, я не мог и потому простите мне невольное беспокойство, которое я вам причинил. Здоровье мое пока не сдает и жаловаться мне на него нечего. Правда, в первый раз я почувствовал, что не принадлежу больше к поколению молодых. Все чаще называют меня «отцом» или еще как-нибудь в этом духе. Короче говоря, молодое поколение поставило меня вне своих рядов. Это грустно, потому что наряду с накопленным житейским опытом душа сохранила способность к юношеским движениям и чувствам. Так начинается противоречие между физическим и душевным возрастом, которое само по себе означает поворот на старость. Ну да ничего, я все же верю, что жизнь еще улыбнется и омолодит. Любимые мои! Ваша память и любовь это тоже улыбка жизни, единственная из мне доступных, но достаточная для того, чтобы быть бодрым и жить. Пишите же мне и не давайте мне повод для беспокойства.

Я занимаюсь медициной и предполагаю закрепиться на этом. Веду фельдшерский прием[224], расширяю свои небольшие знания практической медицины. Пришлите авиапосылкой учебники и бумагу. Пока придет ваша продуктовая помощь, переведите телеграфом немного денег. От Леночки я посылки и ваших писем не получил. Нежно целую. Ваш Саня.

Любимая Коинька, каждый день перечитываю твои письма.

Твой навсегда. С.

На днях вышлю доверенность на деньги Минне.

Адрес мой: Красноярский край, Норильск, п/ящ. 383/1.

№ 332. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Норильск, 16.VIII.48 г.

Родная Коинька, стараюсь наверстать потерянное для писем время: шлю второе письмо. Меня беспокоит, как ты решила поступить с твоим отпуском. Боюсь, что ты от него отказалась. Я как-то вовремя не спохватился, но все же еще в середине июля писал, чтобы ты непременно отдохнула. Было бы очень близоруким решением, если бы ты отказалась от отдыха после тяжелого года работы и пережитого потрясения. Сознаешь ли ты, что теперь, как никогда, нам нужны твоя долгая жизнь и здоровье. Пусть по своему настроению ты далека от забот о себе, но вспомни о нашем будущем и поступи правильно ради долга. Это еще не поздно сделать; тебе приходилось отдыхать в сентябре и даже в октябре и всякий раз это благотворно влияло, освежало тебя и обеспечивало, по крайней мере, полгода работы без напряжения. Если ты исполнишь мою просьбу я приму это как проявление твоей любви и веры в нашу будущность. Ты мне писала об этой вере, но помни, что «вера без дел – мертва». Напиши о себе, о здоровье, но не так лаконично, как ты это делала до сих пор. Родная, если б ты знала, как живо я вижу твое лицо, как читаю твою душу, твою боль и скорбь и преданную любовь, о которых мне сказали твои глаза в минуты последнего свидания. Как бы я хотел тебя обнять, заслонить и уберечь от невзгод жизни и какою радостью была бы для меня такая возможность. Я еще отдам тебе все что имею, отдам сполна, ибо судьба никогда не бывает односторонней: отнимая, дает, и, вознаграждая, обедняет. Понятно ли я выразился?

Целую, любимая и благословляю тебя.

Саня.

В Академии осталась работа А. Минковского[225] «Из истории гуманистических идей на Руси в XVI веке». Я не успел завершить редактирование этой работы. Это может сделать и к тому же с большим успехом, нежели я, Николай Павлович. Было бы жаль, если бы из‐за меня задержалась эта полезная работа. Автор был бы, конечно, только доволен и благодарен, если б Н. П. привел в порядок его работу и вручил ее в редакцию, так чтобы мое злоключение прошло для работы Минковского без значительного ущерба.

Вот пока и все из дел. Меня глубоко тревожит и огорчает отсутствие писем от Манечки и упоминаний в твоих письмах об ее здоровье.

Нежно и горячо целую тебя, Манек, желаю, здоровья и душевной бодрости и жду весточек.

Саня.

№ 333. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

Норильск, 18. VIII. 48 г.

Родные мои! Пишу вам в надежде, что моя весточка пройдет долгий путь, лежащий между нами, и скоро окажется в ваших дорогих любящих руках. У вас сейчас полночь – хорошее время, когда подводишь итоги прожитому дню и готовишься к сладкому отдыху, чтобы начать следующий. Я в это время заканчиваю ночное дежурство в нашем госпитале (стационаре) и мысленно стараюсь угадать и представить себе вас в этот час. Дорогие, хоть бы скорей получить ваш ответ и восстановить связь, так давно и томительно прерванную. Я здоров, хотя первое время, связанное со всяческими хлопотами устройства на новом месте, всегда бывает обременительнее последующего. Воспользуйтесь, если это практикуется, авиапочтой, чтобы перекинуть мне посылку: мне нужны медицинские книги, бумага, смена белья, носки, полотенце, мыло, верхняя рубашка, а из продуктов жиры (шпик или русское масло), а на другую половину копченая твердая колбаса – это животные белки, очень нужные, сахар и витамины (особенно «С» в жидком виде). Побалуйте меня коробочкой трубочного табака (одной!) и простенькой дешевой запасной трубкой. Мне еще не удалось послать доверенность Минне на деньги, но я это сделаю при первой возможности, которая представится на днях. Пошлите бандероль с газетами! Ваш всем сердцем, Саня.

Коинька, родная моя, имела ли ты отпуск, воспользовалась ли им. Это мое большое желание! Целую твои глазки. С.

№ 334. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Норильск, 23. VIII. 48 г.

Родная моя деточка, несколько времени не писал тебе, но думал о тебе непрерывно. Трудно, да и, говоря откровенно, невозможно отрешиться от жизни, оборвавшейся в феврале этого года. Поэтому носишь в сердце боль и утоляешь ее новой болью. К счастью, я давно успел выработать и пытаюсь развить т. н. философское отношение к обстоятельствам. Я не должен отрекаться от будущего, если в прошлое отошли все годы жизни. Мое будущее это ты, твой образ, твое имя, ради тебя я живу и буду жить, пока хватит сил. Должен сказать тебе, что порой ловлю себя на мысли о том, что я неблагодарен судьбе: я встретил тебя и, объяснюсь без лишних в нынешних обстоятельствах украшений, – эта встреча самое значительное событие в моей жизни. Равного ему нет. Ты была и остаешься для меня примером душевной красоты, благородства, воли. Можно ли сетовать на встретившиеся на моем крестном пути тревоги? Был ли вообще этот путь «крестным» или радостным, или же тем и другим? Если бы я сегодня знал, что все кончилось, что я уже стою за порогом, которого, как кажется, и не переступал и, во всяком случае, не заметил, то я мог бы сказать: то, что я встретил, было истинным счастьем, т. е. всеобъемлющим, глубже и больше которого не существует. Я его не всегда умел оценить; когда я думаю, как недостаточно я его берег, как я ответственен перед ним за свою недостойность, мне делается тяжелее всего. Есть ли за это прощение или нет, я не знаю. Мой долг, приятный и необходимый для меня самого, сказать тебе это все о тебе, – моем счастье, ставшем моей жертвой. Вопреки этому, что я говорю о себе, прошу: не теряй веры в людей, будь себе самой примером. Я не хотел бы тебя огорчать такими мыслями. Я не ослабел духом, верю в будущее: знать, что ты есть и такая как ты есть, это достаточное основание, чтобы тянуться к жизни. Сказать тебе о своей жизни? Это труднодоступный материал для пера. Я здоров, работаю в условиях в общем тождественных тем, что были в начале первого круга житейских испытаний. Пока попытка обратиться к медицине оказывается несостоятельной, но буду к медицине стремиться. Сил пока хватит.

Я жду с нетерпением твоих вестей, то, что пришло в Красноярск после твоих писем от 10 июля, я уже не получил. Пошли мне все это сызнова. Добралось ли к тебе мое письмо для К. Е.[226]?

Теперь о делах домашних. Я рад был узнать из твоего письма, что здоровье Сани[227] не внушает опасений. Не понимаю, почему ему не удается оставить свою профессию горнорабочего, которая ему, как уже немолодому и слабому человеку, явно не по силам. Надо ему всячески помочь выбраться из его одиночества, а если этой возможности нет и он останется в своей глуши, то пусть переменит работу.

Вова мог бы связаться с его администрацией и добиться того, чтобы ему создали человеческие условия жизни и работы.

Очень жду твоих весточек. Что они для меня значат, ты знаешь сама. Что касается материальной помощи, то не знаю, принимают ли посылки. Справься о возможности послать авиапочтой. Пошли марки, бумагу. Чернильных карандашей не шли. Хотел бы иметь запасную трубку (простую и дешевую) и пачку трубочного табаку.

Из продуктов сама знаешь, что нужно. Пока же телеграфом переведи руб. 100–150 денег. Если можно слать посылки, то денег более 50 руб. в месяц не посылай. Вот и вся деловая часть.

Почему Манечка не написала ни разу? Меня это тревожит и огорчает. Телеграфируй, как ее здоровье. Я по ней часто и сильно грущу, всегда люблю, всегда помню, всегда чувствую себя с ней.

Будь же здорова, моя любимая, деточка моя родная, ребенок мой! Будь здорова, бодра и работоспособна.

Верю в твои большие успехи и жду их. Как хотелось бы что-нибудь знать о дорогом мне Н. П., о Вове, Нат. В. Как Клава, сердечный ей привет и спасибо за ее доброту, в которой не сомневаюсь.

Целую и целую тебя. Твой навсегда. Саня.

От Лены посылки не получил. Пусть вернет деньги (и письма!).

Доверенность Минне вот-вот вышлю. Если Вова будет писать о Сане, то еще важней, чем письмо администрации, чтобы он договорился с его московским начальством, его директива была бы обязательной. Ну вот и все мои дела и советы.

Еще целую и бесконечно и с надеждой люблю мою Труворочку.

С.

№ 335. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Норильск, 6.IX.48 г.

Родная Коинька, я помню 27‐го сентября[228] и мне несказанно больно за то, что он пройдет в разлуке. Люблю тебя с течением дней все сильнее и нить чувства, связавшего нас, никогда не будет оборвана. Будь сильной, береги себя, работай и успевай – когда бы ни встретились мы, встретимся молодыми.

Целую горячо, нежно.

Твой любящий Саня.

Сейчас взглянул – не то написалось, что чувствуется, не так написалось. Просто поверь в мое беззаветное чувство. Родная моя!

№ 336. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

19.IX.48 г.

Родной мой, любимый, вчера получили твои две открыточки от 18/VIII – они шли месяц. Получил ли ты телеграмму, телеграфный перевод на 200 рубл. и посылки. Две посылки посланы на адрес – Норильское поселение, п/я – 224/5. Послали телеграмму начальнику конторы связи в Норильск, чтобы их направили тебе.

Кроме того 12‐го послала тебе по новому и окончательному адресу посылку авиапочтой. Сегодня снова отправляем небольшую посылку: вещи – смена шерстяного белья, носки, шарфик, трубка, мыло, книжка по медицине, пачка табаку трубочного, рукавицы меховые.

Хоть бы скорее уже знать, что ты начал получать посылочки. Из продуктов мы послали то, что ты просил.

Постараемся скоро выслать бандеролью газеты. В мае книг пошло побольше, т. к. тогда посылки можно было посылать и не авиа. Авиа стоит в 10 раз дороже и отправка стоит больше, чем вещи, или столько же. Сейчас главное – поддержать твое здоровье. Родной мой – очень ли ты похудел? Как спишь? Как в общем себя чувствуешь? Много ли у тебя работы?

Посылаю тебе книжку хорошую по фармакологии, затем – «Ранняя диагностика основных инфекционных болезней». Буду еще искать. Пушкина пока не нашла – лирику. Послала в одной из посылочек – избранную прозу.

Напиши, что тебе нужнее – книги по терапии или хирургии – или и то и другое.

У нас осень. Падают листья. Я за городом почти не была ни разу. Два раза была в Парголове – оттуда отправила тебе посылочки. И раза два в Барвихе[229] под Москвой – но природы почти не вкусила и даже не знаю, хочу ли видеть поля и леса. Жизнь проходит в работе. Но и в работе ничего особенно нового сделать пока не удалось. Очень уж трудна проблема. Поэтому даже маленьких радостей и то нет.

Думаю, через несколько дней взять отпуск – осталось дней не много – 18. Хочу поехать к родным. На обратном пути заеду в Москву.

Относительно работы в «Звеньях» – узнаю на днях. Я подробно все написала Вл. Дм. Он тоже очень хочет скорее издать все эти нужные и интересные исследования.

Санечек, прошу тебя: следи за здоровьем – жизнь еще не кончена и верю, что мы будем еще вместе. Надо жить, надо верить в нашу встречу. Я живу этим, и хотя бывает очень горько, очень мучительно, но вера в то, что я увижу тебя, заставляет меня быть по мере возможности бодрой.

Ник. Павлович болел воспалением легких, но сейчас лучше. Я у него бываю почти каждый месяц. Он всегда очень хорошо меня встречает и всегда кланяется тебе сердечно.

Сердечные приветы шлют тебе Надя и Миша[230]. Они живут, как всегда, без денег и вечно у них нет на обед.

Родной мой, как хотелось бы тебя обнять, горячо поцеловать, услышать твой голос. Целую тебя, обнимаю, благословляю.

Пиши как можно чаще.

К.

№ 337. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

Норильск, 20 сент. 1948

[Получили ли договоренность?]

Родные, простите меня за долгий перерыв в письмах. Ждал воскресений, чтобы заняться домашними делами, да не заметил, как миновало несколько воскресений. Я, как и прежде, здоров. Стараюсь не унывать, но жду не дождусь вашего письма, чтобы почувствовать себя снова бодрым и верящим в жизнь. Надеюсь, что теперь ждать уже мне осталось недолго.

Работаю. Погода очень милостивая. 20 августа было выпал снег, задул ветер, пришла зима! Но 24‐го августа показалось снова солнце и наступили теплые ясные дни – такие теплые, что я на работе снимал рубашку и запасался солнечными лучами – запас пригодится. Вот вам и дальний Север!

Бывают у меня минутки, когда хотелось бы почитать, но книг нет. Пошлите мне заказной бандеролью (еще бы лучше в посылке, если их принимают) томик прозы Пушкина и томик его лирики, книгу стихов Тютчева и, если найдутся, гегелевские лекции по эстетике и вообще, что выберете сами. Прочел со вниманием доклад акад. Лысенко, прения и последующие постановления Академии наук: ловил знакомые имена. Вот немногое, что могу о себе сказать. Повторяю свои просьбы: мне нужна зимняя шапка-ушанка, теплые рукавицы, шарфик, носки, туалетное мыло. Из курительных принадлежностей: трубка, махорка (побольше), трубочный табак (1–2 пачки). Продукты: сахар, жиры, колбаса твердого копчения, витамин «С», печеночный экстракт. Переведите телеграфом руб. 150 денег – не знаю, как скоро будут посылки, а деньги, хотя их никогда не заменят, но все же понадобятся. Своих денег из Бутырок я не получил <…>. Вопреки сообщению о том, что деньги мне пересланы, – я их не имею.

Я хотел бы узнать из ваших писем: что с Манечкой, она меня беспокоит больше всего. Как моя родная вечно любимая Коинька, как ее здоровье, отдыхала ли она летом, как ее науки, ставшие такими злободневными и общезначимыми? Как дорогой мне и навсегда оставшийся в душе Н. П-ч? Что его здоровье? Сообщите, вышел ли из печати № 7 «Звеньев». Если есть что-либо там для меня интересное, пришлите. Вот и все пока. Целую вас. Ваш всегда Саша.

Не пора ли перестать спрашивать о Вовиных успехах.

Сердечный привет Клаве и Наталье Васильевне.

Обратный адрес: Норильск, Красноярск. края, п/ящ. 383/1

Чуть не забыл: пришлите марки, конверты, бумагу.

Еще и еще целую!

№ 338. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

27.IX.48 г.

Трудами изнурен, хочу уснуть,

Блаженный отдых обрести в постели.

Но только лягу, вновь пускаюсь в путь.

В своих мечтах – к одной и той же цели.

Мои мечты и чувства в сотый раз

Идут к тебе дорогой пилигрима.

И, не смыкая утомленных глаз

Я вижу тьму, что и слепому зрима.

Усердным взором сердца и ума

Во тьме тебя ищу, лишенный зренья.

И кажется великолепной тьма,

Когда в нее ты входишь светлой тенью.

Мне от любви покоя не найти:

И днем и ночью – я всегда в пути[231].

Родной мой, любимый, всеми мыслями и чувствами с тобой. Всегда и нераздельно. Только что приехала в Одессу и прямо с поезда пишу. Целую тебя, обнимаю, благословляю.

Н.

№ 339. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

27‐го сентября 1948 г.

Норильск

Моя родная!

Этот наш семейный день я от начала до конца мысленно пробыл с тобою. Вспомнилось много этих дней – среди них ясное осеннее утро 1942 года и мы с тобой в новом для нас городе, наша комната в Красноярске и праздничный стол, украшенный хлебом, помидорами и рыбой. Так в студенческой нищете мы и прожили короткую нашу жизнь. Горько мне, что не удалось окружить тебя тем «средним довольством», которое все-таки необходимо и во всяком случае избавляет от многих неприятных ощущений при соприкосновении с внешним миром. Но я хотел не об этом… Мы были богаты друг другом, неисчерпаемыми друг для друга и в безначальности – бесконечности чувства состояло наше счастье.

Оно и осталось.

Всегда всем своим существом, всем присутствием жизни во мне я стремлюсь к тебе, я в тебе и с тобой – моим счастьем!

Храни себя, будь здорова. Верь в свидание!

Саня.

№ 340. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

Любимый мой, прошло уже две недели, как не было от тебя весточек. Получил ли ты хоть одну посылочку, деньги, письма? Я послала тебе телеграфно деньги – 200 руб. в первых числах сентября. Кроме того Леля послала тебе из Свердловска 150 руб.

Авиапосылки удалось сделать пока две, одна посылка была послана еще в августе простой почтой по адресу, который ты неправильно указал – п. ящ. 224/5, Норильск, т. к. № почт. ящика оказался у тебя другой. Мы телеграфировали начальнику конторы связи в Норильск, чтобы посылка была переадресована на 383/1. Обещала Леночка тоже послать – т. к. я давно перевела ей деньги, но она скупа на письма, а главное, боюсь, что и посылку не выслала.

Сейчас – до 15 янв. авиапосылки в Норильск не принимаются. Можно только деньги перевести.

Из вещей посланы: трубочка курительная, табачок, рукавицы меховые, два шерстяных шарфика, шерстяные и простые носки, смена шерстяного белья, рубашка, мыло, бумага, конверты с марками, проза Пушкина.

Продуктовые посылки вообще делаю стандартно – шпиг или масло, сух. колбаса, сахар, витамины. Не могу ничем тебя побаловать – т. к. пока это не регулярно – из‐за перебоев в сообщении и поэтому посылаю самое необходимое.

Теперь хочу выслать тебе написанные тобой книжки и статьи. Это не так просто, т. к. нужно оставить и себе дубликаты. Достать периодические издания трудно. Но все же надеюсь, что в ближайшее время это сделаю. Манечка выслала тебе Ключевского – историю.

Статью по русскому гуманизму нужно достать в Институте истории (последнее издание). Вова до сих пор ее не получил, хотя она там. Когда ее получим, перепечатаем так же, как и курс лекций по русской истории, тогда можно будет отвезти их Ефрему[232]. Я на время прошу это сделать, отвезти основные труды и тогда поговорить конкретно, а это в письме не сделаешь.

Ник. Павлович – очень плох – температура 2½ месяца высокая, начались пролежни. Боюсь, что протянет совсем мало. Когда я была у него неделю тому назад – он почти не говорил, очень хочет, чтобы скорее пришла смерть – очень он мучается. Да и материально там плохо – т. к. сыновья плохо зарабатывают – трудно с работой.

Родной мой, живу всегда с тобой неразрывно – думаю, люблю, мучаюсь с тобой вместе. Как ты справляешься с работой? Если бы ты мог в Норильске читать лекции по истории нашей Родины – ведь это было бы радостно для всех живущих там, ведь твой дар лекционный – такой, как и знания.

У нас приближается зима. Холодно. Работаю довольно много. Нигде не бываю. Живу по-студенчески. Морально – так жить лучше всего. Миша подарил мне в Москве картину – букет роз. Очень тепло, со слезами – вспоминала и говорила о тебе Надя и мы думали, что в тот вечер – ты тоже, может быть, думал о нас. Я спала у них на знакомом тебе диване.

Доверенность на деньги и заем получит Мина – но она в отпуску. После праздников – получит. Я говорила с Грековым по этому поводу. Он был предельно любезен и участлив.

Купила тебе, деточка моя – 12 пачек табаку – жду возможности послать. Пиши, мой родной! Береги себя, здоровье.

Обнимаю тебя горячо, крепко целую, благословляю, всеми мыслями и чувствами нераздельно.

Твоя Коя.

27‐го сент. послала тебе стихотворение Шекспира – «Мои мечты и чувства в сотый раз, идут к тебе дорогой пилигрима»… получил ли?

28 сентября (?) 1948 г.

№ 341. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

6.X.48 г.

Родной мой, вот уже несколько дней, как я в Одессе у стариков. Пробуду еще девять дней и поеду через Москву домой. Послала тебе письмо 28‐го сентября, а эти дни не писала. Была нездорова – грипп. Сейчас уже все в порядке. Каждый день езжу в Аркадию и сижу на тех камнях у моря, на которых мы сидели с тобой. Как тяжело, разве об этом расскажешь. Слушаю шум моря, дышу запахом водорослей и вспоминаю каждую мелочь нашего последнего лета.

Родной, получил ли ты хоть одну посылочку? Двести рублей, переведенных телеграфом? В 20‐х числах октября пошлю тебе снова авиапосылку – продукты: шпик, колбасу, сахар. Кроме того Леночка должна послать. Послала тебе также немного вещей: смену шерстяного белья, носки, шарф, варежки, трубку, мыло. Напиши, прошу тебя, что нужно еще из вещей? Может быть, нужна шапка, валенки, свитер? Я все тебе вышлю.

Манечка должна была выслать бандеролью газеты. Я занесла ей перед отъездом – сама не успела. Снова пошлю скоро свежие.

Санечек, родной, хоть бы скорее получить от тебя письмо. Я тебя пишу каждое воскресенье письмо и отправляю заказной авиапочтой. Пропустила только это воскресенье, т. к. была нездорова и не могла пойти на почту.

Снова буду скоро у Вовочки. Он тебе писал. Всегда спрашивает и интересуется.

№ 342. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

10.X.48 г.

Родной мой, вот уже почти две недели как я у стариков в Одессе. Через четыре дня уезжаю обратно в Москву. За эти дни я заметно окрепла и набрала сил. Все эти дни я много спала и сидела у моря в Аркадии. Здесь погода осенняя. Много желтых листьев. На камнях у моря сидела в осеннем пальто и даже слегка промерзла. Вечером слушала радио и читала. Купила тебе здесь довольно хороший табачок. Как только приеду домой, пошлю тебе авиапосылку – продукты. От Манечки получила телеграмму, что от тебя было за эти дни письмо. Получил ли ты хоть одну посылочку, любимый мой? Теперь после получения первой посылочки будем надеяться, что ты регулярно будешь получать остальные. Как хотелось бы, чтобы это наладилось. Получил ли ты телеграфно переведенные тебе 200 рублей и остальные 400 рублей, которые у тебя оставались в Москве. Послал ли ты доверенность на получение причитающейся тебе зарплаты?

Как твое здоровье? Очень беспокоюсь – есть ли у тебя теплая одежда и что тебе послать. Прошу тебя, напиши об этом и не стесняйся – все, что нужно, я немедленно тебе отправлю. Я верю в нашу встречу, я живу только этим. Нужно все сделать, чтобы ты был здоров. Это самое важное и ты должен мне в этом помочь.

Скорее хочу уже увидеть Вовочку, Клаву, Николая Павл. Его здоровье очень хрупкое и большей частью он лежит. Он всегда меня очень ждет. Узнаю все в издательстве относительно статей. Получил ли ты также бандероль – газеты, которые тебе послала. Положила тебе много № № «Медицинского работника» – там есть интересные статьи – в связи с докладом академика Лысенко. Скоро пошлю тебе еще газеты.

Боюсь, что до будущего года старики не доживут. У тети очень плохо с сердцем, она очень слаба. У дяди помимо бесконечных болезней – на щеке образовалась по моим впечатлениям – небольшая раковая опухоль. Завтра идем с ним к специалисту. Они шлют тебе много приветов.

Напишу тебе в следующее воскресенье уже из Москвы. Надеюсь обсудить с Вовой не только вопросы о статьях моих, но и другие вопросы.

Санечек, родной мой, целую тебя горячо, обнимаю тебя и всегда благословляю. Будь здоров и бодр и не теряй веру в нашу с тобой встречу, в нашу будущее.

Всегда с тобой. Твоя К.

№ 343. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

19.X.48 г.

Родной мой, за время моего двухнедельного отпуска пришло от тебя письмо, которое еще не видела, но содержание мне Манечка сообщила. Если бы знать, что посылка хоть какая-нибудь дошла. Представляю, как это необходимо, и мучаюсь, что так мало могу тебе еще помочь. В ближайшие дни высылаю тебе снова авиапосылку и буду делать это методически. Вчера очень душевно говорила с Вовочкой. Он так хорошо ко мне относится. Много, как всегда, работает. Хочет повезти написанную работу по русскому гуманизму Ефрему. Я ему говорила, что нужно обязательно поехать, а не писать только, тогда скорее все у него получится. Теперь, наконец, он решил это сделать.

Коля все болеет, у него отек легких и снова заражение крови. Температура у него два месяца повышенная. Спрашивал о тебе, но вообще говорить ему трудно – очень слаб, очень похудел и очень мучается.

Доверенность на деньги и облигации от тебя получила, но сестра уехала в отпуск сейчас и нужно ждать ее возвращения. Огорчаемся, что напрасно выслали тебе посылкой медицинские книги. Может быть, в дальнейшем они еще пригодятся.

Я немного отдохнула и собрала силы, но когда перестаешь работать, то жить делается труднее. Все дни думала о тебе, видела тебя во сне.

Любимый мой, родной, я живу с тобой неразрывной жизнью, помни, что всегда я мысленно с тобой, в каждую минуту твоей жизни. Прошу тебя, береги здоровье и верь в нашу с тобой встречу.

Целую тебя горячо и крепко, обнимаю тебя, шлю тебе много, много нежности, благословляю тебя. Твоя Коя.

Получил ли ты, родной, 200 руб. – которые уже давно телеграфно тебе перевела? Очень жду твоих писем.

№ 344. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

11.XI.48 г.

Любимая моя деточка, я получил твои приветы из Одессы (два письма), сколько воспоминаний всколыхнулось, сколько горячих волн плеснуло на иссыхающий берег памяти. Все это очень живо и очень больно. У меня теперь есть твоя карточка – она всегда со мной. Художники, которым я ее показывал, единодушно назвали ее образом и горят желанием когда-либо увидеть и написать оригинал. Я знаю, что тебе это уже не в первый раз доводится слышать. Любимая, прошу тебя, разыщи твой портрет, написанный Лебедевым[233], и пришли фотографию. Я буду считать его подарком ко дню моего рождения, когда бы он ни пришел. Ты мне отослала в посылке два шарфика и твои рукавички, которые мы некогда купили в Москворецком универмаге. Как же ты сама ходишь? Во что прячешь свои бедные отмороженные ручки? Во что ты одета? Напиши мне об этом обязательно. Что тебе рассказать о себе, мой ребенок? Я передумываю и передумываю нашу жизнь – это все личное, что у меня осталось. К своей же судьбе отношусь (стараюсь относиться) философски. Так кружит колесо жизни, обходя вокруг себя самого. В этом и надежда, и она при мне.

Мне всякий раз жаль, что я не знаю ничего о твоих успехах в работе. Мне почему-то кажется, что ты достигла чего-то значительного. Не забудь, что я с волнением буду ждать твоих сообщений. В твоих успехах моя гордость. О своих работах я не спрашиваю. Видимо, они разделили мою судьбу. Если бы нашелся на них редактор, как Ник. Павл., они были достойны существовать. Как бы я был рад! По-пушкински: «без неприметного следа мне было б жалко мир оставить». Но я не теряю веры, что труд мой последний не вполне будет затерян и рано ли, поздно ли найдет продолжение. Меня глубоко тревожит твое молчание о дорогом мне Н. Пав-че, встреча с которым была самым большим событием моей умственной и душевной жизни. Он в моем сердце.

До свиданья, родная. До встречи в следующем письме. Передай Н. В., что я неизменен в теплом и душевном чувстве к ней. Будь же здорова, моя вечно любимая. Преданный тебе всем что ни есть, твой всегда Саня.

№ 345. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

Воскресенье, 28.XI.48 г.,

Норильск

С новым годом, родные мои! Авось письмо мое придет к празднику. Невольно вспоминается наша новогодняя встреча в Ленинграде. Как мало умели ценить мы свое счастье. Оно состояло просто в том, что мы были вместе. Мудро сказал бесхитростный наш поэт: «И на этой на земле угрюмой, Счастлив тем, что я дышал и жил». Но прошлое в прошлом. Грустя о нем, полюбим будущее. Время предстоящей нашей встречи с приходом нового 1949 года сокращается, и, если не ошибаюсь в подсчетах, больше, чем на один год. Вы очень правильно пишете в своих письмах, что самое главное сохранить себя – физически и душевно. Я использую каждую возможность для этого. Взаимны ли мы? Еще раз, родные мои, берегите себя; с приходом нового года мы все неизбежно сделаемся на год старше, но не станем старее. Пусть новый год омолодит нас. У него есть секрет молодости. Обязательно выпейте за себя и меня по рюмке крепкого вина и сделайте это два раза: по московскому времени, а перед тем по красноярскому, т. е. с четырехчасовой разницей. Вообще, не унывайте. Не мешайте жизни брать то, что принадлежит ей по праву. Не ограничивайте себя ни в одном из ее проявлений. Если замкнетесь в своем несчастье – разобьете себя. Живите в жизни!

Тебя, родной Манек, я поздравляю с днем твоего рождения. Я его помню, конечно, и мысленно буду с тобой в одинокий твой праздник. Знаю, что твои друзья не оставят тебя в этот вечер одну, и прошу Марусеньку расцеловать тебя от души, как бы сделал я сам это.

Мне не хочется писать в этом письме о своих буднях. Смотрел меня один старый опытный врач и сказал, что обрадован результатами. Все медицинские нормы мной выдержаны. Конечно, речь идет не о нормах 20-летнего юноши, а о нормах 40-летнего мужчины. Моему организму столько лет, сколько мне самому. Мне только жаль, что и сердце у меня (физически) уже не сорокалетнее. Однако врач говорит, что после сыпняка 1943 г. и болезни 1936–41 гг. это почти что чудо. Самое главное то, что моя физическая основа вполне сохранила способность к возрождению. Пожалуй, что и хватит о своей персоне. Будьте же здоровы, любимые, поздравляю вас, поздравляю друзей с новым, светлым и молодым 1949 годом. Желаю бодрости, здоровья, счастья, больших успехов и маленьких удач. Подымаю в вашем родном мне обществе – моей семье, радостный тост: за светоносное время! Целую вас горячо и нежно. Ваш Саня.

Коинька, любимая, у меня есть какое-то предчувствие, что ты в своих работах в области медицины достигнешь в ближайшее время очень крупных завоеваний. Ты вполне созрела для них. Посвяти своим трудам все свои душевные силы, не забывая, впрочем, о здоровье. Жду твоих успехов и верю в них и радуюсь им заранее.

Люблю тебя, призываю на тебя благословляющую силу любви и надежды.

Всегда с тобой, всегда вместе! Саня.

№ 346. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

Норильск, 18.XII.48 г.

Родные, я послал вам новогоднее письмо – не знаю, получили ли вы его. Если да, подтвердите. Если не получили, то примите мое запоздалое поздравление, пожелание здоровья, бодрости, выдержки, мои горячие поцелуи и разделите со мной чувство нашей близости и веру в свидание.

Как незаметно текут часы и какими прыжками скачет время – вот уже и половина века отжита: близится год последний!

Личная юность, как и юность века, разрушительна и эгоистична, живет для себя, пренебрегая окружающим. Но за штурмом следует созидание. Как раз с середины пути наступает жизнь для других, час жатвы. Как ни больно мне в нынешнем моем положении – я думаю о выношенных веком плодах – и мужество меня не покидает и не покинет.

И все же как ни перспективна раскрывающаяся эпоха созидания, мне бывает страшно тяжко, страшно и тяжко. Примиряет сознание того, что таков уравновешивающий закон душевной жизни: груз переживаний выпрямляет ее курс. Переживаемое – заслужено (в личном, не в гражданском смысле слова). Я утоляю им страдание, причиненное ошибками, заблуждениями, проступками, падениями. Случайна ли, ниспослана ли судьба, – это совсем безразлично. Каково бы ни было происхождение участи, важен единственно факт, что она заставляет самоуглубиться, чтобы выйти из самого себя очищенным и обогащенным.

Так продолжается мое давно уже начатое «путешествие к центру земли». Редки верстовые столбы, длинна дорога и конец пути отступает с каждым моим шагом вперед. Но важен проходимый отрезок.

Будем же верить в наши силы, родные. Я готовлю себя к свиданию, чтобы прийти к вам лучшим, чем вы меня оставили, чтобы вместе мы глубже и полнее, чем до сих пор, открывали и черпали радости жизни.

Саня.

№ 347. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

Ленинград, 21.XII.48 г.

Мой любимый, мой родной, после двух месяцев отсутствия от тебя писем, наконец, пришло сегодня письмо от 11/XI. Если бы ты знал, как я переволновалась, как все падало из рук. Ты ведь помнишь, что даже тогда, когда ты жил в Москве и я знала, что ты здоров, сколько душевной энергии истрачивалось на разлуку. Представляешь, как мучителен для меня каждый день теперь. Последнюю неделю просто не жила. Сегодня ты снился мне – какое это было счастье, что хоть во сне мы были вместе. А вечером пришло письмо. Читаю и перечитываю каждую твою строчку. Родной мой, за все эти горькие месяцы без тебя – только один раз коснулось моей души что-то, что было твоим касанием – это была книга Достоевского «Идиот». Я не кончила еще ее, но читаю ее всю, как откровение, а в некоторых чертах образа Мышкина – узнаю дорогие и любимые черты. Книга эта разволновала всю меня и снова хочется верить в человеческую душу. Это очень важно, потому что последние два месяца я была в тупом состоянии.

Работаю много, иначе жизнь была бы невозможной. Особенных результатов, однако, пока нет, хотя работа задумана, говорят, интересно.

Снова перечитывала книгу «Элементы построения медицины» и хочу снова говорить с ее автором.

Рада, что ты получил две посылочки. Предыдущие две – посланы обыкновенной почтой (а одна из них по адресу 224/5) и очевидно придут позже. Денег еще перевела после тех 200 руб., о которых ты пишешь. Один раз послала 100 руб., потом 150 руб. Леля тоже послал 150 рублей. С 15 января – обещают снова принимать авиапосылки и сразу же вышлем тебе продуктовую, шапку и теплую материю для портянок. Газеты послала бандеролью. А в воскресенье пошлю тебе томик Пушкина, его купила в твой день рождения. Получил ли ты томик грузинских поэтов в переводе Пастернака?

Николай Павлович все болеет и всегда очень спрашивает о тебе. Также очень часто вспоминает тебя Н. В., Надя, Миша.

Родной мой, светлый мой, через десять дней будет канун Нового года. Я его встречу с тобой. Приеду пораньше домой и буду весь вечер одна с твоими бесконечно дорогими письмами. Помнишь, как мы встречали его в последний раз. Знаю, что будет очень горько. Будем, родной, верить в нашу встречу. Я этим живу, думаю о тебе постоянно, люблю тебя всей душой.

Пусть не оставляет тебя вера в нашу жизнь, в наше будущее. Храни же себя для этого. Обнимаю тебя, целую тебя горячо, люблю неизменно, благословляю.

Твоя К.

Трудами изнурен, хочу уснуть,

Блаженный отдых обрести в постели,

Но только лягу, вновь пускаюсь в путь —

В своих мечтах – к одной и той же цели.

Мои мечты и чувства в сотый раз

Идут к тебе дорогой пилигрима….[234]

Манечка здорова, бодра. Поздравила ее с днем рождения.

1949

№ 348. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

31.XII.48 г. – 1.I.49 г.

Норильск

Родная моя, передо мной лежит твое письмо от тридцатого ноября: «Как бы хотелось, чтобы это письмо дошло до тебя к 31 декабря». Твое желание исполнилось. Я получил твой новогодний привет, как раз 31 декабря 1948 г. и в светлом приподнятом настроении встретил 1949 год. Вот что значит твое желание, сила твоей искренности. Раз ты уже обладаешь такой чудодейственной силой, то остается пожелать, чтобы твои добрые чувства и надежды осуществились с такой же точностью во всей своей полноте.

Получив твое письмо, я было собрался тут же на него ответить, но решил начать его в 1948 году, а кончить в 1949-ом. Это дает мне возможность рассказать, как я встретил Новый год. Ты писала в своем письме, что этот день ты проведешь со мной – моей карточкой, моими письмами. Так вот мы провели с тобой вместе наш новогодний вечер. Я тоже перечитал все твои дорогие строчки, всматривался в твое печальное и строгое лицо, такое любимое, и так пробыл наедине с тобой всю новогоднюю ночь, до четырех часов утра, когда и у вас в Ленинграде пробило двенадцать. Я написал стихотворение, которое начинается так:

В разгаре ночь. Торжественный и чистый

Созвездья расстилает небосвод,

И дни свои, как неживые листья

В невозвратимость отряхает год…

Это начало единственного за 1948 год стихотворения. Не теряю надежды прочесть его тебе целиком, когда настанет день нашего свидания. Перечел твои письма и за чувством твоей глубокой тоски и боли прочел нечто новое в тебе, что меня взволновало: ты стала еще глубже, сумела в окружившей тебя пустоте одиночества добыть новые душевные ценности, – плоды зрелости. Так я понимаю твое настроение: «Если бы я умела молиться, мне было бы легче». Деточка моя родная, я сознаю, как тяжело (почти трагически) сложилась твоя судьба на всем ее коротком протяжении. Не отчаивайся, найди в себе стойкость, ты уже находишься (так я чувствую) на такой ступени внутренней зрелости, когда вырабатывается философское отношение к окружающему и себе самому. Это не есть подавление в себе живого восприятия действительности, – это умение подняться над ней и оценить ее изменчивость и текучесть. Жизнь «процессуальна», как часто говорил Николай Павлович. Расти вглубь, накапливай новые и новые извилины в своей душе, тебе откроются новые, до сих пор скрытые, переживания, чувства, мысли – целый мир! Пусть не покидает тебя надежда на нашу встречу и жизнь. Мне очень досадно, что ты так глухо сообщаешь о своих успехах в работе. Я понимаю очень хорошо, что творчество требует душевного мира, хотя бы относительного. Создай его волевым усилием. Часто бывает, что у художников, ученых, артистов отсутствует то творческое состояние, которое одно преображает окружающую действительность и создает предметы искусств и науки. Бывает полезно в такие минуты отойти, переждать в стороне, но, кажется, лучше ввести себя в состояние творчества, переступить через «не хочу» или даже через «не могу» и пройти ту плотную глубину, со дна которой брызнет живой источник чувства и мысли. если ключ не вырывается сам, надо идти к нему навстречу.

Напиши то, что можешь, о своей работе, об отношении к тебе окружающих, наконец, о своей жизни, как она складывается в быту. Не холодно ли у тебя в комнате? Конечно, ты опять согреваешь ее керосинкой. Помогает ли тебе кто-нибудь? Что ты носишь? Так ты и осталась без зимнего пальто – я так желал тебя согреть и украсить новым! Имеешь ли ты боты, старые пришли в негодность еще в прошлом году? Тепло ли у тебя на работе? Как, наконец, решился вопрос о твоей зарплате, получаешь ли по прежней ставке или тебя все-таки восстановили в твоих правах. Имеешь ли планы на защиту диссертации?

Я имею десять твоих писем. Из них я знаю, что вы отправили мне три посылки. Одну из них (первую) я еще не получил. Бандероль с литературой пришла, но ей я не воспользовался. Одну бандероль с газетами получил – читал с интересом. Моих работ, пожалуйста, не посылайте. Они мне не нужны. Деньги (350 руб.) занесены на мой лицевой счет. Новые 100 руб. еще не пришли. До сих пор эти деньги лежали, как сокровище. Может быть, скоро они будут полезны. Больше пока не шлите. Денег из Бутырской тюрьмы все еще нет.

Я здоров. Твердо решил беречь свои силы для нашего будущего. Ожидаю этого и с твоей стороны.

Напиши мне, пожалуйста, о Николае Павловиче. Буду очень рад, если ты исполнишь такую мою просьбу: переснимешь его фотографию и пришлешь мне. Сделай мне этот подарок.

Нельзя ли в бандероли прислать немного табаку, бумагу и марки. Я получаю почти во всех твоих письмах рублевую марку, что меня очень выручает. Почему ты ограничиваешься таким скромным вкладом. Непременно пиши всякий раз, на какую сумму имеется вложение. Передай Манюше мою просьбу посылать мне марки и бумагу прямо в письме. За все время я получил от нее пять писем, последнее почти два месяца назад. Я о тебе много думал, родной Манек, в день твоего рождения и в Новый год и знаю, что не раз в эти (и в другие) дни пересеклись наши мысли. Что же ты не пишешь. Пиши регулярно, например, каждое воскресенье. Со мной не считайтесь в этом отношении. Как твое сердце, вообще здоровье, как идет твоя жизнь, как твои (и мои) близкие друзья. Не приуныла ли ты. Не верю в это. Ты сама жизнерадостность. Жду, дорогая, твоих вестей.

Будьте же здоровы, родные мои. Написал длинное письмо – очень, очень уж долго не писал. Все же подтвердите получение двух предыдущих моих писем и укажите на даты (отправления). Может быть, и вы были с моим письмом к Новому году.

Крепко целую.

Саня.

P. S. Если в январе посылок в Ленинграде не будут принимать, то такая возможность существует в Москве. Мне нужна шапка-ушанка, еще носки, какой-нибудь пиджачок и брюки. Больше вещей не надо. Да, пошлите немного акварельных красок. Не забывайте, что я курю. Присланная трубочка треснула и почти не служит. Старая еще есть. В общем, это намек еще на один подарок. Я разоряю вас и не огорчайте меня слишком обильными посылками. Максимум, который вам разрешаю: одну в 1½ месяца. Ничего не поделаешь!

Привет В. Д., Клаве, Н. Вас. Лекции по русской истории остались у Нюты в моем диване. Сердечный привет всей их семье, молодым и старым. Как-то не верится, что Вова соберется к Ефрему и вообще имеет ли это перспективы?

Еще раз целую нежно и горячо.

Саня.

9.I.49.

Получил посылку от Лены. На мой лицевой счет поступил ваш перевод в 100 руб. Тоскую по письмам. С.

11.I.49 г.

Вчера получил посылку, высланную в адрес п/ящ. 224/5. Пошлите газеты, бумагу. В бандероли можно вложить табак. Чувствую себя неплохо. Не беспокойтесь из‐за перебоев в переписке.

№ 349. Н. В. Ельцина и М. Н. Горлина – А. И. Клибанову

1.I.49 г.

Любимый мой, вчера было 31/XII и весь вечер я провела нераздельно с тобой, твоими письмами, стихами, карточкой. Сколько воспоминаний горьких и радостных прошло за эти часы. Вот и сегодня сижу весь день погруженная во все эти дорогие и незабвенные куски пережитой жизни. Разве можно даже на мгновенье оторваться от этого.

Родной мой, будем верить в нашу предстоящую встречу, в нашу жизнь. Я ни на минуту не теряю надежды, всегда о тебе думаю, всегда помню, всегда с тобой. Пусть и тебя не покидает вера в наше счастье.

Эти два дня отдыха – решила провести в полном одиночестве, чтобы быть только с тобой. Даже к Володе не собралась, сделаю это после праздников.

Телеграфно перевела тебе с сентября месяца 450 рубл., да Леля послал еще по своей инициативе 150 р. Получил ли ты их? Дошли ли до тебя посылки, которые были посланы простой почтой? Газеты – посланные авиабандеролью? Безумно огорчаюсь, что все еще не принимают авиапосылок. Работаю довольно много – пока нет еще определенных удач в работе.

Зима только теперь наступает – пока было все время тепло.

Письма твои доходят теперь очень редко – был двухмесячный перерыв. Как же мы переволновались.

Любимый мой, обнимаю тебя, целую горячо, благословляю, шлю бесчисленные приветы. Только бы ты был здоров. До следующего письма, мой родной и единственный.

Твоя К.

Родной мой, когда ты получишь мое письмо, новый год уже будет позади, но сегодня, когда я пишу тебе, он только наступает. Грустно и тебе и мне, вспоминается прошлый год, но я полна надежд, что, несмотря на мою старость, мы гораздо скорее увидимся, чем думаем, увидимся и встретим с тобой еще не один новый год. Ты должен жить этой мыслью, что так будет, я только так себе представляю остаток жизни. Ты знаешь, что чувства меня редко обманывают. Санечек, пиши сколько возможно. Последнее письмо мы получили с пропуском в 6½ недель. Все друзья мои тебе кланяются, о тебе справляются и мне тоже очень сочувствуют. Работаю много. И это к лучшему. Собираюсь менять комнату, но не хватает ни времени, ни терпения.

С Новым, хорошим, принесущим радость годом!

Целую тебя бесконечно много раз.

Маня.

№ 350. Н. В. Ельцина и М. Н. Горлина – А. И. Клибанову

20.I.49 г.

Любимый мой, получила твой новогодний привет. Я писала тебе, что провела 31 декабря с тобой – с твоими письмами и твоей карточкой и твоими бесконечно дорогими стихами. Впрочем, с тобой я всегда, даже в часы, когда занята работой. Мучительна боль, разве может она на минуту утихнуть. Родной мой, светлый мой, поддерживай в себе бодрость духа. Мы обязательно будем вместе и соберем еще плоды, которые несет зрелость. Длинна дорога, но конец пути приближается. Будем верить в свидание.

По случаю пятидесятилетия поэта Щипачева И. Эренбург написал ему письмо, цитируя его строки – «когда черемуха цветет, холодный ветер на свободе»… Весна человечества полна холодным ветром, но черемуха цветет.

Ты совершенно ничего не пишешь о себе. Сколько же денег ты получил? Пришли ли давно посланные посылочки? Послали тебе еще посылочку. Есть ли надежда на работу в области медицины? Получил ли ты авиабандероли – газеты и томик Пушкина? Какое облегчение испытываешь, когда можешь хоть чем-нибудь помочь. Пока все это так мало. Все здоровы – тобой всегда интересуются.

Любимый мой, шлю тебе всю нежность, горячо целую и благословляю.

Всегда с тобой. К.

Посылаю на три рубля марок – для писем.

20.I.49 г.

Родной мой мальчик, не знаю, как это случилось, что задержалась ответом на твое поздравление, тем более это непростительно, что мысль о тебе меня не покидает ни на минуту. Хотелось тебя крепко, крепко расцеловать за твое письмо. Какой-то прилив материнской гордости я ощутила из твоих бодрящих мне слов. Ведь я понимаю, сколько это стоило душевных сил. Не трать, мой родной, своих нервов на меня, всю бодрость, всю силу воли, все береги только для себя. Не занимайся самоанализом, для меня ты и так достаточно хорош, лучшего мне не надо, лишь бы ты был со мной.

Очень хочется знать немножко о твоей жизни, ты ничего не пишешь. Получил ли ты еще что-нибудь? Как часто я могу тебе писать? Твое поздравление с днем рождения я получила накануне вечером. Я сбежала от всех, но мне это не помогло. И друзья мои исключительно внимательно отнеслись к этому ничего не стоящему событию. Тебе шлют и очень кланяются, и у моих друзей было выпито за тебя.

Пиши, мой родной, поскольку возможно.

Целую тебя крепко, нежно, горячо, всячески.

Маня.

№ 351. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

25.I.49 г.

Родная моя!

Уже давно не было от тебя писем. Последнее – от 30 ноября. Вероятно, ты писала мне в течение прошедших двух месяцев, и я жду не дождусь твоих весточек, таких дорогих. Как я люблю тебя, как пуста без тебя моя жизнь! Порой кажется, что все, что дорого, безвозвратно далеко. Немало доказательств этому приносит действительность; но потому ли, что «тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман» или и в самом деле глубокий взгляд на вещи рассеивает тьму «низких истин», – я живу будущим и жду, жду нашего свидания и буду жить пока его не дождусь. Я получил одно из твоих сентябрьских писем, где ты подтверждаешь получение моего большого красноярского письма, которое тебе не пригодилось[235]. Я это предвидел и написал это «большое письмо» главным образом для тебя, чтобы ты была в курсе всего со мной происшедшего. Меня огорчило, что писала обо мне и ты, а не только Вл. Дм. Решительно запрещаю тебе делать так впредь. Для моих интересов это бесполезно, а для твоих очень вредно. Вот, если Вл. Дм., как официальное лицо, добьется от начальства моего непосредственного, к которому он уже обращался и получил даже какие-то обещания, чтобы мне дали доступ к любому виду конторского труда, чтобы я здесь, по крайней мере, не находился в исключительном положении, – он мне сделает услугу, которую я никогда не забуду. А не сделает, я в обиде не буду и все вытерплю – у меня есть личная цель – твое чувство. Я думаю о тебе и во мне всякий раз возрождается желание жить и силы к жизни.

Напиши о себе, о своих успехах. Это будет большой для меня поддержкой. Напиши, подходишь ли ты иногда к пианино, слушаешь ли музыку. Мне удалось на днях послушать в любительском исполнении на аккордеоне увертюру к Тангейзеру. Я почувствовал, что есть правда, свет, чистота, любовь, что бесконечна и неиссякаема симфония жизни и сам ушел просветленный.

Родная, любимая, прижимаю тебя к груди, глажу твою головку, целую тебя. Всегда с тобой, нераздельно.

Саня.

Сегодня впервые показалось солнце и стояло два часа.

Прилагаю записку к очень интересному и талантливому художнику, который обогатит твою любовь к искусству. С.

№ 352. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

Норильск, 7.III.49 г.

Родные, вне меры возможности пытаюсь быть аккуратным в своих ответах и как это ни затруднительно мне, но в то же время (увы) и легко: ваши дорогие весточки от раза к разу приходят реже, а сейчас я и вовсе без них. Последнее письмо – ответ на мое новогоднее получил недели три назад (написано вам 20/I 49 г.).

Прежде всего отвечаю по порядку на ваши вопросы: денег на руки я получил из присланных пятьдесят рублей, – больше не шлите. Посылки получил три ваши и одну от Леночки. Посланную, судя по вашему письму в январе, еще не имею. Бандероли с томиком Пушкина и с газетами за январь и пять дней февраля получил. До этого также получил бандероль с газетами, а также, наконец, с книгами Ключевского. В области медицины не работаю и не имею на это перспектив. Вообще же я здоров и вкуса к жизни не теряю, хотя он и не без горечи. С радостью прочел отрывок из стихотворения Щипачева – я его ощущаю так же, как и Коинька. Имел счастливую возможность прочесть (перечесть) «Воскресение» Толстого (сегодня утром кончил первую часть) – во многих отрывках вспоминал Коиньку. Помнишь, конечно, родная, как ты любила первые строки о весне, зеленой травке, которая цвела «даже и в городе» и отрывок, где Нехлюдов рассуждает: «Стыдно и гадко, гадко и стыдно» и т. д. Мне пришла в голову мысль о влиянии «Воскресения» на Блока. Я чувствую, что стихотворение Блока «Девушка пела в церковном хоре» навеяно сценой (глава XV) о пасхальной заутрене, где Нехлюдов видел Катюшу в ее белом платье и голубом платке, но особенно стихотворение «Под насыпью во рву нескошенном». Это блоковский вариант XXXVII главы «Воскресения».

Сравни эти два произведения. Вообще нахлынуло в связи со чтением много болезненных и хороших, чистых переживаний, много мыслей, но оставим для будущего, которое все же будет. Вообще же – чувство щепки в пучине. Куда прибьет водоворот?

До свидания, родные, крепко целую, берегу свои надежды и веру. Саня.

Возможно, что изменится адрес мой. Справьтесь, где сможете, через месяца два, если не будет от меня известий. Саня.

№ 353. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

24.III.49 г.

Родной мой, любимый, светлый мой, получила твое письмо, в котором ты пишешь о романе Толстого – «Воскресение». Я тебе пишу – не знаю, отчего ты не получил письма. Наверное, еще дойдут. Если бы ты знал, как всегда я мысленно с тобой, как благословляю каждый день и час твоей жизни. Когда бы мы ни встретились – я живу для этого часа. Мне бы хотелось, чтобы ты всегда чувствовал меня рядом – неразрывно.

Я живу в полном одиночестве. Работаю, читаю, думаю о тебе, и хотя слишком много горечи собирается на душе, но все самое светлое и значительное, что я испытала за свою жизнь, – всегда связано с твоим именем и наполнено им до краев.

Будем же верить, родной, в нашу встречу, в ту звездочку, которая нам неоднократно освещала дорогу. Вспоминаю всегда каждое твое слово при прощании и верю.

Посылочки тебе послала авиа из Красноярска 14/II – может быть дошли уже? Сегодня посылаю тебе авиа газеты за март. Боюсь, что до мая не удастся выслать посылочки. На днях буду у Володи, хочу перепечатать работы по русскому гуманизму. Они очень актуальны сейчас и хочу их послать в ряд мест, поставив одновременно вопрос в целом.

У нас уже на улице проблески весны. Зима вообще была теплая. А мне так не хочется никакого обновления природы, никаких зеленых побегов, тогда особенно грустно и еще больше прячешься в комнате за пыльной рамой и бесчисленный раз перечитываешь дорогие листки. Горе ведь не иссушает. Душа такая же трепетная, но с поверхности охлажденная, не принимающая внешних поверхностных раздражений, «вещь в себе». Груз нелегкий, но органичный.

Все о тебе спрашивают, шлют приветы.

Родной мой – обнимаю тебя, целую горячо, нежно, бесконечно.

Всегда с тобой. Трудно кончать письмо – слова не ложатся на бумагу.

Обнимаю тебя еще и еще.

Твоя К.

Посылаю марки на 5 руб.

№ 354. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

27.III.49 г.

Родная моя,

давно, давно не имел от тебя писем. Последнее написано 21‐го января. Что с тобой, как твое здоровье, как идет твоя работа и жизнь – все это далеко и скрыто от меня и меня мучает. Я понимаю, что и ты испытываешь такое же чувство, так как все реже получаешь мои весточки. И в этом беспокойстве мы опять с тобой вместе, вдвоем.

Сегодня выдался у меня свободный день – я перечел (который уже раз) все до одного твои письма и пережитая боль как-то сблизила на этот час с тобою, живо представил тебя, твои черты, весь твой облик. Как много бы хотел сказать тебе, выразить свои чувства и мысли и как бы мы посидели с тобой в молчании, которое одно заполнило бы всю пустоту минувшего года разлуки. Деточка моя, будем радоваться тому, что у нас осталось – сознанию нашей близости душевной, того, что мы живы, можем иногда перекинуться письмами и мечтать, верить надеяться, что еще не все кончено и прощальная улыбка любви, может быть, будет еще нам дарована временем.

Я здоров. Получил твою бандероль с газетами, отосланную 27‐го февраля. Она мне в какой-то мере заменила письмо. Получил также посылку из Красноярска, очень калорийную – она еще не вся мной израсходована. Спасибо пославшим.

Хотелось бы знать, что же дома. Как здоровье Манечки? Жив ли Ник. Павлович? А что Вова, перестал ли он обо мне думать или вспоминает; как грустно, что возможности его ограничены – я знаю, что он хотел оказать мне помощь, и я надеюсь, что он понимает, что она для меня жизненно важна в буквальном значении слова. Я понимаю, конечно, что момент для моих желаний и надежд неподходящий. Целую, родная, ты всегда со мной и во мне останешься. Саня.

Прости, что какое-то грустное написалось письмо. Так всегда бывает у живых людей – минутка слабости на часы мужества. Пиши же, адрес старый.

Горячо, крепко целую нежно любящую Манечку

№ 355. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

30.III.49 г.

Родная, шесть недель я живу без твоих писем. Последнее (от 21‐го января) имело за собой три недели перерыва. Воздушный наш мост и тот повис где-то без точки опоры. Конечно, факт молчания находит у меня достаточно объяснений и оправданий, но этим не отменяется самый факт.

Вдали от тебя я глубоко ощутил и понял, кем ты была для меня и что нами оставлено на коротких браздах нашей жизни. Хорошо сказал Белинский, которого я читал на днях: «Настоящее никогда не наше, ибо оно поглощает нас собою; и самая радость в настоящем тяжела для нас, как и горе, ибо не мы ею, но она нами преобладает». Это из статьи о Лермонтове.

Сегодня слушал по радио бетховенскую увертюру к «Эгмонту» – представил себе сверкающий зал ленинградской филармонии, а у самого меня возникло какое-то чистое, свежее, прозрачное состояние духа, словно мне вернули юность и я могу сызнова жить без страшного бремени, возложенного опытом жизни. Хотелось верить, что радость будет, что она так же действительна, как эта музыка, что звучала во мне самом. Но верно и то, что это звучание иных сфер, почти что голос с того света. Родная моя, когда же и где я тебя встречу! Где и когда, не знаю, но верю, что мы не пропадем друг для друга.

Не тревожься моим настроением, Коинька. Пойми мою живую боль по тебе, которую невозможно переносить молча. Чтобы успокоить тебя, скажу, что я следую принципу Роллана (лезут в голову литературные примеры) – «Каждый должен пройти свой путь до конца». Я вычитал это в «Очарованной душе» в марте минувшего года. Правда, мысль эта имеет подтекст, философский, очень сложный, но примем ее напрямик.

Будем верить в нашу звездочку.

Каждый час, каждую минуту всей своей жизнью возле тебя.

Саня.

№ 356. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

Родные мои, я так долго не имею от вас известий (последнее ваше письмо от 21‐го января, а дело идет уже к маю), что чуть ли не примирился с этой новой и самой тяжелой для меня утратой. Правда, весточками вашими служили бандероли (последняя от 27 февраля) и посылка, которую я получил из Красноярска. Я, по мере возможностей, пишу вам. Прошу, шлите мне бандероли не раз в месяц, как вы это делаете, а два или три – стоить это будет то же самое, а мне заменит отчасти письма. Нельзя ли вам прислать мне что-нибудь Толстого (только не «Воскресение» – я его только что перечел, может быть мою любимую «Анну…») или еще лучше Достоевского или что-нибудь другое по вашему усмотрению. К моему стыду, я только сейчас познакомился с творчеством писателя Пришвина. Вот писатель! У меня сборник его произведений «Моя страна», огромное впечатление осталось, особенно от рассказа «Женьшень». Художественное мышление и манера ерошинские. Замечательно! Писать ли вам до востребования на 14-ое п/отд-е? Справьтесь там, я им напишу. Пришлите новую трубочку, лучше из подержанных. Крепко нежно целую, люблю. Ваш Саня.

Что с Ник. Павл? Привет всем!

Пишите, адрес старый. Еще целую.

№ 357. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Норильск, 12.IV.49 г.

Моя дорогая и любимая, поздравляю тебя с днем твоего рождения. Больше всего хочу, чтобы мое письмо поспело к твоему празднику и чтобы в этот день ты не чувствовала себя позабытой и одинокой и знала, что ты стала всем содержанием моей жизни. Ты – благословение моей жизни, мое самое большое счастье и сейчас в трудные часы мне достаточно перечесть твои письма, чтобы почувствовать в себе живого человека, верящего и надеющегося. Я рад, что ты, как ты это пишешь в последнем полученном мною письме (от 23. III), помнишь все, что я говорил в последнее наше свидание. Еще раз повторю: пока ты будешь жива и здорова – я буду жив и здоров. Береги себя – береги меня! Я, конечно, помню и все остальное, что было сказано, все это в силе, и каждый час мне дает убедиться в этом. Мне было грустно читать в твоем письме, что пришествие весны тебя не радует.

Деточка любимая, не давай унынию овладеть тобой, пусть цветет белая веточка, посаженная нами когда-то на заре. Будем растить ее.

Целую тебя, в день рождения я буду с тобой каждую минуту, представлю себе по часам, как ты встала, как провела утро, как работаешь, а вечером, когда ты возьмешь в руки оставшиеся реликвии нашей жизни – я буду рядом, чтобы освежить их моим живым чувством. Что написать о себе? Мало что у меня изменилось. Вот уже месяц, как я работаю возле медицины. Мне это легче. Но зато по мере восстановления функций душевных и физических, острее ощущается боль за несложившуюся судьбу, за горе, которое я принес и приношу тебе. Пошли мне, любимая, силы выстоять в несчастьи – останься с душой трепетной, как ты мне пишешь, может быть «небрежный ветер в вечной книге жизни» шевельнет еще страницу – будем жить и надеяться.

Саня.

Ты никогда мне не пишешь о своей работе. Желаю тебе больших успехов и знаю, что твоя настойчивая и широкая мысль, соединенная с твоим удивительным терпением, принесут радости тебе и мне и многим людям. Вероятно, и тебе нелегко шагать в твоей области. Будь благоразумна, верь в свои большие силы – я верю!

Мой адрес теперь новый: Норильск, Красноярского края, п/ящ 384/1, однако все отправления, ранее отосланные по адресу 383/1, ко мне дойдут своевременно.

Пошли мне какую-нибудь книгу и вообще навещай бандеролями два раза в месяц. Хотел бы что-нибудь Толстого, Достоевского, Франса, Тютчева, Лермонтова, Пастернака.

Спрашиваю со страхом о Ник. Пав-че. Жив ли он? Много о нем думаю. Если он жив, напиши ему от меня привет. Думаю о нем с любовью.

Радуюсь за Н. В. – читал об успехах Никиты[236]. Хотел бы что-нибудь знать о Клавдии. Как ее жизнь. Хорошая женщина, я ей многим обязан.

Прилагаю письмо Манечке.

№ 358. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

24.IV.49 г.

Родной мой, любимый, долго от тебя нет писем, душа просто разрывается. Последнее, где ты пишешь о «Воскресении» Толстого, было очень давно. Сегодня Пасха, весь день я вспоминаю твои строчки о Катюше и пасхальной заутрене, думаю о тебе и знаю, что самое поэтичное, что я видела, всегда связано с твоим именем. Все самое прекрасное, молодость, радость и горе, чудесные произведения искусства, которые впервые чувствовала и познавала, все это освещено и насквозь пропитано тобой.

Родной мой, я всегда с тобой, каждую минуту жизни – помни это и пусть тебя не покидает вера в нашу встречу. Береги себя для этого.

Получил ли ты посылку, посланную из Красноярска от 14/III. Теперь снова, через Красноярск высылается посылка, она уже ушла в Красноярск. Снова послали сахар, шпик, колбасу, табак, мыло. Газеты – авиабандеролью высылаю каждый месяц. Получаешь ли их?

Володя обещал мне перепечатать рукописи по гуманизму, жду этого, тогда буду с ним снова говорить о всем в целом. Он мечтает их напечатать. Мне важно их иметь, чтобы послать с его аннотацией. Надеюсь с ним недели через 2–3 подробно обо всем поговорить.

Все здоровы, интересуются тобой. Сама я довольно много работаю – практически весь день – пока могу физически – ибо самое мучительное – остановка, тогда тоска по тебе и тревога поднимаются в душе и теряется нить жизни.

Любимый мой, светлый, благословляю каждый час твоей жизни, обнимаю тебя, шлю тебе всю душу.

К.

Посылаю тебе на 3 рубля марок для писем.

№ 359. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

23.V.49 г.

Родная Коинька,

пусть эти строки придут к тебе ранним утром 14 июня и принесут первое поздравление и первый поцелуй в день твоего рождения.

Проведу весь этот день в мыслях о тебе, в воспоминаниях о наших встречах, путешествиях, стихах, живописи, о наших друзьях, о всей большой радости жизни, которая нам досталась.

Верю и надеюсь, что жизнь соединит нас для новой радости.

Поздравляю. Горячо целую. Люблю.

Желаю тебе самых больших творческих достижений!

Саня.

Как трудно воздержаться еще от одного поцелуя – целую нежно и крепко, любимая!

№ 360. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

25.V.49 г.

Родной мой, очень долго не могла написать ни одного слова. Когда от тебя прекратились редкие, но регулярные письма, я совершенно потеряла душевное мужество – не знаю, что со мной было, но ни одно слово не ложилось на бумагу. Я думала, как всегда и даже больше о тебе, посылала посылочки (через Красноярск), газеты, но не могла тебе писать.

Обещаю тебе, что больше так не будет. Ты писал, что бывают минуты слабости на часы мужества, а у меня получилось обратное соотношение. Это моя слабость – непростительна, конечно, и сейчас я себя очень за это терзаю, но могу сказать также в свое оправдание, что во всем остальном я не потеряла присутствия духа, делаю все, что нужно, и продолжаю верить, что мы еще будем иметь счастье видеть друг друга. Если бы ты знал, мой родной, как я стремлюсь и как мечтаю тебя увидеть, услышать твой такой любимый голос.

В прошлое воскресенье – я проснулась, было особенно как-то мучительно. Неожиданно успокоили слова Белинского в статье о Лермонтове. Если бы чаще видеть эти дорогие сердцу слова.

Я тоже перечитывала в этом году всю «Очарованную душу». Эта книга для меня всегда настольная, ибо я очарована внутренней чистотой автора, его мудростью, его знанием жизни во всем ее противоречивом многообразии, тонкой и подлинной поэтичностью этого образа. Я ведь всегда видела в тебе эти черты, мой мальчик.

Да, каждый должен пройти свой путь до конца, хоть иногда он и крестный. Будем верить, надеяться в радость нашей встречи.

Буду на днях ближайших у Вовы – его давно не видела – тогда напишу о его успехах.

Послана тебе вторая авиапосылка через Красноярск – в ней больше сахара, чем шпика, как было в той «калорийной» посылочке. Кроме того сейчас начали принимать и из Ленинграда. Сегодня простой посылочкой послала: махорки – 14 пачек, табак, мыло, лук, чеснок, витамины, сухофрукты, носки, печеночный экстракт. На днях снова пошлем жиры, сахар, колбасу. Трубочку обязательно пошло.

У нас все распустилось – сирень, цветут яблони и вишни, клейкие листочки, всюду молодые побеги – весна.

Когда я покупала тебе на рынке продукты для посылочки – увидела первые ландыши – купила их, тонкий аромат вернул к воспоминаниям давно прошедшей юности, к нашему всегда молодому счастью. Я отнесла эти букетики Н. В., которая лежала еще в кровати и которая всегда находит нужные для меня материнские слова и ласку.

Любимый мой, целую тебя горячо, благословляю тебя, всегда с тобой.

К.

Посылаю тебе 3‐х рублевые марки.

№ 361. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

4.VI.49 г.

Родной мой, сегодня отправляю тебе авиабандероль с газетами за вторую половину мая и маленькой книжкой стихов Лифшица. Купила вчера в лавке писателя – избранные произведения Достоевского – в одном томе и тоже тебе вышлю. Сейчас очень трудно найти Достоевского. «Анна Каренина» уже выслана. В прошлое воскресенье выслала тебе продуктовую посылочку (шпик, мясные консервы, сахар, немного шоколада, табак). К сожалению, это не авиа, т. к. авиа за городом, откуда принимают продуктовые посылки – не берут. Из Л-да можно авиа – но нельзя продукты. Еще неделю раньше послала из Ленинграда посылочку – лук, чеснок, сухофрукты, витамины, махорку, мыло. Через неделю снова пошлем продуктовую. Трубочку тебе ищу, но в комиссионных совершенно исчезли трубки. Боюсь, что придется покупать необкуренную. Ищем также шерстяной свитер.

От тебя долго нет писем, как мучительно тянутся дни. Я никогда не знала, что время движется такой медленной и тяжелой поступью.

Я работаю. Нигде не бываю. Работа движется на среднем уровне. Много неудач. Научилась относиться к этому с большим хладнокровием. Но вообще очень тягостно. За городом фактически не была. Собираюсь все поехать на дачу к Вове – но пока было невозможно, однако, все же на днях выберусь. Наступают жаркие дни. Об отдыхе еще не думала – будет 24 дня.

Родной мой, если бы знать, что ты здоров, что ты душевно бодр, что ты веришь в то, что мы встретимся.

Будем в это верить, это единственное, что осталось. Роллан прав, каждый человек должен пройти путь свой до конца. Может быть, еще счастье улыбнется, нужно сохранить себя для этого. Думаю о тебе всегда и непрерывно. Мысленно благословляю каждый час твоей жизни.

Обнимаю горячо и нежно. К.

Получила маленький подарочек – романс на слова Пушкина – «Сквозь волнистые туманы». Ты его не слышал еще, он написан недавно[237].

Все шлют тебе много приветов и всегда интересуются. Если бы пришли долгожданные строки.

Посылаю марок на 3 рубля.

Еще раз целую, родного, всей душой с тобой.

№ 362. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

9.VI.49 г.

Родная Манечка,

все реже и реже приходят твои весточки. Было время, когда я получал твои и Коинькины приветы примерно раз в неделю. Теперь я радуюсь, когда хоть раз в месяц вижу родные руки.

Не грусти, родная, не считай свои годы. Длинно ли, коротко ли отмерена наша доля – мы не знаем, но римское memento mori («помни о смерти») – плохое напутствие для живых. Жить надо всем размахом натуры и оставить, когда это придется, не жизнь, а по-пушкински «праздник жизни». Я имею право на этот совет – он мне дался не даром и стараюсь следовать ему сам.

У вас уже лето и скоро его милости начнут понемногу перепадать и нам. В прошлом году, Манек, ты не воспользовалась своим отпуском, да и Коинька смяла свой. Меня заботит, как вы устроите свой отдых в этом году. Я понимаю, что средства ваши очень ограничены. Подозреваю, что вы пожелаете отправить летом караван посылок в мой адрес. Сократите его. Поймите, что то, что вам будет в ущерб, не может пойти мне впрок. Обязательно используйте отпуск, соберите, по возможности, растраченные за год физические и душевные силы.

Что написать о себе? Год назад меня спросил один знакомый, как я собираюсь строить свою жизнь в новых, ожидающих меня условиях. Я ответил: постараюсь заслужить уважение окружающих. В той мере, в какой это мне удастся, – мне легче. Теперь немного о делах. Мне приятно, что В. Д. не оставил мысли опубликовать мои работы по русскому гуманизму. Однако это преждевременно. В моих работах только обозначен один из путей, по которым может идти исследователь. Тому, кто займется этой отраслью, пригодятся мои работы. Но сами по себе они сырые, в них много преувеличений. Особенно это касается части, где прослеживаются связи русского гуманизма с западноевропейским, наконец, в них не отражен факт совсем важный: уже после написания «Учения о самовластном человеке» я нашел рукопись с подлинными сочинениями русских вольнодумцев XV–XVI вв. Это первая рукопись их, и она должна стать известной науке. Она хранится в собрании рукописей Ундольского и значится в его описании под названием «Библия XV века». Шифр я забыл, но рукопись легко найти по содержащимся в ней пермским письменам. Скажите об этом директору Музея истории религии Академии Наук СССР. Пусть он поручит кому-нибудь исследование ее, но пусть передаст в хорошие руки. Также хотелось бы мне, чтобы кто-нибудь занялся письмами декабристов, которые я нашел в Красноярске.

Побалуйте меня бандеролями. Хотелось бы получить Толстого, Франса, Роллана, Достоевского (в советском издании). Пошлите стихов, хороших.

Красноярскую посылку получил (одну давно от Лены, затем в марте, затем сейчас в мае). Бандероли с газетами доходят быстро, дней за двадцать.

Что же с Николаем Павловичем? Жив ли он? Я помню о дорогом мне В. Д. С большой симпатией вспоминаю Клаву.

Из газет узнал, что Никита получил Сталинскую премию. От души поздравляю его мать.

Будьте здоровы, родные. До следующего письма. Хоть бы словечко узнать о Коинькиных успехах.

Целую вас горячо. Жду вас в ваших письмах.

С любовью, Саня.

С прошедшим днем рождения, – бодрости, здоровья, успехов, счастья нам!

Порадую вас – я тружусь под крышей и мне намного легче, чем раньше.

Трудно расстаться с вами даже в письме!

Крепко целую.

№ 363. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

12.VI.49 г.

Родная Коинька,

завтра день твоего рождения – знаю, как тебе будет грустно в этот день, – как бы мы его счастливо провели вместе. Деточка моя, тянусь к тебе всей душой. Я не забыл ни одной твоей черточки, ты всегда живая и близкая стоишь возле меня. В последнем письме (26.V) ты пишешь о давно прошедшей нашей юности, а я при чтении этих строчек вспомнил мой приезд к тебе в Петергоф, в Институт, как будто он был только вчера. Я даже помню (или мне это кажется?) платье (с серыми продольными полосками), которое было на тебе, вспомнил и твое долгой верой и правдой служившее пальтишко и фетровую шляпу. Любимая, до чего же ты близка и дорога мне. Пусть будут с тобой здоровье и бодрость и наше счастье – наша звездочка! Целую, благословляю тебя, желаю радостного творчества.

Всегда твой, моя светлая,

Саня.

Поцелуй Манечку, получил и ее письмо от 25.V. Оно меня поддержало.

Пишите мне. Адрес старый. Наведывайтесь в 14-ое почт. отделение.

№ 364. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

14.VI.49 г.

Любимая моя Коинька,

я с тобой в этот радостный для меня день твоего рождения.

Почувствуй сегодня, что я неотступно со всеми движениями твоей души, что я люблю, верю в тебя, жду и дождусь часа нашей встречи.

Целую тебя, родная и любимая деточка, счастья тебе и успехов в твоем творчестве!

Саня.

Только что посмотрел на твою карточку – радостно и больно!

Родной Манек,

поздравь и поцелуй за меня нашу Коиньку.

Передаю тебе для нее (и для тебя) огромное число поцелуев. Смотрите, поделитесь без обиды!

Будь здорова, моя родная.

С 22 февраля не имею твоих писем. Очень тревожусь.

Целую горячо. Пиши!

Саня.

№ 365. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

19.VI.49 г.

Родной мой, последние дни много раз хотела тебе писать, но была безумно занята. В день рожденья поехала отдохнуть к Вовочке. Все друзья, конечно, забыли об этом, кроме моей дорогой Сонечки[238], которая прислала поздравительную телеграмму – единственный, самый трогательный и желанный подарочек.

Вовочка здоров, очень занят, как всегда, но пока еще очень мало сделал, хотя много уже потратил сил. Я тоже много работаю, но не могу похвастаться большими успехами. Все это огорчительно. Единственный маленький «успех» – купила тебе хороший шерстяной джемпер и в ближайшие дни вышлю. С 15‐го мая послала тебе две продуктовых посылки (шпик, колбаса, сахар) и третью – табак, лук, чеснок. Снова скоро пошлем. Купила вчера – лирические стихи и поэмы Пушкина, сегодня же высылаю тебе их авиа.

На Пушкинских праздниках не была, Вовочка же ездил в Михайловское.

Перед Русским музеем – против Филармонии в сквере – заложили памятник Александру Сергеевичу. Я купила себе два пушкинских романса Свиридова: первый, мне кажется, ты знаешь и иногда напевал его, я слышу твой любимый голос – «Роняет лес багряный свой узор» – начало знаменитого и всегда волнующего стихотворения 19‐го октября 1825 г.; второй – «Подъезжая под Ижоры» – тоже очень удачный.

Письма декабристов выходят в «Звеньях», но без вступительной статьи. Маленькое предисловие – написано Вовой.

Не могу получить лекции по русской истории – один экземпляр в Институте истории, а где второй – ведь было два переплетенных тома.

Миша подарил мне картинку – этюд Донского монастыря.

Смотрела снова «Станционный смотритель» – и снова плакала – так волнует игра Москвина… Его вышвырнули из барского дома, разлучили с любимой дочерью и вот он один, в каком-то грязном дорожном трактирчике – один со своим горем и нужно жить – это он понимает, но как же жить? Какое это простое и обыденное слово, но в нем все заключено и нельзя ни на минуту от этого уйти. Я шла по улице и слезы текли из глаз. Нужно, нужно пройти свой путь до конца.

Родной мой, хоть бы пришло от тебя письмо. Помни, что всегда думаю о тебе, что всегда с тобой во всех тяготах твоей жизни. Будем верить в нашу встречу.

Отпуск будет в конце июля – месячный. Сегодня воскресенье, весь день была дома, сейчас поеду на почту – и пошлю тебе томик Пушкина. Вышлю тебе также книжку о Пушкине – Мейлаха, об ней еще напишу.

Все тебя шлют приветы.

Обнимаю тебя и горячо прижимаю к себе. Благословляю тебя. Целую тебя, мой мальчик. К.

Посылаю тебе марок на 3 рубля.

Купила тебе трубочку.

№ 366. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

20.VI.49 г.

Родные мои,

давно не было у меня таких радостных дней, как эти: получил Манечкино письмо от 25 мая и Коинькино от 26 мая. Они пришли за две недели. Вслед за ними пришла бандероль от 4‐го июня, которая также за две недели добралась ко мне. По свойственной людям жадности я уже тоскую по следующим письмам.

Сперва о главном: вы должны организовать свой отпуск. Я уже писал вам об этом. Не надо вкладывать всех ваших денег в посылку мне продуктов. Мне просто становится не по себе от мысли, что я лишаю вас отпуска после года таких тяжелых физических и душевных затрат. Я хочу увидеть ваши письма из каких-нибудь мест вашего отдыха, и если этого мне не придется увидеть, буду очень расстроен. У меня все по-прежнему. Плохо, что нечего читать. Книг я от вас совсем не получаю. Из газет «Правду» я сейчас имею на месте и она поступает раньше ваших. Хорошо бы получить Литературную газету, «Советское искусство», журнал «Новое время». Пошлите бандеролью книги, но только такие, которые питают душу и к которым можно всегда и всегда возвращаться. Желательно иметь советские издания. Вещей, как правило, не шлите. А как исключение, мне бы хотелось получить: 1. кепку, 2. маленькую подушку (только совсем маленькую, «думку»), 3. нательное белье (смены две), 4. носки, 5. к зиме свитер и ушанку и время от времени мыло. Пошлите также немного бумаги и открытки. Если бы нашлось какое-нибудь одеяло (но ни в коем случае не ватное), байковое, например, то, пожалуй, надо бы иметь и это. Да, позабыл, еще прошу, пошлите мне тюбетейку, какую-нибудь потемней, черную даже. Я буду ее носить, т. к. голова стынет (это не значит, что я полысел. Пока еще не совсем. Разве лишь показались два седых волоса). Вот и все мое неинтересное письмо. Я уже писал вам, что последнюю красноярскую посылочку получил. Еще раз подтверждаю это.

Получила ли Коинька, хоть одно из моих поздравлений ко дню рождения?

Я весь этот день пробыл с ней. Вместе провел утро, провожал в трамвае на работу и поздно вечером вернулся домой вместе с ней и даже слышал, как она что-то сыграла с большим чувством на фортепьяно и потом читала мои письма. Нужно ли было читать письма – я был с ней!

Целую вас, мои дорогие, горячо и нежно. Всегда с вами.

Саня.

Рад, что Манюша удачно сменила комнату, хотя немного больно покидать дом, где прошло тридцать пять лет жизни. Отчий дом!

Пишите мне. Адрес старый.

№ 367. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

Воскресенье; 3.VII.49 г.

Мой родной, наконец, получила твое письмо от 12.IV, где ты сообщаешь о изменении № почтового ящика.

Мы тебе послали 3 посылки (после 15‐го мая) по старому адресу и одну уже по этому новому. Дальше буду снова посылать. Делаю это каждые две недели, т. к. зимой крайне сложно, хотя и не теряю надежды это делать и зимой. Купила тебе очень хороший шерстяной джемпер в Москве. В остальном удач у меня было немного, но я не теряю, однако, надежду.

Сейчас безумно много работаю – это дней десять и еще будет столько же, т. к. как будто – получились интересные результаты. Прихожу домой почти ночью. Весь год – работа шла весьма средне, хотя ее тоже буду оформлять.

Трудно иметь необходимый для творчества – душевный покой. Но с годами я стала спокойнее относиться ко всем неудачам и в этой области.

Отдыхать буду в августе – имею 24 рабочих дня – т. е. около месяца. Думаю, где-нибудь – поближе – т. к. устала очень и не хочется тратить время на дорогу.

Родной мой, ты спрашиваешь в каждом письме о Ник. Павловиче. Он очень болеет, лежит уже давно с высокой температурой. К тебе, как всегда, относится горячо. Но нет надежды, что организм его будет долго еще сопротивляться, он очень слаб.

У него, конечно, всегда бываю.

Миша[239] подарил мне картинку на рождение.

Манечка поехала дней на 10 – отдохнуть под Кексгольм.

Сегодня очень жаркий день. После безумной работы я занимаюсь хоз. делами. Купила еды, готовила, спала. Сейчас поеду на почтамт отправить тебе письмо и газеты.

Психологически, конечно, легче жить, когда работаешь. Вот сегодня я отдыхаю, а на душе безумно одиноко и начинаешь тяготиться этим отдыхом.

Любимый мой, думаю о тебе всегда, все время, горячо тебя обнимаю, целую, благословляю.

К.

Посылаю марок на 3 рубля.

Снова скоро напишу.

№ 368. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

12.VII.49 г.

Родной мой, хотя сейчас уже глубокая ночь и я только что кончила работать, но очень захотелось написать хоть несколько строк. Я очень много работала последние две недели и очень продуктивно. Работа была совместная. Ты не знаешь моего коллегу, но я тебе о нем говорила – мы с ним ездили на пароходике по каналу Москва-Волга. За этот небольшой отрезок мы не только сделали работу, но и литературно оформили ее, она интересная. Сейчас я заканчиваю все дела и недели через две пойду в отпуск. Собираюсь приобрести путевку в санаторий, не такой фешенебельный, как когда-то, но во всяком случае – забот не будет. Я знаю, что ты это хочешь; а я хочу быть здоровой, чтобы иметь счастье увидеть тебя и потому голос разума мне подсказывает, что так надо сделать.

Манечка приехала сегодня из Кексгольма, она посвежела.

Конечно, я ругаю себя, что мало балую тебя посылкой книг. Сейчас все мое внимание сосредоточено на посылках. Послали уже 4 (с 15 мая) и на днях шлем пятую и еще вещевую. Мне приходится все делать и покупать и зашивать. Нет буквально минуты, чтобы пойти в книжные магазины, т. к. ты знаешь, что книг дома ведь нет. Послала тебе Пушкина. Вышлю Достоевского – его купила, но не отправила. Постараюсь еще достать.

Родной мой, сейчас летняя ночь, тихо, тепло. Где ты? Обнимаю тебя, целую, никогда не расстаюсь, всегда с тобой. Ты ведь это знаешь?

Хочу послать тебе маленькую подушечку под голову, белье, свитер, ушанку и т. д. Конечно, хорошо было бы, чтобы твою работу продолжили, но некому – она ведь вне плана какого-либо учреждения, а Яша[240], который ищет какую-нибудь платную работу, уже давно, тем более не может заниматься ею.

На столе у меня стоят ромашки, я сейчас гадала и получилось, что мы встретимся. Родной мой, будем верить. Следи по возможности за здоровьем и помни, что я так этого хочу, что это непременно будет.

Благословляю тебя, мой мальчик. Жду от тебя, как всегда, весточки, хоть бы пришли.

Пойду спать, спокойной тебе ночи.

Целую и целую. К.

Была у Образцова – «Под шорох твоих ресниц» – мало удачно, ушла после 2‐го акта.

Посмотрела выставку Григорьева – театральные декорации, макеты. Пейзажи – ужасны – сплошная театральщина, нет живого слова.

Купила себе шелковое платье синее.

Посылаю марок на три рубля.

№ 369. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Родная, получил красноярскую посылочку. Весь путь она прошла примерно за полтора месяца. В тот же день получил бандероль. Поэтому самый свежий привет от вас имею от 15.V. Грустно, что мало получаю писем – пишете маловато. У меня все по-прежнему. По мере возможности, поддерживаю свое здоровье. Настроение в общем бодрое, хотя, конечно, бывают свои приливы и отливы. Разумеется, приливы бывают всякий раз при получении ваших весточек. Почему Коинька ни разу не написала, как идет ее работа? Я очень живо этим интересуюсь. Приближается лето (это у нас приближается, у вас уже оно наступило) – как вы рассчитываете провести отпуск? Непременно напишите. Не тратьтесь чересчур на летние посылки – думайте о себе, надо ведь отдохнуть и немного одеться. Писал вам до востреб. 14-ое п/отд. Получили ли? Адрес старый. Пишите. Целую горячо. Саня.

Пришлите открытки.

№ 370. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Норильск, 18.VII.49 г.

Родная деточка,

как глубоко благодарен я тебе за посланные книжки. Я знаю, что томик Пушкина ты послала мне в день твоего рождения, и я живо представил себе, как ты ходила его выбирать, как отправила. Нет, ни время, ни расстояние не могут отдалить твой образ и ты по-прежнему (по-новому), близка, дорога, любима.

Ребенок мой родной, перечитываю «Анну Каренину», сейчас заканчиваю второй том и опять думаю о тебе и о нашем счастье – помнишь, как ты любила и часто вспоминала место объяснения в любви между Китти и Левиным, то место, где Китти мелком пишет начальные буквы слов, выражающих ее чувство и Левин (догадаться, какие это слова, невозможно), прочитывает их силой внутреннего просветления, силой своей чистой любви, которая одинакова в нем с Китти. Кстати, я не представляю Китти женщиной, в ней воплощено самое девичество, в нем ее прелесть, она и после замужества остается той же, а Анна женщина par exelence как говорят французы, по самому факту своей жизни. Я ловлю в тебе ее (Китти) черты и чувствую себя способным (вопреки возрасту) повторить их (Китти и Левина) светлое и чистое чувство и повторяю его в душе, моя Коинька, моя далекая вечная невеста. Я и сейчас продумываю наше будущее, строю различные планы нашей совместной жизни – разве может быть, чтобы мы не были рядом друг с другом? Нет, мы не кончили нашей жизни, мы, скорее, еще не начинали ее, будем верить в наше будущее, любить и ждать его.

Давно уже нет от тебя писем. Последнее было от 4 июня, затем пришла бандероль с Карениной, еще одна с Пушкиным и вторая посылка, отправленная водой, та, которую ты называла «промежуточной», а посылка, посланная вслед за ней (где были консервы), пришла раньше.

Еще и еще раз: мне нужно, чтобы ты возобновила свои силы, без этого у меня нет покоя, я скоро начну смотреть на посылки как на врагов – т. к. подозреваю, что они лишают тебя отпуска. Я сейчас чувствую себя лучше. Здоров и по сравнению с зимой заметно поправился. Правда, природа не балует летними днями. Кое-где лежит снег, дует холодный ветер, но уже было 2 или 3 теплых дня, которые можно назвать летними. В тундре живут цветы, яркие и ароматные, так что «всюду жизнь».

Целую тебя, любимая, радуюсь тому, что ты есть на свете и что с тобой есть моя вера в дружбу, любовь, человека, в будущее.

Твой Саня.

№ 371. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

Кранц[241] 3.VIII.49 г.

Мой любимый, посылаю тебе второе письмо из этого уголка. Я здесь около двух недель и чувствую, что набрала немного сил. Лечения никакого, кроме морских ванн. В море не купалась, т. к. все эти дни погода не очень теплая. Море все время в непрерывном волнении, был и шторм. Все время думаю, как бы мы с тобой здесь хорошо отдыхали. Очень хорошие дороги среди полей, при этом на дороге всегда есть тень от высоких деревьев, посаженных по обе стороны, чаще всего это липы. Проходишь маленькие поселения – красные черепичные крыши, фруктовые сады, все в зелени. На крышах иногда можно увидеть аиста. Видела индюка и вспомнила, как мы с тобой под Ригой в рыбацком поселке тоже любовались этой птицей. Была в Калининграде, видела памятник Шиллеру. Лицо строгое, как на портретах, на плечах плащ. Видела старинную крепость и соборы 15‐го века. Еще не была в кафедральном соборе, там есть могила Канта. В основном город разбит, остались лишь фасады зданий и среди всех развалин буйно растут молодые деревца, кусты и цветы. Это символично. Миша[242] с женой уехал. Видела его книжку «От суеверий к науке» – популярная, компилятивная – абсолютно не интересно.

Родной мой, не знаю, как помочь Сонечке[243]. Очень много делала усилий, обращалась ко многим врачам, не берутся. Володя беспомощен тоже. Мучит это меня день и ночь. Все надеюсь, что по приезде домой найду от тебя письмо. Как всегда, жду его всей душой. Это единственное утешение – знать, что ты здоров, и надеяться, надеяться, что мы будем вместе.

Посылок тебе послали целый караван, а когда я приеду домой, то еще пошлю две до 1 сентября. Получил ли ты некоторые книги: Пушкина (две книжки), о Пушкине и т. д. Нужно ли посылать центральные газеты? Обещаю тебе осенью послать книг, руки не доходили, очень много было работы, посылочных дел и всяких хлопот.

Купила себе платье и летнее пальто, последнее нужно переделать. Митины[244] романсы на слова Пушкина купили. Пишет он оперу на сюжет Лавренева. Мать его[245] принесла мне коробочку хорошего трубочного табаку. Послала его в вещевой посылке.

Если бы ты знал, мой родной, сколько о тебе думаю. Не падай духом, будем верить в нашу встречу, в нашу жизнь в нашу судьбу. Обнимаю тебя, благословляю тебя, всегда с тобой.

Твоя К.

№ 372. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

18.VIII.49 г.

Родная моя, получил твое письмо от 12.VII и от души порадовался ему. В первый раз ты написала об успехах в работе и, зная твою большую скромность, догадываюсь, что ты и в самом деле сделала что-нибудь очень хорошее. Радует также, что ты собираешься в отпуск и мое письмо, вероятно, уже застанет тебя в Ленинграде, поздоровевшей и бодрой после всего, что тебе пришлось пережить. И твоя приписочка, что ты купила (купила или сделала?) шелковое синее платье, мне была очень приятна. После перенесенного несчастья, на долго ли, на коротко ли, наступает душевный шок. Если это признаки исцеления, слава богу!

Мне кажется, что в ночь на 12.VII., когда ты мне писала, у тебя была минутка покоя, и я почувствовал ее в твоем письме и в самом почерке твоем, более собранном и ровном, чем обычно.

Ко мне пришли посланные тобой книжки – стихи Орбелиани и повесть Воеводина о Пушкине. Спасибо за них, а главное за то, что ты веришь, что я не утратил способности радоваться чистым и светлым чувствам. Я нашел их в этих книгах, и спасибо тебе за книги и за веру в меня. Мы бы не мало поговорили об этих книгах, будь мы вместе. Книжка стихов хороша, но Орбелиани все же не Бараташвили, последний глубже, талантливее, и хотя оба воспитанники русской классической поэзии XIX века, Бараташвили, мне кажется, более самобытен. Кстати, знаешь ли ты, что Бараташвили умер 28 лет от роду. Книгу Воеводина я прочел с удовольствием – простая сердечно написанная биография Пушкина. Образа она все-таки не дает, и, читая, я иногда испытывал ощущение, какое вызывали во мне литературные композиции Яхонтова. Но многие страницы написаны со вкусом и лирическим воодушевлением. Чтобы кончить о литературе, поделюсь еще тем, что прочел небольшую новеллу А. Минковского[246] «Дыхание жизни», уместно посвященную им памяти писателя С. Цвейга. Это вторая из прочитанных мною его вещей. Первая называется «Гробовщик». Они мне нравятся, но, может быть, я пристрастен. Очень интересно было бы знать твое мнение. Деточка моя, ты огорчаешься, что так редко от меня приходят известия. Я приберегал возможность написать тебе ко дню нашего семейного праздника 27 сентября. Может быть, мое письмо придет как раз в этот день. Как бы я расцеловал тебя, любимая, какой бы приготовил тебе подарочек. Что бы ни говорить, мы знаем, что прошедшие пятнадцать лет не были годами совместной жизни, но не переставали быть годами общей жизни. Себе я хочу одного: быть достойным твоего чувства.

Родная моя, условимся, как это было в канун Нового года, провести день 27 сентября вместе – с нашими воспоминаниями и надеждами. Поставь на наш старенький столик немного цветов (они будут осенние, но помнишь «Цветы последние милей роскошных первенцев полей»), разложи мои письма, и они будут говорить с тобой и ласкать тебя. А после сыграй немного Шопена (его посвящение польскому восстанию) и Скрябина, знаешь, этюд, которому, другой осенью, мы вместе радовались в Валентиновке. Я буду знать, что все так и будет, и вдвоем с тобой буду переживать каждый час нашего дня.

Целую, любимая! Пусть не оставит нас счастье!

Саня.

№ 373. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

22.VIII.49 г.

Родная Коинька,

из твоего последнего письма я знаю, что ты собиралась в отпуск, приблизительно 24.VII. В эти дни ты, вероятно, заканчиваешь свой отдых, а письмо мое застанет тебя целиком ушедшей в заботы труда и жизни.

Я радуюсь, что минувший трудовой год все-таки ознаменовался для тебя успехом. Ты сообщила, что сделала хорошую коллегиальную работу. Наконец-то! Было грустно читать, как ты все сообщала о неудачах, трудностях. Пусть новый год, начавшийся с такой хорошей зарядки, будет успешным. Пиши мне всякий раз о своей работе. Это очень существенно для меня. Сообщи, кстати, вышли ли, наконец, письма декабристов. Есть что-то озорное в этом – подать голос с другого света. Если они вышли – пришли.

Смотрю я на этот рисунок, изображенный на бумаге, и мысленно воображаю, как я огибаю слева этот прекрасный корпус, вхожу через решетчатые ворота во двор в клумбах, вижу большие зеленые деревья, шумящие листвой, и на скамейках молодых и пожилых людей с хорошими одухотворенными лицами. Я тоже, позанимаввшись несколько часов, выйду сюда подышать прохладным воздухом и выпущу на широкую волю мысль – вернется она с живыми семенами.

Как сладко помечтать!

Есть мечты более сладкие. Через месяц и три дня наш общий день рождения. Нам с тобой пятнадцать лет, любимая, только пятнадцать! Ведь это всего лишь навсего выход из отрочества, и лежащая перед нами даль все еще необозрима. Целую тебя крепко, крепко, моя родная деточка, весь этот день 27 сентября, душевно и мысленно буду с тобой, и когда утром этого дня ты проснешься – почувствуй мой поцелуй. Как мне тебе сказать о моей любви?

Нужно собрать для этого силы души, а они поневоле в разброде. Прости мне эту слабость. Я все думаю, что до сих пор мы так и не жили друг для друга. Казалось, что впереди очень много времени и что это придет само собой. Не надо жалеть об этом. Дело в том, что мы действительно были еще молоды, и то, что было, было естественно. Будущая жизнь наша даст нам много нового, в том числе и для наших чувств и отношений. Я предвкушаю эту новую радость и хочется жить и жить.

Сейчас самое главное в том, чтобы сохранить свои силы и свежесть духа. Это надо знать не только мне, но и тебе.

Все мое существование поддерживает одна надежда на нашу встречу. Она поддерживает меня во всех испытаниях, и сила этой надежды неисчерпаема.

Тебя, наверное, порадует, что бывают у меня хорошие минуты. Тогда, по обыкновению, рука тянется за пером. Мне бы очень хотелось почитать тебе две небольшие новеллы. Последняя – «Дыхание жизни», тебе бы понравилась.

Не сердись за мое такое неуклюжее письмо. Пишу наспех, кругом люди, шум, и мне очень трудно сосредоточиться.

27 сентября проведу с твоими письмами и отдам тебе всю ласку, на какую способна душа. Целую, моя нежная, и самое письмо мне трудно прервать, словно оно поцелуй свидания.

Саня.

Я получил Манечкино письмо из Кексгольма. Очень радуюсь, что Манюша все же хоть десяток дней (мало это за год!) провела на отдыхе. И письмо хорошее, бодрое и придает бодрость и мне, как обычно, – это свойство твоих писем, родной Манек.

Приезд твой сюда нереален, но твои письма убеждают меня в том, что ты дождешься моего приезда к тебе.

Будь здорова и бодра, Манюша, спасибо тебе за твою душевную молодость – она и меня молодит.

Твой Саня.

№ 374. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

25.VIII.49 г.

Родная Коинька,

всем сердцем с тобой всегда, и в эти дни, когда ты получишь мое письмо, я буду перебирать нашу жизнь, час за часом. Я воспроизвожу пережитое за минувшие годы (минувшие ли они?) не в памяти, а в чувстве, где все живое, боль и радость, рана совести и вера, светлая и безотчетная вера в наше счастье.

Удивительно, как по-разному складывается у людей судьба. Сколько раз и как решительно судьба нас разъединяла и снова сводила. Поистине, прекрасное – неделимо!

Не будем рассуждать о нашем чувстве. Рассуждают о том, что вне нас, а то, что в самих нас, – тем живут. Так и я, любимая, ношу в себе твой образ и, когда мне бывает горько, я упрекаю себя в неверности.

Знай, родная, твоя любовь утоляет все горести и печали. Только вчера (я все еще бываю мальчишкой) я подошел к окну и много-много раз чертил твое имя и бормотал про себя: «На отуманенном стекле заветный вензель Н. и…» (ты легко допишешь). Я не огрубел душой. По-прежнему в жизни я ищу музыку. Нахожу и радуюсь. Я должен упомянуть дорогое нам имя Николая Павловича. (Как это хорошо в письме к любимой вспомнить о нем). После тяжкого припадка болезни, когда две недели он был вне жизни, он вдруг, придя в себя, продиктовал дочери записку на мое имя: «Сегодня впервые сквозь всю боль прорвалась мысль…» и т. д. Человек мог лишаться речи, не видеть, не слышать, казалось, не сознавать, а в непроницаемом, неумолимом мраке, на самом деле, пылала ослепительная нить – мысль, самая жизнь. И вот: «сегодня, впервые сквозь всю боль…».

Я написал две новеллы. Последняя – «Дыхание жизни» – посвящена Цвейгу. «Впервые, сквозь всю боль…»

Пульс бьется!

Целую, любимая.

Храни себя – храни нас.

Счастье нас не оставит.

Саня.

№ 375. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

10.IX.49 г.

Родной мой, получил ли ты мои письма из санатория? Я довольна отдыхом. Удивительно хорош был климат. Не нужно было перестраиваться организму. Каждый день до завтрака купались в море – это были чудесные минуты. Море глубокое – несколько шагов, уже покрыты плечи и плывешь к берегу, а выйти не хочется, и снова поворачиваешь обратно. Купалась даже под дождем и в холодные дни. На ветру в мгновенье высыхаешь и чувствуешь бодрость и свежесть.

Читала письма Флобера – совершенно замечательные, перечла «Мадам Бовари», довольно много Лескова («Очарованного странника» тоже), немного стихов. Сейчас уже работаю. Месяц отдыха прошел быстро и как-то незаметно. В весе я не прибавилась, даже потеряла один кг. – но как-то отдохнула и отключилась. Сейчас совсем жаркие дни стоят.

На могиле Канта надпись – путник, ты не дошел до истины… Мир познаваем… Ее трудно было найти, т. к. все разрушено. Очень хотелось бы, конечно, достать новеллу «Дыхание жизни». Надеюсь, что я ее прочту, как и другие рассказы. Мне хочется поделиться с тобой стихотворением Анненского.

Среди миров, в мерцании светил.

Одной Звезды я повторяю имя

Не потому, чтоб я Ее любил,

А потому, что я томлюсь с другими.

И если мне сомнение тяжело,

Я у Нее одной молю ответа,

Не потому, что от Нее светло,

А потому, что с Ней не надо света.

Здесь и содержание и форма пленительна. Сейчас хочу поехать и послать тебе большой том Достоевского. Кроме того пошлю книжечку стихов Петефи – венгерский поэт – есть очень хорошие стихи.

Были в Детском селе. Первый раз после войны. В Лицее открыты комнаты Пушкина и Пущина и полностью реставрирован актовый зал, где Ал. Серг. читал Державину – свои стихи. Вошла туда с волнением. Комната Пушкина – совершенно пуста – там стоит только его портрет и цветы, а рядом за неполной перегородкой – Пущинская комната – в ней есть несколько предметов домашнего обихода и кое-что из обстановки.

Баловень лицейской легкой славы

Спутник Батюшкова и Шолье

Арабченок смуглый и курчавый

Он присел на бронзовой скамье

И в тени прохладной и неяркой

Взглядом провожая облака

Под листвой дряхлеющего парка

Молодым остался на века[247].

Побродила по парку, около озера, постояла около Девушки с кувшином.

27‐го сентября я поставлю на стол цветы, поиграю Шопена и Скрябина и буду вдвоем весь вечер.

После приезда я послала еще две посылки.

Родной мой, обнимаю тебя горячо и нежно. Благословляю тебя. Целую тебя.

К.

Нужно ли посылать газеты? Если ты их получаешь, то тогда буду лучше посылать книги.

Посылаю марок на три рубля.

№ 376. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

24.IX.49 г.

Любимая деточка, я с нетерпением считаю дни, оставшиеся до 27 сентября. Я уверен, что в этот день получу твое письмо. Последнее было давно, из Кранца, еще от 3‐го августа. Правда, я имел немой привет – посылку от 18 августа. Приходится и это засчитывать в письма. Я вспоминаю 27 сентября 1934 года. Помнишь ли, как мы сидели за большим столом друг против друга в моей старой квартире на Суворовском. Прошлое и будущее, все, что мы имели в себе, – вобрали эти несколько минут. Вероятно, поэтому, когда касаешься их воспоминанием, чувствуешь себя таким же молодым, непосредственным, как в те дни. Я знаю, что мы всегда останемся такими, какими были один для другого в нашу весну 1934 года. А помнишь, как мы гуляли с тобой в Петергофе. Какой-то лесок, довольно густой, тесно переплетенные прутья, ветки, сквозь которые мы пробирались, пока не остановились около какого-то ручейка с темной струей. По дороге я «во весь голос» кричал «Весну» Багрицкого, что-то еще – какое это было счастье! Им можно жить и сейчас. Да и вообще, как много у нас все-таки есть таких счастливых воспоминаний: твои письма, когда я их получаю, такое же большое счастье для меня, как эти далекие, эти близкие встречи. Если бы ты знала, как я читаю их, как узнаю и угадываю за дорогими строчками черты твоего образа, всегда живого. Ты не забыла, возможно, как я обращался с источниками, которые мне приходилось изучать. Я заставлял их говорить, когда они не хотели, а когда они упорствовали [(например, Маврикиев «Стратегикон», о котором я докладывал в Красноярске),] – я поступал жестоко: пытал и распинал источник на кресте истины. Такой вот я «опасный» читатель. С твоими письмами я не поступаю по этому примеру – они источник дружбы, но как я жаден к ним, как я пью по капле этот мой единственный источник любви. Люблю тебя, родная, всегда и повсюду – в воспоминаниях, снах, письмах, надеждах. Обнимаю, целую тебя радостным и горячим (во всем его земном тепле) поцелуем.

Твой Саня.

Сейчас, когда я пишу, передают 2‐й концерт для фортепьяно с оркестром Рахманинова. Вспомнил, что ты писала об успехах Дм. Алексеевича. На какой сюжет Лавренева пишет он оперу? А вот неиспользованный в нашей музыкальной литературе сюжет, исключительно богатый, открывающей широкие возможности для композитора: «Маскарад» Лермонтова. Арбенин – баритон, Неизвестный – бас, князь Звездич – тенор, Нина – сопрано (колоратурное) и т. д. и т. п. Каким фееричным и красочным в музыке может стать сам «Маскарад», сколько танцев, а, главное, какая драматическая насыщенность. Чайковский просто забыл о «Маскараде». Попроси Дм. Алексеевича перечитать «Маскарад». Он гораздо сильнее окажется в опере, нежели он есть в драме.

Сердечное спасибо, дорогая Н. В., за дружественные строки. Они со мной. Я тоже много о Вас думаю и всегда жалею, что, собственно говоря, наши встречи были мимолетными. Как много оставлено интересного. Да и вообще ничего интереснее встреч с людьми, ничего чудеснее не бывает. Всего Вам хорошего – от всей души! А. И.

Коинька, я как-то тебе писал, что мне хотелось бы, чтобы ты передала Анне (Андреевне)[248] посвященные ей стихи и сказала при этом, что они были написаны сразу в тот же день, когда узнали о ней. До свидания, родная детка моя, вечно любимая. С.

Если соберешься к Вове, то как раз в его районе, напротив консерватории, зайди к Эмме Исааковне[249], что в Брюсовском пер. д. 2/14, кв. 118, передай ей привет от Льва Борисовича[250].

В Госуд. литературном издательстве вышли в 1949 г. «Четверостишия» Бо-Цзюйи[251]. Хотелось бы почитать!

№ 377. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

24.IX.49 г.

Родной мой, через три дня 27-ое и я знаю, что этот день мы проведем с тобой вместе. В вазе будут цветы, будет Шопен, Скрябин и Бетховен. К последнему я особенно как-то тянусь последнее время, будут дорогие сердцу листки. У нас начинается золотая осень – последние теплые дни. Я работаю довольно много, собственно, весь день. Стараюсь до глубокой ночи быть занятой. Опять, как и всегда, свожу до минимума все хозяйственные и бытовые дела. Почти нигде не бываю. В свободные часы читаю, играю, но больше работаю.

Получил ли ты мои письма летние, которые я писала с морского берега? Нужно ли посылать тебе центральные газеты? Доходят ли посылки? За лето, начиная с 15 мая до 1 сент., – было послано одиннадцать. Порадовался ли ты табачку? Постараюсь посылать чаще книги. Сейчас посылаю тебе одновременно книжку стихов венгерского поэта Петефи – есть хорошие. Мне очень хочется, чтобы они скорее к тебе дошли. Получил ли ты Достоевского? Шерстяной свитер?

Родной мой, как хочется тебя обнять, сказать тебе, что верю в наше будущее, в наше светлое счастье, что живу этим будущим. Храни себя для этих дней, они будут, они слишком выстраданы. Очень хотелось бы прочесть «Дыхание жизни».

Один, совсем один за письменным столом

Над неоконченным я думаю стихом.

Он вычертил зигзаг по снеговому полю,

Уже пропитанный чернилами и болью,

И, страстной горечью над буквами дыша,

Торопит их разбег бескрылая душа.

Слова измучены пророческою жаждой,

И тот, кто с ними был в пустыне хоть однажды,

Сам обречен тебе, неугасимый свет

Таинственных имен и ласковых планет[252].

Родной мой, горячо целую, обнимаю, всегда думаю, всегда с тобой.

К.

Посылаю марок на три рубля.

№ 378. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

27 сентября 1949 г.

Моя родная, любимая,

проснулся с мыслью о тебе, потом слушал радио – календарь знаменательных событий. С нашим семейным праздником совпали день рождения И. П. Павлова и день открытия Третьяковской галереи. Ждал весь день твоего письма, ходил на почту, но письма не получил и с горьким чувством провожу оставшееся время. У нас сейчас зимний вечер (11 час.), а у вас тоже вечер, семь часов. Может быть, ты приехала сейчас домой; мне хотелось бы, чтобы наша комната была убрана и чтобы ты разделила со мной сегодняшний вечер.

Беру наугад твое письмо из пачки, которая уже давно не растет. Это письмо уже годичной давности, от 10.X.48 г. из Одессы. Я снова с тобой на том большом камне у моря, где мы побывали в наше последнее лето… 16 октября 1949 г.

На этом я прервал письмо, которое писал вечером 27 сентября, – как-то не в силах был его продолжить и только сейчас собрался с духом, чтобы написать немного. В присланном тобой томике Тютчева имеется стихотворение замечательное по характеризуемому в нем настроению – «Есть и в моем страдальческом застое часы и дни ужаснее других». В эти часы, пишет поэт, все замирает в нем, нет доступа ни скорби, ни просветлению – тупой мрак пустоты. Это хуже, чем даже скорбь, это душевный обморок, когда и скорбь явилась бы праздником жизни, и поэт молит: «О господи, дай жгучего страданья и мертвенность души моей рассей». В такие часы и дни даже воспоминания, самые дорогие, кажутся событием чужой жизни или, как пишет Тютчев, «Минувшее не веет легкой тенью, А под землей, как труп, лежит оно». Но это только обморок, и он проходит, и снова тогда душа рвется к тебе.

Я очень давно не имею от тебя известий, любимая. Я не жалуюсь, тем более не обижаюсь – просто грустно и больно, а главное тревожно, – все ли благополучно с тобой?

У меня нового ничего. Здоров. Работаю по договору, как ты знаешь, и жду его окончания, чтобы снова быть вместе. Жду книг, известий.

Люблю тебя горячо и, перефразируя Тютчева, скажу, что провидение отняло у меня очень много, но оставило мне тебя, чтобы я мог ему молиться и верить.

Саня.

№ 379. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

10 октября 1949 г.

Родные,

последнее письмо от Коиньки было 3 августа, а от Манечки еще раньше. Правда, 28‐го вы послали мне две посылки – обе они дошли. Но буквы насыщают больше всяких вкусных и деликатесных вещей, которые вы мне послали. Тревожусь. У меня без перемен. Работаю сейчас в области хирургии (малой, конечно), делаю первые шаги, хотелось бы на этом закрепиться. Мало книг. Все же попрошу выслать художественную литературу: Бо-Цзюйи «Четверостишия» в издании Гослитиздата 1949 г., а также Омара Хайяма, Хафиза и др., изданных в новых переводах к декаде таджикской литературы в Москве.

Нежно и горячо вас целую. Ваш Саня.

№ 380. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

5.XI.49 г.

Мой родной, вот уже больше двух недель не могу тебе написать. Очень много работы было и какое-то неравновесное душевное состояние. Все откладывала – не сегодня, завтра, и все не уравновешивалось, и таким образом получился перерыв. От тебя давно уже нет известий. Была открыточка, в которой ты уведомляешь о том, что посылки дошли. Ты должен еще получить три посылки. Нужны ли тебе деньги? Я немедленно телеграфно переведу. Собираюсь выслать также справочник терапевтический и фонендоскоп.

Родной мой, как быстро и как безумно медленно движется время. Оборачиваясь назад, кажется – что нет этого огромного пространства – почти два года. Иногда кажется весь этот перерыв сном, а реальностью – наша напряженная в работе жизнь и радость наших немногих дней, когда мы были вместе, читали стихи, слушали музыку, делились мыслями, ездили летом отдыхать, ходили в музеи и т. д.

Пишу тебе накануне праздничных дней. В эти дни особенно остро чувствуешь боль. На улице оживление, и как ни стараешься не замечать, – но в воздухе висит это радостное предчувствие – приближающиеся праздники – оно всюду, в переполненных народом улицах, в торгующих до глубокой ночи магазинах, в переполненных парикмахерских, в полных продуктами корзинах, с которыми спешат хозяйки, в неясном запахе духов, в горящих всеми цветами электролампочках и т. д. Я буду все дни дома. Возьму себе книги для работы и для чтения. Вчера, когда утром ехала на работу, видела, как с вокзала после только что пришедшего поезда шли очень счастливые муж и жена. Они шли, улыбаясь друг другу, не замечая никого кругом, и я так отчетливо вспомнила все и даже, смотря на них, улыбалась сама.

Родной мой, дорогой, когда ты получишь эти строчки? Как хотелось бы, чтобы письмо быстро дошло. Я строю свою жизнь так, чтобы не было свободных минут, работаю до позднего вечера, даже если голова уже устала и продуктивность снизилась. Забегала к Коеньке[253]. Она вместе со своим товарищем делали доклад, который прошел удачно, и шеф даже поздравлял каждого в отдельности.

Работа послана в «Доклады» и пишется еще. Манечка здорова, у нее, как всегда, тепло. Впрочем, сейчас на улице дни стоят теплые, так что даже у меня не очень холодно.

Получил ли ты стихи, которые я тебе посылала в письмах и в книжках? Скоро высылаем Бальзака, он только что вышел в однотомнике. Носишь ли ты свитер? Греет ли он? Доволен ли ты был табачком?

Родной, целую тебя горячо, обнимаю, думаю всегда. Благословляю тебя.

Твоя С.

Слушала Антона Шварца[254] – «Руслан и Людмила» – бледно, штамп. Сам он очень постарел, был инфаркт у него.

Весь день твоего рождения проведу с тобой. Я не только желаю, но и просто молюсь, чтобы бодрость и здоровье тебя не покидали. Будем жить для нашей встречи, верить в нее, надеяться. Есть же какой-то закон уравновешивания. Слишком большой груз положен на плечи. Обнимаю тебя в день твоего рождения, нежно целую.

Посылаю марок на три рубля.

№ 381. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

13.XI.49 г.

Родная моя Коинька,

завтра день моего рождения, и я проведу его с твоими письмами, которых я, наконец, дождался, – среди них и сравнительно свежее письмо от 9‐го октября. Если бы ты знала, с какой мучительной тоской и тревогой я ждал твоих строк, таких любимых, как вглядывался в их знакомые черты (какие долгие тихие разговоры веду я наедине с каждой буквой).

