КРИСТОФ РАНСМАЙР

Кокс, или Бег времени

Посвящается Ань

1 Ханчжоу, Прибытие

Под обвисшими парусами Кокс достиг китайских берегов утром того октябрьского дня, когда Цяньлун, самый могущественный человек на свете, император Китая, повелел отрезать носы двадцати семи налоговым чиновникам и продавцам ценных бумаг.

Полосы тумана тянулись в этот мягкий осенний день над гладкой водою реки Цяньтан, чье песчаное, размытое на протоки русло двести с лишним тысяч подневольных рабочих, вооруженных лопатами и корзинами, изрядно углубили, ибо император пожелал исправить ошибку природы, дабы река стала судоходной и соединила море и бухту с городом Ханчжоу.

Клубы тумана снова и снова скрывали корабль чужеземца от взоров людской толпы, собравшейся возле гавани на площади казней. Согласно полицейскому отчету, две тысячи сто зрителей, свидетелей непогрешимости и справедливости императора Цяньлуна, многие в праздничных одеждах, за разговором или в благоговейном молчании ожидали выхода палача и видели, как трехмачтовый корабль то выплывал из речных туманов, то снова в них исчезал и с каждым новым появлением приобретал все более грозный вид. Ах, какой корабль!

Ни потоп, ни извержение вулкана, ни землетрясение, ни да же солнечное затмение не могут оправдать даже одной-единственной мысли, без разрешения обращенной от блеска и всевластия императора к фактам обычного мира.

Углубив Цяньтан, император продемонстрировал, что его воля способна передвинуть целый город к морю, а море — к садам и паркам Ханчжоу. С тех пор приливные потоки, словно жертвенный дар океана, несли идущие в порт корабли прямо к набережным и складам города, а река, отражающая императорскую власть и со сменой отливов и приливов меняющая направление своего водотока, могла нести целые флоты.

Но что значил Всемогущий, чьи законы определяли всякое движение жизни, бег реки, береговые линии, даже мигание глаз и сокровеннейшие мысли, когда большой, доселе не виданный парусный корабль скользил по черным, смердящим известковым молоком кожевников водам Цяньтана? Вдобавок император был незрим. Не то что корабль, который исчезал из виду лишь на несколько ударов сердца, а затем клубы тумана вновь выпускали его в очевидную реальность.

В толпе у места казней иные из мандаринов, сидящих в портшезах или под балдахинами, начали тихонько передавать друг другу толки последних дней — пробившийся из множества теней императорского двора шепоток о предстоящем прибытии английского парусника, груженного ценными машинами и часами. Но кто бы ни шептал, он ни в коем случае не указывал при этом на трехмачтовый корабль и после каждой фразы украдкой озирался по сторонам, проверяя, не слышит ли одно из многих ушей императора и не видит ли один из многих его глаз, что облаченные в расшитые плащи или в платье с меховой оторочкой подданные, чьи имена любой агент полиции или тайного сыска с легкостью установит, позволяют себе запретные тревоги по поводу того, что происходило нынче утром по высочайшему произволению. Разумеется, осужденные стояли там, где стояли, ибо так повелел Высочайший. Но вправду ли и этот огромный корабль с синими обводами держал курс на один из великолепнейших и богатейших городов империи согласно Его воле?

Цяньлун, не зримый либо сияющий червонным золотом и шелком, был вездесущ — божество. Но хотя в эти дни он намеревался в сопровождении свиты из пяти с лишним тысяч придворных завершить в Ханчжоу свою инспекционную поездку по семи провинциям и с флотом из тридцати пяти кораблей отправиться в Бэйцзин{1} по Великому каналу, прорытому специально для него водному пути, еще ни один горожанин и ни один из высших ханчжоуских сановников не лицезрел его во дни его пребывания в городе. В конце концов император не должен ни утомлять свои глаза видом хлопот будничной жизни, ни обременять свой голос беседами или речами. Все, что должно увидеть или сказать, видели и говорили за него подданные. А он— он видел все, даже с закрытыми глазами, слышал все, даже когда почивал.

Этим утром Цяньлун, Сын Неба и Повелитель Времени, парил в горячечных грезах высоко над башнями и крыша ми Ханчжоу, под охраной сотен латников, высоко над клубящимся туманом средь верениц темно зеленых холмов, где осенний воздух напоен нежными ароматами и где собирают самый драгоценный чай империи, — словно младенец, он лежал в постели, что была подвешена к красным лакированным балкам его роскошного шатра и покачивалась на четырех шелковых шнурах, проплетенных пурпурными нитями и благоухающих лавандой и фиалковым маслом. Нашитые на прозрачные занавеси подвесного ложа соловьиные перышки порой слегка колыхались на сквозняке.

Презрев роскошь приготовленных заранее, за много недель, пустых дворцов Ханчжоу, придворные разбили свои шатры и шелковый шатер Высочайшего так высоко над городом, оттого что в путешествиях император порой предпочитал ветер и эфемерность крепости из тканых полотнищ, шнуров и вымпелов всем палатам и стенам, которые могли таить сокрытые опасности или стать ловушками, расставленными заговорщиками и убийцами. С высоты же холмов казалось, будто Цяньлун в эти дни держит в осаде один из собственных своих городов.

Окруженный бумажным морем ходатайств, приговоров, каллиграфических надписей и стихов, экспертиз, акварелей и несчетных, еще перевязанных шнурком и запечатанных свитков, которые нынче утром, как и в любой другой день, предполагал прочитать и должным образом оценить, разрешить, одобрить или отвергнуть, император лежал в томительных грезах, от которых резко пробудился, когда первый из его камердинеров попытался уберечь ценную грамоту от горячечных судорог больного и утереть его потный лоб батистовым платком, сбрызнутым лотосовой эссенцией.

Нет. Нет! Исчезни! Цяньлун, сорокадвухлетний мужчина, казавшийся едва ли не хрупким средь пышных подушек и простынь, отвернулся, как рассерженный ребенок. Он хотел, что бы все — в том числе и шуршащий бумажный хаос, в каком он ворочался, — оставалось, где и как было. Едва заметного, лишь чуть обозначенного движения указательного пальца было достаточно, чтобы руки прислужника отдернулись и замерли в готовности.

Но кто из присутствующих, молча склоненных слуг и лекарей, которым под страхом смерти воспрещалось обронить за пределами шатра хоть слово о горячке или об иной хвори Высочайшего… и кто из солдат лейб-гвардии, как бы окаменевших в своих пурпурных доспехах и окружавших сей шатер словно недвижно дышащий панцирь, дерзнул бы усомниться, что император, мокрый от пота и горячки, лежал в своей зыбкой постели и в этот миг — одновременно! — находился там, внизу, в окутанном туманами городе, более того, находился даже среди двадцати семи мошенников, ожидающих расправы. Как находился и в черных водах гавани, где сейчас под лязг цепей бросил якорь английский барк.

И словно этот лязг, от которого толпа онемела, послужил сигналом к его появлению, еще прежде чем якорь лег на дно и цепи натянулись, к первому из двадцати семи столбов безмолвно подошел сухопарый мужчина с косой до пояса — палач. Он коротко поклонился приговоренному, который заверещал от страха, большим пальцем левой руки поднял вверх кончик его носа, а правой приставил серповидный нож к перемычке меж ноздрями и резанул вверх, через переносицу прямо до лба.

К воплю боли — вместе с фонтаном крови он исторгся из странно пустого лица, вдруг приобретшего сходство с мертвым черепом, и, нарастая с каждым следующим шагом палача от столба к столбу, с каждым его поклоном и взмахом ножа, в конце концов стал оглушительным, — тут и там примешивались взрывы все более громкого смеха:

Наконец-то эти алчные свиньи потеряли не только лицо, но и носы! И это еще мягкое, слишком мягкое наказание за то, что они продавали на биржах Бэйцзина, Шанхая и Ханчжоу ничего не стоящие бумаги и пытались прикрыть обман налоговыми деньгами, золотом императора! Они должны, ползая на брюхе, благодарить своих судей, ведь, по мнению иных собравшихся у эшафота весельчаков, им бы стоило и яйца отрезать да затолкать в задницу, чтоб дерьмо из пасти поперло. То, что кровь брызнула только из их паршивых плоских харь и только их носы, как паданцы, посыпались на доски эшафота, был сущий акт милосердия!

Две шелудивые собаки, не отходившие от палача, обнюхивали упавшую добычу, однако не трогали ее. Этим занялась стая ворон, которые за считаные мгновения, перед тем как последний из осужденных лишился носа, беззвучно слетели вниз с кровель пагоды и в итоге, по неизъяснимым причинам, пренебрегли лишь четырьмя или пятью носами, оставив их средь беспорядочного узора кровавых следов. Испытывал ли император, где бы он ни находился сейчас в своей незримости, те же чувства, что и хохочущие очевидцы его справедливости, и… улыбался ли?

Словно лязг якорных цепей и грянувший вслед за тем снизу, из города, вопль боли окончательно вызволили его из путаницы сновидений, Сын Неба наверху, среди холмов, сел на своей горячечной постели, которая еще слегка покачивалась от его последних судорог. Но и камердинер, преклонивший колени у этой покачивающейся постели, не разобрал бормотания Цяньлуна:

Значит, он прибыл? Англичанин. Прибыл?

Алистер Кокс, лондонский часовых дел мастер, конструктор автоматов и господин над девятью с лишним сотнями механиков по точным работам и ювелиров — золотариков и серебряников, — стоял у поручней трехмачтового корабля “Сириус” и зябко ежился, несмотря на сияющее утреннее солнце, которое уже высоко поднялось над холмами Ханчжоу и рассеяло туманы над черной водой.

Холодно. Холодно. Черт побери.

В течение семи месяцев изобилующего яростными штормами морского путешествия — из Саутгемптона вдоль зараженного малярией африканского побережья, вокруг мыса Доброй Надежды и через зараженные малярией гавани Индии и Юго-Восточной Азии до этой вонючей бухты Ханчжоу — “Сириус” был для него единственным, давно опостылевшим жильем и убежищем. Дважды во время рейса у корабля ломались мачты, и оба раза — сначала у берегов Сенегала, а затем в путаных течениях возле Суматры — он грозил затонуть вместе со своим бесценным грузом.

Однако словно оберегаемый неким всемогущим божеством Ноев ковчег, полный чудесных металлических животных — выкованных из серебра и золота и усыпанных драгоценными камнями павлинов с распущенным хвостом, механических леопардов, обезьян и серебристых песцов, зимородков, соловьев и хамелеонов из золоченой листовой меди, которые меняли окраску от рубиново-алой до темно-изумрудной, — “Сириус” не канул на дно, но после долгих ремонтных работ у враждебных берегов вновь ставил паруса и брал курс на многообещающую страну, подвластную богоподобному императору.

В гремящие ночные часы, когда капитан и тот уже не верил, что его корабль выдержит натиск исполинских валов, с Коксом, который до этого плавания никогда в море не бывал, произошло что-то странное, и с тех пор он именно так откликался на все чудовищное и грозное — даже в тропическом зное Юго-Восточной Азии или Индонезии опасность бросала его в озноб. Находившийся рядом иной раз слышал, как он стучит зубами. Вот и теперь, в солнечный утренний час, его бил озноб, а все потому, что он посмотрел в изящно гравированную подзорную трубу, которую намеревался на первой аудиенции преподнести в дар императору Китая.

Смех, вопли и удары гонга, которые поднявшийся бриз принес по водной глади от места казни к изъеденным древоточцем бортам корабля, команда “Сириуса”, а с нею и Кокс истолковали как шум праздника: китайский император распорядился отметить прибытие самого даровитого конструктора автоматов и часовых дел мастера западного мира! В самом деле, к небу взмывали и ракеты, до того яркие, что даже дымные хвосты всех цветов радуги, бешеными спиралями летящие в зенит вдогонку стремительным вспышкам разрывов, не блекли на фоне солнца. Однако же, глянув в подзорную трубу, Кокс увидал не окаймленное цветами оркестровое возвышение и не флагштоки со стягами, а двадцать семь столбов на эшафоте и убедился: это не праздник.

Кокс зябнул. Как наяву, он снова видел перед собой императорских посланников, двоих мужчин с длинными косами, в одежде странно скромного покроя, но из шелка и лощеной шерсти. Той злосчастной осенью два года назад, когда его пятилетняя дочка Абигайл, его солнышко, его звездочка, умерла от коклюша, они привезли ему приглашение китайского императора.

Посланники подошли к гробу Абигайл, потому что Кокс отказался прервать свое бдение возле усопшей и приветствовать высоких визитеров в гостиной. Он тогда уже три дня не ел и почти ничего не пил, и слова посланников, переведенные толмачом Ост-Индской торговой компании, слышались ему как бы из дальней дали:

От имени Сына Неба и Великого Императора Цяньлуна они просят мастера Алистера Кокса приехать ко двору в Бэй-цзин, дабы первым из людей западного мира поселиться в Запретном городе и создать для высочайшего и ревностнейшего любителя и коллекционера часов и автоматов доселе невиданные механизмы согласно планам и мечтаниям Высочайшего.

Вначале посланники, наверно, подумали, что в комнате, разубранной венками и гирляндами из белых дамасских роз и озаренной мерцанием десятков белых свечей, лежит на возвышении не мертвое дитя, а выкованный из тончайшего металла механический ангел — новейшее творение всемирно знамени того конструктора автоматов, которое в ответ на нажатие кнопки может в любую секунду подняться и открыть глаза.

На веки мертвой дочки Кокс положил синие сапфиры, что были предназначены для красного коршуна, заказанного герцогом Мальборо. Серебряными крыльями коршуна он укрыл тонкие ручки Абигайл. На ее изнуренном лихорадкой и кашлем теле, одетом в саван из белого атласа, даже крылья хищной птицы мерцали точно ангельские крыла.

Коксу тогда чудилось, будто собственная его кожа, собственное его лицо отлиты из металла, и жар и медленное течение слез он ощущал будто на статуе, сам пленник в ее беспросветно-черном нутре, когда один из посланников, обнаружив свою ошибку и увидев перед собою не автомат, а мертвое дитя, склонился в глубоком поклоне и, полагая, что тем отдает должное законам чужой культуры, пал перед усопшей девочкой на колени.

За минувшие с тех пор два года Кокс каждый час каждого дня думал об Абигайл и перестал строить часы. Не желал более изготовлять на своих станках ни единой шестеренки, ни единого упорца, ни единого маятника и баланса, коль скоро каждая из этих деталей служит всего лишь измерению уходящего, ни за какие сокровища мира не умножающегося времени.

Пять лет — всего-навсего пять лет! — были отпущены Абигайл из изобилия вечности, и, когда ее маленький гроб опустили на Хайгейтском кладбище в могильную тьму, Кокс приказал убрать все часы, даже солнечные на южной стороне своего дома на Шу-лейн, оставил лишь одни: загадочный часовой механизм, вделанный в надгробие Абигайл вместо мраморного ангела или скорбящего фавна.

Чертежи этих уже через несколько месяцев оплетенных плющом и розами часов, которые он не показал даже Фэй, он снова развернет только на верстаке в Китае — в поисках механизма, что сумеет вращаться долго-долго, без остановки, и в конце концов уйдет из времени в саму вечность, как насекомое из узилища своего кокона. Жизненными часами Абигайл назвал Кокс это неприметное, замаскированное в зависимости от времени года цветами, листвой или плодами шиповника надгробное украшение, которое являло ему бренность собственной его жизни и связывало ее с вечным покоем Абигайл.

Если его мануфактуры в Ливерпуле, Лондоне и Манчестере и продолжали изготовлять хронометры по заказу аристократических семейств, судовых компаний или Королевского адмиралтейства, — руками многих сотен часовщиков и механиков, которые могли придать хронометру форму и голос дрозда или соловья, да еще и сделать так, чтобы означенные птицы в дневные, вечерние или ночные часы распевали разные песни, — то после смерти Абигайл происходило это под надзором его друга и компаньона Джейкоба Мерлина, который сейчас подошел к нему и стал рядом у поручней. В минувшие семь месяцев Джейкоб часто стоял вот так рядом, словно опасаясь, что ему придется удерживать Алистера Кокса, самого печального человека на свете, от поисков покоя в черных пучинах океана.

Мы ведь не сойдем на берег именно здесь, у Execution Dock{2} — сказал Мерлин. У него в руке тоже была подзорная труба.

Кокс лишь раз в жизни видел, как на Темзе у Execution Dock повесили трех пиратов, на очень коротких веревках, чтобы они не сломали себе шею и на весу медленно задохнулись. Пиратской пляской назвали зрители беспорядочные дерганья повешенных, тщетно пытающихся глотнуть воздуха, — королевское правосудие.

Кокс зябнул. За истекшие два десятилетия самые блистательные семейства Англии и континента заказывали на Шу-лейн изысканные вещицы — одни, чтобы сделать подарок самим себе, другие, чтобы дружественно настроить могущественные и неукротимые дворы, например, двор русского царя. Но разве получивший дар когда-нибудь спрашивал о творце часов и автоматов, преподнесенных ему с просьбой о разрешении пользоваться торговым путем, о таможенных льготах или об иных привилегиях?

Император Китая спросил.

Когда после двух месяцев размышлений принял приглашение Цяньлуна и в знак согласия отослал в Бэйцзин сделанный тушью чертеж зимородка, Кокс был преисполнен надежды, что путешествие в Китай, может статься, отвлечет его от неумолимости времени и он вновь будет строить автоматы, а не то и часы: механические создания, которые на самом деле всегда останутся лишь игрушками, — павлины, соловьи или леопарды, сверкающие сапфирами и рубинами игрушки для Абигайл.

После князей, толстосумов и военачальников Европы, богатейших и беспощаднейших людей своей эпохи, пусть и сам богоравный император в своих тронных залах и павильонах для аудиенций играет чудесными животными и куклами спящего ангела, ожидающего воскресения под плакучей сосной в Хайгейте, и озарит свою державу сиянием детской невинности.

2 Данъюньхэ, Великий канал

Императору игрушки не требовались.

Ни обитатели деревень и привилегированных городов на воде по берегам Данъюньхэ, ни экипажи тридцати пяти джонок, которые вот уж девять дней под парусами и на веслах шли вверх по течению из Ханчжоу в Бэйцзин мимо рисовых полей, шелковичных и тиковых лесов, не могли сказать, на каком из судов этой роскошной флотилии находился Высочайший.

Джонки под темно-красными, расписанными созвездиями и золотыми драконами парусами на черных мачтах-однодеревках почти не отличались одна от другой. Их названия и те на протяжении нескольких недель, пока флотилия не пришвартуется у молов Бэйцзина, останутся затянуты красной вощеной тканью. И в любое время дня и ночи, к полной неожиданности любого непосвященного, порядок судов мог без единого командного окрика измениться: тогда, скажем, семнадцатая джонка скользила мимо десятка плывущих впереди и занимала место седьмой, меж тем как седьмая уходила на место тридцатой, тридцатая же выдвигалась на двадцать позиции вперед, а первая, или пятая, или девятая составляли новый хвост и так далее.

Ни врагу, устроившему засаду на скалистых, буйно заросших или якобы мирно-зеленых берегах, ни убийце, ни заговорщику никогда не проведать, по какому из императорских судов надо целиться смоляными снарядами, раскаленными каменными ядрами или горящими стрелами, он даже не догадается, вправду ли эта флотилия везет Богоравного или мимо проплывает на всех парусах грандиозный отвлекающий маневр.

В какую пору дня или ночи строй флотилии в плавном чередовании менялся, определяли огненными или зашифрованными флажными сигналами находящиеся на всех джонках офицеры императорской гвардии, о которой говорили, что она не спит вот уж тысячу лет: на каждого спящего гвардейца приходится десяток бодрствующих.

Кокс не ведал, убаюкивают ли и императора ночь за ночью черные волны Данъюньхэ, Великого канала, что связывает Юг державы с Бэйцзином и Севером, — или, может статься, Цяньлун давным-давно под охраной сотни конных латников куда быстрее любого речного парусника скачет во весь опор через свои поля, луга и степи.

Семь недель, а то и дольше, в зависимости от ветра и промежуточных остановок, займет это водное странствие, и с отплытия из Ханчжоу, ознаменованного порхающими в воздухе жертвенными дарами, — деньгами, вырезанными из красной рисовой бумаги, — Цяньлун оставался незрим. Незрим, даже когда флотилия шла мимо больших городов на воде, где тысячи людей на берегу встречали ее ликованием, незрим и когда в драматическом спектакле сотни водяных буйволов и целое войско рабов и наемных работников под слышный далеко вокруг гул гонгов, литавр и рогов канатами тянули джонки по мокрым деревянным каткам через ступень уклона или шлюза.

Джозеф Цзян, рожденный в Шанхае и крещенный португальским миссионером ханьский китаец, приставленный к английским гостям в качестве переводчика, говорил, что император появится нежданно, как первый снег, нежданно, как буря с градом или знойный летний день, — каждый знал, что не бывает года без снега, без бури и зноя, но когда именно придет ожидаемое, оставалось вероятностью, тайной, сокрытой в предсказаниях и цифрах астрологических расчетов. Иные слуги и евнухи, говорил Цзян, за два-три десятилетия жизни при дворе не лицезрели императора ни единого разу. В конце концов появляться должен лишь тот, кто желает противостать своему миру, произвести на него впечатление или сравниться с ним либо посоперничать.

Зато Цяньлун может любое путешествие по воде проспать в подвесной постели или в гамаке, сплетенном из волос его врагов, на борту речного парусника в полной уверенности, что ни уклон, ни наводнение, ни горы, ни расстояние, сколь бы огромным оно ни было, ему не преграда. Самые изобретательные мастера-гидротехники по его воле и по воле его династии на протяжении поколений связали Бэйцзин с дельтой реки Ланьцанцзян и Ханчжоу и при этом с помощью многообразных шлюзовых систем даже противоположные течения притоков, ручьев и родников соединили в один, сверкающий на солнце канал.

Сорока метров в ширину был Данъюньхэ, самый длинный из когда-либо проложенных рукой человека каналов, в иных местах глубина его достигала двенадцати метров, а протяженность от Ханчжоу до Бэйцзина составляла почти тысячу двести миль. Нигде не записано, сколько наемных работников, каторжников и рабов за сотни лет земляных работ погибло в иле императорского канала от истощения, от лихорадки, от увечий или от топоров, стрел и кинжалов мятежных родов. В городах на воде говорили, что на каждую милю Великого канала приходится тысяча мертвецов.

Для экипажей джонок и уймы подручных, нанятых в прибрежных деревнях и городах, преодоление каждой ступени уклона было праздником. Песни, с какими они под мерный гул гонгов, задыхаясь, тянули лямку, часто смешивались с пронзительными криками омрачающих небо птичьих стай — казарок, журавлей, серых цапель, — а когда после тяжких многочасовых усилий очередная джонка наконец соскальзывала в гладкие воды следующего участка канала и дробила там отражение облаков, песни работяг тонули в криках “ура”.

В те вечера, когда самое последнее судно флотилии преодолевало барьер, на берегу разводили большие костры, и одетые в черное повара готовили на их огне сто восемь блюд, из коих, согласно законам двора, должна состоять трапеза Высочайшего. Однако ж из дымных, открытых береговых поварен императорские яства подавались не только Богоравному, но всем участникам продвижения его флотилии — одной артели семь блюд из огромного меню, другой девять, или десять, или двенадцать из ста восьми перемен, смотря по питательной ценности кушаний и по тяжести проделанной работы.

Богоравный желал, чтобы подданные трапезничали вместе с ним, Незримым, за общим, незримым столом, а стало быть, вкушали плоды и дары империи с его благословения. Еще когда кушанья варились в котлах, жарились на сковородах и вертелах, повара, вооружившись латунными рупорами, выкрикивали, что у них за приправы, и долго, нараспев, перечисляли названия драгоценных пряностей, а порой даже в стихах воспевали связь срока приготовления и свойств какой-либо приправы с теми императорскими силами, что из сырой материи и необузданных стихий, подобных жару костра, создавали непобедимую, питающую подданных империю — отображение неба.

И хотя Цяньлун никогда не появлялся за столами или у больших, расстеленных на лугу полотнищ, где меж факелами раскладывали яства, сами едоки — как роскошно одетые, так и полуголые, потные от мучений в лямке — нестройными хорами вторгались в речитативы поваров.

В такие вечера Кокс всегда предпочитал оставаться на борту, как-то раз даже принял воинственно звучащее ликование за боевые кличи и тщетно пытался обнаружить приготовления к битве.

Вместе с Джейкобом Мерлином и двумя помощниками — дартфордским часовщиком и энфилдским механиком по точным работам, которых за их особое мастерство и изобретательность взял с собою в величайшее путешествие своей жизни, — он был принят в Ханчжоу как знатный гость с варварского Запада. Четверых бледных англичан, из коих ни один не понимал языка империи, не умел ни говорить на нем, ни писать, одарили шелковыми коврами, роскошными одеждами, белым чаем в расписанных миниатюрами лаковых ящичках и почти прозрачным фарфором, ценившимся в Англии на вес золота. Но императора или хотя бы одного из его телохранителей они не видели.

Тем не менее, сказал Цзян, Высочайший в любой час дня и ночи простирает над гостями свою охранительную длань. Игрушки. Цзян действительно сказал игрушки — императору не нужны игрушки, — когда сообщил Коксу, что все автоматы, сверкающий главный груз “Сириуса”, лучше всего оставить в чехлах и кожаных футлярах на борту трехмачтовика. Ведь никто не вправе даже осмотреть эти машины, пока сам император первым не бросит на них взгляд и не позволит смотреть другим.

Но у Высочайшего иные планы касательно гостей, сказал Цзян, куда более грандиозные. Не желает он ни покупать, ни выменивать, ни расширять свой искусственный, механический зверинец. Ему давным-давно достаточно металлических созданий — два корабельных груза, три с лишним десятка автоматов, доставленных Ост-Индской компанией из Англии только за минувшие пять лет! Достаточно, более чем достаточно. Нет, императору нужны их головы.

Наши головы? — растерянно спросил Кокс и почувствовал, как по спине пробежал мороз. Перед ним вдруг вновь, как наяву, предстала жуткая реликвия на рабочем столе в Ливерпуле, череп покойника, который он после долгих колебаний и лишь из-за срочных долговых выплат сделал сердцевиною маятниковых часов для некого ирландского лендлорда. То был череп Оливера Кромвеля, бывшего британского лорда-протектора и заклятого врага Ирландии. Истребив многие тысячи ирландских борцов за независимость вкупе с их семьями, Кромвель, правда только после смерти, сам впал в немилость, и его истлевший труп был эксгумирован в Вестминстерском аббатстве и символически казнен.

Череп его насадили на шест и выставили на обозрение на обрезе одной из стен Вестминстер-Холла. Окруженная роем жужжащих переливчатых мух, эта образина таращилась оттуда поверх голов всех очевидцев королевской неумолимости, продолжающейся и за пределом смерти, пока ирландский лендлорд, чье имя осталось Коксу неведомо, не приказал выкрасть и отбелить череп и не отослал в тайную мастерскую, где его вмонтировали в часовой механизм, который, отсчитывая минуты, свидетельствовал о неизбежном упадке английского господства.

Да, ваши головы, повторил Цзян, склонившись перед английским гостем, ваши головы. Ваш изобретательский талант, вашу фантазию, ваше искусство создавать мельницы бегущего времени.

Мельницы? — переспросил Кокс.

Часы, исправил свою ошибку переводчик и виновато поднял обе руки, часы, автоматы, измерительные приборы, машины…

Вот так и вышло, что “Сириус”, простояв на рейде три недели, необходимые для ремонта такелажа и корпуса — причем этот ремонт прерывали ливни и свирепые ветры с востока и юго-востока, — отплыл курсом на Иокогаму и увез сверкающий зверинец из благородных металлов, представлявший собою почти весь капитал фирмы “Кокс и Ко”. Сам же Кокс, поначалу удивленный и обманутый в своих деловых надеждах, вместе с Мерлином и помощниками, Арамом Локвудом и Бальдуром Брадшо, остался в Ханчжоу, уповая на то, что исполнение по-прежнему загадочных желаний императора, возможно, принесет ему большую прибыль, нежели продажа груза “Сириуса”.

Уложенные на подушки из ваты и оленьей кожи металлические существа с их обворожительной для любого зрителя грациозной подвижностью, создаваемой точнейшим тайным механизмом, могли распахнуть крылья либо кивнуть серебряными головками и в Иокогаме или, с одобрения Ост-Индской компании, в ином торговом городе — и найти покупателей. Ведь в конце концов утвержденная Королевским адмиралтейством миссия “Сириуса” включала не только удовлетворение желаний китайского императора, но и дальнейшее изучение окраинных морей Тихого океана.

Через два года, самое позднее осенью, “Сириус” снова бросит якорь в Ханчжоу и примет на борт Кокса и его товарищей, возможно уже богачами.

Кто знает, успокаивал Джейкоб Мерлин помощников из Дартфорда и Энфилда, несколько озадаченных нынешним ходом деловой поездки, кто знает, быть может, мастеру Коксу, алхимику скорби, удастся обратить в золото мучительную боль, которая не оставляет его после смерти дочки, Абигайл.

Действительно, за недели плавания по каналу Кокс видел много такого, что в более светлые времена подвигло бы его ночи напролет сидеть в обитой шелком каюте над набросками и чертежами созданий, вертящихся или бьющих крыльями, усыпанных изумрудами или зеленым янтарем.

Упряжки водяных буйволов тянули тележки и плуги по рисовым чекам и полям на плодородных, порой окаймленных дремучим лесом берегах канала, который почти не отличался от спокойной реки. Однажды солнечным днем в конце октября из окруженного стенами и оборонительными башнями города на воде вышла процессия под громко хлопающими стягами и привела к воде слонов, нагруженных жертвенными дарами: эти вымазанные медом и обсыпанные цветочными семенами, дынными семечками и пшеницей животные, как сообщил Цзян, принадлежали к последней сотне вымирающих китайских слонов. Стаи птиц, привлеченные медом, зерном и сладкими семечками, делали слонов похожими на тысячекрылые существа, которые вместе с жертвенным грузом — корзинами, полными фруктов и мяса, благовонных курений и цветочных венков, — может статься, уже при следующем шаге взлетят в небесную высь.

И снова путь флотилии окаймляли длинные вереницы розовых фламинго, а иной раз бесконечная колонна водоносов с ведрами на бамбуковых коромыслах создавала впечатление, будто кирпично-красный прибрежный холм вот-вот шевельнется и в медленном, под стать времени года, круженье расцветет… механические процессы, заданные движения, панорамы, как на циферблате, куда Кокс ни бросал взгляд.

Но когда флотилия в один из первых морозных дней наконец добралась до Бэйцзина, он и думать забыл об этих и других картинах плавания по Данъюньхэ, как о грезе, которая, не запечатленная в письменах и словах, блекнет уже через минуту-другую после пробуждения. От всех дней на Великом канале в его памяти сохранится единственный вечер, словно путь из Ханчжоу в неприступное сердце империи действительно занял лишь один этот вечер. То было воспоминание о мимолетном появлении девушки. Или женщины? Девочки-женщины?

Она — единственное женское существо, какое Кокс вообще видел на джонках. Ведь хотя Цзян и говорил, что в поездке императора сопровождали одна из жен и не менее трехсот наложниц, лицо возлюбленной, а тем паче лицо императрицы должно беречь от вредоносных солнечных лучей, ускоряющих губительный бег времени, да и от любопытных, а не то и алчных взглядов. Женщины отдыхали под палубой или, укрытые от солнца и всех взглядов ширмами и балдахинами, читали стихи, слушали музыку виртуозов на облачных гонгах или лунной цитре либо просто внимали тишине и всем таящимся в ней голосам птиц и воды, умащали себя благовониями и ждали — иные спокойно и непринужденно, иные опасливо, с тайным отвращением, — что им прикажут явиться к постели Богоравного.

Крестьянки, торговки фруктами или прачки на мостках и в полях были для Кокса не более чем бесполыми фигурами в широких конусообразных шляпах из рисовой соломы, натурой, скажем, для панорамного фона серебряных водяных часов. Но та девушка… Кокс видел ее лишь считаные секунды, однако в нем ожило настолько яркое воспоминание об Абигайл и ее матери Фэй, его жене, что он несколько дней твердо верил: только вторая встреча с этой девочкой-женщиной у поручней смягчит его боль.

После смерти Абигайл Фэй не произнесла больше ни слова. Сама еще почти ребенок, на тридцать с лишним лет моложе Кокса, который пылал к ней всепоглощающей страстью, у смертного одра своей первой и единственной дочери она погрузилась в немоту, словно всегда была лишь тенью желанного, а теперь умершего ребенка и вместе с ним умолкла на веки.

Фэй более не выносила супружеской постели, не выносила прикосновений, не отвечала на вопросы и сама ни о чем не спрашивала, даже имени Абигайл не произносила, хотела быть одна, когда ела, одна, когда подрезала в саду бурбонские розы, не выносила провожатых, даже в своих долгих, похожих на бегство прогулках по городу, где женщины каждый день исчезали без следа — в борделях, в подвалах или просто в мутных водах Темзы.