Последние твои письма в одном отношении лучше предыдущих: в них больше воздуха, как говорят живописцы, – вероятно, это целебное действие морского простора. В письмах прошлого года (трудового 48–49 года) я всегда обнаруживал страшную душевную усталость твою, за оптимизмом чувствовал перенапряжение и на возвышенных нотах (веры и ободрения) твой родной, всегда искренний, голос порой осекался. Сейчас твои письма окрыленнее и вместе с тем тверже, воздушнее и одновременно почвеннее. Рад, что ты в рабочем состоянии, любимая. Дай тебе бог всяческих успехов. Получил я и твою бандероль с книгой стихов Петефи, Дудина и путеводителем по гор. Пушкину. За книги особенно благодарен. Стихи Петефи были для меня настоящим счастливым открытием. Я бы тоже остановил свое внимание на замеченных тобой стихах. Мне было радостно это совпадение наших восприятий. Но если вчитаться, то там еще есть множество превосходных. И гейневский лиризм, и памфлетичность того же Гейне и Беранже и величавые тяжелые мазки, достойные Шекспира. Во что развилась бы эта пламенная стихия, если бы не гибель поэта в 26-летнем возрасте. А впрочем, как знать, не исключено, что с падением движений 1848 года наступил бы и закат его таланта. Он исключительно был связан с боевым духом этих лет. В этом была его сила, но, возможно, и его слабость. А как же хорошо (шекспировский мазок) стихотворение, где он обращается к своей любимой (которая, может быть, не останется верна его памяти), прося ее простереть свою вдовью вуаль над его могилой, чтобы он мог обернуть в нее, как в траурный флаг, свое сердце и сберечь в нем свою любовь, такую же яркую, какой была она с первой своей минуты.

В стихах Дудина есть, кажется, одна хорошая строфа: «И где-то у самого края, Холодной и светлой воды, Зеленым огнем закипая, Шумят молодые сады». Вообще же это не поэма («Семья») – в ней отсутствует какая-либо внутренняя динамика, нет развития идеи, образа, а лишь внешнее развитие событий. Это сумма стихотворений, вмонтированных в одну раму, а не поэма. Много подражательного. Тут есть и Пастернак «И ты, смеясь, летела, пела. Ты так жила. Ты так хотела. Среди друзей, среди подруг. Их светлый мир, их милый круг… и т. д.». Сравни: «О как она была мила, когда свой смех мне отдала, без прекословий и помех, свой детский мир, свой детский смех, свои заботы и дела, забот не знавшее дитя». И много других мелодических подражаний советским поэтам (а отчасти и Пушкину) можно найти. В частности, подражательно стихотворение «А мы хоронили Карима» (тоже из «Семьи»). Конечно, поэтические способности у Дудина есть, но не достает самостоятельности, культуры и интимного творческого руководителя. Это, разумеется, не столько вина, сколько беда: не разделяю я также твоей оценки стихотворения Анненского[255]. Меня с ним еще в 1946 году познакомила Клава. Мне оно тогда понравилось. Но не назову я его пленительным по форме и содержанию. Оно эффектное, это правда. Но в нем есть холодок (звездный холодок, если угодно) мысли, оторванной от чувства. Что это за негативное чувство, когда единственная среди всех миров для поэта звезда избирается им единственно по тому признаку, что он томится с другими? Я тебя люблю, потому что скучаю с другими. Нечего сказать! Настоящая любовь, независимо от того, коротка она или долга, всегда безотносительна. Во второй строфе поэт говорит, что со своей звездой ему не надо света. Парадокс, на первый взгляд, кажется остроумным и подкупает, но «печаль моя светла», скажем по-пушкински, – он говорил про печаль любви. Что-то есть эстрадное, северянинское в стихотворении Анненского. Мне кажется, что ты поддалась эффекту. «Надо света», любовь не может быть темной, только светлой (темной бывает страсть), просветляющей, но не ослепительной (здесь, в последнем случае, начинается ощущение тьмы, это опасная грань – кровь мечет темные огни, а дух блекнет).

Пушкин никогда бы не написал такого стихотворения и не пожертвовал бы истиной ради остроумия.

Пора мне кончать затянувшееся письмо. Ты посетуешь, может быть, что я ничего не написал о себе, но я именно написал о себе, высказался, а что бы я мог написать еще? Признаюсь, впрочем, в одной «задней мысли» – я хотел, чтобы ты убедилась, что книги, посылаемые тобой, не пропадают для меня (и не для одного меня) даром.

Я получил также все (по-видимому, все) остальное, что вы посылали. У меня есть теперь все необходимое. Это, конечно, очень и очень нужно и важно, но об этом я не в состоянии писать на страницах – будет с этого нескольких строчек и пусть я останусь крыловской свиньей перед насущными благами сего мира.

Целую тебя, любимая моя Коинька, целую тебя горячими земными поцелуями, светлая моя любовь!

13.XI.49 г. Саня.

Я перестал писать приветы друзьям, но дружба моя неизменна. Пусть каждый из друзей узнает себя в этой приписке.

14.XI.49 г.

С добрым утром, родная. Начинаю с тобой день, когда я имел счастье родиться – я не считаю, что сделал тогда опрометчивый шаг. Горячо целую. Саня.

Манек, крепко целую тебя. Получила ли ты мое письмо? Саня.

№ 382. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

15.XI.49 г.

Родной мой, сегодня читала стихи Тютчева – «Есть и в моем страдальческом застое часы и дни ужаснее других…» Все это знаю, понимаю и сама так мучаюсь.

Я писала тебе письмо 5/XI и тогда же послала поздравительную телеграмму. Всю эту неделю была нездорова, сейчас уже работаю.

Сегодня воскресенье, приехала из библиотеки усталая. За весь день ни с кем слова не сказала, работала. И сейчас одна. Весь день, до глубокой ночи так распределен – чтобы не оставалось свободных пространств. Меня всегда мучает, что я недостаточно часто пишу тебе. Это происходит лишь от одного – от «мертвенности души». Думаю все время, очень хочется много сказать, но на бумагу слова не ложатся. Мучаюсь твоей судьбой, думаю о тебе непрерывно. Хотелось бы знать, осталось ли что-либо из продуктов? Получил ли ты еще две последних посылки, посланные в самом конце августа? Греет ли тебя свитер? Нужно ли что-нибудь из теплых вещей? После целого потока летних посылок – сейчас мы сделали перерыв. Но, может быть, что-нибудь послать уже, родной? Целую тебя горячо, горячо. Будем ждать, надеяться, будем верить в судьбу. Я с тобой всегда, и когда бывает особенно тебе тяжко – помни это. Шлю тебе нежность и всю силу любви моей.

Твоя К.

Посылаю марок на три рубля. Может быть, перевести деньги телеграфно?

Купила тебе сейчас однотомник Бальзака и на днях вышлю. Дописываю эти строчки на почте.

№ 383. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

20.XI.49 г.

Родной мой, пишу тебе с надеждой, что письмо дойдет к 31/XII и встретит с тобой новый год. В этот день особенно много думается о будущем, и потому хочется, чтобы ты знал, что так же, как и два года тому назад, мы встретим этот день вместе, хотя нас разлучают теперь тысячи километров. Но какое значение имеет это расстояние? Что тебе написать об этом прошедшем годе? Душевно, может быть, было легче в первый год, хотя жила я тогда остро-мучительно, но все время мелькали огоньки надежды на свои силы и по существу много времени на это уходило. Сейчас живу как-то более тупо, боль стала хронической, приходится направлять все свои силы на работу – единственное, что осталось. Это отвлекает, переключает, но душа делается мертвенной. Иногда, впрочем, бывают, прорываются какие-то неожиданные живые звуки в омертвевшей душе, и это никогда не доставляет радости. Но это и есть жизнь со всеми ее противоречиями, со всем многообразием.

Бывают светлые минуты – от хорошей книжки, от удачи в работе (не слишком частые), от хорошего стиха – но это часы, а в году так много дней и они ползут, а иногда проносятся, и все это составляет еще год жизни. Сейчас, когда поеду отправлять тебе это письмо, пошлю одновременно авиа книжку Бальзака – избранные произведения. Хотелось бы, чтобы она у тебя была поскорее. Сама я не успела ее прочесть, но за это время прочту. Я думаю, что она доставит тебе приятные минуты.

Володю давно не видела. Единственное, на что он способен, – это отдавать свои силы воспитанию Вовочки, и это все.

На днях была в Университете на докладе Коиньки[256] и ее товарища. Народу было много, дискуссия затянулась до позднего вечера. Поздравляли с открытием важного факта, но теоретические построения еще дискутабельны.

Родной мой, 31‐го декабря я мысленно подниму рюмку вина за радость нашей будущей встречи, за наше счастье, за нашу жизнь, за твое здоровье и за то, чтобы душевные силы и бодрость тебя никогда не оставляли.

Обнимаю тебя горячо, горячо, целую, благословляю. Всегда с тобой всеми мыслями и чувствами.

С.

Посылаю марок на три рубля.

№ 384. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

7.XII.49 г.

Мои родные, любимые!

Сегодня седьмого декабря, и я не знаю, поспеет ли мой привет к Новому году. Желаю вам здоровья, успехов и радости. Я бы мог повторить все, что писал вам год назад, когда уходящий год был еще новым. Может быть, и жаль, что сменяются годы, а надежды остаются неизменными. И все же за старое наше счастье, за все, что объединяло наши чувства прежде, – пусть это живет теперь и в будущем!

Я думаю, что с прошедшим годом мы стали еще друг другу дороже и что разделяющее нас пространство (и время) сократилось. Заметно ли это вам?

Жизнь моя течет по-старому и обтачивает камни терпения – они делаются круглее и глаже. Это значит, что непосредственные реакции постепенно вытесняются тем ясным состоянием духа, когда принимаешь мир, как он есть, и вкушаешь его плоды, может быть, горькие, но всегда питательные.

Итак, еще год и половина века позади. Век, как и личность, – за бурной юностью наступает плодоносная зрелость.

В добрый час!

Целую вас, любимые, и больше не чувствую разлуки даже в томительные дни (месяцы), когда не имею известий. Саня.

№ 385. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

20.XII.49 г.

Родная Коинька, получил твое письмо от 15.XI и Манечкино, как обычно, без даты. Хорошо, что ты прочла стихотворение Тютчева, но жаль, что оно совпало и с твоим душевным состоянием. Я это знал, впрочем, и раньше, так как обладаю способностью не только читать твои письма, но и беседовать с ними, расспрашивать их о тебе, и в этих беседах недомолвок у нас не бывает. Должен сказать, что тютчевские мотивы не охватывают всей моей жизни. К счастью, во всем бывают свои приливы и отливы. Вчера я, например, смотрел старую кинокартину, которую в свое время как-то пропустил в Москве, – «Сельская учительница», и ушел со светлым чувством. Если уж говорить о Тютчеве, то вспомнилось мне вчера другое его стихотворение – если ты не забыла, мы читали и любили его:

Я встретил вас, и все былое

В отжившем сердце ожило…

Перечитай его. Мне не хочется занимать им места. Это стихотворение для меня как-то всегда перекликается с пушкинским: «Я помню чудное мгновение». Вот я и воспроизвел вчера и Тютчева, и Пушкина, и они долго звучали во мне, и я не мог уснуть. А тут еще попалась под руки одна новелла Минковского – это небольшой рассказ, в котором повествуется, как в старинном феодальном замке (уже в позднейшие времена) оказались замурованы несколько человек – их туда замуровали католические ксендзы за отрицание божественного происхождения Иисуса Христа, непорочности девы Марии, непогрешимости папы римского и проч. Замок этот, между прочим, известен был тем, что много веков назад рыцарь, владевший им, заточил в него прекрасную француженку и, не добившись ее взаимности, велел сбросить ее со скалы. В каменной горнице, где она томилась, по ее следам выросли цветы. Приводится баллада о юной француженке и сгубившем ее рыцаре немце. Так вот, вероотступники сидят в замке, и ими овладевает это тупое состояние, душевное омертвение, так точно характеризованное у Тютчева. Их состояние описано в новелле. И вдруг, наверху, над собой, они слышат шаги, женские шаги. Походка упругая, молодая, иногда она становится более тяжелой, иногда шаги как бы перебегают из угла в угол и т. д. Для слушавших это большое событие в их мучительном однообразии. Душевный штиль их всколыхнулся. Один за другим возникают в их сознании (вернее, в чувстве) образы. Трое из них приобретают, впервые за долгое время, дар речи, уже забытый, и рассказывают один трагическую историю своего отцовства – потеря любимой и единственной дочери, другой – историю дружбы с женщиной, третий, юноша, – историю своей первой любви. И жизнь снова победно звучит в их душах, разорвана мертвая пелена и снова в них и над ними торжествующе восходит солнце. А шаги наверху вскоре исчезают и никогда они не узнают молодой женщины, которой они так многим обязаны, а женщина, конечно, никогда не подумает, какой она оказалась жизнетворной. Но таково окружающее бытие: живое рождает живое, и мы не подозреваем, как самим фактом нашего присутствия в жизни мы всюду сеем семена радости, любви, надежды. Множество семян гибнет, но достаточно и тех немногих, которые попадают в почву и прорастают. Нужно ли мне писать после этого, что самая твоя жизнь – это воздух, которым я дышу. По твоим следам в моей жизни также растут цветы, растут и не вянут. Мне бы хотелось, чтобы ты разделила со мной мое чувство. Пусть будет Тютчев и тот и другой, мрачный и светлый. Не откладывай радости на будущее и не трать запасов прошлого. И прошлое, и будущее относительны, а настоящее одно имеет для человеческой жизни абсолютное значение. Я вспоминаю один из мотивов Петефи, замечательного поэта-революционера, которого стихи ты мне прислала: У семейного очага расположились три поколения: старики курят трубки и перебирают прошлое – это все, что им осталось; молодежь, юноша и девушка, сидят рука в руке, молчат, и «их взоры обличают их порывы» – они торопят будущее. И только дети с воодушевлением возводят карточные дворцы и так же упоенно их разрушают. Они все в настоящей минуте, для них нет ни прошлого, ни будущего, время только для них поэтому абсолютно. Вот кто говорит мгновению: стой, ты прекрасно, и в самом деле его останавливает. Не откладывай радости на будущее; будущее, конечно, будет, но не теряй единственно существующей и полноценной радости настоящего. Тени без света не бывает, пусть же не пропадает свет. Ищи его и вбирай.

Всегда любящий твой Саня.

20/XII 49. Свитер греет. Все необходимое имею. Жду книг и трубки, мне тяжеловато без приличной трубки. Табачок «Трубка мира» превосходен, и в наших магазинах его нет.

1950

№ 386. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

2 янв. 1950

Мои родные, еще раз поздравляю вас с Новым годом, желаю здоровья, бодрости и успехов. Получили ли вы своевременно мое поздравление? Как вы провели канун и встречу Нового гола? Я провел его так: было несколько приглашений, но никуда в общество не хотелось идти. Я сговорился с товарищем моих школьных лет встретить вдвоем Новый год – так ближе к дому и ко всему, что дорого. Когда у вас было восемь часов вечера, мы выпили за здоровье наших близких и любимых и поставили на стол бывшие у нас фотографии и встречали новый год вчетвером. Я, конечно, представлял себе мысленно, как вы проводите время, минута за минутой. Коинька, наверно, была в своем платье с белыми птичками. Деточка родная, есть ли у тебя какое-нибудь новое хорошее платье?

Настроение было в этот вечер грустное, но не тяжелое. Я чувствовал, как протянулась между нами живая нить и горячие импульсы передавались от сердца к сердцу. Я сказал неправду – было не только грустно, но и светло. Мы переговорили с товарищем обо всем, что нас волновало. Вспомнили далекие годы, наших общих учителей, друзей и подруг детства. После читали стихи – Пушкина. Воспроизвели в памяти несколько сцен из «Маскарада» и были поочередно Арбениным, Неизвестным, Казариным, Звездичем и даже Ниной. Вспомнилась Александринка, незабываемые филармонические вечера, и самим захотелось петь. Голоса, как помните, у меня не было, признаться, он и не появился с тех пор, но слух остался. За нашим импровизированным столом мы исполнили: «Хотел бы в единое слово», «Отчего», «Редеет облаков летучая гряда», «Мы сидели вдвоем у заснувшей реки», «Средь шумного бала», «Для берегов отчизны дальней», «Мне грустно, потому что я тебя люблю», «О если правда, что в ночи» и много других романсов, таких прелестных! Ровно в полночь по вашему времени мы еще раз подняли тост за наше общее счастье. Когда мы разошлись, было уже семь часов утра – у вас тогда было три часа ночи. Было легко и хорошо. Новый год начался в воскресение. Это добрый знак. Каким начался, таким и будет! Получил почти в канун Нового года Коинькино письмо от 20 ноября и Манечкину открытку от 6 декабря. Бальзак и медицинская книжка пока не пришли.

Поздравляю тебя, Коинька, с успехом в твоей работе. Ты что-то стала скупа – мало пишешь о творческих успехах. Есть же разница между скромностью и скупостью. Я много раз перечитывал место в твоем письме, где ты написала о своей работе. Меня не очень беспокоит «диспутабельность» выводов. Наука обогащается всего более тем, что «диспутабельно» – новыми данными, явлениями, фактами. Что добыто – добыто. Много теней скользит вверх и вниз по лестнице культурного развития, но лишь опорные ступени – явления, факты, остаются навсегда.

«Радуюсь неоскудевающему духу изысканий» – так, однажды, написал мне Николай Павлович. Прими теперь ты этот ободряющий привет.

В новогоднюю ночь попалось мне очень интересное письмо Пушкина, адресованное Плетневу. Он пишет, что хандра хуже холеры, так как холера убивает тело, а хандра душу и заключает письмо словами: «будем живы, будем и веселы». Так, в самом деле, будем беречь свое здоровье, свои силы, свою душу.

Крепко, горячо вас целую, родные.

До близкого свидания.

Будем живы, будем и веселы!

Саня.

Вспомнил всех близких – сердечный привет им – М. И., М. П., Вите, Нюрочке и всему ее семейству.

Передайте мой поцелуй Гене, ее дочери, Леле.

Коиньку прошу перецеловать брата и его семью, тетю Любу, Минночку.

Часто часто вспоминаю милых художников, Нат. В-ну. За короткое с ними знакомство полюбил их.

Душевный привет Клаве.

Не обижайся, что Вова так поглощен воспитанием внука. Меня это не удивляет. Если бы он даже больше сделал, чем делает, вряд ли в его силах добиться успеха. Желаю ему и его супруге здоровья и сил.

Еще раз целую Вас и всех близких. Не забывайте меня своими приветами и книгами.

Ваш Саня.

Р. S. При возможности, пошлите несколько общих тетрадей (две штуки). Хотел бы иметь трубочку, но хорошего качества. Старая еле-еле держится. Со своей стороны, если подвернется оказия, пришлю стихов и прозы.

№ 387. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

24 января 1950 г.

Родная, любимая деточка!

Давно не писал тебе. Во второй половине декабря – первой половине января получил твое письмо от 18.XII, где ты вспоминаешь о Вильнюсе, бандероль с газетами, книгу по хирургии. Также получил книгу лирических стихов Гёте. Последняя меня взволновала. Мне глубоко приятен этот знак памяти и внимания. Книгу я читаю, еще не прочел, и свою признательность выражу лучше в следующем письме.

Тебя же, конечно, не благодарю. Несколько лет назад, ты помнишь, я замышлял написать стихотворение «Благодарность», но слов не нашел, равносильных бесконечным дарам твоей любви. Тем более не нахожу сейчас: дары умножились, а силы ослабли.

Родная, как-то я написал тебе о впечатлении, которое произвело на меня стихотворение Тютчева «Есть и в моем…». Я не подозревал, что оно окажется тебе таким близким. Мучительная и немая боль твоих последних писем не может быть скрыта маленькими и милыми хитростями, которые должны внушить мне иное представление о твоих переживаниях. Ты не умела и не научилась лукавить. Но ни я, ни сам Тютчев никогда не притязали на универсальную философскую значимость этого стихотворения. Мало ли что ляжет под поэтическое перо в страшную минуту душевного обмеления. Да и самый факт написания стиха уже был для Тютчева выходом из его состояния. Жизнь идет в смене приливов и отливов и это уже действительно имеет универсальную значимость. В последнее время я все больше и больше склоняюсь к преимуществам всякого настоящего перед прошедшим и будущим. Я тебе уже однажды писал об этом, кажется, в связи с книжкой Ш. Петефи. Дело в том, что душевная механика знает силу надежды, которая восстанавливает утраченное равновесие бытия одним тем, что открывает перспективу прилива. Я думаю, что эта сила обманчива, независимо от того, сбыточна или несбыточна перспектива. Каким бы глубоким ни был вдох – зачерпнутого воздуха надолго не хватит. Такова надежда. А душу надо питать повседневно. Только так можно сберечь ее жар. Простыми словами говоря, надо идти навстречу и большим и малым радостям и интересам. Надо смело идти им навстречу сегодня и завтра, и каждый день, полагаясь на внутренний голос, который всегда подскажет, что следует позволить и чего нужно избегнуть. Я хотел бы видеть тебя не в аскезе, а в средоточии всего жизненного разнообразия.

Получила ли ты мои новогодние приветы? Миновал год, наступил новый, и я все тороплю время. Помнишь конец новогоднего стихотворения Минковского «Друзьям». Перечти его.

Я достал книгу проф. Войно-Ясенецкого «Очерки гнойной хирургии» (2-ое изд. Москва, 1946 г.). Разумеется, я не мог разобраться в его тридцатилетнем медицинском опыте. Но его жизненный опыт, а в нем и самый образ автора, – мне доступны. (Я вспоминал Станиславского – «Моя жизнь в искусстве»). Бесстрашная и беспощадная справедливость к себе. Ясная мысль и точное изложение. Непосредственное, как в собеседовании, взаимоотношение автора с читателем. И столько тепла и чудесной простоты в этой книге. Таким я знаю Николая Павловича. Таким представляю себе русских писателей – Толстого, Достоевского, такого вижу Нестерова. Людям одаренным дано вписать порой очень значительные строки в книгу науки, но лишь цельные натуры, по твоему, очень любимому мной выражению, «душевно талантливые» люди, способны открыть в ней новые страницы. Достань этот труд – он ободрит и укрепит в тебе твой творческий дух, которому ты в нем (труде Войно-Ясенецкого) найдешь много родственного и свойственного.

Вот написал длинное письмо и опять не сказал о самом главном, как не сказал о нем за всю нашу жизнь. Я не знаю, как выразить тебе мои чувства: что думаю о тебе и как люблю. Скажу лишь то, что если есть во мне что-нибудь хорошее (все же есть!), то все хорошее, что во мне рождалось и росло и живет, это только отзыв твоим благородным, очищающим и возвышающим чувствам. Я всегда искал опоры в твоем примере и теперь, в мой день испытания, припадаю к тебе, как к источнику жизни.

Саня.

Напишешь ли ты мне когда-нибудь о своем быте? Оживляет ли когда-нибудь пламень твою печь? Все та же ли наша старая керосинка верно тебе служит? Прежние ли в комнате обои? Не обижаешь ли ты мою лошадь[257] и такими ли грустными глазами, как и прежде, она смотрит со своей окантовки, вспоминая хозяина? Как твои ручки, родная? Не мерзнешь ли? Есть у меня к тебе тысяча вопросов!

Только что получил Манечкино письмо от 28/XII. Меня всегда приятно удивляет бодрость, которой веет от твоих писем, дорогая Манюша. Радуюсь, что к числу поздравлений своевременно прибавилось и мое. Ты очень хорошо сказала, что для нас Новый год может и не совпасть с обычной датой: будет у нас легко и светло на душе – вот и Новый год. Чья это вещь «Александр Пушкин»? Где ее ставят? В Александринке? Было и у меня некогда намерение заняться И. И. Пущиным, тогда пришлось бы и Пушкина коснуться. Еще никто не сказал о Пущине нужных слов и многие другие фигуры незаслуженно заслонили и как-то оттеснили его образ на второй план. По своей душевной одаренности он превосходил своего великого друга, а литературный талант Пущина принесен им был в жертву общественной деятельности и о нем можно лишь догадываться по его письмам да воспоминаниям.

Пущинский элемент во внутреннем мире Пушкина еще не выявлен, а думается, он не уступит Чаадаевскому.

Целую крепко, родной Манек. Еще раз желаю в связи с днем рождения и Новым годом (и вне связи с датами) здоровья, бодрости и счастья.

С.

Отсылаю письмо 30/I. Нового за минувшую неделю ничего, т. к. писем от вас не было. Нежно горячо вас целую. С.

Отправляю 14/II. Залежалось. Простите за канитель. Все время думаю о Коиньке, позади ли уже ее неуспехи. Может быть, нужны радикальные выводы из всей этой истории?

№ 388. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

6.II.50 г.

Родная,

ты, конечно, тревожишься, давно не получая моих писем, и это коротенькое не утолит твоего беспокойства. Так получилось, что еще 24/I написал тебе обстоятельное письмо с философскими раздумьями, но не отослал. Оно твое и ты его получишь, а пока пишу наспех несколько слов, чтобы ты знала о моем существовании, чтобы тебя согревало мое душевное тепло. Должен признаться, вспоминая отрезок моей жизни десять-пятнадцать лет назад, я ловлю себя на мысли о том, что молодость, пожалуй, лучший товарищ, чем зрелость. Дело в том, что физическая основа, эта примитивная жизненная сила, является не только движущей силой, но и условием жизни вообще. Зрелость же только тогда может воспользоваться своими преимуществами, когда имеется эта нерастраченная простая сила, это условие. Но нам не дано выбирать своих друзей и надо быть благодарным друзьям не за действенность дружбы, а за верность. Все это я написал в оправдание своего состояния, которое не дает мне возможности жить в том душевном напряжении, которое плодоносит. Как раз сейчас я читал на украинском языке стихи очень культурного и задушевного поэта М. Рыльского, который пишет (перевожу)

Когда в груди моей тревога

То потухает, то горит,

Когда потеряна дорога,

А страсть устами шевелит;

Когда душа моя хлопочет,

Как белый парус на челне,

Тогда рука моя не хочет, —

Перо не пишет песен мне.

Но в тихий час, когда покоя

В душе струится ясный ток,

Тогда, тогда я вновь с тобою,

Бумаги девственный листок[258].

Вот в нем-то и дело, в ясном потоке душевного покоя.

А тревоги, вернее боли, много. Я все понимаю, родная, я разделяю всю твою скорбь за то, что потеряно, и за то, что может быть невозвратимо потеряно, хотя встреча наша впереди и мы еще раз найдем друг в друге новое и радующее, ибо мы не только любим, но и полюбим друг друга. Мне все понятно, но сейчас промолчим о наших утратах. Родная, всегда неизменно думаю о тебе, ты все содержание моей жизни. И скажу тебе, заканчивая это беглое письмецо, то, что говорил, когда ты пришла ко мне перед отъездом: пока ты будешь жива и здорова, я буду жив и здоров.

Нежно целую, люблю всей душой.

Саня.

Манюша, не написал, мне совестно, но всегда – я с тобой, моя родная и никем не заменимая.

С.

Сегодня получил Коинькино письмо от 15.I и Манюши от 12.I.

Узнал о Коинькиных неуспехах. Тревожно и больно. Преходяще ли это? Не лучше ли для ее здоровья переменить работу и климат? Подумай.

№ 389. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

6.III.50 г.

Родная деточка, последняя полученная от тебя весть уже имеет пятинедельную давность – это было письмо, в котором выдержка из бунинского романа (правда, очень художественный отрывок) украла у меня целую страницу. Уж не хочешь ли ты поссорить меня с Буниным?

Грустно, что довольно давно не имею от вас известий, но с другой стороны, не хочу быть перед вами в преимуществе: сам давно не писал. С будущего воскресенья стану исправней.

В моем образе жизни нет видимых перемен: может, оно и к лучшему, от добра добра не ищут. Я здоров, занимаюсь с интересом медициной, да едва поспеваю взглядом за тем, как роется в вечной книге небрежный ветер: куда там страницы, была бы книга цела. Кстати, стихи Омара Хайяма вышли недавно в новых переводах (в том числе и в переводе Тхоржевского), где-то в таинственном издательстве. Там же изданы еще интереснейшие сборники (Саади?). В Москве вышли «Четверостишия» Бо-Цзюйи, поэта древнего Китая. Справьтесь, пожалуйста, в магазинах, у букинистов. Рад буду, если пришлете и уже волнуюсь за судьбу бандеролей: хирургии, Гёте (тронут и обрадован), Сервантеса получил, а вот Бальзака и очень мне нужного медицинского справочника так и не получил. Справьтесь на почте?

Ты просишь совета, высылать ли деньги Сонечке. Думаю, что немного следует, как-никак она стипендии не получает. Если есть возможность, переведите ей единовременно сумму месячной стипендии студента первого курса. Только не вводите это в правило, а когда надо будет, она попросит сама.

Я уже писал, что при помощи досуга и жалких следов вдохновения («одна-две единицы в поле зрения») перевожу М. Рыльского на русский язык. В следующем письме, вероятно, что-нибудь уже и пошлю. Не знаю, как переводы, а стихи понравятся.

Помните, родные, что непрерывно, всегда думаю и беспокоюсь о вас, и не забывайте меня своим добрым словом.

Ваш Саня.

№ 390. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

Получил бандероль с газетами (и с табачком), посланную 27‐го февраля. Шли бандероли чаще – они замена письмам. Нельзя ли что-нибудь Достоевского, Толстого. Хотел бы получить журнал «Новое время».

Получил очень питательную посылку из Красноярска. Еще не вполне ее израсходовал. Спасибо пославшим. Хотелось бы побольше табачку и сахару.

Табак легкий не шлите. Для баловства пошлите немного трубочного – он в такой же цене, как легкий, а вообще побольше махорки.

Трубка новая покололась, старая держится, но мундштук уже прогрыз (курю много).

Подарите новую трубку, лучше из подержанных, из старых марок. Прямую и повместительнее. Боюсь остаться без «инструмента».

Из вещей, кроме белья и носков, ничего не шлите. Из верхних вещей можно прислать свитер – только! Нуждаюсь в мыле и одном полотенце.

Конец прозе.

Саня.

Пишите. Адрес старый.

№ 391. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

27 марта 1950 г.

Родные,

получил Ваши письма от 20.II (Манюшино) и от 28.II (Коинькино). Я действительно давно уже не писал, но это не значит, что со мной что-нибудь случилось. Не беспокойтесь: сила и бодрость пока что не оставляют меня; а ваши дорогие весточки всегда обновляют душу и вселяют в меня светлые надежды. Жизнь моя проходит, как и прежде, в работе и в ожидании вашей ласки – писем, книг. Коинька обещала прислать томик трудов Академии Наук с интересующей меня работой. Жду ее с нетерпением и буду бережно хранить. Радуюсь бодрым письмам твоим, Манюша, радуюсь и удивляюсь тебе – хоть бы и дальше ты оставалась такой же!

Спешу сообщить вам о небольшом изменении моего адреса. Пишите мне теперь: Норильск Красноярского края, почтовый ящик 384/5. Все отосланное вами по старому адресу должно ко мне дойти, но с получением моего письма пишите по новому. Так как писать приходится редко, то уж извините, что письмо мое будет деловым. Я хочу сообщить вам, в чем я нуждаюсь с тем, чтобы вы, сообразуясь с вашими денежными возможностями, могли удовлетворить мои нужды.

Деньги мне можно пересылать, и они пригодятся мне, как очень пригодились (хотя и не сразу) имевшиеся у меня этой зимой. Пришлите их исходя из такого расчета – рублей по шестьдесят на каждый ненавигационный месяц, в общем рублей 500–600 на год. Из продуктов продолжайте посылать то, что слали: сало, колбасу твердого копчения, сахар. Я считаю, что мне следует иметь килограмма полтора-два жиров и колбас и килограмма два сахара на месяц. Из этой потребности и исходите. Что же касается остальных продуктов, то, нечего греха таить, хочется порой поразнообразить свое питание, но есть вещи необходимые, а сверх того уже идет баловство. (Впрочем, и баловство, хотя бы немножко, необходимо). Теперь пойдет разговор о табаке. В прошлую навигацию вы посылали табак, но его не хватило. Откажитесь от дорогих сортов, шлите только махорку (она и менее отравляюща). Моя потребность килограмм махорки в месяц. Так что пошлите одну или две махорочных посылки. Жду очень трубку – одну в подарок, а другую, стандартную, про запас. Наконец, попрошу послать коробки две-три хорошего трубочного табаку («Трубка мира», «Золотое руно», «Капитанский», «Флотский»). Это чтобы я мог курить в дни наших домашних и общих праздников.

Из одежды мне нужны: теплый свитер (потолще и погрубее; джемпер я ношу, он у меня сохранился), теплый шарф, меховые рукавицы, шерстяные носки, какую-нибудь курточку или толстовку, хотелось бы барашковый жилет (если не очень дорог), наконец, брезентовый плащ. Если сохранились мои черные брюки и одна-две верхних рубахи, – пришлите. К рубахам пришейте воротнички. Лучше бы рубахи потемнее.

Далее, обеспечьте меня туалетным мылом – кусок в месяц, да хорошего хозяйственного мыла пришлите килограмма полтора. Вот, кажется и все необходимое. Конечно, это только канва, а как вы будете по ней вышивать, будет зависеть от ваших материальных возможностей. За все буду благодарен и имейте в виду – то, что я получаю, дает мне возможность прожить без помощи со стороны. Поэтому, если средства у вас скромны, не огорчайтесь и меня не огорчайте непосильной для вас поддержкой. Есть только одно, в чем бы мне не хотелось, чтобы вы экономили: книги. Мне нужны книги по специальности (медицине) – врачебные курсы по диагностике, терапии, патофизиологии, в части по нервным и душевным болезням, а также по медицинской технике. Мои остальные литературные интересы и вкусы вам известны. Книги надежнее доходят в посылках, чем в бандеролях. Пришлите, обязательно, хороший фонендоскоп. Кроме того, пошлите для медицинских конспектов и скромных литературных экзерциций общие тетради – расчет одну на месяц. Не забудьте прислать немного конвертов и открыток. Марки в письмах доходят. Так вот, кажется, ничего и не забыл, да, вероятно, запросил еще кое-чего лишнего. С грустью прочел Коинькины строки, что нет у тебя на сердце весны. Чьи эти слова, я не разобрал написанного. Если не все в тебе убито, а ведь есть в тебе и любовь и интерес к науке, то как же сквозь всю грусть не улыбнуться весне, хотя бы и улыбкой печали. Мне очень хорошо стало от того, что ты помнишь мои прощальные слова и веришь в них. Жизнь же изо дня в день убеждает, что я не обманывался в своем чувстве. Встряхнись же, родная, летом непременно организуй поинтереснее и пополезнее свой отдых. Мне же напиши о такой мелочи, которая меня интересует: как ты одета, имеешь ли какие-нибудь обновки, сменила ли (не заменив) платье с птичками, другое или другие. Чем обуты твои ножки? Напиши как выглядишь? (Фото пока не шли). Имеешь ли успех в мужском обществе? (Я знаю, что не ищешь, но хотел бы, чтобы ты имела его). Боже сохрани тебя подумать, что я тебя поощряю на «светскую суету», но мне очень больно, когда я думаю, что ты поставила себя вне простого закона: я человек и ничто человеческое мне не чуждо. В тех случаях, когда оно чуждо, я беспокоюсь, сохранился ли человек?

Целую, благословляю тебя, моя родная, любимая, моя вечно дорогая девочка. Всегда везде с тобой, час за часом.

Саня.

Родной Манек, с тобой, конечно, также всегда моя нежность и ласка. Я постоянно думаю о тебе и желаю, чтобы не оставили тебя здоровье, бодрость и силы. Очень хорошо знаю, как бы я был нужен тебе. Но лучше об этом не заговаривать. Целую тебя нежно и горячо, родная. Береги себя для нас!

Привет друзьям и знакомым.

Зима у нас по сравнению с предыдущей была весьма мягкой, но все же хорошо, что она уже на три четверти позади. Так хочется солнечного тепла.

№ 392. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

16.IV.50 г.

Родная моя, сегодня 16.IV, а последнее твое письмо обозначено 28.II, ты сознаешь ли, как мне тревожно и грустно?

Трудно как-то и самому писать… 2.IV послал тебе письмо и вложил в него десяток стихов М. Рыльского, которые я для тебя перевел. Получила ли ты их?

Прочел недавно книгу автора XV века Алишера Навои «Фархад и Ширин». Очень хочу, чтобы и ты ее прочла. В Москве я видел оперу Глиэра под тем же названием. Но истинная лирика слова и мысли, конечно, в самой поэме. Ты вспомнишь, читая, Омара Хайяма. А я еще вспоминал образную и словесную стихию Библии. Особенной силы достигает автор во второй половине поэмы. Ее кульминация – беседа Фархада с персидским царем Хощроем, затем идет прелестное, полное такой любви, какую можно только однажды в жизни высказать, письмо Ширин к Фархаду и, менее удачное, письмо Фархада к Ширин. Исключительно волнует смерть Фархада и Ширин. Может быть, ты обратишь внимание на философские раздумья Фархада – какое величие отрешенности в них! Эта книжка – самое значительное событие в моей жизни за последний месяц. А за всем этим ты остаешься всем, что заполняет и исчерпывает мою жизнь. Когда я читал Навои, я думал о тебе и в вечных божественных формулах поэзии проставлял твое имя. Читал ли я «Стихи» Рыльского и переводил их – думал о тебе и чувство к тебе, одно, дает душе, хотя бы на короткое мгновение, силы взлететь над прахом и если снова припасть, то и снова взлететь – какое ни есть, а движение и всякий раз к тебе, ближе, ближе.

До свидания, родная, после твоего письма, может быть, напишу что-нибудь более связное.

Саня.

Манек, родной, любимый, что же ты приумолкла?

№ 393. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

7.V.50 г.

Родная, пишу в надежде, что мое письмо будет с тобой в день твоего рождения.

Я думаю о белой ветке, посаженной нами на нашей заре. Как хорош вечный день первого чувства!

Сегодня у меня неожиданная радость: читал (перелистал) сборник китайского поэта Бо-Цзюйи (772 г.–846 г.), чувствовал тебя с собой и радовался, будто с тобой был вместе.

Посылаю два лепестка – наша жизнь в каждой жилке.

***

Любовь и радость

Где прячутся теперь?

Печаль и тоска —

И те от нас ушли.

Для нас сегодня

Один лишь сон ночной

Те десять лет,

Что мы прошли вдвоем.

***

Прошла весна. В глазах темно

В душе веселья мало.

Все вышли капли хуань-лянь,

А боль не утихает.

Но получил от вас письмо,

Оно сильней лекарства:

Я не читал, лишь вскрыл печать

И зренье прояснилось.

Прими из моих рук дар старого китайца, мудрого и любившего. Белая ветвь тянется из вечности и в вечность уходит.

Любимая, слышу и вижу тебя!

Саня.

№ 394. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

28.V.50 г.

Родные,

получил Манюшины, Коинькины письма. Очень рад, что вы думаете об отпусках. Непременно организуйте отдых – подкрепитесь, ободритесь, наберите сил.

Я здоров. Работаю много. Как интересна и как необъятна медицина. Иногда оглядываю себя со стороны: смешны топтыгинские вразвалку шаги в зрелом возрасте! Это я о своей медицине.

Коиньку, мою «незабудочку», поздравляю со днем рождения. Послал ей ко дню рождения свои переводы М. Рыльского – дошли ли? Понравились или нет? Вот вам пять стихотворений поэта древнего Китая Бо-Цзюйи. Я воспользовался интереснейшим переводом, выполненным в белом стихе Л. Эйдлиным. Этот перевод я, в свою очередь, пытался выполнить в красном стихе, но получилось нечто бледно-розовое. Все же посылаю:

1. Растаял снег

За теплым дуновеньем,

Раскрылся лед

В ласкающих лучах.

Но растопить не может

Дух весенний,

Одно лишь только —

Иней на висках.

2. Когда хризантемы под инеем цвет осыпали,

И листья утуна

Срывались гонимые ветром,

Я вдруг удивился

Осенних раздумий печали

И мне послужили

Тогда твои песни ответом.

3. Кладу мою лютню

На тонкий изогнутый столик.

Я ленью охвачен,

А чувством стесняется грудь.

Я думаю, – струны

Рукою тревожить не стоит,

Их ветер ударит,

И сами они запоют.

4. Буддийский отшельник

Над шахматным полем сидит.

На доску ложится

Отчетливой тенью бамбук.

В бамбуковой чаше

От взоров отшельник укрыт,

Лишь изредка слышен

Фигур опускаемых стук.

5. Вихрем с востока пронесся в равнинах

Ветер весенний, гульливый.

Вишня им сломана неумолимо,

Сорваны листья со сливы.

Но и весенний, могучий, безбрежный

Ветер никак не раскроет —

У одинокой жены неутешной

Горем сведенные брови.

Это, конечно, беглый черновой перевод. Белый стих строже и в данном случае «классичнее». Но моему уху полноценней звук рифмованных строчек. Через века тянется у людей одна любовь, одна грусть, одна надежда. Такое постоянство чем-нибудь да оправдано! Жду всегда с нетерпением и беспокойством ваших весточек. Горячо нежно целую.

Ваш Саня.

№ 395. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Родная деточка,

коротко пишу, чтобы рассеять твое беспокойство. У меня все по-старому. Продолжаю пока заниматься практической медициной и, надо признаться, с удовлетворением и интересом. К сожалению, практика довольно однообразная, но, по мере сил сам стараюсь ее разнообразить. Время от времени поддерживай меня медицинской литературой – мне нужна была бы книжка по медицинской технике, по терапии (учебник Кристмана у меня есть), по душевным и нервным болезням, а также элементарный учебник по анатомии и физиологии. Здоровье поддерживаю на одинаковом удовлетворительном уровне, это мне удается отчасти и благодаря твоей заботе. Вообще же должен сознаться, что начинаю ощущать свой возраст, но бывает, что вдруг откроешь в себе способность к такой нежности, что кажется, будто ничего не изменилось и что я такой же, как, например, в Луге, порой который для нас, ты помнишь, был нашим «венским лесом».

Я не имею от тебя (ни от Манечки) никаких писем. Последнее от 15.V. Мне особенно нужно было иметь письма, после того как я узнал о бывших у Коиньки осложнениях в ее здоровье. Это было самое тяжелое, что мне пришлось (и приходится) пережить. Следует иногда пренебречь чувством инерции и смело изменить условия работы и климата, если это требуется для спасения основного – здоровья. Я ничего не советую, кроме того, что прошу со всем вниманием и решимостью продумать положение Коиньки. Выправилось ли ее здоровье? Как велика была серьезность заболевания? С тревогой и нетерпением жду твоих сообщений.

Думаю о тебе постоянно. «Открыл» чудесного поэта М. Рыльского, переводом которого на русский язык (с украинского) занимаюсь по мере возможности. Поэт высокой культуры и подлинного вдохновения. Вспоминаю, как в Риге, войдя в музей, мы вдруг увидели неизвестного для нас Серова, Левитана, передвижников – оказалось, что у них были способные и добросовестные ученики в Латвии. Так и сейчас я увидел Блока, Гумилева, Кузьмина, Мандельштама в лице их талантливого и тонкого последователя и современника. Пришлю тебе переводы. Крепко и нежно целую. Люблю.

Саня.

№ 396. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Родная, получил книги – Сонеты Шекспира в переводе Маршака, а также Низами и еще одного поэта Востока, уже современного. Это для меня большая радость. Сонеты Шекспира я проглотил сразу все, «не переводя дыхания», Низами еще не читал – предвкушаю наслаждение. Перелистывая «Сонеты», неожиданно встретился с сонетом «Любовь над бурей поднятый маяк, немеркнущий ни в мраке, ни в тумане». Как дорог был мне родной голос так ясно, так слышно сказавший мне эти слова. Среди сонетов – из них меня взволновал каждый – я обратил внимание еще на один, созвучный моим мыслям. Это семьдесят четвертый сонет, где Шекспир пишет, что памятником ему будут его строчки:

Ты вновь и вновь найдешь в моих стихах

Все что во мне тебе принадлежало…

С тобою будет лучшее во мне.

А смерть возьмет от жизни быстротечной,

Осадок остающийся на дне…

Ей – черепки разбитого ковша.

Тебе – мое вино, моя душа».

Я не подозревал о существовании этого сонета, когда прочел новеллу Минковского «Дыхание жизни» – она развивает эту мысль в мировоззрение. Об этом небезынтересно было бы поговорить, но отложу разговор до одного из следующих писем. Я перевел для тебя с десяток стихотворений М. Рыльского. В них (в моих переводах) как раз заключено «лучшее что есть во мне и что тебе принадлежит», ты в них почувствуешь мою душу. Я и выражу свою любовь в строчках, правда чужих, но облученных и моим душевным светом.

***

Снег шел бесшелестно и плавно,

Туманно таяли огни,

И дальний звон стоял так странно

Средь непонятной тишины.

Мы рядом шли, и мы молчали,

Ты вся заснежена была,

Снежинки рдели и мерцали

Над грустью тихого чела,

И люди мглою проплывали,

Скрывались, гасли, как во тьме,

Мы шли и рубежа не знали

В вечерней снежной тишине.

***

На поле голубеет снег

И неприметно тает,

Луч солнца птицею протек

И отгорел в тумане.

Вечерний час обнимет нас,

Весна в сердца заглянет,

Счастливый час, вечерний час,

Снег неприметно тает.

Ты слышишь, где-то ключ звенит

Подснежными струями?

Когда б до утра нам дожить

С веселыми сердцами,

Мы в рощу б поутру пошли,

Где сон последний нежен

В объятья золотистой мглы

В туманную безбрежность.

***

Запахла осень прелым табаком,

Да яблоками, да сквозным туманом.

И свежи астры на песке румяном —

Пестреют за распахнутым окном.

Кузнечик в травах, как зеленый гном,

Заводит скрипку. И нужна ль весна нам,

Когда мы зрелы и степенны станем

И мудрость голову оденет серебром.

Возьми мешок и дом родной покинь

Улейся трезвой тишиной глубин

В опушках, где медово спеют дыни,

Исполнись чистотой и простотой

И, попирая бархат золотой,

Забудь пределы сумрачной гордыни.

***

По мосту, над тихою водою,

Ты прошла. Снег пал и изнемог.

Вяло вербы веяли весною,

Ветер завывал в пустынный рог.

Очи пламенели словно свечки,

Нелюдскую грусть несла, тугу[259],

А следы ложились так по-детски.

На сыром разрыхленном снегу.

Сиротливо вилась волосинка,

Шаль белела, плакала во мгле.

И казалось: плавится снежинка

Почиет снежинка на земле.

***

Не ясноокий образ Беатриче

И не гетеры мутный пьяный взор

Меня томит и неустанно кличет

В даль темную, на золотой простор.

Нет, скромное лицо в косынке белой.

Худые ручки, золото ресниц

И голос полудетский и несмелый

В моей душе виденьем пронеслись.

И ночь, что первая нам сталася последней,

И слово первое значимей всех других,

Что я в саду под ветровое пенье

Впервые внял и в первый раз постиг.

***

Я утомился от экзотики

От мастерства словесных дел,

А вербы пухом блещут котиковым

И пруд холодный посинел.

Пускай я счастья не нашел того,

Его весна несет тонка

И держит свечку воска желтого

Ее узорная рука.

Еще оснеженною лапою

Весна на груди налегла,

А свечка капает и капает

Над грустью белою села.

***

Пусть хоть во сне Венецьи воды

И мрамор лестниц и колонн,

Блеск красоты, былого годы

И злато тусклое мадонн,

В одеждах белых Дездемона

Стоит на сходнях у горы

И на челе ее корона

Из роз темнеющей зари.

Полощет водная дорога,

Рябится в золотом огне.

И Марка голуби святого

Уснули в синей вышине.

Простерла руки ты, лилея,

И воин черный к ним приник,

Что в белых снах души лелеем

Пребыл в ней, пропылав на миг.

Пусть сон вы – дальние скитанья

Без надоедливых препон

И очи радостно-печальных

Белоодеждых Дездемон.

***

Солнце ходит. Яблоки золотит.

Я приехал в незнакомый край.

– Чужеземка молодая, кто ты? —

– Отгадай. —

– Чужеземка, дай воды напиться,

Дань любви в воде заключена.

Я ружье сложил, где бук ветвится

Привязал я к дереву коня —

Я гляжу ей в очи – и заботы

Листьями скользят на дно души.

Счастье ходит и сердца золотит

И в истоме клонит камыши.

***

В дни солнечные сбора винограда

Ее он встретил. На ослах невспех

Из ясного она спускалась сада

Ясна, как сад, и радостна, как смех.

И я спросил, что за приманку надо,

Чтоб я тебя привлечь в объятья мог.

Она же ему: вседневно жги лампаду

Киприде доброй. Подняла батог,

Ослам прикрикнув бодро и лукаво.

Из них смешно повел ушами правый,

И пыль, как розовый заволоклася дым.

Он потянулся, как дитя в отраде,

И молвил: хорошо быть молодым

В дни солнечные сбора винограда.

***

Брачную нашу постель венчали душистые розы

Образ Киприды ее благословлял из угла.

Мы принесем для богини плоды, что сладко-медовы,

Темный тугой виноград

И молодых голубят.

Солнце скроется за море, розы запахнут пьянее.

Руки потянет к рукам, губы к несытым губам,

Так помоги же, богиня, в любви счастливыми стать нам

В ночь чародейную – мудрого сына зачать.

***

Но днесь есть люди: ветер и леса

Запечатлелись в их глазах жестокие,

Перекликаются в них будто голоса,

Затерянные в давних древних сроках.

Склоняяся на огненных конях,

На чьих боках пылают тавра

Гоняются в навьюженных снегах,

Напоминая пьяного кентавра.

И конский пот, как божеский настой,

Жжет алчущие ноздри и щекочет.

И сердце голое во тьме слепой

Темнее заметенной ночи.

Поднявши скользкий штупер грозовой

На мушку ловят злую медведицу.

И сжата мускулистою рукой

Застынет сталь и не пошевелится.

Когда в лесу кулик, как знак весны,

Метнется тенью сквозь шальные ветви,

Они глазами круглыми совы

Его следят, чтобы ударом встретить.

Ложится осень дымчатым снежком

И от листвы потянет остро тленом,

Ловец, свистящим замахнув бичом,

Рассыплет створу в поле пожелтелом.

Все дышит, бьется, гомонит, идет,

Он со зверьем, он с птицей, рыбой дружен,

И, их любя, без дрожи наведет

Холодное и твердое оружье.

Вот пока и все, родная. Скоро пришлю что-нибудь еще. Как бы хотелось, чтобы письмо мое поспело в день твоего рождения. Я буду с тобой все время, минута за минутой.

До свиданья, любимая.

Всем существом твой Саня.

№ 397. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

31.VII.50 г.

Родная деточка, не удивляйся моему молчанию. Я здоров и благополучен. За лето поправился, чувствую себя бодрей и моложе. Спасибо за синюю рубашку. Я ее ношу с удовольствием. Медицинские книги хотя и старые, но очень хорошие (старые, но не устаревшие). Табак трубочный (всего пока имею три пачки) хорошего вкуса и аромата. Еще раз тронут вниманием Кл. М., ее дружественной памятью и заботой. Гёте стал одной из моих настольных книжек – наряду с сонетами, Анной Карениной и Низами. Часто перечитываю краткие слова привета на титульном листе Гёте.

Перечитывал твои письма, родная. Очень важно, что ты не забываешь, как ты об этом пишешь, моих слов и веришь им. Я вновь их подтверждаю, и как будто бы не в противоречии с жизнью. Как же решился вопрос с отпуском? Где ты его проводишь? Как бы мне хотелось знать побольше о твоих успехах в работе. Писем давно не получал, ни твоих, ни Манюшиных. Как провела Манюша свой отпуск? Знает ли, чувствует ли она мою повседневную память о ней, заботу и волнение. Напиши мне сама о ней, ее здоровье и жизни.

Целую тебя, моя родная Манюша. Мне как-то кажется, что время не изменяет нас. Люблю тебя, как и раньше, и все глубже и глубже.

Целую тебя, любимая, нежная моя деточка.

Всегда возле тебя! Саня.

Сердечный привет Н. Вас.

№ 398. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

7.VIII.50 г.

Родные, получил ваши письма от середины июля. Очень огорчен, что Коя так и не устроила своего отдыха. Это большое огорчение для меня. Я надеюсь, что это письмо уже не застанет ее в городе, но будет с ней там, куда она поедет.

У меня ничего нового. За лето окреп, поправился. Ношу вашу обновку, покуриваю новую трубочку. Табачок очень хорош, но прошу подешевле и побольше. Хотелось бы иметь специальный ящик с табачком.

Работаю с интересом и увлечением. Имею сейчас самостоятельный участок работы. Ответственность большая – все что зависит от моих способностей и работоспособности, делаю, чтобы быть на высоте положения. Получил стетоскоп, спасибо, но нельзя ли выслать фонендоскоп – им лучше выслушивать. Пошлите, если можно достать, десятиграммовый шприц и побольше иголок к нему. Лекарств мне не нужно, разве лишь сульфидину грамм 50. Вообще же поменьше тревожьтесь о моем быте. Он пока, слава богу, довольно устроен. Было бы вам интересно увидеть меня в белом халате в моем кабинете, маленьком и узком. На полке лежат вещи, книги – Шекспир, Низами, Гёте и медицинские.

Не грустите, что редко получаете мои весточки. Зимой они будут чаще.

Скоро 27 сентября, родная, любимая Коинька. Постараюсь, чтобы ты получила от меня какой-нибудь духовный подарочек в этот день.

Всей душой ваш

вас любящий Саня.

№ 399. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Пишу тебе, родная, на литературные темы. Может быть, тебя это развлечет. Я давно обещал прислать понравившиеся мне стихи украинского поэта Максима Рыльского. Так как ты украинского языка не знаешь, я перевел некоторые из его стихов на русский. Знаю, что переводы слабые, но другие мне сейчас не по силам. Вспоминаю, как четырнадцать лет назад я ночами переводил, сидя в крохотном уголке, Гейне – «Книгу песен». От этих переводов (более всего я жалею о потерпевшем томике стихов, который и берег и пронес через многие годы) кое-что могло у тебя сохраниться.

Книга стихов Максима Рыльского, лауреата Сталинской премии, а именно том 1 «Лирика» попала мне случайно, и я было не обратил на нее внимания. Но, раскрыв, был приятно изумлен. Помнишь ли ты рижский художественный музей, со стен которого на нас глядели Левитан, Серов, Поленов, а на самом деле это были латышские подражатели знаменитых русских мастеров. Так вот, со страниц «Лирики» Рыльского глядит Александр Блок, Лев Гумилев, Осип Мандельштам и др. При этом Рыльский не только подражатель, но и продолжатель их художественного метода. Впрочем, вот и примеры <…>[260].

Все это примеры чистой лирики, очень родственной Блоку, а вот и другие образы, немного тяготеющие к «Скифам» <…>[261].

А вот гумилевские мотивы <…>[262].

Хорошо передает Рыльский всякому человеку знакомое чувство влечения к природе. И. Ерошин любил бетховенские, кажется, слова: пойди в природу и исцели свой дух. Рыльский пишет <…>[263].

Поэту дано было чувствовать безоблачную радость бытия <…>[264].

А вот и древность, которой большую благодарную дань отдал Осип Мандельштам[265] <…>[266].

Ну и еще одно в заключение <…>[267].

Перевел еще, но дошлю как-нибудь в другой раз. Скажу тебе, родная, что когда я читал и переводил эти стихи, то думал, что волновавшее и теснившее меня чувство, доступный…[268]

1951

№ 400. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

2.III.51 г.

После новогоднего письма Коиньки никаких не имею от вас известий, родные. Почти ко всему привыкаешь, но как с беспокойством ужиться? Раньше все бегал на почту – торопил время, а теперь перестал – прячусь от самого себя. Это, конечно, не упрек, а потребность немного облегчить ношу. Стараюсь читать. Из прочитанного за эту зиму глубже всего пережил «Обрыв» Гончарова. Я почувствовал симфоничность этого произведения и особенно величие разрешающего его финала. Это уже не Тургенев. Это почти Толстой. Последняя из прочитанных книг (сейчас перечитываю второй раз за последние два года Пришвина) – «Сестры» Алексея Толстого. И вот вспоминается вечер в просторной, новой, еще не обжитой комнате. Мы расположились прямо на полу и раскладываем старые домашние фотографии. На одной из них Даша в глухо застегнутом платье, юная, сдержанная, целомудренная. Да, едва ли не целая жизнь легла между Дашей, которая сейчас вместе с нами склонилась над фотографиями, и этим ее образом, уже далеким. Но в эту минуту протянулась живая нить между прошлым и настоящим. Я подсмотрел глубокие доверчивые серо-голубые глаза. Не такими ли видел их Телегин? А когда дочитал до березки – совсем заволновался. Не донесли они своей березки. А наша белая ветка, что она?

После «Сестер» дальше читать не хотелось… Слушаю часто по радио сводки погоды. В феврале стояли и у вас морозы. Думал и представлял тебя в эти холодные вечера. Знаешь что? В этот момент все радостное, что я испытал в науке, я отдал бы за счастье наколоть дров и протопить печку в твоей комнате.

Что сказать о себе? Самочувствие остается прежним. Приходит на ум Мицкевич с его «Крымскими сонетами»:

«Сказав молитву, брось поводья. Положиться

Тут надо на коня»…

Это, может быть, верно для целой жизненной полосы.

Неразлучно с вами, Саня.

Получила ли письмо от Нилы? Ответила ли? или Наташи.

№ 401. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

18.IV.51 г.

Родные! Немного успокоился, получив Манюшино письмо.

Мне, конечно, грустно, что не пришли вовремя мои поздравления ко дню ее рождения. Я писал в надежде, что в день ее праздника мое письмо будет с ней. Ничего не поделаешь. Я не сомневался, что друзья будут с тобой, Манек, поздравят тебя сердечно и рад, что среди их приветствий было и Нилочкино. Ответили ли вы ей? Она более исправна в переписке, чем, например, Сонечка, и уже по одному этому заслуживает ответного внимания.

В редких строчках, которые доходят до меня от Коиньки, я часто читаю жалобы на трудности в подборе темы письма. Я и сам этим страдаю, если иметь в виду, так сказать, летопись жизни. Но, как помнится мне, мы сходились с Коинькой в отношении к импрессионизму. Меня интересуют ее настроения, думаю, что они-то и являются важнейшими фактами жизни и становятся вехами в ней. Я, может быть, неточно выразился или неполно. Дело не в одних настроениях, но и в ощущениях, в чувстве цвета и колорита. Вот все это по отношению к душевной жизни может служить темой и много скажет. Невольно оно так и получается. В Коинькиных строчках преобладают безнадежно рембрандтовские тона. Я это понимаю, почти оправдываю, но ревную к Рембрандту Пушкина. Мы выросли на Пушкине, я говорю о нас с тобой, Коинька, мы были с ним неразлучны, он формировал нас эстетически и этически – останемся с ним. Когда я так говорю, я имею в виду главный мотив и главную черту пушкинской поэзии, как они были определены Белинским, а именно: грусть как основной мотив поэзии Пушкина и бодрый мощный выход из нее в ощущение собственной силы, как ее самую характерную черту. Родная моя, ты же хорошо знаешь чистоту и силу своего характера – я ему удивляюсь и преклоняюсь перед ним.

Постарайся же пересилить в себе Рембрандта ради Пушкина.

Чем я живу? Миром дорогих образов.

Я готовлю тебе маленький литературный подарок ко дню твоего рождения. Дело идет медленно. Бывают дни, когда омертвевает перо. Но и в лучшие дни, когда оно оживает, удается написать какой-нибудь десяток строк. Мне теперь уже немного осталось, чтобы закончить. Как бы хотелось, чтобы ты получила его к своему дню —

Узнай, по крайней мере, звуки

Бывало милые тебе —

И думай, что во дни разлуки,

В моей изменчивой судьбе,

Твоя печальная пустыня,

Последний звук твоих речей

Одно сокровище, святыня,

Одна любовь душе моей.

Опять Пушкин!

Мне хочется, чтобы ты перечитала у Толстого в «Детстве, отрочестве, юности» письмо матери Толстого мужу. Это было предсмертное письмо его матери, и я только потому напоминаю тебе о нем, что как ни остра выразившаяся в нем смертная тоска, она побеждается бессмертной любовью. Я не встречал ни в литературе, ни в жизни такого торжества, такого света любви. Как-то раз Николай Павлович высказал мне мысли, подобные тем, какие находятся в этом письме. Я хочу быть достойным права сказать о своей к тебе любви этими словами. Вот они:

Я слишком сильно чувствую в эту минуту, чтобы думать, что то чувство, без которого я не могу понять существования, могло бы когда-нибудь уничтожиться. Душа моя не может существовать без любви к вам: а я знаю, что она будет существовать вечно, уже по одному тому, что такое чувство, как моя любовь, не могло бы возникнуть, если бы оно должно было когда-нибудь прекратиться.

Саня.

Очень прошу: пересними фотографию Ник. Павл.[269] и пришли мне переснятый экземпляр.

Плащ и прочее давно получил.

№ 402. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

16.VI.51 г.

Родная Коинька, три дня назад был день твоего рождения. Я писал и телеграфировал и надеюсь, что с тобой были мои приветы. Ты писала мне в последнем письме, которое я получил (от 28. IV), что ждешь к своему дню моих писем, но знаешь, что в этот день я буду о тебе думать. У меня не бывает дня, когда бы я о тебе не думал, а иногда ты мне снишься. В день твоего рождения я неотлучно следовал мыслью за тобою. Ты еще спала, а я уже был возле тебя. Я был с тобой в комнате, на улице, на занятиях, провожал обратно домой, я с тобой разговаривал, читал тебе стихи, слушал тебя, а ночью ты спала уже – я дочитал новеллу Минковского «Цветы на камнях». Она посвящается: «Жизни, несущей жизнь». На языке моего чувства это посвящение выражается лаконичнее, одним словом, – твоим именем.

Последнее письмо, полученное от тебя, живо представило мне твое состояние и огорчило меня. И по содержанию, и по почерку я вижу, как глубоко ты устала морально и физически. Родная, поспеши с отдыхом. В прошлом году свой отпуск ты провела как-то неудачно. Надо восстановить силы. Я уже как-то цитировал тебе Петефи:

Мы дух и плоть, так создал нас Господь,

И мы должны блюсти и дух и плоть.

Что же касается остановок в работе, то в творческом процессе они необходимы по крайней мере так же, как знаки препинания в письме. Они всякий раз выделяют либо части предложения, либо отделяют одно предложение от другого. Ты понимаешь мою мысль?

Как бы ты ни сомневалась в своих силах, я без всякого сомнения говорю тебе: ты никуда не уйдешь от успехов. Они в тебе самой и как раз в твоей скромной оценке своих удач, в твоей добросовестности, которую следовало бы назвать излишней, – но она такой не бывает.

Думай, родная, о своем здоровье!

Я хотел бы напомнить тебе о рассказе Чехова «Душечка». Это тем более кстати, что в «Круге чтения» Льва Толстого этим рассказом замыкается дата твоего рождения. Толстой в послесловии к чеховскому рассказу пишет, что Чехов задался целью в духе своего времени осмеять женщину, которая не является ни ученым, ни деятелем, одним словом, не проявляет себя на широком поприще. И Толстой говорит, что смешна фамилия Кукина, смешны лесоторговец, ветеринар, гимназист (их всех любила Душечка), но не смешна, а удивительна душа Душечки со всей способностью отдаваться всем существом своим тому, кого она любит. Без женщин, – пишет Толстой, – любящих в мужчине все лучшее, что в нем есть, и незаметным внушением вызывающих и поддерживающих в нем все это лучшее, не было бы Марии и Магдалины у Христа, Клары у Франциска Ассизского, жен-декабристок и плохо было бы жить на свете. И для меня свята и удивительна твоя душа и имя твое во мне как все лучшее, что я имею.

Саня.

Да, Сонечка писала, что отправила через Несмеянова[270] просьбу о переводе ее поближе к центру, чтобы она могла завершить свои работы. Копию своей просьбы она переслала Вовочке. Надо было бы ей помочь. При случае поинтересуйся. Она просит еще послать ей меховой воротник на пальто (теплый и простой), а также рюкзак. Я бы послал, но не знаю, как угодить женскому вкусу, и передоверяю эту ее просьбу тебе. Если будешь писать Нилочке, то сообщи ей, что Сергей переехал, а куда не знаю, может быть (так я предполагаю), он командирован для работы по специальности.

Пришлешь ли мне копию с фотографии Николая Павловича – я не устаю просить. Лучше это сделать в посылочке, чтоб не пропала.

Жду твоих весточек, родная. Манюша исправней в переписке. Радуюсь всегда свежести ее писем. Как у тебя с отпуском, Манек?

Целую нежно, горячо, крепко.

№ 403. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

27.VIII.51 г.

Родная Коинька!

Каждый день ожидаю письма – вот уже месяца полтора живу без твоих и Манюшиных весточек. За это время у нас успело начаться и кончиться лето, а я так и не знаю, где ты, на месте ли или проводишь где-нибудь свой отпуск, и как твое здоровье, и не теряешь ли веры в себя, в свою – нашу звездочку. Я же всегда с тобой. Читаю ли, думаю ли – я с тобой в задушевном внутреннем разговоре и перед глазами твои дорогие черты. Как бы мне хотелось иметь фотографию с тех портретов, которые писал с тебя Лебедев. Я знаю, конечно, сколько с тех пор седины прибавилось к жизни, но, право, не замечал, никогда не видел и не увижу ее в тебе. И ты для меня все такая же – ленинградская студентка в худеньком сером пальто и широкополой шляпе – вот встречу тебя сейчас на Дворцовом мосту, петергофская девушка в светлом и легком платье, устремленная, нетерпеливая. А может быть, мы подойдем сейчас к дребезжащему в раме стеклу в вагоне поезда дальнего следования. Серебром по голубому блеснет узкая полоска реки, и мы с волнением будем следить за ней и унесем ее в своей памяти, как надежду: ты вспоминаешь наше последнее летнее путешествие?

Любимая деточка, все во мне живо!

Я занят всегда тобой. Так тяжело, тревожно мне твое одиночество. Мои слова тебя навещают редко, а твоей душе, чуткой, тонкой, нежной, так нужен всегдашний отзыв. Не пойми меня, бога ради, превратно – я был бы счастлив знать, что вблизи тебя сильная большая любовь. Как-то я не чувствую присутствия около тебя душевного друга. Среди обоим нам знакомых людей – не вижу такого. В известной мере, спасительна работа, которая поглощает все твое время, но это только самозабвение – суррогат душевного покоя. Как больно мне за тебя, моя родная, как мне хочется приласкать, оградить, укрыть тебя – я хорошо знаю, как тебе это нужно и как часто тебе этого недостает. Горечь пустоты!

Мне неинтересно писать о себе. Здоровье пока не подводит. Как я выгляжу? Об этом мне трудно судить. Конечно, понемногу старею. В обращении ко мне людей все слышнее нотки уважения к возрасту. А с другой стороны, бывает, и говорят: да ведь вы еще свежий и молодой!

Привожу разные отзывы – на выбор.

За последние три месяца довольно много читал. Много думал в связи со сборником статей по искусству Плеханова. Если что-нибудь оригинальное приходит на ум – записываю.

Стыдно сознаться, но я впервые знакомлюсь с творчеством Леонида Андреева – я знал только рассказ о семи повешенных. Это патопсихолог. Читатель со здоровым вкусом жизни не отдает своих симпатий его произведениям, хотя гибкость, пластичность, музыкальность, выразительность языка Андреева исключительны. Есть наблюдения, очень интересные, о которых знают, но не говорят вслух. Это я по поводу рассказов Андреева. Ему иногда не хватает такта.

Но Л. Андреев не только литературное явление, и тут начинается его неоспоримое значение. Назвавший его пророком окажется правее того, кто называет его писателем. В языке багрового света вдруг из кромешной тьмы выхвачен образ настоящего и будущего – имеющие глаза да видят! Это особенно относится к его произведениям периода 1904–05 гг. Повторяю, по беспощадности характеристик, силе интуиции, пышности фантазии, приподнятости образов, ритмов, словаря это не писательский – пророческий дар.

Я, однако, отвлекся. Знакомые частью не разделяют, частью не понимают моей страсти к чтению: ум ищет дела. Для него праздность болезненна. К этому добавляется еще сознание того, что я что-то накапливаю для нашего будущего, для тебя: как много собирается того, о чем придется (когда приведется) переговорить. Сегодня 27 августа. Месяц до нашего рождения. Новых пожеланий у меня нет – скорей бы сбывались старые.

Жизнь лишь мимолетно дала нам вкусить от любви Паоло к Франческе. Она послала нам в дар любовь Петрарки и Лауры. Дар этот тяжек, как и всякий идеал. Но, как и всякий идеал, он наполняет чувством и смыслом всю жизнь.

Саня.

Десять дней проносил письмо и только сейчас удосуживаюсь отправить. Ты не будешь меня в этом винить. Может быть, поспеет мое письмо к 27 сентября. Если нет, то я несколько ранее послал еще одно: в нем репродукция с картины художника Розенталса[271] – «Актриса». Что-то есть в ее образе твое. Там же немного цветов и стихотворение.

Обнимаю, родная, целую каждый твой пальчик, твой упрямый лобик твои глаза.

Будь добра, здорова и терпелива.

Любимая моя!

7.IX.51 г. Саня.

13.IX.51 г. Письмо мое становится похожим на дневник. Получил, наконец, твои дорогие листки от 27.VII. Радуюсь любому твоему присутствию, хотя сердце сжимается от боли – как трудно тебе приходится, родная! Чувствую, что ты на исходе своих душевных сил, а физические твои силы – я как никто это знаю – были всегда слабенькие. Я скажу тебе только одно: мы никогда не знаем, какой резерв душевных сил остается при нас тогда даже, когда кажется, что все уже потрачено, все на исходе. В оценке себя мы почти всегда скромны. Что же до тебя, то ты, родная, богаче многих и многих. Я прибавлю еще два слова: необходимо разорвать круг, в который ты себя добровольно замкнула. Это не спасательный круг, каким он кажется. Нужно оплодотворить свою духовную и душевную почву, – она иссыхает без плодов. Наука не может быть здесь выходом. Всякая гипертрофия не дает пользы. Нужен близкий (близкая). Не враждуй с жизнью. Сделай это ради меня, ради себя. Я не даю тебе плоских советов и никогда этого не сделаю. Но повторю, найдись около тебя человек, подобный Э. С.[272], и ты бы воспрянула, а я бы не потерял ни одной частички образа, который я беспредельно люблю в тебе. Теперь я спрошу тебя, хотя отчасти предвижу ответ: можно ли тебе надеяться на защиту твоей работы? Возможно ли это по внешним условиям? Если все-таки да, то считаю жизненно важным для тебя ускорить это дело. Это все-таки поставит тебя во всех отношениях, повторяю, во всех, в новые и благоприятные условия. Я говорю на этот раз об условиях, а не о самолюбии, и очень прошу посчитаться с моим советом. Жду твоих приветов. Очень, очень обидно, что с отпуском опять неустройство. Одна надежда на то, что удачны бывают экспромты. Целую, благословляю тебя, родное мое существо. Всегда с тобой. Саня.

Что с Манюшей? Последнее письмо от нее от 26/VI. Очень тревожусь. Здорова ли? Срочно напиши, родной мой Манек!

1952

№ 404. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

11.I.52 г.

Родная моя!

Пишу совсем коротенько с тем, что соберусь написать подробней. Я здоров. В жизни моей сколько-нибудь значительных перемен нет. Твоих писем (летних) я не получил, но теперь знаю из твоего письма, что ты ошиблась адресом. Радуюсь, что это разъяснилось, и мне стало спокойней на душе.

Очень прошу тебя помочь мне с медицинской литературой. Из того, что у меня было, я кое-какие книги потерял. Пожалуйста, пришли мне терапевтический справочник для врачей (он в двух томах) или, если трудно его достать, то такой же справочник фельдшерский. Он в одном томе. Я лишился книги Великорецкого и Кружкова «Хирургия». Очень бы хотел ее возобновить. Наконец, мне нужна более или менее современная фармакология. У меня, правда, есть небольшой, но хороший учебник Граменицкого, но он издания 1932 года и, конечно, он мне недостаточен. Прости за это беспокойство – я знаю, как трудно достать медицинские книги. Но может быть, у знакомых твоих врачей имеются подержанные экземпляры, которые им не очень нужны. Был бы рад курсу терапии, если таковой найдется. Вышли мне, пожалуйста, бандеролью, только смотри, не путай больше адреса. За время медицинской практики набежали кое-какие мысли в области лечения гипертонической болезни – подсказала практика. Мысли, как будто не праздные, судя по эффекту. Не хватает знаний, литературы и других условий, чтобы теоретически обосновать их. Как-нибудь напишу, но это уж в другой раз. Пока же горячо целую, родная, тебя и Манюшу. Всегда тревожусь за ваше здоровье. Всегда с вами и ваш Саня.

Деньги, посланные по старому адресу, мне переотправили. Я их уже получил, как и получил сполна все посланное летом.

№ 405. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

16.II.52 г.

Простите, дорогие, что никак не соберусь на обстоятельное письмо. От вас давно не имею, хотя бы кратких. От этого тревожно и больно.

Не задаю вам никаких вопросов. Чем ближе люди друг другу, тем меньше требуется между ними объяснений.

Жизнь моя течет без заметных перемен – те же истоки и русло все то же, и море то самое, куда стремят все реки вообще. Только порой светлее, порой темнее бывает волна, да разве что гребень вскинется чуть повыше, чем сейчас, например.

Если это возможно, – пошлите Гомера. «Время проходит, вечность неизменна» – говорили древние. Потому и прошу Гомера. Будет место, куда приклонить голову…

Обнимаю, родные, нежно целую. Мне нужно только, чтобы вы были здоровы, чтобы всем, чем полнится душа, – были заняты ваши души, чтобы синее небо было над вами, ночь была ночью, день – днем.

Саня.

№ 406. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

10 марта 1952 г.

Любимая!

Как ни исключительна оказия, которой я пользуюсь, я решил послать тебе не письмо, а мою новеллу[273].

Время идет. Падают листья, целые ветви падают, как, помнишь, с дуба, который однажды осенью мы видели в Загорянке.

Но это не все.

Какую любовь я слышу в себе!

Как молодеют, как очищаются чувства!

Прими мою новеллу. В ней – Ты, твое гармоническое преображение.

№ 408. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

7 июня 1952 г.

Родная, любимая моя Коинька! Так редко доходит до меня твой голос! Месяц назад получил твое письмо, написанное в конце апреля, а до этого не имел от тебя известий с самого ноября. Радовался тому, что ты имела привет от Сонечки и собиралась повидать Вову и Клаву. Признаюсь, мне не совсем по душе пришлось твое мнение о балладе. Это верно, согласен, что она неровна. Но это не все, что можно сказать о ней. Какая ни есть она, как ни спорна, как ни слаба в частностях, ее искупает красота ее идеи. Восприняла ли ты ее красоту? Вещь эта – формула. В ней заложены возможности интересного и большого развития. Нельзя так просто расправиться с ней. Это не «срыв» души, а подвиг воли. Я упрекну тебя в недостаточной художественной чуткости. Когда-нибудь ты со мной согласишься. Я остановился на этом так долго не по мотивам самолюбия. Имя, которым вдохновлялся автор и которому посвятил он свое произведение, светится сквозь него, и сопроводительные строки, названные посвящением, в меньшей степени являются таковым, нежели самая вещь. Я хочу сказать, что заступаюсь в данном случае не за автора, а за Имя, которое давно сделалось его душой. Что скажу о себе? Вспоминается Ходасевич:

В заботах каждого дня

живу, а душа под спудом

каким-то пламенным чудом

живет помимо меня.

[Прости за пачкотню – маленькое «умственное заикание».] День за днем откладываю крупицы опыта в надежде поделиться ими с тобой. Но как же ты? Вот уже сколько времени ты неизменно пишешь о своей большой занятости, о труде, который поглощает все твои силы. Где ты, на каком отрезке пути? Ведь по современным физическим представлениям даже вселенная конечна. Сообщи что-нибудь. Как складывается твоя повседневная жизнь? Может быть, хоть в этом году ты своевременно позаботишься об отпуске. Как твои родные? Скажи несколько слов о Капе, Иде, об Ирочке? Она уже взрослая, как складываются ее интересы? Присуща ли взволнованность ее душе? Как тетя Люба, как Миночка и Юленька, живы ли тетя и дядя? Как Сима ее дети? Сохранила ли ты старых знакомых – художников, Нат. Вас-ну, Клару Мих-ну и С. К., Анастасию «Зомку» и др.? Нашла ли новых? Мне дорого все, что в тебе и возле тебя.

В трудной любви, которой мы живем, мы с тобой, конечно, не первые и не последние. Будем жить друг для друга, и в этой нашей жизни будем мудры. «Вся мудрость мира – писал в дневнике Толстой, – в том, чтобы перенести свою жизнь из формы в содержание и не направлять свои силы на сохранение формы, а на то, чтобы течь…»

Через неделю день твоего рождения. Я уже поздравил тебя и очень надеюсь, что мое поздравление будет в этот день с тобой. До свидания, моя родная, моя все та же, чистая и молодая, радостная, прекрасная. Целую нежным, бережным и страстным по-мужски поцелуем.

Твой Саня.

№ 409. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

12.VII.52 г.

Родной Коиньнке, мой внешний образ, довольно точно воспроизведенный художником.

Все, что за этими чертами, ты узнаешь: моя душа – полотно, где ты была и останешься художником.

Саня.

№ 410. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

17.VII.52 г.

Родной мой, пишу во время летнего отпуска. Он проходит в этот раз еще менее организованно, чем всегда. Впереди совершенно неясная перспектива, где будет протекать моя работа. Возможно, что в Москве. Тогда снова встают вопросы, где жить, что делать с комнатой в Ленинграде, откуда взять деньги, чтобы снимать комнату, и т. д. Все это будет разрешаться в сентябре и т. к. это очень меня заботит, то часть своего отпуска я должна посвятить этим делам. Я уже не говорю, что в Ленинграде место было организовано, а в Москве все предстоит заново налаживать. Может, окажется еще все сложнее. Главное, не потерять возможность вести работу в определенном направлении, т. к. труд многих лет все же нужно завершить, а так все рухнет. Мой основной шеф теперь только в Москве.

В Москве не была с мая и буду рада увидеть Вову и Клаву, чтобы узнать об их успехах. Таким образом, попутешествовав несколько дней по Южному берегу Крыма, я провожу оставшиеся дни, лежа с книгой – ибо жара совершенно парализовала мою жизнедеятельность. Год был очень тяжелый и утомлена я ужасно.

Родной мой, как хотелось бы получить от тебя хоть несколько слов, когда мысли мои не заняты трудом, когда просыпаются всякие неожиданные чувства и желания и я могу больше думать о тебе.

Я хочу рассказать тебе в нескольких словах о маленьком своем путешествии. Поезд привез меня в Симферополь. Кода мы переезжали на Крымский полуостров, то с обеих сторон поезда потянулись высохшие от палящего солнца водоемы, наполненные белой, как снег, солью. Перешеек был узкий, со всех сторон шумело море. В Симферополе была взята легковая машина, и мы поехали в Ялту. Горы переехали на самой высокой точке перевала – на Ай-Петри.

В горах видела много татарских деревень с своеобразными постройками, окруженными фруктовыми садами. Подъем на высоту 1200 метров проходил постепенно. Дорога петляла среди густого леса. Становилось все прохладнее. Наконец, мы на вершине. Внизу масса воды – море, залитое солнечными лучами, воздух, необъятная ширь. Внизу, сбоку Ялта – белые домики. Под нами – Мисхор.

Какие прекрасные минуты!

Из Ялты я поехала на автобусе в Гурзуф. Хотелось посмотреть пушкинские места. Дорога шла все время высоко над морем – по горам. Видела там остатки Генуэзской крепости 15-ого века и домик Раевского, где жил Пушкин. Обратно в Ялту возвращалась на пароходике. Была в домике А. П. Чехова. Там было все так, как я и ожидала. Очень скромно. Читала некоторые письма Горького, надписи на фотографиях Качалова, Станиславского, Шаляпина.

Видела дворец в Ливадии, где происходила Ялтинская конференция. Сутки провела на океанском пароходе «Россия», который доставил меня к родным[274]. Все это промелькнуло за пять дней. Теперь ничего, кроме книг, мыслей о тебе и предстоящих трудных днях работы.

Я послала тебе книги, которым ты будешь, вероятно, рад. Достать их было очень трудно, т. к. у букинистов старых и вечных книг мало. Послала тебе – Гомера, «Гамлета» и переводы Пастернака, «Фауста» 1 часть, томик Горького, Гейне, книгу историческую – публикации некоторых документов об Иване Грозном.

Все это послано в посылке. Кроме того, посылок 12 послано продуктовых и одна с табаком. Всегда огорчаюсь, что удается малок книг выслать, но трудно с деньгами, все уходит на продукты.

Прочла книгу Лациса – «Сын рыбака» – хорошая книга, кусок жизни дан во всей ее полноте. Это быт латвийских рыбаков. Очень хорошо написана фигура Оскара – цельный человек, от природы благородный. Жизнь была трудная. Но большая воля, давала возможность мужественно переносить все невзгоды. Личное счастье тоже оказалось под ударом. Но здесь, как и во всем, что случайно, неорганично, поверхностно и потому само отпадает, чтобы дать место необходимой силе жизни – все разрешается бескомпромиссно.

Я уезжала из Ленинграда даже без искры радости перед предстоящим отдыхом. За час до отъезда поезда мне принесли портрет – рисунок Сонечки[275], который я вожу с собой. Я бросила все, схватила листок бумаги, чтобы немедленно послать ей свои слова радости, признательность и нежность. Уже много раз, когда бывает тяжело и печально, то падает луч света.

Родной мой, посылаю тебе горячие и нежные приветы. Всегда думаю о тебе и верю в будущее.

Целую тебя крепко.

№ 411. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

1 сентября 1952 г.

Родная Коинька!

несколько раз начинал письмо и бросал – получается грубо и бледно. Словно какой-то фокус потерян в душе и надо кропотливо и трудно собирать где-то в самом себе рассеянные лучи. Но их необходимо собрать. Повторю Достоевского:

«Их воскресила любовь: сердце одного заключало бесконечные источники жизни для сердца другого».

Ты однажды не то чтобы упрекнула, но покорно пожаловалась, что мало тепла принесли мои последние письма.

Есть плоть души, то, что в ней подвержено внешним влияниям, что может в ней отмирать, неметь, недомогать, – как это со мной случилось. Но есть душа души, тот источник, о котором говорит Достоевский, струя, всегда стремящаяся к ответной, видимая и невидимая.

Лучше было бы писать не о чувствах и явлениях внутренней жизни, а о фактах самой жизни. О том-то вспомнил, то-то подумал, того-то встретил, то-то говорил, читал и т. п. Тебе было бы теплее от таких писем. Такие как раз письма с берегов Иртыша писала Сонечка Мармеладова. Но они сейчас не по мне по многим, многим причинам. Я сегодня часто возвращался к Достоевскому под впечатлением в четвертый раз перечитанного «Преступления и наказания». Я читал впервые его будучи школьником и навсегда запомнил коснувшееся меня ощущение чего-то тревожно-запретного и неотвратимого. Что это такое было, я узнал позднее, когда во второй раз читал «Преступление и наказание» в университетские годы. К этому времени я уже промерил расстояние между поверхностью и дном души, чего, конечно, не знал в своем детстве. В те годы (лет двадцать назад) по отношению к действительности и к своей мечте я и сам был Раскольниковым, хотя мечты у нас были разные.

В памятное лето 1936 года я перечитал «Преступление и наказание» в третий раз.

Я тогда воспринял роман уже не просто по чувству; рассуждения Раскольникова стали для меня во всех отношениях неубедительными, и очевидной сделалась идея, обнимающая роман со сторон; средства и цели соизмеримы. Для Достоевского средства живые частицы самой цели. Они одного состава. Это замкнутый круг кровообращения. Философские последствия этого вывода исключительно важны. И вот сейчас я вновь перечитал «Преступление и наказание» и убедился, что сказанным выше не все сказано. Я перекопал пласт, который мне казался последним. За ним нашлось еще более широкое кольцо – условие личного счастья человека. Этим условием Достоевский называет живое, насущное, беспрерывное единение с тем целым, к которому принадлежит человек как явление природы и общества. Именно живое и насущное и беспрерывное – это определение, важно каждое слово.

Нельзя жить отвлеченной мечтой. Нельзя в угоду видениям, как это сделал Раскольников, топтать и мять живую действительность. Нельзя жить в духовном, умственном трансе и считать познание жизни более высоким делом, чем самое горение в жизни, а познание законов счастья более значительным, чем счастье жить. Чем глубже транс – тем он ужаснее, как доказывает это судьба героя «Преступления и наказания».

Но есть люди, жизнь которых не сосредотачивается в одном верхнем этаже их существа, а заполняет все его этажи, люди, что живут плотью и сердцем, и умом, притом первым и вторым, и третьим сразу, целостно. Их душевный мир глубок и, не в пример Раскольникову, прозрачен, они дружественны сами себе, окружающим и относятся родственно (выражение Пришвина) к природе. Это дар, и ты, родная, им обладаешь. Это дар и счастье, принадлежавшие Наташе Ростовой, Кити Щербацкой, Авдотье Раскольниковой, а в некотором отношении и Сонечке Мармеладовой.

В чем это счастье? В том, что свет и тепло жизни облучал их со всех сторон и что сами они – свет и тепло жизни.

Если тебе захочется перечитать «Преступление и наказание», задумайся над преемственностью образа Раскольникова и «Бесов». В рассказе «Сон смешного человека» Достоевский, кажется, дал положительную формулу «Преступления и наказания». Вспомни Анатоля Франса. Тема, которую Достоевский разработал в романе «Преступление и наказание» вглубь, Анатоль Франс разработал вширь в книге «Боги жаждут».

Родная, я всегда горжусь тем, что тянусь к твоей целостности, чуткости, чистоте.

Я так грущу по дорогим мне чертам твоего лица, так люблю твои правдивые, глубокие, полные света глаза, так томлюсь (прости мне) по смиренной, стыдливой прелести твоего тела… Ко дню 27 сентября мое письмо должно быть с тобой. В нем почти все из того насущного, что мне надо было тебе сказать.

Саня.

Манюше пишу отдельно.

№ 412. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

II/IX.52 г.

Родной мой, проделав небольшое летнее путешествие, о котором я тебе писала еще от стариков, я снова в Ленинграде. Отдых в этом году был просто неудачен – причина – не только в том, что ничего не было сделано, чтобы как-то развлечься, но во мне самой усталость, не имеющая границ. В ближайшее время, вероятно, уточнится вопрос работы. Старики были рады мне, но каждый год они все ближе и ближе склоняются к земле, перестают видеть, слышать и кажется, что ветер может их поднять и унести. Прочла там несколько удачных книг: Лацис – «Сын рыбака», Репин – «Далекое и близкое», Уинсон – «Жизнь во мгле». Последний роман из жизни физиков. Там много интересного. Очень сложная жизнь ученых за границей, сколько горечи и разочарований. А ведь науке отдана вся жизнь.

Самые смелые уходят вперед, во тьму, открывать неизвестные земли. Группами или в одиночку, они поднимаются к звездам. Это настоящая война, в которой люди становятся в ряды бойцов, без знамен и сражаются без боевых кличей и без героизма.

Дошли ли до тебя посланные книги? Читал ли ты книгу – материалы об Иване Грозном? Понравился ли тебе рассказ Горького – «Первая любовь» – я об нем тебе писала.

Наконец достала сборничек китайского поэта, о котором ты мне когда-то писал – Бо Цзюй – четверостишия. Очень жалею, что не послала их в посылке. Придется, очевидно, слать бандеролью. Я еще сама не успела этот сборник прочесть – но как я рада, что он у меня и что, может быть, дойдет и к тебе.

…Любовь и радость

Где прячутся теперь?

Печаль и плач —

И те от нас ушли.

Для нас сегодня

Один лишь сон ночной

Те десять лет,

Что мы прошли вдвоем.

Клава со мной очень была мила. Только теперь они подготовили посылочку и на днях отправляют. Получил ли ты все посланные посылки? Их было не меньше четырнадцати. Все деньги уходят на продукты и так мало остается на духовную пищу.

Все дни моросит дождь, уныло и серо все кругом. Если бы хоть один луч солнца. Я умею ценить каждую каплю чистой влаги, каждый душистый листик цветка.

Родной мой, как давно от тебя нет известий, и хотя ждать нельзя, но ведь от этого не легче. Может быть, получая посылочки, они были каждый раз приветом и ты чувствовал, как рука укладывала все эти неодушевленные вещи и как сердце посылало тебе много, много нежности. Скоро уже 27-ое сентября. В этот день, как и в прошлые годы, я покупаю цветы себе в вазу. Буду смотреть на них и думать о тебе.

Родной мой, шлю тебе много приветов. Обнимаю крепко. Всегда с тобой.

№ 413. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

5/X–52 г.

Родной мой, у меня нет ничего нового и страшного, кроме очень дорогих строчек, которые я получила от Сонечки к 27/ΙΧ. Я с ними не расстаюсь. Анализ произведения Достоевского настолько значителен, что ни одного слова нельзя выкинуть. Я была глубоко взволнована и благодарна ей за каждое слово. Все это помешало мне писать тебе, т. к. трудно было собрать мысли, строчки просто не ложились на бумагу. Я хочу перечитать сейчас роман «Преступление и наказание». Со школьных времен его не читала, а сейчас это стало просто необходимо. Кажется, еще в прошлом году перечитывала «Идиота» и «Братьев Карамазовых». От чтения этого я была полна оптимизма. О людях нужно судить по хорошему в них, а не по дурному. Первое всегда есть и надо уметь извлечь и вытянуть его на поверхность, сделать «вещью» для других. Я очень верю в это. Трудно об этом писать. Нужно прийти к человеку, от которого видела на протяжении полутора лет одно зло и очень значительное. Инцидент этот был частностью. Сейчас от него отвернулись многие другие, и это имело бесконечные последствия. Он не понимает, почему он не на высоте, не может оценить свои поступки и не дорожит окружающими людьми. По существу, как кажется ему, он может существовать один. Но это неверно и это порочно и для него, и для окружающих. Как бы он ни был плох, но есть же в каждом человеке хорошее, нужно раскрыть ему это и протянуть руку помощи. Так думаю я.

После отдыха приступила к работе. Все неясности, о которых тебе писала, еще не нашли свое разрешение.

Как хотелось бы знать, получил ли ты все посылки с продуктами, вещами, книгами и табаком. Как хотелось бы знать, как ты себя чувствуешь после немногих летних дней, когда и до тебя добирается тепло и солнце. Как хочется знать, о чем ты думаешь и что у тебя на сердце. Мне трудно писать не потому, что надо собрать в себе самой какие-то чувства, а потому, что живое чувство не укладывается в рамки письма. Мне, недавно, говорил Вовочка, пишите чаще, пишите, что Вы видели, что читали и т. д., но именно так писать я не могу. Я не могу писать тебе эпистолярным стилем. Я всегда живу с тобой и в трудные минуты и тогда, когда жизнь течет обычным путем. Думаю всегда с благодарностью о всех таких счастливых днях нашей жизни и верю, что они еще у нас будут.

Обнимаю тебя горячо. Н.

№ 414. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

21.Х.52 г.

Родные! Бывает, долго не имеешь от вас вестей, но хоть и грустно, а как-то чувствуешь, что вы здоровы и благополучны и жизнь ваша идет своей установившейся чередой.

Со вчерашнего дня, без всяких внешних тому поводов, мне сердце подсказывает что-то тревожное.

Откликнитесь сразу, если можно – телеграммой. Что с вами, как вы?

Мне надо только знать, что вы здоровы и все у вас так, как мне это известно по вашим предыдущим письмам.

О себе, в таком смятении, как я нахожусь, писать не могу. Дай вам Бог самого простого и самого насущного – здоровья и душевного мира. Ваш Саня.

№ 415. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

29.Χ.52 г.

Родной, опять прошло много дней и опять мучительно трудно взять перо. Я тоже, конечно, не могу внутренне, да кроме того фактически и по существу писать письма, как Сонечка Мармеладова. Мне очень хотелось бы поэтому, чтобы ты знал, что я о тебе неизменно думаю, всегда всеми мыслями и чувствами с тобой и верю, что все препятствия будут нами преодолены.

Мои основные рабочие дела неизменны. Что будет дальше, еще не знаю. Все это держит меня в значительном напряжении.

На днях забегала Коинька. Она последнее время подумывает о переезде в Москву, но все упирается в комнатные дела. В этом смысле мужчине как-то всегда легче. И удивительно, что только для женщины вдруг какие-то по существу мелочи оказываются тормозом для осуществления серьезных и насущных дел.

Возвращаюсь снова к себе. Я не могу тебе сказать, что довольна своими результатами в этом году в работе. Недели две тому назад еще раз обдумывала все, что сделано за последние месяцы, и боюсь, что не учла очень важные обстоятельства, которые обесценят все результаты. Трудно рассказать, как это огорчительно. Удивительно, как никто не мог сделать критические замечания ранее и как глубоко печально, что до моего сознания это дошло так поздно.

Я нигде не была и даже к друзьям не захожу. Мой отдых, который бывает редко, – это хорошая книга. Я перечла роман Достоевского «Преступление и наказание». Очень внимательно и еще раз удивилась глубокому его анализу. Читала Бальзака. Книгу воспоминаний о Чехове, Анатоля Франса. К последнему я чувствую теперь живой интерес.

Книга о Чехове содержит мемуары – Горького (каждое его слово всегда люблю и верю ему), Станиславского, Куприна, Качалова, Книппер и т. д. От всех многочисленных воспоминаний – ярко образ не лепится, т. к. Чехов был интересен и ценен своим очень глубоким, созерцательным умом, своей огромной деликатностью душевной, – своей внутренней тишиной – обо всем этом невозможно рассказать. Мне понравились слова о его творчестве писателя Новикова: «…Чехов был человеком конкретностей и писал живых людей, может быть, как никто, но эти конкретности он давал по-особому, на широком и спокойном горизонте своего раздумья. Так иногда, на фоне заката, увидишь стебли полыни или дикой рябинки, они такие же, как и те, что у тебя под ногами, но и не те, ибо конкретность их дана с гравюрной четкостью, и даны расстояние, простор и грань горизонта, и теплая желтизна уходящего неба. Это сочетание конкретности и дали, живого быта и длительного раздумья, оно и является основным в творческой манере Чехова…»

Как хорошо, что я посетила его домик в Ялте. Кажется, что все куда-то вышли и что жизнь вернется.

Родной, может быть, письмо придет ко дню твоего рождения. Я тебя крепко, крепко обнимаю. Весь этот день буду думать о тебе. Желаю тебе бодрости, душевного и физического здоровья и веры в светлые дни. Горячо целую.

К.

№ 416. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

30/X/52

Родные, к новому году соберусь написать обстоятельное письмо, а сейчас нет времени – много работаю, хотя и не устаю.

Я получил, Манюша, твой долгожданный ответ, несколько раз его перечитывал. Очень интересно и ново для меня было твое сопоставление переживаний тех далеких лет, когда я ушел как бы в душевную внутреннюю разлуку с последующими, связанными с разлукой внешней. Оказывается, тяжесть переживания не то же, что болезненность его. Рана может быть широкой, может быть глубокой, как и удар острым или тупым. Но во всех случаях любовь простирает корни вширь и вглубь и сама собой возмещает утраты.

Мне приятно было узнать, что Коинька собирается перечитать Достоевского. Совпадут ли наши мнения? От письма к письму, несмотря на твою усталость, которая мешает тебе ясно высказаться, я вижу, родная, как ты становишься все интересней, все богаче и тоньше, как ты вступаешь в новые области мысли и чувства. Это и есть пульс жизни. Может быть, порой и сбивается ритм, но наполнение хорошее! Дай вам Бог здоровья ко всему, что вы имеете!

Я перечел «Илиаду». Роллан, Гёте, Гейне в руки мои еще не попали. Жаль, что издания давнишние. Не без волнения читал Горького «О первой любви». Обидно, что первая его любовь не была все же взаимной. Первой его любви ответила душа опустошенная и хотя и раскрылась навстречу ему, но мало что в ней оставалось. Кстати, в рассказе Тургенева «Первая любовь» дано примерно такое же соотношение. Чувство первой любви может быть во всей полноте раскрыто писателем, когда оно бывает взаимным. Сразу вспоминаются толстовские пары – Кити – Левин, Наташа – Андрей и, конечно, «Вешние воды» Тургенева. Первая любовь не есть та, что бывает первой по времени. Не та ли это любовь (когда бы ни пришла она), которая может назвать себя последней? Часто называют первой любовью то, что на самом деле является пробуждением чувства и что адресуется безразлично куда и выхватывает из мрака любой предмет, на который попадет вдруг вспыхнувший луч. В этой области много сложного. Какая любовь была между Наташей и Андреем Болконским? Первая! А между Наташей и Безуховым? Тоже первая! Наташа любила Пьера тем же чувством, что и Андрея Болконского. Андрей в своей главной душевной черте повторен и продолжен в Пьере. Можно было осудить Андрея на смерть, но нельзя осудить на смерть то, что есть вечная жизнь, – любовь, которую Наташа несла в себе. Первая любовь самозабвенна и самоотверженна. Вот почему любовь Анны Карениной к Вронскому не есть первая любовь. Она эгоистична. Здесь водораздел между любовью и страстью. В страсти преобладает чувство собственности.

Ну вот, предполагал коротенько написать, а разгулялся сверх ожидания.

С нетерпением жду от вас известий. Беспокойство мое притупилось, но не прошло.

Как устроились в конечном счете служебные дела Коиньки?

Была ли она у человека, который долго ее обижал? Уж не из родственников ли это кто-нибудь?

В следующий раз пришлю вам несколько стихотворений Алексея Толстого, которые мне понравились, и среди них одно Минковского – я их специально для вас переписал.

Как-то, уже давно, перечитывая Толстого (Войну и мир), я записал несколько строк из разговора Пьера со своей будущей женой:

«Мы все думаем, что как нас выкинет из привычной дорожки, все пропало: а тут только начинается новое хорошее. Пока есть жизнь, есть и счастье. Впереди много, много. Это я вам говорю, – сказал он обращаясь к Наташе».

Саня.

№ 417. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

19.XI.52 г.

Твое прозванье – жизнь моя и цель

Последнего предсмертного порыва.

Низами

В незакатной ночи,

В пустыне,

Где теней скрещены острия,

Не оставь меня, светлое имя,

Чудотворная сила твоя!

Не сули тишины, ни вешних,

Потопляющих сердце снов,

Ни грядущего снов утешных,

Ни надежд.

Ниспошли стихов!

Тронь!..

И строй моих чувств колыша

Гармонической чередой,

В смуте звуков яснее, ближе

Означается голос твой.

Постигаю сквозь дали лик твой.

Полнится бытие!

Не стихи шепчу…

Молитву…

Да святится имя твое![276]

Это о тебе и тебе, Коинька.

№ 418. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

15/XII/52 г.

Родной, опять дни какого-то застоя и ужасная мертвенность души. Знаю, что давно надо было написать тебе письмо, чтобы ты получил к Новому году долгожданные листки. Но все ждала проблеска и все его нет. Так и пишу. Если бы скорее шло время, это одно неотступное желание. Но время, одновременно, не проходит бесследно, оно вымывает жизненные силы.

Твоя любовь приносила столько радости и счастья, что все кругом пело и цвело. Избавленная былой радостью, я страшно томлюсь

Дорогой мой, хоть бы ты сохранил здоровье и сберег бы живую душу. Может быть, нам еще улыбнется счастье? Будем в это верить и ждать и надеяться.

Как и во все предыдущие года, где бы я не была, в тот миг, когда стрелки часов близятся к двенадцати, я буду только с тобой.

Что принесет нам Новый год? Перед неизвестностью будущего года всегда раздается, как в детстве, какая-то надежда на что-то светлое и даже что-нибудь просто чудесное. Будем верить.

Все мои мысли и чувства неизменно и всегда с тобой.

Скажу словами Тютчева:

Все, что сберечь мне удалось

Надежды, веры и любви

В одну молитву все слилось:

Переживи, переживи!

Обнимаю тебя, горячо целую. С Новым годом!

Н.

1953

№ 419. Н. В. Ельцина – В. Д. Бонч-Бруевичу

1953 г.

Дорогой Владимир Дмитриевич!

Пять месяцев напряженной борьбы за право работы над проблемой, которой посвящена большая часть всей моей жизни, привели, наконец, к положительному разрешению вопроса и при этом в одном из самых удачных вариантов: я – личный сотрудник академика В. А. Энгельгардта и продолжаю линию своих прежних исследований.

Трудно даже рассказать, сколько часов я провела около самых различных дверей в ожидании того или иного разговора, сколько раз казалось, что стена каменная и ее не пробить. Но в глубине души я всегда верила не только в побеждающий голос разума, но и в некоторые истины, которые для всего передового человечества двадцатого века очевидны и нерушимы.

Однако для целого ряда ладей многое требовало доказательств и подтверждений. Со свойственной Вам большой принципиальностью, несмотря на тяжелую болезнь, Вы, как всегда, откликнулись и пришли на помощь.

Я не могу найти слов, чтобы поблагодарить Вас не только за проявленную человечность, но и за Ваше прямое участие, которое несомненно имело существенное значение для решения всего вопроса.

Хочется снова жить, чтобы отдать все силы великой загадке природы, над которой работают ученые всех стран, – злокачественным опухолям, – и какое счастье, что такие люди, как Вы, существуют.

Дорогой Владимир Дмитриевич, я скоро уезжаю, и мне очень хочется Вас повидать, чтобы увидеть своими собственными глазами, что Вам лучше. Мне очень хочется поговорить с Вами также о работах по истории религиозных движений в России, которые имели такое существенное значение для всей русской истории и которые нелепо, незаслуженно забыты и не имеют своего продолжения.

Я могу приехать в любой день и в любое время.

№ 419. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

10.I.53 г.

Моя родная,

я уже знаю, что Манюша получила поздравление, а получила ли ты мои стихи, не знаю.

Мне нужно, чтобы тебя всегда окружала моя живая любовь. Я напишу коротко, как сложились строки, которые я послал и сейчас повторяю. Я еще в них, не вижу, они хороши или плохи. Может быть, о моем чувстве больше скажет их творческая история, чем они сами.

Писал я мало, но поэзия была воздухом моей жизни. Я серьезно думаю, что этот мой мир создан тобой, я ощущаю его как твою духовную эманацию. Вот образ: сияние чистой любви, проходящее через личность и становящееся стихами. Это мы с тобой. Уже давно я хотел так сказать, т. е. стихами о стихах. Я бы сделал это, если бы не Шекспир, который переступил мне путь:

Ты вновь и вновь найдешь в моих стихах

Все, что во мне тебе принадлежало,

Пускай земле достанется мой прах,

Ты, потеряв меня, утратишь мало,

С тобою будет лучшее во мне,

А смерть возьмет от жизни быстротечной

Осадок, остающийся на дне,

То, что похитить мог бродяга встречный.

В другом сонете (на память не повторю) Шекспир признается, что красоту своих стихов черпает в красоте любимого существа. Вот мотив, который во мне живет! Не очень давно я прочел «Гранатовый браслет» Куприна. Вера Шеина вспоминает последние слова, освещавшие сознание бедного Желткова, и просит свою подругу сыграть ей из Аппассионаты. Она слушает, и в ее чувстве largo нижется музыкальными строфами, каждая из которых заключается словами предсмертной записки Желткова: «Да святится имя твое». Меня осенило тогда: да ведь эти слова и есть то, что я о тебе думаю. Произошла встреча темы и образа. Строка молитвы из записки Желткова ожила во мне не только по смыслу, но и ритмически. Я ее почувствовал как обобщение своего чувства к тебе, как строку, заключенную в возникавшие стихи. И вот что втекло в эту строчку:

В незакатной ночи,

В пустыне.

Где теней скрещены острия.

Не оставь меня, светлое имя.

Чудотворная сила твоя!

Не сули тишины, ни вешних,

Потопляющих сердце снов,

Ни грядущего снов утешных.

Ни надежд. Ниспошли стихов!

Тронь! И строй моих чувств колыша

Гармонической чередой,

В смуте звуков яснее, ближе

Означается голос твой.

Постигаю сквозь дали лик твой.

Полнится бытие!

Не стихи шепчу…

Молитву…

Да святится имя твое.

Саня.

№ 420. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

21/I–53 г.

Родной мой, опять не было возможности написать письмо, т. к. была в разъездах. Приехав, получила твое письмо. Как рада, что посылка и книги дошли и что ты бодр и здоров. Это такое утешение. Тетя Лиза также порадовала меня несколькими хорошими словами. Видела на днях Коиньку, она теперь чаще заходит, т. к. стала свободнее, она сейчас не работает. Выглядит она неплохо. Думает в дальнейшем продолжать работу, но когда и где, еще совершенно неясно.

Саня, я бесконечно устала. Вчера первый раз за целый месяц взяла в руки «Войну и мир» Толстого. За целый месяц не прочла ни одной печатной строчки. Какая замечательная книга, это какие-то основы, почти свое собственное рождение. «Очарованная душа», с ее героиней – это тоже юность, давно пройденная, ароматная и почти безоблачная. Образ Аннет, нарисованный Ролланом, имеет преемственность, мы с тобой об этом когда-то говорили. Но для нового образа краски устарели и как-то бледны <…> отличается от исходного оригинала, как осенние дни ясные, а чаще сумрачные, с ясной зрелостью, отличны от робкого дыхания весны. А ведь облака были и у Аннет.

Никого не вижу, в концертах не бываю. Поэтому почти ничего интересного тебе сообщить не могу.

Родной, желаю тебе неизменной бодрости, здоровья и веры в будущее.

Н.

№ 421. М. Н. Горлина – А. И. Клибанову

21/III 53 г.

Мой родной, я очень давно тебе не писала. Все время была в разъездах. Все здоровы, болеет последние месяцы только Володя – обострение диабета с кожными явлениями и отеком обеих ног – он лежит в больнице. Его не видела, только получила от него письмецо и передала ему несколько теплых слов. О себе писать очень трудно. Я перечитывала как-то старые стихи «…Ни вешних потопляющих сердце слов…»[277] Они очень меня порадовали, самое главное, они глубоко созвучны. Это основное и единственное, что есть.

А весна опять приходит, и опять солнце светит, и трава, оживая, растет и зеленеет – какая это чудотворная сила. Если будет возможно, напиши, что послать из вещей, продуктов, книг. Пожалуйста, сделай это без каких-либо стеснений. Три месяца не открывала книгу. Сейчас читаю письма Герцена. Коинька как-то заходила. Она имела небольшую работу и ожидает получить еще. Видела этюды Надиной весны – есть удачные, но материальный уровень их жизни как-то еще хуже прежнего. Диван совсем рассыпался, как всегда нет тарелок, чашек и т. д., – живут в небе. Портрет мужчины с трубкой[278] весьма нравится. С нежностью вспоминает стихи.

Родной мой, шлю тебе много приветов сердца, желаю тебе бодрости, здоровья и искорок радости. Всегда с тобой.

М.

№ 422. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

10.IV.53 г.

Родные!

Давно не имею от вас известий. Пишу только для того, чтобы вы не беспокоились, – слишком хорошо знаю, чего это стоит. Я здоров. Самочувствие хорошее,

Если Вовочка здоров, то, может быть, он похлопочет теперь о Сонином отпуске, если ему это удобно, разумеется.

Надеюсь, что Коинькино положение устроилось к лучшему. Верит ли она в звездочку?

Напишу большое и хорошее письмо, когда получу какое-нибудь ваше письмо и узнаю, что вы здоровы и благополучны. А пока нет сил.

Целую.

Саня.

Читал цикл стихов Минковского «Да святится имя твое». Это его стихи о жене. Как бы хотелось, чтобы их прочла Коинька!

№ 423. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

4.V.53 г.

Родная, после письма от 21.3 известий от тебя не имею, но надеюсь и верю в то, что ты здорова, работаешь и у тебя светлей на душе, деточка моя, займись своим отпуском – после такого тяжелого для тебя года он совершенно необходим. Пусть не получится, как обычно, что в последнюю минуту ты воспользуешься любой оставшейся возможностью и отдых будет неполноценным. Этой зимой я тревожился за твое здоровье и благополучие как никогда. Отчасти этому способствовало то, что от тебя и Маши редко приходили письма. Скоро твой день рождения. Этим летом мне еще, возможно, не удастся взять отпуск, но, если живы будем, встретимся в предстоящем году. Все, что от тебя зависит, делай, чтобы сохранить здоровье. Я написал тебе стихи, может быть, к ним еще прибавлю – тогда пришлю. Они все проникнуты твоим именем. Одно из них прилагаю. Оно не лучшее, но как говорил мудрый Соломон: «радость человеку в ответе уст его, и как хорошо слово вовремя».

Целую, любимая.

Саня

Пусть ты в памяти только,

Пусть ты вдалеке,

Наступает мгновенье,

И вдруг

Ты коснешься

Скольженьем ресниц по щеке,

Лаской локонов,

Трепетом рук.

Это – елью рождественской

Вспыхнуло время.

Это – юности

Праздничный зов.

Это – воспоминанье

Утонуло, как гребень,

В пуще былей, преданий и снов.

Это из твоего далека, повторимы,

Всплыли образы, зори, огни…

Я померкшего прошлого

Светлые дни

Расплетаю, как косы любимой

Прости, что так мало сказал тебе ко дню рождения. Момент исключительный и пропадают слова. Всей душой своей я с тобой. В эти стихах мой живой голос, не только перо.

Саня.

№ 424. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

18.VI.53 г.

Спешу обрадовать вас, родные, что я теперь имею возможность чаще навещать вас весточками. Буду слать вам ежемесячно по письму и вам не будет больше казаться, что вы пишете в пустоту. Судя по Коинькиному письму от 5‐го мая, Коинькины дела все еще не наладились. Это отчасти удивляет меня и очень огорчает. Я понимаю, что это вызывает материальные затруднения и подавляет морально. Прошу вас уменьшить расходы на посылки мне. Я уже писал, что имею теперь заработок и могу обойтись минимальным количеством посылок, да, пожалуй, и вовсе могу от них отказаться. Прошу только прислать лекарства (тиамин в ампулах и пантокрин), а из вещей – портяночный материал, шарф, тюбетейку (по возможности черную и без узоров) и трубку.

Самое большое мое желание сейчас, это чтобы вы организовали свой отпуск, как можете лучше. Напишите, что вы предпринимаете для этого. Хотелось бы получить от вас сведения о вашем здоровье, изложенные медицинским языком. Мне представляется Коинька очень похудевшей. Не можете ли вы прислать мне свои фотографии?

Я не в плохом состоянии. Креплюсь. Самочувствие не эйфорическое, но я полон веры в жизнь. Грустно, что так редки ваши письма. Коинькино имел совсем давно. Очень по настроению пришлось мне неизвестное и только недавно опубликованное в журнале стихотворение Лермонтова, которое я для вас переписал:

«Чувств лишаешься от наслаждения и никогда – от горя». Флобер.

Не изменился я. Все та же вера

Живет во мне, по-старому нова…

Передо мной открытый том Флобера,

Я в нем ищу желанные слова.

Разбегом строк торопятся сомнений,

Тревог моих немая череда,

И вот читаю: «чувств от наслаждений

Лишаешься. От горя – никогда».

Но если так, зачем же не как прежде

Со мной ты откровенна и чутка.

Зачем листков приветных реже, реже

Касается любимая рука.

Или, устав от жизненного спора,

Забылась ты, в минувшее уйдя,

И так избыло исподволь себя

Забвением охваченное горе.

Есть какой-то общий закон человеческой психики, по которому жизнестойкость человека повышается соразмерно трудности проходимого им пути. И так же точно ослабевает человек по мере того, как его дорога становится глаже. Мне кажется, что это последнее состояние переживаете вы – так я чувствую по темпу и характеру ваших писем. Необходимо, родные, еще одно волевое усилие. Сделайте его.

Мне совестно пользоваться добротой Вовы, но мне кажется, что его помощь Сонечке может быть действенной. Что касается собственных ее возможностей, то знаю, что они скромны, но ни одной она не оставит втуне.

Я давно уже не читаю, с зимы прошлого года. Сперва это было обусловлено заполнившей всю мою душу тревогой за Коиньку. Потом явились другие заполнители, скорбные и радостные, обнадеживающие и разочаровывающие, не говоря уже о широких кругах мышления, требующих больших душевных сил. Несколько дней назад праздновал Коинькино рождение. Это был мой выходной день, я ждал его, побывал в бане, побрился, надел новую синюю рубаху и полакомился специально к этому дню сохраненным шоколадом. Я следил, переведя часы на московский лад, за временем Коинькиного пробуждения и весь день провел в духовной беседе с ней и представляя себе ее теперешний образ. Вечером я вообразил, как, присев к ней на постель, я благословляю ее сон. Я желал ей в новом году бодрости и ясности духа и осуществления самой большой мечты нашей жизни – поцелуя свидания.

Саня.

№ 425. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

[24.6.53[279]]

Родной мой, очень трудно собрать свои мысли. За целый год я почти ничего не читала, т. е. трудные дни жизни слишком перекрывали все, что можно почерпнуть в книгах. Все, что случилось со мной, случилось и с целым рядом других товарищей, но от этого не было легче. Было много работ – материальных, но прежде всего рухнуло, вдруг, без оснований, дело жизни, и твои знания, твой опыт были не нужны. Вынужденный перерыв был так мучителен, что я чувствовала каждый час своей жизни, хотя ни на одну минуту не опускала рук. Благодаря очень большой своей воле, настойчивости я преодолела все трудности и вот снова за своим делом.