Отдаление беззаветно любимого существа, с которым дни и ночи шести лет совместной жизни связали его крепко-накрепко, так что он все больше оставлял дела на усмотрение Джейкоба Мерлина, обернулось для Кокса дотоле неведомой мукой.

Хотя он не расставался с надеждой, что когда-нибудь в грядущем, во мраке ночи, Фэй снова будет спокойно дышать рядом, в его объятиях, будет спокойно дышать, а он стряхнет свой удушливый сон, да-да, сон, все это окажется просто сном, — приглашение китайских посланников еще и укрепило его в уверенности, что на время путешествия, пожалуй, лучше всего предоставить Фэй то, что она, кажется, полагала единственным своим болеутоляющим: одиночество, жизнь без него.

После месяцев раздумий он все-таки принял приглашение, поневоле признавшись себе, что на самом-то деле ему просто было невыносимо видеть самое желанное существо, какое он повстречал в своей жизни, по другую сторону неодолимой пропасти — он видел Фэй, но не мог ни обнять ее, ни прикоснуться к ней. Вот и представлял себе, что если отправится в Бэйцзин, сиречь Пекин, то узы, неразрывно связавшие его и Фэй, наверно, натянутся и, натягиваясь все туже, постепенно извлекут немую возлюбленную из безмолвных глубин, черных колодцев или где уж там она сидела в плену, недосягаемая для него.

Наряду с организацией долгосрочных заказных работ в мануфактурах Ливерпуля, Манчестера и Лондона важнейшие приготовления к путешествию в Китай включали в первую очередь точные указания, как и куда послать ему весть о возвращении Фэй, весть о том, какое слово она произнесла первым и какой фразой спросила о нем. Еще он оставил на Шу-лейн запечатанные письма. Эти свидетельства неизбывной тоски, желания и неугасимой надежды встретят Фэй, когда бы судьба, смягченная молитвами или жертвенными деньгами, ни отпустила ее вновь в лоно его любви.

Фэй и Абигайл. Когда при порывистом ветре флотилия с шуршанием проплывала средь раскинувшихся до горизонта рисовых чеков, будто лишь силою своих парусов тащила за собой по тучной земле исполинский плуг, и одна из джонок точнейшим маневром изменила позицию, ушла почти в самый конец вереницы судов, перед ним внезапно явилась та девушка; она стола у поручней скользившей мимо джонки, просто стояла, держась скрещенными руками за перила, и смотрела на него. В тот же миг из черной воды и колышущейся рисовой зелени взметнулась волна воспоминаний, теней, голосов, звуков и понесла Кокса против часовой стрелки, вспять во времени, в серый туман, где вновь ожило все утраченное.

Девушка была закутана в ярко-синий плащ, расшитый серебристыми листьями бамбука, черные волосы с помощью шпилек из стекла или горного хрусталя уложены в высокую прическу, и она не опустила глаз, когда скользнула мимо джонки Кокса, да так близко, что если бы сейчас они оба… если бы оба протянули руки, то соприкоснулись бы кончиками пальцев… нет, расстояние, наверно, было больше, определенно больше, но всякий раз, когда Кокс позднее вспоминал эту встречу, девочка-женщина приближалась и наконец очутилась так близко, что он вообразил, будто мог бы обнять ее через эту сверкающую в послеполуденном солнце, бегущую внизу полоску воды.

Правда, имя ее он узнает только грядущей многоснежной зимой, узнает наперекор всем препонам грозящих смертью запретов, что ограждали ее и ей подобных от любого прикосновения чужака. Звали ее Ань.

Уже в тот первый миг Ань показалась ему воплощением Фэй и Абигайл. Не то чтобы она внешне походила на его дочь или жену, хотя личико у нее было узкое, как у европейки, а глаза такие же светло-зеленые и внимательные, как у Фэй и Абигайл, да и волосы такие же черные. Сходство заключалось не в красках и не в формах, нет, но в своеобычном взгляде, в том, как эти глаза смотрели на него и как в них отражались надутый ветром парус, берег, простор неторопливо проплывающих мимо полей, — казалось, стоит этой женщине закрыть глаза, и все отражения, вещи и живые существа исчезнут… Да, в этом все дело, определенно в этом: взгляд ее был началом, от которого исходила каждая линия перспективы зримого мира.

Кто открывал такие глаза, мог ими создать или изгладить все, что видел. Коль скоро китайский император претендует на богоравность, тогда скользнувшая в тот вечер мимо Кокса девочка-женщина, что одним своим взглядом способна все оживить, а возможно, и вновь отправить в небытие, была небожительницей вроде Тянь Хоу, богини Южно-Китайского моря, о которой Кокс слыхал в последние недели на борту “Сириуса”: обретшая бессмертие девушка-рыбачка, она могла уберечь от гибели целые флоты и заставить расцвести даже смоленые корабельные мачты.

Так смотрела на него Абигайл. Фэй посмотрела на него из светлой зелени таких глаз и одной лишь бездонностью взгляда, где краски радужки искрились точно вростки в изумрудах, какие он, Алистер Кокс, самый знаменитый строитель автоматов за всю историю Англии, порою вставлял вместо глаз своим механическим творениям, — одной лишь бездонностью взгляда сделала его своим возлюбленным, мужем и отцом их единственной дочери, больше того, своим творением. Когда она опускала глаза или отводила от него взгляд, ему неизменно грозила гибель

3 Цзыцзиньчен, Пурпурный город

Покорствовал? Покорствовал ли Алистер Кокс жене? Фэй никогда не навязывала ему свою волю и ничего от него не хотела, во всяком случае ничего такого, чего сам Кокс жаждал ночь за ночью, и весь день напролет, и в любое время, когда бывал с нею. Фэй не хотела, чтобы он целовал ее, не хотела, чтобы обнимал, не хотела, чтобы он срывал с нее одежду и подминал ее под себя, как хищник подминает под себя добычу… И не хотела, никогда не хотела, чтобы он со стоном извивался на ней, пока она, охваченная яростью, болью и отвращением, не почувствует, как его семя изливается в глубину ее лона, как бьется о самое ее сокровенное (!), а затем бесформенной, водянистой нечистью вы ползает наружу, пачкая ее бедра и простыни.

И все же она преклонялась перед этим мужчиной, который мучил ее и боготворил, так он снова и снова шептал, вымаливая прощение, — преклонялась, видя его в окружении сверкающих механических творений и порой даже испытывала к нему что-то, для чего не ведала иного слова, кроме слова любовь.

Через три дня после своего семнадцатилетия в часовне, залитой трепетным светом сотен свечей и, точно корабль в пене прибоя, сплошь в белых хризантемах, белых гвоздиках и розах, Фэй стала женой хозяина своего отца. Ее, старшую из пятерых детей богобоязненной ткачихи и одноногого ливерпульского серебряника, который гордился, что при своем увечье нашел работу в мануфактуре “Кокс и Ко”, ни родители, ни жених не спросили, согласна ли она, просто назначили день свадьбы — самый счастливый день в ее жизни, как они сказали.

Когда Фэй была еще маленькая и нетвердо держалась на ножках в соломенных пантенах, Кокс иной раз подхватывал ее, высоко поднимал на вытянутых руках и отпускал, а после дивной секунды полета, смеясь, ловил восторженно верещавшую девочку, прижимал к себе и целовал в лобик. Он всегда высматривал Фэй, когда в своей ливерпульской мануфактуре проходил мимо станков механиков и серебряников, расспрашивая их и давая указания, а заодно нет-нет играл с детишками тех работников, которые пользовались привилегией приводить зимой свои семьи в согретые угольными жаровнями мастерские.

И хотя позднее Фэй едва припоминала эти короткие поле ты в свободном падении, с тех давних времен в ней все же со хранилось смутное ощущение, что этот человек делал возможным невозможное — полет! Например, полет. Например, порхающие птицы из серебра. Щебечущий, поющий металл. Пробужденный к жизни, мертвый материал.

После свадьбы Фэй поселилась на лондонской Шу-лейн, в самой светлой и самой роскошной комнате, какую ей когда-либо доводилось видеть, в первый год замужества дважды навестила родителей, с корзиной подарков от мужа, и каждый раз за обедом плакала, тогда мать, утешая, клала ладонь на кулачок, в котором Фэй сжимала ложку, а отец называл ее неблагодарной принцессой. Черт побери! Да могло ли сопливой ливерпульской девчонке выпасть большее счастье? Ведь слепая и, пожалуй, более чем благосклонная судьба сделала ее женой такого мастера, как Алистер Кокс!

Когда Коксу удавалось обуздать свою алчность до тела девочки-жены и осенним вечером, меж тем как большие буковые поленья в камине рассыпали в сумраке салона падучие звездочки искр и красное вино в графине сверкало точно жидкий гранат, он, к примеру, объяснял ей механическое движенье крыльев серебряной сипухи, Фэй порой действительно вновь превращалась в восторженного ребенка и, как некогда, стоя средь ливерпульских станков, восхищалась этим мужчиной. А без малого час спустя, слыша, что Кокс, охая, раздевается в потемках и вот-вот завалится к ней в постель, она шептала в подушку, точно заклинание, слова своей матери: Доброе сердце. Добрый человек. У него доброе сердце.

Рождение Абигайл в первый же год их брака ненадолго пробудило у Фэй надежду на сокрытое в грядущем счастье, по крайней мере, до тех пор, пока разрыв промежности уберегал ее от похоти мужа, да и после выздоровления, которое в конце концов не затянешь и не скроешь, он приближался к ней осторожнее, нежели ночами до родов. Ведь у колыбели из вишневого дерева, где чуть ли не исчезал крохотный недоношенный младенец, Кокс начал испытывать непреоборимое чувство, казавшееся ему сильнее вожделения, даже сильнее восторга перед всей и всяческой механикой. Вот так Абигайл, его первая и единственная, безоглядно любимая дочка, еще не умея произнести ни слова, ни хотя бы имен родителей, перекинула меж ним и Фэй мостик, который пролегал над пропастью все пять лет новой совместной жизни, пока коклюш не порвал эту связь и Кокс не заплутал в скорби, желании и отчаянии, а Фэй словно бы умолкла навеки.

Когда студеным, безоблачным днем в конце ноября флотилия прибыла в Бэйцзин, безлистные деревья вдоль дороги от устланного желто-золотой парчой мола до величайшего на свете города сверкали пушистыми накидками из инея. Бесконечная процессия портшезов, из которой вздымались к небу сотни шелковых флагов и копий, доставила Высочайшего в его резиденцию. Как ни странно, самое сокровенное место в империи, не доступное для подавляющего большинства подданных, показалось Коксу в этот день навевающим покой, едва ли не уютным, как ни одна из промежуточных целей его путешествия: Цзыцзиньчэн, императорский Пурпурный город. Запретный город.

Ведь эти обширные пространства меж дворцами и павильонами с их загнутыми золотыми кровлями, постройки совершенной соразмерности, носившие такие звучные, переведенные Цзяном имена, как Дворец Земного Спокойствия, Зал Единения Неба и Земли, Зал Сердечного Попечения или Павильон Веселых Звуков… эти точнейшим образом вымеренные и будто по линейке прочерченные дороги, которых каждому из обитателей, в соответствии с его рангом, надлежало придерживаться строго-настрого, словно двигался он по листу огромной выкройки, раскинутому по всем этим просторным дворам, — горе тому, кто хоть на шаг отступит с отведенной ему линии… указуемые солнечными, песочными и водяными хронометрами часы дня и ночи, когда должно ступить во дворец, во двор, в сад или покинуть оные, и все несчетные, установленные согласно астрономическим таблицам обряды, военные церемониалы и загадочные маневры дворцовой стражи, казалось, помогали даже такому заблудшему в своих чувствах и страстях, как Кокс, воротиться из хаоса в мир непреложного порядка, а затем, быть может, в некую умиротворенность.

Хотя и в Пурпурном городе целое войско рабов и прислужников, в том числе свыше трех тысяч одних только ропщущих на судьбу евнухов, могло засвидетельствовать, что английскому гостю не открылось здесь ни место небесного умиротворения, ни место земной гармонии, в день прибытия Кокс все же чувствовал себя как человек, достигший своей цели.

Мучительное беспокойство, которое вновь обуяло его, когда он наконец покинул джонку и лес мачт и, покачиваясь в портшезе, направлялся к Запретному городу, утихло в тот самый миг, когда на подобной каменной пустыне, очищенной от городской жизни и даже от пыли площади Тяньаньмынь, площади Небесного Спокойствия, ему пришлось попрощаться с Мерлином и двумя помощниками.

Одному лишь мастеру предстояло поселиться в гостевом доме Запретного города. Для его помощников приготовили жилище за пределами высоких, словно окрашенных кровью, оборонительных стен. Лишь мастеру Коксу, сказал Цзян, должно быть и оставаться как можно ближе к помыслам Высочайшего, а равно проводить и свои ночи под тем же небесным квадратом, что и Великий. Что до помощников, то каждое утро гвардейцы будут препровождать их через Западные ворота к рабочему месту мастера, а вечером эскортировать от станков обратно к ночлегу.

Как пленников? — спросил Мерлин.

Как окруженных заботою, оберегаемых, достопочтенных гостей, с поклоном отвечал Цзян.

А ты? — обратился Мерлин к Коксу.

Я буду ждать вас, сказал Кокс, каждый день. Как в Ливерпуле. Как в Лондоне. Как всегда.

Когда его портшез пронесли через Ворота Небесного Спокойствия и мимо выстроенной тройным шпалером дворцовой стражи в передний двор, а оттуда в белую гулкую пустоту, Кокс думал о том, не встретится ли ему где-нибудь здесь, в этих неприступных стенах, та хрупкая девочка-женщина, которая скользнула мимо него у поручней джонки. О встрече на водах императорского канала он не говорил ни со своими товарищами, ни с Цзяном, ибо чутье предостерегало его, что, может статься, опасно даже мечтать о женщине из тени императора. Но, как нарочно, когда каменные лица дворцовой стражи мелькали мимо портшеза, воспоминание об этом видении у поручней сделалось неотступным и соединилось с летучим ощущением счастья, ведь в этом образе было что-то от красоты Фэй и очарования Абигайл, — пока взгляд Кокса не упал на оружие гвардейцев, на черные ножны их мечей, на секиры и копья, на которых покачивались хвосты леопардов, на украшенные языками пламени и молниями из нефрита и червонного золота нагрудные панцири, и его не охватил озноб.

Имперская роскошь пурпурной резиденции, которая, словно остров посреди кипучей столицы, была окружена без людными, мощеными просторами, как бы бастионом страха и благоговения, привела Кокса в восторг, но еще больше он восхитился, когда в этот ноябрьский день Цзян провел его по роскошному гостевому дому, что отвели ему одному, и он увидел пристроенную к нему мастерскую: то была копия его лондонской мастерской! Совершенно такое же помещение, как на Шу-лейн. Посланники Цяньлуна, когда он в отчаянии стоял на коленях у гроба Абигайл, заставляя их ждать и ждать, не иначе как сделали наброски, а может быть, даже сняли размеры. Это помещение могли построить и оснастить только по их чертежам. Найдет ли он здесь и супружеское ложе, свое и Фэй? Катафалк Абигайл?

Скопировали? Об этом ему неизвестно, сказал Цзян. И действительно, остальные помещения дома с бамбуковым садом и лотосовым прудом, окаймленным замшелыми камнями, были столь чужды и волшебно прекрасны, как только мог вообразить себе свое жилище английский гость китайского императора.

А мои товарищи? — спросил Кокс. Как они живут за пределами дворцовых стен? И далеко ли отсюда?

Недалеко, отвечал Цзян, не окликнешь, но поблизости. И возле их дома нет лишь лотосов, нет лишь пруда.

Но этого Кокс уже не слышал. Из салона, оклеенного темно-красными обоями, через широкую дверь, разрисованную сценами тигриной охоты, он вернулся в мастерскую и, стоя у станка, явно привезенного из Англии, думал об Абигайл. Если у этого станка от него не потребуют чего-нибудь совсем-совсем другого, то он построит здесь доселе невиданный автомат для Абигайл — дракона, изрыгающего серебряный туман и огонь, или виноградную улитку, наподобие золоченых бронзовых изваяний метровой высоты, какие видел на цоколе внешнего двора.

Абигайл собирала под розовыми кустами на Шу-лейн раковины улиток, раскрашивала и хранила в шкатулке, которую Фэй подарила ей в качестве ларчика для сокровищ. Да, он сделает огромную улитку, которая будет ползать по напольным плитам и стенам дворца, оставляя за собой след из чистого серебра, и удивит здешний двор ничуть не меньше, чем его самого удивил тот факт, что император Китая незрим.

Когда же на другой день Цзян в сопровождении четырех гвардейцев и евнуха вел английского гостя по немногим улочкам и площадям Запретного города, доступным для гостей, — в первую очередь, чтобы указать ему несчетные воображаемые линии, которые никогда, ни в коем случае, нельзя преступать, — и Кокс узнал, что единственным человеком, могущим свободно передвигаться в этом лабиринте незримых линий, был только император, он уже не думал об улитках и драконах, не думал об автоматах. Ведь императору не нужны игрушки. Ему нужны часы. Быть может, часы. Иначе зачем бы он призвал в свой Пурпурный город английского мастера?

Коксу казалось, он понимает, что эти анфилады из огромных дворов и тесно связанных архитектурных сооружений, искусственные водопады, плоские каменные мостики и почти летящие террасы, все сплошь вымеренное и построенное по законам и пропорциям звездного неба, обрамляли упорядоченную вплоть до ударов сердца, вздохов и коленопреклонений придворную жизнь, подобно тому как гравированный корпус объемлет часовой механизм. И в конце прогулки все увиденное вправду представилось ему гигантским каменным часовым механизмом, чье движение обеспечивали не пружины и противовесы, а незримое сердце, вездесущая сила, без которой остановится не только этот механизм, но и само время, — Цяньлун.

Часы. Итак, он предложит императору часы, которые вместе с Мерлином и двумя помощниками построит в этом дворце и поместит механизм в корпус, изображающий улитку, дракона или тигра и сделанный из материала более долговечного, нежели тысячелетия, — несокрушимое животное из платины, стекла, золота и дамасской стали, которое будет не просто отмерять, но пожирать время.

В день разлуки у Ворот Небесного Спокойствия Мерлин и помощники, прощаясь с Коксом, были подавлены, даже испуганы, однако наутро, когда под эскортом гвардейцев в кожаных латах явились к своему мастеру в его согретую большим камином и эмалированными жаровнями мастерскую, пришли в полный восторг. Отведенный им дом действительно оказался оборудован столь же удобно, сколь и дом их хозяина. Холода начали крепчать, и в каждом из пяти тамошних жилых помещений тоже стояли угольные жаровни, за которыми присматривали двое евнухов, да и в здешней мастерской благодаря без дымно тлеющим и источающим неведомый аромат древесным угольям было уютнее, чем когда-либо зимой у токарных станков ливерпульской или лондонской мануфактуры.

Ну да, у мастера был лотосовый пруд и розовые кусты во дворе, где пели птицы, однако же дом его товарищей окружал изукрашенную резьбой световую шахту, где плескался фонтан. Никто из них, в том числе и Мерлин, никогда не жил в этакой роскоши.

Здесь надобно разве что следить, сказал серебряник Локвуд, чтобы время бежало не слишком быстро и блаженный сон не закончился слишком рано. А Брадшо, механик по точным работам и второй помощник, поддакнул приятелю: по сравнению с Англией тут сущий рай.

Разве “Кокс и Ко” так уж плохо о вас заботилась? — спросил Мерлин, протягивая Коксу нечто вроде карты города, где ежедневный путь на работу, от дома помощников через Западные ворота до мастерской, отмечала извилистая красная линия. Ну так как? Разве “Кокс и Ко” плохо с вами обращалась?

Но восторги серебряника Арама Локвуда и механика Бальдура Брадшо словно бы успели улетучиться. Они больше не смеялись и пристыженно смотрели на пол, где колонна муравьев с превеликими усилиями старалась затащить в свое жилище и превратить в пропитание свинцово-серую ночную бабочку, которая сопротивлялась уже совсем устало и безнадежно.

Муравьиной колонне, должно быть, предстоял еще долгий путь, потому что лакированный пол был надраен как зеркало и входа под землю нигде не наблюдалось.

4 Ваньсуйе, Владыка Десяти Тысяч Лет

Снег в этом году пошел рано, и, к ужасу иных священников Пурпурного города, усмотревших в этом дурной знак, падал он крупными пушистыми хлопьями с голубого неба. Хотя для представления на открытом воздухе оперы, сочиненной юным двенадцатилетним принцем, придворные астрологи предсказали императору теплые солнечные дни, а в дворцовых садах еще цвели розы, однажды утром ветер переменился с западного на северный. Вот тогда-то и пошел этот зловещий снег. Сначала хлопья падали с небесной лазури изредка, поодиночке, словно заблудшие из далекого времени года, потом все гуще, а в конце концов обернулись совершенно непроглядной пеленой, в которой исчезли улочки, площади, павильоны и дворцы.

Когда без малого через час снегопад утих так же внезапно, как и начался, Запретный город лежал окутанный холодной белизной, в которой не только поблекли все краски, но слов но бы задохнулись и все голоса и шумы. Какая тишина — только солнце вновь сияло над заснеженными крышами дворцов, заставляя искриться снежинки и омытое талой водой кровельное золото.

Лишь спустя недели и лишь как весьма противоречивый слух в Пурпурном городе, а в конце концов даже в переулках Бэйцзина стали шепотом повторять, что именно астрологи — да-да, астрологи! — желая предупредить грозящее опровержение благоприятного прогноза погоды, начинили ракеты для фейерверка солью серебра и обстреляли ими облачный фронт, который уже не один день собирался перед цепью Шаньских гор. Рассеянной высоко над вершинами соли серебра полагалось разжать облачные кулаки и выпустить дождь, град, снег или что уж там было — подальше от города, а главное, подальше от глаз Великого.

Однако, словно притянутый трескучими, при свете дня бледными, как водяные знаки, едва различимыми в небе снопами фейерверка, вместе с эхом разрывов, бьющимся среди отвесных скал и пропастей Шаньских гор, поднялся порывистый ветер, который сгустил снег еще высоко над землею и унес его прочь, в небесные регионы над Запретным городом — и только там наконец-то отпустил на волю свой кристаллический груз.

Прежде чем началась метель, Кокс даже увидел над кровлями Пурпурного города двойную радугу и подумал, что эта игра красок на безоблачном небе есть климатическое явление, ограниченное географической широтою Бэйцзина, а затем, когда перед снежными вихрями накатила волна ледяного воздуха, укрылся у камина в своем доме. Когда вновь прояснилось и выглянуло холодное солнце, он вышел на улицу и восхитился сверкающим городом, сверкающими крышами и сверкающими, ослепительно белыми дворами, где не было никаких следов.

В последующие дни Джейкоб Мерлин, Арам Локвуд и Бальдур Брадшо каждое утро под эскортом безмолвных гвардейцев являлись на работу в дом своего мастера, а вечером их провожали обратно, причем Кокс никогда не отвечал на их вопросы, не говорил, что же именно они должны делать в приятном тепле за своими верстаками. Сокровища и блестящие автоматы, привезенные за многие тысячи морских миль из Англии для китайского императора, отвергнутые и неувиденные, давным-давно дрейфовали на борту “Сириуса” в Южно-Китайском море и найдут покупателей не раньше, чем в Иокогаме.

Дни оставались солнечными, но ветреными и очень студеными. Император якобы истолковал снег как знак того, что принцу-сочинителю следует извлечь пользу из своего абсолютного слуха и улучшить оперу, представление же оной отложить впредь до достижения высочайшего совершенства, — и, вероятно, поэтому до поры до времени не стал карать астрологов. А те не смели делать дальнейшие прогнозы и на коленях молили некого мандарина, который в ознаменование своего высокого ранга носил на одежде двух вышитых золотом леопардов, — молили о терпении: при пасмурном небе и осеннем ночном тумане звезды читать невозможно.

В тенистых дворах снег таял медленно. Из пастей драконов-драконов-горгулийлишь в полдневные часы капала талая вода, журчание которой вскоре после полудня уже умолкало.

Привезенные в матросских сундучках, ящиках и ларях материалы и инструменты для строительства автоматов и часов разложили согласно указаниям Джейкоба Мерлина на свету, белом, почти веселом зимнем свету, падавшем в окно мастерской, упорядочили и подготовили для выполнения императорского заказа, о котором Цзян и тот мог лишь предполагать, в чем он будет заключаться. Ведь из окружения Великого по-прежнему никаких указаний не поступало. Казалось, глубокая тишина, окутывавшая императора, стала еще непроницаемее из-за страха астрологов, опасавшихся, что кара за ложное предсказание все же их не минует.

Император любил безветренную, сухую и ясную погоду, ибо желал слышать в садах пение, хоры и бренчанье оркестров, непременно под открытым небом. Только там он мог наслаждаться оперой и одновременно наблюдать плывущие облака, а когда оркестр и голоса певцов на несколько тактов умолкали, слышать шелест ветра в листве роз, шепот листьев бамбука, симфонию дикой природы, подчиненной созидательной человеческой воле.

Однако в ходе долгого ожидания погодных условий, отвечающих его предпочтениям, император вполне может потерять терпение и приписать досадные обстоятельства астрологам. Разве не возмутительно, что Всемогущий, любитель безветрия и веселого бега облаков, не мог попросту разорвать пасмурное небо над своей резиденцией и развеять клочки на все четыре стороны? Возмущение требовало виновных, которые понесут ответственность. Астрологи изнывали от страха.

Все больше сведений о том, что Великий любил, отвергал или презирал, сообщал английским гостям Джозеф Цзян, который распространял и переводил шушуканье придворных. Но чего именно император ждал от английского мастера, судя по всему, оставалось тайной даже для самых болтливых доносителей. Не утратил ли Цяньлун интерес к умениям английских гостей? Или просто забыл о них? В конце концов Владыке Неба и Земли приходилось нести сквозь время груз всего мира и притом обдумывать бесконечные списки вопросов, а в результате потерять из памяти целые армии.

Кокс, однако, словно бы ничуть не тревожился, в глазах товарищей казался даже настолько уверенным и свободным от всех сомнений, будто в точности знал, чего Цяньлун хочет от него, от них четверых, и ждет лишь позволения поговорить об этом с кем-нибудь еще, а не только с самим собой: он действительно иной раз говорил сам с собой, шепотом. Но если Мерлин спрашивал: Ты говоришь со мной? говоришь с нами? — Кокс не отвечал. Когда оба помощника думали, что никто на них не смотрит, и их взгляды встречались, один либо другой стучал себя по лбу: он рехнулся.

Джозеф Цзян без устали готовил английского гостя к предстоящей аудиенции у императора, показывал ему, как и сколько раз должно преклонять колени и касаться лбом пола и на случай, если аудиенция состоится во Дворце Небесной Гармонии, — одном из семи павильонов, где император принимал своих подданных, — объяснял, каким образом кожаными ремешками привязывать войлочные наколенники для защиты от холода и ледяной твердости пола.

В эти часы Кокс наденет длинное красное платье, какие носят мандарины, и никто не увидит войлочных повязок, обычного облегчительного средства для всякого преклоняющего колени подданного высокого ранга. И ничего желтого! — говорил Цзян. Ничего золотого, абсолютно ничего в одежде, что может напомнить цвет, подобающий одному только императору. Ведь в конце концов одно только солнце светит таким цветом, но ни одна из планет.

А луна?

Ах, даже если луна порой стоит на ночном небосклоне, сияя золотом, украшает ее опять-таки лишь отблеск солнца, которое, как Великий своим подданным, дарит ей в самые темные часы толику своего блеска.

Ваньсуйе, сказал Цзян, таково обращение, каким, стоя на коленях, должен воспользоваться Кокс, если император задаст ему вопрос. Так решил Первый кабинет двора, отвечающий за аудиенции. Ваньсуйе — Владыка Десяти Тысяч Лет. Так именовали своего государя и три тысячи евнухов Пурпурного города: Ваньсуйе, даже если они никогда его не лицезрели, Ваньсуйе, даже если только говорили о нем или мечтали о его милости.

Кокс велел помощникам нарезать из отвальцованного в Англии листового металла шестеренки, упорцы и платинки все возможных размеров и толщины, велел шлифовать, пилить, полировать… что ни принесет грядущая аудиенция, его никакое задание врасплох не застанет. Однако помощники втайне полагали растущий арсенал больших и малых деталей всевозможных механизмов всего лишь знаком того, что и сам мастер толком не знает, какую задачу ставить перед собой и своими людьми. Цзян призывал к терпению: желания и мысли Великого непостижимы и для ближайших его конфидентов, ведь предсказуемый государь с легкостью может стать игрушкой в руках интриганов или заговорщиков.

Непостижимы и для ближайших его конфидентов? У него есть конфиденты? — спросил Мерлин, меж тем как Кокс скользил взглядом по островку снега во дворе за южным окном мастерской. Следов на снегу не было.

Для советников, поправил себя Цзян, для его советников. На вершине мира конфидентам нет места.

Кокс шагнул ближе к окну. Из тени стены, за которой, по словам Цзяна, расположен Дворец Женщин, появилась вереница портшезов, каждый из которых имел форму ладьи, роскошной гондолы.

Двенадцать, четырнадцать, шестнадцать портшезов на считал Кокс — искрящаяся золотом флотилия, покачиваясь в руках носильщиков, плыла по девственной белизне снежного острова. Судя по землисто-бурым одеяниям, носильщики были евнухами. Хотя процессия беглым шагом направлялась через двор и снежный остров к одним из нескольких ворот, ощетиненных золотыми шипами и ведущих во внутренние кварталы Пурпурного города, выбрала она не прямой и кратчайший маршрут, а согласно правилу, известному, вероятно, лишь поспешающему впереди евнуху, двигалась по дуге сквозь слепящий свет.

Возможно, эта дуга, которую евнухи протаптывали в снегу, была предписанной астрологами обходной дорогой, позволявшей миновать ловушки незримого демона. А возможно, служила всего-навсего знаком, что прямая, самая прямая и якобы кратчайшая дорога в Запретном городе большей частью вела к погибели.

Хвост вереницы портшезов еще находился в глубокой тени стены, а начало ее уже двигалось по снежному острову, когда пронзительный крик заставил всех остановиться. Один из носильщиков четвертого портшеза упал. Скорчился на коленях в снегу, обхватив руками грудь, словно стараясь уберечь легкие или сердце от разрыва, меж тем как портшез, точно выброшенная на берег лодка, слегка запрокинулся вбок.

Сперва Кокс подумал, что носильщика, наверно, тошнит от напряжения, сверкающее великолепие портшеза явно весило больше любого пассажира, однако затем увидел, что мужчина сильно харкнул кровью, раз и другой, и даже через закрытое окно мастерской услышал, правда отдаленно и неясно, хриплые, лающие звуки кашля, меж тем как снег перед стоящим на коленях сделался красным, багрово-красным.

Потом, так и не разжав руки, упавший рухнул ничком, лицом в снег, прямо в пятно собственной крови, и замер в неподвижности, более не шевельнувшись. Процессия гондол тоже застыла в беззвучном покое. Носильщики первых трех портшезов и евнух-проводник прошли еще немного вперед, пока лающий кашель и взгляд назад не оцепенили и их.

Пустота, возникшая между передней частью процессии и остальной ее частью, из-за кровавого пятна на снегу превратилась как бы в пространство ужаса, запретное для всех идущих следом. Разве кто-нибудь из носильщиков или невидимых пассажиров дерзнет отступить от предписанного и вымеренного до дюймов маршрута, чтобы помочь умирающему?

Хотя Мерлин, Цзян и оба помощника, увлеченные разговором, не слышали и не видели происходившего на просторном дворе за окном мастерской, но Цзян все-таки что-то заметил по выражению лица английского мастера. Один за другим, первым — Цзян, они подошли к окну и стали рядом с Коксом, безмолвные свидетели, которые увидели замершую в снегу процессию портшезов, упавшего в пятно своей крови носильщика, растерянную оцепенелость флотилии гондол.

Один лишь Кокс уже скользнул взглядом дальше, намного дальше: его околдовал вид тонкой, почти детской руки, которая высунулась из складок пурпурной занавеси портшеза и как раз собиралась отодвинуть ее, — рука женщины. Во втором портшезе позади кровавого пятна. Может статься, дама хотела бросить взгляд наружу из надушенного, сумеречного комфорта в окруженную слепящим светом жизнь прислужника — и увидела его смерть. Но может статься, ее другая, пока что незримая рука уже легла на округлую ручку слоновой кости, намереваясь открыть гондолу. И может статься, она выйдет на покрытый настом снег, пособит недвижно лежащему или хотя бы разрушит оцепенение процессии и призовет подмогу.

Кокс следил за происходящим перед окном со странной невозмутимостью, как за спектаклем, просто изображающим смерть носильщика. Лишь то, что настигло его теперь, имело власть реальности. Эта рука… Эта рука и два камня, что играли на изящных пальчиках — среднем и безымянном — белыми вспышками разной яркости и чистоты: один камень был, пожалуй, белый топаз, пронизанный серебряными иглами рутила, второй — неограненный алмаз, искрившийся словно кусочек сахара в оправе из белого золота. Какое диковинное и неповторимое украшение. Кокс, по рабочим столам которого прокатывались целые россыпи драгоценных камней, заметил это особенное свечение еще на императорском канале, на поручнях джонки, и не сомневался, что рука могла принадлежать лишь той женщине, лишь той девочке, которая скользнула мимо него по водам Данъюньхэ и, точно двуликий Янус, напомнила ему онемевшую жену и потерянную дочь. Неужели это существо, наполовину дочь, наполовину вожделенная женщина, сейчас в самом деле выйдет из портшеза и склонится над недвижным? И при этом, быть может, почувствует взгляд из окна мастерской и обернется к нему, ступив ножкой на снег?

А потом, будто на самом деле просто закончился акт спектакля, на окно с шуршанием опустилось разрисованное лотосовыми листьями жалюзи и на месте зимней картины явились вышитые цветы, зимородок, камыши и бегучие облака: Джозеф Цзян распустил шнурок жалюзи, и все, что еще могло произойти за окном, скрылось от взоров людей в мастерской.

В Запретном городе, сказал Цзян, в городе Великого, позволительно быть видимым, позволительно обрести зримость лишь тому, что глазам милостиво разрешают созерцать законы двора. Но все нежданное, все непредусмотренное должно скрывать от взоров постороннего, а тем паче иноземца до той поры, пока соответствующие советники по воле Высочайшего не наделят все это зримостью.

И осторожность! Осторожность. Случалось, запретные взгляды уже в день святотатства карались ослеплением: посредством разведенных, бьющих разом в оба глазных яблока ножниц для ротозеев, чьи лезвия можно подогнать к лицу любого подданного империи. Или же посредством добела раскаленного кинжала, которым проводили возле самых зрачков, отчего глаза вскипали. Или посредством расплавленного свинца, каким палач заливал глазницы зеваки.

Люди падают в снегу, падают под тяжестью своего груза, сказал Кокс, люди умирают. Разве в этом городе запрещено видеть жизнь? Упавший прислужник — зрелище запретное?

Он сам, сказал Цзян, не сумел разглядеть, упал ли кто-нибудь, что там произошло и кого несли в этих портшезах, но так или иначе английские гости должны ему поверить: их глазам это могло только навредить.

В вечерних сумерках, когда Кокс поднял жалюзи — помощники и Цзян уже оставили его в одиночестве, — двор перед ним вновь лежал просторный и безлюдный. Снежный остров и тот исчез, словно происшедшее либо никогда не происходило, либо всякий след и память о нем просто были истреблены и сделались незримы. Поздно ночью, после тщетной попытки продолжить записи в журнале, который когда-нибудь прочтет Фэй, он лежал без сна в подушках с узором из созвездий, лежал с закрытыми глазами и снова и снова видел, как лица Фэй и Абигайл и лик девочки-женщины у поручней сливаются, соединяются воедино.

Ваньсуйе — Владыка Десяти Тысяч Лет. Точно отгоняя эти текучие, мимолетные лица, Кокс начал повторять предписанное обращение. Цзян рекомендовал ему такое упражнение и при этом, исполнив что-то вроде медленного танца, показал, как Кокс и даже могущественнейшие мандарины должны преклонить перед Великим колени, коснуться лбом пола, подняться и — всего трижды — вновь пасть на колени, дабы в течение трех вздохов ощутить лбом холод пола, пыль, в какую Великий может растереть все и каждого, не отвечающего его представлению.

Ваньсуйе. Сначала Кокс шептал имя Владыки Десяти Тысяч Лет, потом, все больше уставая, повторял лишь в мыслях, как в детстве, когда ему не спалось, молча считал ласточек-касаток, которые, выписывая стремительные спирали, мчались по небу уже почти в сновидении… И ему казалось, будто он находится высоко-высоко в ослепительно белом, полном ласточек небе, когда его плеча вдруг коснулась чья-то рука. Цзян. Кругом было темно и холодно. Жаровня потухла. В окнах спальни мерцали звезды, которых он никогда прежде не видел. Раннее, непроглядно темное утро.

Ваньсуйе.

Проснитесь, мастер, сказал Цзян и повторил, когда сонный отвернулся от него и грозил вновь уйти в свои грезы: Проснитесь, мастер Кокс, Владыка Десяти Тысяч Лет желает вас видеть.

5 Шицзянь, Человек

Теперь он сам покачивался в портшезе сквозь мрак. Словно процессия гондол минувшего дня длинной дугой по снегу и пустым дворам проследовала за ним в его грезы, чтобы там наконец догнать, подхватить и вернуть в реальность этого темного утра, Кокс сидел подле Цзяна в обитой шелком тесноте. Поеживаясь от озноба, он чувствовал, как внутри что-то ширится, неудержимо растет — вероятно, страх. В конце концов одно дело — просто знать о могуществе человека, который распоряжался жизнью и смертью и никакие протесты не могли ему воспрепятствовать, и совсем другое — предстать перед этим человеком и пасть на колени.

Странно, в Лондоне, в речах посланников, сопровождаемых поклонами и изящными жестами, образ китайского императора был сияющим, даже магнетическим и в итоге привлекательным. Теперь же этот образ олицетворял незримого Всемогущего, произволу чьей воли и прихотей он отдан, олицетворял деспота, одержимого часами и автоматами и способного убить его одним-единственным словом, даже простым мановением, значение которого Кокс, наверно, понял бы только в миг свершения.

Лишь спустя некоторое время после пробуждающих слов Цзяна Кокс вернулся из царства снов в освещенную шафрановым лампионом спальню и осознал, что вот сейчас действительно случится то, ради чего он проделал путь через полмира и чего вместе с товарищами, уже достигнув цели путешествия, так долго и тщетно ждал.

Человек, который именовал себя Властелином Мира, Великим, Высочайшим и Владыкой Десяти Тысяч Лет и столь многими, несчетными иными титулами и именами высоко, до небес, поднимал себя над остальным человечеством, сообщит ему свое желание, и он либо выполнит оное, либо потерпит неудачу и, может статься, умрет. Ведь желание Властелина Мира и Владыки Горизонтов могло быть только приказом, не терпящим ни промедления, ни неудачи.

Кокс попытался отодвинуть в сторону занавесь портшеза. Цзян ему не препятствовал. Однако затканная серебром ткань была толстой, как ковер, и прибита к дверной раме обойными гвоздями, чьи шляпки изображали тигров либо леопардов. Эта занавесь не позволяла видеть несомого, но и ему тоже не позволяла видеть, куда ведет дорога; с некоторым трудом ее, пожалуй, удалось бы сорвать или разрезать, но без применения силы открыть никак невозможно.

Куда нас несут? — спросил Кокс, ожидая услышать название того павильона для аудиенций, роскошь коего Цзян успел расписать ему с благоговейным восторгом.

Куда? — сказал Цзян. Вы же знаете. Нас несут к Нему.

Вдвоем со своим спутником, которого Кокс видел впервые, Цзян превратил спальню английского гостя в гардеробную, а самого гостя императора — в мандарина: Коксу надобно надеть вот это дорогое красное платье с белой меховой оторочкой, с широкими длинными рукавами и шелковые сапоги, усыпанные лунными камнями. Волосы ему смочили благовонным маслом и туго зачесали назад — если сидеть или стоять напротив, то хотя бы создавалась иллюзия падающей на спину косы. Шею и руки его надушили, к коленям привязали кожаными ремешками войлочные наколенники для защиты от холода и твердости каменного пола в павильоне аудиенций, название коего носильщики и те узнают, только когда им его шепнет офицер сопровождающего эскорта. На груди и на спине Коксова одеяния красовались искусно вышитые аппликации, изображающие двух взлетающих серебряных фазанов.

Император, сказал Цзян, не желает утомлять свои глаза видом европейского платья, ибо оно, пусть сколь угодно модное и дорогое, лишь прикрывало смехотворную наготу белокожего и в лучшем случае свидетельствовало об имущественном положении человека, в остальном костюмированного невыразительно.

Одеяние же мандарина, напротив, как и буро-коричневый кафтан евнуха, отражало чин и роль, отведенные человеку не только в его обществе и времени или в Запретном городе, но вообще во Вселенной. И то, что ему, Коксу, надлежит облачиться в серебряно-фазановое платье высокого придворного чиновника, дабы явиться пред очи императора вельможею, есть знак чуткости и милости. Ибо Владыка Десяти Тысяч Лет тем самым возвышает гостя и приближает его к своему престолу.

В чем была причина — просто в утренней свежести или в убывающем с каждым шагом носильщиков расстоянии до Всемогущего, который одним-единственным мановением мог подбросить подданного на сотню общественных рангов вверх, но мог и швырнуть его под ноги гвардейцев на растоптание или подставить под убийственные удары их секир? Так или иначе, убрав руку от крепко прибитой занавеси двухместного портшеза, Кокс задрожал: если вчера у окна в мастерской Цзян говорил правду, то он и его товарищи видели за этим окном нечто такое, чего им видеть не подобало и за что каждого обитателя Пурпурного города могли ослепить. Вдруг его несут сейчас не на аудиенцию, а на судилище, которое, как и во многих других местах этого мира, где назначают тягчайшие кары, всегда происходит в ранние, самые ранние утренние часы, в ту пору, что далеко отстоит от дневной жизни людей и еще едва отличима от ночи? Вдруг Цзян сообщил о преступлении запретного взгляда, чтобы самому на шаг приблизиться к свету престола?

Кокс не знал, несли ли впереди и следом за ним сквозь тьму другие портшезы. Кордон гвардейцев, обступивший его и Цзяна и скорее оттеснивший, чем сопроводивший их из передней к портшезу, и теперь, вероятно, тоже шагавший возле паланкина, был настолько плотным, что за наплечниками и над плюмажами шлемов не разглядеть ничего, кроме черноты этого утра. Портшез проглотил их, точно безмолвный искрящийся зверь, который сейчас, насытившись добычей, бежал сквозь ночь. Снаружи долетали только шаги носильщиков да топот сапог гвардейцев, а порой странно мелодичный лязг их оружия или доспехов.

Великая милость, повторил Цзян, однако и его голос звучал слегка неуверенно, даже испуганно, а таким Кокс еще не знал этого человека, у которого до сих пор в любой ситуации был наготове совет или объяснение.

Доводилось ли Джозефу Цзяну видеть императора лицом к лицу, с близкого расстояния?

Цзян то ли был занят чем-то другим, то ли умышленно пропустил вопрос Кокса мимо ушей.

Цзян. Ему когда-нибудь доводилось видеть императора лицом к лицу?

Но Цзян промолчал.

На колени! На колени, мастер Кокс, во имя неба, на колени! — вот первые слова, какие Кокс минуту-другую спустя услышал от своего спутника.

По приказу, отданному шепотом одним из гвардейцев, портшез поставили перед тускло освещенным, лакированным темно-красным порталом, на котором золотом были выложены два иероглифа в человеческий рост. Словно всем движениям в этом месте надлежало неукоснительно гармонировать между собою, украшенные иероглифами створки начали с тихим вздохом отворяться внутрь в ту самую секунду, когда евнух открыл дверцу портшеза и, еще не убрав ладонь с ручки и вытянув руку, отвесил Цзяну глубокий поклон, после чего тот ступил под навес павильона и жестом подозвал Кокса.

Мерцающий золотом, лаком и шелком в неровном, трепетном свете и притом будто бы странно пустой зал, явившийся их взорам за порогом открытого портала и показавшийся Коксу громадным, явно мог служить лишь одной цели.

Престол, помещенный не в конце зала, а ближе к середине, окружало прямо-таки пугающе глубокое пространство, отсвечивающий металлом простор, который надлежало преодолеть каждому, кто хотел приблизиться к этому месту. Так, латникам, что тенями в шлемах с плюмажами недвижно, словно изваяния, замерли вдоль стен, украшенных гобеленами в иероглифах, вполне достанет и пространства, и времени, чтобы в самую последнюю секунду удержать каждого, кто приближался к Всемогущему, от самоубийственного нападения, неверного движения или хоть единственного неверного слова, и похоронить его под своими латами.

На колени! На колени, мастер Кокс!

Цзян прошептал, чуть ли не умоляюще выдохнул свой приказ, а сам меж тем уже опустился на колени. Прежде чем последовать его примеру и тоже стать на колени, в глубоком, глубоком поклоне коснуться лбом пола, вновь выпрямиться на коленях и в предписанной последовательности трижды подняться и пасть ниц, чтобы затем наконец, стоя на коленях, внимать тихому, едва внятному голосу самого могущественного человека на свете, божества, Кокс бросил взгляд на далекий престол. Широкий темно-синий ковер, который, судя по тончайшему тканому узору из волн, пенных барашков и бликов света, символизировал реку или водяной ров неприступной твердыни, отделял место коленопреклонений от места Высочайшего. Но престол был пуст.

Странно низкий — к нему вели всего-навсего три невысокие ступени, — он стоял, сияя золотом, посреди ковровой реки. Концы широких мягких подлокотников украшали головы драконов, чьи распахнутые пасти словно источали свет. Спинку составляли переплетенные между собой нефритово-зеленые драконьи тела. Однако же необъяснимо скромный, возможно оттого, что лишь на три ступени поднимался над полом, по которому ступал и подданный, сей знак абсолютной власти не высился там, а просто стоял.

На колени! Молча, с бешено стучащим сердцем Кокс преклонил колени рядом с Цзяном на точно вымеренном расстоянии от пустого престола. Тени гвардейцев у стен тянулись далеко в пустоту зала. Вместе с душистым благовонным дымом, который поднимался из капителей четырех окружающих трон колонн и развеивался в медленных дуновениях сквозняка, единственным, что двигалось в этом зале, были тревожные тени воинов.

И вот теперь Кокс услышал голос, причем ни на миг не усомнился, что именно так звучит голос императора. И, невзирая на бешеный стук сердца, едва сумел сдержать недоверчивую усмешку, гримасу, какой улыбка обернулась в судорожной попытке скрыть ее от пустого престола, когда в этом таинственном мерцании, среди изысканной роскоши, состоявшей в первую очередь из мягких бликов света и казавшейся Коксу такою же чуждой, как блеск культового святилища на далекой планете, Цзян перевел ему слова императора.

Банальность, пошлая банальность, какую вполне можно услышать и у стойки портового кабака на Темзе, пустые слова, однако же бесспорно произнесенные этим голосом в отрешенном, далеком сумраке по ту сторону ширмы, которую мастер-каллиграф искусно разрисовал письменами: Как быстро проходит время.

Как быстро проходит время!

Неужели самый знаменитый часовщик и строитель автоматов Запада одолел под парусами полмира, а затем вверх по течению искусственной реки, направленной миллионами рабов в новое русло, добрался до Бэйцзина и при дворе, который для большинства жителей Запада был всего лишь сказкой, всю осень дожидался слова китайского императора, чтобы теперь, стоя на коленях у пустого трона, услышать этакую банальность?

Но голос за ширмой продолжал говорить с разновеликими паузами, едва оставляя Цзяну время на перевод, тихо говорил и говорил, меж тем как Джозеф Цзян напряженно вслушивался и подыскивал понятия, посредством коих можно передать слова Великого на языке варвара. Как быстро проходит время, торопливо переводил Цзян на протяжении мнимо беспорядочных интервалов молчания, какие император даровал ему для его преображающей работы.

Как быстро проходит время, произносил, вернее, шептал император, в иных пассажах своей речи в этих сумерках, и ползет ли оно, стоит, летит или побеждает нас с какой-либо другой из своих несчетных скоростей, — все это зависит от нас, от мгновений нашей жизни, сплетенных меж собой подобно звеньям цепочки.

Разве приговоренный к смерти, для которого последние часы жизни улетают так скоро, не мог бы растратить эти самые часы в спокойствии или в усыпляющей скуке, среди стрекоз в саду на летнем речном берегу, если б не провинился?

А ребенок, для которого уже один-единственный из первых его годов может растянуться до вечности и который мечтает о более скором беге времени, приближающем его к мнимым свободам родителей, поневоле ощущает порой, как предвечерние минуты вдруг начинают мчаться, ибо в вечерних сумерках воротившийся домой отец накажет его.

Или вот двое влюбленных у пределов ночи льстят себя надеждой, что после всех наслаждений их разбудит от легкого сна песнь соловья — только соловей, а не утренний зов жаворонка. При этом, казалось бы, именно любовь поднимает двоих людей высоко-высоко над всеми часами, в царство, где время не течет, а иссякает.

А для того, кто целиком предается своей фантазии, своим собственным творениям, своему восторгу, солнце может взойти и снова закатиться, и он не заметит.

Но даже если человек твердо верит… — тут Цзян сделал долгую паузу, словно опасаясь произнести эти слова следом за императором, — …даже если человек твердо верит, что властвует над временем, все-таки с каждым ушедшим годом его жизни, когда сам он становится все инертнее и медлительнее, оно течет быстрее. Вот совсем недавно он собирал вокруг себя близких, чтобы вместе с ними отметить праздник, а уже опять пролетел год, и мало-помалу он начинает походить на приговоренного, ожидающего день своей казни.

Шицзянь, шицзянь или какое-то сходно звучащее слово вновь и вновь слышалось Коксу в этой монотонной речи, напоминающей проповедь. Шицзянь, говорил голос за ширмой. Время, говорил, переводил Цзян, время, бег времени, измеримое время, шицзянь.

Но теперь Кокс почти не слушал ни того ни другого. В незримом присутствии самого могущественного человека на свете его клонило в сон от звуков двух языков, и все же он находился в полном сознании.

Время. Время! Силы небесные. Этой литании не было конца. Рассвет. Неотрывно глядя на пустой престол, Кокс скорее почувствовал, чем увидел первые проблески утра, которые медленно уменьшали зал, совсем недавно перетекавший в беспредельную тьму. Поначалу едва заметно, однако внимание его слабело по мере нарастания света. Его внимание! Китайский император говорил, обращаясь к нему, а Цзян переводил с благоговейным, даже испуганным старанием, но для Кокса и голос за ширмой, и слова Цзяна, и рассвет как бы отодвинулись на периферию, ибо английским гостем овладело ощущение триумфа.

Он знал, что думал Цяньлун, знал, что Цяньлун скажет, знал (!), чего хочет от него китайский император, еще прежде, чем тот высказал свое желание, а Цзян его перевел. Казалось, Кокс ощущал в своих руках натяжение нитей, управлявших движениями марионетки, что пряталась за ширмой и за притязанием на всемогущество. И, как знать, быть может, за этой роскошной, испещренной иероглифами ширмой впрямь находился всего-навсего автомат, чья механика и процессы движения не составят секрета для Алистера Кокса, величайшего на свете строителя автоматов.

Пока Цзян, запинаясь, переводил, в тронном зале стало совсем светло. Кокс чувствовал холод пола, несмотря на войлочные наколенники, которые надел, спрятав под широкими складками мандаринского платья.

Цзян все еще говорил, когда Кокс по теням и шорохам за ширмой сообразил, что Великий удалился, оставил переводчика в одиночестве формулировать его волю, заказ для английского гостя.

Кокса так и подмывало сказать Цзяну, что больше напрягаться незачем, он уже знает, чего желает от него император, и все остальное Цзян может рассказать ему в мастерской, но обоим коленопреклоненным надлежало дождаться знака, который позволит им встать и, по-прежнему в глубоком поклоне перед пустым престолом, пятясь, покинуть залитые теперь утренним светом просторы зала. И этот знак — три-четыре слова церемониймейстера, опять-таки незримого за тенями гвардейцев, Цзян не стал их переводить, — освободил измученных коленопреклоненных лишь после минутной тишины.

Все было так просто. В самом деле так просто? Император желал, чтобы Кокс создал ему часы для летучего, ползучего или замершего времени человеческой жизни, создал машины, которые в зависимости от того, как ощущают время влюбленный, ребенок, осужденный и другие люди, плененные в безднах или в клетках своего существования либо парящие над облаками своего счастья, отобразят кружение часов или дней — переменчивый темп времени.

Причем этот темп, что знал и Кокс, и любой ученик часовой мастера, этот медленный или быстрый ход был обусловлен всего-навсего несколькими дополнительными или, наоборот, убранными шестеренками, длиной маятников, упорцами, механическими деталями, из которых всякий сведущий механик мог собрать часовой механизм.

Разными по величине и по количеству латунными колесиками можно устроить, чтобы любое время летело, по крайней мере внутри часового механизма, или ползло. И кто бы ни собирал механизм, которому надлежало вращаться согласно со скоростями самых разных жизненных положений, мог — как кукловод посредством нитей властвует над мнимой жизнью марионеток — стать через его посредство владыкой времени, заставляя оное лететь или останавливаться.

Но вправду ли так легко выполнить желания императора? Вправду ли так легко прочесть его мысли, пусть даже он прятал свой внешний облик за ширмой, испещренной нарисованными фразами?

Хотя Кокс начал было сомневаться в своем предположении, когда носильщики несли его и Цзяна обратно домой, в мастерскую, и Цзян лишь подтвердил ему то, что он сам понял в ходе аудиенции, в итоге он все-таки остался уверен, что он, Алистер Кокс, сумел прочесть мысли китайского императора, просто как мысли человека, — по крайней мере, пока этот человек говорил о беге времени и о часах.

Но Кокс понимал и что это знание есть величайшая драгоценность, какую он когда-либо имел, и что необходимо беречь ее как заветную тайну от Цзяна и даже от товарищей, коль скоро он хочет вообще вернуться в Лондон, чтобы там открыть Фэй, своей тщетно любимой, онемевшей жене, что и богоравный китайский император тоже человек.

6 Хайцзы, Серебряный корабль

Коль скоро всемогущий Цяньлун желал измерить темп времени в различные периоды человеческой жизни и иметь под ходящие для этого хронометры, не приказывая английскому гостю, с какого времени и какого хронометра ему следует начать свою работу, — с того, что для влюбленных? для умирающих? или для ребенка? — Коксу незачем было размышлять, какой механизм возникнет под его руками и руками помощников в эту первую их зиму в Пурпурном городе.

Первый китайский иероглиф, который Кокс прежде не счетно многих других выучился слышать, писать и произносить и в конце концов, даже внезапно пробудившись от сна, мог когда угодно начертать кистью на табличке или пальцем на мягкой подушке, на снегу или на песке, был хайцзы.

Хотя покамест слегка коряво, но в итоге с одобрительной оценкой Цзяна, Кокс уже после двух уроков вывел этот знак тушью на большом листе рисовой бумаги, который позднее пришпилил к стене над верстаком: хайцзы. Что означало ребенок. Дитя.

Хайцзы. Всемогущий предоставил выбор ему.

Что император не сделал выбор сам, а предоставил его другому, вдобавок чужеземному гостю при дворе, сказал Цзян, гостю, который однажды снова исчезнет, а тем самым уйдет от всякой ответственности, — ни о чем подобном ни он, ни кто-либо еще, кому дозволено ступить в Запретный город, никогда не слыхал.

Но если человек и так желает всего, сказал Кокс, всего, разве не разумно с его стороны уступить начало всего тому, кто когда-нибудь положит к его ногам целокупно все?

Если бы вы, мастер Кокс, могли понять этот двор, его знаки и языки, сказал Цзян, вы бы признали, что заблуждаетесь. То, что Владыка Десяти Тысяч Лет и Господин Всех Решений оставил выбор вам, выбор вообще, есть загадка, разрешить которую способен лишь бог.

Но Кокс ничего больше не сказал.

Ребенок; время ребенка: стало быть, как первый пример многообразного бега времени Кокс изготовит своему заказчику часы, которые смогут улавливать и измерять волнистое скольжение, нарастающий и затихающий рокот, скачки, падения, парения и даже остановку жизненного времени ребенка. Но что при этом он будет думать лишь о единственном ребенке, покоящемся по ту сторону всех пространств и времен, и тем самым возвысит воспоминание о своей дочке Абигайл даже над государем, властвующим над десятью тысячами лет, станет одной из многих тайн, какие Алистеру Коксу должно хранить весь срок своего пребывания в Запретном городе.

С первоначального прихода зимы и процессии портшезов, в которой девочка-женщина второй раз скользнула мимо Кокса, снег больше не выпадал. Дворы лежали голые, кое-где запятнанные остатками снега, под зачастую безоблачным небом. Морды водостоков на крышах в иные утра щетинились иглами инея.

Зато у верстаков англичан порой царила такая дремотная жара, что Кокс велел подбрасывать уголь только в одну из трех жаровен. Никогда еще ни сам мастер, ни его помощники не трудились над заказом в столь удобных обстоятельствах: белое золото, платина, серебро, свинец, синие сапфиры, гранаты, рубины… Чего бы ни потребовалось Коксу для его фантазии — драгоценные камни, металлы и иные материалы, — что бы он без всяких объяснений ни занес в список, который передавал Цзяну для исполнения, все это ему с поклонами доставляли порой уже через несколько часов, а самое позднее в один из ближайших дней.

Словно прямо здесь, в городе, держали наготове для часовщиков и строителей автоматов неиссякаемые запасы даже самых дорогих материалов, любое желание английского мастера выполнялось, причем ни единого раза его не спросили о причине заказа. Конечно, все его пожелания немедля исполнялись по воле императора, но поставщики вели себя так, будто вдобавок еще и воля английского мастера могла наколдовать из ничего какое угодно сокровище. Цяньлун, однако, не слал англичанам ни приветов, ни посланий и ничем не намекал хотя бы на возможность визита.

Император желает видеть только завершенные творения, предположил Джейкоб Мерлин как-то лучезарным утром, когда движимая теплом жаровни пыль выписывала на свету термические спирали… только завершенные творения, не готовые лишь вчерне, не промежуточные этапы, не рабочие процессы.

Ничто, ни одно произведение и ни одна вещь, сказал Цзян, не должно до завершения привлекать к себе взор Высочайшего. Ибо этот взор облагораживал, золотил. А позолота подобает лишь завершенному.

В следующие недели, после многих забракованных и сделанных заново проектных чертежей и многих обсуждений, в мастерской английских гостей началась постройка белой джонки с двумя парусами из вощеного шелка.

Мерлин, Локвуд и Брадшо, все трое за много лет привыкшие к необычайным замыслам мастера, только кивали, когда Кокс излагал им свои планы. До конца зимы, самое позднее к следующей весне, выполненная из белого золота, платины, высококачественного серебра и декоративной стали модель джонки с мачтами-однодеревками и боковыми килями станет ветряными часами, указывающими бег времени ребенка: судно, окруженное волнами из плетеной серебряной проволоки и свинца, цветом металла напоминающее оттенки снега, льда, тумана, перистых облаков, пушинок и чистой бумаги или просто невинности. Почти монохромное судно, вкупе с такелажем не больше спальной подушки и по конструкции сходное с грузовыми лодками, какие Кокс и его помощники в ходе своего путешествия видели на реках и озерах Китая — иной раз они чуть ли не парили над водою.

По сути, и в мимолетной жизни Абигайл именно окруженные стаями чаек парусники на Темзе с легкостью воспламеняли ее внимание и восторги.

Они же показывают! Показывают! — ликовала Абигайл, глядя на стаи чаек, что с истошными криками мельтешили вокруг какого-нибудь судна, алчно ожидая рыбных отходов. Абигайл, его Абигайл не сомневалась, что птицы упорно показывали матросам, как надо действовать: на хлопающих от ветра парусах, как на крыльях, стремиться вперед, скользить по черной воде, более того, подниматься, взлетать.

И груз этой модели будет состоять из блестящих корзин и крошечных ящиков, искристых свертков, матросских сундучков и тюков. Ведь разве в ожиданиях и надеждах ребенка каждый день не становился днем подарков? Что за богатство, какие сюрпризы и сотворенные добрыми или грозными сказочными персонажами и духами чудеса могли явиться за единственный такой день и единственную ночь во вселенной ребенка.

Это время сюрпризов и чудес и добрых, дурных или зловещих открытий будет представлено грузом модели судна во всех оттенках белизны и серебра. Ибо фрахтовые тюки, бочки и ящики, снабженные дверками и крышками на филигранных петлях и пружинах, будут поочередно открываться, согласно как западному, так и китайскому исчислению времени, часы коего проходят в разных летних и зимних протяженностях, и на миг вызывать ощущение бега часов: крошечные, много цветные на фоне монохромности скульптуры из лакированного дерева, ярких драгоценных камней, кожи или рисового папье-маше — павлины, драконы и тролли, вертящиеся танцовщицы и воины, демоны, фавны и ангелы, связанные между собою посредством сложной механики и движимые лишь ритмом ветра, дуновений сквозняка или просто дыханием.

Ведь единственным источником энергии, приводящей в движение спрятанное устройство, открывающей и снова закрывающей тюки, корзины и сосуды, послужат два шелковых паруса, такелаж, который сможет уловить своей вощеной поверхностью самое слабое шевеление воздуха и легчайший бриз, превратит его в кинетическую энергию и через вал передаст на часовой механизм джонки. Если нет ветра и ни один восторженный зритель не надувает щеки, чтобы наполнить паруса, механизм остановится, само время остановится.

Непредсказуемая смена бездействия и неспешного либо стремительного хода будет обеспечиваться только игрою воздушных потоков и вихрей ветра и в своих переменчивых темпах и интенсивности повторять бег времени ребенка.

Ах, как быстро текло это время, когда возвращение отца домой грозило карой и часы, оставшиеся до его прихода, буквально летели. (Кокс все еще с удивлением вспоминал, что сей пример привел сам император. Кто же мог наказывать Всемогущего? Родной отец и тот, веря в вечную силу законов династии, вряд ли рискнул бы поднять руку на престолонаследника.) Как медленно, медленно, едва не останавливаясь, ползло время на школьном уроке и как быстро, словно падение брошенного камешка, пробегала минута, когда на языке таяла сладость…

Эти и подобные сравнения — вот все, что Кокс сказал своим товарищам по поводу идеи ветряных часов, а потом от вернулся и снова стал смотреть в окно на пустой двор, где не было никаких следов.

Мерлин усмехнулся: сопряженный с хаосом механизм как детская игрушка… таким он знал мастера по Англии. Таким был Кокс. И, подобно почти всякому автомату, придуманному Коксом в прошлом, новый тоже был слегка безумным, ведь эту драгоценность надлежало выставить либо под открытым небом, где ее достигнет ветер с его бризами и порывами, либо в окружении прислужников и рабов, которые своим дыханием будут наполнять паруса джонки, тем самым напоминая и о том, что надобно не просто дарить жизнь ребенку, но и оберегать ее.

Хотя Брадшо и Локвуд в первые же недели работы над серебряным кораблем (так они с одобрения мастера называли между собой эту вещицу) заметили, что большинство навыков, ранее приобретенных ими в часовом деле, здесь совершенно не годятся, ведь прежде всегда требовалось как можно точнее перевести интервалы измерения времени в выверенные с точностью до секунды, равномерные механические шаги, мало-помалу оба они стали находить удовольствие в том, что возникало и росло под их руками в полумраке зимних дней. При этом, делая, к примеру, наброски крохотных керамических сказочных существ, коронок и лакированных змеиных голов в серебряных ящиках и корзинах, каковыми будет нагружен серебряный корабль, не один только Кокс думал о своей дочке, теперь и его товарищи тоже частенько с тоскою перекидывали длинные, порой печальные мостики к себе на родину и пилили, ковали, шлифовали, будто готовили сюрприз к предстоящему Рождеству, для которого в Запретном городе даже слова не существовало.

Локвуд рассказывал о своих сыновьях, Сэмюэле и Дэвиде, которые нередко дрались из-за того, кому из них вечером тянуть веревку колокола в часовне по соседству, что ничуть не мешало им, обнявшись, крепко спать в общей постели.

Брадшо увлеченно рассказывал о трех своих дочерях и об их чарующих голосах, когда они вместе пели песни Таллиса и Перселла, и о талантливом сынишке, он ведь уже в пять лет, балансируя жердью, на концах которой болтались две пустые деревянные бадейки, умел ходить по канату, танцевать, говорил Брадшо, танцевать.

Не участвовал в подобных воспоминаниях только Джейкоб Мерлин. Его жена Сара умерла родами, а единственная дочь Зоя, с превеликим трудом оставшаяся в живых, перестала расти, еще не выучившись читать и писать; казалось, любви и силы покойной матери хватило ровно настолько, чтобы девочка могла вынести первые годы в мрачном мире. Сейчас карлица Зоя жила в уединении крестьянской усадьбы, с семьей Мерлинова брата, в двух днях пути от Манчестера.

Под шум работы, словно под шум мыслей или воспоминаний, переносивший его в тихие комнаты дома на Шу-лейн или в цеха мануфактур, Кокс в первые недели снова и снова стоял у того окна, откуда наблюдал процессию портшезов и видел смерть кашляющего кровью носильщика и… руку женщины-ребенка, что наполнила его загадочной тоской.