Еще в начале июня было написано заявление на имя министра Владимиром Дмитриевичем на пересмотр твоего дела с кратким изложением его. Володя также написал ему письмо, в котором он подробно характеризовал тебя как ученого и изложил твои политические взгляды. Но министр, которому все писалось, оказался врагом нашего народа[280]. Где все написанное на его имя – теперь неясно. По существу, нужно писать заново. Володя думает это снова сделать. Я его через месяц увижу. Если у тебя будет возможность, напиши ему – это очень важно. Ведь ты у него работал – он твой начальник. Он относится к тебе идеально. Ни для кого не секрет, что в министерстве, которым управлял враг народа, было много несправедливого. Напиши так, чтобы он мог приложить твое письмо – т. е. изложи то, что ты говорил при прощании – что тебе не предъявили никаких новых обвинений, и за то, что в 1936 г. ты получил 5 лет и отбыл наказание, ты получил в 1948 г. 10 лет лишения свободы – это голые факты, изложенные тобой, очень существенны, если они будут одновременно сопровождаться его характеристикой.

Бор. Дмитр. уже не работает и больше не директор. У него был инфаркт, и он совершенно отстранился от дела.

Сектор в институте расформирован, но Вл. Дм. там работает. Яша после 2 лет безработицы принят в музей истории религии, а ему Вл. Дм. поручил продолжение твоих исследований. Яша говорил, что он целиком отталкивается от них, но не знает, как на них ссылаться.

Тебе огромный привет от Агнессы Ивановны.

Я очень радуюсь, что уже отправила тебе девять продуктовых посылок с шпиком, колбасой, консервами, сахаром, шоколадом и табаком. Послала две пачки Золотого Руна. В общем, несмотря на все трудности материальные, я справилась и с этой задачей, и ты будешь обеспечен эту зиму относительно. В этих хлопотах прошли летние месяцы.

Родной мой, когда думаю о тебе, о твоей жизни, то все слова бесцветны, у меня все сжимается и нет слов.

Я знаю, что тебе очень много дано душевно, интеллектуально, что есть у тебя звездочка, и это единственное твое и мое спасение. Конечно, я живу надеждой и верю, и жду. Чувствую каждый час нашей разлуки, какое это испытание. Приходится промерять жизнь какой-то особой меркой, может быть поэтому так трудно иногда находиться среди людей, которые живут без душевных катастроф. Но эта напряженность вовсе не обессиливает и душевно я по-прежнему молода и еще способна на многое.

Ты должен знать, что я всегда с тобой. Каждый день незримо я прохожу с тобой твою жизнь – ибо твоя судьба, она и моя. Обнимаю тебя, мой близкий, горячо целую, очень, очень люблю и жду. Н.

Я очень много раз читала твое письмо о Достоевском – оно удивительно по тонкому анализу. Самый нежный тебе привет от Нади – она говорит о тебе со слезами на глазах и ждет. Она написала неплохой портрет Коиньки.

№ 426. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

29/VI 53 г.

Родной мой, получила твое долгожданное письмо и узнала немного о тебе, о твоем здоровье и о том, что послать тебе в этом году.

Как всегда, я надеюсь послать тебе 10 посылок <фрагмент нрзб> Кстати, у Нади портрет маслом <нрзб>. Она в светлом шелковом пальто и вся вещь в голубовато-серой гамме красок. Хочется ее купить, чтобы в дальнейшем подарить Соне.

Я пишу все время как-то редко, трудно сказать, как необычайно трудно сложился последний год, и я все еще не могу найти душевный мир. Нагрузка – не для всякого мужчины. Мне даже не хочется отдыхать – не знаю, что делать во время отпуска, куда ехать и т. д.

Яша наконец начал работать – тему ему дали твою – «Русские вольнодумцы. 17–18 века…». И исходит он из добытого тобою. Я без волнения <нрзб> говорить обо всем этом. <Фрагмент утрачен> Его вещи поступают в этом году в Университет.

Я прочла воспоминания Айседоры Дункан. Они очень дамские и камерные, хотя это была увлеченная душа, но все ее искусство была одна только интуиция. Поднять до обобщения, до становления сознания она не могла. Вся жизнь – это калейдоскоп человеческих встреч и астрономическая перемена мест – она объездила весь земной мир. Это ее слова – «Жизнь, как маятник. Чем ниже погружаешься в скорбь, тем выше вздымаешься в радость…» В общем, это вероятно так.

Родной, я знаю, как ждешь ты каждого слова и у меня всегда на душе тяжесть, что я редко тебя балую. Я ужасно закручена и не могу писать именно тебе в таком состоянии.

Я бесконечно благодарна тебе за присланные стихи, всегда думаю о тебе и люблю.

Н.

Яичный порошок и молочный порошок – сейчас совершенно отсутствуют в магазинах.

№ 427. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

18.VII.53 г.

Милая, любимая моя деточка!

Очень, очень давно не получаю от тебя писем. Тревога подсказывает одно объяснение за другим и тут же я отказываюсь от них всех. Из Манюшиного письма я знаю, что, наконец, как-то наладилась твоя работа. Наконец-то! Но в этом успокаивающем известии есть для меня тревожный толчок: твое молчание вызвано не внешними, а внутренними причинами. Душевное утомление? Я давно узнавал его в твоих письмах. Теперь нет и этих писем. Это не просто усталость, твое молчание, это нечто большее, не знаю, что и подумать. У меня ощущение, что как-то вдруг я остался один с нашей белой ветвью. Не помысли плохо – это не упрек, не жалоба. Много ли, мало ли остается мне пройти, я не расстанусь с нашей белой ветвью. Как и была, останется она во мне стихами, которые никогда я не смогу вполне высказать, моей сущностью, превосходящей меня. Какие-то частицы себя самой Вечность вверяет нам на срок нашей жизни.

Письма, которые я тебе писал и мне нужны были всегда, как и тебе, разве это не мой разговор с моим чувством?

Что бы ни произошло, я не могу остановить его, мой разговор, я буду продолжать их в себе, мои письмами пусть за тобой остается свободный выбор, не знать их или получить их все… вместе со мной, если судьба когда-нибудь сделает это возможным.

Саня.

№ 428. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

Родной мой, какая радость, что ты сможешь писать регулярно – раз в месяц. А то просто руки опускались – писать в пространство. Я надеюсь, что ты получил мои два письма, которые были написаны – в июне и в июле. Коинька после мучительно трудных месяцев, снова начинает входить в свою прежнюю колею. Нужно сказать, что воля и целеустремленность была удивительная, а трудностей было безгранично много. Сейчас это все сказалось. Но не так, как ты это представляешь. Дорога, по которой приходится идти – не стала глаже – наоборот – за последнее время – это были одни рытвины и какие еще! И здесь имеет место не ослабление сил, а непосредственная усталость после тяжелой болезни интеллектуальная и душевная – ибо слишком велико было напряжение. Я тебе писала, что Вовочка хлопотал об Сонином отпуске т. к. ей пора отдохнуть, но начальник сейчас новый, и как он решит, еще неясно. Здоровье Вовино лучше. А то зимой были минуты, когда я с трепетом звонила.

Сейчас я занята организацией для тебя посылок, на днях делаю седьмую – с обычным ассортиментом – колбаса, шпик, консервы, сахар, табак. Уже послала две пачки «Золотого Руна». Очень боялись, что не успею все это сделать – т. к. материальные дела были не блестящи, но все будет сделано, как обычно, и это дает мне большое удовлетворение и успокоение.

С отпуском – абсолютно неясно. До сих пор не было свободной секунды даже подумать, но еще никогда так я не нуждалась в нем. Однако путевок решительно нет никаких и придется что-то соображать в индивидуальном порядке. Солнце я абсолютно не переношу – отекают руки и ноги.

Вообще же я не похудела, но годы чувствую физически, не душевно. Внутренних сил – много безгранично и их хватит на десятилетия – об этом тревожиться не надо. Я тоже в этом году читала мало, хотя времени было больше обычного. А к роялю не подходила уже около года. Даже не представляю, когда это будет возможно.

Сейчас два часа ночи. Ночь прохладная, с дождем. Завтра воскресенье. Буду много работать – есть литературная работа.

Чудесный стих Лермонтова ты послал. Я тебе на днях пошлю стихотворение Б. Пастернака – оно у меня застряло в голове, оно очень лирическое и полно живого чувства. Пульс так и бьется.

В этом году я имела два раза огромную радость – слушала «Ромео и Джульетту» Прокофьева и смотрела Уланову. Музыка полна огромного драматизма и захватывает. Уланова – волнует так, что это делается каким-то личным переживанием. Оба раза видела ее в Москве. Я тебе писала, что Надя[281] написала неплохой портрет Коиньки. Любик[282] на даче, ждет приезда племянницы и ее мужа, я тоже жду. Обнимаю тебя горячо и жду поцелуя свидания.

Н.

25/VII 53 г.

№ 429. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

Свидание

Засыпет снег дороги,

Завалит скаты крыш.

Пойду размять я ноги:

За дверью ты стоишь.

Одна, в пальто осеннем,

Без шляпы, без калош,

Ты борешься с волненьем

И мокрый снег жуешь.

Деревья и ограды

Уходят вдаль, во мглу.

Одна средь снегопада

Стоишь ты на углу.

Течет вода с косынки

По рукаву в обшлаг,

И каплями росинки

Сверкают в волосах.

И прядью белокурой

Озарены: лицо,

Косынка, и фигура,

И это пальтецо.

Снег на ресницах влажен,

В твоих глазах тоска,

И весь твой облик слажен

Из одного куска.

Как будто бы железом,

Обмокнутым в сурьму,

Тебя вели нарезом

По сердцу моему.

И в нем навек засело

Смиренье этих черт,

И оттого нет дела,

Что свет жестокосерд

И оттого двоится

Вся эта ночь в снегу,

И провести границы

Меж нас я не могу.

Но кто мы и откуда,

Когда от всех тех лет

Остались пересуды,

А нас на свете нет?[283]

Родной, целую и обнимаю. Жду твоих писем.

Н.

1/VIII/53 г.

№ 430 [284] . Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

15.VIII.53 г.

Родной мой, я что-то давно не имела от тебя письма, которое всегда так жду. Получили на днях письмо – сухое, деловое и абстрактное, а мне так нужно несколько горячих слов. Я очень устала и решила взять отпуск за свой счет и вот сегодня уезжаю. Поеду попутешествовать. Маршрут еще неясен. Напишу с дороги. Путевки достать не могла <…>.

Я тебе писала, что мы и Володя уже писали, но, возможно, в связи с заменой руководителя учреждения, где работает Соня, придется делать еще раз. Володя думает снова сделать. Хорошо было бы иметь заявление Соничкино или письмо, которое можно было бы приложить. <…>.

Теперь о тебе. Я очень радуюсь, но <…> послала уже тебе девять посылок продуктовых – как обычно – колбасы, шпик, сахар, консервы, мыло туалетное, табак хороший. Будет еще одна. В ней есть маленький тебе подарок – хорошая обкуренная трубка – такая, как у тебя была. Я ее достала с большим трудом, т. к. в комиссионных их нет. Родной – это подарочек тебе ко дню рождения. Посылаю тебе одно из посланных стихов Бориса[285], хотя по чувству – оно молодое и очень взволнованное. – «Свидание».

Я всегда думаю о тебе, всегда жду.

Обнимаю тебя горячо и крепко, крепко целую.

Н.

№ 431. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

2.IX.53 г.

Дорогой мой, это мое второе письмо с Волги. Я пишу второе, хотя мысленно я пишу их множество. Так редко выпадают минуты, когда нет забот каждого дня, нет той напряженности, которая всегда сопутствует не только в каждодневной работе, но и вообще в жизни. Я взяла отпуск за свой счет и вот перед глазами – просторы Волги, весь день я слышу шум воды о борт парохода. У меня отдельная каюта первого класса и сейчас, когда я пишу тебе, – через открытое окно проплывают поля и леса; виден желтый песок волжских берегов. Первые дни я много спала и смотрела, смотрела…

Я тебе писала уже о замечательных памятниках 17‐го века в Ярославле – церквах с великолепными фресками. В волжских городах – Горьком, Саратове, Астрахани – я смотрела художественные галереи. Во всех них – нашлись вещи наших любимых художников, которых видеть не приходилось. Я видела чудесные вещи Нестерова, Коровина, Сурикова. В Горьковском музее мне удалось видеть некоторые вещи, находящиеся в фондах – целая сюита – «Памир» – Рериха, которые подарил М. Горький музею. Эти вещи он купил у Рериха в 1926 г., когда тот приезжал в последний раз. Если бы ты знал, как это хорошо. В Саратовском музее я видела Гойю (даже в Эрмитаже у нас его нет) – портрет испанского мальчика – очень интересная вещь.

Вечера на Волге очень красивы и вообще все путешествие успокаивающе действует на душу. Родной, если бы мы вместе его совершали! Как часто я думаю о тебе и как хочется видеть тебя рядом. Ты знаешь, я верю в нашу встречу не только потому, что все имеет конец, но просто потому, что мы ее выстрадали, потому что редко встречаются чувства, которые проносят через всю жизнь и мужественно проносят; потому что все такое живое, что никогда не было «былым»; потому что существует судьба, и день, начавшийся на могиле, имеет свое непременное продолжение.

Мне так хочется услышать твой голос. И спросить тебя: как ты меня любишь?

Я буду довольно скоро у Володи. Все написанное им – не знаю, насколько удачно, он хочет снова все писать. Его здоровье лучше, а то зимой были минуты, когда было очень плохо.

Племянница тети Любы была у нас несколько дней. Сейчас она уехала в санаторий, потом еще куда-то, а потом домой. Я ей сделала маленький подарочек в письменном виде. Я тебе писала, что послала английскую обкуренную трубку – если бы она тебя порадовала.

Сейчас проплывали мимо деревни с церковью и опять потянулись поля.

Милый мой, родной, как я тебя люблю, как нежно и горячо целую. Как жду.

Спасибо тебе за стихи. Каждое твое слово – это всегда радость, и сколько при этом боли.

Еще раз обнимаю и целую.

Твоя Н.

№ 432. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

5.IX.53 г.

Родная! Каждый раз хочется отметить, что-то прибавить к нашему дню 27 сентября, но прибавляешь только новую боль к старой.

Правда, есть и другое чувство, которое я остро-радостно переживаю в этот день. Источник его – твоя девятнадцатилетняя неомраченная верность.

В этом не только прошлое, но и будущее.

Из последнего полученного от тебя письма (от 24 июня) я узнал, что Надюша написала с тебя портрет. Мне кажется, что в нем есть от настроения снимка, который ты мне показывала когда-то: аллея (летнего сада, петергофская ли?) и среди осенней тишины деревьев – ты в черном пальто. Где-то я видел подобного рода картину, работы Бакшеева[286], если не ошибаюсь.

Мне приснилась на днях другая картина: текущая в берегах широкая водная гладь, строгая и сомкнутая (так течет металл), в тяжелых серых тонах. Берег отлогий, песчаный, без растительности, местами красновато-коричневый. Изредка валуны. На самом дальнем плане (параллельно берегу) темная полоса леса. Берегом (ближе к воде, но не параллельно, а как бы отвращаясь и уходя от нее) подымается (по началу диагонали к углу, где в одно пятно сливаются вода, лес и небо) женщина в широком и легком дымчато-голубом и серебристо-сером пальто и на плечах пелерина такого же цвета. Голова непокрыта. Волосы цвета осенних листьев. Лицо немного опущено…

Деточка моя, не пришлешь ли мне снимок с нового твоего портрета? И еще: Лебедев, я думаю, не откажет тебе в позволении сделать снимки с твоих портретов, которые я никогда не видал.

Какой праздник, какая радость будет для меня!

Еще позапрошлым летом за чтением Чернышевского (об эстетическом отношении искусства к действительности) и тома плехановских статей об искусстве, я много размышлял над вопросами эстетики.

Мистика текучести у Г. В. не лучше метафизики застоя у Н. Г.

Вот это важно и просто: прекрасное и красота не синонимы.

Между тем и другим стоит художник, ибо прекрасное рождает природа, а художник красоту. Он черпает из прекрасного красоту и через нее допускает в прекрасное нехудожника.

Но что же есть прекрасное?

В единстве жизни слиты ее душа и плоть, внутренние законы и внешние выражения, рентгенируемые науками пунктирные линии развития и проявляемые искусствами оболочки, т. е. пропорции, ритмы, звучания, краски.

Воплощения жизни это и есть прекрасное. Поэтому прекрасное вездесуще и неисчерпаемо. Красота же конечна.

Но каждая пунктирная линия развития имеет свою звуковую, ритмическую, цветовую формулу. Произведение искусства есть всегда открытие. Талант художника есть прежде всего способность открыть наиболее интимное для каждой данной оболочки созвучие, соцветие, пластику и в процессе творчества бесконечное прекрасное как бы сгустить в конечную, но зато зримую или слышимую красоту.

В душе человека исторически сложились и отложились на дне ее ритмы, звучания, краски жизни, вся неясная поэзия развития мира. Она сопровождала весь путь человека, как явления природы и общества. Красота, как обобщенное воспроизведение гармоний прошлой, настоящей и будущей действительности, вызывает в субъекте ответный трепет, пробуждает гармонические реминисценции в его душе. Происходит совпадение колебаний внешнего и внутреннего.

В этом совпадении человек переживает свое духовное воссоединение с миром, свое родство с природой и историей.

В процесс эстетического действия вовлекаются не только дремлющие в духе человека гармонии.

Красота проникает весь состав человека;

Своим ритмами, своими гармониями красота наполняет человека, как его жизненный пульс. Будто в глубокой зеркальной перспективе человек узнает в красоте забытые черты себя самого и отдается красоте весь…

Сейчас 11 часов. Поздний вечер. Сегодня впервые после минувшей зимы – северное сияние. Голубым по черному оно набегает, свивается и вновь расстилается, где-то пониже звезд.

Твои неуловимые касания окружают меня… Мир прекрасного!

И все мучительнее я рвусь к твоей живой красоте.

Саня.

№ 433. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

11/IX 53 г.

Родной мой, мое путешествие по Волге сегодня заканчивается. Через 5 часов я снова в Ярославле. Оттуда по железной дороге домой. Рано утром сегодня была в Костроме – это старинный провинциальный городишко. К сожалению, стояли там только 1 час. Я успела сбегать посмотреть церковь Воскресения на Дебре, чудесный памятник 17‐го века. После ярославских памятников – я с легкостью определяю памятники этой эпохи. Там было богослуженье, и я имела возможность ознакомиться с фресками – именно они доставляют мне наслажденье. Ипатьевский монастырь видела только с Волги – какие спокойные пропорции и какая все это история. Берега уже мало интересны и воздух холодный. Последние два-три дня больше сижу в каюте. Из интересного можно отметить еще мою экскурсию по Горькому. Видела там домик Каширина – деда Горького – вся обстановка сохранилась. Была в литературном музее Горького – там видела интересные фотокарточки на протяжении всей жизни Горького, некоторые его письма и письма к нему. В одном месте прочла его слова: «есть только две формы жизни: гниение и горение. Трусливые и жадные изберут первую; мужественные и щедрые вторую»….

На книге – «Бетховен» – Р. Роллан написал А. М. Горькому:

«М. Горькому с глубокой признательностью. Р. Роллан.

Мы заблуждаемся все, но каждый заблуждается по-своему.

Написано умирающим Бетховеном».

Недавно на одной из площадей города поставлен огромный памятник А. М. Горькому – работы Мухиной. Я не видела лучшего его памятника. Посылаю тебе его фотографию. Очень хорошо лицо – строгое и волевое. К сожалению, на фотографии – не получилось. Вообще вещь сделана одним дыханием.

С набережной – открывается огромная перспектива – на Волгу и окружающую город пламенность. Такой широты горизонта нет ни в одном волжском городе.

В Ульяновске была в квартире родителей В. И. Ленина – там прошли гимназические годы В. И. Впечатление было особенное – ощущение большой духовной чистоты. Видела книги, которые читала вся семья. У матери в комнате – по-французски – Доде, Гюго, Шиллер, Гёте. У Вл. Ил. – книги по истории, у его брата Ал. Ил., расстрелянного в 21 год – книги по естествознанию и истории. Роскоши никакой, но каждый член семьи имел свою отдельную комнату и свою жизнь.

В общем, я отдохнула. Встреч человеческих, интересных не было. Но видела много исторических городов, памятников, картин; почувствовала прелесть этой огромной реки. Видела красивые закаты по вечерам, дышала чистым воздухом, слышала на всем протяжении непрерывный, монотонный плеск волн и старалась не вспоминать все тяжести зимы. Думала о тебе, мой родной – больше, чем всегда. Может быть, мы вместе плыли? Надеюсь, скоро буду уже у Володи и снова буду с ним думать. Горячо обнимаю, целую, люблю и жду.

Н.

№ 434. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

16. IX. 53 г.

Родная! Вчера получил твое письмо от 15 августа. Предыдущее было от 29 июня.

«Ты меришь воздух мне так бережно и скудно…». Мое письмо ты нашла сухим, деловым и абстрактным. Может быть. Но ты думаешь только о мудрости сердца. Не отказывай в праве на мудрость руке.

Мне жаль, что все еще не сбылось мое давнишнее желание и у тебя не было возможности прочитать последний цикл стихов Минковского и найти «горячие слова», по которым тоскуешь. Я еще надеюсь, что это тебе удастся. Где и как ты проводила свой отпуск? Я догадываюсь, что ты не поехала в Одессу. Живы ли дядя и его жена? Почему за все прошедшее время ты ни слова не написала о Капе? Как наша племянница? Кончает десятилетку? Мне бы хотелось ей почитать Пушкина.

Жива ли здорова Наталья Васильевна?

От письма к письму я повторяюсь в одних и тех же вопросах.

Спасибо за присланное стихотворение Бориса Леонидовича «Свидание». Оно очень мне понравилось по теплому грустному чувству, нежному тонкому рисунку, по трагическому раздумью последней строфы. Но почему это вечернее стихотворение ты называешь молодым? У Б. Л. вообще осложненная молодость. Чувство молодости было и било в стихах Б. Л. о разрыве, ходуном ходило в созвучиях и образах стихов периода «Сестра моя жизнь», «Поверх барьеров» и мн. мн. других. Но знал ли Б. Л. молодость чувств – это другой вопрос. Молодость чувств – это прежде всего непосредственное восприятие жизни и непосредственная на нее реакция: угол падения равен углу отражения. В творчестве Б. Л. всегда приходится считаться с кривизной отражения.

Есть поэты предчувствий. Время выкристаллизует чувства и образы, томящие этих поэтов. Но и метущийся дух, имущий дух, даже когда он находит не самоопределение, а форму, утоляющую муку его исканий, – поэтичен. Чрезвычайно интересно говорит о типах творчества Тютчев в стихотворении, посвященном музыкантше и певице Юлии Федоровне Абазе:

Так – гармонических орудий

Власть беспредельна над душой,

И любят все живые люди

Язык их темный, но родной.

В них что-то стонет, что-то бьется.

Как в узах заключенный дух,

На волю просится и рвется,

И хочет высказаться вслух…

Не то совсем при вашем пенье.

Не то мы чувствуем в себе:

Тут полнота освобожденья,

Конец и плену и борьбе…

Из тяжкой вырвавшись юдоли

И все оковы разреша

На всей своей ликует воле

Освобожденная душа…

По всемогущему призыву

Свет отделяется от тьмы

И мы не звуки – душу живу,

В них вашу душу слышим мы.

Что-то стонет, бьется, просится на волю в стихах Б. Л. В них всегда что-то сковано и недосказано в чувстве. Поэт ищет. Он прорывает ходы в глубокие толщи русского языка. Он доводит до чуда пластику языка. И… остается косноязычным,

В истории языка словам предшествуют знаки – кинетическая речь. Я бы назвал стихи Б. Л. кинетической поэзией. Это явление, начала которого можно проследить еще у Блока и которое лежит за пределами истории русской литературы. В этой именно связи вспоминается И. Е. Ерошин; говоривший нам, что творчество Б. Л. лишено почвы. Ощущение не обманывало И. Е. Но в ощущении всегда больше ретроспективы, чем перспективы. Кроме поэзии, опирающейся на твердь земную, есть вечно зыблемый океан поэзии, где сближаются разноплеменные корабли и подымают на мачты сигнальные флаги, чтобы податься на этом условном языке, в котором посторонние найдут не больше смысла, чем в косноязычии Б. Л.

Пушкин писал:

«Есть два рода бессмыслицы: одна происходит от недостатка чувств и мыслей, заменяемого словами; другая от полноты чувств и мыслей и недостатка слов для их выражения». Отсюда можно бы было начать, но этим можно и кончить.

Вот как я расписался, родная, кажется не «сухо» и уж во всяком случае не по-деловому.

Что сказать тебе о себе?

Мне радостен каждый день моей жизни.

Не порвалась, а стала теснее сеть ума и души и все более захватывает и оставляет она в себе дорогие крупицы чувства и опыта и хочется жить и принести тебе полные сети!

Саня.

№ 435. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

3-го – 10 октября 53 г.

Родная деточка!

После письма от 15 августа разом получил письма от 2 и 11 сентября. Знала бы ты, в каких муках ожидания пришло это счастье!

Твои письма принесли широкое дыхание Волги. За долгое время впервые слышу твой неотуманенный голос и переживаю, как свидание, твои письма. Ты мне послала слова Бетховена, которые Роллан так значительно привел в надписи на подаренной Горькому книге.

Мне вспоминается другая мысль Бетховена, которую я знаю со слов И. Е. Ерошина: пойди в природу и исцели свой дух. Как твои письма подтверждают эти бетховенские слова.

Обе мысли Бетховена связаны. В долгих и трудных его годах быстро пронеслось время, и что же осталось в мудрых полузакрытых глазах: мелькание исчезающих следов! В этом смысле я читаю присланную тобой бетховенскую строчку: мы все заблуждаемся, каждый заблуждается по-своему. И что неизменно, верно, истинно – Божий мир. Поэтому природа целительна для бесприютного духа. И как это по-человечески страшно, что певцу «бессмертной возлюбленной» нельзя было сказать о любви неизменной, верной, истинной, как природа. Будемте мы, счастливые, пить из обоих вечных источников. Как тихо, как хорошо мне с тобой, любимая, каким волнением отдаются твои слова: «Как ты меня любишь?» Как тебя люблю? Не знаю. Люблю – это живу. Радость после ночи, когда ты мне снишься, мука, когда со мной нет твоих строк, поиски тебя среди образов любимых книжек, моя тишина, моя тревога, мое одухотворение, мои томящиеся по тебе губы – все это любовь.

Ты вспомнила о дне на могиле. Я много думал о нем и не смел писать.

Этому дню теперь двадцать лет и мне мучительно сознавать свою неоправданную ответственность за тебя перед памятью Розалии Семеновны. Я думаю, что горькое признание умирающего Бетховена – каждый заблуждается, по-своему очень легко. Надо пройти свой путь c незапятнанной совестью, чтобы такими словами довольно было проститься с жизнью.

Я только что перечел «Униженные и оскорбленные». Читал со слезами на глазах и с комом в горле. Какая искренность! Нет, ежели это все неправда или неправда все, что не это! Как ни сильно желание поделиться с тобой передуманным за этой книгой, чувство оттесняет мысль и сделаю это в следующем письме.

Я получил фотографию с памятника Горького, которого ты мне послала, а вчера услышал по радио о смерти его создателя – Мухиной. Ты права, этот памятник выполнен одним дыханием. Я не говорю об отношении его идеи и черт к оригиналу. Микеланджело, ваявшего Лоренцо, интересовал в нем Мыслитель и об отношении своей скульптуры к натуре он сказал так: через двести лет он будет похож. Глядя, как фигура Горького попирает постамент, как куски необработанного заостренного кверху гранита тянутся мертвые пламенем к фигуре, кажется, что так стояли на своих аутодафе Гус, Аввакум, все, повторяя Горького, «щедрые и мужественные» и видишь в работе Мухиной памятник человеку-победоносцу. Хотелось бы, чтобы этическое не брало верх над психологическим, а именно такое впечатление производит фотография памятника. Неуместно-факсимиле.

Пора мне кончать свое разбросанное письмо. Твои волжские листки вызвали во мне прилив веры и мужества.

Саня.

№ 436. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

4.X.53 г.

Родной, с большим интересом прочла заметку о поэзии Бор. Леонид. Все мысли показались мне точными и правильными. Действительно, в его творчестве приходится считаться с «кривизной отраженья». Особенно интересными мне показались мысли о поэзии, опирающиеся не только на твердь земную, но существующую как вечно зыблемый океан, где сближаются разные корабли. Разве это очень <нрзб>. Мне пришлось читать еще целый ряд стихов кроме «Свидания», они очень тусклы, чувствуешь признаки старения автора. В этом смысле «Свидание» мне показалось молодым, т. е. оно созвучно с его ранними произведениями.

Получил ли ты мои три письма, которые я писала тебе во время моего летнего путешествия? Кажется, я была в них менее скованна, человечнее.

За все время путешествия я не имела приятных и интересных собеседников, но видела интересные памятники 17‐го века, которые заполнили мою голову и дали возможность отключиться от тяжелых дней прошлой зимы. Теперь это уже все позади. Я включилась в работу – она идет туго. У меня всегда это не получается легко. Всегда трудный и сложный вопрос и нет ни звезды, ни тропинки. Не могу заниматься чем-то простым и доступным. И всю жизнь поэтому мучусь. По приезде я получила цикл стихов «Да святится имя твое» и еще ряд написанных вещей. Все это очень взволновало и именно поэтому я не могу об этом писать сейчас. Теперь жду письма от Клавы, т. к. я и Сонечка ей писали.

Володя летом чувствовал себя плохо и даже начал работать, но все же возраст такой, что всегда может быть ухудшение. Он уже писал. При мне это был первый опус – в июне. Потом он думал еще раз. Теперь надеюсь третий раз он возьмется за сочинение.

Люся после летнего отдыха скоро уже будет дома.

Теперь, после моего отдыха я отчетливо поняла и почувствовала, что что-то безвозвратно от меня ушло. До отдыха я просто плохо чувствовала себя, была предельно переутомлена. После отдыха я даже поправилась в весовом отношении, но лицо стало совсем другое… молодость ушла и все стало совсем неодушевленное и чужое. Это горько. Господи, когда же мы увидимся и что ты найдешь от меня.

Все, что случилось – так-то от меня не зависело. Я всегда сохраняла и сохраняю волю к жизни, но женская душевная организация – это хрупкая материя.

Я была два раза на индийской выставке современного изобразительного искусства. Там представлены были все современные течения. Очень интересно. Я поняла, что Гоген был больше рабом природы, чем своим собственным. Краски природы – там в Индии – совсем другие и потому ощущения совершенно «не европейские».

Наталью Васильевну я давно не видела. Она слишком камерная и избалованная женщина, чтобы вести разговор глубоко душевный. Она может понять, но не прочувствовать, т. к. слишком всегда скользила только по поверхности.

Обнимаю тебя крепко, крепко и целую.

Н.

№ 437. М. Н. Горлина – А. И. Клибанову

1953(?)

Родной мой, на праздники послала тебе авиа – книжку – стихи, ты их когда-то просил. Как хотелось бы, чтобы они долетели до тебя. За всю осень я нигде не была – ни в филармонии, ни на худ. выставках (кроме Кустодиевской). Я даже не помню, когда я подходила к пианино – нет душевного покоя. Работаю много и при этом, что бесконечно грустно, – почти не с кем говорить. Мой шеф, которого я глубоко уважаю, теперь работает в Москве. Единственная возможность общения – чтение, т. е. литературная работа. Все это крайне огорчительно, т. к. ты знаешь, как труден каждый шаг. Все остальные дела, о которых я писала, – пока также без разрешения.

Я всегда ложусь спать с книгой – это мои любимые минуты, когда я разрешаю себе не работать. Почти единственная пища для души. Сейчас читаю дневник А. Г. Достоевской – ее мемуары. Это не книга о жизни духовной и интеллектуальной Фед. Мих. К сожалению – это не под силу автору, приходится довольствоваться только очень внешними и очень поверхностными наблюдениями и воспоминаниями. За период второго брака Ф. М., – писались самые глубокие вещи – но об этом замечания крайне беглые и ничего не дающие. Они много путешествовали, четыре года жили в крупных городах Европы, вместе осматривали памятники культуры и искусства, – но нет ни одной записи – из которой можно было бы даже приближенно понять, что волновало, радовало и огорчало. Проходит канва их личной жизни. Как важно быть любящим – вместе. Насколько легче можно противостоять тогда безжалостным ударам судьбы. Какое огромное значение имела для Ф. М. семья – жена и дети. Если бы не последнее, невозможно было бы даже представить жизнь Достоевского и все его творчество – не хватило бы сил.

На днях встретила на улице твоего сотрудника по кафедре – представь, что забыла полностью его имя и отчество, помню, что мы шутя называли его «Сом» – т. к. он похож на рыбу.

Он удивительно неудачливый человек. Три года он жил в Калинине – заведуя каким-то метод. кабинетом и читая в области лекции. Жена и ребенок здесь. Сейчас он переехал к ним, но имеет лишь полставки в Учит. Институте – это среднеучебное заведение и ему очень туго материально.

РОДНОЙ, как хотелось бы знать, дошли ли до тебя книги – материалы по Ивану Грозному, Роллан, Гёте? Как хотелось бы знать, что содержимое пищевое посылок было удачно, что табак доставил тебе маленькую радость. Будем кидать к новому году твое письмо.

Понимаешь, я даже Пушкина давно не открывала, такой душевный застой. Если бы хоть светлый лучик, если бы немного солнца, голубой краешек неба.

Обнимаю тебя, родной, горячо, горячо.

Шлю тебе бесчисленный привет. Желаю тебе здоровья и душевной бодрости.

Всегда с тобой. М.

№ 438. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

7/XI/53 г.

Родной, я так рада, что мои письма с Волги дошли и что они тебя порадовали. Так редко удается побыть наедине с природой и уйти от бесчисленных забот, волнений, поисков в работе, разочарований, неверия в свои силы, опять надежд, одиночества, что нет сил и слов, чтобы тебе писать. Ты когда-то сказал моей сестре, что тебе кажется, что я занимаюсь проблемами, которые вообще еще невозможно решать. Вероятно, это в известной степени правильно, но упасть с воздуха на землю я уже не могу. Я вижу огромное небо и землю – и оно захватывает своей глубиной. После этого трудно идти к частным вопросам, я привыкла ощущать пространство. Но идя и спотыкаясь, хочешь слышать человеческое слово, чувствовать близкую душу, видеть ласку. В этом всегда нуждались даже те, которые обладали огромными внутренними творческими силами, самые мужественные, самые щедрые… А я одна. И мне трудно. Я уже не говорю о том, что не удается просто отдохнуть, переключиться на что-либо. В этом смысле летнее путешествие было настоящим отдыхом, но это такой фрагмент. Я очень, очень часто возвращаюсь к Достоевскому, глубоко ценю его и интересуюсь решительно всем, что его касается. С огромным интересом прочла воспоминания Анны Григорьевны Достоевской, его переписку с Сусловой. Гроссман заключение своей книги так писал: «Но может быть глубочайшая мудрость не в окончательных истинах, а в возбуждении новых искательских тревог. И в этом, несомненно, моральное значение Достоевского. Его мрачная, сухая и горячая душа любила опьяняться самыми великими замыслами человечества, неизменно сообщая им в своем восприятии новую глубину, остроту и встревоженность. Это один из величайших возбудителей и зажигателей душ и, кажется, нет писателя, который бы с равной силой прикасался к нашей совести…»

Я очень бы хотела знать, о чем ты думал, читая «Униженные и оскорбленные».

Сегодня праздник. На улице лежит снег, тает – грязь и слякоть. Я почти весь день дома. Занималась, убирала, читала.

Скоро день твоего рождения. Так бесконечно грустно, что приходится отсчитывать эти дни на расстоянии. Я надеюсь, что ты получил английскую обкуренную трубку – это мой маленький подарочек к этому дню. Все остальное неизменно.

Я по-прежнему мысленно всегда с тобой, жду твоих строчек и черпаю из них источники для жизни.

Обнимаю тебя горячо.

Н.

Пиши мне о прочитанных книгах, я с величайшим интересом поглощаю каждое слово.

Смерть Б. Д. Грекова я тоже восприняла как отрезанный кусок нашей жизни. В последний раз, когда я видела его, он взял меня за обе руки и сказал, что желает всего, всего лучшего…

№ 439. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

14.XI.53 г.

Любимая!

Со мной твои предотпускные ленинградские строчки, которые вместе с Люсей ты мне послала. Я их читаю, я даже вслушиваюсь в них – они так свежи по чувству.

Есть понятие детренирования (я затрудняюсь подобрать соответствующее русское слово). В медицине, например, говорят о детренированном сердце.

Самое страшное, что может быть в нашем с тобой положении, это именно детренирование наших сердец, в смысле помертвения чувств, конечно. Но этого нет, и не только сочувствием – мы проникнуты друг к другу живым интересом и притом всегда новым. Минувшая зима была для тебя невыносимо тяжелой. Я это знал по твоим письмам и без твоих писем. Как слепой, открывающий в себе новые сверхчувствительные рецепторы, я, не видя тебя и твоего окружения, узнаю недоброе, когда оно еще на полпути от тебя. Так произошло в октябре прошлого года – ты вспоминаешь, вероятно, мое тревожное письмо к тебе.

Да, ты проходишь мою жизнь со мной, ежечасно я ощущаю это, но и я прохожу с тобой твою. Насколько это так, ты могла убедиться, прочитав стихи ноября-февраля, которые ты, надеюсь имеешь. В те мучительные для тебя месяцы ты, может быть, и не представляла себе, что я так близок. Признаться, зная тебя всесторонне, я все-таки тоже не представлял себе, что ты проявишь такие твердость и мужество, как я убедился в этом теперь. Ты очень хорошо пишешь, что испытанное тобой напряжение душевных сил не обессилело тебя. Этот интеграл один характеризует в человеке личность. Мы обладаем им, и пока это так, наша взаимность не символ, а реальность.

Давно собирался написать тебе о перечитанном романе Достоевского «Униженные и оскорбленные». Сначала свежесть впечатления помешала моему намерению. Теперь же никак не могу собрать своих мыслей. Один из моих друзей (это было пятнадцать лет назад) говорил мне, что каждая книга имеет свое средоточие, то есть среди всего составляющего ее словесного материала есть какая-то одна фраза, иногда слово, где высказалась вся идея произведения. Только найдя это слово можно сказать себе, что книга прочтена. Я не нашел формулы для «Униженных и оскорбленных». Видимо, слишком горячо я читал эту книгу. Конечно, я заметил, что образы повести «Белые ночи» повторены и поглощены романом «Униженные и оскорбленные», как, в свою очередь, образы «Униженных и оскорбленных» повторены и поглощены в романе «Преступление и наказание». Нетрудно узнать в образе князя из «Униженных и оскорбленных» и предшественника Свидригайлова, в Маслобоеве поиски образа Порфирия Петровича, в таком же взаимоотношении образы Нелли и Сонечки Мармеладовой, матери Нелли и матери Сонечки, есть в образе Наташи некоторые черты, сближающие ее с Авдотьей Раскольниковой. Мне мало приходилось читать исследований о творчестве Достоевского, там, несомненно, сказано об этом. Совсем другое в романе заставило меня призадуматься. Меня поразило в лицах, действующих в романе, их отношение к слову, их проникновенная, оговорок не знающая, вера в слово. В их общении друг с другом слово выступает полнотелым, то есть во всей весомости выражаемого словом смысла. Отсюда исключительная действенность слова – оно проникает на всю глубину души и из всей глубины души идет на него ответ, для лиц романа – самоотреченно любящего Наташу писателя, для Наташи, ее родителей, Катеньки, для ее безвольного (и беспутного) жениха, значение того, что называл Павлов второй сигнальной системой, равноценно значению первой. Они как бы сливаются.

Сказанное, разумеется, относится и к другим произведениям Достоевского, и к Толстому, Тургеневу, Гончарову.

Пользование словами в их, так сказать, природной свежести может быть методом изучения литературных произведений. Например, образ шекспировского Гамлета, мне кажется, раскрывается одним словом Горацио, произнесенным в момент гибели Гамлета: «разбилось сердце редкостное». В моем представлении Горацио сам Шекспир, это от лица Горацио Шекспир излагает свою трагедию. Можно принимать слова Горацио за риторическую фигуру. Для меня она формула. Если бы я писал исследование о Гамлете, я бы озаглавил его «Сердце Гамлета». Гамлет сам себя характеризует, обращаясь к Горацио: «Слушай-ка. С тех пор как для меня законом стало сердце…» Сердце есть сердце и закон есть закон. Дело в том, что все, что ни есть в трагедии Шекспира, ведет нас как раз к сердцу Гамлета. Что это значит? Это значит, что Гамлет первый гуманист в истории художественной литературы. В этом, а не в проблеме раздвоения воли и, пожалуй, даже не в проблеме «распалась цепь времен, зачем же я связать ее рожден?» – «тайна» Гамлета.

Это еще не все, что можно сказать об отношении к слову. В ходе развития утоньшаются, почти обрываются связи многих словесных обозначении (слов) с их значениями. Так, срезаемая беглыми пальцами с плодов, повисает бессильно кожура. Но и полые слова продолжают существовать и слать сигналы, но они только травмируют душевный строй.

Жду и жду твоих писем и, как у Достоевского, словами цветущими все и цветением жизни говорю тебе: оставайся сильной и светлой, любимая, и наша гордость придет к нам!

Саня.

Только что получил твое письмо от 4/10. Радуюсь, что стихи мои с тобой, но мне невыразимо больно от того, что ты о себе пишешь. Сейчас же сяду за ответ. Сообщи мне, пожалуйста, получила ли ты мое письмо к нашему праздничному дню 27 сентября, а также Сонечкину телеграмму к этому дню.

Сколько во мне любви и ласки для тебя, родная!

№ 440. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

20‐е числа XI – 53 г.

Мои родные!

Пишу коротко, потому что живое слово скажет всегда лучше и больше написанного.

Я здоров. Миновавшие годы, разумеется, не бесследны. Когда я говорю, что здоров, я имею в виду исполнившиеся мне полторы недели назад 43 года. И все же я хорошо пронес себя сквозь пережитое. Тело мое на десять лет моложе, чем оно могло быть после всего испытанного.

Основное, и это всегда при мне: горячая любовь и твердая воля к жизни.

Я не льщу себя надеждами, которые не без оснований были у меня этой весной. Смотрите и вы в глаза правде. Но есть нечто, хотя и не лучше надежды, но зато более прочное – знание.

Так вот, я знаю, что наша общая радость неминуема и близка. Берегите здоровье и бодрость духа. Берегите их! Ничего важнее этого для нас быть не может. Остающийся между нами путь короче пройденного.

Я никогда не забываю вас. Сколько бы морщин нам ни прибавила жизнь, я люблю вас, никто не может быть вас мне ближе и до своего конца я останусь верен этому чувству. Все это должно быть само по себе очевидным, но любовь хочет всегда слышать о любви.

Целую горячо.

Саня.

Поздравляю тебя, сестра, с днем рождения!

Коинька найдет ответы на свои сомнения в этих моих строчках.

С Новым годом!

Саня.

Павлик славный человек и ко мне всегда хорошо относился. Буду рад, если сможете быть ему в чем-нибудь полезны.

№ 441. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

22/11/53 г.

Любимая!

У меня не выходят из головы твои последние слова об ушедшей молодости. Трудно ответить тебе. Я это сделаю позже. Но пока я не сделал этого, пусть будет тебе ответом сказка жившего в прошлом веке немецкого романтика Фридриха фон Гарденберга (Новалиса). Я тебе перескажу эту сказку, прими ее философию за мою.

Гиацинт и Розалия.

Принц Гиацинт был нежно влюблен в принцессу Розалию. Они целыми днями любовались друг другом на залитой солнцем зеленой лужайке, где цвели красивейшие цветы. Светло-зеленые деревья берегли их покой и по-отечески шептали своей листвой что-то непонятное. Мягко поеживался журчащими струйками ручеек и стелился заботливо им под ноги. Птицы, видя их, очарованных, затейливей щебетали и весело гонялись одна за другой в густых кустах шиповника и жасмина. А уж старый знаток сердечных дел – соловей приберегал для Розалии сладчайшие свои рулады.

Изумрудно-зеленые ящерицы перешучивались и судачили о том, что супруга соловья, занятая теперь по горло своими сине-серыми яичками в мягком гнезде, ревнует соловья к Розалии. И вдруг все изменилось. Розалия и не спохватилась, как это произошло. А всему виной гадкая колдунья, старая черная кошка. Это она намурлыкивала Гиацинту, что в далеком Саисе, в Египте, стоит храм богини Исиды, а в нем статуя богини, завешанная покрывалом снизу доверху.

И кто – прибавила – сорвет покрывало, тому откроется наивысшая мудрость мира.

И Гиацинт омрачился. Чего бы, казалось, ему горевать, чего ему не хватало? А бедная Розалия чувствовала, что другим стал ее милый, и все ласки, все нежности ее больше его не трогали.

«Розалия, – сказал он вдруг, – я хочу познать мудрость мира. Я пойду в Саис. Я еще вернусь к тебе. Я тебя никогда не забуду, но хочу посмотреть чужие края и набраться знаний».

Бедная Розалия лишилась чувств. И потускнела природа. Перестали, как прежде, цвети цветы, ящерицы уже не перешучивались с Розалией – только глядели на нее удивленными черными глазками. А супруга соловья, рассорившись с ним, сказала, что уже довольно ему выводить серенады Розалии, а пора бы браться за ловлю мошек для маленьких птенчиков.

Розалия потихоньку плакала. А Гиацинт тем временем странствовал. Скоро он узнал, что на свете есть угрюмые скалы с острыми камнями, что раздирают ноги, а на вершинах скал холодные льды и снега. Встречались ему и топкие болота с гнилостными испарениями. Пресмыкаясь и шипя, кидались на него гадины. А в дремучих лесах рычали кровожадные тигры. Но все что ни встретил, превозмог Гиацинт, так хотелось ему познать мудрость мира.

И вот он у цели. Оборванный и истощенный достиг он одинокого храма и вошел под суровые, потемневшие от времени своды. Шелковое покрывало блеснуло перед ним в полутьме. Гиацинт ступил несколько шагов, рванул покрывало… – и Розалия упала в его объятия.

№ 442. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Декабрь 1953 г.

Родная! Сегодня выдался тихий день, свободный, по крайней мере, от обычной сутолоки, и вся моя жизнь потянулась к тебе – еще одна счастливая, редкая «наша минутка». Каждую же в отдельности, я храню их все, минуты нашей тишины – в нетопленной, сырой и темной комнате в Красноярске, в чужих квартирах в Москве; в нашем милом родном уголке в Ленинграде, в поездах, увозивших нас в незнакомые города, те минуты, когда мы слушали Скрябина в Валентиновке, и ту, осеннюю, в Загорянке у дуба, осыпавшегося целыми ветками.

Не мы одни знаем счастье подобных минут. Достоевский заключает «Белые ночи»: «Боже мой! Целая минута блаженства! разве этого мало хотя бы на всю жизнь человеческую?» Ни мало, ни много! Блаженство одной минуты охватывает целую жизнь, потому что и целую жизнь оно превращает в минуту… Только что кончил читать «Приваловские миллионы» Мамина-Сибиряка. Живо, цельно, монументально. Как уже писал, недавно перечитал «Униженные я оскорбленные», а на дальнем плане еще не остывшие впечатления от «Преступления и наказания», «Белых ночей» и др. С болью вспомнил моего отца. Это все его любимые книги. Ты немного помнишь отца. Не мне судить его, как человека. Был он неладным, неуживчивым, но был впечатлительным и одаренным. Невзрачная медицина, которой он занимался, не была его призванием. Он писал стихи. Помню вечер в его комнате, которая служила ему спальней, кабинетом и приемной. Окна занавешены. В углу, ближе к двери, темно-зеленый плюшевый потертый диван.

В противоположном углу на письменном столике лампа под непроницаемым абажуром. Я сижу на диване, а отец ходит по комнате и наизусть читает свой новогодний рассказ, напечатанный в самарской газете, где-то в 1900‐х гг. У меня в памяти остался только ритм, плавный, уводивший в состояние торжественной задумчивости, свойственной новогоднему празднику. Мне и больно и приятно попомнить отца среди образов Достоевского и Мамина-Сибиряка. Грустная жизнь и трагический конец!..

Я опять не имею от тебя писем, родная. Неужели время перетирает нить, которая казалась вечной? Не хочу этому верить, но как же закрыть глаза на то, что мы общаемся не так, как прежде. В последнем письме, очень тяжелом, ты пишешь, что изменилась, что прошла твоя молодость, что ты не знаешь, какой я встречу тебя. Будь верна своему чувству, и я найду все прекрасное, что люблю в тебе. Мне очень не по себе оттого, что живые и теплые мои стихи не ободрили, не отогрели тебя. Мне хочется поддержать твой интерес к жизни и ко мне. По мере возможности я делюсь с тобой в письмах тем что думаю, хочу быть собеседником, с которым тебе было бы интересно. Это моя душевная потребность, самая глубокая, я это делаю не только во имя себя и нас, но потому, что люблю тебя, ради того, что ты есть. Будь верна себе, родная. В этом твоя и моя жизнь.

Я возвращусь снова к последнему письму, которое от тебя имею. В тех, что ты посылала с Волги, как ты сама пишешь, ты «была менее скованна, чем обычно». Я не удивлюсь тому, что по приезде ты себя почувствовала «скованней».

Существует закон обратной зависимости между душевным напряжением и самочувствием. Ощущение усталости соответствует не высшей точке напряжения сил человека. Оно возникает, когда эта точка пройдена и напряжение вернулось к исходному, то есть обычному для себя потенциалу. Спасительный для момента, когда необходимость требует от человека максимума его сил, этот закон вслед за тем может действовать вероломно, подстерегая человека у порога его победы. Все дело в том, что пущенные по необходимости в ход резервные мощности организма нельзя отключать сразу.

Я надеюсь, что ко времени, когда ты получишь мое письмо, острое чувство душевной усталости уже пройдет у тебя, а свежесть, которую ты испытала на Волге, вернется и останется.

Может быть это мое письмо последнее в текущем году. Не буду писать новогодних пожеланий. Я благодарен тебе за то, что с твоим существованием есть у меня любовь и вера.

Саня.

№ 443. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

23/12/53г.

Деточка моя родная!

В начале декабря писал тебе и снова пишу. Вот и пятьдесят третий год подходит к концу, много переживаний и впечатлений связано с ним, а я все еще не могу отделаться от бремени последних месяцев пятьдесят второго, когда вся моя душа занята была тревогой о тебе. Это было время стихов «В незакатной ночи» и др. Только теперь я перевел дыхание. С облегчением и все еще с трепетом оглядываюсь на пережитое.

После обращенного к тебе маленького адажио на тему Флобера («Чувств лишаешься от наслаждения и никогда – от горя») ничего не писал. А сейчас ощущаю какое-то брожение чувств и мне хочется отдать его переводу стихов Саломеи Нерис. У меня есть двухтомный литовский оригинал, один из моих друзей давно уже сделал русский подстрочник – теперь нужен досуг. Жду ночной смены, в ночи затейливей блуждают нервы, не в этом ли смысле принять медицинское: «Ночь – есть царство вагуса».

Из предыдущего письма ты знаешь, что я прочел «Приваловские миллионы» Мамина-Сибиряка. Читал с интересом и сочувствием к одаренному, тонкому Сергею Привалову. Чем ближе я подходил к концу книги, тем больше я волновался за судьбу Привалова и был благодарен Мамину-Сибиряку за его заключительный мажорный аккорд.

Так, мне кажется, и надо писать. Она не так уж проста проблема о книге «со счастливым концом». Есть суровая правда жизни, с ней совершенно согласны события и развязка такого, например, романа, как «Анна Каренина» и другие, меньшего художественного масштаба трагедии. Писатель имеет право причинить читателю боль, но, вызвав ее, имеет ли он право ее оставить? Имеет ли он право пройти мимо ясной и точной мысли Шекспира: «Так жизнь исправит все, что изувечит»? Не всегда, не во всякие времена. Правда прежде всего в том, что раздувает в человеке неугасаемый, вечный огонь веры и жизни. Мне припоминается древняя индусская легенда о королевиче, бросившем свое царство, чтобы выведать, какова же есть собой правда. Он долго и трудно странствовал и вот добрался до серебряного дворца, и красивая, пышно одетая женщина вышла ему навстречу. – Ты ли это, правда? – спросил королевич. – Нет, я сказка! – отвечала она, а моя сестра правда живет далеко от меня. – Королевич пустился в путь и достиг дворца, блиставшего золотом, и женщина прекраснее и наряднее первой встретила его. – Ты ли это правда? – обратился к ней королевич. – Нет, я – вера, – отвечала красавица, – а моя сестра правда еще далеко от меня.

Пошел королевич, тяжек был его путь, и вот перед ним дворец весь в сиянии изумрудов, сапфиров, бриллиантов. Королевич приблизился. Простоволосая, в рубище одетая старуха вышла к нему:

– Вот и я, правда, которую ты искал.

Королевич растерялся:

– Боже мой! – воскликнул он. – Как же я расскажу своему народу, какова есть правда! Мне же никто не поверит…

– А ты им солги, – сказала ему правда.

Легенда вся. Так как королевич не был романистом, то совету правды, вероятно, последовал.

Не знаю, когда появилась эта легенда. В ней непреходящая правда. Ее знал девять веков назад Омар Хайям: «Хочешь быть мудрей, не делай больно мудростью своей». Ее знал Пушкин: «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман».

То, что я здесь высказал, может тебе пригодиться в твоем пути. Не причиняй себе напрасной боли. Будь верна единственной правде – правде возвышающей и в ней – правде нашего чувства.

Саня.

№ 444. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Родная, любимая моя деточка!

Посылаю твой новогодний подарок: музыку для скрипки и фортепьяно, написанную на тему стихов «Да святится имя твое». Композитор разрешил ее в светлых, прозрачных, струящихся, как вечный ключ поэзии звуках. Это первый вариант. Задуман следующий: скрипка, фортепьяно и голос, поющий текст «Да святится имя твое…». Пришлю, когда выпадет случай. В таком духе, как этот второй вариант, писал Бах.

Прижимаю тебя к сердцу.

Саня.

№ 445. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

30/12/53г.

Родной, я опять увязла в каких-то каждодневных заботах и делах, даже не замечаю, как летят дни. В работе все движется и не так, как хотелось бы. Постоянное чувство неудовлетворенности и постоянное ожидание совершенно заставили меня от всего отключиться. Я никого не вижу. Нигде не бываю. За последние 4 месяца была раз в филармонии на 5‐й симфонии Шостаковича (автор был тепло встречен публикой). Дело не в том, что мне хочется нечто получить, но просто очень нужно за этот последний отрезок времени после начала работы иметь что-нибудь реально сделанное. Я не знаю, когда это совершится. Если бы это пришло. Какой трудный год. Я просто уже разучилась радоваться. Единственное, что у меня было за последнее время, это хорошие слова и интересные мысли от Сонечки. Это какой-то оазис в пустыне. Мои единственные радости и самое светлое, что я имею.

Я уже два раза за последнее время была у Володи. Он все сделал. Но все еще нет ничего.

Коинька помимо своей обычной работы еще работает литературно, как переводчик, что материально дает очень немного, но дел добавляется много и всегда экстренных, т. к. связано с редакцией. Недавно перечитывала дневник А. Блока, там интересные мысли о Ал. Николаевиче[287] – хотя выражено все резко: «Хороший замысел, хороший язык, традиции – все испорчено хулиганством, незрелым отношением к жизни, отсутствием художественной лиры… Много в нем и крови, и жиру, и похоти, и дворянства, и таланта. Но пока он будет думать, что жизнь и искусство состоят из „трюков“, будет он бесплодной смоковницей. Все можно, кроме одного, художника; к сожалению, часто бывает так, что нарушение всего, само по себе позволительного, влечет за собой и нарушение одного, той заповеди, без исполнения которой жизнь и творчество распыляются»[288].

И это легкое отношение к жизни и, вероятно, к искусству у его сына. Уже брошена вторая семья, везде дети и все это легко. Он очень облегченный. Но творчество и облегченность несовместимы.

Волжские просторы я уже не вспоминаю, все это позади. Хочется жить будущим. Новый год буду встречать с моей старой и неизменной приятельницей – ты помнишь ее игру на пианино. Если бы в этом году пришло долгожданное счастье. Где оно? Будем с ней пить за это счастье. И, как всегда, я буду знать, что ты рядом и что мы все-таки вместе. Я очень жду твои письма. Все, что ты писал о Достоевском – очень правильно. Я сейчас тоже перечитала «Униженных и оскорбленных».

Нужно сказать, что в Москве я была у жены покойного художника Соколова, у которого ты был. Я видела ее талантливые иллюстрации к «Белым ночам» и «Униженным и оскорбленным». Они просто превосходны. Творчество ее мужа тоже интересно. Своеобразный талант, хотя не хватает свежего воздуха. Слишком оторван от солнца, а когда оно светит, все имеет другую окраску.

Обнимаю тебя горячо, горячо. Желаю тебе бодрости, здоровья и неугасаемой веры в будущее. Все друзья и близкие шлют тебе приветы.

Еще раз крепко целую. Помнишь финал 9-ой симфонии и оду Шиллера. Если бы спустилась радость!

Заканчиваю письмо уже в Москве. Только что была у Володи. Клава мне обещала – недели через 3–4 снова позвонить. Володя меня хорошо принял, расцеловал. Просил переслать тебе книгу – сборник статей, которую сегодня же высылаю бандеролью. Он, конечно, очень тебя ждет. Решается на днях вопрос о создании специального сектора – в Академии. Наверное, дома есть от тебя письма, как трудно ждать. Ведь я только дней через 10 буду дома. Завтра уезжаю к старикам. Родной мой, как хочется, чтобы скорее ты был с нами. Обнимаю и целую.

Н.

1954

№ 446. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной и Н. В. Ельциной

конец 1953 г., начало 1954 г.

Родные Манюша и Коинька!

Посылаю Вам снова заявление на имя Ворошилова. Если жив В. Д. и если он, как я надеюсь, этого захочет, он сумеет сделать, чтобы мое заявление действительно попало в руки Ворошилова. Будет очень важно для судьбы дела, если В. Д. приобщит к моему заявлению и свое ходатайство, а еще лучше, если ко всему этому он получит аудиенцию у Ворошилова. Раньше я не верил в успех такого шага, теперь он может удаться.

Каков бы ни был результат, моей основой в жизни остается не покидавшая меня никогда уверенность, что самая жизнь ходом своим приведет меня к свободе и к вам. Необходимо одно только условие – жить! Я пишу об этом не столько для себя, сколько для вас. Берегите здоровье и душу, помогайте себе. Есть великая истина в грубоватых словах: «кривая выведет!» Все дело в том, что линяя живого развития извита, а ум прямолинеен. Сознание по сравнению с жизнью всегда плоско. Там, где сознание видит тупик, может и в самом деле быть тупик, но жизнь идет дорогами, которых сознание не видит.

Поэтому храните себя, свою физическую природу, чтобы было кому воскреснуть в час воскрешения.

О моем быте и условиях жизни расскажет вам Петр Григорьевич, человек с теплым сердцем, которому я многим обязан на протяжении последних двух лет. Возможно, он захочет остановиться у вас, примите его как человека, который в исключительные трудные годы своей человечностью помог мне ближе чувствовать вас. Покажите ему наш город, его культурные богатства, достопримечательности.

То, что вам Петр Григорьевич не передаст, потому что и самому мне это трудно сделать, – вы найдете в листке, который я прилагаю. Каждое слово в нем выболено. Листок, конечно, мал и передает ничтожную часть того, что во мне отложилось, но вы не должны меня осуждать за это. Распятому на кресте трудно высказать себя вслух. Вспомните, даже Христос этого не сделал. На этом я прощусь с вами. Я писал вам и еще раз хочу предупредить – человека покидают силы чаще всего не тогда, когда судьба ведет его по вершинам, по самым острым пикам своих испытаний, но тогда, когда, перевалив через них, он спускается по обратному склону.

Берегите себя!

Целую тебя, моя Манюша, как много событий и переживаний в прошлом, которые знаешь одна ты, которые мы вместе прошли и которые живут пока живы мы, согревая, радуя и обнадеживая!

Целую тебя, Коинька! Вся красота, вся поэзия жизни открылась мне твоей любовью, она растет, раскрывая границы жизни шире и шире, в ней – будущее!

До свидания, до скорого свидания, может быть!

Саня.

№ 447. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

10/I 54 г.

Родной мой, получила вчера подарок – портрет Сонечки, сделанный одним художником. Трудно писать сколько разных ощущений нахлынуло и радостных и горьких. Мне хотелось добавить к той мысли Толстого из «Воскресения», которая абсолютна по своей правде, еще слова из «Войны и мира»: «…И лицо, с внимательными глазами с трудом, с усилием, как отворяется заржавевшая дверь – улыбнулось, и из этой растворенной двери вдруг пахнуло и обдало Пьера там давно забытым счастием, о котором, в особенности теперь, он не думал. Пахнуло, охватило и поглотило его всего. Когда она улыбнулась, уже не могло быть сомнений: это была Наташа, и он любил ее…»

Я чувствую волю, вижу, что ничто пережитое не потерялось, и радуюсь целостности духовного облика и верю в светлое будущее.

Еще через многое нужно пройти, по путь стал много короче и берег виден. Трудно написать о себе что-либо интересное. Жизнь протекает в сплошной работе, которая по ряду технических условий очень несовершенна. Освобождаюсь понемногу от прошлогоднего груза, когда мысль и душа были одеты какой-то непроницаемой пленкой и звуки жизни глухо доходили. Даже трудно было узнать, когда увидела себя в зеркале, – другой человек. Ритм работы постепенно вводит в русло. Нет ничего, что бы очень радовало, но есть ожидание, поиски и сам процесс работы. Времени свободного почти нет и художественная литература стала почта недосягаемой. Сейчас читаю «Идиота», об этом напишу, когда кончу. Читаю его после 12 ч. ночи, когда разрешаю себе не работать.

Яша работает у Вл. Дм. и продолжает линию твоих исследований. Он хотел со мной встретиться, чтобы обсудить ряд этических вопросов в этой связи. Как ссылаться на работы, которые в рукописи, и т. д.

Я оттягиваю, т. к. не знаю. Напиши мне, родной, или вернее подскажи, как нужно выйти из всего этого с достоинством – ведь это его как-то мучит и мне очень горько. Может быть, так: после твоей фамилии, начинать – рукопись, институт истории Акад. Наук СССР. Но вряд ли так пропустят. Володя шлет приветы – недавно его видели.

Старики мои совсем еле дышат. Не видела их почти два года. Нужно в этом году съездить к ним. Они всегда интересуются твоей судьбой и проявляют ко мне внимание и заботу. Но жизнь угасает и огонек чуть горит.

Нат. Вас. вижу редко, потерялся душевный контакт.

«Приваловские миллионы» Мамина-Сибиряка не читала.

В Москве смотрела выставку финского искусства. Ходили вместе с Надей. Живопись была мало интересной, а скульптура неожиданно была удачной и почти каждая вещь интересной.

Очень жду от тебя письмо и каждого твоего слова.

Бодрости тебе, здоровья и возможного благополучия на 1954 год.

Всегда с тобой.

Н.

№ 448. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

20/1/54г.

Принимаясь за письмо к тебе, я обычно но знаю, о чем оно будет. По мере того, как пишешь, входишь в то или иное состояние и оно шлет импульсы.

Но творческое волнение требует покоя, а у меня на душе тревога. Я поделюсь сегодня ранее передуманным.

Я вспоминал недавно старые стихи и чувствовал себя, как среди помпейских развалин. Здесь и там обломки и фигуры, застывшие в живом неоконченном движении, порыв, остановившийся там, где его настигла лава. Жизнь чувств преходяща, как всякая жизнь. Творчество возвышает привходящее, но доносит к вечности одну форму. Прикованный словом Прометей – вот образ поэта, ибо поэт движим не словами, как композитор не звуками. Есть чистое струение духа. Слова и звуки – всегда фигуры Помпеи. Отсюда следует, что в идеале поэзия молчалива («Блажен, кто молча был поэт…» – Пушкин, «Тишина – ты лучше из всего, что слышал» – Пастернак). Тишина взаимности есть поэзия, как она есть. Толчок сердца о сердце. Она вне искусства.

Я вернусь к письму о стихах Бориса Леонидовича. В нем есть строки: «Что-то стонет, бьется, просится на волю в стихах Б. Л. В них всегда что-то сковано, недосказано в чувстве». Не столько в чувстве, конечно, сколько в слове. Все это поиски слов сквозных и прозрачных, чтобы чувство входило в чувство, как луч. («Как образ входит в образ и как предмет сечет предмет»). Поиски флюидов. Ходасевич писал: «Но звуки правдивее смысла…», в этом же круге все тютчевское в особенности: «Мысль изреченная есть ложь». Поиски часто уводят в сторону от искомого но еще чаще останавливаются по дороге к нему.

Привожу стихотворение «Зеркало», а его отношение к искомому представляю определить тебе:

Вы просите так мило, так тепло

С шутливою и ласковой угрозой,

Вам подарить блестящее стекло,

Каймленное карельскою березой.

Я откажу, раздумьем омрачен,

Что в беге лет на трепетной картине

Пожухнут краски, потускнеет тон

И разбегутся ветками морщины.

Я откажу. Пока Вас не настиг

Вал времени, пока передо мною

В первоначальной свежести Ваш лик,

Я зеркало другое Вам открою:

Участья неостуженный порыв,

И этих строф певучее наитье,

И ликованье пенящихся рифм, —

Как зеркало просимое примите.

Пусть темное – в водовороте дней,

Надежд, сомнений, радостей, печалей

Оно засветится ясней, ясней

И вспыхнет

голубеющею далью

Смелей! Входите!..

Небо. Тишина.

Причудливые облаков извивы.

Не правда ли, что все сиянье дня

В его свободной, ясной перспективе!

Вы входите в творение мое,

Как входят в день рожденья своего.

Мне хотелось, хотя бы отчасти ответить на печаль одного из твоих недавних (и таких уже давних!) писем.

Ты не отозвалась на стихи «Да святится имя твое» и др.

Сегодня 20 января. Последнее полученное от тебя письмо датировано седьмым ноября.

Саня.

№ 449. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

11.II.54 г.

Есть у Пушкина очень известные восемь строк:

Я вас любил; любовь еще, быть может,

В душе моей угасла не совсем;

Но пусть она вас больше не тревожит;

Я не хочу печалить вас ничем.

Я вас любил безмолвно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим;

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам Бог любимой быть другим.

Ни в каких других стихах о любви Пушкин не высказал столько любви, как в этом. Он говорит о своей любви в прошлом времени, впрочем, делая оговорку, что она в его душе не совсем угасла. Можно было бы поверить Пушкину, если бы убедительность поэзии определялась только смыслом составляющих стихи слов. Есть линия, которую в душе прочерчивает полет стиха. Она одна убедительна.

Эти строки, благословляющие любимую на счастье с другим, кажутся мне самым возвышенным из всего сказанного Пушкиным о любви.

Их ждала будущность в русской литературе. В них, например, укладываются центральные образы «Белых ночей» и «Униженных и оскорбленных». К ним восходит «Гранатовый браслет» Куприна. Только что я прочитал «Ярмарку тщеславия» Теккерея и вспомнил пушкинские строки вновь.

Я назвал эти стихи Пушкина самыми возвышенными потому, что не знаю других, где чувство любящего было бы так свободно.

От чего свободно?

Толстой, Голсуорси оставили нам образы трагической любви Анны Карениной к Алексею Вронскому, Сомса Форсайта к Ирэн Эррон.

Образы эти монументальны и заслоняют, не по праву, многие другие, противостоящие им.

Любовь Ивана Петровича из «Униженных и оскорбленных», того же Ивана Петровича из «Б.н.», Желткова из «Гранатового браслета», Доббина из «Ярмарки тщеславия», разве они не противостоят чувствам Анны Карениной или Сомса Форсайта? Чем отличен первый ряд образов от второго? Свободой чувства.

Чувства Карениной к Вронскому, Сомса к Ирэн трагичны своей несвободой. Их любовь – это страсть, любовь обладания, род любовного каннибализма: чтобы утолить себя, страсть пожирает другое существо, но всегда гибнет сама голодной смертью. Такова гибель Анны Карениной.

Из этого тупика можно выйти двояко: освободить себя от неразделенного чувства, убив в себе чувство или дав ему выход в какой-нибудь совершенно иной сфере, или не освобождать себя от чувства, но освободить чувство от себя (эгоизма, собственничества, прямой страсти) и таким образом сохранить в сфере любви свое чувство.

По этому последнему пути Иван Петрович из «Белых ночей» и из «Униженных и оскорбленных», по этому пути пошел Доббин из «Ярмарки тщеславия». В противоположность Анне они не от жизни отреклись (они любили, любовь была их жизнью!), но от себя, а жизнь нужна была им, одному для счастья Наташи, другому для счастья Эмилии. Это любовь!

Как часто встречается в жизни любовь неразделенная и разделенная, но неосуществленная. В том и другом случае чувство (после того, как оно вырвалось из неволи эгоизма) совершает метаморфозу: оно вырастает над любящим и направляет его, как некая высшая сила. Оно независимо от любящего, ни от отношения к нему любимой. Оно свободно. Оно обретает как бы собственное существование и любимый образ носит и растит в себе самом.

Думаю, что это именно состояние выразилось в сонетах Петрарки и в стихах к «Прекрасной Даме» Блока. Не оно ли владело Бетховеном в его отношении к «бессмертной возлюбленной»?

Да, в чувстве этом есть горечь, но главное в нем, что оно открывает человеку бесконечную перспективу и становится его волей к жизни.

Обо всем, что я написал, я долго и мучительно думал, когда из года в год ослабевал и замирал ритм переписки и вот осталась ниточка, о которой я никогда не знаю, не вовсе ли оборвалась она? Я хотел ограниченными, доступными мне средствами восстановить былой ритм, отдавал, что мог отдать – стихи, мысли…

Я выносил право послать строчки пушкинского благословения.

Я не чувствую себя при этом лишним, ненужным. Мне нужна моя жизнь, как Ивану Петровичу она была нужна для Наташи.

Саня.

Прилагаю давно написанное письмо.

№ 450. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

Родной мой, сегодня воскресенье. После недели напряженной работы проснулась сегодня в 2 часа утра, даже не заметила, что проспала подряд 12 часов, и сразу же решила тебе написать. У меня совершенно тепло. Могу ходить зимой в летнем халатике и без чулок. В комнате все без перемен. Все висит как раньше, хотя я мало все это вижу. Рассыпались совершенно стулья – остался один. Недавно заходил Яша и под ним рассыпался предпоследний. Он продолжает работать, как я тебя писала, над новгородско-московской ересью конца XIV и начала XVI в. Его очень интересует, не писал ли ты что-нибудь об памятнике – «Еллинский летописец» Ивана Черного – заключительная приписка. Он нашел там интересные вещи и хотел что-то писать, но Клава говорила ему, что в последнее время ты работал, кажется, над этим. Очень поэтому прошу тебя ответить – писал ли ты об этом памятнике, это его очень интересует. Все рукописи – написанные о грамоте и др., передаются из Института истории Академии наук СССР в Музей Института Религии Акад. наук по просьбе директора.

Очень трудно написать что-либо о себе, т. к. в суматохе каждого дня жизни часто не остается времени, чтобы сосредоточиться на том, что является материалом для душевной или духовной жизни в более возвышенном понимании и значении этих определений. Прочла снова «Идиота» Достоевского. Какая обостренно тонкая организация Мышкина. Абсолютная интуиция. Но Рогожин остался неясным, особенно в конце романа. Почему именно в ту минуту, когда Настасья Филипповна бросилась к нему – ему понадобилось так трагически закончить все счеты с жизнью. Может быть, в другую минуту можно было бы еще поверить в то, что он сделал, но почему это случилось в тот момент, когда она в белом подвенечном платье, красивая и возбужденная, была у него. Всю эту последнюю часть я читала только утром, вечером не могу – страшно ужасно. Была раза два на концертах Софроницкого. Больше нигде не была. Кажется, немного возвращаюсь к прежнему, или, вернее, нахожу то, что исчезло во мне за последний год. Я сама не знаю, что это было. Но лицо было другим, а теперь снова становится знакомым – я этому радуюсь, потому что хочу, чтобы ты меня любил, как раньше, а то, что было, было настолько чужим, что и ты бы не узнал.

Родной мой, мне тоже нужно слышать от тебя, что ты по-прежнему любишь. Без этого так трудно жить. «В мире нет ничего реального, кроме того, что происходит в нашем сердце… Центром моей жизни стала маленькая неизвестная деревушка, где она живет. Существование выносимо для меня лишь тогда, когда я говорю себе – этой осенью я проведу месяц около нее…». Это слова Берлиоза – мужчины, гениального музыканта, а что делать простым смертным???

Я прочла интересную статью Роллана о Гуго Вольфе[289] – об этой трагической жизни. Напишу в следующий раз.

Обнимаю крепко. Всегда жду твоих строчек. Всегда с тобой.

Н.

14/II 54 г.

№ 451. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

16.II.54 г.

Родная! После твоего письма от 7 ноября получил твои письма от 30/12 и 10/1. Они пришли только что, два месяца я жил, покинутый твоими письмами, и какой потерей было для меня это время, ты можешь судить по предыдущему письму, с пушкинским началом…

Мне тяжело было решиться на мое предыдущее письмо. Годами я вынашивал медленную боль разобщения и молчал о ней. Я бы и дальше терпел, но понял, что нужно сказать тебе о ней для тебя. Чем я мог заполнить пустоты, образовавшиеся между нами? Я верил только в одно объяснение, в то, что ты изнемогла душой и просто не имеешь сил общаться. Мне казалось, что я могу вывести тебя из этого состояния, тем более что и самому мне оно знакомо. Я тебе напомню о моем очень давнем письме со стихами Тютчева: «Есть и в моем страдальческом застое…». Душевное изнеможение имеет две меры. Одна – безнадежность. Как ни глубока она, есть другая, более глубокая. Это беспамятство. Я хотел встряхнуть тебя своими письмами, заинтересовать ими. Но когда ты не отозвалась не только на мысли, но на стихи (!), я понял, что происходит самое страшное, что это беспамятство, что это уже тютчевское: «минувшее не веет легкой тенью, но под землей, как труп, лежит оно». У меня оставалось одно только средство спасти нас такими, какими мы были: причинить боль, чтобы ты очнулась. Так я решился на письмо с пушкинским началом. Другое объяснение не казалось мне правдоподобным, то объяснение, что в твою жизнь вошло что-то новое, что заслонило меня. Я бы это объяснение принял легче, чем первое. Я обо всем передумал, проверил все свои силы и убедился, что только измерил свое бессилие перед чувством к тебе. Я послал тебе письмо с пушкинским благословением, потому что иным, чем оно, мое отношение к тебе, какие бы ни складывались обстоятельства, не может быть и не будет.

Я не отказываюсь в этом письме от предыдущего и ты не отказывайся: его горе – его любовь.

Я читал и перечитывал твои письма. Сейчас кончу писать и снова буду их перечитывать.

Я так и не понял о какой своей давнишней и неизменной приятельнице ты говоришь. Не о Нине ли Р-ой? Мне радостно, что у тебя есть неизменный друг. Я все же думаю о Н. Р. Я догадываюсь, что мое отсутствие могло дать новую пищу твоему чувству к ней, а ей помогло найти приют невысказанному и несказуемому страданию. Передай ей мое уважение к представлению о ней, которое мне является: к ее строгому отношению к жизни, воле и умению становиться выше окружающих обстоятельств.

Мне были очень интересны слова Блока об А. Н. Умно и чутко! Кажется, А. Н. сказал о Блоке Бессоновым в «Сестрах». Если так, то А. Н. только подтвердил то, что о нем написал Блок. Есть что-то распутническое в А. Н., выдаваемое за полноту жизни. Это претит. Одни служат искусству, другие ставят искусство на службу себе и превращают творчество в разновидность чувственного удовольствия. В этом случае никакие способности не помогут. Прав Блок!

Сомнения Яши разреши просто. Расскажи ему, как Николай Павлович, тщательно правя мою работу и не позволив себе зачеркнуть ни одного слова, отступил от своего правила в том единственном случае, когда я благодарно упомянул его имя за сообщенный им мне источник. Он вычеркнул свое имя и сказал мне, что хочет «раствориться в своих учениках без остатка». Мне Я. С. не ученик. Но я уже давно за другой гранью этических представлений, если говорить о тех, которые, по твоим словам, его смущают. Об этом пришлось бы много писать, мне сейчас «не с руки». Пусть Я. С. поверит мне в том, что мне не нужны никакие упоминания и что, поступив так, он не нарушит никаких моих интересов. Я хочу сказать еще, что мне немного совестно, что Я. С. пришлось стать свидетелем некоторых моих незрелых и, еще хуже, суетных мыслей, когда он читал мою рукопись, которую я считал незаконченным черновиком. Программа моей работы остается при мне, и Я. С. не повторит ее просто в силу неповторимости творческой индивидуальности.

У меня была и остается мечта, которую я назову: посвятить свою работу светлой памяти Николая Павловича. Названная мечта перестает быть личным достоянием. Вот все, что я хотел сказать Я. С.

Скоро пошлю тебе стихи «Встреча». Хочу, чтобы они отлежались. Возможно, что вместе с ними пошлю музыкальное произведение для рояля, скрипки и голоса на тему «Да святится имя твое». Автору очень удалось настроение этих стихов. Имею в перспективе еще много подарков.

Твой, родная. Саня.

№ 452. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

22/2/54 г.

Родной, получила сегодня пушкинские строчки: «Я Вас любил, любовь еще быть может»… Они не принесли мне ни минуты радости, а легли тяжелым платом на душу. Они просто несправедливы, за все эти годы в мою жизнь не вкралась ни одна посторонняя мелодия. Ритм переписки совершенно не отражает ни моих чувств, ни моего отношения. Не ниточка последняя осталась, а я, вся, целиком и полностью со всем моим внутренним миром, со всеми чувствами и мыслями, со всем моим отношением к тебе. Я слишком много хочу сказать и просто это не умею делать через тысячи километров. Не могу я писать, что сегодня делала то-то, прочла то-то и т. д. – это слишком прозаично и мне сейчас не созвучно. Для более обобщенных писем не всегда бывают внутренние силы и возможности. Мне приходится очень много работать; с одной стороны, много непосредственных трудностей, с другой стороны, возникла особая ответственность, я совершенно одна – а работа трудна и сложна. Кроме того, приходится тратить время и на литературную работу по ряду материальных и других соображений. А сил больших физически никогда не было. Я мало успеваю читать что-либо постороннее, слушать музыку. Единственная экскурсия в область поэзии или поэтического творчества это Сонечкины[290] строчки – но мне их так мало перепадает, хотя я поглощаю каждое слово и очень их жду и много раз перечитываю. Восстановить былой ритм – то, что было раньше, фототелеграммы, письма, телефонные звонки каждый почти день, ибо все остальные ритмы все равно не адекватны и не могут быть сколько-нибудь удовлетворительными для живых чувств. Мне очень горько, что у тебя могло, даже на мгновение, возникнуть какое-то сомнение. Я не знаю также, почему ты не получал мои письма – я их писала. Я всегда о тебе думаю, мучаюсь и радуюсь каждым часом твоей жизни и все это так неразделимо мной, что я просто не понимаю твоей тревоги. И ужасно нуждаюсь в каждом ласковом слове, и ты даже не знаешь, как жду я твои строчки. Пришли их скорее.

Мое последнее письмо послано восемь дней назад. Напиши мне обязательно (я об этом пишу) вписал ли ты, в свое время, что-либо о памятнике «Еллинский летописец» (см. п. 450) Ивана Черного – там есть заключительная приписка. Это интересует исследователей, а по соображениям Клавы ты что-то писал. В это воскресенье почти не работала и прочла «Воспоминания» Ковалевской. Достоевский делал предложение ее сестре, она же, будучи 14-летней девочкой, была в него влюблена. Там есть интересные заметки. Когда он написал «Бедных людей» и послал в редакцию, возникло подавленное состояние духа после отсылки рукописи. После ночи дешевого разгула, которая была от тоски, он пришел в 4 часа утра и не мог лечь спать. Вдруг слышит звонок. Отворяет – Некрасов и Григорович (он знал их только зрительно) – бросаются к нему и обнимают со слезами. Оказывается, они вечером начали читать его рукопись и среди ночи решили бежать и разбудить его – «это выше сна». Этот порыв для Достоевского много значил.

Какое чудесное стихотв. «Зеркало» – Чье оно? Б. Л.[291]? Я не нашла в сборнике. Я его воспринимаю как твое и благодарю.

Обнимаю тебя горячо, помни, что всегда я с тобой.

Н.

№ 453. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

27.II.54 г.

Прости, что пишу коротко. Это потому, что не могу написать интересно: спад душевной волны. Придет подъем, и тогда пришлю обещанные стихи «Встреча». Образ, стоявший у их изголовья, благородней и красивей написанного. Повременю, может быть, помирю стихи с их внутренним образом.

Ничто в искусстве не угрожает художнику так, как опасность оболгать себя. Эта опасность связана с инерцией видения. Образ, вспыхнувший в художнике, всегда ярче запечатленного. Художник смотрит на созданное им, а в глазах его стоит еще не остывшее поэтическое видение. Это его видит он в своих строчках, звуках, красках и силу внутреннего образа невольно присваивает внешнему. Время остудит видение, создание художника станет первоисточником для него самого и тогда только оценит он меру, в какой удалось ему осуществить себя.

Мне было бы жаль огрубить видение «Встречи». Искусство – чего б оно ни касалось! – в конечном счете искусство автопортрета. Пушкинское: «Доволен ли ты сам, взыскательный художник» восходит, таким образом, к принципам высокого самолюбия.

Прими эти строчки, родная, в залог «Встречи».

Саня.

Недавно отмечался день рождения Ф. И. Тютчева – стопятидесятилетие. Читал посвященные ему выступления и статьи в «Литгазете» и др. Вспомнилось стихотворение Тютчева «Поэт», и стало грустно за поэта.

Я знаю: будет нынче гость,

Кого-то ждет к себе мой дом,

Кого? Мой дом и тих и прост

И преисполнен немотой.

Гость явится из тьмы густой,

Он явится – очнется дом,

И гость увидит – полон стол

И скатерть бранная на нем.

И он вошел.

Вошел незрим, —

И только вспыхнули огни,

И чувства хлынули мои

Собой теснимы и полны…

…Это входит ритм…

И с той поры, как прибыл гость,

Не тих мой дом, мой дом не прост,

Где стены были, там легло

Наплывом тонкое стекло,

И высится стеклянный дом

Сквозным сияньем освещен.

Сквозным сияньем освещен

И труд мой,

И покой,

И сон,

И мука, и мечта, и страсть —

Все выставлено напоказ!

И улица не та. Она

Мельканьем лиц испестрена.

Они текут, текут, кося

Слепые зоркие глаза

И так стою: молвой казним,

Стиха распятием крестим.

Стою затем, что те пройдут,

Кому заветный отдан труд,

Пройдут, кому посвящены

И муки, и мечты и сны.

О если б…

Я разбить готов

Стеклянную темницу слов

Для самой лучшей из поэм,

Для той,

когда язык мой нем,

И трепетна, обнажена,

В благословляющей тиши,

Душа касается души,

Как плещет о берег волна…

Как храм, мой дом и тих и прост,

И светлая струится песнь,

Возносится до самых звезд:

Стихом распят – Стихом воскрес![292]

Если я понял Тютчева, дом – это мир поэта. Вошел ритм, и мир поэта, став стихами, как стеклянный дворец открылся читателям его стихов. Поэт наг, все, и даже сон его, доступен читателям. Великосветская чернь, только что травившая Пушкина, смеется над душевной наготой Тютчева. Он стоит, ожидая встретить родных себе по духу, чтобы вырвать чувство из стен темницы слов и воскреснуть в духовном родстве. Приблизительно так.

№ 454. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

14/III 54 г.

Мой родной, стихи Пушкинского Благословения и «Зеркало» были получены одновременно. Горе от первого было так велико, что на «Зеркало» я мало обратила внимания и даже решила, что, возможно, это стихи Пастернака. Когда я их взяла позже и прочла внимательно, я была очень растрогана и разволновала их содержанием. И только тогда, когда я их стала читать, идя по улице, вслух, поняла по неутомимому дыханию, кто их автор. Ты даже не знаешь, какой это был праздник, сколько я имела радости и как захотелось скорее побежать к Н. В., чтобы с ней поделиться. Я их прочла хорошо там, и мать и сын[293] очень трогательно их встретили. Н. В. хочет послать Сонечке свое стихотворенье. М. просил передать много приветов. Мы все хорошо помним, что уже давно Сонечка советовала писать музыку к лермонтовскому «Маскараду». Теперь это стало реальностью. Но нужно еще сделать либретто, после чего можно вплотную за это сесть. Н. В. и М. очень просили и очень будут ждать, как они говорят, «свежих мыслей» об лермонтовском «Маскараде». О ведущей идее произведения, о разработке других линий и т. п. Нужно сказать, что в течение 2 часов я слушала много новой музыки, и музыки талантливой. Есть некоторые веяния Рахманинова в прелюдах, но есть и свое. Я очень неравнодушна к прокофьевской «Ромео и Джульетте». На ней закончился вечер. Я шла домой и мечтала, чтобы ты был рядом.

Мне хотелось сообщить тебе о смерти Антона Шварца. Это случилось внезапно. В нашем литературном развитии он принимал некоторое участие. С школьных лет слушали мы его. Как это печально. После ухода В. И. Качалова и Яхонтова, а теперь Шварца, нет возможности посещать литературные концерты. Я не знаю, писала ли тебе, что года два тому назад я подошла к нему у Лебяжьей канавки и имела с ним довольно большой разговор.

Я советовала читать ему из Форсайтов «Смерть Джолиона» и рассказала об этом отрывке. Кроме того, высказала ряд мыслей – почему у него Блок идет неудачно (прозу я очень хвалила). Нужно слышать блоковскую интонацию раньше слова, эта интонация им утеряна. Он очень хорошо говорил, спросил, не хочу ли я что-нибудь ему прочесть (я сказала – что ему это вряд ли интересно), может быть Вы позвоните и т. д. Я отказалась и объяснила, что подошла – чтобы просто обменяться с ним рядом мыслей. Он очень благодарил. В последнее время работал над Петефи.

Родной мой, я пишу редко еще и потому, что уровень твоих писем так высок, что мне не дотянуться.

Крепко, крепко обнимаю.

Всегда помню, думаю и люблю.

Н.

К письму № 454

Глубокоуважаемый Антон Исаакович,

образ Ирен у Голсуорси удивителен своим земным обаянием и, одновременно, своей нематериальностью. Может быть, именно это и сообщает ему какую-то притягательную силу. Неслышными шагами проходит она, неуловимая, оставляя особый аромат женственности, чистоты и целомудрия. Чудесным светом озаряются последние дни жизни старого Джолиона. Вновь возникает мелодия любви – скольжение по вечной стихии, чтобы неожиданно оборваться.

Тема не исчерпана. По существу ведь именно эта тема проходит основным лейтмотивом и в рассказе Чехова «Шампанское» и в читаемом Вами отрывке из «Очарованного странника» Лескова. Но с каким благородством, простотой и предельным лаконизмом изложена она у Голсуорси. Этот маленький отрывок, сделанный легкой кистью, подобен музыке Шопена, где в малой форме содержится богатство музыкальных образов, необычайная свежесть и интенсивность переживания.

Еще несколько слов об А. А. Блоке. Ал[ександр] Ал[ександрович] сам говорил, что, когда он пишет, он слышит интонацию раньше слова. Это очень существенно для его творчества. Это определяет окраску его произведений. Именно это, мне кажется, Вы и утеряли. Я вспоминаю Ваше чтение «Незнакомки». Вы акцентируете (не только голосом, но и жестом) «А в небе, ко всему приученный, // Бессмысленно кривится диск»…

Это ведь совершенно не существенно. Существенно, когда появляется – Она. В это томительное ожидание вложено все волнение души. Это целая симфония ощущений. У вас же, именно это, главное, не звучит. Нет блоковской интонации, нет взволнованности. Эти примеры можно умножить.

Очень немногие писатели проходят через нашу жизнь. Они наши спутники. К ним относишься с особой бережностью и трепетом.

№ 455. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

28/II 54 г.

Родной мой, сегодня воскресенье, и хотя сейчас только 12 часов дня, но я могла бы снова лечь спать. Очень большая усталость. Я пишу тебе, но не знаю, что получится, т. к. подняться на какую-то ступень обобщения неспособна. За последние две недели я посетила выставку чехословацкой иконописи, скульптуры и графики и была в Пушкинской студии – читал В. А. Рождественский – новеллы о Пушкине, об этом я и напишу тебе.

Выставка охватывала вещи с середины XIX века до сегодняшнего дня. Были интересные вещи в скульптуре. Особенно интересны скульптуры Штурсы[294] – Раненый – фигура голого человека – дана в момент его падения. Я не видела никогда, чтобы можно было запечатлеть сам момент, когда человек падает. Это не застывшее движение, а движение в его прямом и чистом виде. И невозможно оторваться, так сделано это пластично и совершенно. Даже Роден – бог скульптуры, никогда не соблазнялся такой задачей.

Живописные вещи «шли» от французов и от старых мастеров, которые стоят над вехами – Рембрандта, Веласкеса и др. Там попадались отдельные вещи интересные и радующие. Очень хороша была графика. Виды старой Праги, Карлов мост и т. д.

В. А. прочел две новеллы о Пушкине и закончил вечер стихами из литературных портретов – Тютчев, Лермонтов, Пушкин и т. д. (стихи были неудачные – длинные и вялые).

В. А. Рождественский. Я его не видела 4–5 лет. После прочтения новелл было живое и очень непринужденное обсуждение.

Новелла, которая обсуждалась, – краткое содержание. Описывается известный пушкинист Лернер, который имеет дома огромную картотеку. Если нужно знать, у какого портного шил Пушкин – пожалуйста – вот карточка. Если нужно знать, где в Европе путешествовал Вас. Львович Пушкин – пожалуйста – вот карточка и т. д. Но вот совершенно не сохранились письма Натальи Николаевны, и ее фигура остается для пушкиноведения неясной. Мелькают в газетах сообщения (накануне мировой войны), что в Англии у одной миледи – есть в архиве русские бумаги начала 19-ого в. Один из пушкинистов отправляется туда (дочь Пушкина жила где-то заграницей) и претерпевает бесчисленное количество испытаний – пока добирается до этого архива. Эти бумаги он все же не получает. И личность Н. Н. остается до сих пор неясной. Изложены с некоторым юмором все преграды, которые нужно было преодолеть. Замечание одного пушкиниста было очень верное – Нат. Ник. писала Пушкину только по-французски – поэтому письма не могли быть русскими, и потому они были бы известны Миледи Д.

Вторая новелла – Пушкин в Михайловском – написана «поэтическим языком» – все факты известны: его томление, няня, воспоминания о Воронцовой, приезд Пушкина, Керн – Я помню чудное мгновение, Осипова. Но не было никакой идеи. Об этой аморфности я сказала в конце всего вечера и предложила такую мысль, выраженную простыми словами: «для творческого человека ничего в жизни не пропадает». Вот это могло бы служить основой для новеллы. Но как это сделать, от каких фактов оттолкнуться и как развить, мне не ясно.

Этот вечер меня снова толкнул к Пушкину, и я читаю уже несколько дней вслух его стихи и поэмы.

Вечная стихия, к которой всегда возвращаешься. Как я скучаю, родной, и томлюсь по нашим совместным чтениям, по твоему голосу, мыслям, и всему этому неземному существованию.

Н.

№ 456. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

2.IV.54 г.

Я еще не успел ответить на твое письмо от 14‐го февраля, родная, как вчера пришло твое письмо от 14‐го марта. Твои письма, особенно последнее, жизнерадостнее предыдущих, и от этого во мне все светится и поет. Ночью я проснулся и застал свою мысль где-то посередине твоего письма.

Меня радует, как ты приняла «Зеркало». Ты пишешь, что его содержание тебя взволновало и растрогало. Удовлетворяет ли тебя форма?

Отзовись, наконец, на цикл «Да святится имя твое»!

Я очень живо представил себе вечер, проведенный тобой у Н. В. Как и ты, я ценю и люблю «Ромео и Джульетту» Прокофьева. Но я ее знаю только в отрывках.

Очень приятно, что возобновилась идея написать музыку к лермонтовскому «Маскараду». Тот факт, что отзыв на эту идею последовал не сразу, а спустя продолжительный срок, сам по себе сулит многое.

Я перечитаю «Маскарад» и подумаю над ним. Мне это, между прочим, приятно и потому, что с «Маскарадом» связаны ранние и милые мне воспоминания. Около тридцати лет назад, я, вместе с одним из товарищей детства, мальчиком Костей, проживавшем в одном со мной доме, участвовал в двух заключительных актах «Маскарада», разыгранных в домашней обстановке. Костя был Арбениным. Я исполнял роль Звездича, а в другом случае – Неизвестного. Еще и теперь текст двух последних актов «Маскарада» я помню за всех действующих лиц. Восемь раз я смотрел «Маскарад» на сцене Александринского театра. Помню Малютина, Студенцова, Ведринскую, Железнову, Вольф-Израэль, Тиме, само собой разумеется, Юрьева, то есть состав, который вобрал в себя дух театра.

Тема «Маскарада» требует строгого, ответственного отношения. По своему философскому содержанию, по драматизму тема эта сравнима разве что с «Пиковой дамой», как ее разрешил Чайковский. Я знаю удавшиеся Хачатуряну музыкальные темы к «Маскараду». Что-то в них есть от колорита глинковского «Вальса-фантазии». Опыты Хачатуряна, конечно, не должны смущать Д. А.[295] Прекрасное подобно воздушной сфере в представлении древних: оно имеет семь небес.

Я подготовлюсь к попытке поделиться с композитором некоторыми мыслями о «Маскараде», которые могут быть полезны ему в его работе. Но я испытываю затруднение. В этой встрече личности композитора с личностью Лермонтова, где мне предстоит стать свидетелем, я больше знаком с Лермонтовым, чем с композитором. Вот о чем идет речь: я назову условно композитора тем единственным инструментом, что играет сам собой. Но как любой музыкальный инструмент, он должен быть настроен, прежде чем будет играть.

Я хочу узнать строй композитора в ответах его на следующие вопросы:

Родственна ли ему гармоническая концепция жизни, которая заключена в концерте Баха для двух скрипок?

Являлся ли ему вечный голос, о котором в литературе мы знаем по «Порогу» Тургенева?

Опустив веки, умеет ли он писать?..

А теперь я хочу сказать Д. А. о статье В. С. Соловьева «Судьба Пушкина», которую я остро пережил в свое время. Она помогла мне разобраться в моих чувствах – горячих и холодных, ясных и мутных течениях, смешивавшихся во мне. Я вспоминал Флобера: «Какими пороками я отличался бы, не занимайся я творчеством».

Хотелось бы, чтобы Д. А. пережил эту статью. Немногое, что я успел узнать о Д. А., я хорошо помню. Течения, как горячие и ясные, так и холодные и мутные – присущи ему и сильны в нем. Самое сложное и важное: светлые чувства это те же темные, очистившиеся и прояснившиеся в нас самих…

Из твоего письма я узнал о смерти А. Шварца.

Пушкина мне раскрыл Шварц. С его голоса я читал тебе Пушкина. Слушая Шварца, мы были счастливы тем, что слушаем вместе. Эта частица нашей жизни оторвалась…

Хочу объяснить тебе, почему я задержался с ответом на твое февральское письмо. Мне как раз в те дни рассказывали о жизни и живописи одной художницы, и в моем представлении возник ее духовный облик: чистый, углубленный, страстный, волевой. Ее творческий облик я вижу в неповторимом сплетении рублевских, врубелевских и нестеровских мотивов. Художницу постигли несчастья: разлука с мужем, потеря всех картин. Она осталась с четырьмя детьми, наедине с жизнью. К ней обращены стихи:

Художнице

Возлюбленной,

Единосущной,

Стихом угаданной Сестре,

Каким укрыть,

Каким согреть Вас чувством

В той злобе бед, что ранит все острей!

Неслышным и невидимым теченьем

В нас линия изящного струит,

Откроется нечаянным движеньем

И промельком всю душу обнажит:

Мы входим в бесконечный, безначальный

Волнами света нижущийся круг

И крестный ход, соцветьями венчанный,

Течет в сплетеньи братских рук…

Так мукой неземной напоена

Плывет земля, времен не замечая,

Сквозь дни плывет она,

Плывет ночами,

Сияющим венком оплетена[296].

Зачем ты пишешь, славная моя, родная деточка, что тебе трудно подняться до уровня моих писем? Как трудно мне подняться до уровня твоей души!

От Манюши давно нет писем.

Саня.

Понравился ли «Поэт»? Эти стихи посвящены Б. Л.

№ 457. М. Н. Горлина – А. И. Клибанову

25/IV. 54 г.

Родной, кажется прошло три недели после моего последнего письма. Все хотелось писать и все было как-то нелегко на сердце, и все откладывала, очень не легко идет работа, все время тормозы, которые исходят от людей. Нужна, как кислород, хорошая товарищеская среда, и когда ее нет, то очень горько. В такие минуты я не имею сил собраться, чтобы писать тебе. Все откладываю. Сегодня Пасха. На Неве плывут льдины, летают чайки, Холодно. Шел даже снег. Но солнце греет по-весеннему. На столе у меня в вазе – верба. Помнишь – «мышки на жердочке»… И сознание, что скоро, очень скоро – будет расцвет в природе, будет все цвести, благоухать и распускаться. И мне будет без тебя мучительно.

Я читаю письма А. П. Чехова – какой это тонкий человек. Сколько остроумия, наблюдательности и обобщения. В последнем я раньше отказывала ему, считая, что у него нет мопассановского синтеза, это неверно. Письма, которые я читаю, относятся к его путешествию через всю Сибирь на лошадях, Сахалину, Лидии, а также из Италии. Интересуюсь каждым его словом. Очень хотелось бы достать этот 15 том и послать тебе. На столе лежит еще большая монография И. Грабаря – «Моя жизнь» – там много интересного и я радуюсь, что на майские праздники у меня будут приятные часы. Чехов пишет и о Красноярске… «А когда перед вечером, уезжая из города, я переплывал Енисей, то видел на другом берегу совсем уж кавказские горы, такие же дымчатые, мечтательные… Енисей – широкая, быстрая, гибкая река; красавец, лучше Волги. И горы, и Енисей подарили меня такими же ощущениями, которые сторицей вознаградили меня за все пережитые кувырколлегии и которые заставали меня обругать Левитана болваном за то, что он имел тупость не поехать со мной».

А какие письма из Венеции…

«И в Венеции. Посадите меня и сумасшедший дом. Гондола, площадь св. Марка, вода, звезды, итальяночки, вечерние серенады, мандолины, фалернское вино – одним словом все пропало! Не поминайте лихом.

…Ах, синьоры и синьорины, что за чудный город эта Венеция! Представьте Вы себе город, состоящий из домов и церквей, каких Вы никогда не видели: архитектура упоительная, все грациозно и легко, как птицеподобная гондола. Такие дома и церкви могут строить только люди, обладающие громадным художественным и музыкальным вкусом и одаренные львиным темпераментом…»

Митя пишет и сделал уже первые действия. Он очень увлечен, и мы решили с Н. В., что сейчас не будем ему говорить о Сонечкиных вопросах. Его лучше не трогать. Н. В. хочет Сонечке послать стихи. Я не совсем поняла стихотворение «Художнице» – не само стихотворение, а посвящение. Почему оно посвящено той женщине с детьми? А не Борису[297].

Родной, срочно, пиши, что тебе прислать в этот сезон. Что наиболее важно? Что просто хочется? Ведь уже через две-три недели, я надеюсь, можно будет слать. Как хочется скорее получить твои строчки. Напиши мне что-нибудь хорошее, чтобы на душе было бы посветлее.

Очень, очень буду ждать.

Крепко обнимаю и целую. М.

Была на выставке Бродского – скучно – очень сухо пишет. Нет собственного лица, нет красочного видения…

На французский театр не попала – невозможно было достать билет. Видела только в телевизоре – «Мещанин во дворянстве». Образ Журдена – превосходен.

№ 458. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

3/V 54 г.

Родной мой, вот и праздники прошли, а кажется, что не отдохнула. Один день почти весь день лежала и читала. Представь, я получила переписку Н. В. и А. Н.[298] за всю жизнь. В основном письма А. Н. Помимо всего – очень тронуло доверие. Письма, конечно, интересны с очень различных точек зрения – замечательная форма литературного памятника.

В этих письмах все же мало уделено внутренней жизни. Это либо описания мест, очень внешние события. Иногда написаны лирически, иногда с юмором и даже гротеском. Наилучшие – самые ранние – которые заполнены одним живым чувством, радостью встречи, его любовью. Они написаны в каком-то экстазе. Даже теперь, спустя много лет, их читаешь с волнением.

«…Без живого счастья на земле немыслимо, чтобы в последний час открылось небо. А счастье на земле только с тобой; ты единственная из всех, кого я знал и знаю: ты женщина милая, прекрасная, нежная, ласковая, женственная до страдания и ты поэт – высокий, умный, ясный, с душою, тоскующей по небесному…» С годами письма делаются все более уравновешенными, все больше суетности и внешнего, все меньше духовности.

Родной, я соскучилась по твоим строчкам, уже давно было письмо. Скорее бы пришло новое. Я все читаю и перечитываю старые. И все нахожу для себя пищу для размышлений, поражаюсь законченности и точности формулировок, глубине мысли и радуюсь, что мы неразлучны, несмотря на все испытания судьбы. Только бы хватило сил. Как бывает иногда мучительно трудно, как хочется опоры, ласки, заботы, просто человеческого голоса. Я знаю, что не должна тебе писать. Тебе еще во много раз труднее. Но я так привыкла ничего не утаивать, да если я и не пишу, ты все равно все сам чувствуешь. Сегодня ездила в Финляндию. Весна в самом начале. Еще даже почек почти нет на деревьях. только висят сережки на ветвях. Сосны. Море очистилось от льда. На берегу пустынно, шишки, мокрый песок. Нежная сеть голых деревьев. Тишина разлита и все еще дремлет природа, не кончился зимний сон. Ходила, бродила, думала о тебе. Когда мы увидимся?

Помнишь, как было той весной в Луге?

Милый мой, где ты сейчас?

Скорее бы пришло письмо. Я тебе писала неделю назад.

Купила тебе книжечку индийских поэтов. Что прислать из книг? Вещей? Продуктов?

Обнимаю тебя горячо, целую; бодрости тебе и побольше сил физических и душевных.

Всегда с тобой.

Н.

В следующем письме пришлю стихи.

№ 459. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Прости мне, родная, паузу в переписке. Поверь, что она невольная. Я знаю, тебя тревожит мое молчание – мне тоже в тягость: всякий день я должен с тобой говорить, я хотел бы каждую минуту быть с тобой моими словами, всеми моими чувствами. Я радуюсь твоему мужеству, я сам укрепляюсь им и в то же время ты всегда для меня ребенок и мне трудно оттого, что я не могу отдать тебе заботу и ласку, которые собрались во мне для тебя…

Тебя не совсем удовлетворит это мое письмо. Я хотел бы отдать тебе все его строчки, но я в долгу и должен рассчитаться. Ты передала мне просьбу Н. В. и Д. А. сказать что-нибудь свежее о «Маскараде» Лермонтова. Чтобы выполнить эту просьбу, мне нужно занять «Маскарадом», по меньшей мере, три письма. Здесь я выскажу некоторые общие соображения о пути современного оперного искусства. (Я употребил слово «современного» в его историческом значении). В следующем письме – собственно о «Маскараде», о философском смысле произведения (в этом месте я кажется прихвастнул и потому вычеркнул) и, наконец, третье письмо – конкретные пожелания к будущей опере «Маскарад». То, что я пишу ниже, – это результат долгих и сладких собеседований с очень большим композитором. Я просто подведу здесь итог нашим беседам. То, что принадлежит нам обоим, это общий основной принцип, остальное сказано им одним (и мной вполне разделяется).

Реализм оперы не есть документальный реализм. Музыка изображает не факты, как они есть сами по себе. Правда не только в фактах, и музыка в силу своей специфики служит изображению чего-то невидимого, находящегося между фактами, чего-то такого, что находится как бы между строками книги или письма. Музыкальным языком является мелодия, гармония, ритм, инструментация. Но это не все. Музыкальный язык это еще и музыкальная форма. Но, чтобы быть музыкальным языком, музыкальная форма должна быть, как и вообще всякий язык, членораздельной. Она требует единиц, она должна состоять из единиц. Неудача многих композиторов обусловлена тем, что их оперы не состоят из единиц, что они бесформенны, из‐за чего опера теряет важнейший элемент, делающий музыку воспринимаемой. Значит ли это, что надо вернуться к старым, традиционным единицам: ариям, дуэтам и пр.? Не обязательно! Можно и следует решать вопрос по-новому: единицами могут быть одночастные симфонии, в которые голосовые партии вставлены как составляющие элементы. Эти одночастные симфония (последовательный ряд одночастных симфоний) посвящены, однако же, не какому-нибудь одному внешнему факту, но именно тому, чему должна быть посвящена музыка: какому-нибудь характеру, какой-либо идее. Как в жизни характеры и идеи не сливаются друг с другом, так и симфонические картины эти не должны сливаться, но должны быть согласованы. Разные их краски должны быть как бы наложены все на один тон, который будет основой, сквозным тоном, сквозной идеей оперы. Этот сквозной тон может и даже должен возрастать по мере развития действий оперы.

Многие композиторы увлекаются громкими эффектами в опере. Но эти эффекты заключают что-то навязчивое, принудительное. Сегодня это уже старо, а новым может быть то, что мало использовано: контрапунктический, фугообразный стиль в опере, причем не столько в хоровых местах, сколько в ариях и речитативах. В связи с этим тонический стиль без частого применения далеких модуляций. Конечно, композитору невыгодно искать новое в менее доступном.

Опера, о которой идет речь, может быть менее доступной, но зато она будет более понятной. В ней будет меньше документального реализма (не имеющего никакого отношения к миру звуков), но больше правды чувств и мыслей. Опера такого типа может вырасти из кантат Баха, из таких произведений, как, например, «Реквием» Моцарта, «Семь слов» Гайдна. Самым удачным примером серии «одночастных симфоний» может служить монументальное произведение Гайдна «Семь слов», состоящее из девяти одночастных симфоний, связанных общим стилем и идеей, проходящей как развивающееся сквозное действие через все произведение. Но стиль Гайдна мало полифоничен. Непревзойденным является богатство полифонических приемов в кантатах Баха. Многогранность и простота в сложности его полифонических мелодий может указать композитору пути к еще сравнительно мало исследованным областям музыки. Голосовая партия может вести одну из полифонических партий, поддержанная каким-нибудь инструментом или не поддержанная, можно вводить частично камерный стиль: например, дуэт голоса и скрипки с аккомпанементом струнных басов и аккордов или, например, терцет двух голосов и скрипки или флейты или гобоя и т. д. На фоне оркестровой полифонии или дуэта мелодии и гармонизованного баса голос может речитативообразно декламировать скачками или на одной ноте. Интересны многословные речитативы, например из «Страстей по Иоанну» Баха. Можно ввести прием многословных размеренных речитативов в духе Гомера и с гармонией в стиле речитативов Баха, что может дать возможность провести весь текст пьесы без переделки его в оперное либретто. Это последнее обстоятельство кажется мне весьма важным, оно может уберечь слово и мысль Лермонтова, которым невольно угрожает любой, даже строгий и талантливый либреттист.

Я полагаю, родная Коинька, что Д. А. найдет в написанном пищу для размышлений. Мне будет очень интересно узнать его реакцию и его выводы. Следующие письма о «Маскараде» не за горами, но чем они позднее будут написаны, тем лучше. Все это по тысяче причин очень трудно. Одна (и она труднее остальных 999) – это желание сделать просимое как можно добросовестнее.

Любимая моя, все что случилось, грустно и просто ужасно, но ничто в моем отношении к тебе не убавилось. А сколько прибавилось! Все устроится, я это знаю, я уверен, но много, очень много предстоит пройти, и ты помни, что единственное, что может нам помешать, это наше неверие, усталость, упадок духа и физических сил. Береги, береги, береги себя, родная! Не забывай меня своим отношением к себе – к своей душе и здоровью. Целую, светлая моя. Я никогда не знаю, как написать тебе о своем чувстве – я люблю тебя, как ребенка, как невесту, как жену!

Саня.

№ 460. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

20/V 54 г.

Родной, уже началась посылочная пора, и я верчусь в круговороте работы, поисков нужных продуктов, вещей и отправки. Так что письмо будет сегодня больше деловое. Первую большую посылку (12 авг.) уже сделала вчера – там много банок сгущ. молока, рыбные консервы, колбаса сухая, шпик – копченая грудинка и т. д. Этот последний продукт – ты не откладывай надолго – т. к. я не знаю, сколько она сохранится. Шпика я не могу достать – и хочу сама его засолить. Через неделю отправляю вторую. Одновременно думаю и о вещевой и о книгах.

Теперь мне стало ясно, что я с В. Д. очень поспешили. Именно теперь это нужно делать. Но сможет ли он теперь – я до конца не уверена – уж очень он стар и болен. Во всяком случае хочу с ним говорить, после того как получу от Георгия Львовича все анализы и рентгеновские снимки[299]. Все эти дела меня так занимают и беспокоят, что я, прочитав маленькую заметку об музыке к «Маскараду», – отложила ее, ибо мысли мои в совершенно другой плоскости человеческого знания.

Не знаю, что послать из книг. Может быть, тебя интересует комплект № № «Вопросы истории» за этот год? Интересует ли книга Горчакова – Режиссерские уроки К. С. Станиславского? Это интересная книга. Есть у меня переводной роман – «Жизнь во мгле», – его, наверное, пошлю. Даже с книгами и то очень трудно. На подписные издания – я обычно не подписываюсь за неимением соответствующих денег и времени, а отдельные вещи невозможно достать.

У нас наступили теплые весенние дни, всюду молодая зелень. Как хорошо было бы сейчас отдыхать. Но это для меня неземное слово – ибо никогда это не случается – потому что нет душевного покоя и вся красота природы только лишь оттеняет неполноценность существования. Обнимаю тебя горячо и целую.

Н.

№ 461. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Родная Коинька, получил твои письма от 25 апреля я 3‐го мая. Написал было ответное письмо, но не отослал, чего-то в нем не хватало. Я только что кончил думать и писать о Лермонтове. Я настолько углубился в мир мыслей и чувств, вызванных лермонтовским «Маскарадом», что мир окружающего стал мне почти недоступен. Я и тебе не мог писать, не мог отвлечь своих душевных сил на письмо. Ты ошибаешься, если сочтешь мое увлечение Лермонтовым изменой тебе. Я давно не приближался к тебе так, как это было в мире моих переживаний за «Маскарадом». Ты прочтешь и узнаешь в написанном нашу молодость, нашу радость, и тоску, и мечту и может быть кое-чего не узнаешь – того, что прибавило время или того, что отняло время, назови, как хочешь, ибо существенен самый баланс. Я пришлю тебе мои размышления о «Маскараде» и Лермонтове, изложенные на 16 страницах такого формата, как эта. Не знаю, поспеет ли моя посылочка ко дню твоего рождения. Если и опоздает, то не по моей вине. Это мой подарок тебе, ты его не отдавай Д. А., а сними копию, рукописную или машинописную, и приготовься к тому, что Д. А. может отнестись холодно к тому, что он прочтет. Меня давно привлекает искусство изготовления зеркал времени. Это такая темная поверхность, за которой почему-то угадываешь не пустоту, а скорее тайну, тайну обещающую, ведущую в полные богатствами недра. С ходом времени, слой за слоем, зеркало начинает светлеть, ты входишь в него, идешь дальше и вглубь, и вдруг зеркало вспыхнуло, на мгновение ты ослеп, но мгновение прошло и что же ты увидел? Ты увидел свою красоту. Как человеку необходимо зеркало, чтобы увидеть себя, так, чтобы открыть свою красоту, ему необходимо искусство.

Строчки моих раздумий в связи с «Маскарадом» со временем согреют Д. А. Было бы очень хорошо, если бы вы, то есть Д. А., Н. В. и ты, вместе поговорили о затронутых мной темах. Это будет очень хорошо. Я посылал тебе еще подарок. Не знаю, отдал ли тебе его Георгий Львович. Если он не имел времени сделать этого, то, когда ты навестишь Вову, загляни к Г. Л. Он живет от Вовы минутах в 20-ти ходьбы (ул. Бурденко, д. 10, кв. 21). Мне бы очень хотелось, чтобы в день своего рождения, ты села за пианино и пережила звуки, которые очень много сказали и говорят моей душе. Это Гайдн, Бах и мелодия Люлли, подкупавшая наивностью, свежестью и светлостью – словом, милостью своей. Ты найдешь там музыку на лермонтовские темы неизвестного тебе композитора – мне бы хотелось, чтобы ты их переписала, если понравятся. Есть там подаренная тебе композитором «Да святится имя твое» (для рояля). Как бы хорошо было, если бы ты получила все это.