Но как ни хотелось ему оживить пустоту лежащего перед ним двора, безразлично, зрелищем ли придворной церемонии или зрелищем смерти, — двор оставался безлюден и наконец, когда повалил и уже не растаял снег, исчез в белизне, которая, будто в насмешку над монохромностью серебряного корабля, могла в течение зимнего дня принимать цвет непроницаемого неба, цвет туч и даже сизого, как сталь, дыма, клубами улетавшего в пустоту с загнутых крыш павильонов и дворцов.

Английских гостей опекали постоянно сменявшиеся, безмолвные прислужники, обеспечивали их всем, чего они желали. Отапливали их жилища и рабочие помещения, пол подметали и еженедельно отмывали рисовыми щетками и пахнущими лавандой растворами, а белье стирали так часто, как в Англии никогда не бывало. Однако подчиненная неисчислимым правилам и законам жизнь Пурпурного города, невзирая на пространственную близость к Всемогуществу, оставалась для них непостижимой, чуждой, порой угрожающей.

Они не имели доступа никуда, кроме тех мест, где работали, трапезничали и спали. Их не приглашали ни на праздники, ни на церемонии, многоголосый шум которых — бубенцы, барабаны, бамбуковые флейты и странно жалобные, пронзительные песнопения, — разлетаясь над крышами, дворами и стенами, достигал до их изолированных палестин, причем нередко сопровождался фантастическим светом фейерверка. Куда бы они ни пошли, рядом всегда шагали молчаливые телохранители из числа гвардейцев, а Цзян переводил своим подопечным из всего, что они слышали, из всего, что им кричали, а не то и шептали на рынке или на улицах, только то, что, согласно необъяснимым для них законам, им дозволялось услышать.

Даже когда случались экспедиции вглубь Бэйцзина и обычно безлюдные просторы дворцового квартала оставались позади, исчезали в пестром лабиринте домов, тесных улочек и площадей, полных голосов и лиц, им казалось, будто гвардейцы охраны окружают непроницаемое пространство, этакий пузырь, отпочковавшийся от императорской неприкосновенности, и в этом пузыре они, конечно, могли двигаться туда-сюда, но на самом деле были отрезаны от всех взглядов, всех жестов, всех слов.

Fuck, сказал Джейкоб Мерлин, жизнь у них тут малость чудная, они вроде как всем скопом дергаются, ну точь-в-точь механические фигурки автомата, движимые невидимыми шестеренками, этакие дышащие украшения машины, которую контролируют и которой управляют механики, чьи обычаи как бы пришли с другой звезды — совершенно непостижимые.

Что ты там говоришь? — спросил Бальдур Брадшо. Механики? С другой звезды?

Он выпил слишком много рисовой водки, сказал Локвуд, скоро ведь Рождество. Вот и толкует про звезды. Бредит.

Fuck you, сказал Мерлин.

Кокс молчал. С каждым этапом работы, который делал серебряный корабль зримее и ощутимее, его всемогущий заказчик, казалось, отступал все дальше и дальше, будто просто хотел проверить искусство английских часовщиков, их изобретательность и технические умения и теперь потерял интерес и к ходу работы, и к ее результату.

Так ведь и Абигайл порой наскучивал танец жужжащего волчка слоновой кости? Легонько ткнув пальчиком, она вводила его в штопор, а потом просто отворачивалась к другой игрушке и принималась за новую игру, тогда как волчок падал где-то за пределом ее поля зрения или кошка загоняла его в темный угол.

Цзян тоже не знал, следил ли император за продвижением работ над серебряным кораблем. Ведь отчитывался он лишь перед одним из мандаринов, тот записывал услышанное и передавал наверх, а оттуда передавали в еще более высокие инстанции, где все это, вероятно, архивировали, а в конце концов забывали.

Как же назойливы, как навязчивы были в сравнении с этим лондонские и манчестерские посланцы заказчиков из высшей знати, а не то и сами заказчики, когда еженедельно, а в особых случаях и ежедневно являлись в мастерские, дабы убедиться, что Кокс не отдает предпочтения, скажем, более влиятельному сопернику и не занимается в первую очередь его заказом.

Но здесь — тишина. Ни расспросов. Ни посланцев. Ни ревнивых визитов. Вообще никаких визитов.

Ни Кокс, ни Цзян, которому английские гости начали не доверять и втайне заподозрили, что, несмотря на свое дружелюбное усердие, он вовсе не доверенное лицо, а на самом деле соглядатай на службе тайной канцелярии, — ни Кокс, ни Цзян не получали никаких вестей или хотя бы намека из окружения императора.

Вот почему первая весточка, проникшая из табуированных зон Пурпурного города в мастерскую, сначала показалась объяснением императорского молчания и безразличия, а был это тревожный слух.

Мол, Всемогущий лежит на одре болезни и, вопреки совету лейб-лекарей, пользуют его тибетские целители, чумазые шаманы, чьи заклинания, трещотки и горькое питье превращают недуг чуть ли не в таинственное театральное представление, однако облегчения это не приносит, а тем паче не исцеляет.

Это слух, сказал Цзян, всего-навсего слух из Павильона Небесного Спокойствия. Но как неуверенно и каким тоном Цзян произнес слова одр болезни, а на вопрос Мерлина повторил эти два слова чуть ли не запинаясь, — Кокс предположил, что истинный перевод гласил: смертный одр.

Владыка Десяти Тысяч Лет, Всемогущий Цяньлун, желавший измерить бег человеческой жизни с его переменчивыми скоростями от рождения до смерти, от любовного гнездышка до эшафота, утратил власть над тысячелетиями, быть может, в горячке, а быть может, по причине заговора, и покинет подвластный ему мир уже в ближайшие дни, а то и часы, возможно, в этот самый миг безнадежно сражается с временем на роскошном одре и под сенью гвардии, которая не в состоянии удержать его и защитить.

7 Линчи, Наказание

Всего-навсего слух… то был действительно всего-навсего слух, выдумка (!), что Недосягаемый, Непобедимый страдал горячкой или иной слабостью, а уж тем более боролся за свою жизнь.

Повелитель Времени, гласил составленный его мандаринами циркуляр, который перед раздачею зачитали вслух выстроившимся длинными шеренгами придворным со ступеней Павильона Земной Гармонии, а в переводе Цзяна вручили и английским гостям, Владыка Десяти Тысяч Лет в аллергическом приступе реагировал на споры грибов из тибетского высокогорья током слез и жжением в глазах. Вот почему он не мог ни читать, ни составлять документы, а равно и свои сладкозвучные стихи, декламацией коих скрашивал тишину самых ранних утренних часов. Двое тибетских целителей за один вечер избавили Владыку Горизонтов от докучливых, но безобидных недомоганий посредством отвара из ягод алоэ, тертых семян шиповника и дождевой травы — посредством питья, рецепт коего будет в ближайшие дни на благо народу прибит к Северным воротам Пурпурного города.

Итак, император был здоров. Писал, читал, смеялся и шептал или напевал в тишине утренних часов свои стихи, а непогрешимые его судьи приговорили к смерти распространителей слуха, двух ревнивых придворных лекарей. Те дерзнули усомниться в решении своего верховного повелителя, который пожелал, чтобы тибетский недуг тибетцы же и исцелили.

Опрос девяти свидетелей доказал, что оба лекаря — хирург и окулист — по меньшей мере на двух консилиумах утверждали, что лхасские шаманы сведут в могилу даже бессмертного и своим мутным зельем и гнилостными экстрактами либо ослепят императора, либо причинят ему иной непоправимый вред, более того, утверждали, что Высочайший поддался на уговоры варваров-шарлатанов. Будто Возвышенного можно ввести в заблуждение, обмануть, как случайных покупателей на любой ярмарке.

Верховный суд уже через три часа разбирательства вынес приговор и определил меру наказания: в первый день после праздника Больших снегов лжецы примут линчи, сиречь ползучую смерть. Привязанные к столбам, они будут стоять лицом к лицу и смотреть, как раз за разом одному причиняют то, что другому предстоит в следующий миг.

Сначала палач ножницами срежет им левый, потом правый сосок, затем — ножом — всю грудь, затем мышцы ног, сперва бедренные, затем икроножные, узкими лентами, пока под струящейся кровью не завиднеются кости. Затем в пропитанные кровью опилки упадет плоть плеч и предплечий, в конце концов лжецы станут походить на окровавленные, кричащие скелеты, на призраков, в каковые их превратил не палач, а только собственная их ложь.

И только когда каждый из приговоренных увидит муки другого и следом тотчас испытает их сам, да-да, увидит и испытает все, что можно увидеть и испытать, не умерев… только тогда им выколют глаза железным шипом, смоченным в соляной кислоте, дабы жалкий остаток их жизни прошел в кромешном мраке.

По истечении предписанного законом и отмеренного водяными часами срока палач обезглавит проклятых, но не мечом, а ножом, которым работал до сих пор, и насадит головы на копья. Двадцать один день эти копья останутся воткнуты возле высокоструйного фонтана у Биржевых ворот, в назидание всем лжецам, а равно и тем торговцам ценными бумагами, что уже рассчитывали на смену власти и, скупая продовольствие, взвинтили цены на рис, чай и зерно.

Осаждаемые тучами стервятников и роями проснувшихся от зимней спячки мух, эти головы будут каждому, кто на бирже, в банках и торговых домах занимался антинародными мошенническими сделками, напоминать о том, что в следующий раз кормом для вороны, запускающей клюв в пустые глазницы, может стать его собственная голова.

Чтобы вопли приговоренных не нарушали безмятежный, от снега казавшийся еще более глубоким покой Пурпурного города — об этом тоже объявили и придворным, и английским гостям, — казнь состоится вдали от дворцов Пурпурного города, на помосте, именуемом Демонской баррикадой. В тревожные времена на этом помосте горели жертвенные и сигнальные костры, чей трепетный свет должен был отгонять злых духов и разрушительные тени от средоточия мира.

Двору и всем окружающим его сферам чиновников, военных и аристократов, конечно, рекомендовали присутствовать на зрелище справедливости, однако ж полагали при этом, что им не обязательно слушать вопли осужденных, что бы помнить о долге абсолютного повиновения и мучительных последствиях любого непокорства. Каждому живущему вблизи Всемогущества достаточно просто услышать оглашение приговора, чтобы остерегаться бдительности и вездесущности императора. Ведь даже самые истошные вопли замирали с последними ударами сердца приговоренного. А вот текст императорского приговора оставался. Каждый из его иероглифов был откровением.

Когда сей документ, подобный каллиграфическому шедевру, добрался до мастерской англичан и Цзян прочитал его вслух, сначала в оригинале и стоя на коленях, а уж затем перевел растерянным слушателям на английский, шум мастерской, без того негромкий, создаваемый лишь тонкомеханическими работами, казалось, на время стал еще тише, и, вне всякого сомнения, причиной резкого затихания всех шумов здесь, как и повсюду в империи, где оглашались воля и закон Непобедимого, тоже был страх.

С этой минуты строители джонки говорили о деле двух отчаявшихся лекарей, только когда Цзяна поблизости не было, да и тогда, не сговариваясь, прибегали к неразборчивому, гнусавому диалекту, полагая, что переводчик понимает его с трудом, сомневаясь в каждом услышанном слове, а то и не понимает вовсе.

Только за то, что человек распускает язык, его убивают? — вопрошал Локвуд.

Разве у нас кары за болтливый язык милосерднее? — спрашивал Брадшо. Вдруг наши красивые ветряные часы не оправдают ожиданий и серебряный кораблик пойдет ко дну? Нас тогда тоже привяжут к столбам? И отдадут мяснику?

Кому же еще, хихикал Мерлин, а из наших черепушек сделают часы с кукушкой. И каждый час из наших глазниц будут выскакивать шутихи, в часы трапез мы станем выплевывать звезды из воздушного риса, а в полночь — мишуру.

Тише, говорил Кокс, тише, Джейкоб.

Работа над джонкой изрядно продвинулась. Из иных серебряных корзинок, ящиков и бочонков ее игрушечного фрахта уже поднимались духи, пробужденные шестеренками к жизни, выскакивали кованные из листового серебра ласточки-касатки и сказочные нефритовые звери, а паруса раздувались от напоенного рисовым вином дыхания Арама Локвуда, самого пьющего и самого сильного английского гостя, когда Цзян явился в мастерскую с посланием из Большого секретариата Великого.

Работу над ветряными часами надлежит приостановить, только приостановить, не прекращать, но отложить и заняться покамест иным механизмом.

Цяньлун еще ни разу не видел чудесной джонки и ее механизма, во всяком случае, не видел собственными глазами, однако, благодаря отчетам Цзяна или другого пристального наблюдателя из числа гвардейцев, наверняка был информирован лучше, нежели какой-нибудь простой посетитель мастерской. Возможно, Цяньлун последовал рекомендациям незримых советников, наитию или указаниям, полученным во сне… как бы то ни было, Владыку Десяти Тысяч Лет вдруг куда больше детских времен заинтересовал бег часов и дней в конце жизни.

Часы для обреченных смерти, для умирающих, сказал Цзян, вот что Кокс должен теперь спроектировать и построить, хронометр для приговоренных к смерти и всех, кто знал дату своей смерти, видел неумолимо подступающий конец жизни и уже не мог утешать себя надеждой на некое растяжимое, временное бессмертие, которой большинство живущих вводят себя в заблуждение касательно конечности своего существования.

Ведь разве не мог даже смертельно больной обманываться и уповать на чудо, которое вновь отпустит его в мир продолжать привычную жизнь? Но того, кого приговорил к смерти уполномоченный императором судья, сомнения в своем последнем часе уже не утешат. Он видел конец, а стало быть, и грядущее с такой же ясностью, с какой обыкновенно видел его только бог.

Мастеру Алистеру Коксу сказал Цзян, дарована привилегия собрать наглядный материал для нового творения в преддверии смерти, в той тюрьме, где безответственные лекари дожидались своих палачей. Ему разрешено поговорить с обоими, выслушать их, расспросить об их жизни и их преступлении и сделать выводы, необходимые для постройки часового механизма. С этой целью ему предоставляются два трехчасовых визита в застенок у Демонской баррикады.

Он не нуждается в таких визитах, отвечал Кокс, ведь и в Лондоне людей тоже вешают, обезглавливают, сжигают и топят, и они вынуждены претерпевать, как течет время до их последней муки. Ему достаточно хорошо известна неумолимость законов, чтобы и без никчемных разговоров с отчаявшимся представить себе, как улетает время жизни перед исполнением смертного приговора.

Кокс кое-что недопонял, сказал Цзян, а недоразумения в любое время жизни могут стать опасны, этот визит отнюдь не предложение Великого, не просто пожелание, но его воля.

За два дня до назначенного на утренние часы начала казни (зрелище увечий могло тогда продолжаться до вечера и таким образом к наступлению сумерек явить свидетелям и зевакам, собравшимся в месте справедливого возмездия, на примере самого неба, как угасает жизненный свет виновного) Кокс и Цзян в сопровождении четырех звенящих латами гвардейцев были в портшезе доставлены к тюрьме возле Демонской баррикады.

В этой постройке, ощетиненной зубцами, блещущей пурпуром Запретного города, помещалась чуть не целая армия солдат и тюремщиков, однако заключенных было всего двое — приговоренные к смерти лекари. В длинном, темном даже в этот холодный, но солнечный день коридоре, который вел в безоконный каземат, где сидели прикованные к каменным стенам приговоренные, царила гробовая тишина.

Несмотря на три факела, которые зажег услужливый тюремщик, не забыв и несколько курительных палочек против вони, Коксу потребовалось время, чтобы отличить прикованных друг от друга: заскорузлое от крови, грязи и блевотины лицо более молодого от заскорузлого от крови и грязи лица второго, много более старшего.

Младший разрыдался, когда тюремщик осветил тьму факелами, потому что принял Кокса, Цзяна и эскорт гвардейцев за палачей, которые поволокут его к месту казни. Старший молча смотрел на черную солому, где неподвижно сидел на корточках.

Два факела тюремщик сунул в дыры в каменном полу, куда при большем количестве узников, видимо, крепились цепи, и что-то сказал заключенным на удивление дружелюбным тоном. Две-три короткие фразы, которые могли означать только одно: сейчас им будут задавать вопросы, а они должны отвечать. Цзян не стал переводить слова тюремщика.

Кокса обуревали сострадание, брезгливость и гнев. Принеси им воды, сказал он тюремщику, пусть умоются, я хочу видеть их лица.

Он чувствовал себя беспомощным, словно цепи вот-вот оплетут его собственные щиколотки, и едва не плакал.

Цзян перевел.

Тюремщик повиновался.

Но узники, вместо того чтобы, как велено, умыться, стали пить из мисок, которые им подали, пили алчно, будто изнывали от жажды. Когда тюремщик, резко изменив тон, прикрикнул на них и хотел выбить миску из рук младшего, Кокс сказал Цзяну, громче, чем когда-либо обращался к нему: Пусть этот мерзавец оставит их в покое, пусть они напьются!

Цзян перевел.

Тюремщик повиновался.

А вот к плошкам с рисом, принесенным тюремщиком по распоряжению Кокса, ни тот ни другой не притронулись. Младший, правда, протянул было руку, но, очевидно, уже при мысли наполнить рисом рот, разорванный пыточными инструментами или кулачными ударами, его замутило, и он не сразу сумел подавить жестокие приступы тошноты.

Каковы ваши вопросы? Цзян прислонился к открытой двери каземата, чтобы легким сквозняком ослабить смешанную с дымом вонищу. Но Кокс думал о металлическом блеске и вощеных, легких как пух шелковых парусах джонки, кораблика Абигайл, постройку которого пришлось отложить, — из-за хронометра, коему надлежит измерить последний, мучительный отрезок убогой жизни, — и молчал. Не было у него вопросов.

Вы должны что-нибудь спросить, сказал Цзян.

Но у Кокса не было вопросов.

И Цзян сам заговорил с приговоренными и фразу за фразой перевел Коксу, что спросил у них, проходят ли дни в этом мраке, последние дни их жизни, быстрее, чем дни их преступного прошлого. Вправду ли время в каземате, в ожидании исполнения императорского приговора начинает бежать быстрее? И что здесь, внизу, считается темпом времени?

И что? — спросил Кокс, глядя на лица узников, на вновь сдержанное, обмытое лицо младшего, на по-прежнему каменное лицо старшего. И что же они ответили? Говорили-то оба.

Старик говорит, что здесь более нет времени, а коли и есть, то оно стоит. Младший же говорит, что дни мчатся стремительно, притом что ничего такого не чувствуешь.

Как что-то может стремительно мчаться, сказал Цзян, как что-то может стремительно мчаться, спросил я, если ничего такого не чувствуешь? По его словам, дело обстоит примерно как с человеком, который падает в бездну в заколоченном ящике, падает и падает, ни обо что не ударяясь, и узник в ящике невольно думает, что дна вообще нет, никогда не было ни дна, ни падения, только вонючая, удушливая теснота и шумная тьма.

Второй из двух рекомендованных императором визитов состоялся на следующий день, когда влажными хлопьями падал густой снег, отчего длинный гулкий проход к каземату сделался еще более темным и гнетущим, и — по крайней мере, для тюремщика и гвардейцев — ничем не отличался от первого: Цзян и англичанин спрашивали, узники отвечали.

На самом же деле Кокс и на сей раз вопросов не задавал; после долгого молчания, понукаемый Цзяном, он заговорил как бы сам с собой и начал рассказывать узникам о своей немой жене и о дочке, рассказал об искрящейся Темзе, ведь она искрилась, несмотря на все отбросы, на всю плавающую в ней падаль, на деревянные обломки, гнилой плавник и нечистоты, какие самая большая река Англии несла мимо стен и дворцов Лондона будто в насмешку и в напоминание о глупости властей, — искрилась в солнечном и лунном свете.

Он рассказывал о жестокости английских королей, по чьему приказу закалывали кинжалом или обезглавливали даже их родичей и возлюбленных, рассказывал о варварском тщеславии высшей знати, которая мнила себя парящей в блистающих высях, тогда как на самом деле просто топталась в грязной клоаке… рассказывал и рассказывал, протестуя таким образом против воли императора, который приказывал ему — приказывал! — задавать вопросы.

Он, Алистер Кокс, не станет задавать вопросы этим несчастным, чтобы употребить их ответы при создании хронометра, никогда не станет. Часы, автоматы были светлыми, сверкающими подобиями и предчувствиями вечности, но не мерилами отчаяния и не смехотворными музыкальными шкатулками исчезновения.

Цзян, единственный, кто понимал, что англичанин играет собственной жизнью, не перевел ни единого слова этих рассказов; но, когда Кокс делал паузу, он задавал узникам вопросы, которые по своей продолжительности и тону соответствовали Коксовым рассказам об Англии: спрашивал о длительности бессонных часов, о бесконечности ночи без сна в оковах, о скорости, с какою утраченная по смертному приговору давняя жизнь в почете и достоинстве отступала все дальше и дальше в недостижимость и исчезала.

Узники и впрямь начали шепотом отвечать на иные его вопросы, даже заводили заунывные монологи, пока Цзян их не перебивал, но из того, что они говорили, не переводил ни единого слова, произносил свой текст, дабы не нарушать назначенную на сей визит последовательность вопросов и ответов. Ведь, по правде говоря, смертники не отвечали, так же как и Кокс не задавал вопросов, они бормотали просьбы о помиловании, ободренные дарами риса и воды, нехотя принесенными тюремщиком по приказу Кокса, а еще просьбы о перевязочном материале для ран от пыток и молили о помощи их семьям, лишившимся кормильцев.

Старший под конец шептал уже только имена, не слова, не фразы, только имена, и Цзян понял, что это имена его близких, его жены, его детей и имена милостивых духов, которые не оставят его в день мучений. Кокс не понял ни слова.

Здесь, в зловонном, даже в солнечный день освещенном лишь факелами месте, где дата и час смерти установлены столь же неоспоримо, сколь рассчитанное астрономами небесное явление, и не существовало надежды хотя бы чуточку оттянуть этот срок, люди — в цепях ли, как приговоренные, в блестящих ли латах, как гвардейцы, в тонком ли сукне, как Цзян и англичанин, — казались прежде всего покинутыми, и каждый, что бы он ни говорил или якобы понимал, был совершенно одинок.

8 Ваньли Чанчэн, Стена

В день казни придворных лекарей над Запретным городом раскинулась мирная тишина. Ни удар гонга, ни звук боли, ни один из тысяч голосов необозримой, теснящейся вокруг эшафота, мерзнущей толпы, которая сопровождала каждое движение палача протяжным хоровым аханьем, а порой подначивающим ревом и даже хохотом, не достигал резиденции Бессмертного. Что бы ни происходило на эшафоте или в гуще зрителей, над запрокинутыми головами которых кровавый помост, казалось, парил, плыл, точно плот над пучинами моря, — Зал Высшей Гармонии, Дворец Земного Спокойствия, а с ними и самые роскошные обители императорского всевластия оставались весь день погружены в холодную тишину, прерываемую лишь случайными криками птиц.

Словно медленное, растянутое на утренние, полуденные и вечерние часы умирание приговоренных, усомнившихся в бессмертии императора, и все изведанные на эшафоте муки, доходящие до пределов человеческого воображения, были всего-на всего безобидным спектаклем, около полудня начался снегопад.

Снег вихрился по безлюдным парадным улицам Пурпурного города и пустынным, доступным лишь высшим сановникам площадям резиденции, заменял новыми недавно упавшие или растаявшие снеговые подушки на верхушках стен и в ветвях древних сосен, заново выбеливал шлемы и латы гвардейцев, выравнивал рельеф золотых черепичин на крышах пагод и превращал цветы последних роз, которые садовники для защиты от мороза укутали шелковыми покровами, в безликие кристаллические головки.

Когда после полудня ветер усилился, снежные вихри соединились в длинные, путаные ленты, беззвучно реявшие на коньках и обледенелых водостоках и там опять-таки завладевшие всеми красками и формами, будто надлежало скрыть не только место казни, но и самые укромные уголки и улочки города, который в эти часы нарушал все заповеди милосердия.

Многие добровольные зрители казни, даже кое-кто из мандаринов и официальных свидетелей пытки не ложились спать после фейерверков и веселья, устроенных накануне вечером танцев по случаю праздника Больших снегов, а прямо с веселых пирушек, проходивших по всему Бэйцзину, спозаранку отправились к месту казни, чтобы там — иные еще толком не протрезвев и не очухавшись от блеска несчетных, дождем сыплющихся с неба огненных букетов и полотнищ света — изведать, какие ужасные формы могло принять другое, низводящее во мрак смерти завершение всех празднеств и восторгов.

Сбежать? — спросил Бальдур Брадшо незадолго до обеденного перерыва в мастерской, затемненной вихрями снежных хлопьев. Может, стоит попросту сбежать, пока нас тут тоже не приковали к столбам, не изрезали на куски и не выкололи нам глаза железными шипами, оттого что наши часы не отбивают такт, заданный каким-нибудь придворным шаркуном?

Куда сбежать? — сказал Локвуд. Во мраке ночи, не разбирая дороги, в Шанхай? Переодевшись придворными дамами, в портшезе до ближайшего контрольного поста или, может, на нашем серебряном кораблике вниз по течению Великого канала?

Стосковался по лондонской юстиции, Бальдур? — спросил Мерлин. Вороны на голове висельника, болтающегося на ветру возле Темзы, тебе больше по душе, чем стервятники у виселиц Пекина? Не твоего ли кузена повесили за бунтарство? А здесь? Здесь тебе кланяются евнухи и воины в доспехах. Здесь тебе надраивают башмаки, крахмалят рубашки, топят мастерскую и даже твою спальню, а чтобы ты не мерз, кладут тебе в постель горячие камни!

Товарищи Кокса разговаривали в этот день снежной тишины громче обычного, но Цзян не слышал ни слова. То ли его ведомство, то ли более высокая инстанция (он так и не сказал, кто именно) услали его к месту казни, дабы позднее он мог поведать английским гостям о неумолимости, с какою каждого, кто нарушал покой императора, изгоняли не только из величайшего и роскошнейшего города на свете, но и из мира живых.

Миновала середина зимы, причем империя Цяньлуна совершенно не заметила ни Рождества некоего Бога в пыльной, Святой земле, ни начала Нового года в сером Невесть-Где. С помощью Цзяна Мерлин пробовал познакомить поваров гостевого дома с рецептурой плумпудинга — безуспешно. Никто из поваров не желал поверить, что описанный процесс при ведет к съедобному результату. Вместо этого они предложили англичанам безе из личи, сушеного и тертого манго и сбитых белков перепелиных яиц.

Кокс приступил к проекту часов, которым согласно императорскому желанию надлежало показывать и отмерять плавный, стремительный или застывающий полет времени на последних отрезках, днях, часах человеческой жизни.

С виду эта штуковина ни дать ни взять рождественский ландшафт у стен Вифлеема, этакие ясли, сказал Брадшо, когда Кокс показал товарищам нарисованный углем первый эскиз часового корпуса… там недостает разве только звезды, пастухов да трех волхвов с Востока.

Это не Вифлеем, сказал Мерлин, это Великая стена Цянь луна, Китайская стена.

Набросок изображал проходящий через пять сигнальных башен участок протянувшегося почти на пять тысяч морских миль, связующего между собой горы, пустыни, моря и прочие преграды оборонительного вала, который целые династии властителей строили на протяжении веков, чтобы он всегда охватывал то уменьшающиеся, то расширяющиеся контуры их империй и защищал их власть от набегов варварских орд.

Макет Великой стены, который станет драгоценным корпусом новых часов и детали которого, крепостные ходы и желоба для смолы, на рисунках Кокса день ото дня принимали все более явственную форму, на взгляд Цзяна, первого критичного зрителя, не только походил на фрагментарное изображение величайшей постройки человечества, которую английские гости до сих пор видели только на картинах, акварелях и гобеленах, но, по мнению Цзяна, недоверчивый чиновник может истолковать часы в таком корпусе как насмешку над великим валом, а это грозит наказанием.

Ваньли Чанчэн, Невообразимо длинная стена — так Цзян именовал императорский бастион, ибо ваньли означает не только десять тысяч ли, ли — это еще и знак бесконечности. Стена протяженностью десять тысяч ли есть десять тысяч раз невообразимо длинная стена. Династии Цинь и Хань, Вэй, Чжоу, Тан, Ляо и Мин строили этот вал во все стороны света, нигде не заканчивая. Великий Дракон, каким Стена виделась на роду, огненным языком выбивал клубы пара и облачные башни из вод Желтого моря, а в тысячах километров оттуда вздымал хвостом дюны пустыни Гоби в песчаные бури…

И в червонно-золотом макете этого чуда света, сказал Цзян, будет сокрыт часовой механизм, отмеряющий не длительность, не бесконечность императорской власти, для защиты коей этот вал и поднимался к небу, а темп истекающего, улетающего времени, покамест оставшегося приговоренному к смерти или умирающему? Обреченному, который не владел этим миром, а готовился покинуть его навсегда?

Далеко ли, спросил Цзян, от подобного толкования до обвинения, что английские гости насмешливо изображают сей бастион тикающей игрушкой — игрушкой! — чей строительный материал вдобавок сияет цветом, приличествующим одному лишь императору?

Это твое толкование, сказал Мерлин, и клевета: человек поумнее господина переводчика без труда поймет, что этим творением мастер Кокс почтительно склоняется перед гостеприимным хозяином. Что же до золотого цвета — так разве эти часы не предназначены для императора? Какой же блеск им более под стать, как не блеск золота, даже если они отсчитывают срок умирающему или приговоренному к смерти?

В начале февраля, выполнив чертежи в туши и собственноручно скопировав, Кокс, к удивлению своих товарищей, не отправил их к верстакам, чтобы они отмеряли, пилили, шлифовали драгоценный материал для постройки Китайской стены, уменьшенной до размера настольных часов, но велел им растирать в фарфоровых плошках имбирь, гвоздику и калган, а также кардамон, красный сандал, шафран, иллициум, лаванду и кедровую стружку, розовую смолу и все новые пряности, какие Цзян доставлял в надписанных каллиграфами льняных мешочках и фанерных ящичках, — высушенные или спрессованные в гротескные формы растения, для которых не было английских названий.

Кто ж мы теперь — механики по точным работам или аптекари? — вопрошал Брадшо, стараясь взять веселый тон. Сборщики трав или строители автоматов?

Без нашего заказа мы в этом городе и в этой стране ничто, сказал Кокс. Сгоревшие до золы пряности станут сердцем, душой нового хронометра, шлаки огня, который неумолимо съедает последние часы жизни, обращая в прах все материальное и даже само время.

Письмена Цзяна, какими он записывал свой отчет начальникам, информирующий их о новейших продвижениях английского мастера, в первую очередь говорили о результате, каковой будет виться над зубцами и сторожевыми башнями миниатюрной стены: сюнькао, яньюнъ и мэйянь — дым, угольный дым, дымные клубы… Мастер из Англии намерен построить огненные часы, чтобы сжигать время в их механизме.

Но до поры до времени — пока он еще рассчитывал потребность в материалах для своей Великой стены, записывал, сколько надобно унций золота, сколько рубинов и брильянтов, что украсят эти часы и, раздробив дневной и свечной свет на сотни лучей, заискрятся в глазах наблюдателя, — до поры до времени Кокс хотел, чтобы его товарищи сообразно вековым рецептам благовонных курений, в иные дни окутывавших целые дворцы сизыми клубами, замешивали тесто из размолотых пряностей, гуммиарабика и угольной пыли тропической древесины и катали из него шары и шарики разной величины.

Это горючее будет в переменных дозах высыпаться из воронок, спрятанных внутри механизма, на те или иные скаты и оборонительные ходы на верхушке Стены, а с них на жаровни и там, высвобождая различнейшие ароматы — от вони старости и запаха холодного пота до цветочных благоуханий и всевозможных ароматов воспоминаний, — сгорать до той золы, масса которой в итоге и станет движителем хронометра.

Жаровен будет пять, по числу сигнальных башен, и зола, падающая в отверстия их днищ на точные весы, способные измерить даже вес волоска, заставит связанные с приводными валами чаши весов опрокидываться и таким образом даст решающий толчок большой или малой шестеренке часового механизма.

В соответствии с разной скоростью то стремительного, то медленного процесса сжигания, который производит золу, дым и все благовонные, пресные или едкие запахи, эти часы будут также менять свой ход и в непредсказуемой последовательности идти порой быстрее, а порой даже на миг останавливаться, меж тем как дым из сторожевых башен окутывает их белой пеленою…

Ведь для того, кто лежит на смертном одре, сказал Кокс — разговор происходил утром, когда свет и тепло наводили на мысль о скором окончании зимы и со двора перед мастерской доносилось пение дрозда, — ожидает палача, или где-то на поле брани, либо в безлюдной пустыне бесконечно далеко от всякой подмоги борется со смертным страхом… для него уже нет бега времени, есть только скачки, падения с одного уровня умирания на другой, скачки, падения и парения, превращающие секундную стрелку в часовую, меж тем как через двадцать или сто вздохов одно движение часовой стрелки словно бы растягивается на дни и недели — либо все стрелки на всех уровнях внезапно замирают в предчувствии вечности.

Это будут часы? — спросил Брадшо.

Еще одна игрушка, сказал Локвуд.