Я очень благодарен Н. В. за ее доверие. То, что она дала тебе для чтения, это самое дорогое, самое святое в ее жизни, то, что будет тогда, когда ее не будет или, вернее, то, в чем она будет вечно. Мне невольно запомнился мелодический рисунок отрывка из письма А. Н., который ты мне послала. Ты его узнаешь в одном из мест моего наброска о «Маскараде». Мне кажется, что, прочитав письма А. Н. к Н. В., ты перечитала и письма А. И. к Н. В. Рано еще подводить итоги, родная, А. И. и Н. В. будут читать друг друга. Сейчас это уже ясно. Перечитай и вдумайся в заключающее цикл стихов Минковского стихотворение (восьмое). Так и будет. Пусть передается тебе моя на этот раз уже же только мечта и надежда, но и уверенность в скором взаимном счастье А. И. и Н. В. Прими эту мою уверенность, как самый большой подарок, который я имею для тебя ко дню твоего рождения. Целую тебя горячо и нежно, любимая. Береги себя!

Саня.

№ 462. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

5.VI.54 г.

Родная деточка!

Поздравляю тебя с днем рождения. Я писал тебе, но хочу быть уверен в том, что в этот день с тобой будут мои строчки, что в этот день они напомнят тебе о моем всегда молодом чувстве.

У нас началась весна, потекли ручьи, полярные вербы убрались светло-зеленым, капустного цвета, мехом, кто-то уже видел первых в этом году гусей, а сегодня поутру, я слышал впервые, как пели разного рода мелкие птахи. Словом, весна!

И чувства, особенно же предчувствия, полны весной.

Взаимны ли мы в этом, родная?

Я и пишу, главным образом, для того, чтобы ты порадовалась весне. Я давно (с полгода назад) написал стихи «Встреча». Я не посылал их потому, что хотя сами по себе они довольно удачны, но не передают вполне замысла, во всяком случае, не передают его так, как бы мне этого хотелось. Но «Встреча», о которой я пишу, была встречей в духе. Она была встречей со стихами как с тобой и с тобой как со стихами. Хотя она была встречей в духе, она все же была отчасти вещественной, ибо остались стихи, как живой след встречи:

Тебя не ветры наметелили,

Тебя не вьюги намели,

Твои шаги в страницы белые

Резьбой стихов моих легли…

Но пока я собирался доработать стихи, время их опередило. Мне хочется думать, мне думается, что стихи эти придется дописывать времени. Я подскажу ему, в чем их надо исправить. При мысли об этом сердце почти слышно – я говорю себе: это твои шаги.

Обнимаю, горячо целую, поздравляю тебя, любимая деточка. Да будет печаль твоя светла!

Саня.

№ 463. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

13/VI 54 г.

Родной, я провела весь день в полном одиночестве и было ужасно грустно. Я в таком настроении не люблю тебе писать. Но последние недели три я это не делала и сейчас полна угрызений. Правда, я сделала и справила тебе «3½» посылки (одна – полуторная). Послала тебе уже довольно много продуктов. Сейчас менее строго с весом, но зато очень трудно послать то, что ты просишь, – белки.

Манечка уехала отдыхать к Нюте, где она проведет весь отпуск. Она уже побывала у Георгия Львовича, у Клавы и по-видимому будет и на даче у Вовы. Настроение у нас оптимистическое и у Клавы тоже. Я тоже скоро собиралась туда же ехать.

Вчера встретила в библиотеке Яшу. Он очень надеется, что встретится с автором «Написания о грамоте»[300]. Пластов, конечно, очень много, которые нужно переворотить, но он считает, что это реально. Все, что составляет сущность моей жизни за последнее время, – мечты, ожидания, надежды, тревогу, – я не могу уложить в слова и писать об этом. Интересно, что в этом многоголосном звучании правила как будто бы нужная мысль в работе – ибо последние два года все шло очень средне. Буду о ней говорить с моим начальником в ближайшее время, удивляюсь, что я так поздно к этому пришла. Сомневаюсь – все ли до конца продумано, но сама возражений не имею.

Вообще же устала ужасно. Лето не организовано. Капа достал мне путевку в дом отдыха в Ригу (Майори) – путевка очень дешевая 480 руб. – на весь месяц (август). Понимаю, что это слишком дешево, чтобы было хорошо; не хочу ехать в эти места, где мы с тобой были. Не знаю, что и делать.

Н. В. написала тебе несколько слов и одно стихотворение. Не знаю, можно ли послать? Подумаю. Митя снова вернулся в семью, но все это не то – это не счастье, а по существу несчастье. Она и душевно и интеллектуально совершенно на другом и достаточно низком уровне, не любит его, нет щедрости молодости и т. д. – так что он малодоступен. А структура его лабильная, взволнованная, правда очень избалован во многом, но не в отношении к нему окружающих.

Получила строчки – «Тебя не ветры наметелили…» Как я хочу не светлой печали, а светлой радости, и только ее одну и жду.

Неужели же она не выстрадана всей жизнью, каждой минутой?

Обнимаю тебя и жду каждой твоей строчки. Целую.

Н.

№ 464. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

15.VI.54 г.

Родная моя детка!

Пишу на следующий после твоего рождения день. Вчера было воскресенье. Встал рано, еще до шести. Утро принадлежало одним птицам. Против меня на столбик, шагах в десяти, уселась птичка с темными крылышками и белой грудкой и вся отдалась пению. Она сопровождала его быстрыми движениями крылышек вверх и вниз. Она, по-видимому, захватывала таким способом воздух, необходимый ей для самозабвенного пения. Солнце поднялось большое и, несмотря на такую рань, стояло довольно высоко. Было светло, тепло, чисто. И вдруг – явление замечательное для наших широт, где-то далеко с гор прокуковала кукушка. Я слышал ее за все время, проведенное здесь, в первый раз. Я не стал отсчитывать по ее кукованию остающихся лет жизни, а если бы и стал, то полагал бы, принимая во внимание исключительность явления, каждое кукование за десятилетие, а не за год. Другое пришло мне на ум. Вспомнилось «Слово о полку Игореве» с его Ярославной, глядевшей в даль, уведшую ее мужа, и мечтавшей сизой кукушкой примчаться к нему. Словно слышал я плач Ярославны!..

Я хорошо, светло провел этот день. Случилось так, что под руками у меня не оказалось никакой другой книги для чтения, кроме стихов Некрасова – «Избранное», в новом издании. Ты знаешь, что мне стихи его не близки душевно, ни поэтически. Но, может быть, потому, что впечатления о Некрасове сложились еще в молодости и позднее я к ним не возвращался, то ли потому, что сердце в этот день было расположено к одному хорошему, но в твое рождение я примирился с Некрасовым, прочтя имевшийся у меня сборник. Я волновался поэзией, которую он вложил в свою «Сашу». Я прочитал эту небольшую поэму вслух. Она хорошо звучит. Но главное это любовное, теплое, удивительно бережное отношение автора к образу. Есть видимые лучи красоты – ее сияние. Тепло красоты это ее невидимые лучи. Их много в «Саше». Я как раз накануне говорил с моим знакомым о музыке, и мы пришли к тому, что понятие «драматическая музыка» весьма относительно и что музыка в пределе своем не драматична, а гармонична. И поэзия в литературе такова же. Она более всего поэзия не тогда, когда ее вдохновляет муза «Гнева и печали», но когда она любовь, когда она доброжелательна, ласкова, когда она несет мир. Некрасов не только чувствовал это (что он доказал и «Сашей» и стихами для русских детей и мн. мн. другими), но и сознавал и признавал это. К сожалению, он часто изменял своему чувству и сознанию и опять-таки признавал и это.

Я бы мог полнее, умнее, интереснее сказать о передуманном и перечувствованном за чтением стихов Некрасова, но не о нем речь.

Праздничное чувство не покидало меня весь этот день. Я и попировал в твою честь с приятелем и просто отдыхал на траве у ручейка (с гор бурно бежит вода) под безоблачным теплым небом.

Конечно, я считал по часам твое время, стараясь угадать, когда ты проснешься и как проведешь свой день.

Были ли с тобой мои поздравления? Какие именно? Ответь мне.

Я получил твое письмо от 24 мая.

Г. Л. милый человек и лучше многих других понимал меня. Жаль, что он устал душой и нервная энергия сказывается в нем сильнее душевной, а это не одно и то же. Во всяком случае, он очень порядочный, хороший и умный человек.

Родная моя, письмо твое на этот раз проникнуто действительностью, я узнаю в нем присущую тебе волю. Надеюсь, что твои усилия принесут плоды, но и очень тревожусь за тебя по разным соображениям, в том числе и потому, что боюсь за твои силы. Тебе нужен и крайне отдых, и теперь время отдыха. Не надорви своих сил и здоровья, моя Коинька. Еще скажу тебе: сколько бы и какие бы ни были у тебя хлопоты, не откладывай в сторону, как ты выразилась, «музыкальных писем». Это в нашей с тобой жизни, в наших бесчисленных душевных связях самое важное, самое главное, это то, что мы любим друг в друге, что прочно, что вечно.

Обнимаю, целую тебя, любимая деточка. В близком будущем, я в это верю, наша радость, наш праздник!

Саня.

Очень тревожусь молчанием Манюши, уже длительным. Отсылаю ей открытку и письмо.

№ 465. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

29.VI.54 г.

Родная моя деточка! Я сейчас читаю «Гения» Драйзера. Не помню, читал ли я эту книгу раньше или нет, но дело не в этом, дело даже не в самой книге, а в словах, которые ей предпосланы:

«…обещаешь ли ты взять эту женщину себе в жены, чтобы жить с ней согласно повелению божьему в святом браке? Обещаешь ли ты любить ее, лелеять ее, почитать ее, хранить ее здоровую и больную; и отказавшись от всех других, оставаться только с ней одной, пока смерть не разлучит вас?»

«Обещаю».

Как бы, кем бы и каким бы ни был автор этих слов, я бесконечно благодарен ему за его слова, в которых он выразил музыку моей души, моей любви, моего чувства к тебе.

Это все, что я хотел написать сегодня, и все, что мне хочется говорить тебе всегда.

Саня.

№ 466. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

6.VII.54 г.

Родная моя деточка! С горечью узнал из твоего письма от 13.VI, что ты одиноко и в тяжелом расположении духа провела свой день рождения. Значит, не пришли к тебе мои приветы! И все же, любимая, если не светлая радость, которую ты предпочитаешь светлой печали, то хотя бы предчувствие светлой радости могло бы быть с тобой в эти дни и такое предчувствие оправдывалось бы и логикой, и фактами жизни. Я думаю, что годами накопленная душевная усталость тянет книзу тебя, и мне понятно, что именно теперь тяжесть эта особенно чувствительна. Пусть и тебе будет понятен этот закон аберрации ощущения, о котором я писал тебе в письме, когда ты возвратилась из твоего волжского путешествия. Никогда за очень долгое время возможность взаимной нашей светлой радости не была столь близкой, как сейчас. Поэтому немедленно воспользуйся отпуском. В Майори в августе очень хорошо, как мне здесь говорят знающие эти места люди. Дешевизна путевки, конечно, не обещает хороших условий, но ты должна возместить недостатки за собственный счет, и ты можешь это сделать, потому что Соня, которой ты помогала и помогаешь, больше не нуждается в помощи. Она, как и я, нуждается в твоем здоровье, в твоих силах физических и духовных. Ты должна считаться с этим и подготовиться к этому. Кстати, Сонечка пишет мне в последнем письме, что она надеется на полное свое выздоровление и что не исключена (хотя это отнюдь и не предрешено) возможность ее приезда в Москву еще до осени этого года. Это зависит от консультирующих ее врачей, которые в настоящее время изучают возможность ее поездки. Было бы кстати, если бы кто-нибудь на месте посоветовался с медиками, которые этим занимаются. Я рад за Сонечку и верю, что, наконец, она наладит и здоровье и жизнь.

Я уже давно исполнил просьбу Д. А., вероятно, полнее, чем он этого ожидал. Выполнена в содружестве с композитором (очень большого масштаба!) работа литературно-музыковедческого характера с необходимыми экскурсами в область философии, эстетики и нотными примерами. Она будет отправлена с первой же оказией и, если Д. А. уже и напишет к тому времени музыку к лермонтовскому «Маскараду», то и тогда продуманное нами о «Маскараде» как опере принесет, надеюсь, пользу и для его оперы, и для дальнейшего творчества его в музыке. Н. В-не я душевно благодарен за ее память, знаком которой являются стихи и строчки ее ко мне, которых, к моему большому огорчению, я не знаю. Я закончу свое письмо стихами Минковского, в которых есть, по моему мнению, тело.

Смеркается. И снова день изношен

И отошел в далекий смутный гул.

Вы у окна. Платок на лампу брошен.

И угол тих, где сладко сын уснул.

Спокойствие…

Но будто бы условясь,

Вам в тишину приходят без конца

Утраты. Сколько мук замкнула строгость

Испытанного временем лица!

Жизнь расплелась – и одиноки нити.

Но в сумраке вседневной суеты

Зачем ваш свет не светел вам, невидим,

Зачем вы застыдились красоты,

Той, что не шаловлива, не искриста,

Той, что не горделива, не томна,

Но красоты, чье имя – Материнство,

Что несказанна, благостна, ясна!..

Таким я вижу вечер этот мглистый,

Вас у окна, и будто я посмел,

Взял в руки вашу голову и чистый,

И тихий поцелуй запечатлел.

Жду, любимая моя деточка, твоих писем. Откликнись, наконец, на стихи «Да святится имя твое…» (весь цикл) и вдумайся в стихотворение, заключающее цикл.

Твой Саня.

№ 467. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

17/VII 54 г.

Родной мой, неожиданно среди сутолоки дел и работы – отдых. Садясь в поезд – подвернула ногу и вот лежу уже несколько дней. Надеюсь в ближайшее время, однако, быть на ногах. Я лежу одна, т. к. все в отпуску, на даче и буквально никого нет. Все эти дни я спала и читала попавшийся мне в руки том Мопассана. Самое удивительное это сам он – первоклассный художник, тонкий наблюдатель, с острым умом, с огромным темпераментом, с большим кругозором, с огромной культурой. Человек, который крепко связан с землей и так далек от нее. Это вечное стремление к чему-то недосягаемому, неизведанному, к мечте. Постоянное одиночество и порой животный ужас перед убожеством человеческого счастья и однообразием всего окружающего. И это тот, который видел больше всех и глубже всех. Ведь есть же радость и счастье на земле и ради этого можно жить, преодолевать все трудности, не опускать руки. Неужели же он, которому столько было дано, не познал его. Неужели только как великий художник он знал об этом, но не прошел сам через это. Уйти из жизни в расцвете лет (43 года) – оставив плоды своего творчества, которые никогда не увянут и которые прекрасны, как природа. О многих писателях написаны трактаты, труды, но так мало сказано о Мопассане. Эти мысли, которые невольно пришли, когда я читала его произведения, перекликнувшись с моими впечатлениями о художнике, о котором я тебе когда-то рассказывала. После большого перерыва я случайно встретились с ним на улице.

Нужно сказать, что я была совершенно не в форме – и внутренне и внешне. По существу даже не было необходимости и увидеться. Но он позвонил, и мы встретились. И вот впечатление о нем во многом сходно с мыслями о Мопассане. Бесчисленное количество листов, не знаешь, на чем остановить глаз, – прекрасное человеческое тело в самых разнообразных движениях и ракурсах передано со всей полнотой жизни – иногда одним чарующим напевом, одной линией, но с какой точностью и вместе с тем с какой напряженностью чувства. Какая широта горизонта – он читает, наблюдает – огромный багаж знаний и опыта. Он избалован женщинами, материальным благополучием. Он не знает, что такое лекарство, – он восхитительно здоров. У него за плечами огромная и подлинная жизнь в искусстве. Сколько встреч. И этому громадному человеку часто бывает грустно и он бывает даже беспомощен в этой тоске.

Я написала тебе эти строчки – потому что оказалась совершенно отключенной от жизни и в буквальном смысле потеряла почву под ногами.

Послала письмо Клаве, чтобы Вовочка не забыл снова написать к концу месяца.

Родной, обнимаю тебя, желаю тебе стойкости, всегда, всегда с тобой. Н.

Пиши.

24/VII. Я уже выхожу, хотя нога очень неустойчива и болит.

№ 468. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

24.VII.54 г.

Родная Наталинька,

моя знакомая, Галина Робертовна, побудет проездом несколько дней в Ленинграде.

Покажи ей Ленинград. Может быть, ты окажешь Галине Робертовне какие-нибудь услуги – они всегда могут понадобиться в чужом городе.

Так как я не был до конца уверен, что моя знакомая найдет время побывать в Ленинграде, а Москвы она миновать не могла, то я передал с ней тетрадь писем на твое имя (1953–54 гг.), которые просил оставить для тебя у Клавдии Борисовны. В этой тетради ты найдешь и все письма о «Маскараде».

Родная моя, встреча наша еще не была такой возможной и близкой, как она есть сейчас. И все же я убежден в том, что толчок извне нужен: живое (!) слово Владимира Дмитриевича могло бы все развязать и ускорить. Сейчас это не связано ни с каким риском для него. Но я хорошо помню, что с давних времен В. Д. предпочитал печатное слово живой речи. А как бы важна была именно живая речь! У нас здесь много разговоров, надежд, волнений и у всех – мало терпения.

Все, конечно, войдет в берега – в этом я не сомневаюсь и бодро смотрю в наше с тобой будущее. Останется одно волнение творчества, внешние тревоги не будут больше мешать.

Но нужны терпение и силы, силы, силы.

Неужели ты так и не отдохнешь в это лето, накануне встречи??

Береги свое здоровье, любимая, именно в этот момент кануна береги его, он самый крутой, самый испытывающий момент.

Через предчувствие встречи труднее пройти, чем через разлуку.

Береги свое здоровье душевное и телесное.

Горячо целую.

До встречи!

Саня.

Наталинька, получила ли ты у Г. Л. ноты, письмо на архитектурную тему, обвернутые в отдельную пачку (и мои стихи в ней) с надписью «Татьяне Александровне». (Другая пачка – тебе). Если да, то пачку для Татьяны Александровны вышли по адресу: Томская обл., гор. Колпашево, ул. Дзержинского, 14/4, кв. 6, Качаловой Татьяне Александровне, и сообщи мне об этом.

№ 469. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

Родной мой, сегодня была у Жоржа. Видела хорошие портреты – женские, Пастернака. Говорили о тебе. Просил заходить. Мечтает, чтобы и Соня со мной зашла. Рассказывал о нетерапевтических дозах кодеина, которые принимают люди – сами себе назначая, – это и меня очень разволновало. Неужели нельзя слушаться специалистов? Говорил очень тепло и с волнением. С Вовой я виделась в Ленинграде. Он просил тебе послать небольшую рукопись по вопросам истории религии. Хочет тебе писать. Пока он еще там. Здесь я побывала у Клавы. Она хорошо выглядит. Долго сидели. Обещала в конце месяца запросить, в связи с посланным Шефом отзывом о результате и таким образом подтолкнуть. Кстати, уже известно, что рукопись вызвала интерес.

Жара здесь просто невыносимая – на солнце 44. Я погибаю. Отпуск у меня как-то срывается. Я имела путевку на август месяц под Ригу. Но сейчас выясняется, что по ходу работы – могу не раньше сентября. Куда ехать и что делать, даже не знаю.

Родной, месяца два тому назад, наконец, ко мне пришла мысль, которая заслуживает внимания, и шеф (который достаточно строг и суров) одобрил ее полностью. Я знаю, что последние два года все шло на очень и очень среднем уровне. Будут, конечно, трудности, но это трудности преодоления, а не создания чего-то почти заново из небытия. Возможности для реализации не легкие.

Здесь все на даче и, живя уже несколько дней, я никого, кроме домработницы, не видела. Три раза в день принимаю душ. Надя и Миша шлют тебе тысячу приветов. Надя очень сдала. Сердце неважное. На глазах слезы, когда говорит о тебе. Остальное у них по-прежнему. Звонит мне 1000 раз в день. Я пишу тебе все не то, что нужно. Меня волнует каждое слово, как будто я сама была. И это спокойствие. Чего оно стоит. Хватит ли сил на будущее, которое, может быть, такое близкое. Я неспособна на такое спокойствие. Дай-то бог, побольше тебе сил и веры. Может быть, зажглась уже, наконец, звездочка.

Обнимаю тебя горячо и верю в светлые дни и нашу встречу. Хоть бы скорее это было.

Н.

№ 470. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

31.VII.54 г.

Родная Коинька!

Ты уже, конечно, вернулась из поездки. Теперь, не теряя времени, займись организацией своего отпуска. Я хочу встретить тебя отдохнувшей и поздоровевшей. Деточка моя, прошу тебя, позаботься о себе. Тебе и мне очень нужны твои силы.

Я все еще не знаю ничего конкретного, как и что со мной будет, – нет ничего, кроме глубокой уверенности в желанной и скорой перемене. Вновь и вновь хочу обратить твое внимание на стихи Минковского, заключающие известный тебе цикл. В них – credo.

Получила ли ты ноты: романсы на слова Лермонтова и многих других? Часть из них надо отослать (я обозначил какую именно) Татьяне Александровне. Повторю, на всякий случай ее адрес: Томская обл., г. Колпашево, ул. Дзержинского, д. 14/4, кв. 6, Качаловой.

Понравились ли тебе ноты? Часть из них предназначена тебе.

Непременно ответь.

Клавдия должна получить замечания к опере «Маскарад» по Лермонтову. Вероятно, к тому времени, когда придет это мое письмо, «Маскарад» будет уже у нее. Там же есть вложение: подаренные тебе композитором наброски темы Арбенина, темы Нины, темы страданий Нины и ее смерти, темы баронессы Штраль и, наконец, тема заключающего оперу «Реквиема». Обязательно подтверди получение. В эти заметки к опере «Маскарад» вложено много души, мысли и труда.

Меня продолжает занимать основная мысль, изложенная в письме к тебе о «Преступлении и наказании» Достоевского. Если успею, выскажу тебе (в другой раз) все, что думаю, на бумаге, если нет – сделаю это устно. Речь идет о самой важной проблеме жизни и вместе с тем о понимании добра как ритма красоты – это честность, но для искусства это имеет чрезвычайное значение.

Родная моя, любимая Коинька!

Еще раз прошу тебя позаботиться о себе и обязательно воспользоваться отпуском. Это меня беспокоит больше всего. Спасибо за портрет <нрзб> Он всколыхнул много печально-радостных чувств.

Целую тебя.

Твой Саня.

№ 471. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

1/VIII 54 г.

Родной, я получила твою открыточку со словами Драйзера. Разве может быть лучший подарок! Как я тебе благодарна за каждое слово. Какая это была для меня радость! Сколько нужно еще ждать, пока мы будем вместе, и как я жду.

Клава обещала, что Вовочка на этих днях справится об отпуске для своего сотрудника. Мой отпуск в августе – разрушился. Нужно работать весь август и, по-видимому, сентябрь – сезонное дело. Пришлось путевку под Ригу отдать и сейчас я ничего не имею, даже планов в этом отношении. Отдыхать буду, очевидно, в октябре. Погода у нас не очень жаркая и после московской жары я существую относительно легче. Правда, нога не совсем еще восстановилась, но я работаю. Нат. Вас. отдыхает уже два месяца и ее нет в городе. Стихи ее, наверное, очень обрадуют. Они очень теплые. Я все не могу собраться послать ответные. Она пишет, что «хранит в памяти твой образ и светлые впечатления от кратких встреч». Отрывки из писем ее волнуют и радуют, потому что она чувствует издали «высокую волну Вашего душевного строя». Стихотворения, которые посылает, – очень точно передают то, что хотелось передать.

На рассвете сон двоится,

Холодок какой-то снится,

И сквозь сон, из тишины

Нарастает гул струны.

Странный сон, сквозной и хрупкий,

Сон готовый на уступки…

Жизнь висит на волоске,

Бьется жилкой на виске.

Я хочу сквозь сон пробиться,

Закричать, перекреститься,

Страх осмыслить на яву,

Убедиться – что живу.

Я, проснувшись, долго, странно,

На квадрат окна туманный

И на бледную зарю,

Как воскресшая, смотрю.

После Мопассана (о нем я тебе писала неделю тому назад) я читала письма к Пушкину и Пушкина к друзьям и родным. А в общем читать удается мало, а играть совсем почти нет. Сегодня я одной рукой наигрывала 12‐й этюд Скрябина. Какое это всегда потрясающее впечатление и переживание. Я очень плохо как-то разобрала ноты – Да святится имя твое, на слова Лермонтова и т. д. Хочу попросить М.[301] мне сыграть, но раньше осени его не увижу. Впечатления от рассуждений по поводу Китежа – тяжелые.

Я очень и очень прошу тебя, родной, – не принимай кодеин большими дозами – это вредно и меня это волнует и пугает.

Если бы все скорее двигалось. Обнимаю тебя крепко и как всегда благословляю. Целую. Н.

На днях отправила тебе продуктовую посылку: 12 консервных банок – с мясом, 4 – сгущенное молоко, табак… Скоро пошлю еще мясо. Вещи высланы.

Скончался Ал. Гавр. Гурвич[302].

№ 472. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

5.VIII.54 г.

Родная Коинька!

Прошло, примерно, две недели с тех пор, как тебе писал. За это время от тебя вестей не имел. Ты, конечно, давно уже вернулась из командировки. Думаешь ли об отпуске? Наше лето совсем уже на исходе, да и у вас остается менее месяца. Я обеспокоен тем, что твой отдых может не удаться. Путевки, как я понимаю, нет, а главное нет настойчивого желания организовать свой отдых. А он так нужен! Подтверди мне, что ты все же воспользуешься отдыхом.

Я имею письмо от Сонечки. Она все еще в Донбассе, но пишет, что все ее обстоятельства изменились и продолжают меняться к лучшему. Сейчас она заведует медпунктом на одной из больших шахт, но говорит, что это не удовлетворяет ее. Она надеется в скором времени поехать на курсы усовершенствования врачей. По слухам, ее должны направить в Москву или Ленинград. Просит совета. Конечно, мне трудно было советовать на расстоянии. Москва – центр научной врачебной мысли. Там больше возможностей. Но из чувства любви к Ленинграду и ленинградцам – родное гнездо! – я написал ей, чтобы ехала в Ленинград, если и когда представится случай. Думаю, что и ты бы со мной согласилась.

Я здоров, самочувствие неизменно бодрое, терпение не изменяет, хотя дни, кажется, подлиннели. Получил посылки (три) и одну авиапосылочку из Москвы. Ни в чем не нуждаюсь. Читаю сейчас пятый том сочинений Короленко (изд. «Огонек») – воспоминания. Замечательны литературные портреты Глеба Успенского, Чернышевского, Гаршина, Чехова. Очень глубоки, умны и теплы статьи о Толстом и Гоголе. Много набегает мыслей, сопоставлений за чтением, но именно в эти дни мне как-то трудно об этом писать. Не достает покоя. Чтобы собраться с мыслями, необходимо иметь какую-то определенность, лучше хорошую, но можно и плохую.

Вот и все пока.

Целую, родная, любимая деточка.

Мучительно жду часа встречи!

Саня.

№ 473. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

15/VIII 54 г.

Родной мой, теперь время особенно тянется, но слишком много работы, чтобы все было быстро сделано. Конечно, самое основное, это трактат Вовы[303] почти в 1/3 печатного листа, который был передан – и который очень существенен, т. к. он не только специалист, но и просто узнаваемый всеми человек.

С отпуском пока все срывается – я тебе уже писала. Нужно срочно сделать ряд вещей и отдыхать раньше конца сентября я не могу. Работаю из последних сил. Главное, нет никакой путевки и потому не знаю, куда ехать. Путешествовать же в октябре трудно – из‐за погоды, да и нога все еще неустойчива и много ходить еще не могу. Кроме всего мелькает иногда надежда на скорую встречу – и боюсь потратить отпуск. Помнишь дни в Луге. Но лучше не мечтать, а ждать с открытыми глазами.

Пока я сделала еще посылки. Вещевая послана – вещи покупала Манечка – я тогда лежала из‐за ноги – я их не видела, но надеюсь, что все самое нужное послано. На днях отправила тебе консервы мясные – 12 банок + 4 банки сгущенного молока + табак и т. д. На той неделе хочу послать банок 20 – мясных консервов. Как видишь – наконец удалось удовлетворить твою потребность в белках.

Получив адрес Татьяны Александровны, я теперь отправлю ей ноты. Сама я с трудом ноты разбирала, трудно с написанного. Хочу попросить М., но он где-то отдыхает.

Последние дни я читала письма Пушкина к друзьям и их к нему. Всегда волнующая тема. Очень хороши письма Жуковского. Взволнованный известием, что у Пушкина в ноге аневризм, он пишет ему: «глупо и низко не уважать жизнь… Дорога, которая перед тобою открыта, ведет прямо к великому; ты богат силами, знаешь свои силы, и все еще будущее твое. Неужели из этого будут одни жалкие развалины – но прежде всего надобно жить.»…

Рылеев – «Если бы ты знал, как я люблю, как я ценю твое дарование. Прощай, чудотворец».

Дельвиг – «Целую крылья твоего Гения, радость моя».

А вот письмо Жуковского – к Пушкину в Михайловское… «Ты имеешь не дарование, а Гений. Ты богач, у тебя есть неотъемлемое средство быть выше незаслуженного несчастия, и обратить в добро заслуженное; ты более нежели кто-нибудь можешь и обязан иметь нравственное достоинство. Ты рожден быть великим поэтом; будь же этого достоин. В этой фразе вся твоя мораль, все твое возможное счастие и все вознаграждение. Обстоятельства жизни, счастливые или несчастливые, – шелуха»…

Родной, что-то из всего этого сказанного хочется отнести и по твоему адресу.

Я чувствую твои силы, сколько разных возможностей у тебя еще впереди.

Уверена, что как ни тяжел твой путь, но ничто ценное не пропало. Будем же верить в звездочку и наше зеленое счастье.

Н.

№ 474. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

18.VIII.54 г.

Родная деточка! Твое письмо от 17.VII, отправленное 25.VII, я получил во время вечернего приема, среди больных, сменявших друг друга, – гипертоников, сердечников, хирургических…

Оно лежало у меня на полочке, нераспечатанное, и ты можешь представить себе мое нетерпение, мое волнение. Наконец, желанная пауза в работе пришла. Я схватил твое письмо и не отрываясь трижды прочел его.

Бедная моя Коинька! Какой неудачный случай! Как бы хотелось мне быть возле тебя, лечить твою ножку! Я знаю, как это болезненно – растяжение связок в голеностопном суставе. И никто за тобой не ухаживал, и ты была предоставлена самой себе! [Я бы не так лечил твою ножку, как ты это делала, моя деточка. Теперь это не лечат покоем. Это лечат движением. Вводят новокаин в больную связку. Это снимает боль и снимает вторичные явления. Движения в суставе показаны с первого же дня.]

…Я уверен, что со мной ты бы уже на четвертый день была здорова, а вот ты пишешь, что после недели постельного режима твоя нога еще «неустойчива и болит».

Ответное письмо я начал немедленно по получении твоего, тут же на ночном дежурстве, но было много больных, и я успел только начать письмо.

Ты пишешь о Мопассане и о встрече с знакомым мне по твоим рассказам художникам и ставишь передо мной вопросы, пожалуй, самые сложные из всех возможных. Впрочем, и частично ответил тебе на них уже давно, в памятном тебе письме о Достоевском и недавно в письме о лермонтовском «Маскараде», которое ты уже, может быть, получила (от Клавдии).

Вопросы, которые ты ставишь, естественно связываются в сознании с далекими годами юности, когда они встают перед каждым готовящимся вступить в жизнь человеком. Это вопрос о долге и цели в жизни, а следовательно и о счастье. К сожалению, вступив в жизнь, человек нередко оставляет эти вопросы и возвращается к ним, разве лишь чтобы оглянуть ироническим взглядом прошлое.

Но для человека, не потерявшего свежесть души, по мере нарастания жизненного опыта вопросы эти подымаются с новой силой. Они могут составить драму и трагедию жизни, как это, может быть, и было у Мопассана. Они могут быть причиной неудовлетворенности и душевной тоски, как ты пишешь, например, о знакомом тебе художнике. (Я не говорю, конечно, о «позе», каковой бывают слова о «сердечном голоде», о мужском кокетстве, хорошо знакомом по литературе).

Мопассан несомненно видел больше многих и глубже многих, как ты это пишешь. Но прошел ли он сам через эти величины и глубины, как ты спрашиваешь, – это мне неизвестно. Думаю, что не прошел. Я так думаю потому, что, как ни поэтичен, а порой и философичен Мопассан, я всегда слышу в его романах и новеллах дыхание огневой страсти, бурю чувства, чтобы не сказать чувственности. Как бы ни говорили, как бы ни писали о Мопассане, его творчеству присущ эротический элемент, и стихия эта задушила Мопассана нравственно и физически и явилась причиной гибели замечательного поэта. Я не так давно перечитал «Жизнь». Мне пришло на ум сопоставить «Жизнь» с «Анной Карениной». Под живым впечатлением от романа «Жизнь» я тогда написал в письме Манюше: «В центре романа „Жизнь“ стоит целомудренная любовь Жанны. Чувственная любовь Анны Карениной стоит в центре романа Толстого. Но в романе Толстого мы судим о волнующемся море страсти по силе его подводных течений, а волны, одиноко возмущающие чистое чувство Жанны, сочтены Мопассаном все по одной». Место чувственных сил в художественном творчестве исключительно велико. Чувственное – хлеб, которым питается и которого всегда алчет художественное. Это такой большой вопрос! Драйзер написал весь свой роман «Гений», проникшись этим больным вопросом, и на каждой странице отпечатлелись муки, пережитые самим автором.

Писатели французы редко справлялись с этими муками. Может быть, только Роллан во всей французской литературе вынес и явил свету из бреда, стона, огня чувственности целомудрие во всей его содержательности, наполненности, чистоте.

Русским писателям – Толстому, Достоевскому и другим – это давалось не легче, но лучше. Отсюда духовное одиночество Мопассана. Чувственное есть цитадель эгоизма, такая цитадель, которая почти неуязвима для всех положительных сил. Но где эгоизм, там одиночество, всегда одиночество, и цитадель, несокрушимая (почти!) извне, падает, не выдерживая собственной тяжести.

Думаю, что художник, о котором ты пишешь, – эгоист в том сложном смысле, в каком я употребляю это понятие.

Есть предел, за которым начинается полнота жизни и счастье: это умение, способность личности отрешиться от личных интересов. Рост личности должен разорвать обособление – тогда появляется чувство и сознание удовлетворенности в жизни. Вот Н. П. Сидоров не был и не чувствовал себя одиноким. Он не был, как Лебедев, избалован женщинами, материальным благополучием. Его здоровье было очень слабым, шатким. А жизнь, остававшаяся у него за плечами, тоже была огромная, и это была подлинная жизнь в науке. И встреч с умными и талантливыми людьми было много, и запас знаний и опыта был огромен. Но не грусть, а радость была ритмом его жизни, и состояния беспомощной тоски он не знал.

В чем же дело?

Я считаю, в том, что он прекрасно выразил в случайных словах, сказанных мне, и ты их тоже хорошо помнишь: «Я хочу растворяться в своих учениках без остатка». Он этого хотел – он это осуществил. Мопассан тоже хотел этого, но не осуществил. Хочет ли этого твой знакомый художник?

Замечу в скобках: Борис Леонидович в нынешней фазе своей жизни подошел к мысли Сидорова. В его последних стихах есть строфа: «Жизнь… только растворенье нас самих во всех других, как бы им в даренье».

Это не жертва или это такая жертва, которая нужна для победы, приносит победу, и если говорить о художниках (в широком смысле этого слова), то именно эта жертва делает их великими. Величие Толстого, величие Достоевского, но как-то язык не выговаривает «величие Мопассана». Эти слова не даются языку так же, как не даются ему такие: трагедия Толстого или трагедия Достоевского. Но трагедия Мопассана – естественно сказать.

Этими мыслями не исчерпывается вопрос. Есть еще очень насущный и важный: знание жизни и жизнь как таковая. У Достоевского есть исключительный по своему значению рассказ – «Сон смешного человека». К этому рассказу примыкает (философским содержанием) пушкинское: «Ты понял жизни цель – для жизни ты живешь» (из «Вельможи») и гётевское: наш долг в повседневной потребности (не надо понимать плоско!) и флоберовское: «наш долг – жить (само собой разумеется, благородно) и ничего более». Недостатком, общим для всех этих выражений, является какая-то пассивность того правильно указанного человеку положения, которое в этих выражениях дано.

Следовало бы добавить: долг человека – осуществить свою личность. Конечно, не прежде, чем в нем созрела личность. Это как раз и есть «растворение». Не знаю, удовлетворит ли тебя мой ответ?

Сегодня получил твое письмо от первого августа, отправленное пятого августа. Мне оно очень радостно. На него отвечу отдельно.

Известие о смерти Александра Гавриловича меня глубоко огорчило. Над чем он думал и что сделал за последние годы? Убежден, что при всей извилистости и тернистости его пути и внешним одиночеством он тоже не был «беспомощен в своей тоске».

Саня.

№ 475. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

23.VIII.54 г.

Родная Коинька!

Получил твое письмо и стихи <нрзб>. Оно написано тобой в какую-то светлую минуту и оттого, когда я прочел его, мне стало хорошо и легко. Со временем все больше научаешься чувствовать за строчками человека. Я тебе уже писал, что, читая книги <нрзб> о Пушкине, Теккерея («Ярмарка тщеславия») и В. Тушновой («Пути-дороги»), больше чем образами, идеями, формой я любовался личностями авторов, и образы, идеи, форма были для меня как бы нитями, уводившими в новое и дорогое для меня родство.

В одном из стихотворений Минковского (в общем неудавшемся автору) была такая удовлетворяющая меня строфа (заключительная):

Прочь рубежи!

В волненьи чувств смешались

Явь дней и сны души —

Всему простор!

Глубины обходя и меря дали,

На миг коснулось

И на век осталось

Кочующее по миру родство!

Я тебе писал однажды (письмо не дошло), что искусство – чего б оно ни касалось! – в конечном счете есть искусство автопортрета. Может быть, конечной ступенью художественного переживания и является живое родство с автором через произведение его искусства: «касание нечаянное душ», «толчок сердца о сердце», «тишина взаимности».

И хотя я узнал из твоего письма такую неутешительную вещь, как отсрочка твоего отпуска, я рад, что бывают у тебя минуты «душевного отпуска», как, например, та, в которую ты мне писала.

Как странно: у меня лежит неотосланное письмо, в котором я спрашиваю об Александре Гавриловиче – и вот ты мне сообщаешь, что Александр Гаврилович умер. В моей памяти удивительно ярко запечатлелся единственный продолжительный разговор, какой был у меня с покойным Александром Гавриловичем. Ты должна его помнить. Он происходил в его московской квартире. Мы сидели в маленькой узенькой комнате – столовой и я показывал Александру Гавриловичу неопубликованные письма декабристов – Казимирскому, которыми в то время я занимался. Он расспрашивал меня о декабристах, как расспрашивают о живых. Так врач опрашивает родственников больного, собирая насущно важные для здоровья и жизни больного анамнестические данные. Когда я ему прочитал одно из писем Якубовича (очень трагическое), – он подскочил на стуле, всплеснул руками: – «Боже мой!» – Как он был мил, Александр Гаврилович, как исключителен в полноте и живости своих переживаний!

Многими чертами своей личности он напоминал мне Николая Гавриловича. Если ты встретишься с Анной Александровной, скажи ей, что за истекшие годы по разным поводам и без поводов, по впечатлению, оставшемуся у меня от нее, я ее вспоминал. Напиши мне о вдове А. Г., о дочери его, занимавшейся искусством Возрождения (кажется, Лидия Александровна?), о внучатах. Запомнился мне и человек со скандинавской внешностью в семье А. Г. Как очаровательна бывает женская душа в сочетании возвышенности, тонкости и… примитива!

Мне очень понравились стихи Натальи Васильевны. Ощущение схвачено стихом со всех сторон, цепко, полно. В нем не только непосредственность, но и большая воля. Поэтому нет ничего лишнего, все просто и выразительно. Цельность! Чувствуется за этими строфами душевная собранность автора, а это и есть душевная молодость и сила. Я запомнил и знал наизусть это стихотворение с третьего чтения. Я его показал моему знакомому, литератору. Он обрадовался ему и попросил позволения переписать.

Мне очень жаль, дорогая деточка, что ты забросила музыку и редко бываешь за роялем. В нашей жизни есть уже и теплые лучики – время отогреться хоть сколько-нибудь. Мне бы хотелось, чтобы ты разделила со мной чистое гармоническое ощущение от музыкальных этюдов на темы Лермонтова (кроме «Паруса», взволнованного и драматического). Неужели их так трудно разобрать? Напиши мне, как ты приняла (если получила) подаренные тебе автором музыкальные наброски к лермонтовскому «Маскараду». До сих пор, несмотря на частые мои просьбы, ты никак не отозвалась на цикл стихов Минковского, который ты уже давно знаешь. С ним связано у меня такое страдание за тебя, что мне горько не иметь на них никакого ответа. Еще одна давнишняя просьба: мне хотелось иметь снимки с портретов, писанных с тебя Ленинградом. – я никогда их не видел. Разве это невозможно? Если тебе удастся сделать снимки, то обязательно закажи несколько экземпляров. Нельзя ли заснять сделанный Надюшей портрет? Я понимаю, что, судя по манере Лебедева и Субботиной, вся суть их работ в красках. И все же!

Я горячо благодарен нашим друзьям-художникам за их добрую, долгую и верную память. Поцелуй их за меня.

Существенных новостей лично у меня пока нет. Малые есть и хорошие. Вообще же должен тебе признаться: мысли и чувства у меня в каком-то разброде. Я не очень-то даю ему волю, но и не вовсе с ним управляюсь. Ты хорошо это поймешь. Жаль, что в нынешнем моем состоянии ни к чему дельному не тянутся руки.

Недавно прочитал повесть Помяловского «Мещанское счастье» и продолжение ее «Молотов». Который раз уже думаю, что в богатстве нашей литературы имена, что возглавили бы литературу любого народа, идут во втором или даже третьем ряду. Очень важна проблема, которой посвятил эти две свои повести Помяловский. Проблема оригинальная, другие писатели XIX века разве лишь касались ее. Речь идет о «примирении с действительностью», что мучительно переживал в свое время Белинский, к чему приходил и от чего потом отрекался. В современной литературе эта проблема персонифицирована в «Иосифе Флавии» у Л. Фейхтвангера. Там иные ракурс и масштаб. Но роман Фейхтвангера я читал пятнадцать лет назад и сейчас плохо помню.

Так вот, герой повестей Помяловского умный, сильный душевно и физически человек, благородного образа мыслей и чувств, ищущий, волнуемый всеми большими вопросами жизни и не находящий в обществе точки для приложения своих сил, ума, чести. От начала до конца он остается самим собой, но утверждается в семейном счастье с хорошей и чистой девушкой. Мы не знаем, как разовьется их семейная жизнь, но не сомневаемся ни в порядочности мужа, ни в том, что героиня станет «верной супругой» и «добродетельной матерью». И так герой выходит из большого круга, где радиус – полет мечты и мысли и вступает в круг малый, но живой всей полнотой действительности. «Эх, господа, что-то скучно…» заключает Помяловский, конечно, невесело. Но, может быть, тут и начинается только проблема. Как бы легко было герою повести, если бы ему пришлось выбирать между добром и злом. Действительность, в которую Помяловский ставит своего Егора Ивановича, не давала такого выбора. Чаще приходится выбирать не между добром и злом, а из «двух зол» меньшее. Или порыв в абстракцию Раскольникова был лучше, нежели его, Раскольникова, «мещанское счастье» с Сонечкой Мармеладовой? А как назвать счастье Авдотьи Раскольниковой с Разумихиным? Тоже «мещанским»? Счастье в самой жизни, а не в мыслях о счастье, как бы ни были они окрыленны. Жизни присуща мысль, но нет жизни в мысли как таковой. Абстракция враждебна жизни и ведет к фанатизму. Можно непримиримо относиться к себе самому, но с жизнью нужно жить в мире. Вот уж когда поистине «худой мир лучше доброй ссоры». Тут есть равнодействующая, ее трудно найти, но на то и ум, честь, силы, характер.

Глубокие, благородные, монументальные повести написал Помяловский! В сцене горя и гнева отца Нади Помяловский силен почти как Достоевский, силен как Салтыков в «Господах Головлевых», как Гончаров в описании горя бабушки («Обрыв»). А сколько страниц поэтических, чудесных, как гончаровские в «Сне Обломова», как «Все дозревало в саду Обросимовых» или вся главка, начинающаяся: «Позвольте рассказать небольшую историю о страхе».

Первая повесть – юнее.

Может быть, и тебе захочется их прочитать?

В предыдущем письме я написал в несвойственном мне духе о твоем знакомом художнике. У меня не было и нет к тому никаких оснований. Очень сержусь на себя за глупую злость. Утешаюсь тем, что она лучше умной злости.

Как же будет все-таки с твоим отпуском, Коинька? Надо же что-то делать. Надеюсь, в ближайших письмах ты мне скажешь о своем отдыхе что-нибудь положительное.

Напиши, чем ты сейчас занимаешься. Не отошла ли ты от онкологии к чистой биохимии? Что же ты успела сделать за тот отрезок времени, о котором я не знаю!

Мне очень приятно было узнать, что моя открытка с текстом из «Гения» была тебе радостна.

Целую, родная! До свидания!

Саня.

№ 476. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Около 1954 г.

Родная деточка!

Только сегодня я собрался написать тебе это письмо, о котором давно думал и хотел, чтобы оно было с тобой в наш день 27‐го сентября. Я потому так долго откладывал его, что надеялся, что этот день будет отмечен новой большой радостью. Я все ждал ее от судьбы.

Теперь же я решил не лишать тебя маленькой радости – письма, в ожидании большой.

Но письмо это, которое я сейчас отправляю, не то, что я задумал. Я размышляю над письмом, обращенным к тебе и посвященным тебе, которым я ознаменую двадцатилетие нашей с тобой неделимой жизни. Тема его в мыслях, которые я когда-то изложил тебе в письме о «Преступлении и наказании» Достоевского. Тема его в восьмистишии, которое я недавно отправил Манюше. Оно просто и судьба его, как и всего, что просто, – оставаться незаметным и незамеченным. Между тем образ (хорошо или плохо запечатленный в нем) человека, который «дан природой» и всем своим существом сеет жизнь сознательно и бессознательно, который делает это в силу стоящего над ним и в нем сказывающегося «вдохновения жизни», – это образ самый высокий, прекрасный и радостный из всех существующих и возможных. Я уже годы как думаю над этим образом. К нему привели меня мысли о «Преступлении и наказании», ему посвящена знакомая новелла «Баллада о замке Штейншлосса». Ты когда-то писала, что баллада написана неровно. Я согласен с тобой. Есть в ней просто плохие куски. Это объясняется (по крайней мере, отчасти) исключительными обстоятельствами, в которых она создавалась. Ты все же обрати внимание на некоторые отрывки, в частности «человек, пораженный несчастьем…» и т. д. Но когда, кажется, два года назад или около того, я получил твой отзыв на «Балладу…», мне стало обидно за то, что ты проглядела основное – поэзию жизни, которой баллада проникнута. Центральным образом этой новеллы является не отец Елены, никто из окружающих его лиц, но та, как тень мелькнувшая женщина, которую никто не знал, не узнал, которая, в свою очередь, не знала и ничего не узнала о людях, слушавших ее шаги, но которая самим фактом существования вызвала к жизни духовно и физически угасавших людей. Мы сеем жизнь уже тем, что существуем, сеем ее так, как рассеивает свои семена одуванчик, – щедро и бессознательно. Поэтому хочется воскликнуть (и как раз в этом письме, которое ты должна получить в день 27 сентября): «Да здравствует жизнь, несущая жизнь, жизнь, излучающая себя через пространства, поверх времен, независимо от доброй воли и наперекор злой!»

Есть прямая связь между этим центральным образом баллады и тем, который содержится в восьмистишии, посланном Манюше. Что есть этот образ? То, что есть человек, то, что составляет всякого человека как личность. Но самое трудное – это пробиться к самому себе. Именно поэтому письмо, которое в близком будущем я тебе пошлю, может быть тебе интересно. Сколько пластов надобно переворошить, чтобы с самим собой встретиться! Я при этом имею в виду не столько то, что искажает образ человека в его повседневном существовании, те простые страсти, с которыми следует, пожалуй, только умеренно бороться, сколько то, что стоит на пути жизни как ее самый опасный враг. Я говорю о том состоянии, которое, кажется, Цвейг в новелле «Мендель-букинист» определил как «замкнутость в духе». Я говорю о жизни в царстве идеального, об идеальной правде, противопоставляемой правде живой. Я повторю слова из «Баллады»: «Правда – грешна и в сознании этого вся правда. Но есть правда правдивее самой себя, непогрешимая правда. Это всегда ложь. Это – бог лжи». Но хватит мне повторяться и рассуждать, чтобы не впасть в то состояние, против которого я предупреждаю.

Я утешаю себя надеждой, что с тобой будет тетрадочка писем, которая как раз открывается письмом к 27 сентября прошлого года. Там же и письма о «Маскараде» Лермонтова.

Она должна быть у Клавы. Обязательно напиши, была ли с тобой моя тетрадочка в этот день.

Как много принес истекший год! Я не расстаюсь с надеждой, как ни бессбыточна она, быть самому с тобой в день нашего праздника. Здравому смыслу покажется, что это мечта безумна. Так, конечно, но она так радостна, так полна счастья, эта мечта!

Обнимаю тебя, родная, я не закрываю глаза на тучки, вновь пробегающие по широкому горизонту и как раз там, где всходит солнце, но верю и знаю, что судьба наша переломится к лучшему, к хорошему и что будет это скоро.

Целую, любимая. Сегодня утром я гулял и мысленно повторял те ласковые имена, которыми я звал тебя, когда мы были вместе. Сколько их всплыло – дорогих и единственных – наших!

Саня.

№ 477. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

15/IX 54 г.

«Поречье»

Родной, вот уже пять дней, как я в санатории Ак[адемии] Наук под Звенигородом. Приехала сюда на 18 дней. Сперва заехала к Вове и Клаве. Вова сам звонил и говорил с человеком, у которого находятся бумаги Сонечки[304] – это было четыре дня назад. Все еще вопрос не рассматривался, обещают ускорить. Это лучшее, что можно было сделать, ибо ни я, ни Манечка – значения не могут иметь в этом деле. Слишком там много работы и потому все так долго.

Я получила от Клавы тетрадку – очень была взволнована и обрадована этой неожиданностью. Читаю медленно статьи о «Маскараде». Пока об этом ничего не напишу – не могу. Помимо всего нужно перечитать и само произведение Лермонтова.

Письма получила все, кроме последнего. Оно меня расстроило. Ты пишешь, что хочешь закончить работу «Учение о самовластном челов.», а потом не хотел бы больше иметь дело с памятниками исторической науки. Я не могу с этим согласиться. Кроме того, ты не думаешь обо мне – не могу же я жить в природе – как же я буду работать? Я понимаю, что моя реакция – непосредственная и, может быть, даже «детская». И я всегда тороплюсь. Но ты ведь знаешь, как труден каждый шаг, и я это так сама все чувствую, предвижу и уже очень волнуюсь. Ты же знаешь даже, как много сейчас работы именно в твоей области. Среди года, мне говорила Клава, отпустили сверх плана чуть ли не 1000–1200 листов печатных по вопросам антирелигиозным – много можно писать.

Кстати, Вова хочет послать тебе том трудов Ак. Наук по этим вопросам.

Я думала, что буду часто ездить в Москву – но это не удается – это далеко от ж. д. станции и сообщение очень нелегкое.

Здесь хорошо – воздух чудесный. Кругом много простора, прекрасные массивы лесов, поля, река Москва. Много уже листьев на земле – осень. Воздух бодрящий. Хожу, однако, в платье – набрасывая только пыльник. Встаю в 6 ч. утра и до 0 ч. 30 – хожу по лесным дорогам, чаще всего одна. Читаю стихи. Смотрю на прыгающих белок.

Перед обедом лежу на воздухе, завернутая в одеяла в лесу. Помнишь, как в Болшеве. После обеда опять гуляю, играю в бильярд. Лечу ногу. У меня атрофия мышц голеностопного сустава на обеих ногах. Делаю гимнастику, учусь ходить без каблуков, делаю ванны. Людей интересных нет. Все заполняю чтением.

Видела здесь домик Пришвина. Собираюсь поехать в Звенигород в Успенский собор – памятник 15–16 века. Есть фрески Рублева.

Перед отъездом говорила с Н. В. по телефону – она только приехала. Не было времени заехать – прочла ей по телефону твои стихи – посвященные ей. Она ужасно обрадовалась. Хочет послать мне сюда свои летние, чтобы я тебе переслала.

Обнимаю крепко, родной. Не знаю, как послать письмо. Будь только бодрым и здоровым. Все устроится. Нужно идти в Звенигород – примут ли авиа. Н.

Я давно не видела такого чудесного пейзажа, таких просторов. Здесь есть «левитановская березовая роща».

№ 478. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

26/IX.54 г.

Родной, мое пребывание в санатории сегодня заканчивается – 17 дней. Я отдохнула, прибавила 1 кг в весе (что совершенно было не нужно), «подлечила» ногу – регулярно делая ванны и специальную гимнастику, которую, однако, чаще забывала. Гуляла много, люди были так серы, что приходилось больше быть одной или молчать в их обществе. Может быть, поэтому я избрала за последние годы отдых в виде путешествий – он освежал душу. Сегодня уезжаю в Москву на два дня, потом на 4 дня еду к старикам. Я написала Володе и Клаве благодарственное письмо – ибо Володя сам звонил по поводу Сонечки. Это самое большое, что он мог сделать. Обещали ускорить, но дел очень много. Хочу его также повидать – для этого и еду.

Я все еще не пишу тебе мнений о «Маскараде». Сделаю из Ленинграда. К сожалению, здесь это было невозможно. Не было уголка, чтобы можно было сесть и взять перо в руки. В комнате – шесть человек. На воздухе холодно и можно только ходить. Я получила от Н. В. письмо со стихами – в ответ на посланное стихотворение, посвященное ей. Она просила эти стихи, написанные летом, переслать. Она жила под Двинском – в лесу – три месяца.

Видно было предназначено

Так, что снова довелось,

Пока сердце не растрачено,

Охмелеть от диких роз.

Охмелеть от свиста птичьего,

Да от запаха сосны,

Возле домика лесничего,

Над излучиной Двины.

12/VI.54 г.

Эпитафия

Уходят люди и приходят люди.

Три вечных слова, – было, есть и будет, —

Не замыкая повторяют круг.

Венок любви, а радости, и муки

Подхватят снова молодые руки,

Когда его мы выроним из рук.

Да будет он, и легкий и цветущий,

Для новой жизни, нам вослед идущей,

Благоухать всей прелестью земной,

Как наш благоухал, Не бойтесь повторенья.

И смерти таинство, и таинство рожденья

Благословенны вечной новизной.

10/VII 54 г.

***

Стихла буря и опал

Твоих страстей девятый вал.

Мертвеет зыбь и виден в плаваньи

Уже последний берег гавани, —

Земного странствия причал.

Зачем не ты назад глядишь.

Как будто эти гладь и тишь

Тебе странней, чем стоны бури?

Ты кличешь ветер, ты зовешь

Безумство воли, ты шторма ждешь

И луч на мертвенной лазури!

22/VII 54 г.

На грани сменного, на грани чудачества,

Порой, сокровеннейших помыслов качества

Все в жизни, как будто, налажено, сглажено,

Но вот, за предел приоткроется скважина,

И нечисть ворвется, гуляет по комнате…

Ведь с каждым так было – признайтесь, припомните.

СОН

Взревел гудок, как символ дальних странствий,

Запахнул платок, как символ всех разлук.

И сон в закономерном постоянстве

Видений разворачивает круг.

На палубе большого парохода

Себя я вижу. Предо мною мир.

И за кормою не океана воды,

А в синеве струящийся эфир.

Рука бесплотная, предохраняя,

На плечи мне легла. Да, это – он,

Астральный круг, которого ждала я,

Тоскуя с незапамятных времен.

Как символ человеческих объятий

Его прикосновенье за спиной.

И в радугу вплывает он со мной,

Как в гавань света, в лоно – благодати.

№ 479. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

10 октября 1954 г.

Родные! Опять у меня перемена адреса. Пишите мне: г. Норильск Красноярского края, п/ящ. 224/21.

С этой переменой у меня связано улучшение условий моей жизни, культурно-бытовых и рабочих, т. к. я работаю сейчас в благоустроенной и хорошо оснащенной больнице, участок работы у меня самостоятельный, а работа по своему содержанию интересная. К сожалению, меня постигла неприятность (это было еще несколько месяцев назад) – я лишился всех моих медицинских книг. Для меня это большая, в моих условиях невосполнимая потеря. Я решаюсь потревожить вас просьбой: мне нужен справочник практического врача (оба тома) и какая-нибудь фармакология (из новейших). Без этих двух книг мне очень и очень трудно работать. Если будет возможность, вышлите мне эти книги авиапочтой, и чем это раньше вы сумеете сделать, тем больше поможете мне и очистите мою совесть перед больными.

Я давно не писал вам и мучился этим. Я не могу писать надуманных, искусственных писем, а в душе не находил слов. Я молчал и, по крайней мере, не кривил перед вами душою. Ничего, конечно, не изменилось и не может измениться в моем отношении к вам, но образовался какой-то вакуум в душе, и это связано с тем, что переменились к лучшему условия жизни, близка стала перспектива на встречу с вами, и такая форма связи, как переписка не утешает, а ранит. Сказалась годами накопленная тоска.

Я не вполне еще вышел из своего тяжелого состояния, но отыскалась, наконец, опорная точка, благодаря чему я оказался способен написать хотя бы это письмо. Как всегда в критические минуты жизни, я нашел опору в русской литературе, в «Братьях Карамазовых» Достоевского на этот раз. В словах Ивана Карамазова: «Жить хочется, и я живу, хотя бы и вопреки логике. Пусть я не верю… дороги мне клейкие, распускающиеся весной листочки, дорого голубое небо, дорог иной человек, которого иной раз, поверишь ли, не знаешь за что и любишь, дорог иной подвиг человеческий, в который давно уже, может быть, перестал и верить, а все-таки по старой памяти чтишь его сердцем» – в этих словах все сказано. Будет время, я расскажу вам о всем значении этих мыслей. Они только кажутся обыкновенными. Алексей Карамазов подхватил слова брата: «Я думаю, что все должны прежде всего жизнь полюбить. – Жизнь полюбить больше, чем смысл ее? – спрашивает Иван – Непременно так, полюбить прежде логики, как ты говоришь, непременно чтобы прежде логики, и тогда только я смысл пойму».

В мировой философской мысли нет вершины, которая была бы так вознесена, так солнечна, как эта!..

Я получил Коинькино письмо из «Поречья» и Манюшино из Ленинграда от 13 сентября с припиской Маруси. Недели три назад получил посылку с консервами, а вчера пришла еще одна. Завтра ее получу.

Вот пока и все, а на большее не хватает у меня сил.

Обнимаю и целую вас, родные. Мое молчание, причинившее вам беспокойство, – моя безмерная тоска по вас.

Саня.

№ 480. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

18.ΧΙΙ.54 г.

Моя родная, всегда любимая Наталинька!

Я не писал тебе не потому, что занят был своими делами, или огорчен временными неудачами, или пал духом.

Я не писал потому, что не мог писать. Мне казалось, что ты это понимаешь и не будешь задавать вопросов и искать объяснений в том положении, когда нельзя ни на что ответить и ничего объяснить. Гораздо уместней было бы поэтому, ну хотя бы твое письмо ко мне, но никак не телефонный звонок.

Не будем друг друга обманывать. Что-то умерло, что-то одинаково нам дорогое. Умерло что-то выношенное нашей юностью, нашей долгой духовной близостью. Не надо предъявлять счетов друг другу и поэтому не надо было ни о чем спрашивать. В этом общем нашем горе было бы лучше помолчать. То, что случилось, я не собираюсь расследовать. Это не размолвка, не ссора, не измена. Слишком цельно чувство горести, чтобы я мог позволить себе заниматься анатомией. Мне это не по силам.

Поэтому не сетуй, не обижайся на меня. Время что-то сделало, что-то прибавило и отняло много. Когда сейчас разворачивается в памяти наша жизнь со всеми ее испытаниями и страданиями, со всем ее содержанием, я думаю более всего о стихах, который мы читали, о вечерах, когда я их тебе читал вслух, и о тех, когда я читал их в твоем присутствии нашим знакомым, и о тех, когда мы слушали стихи на концертах.

Я вспоминаю свою радость, когда я спешил прочитать тебе свежие, новые, еще не отделанные строчки, и твою радость и гордость за меня, гордость, оправданную не достоинствами стихов, а самим фактом, что в доме нашем поселилась поэзия.

Я никогда не расстанусь с прошлым. Прошлое это вообще единственное, что есть реального в жизни.

У меня, может быть, и есть упреки к тебе, упреки, в обоснованности которых я не сомневаюсь. Я их не стану высказывать. Я заслужил осуждение сам. Было бы не по-мужски переложить на тебя ответственность за то, что потеряно.

Ты должна понять одно: у нас нет детей, которые создают новое отношение между мужем и женой, новое содержание жизни для двух людей после того времени, когда содержанием их жизни было счастье их взаимного приближения и их соединения. Значит, наше первое счастье это единственное. Нас никогда не удовлетворит серая проза.

После разлуки мы еще и не побыли вместе. Я надеюсь и верю, что не вовсе ушло из нашей жизни то, что является для нас самым дорогим. Время это покажет. Пойми и то, что нас не удовлетворит отношение друг к другу как сестры и брата или друга к другу. Я дорожу твоей красотой, страстностью и вечным волнением твоего существа. Я не могу жить так, чтобы у нас существовало расписание: вот это-то время для труда, вот это-то для людей, вот это-то для себя. Я слишком живой человек, чтобы довольствоваться скучным благополучием. Чувство жизни во мне даже стало острее, чем было.

У меня и мысли нет менять что-нибудь в отношениях с тобой. Мы будем вместе и время нам поможет. Но сейчас боль, сейчас разброд, сейчас смятение и в таком состоянии трудно высказываться. Поэтому я молчал, а вот сейчас, после разговора с тобой по телефону, написал тебе и не уверен, что от этого сделалось яснее и лучше.

Саня.

№ 481. Телеграмма А. И. Клибанова к М. Н. Горлиной

Адрес: Ленинград, Суворовский проспект 49 квартира 5 Горлиной Красноярска 33601 17 6 1631

Прилетел Красноярск выеду поездом Ленинград

предположительно девятого горячо целую Саня

Комментарии А. И. Клибанова к переписке с женой

Увидит ли свет наша переписка? Или останется достоянием государственного архива, куда я уже передал множество материалов, передам и наши письма? Во всех случаях необходимо дать пояснение, помочь разобраться в написанном. Это необходимо, даже в том случае, если исследователи, придя в архив, поинтересуются этой перепиской. Когда-то Эренбург сказал, что от нашего времени останется очень мало дневников. Так оно и есть. Между тем, переписка наша – тоже дневник, отразивший и наши взаимоотношения, наши встречи и знакомства, отклики на текущие события, нашу научную деятельность, интересы. А ведь все описанное – это совсем не только о нас, это о времени, в нас преломившемся. Но сколько вопросов возникает у меня, осмелившегося оценить наши письма как толику духовного наследия моего – уже на исходе времени, познавательно значимую, в чем-то поучительную…

А. И. Клибанов

Среди автобиографических записок Натальи Владимировны Ельциной, в 1934 году ставшей моей женой, имеются листки, озаглавленные «Из воспоминаний 1929 года»: «Когда я кончила в Ленинграде бывшую Тенишевскую гимназию, у нас была организована экскурсия в Москву для ознакомления с ее памятниками и музеями. Кроме осмотра памятников и музеев должна была еще зайти к родственникам отца – Борису Михайловичу Ельцину, который с сестрой Надеждой Михайловной и сыном Виктором, что был значительно старше меня, жили в гостинице „Националь“. Застала у них племянника – Мишу. О чем мы тогда говорили, не помню. Знала от мамы, что Борис Михайлович – оппозиционер, но что это такое, ясно не представляла, была еще сама совсем ребенком (в июне 1929 года Наташе исполнилось 16 лет. – А. К.). Они, Борис Михайлович и Виктор, скоро ушли в другие комнаты, я осталась с Мишей и Надеждой Михайловной. Надежда Михайловна сказала Мише: «Напиши Наташе на память какое-нибудь стихотворение». Миша взял листок бумаги, подумал и очень скоро написал:

Может быть, не буду в Ленинграде,

Не увижу серых улиц строй,

Жизнь катится стальной громадой,

Видишь раз – пусть сердце будет радо,

Не увидишь, может быть, в другой.

Стихи оказались пророческими. Весь семейный куст был вырван с корнем. Все погибли в тюрьмах и лагерях. Во второй половине 80‐х годов все посмертно реабилитированы. Трудно было, однако, вообразить, что та же самая участь грозила [Наташиной] матери – Розалии Семеновне Ельциной. Нашему родному с Наташей Ленинграду выпала доля едва ли не первенца, обреченного на заклание, жертвы, наиболее угодной самозванному Богу. Ужас входил в каждый дом. Каждая семья жила в страхе, в ожидании катастрофы, могущей произойти с каждым. Появились симптомы, заставившие насторожится Розалию Семеновну.

В предвидении возможного несчастья, для того чтобы либо его предотвратить, либо смягчить, либо как-нибудь от него заслониться, Розалия Семеновна обратилась в музей Революции за справкой о политической деятельности ее покойного мужа – Владимира Михайловича Ельцина, скончавшегося в 1916 году. 5 марта 1930 года ей была выдана такая справка. Она гласила: «Дана сия в том, что Владимир Михайлович Ельцин привлекался по обвинению в социал-демократической организации в Одессе в 1898–1899 годах, в Петербурге по делу Казанской демонстрации в 1901 году, Екатеринославле в 1902 году и в 1903 году в Петербурге по делу Петроградского комитета РСДРП (большевиков); кроме того принимал активное участие в революции 1905 года. Настоящая справка выдана жене покойного В. М. Ельцина по ее личной просьбе». Далее следовали соответствующие подписи и печать.

Сама Розалия Семеновна никаким политическим деятелем не являлась. Она, естественно, делила с мужем его полную испытаний и тревог, полную репрессий со стороны царского правительства жизнь. Сама же она являлась деятельным сотрудником ряда прогрессивных журналов того времени. Таковы были журналы «Трудовой путь», «Бодрое слово». Эти журналы подвергались жестокой цензуре. Им, этим журналам, предшествовало весьма популярное в свое время издание, именно «Ежемесячный журнал», основанный и ведомый Виктором Сергеевичем Миролюбовым.

Когда Миролюбов под угрозой судебного преследования вынужден был весной 1908 года уехать за границу, эстафету «Ежемесячного журнала» и приняли названные выше «Трудовой путь» и «Бодрое слово». Авторское участие в этих журналах принимали видные публицисты, писатели и поэты. И самый из них замечательный – Александр Александрович Блок.

В нашем домашнем архиве сохранилось письмо, адресованное Александром Александровичем Блоком Розалии Семеновне Ельциной, связанное с сотрудничеством поэта в журнале «Бодрое слово». Это письмо я и Наталия Владимировна опубликовали в издании «Александр Блок. Новые материалы и исследования»[305]. Книга 2-я. Москва, 1981 г., стр. 229–231.

Следует добавить, что из‐за «политической неблагонадежности» Розалия Семеновна не могла получить высшее образование в России. Она вынуждена была уехать из России и поступила в университет Монпелье, на естественный факультет. Это было еще до того, как она, возвратившись на родину, обратилась к литературно-писательской деятельности. После Октябрьской революции Розалия Семеновна стала рядовой служащей в одном из советских учреждений, за что получала весьма скромное денежное вознаграждение. Перспектив на улучшение материального положения семьи не было. А приходилось воспитывать двух детей – Наташу и ее брата Юрия. Семья жила в очень большой нужде. Однако Розалии Семеновне ценою неимоверных усилий и лишений – лишений для себя самой, в первую очередь, – удалось и воспитать детей, и дать им высшее образование.

В конце 1930 года семью постигла беда. Розалию Семеновну арестовали[306], и она провела в тюрьме 9 месяцев. Никакие справки Музея Революции о революционной деятельности ее покойного мужа, как видим, никакой защиты не принесли. Затевался очередной показательный процесс над неким мифическим «Союзным бюро меньшевиков». Розалии Семеновне, согласно сценарию, отведена была роль его секретаря. Что конкретно ей инкриминировалось, я не знаю. Хорошо известно, что следственное разбирательство, если таковое можно назвать разбирательством, было жестким, более того, бесчеловечным. На подследственных опробовались все средства психологического и физического насилия. И из страшного самое страшное: дети Розалии Семеновны в руках следствия выступали в качестве заложников. Дело кончилось тем, что Розалия Семеновна прошла через все испытания, пронесла сквозь них непреклонную волю. Ее освободили из заключения, однако, приговорив к выселению из Ленинграда и лишению права проживать в крупнейших городах страны. Эту кару удалось предотвратить благодаря заступничеству партийных и государственных деятелей того времени – Савельева и Керженцева, знавших Розалию Семеновну еще с дореволюционных лет.

Я бывал в ее доме – две небольшие комнаты в густонаселенной коммунальной квартире. Никаких следов только что пережитого ею нельзя было обнаружить. Она была приветлива и общительна. Во всем сказывался глубокий и острый ум. Весь ее облик пронизан был чувством достоинства, благородства, правдивости. Она была интереснейшим собеседником, отличавшимся широтой культурного кругозора, плодотворным и интереснейшим жизненным опытом. Она уделяла мне большое внимание не только как товарищу своей дочери, но и как представителю «племени молодого и незнакомого». Я не чувствовал себя стесненным в этом доме, духовная атмосфера которого определялась пристрастием его обитателей к Блоку и Ахматовой, Ромену Роллану и Стефану Цвейгу. Я вносил с собою дух революцинной романтики, то, что Николай Тихонов называл в одном из своих стихотворений «марсианской жаждою творить». Я упоенно читал стихи Маяковского и Багрицкого. И это не вызывало никаких отрицательных чувств ни у Розалии Семеновны, ни у ее дочери. Это было для них приемлемо, их интересовало, находило отклик. Сказывалось ли в этом чувство породненности с общественной жизнью, укорененности в ней, открытости «всем впечатлениям бытия»? Полагаю, что так. В пользу утвердительного ответа говорит вся предшествующая биография Розалии Семеновны. Было в этом и нечто другое, другая жизненная правда, а именно: сознание того, что полоска неба, видимая из-под козырька темной камеры, – это еще не все небо. И это истина. Непреложная, как бы и насколько бы в судьбах людей ни сворачивалось небо «в овчинку».

Арест Розалии Семеновны совпал по времени с поступлением ее дочери в Ленинградский государственный университет на биологический факультет. Я в ту пору учился тоже в университете на историческом факультете, и наши встречи стали почти каждодневными. Встречались мы и в моем родительском доме. Впрочем, частые наши встречи бывали и мимолетными. Много времени я уделял тогда общественной работе и первым пробам исследовательской деятельности. И очень ярким впечатлением остались наши встречи в Петергофе, где на биологической станции подруга моя проходила производственную практику. Я приезжал к ней в Петергоф, конечно, отрывал от занятий, и мы, взявшись за руки, отправлялись в Петергофский парк, все дальше, дальше, пробиваясь сквозь густые заросли и оглашая тишину стихами. Она ликующе:

О, весна, без конца и без краю,

Без конца и без краю мечта.

Узнаю тебя, жизнь, принимаю

И приветствую звоном щита!

И я весну Багрицкого во всю мощь голоса:

А там, над травой, над речными узлами,

Весна развернула зеленое знамя.

И вот из коряг, из камней, из расселин

Пошла в наступленье свирепая зелень,

На голом прутке над водой невеселой

Гортань продувают ветвей новоселы.

Первым дроздом закликают леса,

И звезды над первобытною тишью

Распороты первой летучею мышью…

Она подарила свою фотографическую карточку. На обороте слова Ромена Роллана: «Какая радость найти друга. Его глазами видеть обновленный мир, его объятиями обнимать прекрасное, его сердцем радоваться красоте жизни». И дата: 30 апреля 1932 года, Ленинград.

Две недели спустя она уехала на практику в качестве сотрудника Беломорской гидрологической станции для изучения рыбного промысла в Порьей губе. Впервые я получил от нее письмо. Никакая фантазия не могла представить себе, что когда-то, и даже скоро, пойдет наша жизнь, годами пойдет, как жизнь в письмах.

Я должен ответить на неминуемые и легко предсказуемые вопросы читателей публикуемого письма. В первую очередь «больной вопрос»: «Искусство или треска или то и другое вместе?»[307]. Вот что требуется принять во внимание: в 1935 году, уже будучи моей женой (с сентября 1934 года), [Наташа] окончила университет по специальности «гидробиология». Кончила с отличием. Однако выбор специальности не был добровольным. Возвращусь к ее автобиографическим запискам: «В это время студенты не могли выбрать себе свободно специальность по душе, куда влекло. Меня направили сразу по разделу гидробиологии, которая была мне неинтересна». Интерес к биологии был несомненным, а гидробиология была навязанной. Мы не раз говорили на эту тему. Интерес вызывала общая биология, ее большие, ее коренные проблемы. Что касается гидробиологии, то она представлялась наукой более всего фактологической, наукой о формах жизни речных и морских животных. Вот что не удовлетворяло. И вновь вернусь к автобиографическим запискам: «Спасала работа в Русском музее, где водила экскурсии по истории живописи всех веков от XII века до современной живописи включительно. Это составляло основное занятие для души и жизни».

И еще запись, относящаяся к пребыванию в Москве в 1929 году: «Огромное впечатление на меня оставила экскурсия в Третьяковскую галерею. Мы долго стояли перед картиной Сурикова – «Меньшиков в [Березове] ссылке». Экскурсовод замечательно разобрал ее всю по деталям. Экскурсия явилась для меня толчком для последующей работы в Русском музее в Ленинграде. Уже в 17 лет я окончила школу экскурсоводов при Русском музее и водила экскурсии».

А школа, о которой речь, была незаурядной. Достаточно назвать имена Пунина[308], Каргера[309], бывших в то время ее преподавателями.

Неизменный и все углубляющийся интерес к искусству – живописи, скульптуре, музыке – Наташа пронесла до последних дней жизни. Ее художественный вкус был безупречным и безошибочным. С ней находили общий язык в понимании и чувстве прекрасного такие художники, как [Нерадовский][310], Лебедев[311], Пименов[312], Фальк[313], Гудиашвили[314].

Показателен такой эпизод: по месту своей работы в Институте экспериментальной медицины – это относится ко второй половине 1930‐х годов – она была знакома с профессором Глазуновым[315], ученым, любившим живопись и коллекционировавшим ее. Глазунов неоднократно приглашал к себе домой ее, чтобы посоветоваться, как развесить картины наилучшим образом. Однажды она застала в его доме молодого человека, художника. Глазунов обратился: «Посмотрите, пожалуйста, картины моего племянника. Нравится?» – «Нет, не нравится, совсем не нравится».

Ну а Маркс, наряду со стихами читавшийся Маркс, он-то причем? При том, что я питал глубочайший пиетет к Марксу, однако в данном конкретном случае я читал отрывки из сочинения Маркса «Размышления юноши при выборе профессии». Сочинение это, без преувеличения скажу, написано белыми стихами и в нем самое главное – это чувство ответственности человека, выбирающего ту или иную профессию. Вот и сейчас, спустя столько десятилетий, беру том Маркса с его юношеским сочинением: «Если человек трудится только для себя, он может, пожалуй, стать знаменитым ученым, великим мудрецом, превосходным поэтом, но никогда не сможет стать истинно совершенным и великим человеком.

История признает тех людей великими, которые, трудясь для общей цели, сами становились благороднее; опыт превозносит как самого счастливого того, кто принес счастье наибольшему количеству людей; сама религия учит нас тому, что тот идеал, к которому все стремятся, принес себя в жертву ради человечества, – а кто осмелится отрицать подобные поучения?».

Начавшийся с сентября новый учебный сезон принес неожиданную тревогу. Во время лекций по диалектическому материализму, которые читал известный в свое время, а в наше время печально известный философ Презент[316], он всякий раз, когда патетически обличал ламаркизм, всяческий идеализм, антидарвинизм, вообще классовых врагов в биологической науке, сходя с кафедры и подняв указательный палец вверх, обращался, как казалось моей Наташе, персонально к ней. Так бывало всякий раз, во всякой очередной лекции. Это беспокоило. Ведь это было время большой сумятицы и сумбура в студенческой среде. Был даже какой-то процесс, затеянный против одного из студентов биологического факультета, обвиняемого в разного рода тяжких преступлениях. В ходу были и провокации. На процессе студента, о чем сказано выше, выступали, по принуждению верхов, профессора факультета со лжесвидетельствами. Только у одного из них, профессора Догиля, хватило мужества отказаться от вынужденных показаний, что он сделал публично. На этот раз Наташина тревога оказалась ложной, а ситуация с инвективами Презента, обращенными к ней, даже комичной, как разъяснилось вскоре, однако было время, когда Наташе было не до смеха. Об этой ситуации вспомнила в книге «Суховей. Воспоминания генетика»[317], опубликованной в Нью-Йорке в 1983 году, ее сокурсница Раиса Берг. Вот как она описывает эту трагикомическую историю: «На первой же лекции среди классовых врагов был поименован Берг. Странным и непонятным образом профессор обращал свою лекцию не к почти тысячной аудитории студентов – дело происходило в Большой физической аудитории университета, – а к одной студентке, красавице Наталье Владимировне Ельциной. Боттичелли рисовал с нее своих нежных мадонн. Так случилось, что мы одновременно с ней подошли после лекции к Презенту спросить рекомендованную литературу. Презент спросил, кто я. Я назвалась. Он круто повернулся к мадонне и воскликнул: – Так разве не вы Берг? Палач был не без садизма. Он имел ясные представления о том, какова должна быть дочь идеалиста. Ясно было, что он доберется и до меня. Первая попытка исключить меня из университета обошлась, однако, без него».

Мемуаристка ошибается только в том, что дело происходило не на первой лекции, а спустя несколько из них. А между тем мойра, так именно, как она представлялась в греческой мифологии, – темная, невидимая, не имеющая человеческого облика богиня, уже завершала зловещее плетение своей нити. 20 ноября 1932 года у себя дома Наташа и ее брат Юрий были арестованы представителями НКВД. Мать в полном отчаянии лишь воскликнула служакам беззакония: «Что вы делаете! Ведь это совсем еще дети».

Приведу написанное Наташей: «И вот мы уже не дома, а едем на машине. Между мной и братом сидит один из военных, который был у нас, другой с шофером впереди. Мелькают знакомые улицы – Бассейная, Литейный. Машина останавливается перед воротами тюрьмы, двери раскрываются, мы въезжаем. Нас приводят в комнату и сразу разъединяют. Меня отводят в маленькую комнату – без окон. Каменный мешок, слабо освященный лампочкой. На стене карандашом написано: „Уходящий, не радуйся, приходящий не грусти. Кто не был, тот будет, кто был, тот вернется. Был бы человек, статья найдется“. Через тридцать минут выпускают, берут мой паспорт и заполняют анкету. Брата больше не вижу. Ведут в фотографическую комнату, где снимают анфас и в профиль. Затем снимают отпечатки пальцев руки. Отводят в ванную комнату и велят принять душ. Я раздеваюсь и когда моюсь, то оказывается, что в двери ванной есть окошечко, в которое смотрит военный. На душе тяжело от наглости и хамства. После ванной ведут с вещами в камеру. Камеры каждого этажа выходят в длинные коридоры. У одной из камер открывают ключом дверь и меня впускают. Двери закрываются. В камере 52 заключенных. Мне предлагают заключенные лечь на стол, даже точнее на его половину. Остальные тесно лежат на койках. Ноги свешиваются со стола, мне трудно лежать. Первая ночь проходит нелегко. По мере того, как будут уходить люди из камеры, положение должно облегчиться, и я могу надеяться попасть на койку. На столе, на котором провожу первую ночь, – днем люди едят – так что это «обеденный стол». Надо убирать свои вещи. Молодых женщин в камере почти нет, основную и большую часть составляют навившиеся и шепчущиеся друг с другом старушки. Разговор с ними не получается. Три раза в день дверь камеры отворяется и вносят «еду» – хлеб, чай (можно назвать только условно), похлебку, кусочек сахара и что-то еще. Книг, как правило, почти не было, но выписать их все же возможно. Присылали всегда не то, что просили. Раз в день двери камеры нашей и соседних по этажу открывали и выпускали заключенных на двор на 20 минут. Гулять можно было только опустив голову, чтобы не увидеть узников других этажей. Мы повторяли в точности знаменитую картину Ван Гога «Прогулка заключенных». Читать книгу в такой бескислородной среде было трудно, ничего в голову не шло. Раз в неделю заключенные получали посылки от родных. Старушки их совсем не получали. Это был всегда привет из дома, сознание, что есть мама, которая помнит, любит, жалеет, ждет. Все, что посылалось, было продумано, я знала, что на посылки шли все последние деньги, имевшиеся в доме. Через две недели после ареста пришел наконец долгожданный военный, назвал мою фамилию и повел к следователю. Идти было трудно, так как пояс для чулок был отобран, и чулки непрерывно падали. Все это было оскорбительно. С трудом дошла до следователя. Его фамилия – Коган. Он спокойно сидел за письменным столом, на котором стояла электрическая лампа, такая, как и у нас дома. Разговаривал со мной хорошо, но о чем, не помню. Я сказала ему, что много пропустила лекций в университете. Он записывал нашу беседу и в конце ее дал подписать протокол. На этом мы расстались.

Почему я нахожусь в тюрьме – мне было совершенно неясно. Еще прошли десять дней пребывания в камере. Ничего читать не могла. Монотонность нашей жизни была внезапно нарушена появлением военного, который обратился к одной относительно молодой женщине, сказав, чтобы она собирала свои вещи. Она получила срок 15 лет лагерей. Гробовое молчание стояло в камере. Никто к ней не подошел. У меня в глазах были слезы, я молчала, но остро переживала происходившее. Еще через десять дней написала заявление на имя начальника тюрьмы. Писала ему, что у меня много пропущено лекций в университете, что прошу его вмешаться и вызвать на допрос к следователю Когану. Действительно, через два дня была вызвана к Когану. Опять была унизительная процедура с падающими чулками.

Я вновь в кабинете следователя. Говорю ему: «Вот сейчас вы уйдете домой, где все спокойно, а каково мне? Зачем вы меня здесь держите». Ответил: «Вы думаете, что у меня только одно ваше дело?» И обещал через четыре дня выпустить. Я сказала, что верю ему и буду ждать. Через четыре дня действительно пришел военный и вызвал меня с вещами. Когда я тащила свои вещи по Литейному – думала, что больше ни с кем встречаться не буду, нужна была только мама. Наконец, дышала чистым воздухом и чувствовала себя свободной. Брат был освобожден через 15 дней после ареста, он уже тогда работал на заводе и очевидно оттуда был звонок.

Когда вспоминаю все происшедшее со мной и братом, ясно понимаю теперь, что взяты мы были органами НКВД не за какую-либо вину, а за то, что являлись детьми Розалии Семеновны Ельциной, которая была арестована еще в 1930 году. Ей предлагали подписать тогда, что она якобы являлась секретарем меньшевистской организации. Мать отвергла все обвинения, ничего не подписала и вышла на свободу, не запятнав своего имени.

Некоторые факты, вплетающиеся в канву репрессий, постигших Розалию Семеновну и ее детей, заслуживают внимания. Они, может быть, ведут к пониманию замысла тех, кто готовил дело «Союзного бюро меньшевиков». В этом деле, не исключено, могло фигурировать имя Плеханова, как заглавное. Почему бы выдающемуся лидеру меньшевизма не напутствовать своих остававшихся сторонников на организованную борьбу против советской власти? Какая яркая краска в показательной процессе над меньшевиками – врагами народа!

Какие же факты я имею в виду? «В нашем доме, – писала Наташа в своих записках, – часто бывала у мамы бывший секретарь Георгия Валентиновича Плеханова – Ида Ефимовна Хородчинская. У нее был сын Виктор, на два года старше меня и брата. Как-то раз он приехал с матерью к нам на дачу. Он непрерывно говорил о Плеханове. Я не понимала, что он говорит. В Ленинграде он как-то тоже пришел к нам. Это было в декабре (год не указан. – А. К.). О чем говорили, не помню. Ничего интересного для меня не было. Вскоре после этого Виктор Хородчинский[318] был арестован органами НКВД». От себя добавлю, что Хородчинский был заключен во Владимирском политизоляторе, где и погиб.

Знакомство с И. Е. Хородчинской – попутно скажу, что она была блестящим переводчиком художественной литературы, – дорого обошлось семье Ельциных.

Эти три письма относятся к марту 1935 года. За время, отделявшее эти письма от первого, произошли большие события в нашей жизни. Смерть Розалии Семеновны. Окончание Наташей университета и связанные с этим хлопоты об устройстве на работу. Наша женитьба. Мое поступление в докторантуру Историко-археографического института Академии наук. Письма идут одно за другим – 4, 5, 7 марта. Все по одному адресу: Москва, Ленинградский вокзал, до востребования. Во всех вопросы, встретился ли я с такими-то и такими-то людьми. И общее для всех писем: «Есть ли какая-то надежда? Какие-нибудь перспективы?» Мой отъезд в Москву находится в контексте экстремальной ситуации, сложившейся после убийства Кирова.

В Ленинграде шли повальные аресты. Уже не позднее, чем в феврале 1935 года, был арестован мой университетский профессор Николай Михайлович Маторин, он же директор Института антропологии и этнографии Академии наук. Маторин был коммунистом. Какое-то время находился в числе сотрудников Зиновьева. Он же написал похвальное предисловие к моей книге «Меннониты», опубликованной в 1931 году, еще в бытность мою студентом университета. Теперь меня поносили на собраниях комсомольцев Академии наук. Каких только эпитетов по своему адресу я не наслышался от руководителей комсомольской организации! «Приспешник», «пособник», «холуй», «прихвостень» врага народа Маторина. И еще: «двурушник», «отребье», «выродок»…

Ясно было, мне несдобровать. Я отправился в Москву искать помощи. Не буду здесь рассказывать об обстоятельствах, которым я был обязан личным знакомством с Емельяном Ярославским и Петром Ананьевичем Красиковым – видными политическими деятелями того времени. Скажу только, что они видели во мне подрастающую смену и относились вполне благожелательно, даже, казалось, по-отечески.

Прошло несколько дней, прежде чем я добился приема. Ярославский, выслушав меня, сказал: «Как посмели вы с этим прийти в мой дом? Если совесть ваша чиста, вам бояться нечего». То же самое повторилось у Красикова, с которым я встретился в здании Верховного Суда – он был заместителем Председателя. Так я вернулся домой ни с чем, предоставленный течению событий. Последующие месяцы были спокойными. Комсомольские неистовства вокруг моей персоны угомонились, видимо, просто надоело меня шельмовать.

Я продолжал работать над диссертацией, докторской, мой руководитель академик Борис Дмитриевич Греков доволен был результатами моей работы, хотя я не очень продвинулся в ней.

Работа мне предстояла большая и была она сложной. Тема ее – «Средневековые ереси русских городов». Мне предстояло походя защитить кандидатскую диссертацию.

Год 35‐й ознаменовался успехом в определении научных интересов жены. По окончании университета ее пригласил остаться в аспирантуре профессор Константин Михайлович Дерюгин, однако жена моя твердо решила расстаться с гидробиологией. Она стала знакомиться с направлениями в науке, разрабатывавшимися в Институте экспериментальной медицины. Там она узнала о деятельности научной лаборатории, руководимой профессором Эрвином Симоновичем Бауэром, приехавшим недавно из Берлина. Проблема, стоявшая в центре его исследований, – живая материя. Он работал на перекрестке биологических и физико-математических наук. Авторитет его как ученого был исключительно высоким. Его лабораторию неоднократно и с большим интересом посещали Николай Иванович Вавилов, Николай Николаевич Семенов, Абрам Федорович Иоффе и многие другие видные деятели науки. Бауэр был к тому же талантливым скрипачом. К нему и явилась безо всяких рекомендаций Наташа. Состоялся долгий и серьезный разговор, закончившийся тем, что Бауэр предложил поступить к нему в аспирантуру. Он предупредил, что работа предстоит нелегкая, сказал, что биология не может изучаться без выходов из ее собственных пределов. Сам наметил программу штудий, которые предстояло проделать Наташе. В нее входили, как следует из удостоверения об окончании аспирантуры, такие предметы, как общая биология, аналитическая геометрия, дифференциальные и интегральные исчисления, дифференциальные уравнения и теория вероятности. Наташа занималась упоенно. Встречи с руководителем всякий раз были вдохновляющими. Она была уверена, как и все окружение ученых не только Института экспериментальной медицины, но и ряда других институтов, в том, что имеет дело с великим ученым. Среди ее записок есть и такая: «Профессор Эрвин Симонович Бауэр – один из основоположников молекулярной биологии. В 1935 году издал книгу «Теоретическая биология», в которой впервые излагается общая теория живой материи». Свойственно было Бауэру и личное обаяние, щедрость в советах, пристальное и самое серьезное внимание к деятельности учеников. Кажется, что и Наташа пользовалась большим его расположением и как начинающий ученый, и как человек. Он радовался каждой с ней встрече.

В июне 1935 года я защитил кандидатскую диссертацию. Она называлась: «Меннонитская колонизация на юге России в XVIII–XIX веках». Насколько высоки были требования, предъявлявшиеся к кандидатским диссертациям в то время, следует из состава оппонентов, которые выступали на моей защите. Ими были профессора Владимир Германович Тан-Богораз, Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич, Александр Михайлович Розенберг.

Мирное течение нашей жизни прервано неожиданно и грубо. Утром 20 апреля 1936 года я был арестован и препровожден в Большой дом на Литейном. Следствие добивалось от меня признания в ведении контрреволюционной троцкистской деятельности.

Не могу сказать, что мое пребывание в тюрьме было более мучительным, нежели у других подследственных. Меня не били. Правда, пришлось выстоять «на конвейере» 72 часа, пришлось отведать и одиночного заключения. Сколько времени пробыл в одиночке, сказать не могу, немало, судя по тому, что из присланного мне тюремной библиотекой тома прозы Пушкина я выучил полностью «Гробовщика», «Метель» и частично «Пиковую даму», а именно начиная со слов «Герман трепетал как тигр, ожидая назначенного времени. В десять часов вечера он уж стоял перед домом графини. Погода была ужасная: ветер выл, мокрый снег падал хлопьями; фонари светились тускло; улицы были пусты…» Я и сейчас цитирую эти строчки, не прибегая к книге, по памяти. Пушкинские повести сослужили мне добрую службу в моей последующей лагерной доле, но об этом на своем месте.

В следственной тюрьме, а потом в пересыльной – «Кресты» я пробыл примерно 5 месяцев. 10 сентября 1936 года по постановлению Особого совещания я был приговорен к пяти годам лагерей.

Мой «крутой маршрут» пролегал через Котлас, потом Княж-погост, потом Асфальтитовый рудник (это Ухто-Печерские лагеря), далее тракт Чибью – Крутая. Перед отправлением из «Крестов» на этап я получил посылку из дома, где наряду с носильными вещами, продуктами, была маленькая книжечка в голубом переплете «Книга песен» Гейне на немецком языке. Княж-погост запомнился мне тем, что там сложились для меня благоприятные обстоятельства, мне досталась работа, не выматывавшая спину, даже оставалось время для досуга. Я перевел добрых два десятка стихотворений Гейне на русский язык и вкладывал переводы в письма, отсылаемые жене.

Письма доходили, а с ними и переводы. Жена бережно хранила мои письма, свято хранила. К общему нашему горю все письма погибли при обстоятельствах, о которых ниже. Случаем сохранился листок с переводом Гейне, несовершенным, но дорогим мне по чувству:

Я помню, месяц печально светил.

И траурно звезд цветенье

И снова тот город, где я любил,

За тысячи верст в отдаленье.

И к милому дому меня привлекло,

И ступени стал целовать я,

Где прежде ножка касалась ее

И край касался платья.

Медленна ночь, ночь холодна,

И так холодны камни,

И милый облик стоит у окна,

Облитый лунным сияньем.

Легкая жизнь в Княж-погосте длилась недолго. Я был этапирован на асфальтовый рудник, где работа была тяжелой. Я должен был отвозить тачки, доверху нагруженные породой, на отвал. Параллельно со мной работал заключенный из так называемых бытовиков. В его распоряжении была лошадь, запряженная в вагонетку с породой. Лошадь была старой, видавшей виды и везла свою ношу на пределе сил. «Бытовик» бил ее доской по животу. Лошадь вздрагивала, напрягалась и продолжала путь. У меня было ощущение, что бьют меня. Удар за ударом.

На всю глубину памяти врезалось и пребывание на тракте Чибью – Крутая. Его строительство не было предусмотрено никакими планами. Начальник Ухтинско-Печерских лагерей, славившийся своей дружбой с блатарями, некто Мороз, решил преподнести этот тракт в дар государству. На незапланированный объект, естественно, не существовало никакой сметы. Продовольственное, вещевое снабжение заключенных было много ниже, нежели в других лагерных пунктах. А работали на тракте, главным образом, уголовники. Политических было не более десятка. Один из них, по профессии фельдшер, возвращаясь с лесоповала, запевал: «Хороша страна моя родная». Сперва мне казалось, что эта песнь звучит у него вызывающе. Оказалось, нет, пел искренне. Чудовищно, но факт.

Вскоре я сблизился с другим заключенным – Ефимом Григорьевичем Басензоном[319], польским коммунистом, изведавшим тюрьмы Пилсудского. В свое время его обменяли на какого-то польского шпиона. Он поначалу работал в нашем военном ведомстве, а затем был переведен в город Запорожье, где занимал какое-то высокое положение. Ефим Григорьевич был старше меня. Это один из самых замечательных людей, встретившихся мне в жизни. Человек высокой нравственности, широкой культуры, проницательного ума и очень доброй души. Даже самые завзятые уголовники, нещадно измывавшиеся над нами, политическими, его уважали. Неожиданно в привилегированном положении оказался и я, но совсем по другим мотивам.

Как-то вечером, возвратясь с работы в барак, вмещавший добрую сотню человек, я прочитал «Гробовщика». Все стихло. Жадно слушали. Потом стали требовать, чуть ли не ежевечерне, чтобы я им читал. Из всех запомнившихся мне повестей Пушкина успехом пользовалась «Пиковая дама». Все смолкало. Контакт с аудиторией ощущался почти физически. Сколько раз я ни выступал с чтением, оно воспринималось как бы внове. Вот отзвучало заключение: «Германн сошел с ума… Не отвечает ни на какие вопросы и бормочет необыкновенно скоро: «тройка семерка, туз! Тройка семерка, дама!..» С десяток секунд еще более напряженной тишины, а потом взрыв! Яростно обсуждались действующие лица повести – графиня, Германн, Лизавета Ивановна… Все сходились на том, что старуха – «сука». Корили Лизавету Ивановну, вышедшую замуж: «курва!». Заходились в крике, споря: «фраер» ли Германн или нет. А о Чекалинском, выигравшем партию: «падло!» Ко мне приступали с требованием завершить рассказ счастливой развязкой – выигрышем Германна. Барак – два яруса нар – гудел до начала ночи. Волею блатарей я был освобожден от работы на тракте. Мое дело было рассказывать. Те же ревностные слушатели мои поставили меня на усиленное довольствие: я получал двойную порцию каши («сечка»), обильно политой хлопковым маслом.

Пребывание на тракте было недолгим, два-три месяца, пока лагерные власти готовили этап на предназначенный нам «край света» – Воркуту. Я успел получить от жены продовольственную посылку и два письма. Мои впечатления о тракте Чибью – Крутая нехарактерны. Строительство начинал и до поры до времени вел контингент, состоявший по преимуществу из политических. Ежедневный десятичасовый труд, не обеспеченный необходимым набором инструментов, – труд вручную при рационе питания, подобном тому, который выдавался в штрафных изоляторах, и без наличия какой-либо медицинской службы. Люди погибали в таком множестве, что призадумалось и центральное лагерное начальство. Призадумалось над резким падежом «рабсилы», над угрозой срыва затеи подарить государству незапланированный тракт. Партия за партией этапировались на тракт уголовники и бытовики. Это мало способствовало делу. Вновь прибывшие заключенные к работе относились с прохладцей, хотели – работали, а хотели – нет. Администрация и конвой не слишком усердствовали. С уголовниками, спаянными «воровским законом», шутки были плохи. Такова была обстановка, сложившаяся ко времени моего пребывания на тракте. Все, что рассказал об условиях труда на нем, знаю со слов оставшихся в живых очевидцев.

Тем временем пошли и становились все более упорными слухи о предстоящем этапе. Они подтвердились. Лагерная администрация распорядилась очистить территорию от остатков лесоповала – бревен, сучьев, всякого мелкого хвороста. Занятие почему-то оказалось привлекательным, за него взялись дружно. Во множестве мест запылали костры, образуя пожарище, высоко взметнувшееся над трактом.

Стояла осень 1937 года…

Древнерусские летописцы зафиксировали скорбные даты чумных эпидемий и других стихийных бедствий, опустошавших села и города. Смиренно писали: «Бог наводит по грехам на куюждо землю гладом, или мором, ли ведром, ли иною казнью». В наши тридцатые моровое поветрие репрессий простерлось по всей шестой части земли, и было губительным и продолжительным, как ни одно другое за все века отечественной истории. Оно обрело своих правдивых и проникновенных летописцев – среди них одного конгениального. Но трагедия имеет столько же измерений, сколько людей повергла в бездну свою или коснулась их своим крылом.

Одна из глав автобиографических записок жены предварена четверостишием:

В одном мгновеньи – видеть вечность,

Огромный мир – в зерне песка,

В единой горсти – бесконечность

И небо – в чашечке цветка.

Я забыл, кому принадлежат эти отроки[320]. Привел их потому, что каждый причастный или прикосновенный к трагедии заключает в самом себе весь «Архипелаг Гулаг».

Итак, стояла осень 1937 года, когда арестовали профессора Эрвина Симоновича Бауэра. Арестовали и его жену, а двух малолетних сыновей отправили в детское учреждение специального назначения. Поредели и некоторые другие лаборатории Института экспериментальной медицины. В кабинете Бауэра жена нашла его фотографию и лежавшее на столе неотправленное письмо к какому-то ученому. То и другое взяла себе. Памяти любимого учителя она осталась верна до конца жизни.

Диссертационное исследование, начатое при Бауэре, пришлось завершать самостоятельно. Но как его защитить? О защите в Ленинграде не могло быть и речи. Один за другим профессора отказывались быть оппонентами у ученицы репрессированного. Жена уехала в Москву, где также находились исследовательские учреждения Института экспериментальной медицины. Профессор А. Н. Благовещенский и доктор биологических наук В. А. Дорфман, знавшие о судьбе Бауэра, без тени сомнений согласились быть оппонентами. Защита состоялась в Москве 27 ноября 1938 года и прошла успешно.

Как складывалась жизнь жены в эти черные годы? В материальной нужде. Свою аспирантскую стипендию она ежемесячно делила пополам, чтобы иметь возможность летом отправить мне посылки.

Ее очень хорошо знал продавец ближайшего от ее дома продовольственного магазина: «Вам что сегодня взвесить, 100 грамм масла или 100 грамм колбасы?» И отвешивал, как потом рассказывала жена, «с походом». Ставила эксперимент за экспериментом в рамках темы исследования, не считаясь ни с какими графиками рабочего времени. Посещала концерты – об этом упоминала во многих письмах. Это радовало, в памяти возобновлялись наши совместные посещения Ленинградской филармонии и общества друзей камерной музыки. Продолжала начавшееся еще при мне знакомство с художником Владимиром Васильевичем Лебедевым. В 1936 году – меня уже не было – он написал два ее портрета. Один находится в Русском музее, другой тоже в Ленинграде в частном собрании.

Встречи с Лебедевым были глотками чистого воздуха. Человек жизнерадостный и жизнелюбивый, могучий физически (в молодости занимался боксом и дружил с боксерами), он редко покидал свой художнический «затвор» на улице Белинского, дом 11. Крайне редко выезжал из Ленинграда. Иногда шутил: «Моя мастерская – моя крепость». Независимый и свободолюбивый, посмеивался над «царями» не только в душе, но и вслух, что удивительным образом сходило ему с рук. Ненавидел Сталина.

Поступлюсь хронологической последовательностью своего изложения: едва услышав по радио сообщение о смерти Сталина, он раскупорил бутылку шампанского и осушил ее до дна на глазах экономки, уже успевшей разрыдаться по «отцу народов» и ошеломленной поступком хозяина дома.

Лебедев собрал богатую коллекцию альбомов по истории живописи. Преобладали зарубежные издания, отличавшиеся высоким полиграфическим мастерством. За просмотром альбомов происходили самые сладкие собеседования. Суждения Лебедева впечатляли меткостью, ясностью, глубиной – итог постижения и освоения тайн художественного творчества. Бывало, жена посылала ему открытки с понравившимися ей репродукциями. Лебедев отвечал: «Пастель Дега, которую вы прислали, хорошо знаю „живьем“, она долго висела в Эрмитаже среди других работ, принадлежащих Берлинскому музею. Она мне тоже очень нравится (кроме пририсованной фигуры у окна). Дега никогда не умел соединять сделанное с натуры со сделанным „от себя“. Другое дело, Эдуард Мане…» Я пишу эти строки в мае 1991 года. В канун столетия со дня рождения Лебедева (27 мая 1891 года). Я благодарен Владимиру Васильевичу за многие часы душевного мира и света, подаренные моей жене.

После присуждения ученой степени кандидата биологических наук жена начала преподавательскую работу в одном из медицинских институтов Ленинграда. Но призванием была исследовательская деятельность. Еще в лаборатории Бауэра велись оживленные дискуссии вокруг трудов немецкого ученого, нобелевского лауреата Отто Варбурга, предложившего новаторскую теорию механизма клеточного дыхания. Она открывала перспективы для медицинского воздействия на рост злокачественных опухолей. Современный исследователь пишет о Варбурге: «Обаяние его идей было так велико, что они на многие годы определили главное направление исследований энергетики опухолей». Даже независимо от конкретных итогов, к которым пришел Варбург в своих трудах, сам по себе опыт проникновения исследовательской мысли в сокровенные недра живой материи – клетки, был захватывающе увлекателен. Дань увлечения идеями Варбурга отдала и жена еще в свои аспирантские годы, даже заслужила среди сотрудников лаборатории Бауэра дружеское прозвище: «мадам Варбург». Проблема энергетики живой клетки была одной из приоритетных в деятельности Бауэра и его сотрудников. В ходе ее разработки сложились предпосылки для критического переосмысления идей Варбурга. Дело оставалось за дальнейшими экспериментами. В неотправленном письме Бауэра – последнем его письме, о котором упоминалось, – читаем: «Вопрос поддается экспериментальной проверке, и я намерен, как только будет время, к таким экспериментам приступить». Времени не оказалось. В тюрьме ли, или в лагерях Бауэр, как и его жена, погибли.

Эстафету приняли молодые руки. Лаборатория распалась. Предстояла работа в одиночку – предстояло утвердиться в сознании, что и один в поле – воин. И мобилизовать волю для дела. Работа велась целеустремленно и с размахом: кроме основного места занятий в Институте экспериментальной медицины, еще и в Институте физических и химических проблем Академии наук, в Рентгеновском, раковом и радиологическом институте. Так, с 1939 по ноябрь 1941 года, то есть в условиях блокады и сопутствовавшего ей голода, в Институте экспериментальной медицины съели всех подопытных кроликов, которым привиты были злокачественные опухоли. К счастью, никто не пострадал. Вот и все сведения, скупые, которыми я располагаю о жизни и деятельности жены на отрезке времени с 1936 по 1941 годы. А о событиях в ее внутреннем мире – горестях, смятении, надежде, о неизбывной ко мне нежности, о верности до конца – могли бы рассказать ее письма. К сожалению, рукописи все же горят. (Еще раз о посылках. Брат жены в письме ко мне пишет: «Я хорошо помню, с какой самоотдачей она подготавливала посылки для вас. Она не могла их отправить из Ленинграда, их принимали только в почтовых отделениях области». Посылки были восьмикилограммовыми. Из всего окружения жены лишь один, мой школьный товарищ Людвиг Веллер – он погиб во время блокады, – оказывал ей необходимую помощь и безотказно. Балом правил страх. И давал почувствовать горький вкус принадлежности к касте неприкасаемых. Одна из посылок – о чем дальше – спасла мне жизнь.)

После долгого и изнурительного пути, пешего и речного, мы прибыли – наконец-то! – на Воркуту. Нас выстроили, сосчитали, пересчитали и так несколько раз подряд, пока не убедились в соответствии наличного состава заключенных присланным спискам. Потом сформировали несколько колонн. Их развели по разным лагпунктам Воркуты. Я в числе ста или, может быть, ста двадцати человек остался на шахте Капитальная – главная лагерная командировка. Затем малыми группами вызывали в какое-то помещение типа сарая, где представители учетно-распределительной части знакомились с нашими делами. Им надлежало выяснить профессии заключенных. Здесь произошел смешной эпизод. На моем деле значилось: «докторант Академии наук». Это вызвало оторопь у начальника. Он туго соображал, что такое «докторант»? Доктор? Нет, не тянет. Значит, недоучившийся доктор? Вот это похоже. Докторант – значит фельдшер, и на том порешил. Мне здорово повезло: я был направлен на работу в санчасть. Обслуга – врачи, фельдшеры, санитары – все были из заключенных. Я быстро опростоволосился, откровенно признавшись в том, что к медицине никакого отношения не имею. Я был уверен в снисходительном отношении ко мне персонала санчасти. И ошибся. Кто-то из персонала разоблачил меня перед начальством, и я через два-три дня уже работал в качестве шахтера-проходчика.

Здесь все отличалось от виденного мной прежде на разных командировках Ухтинско-Печерских лагерей. Словно кто-то резцом прочертил глубокую борозду. Воркутинский пейзаж, каким он мне запомнился, исполнен в свинце и угле, в строгих контурных линиях. Я застал большую колонию троцкистов. Они жили, бывало, и семьями, в землянках. Именно здесь встретился я с двоюродным братом жены – Виктором Ельциным. Это был еще относительно молодой человек, мужественный, собранный, убежденный в правоте дела, за которое поплатился тюрьмой, а теперь лагерем. Его волновали события гражданской войны в Испании, интернациональные бригады, единство которых, как он полагал, раскалывала авантюристская политика Сталина. Он не тешил себя иллюзиями насчет будущего. Готов был принять любые новые удары судьбы. Трудности, переживаемые страной, объяснял термидорианским перерождением партии, а тезис о построении социализма «в одной стране» называл нацизмом, фашизмом.

Познакомился я с семьей Дингельштедтов – отец, мать, сын. Они жили в отдельной землянке. Старший Гинбельштедт, имя-отчество позабыл, был мне симпатичен своей душевной мягкостью, спокойствием, разнообразием интересов, цельностью натуры. Когда вспоминаю Карякина, опять-таки забыл имя и отчество, приходят на ум строки из стихов Леонида Мартынова:

Чтоб никогда не позабыли,

Каким огнем горели дни

Когда мы жили

Грядущим днем.

Карякин жил пафосом первых лет революции. Яростно и страстно клеймил режим Сталина. Еще запомнился художник, некогда состоявший в Ассоциации художников революции. Стерлась в памяти и его фамилия. Он рассуждал: «Дело наше обречено, а с ним и наши личные судьбы. Говорят, что победителей не судят. Судят, конечно. И осудят в свой час. Но совсем разные положения, когда сдаются без боя или же терпят поражение, сражаясь. Что бы ни произошло, но в историю, реальную, жизненную, вписана страница нашей борьбы, борьбы ленинской оппозиции против бонапартизма».

Круг людей, о которых пишу, вызывал уважение. Для этого не требовалось разделять их идеи, тем более, видеть в них носителей перспективной исторической альтернативы. Верно и то, что их критика сталинского режима была убедительной, а протест против него оправданным. Сила притягательности этих людей состояла в неуклонном следовании их зову ума и сердца. В отличие от своих торжествующих противников они не кривили душой, не лицемерили, не подличали, не искали личных выгод. Вместе с тем настораживали их некая сектантская замкнутость, жесткость суждений, всегда пограничная догматизму, пожалуй, и фанатичность. Так или иначе, они были личностями, и это вызывало уважение. В их мыслях и действиях было много наивного. Так, хорошо изучившие Маркса, они напрочь забыли его слова:

«Слово становится материальной силой, когда оно овладевает массами». А опоры в массах они не имели.

Я прибыл на Воркуту как раз в то время, когда троцкисты готовили массовую акцию протеста. Они требовали статуса политических заключенных, то есть непривлечения их к физическому труду, свободы переписки, права получения периодической печати, улучшения условий быта и продовольственного снабжения.

Администрация наотрез отказалась выполнить эти требования. Тогда прибегнули к крайней форме протеста – голодовке. Первый период голодовки продолжался 42 дня. Потом наступил перерыв в несколько дней по причинам, мне неизвестным. Снова возобновилась голодовка, общая и «смертельная», когда голодавшие отказались от принятия не только пищи, но и воды. Здесь имели место случаи и насильственного кормления. Ряды голодавших несколько поредели, но оставались и такие, и их было немало, которые держали голодовку в течение 90 дней. Загадка для меня до сих пор, как они выжили. Непонятно, на что рассчитывали голодавшие. Может быть, обращались к дореволюционному опыту, когда голодовки бывали эффективными и власти шли на уступки? Это было еще одним примером наивности. Они лучше думали о своих тюремщиках, нежели те были на самом деле. Тем самым лучше думали и о режиме, их репрессировавшем.

Администрация готова была предоставить их своей судьбе. Сами обрекли себя на смерть, ну и пусть, туда им и дорога. Но принять окончательное решение администрация не посмела, обратилась с запросом к московским властям. А там рассуждали иначе: для врагов народа и самоубийство – привилегия. Таким положено не самоубийство, а убийство их. Законное возмездие от рук властей предержащих – расстрел. А пока спущено было указание пойти голодающим на уступки. Организация расстрела требовала времени.

Голодовка троцкистов взволновала едва ли не всех заключенных. Лагерь лихорадило. Сочувствие голодающим смешивалось с предчувствием чего-то неотвратимого и неумолимого, приближения общей беды…

Скоро ближайшим этапом на «Капитальную» прибыл Ефим Григорьевич Басензсон. Мы встретились и братски расцеловались, нам удалось поселиться в бараке рядом друг с другом. Ефим Григорьевич был крупным специалистом-экономистом, и его взяли на работу в планово-экономическую часть. Возвращаясь после рабочего дня в барак, мы подолгу беседовали, словно и не было перед тем многочасовой маяты. Глобальная тенденция исторического развития, проблемы внутренней и внешней политики, лагерные треволнения, судьбы остававшихся на воле родных и близких – таковы были темы наших собеседований. Он открывал передо мной мир. Одно суждение, почти пугающее масштабом мысли, ее полетом, прицельной точностью приведу дословно: «Все мы в значительной степени воспринимаем события сквозь чувства, а их линии проходят сейчас далеко за пределами больших циклов и всех наших дефиниций. Старик Гегель, если бы он дожил до наших дней и был свидетелем судьбы, с его Абсолютной идеей, вероятно, нашел бы, что завершается и сменяется основной ее (идеи) этап – двухтысячелетняя эра, и катаклизмы, потрясающие мироздание ряд десятилетий, знаменуют рождение в муках новой формации – плод духа всей цивилизации».

Скажу и о малом, бытовом, что запомнилось как урок культуры общения. Такой вот был случай. Тянуло курить, а курева не было.

В отсутствие Ефима Григорьевича я пошарил в его вещевом мешке и взял махорку. Ничего предосудительного в этом не видел – мы делились друг с другом всем, что имели. Однако пришлось выслушать суровый укор: – Ты не должен был этого делать, мало ли что у меня лежит, может быть, нечистое белье, мне это неприятно.

Другой случай. Лежала на нарах Ефима Григорьевича раскрытая книга. Я подошел к ней и стал читать. И опять укор: «Не следовало подглядывать в читаемое». Наедине с книгой Ефим Григорьевич был наедине и с самим собой, вот куда не следовало подглядывать…

Вызвали на генеральную проверку. Выстроили. Оперуполномоченный зачитал акт о расстреле минувшей ночью заключенных, проводивших контрреволюционную пропаганду в лагере. Следовало до двух десятков фамилий, среди них и художник, с которым я так недавно беседовал. «Зверь из бездны» ступил на Воркутинскую землю.

Он был представлен посланным из Лубянской резиденции майором Кашкетиным[321]. Где-то по дороге он обзавелся порученцем, прельстившим, по-видимому, зверской своей фамилией – сержантом Заправой.

Адская машина пущена была в ход. Всех голодавших троцкистов свозили партиями по узкоколейке на старый кирпичный завод, что в двадцати километрах от Воркуты. Троцкистов свезли. Что было делать дальше? Не вхолостую же работать машине. Стали собирать людей, клейменных не статьей Уголовного кодекса, а четырьмя проклятыми буквами КРТД – контрреволюционная троцкистская деятельность. Заглатывала машина и «стафейников».

Я и Ефим Григорьевич, оба осужденные за «КРТД», сознавали себя ближайшими кандидатами на этап смертников. Как обмануть смерть? Мы попытались. Я успел получить на Воркуту посылку с вещами. Кожаная шапка-ушанка и рукавицы на пуху, шерстяные шарф и нательное белье, еще какие-то вещи. Всю, как она была в фанерном ящике, мы отнесли эту посылку к старшему нарядчику, фамилию помню – Романов, и просили его отправить нас на старый кирпичный завод. Бывалый уголовник, не выходивший из лагерей, и тот удивился. Но перед соблазном не устоял. Замысел был прост: дела обреченных шли по спецканалу, а наши с Ефимом Григорьевичем должны были следовать по обычному учетно-распределительному каналу. Из поля зрения Кашкетина мы, таким образом, выпадали, а что будет дальше – посмотрим. Романов слово сдержал. Через несколько дней мы уже ехали на открытой платформе к новому месту назначения. По прибытии на старый кирпичный завод нас распределили – Ефима Григорьевича в баню, прачкой, а меня в медсанчасть санитаром.

Злодеяние, свершившееся на старом кирпичном заводе, описано А. И. Солженицыным в «Архипелаге ГУЛАГ», и описано именно так, как было на самом деле. Дополню несколькими деталями.

Прежде всего, зачем понадобилась на старом кирпичном заводе медсанчасть? Не для обслуги. Скученные в огромных брезентовых палатках заключенные болели. Болели тяжко. Но собственной неестественно-естественной смертью умереть им не полагалось. Полагалось умереть по закону, а закон до времени таился в стволе пулемета. Да. Потому и требовалась медсанчасть, по тому же «закону». Больные привозились в медсанчасть с личными вещами. Они отходили немного и возвращались снова в палатки. Здесь удалось осуществить один маневр. В расположении старого кирпичного завода находились каптерки, одна вещевая, другая продовольственная. Ведал каптерками молодой узбек, имя его Чары [кажется, это туркменское имя], осужденный за гомосексуализм. Я распоряжался вещами больных. Менял их на продукты. Продукты упаковывал в личные вещевые мешки заключенных. И обратно возвращавшиеся везли с собой малую толику продуктов. Конечно, при большом скоплении заключенных посылаемое было крохами, но и эти крохи кому-то облегчали муки голода. Удалось переправить всего-навсего девять посылок.

В медсанчасть поступил очередной больной. Он был так слаб, что не мог говорить, протянул мне записку: «Прекратите слать, конвой заподозрил. Будьте осторожны». Пришлось прекратить, к огорчению Чары, охочему до чужих вещей. Он недоумевал, сердился, и я боялся, что он напишет на меня донос. Фамилия больного, доставившего мне записку, – Слепинский. Это был молодой, лет тридцати человек, литературовед по профессии и призванию, как выяснилось, когда к нему вернулась речь. Говорил только о стихах.

Лицо его, худое и бледное, с большими темными глазами, было прекрасно. За улучшением – два-три дня – последовал горячечный бред. В смуте слов, наконец, прояснилось: «За оградой пеночкам нынче благодать». Это из Багрицкого: «Смерть пионерки»…

Шли дни, повторяя друг друга. С короткими перерывами из Воркуты продолжали поступать этапы. Каким-то днем прибыла группа дюжих молодцов, экипированных по-граждански. Говорили, что это отряд палачей, приехавший из Обдорска. Так оно и было. Молодые люди, шумя и веселясь, упражнялись в стрельбе из пистолетов по мишеням. Неудачами огорчались. Удачам бурно радовались. Как-то вечером я возвращался в барак. Небо залито было северным сиянием – явление частое в наших широтах. Обычно оно разливалось светлыми наплывами. На этот раз по небу катились багрово-красные волны, не прозрачные, как это бывало обычно, а тяжелые, как будто вещественные, бархатистые. Небо не сияло, оно пламенело. Вещее знамение.

А затем последовала возглавленная Кашкетиным акция. Заключенных выводили колоннами за зону, где и уничтожили их пулеметным огнем. Все происходило, как описал Солженицын. Расстрел, по-видимому, происходил вдалеке от зоны. Во всяком случае, пулеметных очередей в зоне слышно не было. Захоронение происходило не совсем так, как знал о нем Солженицын. Трупы не хоронили в одежде. Их раздевали, а одежду – бушлаты, телогрейки, ватные штаны – доставили на санях в зону. Они поступили в каптерку Чары. Расстрелянные. В кармане одной телогрейки нашлись пенсне, которое носил некто Вирап Вирапович Вирап, некогда народный комиссар внешней торговли Закавказской Федерации. Среди одновременно расстрелянных находились мать и сын Дингельштедт. Старший Дингельштедт в это время находился в Москве, где допрашивался в связи с каким-то очередным показательным процессом. Кашкетин сделал свое дело и отбыл.

Лагерная жизнь входила в свою привычную колею. А далее тянулись подневольные годы. Приходили – с большими перерывами – вести из дома, радостно волновавшие. Было много разнообразных и интересных встреч. Историк Рындич, серб, очень трезво умевший оценивать события, происходившие в стране. Искусствовед Некрасов и академик архитектуры Колтаржевский. Общение с ними обогащало и служило микросферой той культурной среды, из которой я был вырван арестом. Малянтович[322], бывший министр юстиции Временного правительства, помню, он говорил: «С фронта возвращались солдаты. Слышал их разговоры: – Вот, вернемся, и сделаем всех генералов солдатами. А почему бы им не подумать о том, чтобы всех солдат сделать генералами, – удивлялся он и резко: – Вот вам психология толпы!» Вятский крестьянин по имени Никон, репрессированный за отказ вступить в колхоз. «А знаешь, как Сталин мужиков в колхоз загонял? Бывало, Ленин ходоков к себе призывал. Вот и Сталин призвал к себе трех мужиков и говорит: Ну как, мужики, пойдет у нас колхозная жизнь? А мужики отвечают: Дай нам срок, Иосиф Виссарионович. Подумаем. Три дня думали, а потом приходят к Сталину да ему на стол ставят клетку, а в ней гуси. А как пошли гуси друг на друга шипеть, как пошли щипаться. Тут потемнел Сталин. Брови сдвинул. Помолчал. Потом говорит: Ладно, мужики, дайте и мне срок подумать. Три дня прошло, приходят мужики к Сталину. А у него на столе та же клетка, да гуси в ней. Только жмутся друг к дружке, зябко им. А гуси-то, общипанные, догола. «То-то же, – говорит Сталин, – то-то же, мужики. Пойдет у нас колхозная жизнь». И пошла.

Итальянец Корнелли. Токарь по металлу. Попал к нам по контракту. Поссорился с инженером и что-то не то сказал, так и загремел в лагерь. Очень страдал от холода. Да и в самом деле, Воркута отстоит от Северного Ледовитого океана всего на 120 километров. Да что итальянец. Был и негр, того только силой можно было вытащить из барака. Вытащат, ляжет на снег и не подымается. Он недолго мучался. Умер от разрыва брюшной аорты.

Шли годы. Много пришлось перепробовать профессий. Был шахтером, землекопом, грузчиком, строителем, санитаром, всего не припомнишь. Вот и совсем немного оставалось до конца строка. Неизвестность. Сплошь и рядом заключенным, у которых кончался срок, назначали дополнительные сроки. Мне повезло. Меня освободили день в день – 20 апреля 1941 года. Острые минуты прощания с провожающими друзьями. Вот я уже за проходной зоны. Передо мной расстилается снежное поле. Из радиорепродуктора, что в зоне, доносится мой любимый романс: «Уймитесь, волнения страсти…» Я останавливаюсь, чтобы дослушать его до конца. Путь лежит на Ленинград. Ближайшая железнодорожная станция далеко. Иду руслами рек, еще замерзших. Волочу за собой салазки, груженные вещами и… неправдами добытым окороком. Иду, пока не доберусь до какой-нибудь деревеньки, чтобы заночевать. Здесь они редки. На большом расстоянии одна от другой. По дороге встречаю этап, следующий на Воркуту. Ведут поляков.

Чем ближе родной дом, тем чаще стучит сердце. Знаю, он уже не полон. Вскоре после моего ареста из Ленинграда выслали отца. Он виновен был в том, что породил сына – врага народа. Его, семидесятилетнего, сослали в Ижевск, где он еще немного поработал и умер в 1939 году. Я и до сих пор не знаю, где его могила.

Вот и долгожданная, казалось, и невероятная встреча. Она в доме моей двоюродной сестры, Марии Николаевны Горлиной, растившей и воспитывавшей меня (мать умерла в 1913 году). Она звонит по телефону жене: приходи, приходи – он нисколько не изменился. О чувствах, испытанных нами при встрече, сказать не умею, – умолчу.

Права на жительство в Ленинграде я не имел, как, впрочем, и в других крупных городах. Поселился в Луге, в доме местного учителя географии и его жены. Детей у них не было. Погожий летний день. Я лежу во дворе дома на траве, читаю «Таис» Анатоля Франса в оригинале. И вдруг: речь Молотова. Война! Звоню в Ленинград. Жена обещает приехать ближайшим поездом. Свидание, может быть, последнее. На следующее утро иду в военкомат. Меня помещают в какое-то здание, служащее сейчас казармой. Там уже люди. Нас остригают. Вдруг вызов. В военкомате меня встречает какой-то работник политотдела и обрушивает на меня брань, якобы я скрыл, что отбыл наказание как враг народа: «Не вам доверять оружие. Ступайте вон». Я ничего не скрывал, меня о прошлом в военкомате не спрашивали. А пришел я, не дожидаясь повестки. Уже в первые военные дни в Лужском небе появились первые немецкие самолеты. Вскоре пошел слух, будто немцы уже находятся в Пскове, что совсем неподалеку от Луги. Оставаться в Луге было нельзя. Между тем хозяина дома вызвали зачем-то в милицию и больше он не вернулся. Хозяйка собрала скарб, завязала его в два узла, навьючила ими корову, и мы тронулись пешими в Ленинград. Я тянул корову за веревку, привязанную к ее рогам, а хозяйка шла сзади, подстегивая корову хворостиной. Шли долго. Ночевали в лесу. Наконец добрались до Ленинграда, где я распростился с хозяйкой. У нее был адрес какой-то знакомой, проживавшей в пригороде Ленинграда. Я же вернулся домой.

Что было делать? Оставаться в Ленинграде, да еще в военное время, мне было противопоказано категорически. Эвакуироваться, но как? Эвакуация производилась организованно, по учреждениям, что мне было недоступно. Но после опыта лагерной жизни я стал человеком бывалым. [Посоветовавшись с женой,] пришел на вокзал. Дождался, пока тронется поезд с эвакуируемыми, их везли в открытых вагонах, бывших грузовых, – на ходу закинул мешок с вещами и вскочил в вагон. Поезд шел в Омск. По прибытии я отправился в отдел народного образования. Предъявил диплом кандидата наук, но и сказал, кто я такой. Перевесил диплом. Меня отправили в сельскую школу учителем, а именно в село Ольгино Полтавского района Омской области. Через несколько месяцев ко мне приехала жена, изнуренная блокадным голодом и тяготами эвакуации. В течение года мы оба учительствовали. Потом, благодаря хлопотам Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича и Бориса Дмитриевича Грекова, я получил приглашение от кафедры истории Красноярского педагогического института. В Красноярске нашлось место работы и для жены. Ее зачислили в преподавательский штат одного из Ленинградских институтов, эвакуированного в Красноярск. Жена пробыла со мной в Красноярске до июля 1944 года, затем медицинский институт реэвакуировался в Ленинград, а с ним уехала и жена.

Из событий красноярской жизни, насыщенной работой, заботами, знакомствами, выделю два. Во-первых, встреча с поэтом Иваном Евдокимовичем Ерошиным – крестьянским сыном, поэтом Божьей милостью. Второе – обнаружение в фондах Красноярского краеведческого музея писем декабристов, более шестидесяти неизвестных писем, среди них письма Ивана Ивановича Пущина, Василия Львовича Давыдова, Евгения Петровича Оболенского, Артамона Захаровича Муравьева, Николая Александровича Бестужева, Александра Ивановича Якубовича и некоторых других деятелей декабристского движения. Все письма приходятся на время пребывания декабристов в Петровском заводе и на поселении. Я опубликовал в газете «Красноярский рабочий» заметку об этих письмах. Но период отечественной истории, в котором я работал профессионально, – Россия феодальных времен. Поэтому я не посмел взяться за опубликование декабристских писем. Решил отправиться в Москву, чтобы передать эти письма для публикации специалистам-декабристоведам.

Уехал в Москву зимой 1943 года. Не имел на это права, как бывший заключенный. Позволил себе непозволительное: взял оригиналы писем с собой. В Москве первым долгом отправился к Милице Васильевне Нечкиной, самому эрудированному из декабристоведов. Узнал, что она в эвакуации. Других историков-декабристоведов я не знал. Между тем, письма эти представляли собой не меньший интерес и для писателей. Они полны были бытовыми подробностями, горестными и радостными заметами ума и сердца, характеристиками их общения друг с другом. Я пришел к Виктору Борисовичу Шкловскому. Рассказал о письмах. Виктор Борисович как бы не обратил на это внимания. Показал мне коллекцию книг, изданных в XVIII веке, им собранную. Потом о чем-то разговаривали. О чем-то. Я не совсем понимал собеседника. У него был непривычный для меня строй мыслей и речей. Под конец он сказал, что занят повестью о художнике Федотове. Ему явно было не до писем.

Тогда я решил пробиться к Юрию Николаевичу Тынянову. С ним я не был знаком, как, впрочем, и со Шкловским, но часто встречал его на улице. Он жил где-то недалеко от школы, в которой я учился, где-то на Греческом проспекте в Ленинграде, и мы, школьники, не раз встречали его проходяшим по улице и долго смотрели ему вслед, поражаясь удивительным сходством его с Пушкиным. Встреча не состоялась. Тынянов был смертельно болен и умер как раз в те дни, когда я был в Москве, 20 декабря 1943 года.

Круг замкнулся. Я возвратился с письмами в Красноярск. Эта поездка едва не стоила мне жизни. На обратном пути из Москвы я заразился сыпным тифом и провел долгое время в больнице, находясь в иные дни на границе между жизнью и смертью. Возвратясь из больницы, взялся сам за подготовку писем к изданию. В общем и целом издание было подготовлено, хотя и требовало еще немалой работы. Издание не осуществилось по обстоятельствам военного времени. Не было бумаги.

Сорок пять лет опустя, в 1987 году, письма были опубликованы в Красноярске. Я выступал в качестве редактора книги, автора вступительной статьи к ней. Удача долгожданная, редкая.

Мы часто переписывались с женой. Сохранились лишь три моих письма к ней[323], написанные из Красноярска. Время сказать, что вся переписка наша за пятилетний отрезок воркутинской жизни не уцелела. Перечитываю письма, сопоставляю их с воспоминаниями и неотвязно звучат в уме слова: «Теория сера, но вечно дерево, дерево жизни!»[324]. Однако и без воспоминаний не обойтись. Когда бы и сохранилась переписка, она имела бы внутренние пределы, ограниченные не только цензурными условиями, а письма, тем более в лагерь и из лагеря, конечно, были подцензурными. Но и без того, мы о многом не посмели бы писать друг другу – словом можно и убить, а в нашей жизни было столько страшного и тревожного.

Переписка пропала при моем повторном аресте в феврале 1948 года[325].

Каким бы отупляющим, изнуряющим, зачастую бессмысленным ни был труд, уготованный заключенным, а лагерное население все же жило интенсивной духовной жизнью. Труд был в подлинном смысле слов рабским трудом, а работники – говорящими орудиями. Мы находились вне закона. Наше правовое положение адекватно выражено в лагерном фольклоре: «Закон – тайга, прокурор – медведь». Единицей измерения продолжительности жизни был один день. «День пережит, и слава Богу» – писал некогда поэт. На язык грубой лагерной прозы это переводится так: «Никогда не делай сегодня то, что можешь сделать завтра, и никогда не откладывай на завтра то, что можешь съесть сегодня».

Чрезвычайные условия существования превращали людей, кого в большей степени, кого в меньшей, в «тонких, звонких и прозрачных» – вновь обращаюсь к лагерному словарю, но, может быть, именно в этих (и в им подобных) условиях раскрывалось во всей глубине и полноте, непререкаемости и действенности евангельское: «Дух животворит, плоть не пользует нимало».

Лагерный мир был не одномерным, а многомерным. Все бывало – нищий обкрадывал другого нищего, друг доносил оперу на друга, надеясь получить перевод на легкую работу или еще на какую-либо милость, происходили склоки, свары вокруг лишней ложки каши или лишнего черпака баланды при раздаче пищи, можно было видеть вчерашних писателей или профессоров, превратившихся в париев, копавшихся в кухонных отбросах, чтобы извлечь из зловонной кучи гнилую картофелину или рыбий хвост, и за этим занятием отпихивавших друг друга, вырывавших один из рук другого «добычу», сквернословивших. Видеть можно было такое, чего никому никогда видеть не должно, что лежит вне человеческих измерений. Все бывало. Но и книги, ходившие по рукам, обходившие широкие круги читателей, потрепанные, замусоленные, с отпечатками потных пальцев – художественная литература, отечественная и зарубежная, – тоже факт. Книги имели личных владельцев, но составляли общее достояние и почитались за сокровища. И не только теми, многими, кому пришлось сменить перо на кайло. С нетерпением ожидали очереди, когда книга перейдет от [одного] читателя к следующему. Читали вдумчиво и взволнованно, отрешаясь за чтением от фактической действительности как мнимой и не вчитываясь, а вживаясь в книгу, как в истинную реальность. Чтение раскрепощало, возвышало и объединяло людей, обменивавшихся впечатлениями от прочитанного, размышлениями и суждениями о сущем и должном.

Объединяли и письма, приходившие с воли, их читали ближайшие друзья адресата, чувствуя и себя согретыми чьим-то душевным теплом, заботой, лаской, сторонними и все же не чужими. Велик был интерес к событиям, происходившим в стране и мире. Источники информации об этих событиях были скупыми. Ее приносили этапы, время от времени пополнявшие лагерь. Расспросам новоприбывших не было конца. Еще источник – старые газеты, служившие оберточным материалом вещей и продуктов в посылках, поступавших с воли от родных. Газеты эти, сколь давними они ни были, изучались. Проведав об этом, администрация распорядилась изымать газеты. Содержимое посылок вытряхивали на стол, а газеты, скомкав, швыряли в угол.

Главным источником информации служили черные тарелки радиорепродукторов, имевшиеся в большинстве бараков. Передачи слушали внимательно, пытаясь в заведомой кривизне сообщаемых материалов распознать то доподлинное, что подвергалось искажениям. Оценки бывали точными, а тем, кто считал себя искушенным в политике, служили для прогнозов.

Как-то передавали скудную и длинную статью о достоинствах сталинской конституции. Я удивился, застав своего знакомого Никона, того самого, что рассказывал как Сталин загонял мужиков в колхозы, за терпеливым слушанием этой статьи. Я спросил, когда кончилась передача, что его заинтересовало в статье. «Как же не интересно, – ответил он. – Все про свободы да про свободы, про права да права. Вот и байка про беса, что на собственном хвосте ездит, а тут, поди, сам себе хвост отрубил. Ну, и горазд, бес, ну, и хитер, от всего народа хвост спрятал да и пошел надо всеми бесовские права качать».

А как не вспомнить тщедушного, изнеможенного долбежкой грунта, прослоенного вечной мерзлотой, пианиста из Киева, горящих глаз его, когда он говорил о концерте для двух скрипок с оркестром Баха и еле слышным голосом напевал ларго из концерта. Или как позабыть дневального в нашем бараке, литератора из Германии, бог весть какими судьбами оказавшегося в России и, что не требует пояснений, угодившего в лагерь. Будучи в Германии, он переводил Достоевского. Я узнал от него, что мне было в новинку, о разночтениях в переводах Достоевского на немецкий язык в зависимости от принадлежности переводчиков к той или иной философской школе, то ли к неокантианской, то ли к неогегельянской. Был он в лагере «доходягой», потому и попал в дневальные. Выносил парашу, мыл пол, протирал нары, помогал при раздаче пищи, словом, делал все, что полагалось делать дневальному, и старался делать все как можно лучше. Он буквально бредил «Сном смешного человека» и, едва живой, тосковал по «золотому веку», по мечте, «за которую люди отдавали всю жизнь свою…, для которой умирали и убивались пророки…»

С началом Второй мировой войны ее события привлекали внимание всего лагеря, ошарашивали молниеносные победы гитлеровских войск. И с самого начала главным был толкуемый по-разному вопрос, чем могут обернуться победы Гитлера для Советского Союза. Одни говорили: «Ворон ворону глаз не выклюет», другие – «не могут два медведя ужиться в одной берлоге», – «воронами» и «медведями» в лагерном сознании однозначно выступали Гитлер и Сталин. Я сказал «однозначно», но все же это не совсем так. Среди заключенных, в прошлом коммунистов, не запятнавших себя участием в какой-либо оппозиции, были «твердокаменные большевики», утверждавшие, что Гитлер никогда не посмеет обратить оружие против Страны Советов, ибо социалистическая система это не какая-нибудь «линия Мажино», которую можно обойти с тыла и вынудить к капитуляции. Их было немного, «твердокаменных», но все же это не были одиночки, все-таки это было явление, которое хотелось бы объяснить.

Эти люди высказывались просталински не только когда заходила речь о войне, но и обо всем, что происходило в стране. Они гордо несли горькую долю «непонятых», страдальцев, подобно библейскому Иову, безропотно терпеливых, уверенных, что несгибаемость в испытаниях однажды по достоинству будет оценена Богом. А Богом был Сталин. Их побаивались как потенциальных стукачей, хотя нет оснований считать, что они усматривали в стукачестве свой долг. Как правило, они и не были стукачами, хотя, в сущности, оказывались непоследовательными в логике своего мышления и поведения. Лицемерили ли они? Иные лицемерили. Для других «твердокаменность» служила психологическим укрытием, убежищем, «башней из слоновой кости», в которой можно было сохранить сознание не напрасно прожитой жизни – в противном случае оставалось признать свою жизнь с ее трудом, с ее борьбой пустышкой, насмешкой судьбы. Это было малодушием, позорным малодушием, но трудно иначе понять психологию «твердокаменности».

Бывали и прозрения. Доходили ли они до коренной переоценки ценностей? Не знаю, из опыта моего общения с «твердокаменными» я вынес впечатление, что их прозрение состояло в сознании необратимости происшедшего. Идейная их несгибаемость, как и все их прошлое, столь доверчиво выровненное по генеральной линии, оказалось не в цене. Это был крах доктрин и надежд.

Незадолго до своего освобождения из Воркуты я беседовал с одним из этих людей, некогда редактором газеты «За индустриализацию», – человеком весьма образованным, многосторонне начитанным. Он взял меня под локоть, и мы вышли из барака. Был вечер, в меру морозный, почти безветренный. Я ожидал от него каких-либо напутствий. Этого не было. Было прощание со мной, чему послужили стихи Блока «Девушка пела в церковном хоре». Он читал, погруженный в себя, глухо, мерно, без модуляций. Посейчас помню его чтение – прощальные слова (с кем? со мной? с собой самим?) – слова Блока:

И только высоко, у царских врат.

Причастный тайнам, – плакал ребенок

О том, что никто не придет назад.

Мне хотелось что-то понять в поведении и образе мыслей этих людей.

Поделился лишь своими размышлениями, нисколько не уверенный в том, что они действительно объяснят этот феномен.

Я дружил с французом, заключенным, неким Раймондом де Куляндром. Он заведовал аптечным складом и жил один в этом помещении. Было приятно поговорить с ним наедине, а ему приятно было говорить на своем родном французском. Это, может, было для него какой-то отдушиной. Как раз во время начала Второй мировой войны, когда Франция была оккупирована, мы с ним вели бесконечные разговоры о судьбах его родины. Он болезненно переживал все случившееся. Он помнил, где какой находится город, хотя бы самый маленький, незаметный на карте Франции. Его ужасали жертвы среди населения, подвергавшегося бомбардировкам. <…>[326] повторял он, хватаясь за голову. Пикирующие бомбардировщики были одной из военных новинок, примененных немцами в этой войне.

Случалось так, что мы условились встретить вместе с ним Новый год, 1941-й. Я пробрался к нему в склад, стараясь незаметно выйти из барака. После определенного часа покидать барак заключенным воспрещалось. Мы сидим за столиком, выложив припасенные на торжественный случай яства. Здесь очень уютно. Окно зашторено. Комната освещена керосиновой лампой, от которой исходит не только свет, но и тепло, кажущееся очень домашним. По стенам – стеллажи, на них различная аптечная утварь – бутыли, колбы, пробирки, флакончики с лекарствами, ящички. Близится полночь. Раймонд достает стремянку, где-то на верхней полке запрятана бутылочка со спиртным, которое, по словам хозяина склада, он обработал под коньяк. Достает бутылочку и неосторожным движением задевает ящик, который с грохотом падает и разламывается. Беда невелика, но, спустившись со стремянки, Раймонд на одной из досок ящика прочел, по-видимому, фирменный знак и отпрянул в ужасе. Знак представлял собой аббревиатуру и читался: «КУН». Фамилия жены моего знакомого была именно Кун. Это столь незначительное происшествие, как падение и поломка ящика, он счел за дурное предзнаменование. Новогодний вечер проходил под знаком горестных размышлений. Как ни старался, я не мог их рассеять. Раймонд много говорил о своей жене – скульпторе. Восхищался ее художническим даром и ее душевным талантом. За несколько минут до 12 Раймонд разлил по чашкам свой «коньяк», немного отдававший запахом валерьянки. По лицу Раймонда текли слезы. Он старался справиться с собой, даже о чем-то шутил, просил простить его за испорченный вечер, улыбался сквозь слезы.

Возможно, его душевному складу не чужда была сентиментальность, но совсем не об этом подумал я, когда по прошествии нескольких дней он принес мне платочек с завернутой в него прядью волос жены. Просил, в случае его смерти, положить эту прядь рядом с ним. Предчувствие не обмануло. В лагере прошла эпидемия дизентерии, и Раймонд оказался в бараке, отведенном для больных с кровавым поносом. Я его навестил. Он молчал, жестом руки показал на дверь – не хотел подвергать меня опасности заражения. Вскоре его не стало. Я развернул платочек с доверенным мне сокровищем. Прядь волос, каштановых, блестящих, казалась только что отрезанной. Удалось положить ее слева под нательную рубаху покойного. Платочек я сохранил.

В 1946 году я разыскал в Москве жену Раймонда – Юлию Кун, проживавшую где-то в районе Тимирязевской Академии. Предстояло исполнить тяжелый долг. Юлия Кун жила одиноко в деревянном двухэтажном доме, служившем ей мастерской. Представился, упомянув о своем воркутинском прошлом. Она как бы никак на это не отозвалась, пригласила подняться на второй этаж. Я обратил внимание на гипсовые бюсты Ворошилова, Буденного, еще какие-то, стоявшие в прихожей. Лестница, что вела на второй этаж, где, собственно, и находилась мастерская, была внутренняя. Слева от нее, на стене, несколькими ярусами расположены были клетки с кроликами. Поднялись в мастерскую. Я никак не мог сообразить, как начать разговор о том горестном, что привело меня в ее дом. И что именно рассказать? Внешне спокойная, она, встретив меня, с первого взгляда все поняла. Поняла все, о чем давно сама догадывалась, а с ходом времени и утверждалась в догадке.

С чего-то надо было начать разговор, и я спросил у нее об обративших мое внимание кроликах. Ответила: – Они дают средства жить. Одно из двух, либо быть поденщицей, либо художницей. Гипсовые герои, что внизу, не говорят ни уму, ни сердцу. Хуже того, это всегда насилие над собой, осквернение. Куда деваться, жить надо, а покупают только эти поделия. Кролики дают мне возможность быть свободной.

Одна за другой показывала скульптуры. Она работала в дереве, в каком-то, если не ошибаюсь, мексиканском дереве – редкостный, чудом добываемый материал. Очень хороша была скульптура «Поэт». Голова, то ли возникавшая из каких-то коричневых теплого тона наплывов, то ли в них погружавшаяся. Теперь мне дано было сполна убедиться в правомерности оценок Раймонда, преклонявшегося перед художническим даром жены. За показом своих произведений она молчала, ничего не поясняла. Молчал и я – от избытка чувств; нет, не только от приобщения к прекрасному – от сопереживания двум жизням, двум судьбам, оборванным, и вот здесь, в этой молчаливой встрече, открывшимся в яви их изначального и всеконечного единения.

То, что я ей рассказал о Раймонде, скорее всего было впечатлениями о нем как о товарище и человеке. Надо ли было посвятить ее в то, о чем я поведал читателю? Я колебался. Внутренний голос подсказывал, что этого делать не следует. Я и сейчас не знаю, прав ли я был или нет.

Работы Юлии Кун со временем приобрела Третьяковская галерея. Как-то при очередном посещении Третьяковки мы с Наташей видели их. Долго перед ними стояли.

Осень и зиму 1945 года жена провела в Москве. Работала в Научно-исследовательском химико-фармацевтическом институте. С января 1946 года она вновь в Ленинграде. Работает в Институте онкологии Академии медицинских наук. К весне 1946 года относится ее встреча с академиком Владимиром Александровичем Энгельгардтом. В своих посмертно опубликованных воспоминаниях об академике Энгельгардте она пишет:

«Мне захотелось рассказать [о своих опытах] В. А. Энгельгардту. Подошла к нему на каком-то заседании. Он сразу же пригласил меня к себе домой. Направление исследований показалось ему перспективным, и, узнав, что я уезжаю в Ленинград, работать в Онкологическом институте, он выделил мне рабочее место у себя в Институте экспериментальной медицины. Таким образом, получала зарплату я в Онкологическом институте, а работала в Институте экспериментальной медицины. Неизменно, когда Владимир Александрович приезжал раз в месяц на несколько дней в Ленинград, он вызывал к себе в кабинет каждого сотрудника и всегда заинтересованно расспрашивал о ходе работ. Он очень интересовался моей работой»[327].

После Бауэра это была вторая, наиболее значимая для научной деятельности и жизни жены встреча. Отношения складывались на почве взаимного уважения, доверия и разносторонности интересов. Из той же статьи: «Обедать мы с Владимиром Александровичем ходили вместе в близлежащую столовую одного завода. Остальные сотрудники там не обедали. Владимир Александрович всегда сам заходил за мной. По дороге мы говорили о многом, что не относилось к науке. Так у нас постепенно сложились менее официальные и очень теплые отношения. Он интересовался решительно всем. Узнав, что я, будучи студенткой, водила экскурсии по истории живописи в Русском музее, Энгельгардт живо заинтересовался и этим… Часто Энгельгардт привозил мне из Москвы неизданные стихи Пастернака, фотографии скульптур Торвальдсена, из‐за границы различные сувениры».

Как и обещал Наташе, я прибыл в Москву в день ее рождения – 14 июня 1945 года. Так и не добившись разрешения покинуть Красноярск, а следовательно, и не имея документа, дававшего право на приобретение железнодорожного билета, предпринял «чрезвычайную акцию». Пошел в местную летную часть, где довольно долгое время вел военно-патриотическую работу среди состава. Ко мне хорошо относились в части. На мое обращение к ее начальнику последовал быстрый и краткий ответ: «Приходи к 6 утра на аэродром. Переправляем легкий бомбардировщик в Москву. Только не опоздай». Я не опоздал. Над Казанью нам здорово досталось от грозы. Молнии отсвечивали на крыльях самолета и его швыряло из стороны в сторону, вверх и вниз. Так, пробившись сквозь бурю и против бури, мы через несколько часов победоносно приземлились в Москве. Вторая половина 1945‐го и два последующих года прошли в хлопотах и заботах, связанных с трудоустройством, отсутствием собственного угла для жизни в Москве, прописочными неурядицами, краткими, но частыми поездками из Москвы в Ленинград, из Ленинграда в Москву, что отчасти объяснялось местопребыванием научного шефа Наташи, академика Энгельгардта, в Москве, тогда как Наташина исследовательская работа протекала на базе ленинградских научных учреждений.

Казалось бы, мне следовало обосноваться в Ленинграде, где у Наташи была своя комната. Но не так все это было просто. Не было перспектив для меня устроиться на работу в Ленинграде, к тому же я не считал переезд в Ленинград безопасным. Меня все же арестовали в Ленинграде, дело мое, как это было заведено вообше, «хранилось вечно» и были основания опасаться бдительного надзора со стороны ленинградских репрессивных органов, стяжавших по праву славу сверхбдительных и сверхоперативных. Перипетии нашей жизни, встречи наши и разлуки, наши переживания, наша трудовая деятельность, знакомства и встречи, круг наших интересов – все это запечатлено в сохранившихся и ныне публикуемых письмах этих лет. Что-то и не отразилось в них, о чем-то сказано мимоходом. Следует, по мере возможности, восполнить лакуны, опираясь на память и на сохранившиеся в домашнем архиве материалы.

Непростые были для нас эти годы, но богатые содержанием. Это были годы счастливых встреч. Новых, но закрепившихся и становившихся все более дорогими, старых и возобновившихся и также дорогих.

Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич – с ним я был знаком с 1934 года, а за время моего воркутинского сидения с ним сблизилась Наташа, пользовавшаяся его вниманием и помощью в связанных со мной делах[328].

Надежда Авксентьевна Субботина и Михаил Семенович Перуцкий[329] – чета художников, нищенски живших, не замечавших нищеты за страстной преданностью искусству. Михаил Семенович преподавал в каком-то художественном училище, на его скромную зарплату жили они оба. Каждый день отправлялись в Подмосковье или бродили по каким-то уголкам Москвы, на этюды. Жили в мире импрессионистической живописи и в ее духе работали сами. Надежда Авксентьевна нигде не служила. Эта чета проживала в доме на Большой Полянке № 36, а в том же доме жила Наташина двоюродная сестра. Наташа останавливалась у нее всякий раз, когда бывала в Москве. Соседство с художниками вскоре перешло в дружбу Наташи с ними. Дружбу взаимную. Комната, точнее, комнатка, двоюродной сестры Наташи стала и первым моим кровом в Москве. Не единственным.

В те годы, о которых пишу, я представлял собой классический образец бомжа, как теперь принято говорить. Нередко ночевал у художников. Перефразируя классика, мог бы обратиться к их дивану, служившему мне ложем: «Многоуважаемый диван, с твоими впадинами и торчащими наружу пружинами ты был моим верным приютом». Когда укладывался спать, Надежда Авксентьевна за неимением лишнего одеяла трогательно укрывала меня стареньким пальто. Нужда не омрачала жизни, ее словно и не было. Михаил Семенович, склонный к юмору, любил обращаться к одесскому жаргону: «Закипите мне чайник», – обращался к жене. У этой четы по вечерам не переводились гости: художники, такие же нищие, как и хозяева, не поступавшиеся своим импрессионистическим первородством ни за какую похлебку. Они являлись: мужчины – в широкополых шляпах, в блузах, цвет которых трудно было определить из‐за многочисленных стирок, шеи их были повязаны пышными крепдешиновыми бантами сомнительной чистоты. Одежды художниц, неброские, но оригинальные, описать не берусь. Многим из них сослужили добрую службу унаследованные от бабушек гардеробы. Встречи сопровождались показом картин, их оживленно обсуждали. Темой разговоров, неизменно переходивших в споры, являлось искусство – живопись, скульптура, поэзия. Это были простодушные, нравственно чистые люди, даже укоры по адресу художников, преуспевших на ниве соцреализма, отличались беззлобием. В жизнеотношении этих людей сказывалось что-то детское. Мы с Наташей чувствовали себя полноправными членами этой большой семьи – оазиса дружелюбия и духовной свободы.

Чрезвычайным событием в моей и Наташиной жизни стала встреча с профессором – историком русской литературы Николаем Павловичем Сидоровым, относящаяся к середине 1946 года. Встречи могло и не быть, она произошла случайно – тем более мы оценили ее как дар судьбы. Я ничего не знал о Николае Павловиче. Я пришел в его дом, чтобы навестить Владимира Николаевича Сидорова, моего коллегу по преподавательской деятельности в Красноярском педагогическом институте в 1942–1945 годах – известного филолога. Владимира Николаевича не застал, меня пригласили подождать его. Я было вынул из портфеля какую-то книгу, как на пороге показался Николай Павлович: «Здравствуйте, вы к Володе, он скоро придет, зайдемте пока ко мне, побеседуем, и время пройдет скорее».

Так я впервые перешагнул порог рабочей комнаты Николая Павловича[330]. Она слабо освещалась настольной лампой под абажуром. Плотно уставленные книгами стеллажи ремесленной работы. На небольшом рабочем столе папки с бумагами. Николай Павлович сел за стол. Я расположился в стареньком кресле. И пошла беседа, в которой я рассказывал о своих научных интересах, занятиях, о превратностях жизни, – Владимир Николаевич тоже разделил мою судьбу: провел несколько лет в ссылке, после чего и оказался в Красноярске. Беседа с Николаем Павловичем была столь увлекательной, что я забыл и о цели моего посещения его дома. Время приближалось к полуночи. Владимир Николаевич уже давно был дома. Так в этот раз я его и не повидал. Николай Павлович проводил меня и пригласил приходить к нему, как только будет у меня для этого время. А я только ждал и ждал новых встреч с ним. Он поражал широтой знаний, глубиной мысли, новаторской, иногда казавшейся парадоксальной и оказывавшейся на деле самой верной. Все это трудно пересказать. Самым притягательным была его открытость, яркий темперамент, живость ума, умение проникнуться интересами другого человека, моими интересами в данном случае, что не составляло исключения. Таким же был Николай Павлович в общении со всеми своими учениками. Притягательными были его душевная щедрость, сердечная взволнованность, мудрость, молодость духа, самоотдача в общении, твердость воли, нравственная высота и притом самое участливое и деятельное отношение к простым и непростым житейским проблемам своих учеников. Я его полюбил, привязался всей душой, люблю – его уже давно нет в живых. А я, конечно, познакомил с ним Наташу. Для нее он стал, хотя и не был ее учителем, столь же любимым и уважаемым человеком, каким был для меня. Если бы кому-нибудь из предполагаемых читателей этой книги захотелось бы, хотя бы частью, хотя бы в малой мере, приобщиться этому человеку, я бы посмел предложить вниманию мои воспоминания о Николае Павловиче Сидорове, опубликованные в Записках отдела рукописей библиотеки им. Ленина в 1977 году (выпуск 38).

Счастливой для Наташи, как уже упоминалось, была и встреча с академиком Владимиром Александровичем Энгельгардтом, состоявшаяся в 1946 году. Мне тоже удалось познакомиться с Владимиром Александровичем, когда выполнял какое-то поручение Наташи к нему, но продолжения это знакомство не получило, что, впрочем, и не предусматривалось.

И еще встречу, вошедшую в жизнь, пополнившую ее, расширившую ее внутренние границы, – даровал 1946 год. Это встреча с Натальей Васильевной Толстой-Крандиевской[331]. В 1946 году я часто встречался с Владимиром Дмитриевичем Бонч-Бруевичем. Это было связано не только с нашими давними личными взаимоотношениями, но и с делом, которому Владимир Дмитриевич придавал очень большое значение. В Академии наук возник проект создания в Москве музея истории религии в системе Академии наук СССР. Владимир Дмитриевич с энтузиазмом отозвался на этот проект и, как было ему свойственно, тут же горячо принялся за дело. Эта инициатива вдохновляла Владимира Дмитриевича тем, что открывалась возможность создания подлинно научного центра по изучению истории и современного состояния религии и религиозных организаций. Владимиру Дмитриевичу претил дух воинствующего нигилизма, обрекшего на страдания и смерть многих и многих верующих. К нему на дом приезжали представители разных религиозных общин, прося о заступничестве, и он неизменно, хотя часто и безуспешно, пытался помочь. Словом и делом он отстаивал свободу совести, за что подвергался несправедливой и жестокой критике со стороны многих партийных и государственных деятелей, начиная с Е. М. Ярославского. Привожу подлинные слова Владимира Дмитриевича: «Деятельность музея будет подлинно научной, как того требует наше марксистское миропонимание, а не обличительной, что ничего, кроме вреда, не приносит».

В один из июньских дней 1946 года я пришел к Владимиру Дмитриевичу, но не застал его дома. Клавдия Борисовна Сурикова – его секретарь – сказала, что Владимир Дмитриевич не уточнил, когда вернется, но предложила подождать его. Ждал я его в столовой, в которой, тоже ожидая Владимира Дмитриевича, находилась незнакомая мне женщина и что-то читала. Клавдия Борисовна Сурикова нас познакомила. Это была Наталья Васильевна, непринужденно вступившая в разговор, будто он был не началом, а продолжением разговора, давно начавшегося. Обаяние ума, интеллигентности, благородства покоряло, как и весь стиль и характер общения – раскованного, прямодушного, полного доверия к собеседнику. В ответ на ее вопросы я много рассказал о себе, своих исследованиях, планах на будущее и, конечно, о Наташе.

Вошла Клавдия Борисовна и предупредила, что Владимир Дмитриевич только что звонил и сообщил, что отправляется на дачу в Барвиху.

– И очень хорошо, – отреагировала на это Наталья Васильевна. – Мы можем не прерывать наш разговор с Александром Ильичом.

В шесть часов вечера Клавдия Борисовна завершала свой рабочий день. Вот тогда и мы попрощались с Натальей Васильевной. Расставаясь, она вручила мне рукопись – воспоминания о своей жизни. Просила их прочесть – повзыскательнее – и поделиться впечатлениями. Она несколько дней еще оставалась в Москве, и мы условились о дне и месте – это была квартира Владимира Дмитриевича – встречи.

Воспоминания Натальи Васильевны захватили. Я не отлучался из дома, оставив все дела, позабыв о всех обязанностях. Читал, перечитывал, снова возвращался к прочитанному. Воспоминания меня потрясли. Жизненной правдой, художественной силой, тонким психологическим проникновением в судьбы и характеры людей.

Более всего – исповедальностью, вызывавшей порой ассоциации с великими исповедями Августина, Руссо, Льва Толстого. Воспоминания написаны были с такой предельной искренностью и откровенностью, когда, не оглядываясь на пересуды людей, обрашаются к суду Божьему. Наиболее полная публикация «Воспоминаний» Натальи Васильевны, увидевшая свет в 1977 году, не без купюр. Впрочем, может быть, это и оправданно.

Я, как просила Наталья Васильевна, отозвался на ее воспоминания письмом. Владимир Дмитриевич, на этот раз присутствовавший при моей встрече с Натальей Васильевной, погрозил пальцем и со смешком в голосе: «Ну, ну, милостивые сударь и сударыня, не пора ли мне вступиться за интересы Натальи Владимировны». Владимир Дмитриевич предполагал опубликовать воспоминания Натальи Васильевны в сборнике «Звенья». День спустя – в день отъезда из Москвы – Наталья Васильевна позвонила ко мне по телефону, благодарила за письмо, побудившее ее повременить со вручением рукописи Владимиру Дмитриевичу, чем, по ее словам, весьма огорчила Владимира Дмитриевича.

Через несколько недель после знакомства с Натальей Васильевной я получил командировку в Ленинград, уже в должности заместителя директора Музея истории религии по научной части.

В первый же день приезда я рассказал Наташе о встрече с необыкновенной женщиной, о ее мемуарах, о своем письме-отзыве – черновик письма я привез с собой. Наташа заинтересовалась и, судя по впечатлению от моего письма, кажется, поверила моему восторженному рассказу. С ее позволения, думаю, не вполне добровольного, я позвонил Наталье Васильевне и получил приглашение сегодня же, часам к шести вечера, посетить ее, на что ответил радостным согласием. По отношению к Наташе это было бестактным и эгоистическим поступком. Он не вызвал упрека. Наташа сама обладала способностью живо увлекаться интересными людьми, ни словом не возразила, отчасти поняв меня, а более всего из‐за чувства гордости. Мне хуже было то, что произошло и заслуживало строгого осуждения.

Я приехал к Наталье Васильевне в назначенное время. Встреча была радостной, за беседой незаметно летело время. В два часа ночи Наталья Васильевна сервировала стол. Беседа продолжилась. Она текла с возрастающим интересом к обсуждавшимся темам и, признаюсь, друг к другу. Говорили об общем и особенном в процессе художественного творчества, о гражданских позициях художника, о чуждом и враждебном искусству вторжению в него извне, варварскому, насильническому, топчущему душу, – о године шельмования Ахматовой и Зощенко. Жертвой этого лихого года стали и Наталья Васильевна, сборник ее стихов, написанных в блокадном Ленинграде, и принятый к публикации, – уже имелась технически подготовленная к набору машинопись, – был отвергнут и возвращен. Говорили о многом, и хотя стихов не читали, но поэзия, с большой буквы Поэзия, была третьим незримым собеседником, одухотворявшим встречу. Казалось, все еще продолжается день, но я спохватился: пора белых ночей еще не миновала. Я и не взглянул на часы. Было стыдно и горько. Я оскорбил самого любимого мной человека, поддался соблазну, пусть и чистому. Что за наваждение! Прощаясь, Наталья Васильевна подарила мне тот самый наборный экземпляр стихов, который был возвращен ей издательством. На внутренней стороне обложки написала: «Александру Ильичу Клибанову на память о нечаянной радости нашей встречи. Наталья Крандиевская-Толстая. 21 июля 1946 года». Удалось поймать такси, доставившее меня, «блудного сына», к дому. Было пять часов утра.

Наташа не ложилась спать. Волновалась. Терялась в догадках, не знала, что со мной приключилось и где меня искать. Дверь в квартиру была открыта. Наташа услышала шум автомобиля и догадалась, что это я. Никаких «сцен» не последовало – это не было принято в нашем обиходе. Мне предстояло тягостное объяснение, тем более тягостное, что ничего нельзя было объяснить. Я только молвил: «Прости» – передал ей в руки подарок Натальи Васильевны. Он и послужил «объяснением», наиболее убедительным из возможных. За давностью лет я не могу воспроизвести в памяти психологическую ситуацию, столь трудную для нас обоих. Выход из нее нашла Наташа, взявшись за чтение стихов Натальи Васильевны. Она читала до восьми утра, а к девяти ей следовало быть на работе. Полная тревоги и обиды бессонная ночь разрешилась примирением. Наташа все поняла и все простила.

В это мое посещение Ленинграда я познакомил Наташу с Натальей Васильевной. Было положено начало их общению, продолжавшемуся без перерывов до смерти Натальи Васильевны в 1963 году. Были ли эти отношения идиллическими? Нет, конечно.

Во взаимоотношениях людей, особенно близких друг другу, никогда не обходится без размолвок, недоразумений, недопонимания, неприятия чего-то. Чем выраженней в человеке индивидуальное начало, тем шире поле для взаимных претензий. Феокриту и Вергилию удавались их идиллии как раз ценой усреднения индивидуальности их героев. Были бы сродство душ и сопритяжение интеллектов. Все прочее преходяще, всего верней – вспышки ревности дорожащих друг другом людей.

(Я прервал прямую нить изложения. Боже упаси заподозрить меня в каком-то недобром умысле. Я пишу впрок, желая быть правильно понятым читателем, перед которым пройдут – и не раз – случаи осложнений моих отношений с людьми, всяких «накладок» на эти отношения. И еще: многие суждения и оценки, содержащиеся в моих письмах, я бы ныне не повторил. Но и те из них, которые представляются мне по своему существу несостоятельными, остаются состоятельными как факты моей духовной биографии. Однако повествование мое не автобиография. У него иная задача, и чтобы определить ее и что-то сказать о душевном состоянии, в котором работаю, вернусь к прерванному).

Мы, т. е. Наташа и я, пользовались доверием Натальи Васильевны настолько, что она знакомила нас со своим личным архивом. Позволяла делать выписки, если что-то западало в душу или привлекало значительностью фактов, событий, характеристик. Среди них письмо Владимира Дмитриевича Наталье Васильевне от 6 февраля 1946 года, переписанное мной: «Письма, конечно, вам надо все лично подготовить, чтобы комментарии исходили от вас, а не от какого-то третьего лица, как это часто бывает, которое относится к этим самым животрепещущим из человеческих писаний как к мертвой ткани, не чувствуя всего того, что под ней бьется, и я думаю, что только тот, кто писал или получал эти письма, тот сможет написать к ним действительно жизненные комментарии». Из ответного письма Натальи Васильевны: «Сейчас я пишу самую ответственную часть моей книги, историю моих отношений с Алексеем Николаевичем, наш роман от первых дней и до конца.

В ходе этой работы придется писать комментарий к его письмам, которых у меня очень много. Надо торопиться с этой работой, ибо хочется привести все в порядок, а годы уже такие, что всегда есть риск недоделать, не довести до конца, не успеть».

Переписку нашу успела подготовить Наташа, комментарии остаются за мной. «А годы уже такие, – повторяю слова Натальи Васильевны с еще большим на то основанием, – что всегда есть риск недоделать, не довести до конца, не успеть».

Хотелось бы написать воспоминания о Наталье Васильевне – к этому у нас собран большой материал. Пока пришлось ограничиться двумя публичными выступлениями с воспоминаниями о ней, что связано было со столетием ее рождения. Она была прекрасным рассказчиком. Нам довелось узнать о литературных традициях, унаследованных еще в родительском доме. О первых литературных пробах, в которых она особое внимание отводила Бунину, называя его руководителем своих первых литературных шагов, вспоминая беседы с ним о стихах, об искусстве, посчитала обязанной ему тем, что ее литературные тяготения с самого начала утвердились на почве реализма, в условиях, когда в поэзии господствовал символизм. Это действительно было так, судя по ее весьма неординарным и неоднозначным оценкам поэзии Блока, художественный дар которого чтила глубоко. Вереницей проходили имена Бунина, Горького, Куприна, Брюсова, Шишкова, многих и многих деятелей литературы русского зарубежья, а также и советских писателей. Несколько скупых, плотно сбитых предложений – и возникал живой, красочный и графически очерченный портрет того или иного писателя. В ее рассказах проходила вся ее жизнь, поведуемая в ее светотенях и с неизменным воспроизведением конкретных реалий, что делало рассказ наглядным, втягивало в водоворот ее переживаний и чувствований. Она умела смотреть на жизнь «со стороны», с юмором. Преподанные Буниным уроки художественного реализма, ею усвоенные, не мешали тому особенному жизнеотношению, которое она называла своей «романтической дурью». В центре ее духовного мира, как светоч, озаривший его, находился и оставался Алексей Николаевич Толстой. Бурно и страстно она пережила его разрыв с нею, его уход. Пережила и превозмогла боль, а когда его не стало, оплакала весь неровный его жизненный путь стихами, самыми прекрасными из всех ею написанных.

А ведь в сложности и противоречивости отношений с Толстым она отдавала себе трезвый отчет и притом задлого до разрыва.

Страничка из дневника Натальи Васильевны, едва ли уцелевшего, переписанная Наташей: «1929 год. Детское Село. Пути наши так давно слиты воедино. Почему все чаще мне кажется, что они только параллельны? Каждый шагает сам по себе. Я очень страдаю от этого. Ему чуждо многое, что свойственно мне органически.

Ему враждебно всякое погружение в себя. Он этого боится, как черт ладана. Мне же необходимо, время от времени, остановиться в адовом кружении жизни, оглянуться вокруг, погрузиться в тишину. Я тишину люблю, я в ней расцветаю. Он же говорит: „Тишины боюсь. Тишина – как смерть“. Порой удивляюсь, как же и чем же так прочно зацепились друг за друга мы – такие противоположные люди. Алексей Толстой сказал, прочтя эту страничку: „Кстати о тишине. Ты знаешь, какой эпиграф я хочу взять для нового романа? «Воистину, в буре – Бог». Тебе нравится?“ Замечательный эпиграф, ответила я, и подумала: да, Бог в буре, но в суете Бога нет».

Или еще одна Наташина выписка – слова Толстого, его самохарактеристика, отвергнутая Натальей Васильевной. Она относится к 1935 году – году разрыва: «Художник неотделим от человека. Если я большой художник, значит – большой человек… Поведение моей жизни может не нравиться тебе и моей семье, но ко мне во всем процессе моей жизни должно относиться с уважением, пусть гневным, но я принимаю к себе отношение, только как к большому человеку…»

И все же уходить не значит расставаться, какими бы противоречиями, превратностями, огорчениями ни была потревожена взаимность любящих, даже обреченная на односторонность, как это случилось с Натальей Васильевной. Объяснимо ли это? Объяснимо, напомню строфу Пастернака:

Все в жизни может быть издержано,

Изведаны все положенья, —

Следы любви самоотверженной

Не подлежат уничтоженью.

Здесь ключевое слово «самоотверженной». Любовь Натальи Васильевны была жертвенной. И тогда, когда почти в течение двадцати лет, она перестала заниматься творчеством, всю себя отдав служению мужу, его творчеству, его делам, его быту, его привычкам, даже его прихотям, взяв на себя всю заботу о доме, о семье, о детях. Она позднее говорила об этой полосе своей жизни как о годах «творческого удушья».

Этот мой рассказ, может быть, и пространный, мне внутренне необходим. Он не только о Наталье Васильевне, он и о Наташе.

При всем различии жизненных ситуаций, при всей несхожести (до контраста) перепадов судьбы, при всей несопоставимости испытаний, сквозь которые пришлось пройти, при всей несовпадимости в положениях, обстоятельствах, условиях существования, при всех особенностях личных взаимоотношений, тоже не всегда простых, одно неизменно, непоколебимо, выдержанно – самоотверженная любовь Наташи, без конца и края, любовь, о которой достойно сказать, значит сказать: сильна как смерть.

Письма 1946–1947 годов не только о счастливых встречах. В них запечатлены многие конкретные детали нашей с Наташей жизни. Аритмия личных встреч, когда Наташа приезжала в Москву, а я в Ленинград, выравниваемая, насколько это было возможно, перепиской и телефонными переговорами. Повседневными заботами моими о крове над головой – я ночевал то у двоюродной сестры Наташи, то у художников, о чем я уже писал, на кожаном диване в директорском кабинете Музея истории религии, наконец утвержденного, у дружественной семьи Еланчиков[332], на квартире Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича, на его даче в Барвихе, иногда в семье Николая Павловича Сидорова, у сотрудника музея Лазаревича, у других знакомых. Безуспешность поисков комнаты, которую можно было бы снять, объяснялась отчасти трудностями жилищной проблемы в Москве, и в те годы острой. Главным же камнем преткновения являлось отсутствие у меня, как имевшего судимость, права на проживание в Москве. Я не мог воспользоваться радушием знакомых, предлагавших мне кров на длительное время, – подвергать их ответственности за нарушение паспортного режима. За моими передвижениями по Москве следили. Как-то я был у Еланчиков на свадьбе их внука. В самый разгар празднества к ним в квартиру явились милиционеры, по-видимому, с предупредительной целью, так как отец жениха, тогдашний генеральный директор станкостроительного завода имени Орджоникидзе, уже в то время, а может быть, и впоследствии, не помню, герой социалистического труда, уговорил этих непрошенных гостей оставить меня в покое и не портить семейного праздника.

Радовало, что Музей истории религии Академии наук был учрежден[333], а с ним появился у меня и паспорт, как надеялся, постоянное место работы, и отпадала необходимость зарабатывать на жизнь лекциями в разных городах по путевкам Общества по распространению политических и научных знаний (общество «Знание»). Удалось подобрать штат сотрудников, заинтересованно работавших, деятельных. Руководивший музеем Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич, которому в то время уже перевалило за семьдесят, подавал пример организованности, бодрости, целеустремленности.

Он сочетал строгую требовательность к работе сотрудников с участием к их личным интересам, житейским озабоченностям, что делал с завидным тактом и отзывчивостью. Музей именно как музей не состоялся, никакой экспозиции развернуто не было. Велась исследовательская работа, и по широкому фронту. Для архивных разысканий Владимир Дмитриевич привлек и ленинградских ученых – Наталью Александровну Казакову, Якова Соломоновича Лурье, Николая Алексеевича Соколова. Из москвичей, не состоявших в штате музея, к его работам привлечен был Александр Александрович Зимин.

Принципиальная установка, предложенная Владимиром Дмитриевичем и принятая всем коллективом его сотрудников, определена была в следующем: «Изучать, исследовать религиозные вопросы, религиозные сочинения, религиозные движения так же спокойно и всесторонне, как естествоиспытатель исследует жизнь природы во всех ее проявлениях, а экономист и социолог – общество людей на всех ступенях его развития». Установка простая, можно сказать, само собой разумеющаяся, но в контексте времени, когда религия менее всего изучалась как предмет науки, а более всего служила мишенью для обличений, установка эта шла против течения и звучала вызывающе. Музею суждена была скоротечная жизнь. На его помещение покусилась какая-то организация, занимавшаяся производством мультипликационных фильмов, – натиск, от которого пришлось отбиваться, вплоть до письменного обращения Владимира Дмитриевича к Сталину с обоснованием необходимости сохранить музей. Реакции, во всяком случае положительной, не последовало, напротив, через высокие академические инстанции пришло распоряжение эвакуировать экспонаты и библиотеку музея в Ленинград, чтобы пополнить ими фонды Музея истории религии и атеизма[334], находившегося в Ленинграде, в здании Казанского собора. Все хлопоты за сохранение музея, его научного коллектива, а потом по транспортировке его ценностей в Ленинград – это отражено в письмах – небезотносительны к той принципиальной установке, которой руководилась научная деятельность музея. Попытка обратиться к религии как к предмету науки была сорвана, хотя уже успела принести первые плоды. В частности, именно тогда была предпринята и далеко продвинута работа по архивным разысканиям и источниковедческому изучению первоисточников по истории еретических движений в России XIV – начала XVI века. Итогом этой работы стала монография Н. А. Казаковой и Я. С. Лурье «Антифеодальные еретические движения на Руси XIV – начала XVI века». Большую часть этого объемистого (50 авторских листов) труда составляет публикация соответствующего теме рукописного наследия – самая полная, научно подготовленная, источниковедчески исследованная публикация, заслужившая, как и весь труд, признание и вошедшая в оборот мировой науки. Как творческий импульс и пример труд этот имел продолжение в нескольких других исследованиях по истории религиозно-общественных движений в России, начиная с XIV и по начало XX века.

Учреждение музея, выбор направления его деятельности, труды его научного коллектива, как и борьба, пядь за пядью, против его ликвидации – малая, но поучительная страничка в истории нашей науки.

Теснимые неблагоприятными внешними обстоятельствами, вдалеке друг от друга, в ситуациях, переживавшихся нами – и не без основания – как тупиковые, единственным остававшимся нам жизненным пространством мы считали науку. Мы упорно работали, выбирали в науке линии наибольшего сопротивления, и тонус наших научных исканий был высок. Как гуманитарию мне трудно, почти невозможно, составить представление об исследовательской деятельности Наташи. Знал, что она ставила опыт за опытом, постоянно испытывая нехватку в экспериментальном материале. Она засиживалась в лаборатории до ночи, экспериментируя на животных, многократно перепроверяя результаты своих наблюдений. Неоднократно докладывала на ученых сессиях ход и итоги своих экспериментов. Выступала со статьями в биологической серии Известий Академии наук и в других научных изданиях. Еще знаю, что ее работами интересовались зарубежные ученые, что выражалось в переводах нескольких ее статей на иностранные языки, а также в переписке, в которую вступили с ней коллеги из Германии, Америки, Румынии. Еще знаю, со слов ее советских коллег – наших общих с Наташей знакомых, – что отличительной особенностью ее исследовательского почерка являлось широкое обращение к «черновому материалу», вникновение в него, окрыленное стремлением к постижению интимных процессов, происходящих в живой материи. Она была изобретательна в разработке новых методик, способствующих выявлению различий в механизмах жизнеобеспечения и функционирования нормальных и опухолевых клеток. Она изучала «поведение» этих клеток, воздействуя на них разными химическими агентами. Искала и находила пути, открывавшие пытливой мысли доступ в лабиринты клеточного вещества, в ее, клетки, ядро – носитель наследственного материала. Достигнутое приближало к попыткам выделения из опухолей млекопитающих животных фактора злокачественности. Я сказал об исследовательских трудах Наташи на временном отрезке с 1946 по 1948 год бегло и в чем-то, вероятно, поверхностно – сказал так, как это мне было посильно. Но и в пределах сказанного остается материал для размышлений, которыми мне следует поделиться.

В ее исследованиях, как и во всяких других, находили место пробы и ошибки.

Условия, в которых наиболее надежным путеводителем ученого выступает его интуиция, – это все же не то, что называют «методом проб и ошибок».

Но на каких путях? Чтобы, вступив в область непознаваемого, не блуждать «вокруг да около», а пробиваться к искомой истине, требуется, чтобы направление поиска само было истинным. Это значит, что техника исследования, его приемы и операции были бы органичны объекту самого исследования, так сказать, ему соприродны. Процесс (или акт?) перерождения нормальной клетки в злокачественную – трагедия клетки, когда весь естественный для ее жизнедеятельности ход событий оказался необратимо нарушенным. Это вызывало у исследователя неудовлетворенность наличным состоянием знаний о клетке. Так или иначе, но трагический поворот в судьбах клетки происходил в ее собственных недрах. Это направляло к умножению знаний о природе клетки (ее рост, размножение, обмен веществ, изменчивость, приспособляемость, механизмы преобразования энергии). Чем полнее становились знания о клетке как об элементарной живой системе, тем насущнее становился переход к изучению такой мельчайшей частицы живого вещества, которая обладала бы всеми его, вещества, химическими свойствами (молекула). Вехой в истории биологической науки стала молекулярная биология, у нас ознаменованная именами Э. С. Бауэра и В. А. Энгельгардта.

Наташа чутко отзывалась на все новое, происходившее как в науке, так и в жизни. Она безошибочно отличала и отметала «моду» как суррогат новизны. При том, что способности ее ума более полно выражались в синтезе, нежели в анализе, умозрительность была ей чужда, критиковалась и отрицалась, как и всякий отрыв от реальной почвы. Ее эрудиция распространялась не только на новые веяния в биологической науке, но и на ее историю, даже далекую. Не только на традицию отечественной биологической науки, которую знала досконально, но и на традиции зарубежной науки – она читала специальную литературу на английском, немецком, французском языках, и то, что считала существенным, вводила в научный оборот. Она обладала завидным трудолюбием.

Память об этом сберегли протоколы опытов – тысячи страниц, позволяющие восстановить в полноте и насыщенности каждый день ее трудовой жизни, год за годом. Описания сухие, лаконичные – характеристика процедур, перечень химических агентов, схемы, графики, формулы, цифры, загадочные для меня символы – протоколы как протоколы. Среди них разрозненные листки – выписки из сочинений Блока, Горького, Роллана, Цвейга, Делакруа. А вот из Валентина Серова: «Работать, значит гореть…»

Наташа обрела себя в биологической химии, применив репертуар ее научных идей и инструментария к изучению проблемы злокачественных новообразований. Были успехи, они ободряли, но все очевидней становилась многосложность проблемы, а перспективы ее решения отодвигались куда-то далеко, за пределы обозримого будущего. Случалось, досадовала: зачем взялась за такую проблему, неподатливую, как проблема жизни. И – натура волевая продолжала исследовать.

Увы, проблемы жизни социальной едва ли были податливей для разумения, чем жизни биологической. Казалось ясно, на каждом шагу давало о себе знать наличие «злокачественного фактора» в жизни общества. Сознание пагубы, поражавшей все клетки общественного организма, приходило не сразу, проходило путь, в одних случаях краткий, долгий в других, от сомнений в справедливости режима до понимания его двуличия, его злокачественности. И все же для множества людей общество, чьими тружениками и кормильцами они были, не заподозривалось в болезни. Режим эксплуатировал одно из человечнейших чувств – чувство доверчивости. Иные легко поддавались обману потому, – вспоминаю Пушкина, что сами были рады обманываться. Среди тех, кто прошел кругами ада, что и не снились великому итальянцу, и уцелели, подлинная природа режима сомнений не вызывала. Потоки «повторников» в послевоенные годы – свидетельство животного страха, знобившего режим, его гипертрофированного инстинкта самосохранения. Тут в пору оспорить суждение Варлама Шаламова, Солженицына о том, что лагерь никого ничему не научил. Если говорить об уроках жизненного опыта, политически умудрявших, то тюрьмы и лагеря по праву могут быть названы высшими учебными заведениями.

Позволю себе высказаться о статьях в научной периодике, характеризующих мои научные интересы и исследовательский путь. Я премного обязан и благодарен их авторам за их труд, за оценки посильного мне вклада, как правило, завышенные. Мне надо сказать о «сокрытом двигателе» моих научных исканий и разработок. Он в опыте доставшейся мне жизни – сгустке волнений, впечатлений, наблюдений, размышлений, где личное растворено в общественном, а общественное пережито как личное. Выбравший однажды стезю исторической науки, успевший кое-чему научиться, я обращался к давнему и недавнему от нашего времени прошлому с вопросами, выстраданными, выношенными мной и «сокурсниками» по тем самым «высшим учебным заведениям». Установить диагноз социальной болезни еще далеко не значит вскрыть ее этиологию и продумать возможность (или невозможность) терапевтического воздействия на болезнь. Насколько правомерно и продуктивно обращаться к историческому материалу в поисках ответа на жгучие вопросы современности? Правомерно и продуктивно в пределах необходимого, что отнюдь не однозначно достаточному. Историк имеет дело с историческими памятниками (источниками). Он зависит от них, от заключенной в них информации. Но существует и обратная связь между историческим памятником и его исследователем. Поясню, сперва в общей форме. Памятники обладают даром речи, иначе они не имели бы никакого значения для науки. Но как определить этот дар? Дар монолога, выслушиваемого исследователем? Это не так. Памятник можно «разговорить», возможен «диалог» исследователя с памятником, а содержательность «диалога» обусловлена характером и репертуаром вопросов, которые исследователь ставит перед памятниками. Но характер вопросов и их репертуар определяются как раз широтой и глубиной обобщающей мысли исследователя; они задают направление анализа, обусловливают его проникновенность и продуктивность.

Сколько бы времени ни требовали от меня служебные дела, сколько бы ни растрачивал его в житейских хлопотах, а в основном моя жизнь проходила в стенах московских (порой и ленинградских) архивохранилищ за изучением рукописей XIV–XVII веков, что подчинено было задаче восстановления истории еретических движений на Руси, их общественного и культурного значения. К этому же относятся и мои занятия в библиотеках. Репертуар и характер вопросов, обращенных к древнерусскому рукописному наследию, обусловливался не только академическими интересами, но и тем, что я назвал своим «сокрытым двигателем». Это он вводил в круг тем и проблем, по которым проходил оголенный нерв древнерусской общественной жизни. Круг раскрывался в борьбе идей и людей, расположившихся по противоположным сторонам понятий о добре и зле, правде и лжи, свободе и зависимости, самоуничижении и самовластии, терпимости и нетерпимости. Мучительные проблемы века сего представали как извечные, исследование становилось сопереживанием, что обостряло зоркость и чуткость, вознаграждаемые отзывчивостью источника. Иными словами, источник постигался в богатстве его оттенков, многозначительности намеков и недомолвок, в красноречивости самих его лакун.

Возобновлялась память о красноярских годах, когда в моих руках оказались неизвестные письма декабристов. Я им порадовался не только (не столько) как счастливой находке, но как живой встрече с братьями по судьбе, испытаниям, свободолюбию. Их противостояние государственной громаде было и моим – и многих, многих – противостоянием иной государственной громаде, куда более тяжеловесной, воссоздавшей бенкендорфщину как тотальный сыск и доносительство, отведшей под аракчеевские поселения целый архипелаг. Конечно, интерес к декабристам укладывается в логику моих научных исследований, как отмечалось в литературе, все же главное в нем – «сокрытый двигатель», позволивший, смею надеяться, пополнить наши знания об этих людях, их судьбах, их идеалах. Все же самое главное не в приращении информации, а в ракурсе ее рассмотрения и осмысления, в котором личная драма декабристов виделась и понималась как драма историческая, драма общественная. Об этом проницательно и как нельзя более точно писал современник декабристов, их близкий знакомый, А. И. Штукенберг: «И пока на Руси такие люди будут изнывать в темной неизвестности, окруженные или крепостными стенами, или пустынею, а бездарные – всем двигать, – не идти ей, родимой, вперед, а только сидеть сиднем, как Илье Муромцу, в ожидании, что Бог даст ноги».

Слова, не убывающие в своей жизненности, если их отодвинуть в века, предшествующие движению декабристов, или продвинуть вперед вплоть до нашего времени. Все дело в том, что смена времен есть и связь времен, что в тленном пребывает нетленное, в устоявшемся – изменчивое, в относительном – абсолютное, что «жертвы настоящего – светочи будущего» (Н. П. Сидоров).

Жертвами настоящего – исторической действительности XIV – первой половины XVI века – были еретики, чьи судьбы, борьба, идеи составили предмет научных разысканий в названные выше годы моей московской жизни. Я их изучал как историческое явление в контексте «малого времени», которому они принадлежали, как и в контексте «большого времени», культурно-исторического процесса, вобравшего их духовный опыт, их социально-идейные ценности, в силу их общезначимости не нуждавшиеся в конкретных именах своих носителей. Идейное новаторство еретиков – его очертания еще размыты, линии пунктирны – состояло в утверждении принципов «приятия жизни», «самоценности человека», «равенства народов и вер». Они проиграли свою борьбу в их «малом времени». Их руководители были преданы огню в Москве и Новгороде в Рождественские дни 1504 года, остальные заточены в монастырские тюрьмы, некоторым удалось бежать за рубеж.

Понять меня, вникнуть в мои размышления, отвести заблуждения, предостеречь от увлечения, отделить предположения от положений, поощрить, направить мысль на новый след никто не умел доброжелательней и полноценней, чем профессор Николай Павлович Сидоров, мой единственный Учитель с большой буквы среди других дорогих имен, делившихся со мной душевным теплом, знаниями, наставников в науке и жизни.

Не посетуйте, если, подводя итоговую черту своей деятельности в пору общения с Николаем Павловичем, я обращусь к его письму ко мне, датированному 20 декабря 1947 года. Он писал:

Не мне говорить вам о ходе борьбы; жертвенность, а не победы «закономерно» выпали на долю наших духоборцев. Так и только так! Участвовали они в создании той святой Руси, которая на столетия облеклась в форму православно-самодержавного царизма, всецело подчинившего себе и санкционировавшую его церковь. Все это исторически необходимо, закономерно, оправдано. Горе побежденным! Но где же победители? Так проходит слава мирская. Есть и другой поток жизни, царство других ценностей, и здесь та же Русь, хотя и не канонизованная. Об ней говорила, ее выражала, иногда и не сознавая этого, наша русская литература, … но эта литература, продолжая и развивая лучшие традиции, в состав которых незримо влилась и струя свободомыслия, вами восстанавливаемого и изучаемого, много и упорно думала о народе, личности и обществе, о всяческой и всецелой правде, она не отрывалась от запросов текущей жизни, словом, – была полноценным и плодотворнейшим явлением исторического бытия русского народа… Кое-что из намеченного на полях вашего послания оставляю для встречи, которой жду.

Понимать ли мое обращение к далекому прошлому как к эзопову языку – иносказательному обличению настоящего? Вполне вероятно, что возможные мои читатели поймут меня именно так. На самом деле я такой задачи не ставил. Мой «сокрытый двигатель» и для меня был не вполне открытым. Он явился органической принадлежностью моей личности, одной из форм ее самоосуществления, внутренним голосом, которому я следовал, не подвергая его советы критическому осмыслению. Вполне осознанным и целенаправленным было обращение к далекому прошлому, а в нем к духовной жизни народа в разнообразных ее проявлениях. Те идеалы, что укоренены в далях веков и глубях чаяний и дум народных, а в ходе времен совершенствующихся, – не означает ли это, что их непреходящесть состоит в их жизнеутверждающей, убыли не знающей, силе? А как соотносятся эти идеалы с нравственными максимами христианства? Неожиданно этот вопрос всплыл в беседе с Натальей Васильевной где-то поздней осенью 1946 года.

Я делился с ней замыслом книги, встретил одобрение, поощрение, напутствие. Мое понимание идеала как продукта общественно-исторической практики она не приняла: зачем заземлять идеалы? Разве заповеди и Нагорная проповедь, свыше данные, разве не они непреходящие ценности, которые остаются и останутся идеальными нормами общественной и частной жизни людей? Прочие, простодушию моему не сердитесь, кажутся чем-то надуманным, чем-то, ну, как вам об этом сказать, чем-то, что – улыбнулась – от лукавого. Ответил: жизненнее не то, что дано «свыше», а то что растет «снизу». Она согласилась, обещала подумать, видимо, не хотела меня огорчать. Но подумала и решила, что спорное – частность – не должно заслонять общее – мой замысел.

Из письма Натальи Васильевны от 18 декабря 1946 года: «То, над чем вы работаете сейчас, милый Александр Ильич, очень интересно и нужно. И мне отрадно думать, что есть человек, который работает в наши дни над такой книгой. Если суждено ей совершиться, это будет книга „впрок и надолго“. От души желаю Вам длительного горения ею и нужного досуга для окончания работы… Не собираетесь ли Вы в Ленинград? Хотелось бы побеседовать с Вами о многом, послушать стихи».

Письмо взволновало, обрадовало, я знал, что оно именно «от души», а не светская любезность (вообще-то светскость Наталье Васильевне чужда не была). Возможно, этим письмом я был отчасти обязан Наташе. Уже в первые месяцы знакомства Наташа и Наталья Васильевна сблизились и часто встречались. Наташа глубоко верила в меня как ученого. Всегда была в курсе моих занятий, живо интересовалась ими, находила аргументы в их пользу, не скажу насколько основательные, но высказываемые неизменно с душевным подъемом. О моих занятиях Наташа знала не только с моих слов. В каждый ее приезд в Москву мы посещали Николая Павловича. Она слушала его, как зачарованная, боясь проронить хотя бы одно его слово. Всякий раз испытывала желание записать услышанное, но мысль его выражалась в слове столь емком и упругом, что зафиксировать его грозило опасностью огрубить. Николай Павлович полюбил ее. Был сердечен и ласков. Никогда не отказывал ее смиренным просьбам почитать стихи. Читал на редкость проникновенно и музыкально, предпочтительно Пушкина и Тютчева.

Взаимоотношения с Николаем Павловичем складывались на почве науки, но не только. С ним дышалось свободно, не существовало запретных тем, сковывавших слово, будь то темы острополитические или сугубо личные. Это были отношения ученика с учителем. Потребность в общении была обоюдной и нить его не прерывалась. Промежутки между встречами восполнялись перепиской. Бывало и так: о чем-то не договорили, какие-то мысли блеснули у Николая Павловича уже после моего ухода – он их записывал, и тогда мне вдогонку следовала открытка: «Прямо после Вашего ухода я с пыла, с жара набросал нужное послание… Словом, присутствие Ваше, и скорейше – необходимо… Жду…»

И ставил не только дату, но и час, когда послал открытку. Наши отношения Николай Павлович однажды назвал «нашими духовными созвучиями». И это главное.

Уже давно я познакомил Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича с Николаем Павловичем Сидоровым. Заочно, по моим рассказам. Владимир Дмитриевич выразил желание познакомиться с ним. В свою очередь, Николай Павлович проявил интерес к встрече. Он знал о Владимире Дмитриевиче не только как о партийном и государственном деятеле, но и как преданном и усердном собирателе памятников литературы, искусства, культуры в бытность директором Литературного музея. Надо сказать, что Владимир Дмитриевич был страстным любителем литературы и когда-то в молодости даже попробовал свои силы в драматургии. Обширен был круг его литературных знакомств – в нем Горький, Короленко, Мамин-Сибиряк, Златовратский, с конца 20-х – начала 30‐х годов Алексей Николаевич Толстой. В наши дни лихорадочной смены знаков – плюсов на минусы, минусов на плюсы, стоит напомнить о поистине грандиозном деле собирания писем, рукописей, музыкальных композиций, картин, предметов домашнего обихода отечественных писателей, композиторов, художников, ученых. Эту деятельность Владимир Дмитриевич распространил и на зарубежные страны и добился приобретения важнейших для культуры материалов, хранившихся у частных лиц, у коллекционеров. Счет собранных Владимиром Дмитриевичем источников нашего культурно-исторического прошлого измеряется сотнями и сотнями тысяч единиц хранения. Это был культурный подвиг Владимира Дмитриевича, а его опыт собирателя с успехом был продолжен его сотрудниками, принадлежавшими младшим поколениям.

Встреча состоялась в конце ноября 1947 года. Владимир Дмитриевич в моем сопровождении приехал (на автомобиле) к Николаю Павловичу. Встреча незаурядная. Они ровесники, оба отпрыски старинных дворянских фамилий, оба ученые, и какое различие в выборе жизненного пути, практике дел, характере мировоззрения, идейно-ценностных ориентаций. Их собеседование целиком было посвящено литературе, дореволюционной и послереволюционной. Я притаился в углу комнаты и в разговор не вмешивался. Слушал внимательно, иногда напряженно, тогда именно, когда разговор, как мне казалось, вступал в критическую фазу. Но культура общения у собеседников была прирожденной, и когда собеседование перерастало в спор, эмоционально окрашенный, взаимоуважительности он не нарушал. Беседа продолжалась около двух часов. Суть ее я бы определил в вопросе Николая Павловича: «Почему вся современная литература называется советской литературой? Ведь вся прошлая литература называлась русской, а не царской литературой?! Царская власть – понятие государственности, советская власть – понятие государственности, хотя бы иной. В литературе дореволюционной имелись произведения, заслуживавшие названия царской литературы, хотя такого словоупотребления не существовало. Я говорю о литературе придворной, верой и правдой служившей двору. Она не породила ничего подлинно творческого, талантливого, о ней лишь сказать одно: и память о ней погибнет с шумом. А пожалуй и без шума. Соединение литературы с государством не менее порочно, чем соединение церкви с государством, и не менее пагубно». Такова была отправная точка беседы, она же и ее конечная точка при всех поворотах, изгибах, отклонениях. Владимир Дмитриевич возражал, считал неправомерным отождествить отношение между государством и обществом в дореволюционное время с таким отношением их в советское время. Называл литературные произведения, авторы которых смело критиковали недостатки и ошибки советской государственной политики, осуждали тех коммунистов, кто питается «подножным кормом». Но о судьбе многих из этих авторов умолчал, о чем ему напомнил Николай Павлович. И в наше время – убеждал Владимир Дмитриевич, – наипервейшая для писателей заповедь: «не хлебом единым жив будет человек». Как бы не так, сочинил человек «хлеб» и жив, и сыт, и пьян, и нос в табаке, но это пронеслось в моей голове. А ответил ли что-либо на это или нет Николай Павлович, не помню. Расстались они по-хорошему.

Когда мы вышли на улицу, Владимир Дмитриевич отпустил автомобиль, и мы пошли пешком по Большой Полянке, Каменному мосту и дальше к Большому Кисловскому переулку, где жил Владимир Дмитриевич. Всю дорогу он был мало разговорчив, иногда, как бы про себя, произносил: «Ну да, во многом он прав». Придя домой, отказался от обеда, хотя время было обеденное, прошел в спальню и лег отдыхать.

Проводив Владимира Дмитриевича, я поехал в музей. В служебном кабинете, единственном месте, где я бывал предоставлен себе самому, описал встречу. Тушью. На шести страницах. Память была свежей, цепкой, и запись получилась почти стенографическая.

Я положил ее в сейф. Встреча представлялась мне знаменательной, символической, исторической. Но не только этим объясняется, что свои впечатления я предал бумаге. Уроком, преподанным Владимиром Дмитриевичем, далеко не на последнем месте – его собирательским рвением и опытом, его деятельностью мемуариста, было отношение к текущей действительности как требующей увековечения в большом и малом: «остановись, мгновенье, ты прекрасно». Прекрасно не по этической или эстетической самодостаточности «мгновенье», а по его бытийственности, принадлежности к жизненному процессу, постигаемому в его многоликости. Что в текущей действительности является «большим», а что «малым», Владимир Дмитриевич считал подлежащим суду потомков. Действительность как реальность в понимании Владимира Дмитриевича требовала учета «связи времен», представленности в настоящем прошлого как заряженного положительной или отрицательной силой. Он дорожил каждой крупицей исторического опыта, далекого или близкого, как добытого трудом, знанием, энергией человека. Процессы, происходившие в природе и в обществе, он считал подвластными закону сохранения энергии. Годами держал в уме то или иное заинтересовавшее его явление культуры, добивался, чтобы время не стерло его следы навсегда.

Из письма Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича: «…Помните, когда я был у Вас в гостях в Ленинграде, то у Вас тут же была одна женщина этнографичка (Наталия Владимировна называла мне ее фамилию) – и она рассказывала нам о замечательном женском народном весеннем празднике в деревнях Псковской губернии, имеющем, несомненно, древнеязыческую (дохристианскую) основу, от которой пахнуло весьма древним временем. Этот праздник нигде не описан, а у нее все записано, да и она, вероятно, все хорошо помнит. Она обещала мне по этому поводу статью и все описать, весь быт этого вакхического праздника со всеми подробностями и, конечно, с указанием местности, времени и прочее». Автору этого пронизанного юношеской энергией письма шел 82‐й год. В нем и твердая воля: начатое однажды дело должно быть доведено до конца. Не только просить выполнить обещанное, но и записать адрес, имя отчество, фамилию «для проверки исполнения». И для ученого само собой разумеющееся – сопроводить описание легендой: указание местности, времени, других конкретных деталей, требующих, чтобы описание отвечало условиям подлинной научности. Сам Владимир Дмитриевич придерживался этих условий неизменно на всем протяжении научной деятельности. Академик Шахматов, классик отечественной филологии, писал в 1912 году: «Издания В. Д. Бонч-Бруевича можно назвать строго научными. Они исполнены с филологической точностью». По цитированному выше отрывку письма можно судить об основных характерологических особенностях личности Владимира Дмитриевича. По двадцати машинописным строчкам – своего рода «молекулярный уровень».

Он оставался равным себе в самых больших делах, будь то пополнение сокровищницы культурного наследия (пополнение – спасение) или во многом обязанные его энергии и организаторскому таланту академические собрания сочинений Пушкина и Льва Толстого.

Уже смертельно больной, находясь в больнице. Владимир Дмитриевич работал над корректурой 88‐го тома полного собрания сочинений Толстого. Как личность Владимир Дмитриевич формировался в опыте политической жизни, в которую вступил в середине 90‐х годов минувшего столетия. Как известно, в 1917–1920 годах управляющий делами Совета Народных Комиссаров – в государственной жизни роль заметная, но не из первых. Особенность статуса Владимира Дмитриевича как управляющего делами Совнаркома в частности состояла в непосредственном, повседневном и каждый день многократном общении с Лениным. Лениным же он был снят со своего поста и занялся скромной хозяйственной деятельностью, государственного значения не имевшей. Удаление с государственной арены не омрачило отношения Владимира Дмитриевича к Ленину. О причинах крутого поворота в жизни Владимира Дмитриевича ничего не известно, я, естественно, об этом его не спрашивал. К перепадам в своей судьбе Владимир Дмитриевич относился не бесстрастно, даже болезненно, но применялся к ним и в их рамках оставался самим собой, не роняя достоинства и действуя во весь разворот присущих ему сил. Природный темперамент укрощал закаленной в жизни волей. Любопытная деталь: как-то в телефонном разговоре, представившись, на заданный вопрос «из какого вы учреждения?» ответил: я сам учреждение. Он не отождествлял себя с занимаемым положением, должностью, были ли они высокие или же нет. Представлял себя «Бонч-Бруевич» – и этим для него все было сказано, и сам никого никогда не спрашивал, кто он по положению, какого «рода и племени». В самооценке и оценке людей, находившихся в поле его зрения и так или иначе соприкасавшихся с ним по работе, критерием для него служили порядочность человека, его знания, способности, готовность претворить свои интересы и навыки в общеполезное дело.

Не имело значения, был это ученый или, скажем, машинистка, каждому свое при обязательном для каждого соответствии заданным условиям.

В течение 35 лет Владимир Дмитриевич трудился исключительно на поприще культуры, многое из достигнутого им не замкнуто во времени, по своему значению не преходяще. Следует отдать должное предшествующей двадцатипятилетней науке жизни – политической и государственной деятельности Владимира Дмитриевича. Перспективность видения, целеустремленность, размах, организованность, собранность, волевое начало, дерзание, находчивость, умение сплотить коллектив, зарядить его творческой энергией, все это и еще многое другое – оттуда, из двадцатипятилетнего служения общественному идеалу и борьбы за его претворение. Все это переосмысленное, преобразованное, переосвоенное соответственно особенностям новой сферы деятельности – культуры. Из того же далека его профессиональные знания – архивное дело, библиотечное, издательское.

Не хотелось бы, чтобы тень от померкнувших идеалов, пыль от поверженных идолов сокрыли в нашей действительности и то, что в ней (в лад или в разлад) плодоносило. Не к добру это.

В нашей переписке [с Наташей], главным образом в моих письмах, немало горьких упреков по адресу Владимира Дмитриевича, колких суждений о нем. И не все они безосновательны. Многое сглаживается, если не отказывать сторонам в праве на человеческие слабости. Время обтачивает образ, слой за слоем удаляет наносное, мелкотравчатое, конъюнктурное, продиктованное злобой дня, суетное, сиюминутное, случайное… Мне доводилось видеть Владимира Дмитриевича в разное время и в разной обстановке – домашней (городская квартира, дача), аудиториях, служебных кабинетах, гостиницах. Ярче всего вижу Владимира Дмитриевича в стенах Музея истории религии в окружении молодежи: молодость молодила Владимира Дмитриевича, освежала памятное, побуждала фантазию, располагала к общению, в котором серьезное перемежалось с веселым. Как он бывал красив, этот седовласый человек с гордой головой, мужественным открытым лицом, полными жизни глазами.

Новый 1948‐й год я встречал с Наташей в Ленинграде. В конце минувшего года я получил месячную служебную командировку в Ленинград для занятий в отделе рукописей Публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина, а наряду с этим и музейными делами. Владимир Дмитриевич поручил привести рукопись одного из сочинений Мамина-Сибиряка. Забыл, от кого. 10 или 11 января пришла телеграмма из Музея, меня отзывали в Москву. День спустя еще телеграмма, категоричная по форме и без объяснения мотивов отзыва. Заподозрил что-то неладное, очень неладное. С Наташей тревогой не поделился. 13 января возвратился в Москву. Музейные дела шли своим чередом, чем вызвано было требование безотлагательного возвращения в Москву, я так и не выяснил. Ответы были невразумительные, вроде того, что бухгалтерия не располагала средствами для оплаты всей командировки. Отговорки вместо ответа, что еще больше настораживало. В переписке с Наташей скрывал подозрения, она же, огорченная фактом отъезда, не усматривала в нем ничего, кроме служебных необходимостей. В предчувствии недоброго я обратился с письмом к Наталье Васильевне. 14 января я писал ей: «Мой отъезд, весьма внезапный, лишил меня возможности повидать еще раз Вас… Хотел проститься с Вами по телефону, но попытки застать Вас оказались напрасными… Со смешанным чувством симпатии и грусти вспоминаю наши встречи… Кажется, что никогда бы не исчерпался круг тем, взаимно интересных и важных для нас. Очень порадуете весточкой. Привет сердечный». Письмо написано в прошедшем времени. Прощальное.

Прошла еще неделя, обыденная, если бы не одно обстоятельство: ко мне в музей явились два человека, предъявили удостоверения сотрудников Уголовного розыска, интересовались моим мнением об одной из уборщиц, работавших в музее, ее трудовой дисциплиной, поведением в коллективе, даже ее семейным положением. Инсценировка бездарная, неуклюжая. Я не подал вида, будто все происходившее так и должно было происходить, положительно отозвался ой уборщице, извинился, что не на все вопросы имел, что ответить. Они попрощались и ушли.

Тревога, поначалу смутная, определялась в своей зловещности. Но что было делать? Поделиться опасением с Владимиром Дмитриевичем? Но телеграммы в Ленинград, требовавшие моего возвращения, подписаны были им. Следовательно, что-то о грозившей мне участи ему было известно, но о ней в разговорах со мной он ни словом не обмолвился. Что же делать? На первых порах выиграть время, может быть, и найдется какой-то спасительный выход. Каждый день менял место ночлега. Менял рабочие точки. По кругу – рукописный отдел Библиотеки Ленина, отдел рукописных фондов Исторического музея, Государственный архив древних актов, залы библиотек. Навещал знакомых в разных местах Москвы. И работал, работал с удвоенными силами, продолжая рыть избранный для исследований шурф в надежде найти научно полезные «ископаемые». В работе забывался. Возвращалось спокойствие, недолгое, а все же— передышка. Чаще, чем прежде, посещал концерты. Приходил с чувством загнанности, утомленный после многочасового трудового дня, уходил с душой, просветленной музыкой. Шли дни за днями, никаких новых тревожных признаков не появлялось. Целый месяц. Месяц между тревогой и надеждой. Спорилась работа. Так продолжалось до 25 февраля.

Я был в музее, что на Каляевской. Позвонил ученый секретарь отделения истории, что на Волхонке, Сергей Львович Утченко. Просил прибыть в отделение и безотлагательно. Почему такая срочность? В ответ: так надо, приезжайте как можно скорее. Больше надежды не было. Я не поехал в отделение и правильно сделал. Много позднее я узнал, что в отделении находились сотрудники госбезопасности, намеревавшиеся меня арестовать. Я поехал в Барвиху, где в то время находился Владимир Дмитриевич. Все рассказал. Выслушал меня молча. Как последняя возможность, оставалась у меня возможность риска. Уехать из Москвы, в любом направлении, куда-нибудь, где помалолюдней и глуше, а может быть, напротив, где помноголюдней и оживленней? Во всяком случае – уехать. Денег не было. Попросил Владимира Дмитриевича дать денег в долг. Пообещал, что Наталья Владимировна вернет долг полностью и в короткий срок. Владимир Дмитриевич отказал: если Вы скроетесь, то только увеличите подозрения в Вашей виновности. С горечью припомнил посещения Ярославского и Красикова накануне первого ареста. И вернулся в Москву. Что делать? Куда деваться? Быть арестованным в чьем-то доме грозило опасностью хозяевам. Две ближайших ночи провел на чердаках. Поздним вечером 27 февраля подошел к зданию музея. Окна освещены. Обыск. Отправился на почтамт, заказал телефонный разговор с Ленинградом. Линия связи оказалась загруженной, с заказом просили повременить. Отправил по почте записку. Она представлена в публикуемой переписке, но повторю ее: «27 февраля 48 года. Родная, пишу тебе без надежды написать еще раз. Береги себя. Предайся своей любимой науке – она спасет тебя от всех страданий души или, по крайней мере, сделает возможной самое жизнь. Целую, благословляю тебя»[335]. Бессонная ночь с 27 на 28 февраля. Весь в мыслях о Наташе. Перенесет ли удар? Выстоит ли? На что опереться? Наука, это надежно, то, что никогда не изменит, и все же как этого мало. Тогда, в 36‐м, с честью вышла из испытания. А что ныне, не последняя ли наша разлука? Тебе, женственной, обаятельной, даровитой, тебе тридцать четыре года – цветение жизни, тебе – помогло бы! В мыслях перескочил на разговор с Владимиром Дмитриевичем в Барвихе. Что же, он, многоопытный, мудрый, незаурядный и при всем том и он – страхом распятый. Страх окружал его и все плотнее. Соратники выкошены. Сотрудники Литературного музея, кто по своей воле, кто вынужденно, писали доносы, кто во что горазд. Страх вошел в дом. Дочь в лагере, зять расстрелян. Приемный сын в лагере, там и погиб…

Лето 1941 года. «Юнкерс» в небе над Лугой. Тяжелое, мощное, прерывистое дыхание. Бомбовоз. И я, впервые услышавший и увидевший вражескую машину, сам себя не помня, пригибаюсь к земле, на корточки, замираю. Рефлекторная сила, глухая и слепая, повелительная, всевластная… И опять Наташа…

28 февраля в 12 часов я пришел к Владимиру Дмитриевичу для информации о текущих служебных делах, требовавших – уже без меня – продолжения. Разговор происходил в домашнем рабочем кабинете Владимира Дмитриевича. Он меня прервал: «Я уже заготовил проект письма к Министру государственной безопасности по поводу Вашей участи. Положитесь на меня, все что в моих силах, будет сделано для исправления этой вопиющей несправедливости. Это мой долг личный и общественный. Вы меня знаете, доверие и уважение к Вам как к человеку и ученому не нуждается в доказательствах. Я созвонюсь с Натальей Владимировной и напишу ей. Мы с ней увидимся, как только она приедет. Она будет в курсе всех моих ходатайств. Я буду просить ее обращаться ко мне без всякого стеснения, как только понадобится мое участие не только в ваших, но и в ее делах. Если хотите, пройдите в комнату Клавдии Борисовны и познакомьтесь с тем, что я о Вас написал министру».

Этого я не успел. В кабинет Владимира Дмитриевича вошли двое «в штатском», представившиеся при входе в квартиру водопроводчиками, а в кабинете Владимира Дмитриевича предъявившие ордер на мой арест. Владимир Дмитриевич молча протянул мне руку и крепко пожал мою. Из кабинета меня уже выводили. Проходя комнату, где работала Клавдия Борисовна, я попросил сопровождавших разрешить мне написать несколько строк служебного назначения. Разрешили, но не более чем в течение трех минут, я написал Наташе еще записку, здесь публикуемую.

Мы спустились по лестнице к выходу из дома. На каждой лестничной клетке стояло по «штатскому» в положении наизготове. Меня впихнули в автомобиль и привезли в большой дом на Лубянке. Было около 14 часов. Время, когда происходил обыск у двоюродной сестры Наташи, где я останавливался. Обыск длился с 13.30 до 16.30 28 февраля 1948 года. Три часа переворачивали вещи в шестнадцатиметровой комнате двое мужчин из Государственной безопасности, один в звании майора, другой в звании лейтенанта. Добычу упаковали и закрепили гербовой печатью Министерства государственной безопасности. Мое личное присутствие при обыске, по-видимому, не требовалось. За эти часы я был полностью обработан, то есть обрит, осмотрен, сфотографирован, обмыт, переодет и так далее, словом, по всем тюремным правилам, превращен в «готовое изделие» и препровожден в камеру.

Из записок Наташи: «Об аресте мужа мне позвонила в Ленинград секретарь В. Д. Бонч-Бруевича – К. Б. Сурикова. Я выехала сразу же в Москву. Пришла к В. Д. Бонч-Бруевичу. Все его попытки узнать причину ареста были безуспешны. Он считал происшедшее тяжелым недоразумением. Хотел немедленно узнать не только „причину“ ареста, но и добиться скорейшего освобождения мужа. Он решил написать письмо лично Министру и надеялся, что такой авторитетный ученый, как академик Б. Д. Греков, депутат Верховного Совета, который был в свое время научным руководителем мужа в аспирантуре Академии наук, также подпишет это письмо. Я пошла к Б. Д. Грекову, очень волнуясь предстоящей встречей. На лестнице дома, в котором жил Б. Д. Греков, несколько раз останавливалась от сердцебиения. Позвонила. Дверь открыл сам Б. Д. Греков и провел меня в свой кабинет. Я рассказала, что случилось. Он спросил меня: „Не мог ли Александр Ильич где-либо что-то сказать, что и навлекло беду?“. Я ответила ему, что пятилетний срок в лагере уже сам по себе абсолютно снимает возможные подозрения в неосторожности. Б. Д. Греков сказал, что подпишет письмо вместе с Владимиром Дмитриевичем Бонч-Бруевичем. Написанное и подписанное В. Д. Бонч-Бруевичем письмо было доставлено Б. Д. Грекову, однако, последний подписать отказался, не выполнив своего первоначального обещания». Это было в духе времени. Нет, не почин Бонч-Бруевича, а малодушие академика, депутата Верховного Совета.

Каждую неделю Наташа приезжала из Ленинграда в Москву, чтобы послать мне продуктовую передачу. Скрывала происшедшее со мной, боясь потерять работу. Какие-то слухи все же проникли в коммунальную квартиру, в которой она занимала комнату. Один из соседей, едва Наташа закрывалась в ванной комнате, неистово стучал в дверь и кричал: «Я знаю, кто ваш муж, где он, выходите из ванной, пока совсем не выгонят из квартиры». Отвратительная сцена на бытовом уровне тоже в духе времени.

Владимир Дмитриевич продолжал атаковать письмами Министра, добился согласия вернуть изъятые во время обысков бумаги. Оценил это как благоприятный симптом.

Из записок Наташи: «Мучительно думая, кто может помочь узнать причину повторного ареста мужа, который все еще находился в тюрьме на Лубянке, решила пойти за советом к Наталье Васильевне Толстой-Крандиевской, поэту и писательнице, высоко ценившей Александра Ильича. Мы находились с ней в дружественных отношениях. Арест его она близко приняла к сердцу. Обсуждая сложившуюся ситуацию, мы решили, что нужно обратиться к известному и уважаемому всеми человеку, каким был Илья Григорьевич Эренбург, который несомненно имел большие связи. Наталья Васильевна написала ему письмо, я должна была поехать в Москву и передать письмо лично. Приехав в Москву, встретилась со своим старым приятелем Владимиром Исааковичем Бороком. Положив письмо Эренбургу в сумочку, я со своим приятелем вышли на улицу. Я никак не могла решиться позвонить. Владимир Исаакович буквально втолкнул меня в телефонную будку. Я позвонила. К телефону подошел Эренбург и сразу пригласил заехать к нему с письмом Натальи Васильевны. Помню, с каким волнением поднималась по лестнице, вынув письмо из сумочки, так как боялась, что не сразу его найду. Позвонила. Дверь открыл сам Илья Григорьевич Эренбург, который был один в квартире. Выбежала одновременно в переднюю его собачка по имени Бижу. Мы прошли в его кабинет. Он сел за письменный стол, а я в кресло около него. Отчетливо понимала, что должна нарисовать портрет мужа, которым Илья Григорьевич проникся бы и понял происшедшую трагедию. Я так волновалась, что говорила, закрыв глаза рукой, облокотившись на боковую спинку кресла, боясь что-либо забыть или пропустить. Выслушав меня, Илья Григорьевич сказал, что все понимает, но абсолютно ничего сделать не может. Привел пример с одним его другом – поэтом, также арестованным в это время, когда, приложив все силы, чтобы помочь, ничего сделать не мог. Илья Григорьевич высказал, однако, мысль, что единственный путь, который остается, – найти врача, лечащего крупных сотрудников этого министерства. Может быть, через них удастся что-либо выяснить. Илья Григорьевич говорил со мной хорошо, понимая все трудности, стоявшие передо мной. Посмотрев на стену его кабинета, увидела превосходную картину Марке и множество иностранных книг на полках. Сказала ему, что картина Марке прекрасна и характерна для него. На небольшом столике в кабинете лежали многочисленные трубки для курения. Илья Григорьевич оживился, сказал, что хочет показать всю коллекцию живописи, им собранную. Он повел меня в другие комнаты, где висели картины Матисса, Пикассо. Марке. Уходя, просила Илью Григорьевича простить за то, что потревожила его и отняла время. «Нет, – ответил Илья Григорьевич, – простите меня, что не могу вам помочь».

Во внутренней тюрьме на Лубянке я провел приблизительно три месяца. Следствие напористостью не отличалось. Обвинения в принадлежности к «контрреволюционной организации и проведении антисоветской агитации» я отводил и следователь на них не настаивал. Как-то полушутя заявил: говорят, вы являлись агентом Патриарха Сергия, проникши в антирелигиозные организации. Я засмеялся, он со мной заодно. Из вопросов следователя выяснялось, что еще с красноярских времен и все последующие годы я находился в поле сосредоточенного внимания органов. Так, например, он привел мои слова, сказанные студентке Красноярского педагогического института в ответ на ее вопрос, тяжело ли было мне в заключении. Ответил я ей, что самым тяжелым было подавление личности. И это промелькнуло в разговорах следователя со мной. Звеном все одной и той же цепи оказалось и мое увольнение из Педагогического института в Калинине. И, так сказать, вольный месяц, отпущенный после посещения меня в Музее будто бы сотрудниками Уголовного розыска тоже занял свое место в облаве. Выясняли, где, когда, у кого бываю.

– А у кого вы бываете на улице Кирова в позднее время?

– У кого бываю, – переспросил я, – да у Чердаковой, – вспомнив один из облюбованных мной чердаков.

– Приятельница? – подмигнув, – ну, в ваши личные дела мы не вмешиваемся.

Мало что выведали, а себя выдали.

Почему так забываются сигналы бедствия, к примеру, случай, когда стражи порядка нарушили свадебный праздник, о чем я уже писал? Не потому ли, что надежда на лучшее облегчает ношу готовности к худшему, что постигнутого бедой не оставляет в сиротстве: «Несчастью верная сестра надежда…»

По ходу следствия выдвигались обвинения, в которых четко обозначались имена доносителей. Они, конечно, следователем не выдавались, но обвинения вводили в конфликтные ситуации, возникавшие в служебных отношениях между мной и сотрудниками Музея Тюриной и Муравьевым. Типы сомнительные. Тюрина была приглашена на работу Владимиром Дмитриевичем, прельстившимся ее большим партийным стажем. В давнем прошлом музейный работник, она растеряла профессиональные навыки, если вообще когда-нибудь их имела. С повышенным вниманием присматривалась к занятиям сотрудников (или за ними присматривала?), их занятия интересовали ее куда больше, чем собственные. Возникали служебные конфликты. Она отмалчивалась. Муравьев достался по «наследству» от бывшего Центрального антирелигиозного музея. Владимир Дмитриевич его терпел, но подозревал в двуличии. За Муравьевым тянулась какая-то еще и ныне непроясненная история. Некогда эсер – правый, левый, не знаю, – он участвовал в Тамбовском восстании 1920–21 годов, впоследствии выдавал себя за секретного агента большевиков, проводившего подпольную работу в стане Антонова. Так оно было или нет, но равного ему блюстителя «идеологической чистоты» в коллективе не существовало. Он лихо приклеивал ярлыки, кому «механициста», кому – «меньшевиствующего идеалиста». Меня, как близкого сотрудника Владимира Дмитриевича, побаивался.

Следствие, как началось, так и продолжалось вяло и, если в данном случае это уместно сказать, скучно. Все объяснилось, когда следователь стал втолковывать, что полученный прежде пятилетний срок заключения слишком мал, чтобы искупить тяжесть совершенного мной преступления: «Получите добавок» – его слова. Таким образом, речь шла о готовом «изделии» 36‐го года. Предстояло его подновить, освежить, чтобы тянуло на «добавок». Следствию можно было разрешить себе некоторую разминку за счет славно потрудившихся предшественников. Так вот оно что! Я выбрал направление главного удара, и следственный процесс принял крутой оборот. Прежних следователей назвал провокаторами и фальсификаторами. Потребовал занести в протокол факты применения ими приемов, запрещенных законом. Знал и поименно перечислил лжесвидетелей, сотрудничавших со следствием. Назвал имя научного работника из Музея истории религии и атеизма в Ленинграде, привлеченного следствием в качестве эксперта и написавшего заказанное ему заключение об одной моей брошюре, которую тот изобразил в качестве вражеской. Поскольку над делом 36‐го года нависала грозовая туча процесса над якобы террористами, якобы убийцами Кирова, а среди них фигурировало имя Маторина, отозвался о нем как о подлинном коммунисте и крупном ученом. И это, в свою очередь, настаивал занести в протокол. Следователь оторопел, не сразу нашелся, а придя в себя, в раже, сам не свой, разразился бранью и угрозами.

Меня перевели в другую камеру. В ней находился человек, лет на десять меня старше, вид у него был болезненный. Первая мысль была, вдруг, что меня поместили к «наседке». Сокамерник молчал упорно. Может быть, думал обо мне так, как я подумал о нем. Стало не по себе, когда он, что-то бормоча, стал отпихивать от себя какую-то собаку, будто бы к нему привязавшуюся. Пытался его успокоить, он не замечал моего присутствия. Вывих сознания, к счастью, кратковременный, не повторившийся. Много ли времени провели мы вместе, сказать не берусь, его хватило, чтобы отношения наш стали товарищескими и вполне доверительными. Так я познакомился с Эльконом Георгиевичем Лейкиным[336], убежденным оппозиционером, подписавшим в свое время так называемое Заявление 46-ти или 64-х – историю оппозиции не знаю, может быть, путаю цифры. Он многое пережил, много настрадался – убеждений не изменил. Как-то, возвратись из кабинета следователя, полуобморочный, сообщил, что его переводят в Лефортовскую тюрьму. Следственный процесс там проводился как процесс инквизиционный. На следующий день Элькона Георгиевича увели. (Свыше 20 лет спустя мы повстречались в Москве. Элькон Георгиевич был реабилитирован, получал пенсию. Жил скромно. Довольствовался самым малым. Был бодр, приветлив, общителен. Ежедневно посещал библиотеку, работал по многу часов. Как высокоэрудированный экономист, оригинально мысливший, стал желанным автором нескольких академических изданий. Его труды переводили за рубежом, во Франции, Японии. Иногда он прибегал к псевдониму – Зимин. Он умер около трех лет назад в возрасте 85 лет.)

Из записок Наташи: «После разговора с Ильей Григорьевичем поняла, что мне остается только одно – искать в Ленинграде врача, который бы лечил сотрудников органов. И он нашелся. Это был очень талантливый терапевт, некто Беневоленский, с которым я была когда-то немного знакома. Я и двоюродная сестра Александра Ильича – Мария Николаевна Горлина – встретились с Беневоленским и условились обо всем, что было необходимо. В назначенный день мы поехали в магазин Елисеева, купили различные спиртные напитки, всяческие закуски. Вечером Беневоленский с женой, сотрудник органов с женой пришли на квартиру к Марии Николаевне Горлиной. Они с жадностью пили, ели и даже танцевали. Я напряженно сидела и ждала, чтобы сотрудник органов со мной поговорил. Наконец, он подсел ко мне и сказал, что надеется помочь… Предложил мне встретиться с ним в парадном какого-то дома на Литейном. Сказал, чтобы я не забыла принести бутылку водки. Так продолжалось несколько раз. Я поняла, что он не может, да и не собирается что-либо сделать. Его интересовала только бутылка водки… Чтобы отвязаться от него, я позвонила к нему по телефону, что уезжаю в Москву».

Каково мне перечитывать эти строчки. Израненные следы Наташиного хождения по мукам ради моего спасения. Безбоязненная, в самоотвержении своем детски-доверчивая, она вынуждена была перетерпеть и глумление потерявшего людской образ врача-алкоголика вместе с подонком из органов и их спутницами. А пьяный танец на глазах горюющих женщин! Кощунственная гульба. Жуткий фарс.

Меня перевели в общую камеру. Очередные вызовы к следователю, допросы вернулись в доконфликтное русло. Мне было объявлено, что материалы, изъятые во время обыска, будут изучены, а после этого переданы на спецхран. Следователь догадывался, что моей судьбой интересуется какое-то лицо, конечно, влиятельное, и решил на всякий случай в отношениях со мной собственной судьбы не испытывать. В его кабинете стоял шкаф. Он подошел к нему, раскрыл дверцы. На полках находились ворохи бумаг, тетради, записные книжки. Обратился ко мне: «Это ваши бумаги, в душе вашей мы уже разобрались, а бумаги в таком беспорядке, что в них черт ногу сломит. Вот и займитесь ими, приведите в порядок, можете воспользоваться этим вот столом, что в углу». Это распоряжение было для меня как дар Божий.

За все время пребывания в тюрьме наибольшее опасение, мучительную тревогу вызывало то, что среди бумаг, изъятых во время обыска из моего служебного сейфа, находилась запись собеседования Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича и Николая Павловича Сидорова. Я проклинал себя. Какая находка для органов госбезопасности! Для них моя запись не что иное как протокол заседания контрреволюционной организации с участием трех лиц. Вещественное доказательство. Лучшего не надо. О себе я не думал. Я думал о глубоко уважаемых и любимых людях, таких значительных, так много сделавших для других, для меня. Кого подвел под удар. Для органов седых голов не бывает. На каждом допросе я ждал и ждал, что мне будет предъявлен этот злосчастный документ. Недоумевал, терялся в догадках, почему этого не происходило. Тешил себя слабой надеждой на то, что запись затерялась в ворохе бумаг, что следователям не чужды небрежность, поспешность в их розыскных делах. А теперь выяснилось: бумаги не побывали у них в руках. Они просто не занимались моим архивом! Стало быть, я должен найти запись, во что бы то ни стало найти и уничтожить.

Пачка за пачкой я доставал из шкафа бумаги и относил их в указанное мне место. Перебирал листы, волновался, руки дрожали, перебирал заново, а записи нет и нет. Вот и к концу приближалось дело. Время для меня тянулось еще нестерпимее, чем для следователя, ворчавшего на меня за мою нерасторопность. И вдруг: широкоформатный конверт, а в нем бережно уложенные шесть страниц записи. Ко мне пришло хладнокровие. Неторопливо свернул эти шесть страниц в квадрат, сунул его за рубаху. Сильно заскучавший следователь в это время читал, развернув на обе страницы «Правду», словно заслоняясь от меня. Попросил, чтобы меня отвели в туалет. Вызванный конвоир доставил меня по месту назначения. Равнодушно отвернулся, пока я сидел «орлом» на очке. Я извлек, уже согревшиеся моим теплом листки, изорвал в клочья и спустил воду. В кабинете следователя доделал работу – на это ушли считанные минуты. Хотел все разместить на полках шкафа. Следователю я так надоел, что он махнул рукой: «Без вас обойдемся». Вернулся в камеру, как выпущенный на волю. Все во мне ликовало.

Каждую неделю Наташа продолжала слать передачи. Утренним поездом приезжала из Ленинграда в Москву, вечерним – из Москвы в Ленинград. Опускались руки. Куда податься? Исхожены все пути – и все они тупиковые. Кольцо сомкнуто. В состоянии близком к отчаянью писала Владимиру Дмитриевичу. Он ответил: «4 мая 1948 года. Многоуважаемая Наталия Владимировна, вот это зря отчаиваться! Это никуда не годится. Что бы то ни было, а выход найдется. Я считаю, что дело Александра Ильича сильно подвинулось вперед. Явно, что следствие приходит к концу. Материалы возвращены… Все это будет сохранено до его прихода в полной целости и сохранности. Вы также делаете очень неправильно, что загадываете на всю жизнь, считаете все конченным и прочее, и прочее. Мой семидесятилетний жизненный опыт настойчиво давно сказал мне, что нельзя никогда загадывать более чем на два часа, даже и это слишком большой срок. Никогда не угадаешь. Думаешь одно, получается совсем другое. Так что и Вам не советую заниматься этим „ненаучным занятием“, ни о чем не гадать и ждать событий, которые неожиданно быстро стали развертываться… Итак: не отчаивайтесь! Я совершенно убежден, что правда всегда восторжествует. А правда на его стороне! Всего, всего Вам наилучшего. Обо всем, что нужно, пишите мне».

Приободрило ли это письмо Наташу, как знать? Доброе слово, вовремя сказанное, – благотворно.

Следствие было завершено во второй половине апреля. 8 мая 1948 года я был осужден особым совещанием на заключение в лагере сроком на 10 лет. Вот и «добавок».

Из записок Наташи: «Однажды, когда я приехала на Лубянку, мне в окошечко сказал работник органов, что в ближайшее время готовится большая партия заключенных на пересылку в лагеря и что я могу увидеться с мужем. Наше свидание произошло в тот же день, в обстановке, буквально повторяющей описанную Толстым в романе „Воскресение“ при свидании его героини, отправляемой на каторгу. Точь-в-точь. После нескольких месяцев тюремного заключения я увидела мужа в первый (может быть, и последний) раз. Все во мне содрогнулось. Передо мной стоял наголо обритый и очень бледный человек с одутловатым лицом. Разговору мешал ходивший между решетками, отделявшими нас друг от друга, работник органов».

Н. В. Ельцина – В. Д. Бонч-Бруевичу: «20.5.48. Глубокоуважаемый Владимир Дмитриевич, считаю необходимым сообщить Вам следующее: сегодня мне было разрешено свидание с Александром Ильичом и мы разговаривали 30 минут.

Он мне сказал, что арестован как репрессированный ранее. Никаких абсолютно обвинений в настоящее время нет. Были два доноса Тюриной и Муравьева, но они были следователем отброшены как неосновательные.

По поводу его ареста 1936 года – он написал, что также не признает себя виновным, что у него не было решительно никаких связей с врагами народа, что тогдашние свидетельства сопровождались пытками.

Он просил меня передать Вам, что он совершенно чист и что он не подписал в настоящее время ни одной бумажки, в которой его в чем-либо обвиняли. Дела никакого нет.

Он написал 20 мая письмо Главному прокурору – смысл которого заключается в том, что нельзя одного и того же человека по одному делу, которого не было вовсе, наказывать два раза, причем второй срок наказания увеличен вдвое – десять лет лагеря с правом переписки, в то время как в 1936 году срок наказания был пять лет.

Александр Ильич просил Вас, если возможно, также написать Главному прокурору и дать характеристику всей его научной деятельности, всем его исследованиям за последние годы. [Он просил, если возможно, говорить с В. М. Молотовым и К. Е. Ворошиловым.]

Он надеется, что это ужасное и несправедливое решение может быть пересмотрено.

О возврате рукописей он знает и просил Вас взять их лично к себе. С искренним уважением. Н. Ельцина».

Тридцатиминутная, может быть, и последняя встреча. Разлука, тяжелое впечатление, оставленное моим внешним видом. Рана кровоточащая. Но какая твердость духа в обращении с Владимиру Дмитриевичу. Никакого места эмоциям. Написано лаконично, строго, по-деловому. Она и во время свидания старалась казаться спокойной. Ободряла меня, говорила о том, что будет пытаться сделать, чтобы дать обратный ход делу. Но что я прочел в ее глазах… Об этом сейчас умолчу. Потом скажу в обращенных к ней письмах.