И чем же, спросил Мерлин, движимые сыпучей золой часы будут отличаться от нашего серебряного кораблика, движимого дыханием или ветром? Искрящиеся серебром детские часы — от этой червонно-золотой курильницы смерти?

А чем одни часы отличаются от других? — сказал Кокс. Наблюдателем, тем, кто пытается считывать с них свое время и остаток своей жизни.

Тогда бы мы с тем же успехом могли отправить наш серебряный кораблик в плавание через камеру смертника или через смрад комнаты умирающего… а эту вот золотую стеночку поставить у колыбели новорожденного, сказал Мерлин. Бег времени обнаруживается на циферблатах подобных автоматов равно как для умирающего, так и для новорожденного, для которого этот бег едва начался.

Не только матери, но и новорожденные порой умирают при родах, сказал Кокс. Что бы мы ни строили — часовой механизм, машину, — может сделать зримым лишь содержимое нашей собственной головы, плюс в лучшем случае желания владельца или заказчика.

И это все? — спросил Мерлин.

Да, все, ответил Кокс.

На следующий день, когда Кокс еще раз во всех подробностях описывал Цзяну конструкцию, чтобы переводчик и посредник мог передать расчеты и перечни своим начальникам и их поставщикам, у его товарищей порой возникало впечатление, будто Цзян записывал не нужные материалы, а лишь то, что приходило ему в голову во время Коксовых объяснений. Он слушал как бы с безучастным видом, кисточкой нанося на бумагу свои письмена, без мало-мальски очевидной связи с тем, что Кокс говорил ему о принципах действия огненных часов. На его лице появилось внимательное, даже испуганное выражение, только когда Кокс заявил, что хочет как можно скорее — вместе с Мерлином — побывать у Великой стены на участке Цзиныпаньлин, дабы наконец-то увидеть собственными глазами и зарисовать сей бастион, противоборствующий самому времени, а уж потом окончательно определить форму огненных часов.

Горы Янь, где проходит этот участок стены, запретная военная зона, сказал Цзян.

Разве я шпион? — спросил Кокс.

Таков каждый, кто видит не предназначенное для его глаз, отвечал Цзян, ведь пускай и ненамеренно, он все же когда-нибудь опрометчиво заговорит с непосвященными о том, что слышал или видел.

Шпион, сказал Кокс, а как назвать человека, который хочет удержать меня от исполнения воли императора? Моя работа требует созерцания Великой стены. Часы во всех деталях должны походить на тот участок стены, который выткан на шелковом ковре в чайной комнате гостевого дома и, как много недель назад говорил сам Цзян, в точности изображает участок между Сыматаем и Цзиньшаньлином. Там стена поднимается по кручам к горным хребтам и вершинам и с этих высот, нередко заоблачных, так же круто снова уходит вниз, в темно-зеленые скалистые джунгли.

После такого заявления Кокса Цзян два дня кряду в мастерской не появлялся. Когда утром третьего дня, ближе к полудню, он постучал в дверь, с небольшим багажом и в сопровождении шестерых тяжеловооруженных всадников, Кокс подумал, что это арест.

Всадники походили скорее на воинов, собравшихся на битву, чем на гвардейцев, что ежедневно эскортировали англичан, и были обвешаны копьями, луками, полными стрел и украшенными ракушками кожаными колчанами, кинжалами, мечами и увесистыми мушкетами в черепаховых узорах. (Лучник, не сколько часов спустя якобы услышал Мерлин от одного из этих всадников, лучник в бою по-прежнему проворнее и смертоноснее мушкетера, который должен через дуло с помощью шомпола набить свое оружие порохом, держа во рту наготове свинцовую пулю, а перед выстрелом выплюнуть ее в ствол. Однако испуг от такого выстрела, произведенного с близкого расстояния, и ужас при виде раны, какую свинцовый снаряд мог проделать в груди и голове врага, значительно превышали воздействие даже смертельной, бесшумной стрелы.)

Окруженный безмолвными воинами, Цзян почти торжественно произнес, что желание мастера будет исполнено. Вот, он привел двух оседланных, укрытых меховыми попонами коней для Мерлина и Кокса; Брадшо и Локвуд останутся в городе, будут ожидать возвращения обоих у своих верстаков.

Нет, в лесах возле Цзиньшаньлина, где проходят только болотные тропы пограничных дозоров, для колесного экипажа в сыром весеннем снегу проезжей дороги нет. Поэтому они поедут верхом, семьдесят-восемьдесят миль до гор Яньшань. Изучение Великой стены займет четыре или пять дней, в зависимости от того, как долго и со скольких позиций Кокс пожелает осматривать сие сооружение, уходящее глубоко в прошлое и далеко в грядущее. Остающиеся дома товарищи будут в означенное время по инструкциям Кокса делать шары — сотни шаров всех размеров — из завернутого в вощеную ткань пряного теста и таким образом заготовят на десятилетия вперед горючее для работы часов, показывающих улетающую с дымом жизнь.

Для дальнейших приготовлений времени не было. Кокс ведь сам пожелал собственными глазами увидеть Великого Дракона, чтобы построить автомат по этому образцу. И двор одобрил его план. Так что пора в путь. Сей же час. Ведь чего бы ни просил человек у двора Великого — коль скоро его желание удовлетворяли, оно превращалось в приказ, каковой надлежало исполнить незамедлительно.

Всего часом позже девятеро всадников выехали через Северные ворота Пурпурного города в лабиринт переулков Бэйцзина и дальше в засыпанную глубокими снегами страну. Кокс не обращал внимания на множество взглядов, следивших за их отъездом под прикрытием занавесок и ставен. Он давненько не сидел в седле и изо всех сил старался припомнить щадящую позвоночник и таз позу всадника, которому предстоит ехать верхом несколько дней. Конь снова и снова проваливался в утрамбованные ветром сугробы и с радостью сбросил бы седока, мешающего ему сохранять равновесие. С Мерлином дело обстояло не лучше. Здесь нет дороги? — спросил он Цзяна.

Это и есть дорога, ответил Цзян.

Скользить взглядом по белизне окрестностей, откуда махали снежными флагами трескучие бамбуковые леса, по отлогим грядам холмов и разбросанным тут и там усадьбам и хуторам, езда не позволяла. Гонец, который, ведя в поводу взмыленную запасную лошадь, разминулся с ними, посчитал двух чужаков, окруженных шестью воинами и закутанным штатским, арестантами и поинтересовался их проступком. Хотя Кокс и Мерлин завернулись в меховые шубы и одеяла, а для защиты от свирепого ветра надели кожаные маски, он все равно по росту и неловкой позе признал в них чан бицзи, длинноносых; их не иначе как изловили в запретных землях.

Их проступок? — с ухмылкой переспросил один из лучников. Дурость — вот их единственный проступок. Им охота по глубокому снегу добраться до Великой стены, нет бы сидеть у огня, хлебать суп да пить вино.

Что он говорит? — спросил Мерлин.

Ничего, сказал Цзян, просто поздоровался.

Под вечер они одолели едва ли треть расстояния, отделявшего Запретный город от первого зрелища Стены. Углежог, который рубил зимний лес на заповедном сосновом участке и при виде вооруженных всадников, подъезжавших к нему в густеющих сумерках, безуспешно попытался сбежать, после нескольких успокоительных слов Цзяна нехотя предложил им заночевать в его доме, а сам с семьей из семи человек перебрался на ночь в закопченную кладовую.

Когда тот всадник, что арканом не дал углежогу удрать, расседлал коней и принялся настойчиво угощать бедолагу рисовой водкой из кожаной фляжки, тот, несмотря на пугающие обстоятельства, высоким голосом затянул песню. Однако наутро, после безмолвного прощания, в слезах, подняв руки, рухнул в снег: один из лучников сделал вид, будто собирается умыкнуть хозяйскую дочь-подростка, подхватил девочку, протянувшую ему мешочек с хлебом, к себе в седло и, вздымая тучи снега, поскакал прочь.

Когда немного погодя отряд догнал его, он смеясь отпустил дрожащую, рыдающую девчонку, и она сперва в туфлях, а через несколько шагов в одних чулках побежала домой по сырому глубокому снегу.

Цзян молчал. Кокс тоже попался на грубый розыгрыш воина и прямо воочию видел Абигайл, свою похищенную смертью дочку, поперек седла всадника. Он протестующе закричал, но не знал для своего негодования ни слов, ни угроз, какие были бы понятны похитителю и заставили бы его что-либо прекратить или сделать… и, ну да, невзирая на внезапное, болезненное воспоминание об Абигайл, он был слишком боязлив, слишком слаб, чтобы схлестнуться со злодеем.

Но, черт побери, почему не вмешался Цзян? Почему молча смотрел на все это?

Кто не боится этих воинов, сказал Цзян, тот их не знает.

Великий Дракон явился перед ними к полудню следующего дня, после холодной ночи в палатках, привезенных на двух вьючных лошадях, — внезапно явился средь горных кряжей, скалистых вершин и пиков, средь моря горных лесов, стонущих под снежным бременем, и Кокс заметил чудо лишь после возгласа Мерлина. Они как раз с трудом одолели каменную осыпь и достигли поросшей редкими соснами и тутовником гряды холмов, когда впереди, словно принесенная ветром и повисшая на вершинах гирлянда, возникла Стена императоров с ее зубцами и сигнальными башнями.

Стена отделяла безлюдную, необитаемую горную страну от безлюдной, необитаемой горной страны и прямо-таки в изящной перспективе, становясь все стройнее, все миниатюрнее, уходила в мглистую бесконечность, вместе с горной цепью меняла направление, а затем вновь возвращалась на идеальную линию, прочерченную исчезнувшими зодчими и генералами, и тянула с собою вереницу башен, которые из грозных укреплений уменьшались до неясных точек.

Никто из всадников не подавал знака остановиться, но все они, как по команде, замерли, погрузившись в созерцание бастиона, возведенного в мнимо бездорожной, девственной глуши и в ходе веков ни единого разу не сокрушенного.

Это… — начал Мерлин и тотчас осекся, осознав тщетность попытки описать ощущения, какие всколыхнул в нем этот исполинский монумент посреди тающего, сиротливого зимнего ландшафта. В шепоте и бульканье талой воды запели птицы. Как и этот вал, их голоса, казалось, тоже уводили в беспредельность, словно тысячегласная их песня, то призывная, то оборонительная, то предостерегающая врагов, была звуком и голосом самой Стены и достигала так же далеко, как бегучая череда ее башен и зубцов.

Странно, что после многотрудного перехода с перерывами лишь на две короткие, бессонные ночи остановка на этой горной вершине, безмолвная панорама вдруг показалась им целью путешествия. Солдат пограничной охраны или собиратель дров, увидев издалека девятерых всадников и их вьючных лошадей, мог бы принять этот отряд за памятник, за изваяние в память о некой битве на границе или в честь победоносных либо павших защитников державы. Никто из всадников не спешился. Кокс и Мерлин, несмотря на боль в спине, тоже предпочли обтянутое шкурой седло пропитанной талой водою лесной земле, где лишь с трудом можно отыскать сухое место для отдыха.

Цзян указал правой рукой на восток и сказал: Цзиньшаньлин; затем он указал на запад: Сыматай. Они прибыли на место.

Где-то в веренице несчетных сторожевых башен, воздвигнутых на холмах, хребтах и вершинах, находится и группа тех пяти укреплений, макет которых станет золотым корпусом императорских часов.

Куда же дальше? В долину, а оттуда на следующую вершину, что почти не отличается от этой, и так далее?

Еще прежде чем Кокс успел решить или хотя бы обдумать, надо ли ему в самом деле искать те пять башен, которые, может статься, просто фантазия пейзажиста, использовать свою привилегию ступить на верхушку Стены или лучше удовольствоваться ее грандиозным зрелищем, конь одного из воинов, пегий мерин, заржал и стал на дыбы, так что погруженный в созерцание панорамы и, пожалуй, задремавший всадник не сумел удержаться в седле и с лязгом упал на снег.

Что при резком рывке коня все оружие, каким был увешан этот человек, а вдобавок щит, шлем и латы не уберегли его от падения, стало для Кокса неожиданно странным нарушением задумчивого покоя, и он лишь с трудом подавил судорожный смешок. Замаскировал его кашлем, прочистил горло. И только тогда увидел стрелу: блестящая, словно покрытая лаком, оперенная, она застряла глубоко в холке коня и сейчас из-под нее струей хлестала кровь.

И с какой естественностью, напоминающей связанные с шестеренками процессы, произошло все, что последовало за нападением.

С легкостью и быстротой гонимых вихрем листьев всадники под негромкие команды тесно обступили трех подзащитных и упавшего товарища, который, несмотря на латы и груз оружия вскочил на вьючную лошадь и, уже в седле, заложил на тетиву стрелу. Тот, кого все дни путешествия называли всегда просто Кэ, Жаждущий, единственное имя в отряде, которое Кокс запомнил по причине его краткости, впервые в эту секунду обнаружил себя как командир и сделал знак троим подзащитным склониться как можно ниже к луке седла, дабы не стать мишенью для стрел.

Раненого коня вытеснили из круга, и теперь он был не более чем храпящим оборонительным щитом, который снова и снова поднимался и, запрокидывая голову, пытался избавиться от застрявшего в холке болезненного клыка, бивня или клюва и при этом, точно блуждающий огонь, плясал вокруг всадников, а тем самым, пожалуй, мешал прицелиться караулящему в засаде лучнику или копейщику.

Слышалось только хриплое, тяжелое дыхание раненого, перепуганного животного. Но ни крика, ни рева незримого врага и ни слова защитников, чьи копья и готовые к выстрелу стрелы смотрели из тесного круга во все стороны света, однако там виднелся лишь черный горный лес под тающим снежным панцирем. На лесной почве никаких чужих следов не было.

Кокс, низко склонившись к седельной луке, видел всего-на всего пядь меховой попоны. Одну-две долгие минуты он даже не смел приподнять голову, не видел вообще ничего, не слышал ни Мерлина, ни Цзяна, ни своих защитников, видел только мех и вдруг спросил себя, какого зверя он сейчас согревал и когда и при каких обстоятельствах этот зверь был убит — на охоте? на бойне? — вдыхал запахи жира, дыма и сырой шерсти и начал, как бы умаляясь, погружаться в этот мех, в шерстистый мох, в большое и уютное гнездо, прибежище из шерсти, где можно спрятаться, стать невидимым, ведь оно, уступчивое, податливое, приноравливалось к любому нажиму, было непробиваемо и оттого дарило неуязвимость каждому, кто доверялся его защите.

Вот так же тепло, надежно и одновременно тревожно ему было в объятиях матери, когда она брала его на руки, качала, а он прятал голову в широком меховом шарфе из тех, какими она до самой смерти укутывала шею, защищаясь от сквозняков. Одно-единственное холодное дуновение, коснувшееся шеи, обрекало мать на многодневные мучения: свирепая головная боль вынуждала ее безвылазно сидеть в комнате, затемненной черными ставнями. В такие дни один-единственный луч света становился для нее иглой, ножом.

Лишь теплое дыхание сына, которое едва ощутимо достигало до нее даже сквозь мех, смягчало боль, а в конце концов вес ребенка, порою плакавшего из-за загадочных мук матери, делался столь ничтожным, что сливался с ее собственным, будто она только сейчас зачала это сострадающее с нею существо. Склонясь к луке, Кокс скользил в свои воспоминания, меж тем как дыхание, отражаясь от меха, согревало ему лицо. Разве его не должно знобить, как обычно, когда что-то из внешнего мира пугало его?

Нет, его не знобило. В приятной усталости он лежал, уткнувшись в закутанную мехом шею матери, когда ощутил на плече руку Мерлина и поднял голову из меха, который оказался выделанной шкурой верблюда.

Сколько времени минуло с его бегства в материнские объятия?

Мерлин и Цзян уже вновь сидели выпрямившись в седле, окруженные свирепыми воинами, которые смотрели во всех направлениях и целились стрелами, а двое — мушкетами. Еще чувствуя запах меха, Кокс тоже выпрямился.

Не произошло ничего. Больше ничего. Да-да, больше ничего.

Одна стрела. И все. Лучник, направивший оружие против воинов императора, остался незрим и либо принадлежал к шайке столь превосходящей силы, что она могла восстать даже против строителя бесконечно длинной стены, либо же в безмерном одиночестве своего гнева и бессилия был способен совершить только этот единственный смехотворный выпад, и триумф его состоял лишь в том, что он хотя бы на не сколько мгновений привлек внимание императорских воинов и таким образом доказал, что смиренное, коленопреклоненное повиновение не единственная поза, в какой встречают служителей Бессмертного.

Конечно, разбойники, надо полагать, преступали закон с подобным же хладнокровием, но здесь, увидев тяжеловооруженных всадников и, вероятно, расставшись с предвкушением легкой добычи, выразили стрелой негодование на собственную слабость. А глядишь, это и вовсе была просто заблудшая стрела охотника, какого-нибудь измученного голодом лесного отшельника, который где-то в чаще, оцепенев от ужаса, надеялся, что разгневанные воины не обнаружат его и не покарают за роковой промах тем, что только и могло воспоследовать в результате такого нападения, — мучительной смертью.

Когда конский круг в мельтешенье подобных вопросов мало-помалу начал расступаться, стало, во всяком случае, ясно, что иных панорам Великой стены, сравнимых спокойствием и глубиною с задумчивым, безмолвным созерцанием перед атакой из засады, уже быть не может. Ведь отныне всякий взгляд будет замутнен предельной настороженностью, неослабной готовностью к бою и потому уже не доставит Коксу образцов для корпуса огненных часов, что превосходили бы первые наброски, сделанные со стенного ковра.

Вдобавок и Кэ, теперь уже без сомнения командир отряда, не предавался раздумьям. В конце концов его главная задача — доставить английских гостей, что бы им ни заблагорассудилось посмотреть в этой идиотской поездке, целыми-невредимыми обратно в Пурпурный город. Подвергни он их жизнь опасности, под угрозой будет и его собственная жизнь, даже если при следующем нападении уцелеет он один. А значит, эта оперенная соснами вершина, с которой Великий Дракон открывался взору во всей своей красе и неодолимости, станет поворотным пунктом. Отсюда, решил Кэ, не советуясь с Цзяном, все дороги поведут назад, под защиту Пурпурного города.

Когда упавший воин оседлал одну из вьючных лошадей седлом раненого мерина, затянул мокрую от крови подпругу и хотел было нанести измученной отчаянными прыжками единственной жертве нападения милосердный удар мечом, Кэ покачал головой. И мерин без седла и сбруи еще некоторое время брел за всадниками, спускавшимися в долину, снова и снова падал, ослабленный кровопотерей, с трудом поднимался и все больше отставал, пока в конце концов не исчез за высоким утесом.

Цзян пытался перевести англичанам предположения шестерых воинов касательно этого единственного выстрела, пока не заметил, что ни Мерлин, ни Кокс не проявляют особого интереса. Кокс все еще был у Великой стены и, наверно, еще долго останется у ее подножия.

И не где-нибудь, а именно под сенью бастиона, которому надлежало оборонять прогресс и роскошь имперской цивилизации от внутренних и внешних пустынь варварства, оказалось достаточно одной стрелы, чтобы принудить императорский конный отряд к возвращению, обратить эту невообразимо длинную стену в протянувшуюся до горизонта полосу пепла, которая от порывов еще студеного ветра развеивалась серыми вихрями хлопьев.

9 Ань, Возлюбленная

Словно посрамленные стрелой всадники, несмотря на позор, везли из своей экспедиции к Великой стене ценную добычу, на обратном пути в сердце империи их сопровождал ровный, пряный вешний ветер. Всю дорогу, которая, чем ближе к цели, тем реже вела через снежные заносы, а затем уже только через болота и за зиму обесцвеченные луга, воздух полнился бесподобными ароматами, звуками и голосами весны.

Даже в улочках предместий Бэйцзина, где талая вода в сточных канавах несла с собой фекалии и смердящие нечистоты, это зловоние перекрывал запах влажного мха, лесной земли и дочиста отмытых скал. Turdus Mandarinus, китайский дрозд, чей силуэт был знаком Коксу по атласу птиц, служивших моделями для курантов, в восторге от того, что зима кончилась, подражал канону живых шумов, долетавших из открытых окон, — плачу младенца, посвисту чайника или вздыхающим руладам бамбуковой флейты, которые отчаянно повторял безымянный ученик в паническом страхе перед ударами учительской трости… Клубы дыма, поднимавшиеся из жертвенных чаш храмов, милосердно скрадывали черную плесень, пятна от воды и оспины отгнившей штукатурки на домах подданных, которым не выпало счастья быть осиянными и согретыми блеском двора.

Когда отряд подъезжал к окруженному обширным садом дому спутников мастера, кони втоптали в мягкую черную землю десятки ростков, только-только развернувших зародышевые листочки, но мощь жизни, стремящейся к солнечному свету, была в эти часы столь велика, что даже вмятины от подков боевых коней на цветочных клумбах казались не более чем робким воспоминанием о мощи разрушения, не опаснее одной-единственной стрелы, пущенной в бесконечную протяженность Великой стены.

Прямо у ворот всадники передали своих подзащитных четверым скучающим гвардейцам и молча исчезли, так же внезапно, как и появились несколько дней назад перед резиденцией мастера, в словно бы давно минувшую пору года.

Брадшо и Локвуд — они вышли навстречу и стояли на пороге, держа в руках две чаши, где под танцующими завитками дыма курились ароматами лаванды и гиацинтов свежескатанные, тлеющие благовонные шарики, — проводили всадников восхищенными взглядами: словно сросшиеся с конями, латами и щитами, те ускакали прочь. Плюмажи на их шлемах рдели красками Пурпурного города, а с чепраков, отороченных полосками тигриного меха, свисали крупные, размером не меньше дюйма, капли янтаря, в которых сохранились насекомые, миллионы лет назад попавшие в смолу, — паучки, мухи-флерницы, даже скорпионы, нежданно-негаданно залитые ручейком смолы и тем, подобно Владыке Десяти Тысяч Лет, избавленные от всепоглощающего бега времени.

На поводьях и сбруе отъезжающих воинов сверкали вырезанные из граната пламена — знак того, что государь, чьим именем они прокладывали себе путь через сады или поля сражений, властвовал не только над временем, но и над огнем, над светом солнца и звезд, который медленно, бережно и неуклонно вытаскивал из мрака всю сокрытую, дремлющую в земной тьме жизнь с ее несчетными красками и формами.

Почему бы нам не взять в качестве модели одного из этих воинов и не построить куранты по его образу? — сказал Брадшо. Героическую куклу, что склоняется перед временами года, указывает плюмажем силу ветра, а мечом и щитом отбивает часы?

Воины живут недостаточно долго и потому как мерила времени непригодны, а развевающийся плюмаж, втоптанный в грязь копытами боевого коня, даже в порывах бури остается недвижим, сказал Мерлин, меж тем как один из евнухов, стоя на четвереньках, оттирал своим бурым кафтаном землю с его сапог.

В последующие лучезарные вешние дни Кокс оставил без изменений золотые оборонительные башни, стену, весь корпус своих огненных часов, будто этой формой заранее предвидел реальное зрелище и, съездив к Великой стене, только проверил, во всех ли деталях его представление соответствует действительности. Но в то время как Локвуд и Брадшо наконец-то смогли оторваться от изготовления ароматического горючего для этих часов и сообща с Мерлином вновь занялись их механизмом, мастер, казалось, утратил интерес к новому произведению.

Что ж, технические вопросы решены, выполненные тушью чертежи готовы для точного механического воплощения, и Кокс каждое утро по-прежнему давал указания, проверял, исправлял, хвалил, однако на весь оставшийся рабочий день уходил за расписанную бамбуковыми листьями девятичастную ширму вишневого дерева, в сумрачный угол мастерской. Там, защищенная от пыли и сквозняка, ждала серебряная джонка, что могла плыть под парусом сквозь время, сквозь бессмертие ребенка, ждала отзыва Великого, его восхищенного или разочарованного взора. И за этой ширмой, сокрытый в вихре нарисованных листьев, которые безымянному придворному живописцу удалось изобразить так, что они казались живыми (Мерлин утверждал, что слышит шелест ветра в этой листве), Кокс без помощи товарищей начал вносить поправки и добавления в завершенный серебряный корабль.

Он обновил систему пружин, заменил анкерный спуск и регулятор хода деталями такой точности, будто задался целью изготовить астрономический хронограф, смонтировал еще одну передачу для второго, спрятанного под палубой часового механизма и, наконец, вырезал звуковые язычки и валики для курантов, которые будут наигрывать мелодии трех детских песенок о солнце (других детских песенок Кокс не знал).

Никогда в истории автоматов и часов еще не строили подобной музыкальной машины. Даже товарищи Кокса удивленно поднимали головы, слыша, как мастер напевает за нарисованными листьями, а с его верстака доносятся металлические звуки, в точности повторяющие пропетую мелодию.

Джонке, теперь уже только игрушке Абигайл, по воле ее создателя надлежало обрести и голос, а в трюме ее размещался второй, не зависящий от ветра часовой механизм, который заводился тонкой цепочкой одного из свисающих с борта якорей и измерял совсем иное время: часы, дни и годы того, кто все это задумал и построил.

Этот секретный механизм будет связывать собственное время Кокса со временем его ребенка, по крайней мере, пока дыхание созерцателя или просто сквозняк надувают паруса джонки. Разве же все, что он некогда считал своей жизнью и счастьем, не остановилось со смертью дочки и онемением жены, как часы, исчерпавшие свой ходовой резерв?

Подобно тому как часы под палубой вновь приходили в движение, если потянуть за якорную цепочку, так и Кокс каждый день просыпался к лучшей жизни, только когда мысль об Абигайл и Фэй касалась его, наполняла — и заставляла машинально продолжать работу над замыслом, планом, императорским заказом, час за часом ходить, дышать, говорить, молчать…

Но каждый раз все в нем опять останавливалось, когда неутолимая тоска по любимым повергала его в состояние пустой печали, в котором он не мог ни думать, ни вспоминать, а лишь, измучившись, с трудом засыпать, чтобы равно оцепененному и гонимому путаными снами отправиться на тщетные поиски обиталищ своей тоски.

Только пробуждение и первая мысль о лице, о глазах, о смехе или слезах Абигайл заставляли его запускать свои часы, брать двумя пальцами крошечный блестящий якорь, тянуть за цепочку, пока она не натягивалась, и глубоким вздохом наполнять паруса джонки.

Тогда оба механизма опять работали одновременно, не синхронно, но в связующем их промежутке времени. И, наверно, механизм Абигайл, движимый сквозняком или человеческим дыханием, будет и дальше вращаться на временной оси, опирающейся на любовь, даже когда собственный его механизм под палубой уже незаметно остановится.

Наконец-то Кокс был наедине с игрушкой Абигайл и мог для каждого звука, каждой краски и силы света своих мыслей о ней подобрать пружинку, шестеренку, брильянт или рубин. Китайский император заказал часы и в избытке вещей, окружавших его, наверно, забыл о них, еще не удостоив ни единого взгляда, и тем самым вернул их в руки мастера. И Кокс превратил то, что возникло благодаря императорскому капризу и возможностям едва ли не беспредельного богатства, в блестящее суденышко своих воспоминаний, которое вечер за вечером исчезало под шелковым покровом, оттого что Владетель и Властитель Всего не предъявлял на него притязаний.

Товарищам Кокс, выходивший из-за своей ширмы, впервые за долгое время казался довольным, порой даже веселым, каким они видели его редко. Джонка, как и они тоже поняли, явно уплыла из поля зрения императора, которому по причине многих кровавых следов, оставленных тут и там его правлением, куда важнее стали часы для обреченных смерти и для конца человеческой жизни, нежели для ее детского начала.

С какой стати государю, которому поклоняются как бессмертному, интересоваться этим началом, коль скоро его власть врастала корнями в поля сражений, в эшафоты и вообще туда, где значение имел лишь конец и где утекали кровь и жизнь подданных, покорных и непокорных?

Император осыпал английских гостей белым золотом, платиной и червонным золотом, серебром, брильянтами и рубинами и прочим материалом, какой им только требовался, а они, покамест непривычные к такому изобилию, решили, что сей поток драгоценностей обязывает их, не щадя сил, трудиться над выполнением высочайшего желания. При этом они, пожалуй, упустили из виду, что владеющий всем может попросту забыть и самое драгоценное и даже не заметит нехватки, более того, порой он забывает и время, которое и для бессмертного уходит безвозвратно.

Когда дни потеплели, а в полуденные часы порой даже стали жаркими и пыльными, Кокс прервал работу над спрятанным внутри джонки вторым часовым механизмом — он и от товарищей ее скрывал — и занялся фрахтом, содержимым бочонков, ящиков и сундуков, чьи крышки открывались и закрывались с помощью тонких, как волос, пружинок, выпуская крохотных сказочных зверей и демонов и тем указывая часы и дни.

Грозных призраков и демонов он заменил эльфами и феями, вырезал их из листового серебра, припаял к хрупким плечикам крылья, ореолы из кованого белого золота и устроил так, чтобы созвездия из синих сапфиров кружили вокруг вершины главной мачты, точно вокруг небесного полюса, добавив тем самым к механике детского бега времени движение звезд. Ведь когда Абигайл скучала, в конечном счете останавливалось не только время, но и бег звезд, солнце как бы пригвождалось к небесному своду, а луна примерзала к черноте ночи.

Зная, что огненные часы находятся в умелых руках товарищей, он мог теперь в строжайшем секрете, укрытый ширмой даже от глаз Цзяна, обращаться к Абигайл. Каждый ветерок, каждый вздох, попавший в паруса джонки, приведший в движение и звучание ее механизм, был игрой, которая дарила счастье его потерянной за пределом времени и пространства дочке или хотя бы смешила ее.

Порой Кокс будто наяву слышал ее смех, когда парус надувался от его дыхания, слышал то, что, казалось, умолкло навеки, и в такие мгновения был так переполнен задумчиво-мечтательной радостью, что товарищи слышали, как он смеется в своем нарисованном бамбуковом лесу. Но в разговоры с товарищами мастер вступал все реже. Мерлин и тот уже терял счет дням, когда Кокс говорил ему хоть одно слово, кроме тех, что касались технических вопросов и указаний по постройке огненных часов.

Долго ли еще, как-то раз спросили себя трое англичан на обратном пути из мастерской к Западным воротам, к гостевому дому и расцветшему тем временем саду, долго ли еще даже такой человек, как Кокс, способен одиноко сидеть в своем бамбуковом укрытии наедине с воспоминаниями? Ведь обыкновенно Кокс целиком пребывал в настоящем и черпал мысли и вдохновение не только в грезах и печали, но в общении с живыми людьми и в несчетных звуках, красках, шорохах и формах живого мира.

Уж не заподозрил ли Кокс, занимаясь исключительно серебряной джонкой, что эта вещица, вопреки всем стараниям и многомесячным трудам, недостаточно безупречна, недостаточно искусна для богочеловека? Но ведь и эта вещица однажды будет завершена, как до сих пор всякий автомат, всякий хронометр, проект которого мастер воплощал здесь или в Ливерпуле, Манчестере и Лондоне, — и самое позднее тогда он все-таки вернется из своей молчаливости в их сообщество. Конечно, после всего, что он претерпел, ничто уже не будет как раньше, но ему ли не знать, что ни вернуть время, ни остановить невозможно.

Оставь его, сказал Брадшо, когда Мерлин разочарованный вернулся из бамбукового леса после очередной безуспешной попытки завязать с молчаливым Коксом разговор, не надо его трогать, оставь.

В начале лета, в дождливые дни Праздника лодок-драконов, когда в память о судьбе поэта, который почти две тысячи лет назад угодил в опалу и от отчаяния утопился, устраивали лодочные состязания, а рыбаки бросали в воду шарики из клейкого риса и сдобренные пряностями яйца и лили в волны вино, чтобы задобрить хищных рыб и иных плотоядных обитателей глубин или одурманить их и тем самым воспрепятствовать поеданию тела утопленника.

Говорили, что с эпохи Сражающихся царств и со дня своей добровольной смерти Цюй Юань — так звали несчастного поэта — покоился невредимый, с камнем на шее, на дне реки Милоцзян в провинции Хунань, и в его уже много веков открытых глазах отражалось подвижное от волн небо, по облачным горам которого в эти праздничные дни скользили, состязаясь, кроваво-красные флотилии лодок-драконов.

Цзян тоже был встревожен и не мог сказать, почему на третий день праздника, когда даже через неодолимые стены Запретного города долетала музыка и отзвуки ликования, дом английского мастера с раннего утра начали окружать гвардейцы, безмолвные стражи с как бы окаменевшими лицами, и к полудню кордон стал настолько плотным, что каждому, с какой бы стороны он ни искал доступ к этому дому, пришлось бы пройти через четверное кольцо стоящих плечом к плечу тяжеловооруженных воинов.

Но кому бы ни предназначалась защита такого кольца, человек этот, вероятно, придет с проверкой — вот так же во многих павильонах и дворцах Запретного города сопровождаемые полицией и солдатами мандарины ни свет ни заря устраивали проверку, отвечает ли воле Высочайшего то, что происходит в самых глухих и темных закоулках комнатных анфилад. Цзян сумел дать один-единственный совет: в этот час в доме английских гостей лучше всего говорить и делать лишь то, чего ожидает от здешних обитателей высочайшая власть.