Вечером того же дня, а может быть, и следующего этап был сформирован, доставлен на железнодорожную станцию и погружен в вагоны. Поезд следовал на Свердловск. Первое письмо из Свердловска датировано 31 мая. В Свердловской пересылке пробыл почти месяц. Она имела особые приметы. Первое – нары в четыре яруса, битком набитые заключенными. Второе – свешивавшиеся с самого потолка гирлянды клопов. Получался какой-то длинный кровеносный сосуд (от тел заключенных через все живые цепи клопов, склеившихся друг с другом. В своем тюремном опыте ни до ни после ничего подобного не видел. Остальное, как и во всех пересылочных тюрьмах. Скудная пища. Двадцатиминутные прогулки, и то не каждый день. Далее из Свердловска новый этап, опять железнодорожная станция, нас заталкивают в вагоны-«телятники», поезд идет в направлении на Красноярск.

По ходу следования мы воспользовались щелями в полу вагона, достаточными, чтобы сквозь них бросить письмо на полотно железной дороги. Самым большим дефицитом была, конечно, бумага, карандаши. Конверты, подобные солдатским, посылаемым с фронта, склеивали хлебом, послюнявив его. Надежды на то, что письма дойдут адресатам, было мало. Мне удалось написать и опустить сквозь щели три письма. Одно, брошенное возле станции Тайга, написанное 1 июля, дошло и вошло в эту публикацию. Свет не без добрых людей. Жаль одного, не знаю, кого от всей души поблагодарить за сочувствие и милосердие. А быть может, в этом есть какая-то большая правда: спасибо доброму нашему народу. И по ассоциации еще один вызволенный из недр памяти эпизод, о котором в своем месте не написал. По дороге в Ухто-Печерские лагеря, в 1936 году, нас, большую партию заключенных, сняли с поезда в Котласе. Выстроили. Кругом конвой, овчарки, рвущиеся с привязей, и спокойная, ровными шагами идущая сквозь строй конвоя женщина навстречу шеренге заключенных, ни на что кругом не оглядываясь. Крики, свистки, лай. Подошла к молодому парню, перекрестила, сунула в руки узелок. Пуще прежнего брань, посвист, рев беснующихся овчарок. Но никто не остановил. Не тронул. Пришла и ушла, как Богом хранимая…

О Красноярской пересылке. Барачный городок, несколько брезентовых палаток. Проволочное оцепление, вышки. Все, как положено. Время от времени поверки, но ими не мучают. Днем население пересылки высыпает на двор. Он очень широк. Происходит бойкий обмен между уголовниками, обобравшими политических, и конвоем, который в обмен на отобранные вещи снабжает уголовников водкой. Июль. Воскресный день, безоблачный, жаркий. Идет повальный грабеж. Уголовники потрошат вещевые мешки, раздевают, кое-кого догола. В обмен швыряют изношенную, грязную, со вшами одежду. Все больше отобранных вещей. Образуется холм. На нем царственно восседает пахан, по прозвищу «Москва». Уже немолодой человек, круглолицый, рябой. И вот, невысокий, тщедушный человек, раздетый, в чем мать родила. Кожа да кости. Последнее, что на нем оставалось, околобедренный бандаж. У него грыжа. Он не может без него обойтись. Это привлекает внимание «Москвы». Он велит отобрать бандаж. Человек сопротивляется изо всех последних сил, царапается, кричит. Бандаж содран. «Москва» примеривает его на себя. Бандаж лопается. На несчастного силком напяливают штаны, ватные, с торчащими клочьями, длинные, не по росту. Я познакомится с ним. Он немец, плененный нашими в каком-то небольшом городке. Его имя? Теперь не ручаюсь за точность. Назовем – Карл Карлович Шмидт. Инженер-конструктор. Много месяцев спустя, будучи в Норильских лагерях, узнал, что Карл Карлович работает по специальности. Будто бы даже в течение всего лагерного заключения. В 55‐м, в Москве, узнал о предстоящем прибытии новой группы заключенных, реабилитированных. Пришел на Белорусский вокзал. Может быть, встречу кого-либо из знакомых. Нет, не встретил. Кроме одного – Карла Карловича. Он одет в гражданский костюм, при галстуке, фетровая шляпа. Носильщики везут на платформах так хорошо известные самодельные фанерные чемоданы, украшенные какими-то блестящими металлическими поделиями. Я не подошел к Карлу Карловичу. Мне ведомо, он возвращается на родину. Что-то скажет он родным, близким, знакомым о жути лагерной жизни, о сути ее – волчьем законе «Москвы». А ведь скажет. Да еще, пожалуй, приведет параллели с нацистскими концлагерями, и в чью пользу будет сравнение? А приложимы ли для царствующих временщиков, где бы они ни временщиковали, иные мерки, нежели, скажем, к «Москве»? Спросите ли вы у «Москвы», есть ли у него совесть, подлежат ли деяния его суду морали? Не спросите. И не спрашивайте, правильно сделаете…

Еще в Свердловской, а потом в Красноярской пересылках я получил несколько телеграмм и открыток от Наташи и двоюродной сестры Марии Николаевны Горлиной – я звал ее Манечкой. Для писем я пользовался ее почтовым адресом, опасаясь повредить Наташе. Мы не состояли с ней в зарегистрированном браке. Думаю, именно это обстоятельство спасло ее от моей участи, хотя во всех своих ходатайствах она называла себя моей женой.

Что значили для заключенного весточки с воли?

На это трудно ответить. Они – события. Возвращение в жизнь из кабального прозябания. «Дорога жизни», как и там, перекинутая на материк из блокадного города – голодного, холодного, под огнем. Они – второе дыхание.

На Красноярской пересылке застало меня и письмо Владимира Дмитриевича, явно рассчитанное на прочтение цензурой: перечисление моих научных заслуг, поощрение к продолжению научных занятий, считаясь с обстановкой, в которой нахожусь, и все же, по мере возможности, призывающее к продолжению научной работы. Владимир Дмитриевич не обманывался. Знал, что ни о какой научной работе в лагере не может быть и речи. Цель письма – расположить ко мне внимание администрации, чтобы облегчить мое положение.

Я был обрадован и растроган. Мало кто из сторонних заключенным людей отваживался с ними переписываться. В личном архиве Владимира Дмитриевича находится письмо, адресованное им начальнику ГУЛАГа, с просьбой во имя государственных интересов создать такие условия, в которых я бы мог сохраниться как ученый для будущего. Письма в Красноярск и ГУЛАГ датированы первыми днями июля 1948 года. Владимир Дмитриевич боролся за меня неустанно. Позднее он скажет: «Это была каменная стена. Я знал, что капля камень точит. Да, видимо, таких камней, как этот, природа еще не создавала». Как наивны были мои упования на то, что я встречу поддержку со стороны Академии наук. Я начисто позабыл, что когда следователь знакомил меня с материалами оформленного на меня дела, то в левом углу ордера на мой арест стояла подпись самого президента Академии наук: «Согласен». Знал ли президент о существовании где-то в каком-то из его учреждений такого малозаметного научного сотрудника, каким был я и многие, подобные мне, репрессированные сотрудники. В пору бы обзавестись и факсимиле. Поиронизировал, а надо бы погоревать. Уважен, уважен, президент, ваша воля. Без воли вашей ни единый… Какой изощренный иезуитизм! Круговая порука, которой повязаны люди, – славные делами, честью, достоинством. Расширенный, дополненный, усовершенствованный закон «Москвы».

Наташа периодически приезжала в Москву для встреч со своим научным руководителем академиком Энгельгардтом. Навещала Владимира Дмитриевича. Он уважал Наташу за ее преданность науке и стойкость в тяжелой жизненной ситуации. Он внушал ей бодрость духа, надежду и веру в благополучную развязку нашей драмы: «Прошу вас, дорогая моя, – писал Владимир Дмитриевич, – мужайтесь, крепитесь, не унывайте, берегите себя и не только для себя, но и для Александра Ильича, так как вы должны знать, что вы единственная в жизни опора для него, и я внутренним голосом моим чувствую, что все образуется и все разъяснится, – он опять будет с нами». Слово убеждения, по-отечески задушевное, сопровождавшее Наташу во все годы ее одиночества.

В портфеле сборника «Звенья», основанного и редактируемого Владимиром Дмитриевичем, осталась моя статья «Письма декабристов к Я. Д. Казимирскому», ей сопутствовали тексты писем, подготовленных мной к публикации. Работа должна была появиться в очередном номере «Звеньев». Издание со столь красноречивым названием содержало статью, материалы, документы по истории литературы, искусства и общественной мысли в России XIX века. Опубликование работы опального автора было невозможным. Владимир Дмитриевич обратился к Наташе с просьбой, чтобы она согласилась опубликовать эту работу под своим именем – моим псевдонимом. Наташа не сочла это уместным. Владимир Дмитриевич настаивал на своем, и то ли заручившись согласием Наташи, то ли не добиваясь ее согласия, поступил так, как счел правильным. У меня сохранилась верстка. Над заглавием работы стоит имя жены, под заглавием мое имя. Мое имя еще не убрано. Имя жены уже набрано. Почему Владимир Дмитриевич так распорядился? Несомненно, хотел, чтобы труд мой не пропал. И все же главное было не в этом, а в особой позиции Владимира Дмитриевича как деятеля культуры и науки, справедливо сказать, его гражданской позиции. Он стремился не только приумножить фонд культурного наследия, в чем так много преуспел, но и ввести его в настоящее. Предаваемые гласности голоса минувшего – его писателей, публицистов, просветителей, ученых, художников – по своему объективному значению выступали как «второй фронт» в идеологизированной культурной действительности нашего времени. Была ли это продуманная программа действий Владимира Дмитриевича, рассчитанная на потеснение имен, занимавших передний план культуры его времени, утверждать не берусь. Одно очевидно: все свои знания, весь накопленный за долгую жизнь опыт, мощь и страсть недюжинной своей натуры Владимир Дмитриевич вложил именно в это дело. Голосам дней минувших контрастировали голоса дней нынешних, как фальшивые. Пожалуй, что с наибольшим основанием судить о позиции Владимира Дмитриевича не только как о культурно-просветительской, но и о гражданской, позволяют многочисленные политические доносы на него как покровителя дворян и всякого другого рода «бывших» и иные инсинуации, направляемые в «компетентные инстанции». Что привело к отстранению его с поста директора Литературного музея, а в наши крутые времена грозило куда более бедственными последствиями. Факт из разряда упрямых. Фигура Владимира Дмитриевича, крупнейшего в послеоктябрьской истории собирателя и публикатора культурного наследия, сложна, под стать веку, лукавому и лютому. Здесь не место расплетать пеструю ткань его жизни и деятельности. Круговорот событий наполнял острым смыслом всплывавшее по ходу его разговоров изречение Экклезиаста: «Время глаголати и время молчати». Владимир Дмитриевич отдал должное мудрому предостережению, но нашел серединный путь: предоставил слово культуре, дышавшей правдолюбием и гуманностью, обращенной к человеку, к его достоинству. Поводом к этому размышлению послужила моя статья о декабристах. Ей не суждено было увидеть свет даже под фамилией Наташи. Жизнь «Звеньев» была оборвана на шестом томе, в злополучном 1946 году. Они разделили участь литературных и музыкальных произведений, на которые обрушился державный гнев. Участь, требующая раскавычить название сборников, ибо она означала покушение на звенья культурно-исторического процесса. Державная и все же карликовая попытка разорвать связь времен. Владимир Дмитриевич добивался восстановления «Звеньев». Это потребовало настойчивых усилий на протяжении многих лет. «Звенья» удалось возобновить – в 1950–51 годах вышли еще два тома. Они оказались последними.

Увидит ли свет наша переписка? Или останется достоянием государственного архива, куда я уже передал множество материалов, передам и наши письма? Во всех случаях необходимо дать пояснение, помочь разобраться в написанном. Это необходимо, даже в том случае, если исследователи, придя в архив, поинтересуются этой перепиской. Когда-то Эренбург сказал, что от нашего времени останется очень мало дневников. Так оно и есть. Между тем, переписка наша – тоже дневник, отразивший и наши взаимоотношения, наши встречи и знакомства, отклики на текущие события, нашу научную деятельность, интересы. А ведь все описанное – это совсем не только о нас, это о времени, в нас преломившемся. Но сколько вопросов возникает у меня, осмелившегося оценить наши письма как толику духовного наследия моего – уже на исходе времени, познавательно значимую, в чем-то поучительную. Вот, например, письмо, отосланное из Свердловской пересылочной тюрьмы: «Я не решаюсь тронуть в воспоминании ни одного дорогого мне штриха – это пока еще слишком больно». Это и сейчас, по прошествии более сорока лет, больно, особенно больно, когда Наташи больше нет. Надо превозмочь боль – обращение к письмам, приобщение к ней, продолжение нашей жизни, счастливой и горестной, с ней неразлучно. Мне следует, по мере возможного, облегчить труд того или тех, кого заинтересует наша переписка.

Вот в этом же письме из Свердловска: «Я ни о чем не жалею. Рад, что работал в Москве…» Многие из отбывших срок, даже реабилитированные, оставались на прежнем месте, как вольнонаемные. Считали, что так безопаснее. Никто не мог предвидеть, какие повороты событий произойдут, даже в ближайшем будущем. По-своему они были правы. Многим удалось избежать повторных репрессий, притаившись в глубинках, переждать, пока штормовой вал перехлестнет над головами. Были и у меня колебания: как поступить разумнее? Недолгие. Наташа поддержала меня в решении вернуться на «материк». Вот о чем я не жалел. Дорог глоток воздуха. Пусть и на недолгое время я вернулся к Наташе, к родным и близким, к своей работе. А какие встречи ожидали меня! Глоток свободы, бывает ли он вообще короток или долог? Нет, надобны другие, не временные, а ценностные критерии: «Боже мой! Целая минута блаженства! Да разве этого мало на жизнь человеческую…» И как же мне, человеку с высшим ГУЛАГовским образованием, не пошли впрок уроки. Как мог я предаться иллюзиям о том, что какие-то ходатайства, мои ли, Наташины ли, Владимира ли Дмитриевича или еще какого-нибудь лица могут изменить судьбу мою. И до чего нелепо было думать, что в новых лагерных условиях я снова окажусь в положении «докторанта» – и так очень непродолжительного занятия во время воркутинского моего сидения? Я вел себя, как слепой.

Просить не стыдно. Это может быть и знаком душевной открытости – способности и готовности, в свою очередь, отозваться на чьи-либо нужды. Избегают просить скупые, чтобы не быть обязанными кому-либо когда-либо поступиться чем-либо из собственного достояния. Стыдно попрошайничать. А мои ходатайства были попрошайничеством. Разве не знал, у кого прошу, на кого уповаю? Знал и все же просил, то есть унижался. Сказать в оправдание, что надеялся на чудо? Да, надеялся и продолжал надеяться, совсем позабыв уроки моего первого ареста и заключения, когда я тоже писал ходатайства, не получая на них никакого ответа. В году 43‐м, после окончания лекций в Красноярском педагогическом институте состоялась вольная беседа со студентами, это бывало часто. Кто-то из студентов меня спросил: скажите, пожалуйста, чем глупый человек отличается от умного? В ответ я сострил: «Глупый человек повторяет одни и те не ошибки, а умный – всякий раз делает новые». Шутка, конечно, но не без доли правды. В 1948 году я повторил ошибки 36‐го года. Ну, что было – было.

Есть сквозная тема в нашей переписке, в ее тексте и подтексте, – это стихи. Они и сквозная тема нашей жизни. Ее нотная запись. Мы были ревностными слушателями Владимира Яхонтова и Антона Шварца, других чтецов. Читали стихи друг другу, знакомым. Учились читать стихи, искусству чтения. В мире стихов первая любовь, как и не могло быть иначе, – Пушкин, Тютчев, Блок. Среди наших поэтических привязанностей Маяковский и Багрицкий. Маяковский той поры творчества, когда еще не «наступил на горло собственной песне». Ахматова. Несколько позднее Пастернак, еще позднее Мандельштам и Цветаева. Неразлучные спутники жизни. Любовное отношение к стихам разделяли с нами наши друзья и знакомые самых разных профессий. В Ленинграде на квартире двоюродного брата я познакомился с парнем, приехавшим из какого-то белорусского городка, где работал на заводе подручным слесаря. Он самозабвенно читал «Двенадцать», коверкая слова и как попало расставляя ударения. Шесть десятилетий прошло, а я так и слышу: «Злоба, грустная злоба кипит в груди… Черная злоба… святая злоба…» На моем веку такого широкого круга горячих поклонников поэзия не имела, как это было во второй половине 20-х – первой половине 30‐х годов. То же можно сказать о музыке. Круг ее любителей и ценителей по сравнению с поэзией был, конечно, уже. Однако же люди валом валили на концерты. Переполненный зал филармонии, столпотворение у входа в нее. Особенным успехом пользовалась симфоническая музыка – Чайковский, Берлиоз, Малер, Бетховен. Благодарный, порывистый отзыв слушателей вдохновлял дирижеров, а среди них были Альберт Коутс, Фриц Штидри, Ганс Кнапперсбуш, Отто Клемперер. В Мариинском театре шли оперы из цикла «Кольцо Нибелунгов» – театр брали приступом. В потоке людей, жаждавших музыки, – интеллигенция, служащие, студенты, рабочие, военные, представители разных поколений. А времена, какие стояли времена! Показательные процессы над «Промпартией», «шахтинцами». Трагедия крестьянства, достигшая апогея.

Массовая тяга людей к прекрасному, не была ли она актом их духовной самозащиты? Видимо, так, но явление это многоаспектно и требует разностороннего обсуждения. Мое и Наташино пристрастие к стихам (к музыке тоже) стоит в этом ряду явлений. Положение «рядовых» не обезличивает, а указывает на принадлежность к определенному культурному феномену. Феномену сложному, ограниченному тем, что он факт городской культуры, прежде всего больших городов – Ленинграда, Москвы, Киева, Харькова, Минска. Он, однако, провиденциален, а потому и общезначим. Дело в том, что самая жизнеспособность общества в критические периоды его «выживаемости» так или иначе обусловлена наличием в нем духовной элиты. Она же провозвестник будущего, его залог. Всегда «много званных» и «мало избранных»[337]. Шафаревич прав, когда выделяет в истории роль «малого народа», если освободить это понятие от расового, этнического, конфессионального, профессионального признаков как якобы универсальных и вневременных. Разве христиане катакомбного периода не были «малым народом», предвозвестившим и утвердившим христианство как веху в духовной истории человечества? Разве в другое время деятели гуманизма и Возрождения, деятели Просвещения не были «малыми народами», основоположившими целые культурные эпохи? Глубоко поучительна история о Содоме и Гоморре. Не было в их среде «малого народа» – не было будущего. По царившему в них нечестию – они мертвые города, а их жители – мертвецы, носившие лишь личину жизни. Их истребление «огнем и серой» было и заслуженной карой и засвидетельствованием их нежизнеспособности. Содом и Гоморра и без того были мертвы. Вышняя кара делала очевидным то, что прикрывалось видимостью жизни. И все же оставалась возможность отклонить карающую длань. Были бы праведники среди нечестивцев. Хотя бы десять праведников. И десяти не сыскалось. Нашелся один, он и был выведен «из среды истребления». Не нашлось духовной элиты, «малого народа» – оазиса жизни среди всеобщего запустения. Ситуация, когда не возможен никакой иной исход, кроме летального. Все та же проблема смены и связи времен, пребывания в относительном абсолютного, условий проводимости тока жизни. Глубинный смысл библейской истории о Содоме и Гоморре может быть почерпнут в том, что праведность и есть абсолютное начало, праведники – его носители и проводники.

Привлеченный сюжет из библейской истории на отдаляет меня от моей цели. Широкий интерес к явлениям духовной культуры, конкретно – к поэзии и музыке, приобщение к ним, усвоение их как достояния собственного внутреннего мира вырабатывало иммунитет к общей болезнетворной атмосфере. Он вырабатывался на иных путях и в других формах, я пишу о том, что лучше знаю. Перед репрессированной культурой вырастали незримые барьеры. Сознательное противодействие? Разве что потенциально. Отвернись от зла и сотвори благо – вот что сознавалось. Не без преемственных связей с этим сознанием диссидентство, но оно как общественное явление принадлежит более позднему времени. Вот что симптоматично и знаменательно: фронтальное наступление на культуру развернулось задолго до диссидентства. На 1946 год приходится уже его пик. Хвастливый лозунг: «нет таких крепостей, каких большевики не могли бы взять» не принял во внимание такого реального факта как существование воздушных крепостей. Их функция была защитной, следовательно, ограниченной, но она состояла в неуязвимости. Можно взять все крепости, кроме воздушных. А теперь от общего к частному и конкретизирующему.

В нашем домашнем архиве имеется выписка из письма, сделанная рукой Наташи. Письма я не обнаружил и потому не могу назвать ни автора, ни даты, когда оно было написано. Мотивы, побудившие Наташу сделать эту выписку, нуждаются в пояснении: «Я вас очень, по-настоящему, ото всей души люблю, потому что оба вы давно для меня стали родными. Не в том дело, что много раз в трудные и в критические дни жизни я чувствовал ваше тепло и практическую поддержу, но в том, что вы родные по самому важному, самому глубокому, самому живому в жизни: по тому единственному реальному миру в мире, который в вас вечно светел и чист, – поэзии! Сколько бы я ни скрывался в сутолоке своих дел или даже в суете безделья – я всегда помню о вас, люблю и всякий раз, когда вынырну к вам, чувствую себя так, словно мы никогда не расставались». Я уже упоминал, что обнаружил этот отрывок, разбирая домашний десятилетиями собравшийся архив. Письмо, содержавшее эти взволнованные и волнующие строки, пришло в мое сегодня из трех- или даже четырехлетней давности. Пришло не как увядший цветок, «забытый в книге», не как «остывшая зола», не как воспоминание. Я его воспринимаю в настоящем времени, как весть от друга, с которым давно не встречался, но встретился, как «словно мы никогда не расставались». В этом письме и жизненное кредо. Оно состоит не только в том, что в живом выделено самое живое, в реальном – самое реальное, но – и это главнейшее – в образе мысли и чувств, обращенных к человеку с признанием в преданности, любви, родстве. И не по признаку товарищеской взаимопомощи в делах практических, хотя и это не пренебрежено, но по признаку духовного единения, причащенности самым живым в живом. Снималось чувство одиночества и затерянности в мире кривых зеркал – абсурдном мире. Я сказал о выдержке из давным-давно полученного письма, как содержащей жизненное кредо. Это и наше, мое и Наташи, кредо. Остаюсь с ним.

Наташа тщательно собирала и хранила мои стихотворные падения. Для нее было существенно не их достоинство, а то, что они мои. Образовался пухлый от вложенных в него листков портфель. В нем отдельная пачка с надписью рукой Наташи: «Стихи, посвященные мне». Их берегла, как святыню.

Лет десять назад в американском журнале, то ли в «Славик ревю», то ли в «Рашн ревю», нет у меня под руками этого журнала, появился критический обзор моих научных работ с закавыченным названием, которое не без труда удалось перевести. Оказалась пушкинская строка: «Обитель дальняя трудов и чистых нег». Помните:

Давно, усталый раб, замыслил я побег

В обитель дальнюю трудов и чистых нег.

Обзор охватывал мои работы начиная с 1928 по 1978 годы, то есть за пятьдесят лет. Название озадачило, и не только меня, но и моих коллег, помогавших перевести обзор с английского на русский язык. Профессор Джон Фильд[338], автор обзора, заметил, что мое двухтомное исследование «Народная социальная утопия в России» могло бы уместиться и в одном томе. Однако, в таком случае, писал Фильд, – мы лишились бы представления о личности исследователя. И «огрызнулся»: многие работы советских историков кажутся написанными артелью. Больше меня не озадачивала пушкинская строка, вынесенная в заглавие обзора. Оставалось отдать благодарную дань признательности его автору. Творческая личность, каково бы ни было поле ее деятельности, сама по себе «текст», культурно-исторический и психологический источник. Я поделился этими соображениями с коллегами, помогавшим мне в переводе. И на вопрос, как сам я соотношу с пушкинской строкой свою полувековую жизнь в науке, выдохнул: «Жизнь, очарованная стихами».

В сфере нашего общения встречи с поэтами, мимолетные (Пастернак, Сельвинский), долголетние и устойчивые (Всеволод Александрович Рождественский, Наталья Васильевна Крандиевская-Толстая, Иван Евдокимович Ерошин, Леонид Николаевич Мартынов). Мы не искали этих встреч. Они могли состояться, могли не состояться. Возникали нечаянно, как-то само собой, но раз возникнув, закреплялись нашим встречным к ним интересом, если что-то в них возбуждало интерес к нам. Встречи счастливые, дарственные. И обязывающие. Обязывающие быть достойными общения. И это всегда испытание. Когда я назвал счастливыми и дарственными наши встречи, то имел в виду не то, что одна сторона выступает как производящая, а другая как потребляющая. Это не так. Хотя бы и в примере взаимоотношения между учителем и учеником. И в этом случае, казалось бы, простейшем, контакт достигается ответными импульсами, и чем они чувствительнее и живее, тем шире и глубже зона контакта. В этом примере особенно наглядна неэквивалентность сторон (учитель – ученик) и столь же очевидна обратная связь (ученик – учитель). Она выражается не только в усвоении знаний, чем и вознаграждается труд дающего их. Приведу слова моего и Наташи старшего и близкого друга Марии Осиповны Кнебель[339] из ее книги «Поэзия педагогики»: «Отдавать душу и трудно и радостно. Трудно потому, что это требует огромной затраты не только душевных, но и физических сил. Радостно потому, что в ответ ты получаешь такой поток молодой энергии, который с лихвой окупает все затраты, все трудности и все твои муки»[340]. Общение основывается не на равновеликости, а на соизмеримости его сторон. Это равновесие в неравновесии. Оно не соглашение, а согласие, узнавание одного в другом, взаимопостижение и породнение субъектов, каждый из которых по-своему самоценен. Система отношений подвижная. Сочетание тем и условленное, что оно всегда чет и нечет. Размах колебаний между ними (чет-нечет) очерчивает поле соизмеримости (а в ней и сопряженности) сторон. Почему, называя имена поэтов, с которыми связывали нас нити общения, я не упоминаю имени Ариадны Сергеевны Эфрон? Знакомству с ней я обязан своей приятельнице Руфи Иосифовне Козинцевой[341], некогда соузнице Ариадны Сергеевны. Я посещал дом Ариадны Сергеевны, когда она жила у Никитских ворот. Принимала охотно. Находились точки соприкосновения в понимании жизни, в отношении к литературе, живописи. Познакомил ее с запомнившимися мне стихами Владимира Свешникова (Кемецкого)[342]. Слушала внимательно, по достоинству оценила. Была у нас, когда мы жили на Ленинском проспекте. Говорили об общих знакомых, в частности, о Наталье Васильевне. Узнали, что Наталья Васильевна подарила Марине Ивановне сборник своих стихов (по-видимому, первый), что Марина Ивановна обрадовалась подарку и сразу запомнила несколько строф из стихов, составлявших сборник. Как оказалось, в последние предреволюционные годы Марина Ивановна с Сергеем Яковлевичем и Наталья Васильевна с Алексеем Николаевичем жили в одном доме, на Малой Молчановке. Соседство благоприятствовало их, Марины Ивановны и Натальи Васильевны, общению. Помнится, Наташа спросила, не навеяны ли какие-то строфы из поэмы Пастернака «Спекторский» образом Марины Ивановны. Предположение было отвергнуто и даже резко. Не обошлось и без чтения стихов. Ариадна Сергеевна не читала. Я же, если память не подводит, знакомил ее со стихами Ивана Ерошина. Когда Ариадна Сергеевна переехала в отдельную квартиру в писательском доме, что в районе Аэропорта, общение наше поддерживалось на уровне телефонных переговоров и в мелькании дней, недель, месяцев затерялось. Об Ариадне Сергеевне написано много. И совсем мало по сравнению с тем, что будет написано. Да и сама она стремилась укрыться в светлой тени своей матери. Всему придет срок. Остается ли мне что-либо добавить к сказанному об Ариадне Сергеевне, Але, как называли ее близкие к ней люди? Остается. Все предыдущее писать было нетрудно. Ловлю себя на том, что самое трудное (ответственное!) отодвигал. Трудно осмыслить свое восприятие Ариадны Сергеевны как человека, не погрешивши ни перед ней, ни перед самим собой. Было в ней что-то спартанское, начиная с домашней обстановки, быта, одежды. Полагаю, это черта характера, а не привычка к лишениям, сопутствовавшим ей в ее жизни и требовавшим выносливости. Иначе говоря, особенности ее жизнеотношения – особенности личностные, а давящая тяжесть внешних обстоятельств на втором плане. С обстоятельствами считалась – а как же еще! – справлялась с ними, похоже, прощала жизни за них. Важным делом было оградить пространство жизни внутреннего мира от потеснения невзгодами, неурядицами, разными привходящими жизненными обстоятельствами.

Разделившие с ней горькую участь, не только Руфь Иосифовна, но и Елизавета Яковлевна Драбкина[343] (совсем немного был с ней знаком) считали ее человеком замкнутым. С этим как моментом истины можно и согласиться – мало к кому жизнь была так беспощадна, как к ней. Но момент – это момент, не больше. В испытаниях стужей, недоеданием, изматываниям физическим трудом она спорила со своей неприспособленностью и, по свидетельствам соузниц, была верным товарищем. Скажу об ее великодушии. Казнимая режимом, режим не казнила, словно все происшедшее не с ней произошло или же его и вовсе не было. Жила своим временем в его перепадах, заботах, тревогах, но все, что одушевляло прошлое, что в нем животворило, принимала как свое. В ушедших поколениях находила живых людей и радовалась встречам с ними, например с декабристами.

И было легко среди простых людей, едва ли не легче, чем среди интеллектуалов. Легче там, где больше естественности, побуждавшей ее к открытости и общительности. Отзывчивая на простоту, она сполна вся как ни есть открывалась «неслыханной простоте», разрешалась в созвучии с ней. Я обращаюсь, как видите, за помощью к стихам Пастернака. К тем, в которых «неслыханная простота» отождествлена с «естественностью» в ее пределе. Пастернак знал, что пишет о духовных ценностях широкому кругу людей труднодоступных. Он и в собственном творческом опыте шел не прямым путем от простоты к «неслыханной простоте», а кружным путем, отправляясь от «сложного». О «неслыханной простоте» писал так:

Но мы пощажены не будем,

Когда ее не утаим.

Она всего нужнее людям,

Но сложное понятней им.

(«Волны»)

В общении с Ариадной Сергеевной мы находились еще внутри этого парадокса, что дистанцировало от нее. Надо еще сказать, что «неслыханная простота» имела свой особенный язык, в свою очередь, дистанцировавший. В единицах этого языка – предложениях, несущих информацию, сообщение укорочено расстоянием между начальной и конечной точками. Укорочена цепь умозаключений, ведущих от начальной к конечной точкам смыслового содержания информации. Это непосредственно-интуитивное («неслыханная простота») постижение истины в глубине ее смысла. Здесь в основе дар художественного видения и ясновидения, преумноженный в страдальческо-сладостных муках творческого процесса. Эти особенности языка роднили (не говорю больше – меньше, чаще – реже, ближе – дальше) Ариадну Сергеевну со Шкловским и Пастернаком – ограничиваюсь примерами, мне известными. Наше знакомство с Ариадной Сергеевной не переросло во что-то большее. Соизмеримости не хватило. И это все, что хотелось бы оказать о ней? Нет, не все. Воспроизведу некогда слышанный или читанный рассказ об японском садовнике, чей вересковый сад – знаменитый на всю страну красотой – решил посетить император. Прибыв, он обнаружил, что все ветви вереска, кроме одной, срезаны. Зачем? Чтобы лучше почувствовать прелесть единственной ветви!.. Теперь все.

Размышляя о нашем времени, я писал, что режим цинично эксплуатировал одно из человечнейших свойств души – доверчивость. Сам бездушный, режим показал себя опытным психологом. «Главный инженер человеческих душ», он столь же цинично эксплуатировал еще одно из человечнейших свойств души – надежду. Он манил светлым будущим. Теперь светлое будущее употребляют неизменно в кавычках, противопоставляя ему светлое прошлое – возвращение к «корням». Многое зная, еще о большем догадываясь, мы все же не подозревали, до какой ступени падения дошли – до какой глубины кризиса. И сколько мрачных страниц еще предстоит прочитать. Велика боль и праведен гнев. Не замутить бы их, действуя по школьной прописи: «угол падения равен углу отражения», подразделяя на «наших» и «не наших», стравливая людей. В мыслительных конструкциях такого рода мертвый по-прежнему хватает живых. Нельзя отказать в искренности, чистоте помыслов тем, кто в поисках выхода призывает вернуться к корням. Нельзя и следовать их призыву. Превращение ретроспективы в перспективу столь же обречено, безнадежно, как поиски «философского камня». Это род социальной алхимии. Хотели бы мы этого или нет, но наше настоящее остается звеном, связующим прошлое и будущее. По нему как по линии сечения рубить нельзя. Это было бы сродни мясницким приемам Сталина. Корни и завязи даны в настоящем.

Десятилетия идеологической муштровки так и не выстроили людей в ровную одноликую шеренгу. Усилия выкроить всех на одно лицо, прибегая к таким ножницам, как репрессии, не безуспешные, конечной цели не могли достичь и не достигли. Не могли достичь хотя бы по одному тому, что без людей с «лица необщим выраженьем» сам режим не мог поддерживать своего существования. Правда, для них он изобрел шарашки. Шарашки бывали разные, многообразные, часто без спецрежима и видимой наружной охраны. Режим сеял смерть и страх. Губил и калечил физически и духовно, но научал повиновению нравственному началу и разуму, а не режиму. Немногих, но научал.

Мужество и стойкость можно было бы образно представить как искры, высекаемые ударами молота по наковальне. Это и так, и не так, тем более, что «искры гаснут на лету». Источники этих высоких нравственных качеств разнообразны. Как бы в параллель жестокому процессу естественного отбора в живой природе в исторической жизни идет, сквозь потери и жертвы, идет процесс духовного отбора. Во всенародном множестве образуются от множества обладавшие духовной мощью. Они – обращенная к перспективе сила общества, духовная его элита, представленная социальными элементами без каких-либо классовых, сословных, цеховых или каких-либо других ограничений. Понятию «элита» часто сопутствует негативное к нему отношение. Слово французское, и я его употребляю в прямом смысле «элита», что означает «лучший», «отборный».

Лучшая, не большая. Кстати вспомнить «лучше меньше, да лучше». И не почтут бестактностью рядом с этим афоризмом вспомнить проповедь, давно слышанную в одном из маленьких городов Тамбовской области. Пожилая, строгая в манере держаться и говорить проповедница обращалась к верующим религиозной общины, призывая их стойко держаться в вере, и закончила слово текстом из Евангелия от Луки: «Не бойся, малое стадо!» Опять же «малое стадо», оно же «малый народ», оно же народное «подмножество» – бродильное начало, источник энергии.

[1968 или после] Оба мы, Наташа и я, не были безучастными свидетелями проходившей вокруг нас жизни. Не только той, к которой мы были непосредственно причастны, то есть к жизни нашего общества, но и к событиям во внешнем мире, в странах по ту сторону. В письмах Наташи ко мне не раз встречается упоминание о том, что она проводит время наедине «с другом». «Друг» – это коротковолновый приемник. Он доносил информацию о событиях, происходивших как за рубежом, так и в нашей стране. Наташу отличал сильный темперамент, что сказывалось и в личных отношениях, и в отношениях с окружающими людьми, и, как я уже писал, в научной деятельности. Это была могучая сила, прежде всего она – сила творческая, но вместе с тем и сила нравственная. Что хорошо – хорошо, что плохо – плохо. И так во всем. Она обладала, я бы сказал, природным инстинктом, как правило, безошибочно отличавшим зло от добра, ложь от правды. Этому содействовало семейное воспитание. Она рассказывала, как в четырехлетнем возрасте в сопровождении матери гуляла в Таврическом саду в Ленинграде. Ей очень хотелось сорвать цветы для букета. Мать запретила. Велико было искушение, и Наташа сорвала цветок, показала его матери, сказав, что цветок этот, уже сорванный, нашла на земле. Мать была возмущена, конечно, не тем, что цветок был сорван, а тем, что дочь солгала: «Нет, ты не нашла цветок, ты его сорвала. Никогда больше не смей лгать. Хуже лжи ничего не бывает. Ты меня очень огорчила». Этот крошечный эпизод Наташа запомнила на всю жизнь. Была пряма в суждениях и поведении, презирала ложь и чуждалась лжецов. Скрывать это отношение ко лжи далеко не всегда удавалось, что приводило к весьма отрицательным последствиям для нее, особенно в коллективах, где она работала. Таких людей не любят, не терпят, от них избавляются. Это она хорошо прочувствовала в опыте собственной жизни. В понимании того, что есть ложь и что есть правда, мы были солидарны. Я оказался гибче, стремился выбирать из двух зол меньшее, чего не избежала и она, но куда более, чем она, склонен был к компромиссу. Это сделало мою жизнь в науке счастливей, чем Наташи, легче давалось общение с коллективом ученых, в котором работал. Думаю, что в этом аспекте сказанное «счастливее» означало на деле постыднее. Время предлагало свои правила игры, которым поневоле приходилось следовать. В противном случае предстояло вообще выпасть из игры. Приходилось лавировать. Многие следовали правилам игры жестко и жестоко.

Итак, «друг» был всегда с нами рядом. При том, что все голоса «забивали», и лишь с трудом удавалось извлечь что-то цельное из передававшейся информации. Мы предпочитали передачи Би-би-си. Особенно интересны были выступления обозревателя Би-би-си Анатолия Максимовича Гольдберга, объективные, не вызывавшие сомнений в справедливости политических и нравственных оценок. «Друга» зовут «Спидола»[344], ему сейчас за тридцать. Мы неизменно брали его с собой, когда уезжали отдыхать. Не передать, с каким трепетом приникали к нему в августе 1968 года, когда отдыхали на острове Кихну в Эстонии. Глушилки выдыхались, не достигая острова. Час за часом мы следили за трагедией «Пражской весны», возмущаясь, мучаясь от боли и стыда. Незадолго до отпуска нам удалось прочитать «По ком звонит колокол» Хемингуэя. Самиздатскую машинопись в двух томах, очень слепую, к тому же полученную на трое суток.

Следя за ходом и исходом чехословацкой трагедии, мы понимали, что она и наша трагедия. Неотступно звучали слова из эпиграфа к роману Хемингуэя: «А потому не спрашивай никогда, по ком звонит колокол: он звонит по тебе». Наташе присущ был сильный общественный темперамент, имевший глубокую нравственную основу. Так на всем протяжении ее сознательной жизни.

Границы жизни Наташи и моей совпали с границами исторического периода жизни нашей страны. Мне остается совсем уже малый отрезок жизни, чтобы поразмышлять о прожитом времени. Поразмышлять – рассудить, памятуя Евангельское: «Кто совопросник века сего?» Мне очень не хватает Наташи как собеседника, заинтересованного, критичного, проникновенно мыслящего. Продолжу нить размышлений, прерванную к месту и вовремя, чтобы сообщить о ничуть не меньшей, чем моя, заинтересованности Наташи событиями общественной жизни, ее проблемами.

Культурно-исторический процесс как процесс духовного отбора остается в центре внимания. К этому побуждают имеющие прямое отношение к этой проблеме современные острые и страстные споры о «соборности», как бы завещанные минувшим столетием и сулящие выход из порочного круга века нынешнего. Соборность соборности рознь. О соборности тосковал Достоевский, о недостаче соборности в век, который он определил как «период человеческого уединения». Об этом в «Житии иеромонаха старца Зосимы» – фрагменте романа «Братья Карамазовы». Итак, «период человеческого уединения», но какого «уединения»? «А такого, какое теперь везде царствует и особенно в нашем веке, но не заключился еще весь и не пришел еще срок ему. Ибо всякий-то теперь стремится отделить свое лицо наиболее, хочет испытать в себе самом полноту жизни, а между тем выходит изо всех его усилий вместо полноты жизни лишь полное самоубийство, ибо вместо полноты определения существа своего впадают в совершенное уединение. Ибо все-то в наш век разделились на единицы, всякий уединяется в свою нору, всякий от другого отдаляется, прячется и, что имеет, прячет и кончает тем, что сам от людей отталкивается и сам людей от себя отталкивает. Копит уединенно богатство и думает: сколь силен я теперь и сколь обеспечен, а и не знает безумный, что чем более копит, тем более погружается в самоубийственное бессилие. Ибо привык надеяться на себя одного и от целого отделился единицей, приучил свою душу не верить в людскую помощь и в человечество…» Роман окончен в 1880 году. Три года спустя написаны «Мелочи путевых воспоминаний» Глеба Успенского. Приведу отрывок: «…Все сплошное – и сплошная природа, сплошной обыватель, и сплошная нравственность, сплошная правда, сплошная поэзия, словом, однородное стомиллионное племя, живущее какой-то сплошной жизнью, какой-то коллективной мыслью и только в сплошном виде доступное пониманию. Отделить из этой миллионной массы единицу, положим, хоть нашего деревенского старосту Семена Никитина и попробовать понять его – дело невозможное». Как согласовать эти почти единовременные и друг другу противостоящие характеристики? Думаю, что обе характеристики уязвимы. И та, и другая – «сплошные», доводящие до крайности свои отправные начала. Успенский, персонифицировавший в деревенском старосте Семене Никитине «сплошные» нравственность, правду, поэзию, мысль, все же нашел, кого ему противопоставить, и весьма знаменательно, в какой среде нашел он пример для противопоставления. Последуем за Успенским: «Мне легче, понятнее жить на свете, живя и разговаривая не с Семеном Никитиным, который необыкновенно умен готовым умом, а своим плохо понимает, „потому мы не учены“, а вот этим же мужиком, обладающим точьвточь такой же, как у Семена Никитина, бородой и т. д., который на мой вопрос: – Он из молокан перешел в баптисты? – не отвечает обычной в устах Семена Никитина фразой – „Вам видней в книжках“ или „Кабы мы учены были“ и т. д., а совершенно ясно и определенно следующее: „А вот отчего, друг ты мой: не могу я Христа по-молокански понимать. Молокане, сам знаешь, считают его как человека: по плоти, мол, родился; а я этого не могу понять. Голова-то моя понять не согласна, как эта-то доброта да от человека! Нет в человеках этого, что в Христе… Вот отчего!..“»

И обобщая свои впечатления от общения с крестьянами, принадлежавшими одному из течений духовного христианства: «Я постоянно и беспрерывно чувствовал себя с ними легко; я постоянно был в обществе людей, жаждущих сознательной жизни, стремящихся дать смысл своему существованию на земле… Мы могли вести беседу, хотя и не всегда блестящую, об общих вопросах – добро, зло, правда – и беседу на понятном для нас обоих языке»[345].

Среди единомышленников Успенского я назову еще одно имя, нашего современника, общавшегося с духовными христианами из простого народа в Москве, а также в Харьковской губернии. Это Н. А. Бердяев. В книге «Самопознание (опыт философской автобиографии)», опубликованной в 1949 году, он писал: «Вспоминаю о годах общения с этими людьми, как о лучших в моей жизни, и о людях этих, как о лучших людях, каких мне пришлось встречать в жизни». Интерес к людям, о котором пишет Бердяев, разделял другой русский религиозный мыслитель С. Н. Булгаков. Он, в свою очередь, непосредственно общался с представителями русских духовных христиан. Что религиозно-философские построения Бердяева, Булгакова и других близких к ним русских религиозных мыслителей (конечно, не всех) проникнуты были религиозно-реформационными тенденциями, – общеизвестно. Их критиковали за это современные им православные ортодоксы, среди которых были и мыслители замечательные. Митрополит Сергий в 1935 году прямо обвинил Булгакова в ереси гностицизма, хотя под рукой у митрополита имелись, казалось бы, куда более более близкие примеры по времени и по принадлежности русскому народу – духовно-христианские движения. Учения Бердяева, Булгакова, поскольку об этих мыслителях я пишу, не беспочвенны. Они имели опору в значительных явлениях русской народной духовной мысли. Ограничусь указанием на основопологающую идею, в русле которой развивалось духовное христианство, начиная с XVIII века, чтобы не углубляться в его многовековую и богатую содержанием предысторию. «Церковь не в бревнах, а в ребрах», – так учили духовные христиане в начале XVIII века. «В человеке граничит небо с землею, и нигде больше на земле», – так учили духовные христиане на исходе XVIII века. В этом русле суждений и убеждений развивалось духовное христианство, трансформируясь, бывало, и деформируясь, в течение последующих времен, не изменяя, однако, своему духовно-ценностному первородству. Это и есть русло суждений и убеждений, в котором шли собеседования Успенского, много времени спустя Бердяева с духовными христианами. Собеседующие стороны легко находили общий язык.

«Сплошные» нравственность, правда, поэзия, «коллективная мысль» представляют собой явление соборности. Ее сила в сплоченности, кучности, роевом образе сознания, поведения, действий.

Это исторически сложившийся тип соборности, основанный на схожести составляющих его единиц, жизнедеятельность которых регулируется и приводится к единообразию благодаря выработанным привычкам, навыкам, обычаям, словом, стереотипами мышления и поведения, не нуждающимися в сколько-нибудь строгом контроле сознания. Этому типу соборности присущи и нравственность, и правда, и поэзия, но они не индивидуализированы, а объективизированы и подлежат контролю не собственного сознания, а данного коллектива, «мира», именно того, о котором в пословице «на миру и смерть красна». По тем же основаниям и жизнь «красна», но только на «миру», не вне его, не в самом себе. В «сплошном» даны и задатки последующего индивидуального развития, становление и формирование индивида как личности. Задатки, не более. Вот ведь и Глеб Успенский говорил с мужиком внешне точь-в-точь таким, как его деревенский староста Семен Никитин. Я бы не стал размышлять о соборности, представленной в очерке Глеба Успенского, если бы она не пережила свое собственное историческое время и не присутствовала в современной действительности, теперь (и давно) в качестве «окаменелости поведения», как писал Л. С. Выготский. Такая соборность по всему своему характеру легко поддается командам сверху. Она сила, податливая манипулированию. В свое историческое время она сила, способная к созиданию. С тех давних пор, когда она стала «окаменелостью поведения», она в активном состоянии реализуется как сила разрушения. В пассивном состоянии она сила стагнирующая. Сознавали или не сознавали этого правители, но они имели дело с подкомандной массой, как бы запрограммированной к отзыву на команду, что и делало исторически значимой злую или добрую волю правителей. Было бы кощунством квалифицировать как свободный акт сознания массовые выступления в печально известные времена с требованием смерти «врагам народа». Здесь действовали механизмы такой соборности, которую Успенский называл «сплошной». Этими же механизмами не в последнюю очередь объясняется действенность административно-командной системы. Казарменность – это тоже своего рода соборность. И казарменный коммунизм – тоже соборность, предполагающая «сплошные» нравственность, правду, поэзию, только не естественные, как они сложились в незапамятные времена, а искусственные, фальсифицированные, наизнанку вывороченные и такими насаждаемые. Когда иеромонах Зосима называл свое время «периодом уединения», он был прав, поскольку пореформенные годы и десятилетия «умственному развитию каждого человека в отдельности» (Энгельс), предоставленности индивида своей собственной инициативе и энергии приоткрывали возможность для творческой самодеятельности человека[346]. Он был прав в осуждении накопительства как страсти, ведущей к потере человеком его человеческого образа, страсти, чем более захватывающей, тем более бесчеловечной. Он был прав в всеконечном осуждении эгоцентризма. Он был бы неправ, противопоставив «уединению», стремлению человека обрести собственное лицо, утвердить свое «я» – сглаживание различий, приведение к одному уровню, типизацию, однородность – иными словами, соборность, какой ее охарактеризовал Успенский, а именно как «сплошную жизнь». Между тем, весь ход рассуждений Зосимы такое противопоставление не исключает.

Возможна и совсем иная соборность, равно противостоящая «сплошной» и эгоцентрической, соборность, основанная на духовной свободе духовно свободных людей, чуждающаяся институализации. Духовные христиане, утвердившие и возвысившие человека как точку, которой граничат небо и земля, эти духовные христиане призвали к «святейшему житию на земле», которое понимали так: «горячая любовь есть, когда находится такое сердечное милосердие и соболезнование, что мы входим в напасти ближняго, яко в собственныя наши и ежели возможно было сообщить ближнему жизнь нашу, то и в самую смерть за брата нашего внити не устрашитесь»[347]. Эти нравственные нормы они претворяли в действительность, ограничиваясь кругом единоверцев. Но мечтали о «святейшем житии» на всей земле, а не только в собственной среде. Чтобы осуществилась мечта, они считали необходимым следующее: «О, когда бы человеки во познание себе и Господа пришли!». Здесь «сплошное» исключено. От людей требуется познание самих себя и Господа, что в их толковании совпадало. Таковы контексты, в которых только и можно по достоинству оценить проникновенность и искренность Бердяева, писавшего о своих встречах с духовными христианами как с лучшими людьми, каких только ему пришлось встретить в его жизни. В спорах о соборности самое существенное – избежать смешения представлений. Парадоксально, но немало из участников этих споров неофитов учений русских религиозных мыслителей «серебряного века» в обращении к «корням» обращаются к «сплошной соборности», которую сам Бердяев считал мертвой и мертвящей. Это заблуждение растерявшегося ума, опасное, грозящее повторением пройденного под иными хоругвями.

Ныне популярно выражение «выжать из себя раба». Это и оправданно, и актуально. Но какого раба? Раба страха? Догм? Бездушных порядков? Все так, но остается вопрос, подлежащий ответу: не осознав своего рабства, нельзя выжать из себя раба. Освободиться от порабощенности внешними обстоятельствами еще не значит стать свободным, не значит осознать своего рабства до конца. Пребывать в рабстве у самого себя – ситуация всеобщая и только ограниченно преодолимая. В нравственном отношении эта ситуация «рабства греху», как это дано в христианстве. Это путь совершенствования, ориентированный на абсолют, возводящий к нему через конечные определения, всеконечности не достигающий, что во благо – абсолют, если угодно, божественен, сочеловечен, но не человечен. Путь восхождения к абсолюту для человека и необходим, и достаточен. Что не менее важно, он доступен сознанию и его контролю. На путях преодоления рабства самому себе встречаются преграды и посложнее. Не все силы, действующие в сознании, поддаются осознанию. Осознание есть развивающееся сознание. На путях развития сознания складываются стереотипы – устойчивые системы мышления и поведения, действующие в автоматическом режиме. Они не суть продукты знания, добытые личным опытом индивида, а транслируемые из рода в род продукты коллективного сознания. Продуктивные для времени, которое и является их временем, они за его порогом могут действовать деструктивно, в лучшем случае пробуксовывают. Будучи стереотипами, они требуют творческого усилия, чтобы быть предъявленными сознанию, критическому переосмыслению. Вышеизложенное может служить хотя бы частичным ответом на вопрос, поставленный Б. Л. Пастернаком: «Меня с детства удивляла эта страсть большинства быть в каком-нибудь отношении типическими, обязательно представлять какой-нибудь разряд или категорию, а не быть собою. Откуда это, такое сильное в наше время поклонение типичности?». Это из письма Пастернака Шаламову в 1954 году. Вопрос Пастернака вводит мои размышления в наши времена. А что значит быть порабощенным типическим, следует из слов Пастернака: «Как не понимают, что типичность – это утрата души и лица, гибель судьбы и имени». Емче и четче не скажешь.

Заряженная творческой энергией мысль, ценная сама по себе, что первостепенно, обладает и свойством как бы своего продолжения в раздумьях о ней, «освежая памятное», как писал мне Пастернак 12 мая 1956 года.

Поздним летом 1946 года Наташа и я отдыхали в подмосковном санатории Академии наук «Болшево». Мы познакомились там с математиком академиком Николаем Николаевичем Лузиным. Знали, что он крупный ученый, основоположник одной из советских математических школ, и держались на почтительном расстоянии от него, вместе с тем заинтересованно, как с «достопримечательностью» в окружавшем нас обществе отдыхающих. Лет ему было в то время под 60, может быть, и несколькими годами больше, и нам, тридцатилетним, он на первый взгляд представлялся старым. На первый взгляд. Он был подвижный, оживленно беседовал со знакомыми, легко и быстро поднимался по лестнице. Не прочь был чуть игриво пошутить с молодыми сестрами, обслуживавшими санаторий. Достопримечательны были его вежливая предупредительность, обходительность, то, что прежде называли галантностью, постепенно сходившей на нет уже в нашем с Наташей поколении. Вот со второго этажа спускается молодая горничная с пустым подносом, а Николай Николаевич, встретив ее на лестнице, прижимается как можно ближе к стенке, чтобы ее пропустить. Кто-то нас с ним познакомил, и в разговоре я не удержался погордиться тем, что прихожусь родственником (во втором поколении) Герману Минковскому, математику, создавшему так называемый пространственно-временной мир, за которым утвердилось именование «пространство Минковского» (в некоторых письмах из норильских лагерей я пользуюсь именем Минковского как своим псевдонимом). Никаких математических склонностей от своего знаменитого предка я не унаследовал, а поскольку разговоры были непринужденными, то пошутил, что, имея самые смутные представления о мире четырехмерном, хорошо постиг мир одиночно-камерный в Большом доме на Литейном в 1936 году.

Прочно осели в памяти рассказы Лузина об Анри Пуанкаре – великом французском математике, физике, мыслителе. Был ли Лузин одним из слушателей Пуанкаре, об этом сказать не могу, позабылось. Забавен, а в какой-то степени поучителен был эпизод (или анекдот), рассказанный Лузиным. Как-то читая лекцию, Пуанкаре на какие-то полминуты словно впал в забвение, очнувшись, сказал: мысль моя сейчас коснулась запредельного, куда Всевышний меня не пожелал допустить, а зная мой скверный характер, соизволил отключить разум. Простите, дамы и господа, продолжим прерванное. Но это, так сказать, присказка. Николай Николаевич убеждал в необходимости ознакомиться с трудами Пуанкаре, пояснив, что многое в них не требует специальной физико-математической подготовки, а весьма полезно знать историку, присовокупив, что сам Пуанкаре был эрудирован в истории и не раз обращался к историческим примерам в своих лекциях. К совету я прислушался, но с трудами Пуанкаре не знакомился до тех пор, пока в серии физико-математической литературы, издаваемой Академией наук, не появился сборник трудов Пуанкаре в новом переводе. Из трудов Пуанкаре самое большое впечатление осталось от его книги «Последние мысли». Мысли Пастернака (тоже последние, я цитировал его письмо к Шаламову, написанное в 1954 году) – по сути своей совпадают с таким, например, высказыванием: «Удержимся от предписания общих всем методов, это неосуществимо и, кроме того, это нежелательно: однообразие – это смерть, потому что оно закрывает дверь для всякого прогресса, и, кроме того, всякое принуждение бесплодно и жестоко». И что заставляет вздрогнуть, как будто написанное о текущей действительности: «Если внутри партии, – пишет Пуанкаре, – забывают великие идеи, составляющие их честь и смысл их существования, для того чтобы только помнить о своей ненависти, …, то горизонт немедленно сужается, как если бы опустившиеся облака закрыли вершины; пускаются в ход самые низкие средства, не отступают ни перед доносом, ни перед клеветой, а тот, кто станет этому удивляться, делается сам подозрительным. Мы замечаем появление людей, которые имеют ум только для того, чтобы лгать, и сердце для того, чтобы ненавидеть». Ситуация до боли знакомая, мы, правда, ничего не знаем о масштабе ее. Скажем, как это теперь стало общеупотребительным, скажем с горечью: это и они уже проходили и – вздох облегчения: и прошли. Пройдем, обязательно пройдем и мы: «Так жизнь исправит все, что изувечит», как читаем в одном из сонетов Шекспира. Пройдем, но через какие тернии, в каких круговоротах событий. В образе, послужившем Пуанкаре для разъяснения своей мысли, он представил ситуацию, как низко спустившиеся облака, закрывшие собой вершины. Облака – величина переменная. Вершины – постоянная. Но дело не объясняется забвением некогда провозглашенных высоких идеалов – «вершин». Забвение приходит потом, когда облака уже закрыли вершины. Партия никогда не должна отрываться от действительности, но также всегда идти впереди нее, на то она и несет высокие идеалы, обладающие призывной силой. В таком качестве партия необходимо должна идти немножко вереди себя самой, не довольствуясь достижением определенной цели, выражается ли она в созидании или ниспровержении того, что по самой природе своей подлежит ниспровержению. Если по тем или иным объективным и субъективным причинам произошла остановка или идеалы, провозглашенные ею, оказываются несостоятельными, а то и иллюзорными, партия теряет свою внутреннюю движущую силу. Ей остается уйти с исторической сцены, или вовремя спохватиться и исправить, насколько доступно, положение, или, наконец, – худший вариант – сохранить свое положение, построив систему институтов, тормозящих движение живой действительности.

У меня возникает странная, как это может показаться, ассоциация, почерпнутая из жизненной практики[348]. В мои норильские годы довелось мне быть некоторое, относительно продолжительное, время фельдшером. Контингент больных, с которыми я работал под руководством врачей, состоял из лиц, страдавших туберкулезом легких (их содержали в отдельном бараке). В нашем распоряжении имелись и современные тем годам средства лечения туберкулеза, например ПАСК. Однако встречались случаи, когда разрушение тканей и образование полости (каверны) зашло так далеко, что традиционное в медицине воздействие на них оказывалось безрезультатным. В борьбе за спасение жизни больного медики решились на крайнюю меру – внутривенно вводились значительные дозы хлористого кальция, что вело к известкованию легких. Очаги тканевого разрушения больше не увеличивались, но известкование распространялось на всю дышащую поверхность, сокращая поле дыхания и понижая самою дыхательную функцию. Жизнь продлевалась, но оплачивалась страданиями больного от укороченного, поверхностного дыхания, от удушья. В вопросе об этической оправданности такого метода я не судья, памятуя, впрочем, кем-то когда-то сказанное: «Умирание страшнее смерти». В ткани моего изложения описываемый эпизод – аллегория, и, как у всякой аллегории, смысл ее однозначен. Однако превратить в аллегорию частицу собственной жизни акт болезненный. Все оживает: двухъярусный барак, исхудавшие люди, люди-тени, впалые щеки, блестящие глаза, ежедневные врачебные обходы, пробы слюны на палочки Коха, сопровождение в медсанчасть на рентген и для прочих процедур, смертные случаи и кропотливое составление актов о смерти врачами, участие в выносе тел, укладке их на салазки, которые надо довезти до вахты, дальше дело конвоя. За время моей работы умерло двое. Один из больных угасал день за днем, час за часом и отмучился. А другой случай был внезапным. Больной шел на поправку, что подтверждалось и объективными показателями и самочувствием.

Таких, как он, переводили в другой барак, отведенный для «слабосилки», для недужных лагерников, использовавшихся на легких работах и с укороченным рабочим днем. Он и сам – это был латыш, его фамилия Озолиньш (если не так, простите мне забывчивость) – просил перевести и его в «слабосилку». Я случился рядом, когда он явился в стационар, сказав, что чувствует себя плохо. Сказал и упал. Поспешивший к нему врач констатировал клиническую смерть, но предпринял отчаянную попытку вернуть его к жизни. Ввел уколом шприца адреналин в область сердца. Его глаза, его светло-голубые глаза ожили на мгновенье, и остекленели. Скорбный этот рассказ завершу тем, что сами больные не считали умирание более страшным, чем смерть. Лечебные назначения, предписания, советы врачей – этому следовали, за очень редкими исключениями, строго. Среди дождавшихся освобождения помню двух туберкулезных больных, числившихся по разряду «среднетяжелых». Пожилой шахтер, его уважительно звали Петрович, другой – из лагерной обслуги, некто «Убейволка», фамилия ли это, прозвище ли, мне неизвестно. Велики были воля к жизни и резервные силы организма. Экстремальные условия особенно выявляли мобилизующую способность воли, способность переводить резервные силы в действующие.

Я работаю над этой книгой ежедневно, по принципу «ни дня без строчки». Работа идет неровно и бывают дни, когда удается написать всего несколько строчек. 19 августа [1991 года] опрокинуло весь распорядок дня, да и жизни. Два дня напролет (вернее, двое суток) я только и делал, что ловил зарубежные «голоса», служившие мне единственным источником информации о происшедшем путче. Надо было как-то действовать, это понял сразу, но посильной мне пешей дистанцией являлись полтора километра, отделяющие мой дом от института, в котором я работал. Я вышел из дому только 21 августа. Мимо проезжали «Жигули», «Волги», я «голосовал», никто не обращал внимания. Неожиданно меня окликнул проезжавший мимо меня сосед по дому. Искусно лавируя по улочкам и переулкам, он остановился и высадил меня в каких-нибудь трех километрах от Белого дома. Дальше ехать было невозможно, но остававшееся расстояние я преодолел легко, чувствовал прилив сил. У Белого дома я провел приблизительно 16 часов. Время капитуляции путчистов, о чем, впрочем, отправляясь к Белому дому, я не подозревал. Мое участие в его обороне оказалось, таким образом, символическим. Припомнилось латинское изречение: [Sero venientibus ossa]. Поздно приходящим – кости, я применил его к себе. Несколько дней назад мне позвонил корреспондент газеты «Вашингтон пост» с просьбой дать интервью как бывшему узнику сталинских лагерей, причастного к защите российского парламента. Какими путями корреспондент набрел на меня, остается загадкой. В интервью я отказал. Мотивы? Разобраться во всем очень трудно. Трудность не в том, чтобы путчистов назвать путчистами, сопротивленцев – сопротивленцами. Сиюминутных оценок происшедшего предостаточно. И умножить их еще одной, в сущности, одинаковой с другими оценками мне представляется излишним. Если корреспондента интересовало, как на сознании долгожителей архипелага Гулага ложатся происшедшие события, это тоже излишне. Прозрели все. За танками и бетеэрами не укрылись, а открылись, узнаны были последыши тоталитаризма, непогребенные мертвецы, образовавшие вот уже по истине «масонскую ложу» [Мне кажется, за ними куда более серьезные силы, у которых «Память» на побегушках] (да простится мне эта вульгаризация), уже несколько лет назад расчехлившие знамена, на которых: «Самодержавие, православие, народность». В будущем, – хотелось бы, ближайшем, – откроется, как много почерпнули эти подонки из опыта зубатовской организации и пропаганды среди рабочих и поставили опыт этот себе на службу. Откроется, как приснопамятные общества эти, именующие себя российскими, а на деле являющиеся расистскими, суть детища ультрамогущественной и суперсекретной «ложи», ею порожденные, взлелеянные, наставляемые и финансируемые, да, финансируемые, если и не из собственных, то, во всяком случае, из казенных карманов.

В 1988 году я услышал из уст представителя «ложи» (большой «ложи»), державшего в руках журнал «Наш современник», слова: «Это наш партийный журнал». Я спросил: – А как же журнал «Коммунист»? Я получил ответ: – Когда этот журнал назывался «Большевик», он был партийным журналом, а сделавшись «Коммунистом», перестал быть большевиком. – Чем же вас не устраивает «Коммунист»? – поинтересовался я. Тем, оказалось, что журнал не имеет одной твердой идеологической линии. Однако прямой мой вопрос чем-то встревожил и насторожил собеседника, и он перевел разговор на общие темы о гласности, демократии, плюрализме. Особенно суров был счет, предъявленный телевидению. И в этом я во многом согласился, хотя и по иным, чем у него, оценочным основаниям. От мелькавших на телеэкране кадр за кадром священников, астрологов, гадалок, хиромантов, гипнотизеров, интердевочек и просто «девочек» несло пошлостью, безвкусицей, слащавостью, клюквой, модничаньем «под Европу или Америку». Все это обрамлялось призывами к «духовности», что и вовсе было отвратительно. Я не раз думал про себя, глядя на телеэкран: «Да ведь это похуже, чем культура упадка Рима». Все это осуждал мой собеседник, с тем от меня различием, что для него обезьяньи ужимки телевидения и являлись демократией, гласностью, плюрализмом. Разговор был непродолжительным. Он не выпускал из рук экземпляр «Нашего современника» и заключил голосом твердым, уверенным, «с металлом»: «Мы победим». Примечательно[349], что в печально знаменитом «Слове к народу», а вскоре последовавшими за ним заявлениями ГКЧП слово «коммунизм» отсутствует. Отсутствует и упоминание «Нашего современника», но дух этого журнала насквозь пронизывает и «Слово к народу», и бумагописания ГКЧП. Но нет, не победили!

Сегодня 6 сентября. С 19 августа по сегодняшний день я не приступал к работе, слушал радиопередачи, читал, размышлял. Меня до сих пор не покидает чувство тревоги. Хочу верить в лучшее, но не забываю и о возможности худшего. Все пока зыбко. Но это ощущение от дней текущих. Ну а впереди? «Светлое будущее»? Как затаскали, как затоптали эти слова. Ну, хорошо, скажем не так, скажем по Короленко: А все-таки, все-таки впереди огни… Итак, сегодня 6 сентября. Вечером позвонила моя бывшая аспирантка: «Включите, Александр Ильич, телевизор, первую программу, смотрите повторную передачу телемоста, с нашей стороны нем участвуют Горбачев и Ельцин. Включил телевизор. Союзный президент смотрелся жалким. То, что французы называют [faire contre mauvaise fortune bon cœur] «Делать хорошую мину при плохой игре». И от остро поставленных американской стороной вопросов уклонялся, хитрил, не особенно убедительно и не очень ловко. На вопрос, как он мог допустить к руководству таких людей, какими оказались путчисты, ответил, что это был для него урок, что не ожидал предательства. Я не верю в неразборчивость Горбачева. Он хорошо понимает, кто есть кто. Если он умел находить общий язык с Рональдом Рейганом, Джорджем Бушем, Франсуа Миттераном, Колем, Геншером и другими лидерами Западного мира, значит, отвлекаясь от обмена мнениями по политическим вопросам, в чем-то общекультурном, в чем-то таком, что он крайне неудачно назвал в свое время «человеческим фактором», он должен находить с ними общий язык. В общении с Колем он едва ли не перешел на «ты»: как известно, они обращались друг к другу по именам, Михаил и Хельмут. Где-то в печати промелькнуло, что между Бушем и Горбачевым установились отношения на уровне «человеческого фактора», опять же обращались друг к другу как к Михаилу и Джорджу. Ни немецкая, ни американская сторона не допустили бы простой фамильярности, и если отношения их с Горбачевым действительно закреплялись на основе «человеческого фактора», то они считали Горбачева по всему складу личности, по манере держаться, умению вести переговоры человеком, повторяю, человеком, достойным простого доверительного и дружественного отношения. Мне очень трудно представить, чтобы на этом уровне, на таком же уровне, могли сложиться отношения между Колем, Бушем и Ельциным. Невозможно представить, чтобы Горбачев не знал подлинной цены таким людям, как Яковлев, Шаталин, Петраков, Шеварднадзе. А окружил себя на последнем этапе такими людьми, которые по короткому, но исчерпывающему определению Яковлева, были «шпаной». По существу ответ Горбачева на поставленный американцами вопрос сводился к признанию: «Я простак». Получается, что у нас простак в президентах. Очень сомнительную, очень шаткую позицию занял Горбачев при ответе на действительно острый и сложный, но никак не могущий быть снятым вопрос, заданный американцами, и на каждом шагу задаваемый в нашей стране. Невыгодным было его соседство с Ельциным во время передачи телемоста. Ельцин выглядел монументально, мне чем-то напоминал памятник Александру III, стоявший в свое время перед бывшим Николаевским вокзалом в Ленинграде. Если Ельцина (как и Горбачева) можно было бы назвать гостем в американской аудитории, так оно фактически и было, то Ельцин являл собой «каменного гостя», не по окаменелости речи и поведения, а именно по манере держаться и говорить. Он тоже ловчил. Помню, это было совсем недавно, его теледебаты с альтернативной кандидатурой на выборах, директором какого-то крупного завода [автозавода имени Лихачева в Москве]. Когда на вопрос об его отношении к религии Ельцин себя назвал атеистом. Сколько прошло времени с тех пор? Может быть, год, не больше? А вот теперь Ельцин заявил себя кем-то вроде духовного христианина. Он-де отрицает ритуалы, внешнюю церковную атрибутику, однако часто посещает церковь и при этом испытывает нечто вроде катарсиса (этого слова Ельцина, конечно, не знает). Горбачев в данном случае смотрелся лучше. Сказал, что он атеист. Сказал так, как на самом деле и есть. И был честнее.

Мне очень не понравились ответы Горбачева и Ельцина на заданный американским раввином вопрос о положении евреев в нашей стране, о распространенном антисемитизме, из‐за чего, по словам раввина, многие евреи покидают нашу страну. Требовалось одно: выразить свое отношение к антисемитизму. Недвусмысленно. Именно свое отношение, как людей и как государственных деятелей. Ельцин свел вопрос к пресловутой «Памяти», вспомнив о встрече с ее представителями в 1987 году, когда он возглавлял Московский комитет партии. Об этой встрече есть что вспомнить и мне. Ельцин не занял тогда принципиальной позиции. Он успокаивал будущих (да и бывших уже тогда) черносотенцев тем, что, конечно, историческая память необходима, но что следует избегать крайностей и далее в таком духе. На этот раз он успокоительно заверил слушателей в том, что антисемитская волна спадает, и добавил, что среди открываемых церковных зданий предусмотрено открыть и синагоги. А ведь это не дар, не милость, сверху отпущенная. Это элементарное право людей на свободу совести, а следовательно, и на свободу религиозных отправлений. Не более того. Горбачев говорил прямее, но все же уклончиво. А следовало сказать так, как сказал Ленин в речи «О погромной травле евреев» в 1919 году. Эта речь записана на пластинке, но это единственная речь Ленина, которая никогда не тиражировалась, в отличие от всех других его речей, записанных на граммофонных пластинках. Те, от кого зависело размножить пластинку «О погромной травле евреев», были идейными предшественниками «Памяти» и переняли позор антисемитизма с царской головы на свои головы. Молчание – знак согласия, не надо этого забывать, а мычание – не лучше молчания, чем-то и похуже, криводушнее. Что бы стоило сказать хотя бы следующее: «Только совсем темные, совсем забитые люди могут верить лжи и клевете, распространяемой против евреев… Позор тем, кто сеет вражду к евреям, кто сеет ненависть к другим нациям». Если же не нравится Ленин, то, быть может, предпочтение отдать Бердяеву, у него глубоко и резко сказано о позоре антисемитизма. Но нет, не повернулся язык. А ведь что происходит на деле. Отъезд евреев принял массовый характер, это не эмиграционное явление, это – исход народа, такой же, как и исход, запечатленный в Библии, из египетского рабства. И, замечу, исход как бы поощряемый. Как известно, Сталин готовил насильственное переселение евреев в Биробиджан, такое же насильственное переселение, как и многих других народов. Затея не осуществилась, за смертью державного затейника. Между тем, возник и новый политический опыт – ненасильственное переселение народа, и не куда-нибудь на окраины, из которых репрессированные народы теперь возвращаются в изначально обжитые края, а – скатертью дорога, на «историческую родину», откуда возврат несбыточен, не только потому, что нет на возврат доброй воли, а потому, что вынужденные к исходу люди не верят больше воле правителей, унеся в памяти сумрачную родину, где страдали, любили, где похоронили свои сердца и оставили дорогие им могилы. Позор Понтиям Пилатам!

День, когда я смотрел телемост, ознаменовался вестью о Постановлении Президиума Верховного Совета России о переименовании Ленинграда в Санкт-Петербург. И это сейчас, в наше полуслепое, в поисках своего места в истории, мятущееся из стороны в сторону время! Городу, каким его видели Пушкин, Гоголь, Достоевский, ныне обшарпанному, загаженному, люмпенизированному, городу, над которым едва ли не сбывается напророченное «Быть месту сему пусту», именоваться Санкт-Петербургом! Больной бред.

Всем сердцем, умом, всем, что дорого в прожитой жизни, я с Александром Блоком: «России суждено пережить муки, унижения, разделения; но она выйдет из этих унижений новой и – по-новому великой». Это из статьи «Интеллигенция и революция». Но от импровизаций и вариации на тему «В двенадцать часов по ночам из гроба встает Император» Россия не станет ни новой, ни по-новому великой. Трехцветный флаг, двуглавый орел в качестве герба, восстановление в былой славе георгиевских крестов, инаугурация главы государства с благословением Патриарха Московского и всея Руси, канонизация новомучеников, легитимация дворянских собраний, учреждение институтов благородных девиц и т. д. – все это достояние своего времени, в нем, необратимо минувшем, заключена корневая система этого достояния. Выступая 6 сентября (телемост), российский президент назвал социализм «красивой утопией». Реанимация символики, атрибутики, ряда структур дореволюционной России – не утопия ли? Только некрасивая, карикатурная, похожая на плагиат. Из цитированной статьи Блока: «Те, кто места себе не находил от ненависти к „царизму“, готовы опять броситься в его объятия… Вчерашние интернационалисты плачутся о „святой Руси“; безбожники от рождения готовы ставить свечки…». Время от времени история разыгрывает пародии. Например, такую, как 18 брюмера Луи Бонапарта. Пародии бывают краткие, бывают продолжительные. Они бывают долгие, бывают скоротечные. Неминуем рассвет, и с его приближением император сойдет туда, откуда восстал…

Праздничный благовест свободы пробудил национальное самосознание. В час пробуждения оно «высшее благо» – «судьба». Оно – духовная сила и на данный час исторического времени главная, способная объединять и побуждать к действию. Оно еще «несовершеннолетнее», ибо оправляется от долговременной летаргии – болезненного сна, когда едва уловимы дыхание и биение пульса. На этой стадии развития национального самосознания его нравственному здоровью угрожает инфекция национализма. Иммунитет к нему еще не выработан. Его естественное развитие может быть заторможено национальным политиканством. Таковым называю подмену живого ценностного содержания внешними формами национального, кажимо-национальным, расхожими представлениями о национальном, его вульгаризмами. Полагаю неправомерным идентифицировать национальное сознание с конфессиональным, что нам услужливо преподносит периодическая печать и телевидение. Иное дело – взаимодействие между национальным и конфессиональным, наличие таких оригинальных социо-духовных явлений, как этноконфессиональные общности. Реальным актом современной действительности стало явление, называемое религиозным возрождением. Оно конструктивно и активно. В свою очередь, и ему сопутствуют эрзацы и суррогаты.

Властно заявившие о себе и общественно-преобразующие силы, а именно национальное религиозное самосознание, я понимаю как пути становления гражданского самосознания. Взаимоотношение между национальным самосознанием в одном случае, религиозным – в другом, представляется мне взаимоотношением между подлежащим и сказуемым. Подлежащее – гражданское самосознание. И это процессуально, взаимопереходимо. Наличным фактом общественной жизни является и гражданское самосознание как таковое. Оно знаменосно. Его регулятивная, регулирующая роль в общественной жизни – не переоценимы.

Вставки

№ 1. Его я получил недели две-три [после] ее отъезда на практику. Оно взволновало по факту неожиданности, глубоко взволновало по строчкам, прояснившим мне, что отношения наши, дружественные, на самом деле заключали в себе нечто много более значительное: «Мне сейчас вспомнились те несколько вечеров, которые я провела у тебя в кресле за чтением стихов и отрывков из Маркса. Кажется, что это было во сне… Да и наше знакомство с тобой, такое странное, как отдельные огоньки среди тумана, то вспыхнут, то снова потухнут… Я уже мечтаю о возвращении домой, но это ведь еще не скоро. Буду рада получить от тебя письмо. Если у тебя будет настроение и желание, буду рада твоему письму». Я, конечно, помнил об этих вечерах, но не предполагал, что они запечатлелись в памяти Наташи. Перечитывал: «Огоньки среди тумана, то вспыхнут, то снова потухнут» и мысленно говорил: не потухнут, не потухнут.

№ 2. С 1939 по 1940 годы опубликовала три статьи в центральных изданиях по биологическим наукам.

№ 3. Нашел блокнот с выписками из «Жан-Кристофа». Не знал о его существовании. Вот теперь имею возможность побыть вместе с Наташей в мире ее мыслей и чувств. Незадолго до защиты кандидатской диссертации она провела лето в гостях у дяди под Одессой на даче, там и читала, вернее, перечитывала, который уж раз, «Жан-Кристофа». Записала: «Все проходит: воспоминание о словах, о поцелуях, об объятиях влюбленных тел; но соприкосновение душ, которые хотя бы один раз сошлись и узнали друг друга среди толпы мимолетных образов, не сотрется никогда». Слова «соприкосновение душ» и «не сотрется никогда» – подчеркнула. Еще: «Разлука еще усиливает власть тех, кого мы любим. Сердце сохраняет от них лишь то, что ему дорого. Отголосок каждого слова, доходящего через пространство от далекого друга, звучит в тишине, как священный напев». Когда записывала «отголосок каждого слова, доходящего через пространство от далекого друга», не о моих ли письмах к ней вспоминала? Далее: «свободная душа прорезает пространство, как полет ласточек, … Радость! Радость!» На отдельном листке: «Страдание – тоже жизнь».

А вот и письмо, непосланное, так и оставшееся в блокноте среди выписок из Роллана, им созвучное, но все же письмо, и оно ко мне: «Большой Фонтан. Август 1938 года. Маленький домик. Кругом море. Чистый воздух. Ветер… Первый день в голове обрывки диссертации. Потом все исчезло. Смотрю часами на блестящую и волнующуюся поверхность воды. Лежу и дремлю. Иногда всплывают неясно какие-то образы. Кругом глубокая тишина, прерываемая шумом набегающих волн. Чувствую свежее дыхание моря и бесконечное пространство воды вокруг.

Мне хочется видеть тебя, мой любимый, мой нежный, самый дорогой. Ты когда-то спросил: „Твоя ли я?“ Да, я вся твоя. Я хочу быть с тобой. Сегодня, когда я смотрела на море, – я вдруг увидела ясно твои глаза. Боль последних месяцев прорвалась наружу. Я видела твои глаза, которые смотрели куда-то далеко поверх. Ты помнишь, мы часто молчали. Но как много было сказано друг другу. Исчезали минуты. Соприкосновение душ, которые хотя бы один раз сошлись и узнали друг друга среди толпы, – не сотрется никогда. Сегодня я бродила с последней частью Жан-Кристофа по аллее, которая свисает к морю. Внизу могучие волны, белые гребни. Солнце. Сильный ветер. Я читала, прогуливаясь туда и обратно по дорожке. Кристоф умирал. Он лежал одинокий в агонии и последние звуки музыки дрожали в его душе. Вот прошли перед его закрытыми глазами любимые образы. Коснулась в последний раз белая ветка яблони. Улыбнулось небо. Настала ночь. Он умер.

По аллее няня возила маленькую колясочку с ребенком. Маленькая девочка безмятежно спала. Ветер развевал ее волосики. Маленькие ручки были раскинуты на подушке. Я смотрела на ребенка. Там умирал человек – а здесь поднималась и распускалась новая жизнь. От нее шел свет. Ничего не умирает – все возрождается снова.

Первый раз я почувствовала (если бы ты знал, как мучительно), что сама хочу ребенка. Я хочу ребенка. Чтобы у него были твои глаза, губы, лоб. Какое счастье носить его в себе и знать, что это тоже ты. Что нет уже меня и тебя отдельно. Сегодня уезжаю. Я стала как-то спокойнее или, вернее, деревяннее».

№ 4. Розалия Семеновна родилась в 1879 году. В возрасте 21–22 лет она вступила вместе с Владимиром Михайловичем в Екатеринославскую социал-демократическую организацию, то есть еще до раскола ее на большевиков и меньшевиков. Один из авторов сборника «История Екатеринославской социал-демократической организации, 1889–1903 года» Евгения Николаевна Адамович называет имена Розалии Семеновны и Владимира Михайловича среди «образованных интеллигентов, бывших за границей». Из воспоминаний следует, что со второй половины 1901 года Розалия Семеновна и Владимир Михайлович деятельно участвовали в жизни Екатеринославской социал-демократической организации. Среди книг Розалии Семеновны имеется и та, на которую ссылаюсь. На книге дарственная надпись: «Дорогой Розе на память о былом. 1902–1923. Борис и Надя». Это Борис Михайлович[350] и Надежда Михайловна, у которых Наташа побывала в Москве в 1929 году. Отсюда, вероятно, и сохранившиеся связи Розалии Семеновны с Керженцевым[351] и Савельевым[352], ставшими видными деятелями большевистской партии, а после Октябрьской революции занимавшими ответственные государственные и партийные посты. О партийной деятельности Розалии Семеновны после 1901 года сведений не имеется. От передовых идей, разделявшихся многими представителями интеллигенции того времени, не отошла, но нет никаких указании на ее партийную принадлежность после 1901 года.

№ 5. Встречу эту не забыть. Она произошла у ближайшей к Ольгино железнодорожной ветки. Достаточно было взглянуть на Наташу, чтобы понять, каким жестоким испытанием была блокада и как тяжек путь в [товарном] вагоне, не приспособленном для пассажирских перевозок. Я ее встречал на дровнях, но почему-то надо было сдать лошадь и сани в каком-то населенном пункте, отстоявшем на несколько километров от Ольгино. Дальше предстоял пеший путь. День был морозный, ветренный, близившийся к вечеру. Может быть, путь был и недолгим, однако для Наташи почти непосильным. Встреча не выходила из памяти. Мне захотелось написать об этой встрече Наташе вскоре после ее возвращения из Красноярска в Ленинград. Письмо получилось очень грустное, и я его не послал, но не уничтожил. В нем имеются такие вот строки: «Я вспоминаю ужасный день, когда мы с тобой пробирались по степи, окруженные метелью, ничего не видя вокруг, обвеваемые резким ветром. Мы были недалеко от цели, но ты ослабела, и я собрал тогда всю свою волю, чтобы помочь тебе, но как же тебе было тогда тяжело, какой ты была слабенькой и измученной! Мне и сейчас хочется плакать, когда вспоминаю все это. Иногда кажется, что это путешествие зимой по степи сквозь бурю почти что символ нашей жизни». Здесь же назову имя врача – Липгардт, русский немец, сосланный в село, что находилось рядом с Ольгино. Это был старый человек, врач с большим медицинским опытом, каким прежде отличались земские врачи. Он охотно помогал населению, любившему и уважавшему его. Он много сделал полезного для восстановления здоровья Наташи. Имя, достойное благодарной памяти.

№ 6. Магистральную линию в жизни Наташи составляла наука. Мы не раз в наших разговорах приходили к выводу, что единственное твердое основание в жизни, единственное, что никогда не изменяет человеку, – это его работа. Жизнь, прожитая нами, была жизнью ограбленной. Не только годами моего заключения и последующих за ними мытарств, но и искусственными преградами, встававшими на ее пути ученого. Этот последний много раз оказывался пересеченным всякими чуждыми науке обстоятельствами, бывали вынужденные перерывы в ее научной деятельности. Ее жизнь в науке была многострадальческой. Об этом скажу в своем месте. И о ее даре ученого тоже скажу. К этому имею разнообразный и разновременный материал – характеристики особенностей ее дара ученого деятелями биологической науки, органической химии, медицины. Сам знаю, что ее путь в науке отличался последовательностью и целенаправленностью, монизмом научных поисков, приводивших к положительным результатам, сохраняющих научную актуальность и в наши дни. Знаю, что основным мотивом, направлявшим ее научную деятельность, был мотив гуманный: поиски подходов к обогащению медицинской практики в области онкологических заболеваний. Мне всего труднее сказать о конкретном содержании ее исследований. Ее трудам на протяжении 50–70‐х годов посвящена статья профессора А. К. Белоусовой в журнале «Биохимия»[353]. Но в своей науке Наташа работала сорок лет. Остается пробел в ее научной биографии, относящийся к двум предшествующим десятилетиям. Я перелистал книги из ее библиотеки, опубликованные в 30–40‐х годах. Она была их творческим читателем. Обилие подчеркнутых текстов, замечания на полях прочитанных книг, [в них] отмечено то, что представлялось ей перспективным, как и то, что, по ее мнению, уводило в сторону, являлось научно неоправданным. Из ее коллег, сотрудничавших с ней в первом этапе ее научной деятельности и мне знакомых, никого уже не осталось. Спросить не у кого. Список ее трудов? Он у меня есть, но он мало что скажет неспециалистам. В течение нескольких лет она работала в лаборатории профессора Л. М. Шабада в Институте экспериментальной медицины Академии медицинских наук. В монографии Шабада «Очерки экспериментальной онкологии»[354], вышедшей в свет в 1947 году, узнаем следующее: «В нашей лаборатории многочисленные исследования Ельциной были посвящены изучению тканевого дыхания и гликолиза печени при возникновении в ней опухолей, вызванных артоаминоазотолуолом… Оказалось, что в то время как в ткани, перевиваемой гепатомой, наблюдается резкое снижение дыхания и повышение гликолиза, эти изменения не наступают в процессе возникновения гепатомы. Таким образом, на основании исследований Ельциной и некоторых других авторов, получивших аналогичные результаты (например, Орра), пришлось прийти к выводу, что описанные Варбургом изменения тканевого обмена характерны лишь для „готовой“ опухоли, а не для процесса малигнизации, что они являются скорее следствием, а не причиной возникновения опухоли и, следовательно, они не могут объяснить механизма действия бластомогенных веществ».

№ 7. В архиве бывшего Центрального бюро краеведения (Москва) имеется машинопись исследования под названием «Использование принудительного труда на постройке Амурской железной дороги в 1910–1917 годах». Машинопись была подготовлена к изданию в 1933 году. Фамилия автора отсутствует, но из содержания работы следует, что автор был высокоэрудированным, широко обращавшимся к первоисточникам <…> и приходившим к вполне корректным заключениям. Из короткого исторического экскурса во введении становится известным, что начальное время использования принудительного труда на постройках железных дорог практиковалось уже с 1865 года. Принудительный труд применялся на постройке Московско-Курской, Курско-Киевской, Курско-Харьковской, Воронежско-Азовской железных дорог. Эти работы производились на отрезке времени с 1865 по 1870 годы. Труд заключенных был организован следующим образом: «Арестанты делились на десятки, выбиравшие себе старост, причем все обязывались круговой порукой; общее наблюдение было вверено надзирателям, которых приходилось по одному на 20–60 заключенных, смотря по условиям». Трудились преимущественно каторжане. Они располагались «лагерями в разных пунктах», «занимались постройкой жилищ для себя, прокладкой лесных просек, корчевкой пней, рубкой и сплавом дров, производством земляных работ по сооружению железнодорожного полотна, постройкой мостов, станционных построек и т. п.». <…> Это был способ, стимулировавший применение принудительного труда на других железнодорожных объектах – Кругобайкальской, Аккерманской, Архангельской железных дорогах, на железнодорожных ветках Киев–Гаван, Пермь–Котлас и ряде других. Распорядок заключенных на строительстве Амурской железной дороги был следующим: работы начинались в 5 часов утра и продолжались до 7 часов вечера с перерывом на обед от 12 до 2 часов и с двумя перерывами по полчаса на утренний и вечерний чай. Таким образом, трудовой день составлял 11 часов в сутки. По законам царской империи заключенные, содержавшиеся в тюрьмах Европейской части страны, не подлежали использованию на внешних работах. По-видимому, этот закон был принят в начале века, так как в 60–80‐х годах XIX века подневольный труд применялся в центральных и южных губерниях.

С ростом числа заключенных перед главным тюремным управлением возникали сложности, выходом из которых стало лагерное устройство мест заключения, главным образом, в Азиатской части России. Приведу слова анонимного автора исследования: «В короткое время с начала 1906 до начала 1909 года общая численность тюремного населения увеличилась вдвое, с тенденцией к дальнейшему возрастанию. К началу 1906 года, по данным Главного тюремного управления, число арестантских мест достигало всего около 104 тысяч; к началу 1909 года оно было доведено до 115 с половиной тысяч. Между тем, к этому времени общая численность тюремного населения достигала 180 тысяч человек». По данным Главного тюремного управления, «чрезвычайная скученность тюремного населения, особенно в 1907 и 1908 годах, имела одним из своих последствий сильное развитие в местах заключения эпидемии тифа». На шкале ценностей Главного тюремного управления рабский труд считался оптимальным, находился на высшей отметке. Резоны были политические и экономические. Автор исследования о применении принудительного труда на постройке Амурской железной дороги не упустил из внимания политической целесообразности применения именно рабского труда как таковую понимало Главное тюремное управление. Он пишет: «В первые же недели постройки привезенные из европейских губерний „контрактовые“ рабочие проявили острое недовольство условиями работы, выливавшееся в ряд забастовок и перебежек рабочих от одного подрядчика к другому… Поэтому применение труда каторжан стало рассматриваться официальными кругами как спасительное средство борьбы с забастовками вольнонаемных рабочих и как единственный выход из создавшегося тяжелого положения со строительством дороги».

Другой автор, выступивший со статьей в журнале «Тюремный вестник» (1911 год, № 1), писал о применении принудительного труда, использовании заключенных как рабочей силы в Соединенных Штатах, в нескольких странах Западной Европы, может быть, стремясь оправдать применение принудительного труда в России: «Наши культурные соседи, естественно не имеют понятия, даже приблизительного, о нашей заболоченности, о вечной мерзлоте, о непроходимой тайге» и вслед за этим: «Перед такими трудностями отступит даже иной русский рабочий, привыкший, благодаря суровым климатическим условиям многих местностей нашего отечества, вообще к более суровым условиям труда».

Обоснование экономической целесообразности принудительного труда содержится в рапорте начальника работ средней части Амурской железной дороги от 17 марта 1915 года. Позволю себе привести большую выдержку из него, что диктуется не только научно-историческими интересами, как можно легко догадаться. Итак: «Как установлено опытом четырехлетнего применения на средней части арестантского труда, он с большим успехом может быть применяем на всех работах, не требующих большой профессиональной подготовки и имеющих массовый характер. Его достоинством является прежде всего сравнительная дешевизна, затем обеспеченность постоянным контингентом рабочей силы и возможность выполнения очень трудных и тяжелых работ, на которые трудно найти вольнонаемных рабочих. Сравнительно с трудом контрактных рабочих труд арестантов менее продуктивен, в среднем, примерно на 30–40%. Однако, стоимость одной поденщины контрактного рабочего в среднем выводе определялась на постройке в 2 рубля 80 копеек, то есть в два раза дороже арестантской поденщины, почему в конечном итоге арестантские работы на средней части обошлись в 1,4–1,5 раза дешевле работ вольнонаемных рабочих…» Общий вывод: «В общем же применение арестантского труда на постройке средней части оказалось очень выгодной и полезной мерой, значительно облегчившей и ускорившей сооружение дороги».

Заключенные, строившие Амурскую железную дорогу, жили в землянках, бараках, палатках. Зимой при температуре от –19° до –32°, чаще всего при температуре близкой к –30°. Орудия труда – кайло, лопата, лом, тачка. Существовала система зачетов – при большей производительности труда сокращался срок заключения. Основы Архипелага ГУЛАГ закладывались в царской России. Это прообразы Турксибов, Беломорканалов и т. д. и т. п., и на этот раз скажу, что новое – хорошо забытое старое. В данном случае слишком забытое, почему и надобно об этом напомнить. Авторские права не у Архипелага ГУЛАГ. Он многократно тиражировал опыт применения принудительного труда, доставшийся от царской России. Бывает парность открытий, например, закон Бойля–Мариотта, закон Ломоносова–Лавуазье. В данном же случае можно предполагать заимствование. К этому ведет предисловие к исследованию, название которого я привел выше. Вот какой прелюбопытный пассаж: «Пока не окончена борьба классов, пока продолжается ожесточенное сопротивление классового врага, изоляция и заключение являются неизбежными средствами, которые пролетарское государство вынуждено применять к активным противникам социалистического строительства. Однако в руках пролетариата, строящего социализм, заключение является не средством мести и издевательства, как у буржуазии, а средством перевоспитания и исправления. Наша политика в этом вопросе также противоположна буржуазной, как противоположны классовые цели пролетариата и буржуазии. Принудительные работы в наших условиях приобретают поэтому совершенно новое значение, чем это было в дореволюционный период; они сделались могучим средством коренной переделки человека, средством создания из отбросов человечества и классовых врагов пролетариата полезных работников, участников социалистической стройки». Следует предложение услуг: «При всей этой коренной разнице, принудительные работы далекого прошлого все же представляют большой интерес и для настоящего в отношении, например, применявшихся урочных заданий, способов производства работ и прочее, и прочее. Именно эти соображения побудили автора взяться за настоящую работу, несмотря на скудость источников и случайный характер архивных материалов». Каково!

Имеются поводы (и доводы) считать, что опыт злоупотребления психиатрией в борьбе с инакомыслием также не является оригинальным изобретением школы профессора Снежевского. В дореволюционной России этой же цели служила психиатрическая больница в Казани. В ней по рекомендации профессора Сикорского[355], которого должно считать предшественником Снежевского, содержался в течение 12 лет крестьянин Киевской губернии Кондратий Малеванный, человек вполне здравомыслящий, но обвиненный в инакомыслии господствовавшей церковью. Да, «время разбрасывать камни, и время собирать камни». Не перепутать бы, какие камни разбрасывать, а какие собирать.

…В одну из предновогодних норильских ночей, лежа на нарах, вдумывался и вдумывался в неотвязную и мучительную загадку нашего времени. В уме возникли стихи. Несколько строчек из них:

Ты затерялся в лабиринте тьмы,

Эдип с потухшими глазами,

Что впереди? Огни какой зари?

Грядущего неведомый глашатай,

Каков ни есть, мститель ли, вожатый,

Явись. Исполни. Умиротвори…

Принесли ли последние события разгадку? Были ли они судным днем, эти 19, 20, 21 августа? Надеюсь – были. Знаю ли? По критерию «неслыханной простоты» – знаю! Тем, кому довелось видеть лица юношей и девушек, сплотившихся на защиту Белого дома, – чистые, открытые, отважные, воодушевленные, – видели лица, озаренные светом «новой и по-новому великой России». Мне памятны, мне знакомы такие вот лица по другому, давно ушедшему времени, по тому времени, которому принадлежат полные надежды и веры слова Блока. Забыть тех юношей и девушек, их лица – просветленные, вдохновенные, дышащие свободой, исполненные решимости? Забыть поколение расстрелянных, сгинувших в лагерях, выкорчеванных до последнего колена? Или согласиться с утверждающими, что «Большой террор», истребивший детей революции, был заслуженным возмездием и, такими образом, исторически оправдан? Ставлю эти вопросы от лица поколения, почти исчезнувшего, милостью судьбы представленного горсткой людей в трехсотмиллионном народе[356]. Ставлю эти вопросы перед молодыми поколениями, отвергнувшими новый «старый мир» – общественный строй, именованный социалистическим. Ставлю эти вопросы как напоминание и предупреждение: будьте настороже!

[Вера по самому существу своему идеальна – устремлена] в высь и в даль. И бывает слепа по отношению к реальной действительности, совершенствовать которую призвана. Поясню это простым примером: будучи арестован в апреле 1936 года, я, тогда двадцатипятилетний, вызван был на допрос к следователю, которому предстояло вершить мою судьбу. Это был мой сверстник, мне было знакомо его лицо, примелькавшееся во время прогулок по университетскому коридору в перерывах между лекциями. Он учился на юридическом факультете и лично знакомы мы не были. Первые слова его, следователя, обращенные ко мне, заключенному, были: «Вы учились, но и мы учились». Он олицетворял карающую власть, я – жертву. Ответил ему: «Мы учились не тому, чему вы учились». Это был некто М., не обратил внимания какого он офицерского звания. Жесткое лицо, жесткое (но не жестокое) обращение, в котором не было ни малейшего проявления чувства человечности. Лицо и голос его навсегда запомнил. Лицо было не только жесткое, оно и надменное, холодное, почти неподвижное, каменное. Голос мерный, твердый, без модуляций, как бы отбивающий одни и те же такты, один за другим. Вскоре я отказался давать ему показания и был предоставлен другому следователю. Знаю, что М. отличился по службе, получил орден. Много лет спустя мне рассказали, что судьба М., как и множества других ему подобных, была трагичной. Так, в пределах одного поколения, еще уже – в пределах одного поколения студенчества, формировались разные, противоположные социально-идейные генерации, одна из них смертоносная. Будущим жертвам и в голову не приходило быть настороже. Какие сны снились студентам юридического факультета? Тем из них, которым предстояло нести карательные функции, не знаю. Вполне допускаю, что не кошмарные. В межличностных отношениях доверчивость предпочтительнее подозрительности, даже с риском быть обманутой и испытать горечь разочарования. Это естественная норма отношений, ее можно было бы назвать презумпцией порядочности. Так на поведенчески-бытовом уровне. На уровне общественно-политическом и идейном презумпция эта не только не отменяется, но возрастает в нравственной значимости и силе, но с поправкой: элемент риска в такой системе отношений уже не дело индивида, готового оплатить разочарованием за доверчивость, а угроза общественному делу и для делателей его речь идет уже не о готовности поплатиться разочарованием, а о расплате за убеждения и деятельность. Где-то в неведомом далеке некий М., может статься, вчерашний соратник, скажет на тот или иной другой лад: Вы учились, но и мы учились…

Наше время – время больших перемен, и оно время большой надежды. Время смутное и тревожное. Оно не обрело еще собственного лица, разве что в первоначальном наброске. Его называют революционным, а дни августовские – августовской революцией. Мне представляется как нельзя более своевременным и уместным напомнить о суждении Франца Кафки, относящемся к Октябрьской революции. Суждение пророческое (1920 год), сбывшееся и потому особенно убедительное. Встретив шествие рабочих под революционными знаменами и плакатами, он сказал: «Эти люди так уверены в себе, решительно и хорошо настроены. Они овладели улицей, и потому думают, что овладели миром. Но они ошибаются. За ними уже стоят секретари, чиновники, профессиональные политики – все эти современные султаны, которым они готовят путь к власти». На вопрос: «Вы не верите в дальнейшее развертывание русской революции?» Кафка ответил: «Чем шире разливается половодье, тем более мелкой и мутной становится вода. Революция испаряется, и остается только ил новой бюрократии». Мы находимся на грани двух разных эпох. Выбор сделан. Отсчитывать ли его с начала перестройки или же с августовских дней, переживаемое время есть момент выбора. Мы не столь вольны в выборе, как это может казаться на первый взгляд. Совокупность условий и обстоятельств, объективно сложившаяся, доставшаяся от более чем 70-летней предшествующей истории, есть такая наличность, из которой приходится исходить, воленс-ноленс. Повторим ли, как это было свыше 70 лет назад: «Отречемся от старого мира»? Но от старого мира нельзя отречься, и это тоже воленс ноленс. Не нарушая ход естественно-исторического процесса, напротив, освобождая его от завалов, мы стоим перед вопросом: от какого наследства мы отказываемся. Ответить на этот вопрос и значит ответить на вызов времени. И здесь, вернусь к тому, о чем было выше – к судьбе поколений (расстрелянных, как в якобы заслуженном возмездии).

В большой читательской аудитории – было этой в конце 60‐х годов – состоялся творческий вечер Елизаветы Яковлевны Драбкиной, автора мемуарных книг «Черные сухари», «Зимний перевал». Это ее воспоминания о первых годах революции и политических деятелях того времени. Кто-то из аудитории прервал вступительное слово писательницы возгласом: «За что боролись, на то и напоролись!» [Ответная] реплика не заставила себя ждать: «Не на то напоролись, за что мы боролись!» Отвлекусь от оценок, существеннее понять различие в исходных позициях сторон. Для одной стороны послереволюционная история однолинейна и единообразна: черта, напрямую соединяющая две точки, самая короткая. Для другой стороны послереволюционная история развивалась поэтапно с характерными для каждого данного этапа чертами в переходах от одного этапа к другому. В основу положен принцип историзма, сам по себе безупречно научный. Возглас, поданный из читательской среды, конечно, и не претендовал на научность, был оценочным и для подавшего его аксиоматичным. Возглас искренний и, поскольку чередование этапов в развитии общественной структуры предполагает их преемственную связь, справедливый. Разоблачение тоталитарно-репрессивной системы, скромно названное разоблачением «культа личности», стимулировало понимание истории как «политики, опрокинутой в прошлое». Напомню, описываемый эпизод имел место в 60‐х годах.

Понятие об истории как о политике, опрокинутой в прошлое, возникло в лоне тоталитарно-репрессивного общественного строя. История в разнообразии неповторимости ее явлений, событий, действующих лиц тасовалась, как колода карт, в руках политического игрока. Типичный пример: «Краткий курс истории ВКП(б)», отредактированный, а частично и написанный Сталиным. Задержу внимание на слове «краткий». Сочинение это действительно краткое, но не по признаку немногословности, экономии изложения, а по проведенной ногтем прямой, соединяющей «от» и «до». Линия, как и в геометрии, сама короткая. «От» – зарождение партии, в «до» – сам Сталин. Все встреченное на пути такой вот прямой отметалось, извращалось, примитивизировалось, замалчивалось. Этим облегчалось чтение и усвоение прочитанного. Этим, то есть простотой, что, по народному выражению, хуже воровства. Одно из искушений переживаемого времени – обратиться к далекому и близкому прошлому, опять жес точки зрения политики, опрокинутой в прошлое. Конечно, другой политики, что не меняет сути дела. Порочный метод остается порочным независимо от того, кто и во имя чего его применяет.

Творческий вечер Е. Я. Драбкиной прошел в дискуссиях. Споры развернулись вокруг оценки Октябрьской революции как исторического события. Ценность мемуаров как тактического свидетельства и литературного произведения сомнений не вызвали. Кто-то выражал согласие с оценками мемуариста, кто-то возражал, считая Октябрьскую революцию исторической бедой. Кто-то не усматривал вообще ничего исторического в революции: она насилие над историей, а насильники – партия большевиков. Подан был и такой голос: революцию сделали евреи, латыши и китайцы, но это вызвало неодобрительный шум в аудитории. Впечатляла открытость высказываний, бывало, резких, а главное – напор молодых сил, дружных, содружественных и не по схожести оценок, они как раз были разноречивыми, а по факту глубокой озабоченности судьбами общества, сознанию ответственности за них и призванности сказать свое слово. Это было рождение гражданского сознания. В жизнь вступало новое, исторически перспективное общественное движение, требовавшее радикальных перемен. «Малый народ», набиравший силу, вопреки многочисленным жертвам. Это было шедшее снизу общественное движение, на десятилетия предварившее провозглашенные сверху перемены под неопределенным названием «перестройка». От ее первоначального замысла мало что осталось, вернее, не осталось ничего. И это подтверждает, что творческое начало в процессе, получившем отнюдь не адекватное ему название, принадлежит общественному движению, все ширящемуся и располагающему народной поддержкой. Размах и радикальность происходящих событий соизмеримы с событиями Октябрьской революции. Реально и другое: потенциал старых структур далеко не исчерпан, а представлявшая их номенклатура не потеряла воли к сопротивлению. Социальная пассивность в разных слоях общества и в разных регионах далеко не преодолена, и она инерционная сила старого и привычного. Наконец, по мере расширения движения за радикальные перемены в нем явственно обозначились противоречия в понимании целей и средств к их достижению. Наличие противодействующих и тормозящих реалий, вся сложность общественной ситуации нашего времени делает тем более оправданным соотнесение с событиями Октябрьской революции.

Волнующие мою мысль исторические параллели продиктованы необходимостью, актуальной как в научном, так и в политическом значении. Это и не в полном смысле параллели. Ведь горизонт, открывающийся нам, это горизонт на выходе из общественного строя, начало которому положила Октябрьская революция. Линия горизонта ограничена местом обзора. В истории, как и в географии. В противном случае характер происходящих событий определялся бы как контроктябрьская революция. Такое понимание событий поверхностно, плоскостно, искажает их суть. В результате исчезает горизонт, а там, где ему быть, возникает псевдо- (в отличие от средневековой) обратная перспектива. В таком понимания событий больше от реставрации, чем от революции, причем реставрируются внешние формы былого, буквы без одухотворявшего их некогда духа, а место оригиналов заступают копии. Такого рода культурные аберрации уже имели место, может быть, в более скромном масштабе не в качестве массового безотчетного увлечения. Сошлюсь на Густава Шпета, писавшего в январе 1922 года («Эстетические фрагменты»): «Новая действительность не может быть романтическою реставрацией Москвы, ибо почему же и для чего же была революция?» Спустя семь десятилетий все тот же вопрос, еще острее, стоит перед нашей действительностью.

Густав Густавович Шпет (1879–1937) принадлежит созвездию русских мыслителей нашего века, составивших славу отечественной философской культуры и оплодотворивших новыми идеями многие течения современной философской мысли на Западе. Шпет глубоко оригинальный мыслитель. Философ [пар экселанс]. Свою творческую задачу он ставит как философскую и разрабатывает ее в сфере философии как самоценной и полноценной сфере духовного творчества. Он отстаивал свободу философского творчества от всяких зависимостей, включая формы духовной зависимости, например церковно-христианской. Философская задача, как ее понимал Шпет, была всегда постановкою задачи, стремящейся не к умиротворяющему разрешению, а к постановке новой задачи, и так постоянно. Покой для него был формой пленения духа, не столько покой, сколько «заупокой». Его гордые слова: «Философия – всегда тревога, всегда – притязание, всегда – беспокойство, – философ не имеет пристанища; и в этом самая большая ценность философии – свобода; только как раба и служанка может она подойти к „тому пристанищу, где умиряется тревога сердца, где усмиряются притязания рассудка, где великий покой нисходит в разум…“». Закавыченные слова принадлежат Павлу Александровичу Флоренскому. Шпет опустил их начало, а именно: «Ведь, церковность – вот имя тому пристанищу, где усмиряется тревога сердца…» и т. д. (Флоренский П. А. Столп и утверждение истины… Москва, 1914, с. 5).

Я цитировал выше слова Шпета из его книги «Явление и смысл», опубликованной в 1914 году.

Книга Флоренского «Столп и утверждение истины» опубликована в том же году, что и книга Шпета, но несколькими месяцами ранее. Итак, в пристанище «церковности» свободная философия засыпает вечным сном, превращается в рабу и служанку. Таков пример открытой полемики Шпета с Флоренским. Но и вся книга Шпета «Явление и смысл» представляет собой полемику с философски-богословской идеей теодицеи. Флоренский рассматривал свою книгу как опыт православной теодицеи, то есть православного богооправдания, тогда как для Шпета его книга представляла собой опыт оправдания бытия, причем посюстороннего. Таким образом, высокие достижения философской культуры века не исчерпываются вкладом христианских мыслителей, каким бы весомым, значительным и путеводным он ни был. И Шпет не «один в поле воин». Напомнить об этом своевременно в меру того, как имена философов русского религиозного ренессанса становятся достоянием «мирской молвы», что не обходится и без профанации их духовного наследия.

Прошу отнестись снисходительно к моему отступлению от темы. Оно кажущееся, как выяснится из последующего изложения. Как мыслитель Шпет фигура весьма показательная и многое объясняющая для каждого, кого волнует проблема «интеллигенция и революция». Я знаком со Шпетом по его трудам. Независимо от отношения к философским построениям этого разностороннего во всем, что тронуто его пером, талантливого мыслителя, замечателен и привлекателен его духовный облик. Дух ясный и бодрый, радостный, а в чем-то и праздничный, восприимчивый и отзывчивый. И благородный по стилю философствования. Два имени связывают меня с ним. Елизавета Николаевна Коншина – научный сотрудник отдела рукописей Государственной библиотеки имени Ленина, где за работой над рукописями я провел много лет. Елизавета Николаевна выделялась своей неисчерпаемой эрудицией в области истории литературы и общественной мысли, высокой интеллигентностью, нравственной цельностью. И Николай Павлович Сидоров – мой учитель, о нем я уже писал.

В 1922 году вышла в свет книга Шпета «Очерк развития русской философии», часть I. В предисловии автор благодарит друзей, помогавших ему в работе и сочувствовавших ей. Е. Н. Коншину, «чья помощь, давшая возможность пользоваться труднодоступными книгами в наиболее благоприятных для меня условиях, сберегла мне много времени и сил». Н. П. Сидорова, «предоставившего в мое пользование свою ценную библиотеку и передавшего некоторые из своих книг в мое полное владение». Можно представить себе удовлетворение, испытанное Г. Г. Шпетом при получении необходимых книг, которые трудно было разыскать не только в библиотеках, но и в букинистических магазинах, если они еще действовали в то время. Здесь одна черточка, очень показательная для Николая Павловича Сидорова, о которой, пользуясь поводом, скажу.

Николай Павлович раздумывал над судьбой своей библиотеки, уникальной и по множеству содержавшихся в ней книг, и по широте представляемых в ней научных интересов. Николай Павлович ее тщательно и долго собирал. У него совершенно отсутствовало чувство собственника, относилось ли это к книгам или к его собственным научным идеям. Он с радостью делился всем, что имел, и всем, что знал, если в этом кто-то нуждался. Неизменно имел в фокусе своей заботливой мысли интересы живого человека. Не считал целесообразным передать свою библиотеку в какое-нибудь научное учреждение, на правах отдельного фонда или еще на каких-нибудь иных условиях. Потому не хотел этого, что, как он мне объяснял, ему хочется порадовать любого человека, который найдет в букинистическом магазине одну из принадлежавших его библиотеке книг и будет пользоваться ею в своих учебных или ученых целях. Потому, говорил он, – и надобно все продать. Книга достанется тому, кто в ней нуждается. Заранее радовался за того неизвестного читателя, кому когда-то достанется книга и кому пойдет па пользу.

Но я отвлекся. К книге Г. Г. Шпета по истории русской философии (как и к другим, недавно заново опубликованным его трудам) я обращаюсь с желанием разобраться в проблеме «интеллигенция и революция», чтобы еще раз попытаться осмыслить историческое значение революции, в чем заинтересован лично, так как еще с отроческих лет был захвачен революцией, ставшей живым и животворным источником моей тогда еще совсем простодушной, но тем и полностью захватывающей надежды и веры.

У меня все это началось в тот вечер, когда меня, семилетнего, отец поднял с постели, поставил на подоконник: по Суворовскому проспекту, ведущему к Смольному, а мы жили на Суворовском проспекте, двигалось запрудившее весь проспект шествие. Несли полотнища, на которых было что-то написано, но из‐за темноты прочесть ничего не удавалось. (Читать я уже умел.) Высоко вздымали горящие факелы – это неотразимо запечатлелось. Что это? – спросил у отца. Ответил: революция. В тот же вечер раздался резкий звонок в квартиру. Вбежал какой-то молодой человек, почему-то мне запомнилось, что студент, и попросил дать ему кусок красной материи. Не было такой материи, но тетя, сестра моего отца, у которой я воспитывался, догадалась найти где-то подушку в красной наволочке. Подушка была вспорота, молодой человек горячо поблагодарил и тут же убежал с кумачовым полотнищем. Для меня все начиналось. Так и продолжалось. Лет с девяти осмысленно. Главное, что понял и как главное и принял: революция – это мировая революция, и она ведет к братству всех людей на земле. Всякий раз перед тем, как отправиться в школу, я устремлялся к близлежащему газетному киоску, чтобы, купив газету, узнать о воспламенившей мир революции. Отец был человеком верующим и не разделял моего революционного восторга. Тем временем я готовился вступить в пионеры. Это было мечтой. Году в 23‐м я устроил в своей комнате «уголок Ленина». Вокруг большого портрета Ленина я разместил десятка два фотографий, запечатлевших его в разные годы жизни, начиная с фотографии курчавого мальчика, затем в разные революционные годы, наконец, выступавшего с трибуны уже в годы Революции. В доме нашем часто бывала, ее звали швейцаром, маленькая женщина по имени Шура. Она была одинока и растила очень больного ребенка. Помогала моей семье в каких-то домашних делах. Шура была удивительно незлобива, никогда не жаловалась на нужду, на тяготы жизни. Когда убирала мою комнату (она все еще называлась «детской»), на минуту-другую останавливалась возле «уголка Ленина». Осеняла себя крестом и, обращаясь ко мне, тихо произносила несколько раз одни и те же слова, мне непонятные. Я еще застал ее в той же должности швейцара, когда в 1941 году вернулся из лагерей. Она жила все в том же цокольном помещении, ребенка похоронила. Меня встретила со слезами радости, обняла. Представился какой-то случай, когда уместно было спросить Шуру об этих непонятных словах. Она ответила: Дети! Храните себя от идолов – и пояснила: Апостола Иоанна слова, страдалец ты мой, и заплакала. Вот и опять уклонился в сторону. Неуверенная поступь старости. Анонимный греческий автор, живший в середине I века н. э., размышлял о творениях Гомера: «…речь идет о старости, пусть даже о старости самого Гомера… Самый великий поэт на закате своих дней с легкостью отдается многословной болтливости…».

Итак, книга Шпета. Под предисловием: «Город Москва, 1922 год, 17 августа». Злополучная осень 1922 года, когда из страны изгнаны были многие талантливейшие деятели общественной мысли, философии, культуры – Бердяев, Булгаков, Вышеславцев, Ильин, Карсавин, Лосский, Сорокин, Степун, Франк и многие другие. Иные сами предпочли эмиграцию, например, Зеньковский, Федотов, Шестов. Среди оставшихся, но по самым исходным, повторяю, самым исходным началам философствования, Шпет, Флоренский, Андрей Белый, Радлов, Тареев, Лосев. Вереница имен, в которой каждым именем помечен самостоятельный духовный мир, концептуально ограниченный, системный, со своей иерархией регулятивных начал, словом, философский – самодовлеющий мир и вместе с тем не замкнутый, а с векторами, направляющими к непознанным глубинам истины. Все вместе они составляют своего рода энциклопедию философии духа с единством основания, трудноопределимым, но, по преимуществу, аксиологически заостренным, ценностно-полагающим, возводящим от юдоли сущего к горнему миру должного. В круге названных выше мыслителей шла деятельная, оригинальная и плодотворная разработка онтологических и гносеологических проблем. <…> Если угодно, служение дольнему [рассматривалось ими] как сверхзадача, по-разному понимаемая и толкуемая. Отсюда и внимание к происходящим социальным и политическим событиям, живой и чуткий отклик на них с целью вызволить порабощенный дух каждого индивида, как и общество в целом.

Отсюда и близость теорий к практике, и вполне закономерно появление труда русского религиозного мыслителя Сергея Николаевича Булгакова как «Философия хозяйства» (он не одинок, хозяйственные проблемы не были чужды, например, Максиму Матвеевичу Танееву, судя по его труду «Основы христианства»). Предлагаемые характеристики упрошены и схематичны, но достаточны дли контекста моих размышлений, в предмете которых исторический период, открывшийся Октябрьской революцией.

Позиции интеллигенции, как принявшей Октябрьскую революцию, так и оппозиционной ей, отличались разнообразием. Меня заинтересовала позиция Густава Шпета, о книге которого уже начиналась речь. Он из числа принявших революцию и разъяснивших свою духовную и социальную позицию. Он и жертва революции, погубленный ею (как и Флоренский, Тареев и другие). В предисловии Е. Б. Пастернака к новому изданию сочинений Шпета сказано, что, арестованный 27 октября 1937 года, он был приговорен «тройкой» НКВД к десяти годам лишения свободы без права переписки. В справке о реабилитации Шпета значится, что он был осужден Томским областным судом 9 ноября 1937 года, то есть через 12 дней после ареста. Что означает быть приговоренным «без права переписки», мы теперь знаем.

Сопоставил даты: 25 ноября 1937 года «тройкой» НВД был приговорен к высшей мере наказания Павел Александрович Флоренский и расстрелян 8 декабря 1937 года. Близость, почти совпадение роковых дат для судеб Густава Густавовича Шпета и Павла Александровича Флоренского – не свидетельствует ли это о спущенной верхами общей расстрельной директивы для целой категории заключенных?

К книге Шпета, сверх сказанного выше, меня возвращает память об одной беседе с Владимиром Дмитриевичем Бонч-Бруевичем. Она связана была с его письмом ко мне, содержавшем рассказ об эпизоде с Иваном Александровичем Ильиным. Письмо это содержится в моем персональном фонде (№ 648) в отделе рукописей Библиотеки имени Ленина. Бонч-Бруевич в бытность управляющего делами Совета Народных Комиссаров обратился к Ленину с сообщением об аресте органами ЧК профессора Ильина. Ленин тут же позвонил Дзержинскому и вскоре получил информацию о причине ареста. Оказывается, Ильин выражал открытое недовольство по поводу лишения его продовольственной карточки и талона на получение дров. Ленин распорядился немедленно доставить дрова на квартиру Ильина, снабдить его продовольственной карточкой и, шутя, добавил: «А за то, что он публично бранил советскую власть, написать третий том о философии Гегеля в приложение к двум томам, ранее написанным, но уже с материалистической точки зрения». Вскоре дела приняли, как хорошо известно, совсем нешуточный оборот. По словам Бонч-Бруевича, Ленин внимательно следил за выходившей философской литературой, особенно обращая внимание на труды тех философов, которые сочувствовали революции. Среди трех-четырех имен, названных Бонч-Бруевичем, мелькнула фамилия Шпета. В самом деле, в библиотеке Ленина находились труды Шпета «Очерк развития русской философии» и два выпуска «Эстетических фрагментов» – все в издании «Колос».

Эти книги, раздобытые свыше 30 лет назад в букинистических лавках, находятся в моей домашней библиотеке. В то время я работал над изучением русской общественной мысли в период XIV–XVI веков и лишь скользнул взглядом по предисловию Шпета к его историко-философскому очерку. Я мало чему поучился у Шпета.

Для него, как и для подавляющего большинства его предшественников и современников, интересовавшихся развитием философской мысли в России, все допетровское время было временем, когда «прозябала философия в потемках русского невегласия». Настораживала категоричность суждений Шпета, хотя и не вовсе ошибочных. Например: «Россия вошла в семью европейскую. Но вошла как сирота. Константинополь был ей крестным отцом, родного не было. В хвастливом наименования себя третьим Римом она подчеркивала свое безотечество, но не сознавала его. Она стала христианскою, но без античной традиции и без исторического культуропреемства». Сказывалась предвзятость научной традиции, поспешность – книга была написана в течение трех-четырех месяцев, а главное – незнакомство с рукописным наследием Древней Руси. На деле все было сложнее. Имело место «невегласие», безгласие, совсем не свидетельствовавшие о бездумии, наконец, открытое проявление теоретизирующей мысли, постепенно мужавшей в острой идейной борьбе. Николай Павлович Сидоров, знавший Шпета и предоставивший в его пользование свою библиотеку, писал мне в конце 1947 года: «Самое главное – в вашем замысле – показать, что у русских людей всегда была голова на плечах и не только для вопросов практических… Давно пора прояснить „непроницаему мглу“ и показать „любопытательных“ русских людей в горячее время государствообразования XV–XVI веков». В какой-то степени мне удалось осуществить свой замысел и показать «любопытательных» русских людей в XV–XVI веках, а также и пределы их «любопытательства» – моя книга «Реформационные движения в России XIV – первой половины XVI веков» (1960). Свой очерк Шпет доводит приблизительно до середины XIX века. Многое в нем (факты, проблемы, суждения, наблюдения) остаются и до сих пор открытым фондом для последующих теоретических разработок.

В обиходе наших понятий есть затрепанное (и вульгаризированное) – «социальный заказ». Само по себе понятие научно оправданное, чтобы не испытывать отталкивающее от него чувство, скажем иначе: вызов времени. От него никуда никому не уйти, повинуясь ли ему, отвечая ли вызовом на вызов. Во время больших исторических потрясений музы, вопреки известному изречению, не молчат, во всяком случае Клио – муза истории. «Но раз пишу, то более, чем странно было бы, если бы вокруг меня кипела и грохотала революция, а я бы этого не видел, не слышал и не хотел понять», – писал Шпет в предисловии к своему очерку. В предисловии к книге «Смысл жизни» Е. Н. Трубецкого писавшего совсем в ином ключе, чем Шпет, читаем: «…Труд был прерван в самом его начале революционной бурей. Он возобновился под гром пушек Московского октябрьского расстрела 1917 года. Теперь, когда он (труд. – А. К.) кончен, Россия лежит в развалинах; она стала очагом мирового пожара, угрожающего гибелью всемирной культуре».

Пишу и я в волнуемое историческими потрясениями время, когда политические события мелькают в калейдоскопической смене. Вызов времени определяет и круг вопросов, подлежащих ответу. Я выбираю вопросы, особенно остро (и по достоинству) дискутируемые в нашем обществе. Это вопросы: 1. Революция как историческое причинно-следственное явление (или целеполагающе-насильственная акция, волевая, прерывающая естественный ход исторического процесса), 2. Исторический смысл и значение революции в ходе (поступательно-попятного) общественного развития, 3. Христианство (и церковь в качестве «Тела Христова») как божественный замысел, раскрывающийся в истории на путях ее преодоления, как «конечной» и ведущее в абсолютное будущее (христианская эсхатология одна из ведущих тем в трудах философов русского религиозного возрождения, горячо ими обсуждавшаяся, иногда, как, например, у Е. Н. Трубецкого, болезненно-остро переживаемая. Как пример умеренного толкования эсхатологической темы приведу отрывок из сочинения «Маленький страх ХX века» (1948) французского философа Э. Мунье: «Для христианства прогресс универсума строго определен. Христос есть становление. Он придает смысл истории. Таким образом, христианство не только принимает идею прогресса. Оно эсхатологично, и не следует противопоставлять эти две стороны христианства».

Вопросы эти стоят в конце нашего века, как и в его начале, они разрабатывались на всех возможных направлениях философской и исторической мысли на всем протяжении века, сопровождаемые накалом страстей. Не одиночки-мыслители, не национальные школы ученых – все человечество задумалось над своим прошлым, настоящим, будущим. Факт чрезвычайный. Не симптоматичен ли он для состояния общества на переходе в новую историческую эпоху, подобно тому как это было на пятисотлетнем переходе от античности к средним векам, трехсотлетнем – от средних веков к новому времени? И важен тут не спектр суждений и оценок, разнообразных, противоречащих друг другу, самих по себе ценных, дарственных, а их фокусированность на экзистенциальных проблемах в охвате всемирно-исторических ретроспектив и перспектив. Русская революция самим фактом своего свершения поставила эти проблемы в их обнаженности и насущности для всего мира. Русская революция как событие всемирно-историческое, а не только национальное, одинаково признавалась Александром Блоком, принявшим и благословившим ее – «Мировой пожар раздуем», и Евгением Трубецким, отвергшим и проклявшим ее – Россия «стала очагом мирового пожара». Современники революции, независимо от отношения к ней, сходились в понимании ее как события всемирно-исторического, но многосложность события, непредсказуемость его последствий, хотя и перекрывались у адептов революционной верой, однако сознавались: «О, звериная! О, дерзкая! О, копеечная! О, великая!

Каким названием тебя еще звали? Как обернешься еще, двуликая? Стройной постройкой, грудой развалин?» – это Маяковский, «Ода революции».

Так или иначе, русская революция была лишь революционной постановкой проблем общеисторического диапазона. Их постановкой как категорически-императивных. Русская революция своим опытом практического решения этих проблем и, если «двуликая», она обернулась ликом «звериным», не стройной постройкой, а грудой развалин, – это означает несостоятельность ее опыта как ответа на вызов времени, которым она была порождена. Я говорю о «большом времени», ведущем отсчет задолго до трех русских революций и характеризующемся нарастанием глобализующих тенденций исторического развития, о «большом (в ценностном и пространственно-временном измерениях) времени», вырабатывавшем как альтернативу национально-ограниченной истории единство и всеобщность мирового исторического процесса. Путь – противоречивый, полный превратностей, изобилующий конфликтами интеграции отечества (отечеств) в человечество. А судьбы национального в интеграционном процессе? Я пользуюсь значением латинского «интеграциум» как «восполнение». Чтобы лучше быть понятым, прибегну к лучшему объяснению диалектики соотношения национального и общечеловеческого, принадлежащему моему учителю Николаю Павловичу Сидорову. Мы беседовали (1947 год) о понятии «духовный разум», выдвинутом в русской общественной мысли середины XVI века. Это послужило поводом к следующему высказыванию Николая Павловича: «О, если бы написать историю с этой „духовной“ точки зрения… Тогда и „национальность“ утратила бы свои одиозные признаки, а только многоцветно, разнохарактерно обогащала бы единое человечество, была бы человечна… Так как все исторические проявления „духовного разума“ всегда сверхнациональны (я не говорю без- или не)…».

26 января 1914 года при открытии Московского общества по изучению научно-философских вопросов с речью выступил Г. Г. Шпет. Ее хауптпунктом и ее пафосом явилась идея единения, обнаруживающаяся во всех естественных, гуманитарных, философских науках – результат подъема новых творческих сил, свидетельство вступления в «новую жизнь». Его слова: «И не накануне великой эпохи мы стоим, а уже (Шпет подчеркнул „уже“) в ней, в ее неудержимом стремлении!» – произнесены убежденно и страстно. Открывшаяся «новая жизнь» – «новая эпоха» требовала созидателей, а не статистов, и Шпет призывал: «…Мы присутствуем при знаменательном факте актуального выражения духа нашего времени! В одной (Шпет подчеркнул „одной“) цели мы хотим объединить свои разнородные стремления, и одна идея единит наши разнообразные пути; дух нашего времени ради себя самого сводит нас здесь. Как ни скромны наши собственные цели, но нас зовет к их осуществлению тот же дух истории, который ведет за собой и все современное культурное человечество». Слова Шпета были созвучны многим его выдающимся предшественникам и современникам – философам, поэтам, прозаикам, художникам, историкам, публицистам. Достойно замечания как примета времени, что философы по преимуществу, например Владимир Соловьев, обладали даром поэта, а поэты по преимуществу обладали даром философов – Андрей Белый, Александр Блок, Вячеслав Иванов. Духовный мир общества великих канунов и великих начал, как это осознавал и утверждал Густав Шпет, не мог не быть силовым полем высокого напряжения, когда язык поэзии досказывал недосказуемое средствами философского языка. Поэтически заряженное слово открывает просторы духа, недоступные дискурсивной мысли: «Куда слово, как дух, поведет нас, туда и пойдем» – это Платон «О поэзии».

Между речью Шпета, произнесенной в январе 1914 года, и его предисловием к «Очерку развития русской философии» пролегли Первая мировая война, Февральская и Октябрьская революции. События эти не оборвали преемственных связей в философском развитии Шпета. Он узнал в революции торжество «новых сил» и «новой жизни», «великую эпоху», которой он уже принадлежал в предреволюционные годы, признал в революции «тот же дух истории, который ведет за собой и все современное культурное человечество». Шпет однозначно высказывался о революции как историческом событии, объективно-закономерном. Он пополнил это понимании революции указанием на действовавшую в ней целеполагающую силу – интеллигенцию. Шпет различал в революции «ее политическую и социальную стороны», но его основной интерес вызывало духовное начало, осуществлявшееся в революции. Потому и оставлял он именно за интеллигенцией «осуществление замысла», того, что выносила, лелеяла, была сама на нем воспитана наша интеллигенция XIX века. Когда в январе 1914 года Шпет размышлял о «новой жизни», «новой эпохе», он вдохновлялся их поэзией. Теперь революция предстала в своей нагой прозе, суровой и жестокой, особенно болезненно переживавшейся в ее социальной и политической сферах. Очевидно было, что осуществляется революция «не во всем так, как, может быть, и хотелось» интеллигенции. Это разочаровывало. «Оттого, – констатировал Шпет, – отход и отказ значительной части интеллигенции от революции», чему Шпет был свидетелем прямым и неравнодушным— неравнодушным, насколько дано судить о нем как о человеке по его произведениям, написанным в эмоциональном ключе даже тогда, когда речь идет о предметах весьма отвлеченных. Шпет находился перед идейным и нравственным выбором, незамедлительным и, как жизнь, неотвратимым: стояла осень 1922 года – осень изгнания. В проскрипционном списке значился и Шпет. Ему удалось отстоять право остаться на родине. С многими изгнанниками его связывало личное знакомство, отчасти, но только отчасти, близость философских поисков. Выбор что приговор. Судьбоносный. Безоговорочный. Значит ли это, что безболезненный? Едва ли. Категоричность и жесткость суждений об интеллигенции в предисловии к «Очерку развития русской философии» – не выдают ли они резкостью своей душевной взволнованности автора, уверенного, однако, в собственной правоте? Да, не так осуществляется революция, как думалось, мечталось, хотелось интеллигенции. «Но, – спрашивает Шпет, – что же это означает: недействительность революции или недействительность интеллигентского идеала и, следовательно, самой интеллигенции, насколько она жила этим идеалом? Я склонен думать последнее. Оттого отход и отказ значительной части интеллигенции от революции есть закат и гибель этой интеллигенции». Я сперва помыслил: жестокое напутствие изгнанникам, но дурно помыслил. Выбор, сделанный Шпетом, продиктован был верностью своим убеждениям. Кому, как не ему, философу, надлежало следовать принципу: <…>[357]

Этому и последовал.

Шпет не был религиозным мыслителем и не обращался сознательно и убежденно к христианству, хотя бы обновленному и спиритуализированному, как к творческой, преобразующей, возрождающей силе. Он не обошел вниманием факт возникновения так называемой живой церкви. Готов был согласиться, что этот факт «не может не иметь значения для всей угасшей и истлевающей христианской культуры». Но это представлялось Шпету делом, лежавшим за пределами обозримой перспективы, и он предпочитал быть «более осторожным и не заглядывать так далеко». Вот в чем и оказался прав. «Живая церковь» явилась кратковременным и досадным в истории церкви эпизодом, чего он, конечно, предвидеть не мог. Он оказался прав в присущем ему философском скепсисе, не интуитивном (такое бывало, но такое бывало и обманывающим), а коренившемся в научном опыте. Возникновение «живой церкви» было фактом неожиданным, даже внезапным, но фактом действительности, и это навело Шпета на мысль, что учения и теории, независимо от их давности и степени сохранности, однако, более или менее, присутствующие в настоящем, «выглядят теперь в новом свете». И действительно, в нашем «теперь» заявили о себе и были услышаны многие старые учения и теории, начиная с православия и иных христианских и нехристианских конфессий, кончая оккультизмом и теософией. Тем более поучителен научный опыт Шпета, побуждавший отказать христианству в наличии духовных потенций, а быть может, и послуживший творческому самоопределению Шпета как философа, а не христианского мыслителя, в отличие от современников – христианско-философской «могучей кучки». Шпет строг и точен в суждениях. На вопрос об отношении христианства к культуре отвечал: «Кризис культуры теперешней есть кризис христианства, потому что иной культуры нет уже двадцатый век». Это из «Эстетических фрагментов» (1922 год, январь). Оттуда же: «Христианство довело свою культуру до кризиса. В этом признаются называющие себя христианами. Условно противопоставление культуры и цивилизации, но раз оно сделано, всмотримся в него. Христианская культура дошла до христианской цивилизации. Крестом осеняли и святою водой кропили не только человеческие лбы, но и стальные машины». А о социальном и личностном аспектах христианства так: «Христианство одинаково осуществляло во имя Христа и убийство и социализм – последний не как экономический план – хотя бывало и такое, – а просто в виде игры на худших струнах человеческой души, [vulgo] как утверждение забитого, нищего, убогого, жалкого, больного, и притом превыше энергичного, талантливогого, сильного, бодрого, здорового». И остро, круто, ярко: «…Христианство и интернационал – единая ткань, плащ Мефистофеля: черный на красной подкладке». Все из «Эстетических фрагментов», тех, что в январе 1922 года. В этих оценках, вернее сказать, констатациях – выводы не совпадут – Шпет близок предварившему его на несколько лет Александру Блоку. Блок в марте 1918 года: «Учение Христа, установившего равенство людей, выродилось в христианское учение, которое потупило религиозный огонь и вошло в соглашение с лицемерной цивилизацией…» В апреле того же года: «Церковь умерла, а храм стал продолжением улицы. Двери открыты, посредине лежит мертвый Христос!» В первом случае я цитировал из статьи Блока «Искусство и революция», во втором – из статьи – «Исповедь язычника».

Характеристика христианства как учения в его официально-церковных формах истлевающего или даже тлетворного явилась locus communis в кругах русской либеральной интеллигенции где-то уже на переломе XIX–XX веков. В такой квалификации христианства сыграли свою, и немалую, роль антихристианские сочинения Ницше, вызвавшие в дореволюционное время повышенный интерес интеллигенции. Когда в 1918 году Блок писал о «мертвом Христе», лежащем посредине «мертвой церкви», не всплыло ли в его памяти сочинение Ницше «Веселая наука», о котором он упоминал в 1906 году («О любви, поэзии и государственной службе»): «После того, как Будда умер, в течение столетий показывали еще его тень в одной пещере – чудовищную, страшную тень. Бог мертв: но такова природа людей, что еще тысячелетиями, возможно, будут существовать пещеры, в которых показывают его тень. – И мы – мы должны победить еще и его тень!» (Ницше, «Веселая наука», книга 3-я). Революция призвана, уже как веление времени, победить «чудовищную страшную тень».

Речь шла о судьбах двухтысячелетней культуры. Рассудить эти судьбы значило выдвинуть культурную задачу, устремленную из настоящего в грядущее, задачу, соизмеримую по масштабам и значению христианству как духовно созидательной силе исторического прошлого. Таким образом, выдвигалась и новая историческая ответственность интеллигенции как непосредственно призванной осуществить коренную переоценку духовно-культурных ценностей. Сознанием этой ответственности интеллигенция обязана была русскому революционному процессу (имею в виду три русских революции начала века), независимо от отношения к нему. Но при всей разноголосице мнений, суждений, оценок революции, даже самых полярных, было и нечто общеприсущее им: это понимание революции как проявления исторической логики развития. Даже анафематствовавший революцию Евгений Трубецкой в упоминавшейся книге «Смысл жизни» (книге, богатой мыслями) писал: «Не от несчастной внешней случайности пошатнулся мирской порядок в России: он рухнул силою внутренней необходимости. Русская государственность стала добычею пламени, которое разгорелось в ее же собственных недрах. Не случайно наша действительность стала похожею на ад: ад в ней уже давно таился, но только теперь он явно выступил наружу». Он не идеализировал веками господствующую церковь: «Прежде всего, благодаря революции, церковь освободилась от мирского плена. Рухнуло ее внешнее благополучие, которое раньше доставалось ей тяжкою ценою порабощения мирской власти».

Так больше жить нельзя, нельзя жить подъяремными государству и церкви, во зле лежавшими – в этом были солидарны все деятели русского философского возрождения в том числе религиозные мыслители. Отсюда максимализм осуждения, пафос отрицания, доходивший до самоотрицания интеллигенции как повинной в греховности «старого мира». Андрей Белый, готовый к духовному самосожжению (напомню еще раз: «И ты, огневая стихия, Безумствуй, сжигая меня») как благодарственной жертве, не был исключением. К исторической ответственности интеллигенции взывал Блок в своей программной «Интеллигенция и революция»: «Мы – звенья единой цепи. Или на нас не лежат грехи отцов? – Если этого не чувствуют все, то это должны чувствовать „лучшие“».

И не только философское углубление в смысл происходивших событий, но, как и у Блока, обостренное сознание и чувство исторической ответственности интеллигенции настоятельно вели Шпета, а он, бесспорно, из «лучших», к самостоятельной постановке проблемы «интеллигенция и революция» и определили «искупительный» ключ в опыте ее решения. Разве не о той же, что у Белого, «огневой стихии» читаем у Шпета: «Исторически-действительным и действительно-историческим останется лишь то, что не расплавится в пламени революции, очистительном пламени» («Эстетические фрагменты»). Опыт теоретической трактовки проблемы «интеллигенция и революция», развернутый Шпетом в предисловии к «Очерку развития русской философии», созвучен программной статье Блока. Отличен от нее как философский, концептуализирующий, разноаспектный; в свою очередь, весь в отсветах «огневой стихии».

О подразделении Шпетом интеллигенции на принявшую революцию и отвергнувшую ее я уже писал. Каковы судьбы той части интеллигенции, которая пошла вместе с революцией, в нее «поплатилась», пользуясь словами Шпета? С ней происходит метаморфоза. Она перестает быть интеллигенцией и превращается – так пишет Шпет —в «акцию» и в «агента». Что в данном случае имел в виду Шпет, остается мне не вполне понятным. Обезличение интеллигенции, ее деперсонализацию? Не предназначен ли для нее некий революционный пургаторий? Или суждено ей вообще, без остатка, «расплавиться в пламени революции, очистительном пламени»? До чего же зыбка была у интеллектуалов, принявших революцию, линия между исторической ответственностью и исторической греховностью и виновностью интеллигенции! Для одних интеллектуалов переживаемые дни были «окаянными», для других – покаянными. Итак, следуя Шпету в неоднократно цитировавшемся предисловии к его «Очерку развития русской философии»: «Как революция сама по себе есть антитезис, преддверие синтеза, так закат, о котором я говорю, есть завет нового восхода… Нет в реальности прежней интеллигенции нашей, но становится (Шпет выделяет „становится“ курсивом) теперь новая, нет старой России, но возникает новая! Отдельные представители старой интеллигенции могут, переродившись, войти в новую, но не они определят ее реальность, они должны будут только принять последнюю. Преждевременно говорить о том, какова будет идеология новой интеллигенции, существенно, что она не будет прежнею, существенно, что она будет принципиально новою. Иначе – не было бы ничего более неудачного, чем наша революция». Сбылось, увы, последнее, о чем будет сказано в своем месте. Никому из интеллигенции, расписавшейся в своей исторической греховности и виновности, не приходило на ум, что этим признанием она сама вручает революционным властям печально известные в истории Франции <…>[358] – ордер на изгнание или заточение без следствия и суда.

Безупречен и точен по отношению к духу времени и действительности был жестокий вопрос: «А ваши кто родители? Чем вы занимались до 17‐го года?» Поколению, к которому я принадлежу, и последующим поколениям на вопрос, чем мы занимались до 17‐го года, отвечать не приходилось – в 18‐м году мы были детьми, а большинства еще не существовало на свете. Зато вопрос «А ваши кто родители?» тучей тяготел над всеми, кто не был выходцем из пролетарской среды. Мало кому из поступавших в высшие учебные заведения и определявшихся на работу удавалось избежать совета, требовавшего воплощения в действительность: «Сперва переварись в рабочем котле», то есть потрудись у станка. Честно «варились», часто вываривались. Практика социальной селекции, выборки (соответственно и выбраковки) человеческих сортов, отвечавших «социальному заказу». Такими вот кругами (в Дантовском смысле) расходилось самопризнание интеллигенции в исторической греховности и виновности. Все так, но я забежал вперед, а отчасти и погрешил против закона логики, гласящего: после этого еще не значит вследствие этого. Селекция осуществлялась бы правящими верхами безотносительно к самооценкам интеллигенции, последние лишь психологически удобряли почву для того, что названо было «переваркой», «переплавкой», «перековкой». Селекция изначально ГУЛАГовская…

Октябрьская революция кардинальностью общественно-политической программы, прямолинейностью действий, направленных к ее осуществлению, грандиозностью размаха, отозвавшегося и приведшего в движение широкие общественные слои и в зарубежных странах, призвала интеллигенцию – непререкаемо и безотлагательно – к идейному самоопределению в условиях чрезвычайных перемен. В 1918 году в Москве по почину Бердяева возникла Вольная академия духовной культуры, а осенью того же года в Петрограде, усилиями Блока и Белого, основоположена Вольно-философская ассоциация. В широком диапазоне разнообразных и разноречивых суждений о революции участников петроградского и московского вольных философских обществ объединяло понятие революции как, прежде всего и важнее всего, явления духовной культуры, как революции духа. Шпет писал: «Другое дело революция в порядке идейном, культурном, духовном, революция „сознания“… Все мироощущение, жизнепонимание, вся „идеология“ должны быть принципиально новыми» (Шпет, «Очерк развития русской философии»). Белый, выступая в Вольной философской ассоциации с прощальной речью, посвященной памяти Блока, говорил: „Впереди Исус Христос“ – что это? – Через все, через углубление революции до революции жизни, сознания, плоти и кости. До изменения наших чувств, наших мыслей, до изменения нас в любви и братстве, вот это „все“ идет к тому, что „впереди“, вот к какому „впереди“ это ведет». В летописи революционных событий, в скорописи их эти мыслители пытались опознать черты наново рождающегося духа, новой благой вести, одни, как Бердяев, Третий Завет – Завет Святого Духа, другие, как Шпет, новое духовное возрождение в его светском понимании. «Дух ждать не устанет, – писал Шпет в «Эстетических фрагментах», – он переждал христианство, переждет и теперешний послехристианский разброд». Так Фауст размышлял над Новым Заветом, что в начале? То ли по Иоанну: «В начале было Слово…», то ли, как резюмировал Фауст: <…>[359]. Дух, конечно, «ждать не устанет», но Шпет ждать не хотел: «Дух создается», – писал он. От полной противоречиями действительности к пререкавшимся между собой участникам вольных философских обществ Шпет обращался: «Вот – вопрос, перестать увертываться от которого следовало бы: Что видно? Или, по крайней мере, что уже («уже» выделено курсивом) видно? Или, но самой меньшей мере, видна ли звезда Нового Вифлеема?» («Эстетические фрагменты»).

Этим строчкам 70 лет. Где же она, звезда Нового Вифлеема, – я упорно и мучительно всматриваюсь в действительность наших дней в поисках новой звезды. Знают ли, что старая Вифлеемская звезда давно погасла, что духовность, к которой некогда она привела, уже давно бездыханна. А мысль современников мечется из стороны в сторону, часто обходя по кругу <…>[360] порочному кругу, не сознавая и не замечая этого, а порой действует ошалело. Кто-то знает понаслышке, а кто-то и читал книгу генерала Краснова, атамана Войска Донского в годы Гражданской войны, а в годы Великой Отечественной сражавшегося в рядах вермахта. Называлась книга «От двуглавого орла к красному знамени». Краснов как предатель родины и военный преступник публично казнен в 1947 году. Не хочется мне называть имя талантливого и широко известного писателя, поспешившего к месту казни, чтобы писательскими глазами увидеть процедуру казни. Крепкие были, видимо, нервы. А название книги Краснова проделало свой круг, порочный. Красного знамени уже нет, а двуглавый орел вот-вот оживет как государственный герб. «Коммунизм должен быть преодолен, а не уничтожен. В высшую стадию, которая наступит после коммунизма, должна войти и правда коммунизма, но освобожденная от лжи. Русская революция пробудила и расковала огромные силы русского народа. В этом ее главный смысл». Можно согласиться, можно и отвергнуть по одному тому, что цитированный текст принадлежит не кому иному как Бердяеву в его книге «Русская идея». Может быть, стоит прислушаться, а прислушавшись, извлечь что-то поучительное у идейно близкого Бердяеву С. Л. Франка: «…говорят, что жизнь изобличила ложность социализма, или революционизма, и что поэтому отныне надо служить прямо противоположным идеалам: надо провозгласить священность института частной собственности, надо восстановить монархию, уверовать в принципы консерватизма и т. п. Все это отрицательно («отрицательно» выделено Франком курсивом) вполне правильно, то есть, поскольку сводится к честному констатированию окончательного крушения старой веры. Но все это далеко не так радикально, как это кажется и как это необходимо. Ибо опрокинуть один кумир, для того чтобы тотчас же воздвигнуть другой и начать ему поклоняться с прежним изуверством, не значит освободиться от идолопоклонства и окончательно понять смысл происшедшего его изобличения. История показывает, что и контрреволюционность, когда она овладевает душами как абсолютное начало, способна стать таким же насильственным подавлением жизни, революцией с обратным содержанием» (Франк С. Л. Крушение кумиров. Берлин, 1923). Вспомним и о «детях революции», ставших ее же жертвами, благодарно помянем «души простых русских мужиков, солдат и рабочих. Ибо сколько бы порочных и своекорыстных вожделений ни соучаствовало в русской революции – как и во всякой революции, ее сила, ее упорство, ее демоническое могущество и непобедимость объяснимы только из той пламенной веры, во имя которой тысячи русских людей, „красноармейцев“ и рабочих, шли на смерть, защищая свою святыню – „революцию“» (Франк. Крушение кумиров). Звезды меркнут и гаснут, даже звезда старого Вифлеема, отгорела и звезда пятиконечная.

Так погасла и пятиконечная звезда Октябрьской революции.

После того, как написал это, прошла целая неделя, я не обращался к диктофону (я диктую книгу, а не пишу). Неделя ушла на размышления, на чтение литературы, непосредственно относившейся к теме о потухшей звезде революции. И тогда, неделю назад, я знал, что последует за словами о потухшей звезде Октября. Ими стало бы четверостишие из Омара Хайяма в переводах Ивана Тхоржевского, с которыми много лет назад в Красноярске меня познакомил Иван Евдокимович Ерошин. Вот и четверостишие:

Сияли зори людям – и до нас!

Текли дугою звезды – и до нас!

В комочке праха сером, под ногою,

Ты раздавил сиявший юный глаз.

Передо мной горели глаза молодежи, которую я видел у Белого дома в ночь на 21 августа. И так же живо – глаза молодежи моего поколения, сиявшие. Бывает, и время наше отнюдь не составляет исключения, когда по следам истории идут, как солдаты на марше. А надо бы бережно, с обостренным нравственным чувством ответственности, памятуя о тех, кому сияли свои зори и для которых текли дугой свои звезды. А сразу не обратился к Омару Хайяму потому, что хотел еще раз перепроверить себя, чувствуя ответственность за написанное перед самим собой и будущим, возможно, читателем. Вот теперь пишу. А до того читал доступные мне работы историка Георгия Петровича Федотова. Не впервые. В данном случае в связи с моими размышлениями о потухшей Октябрьской звезде. К трудам Федотова-историка отношусь с глубоким уважением. Они остаются для меня примером эрудиции, одаренности, научного новаторства и какой-то исключительной совестливости, отличающей его труды. Я много слышал о Федотове от учащихся Саратовского университета в начале 20‐х годов – Елены Петровны Подъяпольской и Екатерины Николаевны Кушевой. С ними я связан был общей деятельностью в небольшом научном коллективе, занимавшемся историей феодальной Руси в Институте истории Академии наук. Елизавета Петровна и Екатерина Николаевна были превосходными учеными, воспитанными в традициях русской исторической науки предреволюционных и первых революционных лет. Я не запомнил никаких деталей, в которых бы запечатлелся Федотов как университетский профессор и как человек. Но неизменно впечатление от того почтительнейшего отношения к нему со стороны его бывших студенток. По-видимому, не ошибусь, если скажу, что среди профессуры Саратовского университета начала 20‐х годов Федотов был самой значительной фигурой. Рассказом о нем моих коллег по науке я обязан был обращению к книге Федотова «Святые древней Руси», почему-то не попавшей в спецхран и выдававшейся на руки читателям Библиотеки имени Ленина. Мне с большой пользой служила эта книга при работе над статьей о мировоззрении Андрея Рублева, которую мне удалось опубликовать в одном из сборников, вышедшем в свет в 1971 году.

В течение перерыва, о котором сказал, я прочитал работы Федотова «Трагедия интеллигенции», «Национальное и вселенское», «Будет ли существовать Россия?» и еще раз книгу «Святые древней Руси». Статья Федотова «Трагедия интеллигенции» опубликована была в 1926 году. Он писал о России, меньшинством представленной в православии, находящей место в церкви, большинство же ее, представленное в «организациях правящей партии», а также и неорганизованное, и революции, по его мнению враждебное. Но вот что процитирую текстуально: «Обе России национальны». Далее: «Революция самим фактом своей победы и обороны от белых и европейских армий развила в себе мощное национальное чувство… Принимая в свои святцы декабристов, народовольцев, революционная Россия, отправляясь от них, приобщается и к дворянско-интеллигентской культуре. Это пока лишь задание, но оно будет выполнено». Мое внимание привлекли следующие строки, относящиеся к тому меньшинству, которое в условиях революции нашло себе место в православной церкви: «Воочию видишь: наконец-то поколения „святых неверующих в Бога“ нашли своего Бога и вместе с ним нашли себя». Я не буду подтверждать фактами, не из‐за недостатка в них, а из‐за избытка их, того, что и среди множества людей, относимых Федотовым к «большинству», находилось множество «святых неверующих в Бога». Позволю подкрепить свою мысль ссылкой на Бердяева, писавшего: «В коммунизме есть своя правда и своя ложь. Правда – социальная, раскрытие возможности братства людей и народов, преодоления классов; ложь же – в духовных основах, которые приводят к процессу дегуманизации и отрицании ценности всякого человека, к сужению человеческого сознания, которое было уже в русском нигилизме» (Бердяев Н. Русская идея). В той степени, в какой коммунизм имел свою правду, он имел и своих святых, неверующих в Бога. Напомню об интеллигенции, верующей и неверующей, свято пошедшей за революцией. Вспомнилась почему-то и святая простота женщины, бросившей свою охапку хвороста в костер, на котором сжигали Яна Гуса.

И по ассоциации с этим, но не по аналогии, вспомнил и о крестьянине Витебской губернии Павле Петровиче Пузыреве, чье письмо, находящееся в составе архива Владимира Григорьевича Щербакова – архив этот в рукописном отделе Библиотеки имени Ленина – я опубликовал в качестве приложения к своей книге о современном религиозном сектантстве, увидевшей свет в 1969 году. Пузырев, как следует из письма, был знаком с женой Черткова Анной Константиновной Чертковой: «Анну (А. К. Черткову. – А. К.) я видал в 1917 году, когда был в Москве после переворота октябрьских дней. После того я был освобожден по болезни из рядов армии на родину. Что же я нашел дома? Одни развалины, холод, голод и больше ничего. Семейство мое бедствовало. У самого здоровье было потеряно и расстроено за царскую войну и защиту революции. Кое-как зиму пробились, весной пошел на сплав дров по реке Двине до города Витебска, а летом меня комитет бедноты определил в селение Устье, в церковную сторожку за неимением ни кола, ни двора. И вот, сколько я здесь набрался горя, так его и не перечесть: первым долгом исполнял и исполняю все советские должности, возложенные на меня до сего времени. За это не любило меня приходское духовенство, что я раскрывал народу их гнусную ложь и обман. Вторым делом с 1919 года в нашей местности свирепствовал бандитизм, вплоть до 1924 года. И вот советским служащим было очень плохо от бандитов, что я испытал на своей спине и своем имуществе. Бандитами я был избит до потери сознания, а имущество разграблено. Между прочим ими, бандитами, разграблена была моя библиотека, все научные ценные книги были похищены. Но дороже всего было похищенное полное собрание сочинений великого гения человечества – Льва Николаевича Толстого и с ним вместе много русских классиков. Окромя имущества, одних книг было похищено на 90 рублей. Все это было устроено Устьинским попом, который был тайным шпионом бандитов и их помощником, но и он тоже погиб, как и бандиты, от руки большевиков – красных.

Кончился бандитский кошмар, народ вздохнул свободней, и я, Пузырев, вступив на путь селькора, стал писать в газетах свои статьи и, между прочим, на свои скудные средства приобрел разной советской литературы рублей на 80, открыл в сторожке библиотеку для чтения, этим народ завлекать к чтению книжек и газет. И в 1925 году организовал в своей родной деревне Королевщине, открыл красный уголок и в 1926 году открыл в селе Устье в церковной сторожке красный уголок имени Ленина… Но церковники не дремали. И вот, когда я, Пузырев, был отозван на заседание Щучийского волостного исполнительного комитета, отстоящего от селения Устье 40 верст…, фанатично темная толпа богомольцев, так как дело было в воскресенье, начала грабить вещи Пузырева, а кулачки и церковный совет кричали: на что нам красные уголки, на что нам селькоры и комсомольцы, вон эту сволочь. И указывая на малых детей Пузырева, бежавших по снегу, кричали: бей этих коммунистов-безбожников об угол. И едва только прибывшим комсомольцам пришлось восстановить порядок, в который обратно вставили окна и двери и собрали семейство Пузырева обратно в помещение… Пузырев, несмотря на все гонения от кулачества и церковников, к 10‐й годовщине Октябрьской революции открыл третий уголок в деревне Прудок Щучейской волости… И за все несенные советские должности Пузырев не получает ни копейки денег, служа советской власти не за страх, а за совесть, на своем посту переживая различные неприятности и живя в крайней бедности среди темного народа, и имея семейству 9 душ, одну корову и три десятины земли – вот и все богатство».

Пузырев – фигура неординарная. Связанный некогда с толстовцами и исповедовавший учение Льва Толстого, он, можно полагать, благодаря опыту войны и революции, коих он был непосредственным участником, вообще отошел от веры в Бога. Я не хочу сколько-нибудь подробно комментировать письмо Пузырева. В описанной в нем ситуации Пузырев, не верящий в Бога, представляется мне «святым», а толпа богомольцев, возглавленная приходским священником и приступившая было к суду Линча над детьми Пузырева, заслуживает однозначно названия фанатичной.

События, о которых пишет Пузырев в своем письме, хронологически охватывают отрезок с 1917 по 1927 год. За это время взошла и погасла звезда революции. Чем ярче и выше звезда, тем продолжительнее ее сияние, уже мертвой. В статье «Возвращение к истокам», предваряющей труд Федотова «Святые древней Руси», протоиерей Александр Мень писал: «В 1937 году он (Федотов. – А. К.) с иронией писал об эмигрантах, которые мечтали об „избавлении от большевиков“, тогда, как уже „не“ они „правят Россией. Не они, а он“». Одним из симптомов политической метаморфозы, совершившейся при Сталине, Федотов считал разгон Общества старых большевиков.

«Казалось бы, – замечает историк, – в Обществе старых большевиков нет места троцкистам по самому определению. Троцкий – старый меньшевик, лишь в Октябрьскую революцию вошедший в партию Ленина; роспуск этой безвластной, но влиятельной организации показывает, что удар наносит Сталин именно традиции Ленина»[361]. Судя по высказыванию Федотова, он в послереволюционной истории большевизма различает сталинскую и ленинскую традиции. В этом отношении не оставляли никаких сомнений кровавые эксцессы 1937 года. Ликвидация Общества старых большевиков явилась лишь эпизодом, хотя и красноречивым, сталинской политики. Общество это было учреждено в 1922 году и по воле Сталина разгромлено в 1935 году. Характерно, что наиболее глубокий анализ причин Октябрьской революции и ее негативных последствий дан Федотовым все же в работе, названной им «Сталинократия» (1936).

Наша современная публицистика от «правой» до «левой» захлебывается в проклятиях Октябрьской революции. Даже в пределах одной и той же традиции, квалифицируемой в качестве большевистской, между Лениным и Сталиным различий не проводится. От одного до другого прочерчивается прямая без изломов. Разоблачение Сталина, начавшееся с ХХ партийного съезда и возобновившееся после объявленной перестройки, обрастая все новыми и новыми фактами его злодеяний, кажется, уже надоедает. Ныне ведется огонь прямой наводкой на Ленина. Мобилизованы и пущены в ход все наличные фактические материалы, изобличающие жестокость самого Ленина и террористический характер всей его политики. Как стало известно, подготовлены новые, ранее не публиковавшиеся (засекреченные) материалы, дискредитирующие Ленина как главу государства, политика, человека. Ладно бы так. Чем шире круг источников, тем глубже и обоснованней исследователю дано судить об интересующем его периоде истории и ее действующих лицах. Будем ждать обещанного прироста информации – обогащение знаний всегда благо. Хотелось бы, чтобы вновь публикуемые материалы служили истине, пусть и горькой. Здесь многое зависит от исследователей. Хотелось бы предупредить будущих интерпретаторов этих материалов от искушения плоскостью или, что еще хуже, пошлостью, когда политических деятелей раздевают догола, выставляя напоказ даже интимные стороны их жизни. Для такого предупреждения дают основания статьи, появившиеся в течение последних двух лет на страницах журналов, толстых и тонких, в периодической печати, центральной и местной. Свобода печати – драгоценное наше достояние, особенно после долгих десятилетий, когда свободное слово преследовалось не меньше, нежели во времена инквизиции. Этой свободой надо дорожить, оберегая ее от покушений и не только со стороны власть имущих, но и со стороны всех, кому дано ей пользоваться. Ее надо охранять от вульгаризаторства, разнузданности, празднословия, от, как теперь принято выражаться, беспредела. Свобода, отличающаяся от той, что у Блока в «Двенадцати»: «Свобода, свобода, эх-эх без креста».

История повторяется, хотя редко когда учит. Тому примером следующее: «В самое мрачное время революции литература производила приторные, сентиментальные, нравоучительные книжки. Литературные чудовища начали появляться уже в последние времена кроткого и благочестивого восстановления (restauration). Начало сему явлению должно искать в самой литературе. Долгое время покорствовав своенравным уставам, давшим ей слишком стеснительные формы, она ударилась в крайнюю сторону и забвение всяких правил стала почитать законно. свободой». Это из статьи А. С. Пушкина «Мнение М. Е. Лобанова о духе и словесности, как иностранной, так и отечественной»[362]. Изгнанные, как полагают, по инициативе Ленина, мыслители русского философского религиозного ренессанса считали Ленина больше последователем Ткачева и Нечаева, чем Маркса и Энгельса, иными словами, утверждали, что политика Ленина совпадала в его понимании с моралью, причем любые моральные ценности приносились в жертву политическим. Они же, в частности Н. Бердяев, низко оценивали Ленина как философа, его философские выкладки оценивали как примитивные. Вместе с тем, размышляя о Льве Толстом, любившем «выражаться с нарочитой грубостью и почти нигилистической циничностью, он не любил никаких прикрас», продолжали: «В этом есть большое сходство с Лениным» (Бердяев Н. Русская идея.). Или так: «…русским не свойственна риторика, ее совсем не было в русской революции, в то время как она играла огромную роль во Французской революции. В этом Ленин со своей грубостью, отсутствием всяких прикрас, всякой театральности, с простотой, переходящей в цинизм, – характерно русский человек» (Бердяев Н. Русская идея). Еще и так: «Ленин был замечательным теоретиком и практиком революции. Это был характерно русский человек с примесью татарских черт. Ленинисты экзальтировали революционную волю и признали мир пластическим, годным для любых изменений со стороны революционного меньшинства» (Бердяев Н. Русская идея). Подобные этим характеристики Ленина можно множить и множить, прибегая к трудам русских мыслителей, пребывавших в эмиграции. А у какого-то современного автора в какой-то совсем недавно вышедшей газете прочел такую характеристику Ленина: «Плешивый вурдалак».

Разбирая в 1961 году архив Владимира Григорьевича Черткова, приобретенный Отделом рукописей Библиотеки имени Ленина, обнаружил письмо сельского библиотекаря Николая Ивановича Дубенскова, отправленное землякам в село Тонкино Варнавинского уезда. Крестьяне были подвергнуты репрессиям продотряда и просили помощи. В письме (черновик), написанном и отправленном 15 мая 1919 года, читаем: «Владимир Ильич Ленин произвел на меня чарующее впечатление. Он с большим участием выслушал мой доклад, мои устные заявления и сказал, что это у вас не власть, а разбойники. Причем на углу документа написал резолюцию о немедленной высылке комиссии на место для расследования и успокаивал, что центральные власти всячески стараются входить в крестьянские нужды и помогать им и что всякое имущество и труд трудового крестьянства считается неприкосновенным имуществом, и что с хулиганами, примазавшимися к советской власти, они будут жестоко расправляться». Письмо Дубенскова опубликовано в 1966 году в «Записках отдела рукописей» (Выпуск XXVIII, 1965 год) моей ученицей Галиной Сергеевной Лялиной. Жив в это время оставался и сам Дубенсков, сыскался, и мы имели несколько продолжительных с ним бесед, в которых он столь же доброжелательно и уважительно отзывался о Ленине, его внимании к крестьянской беде и оказанной им реальной помощи. А вот из того же архива записка самого Владимира Григорьевича Черткова, написанная в связи с привлечением его к подготовке декрета Совнаркома об освобождении от воинской повинности по религиозным убеждениям (Декрет от 4 января 1919 года): «…считаю необходимым отметить, что В. И. Ленин проявлял исключительно большой интерес и внимательное отношение к вопросам, связанным с сектантством. Вследствие этого, по его личному указанию, я, В. Г. Чертков, был привлечен к разработке Декрета об освобождении от военной службы по религиозным убеждениям, и позднее мне приходилось неоднократно убеждаться в чрезвычайно вдумчивом и тактичном отношении Владимира Ильича к вышеуказанным вопросам».

Год с небольшим спустя после того как Ленин принимал у себя сельского библиотекаря Дубенскова, принял он в своем кабинете английского мыслителя и ученого Бертрана Рассела. Последний писал: «…я имел часовую беседу с Лениным на английском языке, которым он прекрасно владеет… Обстановка кабинета Ленина очень проста: в нем большой рабочий стол, несколько карт на стенах, два книжных шкафа и одно удобное кресло для посетителей в дополнение к двум или трем жестким стульям. Очевидно, что он не испытывает любви к роскоши и даже к комфорту. Он очень доброжелателен и держится с видимой простотой, без малейшего намека на высокомерие. При встрече с ним, не зная, кто он, трудно догадаться, что он наделен огромной властью или вообще в каком-нибудь смысле является знаменитым. Мне никогда не приходилось встречать выдающейся личности, столь лишенной чувства собственной значимости… Ленин спокоен и властен, он чужд всякого страха и совершенно лишен какого-либо своекорыстия, он олицетворение теории. Чувствуется, что материалистическое понимание истории вошло в его плоть и кровь. Он напоминает профессора желанием сделать свою теорию понятной и яростью по отношению к тем, кто не понимает ее или не согласен с ней, а также своей склонностью к разъяснениям. У меня сложилось впечатление, что он презирает очень многих людей и в интеллектуальном отношении является аристократом»[363].

Ленин был личностью цельной. Не мертвенной цельностью металла, застывшего в бесчисленных памятниках и таких же мертвенных легендах и мифах о нем, десятилетиями насаждавшихся официальной пропагандой. Цельность личности Ленина состояла в его неизменной верности самому себе, мировоззрению, некогда сложившемуся, а затем вошедшему, как выразился Рассел, «в его плоть и кровь». Его цельность – в открытости и прямоте высказываний, независимо от того, обращался ли он с речами к аудитории многолюдных митингов, беседовал ли с крестьянами или с известными миру писателями и учеными, например с Расселом, Гербертом Уэллсом, Мартином Андерсеном-Нексе. Цельность его личности выражалась и в чувстве собственного достоинства, достоинства, но не превосходства. У Рассела сложилось впечатление, что Ленин чувствовал себя «интеллектуальным аристократом». Рассел не объяснил, в чем он усматривает эту черту Ленина. Скорее всего, исходя из образа мыслей самого Рассела, это точнее всего соответствует словоупотреблению «аристос» у Аристофана – «благороднейший». Справедливо ли, что Ленин, по словам Рассела, презирал многих людей? К сожалению, Рассел не пояснил, а это требовалось, что именно презирал в людях Ленин. Он действительно презирал измену общественному делу, идейное отступничество, конформизм, ханжество. Ленин обладал даром полемиста. Дар этот, помноженный на его яростный темперамент, нередко приводил к крайнему субъективизму оценок, к тому, что справедливо называется навешиванием ярлыков, бывало, и ослеплял. Говоря о презрении Ленина к людям, Рассел имеет в виду его идейных и политических противников. Есть и другой аспект этого вопроса. Он дан Бердяевым в одном из цитировавшихся выше его высказываний о Ленине. Бердяев считал, – и был совершенно прав, – что Ленин и его единомышленники считали «мир пластическим, годным для любых изменений со стороны революционного меньшинства». Здесь замечу, Ленин, а с ним и все «революционное меньшинство», не считали мир «годным для любых изменений», у них была своя программа изменений, и во имя ее осуществления они действовали. Самое главное и самое трудное было определить меру пластичности, это не могло не быть испытанием мира на «пластичность», соответствовавшую революционной программе действий. Пластичность имела пределы, за которыми начиналось сопротивление материала, а преодоление этого, требование насильственных мер, неотвратимо влекло разрушения, бедствия, жертвы, гибель неисчислимого множества людей, а в конечном счете обрекало на крах все революционное начинание и олицетворявшее его «меньшинство»: Счет шел по-крупному. Иначе быть не могло. В революционном процессе, его железном потоке индивиды фатально превращались в бесконечно малые величины, предоставленные собственной участи – и это в счастливом для них случае. Презрение к людям? Я бы так не сказал. В недрах общества совершалось спонтанное, сверху освященное и всячески стимулируемое размежевание народа на «мы» и «они». Исторической судьбой стал мир, доселе незнакомый, функционировавший по свойственным только ему законам, – мир некоей социальной неэвклидовой геометрии с системой теорем внешне парадоксальных, логически безупречных, научно-радикальных.

Но вернусь к Ленину. Как личность, по крайней мере в ее основах, он оставался в революционные годы таким, каким сформировался к началу века. Милюков вспоминал о встрече с Лениным в 1903 году: «Самым последним моим впечатлением было соглашение конституционных и революционных партий в Париже относительно нашей общей политической цели – уничтожения самодержавия. И даже Ленин, „сам“ Ленин, присматривался тогда ко мне как к возможному временному (скорее „кратковременному“) попутчику по пути от „буржуазной“ революции к социалистической. По его вызову я виделся с ним в 1903 году в Лондоне в его убогой келье. Наша беседа перешла в спор об осуществимости его темпа предстоящих событий, и спор оказался бесполезным. Ленин все долбил свое, тяжело шагая по аргументам противника». Ленин не только «тяжело шагал» по аргументам противника, но оказался и дальновидней его: «Надо признать, – продолжает Милюков, – что вся эта упрощенная проекция ленинских геометрических линий в политическую пустоту должна была самой своей общедоступностью и абсолютной формой утверждений и требований гораздо сильнее подействовать на массы, нежели извилистые и полные благоразумных оговорок формулы резолюций, которые собравшиеся в Женеве меньшевики противопоставили решениям Лондонского третьего съезда. До нашей среды все эти тонкости внутренней междоусобной борьбы в среде социал-демократов просто не доходили вовремя»[364].

Воспоминания Милюков начинает с рассказа о своем детстве и доводит их до конца августа 1917 года, когда произошло известное выступление генерала Л. Г. Корнилова. Смерть помешала Милюкову продолжить свой труд. Позволю себе короткое отступление – [ad hominem]. Со вчерашнего дня мне пошел 82‐й год.

Не сказать ли мне о моих воспоминаниях несколько слов в их оправдание и защиту? Милюков предварил свои воспоминания небольшим вступлением, озаглавленным «В защиту автора». Размышления, эмоциональный строй и даже некоторые конкретные обстоятельства жизни, то, что содержится в этом введении, мне столь близко, что позволю себе изъясниться его словами, несколько сократив текст «Введения»:

«Мне идет 82‐й год. Писание моих воспоминаний, на котором часто настаивают друзья, я обыкновенно откладывал до конца жизни… Ослабление сердечной деятельности все настойчивее указывает место наименьшего сопротивления моего организма…

Итак, я оправдан в собственных глазах, если заполню свои невольные досуги воспоминаниями о моем собственном прошлом. Ничего и ни у кого я этим не отнимаю. Что из этого выйдет, не знаю. Я приступаю к писанию при отсутствии всяких материалов, кроме запаса моей памяти. Говорят, что в старости восстает в памяти особенно ярко и точно самое отдаленное прошлое. В своем случае я этого не нахожу. Слишком многое забыто, в том числе, вероятно, и много существенного… Отсюда, рядом с неполнотой, и неизбежная недостоверность воспоминаний. Не мне судить, насколько я смогу преодолеть эти пробелы памяти и ошибки субъективизма». Я нахожусь в несколько лучшем положении, так как у меня сохранилось немало документального материала, позволяющего проверить памятное, восполнить полузабытое, забытое воскресить. Что же касается свойств памяти, то в моем случае она прочнее сберегла впечатления юности и зрелости, нежели то, что выпало на мою старость. Может быть, в этом сказались особенности моей биографии. Так или иначе, оживают в уме слова Гёте: Понятно, – и это очень горестно, – что остаются пробелы, невосполнимые ни памятью, ни имеющимися у меня материалами, и что ошибок субъективизма я, конечно же, не избежал…

Я отклонился в сторону от раздумий о своем времени. Необходимая передышка для меня, возможно, и для читателей. Пора к ним вернуться. Я веду две линии размышлений. Одна относится к пониманию, к попытке понять Ленина, его личность, значение как исторического деятеля. Другая линия, сопряженная с первой, направлена к постижению трагической феноменологии духа, происходившей в исторических рамках так называемого советского общества, той социально-психологической патологии, когда выкосы целых слоев населения, даже народов (об индивидах не приходится и говорить) принимались за нормы, более того, за ритуальное действо, благочестивое и богоугодное. Предложу вниманию такой вот пример. В январе 1924 года в Большом театре на заседании в память Ленина выступила Крупская. Среди прочего она сказала: «Ленин глубоко любил народ». Слова естественнейшие, воспринятые присутствовавшими адекватно. С ходом времени набирала скорость и силу коррозия нравственных ценностей. В массовом сознании отторгалась любовь, как чувство чужеродное, даже если оно распространялось на народ. Прошло десять лет со времени выступления Крупской. В 1934 году, выступая на съезде писателей, Радек вынужден был объяснять: «Когда мы все собрались после смерти Владимира Ильича в Большом театре, чтобы с ним прощаться, Надежда Константиновна Крупская сказала слова, которые я хотел бы напомнить всем писателям, ищущим пути к нам. Необыкновенные не только в ее устах, но и в устах всех нас, коммунистов. Она сказала: „Ленин глубоко любил народ“». Пришлось оправдывать простые слова Крупской, как опрометчиво сказанные в минуту душевной слабости.

Впрочем, восстанавливая в правах слова Крупской, Радек говорит едва ли не дрожащим голосом, не вполне уверенный в том, что участники съезда будут с ним солидарны. Из Заключительного слова Радека на писательском съезде: «Нужно отличать индивидуализм, „неартельность“, неумение идти с коллективом от уважения к личности. Молодая революция, которая есть армия, на известном этапе должна жить в казарме – и иначе быть не может, ибо армии живут в казармах». Правда, Радек пообещал, что в коммунистическом обществе будет обеспечено свободное и полное развитие индивидуальности. И обращаясь к зарубежным писателям-участникам съезда: «Вы будете не правы, если вы вашим читателям в вашей стране не скажете: „Индивидуальности, стройся в шеренгу, идет бой за будущее человеческого рода!“» и… аплодисменты зала. Примечательно, что казарменный строй открыто возводился в принцип общественного долженствования. Аплодировали те, кому принцип этот приходился по душе.

Кстати, о душе. Популярный в свое время драматург А. Н. Афиногенов, выступая с той же трибуны, что и Радек, в дни писательского съезда говорил: «Прежде всего о „душе“. Если вы заглянете в Малую советскую энциклопедию, то вы под словом „душа“ увидите там следующее изречение Шварца: „Марксистская психология устранила понятие души как бессодержательное и ненаучное“». И пытался, довольно неуклюже, реабилитировать «душу», начав свою речь словами: «Вождь нашей партии товарищ Сталин назвал писателей „инженерами человеческих душ“».

Полистаем стенограмму съезда. Найдем в ней немало восторженных писательских отзывов о Беломорканале, его чекистских опекунах и надсмотрщиках, о «переплавке» под прессом принудительного труда его строителей. Иностранный участник съезда Мартин Андерсен-Нексе упрекал: «Часто советские писатели не пользуются всей клавиатурой, а довольствуются игрой одним пальцем». Но большинству писателей, тем, кто добровольно или вынужденно принимал условия казарменного образа мыслей и шеренгового способа творчества, только и оставалось, что играть одним пальцем. Клавиатура? Ее свели к трем доминантным ступеням до-мажорного звукоряда. Для удобства пользования одним пальцем. Для удобства как исполнителей, так и заказчиков. Творческая оригинальность вменялась в порок, хуже того, подозревалась в злом умысле. Алексей Толстой исповедовался перед писательским съездом: «…казалось, надо, чтобы фраза гипнотизировала моего читателя „магией“ слов, шаманскими ритмами. Эта „магия“, наследие символистов и мистиков, эта школа Андрея Белого, много наделала нам бед. Шаманское отношение к слову и сейчас еще не вполне вытравлено. Ложью была и попытка „акмеистов“ (Гумилева, Городецкого, Осипа Мандельштама) пересадить ледяные цветочки французского Парнаса в российские дебри. Сложным эпитетом, накладыванием образа на образ акмеисты подменяли огонь подлинного поэтического чувства». Со всей прямотой (я чуть не сказал, со всей большевистской прямотой) Алексей Николаевич сказал о тех поэтах и писателях, на которых ориентироваться не следовало, было вредным. А на кого же должно было ориентироваться? Конечно, на Горького, цитату из доклада которого Алексей Николаевич в своем выступлении привел. Но и не только на Горького: «На днях в разговоре об искусстве Лазарь Моисеевич Каганович удачным примером иллюстрировал разницу между натурализмом и реализмом». Заслуженный наставник писателей Лазарь Моисеевич, что и говорить. Названо было на съезде еще имя наставника писателей, в делах творческих особенно искушенного, но о нем досталось сказать не Толстому, а представителю грузинской литературы Ницишвили: «Я не могу не воспользоваться случаем, – сказал Ницишвили, чтобы не заявить с полным удовлетворением, что все практические вопросы, относящиеся к литературной жизни Грузии, стоят в центре внимания ЦК Грузии во главе с Лаврентием Берия, принимающим неизменно личное участие в их разрешении. Это является гарантией того, что в скором времени грузинская литература сумеет оплатить все счета и творческие недоимки». И действительно, в скором, даже в совсем скором, времени, и не только грузинская, но и вся советская литература оплатила счета, предъявленные Берией, кровью оплатила.

Писательский съезд происходил через пять лет после года «Великого перелома», спустя несколько лет после голода, опустошившего Украину. И за три месяца до убийства Кирова, повлекшего новую волну массовых репрессий. Она поглотила и многих участников писательского съезда, среди них и представителя грузинской литературы, славившего Берию. Среди выступавших с трибуны съезда писателей нашлись и такие, что не поступились личным достоинством и честью литературы. Они были в меньшинстве, но были. Иные – и многие – проституировали литературу на разных уровнях вульгарности, кто на «вокзальном», кто на «валютном» – так говорю, чтоб не прослыть отстающим от современного словесного обихода. Третьи разряды писателей состояли преимущественно из серых, а то и вовсе бездарных. Они ведали, что творят, но с духовного убожества и спрос меньше. А как вот, например, понять Алексея Николаевича Толстого, столь щедро наделенного природой талантом художественного видения и изображения? Дань политическому сервилизму, вольно-невольная и немалая, приносимая им? Этого явно недостаточно, чтобы понять Толстого-художника. Он глубже вникал в свое время, чем о нем писал.

Я уже рассказал, что некогда Наталья Васильевна Крандиевская-Толстая позволила сделать выписки из своего дневника моей жене. Под 1929 годом значится письмо Алексея Николаевича, ответное на обращенные к нему слова Натальи Васильевны: «Каждый шагает сам по себе. Я очень страдаю от этого». Толстой: «Ты понимаешь происходящее вокруг нас, всю бешеную ломку, стройку, все жестокости и все вспышки ужасных усилий превратить нашу страну в нечто неизмеримо лучшее. Ты это понимаешь, я это знаю и вижу. Но ты как женщина, как мать инстинктом страшишься происходящего, всего неустойчивого, всего, что летит, опрокидывая. Повторяю, так будет бояться всякая женщина за свою семью, за сыновей, за мужа. Я устроен так – иначе бы я не был художником – что влекусь ко всему летящему, текучему, опрокидывающемуся. Здесь моя пожива, это меня возбуждает, я чувствую, что недаром попираю землю, что и я несу сюда вклад». Прав или неправ был Толстой в своих оценках, он верил в историческую оправданность, целесообразность и благонаправленность происходящего. Оно открывалось ему бурей деяний, увлекавшей и вдохновлявшей. Перед самим собой он был честен. В оценках происходящего Толстой не был односторонен: «На тебя болезненно действует, – продолжал он, – убожество окружающей жизни, хари и морды, хамовато лезущие туда, куда должны бы входить с уважением. Дегенерат, хам с чубом и волосатыми ноздрями – повергает тебя в содрогание, иногда он заслоняет для тебя все происходящее. Я стараюсь этого не замечать, иначе я не увижу того, что тот заслоняет. Хамская рожа мне интересна, как наблюдение». Но интересными наблюдениями с читателем Толстой не делился. А почему? Почему бы не помочь читателю, сталкивавшемуся на каждом шагу жизни с «харями и мордами», почему бы не помочь ему разобраться в том, что есть величие, а что ничтожество, что есть красота, а что есть уродство? В этом читатель заинтересован был жизненно. Был ли заинтересован в жизненных необходимостях читателя Толстой? Или не был внутренне уверен именно как художник, что перевернуть знаковую систему происходящего возможно без прямой измены своему дару? Я написал, что перед самим собой Толстой был честен. Поспешил. В глубине души сам Алексей Николаевич – так предполагаю – сомневался, находится ли он на высоте своего писательского призвания. За все приходится платить, прижизненно или посмертно. За талант, зарытый в землю и прорастающий такими произведениями, как «Хлеб», дилогия «Иван Грозный», публицистические выступления, такие, как, например, на писательском съезде – приходится расплачиваться, писателю такой творческой мощи – трилогия «Хождение по мукам», повесть «Детство Никиты» – приходится расплачиваться особенно дорого. Душевной драмой. Одиночеством. Да, одиночеством человека, который считал бурю деяний своей стихией: «Вот, может быть, что ты мало знаешь во мне: это холод к людям… Когда я бываю на людях, то веселюсь (и меня считают очень веселым), но это веселье – будто среди призраков. И это тоже меня удручает. И вот почему я все забываю, даже лица, имена, не говоря уже о словах и жестах».

Господствующая система выработала и предъявила свои категорические императивы. Среди них важнейший: ни стыда, ни совести, [sans foi ni loi] если перевести на русский язык эти крылатые слова французского. В переводе на идеологический язык «ни стыда, ни совести» считалось: «ум, честь и совесть эпохи». Если этот «категорический императив» попытаться выразить одним словом, то наиболее подходящим представляется слово «цинизм». Циники – явление непреходящее, много ли их или мало, они существуют во все времена – с ног до головы циники. Время, отличающееся нарочитой заданностью идеологического и психологического климата, – время, плодоносящее циников. Бремя обманное, прикидывавшееся героическим. Время грандиозных шоу, представленных на всемирное обозрение и удивление. На отрезке времени с 1933 по 1938 годы челюскинская эпопея, мелодраматизированная пропагандой и поставленная в центр общественного внимания. За ней следили с затаенным дыханием. Беспосадочные перелеты Расковой, Осипенко, Гризодубовой по маршрутам Севастополь – Архангельск, Москва – Дальний Восток, Москва – Северный полюс – Ванкувер (США), трудовые чудеса шахтера-забойщика Алексея Стаханова, опять же всем на диво и поучение. Летные праздники в Тушино, собиравшие множество зрителей и фигурами высшего пилотажа потрясавшие воображение. На трибуне Сталин, улыбающийся. Помпезные парады физкультурников на Красной площади. На трибуне Мавзолея вождь – сегодня он в белом кителе приветственно машет рукой. Обществу внушалось, что оно героично, так сказать, по основному своему определению, что каждый в нем потенциальный герой, разве лишь по времени невостребованный:

Когда страна быть прикажет героем,

У нас героем становится любой, —

из популярной песни того времени. С героикой полярников, летчиков, рабочих уравнена и возвеличена была героика предательства. Году в 1931‐м я смотрел спектакль «Страх» в постановке бывшего Александринского театра в Ленинграде. Старого заслуженного профессора, арестованного за «контрреволюционные» взгляды, публично обличает, правда, не сразу, несколько колеблясь, его любимый ученик, тоже ставший профессором. Когда занавес опустился, последовали хлопки, сначала неуверенные, потом распространившиеся по залу. В 1932 году на отца доносит Павлик Морозов, убитый за это односельчанами. Он превозносится как прообраз нового человека с душевными качествами, достойными светлого будущего.

В середине 70‐х годов, отдыхая с женой в одном из творческих домов в Юрмале, мы встретились и подружились с актером и режиссером МХАТа, прошедшего свою первую школу в студии Михаила Чехова. Большое место в разговорах заняли, естественно, театральные темы, система Станиславского, его понятия о сверхзадаче и сквозном действии. Прогуливаясь по безлюдному пляжу (это было в феврале, погода стояла спокойная, умеренно-теплая), мы услышали рассказ о заграничной поездке Станиславского и его встрече с коллективом театра по возвращении в 1943 году. Делясь впечатлениями, Станиславский с горечью говорил о пустующих в Париже театрах за недостатком зрителей, интересующихся их постановками, о душевной вялости людей искусства, с которыми он встречался, в общем, о доступных в первом приближении признаках общественного равнодушия и об апатии. Контраст с западным обществом позволил до конца прочувствовать счастье, радость и содержательность жизни в нашей стране. Я спросил: не прополоскал ли рот Станиславский после своей речи?..

Система Сталина с ее сверхзадачей и сквозным действием одинаково держала в поле своего влияния и простых тружеников, и талантливейших деятелей литературы и искусства. «Человек с лицом рабочего и в шинели солдата» отлично понимал, что надругается над талантами, и, посмеиваясь в ус, щедро осыпал их милостями. Где герои, там и антигерои. Жертвы сталинских судилищ – шахтинцы, промпартовцы и так далее, и тому подобное, вплоть до показательных процессов 1937–38 годов и стелящаяся за ними кровавая дорога, оборванная смертью самого тирана. Хлеба было мало, зрелищ предостаточно. И соответственно рамп, прорезывавших огнями потемки, ослеплявших. Сталин был мастером отвлекающих маневров. Мастером политических интриг. Он умел снискать доверие, далеко не всеобщее, но широкое, доходившее до преклонения. Порождение революционного времени на стадии его вырождения, он, по особенностям личного склада, оказался наиболее успешным претендентом на роль лидера.

Год назад я принимал у себя канадского ученого. Он этнолог, изучает быт, семейные отношения, способы хозяйствования, фольклор в среде старообрядцев, проживающих в Америке и Канаде. Делился со мной своими наблюдениями, просил совета. Разговор перекинулся к проблемам ошибок перестройки. Они вызывают огромный интерес его сограждан.

– Не кажется ли вам, – спросил меня, – что Сталин обладал своей харизмой, иначе получается, что ваш народ, ваш разумный народ, вдруг дал себя оглупить и поклонился кумиру? Не был ли Сталин, как у нас говорят, [self made man,] человеком, самосильно пробившимся в жизни? – Я ответил общими соображениями, с которыми мой собеседник вежливо согласился. Однако над вопросом задумался, собрав в памяти то, что слышал о Сталине от людей, долго и близко знавших его, а в другом случае от моего хорошего знакомого, приглашенного Горьким на обед, на котором присутствовал Сталин. Написал «долго и близко», прошу считать «близко» опиской, так как близко, по словам людей, на которых ссылаюсь, Сталин никого к себе не подпускал. Его знали как человека замкнутого, сосредоточенного в самом себе, малоразговорчивого, необщительного. Обращаясь к нему с вопросами, получали ответ, сам он с вопросами обращался редко. Оставлял впечатление человека, упорно обдумывавшего свою думу. Споров избегал, но поспорив, был вспыльчив и склонен к личным оскорблениям оппонента. Как исполнитель отличался скоростью и четкостью действий. Говорил тихо, заставляя собеседника внимательно прислушиваться к его словам. Первые месяцы революции охотно принимал все поручения, чем ответственнее они были – тем охотнее, предпочитая, однако, оставаться в тени. Со времени избрания в члены Политбюро (1919) изменил стиль поведения. Самоуверенный – таким он зарекомендовал себя с самого начала, – он все более становился высокомерным и отношение с соратниками выравнивал соответственно их положению на лестнице государственной и партийной иерархии. Обладал незаурядной памятью, воскресившей, казалось бы, малосущественные детали тех или иных событий, независимо от их давности. Уже во время последней болезни Ленина чувствовал и косвенно давал понять о себе как о хозяине положения. В ночь с 21 на 22 января 1924 года деятели верхнего слоя партийных и государственных руководителей созваны были на совещание Каменевым, но обусловленные конкретной ситуацией политические инициативы и организационные мероприятия исходили от Сталина. Свой политический авторитет Сталин утверждал как бы явочным порядком, неназойливо, неспешно, выверяя каждый шаг. Среди руководителей, прибывших в Горки для прощания с Лениным, Сталин шел впереди других, первым приложился в покойному. «Повадка у него была кошачья», – слова не мои. Я не называю имен близких к Ленину деятелей, которым обязан сведениями, предлагаемыми вниманию читателей. Они были названы мною ранее, по другим поводам. Я не помню, кто именно из них что сказал. Их характеристики относятся к Сталину времен 1918–1921 годов.

А теперь рассказ моего давнего и доброго знакомого В. В. В-на об обеде у Горького. За богато сервированным столом, уставленным напитками и разной изысканной снедью, собрались писатели. Во главе стола Горький. Идет оживленная беседа, прерываемая репликами, шутками, прибаутками. Гостям весело, хозяин живо участвует в беседе, шутит, смеется. Настроение приподнятое, чему немалой причиной служит очаровательная невестка Горького, единственная женщина среди собравшихся. Горького зовут к телефону, он уходит в соседнюю комнату. Возвратясь, объявляет, что скоро пожалует Иосиф Виссарионович. Тонус собеседования за столом снижается, как-то замедляется и ход времени. Вот и Сталин. Он прибыл приблизительно минут через 15 после телефонного звонка. Обходит стол. Со всеми здоровается за руку. Обойдя стол, садится рядом с Горьким. Беседа продолжается, но тише, как бы вполголоса, никто не шутит. Словно с высочайшим гостем пришел и водворился строгий, требующий неуклонного исполнения и вроде бы во всем уже известный регламент. Горький стремился оживить застолье, провозглашал тосты. Поднялся, держа в руке бокал с вином, Сталин: «Это очень хорошо, уважаемые писатели, что вы радуете советское общество своими произведениями. Жаль, что вы мало разговорчивы. За многими делами я не успеваю следить за текущей литературой. Хотел восполнить свои знания с вашей помощью, но вы, видимо, больше навыкли писать, чем разговаривать. Я отстал от литературы, не вините, ваше здоровье, ваши творческие успехи на радость советскому народу!»

Тут произошло неожиданное. Мой знакомый, со слов которого рассказываю, поднялся из‐за стола и с наполненным бокалом обратился к Сталину, решившись на каламбур, навеянный словами вождя о том, что от литературы он отстал: «Пью за Отсталина!» Все обмерли, даже и Горький. Мерными шагами Сталин подошел к провозгласившему тост, чокнулся с ним, и помахав указательным пальцем, произнес: «Далеко пойдешь, молодой человек…»

Молодой человек, к счастью, никуда не пошел, хотя можно было предполагать наихудшее. «Знаешь что, – сказал мне виновник происшествия, – меня поразила в Сталине какая-то державность, в нем было что-то такое, какое бывает, может быть, у прирожденных царей. Я видел его таким, каким он был – низкорослым, сутулящимся, в то же время его портреты, где он изображен величественным, смотрелись реальнее, чем его подлинный облик. В нем не было напыщенности, позирования, рисовки. Он был как есть и был во всем державен. Вовлекал в какое-то силовое поле, это ощущалось почти физически».

Подавались ли на обеде у Горького гусиные лапки? Что за странный вопрос, могут недоумевать читатели. Отвечу так: разговаривают два деревенских мальчика. Один обращается к другому:

– Знаешь ли, как вкусны гусиные лапки?

Другой:

– А ты едал?

– Нет, – отвечает ему, – не едал, а мой дедушка видал, как барин едал.

Таково мое авторское предостережение, относящееся к той информации о Сталине, которой я поделился… Фактом остается существование гусиных лапок, как и их пригодность к употреблению. И рассказываю я не со слов дедушки, видевшего, как барин едал гусиные лапки, а со слов очевидцев, отказывать в доверии которым нет основания. Другое дело – аберрации памяти. Это и побудило меня вспомнить побасенку о гусиных лапках. Кровавое чудовище, «людожор», как говорил о Сталине мой соузник по Норильлагу, сельский житель из Львовщины. Характерологические особенности Сталина этим далеко не исчерпываются. И то малое, что мне довелось узнать, а теперь и поведать, не больше, чем указание на необходимость изучения характерологических особенностей людей такого склада, каким был Сталин. Какого набора характерологических признаков, – говорю об инвариантных, – требует вождизм как социальное явление, до поры до времени невостребуемое, но однажды, в свой час, словно [deus ex machina] – возникающее в лице самовластца с браздами правления в жестких руках. Ведь и Сталин, что ни говори, был «человеком, самосильно пробившимся в жизни», [self made man] – повторяю слова канадского коллеги.

Проклятие века – кровавые диктаторы Муссолини, Франко, Гитлер, Пиночет, Пол Пот. Еще обласканный в свое время Брежневым Центрально-Африканский правитель Бокасса. Он уникален. Питался запасенной в холодильниках человечиной. Особенно лакомым блюдом были для него собственные жены. Одну из них съел. В своих владениях поставил памятник Гитлеру. Все одно к одному. В череде преступников против человечества – Сталин. Жену, правда, не съел, но то ли убил, то ли побудил к самоубийству. Нынче много развелось охотников собирать компромат на Ленина. Подавляю брезгливость и привожу из недавно читанной газеты слова о Ленине: «Плешивый вурдалак». Поистине, нет креста на борзописце. Разве что двумя словами крест-накрест перечеркнув ненавистное ему имя. Продолжу начатую, но прерванную тему о Ленине как личности и историческом деятеле. <…>[365] Ленин сочетал холодность и трезвость ума с темпераментом, живым и пылким. И мечте чужд не был. Полагаю, был вполне искренен, когда еще в «Что делать» воскликнул: «Вот о чем нам надо мечтать!» Безоговорочно принял и привел в одной из статей суждение Писарева о созидательной роли мечты и творческой силе фантазии. Ленин ценил воображение, как одно из средств научного познания, чему свидетельством служит написанная в 1918 году статья «Пророческие слова». Посетивши Ленина, Герберт Уэллс – слова писателя-фантаста в данном случае особенно весомы – назвал его «кремлевским мечтателем». На фоне «России во мгле» Ленин и не мог смотреться иначе, как мечтатель. Присущ ли был Ленину голый расчет? Присущ. Искусен ли он был в политических шахматах? Искусен. Бывало, и к темным инстинктам толпы взывал, одно лишь «грабь награбленное» чего стоит. В моем видении Ленин как личность и исторический деятель выступает как фигура менее однозначная и более колоритная, нежели в видении почитаемого мной Григория Померанца. Ленин вершил революцию не в одиночку. И не только в окружении своих прямых соратников, среди которых были и люди весьма незаурядные. Широкие и разнородные слои населения являлись не только объектом революционной воли, но и деятельным субъектом революции. Пролог и первый акт революции полны романтики, особенно романтичными были молодые поколения, отдавшиеся революции настолько, что и Сталину перепала жатва, если не с яровых, то с озимых революционной романтики. Совсем иного свойства, но, в свою очередь, объективным фактором, способствовавшим установлению личной диктатуры Сталина, явилась усталость, апатия, оцепенелость широких кругов населения от тяжести хозяйственной разрухи, бедствий гражданской войны, от голодного или полуголодного существования – «революция великая пожирательница энергии людей», – писал Троцкий в одном из своих сочинений, написанных в эмиграции.

Я оказал о Сталине то, что имел сказать. Он был даровитым, этот человек, со столь характерной для него способностью живой сметки и мертвой хватки. Черчилль в «Воспоминаниях» не преминул сказать об его уме. От Георгия Константиновича Жукова слышал в 1967 году об умении Сталина учиться и возрастать в понимании военных проблем стратегического масштаба (он относил это ко времени Сталинградской битвы). Да и Ленин из круга ближайших соделателей в качестве своих возможных преемников называл двоих – Троцкого и Сталина. Я опускаю лестные отзывы о Сталине Анри Барбюса, Ромена Роллана, Лиона Фейхтвангера, Эмиля Людвига – их он «обвел вокруг пальца»[366].

Мы отрекаемся от послеоктябрьского прошлого. Сводим с ним счеты – извлекаем уроки из прошлого, необходимые для настоящего и будущего. Прошлому нельзя мстить, не это сведение счетов. Его нельзя выбросить в кусты или спустить с горы на съедение хищникам, питающимся падалью. Прошлое, какого бы оно ни заслуживало проклятия, как бы ни проклиналось, подлежит преданию земле. Месть воскрешает прошлое, именно то, что в нем было самым жестоким и разрушительным. Месть и возмездие не синонимы. Основа возмездия – справедливость, различение между правыми и виноватыми: «Неправедный пусть еще делает неправду; нечистый пусть еще сквернится; праведный да творит правду еще, и святый да освящается еще. Се гряду скоро и возмездие Мое со мною, чтобы воздать каждому по делам его» (Откровение Иоанна Богослова, XXII, 11–12). В словаре Даля: возмездие – «воздаяние, награда и кара, плата по заслугам, вознаграждение; возврат, отдача». Сказанное здесь предуведомление, отправная точка (логически и этически) в попытках понять свое время.

Сталин отождествлял себя с Лениным. Первая заповедь, высеченная на скрижалях его догматики, гласила: «Сталин – это Ленин сегодня». Подразумевалось, а с выходом «Краткого курса» (1938) как бы само собой разумелось: «Ленин – это Сталин вчера». Образ накладывался на образ. Самозванство, сперва имевшее целью получить кредит народного доверия, постепенно становилось верой, все шире распространявшейся и глубже укоренявшейся, а потому, как и всякая вера, доказательств не требовавшая. Акт политического мошенничества удался Сталину как нельзя лучше. Он и сам уверовал в свое политическое первородство и превосходство; «Я есмь альфа и омега, начало и конец, первый и последний». Впрочем… Впрочем, в его алфавите последней буквы не существовало, как не существовало для него самого ничего замыкающего. Он судил, кому жить, кому умереть. Кому быть гонимым, кому – хвалимым. Ходу времени определял пути и назначал сроки. Он стоял над временем. Уверовал ли он в личное бессмертие? Как знать. Верившие в него не представляли себе, что он смертен. Весть о его смерти вызвала шок. Очнувшись, люди спрашивали друг друга: «Что теперь будет?» – и долго, очень долго протирали глаза.

В отношении к Сталину и его культу общество было далеко от единодушия. В своем месте я уже писал о духовном сопротивлении режиму, олицетворенному Сталиным. Мне еще предстоит вернуться к этой теме. Здесь же укажу, что это духовное сопротивление с ходом времени нарастало в силе и в разнообразии форм. Растерянности и смятению одних: что теперь будет?! сопутствовало обнадеживавшее других: чего же теперь, наконец, не будет. А Павло Грицюк, мой солагерник, некогда колхозный счетовод из Запорожья, узнав о кончине Сталина, произнес: «Нехай гирше, та инше». А куда было еще гирше, чем было!

Без малого сорок лет миновало после смерти Сталина. На XX и XXII партийных съездах феномен Сталина был определен как «культ личности». Алгоритмическая судьба исходного определения, – имею в виду правившие верхи – казалось, близка к летальному исходу. Его параметры становились все более узкими и короткими. Этого не произошло благодаря давлению общественного мнения в стране и за рубежом, потрясенного и возмущенного разгулом и жестокостью сталинских репрессий. Первый перестроечный год ознаменован был поначалу неуверенным возобновлением чуть было не оборванной нити. В последующие годы информация о репрессивной политике и реабилитации ее жертв нарастала лавинообразно. Исходное определение «культ личности» переросло в определение – тоталитарно-репрессивный режим. Ущерб от постигшего страну бедствия, от политического Чернобыля, как его теперь можно называть, едва ли когда-нибудь может быть измерен. И вдруг в суматохе и неразберихе дел и идей переживаемого времени из сорокалетнего небытия восстает Сталин, да, тот именно Сталин, о котором: «Сталин – это Ленин сегодня». Снова, как в злополучные десятилетия его правления, образ накладывается на образ, без зазора, с мастерством, достойным увенчания Сталинской премией I степени. Где-то прочел или от кого-то слышал: «Одно и то же в разное время – совсем не одно в то же». В самом деле, некогда отчеканенная медаль теперь перевернута с лицевой стороны на обратную. Теперь на лицевой стороне – Ленин, казнимый за все, чему он был и не был причастен, само собой за преступления Сталина – он-то на обратной стороне медали.

Так-то, на такой вот лад тиражируется сталинская фальшивка. Я не называю имен, они мелькают во всех средствах массовой информации. Ведают ли, что творят нынешние разносчики фальшивки? Ответ на вопрос двоится: полагаю, что сомнения в качестве пущенного в оборот материала не обременяют ни их ума, ни совести. Перекрыта самая возможность сомнения. Ибо движимы они чувством мести, всепоглощающим тотальным: Карфаген должен быть разрушен! Да, должен быть разрушен, разрушен, но не отомщен. Месть не разбирается в средствах для достижения цели. Хорошо любое, было бы действенным. В сущности, она не имеет цели, ибо она самоцель. Обращенная к прошлому, к пути, истории уже пройденному, она столь же бессмысленна, как бессмысленно грозить кулаком небу. Итак, ведают ли, что творят? Нет, не ведают, того не ведают, что обуреваемы бесовщиной, типично сталинской. У Ленина была цель, высокая, какой бы утопичной она ни оказалась. У Сталина была самоцель – личная власть, беспрекословная, ненасытная. Здесь линия разграничительная, она же пограничная. Как бы ни разнились характерологические особенности того и другого – суть дела не в них. Разные исторические сроки, разные их олицетворения.

В тему об «исторических сроках», о персоналиях, наиболее полно выразивших, каждый в свой срок, доминанту исторического развития и ставших верховными «исполнителями сроков», – я только вхожу. Прежде чем продолжить изложение и в ущерб его логической последовательности, скажу: разделяю, понимаю, чту боль людей за поруганную честь родины, за погубленные режимом жизни – им «несть числа», за попранную веру и покалеченные души, за все постыдное и постылое. Те, к кому обращен вопрос, ведают ли,что творят, – жертвы времени, учившего ненависти, и вместе его психологические пленники. Выдавливать из себя раба, значит также осознать и преодолеть в себе бездушную агрессивность во всех ее ипостасях, во всех личинах. Примером предостерегающим и наиближайшим служит Сталин – ловчайший оборотень в политической истории XX века.

Но продолжим тему об исторических сроках и их наиболее адекватных олицетворениях. Я привлекаю свидетельства, суждения, оценки моих старших и младших современников. Критерий отбора – люди свободной мысли, безупречной искренности, щедро наделенные умом и талантом, высокоэрудированные, раз и навсегда присягнувшие совести люди. Вас ожидает обилие выдержек, не обессудьте, в них то, чего сам я не знаю, а о том, что знаю, пусть лучше скажут те, кто скажет лучше. Комментарии к цитируемым текстам в меру их необходимости остаются за мной.

Статья Григория Померанца «Опыт философии солидарности» (опубликована в журнале «Вопросы философии» в 1991 г. № 3)[367]. Автор статьи философ, культуролог, эссеист. Прошел долгим тернистым путем диссидента (со второй половины 50‐х годов?), включая тюрьмы и т. п. Итак: «…Когда начинаются расстрелы, трудно остановиться. Просыпается палачество, и на первое место в государстве выходят палачи. Этим утопия уже только предлог. Счастье (как говорил Сталин) – иметь врага, уничтожить его и выпить бутылочку хорошего вина…

Первые русские революционеры-утописты были романтиками, вроде Каляева. Их жертвы оказались бесплодными. И тогда произошла рокировка. Нечаевы (которых сперва отвергли) выходят на первый план. Это революция без романтики, без нравственных сомнений, – революция как решение технических проблем. Ленин решает вопрос о троне, как шахматную задачу. Нравственно то, что полезно революции. Это честно. Потеряв способность быть полезным революции, Ленин просил, чтобы ему дали яду. На этой почве вырос Сталин – завершитель и извратитель утопии и империи[368]».

«Опыт философской солидарности», как назвал свою статью автор, представляется мне опытом удачным и перспективным. Соответственно моей конкретной задаче я предлагаю вниманию те извлечения из статьи Г. Померанца, в которых содержится характеристика Ленина: «Откуда же взялся Ленин? В какой мере он вырос из Маркса и в какой – из русской жизни? Я думаю, что эмоционально, как революционный темперамент он целиком принадлежит России. И именно русский революционный темперамент заставил его избрать Маркса и переакцентировать Маркса».

В наращении информационного фонда – в данном случае опыта характеристик Ленина – приведу еще несколько строчек из статьи Померанца: 1) «Нельзя отказать Ленину в политической гениальности. Он правильно оценил возможность превратить войну империалистическую в войну гражданскую». 2) «…Маркс (а он скорее мыслитель, чем политик) сохраняет некоторое значение в современных процессах, а Ленин (великий политик) целиком принадлежит кончающемуся ХX веку». А теперь от умозаключений о революции и о Ленине – к самой революции, ее людям, событиям, ее голосам, к ее половодью и ее воздуху. Этим возвращением в действительность далекого уже прошлого мы обязаны ясновидению Пастернака. В 1957 году он писал: «Прошло сорок лет. Из такой дали и давности уже не доносятся голоса из толп, днем и ночью совещавшихся на летних площадях под открытым небом, как на древнем вече. Но я и на таком расстоянии продолжаю видеть эти собрания, как беззвучные зрелища или как замершие живые картины. Множества встрепенувшихся и насторожившихся душ останавливали друг друга, стекались, толпились, и, как в старину сказали бы, «соборне» думали вслух. Люди из народа отводили душу и беседовали о самом важном, о том, как и для чего жить и какими способами устроить единственно мыслимое и достойное существование.

Заразительная всеобщность их подъема стирала границу между человеком и природой. В это знаменитое лето 1917 года в промежутке между двумя революционными сроками, казалось, вместе с людьми митинговали и ораторствовали дороги, деревья и звезды. Воздух из конца в конец был охвачен горячим тысячеверстным вдохновением и казался личностью с именем, казался ясновидящим и одушевленным.

Люди, соприродные четырем стихиям – воздуху, огню, воде, земле – люди как пятая стихия и, как стихии, непререкаемая. И вырастающий из них Ленин, с ними слитый, их в себе сосредоточивший и потому возвышающийся над ними: «Ленин был душой и совестью такой редчайшей достопримечательности, лицом и голосом великой русской бури, единственной и необычайной. Он с горячностью гения, не колеблясь, взял на себя ответственность за кровь и ломку, каких не видел мир, он не побоялся кликнуть клич к народу, воззвать к самым затаенным и заветным его чаяниям, он дозволил морю разбушеваться, ураган пронесся с его благословения»[369]. Так писал Пастернак в год зарубежной публикации романа «Доктор Живаго»[370].

3 марта 1959 года Пастернак оставил запись в книге отзывов посетителей мастерской Гудиашвили. Она оканчивалась стихами, приводившимися в публикации без последней строфы:

Воспоминание о полувеке

Пронесшейся грозой уходит вспять.

Столетье вышло из его опеки,

Пора дорогу будущему дать.

Не потрясенья и перевороты

Для новых жизней очищают путь,

А вдохновенье, бури и щедроты

Души воспламененной чьей-нибудь.

Выше были приведены «Воспоминания о полувеке» – о революции, о Ленине. Написал их Пастернак менее чем за два года до стихотворения, посвященного Гудиашвили. Как соотносятся эти стихи с «воспоминаниями о полувеке»? Последние ретроспективны, а стихотворение обращено к перспективе: «Пора дорогу будущему дать». Я не вхожу в рассмотрение идейной эволюции Пастернака. Уроки полувека, уроки Октября и последующего времени, столь жестоко преломившиеся в его личной судьбе, были усвоены им во всей полноте и глубине, во всей их поучительности, следовательно, положительности и отрицательности. Вспоминая о событиях 1917–1918 годов, Пастернак не мог не пропустить памятное сквозь фильтр пережитого, прочувствованного, обдуманного, поверить памятное всем опытом жизни. Открывшееся из сорокалетней дали предстало ему в своей первичности, сходной той, что в «Двенадцати» Блока. Памятное закреплялось визой последующих десятилетий, их коллизиям и пароксизмам вопреки. Образ далекого времени, воспроизведенный Пастернаком, убедителен и без доводов. Он самоубедителен непосредственностью, живостью, стремительностью посвященных ему строк. Пастернак оставался верен истории и себе, когда вдохновенно писал о революции и когда восславил искусство как очищающую и преобразую силу, ведущую в новую жизнь. В отношении к Октябрьской революции, понимании ее исторической значимости есть много общего между Пастернаком и Блоком. Блок уповал на революцию как способную поднять народ «на высоту артистического человечества» (Искусство и революция). Пастернак (как и Блок на самом исходе жизни) не уповал ни на Октябрьскую революцию, ни на социальные революции вообще как творчески созидательные силы. Но «высота артистического человечества» была и оставалась для Пастернака абсолютной духовной ценностью. Правомерно ли квалифицировать эту высоту как абсолютную? Правомерно, если принять во внимание творческое самоощущение Пастернака: «Иногда я себя чувствую точно не в своей власти, а в творящих руках Господних, которые делают из меня что-то мне неведомое…» (Из письма Пастернака Н. Табидзе 18 сентября 1953 года). Стихам, посвященным Ладо Гудиашвили, предшествовала сделанная Пастернаком запись в альбоме для посетителей его мастерской: «…Часы, проведенные у вас, кажутся часами иного времени и другого века. На другой день после посещения вас просыпаешься с ощущением, будто все виденное и сказанное у вас приснилось. Сновидением и должно стоять и оставаться в стороне, на одинокой высоте, единственное, ни с каким сокровищем не сравнимое богатство сердца – искусство». Но и после всего сказанного меня не оставляют сомнения: удалось ли согласовать вдохновенные слова Пастернака о революции, о Ленине с последовавшим через два года: «Не потрясенья и перевороты для новой жизни очищают путь»? Отрицается ли одно другим? «Воспоминания о полувеке» Пастернака – это воспоминания о полувеке больших канунов, предвещавших новую жизнь, вита нуова по Данте и в дантовском смысле («полнота времен»). К тому же времени, что и прозаические наброски о времени, о революции, относятся и стихи Пастернака о Блоке. В одном из них строфы:

Блок на небе видел разводы.

Ему предвещал небосклон

Большую грозу, непогоду,

Великую бурю, циклон.

Блок ждал этой бури и встряски,

Ее огневые штрихи

Боязнью и жаждой развязки

Легли в его жизнь и стихи[371].

И опять же: «Но потрясенья и перевороты / Для новой жизни очищают путь». Пастернак не спорил ни с самим собой, ни с Блоком. Речь идет о выборе путей, ведущих в «новую жизнь». Не «дело», вершившееся в революционных событиях 1917–1918 годов, понимаемое как небывалой силы порыв к «новой жизни», вызывало сомнения Пастернака. Ни тени сомнении не вызывала высота идейная, умственная, душевная чистота, личное бескорыстие, одаренность, энергия, сила ума и воли лидера революции Ленина при всем очевидном его «якобинизме»[372].

Несостоятельным оказался путь, опробованный революцией. «Предвестье льгот» обернулось гнетом еще при жизни «предвестника».

Я незаметно и неожиданно для самого себя вошел в пространное обсуждение прозаических и политических зарисовок революции и мира, оставленных Пастернаком. Не раз в ходе обсуждения спрашивал себя: не «зациклился» ли я на этих зарисовках? Не потому ли предпочел эти зарисовки другим воспоминаниям, суждениям, оценкам революции и Ленина, что обсужденное здесь мне импонирует? Да, поэтому. Я не прошел мимо «Несвоевременных мыслей» Горького, ни «Окаянных дней» Бунина, ни писем Короленко Луначарскому, ни многих и многих свидетельств современников революции, писавших об ее сугубо отрицательных, антигуманных чертах, о ее разрушительных действиях и последствиях. Этим свидетельствам я не отказываю в обоснованности и убедительности, как и не оспариваю правомерности сказанного Пастернаком: «Не потрясенья и перевороты для новой жизни очищают путь». Но если так, то по каким критериям дано нам объективно судить о переживаемом времени с тем его пиком, который называется «августовской революцией» нынешнего, 1991 года? Очищают ли они путь для «новой жизни» – ведь и они «потрясения и перевороты», сопутствуемые разрушительными явлениями в экономике, кровопролитиями (Вильнюс, Рига, Тбилиси, Степанакерт и другие населенные пункты), многими фактами межнациональной розни, политическими пертурбациями. Это обязывает к пристальному, самому внимательному и серьезному, максимально объективному изучению истории Октябрьской революции и постреволюционных десятилетий. Изучать – не уличать, а исторические деятели, стоявшие у руля Октябрьской революции, сами не считали непогрешимыми свои действия, а опыт революции не подлежащим суду истории. О достижениях революции они судили здраво: «…Отсталая и одинокая Россия, через двенадцать лет после переворота, обеспечила народным массам уровень жизни не ниже того, который был накануне войны (Первой мировой войны. – А. К.). Уж это одно является в своем роде чудом. Но, конечно, значение Октябрьской революции не в этом.

Она есть опыт нового общественного движения. Этот опыт будет видоизменяться, переделываться заново, возможно, что с самых основ. Он получит совсем иной характер на фундаменте новейшей техники»[373]. Обратим внимание: «Этот опыт будет видоизменяться, переделываться заново, возможно, что с самых основ». Может быть, и верно, что по прошествии двенадцати лет уровень жизни народных масс подошел к довоенному. Но через двенадцать лет – это значит к 1929 году – году «Великого перелома».

Партия, созданная Лениным как партия «особого типа» с руководящим принципом «демократического централизма», превосходила в канун революции своих политических конкурентов слаженностью, оперативностью, мобильностью, единством политической воли, готовностью к прямым действиям. Насущным и наболевшим чаяниям народа чутко и четко ответили ее лозунги. Однако в самих конституитивных особенностях партии коренилась возможность превращения ее в «орден меченосцев», а в случае прихода к власти – установление неограниченной диктатуры. В благоприятственных тому объективных условиях Сталин, сломив сопротивление оппозиционных ему в партии сил, превратил эту возможность в действительность на путях гулагизации всей страны.

Условием стабилизации нового общественного строя, плодотворности его политической практики, привлекательности его программ являлось народное доверие. В тяготах «военного коммунизма» народное терпение истощалось, доверие сменялось сомнением, разочарованием, открытым выражением недовольства. И все же на суровом и строгом, призвавшем к однозначному «да» или «нет» – на всенародном референдуме гражданской войны вотум доверия получила новая власть. В проигрыше оказалось белое движение, поначалу имевшее военные преимущества: «В отношении военной подготовки, боевого опыта и технических знаний у руководителей армии – все преимущества были, конечно, на стороне белых», – писал один из руководителей белой гвардии А. А. фон Лампе[374]. Так что же свело на нет эти преимущества и привело к разгрому белого движения? А. А. фон Лампе отвечает в названном сочинении: «Первой и основной причиной я считаю настроение населения тех областей, по которым шло наступление белых». И еще: «…Неудобства, приносимые белыми, восстанавливали население против них». И, наконец: «Белые, быть может, в силу своего наименования (данного им, как и их противникам, самою жизнью) „работали“ в белых перчатках, насаждали законы, призывали к их исполнению и тем самым сами же связывали себе руки и не получали сочувствия уже распущенного и развращенного демагогией населения». Подводя общие итоги поражению белых, фон Лампе заключает свою статью выражением надежды на конечную победу белого движения, конечно, не гадая о сроках: «И я хочу верить, что они (белые. – А. К.) добьются столь необходимых им материальных и политических возможностей, и, оставаясь сами собой, победят как белые!». Причинам поражения белых в Гражданской войне посвящена огромная литература на Западе, особенно авторов из эмигрантских кругов. Анализ этих причин, предложенный фон Лампе, достаточно честен и прям, что избавляет меня от необходимости обращаться к свидетельствам других деятелей белого движения. Разве что вспомнить слова В. В. Шульгина в его известной книге «Дни» (1920): «Белое дело погибло. Начатое „почти святыми“, оно попало в руки „почти бандитов“». Действия воюющих сторон имеют собственную жестокую логику, независимую от воли военных и политических руководителей. Было бы грубым заблуждением считать, что победившая сторона начала и кончила свое дело будучи «почти святой». Отводя народному доверию (или недоверию) значение решающей силы в социально-политических и военных ситуациях, – определяющее значение для хода и исхода исторических событий, – обращусь к такому источнику, как непосредственный голос народа. Помните у Пастернака: «Люди из народа отводили душу и беседовали о самом важном, о том, как и для чего жить…»? Так о чем же предметно беседовали эти «люди из народа», каким было их живое слово о самом для них насущном? Нам дано услышать их голоса. Писательница Софья Федорченко, будучи сестрой милосердия во время Первой мировой войны, записывала разговоры солдат. Они составили книгу «Народ на войне»[375], опубликованную в двух частях. Софья Федорченко продолжала свои записи в годы Гражданской войны. Так появилась третья часть книги «Народ на войне». Книга навлекла разгромную критику в печати, особенно усердствовал Демьян Бедный, в защиту книги как «яркой и волнующей» выступили с коллективным письмом в «Литературную газету» многие писатели, среди них Пастернак.

Я не хочу испытывать ничьего терпения, но невольно вынужден приводить цитаты, много цитат, чтобы обосновать свою точку зрения на полосу исторического развития, мне прижизненную. Прошу верить, что обхожусь минимумом свидетельств, однако удовлетворяющих требованиям представительности и достаточности, без чего попытка моя понять наше прошлое – все еще живущее в настоящем – не имела бы никакой опоры, а вместе с тем и никакого смысла.

Несколько иллюстраций из книги Федорченко: «Та война проклята от века, без пользы всякой для людей, за дурнину. Это вот грех. А нашу войну знаешь, что за людей терпим, людям легче станет». Еще: «Это война веселая, для себя, отчаянная. Чего хочет человек? Чтобы над тобой не мариновали? Это самое, за то и воюем». Еще: «Та война, немецкая, без толку. А эта война, гражданская, она не начальством заведена, они нами заведена для жизни». И еще: «Перед нами не задашься. Если мы за дело взялися – сделаем. В трех водах топлено, в трех кровях купано, в трех щелоках варено. Чище мы чистого». Или так: «Шли местами мирными, все народы вымерли, кто от тифа, от холеры, кто от белых офицеров». А вот и о Ленине: «Я мечтаю с самим Лениным поговорить. Во! Он, люди передавали, при разговоре дурака умным делает». Еще: «Небольшого росточку, лысоватый, нос самый наш, слова совсем простые. Глаза же у него огонь, и все видят. И насмешничает над врагами, и насмешничает. А нам, что ни слово, так как бы сам ты это сказал, только что умней твоего. И все про самое нужное». Или такое: «Он в дремучем лесу выстроил себе шалашик и стал жить. Ходу ему никуда не оставили, а дума в нем и решения разные. Тут же зима лютая, замело пути-дороги, как быть? И что же, братцы, за сказка, за такая? Ведь звери ему по той сказке служили! Медведь в шалаш вроде печки лег, тепла от него полно. Волк от врагов сторожит – сторожкий зверь. Лиса, будто ему пищу добывала – она добытчица. А самым ранним утром, под седенький туман к шалашику лосиха подойдет, встанет и не шелохнется, пока он ее теплого и полезного молока не насосется. Так вот и выжил он, со всеми ласковый, кроме наших врагов». Фонд материалов, вошедших в книги «Народ на войне», в частности народ на Гражданской войне, – этот фонд, собранный, систематизированный, обработанный Софьей Федорченко, – огромен. Я извлек из него несколько образцов, подобных которым сотни. Немалую долю в книге Федорченко составляют тех же жанров материалы, лежащие в другом русле мыслей и представлений, чем те, которыми я воспользовался. Последних меньше, нежели первых. Дело не в арифметике. Дело в качестве источника как массового и первичного – живой голос народа. Столь же первичны голоса героев платоновского «Котлована» с их исступленной верой в правоту своего дела. Чтобы воздвигнуть храм, нужен фундамент, чтобы заложить фундамент, нужен котлован. Храм воздвигнут не будет, а котлован станет братской могилой для тех, кто его роет. Об этом они не ведают. Упаси Боже им прекословить – свернут шею! Это вера той же природы, что движет горы, а исповедники ее в своей простоте святы.

Насколько типичны образы людей – действующих лиц произведений Андрея Платоновича Платонова (не только «Котлована», но и «Чевенгура», «Ювенильного моря», рассказов)? Их типичность подтверждается всем кругом свидетельств, в системе которых я и обратился к его «Котловану». Адекватность характеристики социально-идейных позиций действующих лиц платоновских произведений подтверждается всем корпусом свидетельств, которым я располагаю. Казалось бы, вопрос снимается сам собой. Проникновением в недра народной психологии, в глубинные пласты ее интенций и тенденций, проявляющихся в действиях, но на поверхности сознания не выступающих, мы обязаны художественной литературе. Кто бы ни стоял на капитанском мостике революции и как бы ни действовал, – революция это сам революционный народ, и направляющая политическая воля преломляется сквозь систему внутренних условий народной психологии, вообще духовной культуры народа с определяющими ее ценностями и ценностными ориентациями. Я соотнес художнический опыт Платонова с опытом других писателей, его современников, писавших о таких же, как Платонов, героях своего времени, действовавших то ли на полях сражений, то ли на строительных площадках, – точка приложения сил не влияла на константы духовного облика лиц, выступавших в качестве литературных персонажей. Я перечел «Котлован» в контексте повестей Всеволода Иванова «Партизаны» (1921), «Бронепоезд 14–69» (1922), повести Фурманова «Красный десант» (1922), его же «Чапаева» (1923), романа Серафимовича «Железный поток» (1924), романа Гладкова «Цемент» (1925). За исключением сочинений Платонова, сравнительно недавно вошедших в круг моего чтения, другие перечисленные здесь сочинения давно читаны, можно сказать, давным-давно. Перечитанные заново, они и сейчас оставляют глубокое впечатление своей правдивостью, искренностью, воодушевлением, личной близостью авторов своим героям. Все они исходят из приятия революции и долга беззаветного служения ей как акту всенародного мощного, сметающего на своем пути все преграды прорыва в будущее, в свободное, справедливое, трудовое, мирное, которое не за горами – едва ли не просто рукой достать.

Действующие лица этих произведений, как и в «Котловане», характерны дельностью личностного склада – слитностью ума, воли, чувств, открытостью внутреннего мира. Здесь личность сильна не индивидуальностью, а сплоченностью индивидов, личность каждого из которых выступает во всей ее наличности, предъявленности внешнему окружению. Личность черпает свою силу в публичности. Это психология – лично-коллективная. Сознание общности как «мы», противостоящее другой общности – «они». Общность «мы» основана на однородности, изравненности составляющих ее индивидов. Это все еще не превзойденная исторически общность, о которой, как приводилось выше, Глеб Успенский писал как о «живущей какой-то сплошной жизнью, какой-то коллективной мыслью, и только в сплошном виде доступной пониманию». Между «Мелочами путевых воспоминаний» Глеба Успенского и сочинениями Платонова, Иванова, Фурманова, Серафимовича, Гладкова пролегло сорок лет – да еще каких! – замечательному бытописателю теперь бы не пришлось сетовать на безнадежное отсутствие собеседников, «жаждущих сознательной жизни, стремящихся дать смысл своему существованию на земле». Сам по себе факт вовлеченности широчайших слоев населения в революционное действие и являлся опытом постановки и практического решения вопроса о смысле существования людей на земле. Как ни оценивать этот опыт, фактом остается пробуждение сознания социальных низов, освобождение их от привычного рутинного, ограниченного повседневными нуждами и заботами существования. Прибегая <нрзб> к перечисленным художественным произведениям как к историческому источнику, удается констатировать, что сознание множества и множества людей, сделавших сознательный выбор в пользу революции, оставалось по основным параметрам лично-коллективным. Примечательно, что сочинения деятелей революции – Ленина, Троцкого, Бухарина и других – пестрят словоупотреблением «массы», то есть в буквальном переводе с латыни «комья». Это режущее глаз словоупотребление не являлось признаком высокомерия революционных руководителей.

Ленин неоднократно писал о «необъятнейших пространствах», на которых царит «патриархальщина, полудикость и самая настоящая дикость». Характеристика, на мой взгляд, утрированная, но в целом реалистичная. Для социальных низов, поскольку они отвечают характеристике «массы», естественно тяготение к патернализму. Для революционного авангарда непременным условием действенности его политики становится идеологическое и организационное опекунство, попечительство, наконец, повелевание. На этой почве как ее естественно-необходимый продукт возникает иерархически-структурированный институт вождизма, комиссарства, военного и штатского, на всех уровнях и во всех формах государственной, военной, хозяйственной организаций. Политическая власть, сознававшая себя, называвшаяся и действовавшая как диктатура, требовала вождизма. На то и диктатура, а не демократия. Диктатура как форма политической власти (диктатура пролетариата, на деле диктатура партии, еще конкретнее ее верхов) оправдывалась экстремальными условиями революции, гражданской войны, необходимостью концентрации власти в переходный период к новому общественному строю. Нет оснований подозревать новое поколение пришедших к власти революционеров в намерении увековечить диктатуру. Напротив, они декларировали переход в неопределенном, правда, будущем через диктатуру к отмиранию государства. Если элиминировать безгосударственное будущее – а оно как-никак находилось «за тридевять земель», то являлась ли реальной демократическая альтернатива диктатуре? В преобладающей массе населения общество представляло собой традиционное общество («патриархальщина, полудикость и самая настоящая дикость»). Традиционному обществу демократические формы правления несвойственны. Им свойственны авторитарные формы правления. Формы демократического устройства, более совершенные или менее, основываются на личностном самоопределении индивидов, способности индивидов к творческому самовыражению, чувстве собственного достоинства, независимости суждений, деятельной работе мысли. Традиционное общество – это прежде и больше всего общество круговой поруки, тяготения индивидов к одинаковости, ориентации на коллектив как солидарную жизнеобеспечивающую и требующую подчинения силу. Авторитаризм и коллективизм (на уровне круговой поруки) взаимодополнительны. Народный идеал власти, как показал К. В. Чистов в монографии «Русские народные социально-утопические легенды XVII–XIX веков»[376], – «царь-избавитель». Народный доброхот, но царь, а не, скажем, вече. Опираясь на другие, нежели социально-утопические легенды, источники, я показал то же самое в монографии «Народная социальная утопия в России»[377]. Не потому победила Октябрьская революция, что Учредительное собрание стало жертвой большевистской узурпации. Причины глубже, что, в отличие от многих современных публицистов, хорошо понимал Бердяев: «В России революция либеральная, буржуазная, требующая правового строя, была утопией, не соответствовавшей русским традициям и господствовавшим в России революционным идеям»[378]. Русская социалистическая идея, напротив, заслужила симпатию и доверие социальных низов, особенно патриархальных. Она воспринималась массовым сознанием не только как воспетая народниками община, но как общинность в множестве ее разнообразных форм, начиная с протопопа Аввакума, проповедовавшего равенство, «чтобы друг друга любя жили, яко во едином дому, советно и единодушно Бога хваля», и до крестьянина Тимофея Бондарева, мечтавшего в конце XIX века о соединении человечества в «единодушную и единосердечную артель». Манила сама по себе социалистическая идея как идея общинности, ответившая вековым чаяниям народа, не затруднявшего себя непосильной задачей понять, что же такое социализм, проповеданный новой властью. И на этот раз близок к истине оказался Бердяев: «В России революция могла быть только социалистической. Либеральное движение было связано с Государственной Думой и кадетской партией, но оно не имело опоры в народных массах и лишено было вдохновляющих идей. По русскому духовному складу революция могла быть только тоталитарной. Все русские идеологии были всегда тоталитарными, теократическими или социалистическими. Русские – максималисты, и именно то, что представляется утопией, в России наиболее реалистично»[379].

Октябрьская революция была революцией народной. Для дилетантов или просто неучей, шельмующих народные восстания XVIII и XVIII веков как «разинщину», «пугачевщину», для них революция 7 ноября 1917 года, в свою очередь, шельмуется как путч, совершенный заговорщической группой авантюристов-большевиков, утвердивших свою власть (советскую) и державших страну в подъяремном состояния в течение 74 лет. Общественные движения, происходящие то ли в привилегированных слоях, то ли в социальных низах, какие бы формы они ни приобретали, мирные ли (например, староверческие движения последней трети XVII века и в последующие времена), восстания ли (крестьянские войны, восстание декабристов), тем более революции, – общественные движения не спрашивают у кого бы то ни было позволения состояться. Можно понять персидского царя Ксеркса I, потерпевшего поражение на море и приказавшего, согласно историческому анекдоту, высечь море плетьми. Можно понять державный гнев, но ведь это было, если было, очень давно, за несколько веков до нашей эры. Стоит ли воспроизводить ныне эту старую анекдотическую ситуацию, бичуя (грядущим поколениям на забаву) Октябрьскую революцию? Каждая революция имеет свою партию переворота, поощряющую, сплачивающую и организующую широкие слои народа, для которых дело революции – их святое дело, не считающееся с опасностями, испытаниями, жертвами. Партия переворота исторически обречена, когда лишается народного доверия, когда обнаруживается несостоятельность провозглашенных ею программ, когда разрушительная сила революции, выполнив свою задачу, не сублимируется в силу созидательную и именно на путях соответствия коренным интересам народа и поступательного общественного развития. Но и когда дело революции уже позади, остаются действенными ее психологические ресурсы— увлеченность, самоотдача, энтузиазм, имеющие суггестивные свойства. Эхо революции, гулкое и долгое.

По моему разумению, Октябрьская революция совершила свой круг в течение четырех лет. Почему в течение четырех, а не семидесяти четырех лет? Потому, что временной отрезок с 1917 года по 1991 год принадлежит истории советской власти, а советская власть есть тип государственного устройства, а тип государственного устройства не характеризует общественных процессов, происходящих в его пределах. Правление Петра I было самодержавным, как и правление Николая II, но сколько фаз исторического развития проделало русское общество с начала XVIII века по начало XX века. Самодержавие как тип государственного устройства (с его видоизменениями) – историческая реальность. Взаимозависимость и взаимодействие государственных, социальных, экономических, конфессиональных (и ряда иных) структур – тоже историческая реальность. «Самодержавное общество»? Такой реалии история не знает. Но это первое, что подумалось. Не только «советская власть», но и «советское общество», «советская общность» – понятия не столь шокирующие, какими были бы, например, «самодержавное общество», «самодержавная общность». Они суть исторические реалии, а их суть состоит в поглощении государством общества, огосударствлении общества. Это узурпация государством волеизъявления и прав всех общественных классов и каждого индивида в отдельности, экспроприация господствующих классов, их материальных и культурных ценностей, а затем в тех или иных формах (и «нормах») принудительное отчуждение всех сфер жизнедеятельности людей независимо от их социального положения и рода занятий. По принципу материального и духовного изравнения людей на минимальном уровне народного благосостояния формировалась новая историческая общность – «советская общность». (Тут вспомнился «уровень», он же ватерпас – незатейливый прибор для проверки горизонтальности плоскостей, которым я пользовался в течение нескольких месяцев, когда работал по плотницкой части в Норильском лагере.) Общество, заглоченное государством, подобно библейскому Ионе, заглоченному китом…

А ведь с чего начиналось! Ленин в работе «Государство и революция», оконченной за месяц до Октябрьской революции, писал: «Пролетариату нужно лишь отмирающее государство, то есть устроенное так, чтобы оно немедленно начало отмирать и не могло не отмирать». Достойно внимания, что идея о примате общечеловеческих ценностей над классовыми, национальными, государственными, вероисповедными, прочно связываемая у нас с «новым мышлением», одна из ключевых идей «Государства и революции». В меру отмирания государства, по Ленину, «будет исчезать всякая надобность в насилии над людьми вообще, в подчинении одного человека другому, одной части населения другой его части, ибо люди привыкнут к соблюдению элементарных условий общественности без насилия и без подчинения». (Слова «подчинении», «привыкнут», «без насилия и без подчинения» выделены Лениным курсивом). В перспективе исторического развития, перспективе далекой, но достижимой и долженствующей стать, Ленин видел общество, в котором «люди постепенно привыкнут к соблюдению элементарных, веками известных, тысячелетиями повторявшихся во всех прописях, правил общежития, к соблюдению их без насилия, без принуждения, без подчинения, без особого аппарата для принуждения, который называется государством». (Слова «привыкнут», «без особого аппарата» выделены Лениным курсивом.) Так писал Ленин в «Государстве и революции». Взгляды, которым Ленин никогда не изменял.