Зябко вздрагивая, Кокс, разбуженный приходом гвардейцев, их голосами и хрустом их шагов по гравию, наблюдал из-за жалюзи, как формировалось кольцо, но когда на работу явились его товарищи, кордон с готовностью расступился и молча пропустил изумленных часовщиков. Некоторые воины стояли так близко к окнам мастерской, что их тени касались верстаков. А вдруг это не проверка, вдруг и на сей раз составится эскорт и вновь сопроводит Кокса к Великой стене, дабы он мог увидеть и исправить дефекты огненных часов, какие Цзян сообщил начальству, или подробности, какие должно хранить в секрете?

Как бы там ни было, сказал Цзян, гостям надо просто следовать его совету, держаться подальше от окон и вернуться к своей работе. И они послушно занимались своей работой — Кокс и тот впервые за долгое время присоединился к товарищам: убрал инструменты, мелкую стружку и блестящие детальки со стоянки серебряной джонки, очистил верстак, набросил на безупречный кораблик шелковое покрывало, покинул свой бамбуковый лес, стал к общему верстаку и без дальнейших объяснений принялся полировать одну из жаровен для огненных часов смесью из речного песка и размолотой в тонкий порошок морской соли.

Молча склонясь над своими делами, ни английские гости, ни Цзян не увидели пять сверкающих червенью и золотом портшезов, каждый из которых несли восьмеро евнухов и перед которыми кордон гвардейцев снова расступился, а за ними опять сомкнулся.

Локвуд, который каждый вечер шепотом, а порой во весь голос, запинаясь, читал Библию, так что Брадшо или Мерлин призывали его к порядку и грозили заткнуть ему рот полировочной ветошью, — Локвуд, наверно, при виде всего этого вспомнил про Чермное море, расступившееся перед Моисеем и детьми Израиля и позволившее народу Господню пройти, не замочив ног, меж высокими водяными стенами по морским звездам, ракушкам и кораллам… Но и Локвуд в испуганном ожидании проверки со стороны высшей инстанции делал вид, будто целиком погружен в механическое осуществление императорской фантазии, которое может обогатить каждого в этой мастерской, но может и повергнуть в одну из множества бездн немилости, а в худшем случае и убить.

А потом — этот смех! Часовщики и их переводчик, гвардейцы, вышедшие из портшезов сановники, даже дрозды-пересмешники, вот только что ссорившиеся на загнутых крышах или воспевавшие свои новые владения, вдруг замерли в безмолвии, и слышался лишь один этот смех, звонкий смех чистой детской радости или восторга.

Затем двое вооруженных стражей, за коими следовал сухопарый, одетый в зеленые шелка человек с впалыми щеками, грудь которого украшал вышитый серебром журавль, распахнули широкую дверь мастерской. Англичане подняли головы и в ослепительном солнечном свете со двора увидели коленопреклоненных гвардейцев, увидели блеск портшезов, увидели флаги, копья и балдахин, похожий на распростертые крылья дракона, между шпалерами из нескольких рядов, где чередовались стоящие и коленопреклоненные воины, и наконец увидели сопровождаемого дамами, смеющегося мужчину, услышали смех императора: Цяньлун, Властелин Мира, ступил с солнца в тень, шагнул через порог и направился к ним.

На колени, прошептал Цзян, сам он уже рухнул на колени и уткнулся потным лбом в пол. Но английские гости, казалось, не слышали его, они словно оцепенели, завороженные окружившей их роскошью.

Цяньлун был в одеянии из пурпурного шелка с золотыми нитями, расшитом когтями дракона и лазурными вереницами облаков, и смеялся при каждом слове, которое кричала ему одна из женщин свиты, вероятно, то была часть словесной игры или загадки. Придворные дамы, одетые почти столь же роскошно, смеялись так беззаботно, будто сопровождали не китайского императора, а возлюбленного, друга, даже брата, во всяком случае веселого, пребывающего в прекрасном расположении духа мужчину, которого страшился разве что какой-нибудь безликий, далекий враг, но никак не люди поблизости.

Гвардейцы ждали на улице, на солнце, однако их кольцо так тесно сомкнулось вокруг дома, что они наверно смогли бы в течение одного-единственного вздоха прийти на помощь Владыке Десяти Тысяч Лет.

Цяньлун действительно вошел в обитель английских мастеров без лейб-гвардии, смеясь, в сопровождении лишь пяти из своих трех с лишним тысяч наложниц, чья жизненная задача состояла в том, чтобы лелеять свою красоту как драгоценнейшее достояние и превращать для смеющегося мужчины Запретный город на один лишь час или на целую ночь в земной рай.

Как же мал ростом Величайший. Он, кому должно превосходить великанов, был едва ли на голову выше своих женщин и теперь, подойдя к коленопреклоненному, потному Цзяну, повелел ему с интонацией, под конец опять-таки сменившейся смехом, перевести английскому мастеру слово, которое как раз передавалось в кругу наложниц из уст в уста: очевидно, игра заключалась в том, чтобы за кратчайшее время подыскать возможно больше рифм к слову, имени или понятию, какое император подбросил смеющейся компании.

На коленях стоял один только Цзян. Кокс, Мерлин, Брадшо и Локвуд от изумления буквально приросли к стульям у верстака, словно у них в голове не укладывалось, что по закону действительно полагается пасть на колени перед смеющимся, занятым словесными играми мужчиной и коснуться лбом пола: разве веселье и глубочайшее почтение не настолько различны, что было бы фатальной ошибкой соединять обе эти позиции, ошибкой столь же роковой, как, например, тушение пожара маслом или ковшом ртути.

Коль скоро Властелин Мира смеется, разве не должно целым континентам подхватить его смех — все равно, на коленях или выпрямившись во весь рост, тихо или во всю мочь? Но, может статься, и улыбка без позволения Великого — тоже непростительное оскорбление. Ни мандарина рядом, ни церемониймейстера, который бы дал совет, и Цзян, обливаясь потом, молча стоял на коленях перед императором и его любимицами.

Теперь и женщины обернулись к переводчику, будто настал его черед сказать новое слово в их игре. Цзян не смел ответить хотя бы на один взгляд из тех, какие ощущал на себе как огненный дождь. А потом, наконец, произнес слово, которое император повелел ему перевести, но произнес так тихо, что одна из женщин легонько, почти ласково потянула его за длинную, до пояса, косу, как за сонетку, и, посмеиваясь, попросила повторить то, что он только что прошептал, громче, громче! И Цзян еще раз прошептал английские слова, которые для императора и его любимиц были всего лишь чуждым звуком, а для гостей хотя и понятными, но совершенно загадочными: Царь обезьян.

Еще раз, хихикнула наложница, еще раз!

Царь обезьян, повторил Цзян, глядя мимо Цяньлуна в пустоту, будто этими словами только что вынес себе смертный приговор.

Пожалуй, самая юная, но, без сомнения, самая изящная из пяти спутниц, целиком закутанная в такой же лазурный шелк, как и завитушки облаков на пурпурно-золотом одеянии императора, попыталась воспроизвести английские слова, произнесенные Цзяном. При этом она придавала слогам доселе неслыханный ритм, а словам столь экзотическое звучание, что трое из англичан заулыбались. Лишь Кокс оставался в оцепенении, ибо та, которая говорила так певуче и щеки которой сейчас нежно коснулся император, словно нащупывая в ее чертах вибрацию, звучность, даже тепло иноземного слова, — была девушка, скользнувшая мимо него на Великом канале, девушка из вереницы портшезов в окровавленном снегу, самая далекая красавица, когда-либо попадавшая в его поле зрения, светлая, сияющая, недостижимая.

Помнила ли эта девушка, помнила ли эта женщина, в чьих чертах он, как в запотевшем зеркале, словно бы одновременно угадывал изящество Абигайл и Фэй… помнила ли эта принцесса — Кокс пока толком не разбирался и видел в этих женщинах только принцесс, — помнила ли эта похожая на фею красавица их встречу осенним днем посреди Великого канала? Узнала ли она в оцепеневшем английского гостя императора?

Ее взгляд скользнул по нему, скользнул по его товарищам, казалось охватив в предельной своей настороженности все, что было видно в широкой, падающей в открытую дверь полосе света, но тотчас порхнул прочь, будто существовал предписанный, точно отмеренный промежуток времени, равно подобающий всем предметам и существам, привлекшим ее внимание: стало быть, порхнул по Коксу и замершей группе его товарищей у верстака, по золотым сторожевым башням огненных часов, которые Локвуд как раз наполнял древесной золой, дабы проверить точность коромысла весов под жаровнями, — и, наконец, точно порыв ветра, задержался в бамбуковых листьях ширмы, на которую она теперь и показывала. Жест ее был однозначен:

Там, что там, за ширмой?

Цзян не слышал еще ни слова, позволяющего ему подняться, и потому на четвереньках пополз к ширме, словно повинуясь отданному только ему приказанию, пока одна из женщин не крикнула, чтобы он встал и двигался как человек, а не как сонный кутенок. И он наконец встал и сдвинул ширму, но не отошел, остался стоять, склонясь в глубоком поклоне, ведь надо быть рядом, если то, что он сделал зримым, не оправдает ожиданий: некая вещица. Скрытая под шелковым покрывалом вещица, ожидавшая, когда ее откроют. Склоненный в глубоком поклоне, Цзян не мог видеть лица императора, однако чуял, что Цяньлун желал видеть все, что от него сокрыто, и сдернул покрывало с серебряного корабля.

Последовавшие затем возгласы, фразы и восхищенные восклицания звучали не менее странно, чем певучий перевод Царя обезьян. Даже император приоткрыл рот, и секунду-другую казалось, будто он хочет примкнуть к восторженному хору своих наложниц, но Цяньлун промолчал, шагнул к джонке и знаком велел Коксу подойти ближе. Тот едва не споткнулся, потому что в своем замешательстве хотел на ходу глубоко поклониться. Знал, что эти несколько шагов к серебряному кораблю приведут его так близко к красавице с Великого канала, как он никогда в жизни не смел приблизиться видению.

Женщины, девушки, все толпились теперь возле чуда искусства, и Кокс почувствовал, как его рабочий халат, поблескивавший мелкими стружками серебра и белого золота, коснулся голубых складок шелкового платья его принцессы, и ощутил это прикосновение как бы обнаженной кожей, которая под рубахой пошла мурашками.

Эта сладостная дрожь, подумал он, наверняка отразилась и на его лице и заметна каждому в комнате, в том числе императору. Придворные дамы действительно смотрели на него и смеялись, но не потому, что английского мастера знобило, — никто и не заметил, что его халат задел чье-то платье, — а потому, что по неведомым причинам он покраснел, покраснел, как мальчишка, которого застали за нарушением некого запрета.

Что?

Кокс не слушал.

Хотя в присутствии Великого закон требовал величайшего внимания, даже сосредоточенности, Кокс не слушал. Несомненно, кто-то что-то ему сказал. Мужской голос откуда-то обращался к нему.

Чей голос? Мерлина? Цзяна? Императора?

Одна из придворных дам хихикнула громче остальных. Но та единственная, чье платье все еще касалось его халата, на него не смотрела. Ее бегучий взгляд, казалось, успокоился на серебряном корабле.

Ты должен продемонстрировать Владыке Десяти Тысяч Лет этот корабль, повторил Цзян, не громче, но настойчивее прежнего: Ты должен показать Владыке Десяти Тысяч Лет, как эта джонка отсчитывает и бороздит время.

Заговорив, Кокс слышал свою речь как бы в грезе наяву. Женщины, его товарищи, Цзян, Высочайший — все они уменьшились, да-да, уменьшились, пока он говорил, примерно с такою же быстротой и до такой же малости, что на Великой стене, в густом меху седельной попоны, уберегла его от нападения лучника. Все в этой комнате, в гавани джонки, стали игрушечными фигурками, пассажирами игрушечного серебряного кораблика, который принадлежал Абигайл и которым командовал он, мастер Кокс размером с оловянного солдатика.

Итак, он поставил паруса, потом снова взял один-два рифа, показывая, с какой плавной легкостью выполнялись все маневры. Бросил якорь, снова поднял его, правда не упомянув о его функции как завода для вторых часов, спрятанных под палубой. Повернул штурвал и продемонстрировал все углы поворота лопасти руля, открыл грузовые люки, показал, как из ящиков, корзинок и сундуков выскакивают эльфы, феи и духи-хранители, глубоко вздохнул, сделался ветром, раздувшим паруса и приведшим в движение часовой механизм, бег детства. Открылись пушечные порты, явив глазу стволы пушек из белого золота, из зияющих жерл которых при вращении крошечных шестеренок сыпалась пыль из горного хрусталя, искрилась белизной на деревянном море верстака, создавая впечатление морской пены.

Тут уж и император захлопал в ладоши — на его пальцах не было ни единого перстня, — улыбнулся и велел Цзяну сказать англичанам: Флагманский корабль Чжэнтуна{3}! Флагманский корабль Чжэнтуна явился вновь!

Лишь вечером этого дня в начале лета, спустя много времени после того, как Цяньлун и его женщины, гвардейцы у дома, встревоженно ожидающие мандарины, секретари и евнухи исчезли, как мираж, в явление которого никто, ни один человек, не мог поверить — Владыка Десяти Тысяч Лет у верстака англичан! — Цзян растолковал английским гостям восклицание Великого.

Чжэнтун, император из династии Мин, ненавистной уже предкам Цяньлуна, сотни лет назад, на вершине своего могущества, повелел поджечь и потопить свой огромный, правящий океанами флот, огромные, бронированные корабли, на каждом до шести сотен вооруженных матросов, ведь он твердо верил, что блеск Китая стал так ослепителен и сиял так далеко, что остальной мир, привлеченный этим светом, потянется к престолу Запретного города, заплатит дань и покорится. Зачем тогда новые морские баталии, морские путешествия, исследовательские экспедиции?

Конечно, как расскажет Цзян тем же вечером в ответ на сомневающиеся расспросы Кокса, были и другие мнения: флот, мол, подожгли и потопили, поскольку звезда Чжэнтуна тогда уже клонилась к закату, держава его пришла в упадок и на непобедимый флот недоставало денег. Но в конце концов повесть о блеске и величии, о вере в превосходство, в непобедимость Китая была наиболее впечатляющей и оттого даже спустя столетия после заката династии Мин торжествовала над всеми прочими толкованиями, и флагманский корабль стал символом мощи, уничтожить которую может лишь воля императора, но ни один враг на свете.

Флагманский корабль Чжэнтуна. Кокс с трудом овладел собой и не уступил внезапному побуждению остановить императора — коснуться императора! — когда Цяньлун обеими руками неожиданно потянулся к джонке, поднял ее, коротко дунул в обвисшие паруса, обернулся к одной из наложниц и приложил ей к груди серебряный корабль, словно младенца, искрящегося, мерцающего преломлениями света в несчетных драгоценных камнях, не как человек, желающий сделать подарок, но как человек, которому просто нужна услужливая рука, челядинка, прислуга. Вот так: игрушку понесет она. И все же эта передача словно пометила ревнивой, огорченной гримаской набеленные и посыпанные золотой пудрой лица других женщин: почему она? Почему не я?

Только на лице девушки, принцессы с Великого канала, Коксу почудилась почти насмешливая улыбка. Ведь для женщины, назначенной нести корабль, выбор императора явился такой неожиданностью, что она поневоле быстро шагнула вбок, иначе бы под тяжестью сокровища потеряла равновесие. И в страхе, что его детище может со звоном упасть наземь и повредиться, более того, сломаться, Кокс опять ощутил побуждение помочь даме, поддержать ее.

Сознавая опасность, в какую угодит его подопечный, если прикоснется к существу, на тело коего вправе претендовать один лишь император, Цзян так резко потянул Кокса за халат к себе, что из складок посыпались металлические стружки и любой контакт с шелками красавицы с Великого канала сделался невозможен.

А затем серебряная джонка в самом деле воспарила, поплыла в объятиях придворной дамы, точно флагман, впереди Высочайшего и его любимиц: из прорезанного солнечными лучами полумрака мастерской поплыла, раздувая в летнем бризе паруса, на глазах у мандаринов, гвардейцев и всех молча ожидающих подданных навстречу яркому полудню, навстречу садам Павильона Женщин — спущенный со стапеля корабль, груз которого состоял лишь из времени ребенка и который таил под палубой и уносил в поток времени соединенные с механизмом детского бессмертия вторые часы, механическое сердце их создателя.

Незабываемым был сверкающий кораблик, который сейчас вместе с красочной процессией медленно покинул свою верфь и навсегда исчез из глаз англичан, — однако ж придворным этот день запомнился прежде всего неслыханным, поистине скандальным происшествием: неужели Высочайший и правда забыл законы собственной династии, когда без лейб-гвардии, без мандаринов, без секретарей и евнухов, в сопровождении, но не под защитой пяти наложниц — пяти шлюх! — ступил в дом английских гостей и там беззаступно отдал себя произволу чужих глаз и чужих ушей и якшался с ремесленниками из варварских западных краев?

А вот память Кокса сохранит лишь быстро блекнущие кулисы, ощущения эфирной мимолетности, невесомые, несущественные, ничто в сравнении с чистым звуком имени, которое он узнал от Цзяна в тот же вечер, когда более не в силах молчать, уже не мог поспросить.

Ань. Девушку звали Ань. Ань он видел посреди Великого канала и в кровавом снегу под окнами местерской.

Принцесса? — сказал Цзян. Принцесса? Никакая не принцесса. По рангу она придворная дамочка, наложница и только, одна из многих.

Но сплетни — и об этом Кокс узнает в тот же вечер, — сплетни и слухи, ходившие в Запретном городе, не оставляли ни малейшего сомнения, что Великий, Владыка Горизонтов, ни одну женщину не любил так, как ее, Ань, которая, быть может, однажды стряхнет все знаки нынешнего своего положения и станет императрицей. Не подлежало сомнению и то, что каждый, кто проявит неуважение к этой любви, рассыплется в прах или будет растерзан последствиями своего святотатства.

Ведь для каждого мужчины, который не мог назвать себя императором Китая, Ань была звездой, удаленной на световые годы, звездой, что явилась на небосклоне по законам непостижимой небесной механики и снова исчезнет.

10 Ли-ся, Отъезд в лето

Из провинции Ганьсу, где протекает река Хуанхэ, пришли вести о восстаниях мусульманских мятежников: тысячи подданных Великого изгнаны из своих городов и деревень и теперь спасались бегством. Однако меж тем как мятежники сооружали на берегу Желтой реки пирамиды из сотен отрубленных голов императорских воинов и во имя Аллаха обращали в кладбища целые города, царедворцы в оружейных палатах, гардеробных, художественных собраниях и хранилищах готовились к переезду из Бэйцзина в летнюю резиденцию, в Жэхол.

Непобедимый намеревался провести очередное лето в чистом, живительном воздухе гор на краю Внутренней Монголии и там пополнить собрание стихов, каллиграфической записью коих задолго до рассвета начинал каждый свой день. Три тысячи шестьсот восемьдесят семь стихотворений насчитали в эти дни двое хронистов, ведущих личную императорскую статистику.

Одновременно с вестями о мятеже в Ганьсу в Запретный город прибыл верховой из страны Кхам, из восточного Тибета, и как единственный уцелевший, снова и снова содрогаясь от рыданий, сообщил, что восставшие кхампа схватили отряд императорских землемеров, отрубили им руки и ноги, вырвали кишки из распоротых мечами животов и на глазах еще живых калек скормили их свиньям, но даже эта весть не помешала и не остановила приготовлений двора.

(Впрочем, подобные известия всегда передавали только шепотом и только в наглухо закрытых кругах армии и тайной канцелярии, ибо каждому болтуну, который подрывал веру в непобедимость Цяньлуна и выносил молву из кругов хранителей тайны на улицы, по приказу мандаринов отрезали язык или из стального черпака заливали ему в глотку расплавленный чугун.)

Нет, какие бы слухи и вести о положении на просторах державы ни ходили по городу — ничто не могло омрачить радость императора, предвкушающего чистый воздух Монголии и маньчжурской родины его предков. Мятежниками в той или иной варварской глуши пусть занимаются его генералы, пока он не прикажет им вернуть командование в его руки. Ибо императорский путь в лето был столь же неудержим, как и само это время года.

Цяньлун принимал решения об инвентаре, коллекциях произведений искусства и часов, нарядах, коврах и книгах, в первую очередь о часах и книгах, которые поедут с бесконечным караваном разделенного на девятнадцать отрядов переселенческого обоза, и ближайшие советники все чаще слышали, как он мечтает об изумрудной зелени долин, и об отлогих, звенящих птичьим щебетом горных грядах, и о ясных водах реки, согретой горячими вулканическими источниками и пробуждавшей в каждом купальщике блаженное, безотчетное воспоминание о временах, когда он, еще погруженный в защищенность плодных вод, слышал весь на свете шум сквозь тело матери, приглушенно, как умиротворенную музыку.

В Жэхоле Цяньлун, не только величайший военачальник и поэт, но и величайший зодчий империи, возвел на берегах реки для своих летних удовольствий десятки храмов и дворцов, и все они обращали мысль к чему-то более лучезарному, великолепному, блистательному, нежели человек. Для всех построек, сооруженных исключительно по его планам, он, в ранние утренние часы сидя в постели над своими каллиграфическими записями, придумывал названия и сочинял стихи о своих мечтаниях, воплощенных в архитектуре, более того, делал сами постройки стихотворениями и преображал дерево и камень в поэзию:

Павильон Наслаждения Водопадом, например,

Мост Ветра в Соснах,

Облачные Ворота Утренней Зари,

Храм Духа Цветения или

Павильон Умиротворения Дальних Областей… —

не было в Жэхоле ни одной башни, ни одной стены и ни одних ворот, не созданных буйной фантазией императора, не выверенных им во всех размерах и не наделенных именами.

Вот почему толкователям императорской воли порой казалось, будто Цяньлун на летние месяцы возвращался не просто на родину своих предков, но в недра собственного сознания, беспредельное великолепие и многообразие которого воплотились в архитектуре Жэхола. Взбодренный, словно после спокойного сна, полного отрадных грез, он мог тогда осенью воротиться в Запретный город и обвевать сердце державы освежающими бризами своей Маньчжурии.

На берегах рукотворных водоемов — восторженно расписывал английским гостям Цзян в дни приготовлений к поездке цель путешествия, — а водоемы эти устроены так искусно, что их легко спутать с естественными, так вот на их берегах гнездилось более сотни видов птиц. От песен, какими они извещали, что здесь их территория, восславленная в императорских стихах утренняя тишина казалась еще глубже, еще умиротвореннее. А когда вечером поднимался ветер и мелодично шелестел в кронах сосновых боров, посаженных вокруг дворцов, возникало впечатление, будто все — и птичий щебет, и даже стук молотков, и лай злобных или испуганных собак — сливалось в многоголосый, гармоничный шум мира и ничем не нарушаемый покой.

В недели приготовлений к отъезду двор походил на улей, а иной раз и на огромный муравейник муравьев-листорезов, чьи безмолвные работники несли на головах невероятные грузы.

Дворцовые дворы, обыкновенно тихие и пустынные, залитые солнцем, теперь полнились тянущимися то в одну сторону, то в другую, но всегда по строго предписанным маршрутам тесными вереницами носильщиков с грузом и с портшезами, дрессировщиков, конюхов, пастухов, камердинеров с узлами одежды и с ящиками тончайшей чайной посуды, учителей гимнастики и прочего, более загадочного персонала, который нес в кожаных сундуках и футлярах телескопы и микроскопы работы голландских и итальянских оптиков и иные приборы, о назначении коих в обозе могли только гадать.

Четыре с половиной тысячи людей, верховых, пеших, а также в портшезах и на краснолаковых или золоченых повозках, будет в обозе, в колонне, которую издали, скажем с одной из обсерваторий и сторожевых башен на вершинах вокруг Бэйцзина, едва ли отличишь от армейской и которая по причине своей ненасытности вызывала в окрестностях дороги не меньший страх, чем алчный к добыче враг.

Часовых дел мастерам, строителям автоматов тоже предстояло вместе с двором отправиться в лето. Ведь как-никак работу над часами необходимо продолжить в благосклонной близости императора, а не в далекой столице, где любая непредвиденная помеха, нехватка материала или ксенофобная интрига поставщиков может ей воспрепятствовать. В конце концов среди остающихся чиновников хватало таких, что качали головой по поводу привилегий английских гостей: разве же европейские князья, даже короли не делали тщетных попыток купить себе аудиенцию в Запретном городе? А теперь вот ремесленники, неспособные без ошибок произнести ни единого слова на здешнем языке, день за днем сновали от своей квартиры в мастерскую мастера и обратно, будто сердце державы — игровая площадка, которую можно то посещать, то покидать, когда заблагорассудится…

Душным утром средь клубящихся туч пыли, которые лишь вяло рассеивались в безветренных аллеях, головной отряд летней процессии отправился в дорогу, тогда как замыкающие отряды еще занимались упаковкой тончайшего фарфора, стеклянных фигурок и расписанных грезами императора ваз в транспортировочные ящики с пухом и хлопковой ватой. Отряды выступали поочередно, один за другим, и таким образом поэтапно подготавливалось все, чему в итоге надлежало функционировать совершенно безупречно, будто зимнего перерыва отнюдь не существовало.

Долгими месяцами Жэхол пребывал в этакой дремоте, когда все, кроме жизненно важных систем дворцового комплекса, замирало в покое — не по причинам экономности, а оттого что Цяньлун, величайший зодчий и строитель земного круга, твердо верил, что зданиям, дворцам, даже храмам, как и любому организму, тоже необходимы фазы отдохновения, периоды покоя и сна, когда в залах, переходах и садах не слышно ни шагов, ни человеческих голосов и даже в сточных канавах дозволено журчать лишь чистой горной или талой воде.

Наконец пришел черед выступать и тому отряду, который доставит в Жэхол и английских мастеров с их инструментом, материалами и почти завершенными огненными часами, а двумя днями ранее Цзян без всяких объяснений попросил Кокса и Мерлина сопровождать его. В занавешенном портшезе их принесли во двор, где Кокс никогда не бывал и чью отдаленность от своего дома мог оценить лишь приблизительно: портшез колыхался до цели минут десять. Тишина вокруг наводила на мысль, что они не покидали Запретный город, но раздвинуть занавеси, разрисованные цветами жасмина и чешуей дракона, оказалось невозможно. Никому, кроме считаных посвященных, сказал Цзян, когда гвардеец открыл дверцу портшеза у порога обширного, сумеречного павильона, никому не дано запомнить дорогу туда, где Владыка Десяти Тысяч Лет хранит свои любимые вещи.

Любимые вещи? Сокровища? — спросил Мерлин.

Любовь императора превращает в сокровище даже сухой лист, что слетает с дерева и в отражающей небо луже становится спасительным, движимым ветром плотом для тонущего жука, сказал Цзян.

Хотя Кокс и Мерлин еще много лет назад слышали в Лондоне сказочные россказни о страсти Цяньлуна к часам и вообще ко всем видам хронометров и почти столько же лет “Кокс и Ко” была в числе поставщиков, служивших этой страсти, увиденное в сумерках павильона потрясло обоих.

Настольные, маятниковые, напольные, водяные и песочные часы, даже выкованные из листового золота и украшенные чеканкой солнечные часы, которые, освещенные кольцом потухших сейчас факелов, могли воспроизвести солнечный день в любую пору года, — сотни и сотни механизмов размещались на подставках, под стеклянными колпаками, в витринах, являя собой своего рода музей измеренного времени, где встречались и машины, чей принцип действия даже мастера вроде Кокса и Мерлина могли только угадывать.

Далеко в глубине помещения, тикающего, жужжащего, шепчущего шестеренками, пружинами и маятниками, в сиянии лампионов, в котором эти драгоценности представали как бы на плотах или островках света, Кокс обнаружил и знакомый сверкающий конус трех с лишним метров в высоту; на его расположенных одна над другой, кверху постепенно уменьшающихся и все более драгоценных пластинах кишели сотни фигурок — водяные буйволы из нефрита, процессии носильщиков, работников, крестьян-рисоводов, прислужников, принцесс, воинов, — и все они вращались вокруг пустого, совершенно пустого престола на вершине, усыпанного брильянтами престола из нефрита, искристого, словно роса, а над ним нанизанные на тонкие, изогнутые эллипсом золотые волосинки-проволочки парили звезды и планеты: червонно-золотое солнце, и перламутрово-серебряная луна, и мириадами брильянтов, опалов и сапфиров — созвездия Северного полушария, в чьем призрачном движении механизм, повторяющий небесную механику, секунда за секундой, день за днем и год за годом зримо являл бег времени. Астрономические, небесные часы!

Кокс обернулся к Мерлину, но и тот был заворожен видом этого творения, походившего скорее на дарохранительницу, на святыню, а не на измерительный инструмент. Астрономические часы. Уже получив звание мастера, Кокс, к удивлению своих старых манчестерских наставников, первые несколько лет участвовал в создании этого чуда, которое по заказу Ост-Индской компании построили на мануфактуре “Брукстоун & Помрой” как подношение китайскому императорскому двору от английских торговых компаний, упорно стремящихся на новые рынки.

Этот алтарь времени весил не меньше лошади и своими бесчисленными сложностями, многими тысячами часов работы и драгоценными материалами привел Брукстоуна и Помроя на грань разорения, ибо Ост-Индская компания упрямо требовала соблюдения сметы и сроков поставки.

В конце концов Алистер Кокс, взяв под высокий процент кредиты в двух лондонских банках, перекупил мануфактуру у ее отчаявшихся владельцев — Дэвида Брукстоуна и Джошуа Помроя, — вопреки всем доводам кредиторов поменял ее освященное традицией название на “Кокс и Ко” и таким образом заложил основу собственного, быстро растущего предприятия в Манчестере, Ливерпуле и Лондоне.

Быть может, и Джейкоб Мерлин когда-нибудь станет этим “Ко” в названии мануфактуры… Когда-нибудь. Но пока что Мерлин был всего лишь одним из девятисот с лишним английских часовщиков, ювелиров и механиков, что день за днем продавали свои способности мастеру Алистеру Коксу. И сейчас в сумраке павильона высился монумент собственной Коксовой истории: вызывающие восторг и прославленные во всей Англии, причем даже среди энтузиастов, которые никогда их не видели, астрономические часы для китайского императора.

Слухи, кружившие об этом чуде в годы его постройки, истории о неизмеримых богатствах почитаемого как божество властителя из династии Цин, о продолжающихся целыми днями, а то и неделями придворных церемониях в запретном для народа городе, о ритуалах, превосходящих великолепием любую оперу… были столь невероятны, порой даже загадочны, что Кокс, заинтересованный прежде всего в разрешении технических сложностей, порой сомневался, вправду ли существует этот император и его двор, парящий в облаках неисчерпаемых ресурсов, или Ост-Индская компания выдумала эту богоподобную фигуру, чтобы оправдать немыслимые расходы на рекламное или взяточническое подношение, служащее ее собственным деловым интересам.

Два десятка служителей, прошептал Цзян, под надзором особой, знакомой со всеми техническими требованиями стражи заняты только одним — согласно точному плану они заводят все часы в этом павильоне и по истечении определенного астрономами срока вновь дают им роздых. Теперь же облаченные в сизые кафтаны мужи ежегодно получали задание паковать набор императорских часов — всегда разный, этим летом ни много ни мало более сотни — в подбитый ватой и пухом шелк для перевозки в Жэхол. Ведь император и в Жэхоле желал следить, как идет время, и не по одним только природным процессам вроде расцвета и увядания, смены света, сумерек и темноты или длины теней, но, в первую очередь, по своим любимым часам, да еще и слышать это по их мелодиям, механическим шумам и звукам.

С тех пор как астрономические часы добрались из Манчестера до Запретного города, не проходило ни одного лета, чтобы они в специально изготовленном, несомом тридцатью носильщиками портшезе не отправлялись в Жэхол, а в конце лета — обратно в Бэйцзин.

Но сколь расточительно было бы, сказал Цзян, иметь в своем распоряжении одного из строителей чуда и не спросить у него совета, как бережнее всего транспортировать эту драгоценность на расстояние более ста пятидесяти миль. Что для этой цели годится лишь портшез, лишь осторожный человеческий шаг, никогда сомнений не вызывало, однако частичный демонтаж для перевозки и новая сборка в Жэхоле, бывало, даже на самых талантливых механиков Бэйцзина наводили смертельный страх, ведь каждый из них знал, что всяк коснувшийся хотя бы мельчайшего колесика астрономических часов отвечал за это своей жизнью.

Семь сотен фигурок из двадцати одного металла, из различных кристаллов и дерева, из шлифованного агата, янтаря и нефрита, вспоминал Кокс, были изготовлены тогда для этих часов, вдобавок две сотни животных — кони, птицы, верблюды, слоны, — девять десятков крошечных деревьиц из разных пород китайской древесины, вышитые из речного жемчуга водопады, каскады и горные ручьи… а еще и нанизанный на золотые проволочки звездный свод из брильянтов и сапфиров, венчающий престол! Мало того, весь персонал этого всемирного ландшафта и все его кулисы надлежало изготовить и поставить в двух версиях: одна составляла западный двор, подвластный европейскому императору, вторая — двор китайского императора, над коим вращалось звездно-планетное небо по тем же законам движения, только дневные и ночные часы были разной продолжительности.

Таким образом, владелец часов мог, как ребенок, играть империями и сажать на престол кого заблагорассудится, мог даже звезды нарекать по своему капризу, заставлять их восходить и снова опускаться. Никто в западном мире, кроме Брукстоуна и Помроя, не смог бы построить подобный механизм, гласило послание Ост-Индской компании английской короне. Кокс хранил его копию в своих деловых бумагах как сокровенное воспоминание о том, что в движение эти часы приведены не гением его манчестерских наставников, а, в первую очередь, его собственным гением.

И вот теперь это чудо, которое в годы его создания нередко днями и ночами держало Кокса вдали от любимой Фэй, а однажды зимним вечером вынудило пропустить и рождение Абигайл, стояло перед ним в сумраке павильона, а ему и Мерлину, как благоговейно, словно в церкви или в храме, пробормотал Цзян, надлежало подготовить его к перевозке, чтобы тридцать самых сильных евнухов Запретного города могли отнести его в Жэхол.

Утром в день отъезда, после изнурительной четырехдневной работы над небесными часами, которые в итоге были разобраны и уложены в два десятка ящиков и сундучков, хлынул проливной дождь. Носильщики портшезов в первый же час после выхода из Запретного города на некоторых участках дороги, растоптанных и разъезженных предыдущими отрядами, шагали по щиколотку в грязи.

В Англии Мерлин и Кокс нередко преодолевали большие расстояния верхом и теперь тоже предпочитали седло портшезу, где было слышно главным образом монотонное пение и пыхтенье носильщиков, но Локвуд и Брадшо сели на коней впервые. Неожиданная честь, оказанная им, простолюдинам, вскоре обернулась для них мукой: еще до вечера они в кровь стерли себе ляжки. Им помогли спешиться и отвели более-менее сносные места в одном из фургонов, запряженном шестеркой буйволов и высоко нагруженном обернутыми в непромокаемую ткань коврами и ящиками с вазами. Ведь в напряженной от беспрерывного дождя и грязи обстановке Цзян и тот не рискнул спросить, не возьмет ли кто из придворных англичанина в свой просторный, роскошный портшез.

Как полагали мандарины, путешествие в Жэхол займет семь дней, максимум семь дней, причем необходимо постоянно держать наготове резервный отряд носильщиков, ведь еще не было случая, чтобы несколько евнухов, которым надлежало без стонов и жалоб тащить драгоценный груз, не умирали в обозе от изнеможения.

Если носильщики и пели под проливным дождем, когда кровь от натуги едва не рвала жилы, то в первую очередь оттого, что запрещенное хриплое дыхание и жадное хватание воздуха можно было безнаказанно замаскировать в этих гужевых песнях как припев или начало строфы.

Когда на пятый день пути дождь перестал, а к вечеру шестого меж волнами поросших густым лесом холмов и горных вершин начал подниматься туман, реющие и клубящиеся завесы над согретой вулканическими силами рекой, — и из этих завес восстали далекие кровли пагод и башни Жэхола, караван с часами остановился.

Все песни и хриплое дыхание носильщиков утихли. Проводник каравана, тучный маньчжур, который в минувшие дни при малейшей заминке в движении появлялся словно вездесущий демон и, по словам сведущего Цзяна, как никто другой из придворных чиновников, был у Высочайшего в большом фаворе, приказал остановиться и велел своему глашатаю прокричать в воцарившуюся тишину: Этот вид! Этот вид есть самая драгоценная плата, вознаграждающая каждого пилигрима и странника, идущего в Жэхол, за перенесенные невзгоды.

Носильщикам грузов и портшезов, впрочем, куда более ценной казалась рисовая водка, какую толстый маньчжур велел разливать из больших оплетенных бутылей под возгласы глашатая, что Жэхол — доказательство тому, что Владыка Десяти Тысяч Лет способен еще больше облагородить даже творение богов.

Путешественникам должно поднять взгляд — слушайте, слушайте! — всем должно поднять взгляд и созерцать, как искрятся водоемы, отражающие хрустально ясное небо, пронизанное лишь ароматами цветов и прихотливыми зигзагами птичьего полета. Им должно восхититься вереницей облачных кораблей, и завесами тумана, и завитками перистых облаков, посланцев звезд!

И прежде чем вновь подхватить свою ношу и благоговейно проделать последнюю тысячу шагов, еще отделяющих их от Жэхола и его роскоши, им всем должно прислушаться к плеску воды и шуму сосновых боров! Всем должно поднять голову и прислушаться, коль скоро они не желают потерять уши и голову на плахе у горячей реки.

Прислушаться! Им должно прислушаться к музыке ветра в ветвях хвойных деревьев и в волнах, к музыке этого рая, сотворенного Владыкою Десяти Тысяч Лет, к музыке, в коей исчезает гул голосов и тщеславный шум этого окаянного мира.

11 Айши, Утрата

Бальдур Брадшо, девятый из одиннадцати детей ланкаширского оловянщика Тайлера Брадшо и его жены Элфтриды, умер, завидев рай, в возрасте двадцати девяти лет.

Весь день он изо всех сил старался вновь испробовать привилегию верховой езды и держаться в седле прямо, притом что, хотя минувшие дни провел пассажиром запряженного буйволами фургона, растертые ноги зажить не успели. Кокс и Мерлин, которые в день его смерти скакали то впереди, то рядом с ним, пытались подправить его осанку, когда маньчжур сделал знак остановиться, ибо вид далекого, окутанного туманами Жэхола был якобы прекраснее всего, что караван лицезрел на пути в лето. Прислушаться! Каравану должно остановиться и прислушаться. Маньчжур приставил ладони к ушам и велел обозу сделать то же самое.

Позднее никто не мог уверенно сказать, почему конь Брадшо, мускулистый тибетский мерин, вдруг заржал, стал на дыбы и в панике галопом ринулся прочь. Одни носильщики портшезов утверждали, будто меж копытами коня метнулся какой-то зверек — лисица, а может, волчонок. Другие не сомневались, что крупные лошадиные оводы сели на растертое подпругой место и больно укусили мерина, вот и все; оводов в эту пору всегда полным-полно, скоту на пастбищах и тягловым лошадям от них житья нет.

Правду знал, вероятно, один-единственный человек, водонос, утолявший в дороге жажду самых ценных животных из кожаных ведер, какие таскал на коромысле, и тогда как раз собирался напоить коня Брадшо, — но он молчал. Ведь и он мог только предполагать, что увиденное им привело к смерти оберегаемого Великим англичанина, и боялся говорить, коль скоро его не спрашивают. Тот, кого оберегал Владыка Десяти Тысяч Лет, не мог, не имел права умереть.

Виноват был ветер. Налетевший сзади порыв подхватил длинный, коричнево-черный хвост коня, взметнул его вверх и на миг раздул темным волосяным веером, который оказался больше усталого всадника. Тот ощутил лишь движение воздуха, но странного веера за спиной не заметил. Только водонос да конь, который, учуяв запах выплескивающейся из кожаных ведер воды, повернулся к водоносу, неожиданно увидали, как за спиной Брадшо широко и грозно взметнулось что-то неведомое. Мерин заржал от ужаса, стал на дыбы и резко припустил галопом, пытаясь уйти от опасности.

Во всяком случае, Брадшо, еще погруженный в созерцание окутанного речными туманами города и, наверно, облегченно вздохнувший из-за остановки, которая ненадолго прервала его борьбу за равновесие, был выброшен из седла, но на мшистую почву не упал: левый его сапог застрял в стремени, и конь на полном скаку протащил седока по зарослям минимум на треть мили. Во время этой панической скачки Брадшо, на свою беду, со всего маху ударился левым виском о скалу или о ствол дерева, поваленного давно забытым ураганом, так что был уже мертв, когда трое конных гвардейцев наконец догнали мерина и остановили.

Брадшо стал последним из трех покойников “часового” каравана, которых путь в Жэхол привел не в звенящую песнями соловьев и дроздов летнюю резиденцию императора, а к смерти. Но если остальные две жертвы — возчик, затоптанный на каменном мосту собственной упряжкой, и носильщик портшеза, скончавшийся от изнеможения, — задержали караван совсем ненадолго и были похоронены так быстро, что за это время даже скотину напоить не успели, то на сей раз, после возбужденной суматохи и нескольких тщетных попыток личных лекарей маньчжура оживить англичанина, весь караван замер в неподвижности. Ведь погиб один из англичан, гость и подзащитный императора.

Хотя Жэхол с его башнями, загнутыми крышами, храмами и павильонами на вершинах холмов, казалось, парил над пеленой тумана совсем рядом и до него наверняка оставалось меньше двух часов пути, маньчжур приказал разбить лагерь на месте несчастья. Ибо законы двора гласили: если смерть настигла человека, который как гость Всемогущего находился под сенью его защиты, надлежало на один день прервать всякое движение и всякую работу, а стало быть, не дозволялось ни идти дальше, ни ехать, ни плыть.

Хочешь не хочешь, снимай ярма с упряжных буйволов, покидай портшезы и ставь их длинными рядами, расседлывай коней и верблюдов. Даже кораблям в открытом море этот закон предписывал бросить якорь, а в непогоду зарифить все паруса, кроме одного, необходимого, чтобы держаться носом по ветру. Коль скоро смерть унесла жизнь человека из тени императора, вся прочая жизнь на один день должна тоже остановиться.

В сумерках, когда разожгли первые костры, чтобы приготовить еду, и вскоре прибыли гонцы из Жэхола, посланные выяснить, отчего караван не пришел в город, Бальдур Брадшо, обернутый в серый шелк, уже покоился на катафалке перед гранитным утесом, что наутро будет выситься над его могилой. Не вняв англичанам, которые хотели отвезти своего товарища в Жэхол и похоронить там, маньчжур распорядился похоронить упавшего на месте несчастья, под сенью этого утеса, дабы тем самым умилостивить демонов: упавший всадник должен составлять компанию пособничавшим его гибели демонам, пока не поведает им свою историю и не ознакомит их со своей жизнью во всех подробностях, так что они с миром отпустят его туда, где нет уже ни времени, ни целей.

Арам Локвуд тщетно пытался спрятать слезы за сплетенными ладонями, когда без малого три часа стоял на коленях у катафалка Брадшо и бормотал молитвы и призывы, непонятные и его товарищам. В конце концов Кокс уговорил его подняться и пойти к месту ночлега — маньчжура уже насторожили произносимые сквозь слезы, шепотом, возможно опасные для каравана магические заклинания, — и тут Локвуд сказал, что без Бальдура вся треклятая авантюра в Китае, или в Монголии, или где уж они очутились, более не имеет никакого смысла, совершенно никакого. Это злополучное путешествие — просто кара. Он хочет домой.

Джейкоб Мерлин, который еще в Ливерпуле, в Манчестере и Лондоне часами обсуждал технические детали и с Брадшо, и с Локвудом, самыми талантливыми механиками, часовщиками и золотариками компании “Кокс и Ко”, и все равно вечно путал их имена, в этот вечер молчал. Молча он стоял перед окровавленным телом Брадшо, молча, до крови прикусив нижнюю губу, смотрел, как евнухи обмыли покойного и завернули в серый шелк, и теперь молча сидел перед катафалком.

Один только Алистер Кокс делал вид, будто и в печали и замешательстве вполне справится с ролью мастера английской миссии. Внешне безучастно он выслушал Цзяна, который перевел ему намерения и решения маньчжура, обнял Локвуда за плечи, попытался утешить его, сказав, что дальнейшая работа над новым творением, не уступающим небесным часам, будет целиком посвящена Бальдуру Брадшо, станет памятником Бальдуру, а в глубине души все-таки устыдился, когда при этом с облегчением осознал, что Брадшо был единственным из его товарищей, кому без труда можно найти замену. Случись беда с Мерлином или Локвудом — без виртуозных умений даже одного из них Кокс не смог бы доделать уже почти завершенные огненные часы.

Спору нет, Бальдур был механиком и золотариком от Бога, но то, что умел он, умели и Мерлин с Локвудом, и он сам. Зато не найти замены способностям Мерлина как изобретателя невероятных приводных механизмов для часов — маятниковых систем, водяных, ветряных и песочных моторов… а если говорить о виртуозах всяческих форм баланса, стучащего, жужжащего или же беззвучного сердца небольших часовых механизмов, то, помимо его самого, таковым был Арам Локвуд.

Три мастера своего дела, что бодрствовали сейчас у катафалка четвертого, сообща по-прежнему были способны претворить желания, мечты императора в механику, ибо каждый из них на любом этапе постройки сумеет выполнить и работу Брадшо. А вот без Мерлина или Локвуда даже китайский император мог бы в лучшем случае ожидать аппарат, который ничем не превзойдет многие другие, доставленные караваном в Жэхол в сундуках и ларцах с мягкой обивкой.

Хотя Кокс испытывал облегчение по поводу заменимости одного из лучших своих ремесленников, ему все же почти невмоготу было думать, что Брадшо теперь тоже мертв, тоже недостижим, как Абигайл, а тем самым поставлен наравне с его дочуркой. Никто! Никто не вправе быть там, где Абигайл. Абигайл, ангел, который пребудет с ним до конца его жизни, незаменима, бесподобна, уникальна, куда бы ни унесла ее смерть. Ни одно человеческое существо прошлого и грядущего не было так любимо, ни по ком так не тосковали — и никто не был теперь так же мертв, как она.

Похороны Брадшо на следующее утро прошли почти незаметно, и стороннему наблюдателю показались бы частью всеобщего отъезда — кругом разбирали палатки, заново навьючивали животных, щетками из куньего волоса чистили портшезы от пыли вчерашнего дня, надевали ярма на буйволов, землей и песком присыпали последние уголья костров во избежание лесных пожаров, — а укутанного в шелковые полотнища чужака положили под сенью утеса в могилу, которую по причине ненасытного голода маньчжурских волков выкопали глубже, чем обычно в дороге.

Кокс сомневался, что маньчжур, назначая место погребения, действительно думал и об этом, — однако при свете быстро встающего утреннего солнца оказалось, что тень утеса, возле которого похоронили Брадшо, будет отныне в течение дня скользить по могиле как стрелка солнечных часов, исчезать, утро за утром появляться вновь, а стало быть, Бальдур упокоился как бы внутри часов, ритм которых задает сама небесная механика.

Пока трое носильщиков засыпали яму землей, песком и пеплом толстых, с руку, курительных палочек и по указанию Мерлина укладывали сверху отшлифованные горячей рекой плоские камни, возчики закрепляли груз веревками, забирались на обтянутые буйволовой кожей козлы и выезжали на дорогу. Лишь трое англичан и Цзян праздно и молча наблюдали за работой могильщиков, словно от каждого их действия зависело воскресение их товарища или их собственная жизнь. Когда последний камень лег на место упокоения, маньчжур подал знак к отъезду.

Носильщики портшезов затянули гужевую песню, чьи сто с лишним строф им в этот день, пожалуй, целиком петь не придется: впереди был самый короткий этап пути в Жэхол. Золотые кровли городских пагод блестели на солнце так близко и так заманчиво — караван наверняка доберется туда еще до полудня. Лишь совсем низко над тенистыми берегами реки еще плыли, словно дым, отдельные клочья тумана. В ленивой прибрежной воде покачивались ковры прошлогодней осенней листвы. День будет по-летнему жарким и безоблачным.

Быть может, блеск недалекого города обусловлен тем, что Великий уже прибыл туда и его присутствие велит знаменам и вымпелам реять на ветру, а обитателей города обязывает мести улицы и переулки, драить щетками и зольным раствором двери и ворота и очищать каналы и пруды с кувшинками от всяческого плавучего сора? Иные из золотых крыш так сверкали, будто кровельщики вот только что уложили последние дранки, убрали леса и теперь стояли на улицах, любуясь своей безупречной работой. Издалека долетали удары гонга, которые ни с чем не спутаешь, — они сопровождали смену гвардейского караула. Неужто император и вправду уже водворился в своем летнем дворце?

Ни в караване, ни в армии прислужников, евнухов и чиновников, в этот день встречавших обоз в Жэхоле, никто не мог или не хотел ничего сообщить.

Император всегда сам решал, когда мандарину призвать глашатая на платформу графитно-серого Павильона Безветрия, чтобы тот несколько раз торжественно, нараспев провозгласил, что с прибытием Солнца Империи началось лето.

Только Великий решал, когда ему угодно быть зримым, а когда незримым, когда его присутствие в самом деле наделит тот или иной город блеском, а когда этот блеск останется лишь отблеском и будет всего-навсего означать, что любой город на свете в любой час должен быть готов принять Всемогущего, коль скоро не желает подвергнуть себя опасности рассыпаться золой и прахом.

Императорская воля неизменно исполнялась, и появления Великого для этого отнюдь не требовалось: прибывший обоз через считаные минуты распался, исчез во дворцах Жэхола или в декорированных как дворцы хозяйственных постройках, конюшнях, меж прудов и мостов, среди охраняемых каменными драконами площадей и открытых павильонов. Затем город вновь погрузился в объятое сверкающим зноем умиротворение, где почти не слышалось людских голосов. Тут и там, очень далеко друг от друга, тявкали собаки, явно взбудораженные прибытием обоза. Пели птицы. Пели повсюду, куда ни глянь. Певцам не было счету.

Три десятка дворцов воздвиг Цяньлун у горячей реки и, воздавая должное одному из своих бессчетных титулов, продолжал как Величайший Зодчий и Строитель в Поднебесной укреплять, обновлять и делать все более неприступной эту и иные свои резиденции, одновременно украшая их прямо-таки сказочными садами, площадками для игр и парками. До сих пор ни один европеец не видел жэхолского рая. Пожалуй, Кокс и его товарищи, сами того не подозревая, оказались первыми: в конце концов ни один из них не располагал дипломатическими познаниями, и даже управляющие резиденцией не могли сказать, принимал ли здесь Великий тайных посланников или гостей с Запада.

Англичанам и их переводчику дворцовый чиновник, которого Цзян и тот понимал с трудом, отвел для жилья и работы просторный павильон. Цзян, запинаясь, перевел, что постройка закончена лишь минувшей весной и до сих пор служила приютом только добрым духам, но не людям. Спальные и жилые помещения были полностью выдержаны в голубых тонах, две чайные комнаты — в темно-красных, мастерская и баня, работавшая на вулканической энергии, — в белых: краскам воздуха, облаков, огня и воды должно благословлять и поощрять работы, которые будут здесь выполняться.

Словно остров, этот павильон стоял посредине лотосового пруда, через который были переброшены четыре изящных мостика, а на его водной глади в час их прибытия единоборствовали два черных лебедя.

12 Жэхол, У горячей реки

В полных птичьего щебета лесах Жэхола, говорил Цзян, помогая английским гостям распаковывать багаж и инструменты, гнездится более ста видов птиц, изображенных в собраниях акварелей летней резиденции, в том числе певчие птицы, которые своими любовными и охранными песнями способны перекрыть или по меньшей мере облагородить едва ли не всякий человеческий шум. Согласно планам, мечтам и фантазиям императора, согретая горячими источниками река питает размещенные в этом певучем краю темно-зеленые искусственные озера, которым должно отражать небо, исполненное ароматов, цветочной пыльцы и причудливых зигзагов птичьего полета, как вселенную, низошедшую на землю по воле императора.

Но в ясном воздухе Жэхола, сказал Цзян и, словно подражая птице, подцепил двумя пальцами несколько серебряных винтиков, выпавших на пол из фанерной коробочки, в ясном воздухе Жэхола из летних месяцев отсеиваются и вымываются не только пыль и шум, но прежде всего тяготы правления, яд власти, интриги и ужасные суды, топящие в морях крови любое нарушение закона. В Жэхоле нет ни судей, ни палачей. Ибо никто, на кого в Запретном городе подана хоть какая-нибудь устная или письменная жалоба, не имеет права ступить в эту резиденцию, где царит радостное летнее умиротворение, лишь от случая к случаю прерываемое выездами на охоту и каждый год провозглашаемое вновь.

Только самым послушливым из всех подданных дозволено проводить лето в Жэхоле? — спросил Мерлин. Он уже сидел у того окна, к которому хотел придвинуть свой верстак, чтобы взгляд его, оторвавшись от работы и скользнув по плавучим цветам лотоса, мог наслаждаться зрелищем поросших соснами горных хребтов. Только самым послушливым, самым добропорядочным? А не значит ли это, что население Жэхола состоит из рабски покорной свиты, глупых как пробка прислужников, а главное, из рафинированных интриганов, которые умеют скрыть свои подлинные намерения лучше любого из своих конкурентов среди придворных?

Гостю и в Жэхоле надлежит следить за своими речами и мыслями, отвечал Цзян, внезапно притихнув, ведь, как и в Запретном городе, стены здесь тоже имеют глаза и уши. Даже мимику подозрительного здесь подвергают прочтению и толкованию и архивируют на случай необходимости в протоколе наблюдения.

Я просто спросил, сказал Мерлин, просто спросил.

Но Цзян уже умолк и опять повернулся к полке, где рядами выстроились десятки коробочек с посеребренными и золочеными винтами разных размеров, вплоть до самых крошечных, с пружинами и стальными штифтами.

Первые семь дней в раю прошли для английских гостей за сборкой и повторной юстировкой небесных часов. Прежние служители при этом механизме — изуродованный ожоговыми шрамами бэйцзинский мастер и его покорные помощники — следили за ловкими, уверенными движениями англичан порой с сомнением, порой с удивлением и восторгом: так и только так, говорил Цзян, впредь должно и им обеспечивать уход за механизмом.

Словно эта работа была всего лишь частью запланированного еще в Запретном городе ритуала открытия, на восьмой день, по завершении сборки, на площади Хоров Цикад было объявлено о прибытии Великого, а тем самым о начале лета.

Когда император торжественно вступал в Запретный город или иную из своих укрепленных резиденций, все глаза были устремлены на него — или, по крайней мере, на тот драгоценный портшез, где предполагалось его присутствие, или на джонку-дракона, которая, по слухам, его доставила. Балдахины, точно ковры-самолеты, парили над головами длинных процессий, флаги и вымпелы реяли на ветру, и целые поля штандартов и копий колыхались по мостам, парадным улицам и ликующим аллеям.

Лишь здесь, в Жэхоле, многие законы, касающиеся прибытия и отбытия государя, словно бы упразднялись. Здесь Цяньлун приходил и уходил так же незаметно и неудержимо, как сумерки, как утренний рассвет или наступление ночи. И его присутствие не подлежало сомнению и принималось как свершившийся факт, только когда о нем возвещали на площадях, вроде площади Хоров Цикад.

Вдобавок это прибытие всякий раз сопровождалось каким-нибудь другим ярким знаком. В минувшие годы одним из таких знаков был праздник открытия искусственного, украшенного островками пурпурных лотосов озера, берег которого на время многомесячных трудов армии землекопов, садовников и гидротехников был спрятан за разрисованным натяжным занавесом, изображающим изначальные береговые заросли.

В призрачном свете снопов фейерверка этот занавес улетучился в пламенах, которые, казалось, достигали до звезд. Осыпаясь наземь хлопьями огня, он открыл и осиял происшедшее по воле Великого преображение глухих дебрей в озерный ландшафт, отражающий звезды, утреннюю зарю и доселе невиданные прибрежные сады.

В другой год то был водопад в червонно-золотых цветах династии — его питал укрытый в горах водоем, и, по мановению незримо царящего в Жэхоле императора, в сиянии вспыхнувших один за другим многокрасочных факелов он с шумом обрушился из возвышающейся над городом отвесной кручи. Из голой (!) кручи, которую до той поры не украшали ни журчащая струйка, ни горный ручей.

А на сей раз, сказал Цзян, когда знойным утром вернулся с аудиенции у мандарина, с которым консультировался по всем вопросам, касающимся англичан, на сей раз знаком Его прибытия, да-да, Его прибытия стала осуществленная английскими гостями повторная сборка и установка астрономических часов, любимейшей игрушки императора.

Ведь так безупречно и с такой совершенной точностью, с какой часы вновь заработали под руками английских мастеров, это подношение Ост-Индской компании (открывшее английским купцам два новых торговых маршрута) не работало даже в день вручения.

Пожалуй, то, что император желает соединить свое прибытие в лето с первой нотой этих курантов и устанавливает этим звуком начало нового времени года, сказал Цзян, есть знак высочайшего благоволения, касающегося только его гостей. Ведь, не в пример зрелищу водопада или озера, явленного в огненном спектакле и пепельном дожде, внимание двора — и народа! — возбуждали именно доступные лишь немногим посвященным, хранимые в несгораемых шкафах и сокровищницах редкости и драгоценности, доводя их чуть ли не до неистовства. Даже невзрачный реальный предмет, который держали под замком и показывали лишь изредка, мог таким образом безмерно возвыситься прямо-таки до чуда, облагораживая каждого, кто им занимался.

Тяньцзиньский астроном, которому в качестве высочайшей награды в его жизни поручили надзор за уходом и охраной небесных часов, на одном из многих заседаний по поводу подготовки лета предложил на один день выставить эти часы на площади Хоров Цикад. Показать населению Жэхола это чудо как доказательство, что Владыка Десяти Тысяч Лет повелевает не только началом и концом времени, но и его счислением и быстротой его течения. Однако из ближнего круга императора на это предложение так и не ответили, и с тех пор астроном нередко мучился бессонницей от страха, что впал в немилость.

Небесные часы, день и ночь освещенные лунно-белыми перламутровыми лампионами, высились в доступном только Великому безоконном месте во мраке Павильона Текучего Времени.

Ни единому солнечному лучу не дозволено испортить многокрасочность их резного и литого персонала, вращающегося вокруг пустого престола, и обесцветить сверкающие платья крошечных придворных куколок, алые латы маленьких воинов, лучистые нимбы добрых и злых духов, бесценные плащи принцесс и наложниц, водяных буйволов, крестьян-рисоводов, рыбаков.

Маленький престол на вершине этого творения оставался пуст, пока в павильон не входил император и не сажал на вершину мира свое собственное изображение, размером чуть больше пальца, либо, по милости своей, еще меньшее — далекого, чужого властителя. Более десятка таких царственных куколок лежали наготове в шкатулке, открыть которую мог только император, дабы затем на пробу или для развлечения посадить на престол какого-нибудь выбранного наугад властителя мира, и тогда в насмешку и лишь на протяжении нескольких оборотов механизма вселенная кружила только вокруг этого наследника.

Тем немногим людям, что видели Цяньлуна в задумчивости перед любимой его игрушкой, — кой-кому из жен и наложниц, телохранителям, смотрителям часов и камердинерам, в такие мгновения незримо ожидавшим во тьме павильона слова или знака Великого, — он невольно напоминал играющего ребенка, который порою сажал на кружащую верхушку часов даже фигуру вражеского военачальника или мятежного вождя кочевников, чтобы увидеть на этой временной машине, как смехотворно, как гротескно и как нелепо выглядело любое другое человеческое существо на этом престоле, вокруг которого вращались не только Чжунго, Срединное царство, но и небо и земля.

Иногда очевидцу таких минут, наполненных многообразными механическими шумами, казалось, будто Непобедимый видел всех своих противников и супостатов лишь как игрушечные фигурки на поворотных чашах небесных часов и, прежде чем уничтожить недругов, на несколько мгновений уступал им свое место в сердце вселенной.

В первое же время по прибытии в Жэхол английские гости испросили позволения раз в неделю под вечер навещать могилу Бальдура, вроде как совершать паломничество. И ехали тогда верхом к солнечным часам Бальдура, как Кокс назвал место погребения при первом посещении, с тайной мыслью, что Бальдур Брадшо существует внутри этих часов.

К этим поездкам Кокс примкнул из уважения к товарищам, хотя и через силу, ибо каждый раз невольно вспоминал о могиле Абигайл в Хайгейте. Только когда место упокоения Бальдура стало мало-помалу тускнеть, превращаясь в простой монумент, чье сходство с солнечными часами побуждало забыть о его фактическом назначении, Кокс тоже охотно забыл, что под каменной иглой, возвышавшейся как гномон, ожидал воскресения один из лучших его часовщиков. Воскресение — во всяком случае, так говорилось в молитвах Локвуда, которые тот по-прежнему бормотал у могилы, порою со слезами.

Однажды, когда грозовым июльским днем английские гости полностью завершили подготовку мастерской и после трудоемкого монтажа небесных часов наконец-то собрались возобновить работу над огненными часами, Цзян сообщил им, что у Великого возникли новые планы. А стало быть, английским гостям следует покамест отложить все работы и ждать императорского знака.

В бесконечном ожидании императорского знака настал август. И Кокс с товарищами стали привыкать к мысли, что император все же предпочитает проводить досуг со старыми, испробованными игрушками, а не с результатами новейших технических экспериментов.

Когда же начался ровный многодневный дождь и подул мягкий, пахнущий сосновой смолой, лавандой и лотосом ветер, однажды утром все изменилось: не только Кокс, но и Мерлин были разбужены ни свет ни заря — на западном небосклоне еще мерцали последние звезды, а на востоке холмы и горные вершины вокруг Жэхола черными зубцами прорезали первую розовую лиловость наступающего дня. Ночь миновала.

Владыка Десяти Тысяч Лет, шепнул на ухо спящим Цзян, желает сию минуту, в этот час, изложить английским мастерам план, пожелание — не приказ, не задание, просто пожелание. Император не приказывал. Он желал. Ведь сейчас лето. А летом жизнь ни в чем не должна походить на жизнь в Запретном городе и в остальные, более прохладные, более тенистые сезоны года. В Жэхоле приказов не существовало.

Кокс поспешно и встревоженно оделся. Он знал, что в эту пору император пишет стихи, или читает, или совершенствует каллиграфические умения, однако не знал прочих утренних привычек Цяньлуна, каковые хранились в строгом секрете. И уже опасался какого-нибудь рокового решения, дурного каприза Всемогущего, когда вместе с Мерлином, в сопровождении гвардейцев и евнухов с огромными зонтами шел за Цзяном по переходам, залам, площадям и окруженным стенами садам.

Его смятение усилилось, когда, невзирая на проливной дождь, путь повел вниз, к берегу реки и песчаной косе. Там было растянуто белое парусиновое полотнище наподобие тех незатейливых складных навесов, какими в жаркие дни пользуются землекопы и колодезники. С краев навеса, точно нитки жемчуга, стекали струйки дождевой воды. Поднимающийся с реки туман окутывал это укрытие, придавая странно отрешенный вид скромной маленькой фигурке, что сидела там на подушке, закутанная в серую накидку, и смотрела на группу людей, ковыляющих вниз по береговому склону, — однако сомневаться не приходилось: там сидел император.

Он был совершенно один. Наверно, гвардейцы и телохранители, охранявшие его под прикрытием кустов и подлеска, просто безупречно замаскировались, но, на первый взгляд, Владыка Десяти Тысяч Лет сидел у горячей реки в одиночестве.

Он улыбался. Улыбался, хотя того, кто во время аудиенции — пусть даже на протяжении доли вздоха — смотрел в глаза императору, могли покарать смертью. Он улыбался и сделал прибывшим знак оторвать лоб от мокрого речного песка и подняться с колен. Им надлежало набросить на плечи приготовленные для них серые шелковые накидки и сесть на подушки, треугольником разложенные перед ним: в середине Цзян, Мерлин справа, Кокс слева — только англичане и их переводчик! Всем прочим должно отойти за стекающие с навеса водяные занавеси, сделаться невидимками. Цяньлун желал остаться наедине с английскими мастерами, дабы поведать им о часах и о журчанье времени.

Что сейчас император, точь-в-точь как пастух или рыбак, сидел с ними у жаровни, где тлели сосновые угли и два курительных конуса с неведомо тонким ароматом… что самый могущественный человек на свете без малейшего знака своего ранга, одетый, как и его посетители, в водянисто-серую, свинцово-серую накидку и ни осанкой, ни одеждой не желавший отличаться от них, стройный, тонкокостный мужчина, только ростом пониже всех остальных в этом кругу, раздражало Кокса, даже повергало в замешательство куда больше, чем придворная роскошь и все, что было ему знакомо по церемониалу Запретного города: китайский император не как богоподобный, ни с кем не сравнимый властелин, а просто как один из многих. Человек на берегу реки, улыбающийся под навесом от дождя, терпеливо ожидающий, пока трое посетителей рассядутся перед ним, неловко, медлительно и осторожно, словно больные, неуклюжие, словно увечные.

Коль скоро за пеленами тумана и дождевыми занавесями у горячей реки Великий мог преобразиться в человека, в смертного, которого почти не отличишь от его подданных, то какие преображения грозили в таком случае лондонскому часовщику или их безмолвному переводчику?