Работа «Государство и революция» проникнута чувством и убеждением в неотвратимости революционного взрыва в ближайшее время. «Государство и революция» по сути – программное заявление о близящихся переменах в исторических судьбах России и мира. Значение этой работы Ленина среди прочих его сочинений подобно тому, какое имел «Манифест Коммунистической партии» Маркса и Энгельса среди других сочинений этих авторов. Различие, в частности, но оно и главное, в том, что Маркс и Энгельс возвестили миру о призраке коммунизма, бродящем в Европе. Ленин писал не о призраке. Новая историческая реальность облекалась в плоть и кровь. Это чувствовал и понимал не один Ленин, но и представители всех политических партий России в 1917 году. И это сознавалось не только в России, но и в западноевропейском мире, особенно в социал-демократических кругах. По-своему и в кругах сугубо реакционных. У Ленина и его партии имелась более или менее конкретная программа действий, если революционные события приведут их к власти. Ленин не знал, какие сроки отделяют его «Государство и революцию» от революции – недели, месяцы. Этого никто не знал. Ожидаемое, ближайшее ожидаемое и желанное в своей живой действительности приходит внезапно, как «снег на голову» – конечно, в большей или меньшей степени. Большевики ковали свое идеологическое вооружение загодя и, вероятно, были в большей мобилизационной готовности – организационной и идеологической – встретить революцию лицом к лицу.

Победа Февральской революции была победой, но частичной. Ее лидеры стремились развязать и распутать основные узлы общественно-политических противоречий, донельзя болезненно и мучительно сказывавшихся на положении широчайших слоев народа. Их нельзя было распутать, эти узлы, их оставалось только разрубить. Революция свершилась, но революционное движение ширилось и по множеству признаков грозило перерасти в еще более мощный, нежели в феврале 1917 года, революционный взрыв. Ленин зорко и чутко следил за развитием событий и трезво оценивал их. Об этом свидетельствуют все выступления Ленина в сентябре и октябре 1917 года, такие, например, как «Большевики должны взять власть», «Марксизм и восстание», «Из дневника публициста», «Кризис назрел», «Удержат ли большевики государственную власть», «Советы постороннего» и многие другие. Их лейтмотив: «ждать – преступление перед революцией», «промедление смерти подобно», «промедление в выступлении смерти подобно». (К слову сказать, в «Государстве и революции» Ленин писал: «Бессмысленное, уродливое слово, как «большевик», не выражающее абсолютно ничего, кроме того, чисто случайного обстоятельства, что на Брюссельско-Лондонском съезде 1903 года мы имели большинство…»)

Годы гражданской войны я назвал всенародным плебисцитом, основным и единственным вопросом которого стояло: «за» или «против» советской власти. Суровый плебисцит, в котором голосовали оружием, и каждый, независимо от того, за кого и против кого он голосовал, выбирал между смертью и жизнью. Подавляющее большинство народа высказалось за новую власть и ее лозунги. Как велико было это большинство, мы не знаем. Было ли оно «квалифицированным большинством», повторяем обиходное выражение из нынешней парламентской практики? Нет у нас и достоверных данных, характеризующих мотивы «народного голосования». Это мог быть однозначный выбор в пользу советской власти. Именно такой выбор сделали многие. В противоборстве между «красными» и «белыми» действовал и другой мотив – предстояло выбрать не только между «добром» и «злом», но из двух зол выбрать меньшее. Неизменный спутник войны – эксцессы, жертвами которых является мирное население. Могут быть и бывают эксцессы, так сказать, «сами по себе», могут прикрываться идеями – «красными», в других случаях «белыми». Страдает население – эксцессы во время войны самые непредсказуемые, самые беспощадные, самые губительные, кровавые. Белая гвардия, по словам уже цитированного мной Лампе, – «немедленно по соприкосновении с населением… вынуждена была брать у него подводы, лошадей, запасы и, наконец, и самих людей!» Эксцессы сопровождали путь Красной армии. И с одной и с другой стороны эксцессы были частым явлением, и спрашивать, кто больше злодействовал и кто жесточе, бессмысленно. Исследовать это не моя задача и я удовольствуюсь имеющейся у меня под рукой книгой А. Буйского «Красная армия на внутреннем фронте», опубликованной в 1929 году. По данным Буйского, только лишь за 1918 год произошло 215 крестьянских восстаний, подавленных Красной армией [вот вам и голосование «за»]. Луначарский в одной из статей, опубликованных в 1919 году, назвал несколько уездов Костромской губернии «постоянной Вандеей». Это были кризисные явления в отношениях между новой властью и крестьянством. Начавшееся в августе 1920 года и подавленное вооруженными силами в августе 1921 года восстание в Тамбовской губернии (до 50 000 вооруженных повстанцев), а также Кронштадтское восстание, начавшееся в первых числах марта 1921 года и подавленное вооруженными силами 17–18 марта того же года (численность кронштадтских повстанцев составляла около 20 000 человек), знаменовали уже не кризисные явления, а кризис народного доверия к новой власти и ее политике. И не потому, что восстания эти были массовыми, не потому, что вписывались в картину нарастающих крестьянских волнений в стране – их, по данным Буйского, за первые годы советской власти насчитывалось более 400, а потому, что Тамбовское восстание, как и Кронштадтское, выдвинули большевизму политическую альтернативу. Речь не шла о возвращении к прошлому, реставрации монархии, господства капиталистов и помещиков. (Многие и в белом движении сознавали, что обратный путь от красного знамени к двуглавому орлу заказан: по словам фон Лампе, распространение «среди населения нелепых теорий о готовности белых насадить старый режим» (чего, конечно, не было), и о «возвращении земли помещикам» (что прорывалось только в чаяниях и вожделениях отдельных лиц, дорвавшихся до своих владений и не понявших, что между прошлым и настоящим прошла революция) – эти слова во многом справедливы.)

22 декабря 1920 года Ленин выступал с докладом на VIII Всероссийском съезде советов. Только что победоносно завершилась Гражданская война: «Таким образом, – говорил Ленин, – война, навязанная нам белогвардейцами и империалистами, оказалась ликвидированной». После ликвидации военного фронта во весь рост вставала задача хозяйственного восстановления, особенно восстановления крестьянского хозяйства. Ленин выражал уверенность, что крестьянин эту задачу поймет: «Он пережил все эти шесть лет, мучительных и тяжелых, недаром. Он не похож на довоенного мужика. Он тяжело страдал, он много размышлял и много перенес, таких политических и экономических тягот, которые заставили его забыть многое старое. Мне думается, что он сам уже понимает, что по-старому жить нельзя, что надо жить по-иному…» Но на каких путях восстанавливать крестьянское хозяйство, подымать его продуктивность? Ленин на это отвечал: «В стране мелкого крестьянства наша главная и основная задача – суметь перейти к государственному принуждению, чтобы крестьянское хозяйство поднять, начиная с мер самых необходимых, неотложных, вполне доступных крестьянину, вполне ему понятных… На это надо двинуть все силы и позаботиться о том, чтобы аппарат принуждения, оживленный, укрепленный, был базирован и развернут для нового размаха убеждения, и тогда мы эту военную кампанию окончим победой. Сейчас начинается военная кампания против остатков косности, темноты и недоверия среди крестьянских масс». Кронштадтское восстание еще было впереди. Но Тамбовское восстание уже пылало и ко времени доклада Ленина охватило четыре уезда губернии и образовало пехотное и кавалерийские части, насчитывавшие до семи тысяч повстанцев. Уже было введено в Тамбовской губернии и осадное положение, а в сентябре отдан был приказ Орловскому военному округу подавить восстание. В конце декабря 1920 года, когда выступал Ленин, Тамбовское восстание развивалось по нарастающей, чего Ленин не мог не знать. В некоторых уездах губернии созданы были «союзы трудового крестьянства», а в целом восстание шло под лозунгами социалистов-революционеров, возглавлялось оно А. С. Антоновым – видным деятелем эсеровской партии, деятельно проявившим себя в качестве эсера уже в 1905–1907 годах. Решать как общехозяйственную задачу восстановление крестьянского хозяйства методами принуждения, какой бы разъяснительной работой они ни сопровождались, было по меньшей мере опрометчивым. Политическая интуиция изменяла Ленину. Отдав должное тяжелым страданиям крестьянства в ходе революции и Гражданской войны, перенесенным им политическим и экономическим тяготам, Ленин не подумал о том, что все пережитое крестьянством может направлять его мысль не на то, чтобы жить «по-старому», но и не к тому «новому», что могла предложить ему новая система государственного «принуждения». Полтора года спустя, выступая 27 марта 1922 года, уже после введения нэпа, Ленин говорил открытым текстом: «Отсрочки коммунистам были даны всякие, в кредит было дано столько, сколько ни одному другому правительству не давалось. Конечно, коммунисты помогли избавиться от капиталистов, от помещиков, крестьянство это ценит, и оно в кредит отсрочки давало, но все до известного срока». Угрозу потери народного доверия, а это означало угрозу судьбам революции, Ленин осознал во всей глубине после урока Кронштадтского восстания. Как и Тамбовское восстание, недооцененное Лениным в свое время, Кронштадтское восстание намечало некий «третий путь». Выступая 15 марта 1921 года (последние дни Кронштадтского восстания) на X съезде партии с докладом о замене разверстки натуральным налогом, Ленин утверждал, что «Кронштадтский опыт» показал: «там не хотят белогвардейцев, не хотят нашей власти, – а другой власти нет…» Да, другой власти не было, но фактом являлась массово поддержанная – крестьянами, матросами, в ряде случаев рабочими – альтернатива «третьего пути»: «Советы без коммунистов», свободная деятельность левых социалистических партий. В Тамбовском и Кронштадтском восстаниях деятельное участие в качестве организаторов и идеологов приняли эсеры, меньшевики, анархисты. Ленин в том же докладе: «Когда Мартов в своем берлинском журнале заявляет, будто Кронштадт не только проводил меньшевистские лозунги, но и дал доказательства того, что возможно противобольшевистское движение, не служащее целиком белогвардейщине, капиталистам и помещикам, то это именно образец самовлюбленного мещанского нарцисса… Милюков прав против Черновых и Мартовых, ибо выдает действительную тактику действительной белогвардейской силы. …Давайте поддерживать кого угодно, даже анархистов, какую угодно советскую власть, лишь бы свергнуть большевиков, лишь бы осуществить передвижку власти!» (Я передаю прямым шрифтом и те слова, которые Ленин выделил в своем докладе курсивом.)

Без малого четыре года назад в условиях созревшего острейшего революционного кризиса, готового вот-вот разразиться народной революцией, Ленин написал брошюру «Удержат ли большевики государственную власть?» Брошюра была окончена 1 октября 1917 года. Она завершалась дышащими энергией, вдохновением, убежденностью словами: «Не найдется той силы на земле, которая помешала бы большевикам, если они не дадут себя запугать и сумеют взять власть, удержать ее до победы всемирной социалистической революции». Три с половиной недели спустя большевики взяли власть и удержали ее, надолго. Правда, без «победы всемирной социалистической революции», что изначально и необратимо вело к краху теории и социально-экономической практики победителей. В ленинской трехчленной формуле, связывавшей объективные условия, субъективные факторы российского революционного кризиса и победу мировой социалистической революции, последняя представляла собой мнимую величину. Мнимую величину – не значит (как и в математике) лишенную смысла, реального наполнения. По-своему, в особом своем роде она валентна, как, например, и отрицательные величины (в математике и не только в ней)[380].

Представление об Октябрьской революции как о примере «сбывшейся утопии», широкомасштабном эксперименте на живом теле народа – опыте социальной вивисекции, в меру моего понимания является упрощенным и далеко не исчерпывающим проблему. Рассмотрение Октябрьской революции в основных параметрах всемирно-исторического процесса, быть может, особенно плодотворно для суждений об ее причинах, сути, превратностях, судьбах, последствиях, тоже всемирно-исторических. (Опыт такого рассмотрения, претендующий не более чем на попытку постановки вопроса, будет предложен. Все вышеизложенное служит предварению такой попытки.) А пока… А пока большевики взяли и утвердили государственную власть. Каким виделся, разумеется, в своих самых общих контурах социальный строй, воздвигаемый на развалинах буржуазно-помещичьего строя, в его старых и новых социально-государственных структурах, так или иначе обслуживаемых (справа и слева) функционировавшими в то время политическими партиями? Ответ на вопрос содержат речи, выступления, обращения, доклады, статьи Ленина особенно в 1918 году. Выделю как программную работу Ленина «Очередные задачи Советской власти», оконченную в апреле 1918 года. Но нет, с ней повременю. Неизменно знание, что «текст», наименее удобочитаемый, но наиболее содержательный – самая личность. Тем более такая, как Ленин. Одаренный умом ясным, проницательным, схватывающим «на лету», темпераментом буйным до неистовства, волей властной, но обладателю ее подвластной, мастерством дальновидного политического расчета и талантом яркой импровизации, твердостью убеждений, четкостью и жесткостью принимаемых решений и действий, сосредоточенностью и увлеченностью, азартом, пренебрегавшим опасностями, такому, что сродни военному азарту Наполеона. «Помнится, Наполеон писал <…>[381]. В вольном русском переводе это значит: „Сначала надо ввязаться в серьезный бой, а там уже видно будет“. Вот и мы ввязались сначала в октябре 1917 года в серьезный бой, а там уже увидали такие детали развития (с точки зрения мировой истории это, несомненно, детали), как Брестский мир или нэп и т. п.» – это из статьи Ленина «О нашей революции. (По поводу записок К. Суханова)». Ленин был прям. Независимо от состава и массовости аудиторий, он открыто признавал допущенные ошибки, как малого, так и большого масштаба. Он сознавал ответственность за дело, в исторической правоте которого был убежден. Как писал Троцкий, «Ленина в эпигонской литературе изображают не революционным стратегом, который гениально разбирался в обстановке, а механическим автоматом безошибочных решений. Слово гений в отношении Ленина было впервые сказано мной, когда другие не решались его произносить. Да, Ленин был гениален, полной человеческой гениальностью. Но Ленин не был механическим счетчиком, не делающим ошибок. Он делал их гораздо меньше, чем сделал бы всякий другой в его положении. Но ошибки у Ленина были, и очень крупные ошибки в соответствии с гигантским размахом всей его работы»[382]. Итак, «ошибки у Ленина были, и очень крупные ошибки». Не «ошибкой» ли было все дело Ленина? Кажется, я запоздало ставлю этот вопрос, безнадежно отстав от времени, ответившего на него решительно и категорично. Время ответило, но во времени сосуществуют разные поколения, каждое со своим жизненным опытом, и находятся тысячи и тысячи, может быть, десятки и десятки тысяч, отвергавших приговор текущего времени, с каких бы трибун, пусть и самых высоких, он ни возглашался. Я не с ними, не с теми, митингующими в защиту Ленина под транспарантами, совмещающими профили Ленина и Сталина. Все как было. Сталин для них и поныне – Ленин сегодня. По-человечески я их понимаю, даже сочувствую. В их судьбах образы Ленина и Сталина переплелись. Здесь больше беды, чем вины. Мне труднее понять ученого, недавно увиденного и услышанного с телевизионного экрана, объявившего о своем «прозрении» подлинной сути Ленина как исторического лица под шквалом новых саморазоблачающих его фактов. «Наследники» Ленина хранили их втайне. А сам Ленин? Если таил, по каким мотивам? «Каждое лыко в строку». Так. Но в какую строку? На гражданской войне как на гражданской войне. Она подобна географической сетке, и на каждом пересечении фронтовых линий – жертвы, чаще невинные. «Расстрельных» документов Ленина сколько угодно в 5‐м издании его сочинений. В докладе на I Конгрессе Коммунистического Интернационала: «Мы, конечно, преследуем меньшевиков, мы их даже расстреливаем, когда они в войне против нас борются против нашей Красной армии и расстреливают наших красных командиров». В обращении к венгерским рабочим («Привет венгерским рабочим»): «Подавляйте колебания беспощадно. Расстрел – вот законная участь труса на войне». В обращении «Все на борьбу с Деникиным»: «Наше дело ставит вопрос прямо. Что лучше? Выловить ли и посадить в тюрьму, иногда даже расстрелять сотни изменников из кадетов, беспартийных, меньшевиков, эсеров, „выступающих“ (кто с оружием, кто с заговором, кто с агитацией против мобилизации…) против советской власти, то есть за Деникина». В «Письме рабочим и крестьянам»: «Надо всеми силами выслеживать и вылавливать этих разбойников, прячущихся помещиков и капиталистов, во всех их прикрытиях, разоблачать их и карать беспощадно…» А вот и о ГПУ: «Это – самая неважная часть дела, если мы эксплуататора обезвредим, ударим по рукам и обкорнаем. Это надо делать. И наше Госполитуправление и наши суды должны делать это не так вяло, как делают до сих пор, а помнить, что они – пролетарские суды, окруженные врагами всего мира. Это не трудно. Этому в основном мы научились. Тут должен быть произведен некоторый нажим, но это легко». (Это из Политического отчета Ленина центральному комитету партии 27 марта 1922 года.) Еще? Можно еще: «Надо и здесь посмотреть правде в лицо: беспощадности, необходимой для успеха социализма, у нас все еще мало, и мало не потому, что нет решительности. Решительности у нас довольно. А нет уменья поймать достаточно быстро достаточное количество спекулянтов, мародеров, капиталистов – нарушителей советских мероприятий. Ибо это „умение“ создается лишь организацией учета и контроля! Во-вторых, нет достаточной твердости в судах, которые вместо расстрела взяточников назначают им полгода тюрьмы. Оба недостатка наши имеют один социальный корень: влияние мелкобуржуазной стихии, ее дряблость» (В. И. Ленин «О „левом“ ребячестве и мелкобуржуазности»[383]). «Компромат» (кажется, многотомный?) надо издать во всем объеме, но составить собрание сочинений Ленина, действительно полное, чтобы избежать невольно подмены прозрения – ослеплением…

Смерть Ленина стала общенародным горем. Страницы печати – газеты, журналы, специальные экстренные издания – были заполнены информационными материалами, статьями, воспоминаниями, стихами, посвященными его памяти. Мне запомнилось четверостишие, кто автор стихотворения, о котором сейчас пишу, не помню. Вся ответственность за точность передачи текста лежит на моей памяти. Запомнившиеся (не без погрешностей) строки таковы:

Портретов Ленина не видно,

Похожих не было и нет,

Века уж дорисуют верно

Недорисованный портрет.

И теперь, уже на исходе века, портрет остается недорисованным, несмотря на обилие публикаций – научных и художественных, отечественных и зарубежных. Биография Ленина обогащается новыми и новыми данными, портрет прорабатывается в деталях (бывает, и «кистью сонной»), множатся характеристики жизни и деятельности Ленина, – а со всем этим противоречия в толкованиях и оценках.

Свыше трех десятилетий назад мне удалось, тогда еще в библиотечных «спецхранах», познакомиться с откликами на смерть Ленина в зарубежной печати, не исключая эмигрантскую. Отклики были разные, часто (но реже, чем можно было предположить) враждебные. Не было злорадных в круге информации, оказавшейся мне доступной.

Писавшие открыто, заявляли свои мнения, аргументировали их, однако же не третировали противника, заклятого противника для многих из них. Этого не позволяло им чувство собственного достоинства. Правда, утверждение, что Ленин немецкий шпион, агент, оплаченный казной Вильгельма II для совершения революции в России (не для себя лично), – таких утверждений было предостаточно. Впечатления мои от знакомства с зарубежными откликами на смерть Ленина мало оригинальны, но напомнить о них небесполезно. Репрезентивен мой материал отчасти. Мне выдавали для ознакомления то, что хотели выдать, и не раз заявки мои отклонялись «спецхранами», якобы по отсутствию запрашиваемого материала. Известно, что в эмигрантских кружках распространялась молва, то ли по неведению, то ли по злому умыслу, что вероятнее, будто бы большевики обобществляют женщин, зверствуют над живыми и надругаются над трупами, изощряются во всевозможных злодействах. В зарубежных изданиях 1924 года подобных инсинуаций я не встречал. Клеветнические измышления таковыми и остаются. Но и поговоркой «нет дыма без огня» пренебрегать не следует.

Тема о немецких деньгах, полученных Лениным, стала предметом одного разговора, о котором мне хочется поведать, хотя бы по признаку его колоритности. На одном из пересыльных пунктов Норильлага встретился мне человек, всем своим обликом выделявшийся среди других заключенных. Одет был, как все, – ушанка, бушлат, телогрейка, ватные штаны, валеные полуботы, только Бог весть какого срока годности. Горделиво откинутая голова. Правильный овал лица, с заостренной клинообразной рыжевато-серой бородкой. Узкие кисти рук с длинными, тонкими пальцами – такие любил писать на своих полотнах Гейнсборо – заведомо и навсегда не приспособленные к физическому труду. К очереди, выстраивавшейся за котловым довольствием, всякий раз подходил последним. Ел не спеша, потом тщательно тер котелок снегом. Не знаю почему, но мысленно я пририсовал жабо вокруг его высокой и худой шеи. И оказался прав. Мы познакомились (по моему почину), и я узнал, что он отпрыск (по материнской линии) старинного рода Остен-Сакенов. Был он специалистом по римскому праву, читавшим лекционные курсы в одном из университетских городов, Тартуском университете, если не ошибаюсь. Его расположение я заслужил прежде всего благодаря своей профессии историка в частности и особенно благодаря изучению древнейших кодексов русского права, проходившего под руководством академика Грекова в мои аспирантские годы. Это интересовало его. Кроме темы, уже обозначенной, мы беседовали о многом, всего более о литературе. Его любимым поэтом был Тютчев, во многих стихах которого он усматривал явления синтеза русской и немецкой поэтической культуры.

– Обратите внимание, коллега, на первую строку тютчевского «Силенциума»: «Молчи, скрывайся и таи», не возникают ли у вас иноязычные ассоциации?

Я хотел уточнить:

– Вы имеете в виду немецкую поэзию?

– Нет, – ответил он. – На этот раз не немецкую и даже не поэзию. – И чтобы не озадачивать (не смущать?) меня: – Это латынь <…>[384]. Это и есть слово в слово «Молчи, скрывайся и таи». Во времена Тютчева, да и раньше, это были расхожие в европейской литературе слова.

Однажды в разговорах о днях текущих и днях минувших он сказал о русской революции как оплаченной немецкими деньгами. Я запальчиво возразил.

– Дорогой коллега, я не хотел вас обидеть, ни унизить вашего героя Ленина. Упаси Боже! Я предлагаю вашему вниманию версию, не лишенную, по мнению моему, логики, Ленин человек, одержимый идеей, но склада весьма практического. Случай, когда идея сопрягается с деловитостью, – это именно тот случай, когда легче всего убедить себя в том, что <…>[385] – марки, франки, рубли – все равно. А в годы предшествовавшие разве московские купцы не ссужали деньгами революционеров? И знаете ли вы хотя бы один пример, когда бы революционеры отказывались от купеческих денег? Нет, <…>[386] не пахнут деньги, особенно когда отказывает обоняние.

Я опять возразил, даже помню, что возразил, но это неинтересно. Собеседник мой ласково положил на мое плечо руку:

– Можете ли вы объяснить мне, дорогой мой, как это получается, что вы с вашими взглядами, а я со своими оказались оцепленными одной и той же колючкой?

Мы пробыли вместе 12 дней. Потом заключенных этапировали, кого куда.

Осенью 1959 года меня навестила в Москве знакомая из Риги. Говорили о том, что нас интересовало, после, за чаем, о том и о сем. И вдруг мелькнула фамилия моего давнего родовитого знакомца. Ужели он! Не верилось. Расспрашивая гостью, узнал, что интересовавший меня человек знаком ей лично, учит ее сына немецкому языку. Очень стар, одинок, но бодр, подвижен и трудоспособен. Преподает, частным образом, у себя на дому, иностранные языки детям. На то и живет.

Гостья на следующий день возвращалась домой. Я воспользовался представившейся оказией и просил передать в руки адресату письмо, которое тут же написал. Получил ответное, из которого узнал, что в 1956 году его реабилитировали, поселился в Риге, где нашлись родственники, весьма дальние, на первых порах помогли. «Помню наши диалоги под небом полярной академии», – писал он и засвидетельствовал память от них в следующем постскриптуме: «Преподаю немецкий язык, ergo существую, в некотором смысле, на немецкие деньги». Свидеться не довелось.

Наличие противоположностей условлено некоей общей им «положностью», крайние стороны которой они составляют. Любые внеположности индифферентны друг другу – безразличны, равнодушны, безучастны в коренное отличие от противоположностей, таких, например, как добро и зло, дух и плоть, любовь и ненависть. У кого-то из старых авторов я прочитал когда-то такое: «Стыд – это своего рода гнев, только обращенный внутрь». От любви до ненависти, как говорят, один шаг, короткий ли, длинный ли. Равнозначны ли друг другу сила любви и сила ненависти, между которыми, как заметил, один шаг? А я так не думаю. Любовь благородна и возвышенна, терпелива и прощающа. Говорят и о ненависти – «благородная ненависть» – это я принимаю. Встречалось мне выражение о Крестьянской войне в Германии – «здоровый вандализм крестьянской войны». Это понимаю. Вот и Блок писал: «Почему дырявят древний собор? – Потому, что сто лет здесь ожиревший поп, икая, брал взятки и торговал водкой.

Почему гадят в любезных сердцу барских усадьбах? – Потому что там насиловали и пороли девок; не у того барина, так у соседа.

Почему валят столетние парки? – Потому, что сто лет под их развесистыми липами и кленами господа показывали свою власть…

Все так.

Я знаю, что говорю. Конем этого не объедешь». Да, не объедешь, все тот же «здоровый вандализм крестьянской войны». Он идет снизу. Он как стихия. Это понимаю. Ненависть закономерна и правомерна. Только не низкая ненависть, злобствующая, подлая, мстительная, идущая сверху.

Александр Исаевич Солженицын в свои школьные годы задумал сочинение «Люр» («Люблю революцию»). Долог ли был этот роман (с революцией) – не знаю. Был он и у меня, этот роман, юношеский как по чувству, так и по срокам, потом в реминисценциях дотлевал.

След Солженицына в моем духовном мире неизгладим. Блок статью, написанную к юбилею Льва Толстого, озаглавил «Солнце над Россией»: «Толстой идет – ведь это солнце идет». «В круге первом», «Раковый корпус», «Архипелаг ГУЛАГ», а «Матренин двор», рассказы, рассказы! Земной поклон вашему гражданскому мужеству и художественному гению, Александр Исаевич. Однако от великого до смешного – тоже шаг. Напоминать вам об этом было бы гиперболой, неуместной и бестактной. Некогда Белинский в письме Тургеневу: «С вами я отводил душу – это не гипербола, а сущая правда». Обидно за вас, сущая правда, – это о «Ленин в Цюрихе». Писательское ли дело вглядываться в детали частной жизни и бытового поведения человека, не тем снискавшего исключительное внимание мира, да и продолжающего путь в истории века, чему не пытливости ученых обязан, а последствиям свершенного им, свой век еще не отжившим. Не на суждения ваши посягаю, не на мысли, дух, иде же хощет, дышит, только бы не коротким дыханием – вот что огорчительно. (Спасибо сердечное за щедрый дар. Как и другие бывшие узники, получил недавно, согласно воле вашей, весь комплект книг «Архипелага ГУЛАГа».)

Все ваши сочинения, что поименовал выше, прочитал и многажды перечитывал. А вот «Красное колесо» знаю только по радиопередачам, то есть в фрагментах. Давно и много думаю о вас и вашем творчестве. Радуюсь духовным согласиям с вами, а разногласия – ведь и они общение. За все благодарен.

Каких только не бывает чудес! Завел было я в Норильлаге тетрадочку раза в два-три толще ученической в клеенчатой обложке. Заполнял ее страницы выписками из книг, переходивших от одних заключенных к другим. Что отзывалось в уме и сердце, то и записывал. Пестрый получился набор. Тут и Теккерей, и Бальзак, и Флобер, и Ромен Роллан… И конечно же, и всего более, Достоевский, Толстой, Пушкин, Лермонтов, Тютчев, даже Гнедич… А вот и псалмы Давида – третий, восемьдесят седьмой, 101-й. И из притчей Соломоновых. О силе слова: «Радость человеку в ответе уст его, и как хорошо слово во-время!» И оттуда же о том же: «Смерть и жизнь – во власти языка…» А чудо в том, что пронес тетрадочку сквозь все обыски, этапы, прочие лагерные передряги и вынес «на материк». Нашлось в тетрадочке место для заметок Пушкина на полях статьи Вяземского о сочинениях Озерова.

Вяземский: «Но трагик не есть уголовный судья». Пушкин пишет: «Прекрасно». Дальше Вяземский: «Обязанность его (трагика. – А. К.) и всякого писателя есть согревать любовью к добродетели и воспалять ненавистью к пороку, а не заботиться о жребии и приговоре Провидения. Великие трагики и из наименьших чувствовали сию истину, и Вольтер, поражая Запира и щадя Магомета, не был ни гонителем добродетели, ни льстецом порока». Слова «добродетели, ни льстецом порока» Пушкин в тексте Вяземского подчеркнул, отметил фигурной скобкой и двумя линиями весь приводимый отрывок сочинения Вяземского и на полях написал: «Ничуть. Поэзия выше нравственности – или по крайне мере совсем иное дело.

Господи Суси! Какое дело поэту до добродетели и порока? Разве их одна поэтическая сторона».

Пушкинские уроки. Этическое как таковое ничуть не умалено. Поэтическое отмежено как творческое образование со своими характеризующими его природу законами.

Счастливым событием явилась публикация в «Новом мире» повести «Один день Ивана Денисовича». Счастливым по общественному значению, по встрече с могучим дарованием. Это был подлинно светлый луч в темном царстве. Перед ним все отступило, даже, не скрою, мелькнувшее где-то на дальнем плане сознания сомнение, в котором я не дал и не хотел дать себе отчета. Позднее понял, что сомнение вызвало отношение Ивана Денисовича к лагерному труду, уравновешенность – так мне казалось – труда вольного и подневольного. Возвращение памяти к заметкам Пушкина последовало за чтением «Ленин в Цюрихе» и слушанием фрагментов из «Красного колеса». В моем представлении образ Ленина не таков, каким предстает он в сочинениях Солженицына. Не потому только, что считаю предосудительным пускать этот образ в мелкий размен. А вопрос, слагать ли ему акафисты или предавать анафеме, на мой взгляд, вообще примитивен. Суд мирской не суд Божий. Суд мирской не суд уголовный, и не только для «трагиков», но и для историков, тех, к которым себя причисляю. Поясню сказанное, обратясь к статье Бориса Парамонова «Мандельштам и Солженицын», опубликованной только что в «Независимой газете» (12 февраля 1992 года). Пониманию моему созвучна и близка мысль Парамонова: «Тему лагеря нельзя вообще эстетизировать и олитературивать, надо о лагерях писать как-то по-другому». Разделяю ставшее мне уже несколько лет назад известным критическое отношение Шаламова к «Одному дню Ивана Денисовича». Согласен, тему лагеря нельзя эстетизировать и олитературивать. Парамонов пишет о «гораздо более знаменитом высказывании Теодора Адорно: нельзя писать стихи после Освенцима». Убеждают размышления Парамонова (вслед за Мандельштамом) о соотношении «романного жанра» как опирающегося на «человеческую биографию, индивидуальную судьбу, на психологию личности» и исторической действительности, протекающей «железным потоком», поглощающим индивидуальные судьбы, расплавляющим личности, тем самым обрекающим на исчезновение «роман как литературную форму». По мнению Парамонова, вдумчиво читавшего «Красное колесо» (к огорчению, я такой возможности не имел), он как роман не состоялся. Однако же: «в „Красном колесе“, – пишет Парамонов, – есть одна бесспорная удача – Ленин… Ленин получился у Солженицына потому, что это подлинный романный герой – способный действовать и ломать историю. Вспомним, что, по Мандельштаму, европейский роман обязан своим расцветом наполеоновской эпопее. Ленин и в этом, литературном, смысле оказался не мельче Наполеона».

Пишут в разных ключах, а при них проставляют разные ключевые знаки – диезы или бемоли. Так образуются нотные станы, несущие звуковые обозначения. Иные ключи и ключевые знаки, иные «нотные станы» служили Пастернаку и Солженицыну для воссоздания Ленина как литературного героя. Ленин показан Пастернаком в неповторимости конститутивных характерологических черт, единственности, возникающей из исторической стихии и «способной действовать и ломать историю». Из «Высокой болезни»:

И он заговорил. Мы помним

И памятники павшим чтим,

Но я о мимолетном. Что в нем

В тот миг связалось с ним одним?

Что же связывалось с ним одним? Убежденность, сквозившая в голосе, жестах, силе мысли и слова, обнаженных в самой сути их и потому показательных, как нельзя более, одухотворении самого материально-приземистого (например, «слова могли быть о мазуте»), увлеченности, стремительности, призывности. Что особенно значимо и знаменательно:

Тогда его увидев въяве,

Я думал, думал без конца

О авторстве его и праве

Терзать от первого лица.

Слова «о авторстве его и праве терзать от первого лица» – ключевые в образе Ленина, каким его воссоздал Пастернак. Хотел бы назвать такие же ключевые слова Солженицына в его восприятии, чувстве, понимании образа Ленина. Но с чужих, хотя бы и близких по духу мне слов, писать не хочу, во фрагментах «Красного колеса», мне известных, я их не обнаружил, а «Ленин в Цюрихе» считаю авторской неудачей.

Ленин был самолюбив. Придерживался, как бы это ни было неожиданным на первый взгляд, своего кодекса чести. Всякие акафисты, как это известно, презирал, в свою честь – особенно. Акафисты Ленину, воздвижение усыпальницы с его мощами – дело эпигонов, плод их пошлости, безвкусицы, посредственности, духовной нищеты, но для Сталина, например, также дело политического расчета. На съезде народных депутатов СССР прозвучали одинокие голоса за предание Ленина земле, голоса, захлопанные и затоптанные. Это было еще в 1989 году. А за 60 лет до того, в 1929 году, Троцкий писал в книге «Моя жизнь»: «Отношение к Ленину как к революционному вождю было подменено отношением к нему, как к главе церковной иерархии. На Красной площади воздвигнут был, при моих протестах, недостойный и оскорбительный для революционного сознания Мавзолей. В такие же мавзолеи превращались официальные книги о Ленине. Его мысль разрезали на цитаты для фальшивых проповедей. Над бальзамированным трупом сражались против живого Ленина…»[387]. Дело эпигонов. Среди них были и долговременные прямые соратники Ленина. Одни (большинство) были уничтожены эпигонами, другие «ему изменили и предали шпагу свою». Но и изменой ненадолго продлили свою жизнь. Ныне Ленина предают анафеме, искренне, по живому и естественному чувству. Кто по молодости, с порога отвергающей кумиров. Кто по «прозрению».

Приложение. Краткая биография Александра Ильича Клибанова [388]

1910 – родился 1 (14) ноября 1910 г. в городе Борисове Минской губернии. Отец – Илья Моисеевич Клибанов, врач. Мать – Мария Михайловна Пташкина.

1913 – смерть матери. Переезд в Петербург. А. И. Клибанов растет в семье двоюродного брата отца, Александра Николаевича Горлина.

1918–1929 – обучается в средней общеобразовательной школе. Его классный руководитель – В. Я. Пропп.

1929–1932 – обучается на историческом факультете (редакционно-издательское отделение) Ленинградского государственного университета.

1931 – опубликована монография «Меннониты».

1932–1934 – работает в должности научного сотрудника Ленинградского центрального антирелигиозного музея, в Государственном антирелигиозном издательстве (ГАИЗ) в качестве ответственного редактора, одновременно является заведующим отделом агитации и пропаганды в ленинградском областном совете Союза воинствующих безбожников. Знакомство с Н. В. Ельциной.

1934 – поступление в аспирантуру Историко-археографического института АН СССР (Ленинград). Научный руководитель Б. Д. Греков. Неофициальная свадьба Н. В. Ельциной и А. И. Клибанова (их брак не был долгое время официально зарегистрирован, поэтому репрессии не коснулись Н. В. Ельциной).

1935 – защита кандидатской диссертации «Менонитская колонизация на юге России в XVIII–XIX вв.». Присуждена ученая степень кандидата исторических наук.

1936 – арестован органами НКВД по обвинению в том, что «он является участником к[онтр]-р[еволюционной] троцкистско-зиновьевской группы и ведет к[онтр]-р[еволюционную] пропаганду и распространяет к[онтр]-р[еволюционную] литературу»[389]. Дело было связано с процессом над этнографом М. Н. Маториным. Приговор: «заключить в исправтрудлагерь, сроком на пять лет»[390].

1. Илья Моисеевич Клибанов, отец А. И. Клибанова (около 1900–1910 гг.)

2. Родители – Илья Моисеевич и Мария Михайловна Клибановы (Минск, не позднее 1910 г.)

3. Александр Ильич Клибанов с бабушкой (около 1912 г.)

4. Портрет Н. В. Ельциной (23 февраля 1933 г.)

5. А. И. Клибанов и Н. В. Ельцина (между 1933 и 1935 г.)

6. А. И. Клибанов с Н. В. Ельциной (Таллин, 27 июля 1946 г.)

1941 – освобожден из лагеря, возвращается в Ленинград. Эвакуация в Омск вместе с супругой.

1941–1942 – работает учителем в селе Ольгино Полтавского района Омской области.

1942–1945 – назначен заведующим кафедрой истории в Красноярском педагогическом институте.

1945–1946 – преподает в Калининском педагогическом институте.

1946 – переезжает в Москву, начало работы в московском Музее истории религии АН СССР (директор В. Д. Бонч-Бруевич).

1948 – зачисление в сектор истории религии и атеизма Института истории АН СССР на должность старшего научного сотрудника. Повторный арест и приговор – десять лет лагерей по тому же делу.

1954 – освобожден, реабилитирован, продолжает работу в Институте истории АН СССР (сектор истории религии и атеизма).

1959 – руководит экспедицией в Тамбовскую область.

7. Оригинал письма №233 А. И. Клибанова к жене 25 мая 1945 г.

1960 – руководит экспедицией в Липецкую и Воронежскую область, издает монографию «Реформационные движения в России в XIV–XVI вв.».

1961 – переходит на работу в сектор феодализма. Защищает монографию «Реформационные движения в России в XIV–XVI вв.» в качестве докторской диссертации.

1962 – получает степень доктора исторических наук. Присвоено звание старшего научного сотрудника.

8. Н. В. Ельцина, А. И. Клибанов и М. Н. Горлина (Ленинград, 1960‐е гг.)

9. А. И. Клибанов с Н. В. Ельциной (Новый Иерусалим, апрель 1969 г.)

10. А. И. Клибанов (лето 1980 г.)

11. Н. В. Ельцина (лето 1980 г.)

1965 – выход монографии «История религиозного сектантства в России. 60‐е гг. XIX в. – 1917 г.»

1977 – выход монографии «Народная социальная утопия в России. Период феодализма».

1978 – выход монографии «Народная социальная утопия в России. XIX век».

1980 – награжден академической премией им. Б. Д. Грекова за двухтомную монографию «Народная социальная утопия в России».

1983 – награжден Государственной премией СССР за цикл исследований 1960–1978 гг.

С 1985 – ведущий научный сотрудник-консультант.

1989 – смерть супруги, Н. В. Ельциной.

1994 – умер 23 мая в Москве, похоронен на Востряковском кладбище. Посмертно опубликована монография «Духовная культура средневековой Руси».

Список иллюстраций

1. Илья Моисеевич Клибанов (1868 – ок. 1938), отец А. И. Клибанова (фотомастерская А. М. Иваницкого, около 1900–1910 гг.). АРАН. Ф. 1908. Оп. 1. Д. 210. Л. 1.

2. Родители – Илья Моисеевич и Мария Михайловна Клибановы (Минск, фотограф М. С. Наппельбаум, не позднее 1910 г.). АРАН. Ф. 1908. Оп. 1. Д. 210. Л. 4.

3. Александр Ильич Клибанов с бабушкой (фотограф М. З. Розенблюм, около 1912 г.) АРАН. Ф. 1908. Оп. 1. Д. 191. Л. 3.

4. Портрет Н. В. Ельциной (23 февраля 1933 г.). АРАН. Ф. 1908. Оп. 1. Д. 202. Л. 2.

5. А. И. Клибанов и Н. В. Ельцина (между 1933 и 1935 г.). АРАН. Ф. 1908. Оп. 1. Д. 191. Л. 4.

6. А. И. Клибанов с Н. В. Ельциной (Таллин, 27 июля 1946 г.). АРАН. Ф. 1908. Оп. 1. Д. 191. Л. 5.

7. Оригинал письма №233 А. И. Клибанова к жене от 25 мая 1945 г. АРАН. Ф. 1908. Оп. 1. Д. 283. Л. 7.

8. Н. В. Ельцина, А. И. Клибанов и М. Н. Горлина (Ленинград, ок. 1960‐х гг.). АРАН. Ф. 1908. Оп. 1. Д. 202. Л. 29

9. А. И. Клибанов с Н. В. Ельциной (Новый Иерусалим, апрель 1969 г.). АРАН. Ф. 1908. Оп. 1. Д. 191. Л. 9

10. А. И. Клибанов (лето 1980 г., фотограф Koozma J. Tarasoff). АРАН. Ф. 1908. Оп. 1. Д. 190. Л. 16.

11. Н. В. Ельцина (лето 1980 г., фотограф Koozma J. Tarasoff). АРАН. Ф. 1908. Оп. 1. Д. 202. Л. 35

1

Наталья Владимировна Ельцина (1913–1989) занималась изучением биохимии опухолевых клеток. В 1938 году защитила кандидатскую диссертацию, а в 1965‐м стала доктором биологических наук (тема диссертации: «Взаимосвязь энергетического и пластического обмена в злокачественных опухолях»). Работала в том числе в Москве в Институте экспериментальной и клинической онкологии Академии медицинских наук СССР.

2

Об этом периоде см. подробнее: Воронцова Е. В. Институт истории религии АН СССР в 1946–1947 годах: неудавшийся проект (по материалам писем из архива А. И. Клибанова) // Технологос. 2022. № 1. С. 63–73.

3

Тексты писем были напечатаны на пишущей машинке и отредактированы А. И. Клибановым. Оригиналы части писем также хранятся в архиве: см. АРАН. Ф. 1908. Оп. 1. Д. 283.

4

Воронцова Е. В. Анализ психологии верующего в работах А. И. Клибанова // Философские науки. 2017. № 1. С. 108–119.

5

Речь идет о коллективе исследователей по гранту «История отечественного религиоведения: XX – начало XXI вв.» РГНФ 13-03-00497 под руководством д. ф. н. К. М. Антонова.

6

Психология религии в России XIX – начала XXI века: коллективная монография / [Сост. К. М. Антонов]. М., 2019.

7

Huhn U. Die Wiedergeburt der Ethnologie aus dem Geist des Atheismus. Zur Erforschung des «zeitgenössischen Sektierertums» im Rahmen von Chruščevs antireligiöser Kampagne // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2016. B. 64. № 2. S. 260–298. Позднее вышла русскоязычная версия: Хун У. Рождение этнографии из духа атеизма? Исследования «современного сектантства» в контексте антирелигиозных кампаний Н. С. Хрущева // Этнографическое обозрение. 2018. № 2. С. 100–121.

8

При поддержке ПСТГУ был запущен проект «Деревенские святыни», затем «Традиционные сообщества в постсекулярную эпоху». См подробнее: Деревенские святыни: Сборник статей, интервью и документов. М., 2021.

9

Комиссарова Э. Я. Цветная рубаха судьбы. Магнитогорск, 2008. С. 82.

10

См. статью о Клибанове на сайте Якова Кротова «Александр Клибанов: религиовед-волкодав». URL: http://krotov.info/1/old/1_history/20_bio_moi/1994_Klibanov.htm?ysclid=lkp12kx4t4716229828 (дата обращения 09.01.2023).

11

Мень А. О себе. М., 2007.

12

Там же. С. 131.

13

О Колобынине в Истре см.: В обманчивой тиши музеев. Магнитка дала «путевку в жизнь» одной из легенд Подмосковья // Магнитогорский рабочий. 4.08.2018. URL: www.mr-info.ru/21519-v-obmanchivoj-tishi-muzeevmagnitka-dala-putevku-v-zhizn-odnoj-iz-legend-podmoskovja.html (дата обращения 21.03.2021).

14

По мотивам выступления на этом круглом столе вышли следующие публикации: Воронцова Е. В. «Просто жизнь» А. И. Клибанова // Исследования по источниковедению истории России (до 1917 г.). К 110-летию д. и. н. А. И. Клибанова. М., 2022. Т. 7. С. 127–135; Воронцова Е. В. Институт истории религии АН СССР в 1946–47 гг.: неудавшийся проект (по материалам писем из архива А. И. Клибанова) // Технологос. 2022. № 1. С. 63–73.

15

Аресты и переезды приводили к необходимости постоянно пополнять это собрание. Значительная часть книг была куплена А. И. Клибановым в букинистических магазинах.

16

См. комментарии А. И. Клибанова. Ф. 1908. Оп. 1. Д. 126. Л. 181.

17

См. подробнее: Колмакова М. В. Дарственные надписи Л. Н. Митрохина в библиотеке А. И. Клибанова // Вестник РХГА. 2021. № 3. С. 157–166; Юдин А. А., Кожевников М. Г. Инскрипты и владельческие знаки на книгах из собрания А. И. Клибанова в ГПНТБ СО РАН // Библиосфера. 2022, № 1. С. 29–38.

18

Об этом он пишет в предисловии к каталогу переданных книг: Библиотека профессора Александра Ильича Клибанова: Каталог / Сост. А. Ю. Бородихин, Е. Ю. Бородихина, Т. Л. Седлецкая; ред. В. Н. Алексеев. Новосибирск, 1996. С. 12.

19

АРАН. Ф. 1908. Оп. 2.3. Д. 158. Документы о передаче личного архива Клибанова А. И. на хранение в Государственную библиотеку СССР им В. И. Ленина; список художественных произведений из личной коллекции, переданной на постоянное хранение в [Русский музей]. 1994. 7 л.

20

Крандиевская-Толстая Н. В. Воспоминания. Л., 1977.

21

См. письмо № 283 (с. 118).

22

АРАН. Ф. 1908. Оп. 1. Д. 126. Л. 122.

23

См. письмо № 389 (с. 236).

24

Чудакова М. О. О роли личностей в истории России ХX века // Житомирская С. В. Просто жизнь. М., 2006. С. 27.

25

Герцен А. И. Былое и думы. М., 1969. С. 249.

26

Среди наших собеседников, которые были хорошо знакомы с А. И. Клибановым, многие упоминали о большом внимании ученого к представительницам противоположного пола.

27

Архив УФСБ по СПб. и Ленинградской обл. Д. П–17566. Т. 3. Л. 2.

28

Клибанов А. Меннониты. М., Л., 1931.

29

Н. М. Маторин был научным руководителем А. И. Клибанова. Защита А. И. Клибанова состоялась в Академии наук в 1935 году уже после ареста Н. М. Маторина. В сохранившихся экземплярах издания «Меннонитов» страницы предисловия зачастую вырваны.

30

Архив УФСБ по СПб. и Ленинградской обл. Д. П–17566. Т. 3. Л. 14–15. Под протоколом этого допроса стоят подписи сразу трех следователей, что может косвенно свидетельствовать об использовании метода так называемого конвейера. Вспоминая тюрьму, Клибанов пишет в комментариях: «Меня не били. Правда, пришлось выстоять „на конвейере“ 72 часа».

31

Серяков Иван Кузьмич (1903–?) – директор курсов нацменьшинств Советского Востока.

32

Дулов Василий Николаевич (1903–?) – председатель ленинградского областного совета Союза воинствующих безбожников, преподаватель Комакадемии. Наказание отбывал в Воркуто-Печерском лагере. См. о нем воспоминания сына: Величко В. Профессора, наденьте ордена! Очерки о ветеранах Великой Отечественной войны юридического факультета Белорусского государственного университета. Минск, 2011. С. 21.

33

Покровский Александр Михайлович (1893–1944) – историк религии. В 1932–1935 годах – заместитель директора по научной работе Музея истории религии. В 1935–1936 годах – старший библиотекарь Библиотеки Академии наук СССР. Отбывал наказание в Котласе, Чибью, Усть-Усе и Адаке. См.: Буштедт В. В., Покровский А. М., Харнас А. И. Древний Восток: Учеб. и хрестоматия. Пг., 1924; Покровский А. М. Воскресение богов: (Пасха и ее обряды). Л., 1926; Покровский А. М. Пролетариат и религия. [Л.], 1926; Покровский А. М. Почему люди верят в бога. Л., 1927; Дулов В., Недельский В., Покровский А. Происхождение христианства. М., 1931. О нем см.: Изучение религии в России: Биобиблиограф. указатель. СПб., 2020. С. 372–374.

34

Невский Александр Арсентьевич (1898–1980) – с 1929 года занимался этнографией, участвовал в экспедициях (работал в ГАИМК). На момент ареста – научный сотрудник в Музее истории религии и Государственной публичной библиотеке. Наказание отбывал на Севере (Княжпогост, Воркута, Кочмес, Инта). В 1958 году вернулся в Ленинград, сотрудничал с Музеем истории религии. См.: Невский А. А. Икона в старом быту, в практике иконописания и в современном восприятии // Искусство и религия: Сб. тр. Л., 1979; Невский А. А. Будни и праздники старой России: (Старобытовой календарь). Л., 1990. О нем см.: Изучение религии в России. Биобиблиограф. указатель. СПб., 2020. С. 313–314.

35

Михин Николай Андреевич (1903–?) – аспирант-преподаватель Института им. Крупской. Отбывал наказаниел в Инталаге.

36

Сандлер Роза Борисовна (1903 – после 1954) – безработная. Ранее работала заведующей районо Свердловского района г. Ленинграда. См. упоминания о ней: Войтоловская А. Л. По следам судьбы моего поколения. Сыктывкар, 1991.

37

Архив УФСБ по СПб. и Ленинградской обл. Д. П–17566. Т. 2. Л. 1.

38

Архив УФСБ по СПб. и Ленинградской обл. Д. П–17566. Т. 3. Л. 14 (второго счета).

39

АРАН. Ф. 1908. Оп. 1. Д. 124. «Просто жизнь»: материалы к личным воспоминаниям: копии писем из переписки Клибанова А. И. с родственниками за 1932–1954 гг. Машинопись. 510 л.

40

АРАН. Ф. 1908. Оп. 1. Д. 126. То же: комментарии Клибанова А. И. к личной переписке. Машинопись. 286 л.

41

Решетов А. М. Трагедия личности: Николай Михайлович Маторин // Репрессированные этнографы. Вып. 2. М., 2003. С. 148.

42

Зимин А. А. Основные проблемы реформационно-гуманистического движения в России XIV–XVI вв. // История, фольклор, искусство славянских народов: Доклады советской делегации. 5‐й междунар. съезд славистов. София. М., 1963. С. 91–119.

43

Шелестов Д. К. Свободомыслие в учении Феодосия Косого // Вопросы истории религии и атеизма. Вып. 2. М., 1954. С. 194–218; Казакова Н. А., Лурье Я. С. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV – начала XVI в. М.; Л., 1955; Корецкий В. И. К вопросу о социальной сущности «нового учения» Феодосия Косого // Вестник МГУ. Историко-филологическая серия. 1956. № 2. С. 105–124; Бегунов Ю. К. Кормчая Ивана-Волка Курицына // Труды отдела древнерусской литературы. 1956. № 12. С. 141–159; Бегунов Ю. К. Соборные приговоры как источник по истории новгородско-московской ереси // Труды отдела древнерусской литературы. 1957. № 13. С. 214–224; Зимин А. А. И. С. Пересветов и его современники. Очерки по истории русской общественно-политической мысли середины XVI века. М., 1958. С. 182–214; Лурье Я. С. Идеологическая борьба в русской публицистике конца XV – начала XVI в. М.; Л., 1960; Mainka R. M. Zinovij von Oten’. Ein russischer Polemiker und Theologe der Mitte des 16. Jahrhunderts. Roma, 1961. S. 160.

44

Lilienfeld F. v. Nil Sorskij und seine Schriften. Die Krise der Tradition im Russland Ivans III. Berlin, 1963; Lilienfeld F. v. Über einige Züge des Frühumanismus und der Renaissance in Russland und Deutschland – Johannes Trithemius und Fiodor Kuritsyn // Jahrbuch für fränkische Landesforschung. Gessen-Neustadt, 1976. Bd. 36. S. 23–35; Lilienfeld F. v. Die «Häresie» des Fedor Kuricyn // Forschungen zur Osteuropäischen Geschichte. 1978. Vol. 24. S. 39–64; Lilienfeld F. v. Das Problem der Ikonographie, der Ikonentheologie und der Ikonenverehrung bei Erzbischof Gennadij von Novgorod und Josif von Volokolamsk vor 1490. Ein Beitrag zur Entwirrung des Rätsels um die sogennante «Häresie der Judaizierenden» // Forschungen zur Osteuropäischen Geschichte. 1986. № 38. S. 110–130; Hösch E. Orthodoxie und Häresie im alten Russland. Wiesbaden // Schriften zur Geistesgeschichte des östlichen Europa. 1975. № 7; Hösch E. Orthodoxie und «Rechtglaubigkeit» im Moskauer Russland // Geschichte Altrusslands in der Begriffswelt ihrer Quellen. Festschrift zum 70. Geburtstag von Günther Stökl / Hrsg. von U. Halbach, H. Hecker, A. Kappeler. Stuttgart, 1986 (Quellen und Studien zur Geschichte des Östlichen Europa. Bd. 26). S. 50–68; Hösch E. Sowietische Forschungen zur Häresiengeschichte Altrusslands. Methodologische Bemerkungen // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. Neue Folge. 1970. № 18. S. 279–312; Seebohm T. M. Ratio und Charisma. Ansätze und Ausbildung eines philosophischen und wissenschaftlichen Weltverständnisses im Moskauer Russland. Bonn, 1977. Последовательно отрицает реформационный характер русских ересей, кажется, только Я. Хоулетт (Howlett J. R. The Heresy of the Judaizers and the Problem of Russian Reformation. PhD Thesis. Oxford University, 1976; Howlett J. R. Reformation or Reformatio: the case of Muscovite Russia // Полата кънигописьная. Nijmegen. 1987. № 16. P. 141–152).

45

Kämpfer F., Stökl G. Russland an der Schwelle zur Neuzeit. Das Moskauer Zartum unter Ivan IV Groznyi // Handbuch der Geschichte Russlands. Bd. 1. Bis 1613. Von der Kiever Reichsbildung bis zum Moskauer Zartum / Hrsg. von M. Hellmann. II. Halbband. Stuttgart, 1989. S. 863–864.

46

Клибанов А. И. Духовная культура средневековой Руси. М., 1994 (раздел «На переломе культурных эпох», С. 266–298).

47

Лемэтр Н. Католики и протестанты: религиозный раскол XVI в. в новой исторической перспективе // Вопросы истории. 1995. № 10. C. 44–53; Прокопьев А. Ю. Германия в эпоху религиозного раскола. 1555–1648. СПб., 2008; Прокопьев А. Ю. Введение. Реформация, Контрреформация, Конфессионализация // Конфессионализация в Западной и Восточной Европе в раннее Новое время. Доклады русско-немецкой научной конференции 14–16 ноября 2000 г. / Под ред. А. Ю. Прокопьева. СПб., 2004.

48

Klueting H. Das Konfessionelle Zeitalter. 1525–1648. Stuttgart, 1989; Ивонин Ю. Е. Концепция конфессионализации и Старая Империя в новом историческом прочтении // Универсализм и территориализм. Старая Империя и территориальные государства Германии в раннее Новое время. 1495–1806. М., 2004. Т. 1. C. 20–43; Прокопьев А. Ю. Постановка проблемы. Что такое конфессиональная эпоха? // Германия в эпоху религиозного раскола. 1555–1648. С. 6–37.

49

Hérésies et sociétés en Europe préindustrielle. XIe–XVIIIe siècles / Sous la dir. de J. Le Goff. Paris, 1968. P. 4.

50

Klibanov A. I. Le problème de la souveraineté de l’homme dans les conceptions des hérétiques russes à la fin du XVe et au début du XVIe siècle // Hérésies et sociétés en Europe préindustrielle. P. 83–96.

51

Клибанов А. И. Реформационные движения. М., 1960. С. 333–366.

52

Истины показание к вопросившим о новом учении. Сочинение инока Зиновия. Казань, 1863. С. 276–277.

53

Там же. С. 262–263. Ср.: С. 275 («Глаголеши, яко Бог рукою своею созда Адама, обновити же Адама прииде сын Божий воплотитися, и исправити создание свое. Почто убо сам приходит во плоти? Можаше бо рукою своею и паки поновити образ свой и не воплотився») и С. 285 («Аще вся Христом быша, и словом вся сотвори, чесо ради и образ и подобие словом не понови и кроме вчеловечения вся могий яко Бог?»).

54

Петров М. Т. Проблема Возрождения в советской науке. Спорные вопросы региональных ренессансов. Л., 1989. С. 183–205.

55

Клибанов А. И. К проблеме античного наследия в памятниках древнерусской письменности // Труды отдела древнерусской литературы. 1957. № 13. С. 158–171. См. также: Клибанов А. И. Реформационные движения. С. 305–332 (глава «Источники русской гуманистической мысли в XV – первой половине XVI в.»).

56

Подробнее см.: Dmitriev M. Humanism and the Traditional Orthodox Culture of Eastern Europe: How Compatible were They in the 16th and 17th Centuries? // Orthodox Christianity and Human Rights / Eds. A. Bruening, E. van der Zweerde. Leuven; Paris; Walpole, 2012. № 13. P. 85–109.

57

К этой теме А. И. Клибанов обратился на рубеже 1980–1990‐х годов. См.: Клибанов А. И. Духовная культура средневековой Руси. М., 1996. С. 7–45 (раздел «Сельский приход и прихожане»).

58

См, напр.: Клибанов А. И. История религиозного сектантства в России (60‐е годы XIX в. – 1917 г.). М., 1965. C. 39–84.

59

Клибанов А. И. К характеристике мировоззрения Андрея Рублева // Андрей Рублев и его эпоха. М., 1971. С. 62–102.

60

Клибанов А. И. Сборник сочинений Ермолая-Еразма // Труды Отдела древнерусской литературы / Отв. ред. Д. С. Лихачев. СПб., 1960. Т. 16. С. 178–207. См. также: Клибанов А. И. Реформационные движения. С. 288–293, 338–341, 351–353 et passim); Клибанов А. И. Народная социальная утопия в России. Период феодализма. М., 1977. С. 35–54 (раздел «Правда „единого общества“ Ермолая-Еразма»).

61

Попов И. В. Идея обожения в древневосточной церкви. М., 1909. С. 51.

62

Живов В. М. Святость. Краткий словарь агиографических терминов. М., 1994. С. 70–72.

63

Клибанов А. И. Меннониты. М.; Л., 1931; Меннонитская колонизация на юге России в XVIII–XIX вв.: Автореф. канд. дис. Л., 1935.

64

Клибанов А. И. Современное сектантство в Тамбовской обл.: По мат-лам экспедиции Ин-та истории АН СССР в 1959 г. // Вопросы истории религии и атеизма. 1960. Вып. 8. С. 59–100; Материалы к характеристике совр. сектантства в Тамбовской обл. // Вопросы истории религии и атеизма. 1961. Вып. 9. С. 212–243; Сектантство в прошлом и настоящем // Вопросы истории религии и атеизма. 1961. Вып. 9. С. 9–34; История религиозного сектантства в России: (60‐е гг. XIX в. – 1917 г). М., 1965; Материалы о религиозном сектантстве в послеоктябрьский период в архиве В. Г. Черткова // Записки отдела рукописей Государственной библиотеки им. В. И. Ленина. 1966. Вып. 28. С. 44–95; 50 лет научного исследования религиозного сектантства // Вопросы научного атеизма. 1967. Вып. 4. С. 349–394; Религиозное сектантство и современность. Социологические и исторические очерки. М., 1969; Религиозное сектантство в прошлом и настоящем. М., 1973; Из мира религиозного сектантства. Встречи. Беседы. Наблюдения. М., 1974.

65

Клибанов А. И. К характеристике новых явлений в русской общественной мысли второй половины XVII – начала XVIII в. // История СССР. 1963. № 6. C. 85–103; Протопоп Аввакум как культурно-историческое явление // История СССР. 1973. № 1. C. 76–98.

66

Клибанов А. И. Протопоп Аввакум и апостол Павел // Старообрядчество в России (XVII–XVIII вв.) / Под ред. Е. М. Юхименко. М., 1994. С. 12–43.

67

Клибанов А. И. Народная социальная утопия в России: Период феодализма. М., 1977; Он же. Народная социальная утопия в России, XIX в. М., 1978.

68

Клибанов А. М. Духовная культура средневековой Руси. С. 109–205 (очерк III. «Самоценность человека»).

69

Либединский Ю. Современники. Воспоминания. М., 1958. – Примеч. сост.

70

Около десяти древних икон, собранных за время [экспедиции], были переданы в Русский музей.

71

Ярославский Емельян Михайлович (1878–1943) – в это время член ВКП(б) [ВКП(б)], редакций газеты «Правда» и журнала «Большевик», председатель Союза воинствующих безбожников СССР.

72

Красиков Петр Ананьевич (1870–1939) – с 1918 года как зам. наркома юстиции занимался вопросами отношения Советского государства и церкви, издавал журнал «Революция и церковь», продолжал курировать эти вопросы и позже, когда А. И. Клибанов включился в антирелигиозную работу. С 1933 года заместитель председателя Верховного суда СССР. – Примеч. сост.

73

См. также о П. А. Красикове: Клибанов  А. И. В двадцатые годы // Наука и религия. 1985. № 11. С. 29–34; № 12. С. 15–18. – Примеч. сост.

74

Речь идет об арестах. – Примеч. сост.

75

Возможно, речь идет о смене фамилии отца (Клибанов) на девичью фамилию матери (Пташкин). Это был распространенный способ уклонения от репрессий. – Примеч. сост.

76

Дерюгин Константин Михайлович (1878–1938) – профессор ЛГУ, гидробиолог, на кафедре которого училась Н. В. Ельцина.

77

Айрапетьянц Эрванд Шамирович (1906–1975) – физиолог, специалист в области высшей нервной деятельности. Преподавал в ЛГУ. – Примеч. сост.

78

Шахлевич Михаил Васильевич (1909–1941) – ассистент кафедры анатомии и гистологии человека биологического факультета ЛГУ. – Примеч. сост.

79

Предположительно, Иванов Петр Павлович (1878–1942) – заведующий лабораторией эмбриологии в ЛГУ. – Примеч. сост.

80

Предположительно, Михайлов Владимир Павлович (1908–1994) – гистолог, биолог. – Примеч. сост.

81

Клибанов Илья Моисеевич, врач.

82

Иванов – профессор ЛГУ.

83

Ельцин Юрий Владимирович, брат Н. В. Ельциной.

84

Казелла Альфредо (1883–1947) – итальянский композитор.

85

Штидри Фриц (1883–1968) – австрийский дирижер, в 1933–37 гг. главный дирижер Ленинградской филармонии.

86

См. подробнее раздел «Комментарии». – Примеч. сост.

87

Александр Ильич Клибанов родился 14 ноября 1910 года.

88

По совместительству читал лекции по истории СССР в краевой партийной школе.

89

Александр Павлович Бородавкин – старший преподаватель кафедры истории Красноярского пединститута.

90

Горлина Мария Николаевна – двоюродная сестра А. И. Клибанова, в семье которой он рос и воспитывался.

91

Подзолков Петр Георгиевич (1908–1984) – сотрудник Красноярского мединститута.

92

Берман Лилия Евсеевна – преподаватель английского языка.

93

Шнеевайс Юлия Львовна – двоюродная сестра Н. В. Ельциной.

94

Красноярский педагогический институт, где А. И. Клибанов заведовал кафедрой истории, читал лекции и вел занятия по отечественной истории.

95

Ерофеева – неустановленное лицо.

96

Олехнович – преподаватель Ленинградского мединститута, эвакуированного в Красноярск.

97

Рукопись книжки о декабристах, статья о Пущине – речь идет о работах, написанных А. И. Клибановым на основе находок в архивах Красноярска.

98

Шнеевайс Мина Львовна – родственница Н. В. Ельциной.

99

Бородавкин Александр Павлович – старший преподаватель кафедры истории в Красноярском педвузе.

100

Ерошин Иван Евдокимович (1894–1965) – поэт, наш близкий знакомый по Красноярску.

101

Райский Борис Федорович (1897–1985) – директор Красноярского пединститута.

102

День рождения Н. В. [Ельциной] – 14 июня.

103

Речь идет о работе над докторской диссертацией о русских еретических движениях конца XIV – первой половины XV вв.

104

Иоффе Владимир Ильич (1898–1979) – профессор микробиологии.

105

Потемкин Владимир Петрович (1874–1946) – в то время нарком просвещения РСФСР.

106

После возвращения из Красноярска, не имея права работать в Москве, мне [А. И. Клибанову] удалось найти работу доцента в Калининском пединституте.

107

Берман Виктор Михайлович – профессор микробиологии.

108

Еланчик Анна Осиповна – знакомая М. Н. Горлиной.

109

«Все это» – имеется в виду ситуация конца 1945 – начала 1946, когда я [А. И. Клибанов], прилетев в Москву 14.06.1945 без разрешения соответствующих инстанций и дирекции Красноярского педагогического института и не имея права на проживание в Москве, добивался освобождения от работы в Красноярске, где я с 1942 г. был доцентом, а потом заведовал кафедрой истории СССР.

110

Письмо Н. В. не сохранилось.

111

Потеряв работу в Калининском пединституте (см. письмо № 238), я «подрядился» на работу внештатного лектора Общества по распространению политических и научных знаний.

112

Огрызко Иосиф Иванович – кандидат исторических наук, преподаватель Ленинградского педагогического института им. А. И. Герцена. С 1964 года – заведующий кафедрой научного атеизма. – Примеч. сост.

113

Платонов Сергей Федорович (1860–1933) – историк, академик.

114

Греков Борис Дмитриевич (1882–1953) – историк, академик.

115

Речь идет о десятилетнем сроке заключения в северных лагерях. – Примеч. сост.

116

Карпаг Александр Моисеевич – биолог, мой знакомый по Красноярску.

117

Строчка из стихотворения «Атлантида» поэта Вл. Кемецкого (Свешникова), знакомого по этапу на Воркуту.

118

Розум Михаил Андреевич (1889–1969) – зав. кафедрой истфака Калининского пединститута.

119

Руся – двоюродная сестра [А. И. Клибанова], Раиса, в замужестве – Либефорт.

120

Старков – сержант НКВД [Возможно, имеется в виду Александр Иванович Старков. – Примеч. сост.].

121

«Тинторетто» – Титаренко, сотрудник НК[М]ВД, [зам. Старкова].

122

[«Моя книга».] Речь идет о подготовленной мной [А. И. Клибановым] к печати стенограмме лекций по русской истории, прочитанных в Красноярске. 1‐й том (до времен Ивана Грозного) хранится в фонде А. И. Клибанова в ОР РГБ (№ 648).

123

Рубинштейн Николай Леонидович (1897–1963) – профессор, историк, в 1943–49 гг. зам. директора Исторического музея.

124

Александров Георгий Федорович (1908–1961) – философ, академик, в те годы – зав. отделом пропаганды ЦК КПСС. Ему была послана рукопись [большой] статьи [А. И. Клибанова], посвященной русским еретическим движениям. Рукопись была отвергнута рецензентом «Исторического журнала» по ненаучным, как представляется мне [А. И. Клибанову], соображениям.

125

Шабад Лев Мануилович (1902–1982), академик АМН СССР, онколог.

126

В марте 1946 г., оказавшись без работы, А. И. Клибанов был командирован для чтения лекций в Новгородскую обл.

127

См. письмо № 244.

128

Берман Виктор Михайлович – профессор медицины.

129

Еланчик Анна Осиповна.

130

Онкологический – Институт онкологии АМН СССР, где работала в это время Н. В. Ельцина.

131

Давыдова Ирина – близкая знакомая Н. В. Ельциной, биолог.

132

«Лошадь кланяется» – речь идет о рисунке Петра Соколова в коллекции картин Н. В. Ельциной и А. И. Клибанова.

133

Бонч-Бруевич Владимир Дмитриевич (1873–1955). См.: Клибанов А. И. Из воспоминаний о В. Д. Бонч-Бруевиче (к 110-летию со дня рождения) // Записки отдела рукописей Гос. библ. СССР им. Ленина. М., 1983. С. 66–88.

134

Статья о декабристах и письма декабристов – речь идет о моей находке [А. И. Клибанова]: письма декабристов, в том числе Пушкина, в архиве Красноярского краевого музея. Статья посвящена найденным письмам и судьбам декабристов. Была подготовлена к печати, прошла верстку и изъята из сборника [до его появления. В 1987 г. последовала публикация книги в Красноярском книжном издательстве, вышли «Сибирские письма декабристов» под моей редакцией].

135

«Синий Рерих…» и т. д. – речь идет о коллекции картин Н. В. Ельциной и А. И. Клибанова.

136

Браз Осип Эммануилович (1873–1936) – живописец, офортист, литограф. – Примеч. сост.

137

Субботина Надежда Арсентьевна – жена Михаила Семеновича Перуцкого. Оба – художники, работавшие в импрессионистической манере. Жили в комнате в д. 36 по Б. Полянке (ныне дом снесен), в страшной нужде, которую не замечали. М. Перуцкий преподавал в художественном училище. У них часто собирались другие неприкаянные художники, [не исповедовавшие принцип «искусство ради искусства»,] но жившие только в искусстве. Так как их полотен никто не покупал, рацион составляли постоянно лишь картошка и селедка. У Субботиной и Перуцкого бывал И. Эренбург, хвалил картины, находил удачные параллели с импрессионистами и постимпрессионистами, но помочь не мог. Одно время у Субботиной и Перуцкого находил приют А. И. Клибанов. Кисти Субботиной принадлежат портреты Н. В. Ельциной и мой [А. И. Клибанова]. Местонахождение их неизвестно.

138

Энгельгардт Владимир Александрович (1894–1984) – академик, директор Института молекулярной биологии АН СССР. В 1945–1946 гг. занимался опытами и исследованиями с белками. Добавляя в миозин (мышечный белок) аденозинтрифосфорную кислоту, Энгельгардт добивался значительного снижения вязкости белка. Н. В. Ельцина добилась того же эффекта, работая с совсем иными белками. Энгельгардт, узнав об этом, оценил результаты исследований Н. В. Ельциной как открытие. Он пригласил Н. В. работать к себе в институт и выделил ставку. Работу ее он оценивал как очень интересную и значительную. Сохранились письма Энгельгардта к Н. В. по этому поводу из Узкого. Приезжая в Ленинград, он приходил прежде всего к Н. В. и спрашивал о ходе работы.

139

Погосянц Елена Ервандовна (1914–1993) – доктор биологических наук.

140

Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич.

141

Анна Семеновна Бонч-Бруевич.

142

Бонч-Бруевич Владимир Дмитриевич.

143

Трувор – шутливое домашнее прозвище Н. В. Ельциной.

144

Крандиевская Наталия Васильевна (1888–1963) – поэт, писатель, близкая знакомая Н. В. Ельциной и А. И. Клибанова.

145

Видимо, речь идет о работе «Мост Ватерлоо» 1903 г. – Примеч. сост.

146

Энгельгардт В. А. – см. письмо № 243.

147

Речь о стихотворении памяти А. Н. Толстого «Давность ли тысячелетий», в котором есть такие строки:

И чтобы так или иначе

О самом главном досказать,

Пришлось мне на песке горячем

Одно лишь слово написать.

И пусть его волной и пеной

Через минуту смыл прилив,

Оно осталось неизменно

На лаве памяти застыв. – Примеч. сост.

148

Талмуд Давид Львович (1900–1973) – физик, чл.-корр. АН СССР, знакомый Н. В. Ельциной.

149

Энгельгардт Владимир Александрович – см. письмо № 243.

150

Ухтомский Алексей Алексеевич (1875–1942) – советский физиолог, академик АН СССР.

151

Гринберг Владимир Дмитриевич (1896–1942) – советский живописец, график.

152

Гакман Юлия Марковна – няня в семье Н. В. Ельциной.

153

Музей – вероятно, Музей истории религии в Ленинграде.

154

Имеются в виду Н. А. Субботина и М. С. Перуцкий.

155

Комаровский Абрам Семенович (1865–1956) – дядя Н. В. Ельциной, профессор аналитической химии в Одесском университете, был знаком с Ф. Энгельсом.

156

Имеется в виду Лев Мануилович Шабад.

157

Давыдова Ирина Николаевна – см. письмо № 241.

158

Евгеньева Анастасия Петровна (1899–1985) – филолог.

159

«Наши новые друзья … бульвар Эвелади» – речь идет о картинах в коллекции Н. В. Ельциной и А. И. Клибанова.

160

Греков Борис Дмитриевич – академик, историк. См. письмо № 237.

161

Гакман Юлия Марковна – няня-эстонка, уехала в Таллин.

162

Давыдова Ирина Николаевна – см. письмо № 241.

163

Эта работа завершилась изданием в 1955 году большой книги Н. А. Казаковой и Я. С. Лурье «Антифеодальные еретические движения на Руси в XIV – начале XVI вв.» при участии в этих работах А. А. Зимина, Н. А. Соколова и А. И. Клибанова.

164

Миша и Лиля Берманы.

165

Хатрочинская (Хородчинская) Ида Ефимовна (1889 – ок. 1950) – переводчик с немецкого.

166

«Рождение» Института – речь идет о создании Института истории религии АН СССР в связи с закрытием Музея истории религии в Москве и переводом его фондов в Музей истории религии в Ленинград (Казанский собор). В. Д. Бонч-Бруевич, в то время директор обоих музеев, добивался создания в Москве Института истории религий АН СССР. В результате был создан сектор истории религии в составе Института истории АН СССР.

167

Толстая Надежда Николаевна – жена Дмитрия Алексеевича Толстого.

168

Толстой Дмитрий Алексеевич – сын А. Н. Толстого и Н. В. Крандиевской-Толстой, композитор.

169

Книжка Нат. Вас. – сборник блокадных стихов Н. В. Крандиевской-Толстой «В осаде», возвращенный из типографии в связи с ситуацией вокруг постановления ЦК КПСС о журналах «Звезда» и «Ленинград».

170

Шахнович Михаил Иосифович (1911–1992) – религиовед, доктор философских наук, профессор Ленинградского университета, сотрудник Музея истории религии АН СССР, одноклассник и однокурсник А. И. Клибанова по Ленинградскому университету.

171

Имеется в виду И. Н. Давыдова.

172

Пинт Агнесса Ивановна (1890–?) – сотрудница Центрального антирелигиозного музея с 1937 года, этнограф, научный сотрудник Музея истории религии АН СССР в Москве. (См. о ней: Мутина А. С. Забытые экспедиции в Удмуртию в 1940‐е гг. (по материалам удмуртской коллекции Государственного музея истории религии) // Финно-угорский мир в полиэтничном пространстве России: культурное наследие и новые вызовы: Сб. статей по материалам VI Всерос. науч. конф. финно-угроведов. Ижевск, 2019. С. 387–392. – Примеч. сост.)

173

Улица Пикк – улица в Таллине, где находилась фотомастерская, в которой работал брат Агнессы Пинт.

174

Кондаков Никодим Павлович (1844–1925) – академик, византолог.

175

Речь идет о стихотворении 1842 года грузинского поэта-романтика Н. Бараташвили (1817–1845). – Примеч. сост.

176

ВИЭМ – Всесоюзный институт экспериментальной медицины.

177

27 сентября 1934 года – день свадьбы Н. В. и А. И.

178

Речь идет о Московском музее истории религии (бывш. ЦАМ). См. подробнее: Teryukova E. A. Central Anti-Religious Museum in Moscow: Historical Landmarks (1929–1947) // Религиоведение. 2019. № 9. С. 121–127. – Примеч. сост.

179

«Опухоли» – имеются в виду эксперименты, которые проводила Н. В. Ельцина над подопытными животными.

180

Лурье Яков Соломонович (1921–1996) – филолог, специалист по древнерусской литературе, в те годы сотрудник Музея истории религии АН СССР в Ленинграде.

181

«Лаодикийское послание» – памятник древнерусской литературы конца XV в., написанный дьяком Федором Курицыным, [главой московского кружка еретиков].

182

В. Д. Бонч-Бруевич.

183

Соколов Николай Алексеевич – научный сотрудник библиотеки им. Н. Е. Салтыкова-Щедрина.

184

Кормчая Курицына – список Кормчей книги, созданный Иваном-Волком Курицыным, братом Ф. Курицына, [великокняжеского дьяка Ивана III. При дальнейшем исследовании этот оптимистический прогноз не оправдался].

185

Басензон Ефим Григорьевич (1900–?) – коммунист, отбывавший срок в Ухто-Печорских лагерях, потом на Воркуте.

186

Татищев Василий Никитич (1686–1750) – русский историк и государственный деятель.

187

«Божественная поэма» и «Прометей» – произведения композитора А. Н. Скрябина.

188

Голованов Николай Семенович (1891–1953) – дирижер, пианист, композитор. – Примеч. сост.

189

Конференция – конференция на онкологические темы.

190

Аничков Николай Николаевич (1885–1964) – президент Академии медицинских наук СССР в 1946–1953 гг.

191

Ланг Георгий Федорович (1875–1948) – академик Ак. мед. наук, известный кардиолог.

192

Шапиро Николай Иосифович (1906–1987) – профессор биологии, муж Е. Е. Погосянц.

193

Волькенштейн Федор Федорович – сын Н. В. Крандиевской от первого брака, физик, профессор.

194

Мунц Наталья Оскаровна (1907–1980) – жена Ф. Ф. Волькенштейна, художник-график.

195

Горлина Мария Николаевна.

196

Холдин Самуил Абрамович (1896–1975) – хирург, доктор мед. наук, профессор Института онкологии АМН СССР (г. Ленинград).

197

Лазаревич – научный сотрудник Музея истории религии АН СССР.

198

Греков Борис Дмитриевич (1882–1953) – академик, директор Института истории АН СССР.

199

Сидоров Николай Павлович – профессор русской литературы.

200

Вероятно, имеются в виду И. А. Субботина и М. С. Перуцкий. См. письмо № 243. – Примеч. сост.

201

Ерошин Иван Евдокимович – [поэт] см. письмо № 232.

202

Сидоров Н. П.

203

Шейнман Михаил Маркович (1902–1977) – доктор исторических наук, мой сослуживец по Музею истории религии АН СССР в Москве.

204

Розенталь Клара Михайловна – доктор мед. наук; Розенталь Соломон Кондратьевич – доктор мед. наук, профессор.

205

Имеется в виду не портрет, а фотография Николая Павловича Сидорова, профессора русской литературы. Надпись на фотографии датирована 18 октября 1947 г.: «Дорогому Александру Ильичу Клибанову на добрую память о наших духовных созвучиях и с доброй памятью о постоянном ко мне сердечном внимании».

206

Зубов Иван Васильевич (1899–?) – в те годы – управляющий делами АН СССР.

207

Имеется в виду день моего рождения – 14 ноября.

208

Шейнман М. М.

209

Предположительно, речь идет о львовских художниках. – Примеч. сост.

210

Речь идет о паковке и отправке вещей Московского музея истории религии (бывш. ЦАМ) в Музей истории религии АН в Ленинграде. См. переписку В. Д. Бонч-Бруевича с М. И. Шахновичем и А. И. Клибановым в: Шахнович М. М., Чумакова Т. В. Музей истории религии АН СССР и российское религиоведение (1932–1961). СПб., 2014. С. 299–309. – Примеч. сост.

211

Соловьев Владимир Сергеевич (1853–1900) – философ.

212

Парнас Яков Оскарович (1884–1949) – академик, биохимик.

213

Тихомиров Михаил Николаевич (1893–1965) – академик, историк.

214

Голубинский Евгений Евсигнеевич (1834–1912) – историк церкви.

215

Шапот Владимир Сергеевич (1909–1989) – доктор биохимич[еских] наук.

216

Речь идет о начале фельдшерской практики А. И. Клибанова. См. подробнее комментарии А. И. Клибанова во второй части настоящего издания. – Примеч. сост.

217

В. Д. Бонч-Бруевич.

218

Номер письма повторяется. – Примеч. сост.

219

Ваховская Елена Викторовна [Зося] – директор Краевед[ческой] библиотеки, моя знакомая.

220

Вячеслав Михайлович – Можаров.

221

Сурикова Клавдия Борисовна (1901 – после 1955) – секретарь В. Д. Бонч-Бруевича.

222

Ворошилов Климент Ефремович (1881–1969) – революционер, военный, член политбюро ЦК ВКП(б).

223

В. Д. Бонч-Бруевича.

224

Клибанов (в варианте Клебанов) как фельдшер и филолог упомянут в лагерных воспоминаниях Л. С. Труса. См.: Трус Л. С. Трудно только первые десять лет. Харьков, 2015. С. 15, 76. – Примеч. сост.

225

Минковский А. – имеется в виду А. И. Клибанов.

226

К. Е. Ворошилов.

227

Саня – т. е. я, А. И. Клибанов.

228

27 сентября – день нашей с Н. В. [Ельциной] свадьбы.

229

В Барвихе находилась дача В. Д. Бонч-Бруевича.

230

Субботины.

231

Соч. В. Шекспира.

232

Имеется в виду К. Е. Ворошилов.

233

Лебедев Вл. Вас. (1891–1967).

234

Шекспир В.

235

Очевидно, речь идет о каком-либо прошении.

236

Никита – сын Н. В. Крандиевской-Толстой.

237

Романс Д. А. Толстого (см. письмо 255).

238

Имеется в виду А. И. Клибанов.

239

М. Перуцкий.

240

Яков Соломонович Лурье. – Примеч. сост.

241

Кранц – город в Калининградской области. С 1946 г. переименован в Зеленоградск. – Примеч. сост.

242

Михаил Иосифович Шахнович (1911–1992), друг А. И., историк религии и общественной мысли. За несколько месяцев до написания этого письма научно-популярная книга «От суеверий к науке» (М.: Молодая гвардия, 1948; 24 авт. л.) стала объектом критики в центральных газетах и причиной обвинения М. И. Шахновича в буржуазном объективизме и космополитизме. Летом 1949 года М. И. Шахнович уже был снят с должности доцента философского факультета и изгнан из ЛГУ, поэтому писать об этой книге в цензурированном письме можно было только критически. Наталья Владимировна посылала А. И. газеты, поэтому, скорее всего, он тоже был в курсе сложившейся ситуации. – Примеч. сост.

243

Сонечка – см. письмо № 365.

244

Митя – см. письмо № 255.

245

Крандиевская-Толстая Н. В.

246

Минковский А. – см. письмо № 332.

247

Стихи В. Рождественского.

248

Анна Андреевна Ахматова.

249

Бернштейн Эмма Исааковна (1887–1977) – мать Л. Б. Бернштейна. – Примеч. сост.

250

Бернштейн Лев Борисович (1911–1996) – инженер-гидротехник. В 1947 году арестован, с 1948‐го отбывал наказание в Норильлаге. – Примеч. сост.

251

Бо-Цзюйи (772–846) – китайский поэт.

252

Стихотворение В. А. Рождественского.

253

Здесь Н. В. Ельцина пишет о себе в третьем лице. – Примеч. сост.

254

Шварц Антон Исаакович (1896–1954) – чтец-декламатор.

255

См. письмо № 375.

256

Здесь Н. В. Ельцина пишет о себе в третьем лице. – Примеч. сост.

257

Речь идет об одной из картин в их домашнем собрании. – Примеч. сост.

258

Еще раз: перевожу сразу, прямо с листа, поэтому не ругай за недостатки! – Cноска была частью самого письма. – Примеч. сост.

259

Туга – исконное, хотя и полузабытое русское слово, сохраняется в слове «тужить».

260

Здесь приводятся те же стихи, что и в письме № 396. Поэтому мы сочли возможным не приводить их здесь повторно. Упомянем только первые строчки: «Снег шел бесшелестно и плавно», «На поле голубеет снег», «Не ясноокий образ Беатриче». – Примеч. сост.

261

Здесь то же стихотворение, что и в письме № 396. Первая строчка: «По днесь есть люди: ветер и леса». – Примеч. сост.

262

То же, что и в письме № 396. Первая строчка: «Пусть хоть во сне Венецьи воды». – Примеч. сост.

263

То же, что и в письме № 396. Первая строчка: «Запахла осень зрелым табаком». – Примеч. сост.

264

То же, что и в письме № 396. Первая строчка: «Солнце ходит, яблоки золотит». – Примеч. сост.

265

Первоначально фамилия Мандельштама в лагерном письме передавалась так: «М+М». – Примеч. сост.

266

То же, что и в письме № 396. Первая строчка: «В дни солнечные сбора винограда». – Примеч. сост.

267

То же, что и в письме № 396. Первая строчка: «Брачную нашу постель венчали пахучие розы». – Примеч. сост.

268

Письмо обрывается на полуслове. – Примеч. сост.

269

Н. П. Сидорова.

270

Несмеянов Александр Николаевич (1899–1980) – академик, химик-органик, в 1951–1961 гг. президент АН СССР.

271

Розенталс Янис (1866–1916) – латышский художник. – Примеч. сост.

272

Э. С. – неустановленное лицо. – Примеч. сост.

273

Текст новеллы отсутствует. – Примеч. сост.

274

То есть к дяде и тете, жившим в Одессе. См. письмо № 251.

275

См. письма № 365 и 409. Речь о портрете самого А. И. Клибанова. – Примеч. сост.

276

См. письмо № 419 (см. письмо А. И. Клибанова к Н. В. Ельциной).

277

См. письма № 417 и 419.

278

См. письмо № 409.

279

Дата письма восстановлена по письму № 432. Для сохранения порядка писем это письмо помещено ранее следующего. – Примеч. сост.

280

Заявление и письмо В. Д. Бонч-Бруевича были написаны на имя Л. П. Берии в начале июня, но 26 июня 1953 года он был арестован по обвинению в измене Родине. – Примеч. сост.

281

Н. А. Субботина – см. письмо № 243.

282

Любик – неустановленное лицо. – Примеч. сост.

283

Б. Л. Пастернак.

284

Это письмо сохранилось с утратами, которые мы передаем в треугольных скобках. – Примеч. сост.

285

Б. Л. Пастернак.

286

Бакшеев В. Н. (1862–1958) – художник.

287

А. Н. Толстой.

288

Блок А. Дневники. Т. VII. М.: 1962. С. 221. – Примеч. сост.

289

Вольф Гуго (Хуго) (1860–1903) – австрийский композитор и музыкальный критик.

290

Речь о стихах самого А. И. Клибанова.

291

Пастернака.

292

Стихи А. И. Клибанова. – Примеч. сост.

293

Н. В. Крандиевская-Толстая и ее сын Д. А. Толстой.

294

Штурса Ян (1880–1925) – чешский скульптор. – Примеч. сост.

295

Д. А. Толстой.

296

Речь идет о стихотворении А. И. Клибанова.

297

Видимо, речь о Б. Л. Пастернаке. – Примеч. сост.

298

Т. е. Натальи Васильевны Крандиевской-Толстой и Алексея Николаевича Толстого.

299

Н. В. Ельцина пишет таким образом о документах, необходимых для пересмотра дела А. И. Клибанова. – Примеч. сост.

300

То есть с А. И. Клибановым.

301

Дмитрий Алексеевич Толстой.

302

Гурвич Александр Гаврилович (1874–1954) – биолог.

303

Письмо В. Д. Бонч-Бруевича с описанием академических заслуг Клибанова и просьбой о пересмотре дела. – Примеч. сост.

304

Речь идет о А. И. Клибанове. См. письмо № 365.

305

Блок А. [Текст]: новые материалы и исследования: Кн. 2 / АН СССР. Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького; [Ред. И. С. Зильберштейн и Л. М. Розенблюм; Подбор ил. Н. А. Кайдаловой и Н. Н. Примочкиной]. М., 1981. С. 229–231.

306

Архив УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Д. П–73308. Т. 2. Л. 178–179: «Ордер на арест и обыск квартиры Эльциной Раисы Семеновны (8-я Советская ул., д. 34 кв. 10) от 22 декабря 1930 года. <…> гр. Эльцина Раиса Семеновна подозревается в том, что принимала активное участие в работе подпольной меньшевистской организ[ации]». – Примеч. сост.

307

См. письмо № 1, в котором этим вопросом задается юная Наталья Ельцина, противопоставляя городскую обыденность и экспедиционную романтику. – Примеч. сост.

308

Пунин Николай Николаевич (1888–1953) – историк и теоретик искусства. – Примеч. сост.

309

Каргер Михаил Константинович (1903–1976) – историк архитектуры, археолог. – Примеч. сост.

310

Нерадовский Петр Иванович (1875–1962) – график, историк искусства, работал во многих музеях, в том числе в Русском музее. – Примеч. сост.

311

Лебедев Владимир Васильевич (1891–1967) – живописец, график, мастер плаката, книжной и журнальной иллюстрации, основатель ленинградской школы книжной графики. – Примеч. сост.

312

Пименов Юрий Иванович (1903–1977) – художник-живописец, график, сценограф, плакатист, педагог. – Примеч. сост.

313

Фальк Роберт Рафаилович (1886–1958) – живописец, мастер пейзажа и натюрморта. – Примеч. сост.

314

Гудиашвили Ладо Давидович (1896–1980) – грузинский и советский художник-живописец, график, монументалист, педагог. – Примеч. сост.

315

Глазунов Михаил Федорович (1896–1967) – советский патологоанатом, доктор медицинских наук, академик АМН СССР (1960), коллекционер живописи, дядя художника Ильи Сергеевича Глазунова (р. 1930 г.). – Примеч. сост.

316

Презент Исаак Израилевич (1902–1969) – советский ученый и педагог, автор работ по марксистской методологии науки. Доктор биологических наук (1930), академик ВАСХНИЛ (1948). В 1930‐е гг. вошел в кружок Т. Д. Лысенко. – Примеч. сост.

317

Берг Р. Суховей. Воспоминания генетика. Нью-Йорк, 1983.

318

Хородчинский Виктор Федорович (1913–1937) – поэт, социал-демократ. – Примеч. сост.

319

Е. Г. Басензон упоминается в письмах № 267, 274. – Примеч. сост.

320

Фрагмент стихотворения У. Блейка. – Примеч. сост.

321

О роли лейтенанта Е. И. Кашкетина см. также: Сулимов И. Н. Эхо прожитых лет, или Воспоминания о Воркутлаге. Одесса, 1997. – Примеч. сост.

322

Малянтович Павел Николаевич (1869–1940) – политический деятель, адвокат, министр юстиции Временного правительства. – Примеч. сост.

323

См. письма № 231, 232, 233.

324

Речь идет о фрагменте «Фауста» Гёте:

Grau, teuerer Freund, ist alle Teorie,

Und gruen des Lebens goldner Baum. – Примеч. сост.

325

Копия протокола обыска приводится после письма № 4, что соответствует замыслу самого А. И. Клибанова. – Примеч. сост.

326

Здесь и в ряде других мест рукописи тексты латиницей не были набраны машинисткой. Сам А. И. Клибанов также не успел внести ряд цитат. – Примеч. сост.

327

На полях карандашная приписка: «Может быть кратко о сути работы Н. В.? По-моему, это важно и интересно». – Примеч. сост.

328

На полях карандашом: «Почему так скупо о нем?» – Примеч. сост.

329

См. письма № 243, 251, 341, 425, 428.

330

См. письма № 279, 280, 283, 286, 287, 303, 354, 357, 401, 451, 474.

331

См. письма № 248, 249, 255, 271, 276, 334 и др.

332

См. письма № 234, 241, 246 и др.

333

Инициатива создания музея исходила от В. Д. Бонч-Бруевича. Он стремился сохранить фонды закрытого Центрального антирелигиозного музея (ЦАМ), находившегося в ведении Союза воинствующих безбожников. В состав нового музея должен был войти существующий в Ленинграде с 1932 года Музей истории религии АН. См. подробнее: Шахнович М. М., Чумакова Т. В. Музей истории религии Академии наук СССР и российское религиоведение (1932–1961). СПб., 2014. – Примеч. сост.

334

До 1954 года полное название было «Музей истории религии АН СССР». – Примеч. сост.

335

См. письмо № 314.

336

Лейкин Элькон Георгиевич (1902–1986) – экономист, участник зиновьевско-троцкистской оппозиции. Речь идет о «Письме сорока шести» от 15 октября 1923 года. Однако подписи Э. Г. Лейкина под этим письмом нет. См.: Коммунистическая оппозиция в СССР, 1923–1927. Т. 1. 1990. С. 83–87. Протокол допроса Э. Г. Лейкина доступен: РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 134. Л. 89–92. – Примеч. сост.

337

Мф. 20: 16. «Так будут последние первыми, и первые последними, ибо много званых, а мало избранных». – Примеч. сост.

338

Речь идет о статье профессора Дэниэла Фильда: Field D. A Far-off abode of Work and Pleasures // Russian Review. 1980. Vol. 39. № 3. P. 348–358. – Примеч. сост.

339

Кнебель М. О. (1898–1985) – актриса, театральный режиссер, педагог.

340

Кнебель М. О. Поэзия педагогики. М., 1976. С. 11.

341

Козинцева Р. И. (1906–1985) – историк петровской эпохи, знакома с А. С. Эфрон по совместному пребыванию в Колымских лагерях. См. подробнее: Каганович Б. С. К биографии Р. И. Козинцевой // Петербургский исторический журнал. 2019. № 4. С. 332–344; Ганелин Р. Ш. Руфь Иосифовна Козинцева (1906–1985). По документам и личным воспоминаниям // Ганелин Р. Ш. Советские историки: о чем они говорили между собой. 2‐е изд., испр. и доп. СПб., 2006. С. 353–369. – Примеч. сост.

342

Кемецкий В. – см. письмо № 237. В 80‐е годы некоторые стихи Вл. Кемецкого были опубликованы в ряде периодических изданий.

343

Драбкина Е. Я. (1901–1974) – революционер, писательница. В 1936 г. была осуждена за участие в контрреволюционной троцкистской организации.

344

Рижский радиоприемник «Спидола». Их выпуск начат в 1960 году.– Примеч. сост.

345

Успенский Г. И. На Кавказе // Очерки переходного времени. Т. 8. М., 1955.

346

Комментарий А. И. Клибанова на полях: «Не очень ясно». – Примеч. сост.

347

Цит. по: Записка, поданная духоборцами Екатеринославской губернии в 1791 году губернатору Каховскому // Чтения в Обществе истории и древностей российских (ЧОИДР), 1871. Кн. 2. С. 62. Подлинность этого документа и его происхождение из среды духоборцев были оспорены С. А. Иниковой. См.: Иникова С. А. «Записка, поданная духоборцами Екатеринославской губернии в 1791 году губернатору Каховскому»: история создания // Вопросы истории. 2014. № 7. С. 136–159. – Примеч. сост.

348

См. письмо № 331. 1948 г.

349

Комментарий А. И. Клибанова на полях: «Почему примечательно?». – Примеч. сост.

350

Ельцин Борис Михайлович.

351

Керженцев (Лебедев) П. М. (1881–1940) – советский государственный и партийный деятель, историк, журналист.

352

Савельев М. А. (1884–1939) – советский государственный и партийный деятель, академик.

353

Белоусова А. К. Наталия Владимировна Ельцина (1913–1989) // Биохимия. 1990. Т. 55. Вып. 5. С. 952–954.

354

Шабад Л. М. Очерки экспериментальной онкологии. М., 1947.

355

См.: Менжулин В. Другой Сикорский. Неудобные страницы истории психиатрии. Киев, 2004; Антонов К. М. «Русские могилы»: И. А. Сикорский и В. В. Розанов о психологии сектантства // Вестник ПСТГУ. Серия I: Богословие. Философия. Религиоведение. 2017. Вып. 72. С. 103–125. – Примеч. сост.

356

[Уже нет, то в СССР].

357

Фрагмент отсутствует в рукописи. – Примеч. сост.

358

Фрагмент отсутствует в рукописи. – Примеч. сост.

359

Фрагмент отсутствует в рукописи. – Примеч. сост.

360

Фрагмент отсутствует в рукописи. – Примеч. сост.

361

Прот. Александр Мень. Возвращение к истокам // Федотов Г. П. Святые древней Руси. Москва. 1990. С. 12.

362

Статья опубликована в «Современнике» в 1836 году. См.: Пушкин А. С. Полное собр. соч.: В 10 т. Т. 7. 1951. С. 405.

363

Рассел Б. Практика и теория большевизма. М., 1991. С. 20–21.

364

Милюков П. Н. Воспоминания. М., 1991. С. 178 и 226.

365

Чтобы избежать повтора, здесь мы пропустим фрагмент о статье Г. Померанца. – Примеч. сост.

366

Верно, что на «всякого мудреца довольно простоты», но и то верно, что на «простоту» довольно бывает мудрости. Среди западноевропейской интеллигенции не все дали обмануть себя неопотемкинскими деревнями. Передо мной письмо Ольги Павловны Бирюковой (дочери Павла Ивановича Бирюкова, общественного деятеля, автора капитальной биографии Льва Толстого), адресованное Владимиру Григорьевичу Черткову. Оно датировано 29 марта 1932 года (году в 1975‐м или в 1976‐м я переписывался с Ольгой Павловной, проживавшей в Женеве). К поездке в Советский Союз готовились знаменитые бельгийский художник Франс Мезерель и австрийский писатель Стефан Цвейг. Привожу часть письма, заслуживающую, на мой взгляд, большого внимания и интереса: «Мне бы очень хотелось, – писала Ольга Павловна, – чтоб кто-нибудь из иностранных посетителей Советской России проник в ту полосу ее жизни, в которой живете вы… Теперь я надеюсь на очень сильного характером и волей человека – бельгийца, который скоро поедет в СССР тоже, чтобы посетить. Этот человек известный художник и будет в компании с тоже известным немецким писателем Стефаном Цвейгом. Последний едет с целью написать об СССР книгу, друг-художник ее проиллюстрирует. Этот художник вместе с тем прекрасный человек, философ и социолог со своим твердым идеологическим подходом – гуманитаризмом. Он это дает сильно чувствовать в своих произведениях. Его ценит и любит Ромен Роллан. Я нахожусь с ним в переписке (это самый для меня ценный человек в Европе) и перед его отъездом в СССР я дам ему свои инструкции. Его откровенность и смелость не знают преград, и то, что он хочет, он делает. Язык у них немецкий, французский, английский, по-русски – ни звука, конечно. Как было бы хорошо, если бы эти уважаемые в Европе люди могли посетить, например, вашу (толстовскую. – А. К.) коммуну. Эта группа европейской интеллигенции, как Ромен Роллан, сильно сочувствует коммунистическому строю и разрушению старого капиталистического буржуазного мира, который их окружает. Они полны к нему беспредельного презрения и жаждут обновления, радикальной перемены во всем, но, когда им говоришь о движении реформаторов жизни, не признающих насилия, как духоборы, так называемые толстовцы и прочие, они не хотят к ним отнестись серьезно. Это им кажется почти баловством! «Что же из того, что они в своей группе устраивают новую жизнь!.. А вот освободить от рабства массы, пролетариат всего мира, колониальные народы, навсегда истребить класс эксплуататоров – дело другое!». И их взгляды и надежды устремлены на большевизм. Только такие «активные» люди, как большевики, могут изменить опротивевшую им окружающую жизнь. Нужно особую силу доказательств, чтобы разрушить их убеждения».

В свое время я тенденциозно интерпретировал письмо Ольги Павловны, за что заслужил справедливый ее укор. В ответном письме отчасти согласился с справедливостью ее упрека, все же это было полупризнанием, чего Ольга Павловна не могла не заметить, но великодушно обошла вниманием мое объяснение. Ее следующие письма были вполне доброжелательными. Проницательности ума Ольги Павловны надо отдать должное. В обстановке глубокого и жестокого экономического кризиса 1930–1933 годов среду либеральной и левонастроенной интеллигенции охватило сомнение не только в состоятельности пораженного кризисом общественного строя, но и в его моральной оправданности. Их симпатия, их надежды обращены были к Советскому Союзу как занятому строительством нового мира, как занявшейся заре будущего. Это было идейное движение западноевропейской интеллигенции, продолжавшееся вплоть до «большого террора», когда оно постепенно стало сникать раньше других стран в Великобритании. Можно вообразить, как потешался про себя Сталин наивностью одураченных интеллектуалов.

367

Померанц Г. Опыт философии солидарности // Страстная односторонность и бесстрастие духа. М.; СПб., 1998. С. 455–461.

368

Ленин действительно просил яду. Он обратился с этой просьбой к врачу, мотивируя ее желанием знать правду о своем состоянии. Если оно безнадежно и он обречен, то предпочитает уйти из жизни. «Революция без романтики»? Смотря что понимать под романтикой. Если героику, пафос стремлений и борьбы, то романтика революции была присуща. Сошлюсь на стихотворение Багрицкого «Разговор о комсомольцем Н. Дементьевым» (Дементьев двадцатилетний, Багрицкий тридцатилетний):

– Багрицкий, довольно!

Что за бред!..

Романтика уволена —

За выслугой лет.

Стихотворение Багрицкого – на мой взгляд оно принадлежит к лучшим – посвящено сполна теме революционной романтики, что симптоматично. Субъективно Багрицкий прав, но Дементьев прав и субъективно и объективно: «Романтика уволена за выслугой лет». Прав он и по отношению к Григорию Померанцу. Сколько лет понадобилось романтике для того, чтобы быть уволенной «за выслугой»? Жизнь революции была скоротечной, долговременной явилась ее инерционная сила. Это отдельный и сложный вопрос, к нему еще предстоит обратиться.

369

Пастернак Б. Воздушные пути. М., 1982. С. 490–491.

370

Приводимые здесь тексты при жизни Пастернака не публиковались. Это следует принять во внимание. И все же они синхронны «Доктору Живаго». И это, в свою очередь, следует принять во внимание. В начале октября 1968 года я был в Тбилиси. Несколько часов провел в доме Ладо Гудиашвили. Он рассказывал о годах дружбы с Борисом Пастернаком, неоднократно бывавшим в его доме. На подоконнике стояла наполовину полная бутылка коньяка, недопитая Пастернаком. Первые дни марта 1959 года Пастернак находился в Тбилиси. Не по своей воле. В Москве ожидали приезда какого-то высокопоставленного государственного деятеля из‐за рубежа (может быть, министра иностранных дел Великобритании). Власти опасались встреч с ним Пастернака и «посоветовали» ему на короткое время покинуть Москву. Пастернак уехал в Тбилиси. Это был последний его приезд в город, с которым у него было связано много дорогих сердцу встреч и воспоминаний. Последняя поездка Пастернака в Грузию. Нина Иосифовна Гудиашвили, жена художника, вспомнила слова Пастернака: – Доведется ли мне еще когда-нибудь сюда приехать. У него было озабоченное, утомленное лицо. Но, покидая наш дом, – он остановился, кажется, у Ниты Табидзе (дочь Тициана Табидзе. – А. К.) – уходил просветленным, исполненным радостью от общения с полотнами, давно ему знакомыми, но как бы увиденными заново. О травле, вызванной опубликованием «Доктора Живаго», не говорил или почти не говорил. Молчали и мы, так слышнее были голоса наших сердец, полные боли (драма Пастернака тем сильней и острей сопереживалась семьей Гудиашвили, что такую же по характеру драму перенесла и она. Когда в октябре 1970 года я и жена посетили дом Гудиашвили, то Нина Иосифовна рассказала о травле Ладо за его роспись Квашветской церкви. В печати и на собраниях художника обличали в мистицизме, формализме, манерьизме – в чем только не обличали. Началась травля художника в 1946 году – году знаменательном по погромной речи Жданова и огромному постановлению ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград». Художник был потрясен, оскорблен, доведен до отчаянья злобной кампанией, развернувшейся вокруг его творчества и имени. По словам Нины Иосифовны, он готов был наложить на себя руки. Она внимательно следила за его действиями, даже не подпускала его к окну, опасаясь гибельного поступка).

371

По ходу изложения были приведены мнения о Ленине Рассела, Уэллса, Бердяева, Милюкова, Померанца, Пастернака. Блок о Ленине в дневниковых записях: «19 октября (1917). Один только Ленин верит, что захват власти демократией действительно ликвидирует войну и наладит все в стране» («Один только Ленин» подчеркнуто Блоком. Запись сделана в связи с распространением слухов о готовящемся большевиками перевороте. – А. К.). Там же: «23 февраля (1918). Ц. К. большевиков – за мир (Ленин: «Я устал от революционных фраз»). Ц. К. левых с.-р. большинство 6 против 4 – против мира (После горячих прений)». Там же: «25 февраля (1918). Рабочих сзывал ночью Ленин. Немцы взяли Псков и в восьми часах от Петербурга. Мир, по-видимому, не принимают».

Там же: «10 марта (1918). Что такое искусство? Это – воевать, „грабить“ у жизни, у житейского чужое, ей не принадлежащее, ею «награбленное» (Ленин, конечно, не о том говорил)».11. Там же: «31 августа (1918). Ленин ранен». Там же: «1 сентября (1918). Ленину лучше».

372

Пастернак слышал доклады Ленина в 1921 году на 9‐м съезде Советов:

Тогда его увидев въяве,

Я думал, думал без конца

Об авторстве его и праве

Терзать от первого лица.

Из ряда многих поколений

Выходит кто-нибудь вперед,

Предвестьем льгот приходит гений

И гнетом мстит за свой уход

(Пастернак, «Высокая болезнь»).

373

Троцкий Л. Д. Моя жизнь. М., 1991. С. 553.

374

Фон Лампе А. А. Причины неудачи вооруженного выступления белых. Берлин, 1929.

375

Все три части книги были изданы впервые целиком в 1990 году. Скорее всего, именно на это издание и ссылается А. И. Клибанов. Более поздняя версия: Федорченко С. Народ на войне. СПб., 2014. – Примеч. сост.

376

Чистов К. В. Русские народные социально-утопические легенды XVII–XIX вв. М., 1967.

377

Клибанов А. И. Народная социальная утопия в России. Период феодализма. М., 1977; Он же. Народная социальная утопия в России. XIX век. М., 1978.

378

Бердяев Н. Русская идея. Основные проблемы русской мысли конца XIX и начала ХХ в. Париж, 1971. С. 249.

379

Бердяев Н. Там же.

380

Идея мировой социалистической революции органически присуща политическому мировоззрению Ленина с самого начала его теоретического самоопределения в качестве марксиста. Во всех – почти без исключения – предоктябрьских и послеоктябрьских выступлениях Ленина эта идея сквозная, непременный и важнейший элемент его расчетов как политического стратега. Тем более, не должно быть обойдено высказывание Ленина 8 марта 1916 года на VII экстренном съезде партии: «Да, мы увидим международную мировую революцию, но пока это очень хорошая сказка, очень красивая сказка – я вполне понимаю, что детям свойственно любить красивые сказки. Но я спрашиваю: серьезному революционеру свойственно ли верить сказкам?» Ленин призывал к политической трезвости, отметив попутно, что «во всякой сказке есть элемент действительности…» Любить сказку свойственно бывает и взрослым. Пусть и сказку для взрослых, но сказку. Душевные начала, берущие истоки в мире детства, испытанные «жизни холодом» и живые – как радостна встреча с ними!

381

Фрагмент отсутствует. Видимо, речь идет о приписываемой Наполеону фразе «On s’engage et puis… on voit». – Примеч. сост.

382

Троцкий Л. Д. Моя жизнь: Опыт автобиографии. М., 1991. С. 437.

383

Ленин В. И. О «левом» ребячестве и мелкобуржуазности // Ленин В. И. Полное собрание сочинений. М., 1969. Т. 36. С. 283–314.

384

Фрагмент отсутствует в рукописи. Возможно, имеется в виду «tacere est optimum» – лучше всего молчать. – Примеч. сост.

385

Фрагмент отсутствует в рукописи. Видимо, пропущена фраза «pecunia non olet» – деньги не пахнут. – Примеч. сост.

386

То же.

387

Троцкий Л. Д. Моя жизнь. М., 1991. С. 488.

388

При составлении биографической справки мы опирались на информацию, сопровождающую описание фонда А. И. Клибанова на сайте Архива РАН (АРАН. Ф. 1908. ИС АРАН. URL: https://isaran.ru/?q=ru/fund&ida=1&guid=EB771439-5283-0549-EB98-B4F7870CD31E (дата обращения: 03.03.2022)), и сведения, содержащиеся в переписке и комментариях к ней самого А. И. Клибанова.

389

Архив УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Д. П–17566. Т. 3. Л. 5.

390

Архив УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Д. П–17566. Т. 2. Л. 7.

Content

Александр Клибанов
Кровь событий. Письма к жене. 1932—1954

Елена Воронцова От составителя

Михаил Дмитриев Александр Ильич Клибанов – путь в науке

Константин Антонов Поучительная переписка

«Кровь событий». Письма 1932–1954 годов

1932

№ 1. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

1935

№ 2. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 3. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 4. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

Протокол

1944

№ 231. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

1945

№ 232. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 233. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

1946

№ 234. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 235. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 236. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 237. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 238. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 239 . А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 240. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 241. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 242. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 243. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 244. А. И. Клибанов и В. Д. Бонч-Бруевич – Н. В. Ельциной

№ 245. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 246. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 247. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 248. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 249. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 250. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 251. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 252. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 253. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 254. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 255. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 256. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 257. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 258. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 259. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 260. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 261. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 262. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 263. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 264. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 265. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 266. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

1947

№ 267. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 268. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 269. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 270. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 271. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 272. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 273. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 274. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 275. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 276. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 277. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 278. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 279. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 280. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 281. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 282. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 283. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 284. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 285. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 286. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 287. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 288. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 289. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 290. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 291. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 292. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

1948

№ 293. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 294. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 295. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 296. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 297. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 298. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 299. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 300. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 301. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 302. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 303. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 304. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 305. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 306. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 307. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 308. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 309. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 310. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 311. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 312. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 313. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 314. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 315. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 316. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 317. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 318. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 319. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 319 . А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 320. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 321. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 322. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 323. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 324. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 325. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 326. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 327. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 328. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 329. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 330. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 331. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 332. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 333. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 334. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 335. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 336. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 337. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 338. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 339. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 340. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 341. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 342. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 343. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 344. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 345. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 346. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 347. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

1949

№ 348. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 349. Н. В. Ельцина и М. Н. Горлина – А. И. Клибанову

№ 350. Н. В. Ельцина и М. Н. Горлина – А. И. Клибанову

№ 351. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 352. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 353. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 354. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 355. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 356. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 357. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 358. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 359. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 360. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 361. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 362. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 363. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 364. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 365. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 366. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 367. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 368. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 369. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 370. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 371. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 372. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 373. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 374. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 375. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 376. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 377. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 378. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 379. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 380. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 381. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 382. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 383. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 384. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 385. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

1950

№ 386. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 387. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 388. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 389. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 390. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 391. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 392. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 393. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 394. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 395. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 396. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 397. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 398. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 399. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

1951

№ 400. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 401. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 402. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 403. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

1952

№ 404. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 405. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 406. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 408. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 409. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 410. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 411. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 412. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 413. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 414. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 415. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 416. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 417. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 418. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

1953

№ 419. Н. В. Ельцина – В. Д. Бонч-Бруевичу

№ 419. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 420. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 421. М. Н. Горлина – А. И. Клибанову

№ 422. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 423. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 424. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 425. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 426. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 427. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 428. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 429. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 430 . Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 431. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 432. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 433. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 434. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 435. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 436. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 437. М. Н. Горлина – А. И. Клибанову

№ 438. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 439. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 440. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 441. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 442. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 443. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 444. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 445. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

1954

№ 446. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной и Н. В. Ельциной

№ 447. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 448. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 449. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 450. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 451. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 452. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 453. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 454. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 455. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 456. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 457. М. Н. Горлина – А. И. Клибанову

№ 458. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 459. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 460. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 461. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 462. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 463. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 464. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 465. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 466. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 467. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 468. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 469. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 470. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 471. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 472. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 473. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 474. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 475. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 476. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 477. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 478. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

№ 479. А. И. Клибанов – М. Н. Горлиной

№ 480. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

№ 481. Телеграмма А. И. Клибанова к М. Н. Горлиной

Комментарии А. И. Клибанова к переписке с женой

Вставки

Приложение. Краткая биография Александра Ильича Клибанова

Список иллюстраций

1