Или… или здесь, у реки, в это шелестящее дождливое утро, по крайней мере на время аудиенции, всем присутствующим должно вправду стать похожими друг на друга, даже одинаковыми — одинаковыми согласно действующим до границ пространства законам летучего времени, которое в конце концов упраздняло не только все различия меж людьми, но и различия меж органической и неорганической природой и всяким предметом и всяким существом, какое когда-либо обретало форму или еще только обретет?

Что в конце концов оставалось от звезды, от окруженного планетами, астероидами, лунами и метеоритами солнца, чей свет угас миллиарды лет назад? И что — от всех прочих небесных светил, что взойдут в грядущие эоны и в неумолимом беге времени вновь разлетятся тучей безымянных частиц, атомарных кирпичиков, которые в непостижимом грядущем, под напором сил за гранью любого воображения вновь соединятся в простейшие формации, дабы мало-помалу, вращаясь, вырасти в некие формы дотоле невиданных размеров, невиданной красоты или уродства… И все это лишь за тем, чтобы по истечении срока своего бытия вновь рассыпаться до незримости в кромешном мраке?

Только один из четверых сидящих вокруг жаровни мужчин был волен улыбаться. Остальные, благоговейно затаив дыхание, безмолвно сидели у негромко журчащей реки, с берега которой император в другие солнечные утра кунал в воду кисточку каллиграфа и писал ею стихи на гладких камнях. Слова испарялись под восходящим солнцем, снова освобождая камень. Так император писал и видел, как исчезают любые письмена. И продолжал писать.

Дождь идет, сказал Цяньлун так тихо, словно не хотел мешать каплющей с навеса музыке дождя и журчанью реки. Дождь идет.

Тем утром Великий позвал английских гостей на берег реки, чтобы изложить им задание, по сравнению с которым все прежние их работы — в мастерских как на родине, так и в Запретном городе — казались всего лишь подготовительными упражнениями, тренировкой пальцев или проверкой умений. Ведь сколь ни искусны серебряный кораблик, огненные часы или другие посвященные переменчивой быстроте времени автоматы и механизмы, придуманные ими и построенные, — то, что Цяньлун излагал сейчас как свое желание, нет, как свою уже неотлагательную мечту, было настолько огромно и притом настолько знакомо, будто он в минувшие годы мечтал вместе, да-да, вместе с Алистером Коксом и его товарищами, вместе с ними помышлял о невозможном, чтобы когда-нибудь, превзойдя границы разума и логики, воплотить в жизнь часовой механизм, отмеряющий секунды, мгновения, сотни тысяч лет и более, эоны вечности, механизм, чьи колесики будут крутиться, когда его создатели и все их потомки и потомки потомков давным-давно исчезнут с лица земли.

Часы, которые, никогда не останавливаясь, будут идти за гранью времени людей в звездном пространстве и пределы которых лишь в долговечности и тайне самой материи: ведь даже когда и самые прочные и самые ценные металлы и камни, из коих должно состоять такое произведение искусства, в несказанно далекое время вновь рассыплются в пыль и мельчайшие летучие частицы творения, погибнет только предмет, но не физический принцип их действия, неподвластный бренности.

Коль скоро вообще может существовать звук, произнес Цяньлун после столь долгого молчания, что Кокс и Мерлин вопросительно взглянули на Цзяна и искали жеста, знака, что им пора подняться и исчезнуть… — коль скоро может существовать звук, способный ближе всего передать полет времени, то, пожалуй, это ровный шум дождя, связующий небо с землей. Каждая струйка дождя как нить, сшивающая облака, небесный свод с садами и реками, городами и морями и тьмой земли, откуда все стремилось на свет.

Никогда еще Кокс не чувствовал себя так близко к безмерности и к притязаниям властителя на всемогущество, как в этот час на берегу реки. Поколения часовщиков и строителей автоматов, да и он сам тоже, как сейчас император, мечтали о механизмах, которые, однажды запущенные, будут двигаться бесконечно, без повторного завода, — о perpetuum mobile.

То, чего требовали от него и Мерлина теперь, после виртуозных, созданных в Запретном городе образцов, годами занимало обоих еще в Лондоне, хотя по-настоящему они к решению не приблизились. Но, очевидно, и до посланцев и соглядатаев Цяньлуна в Европе дошли слухи, кружившие в одержимых игрушками и драгоценными статусными символами придворных кругах континента, а равно и среди механиков, изготовлявших искусные диковины, автоматы и машины.

Если кто и способен одержать победу, создать perpetuum mobile{4}, так это лондонские мастера Джейкоб Мерлин и Алистер Кокс. Они, конечно, не повелевают временем, однако же недосягаемы в его измерении. Вот такие или сходные мнения Цяньлуновы соглядатаи, наверно, привезли из Европы. Вдобавок, пожалуй, не было астронома, который не измерял бы орбиты небесных тел и динамику вселенной посредством механизмов из мануфактур фирмы “Кокс и Ко”. И не было на море капитана, который бы не производил расчетов курса, полагаясь на точность хронометра из Лондона, Ливерпуля или Манчестера. Стало быть, помышляющий о невозможном — даже чужой в Европе и в мире механики — уже после недолгих расспросов наталкивался на имена Мерлина и Кокса.

Прежде чем Кокс в шуме дождя набрался храбрости и дерзнул спросить Владыку Десяти Тысяч Лет, в самом ли деле именно идея вечно действующего часового механизма стала поводом призвать его и его товарищей из Англии через половину земного круга в Запретный город, Цяньлун произнес:

Ход этих часов… ход этих часов я слышу, когда бы и где бы ни наступила тишина. Их ход привел вас на этот берег.

13 Шуйинь, Ртуть

Часы вечности. Часы из часов. Perpetuum mobile.

Существовал ли когда-либо государь, властелин или богоподобный император, что пытался бы проникнуть в голову или в сердце одного из своих подданных? Или в самом деле возможно, чтобы английский мастер и отделенный от него не только половиной мира, но целой вселенной император Китая одновременно помыслили об одном и том же? То есть возможно ли, чтобы этот император и этот английский часовщик — над океанами, языковыми пространствами и философскими системами — были связаны чем-то вроде родства душ? Связаны (!), хотя любая мысль, любой закон и любой порядок этого мира, казалось, неодолимо их разделяли?

Что бы ни говорила логика, с того утра на горячей реке Кокс чувствовал себя сродни Владыке Десяти Тысяч Лет. Да-да, сродни. Этот странно хрупкий на вид, но беспредельно могущественный человек, какие бы костюмы и непроизносимые титулы он ни носил, определенно мечтал о том же, что и они с Мерлином, — мечтал о часах, чей механизм будет идти в грядущее, не зная ни границ, ни пределов.

По сравнению с конструкцией такого механизма даже астрономические небесные часы казались механической забавой, ведь все они когда-нибудь останавливались и нуждались в постоянном притоке энергии, в заводном ключе или в работнике, который с лязгом подтягивал вверх цепь с грузом, опустившимся от силы тяготения.

Такие механизмы, едва впервые отбив час, тут же утрачивали свой смысл. Ибо время равнодушно скользило мимо этих детских игрушек, чьи детали и колесики на миг как бы примерзали к нерушимому настоящему, мало-помалу тонули в тихо сыплющейся сверху пыли и рассыпались на обломки и осколки, которые в ходе последующих тысячелетий делались все мельче и мельче, в итоге превращаясь в незримые первозданные частицы материи. Но эти часы.

Но эти часы: пусть даже и их детали не выстоят в беге времени, принцип их действия все же простирается в вечность, ибо там, куда катятся колесики этого механизма, формы и образы уже не имеют значения, там действуют лишь нерушимые законы физики.

Ветер, вода, солнечное тепло, давление воздуха, термо- и гидрометрические движения… — в Манчестере и Лондоне Кокс и Мерлин долгие годы искали все новые источники энергии, способные обеспечить движение вечно идущих часов. Ведь с самого начала не подлежало сомнению, что никакая пружина, никакой ручной привод или хоть привод от всемирного тяготения не выполнят такой задачи.

Под Саутендом-он-Си они экспериментировали даже с приливно-отливными часами, которые должны были работать лишь благодаря вызываемой маятником-луной смене приливов и отливов. Однако и морские побережья зачастую походили всего-навсего на исчезающие линии, их заносило песком или они погибали в тектонических катастрофах, под действием неодолимой вулканической мощи или просто упорных, вековечных сил эрозии.

Дымящиеся кучи отходов на берегу Темзы и испарения, которые, распространяя ужасное зловоние, выползали из вентиляционных шахт больших скотобоен и доказывали, что при любом виде распада высвобождается энергия, неиссякаемая энергия, ибо все сущее начинает распадаться с первого же мгновения своего бытия, навели Мерлина на идею газового мотора, который мог претворить смрад в движущую силу и обеспечивать часы энергией значительно дольше, чем любой другой дотоле известный движитель.

Но, как очень многие их эксперименты, этот тоже был прерван, а в итоге совсем прекращен, когда поступил заказ, доставленный в контору на Шу-лейн в запечатанном конверте из бумаги ручной работы, невероятное предложение, от которого невозможно отказаться. Ведь надо оплачивать работу золотариков и механиков, надо платить за разноцветные металлы, машины и аренду — а эксперимент, сколь угодно многообещающий, покамест мог принести не более чем голую, ничего не стоящую победу, которая принесет прибыль лишь с годами.

Заказ пришел из Петербурга — серебряный лебедь, да такой, что мог бы вытягивать шею, бить крыльями и даже испускать клич. Лебедь из серебра, с угольно-черными глазами из шлифованного агата. Царь был готов отдать за него целое состояние. Целое состояние за смехотворную, никчемную игрушку. Однако ее смастерили.

На Хайгейтском кладбище, где покоилась Абигайл, Кокс, удалив из своего дома все часы, тайком ставил в ту пору опыты с механизмом, работающим на тепле органического распада и возникающих при этом газах: вделанные в надгробие Абигайл и окаймленные бурбонскими розами часы, не крупнее цветка астры, должны были работать от земного тепла и беззвучно идущих в глубине процессов распада, перенося на циферблат остаток жизни его дочери.

По преображению грациозности Абигайл в первозданные кирпичики жизни, по преображению! — не по распаду, не по гниению желал Кокс читать истечение собственного жизненного срока. Хотя в его мастерских по-прежнему строили ценнейшие автоматы, настольные и маятниковые часы, жизненным часам Абигайл предстояло сделаться для Кокса единственным хронометром, придающим смысл его жизни. Каждому, кто удивленно спрашивал об этом надгробном украшении, он говорил, что эти часы под стать дочери оролога и более достойное украшение места ее последнего упокоения, нежели каменный ангел или кованый лавр.

Но никто, даже Фэй и Мерлин, так и не проведал, с какой движущей силой соединен сей механизм посредством зарытых во тьму глинистой земли Хайгейта тончайших стеклянных и медных трубочек, обеспечивая нежный баланс кинетической энергией.

Мерлин, конечно, кое о чем догадывался, но никогда не спрашивал. А Кокс, стоя перед надгробием и следя за ползучим ходом часовой стрелки вделанных в камень часов, неизменно испытывал что-то вроде утешения. Ведь именно Абигайл, молекулы, крохотные, вечные кирпичики ее тела питали этот механизм и тем самым хранили живую память о ее голосе, тепле ее рук, блеске ее глаз и волос. И пусть даже стрелки этих часов тоже не будут вечно кружить вокруг валика, движимого кирпичиками жизни, все-таки существовала надежда, что они переживут своего создателя и продолжат день за днем отмечать час смерти Абигайл нежным звоном колокольчика, когда величайший английский механик и строитель автоматов уже уйдет из времени следом за дочкой.

Получив от Владыки Десяти Тысяч Лет новое задание, не только Кокс, но и Мерлин почувствовали себя словно освобожденными. Ведь до сих пор оба они искали perpetuum mobile, утопическую цель всего часового искусства либо в полной тайне, как Кокс в Хайгейте, либо вопреки всем правилам коммерции тратя на это свои личные средства, то бишь себе в убыток. Ведь и премии, назначенные иными безрассудными аристократами, а лет десять-двадцать назад даже Королевской академией за изобретение бесконечно работающего часового механизма, в лучшем случае могли бы окупить расходы на необходимые фундаментальные исследования. Но теперь.

Теперь китайский император дал им задание, и средства на его выполнение, судя по всему, ничем не ограничены. Кто видел изысканную роскошь хотя бы одного из дворцов Запретного города, или чертежи выросшей в монгольской глуши летней резиденции Жэхола, или протянувшуюся через горные цепи, степи и пустыни зубчатую линию той Великой стены, что веками защищала Китай от варваров, тот знал и что властелин всех этих чудес света мог и был готов заплатить за осуществление своей мечты фантастическую цену — золотом, временем, непомерными усилиями и… человеческими жизнями. За каждым чудом света скрывались могилы. Но если вообще что-то на свете можно добыть за какую-либо цену, китайский император непременно добудет.

Кокс и Мерлин начали составлять списки, длинные сметы на различные материалы, драгоценности и простые вещи, необходимые для постройки часов вечности: красное дерево и шлифованное стекло, сталь, свинец, латунь, платиновые, золотые и серебряные слитки, золоченые цепи для маятников, брильянты, рубины — и ртуть, в первую очередь ртуть, сто девяносто фунтов ртути.

В долгом морском путешествии Кокс предложил группе оксфордских естествоиспытателей, направлявшихся в Японию для изучения азиатских муссонных течений, предоставлять им на борту “Сириуса” самые точные замеры атмосферного давления, какие до сих пор делались в подобных плаваниях. В конце концов барометры фирмы “Кокс и Ко” не только украшали инструментальные наборы метеорологических станций Англии, но и принадлежали к числу самых успешных экспортных товаров мануфактуры. Ведь барометр давал возможность как бы заглянуть в будущее, поскольку по подъему и падению ртутного столба позволял сделать выводы о беге облаков, силе ветра и грозящих бурях.

А меж тем как колонки производимых пять раз в день и записанных замеров становились все длиннее, Кокс и Мерлин вновь обратились к идее, которую в Англии, подыскивая подходящие природные силы для привода часов, если и не отвергли, то отложили в сторону по причине затратности, дороговизны и механических сложностей.

Атмосферное давление! Поднимающееся и падающее атмосферное давление, приводящее в движение ртутную поверхность, как движитель часового механизма. Ведь различия в давлении, обусловленные климатическими или локальными погодными обстоятельствами, будут иметь место, пока атмосферный щит укрывает Землю от метеоритов и иных космических неприятностей, пока облачные челны бороздят синеву этого щита, пока муссон увлажняет и делает плодородными целые континенты, а пассат надувает паруса торговых и военных кораблей. Потеряй Земля этот щит, и настанет конец света и земного времени. Тогда уже не измеришь ни год, ни секунду. Но до той поры.

До той поры часы, черпающие энергию из перепадов атмосферного давления могли делить историю человечества на большие и ничтожно малые шаги и показывать, когда началась жизнь, когда началась одна эпоха, а другая закончилась.

Кокс с восторгом вспоминал тот вечер на борту “Сириуса”, когда возникшие на горизонте паруса поистине летящего трехмачтовика в итоге оказались-таки английским военным кораблем, а не каперским, не пиратским и не флагманским кораблем вражеского флота: он сидел с Мерлином на корме, на верхней палубе, на солнышке и приблизительно рассчитал, сколько ртути надо налить в баллон, чтобы привести в движение систему упорцев и шестеренок.

Расчет показал, что изменение погоды, при котором атмосферное давление поднимется или упадет на одно-единственное деление шкалы, может обеспечить работу часового механизма на шестьдесят с лишним часов. А как часто, несчетные разы, подобное изменение давления случалось в течение одного-единственного дня! Кокс вспомнил, что в тот вечер — старший боцман только что крикнул, что далекий парусник пересекает их курс не под флагом с черепом, а под британскими цветами, — назвал вслух несколько цифр и сделал соответствующие выводы, а Мерлин встал, подошел к нему и обнял, в первый и единственный раз в жизни.

Штурвальный, в поле зрения которого стояли эти чокнутые пассажиры, приписал сей жест счастливому облегчению, которое оба, вероятно, испытали, когда старший боцман отменил тревогу и по приказу капитана изменил курс на два румба влево, так как рисовальщик, сопровождавший оксфордских натуралистов, хотел лучше видеть стаю дельфинов, игравших в носовых волнах.

Сто девяносто фунтов ртути… Для своих автоматов английские мастера могли потребовать разорения целых сокровищниц Запретного города, и их поставщикам такое было уже не в новинку. Но ртуть! Цзяну и тому пришлось рыться в словарях, чтобы просто перевести это требование, и он удивился, что потребное сырье носило то же название, что и одна из планет: mercury, меркурий{5}. Зимний свет. Для придворных астрономов это небесное тело было всего лишь лишенной света звездой, черной, как море в безлунную ночь, и управляла она ледяной зимней тьмой.

Первую свою мысль насчет того, где найти источник означенного элемента, Цзян высказать не рискнул. Тем самым он бы предложил разорить святыню, ведь вместе с императорскими дворцами Жэхола в годы строительства летней резиденции был воздвигнут и павильон, чья крыша звездным небосводом из эбенового дерева поднималась над этаким игрушечным ландшафтом, над созданным из гранита, базальта, мрамора, горного хрусталя и кварцевого песка макетом Чжунго, китайской державы. Этот макет, опорная площадь которого размерами напомнила Коксу неф лондонского собора Святого Павла, представлял все горные цепи, плодородные равнины, пустыни и степи империи, моря, озера и реки, все города и крепости… И его строго соответствующие масштабу границы снова и снова менялись, расширялись или заново укреплялись в зависимости от завоевательных походов, катастроф или насильственных политических союзов.

Границы ширились то в одном, то в другом направлении, отступали от областей, вокруг коих велась борьба, придавая макету вид организма, медузы, амебы, которая, словно дыша и не имея определенной формы, располагалась в узких полосах дневного и лунного света, что решеткой падали сквозь золоченые окна-бойницы павильона и наводили на мысль о параллелях и меридианах.

И почти через все пространство этого игрушечного мира проходила Великая стена, Ваньли Чанчэн, десять тысяч раз невообразимо длинный вал, устремлялась то туда то сюда, в зависимости от военных сводок, делая неисчислимые повороты, будто, помимо множества иных своих функций, это великое сооружение должно было наполнить смыслом и то имя, какое дал Стене народ, — Великий Дракон, который в своей неизмеримости защищал Срединное царство, а равно и беспощадно над ним властвовал. Целые армии каменотесов, каменщиков, грузчиков, кирпичников и многих других работников, которые за сотни лет строительства умерли от истощения, от болезней, от голода и побоев, проглотил этот дракон. Миллионы костей, как говорили, покоились глубоко в недрах вала и, словно волокна арматуры, повышали его эластичность и прочность.

В этом царстве, прорезанном Великим Драконом и накрытом эбеновым небом, усеянным речными жемчужинами, блестели величайшие реки Китая — Хуанхэ, сиречь Желтая река, Ланьчанцзян, или Длинная река, обозначенная на западных глобусах под именем Янцзыцзян, Мэйгонхэ, сиречь Меконг, Хэйлунцзян, то бишь Река Черного Дракона, и Чжуцзян, Жемчужная река, которая вместе с лабиринтом своих притоков образовывала водную сеть, что вылавливала все достижимое на кораблях, паромах и плотах богатство.

Эти и другие, во внешнем мире огромные, длиной в тысячи километров, большие и малые реки устремлялись под эбеновым небом павильона с высочайших гор, покрытых глетчерами из перламутра, к Желтому морю, к Южно- и Восточно-Китайскому морям. Но серебристое мерцание воды, как бы отражающее свет солнца, незримо стоящего на черном небе, шло не от пресных или соленых потоков, а исключительно от центнеров ртути, которой создатели макета наполнили речные русла и морские бассейны. Волшебный блеск этого царства был блеском ртути.

Как ни странно, при обсуждении и составлении списка материалов, потребных для выполнения новейшей императорской фантазии, именно Араму Локвуду вспомнился первый осмотр имперского макета. В сопровождении множества недоверчивых чиновников тайной канцелярии, а также нескольких искусных ремесленников и каменотесов, участвовавших в создании означенного ландшафта, англичане вместе с переводчиком в знойный день не один час бродили вдоль границ сего царства, настолько обширного, что изумленный странник вроде Мерлина (он впереди своих товарищей уже шагал к отдаленному оборонительному валу) оказывался в душном воздухе недостижим для зова.

Один из чиновников догнал его и учтиво попросил не отходить от остальных. Ведь на границах ли реальности или просто на границах ее макета — и тут и там никто не вправе передвигаться по собственному усмотрению.

При тогдашней обзорной экскурсии Локвуд заинтересовался в первую очередь ртутными реками и иными водоемами. В искристом ландшафте они одни казались подвижными — загадочное, металлическое мерцание, которое чуть заметно подрагивало от благоговейных шагов посетителей.

Локвуд с ужасом подумал о том утре, когда в лондонской мастерской ему под ноги угодила кошка и он упал. Тогда он как раз хотел отнести к верстаку стеклянный цилиндр с ртутью, предназначенный для монтажа в барометр маяка Святой Екатерины на острове Уайт… и, даже сделав шаг в сторону, не сумел удержать равновесие.

Вместе со звоном несчетных осколков, изрезавших ему ноги, руки и даже лоб, во все стороны мгновенно брызнули шарики ртути, блестящая добыча, за которой устремились в погоню не одна, а целых три кошки — и не только кошки.

Перед тем как Локвуд споткнулся и упал, Абигайл, в ту пору трехлетняя девчушка, снова и снова приводившая даже механиков и золотариков мануфактуры в такой восторг, что они прерывали работу, тщетно пыталась поймать одну из кошек, но после первого испуга от Локвудова падения занялась более легкодоступными серебряными шариками и аккурат собралась отправить один из них в рот, когда Кокс, наблюдавший за злоключением от своего чертежного стола, с криком ужаса ринулся к дочке. А она расплакалась, когда он выбил ртуть из уже поднесенной ко рту ручонки.

Шуйинь — Локвуд впервые услышал китайское название ртути во время обзорной экскурсии под эбеновым небом павильона, потому что Цзян, отвечая на вопрос Мерлина о блеске рек и морей, снова и снова шептал это слово, судорожно листая густо исписанные английскими словами страницы: шуйинь. Шуйинь.

А Локвуд снова слышал плач Абигайл и не смел глянуть на Кокса, который на некотором расстоянии прислонился к этому макетному миру, погруженный в созерцание световых бликов на волнах Янцзыцзян.

Когда же много дней спустя, во время утреннего обсуждения материалов для perpetuum mobile, речь зашла и о ртути и Цзян не рискнул назвать ближайший ее источник, Арам Локвуд сказал: Реки! Южно-Китайское море. Как насчет игрушечного ландшафта в Черном павильоне? Давайте осушим империю.

14 Чжун, Часы

Более всех прочих нарушений, учиненных английскими механиками в многовековом придворном порядке, мандаринов, генералов, церемониймейстеров и даже ремесленников, что ухаживали за кладкой стен, изогнутыми золотыми крышами и лакированными полами, возмущало, что под влиянием чужаков иссякли некоторые большие реки Китая.

Хуанхэ, Ланьчанцзян и даже Хэйлунцзян, Река Черного Дракона, которая, как считали, служила прямым сообщением меж богами, демонами и людьми, — все они день ото дня становились тоньше, и уровень их понижался. Серебристые, скорее угадываемые, чем вправду зримые волны вычерпывались в стеклянные вазы, которые евнухи относили из Черного павильона на окруженный листьями лотоса островок англичан. Император, непостижимо даже для самых мудрых и понимающих его подданных, согласился отвести ртутные реки и озера в машину, уже ненавистную двору, — в машину, которая укажет путь из полного порядка в безвременье!

В силу оттока своих великих рек макет империи, казалось, обернулся рельефным, грозным пророчеством: с умалением серебряного сияния системы водных артерий поблек и блеск гор, городов и крепостей, сделанных из алебастра, графита, кварцевого песка и железного дерева. Даже ослепительный блеск ледяных панцирей на высочайших — в Черном павильоне не выше муравейников — горных пиках и зеркала морей грозили погаснуть.

И все-таки покуда никто, даже прикрыв рот рукой, не осмеливался сказать то, о чем думал каждый, кто видел, как в этом павильоне большая река превращалась в ручеек, малая — в тонкую нить, а озера становились пустыми кратерами: неужто чужеземцы заколдовали Великого или своими приборами и тончайшими инструментами навели на него магические чары? Великий допустил, чтобы там, где макет его империи некогда украшали реки из ртути, были взамен рассыпаны серебряные стружки, тонкие стружки от напильника, которые даже приблизительно не могли воссоздать впечатление жизни, какое производил жидкий металл, используемый теперь для постройки никчемной машины.

Великий допустил, чтобы самые могучие и самые священные реки были вычерпаны и отнесены в дом нескольких безъязыких чужеземцев как материал для их безумных идей, к их верстакам, где кучами громоздились золото, платина, брильянты и драгоценнейшие самоцветы и кристаллы.

Немногие успокаивающие голоса посвященных, напоминавшие, что серебряную стружку сыплют лишь на время, пока из Шанхая не придет запоздавшая новая поставка ртути, почти не оказывали воздействия. Эти чужаки угрожали летнему умиротворению, чуть ли не глумились над ним. Англичане наложили на Великого злые чары, а не то и проклятие, смыть которое можно, чего доброго, только их кровью. Кокс, Мерлин, Локвуд и даже Цзян не догадывались о буре злобных помыслов, что безмолвно и незаметно бушевала под стоическими минами окружающих, где бы один из них ни появлялся и ни просил об услуге или одолжении.

Тот факт, что сам император распорядился доставить англичанам ртуть из Черного павильона, дабы они могли без промедления начать работу над часами вечности (так Великий, будучи в превосходном настроении, в присутствии двух мандаринов нарек новейшее предприятие), по мнению Кокса, свидетельствовал, что он и его товарищи никогда еще не были у Цяньлуна в таком фаворе, как в эти дни позднего лета.

Однако на освещенных золотом кровель улицах Жэхола в укромных местечках или шепотом, заслонясь драгоценными, расписанными стихами веерами из антилопьего пергамента, нет-нет да и вспоминали о “Тайных знаках”, календарном изречении эпохи танской династии, которое как образец каллиграфии украшало протокольные книги иных церемониймейстеров. В эти дни его как-то раз даже намалевали кроваво-красным на стене одного из дворцов. (Правда, даже после проведенного тайной канцелярией многонедельного расследования и после пыток нескольких подозреваемых, из которых двое не пережили допроса, написавшего так и не установили.)

Даже император, гласила появившаяся пасмурным утром после бурной ночи кроваво-красная надпись на золоченой задней стене Павильона Безветрия, крупная, как фигуры театра теней:

Даже император говорит

лишь одним голосом,

видит лишь двумя глазами,

слышит лишь двумя ушами.

Двор же его

говорит и шепчет

тысячью голосов,

видит тысячью глаз,

слышит тысячью ушей

и тысячью рук делает то,

чего море глаз

не видит,

когда все веки опускаются

перед тем,

что должно сделать.

В мастерской Павильона Четырех Мостов, где в солнечные дни плясали блики света, отраженные от волн пруда, Кокс впервые после прибытия в империю Цяньлуна чувствовал себя почти беззаботно.

Император предоставил им все средства, чтобы воплотить в жизнь механическую фантазию, тщетно витавшую во многих мастерских Европы. Первые же опыты с серией искусно отформованных сосудов, изготовленных по его размерам стеклодувами провинции Аньхой в соответствии с указанными размерами, доказали, что один-единственный такой сосуд, наполненный ртутью, сможет благодаря перепадам давления за один день произвести огромное количество энергии. В первоначальных эскизах конструкции и расчетах избыточное ее количество даже вылилось в проблему: как сделать, чтобы та или иная из натянутых этой упорной силой цепочек, на которой все выше и выше поднималась латунная или золотая гиря ходовой части, в конце концов не порвалась?

Мерлин, Джейкоб Мерлин, виртуоз во всех вопросах механики и искусного облагораживания всех ее деталей, за одну неделю придумал разгружающий механизм, благодаря коему шестеренка завода при слишком большом натяжении выскальзывала из зубчатого сцепа и вновь мягко возвращалась на продолжающие вращаться зубчатые ободья, когда гиря, притянутая силой гравитации, мало-помалу опять опускалась вниз, к земле, из каменистой тьмы которой все росло навстречу бегу созвездий, мерцанию звезд, свету.

Джейкоб Мерлин. С тех пор как на борту “Сириуса” в день мнимого нападения пиратов обнял Кокса, он порой, желая выказать своему мастеру восхищение или особое одобрение, клал ему на плечо руку. И Кокс, хотя даже среди близких знакомцев и привилегированных золотариков и серебряников на своих мануфактурах слыл неприкасаемым, иной раз даже опасался пожать протянутую руку гостя, а то и заказчика из числа высшей знати, не стряхивал руку Мерлина, а неподвижно стоял в течение нескольких ударов сердца. Просто стоял, пока тепло Мерлиновой руки не проникало сквозь одежду.

Словно залитая светом мастерская посреди продолговатого лотосового пруда в глубине Китая была единственно возможным местом для воплощения идеи, что ртуть, расширяясь и двигаясь от подъема и падения атмосферного давления, приведет в движение шестеренку, шестеренка — вал, а вал — весь часовой механизм, работа над часами вечности казалась Коксу легкой как перышко, почти игрой, в которой можно выиграть все, а терять нечего.

Не только идеи и расчеты конструкции, но и самые разные материалы соединялись между собой, прилаживались один к другому, словно не происходило совершенно ничего особенного, просто настало время, когда воплощение давно и тщетно искомого принципа просилось в мир так же неудержимо, как эмбрион, как дитя… нет-нет, еще прекраснее, неотвратимее: ведь, не в пример рождению человека, претворение в жизнь механической идеи при всей совокупной ее многогранности было доступно пониманию, поддавалось контролю и не представляло собою загадки, чуда, не то что дитя, которое фактически с первым же вздохом уже начинало умирать.

Зато вот эти часы. Эти часы шли только в одном направлении, и тот, кто хотел превратить отмеренные ими мгновения в часы или секунды, еще задолго до своей смерти начинал путь в вечность.

Передаточные механизмы, шнеки и ходовые колесики, одна пружинная коробка и вторая, анкерный и шпиндельный спуски и почти герметичный, восьмиугольный стеклянный корпус для защиты от всеистребляющей пыли, оправленные в платину алмазы и рубины, на поверхности которых разрушительному трению подвижных частей должно уменьшаться до пренебрегаемых величин… Пусть и не все его соображения удавалось внедрить в конструкцию, порой Коксу мнилось, будто совокупное движение всех деталей, изготовленных из дерева, стекла, различных металлов и драгоценных камней, есть не механический процесс, а алхимическая кухня: они вращались вокруг друг друга и, наконец, достигали взаимной гармонии в органическом вихре, из которого когда-нибудь, будто речной камешек, гонимый могучим и необратимым течением, непременно выкатятся неувядаемая юность, философский камень… или вечность.

В безмолвном ликовании по поводу слияния собственных стремлений и фантазий с мечтами китайского императора Кокс не замечал, что вокруг него становилось темнее и тише, хотя дни были еще долгими и часто по-летнему жаркими, лишь птичий щебет был уже не столь многообразен.

Среди шепчущих голосов при дворе, что возникали неприметно, как первые мягкие сквозняки и ветерки перед грозой, голосов, которых Цзян и тот не мог расслышать, были и такие, что требовали изгнания западных чародеев и даже их смерти. Окаянные длинноносые просто прикидывались ювелирами и золотариками, а на самом деле они — вооруженные магическими силами шпионы, враги державы, сумевшие смутить душу и сердце самого императора, любимца народа и небес.

Хотя доверенные лица Цзяна при дворе опасались посвящать его в определенные слухи и догадки, переводчик, еще несколько недель назад веселый и разговорчивый, под гнетом предчувствий сделался немногословнее. Каждое утро он вставал первым и шепотом давал двум евнухам указания касательно приготовления завтрака или других заданий на день, однако не отвечал на вопросы Мерлина или Кокса, встревоженных его как будто бы удрученным, но, конечно же, мимолетным настроением.

Только когда Мерлин развернул перед Цзяном чертеж атмосферных часов вечности, поскольку предполагал, что Цзян доложит тайной канцелярии обо всем, что происходило и обсуждалось в мастерской, и хотел таким образом обеспечить ему успех, важную новость, именно Цзян, их малоречивая, вездесущая тень, предостерег английских часовщиков перед тем, что они намеревались создать, предостерег с неслыханной для него страстью.

Это самоубийство! Самоубийство — строить часы вечности, хронометр, который отсчитывал свои минуты из времени в безвременье. Разве англичанам неизвестно, что Владыка Десяти Тысяч Лет правит не только временем, но сам есть время, да-да, само время? А стало быть, не только ход жизни Цяньлуна, но все время вообще начиналось вместе с ним… и с ним кончалось? Все меры длины, площади и объема, все наименования, все легенды о сотворении мира, естественно-научные и философские истины, какими объясняли, определяли, именовали или обогащали знание этого мира, после смерти каждого Владыки Десяти Тысяч Лет должно назначать заново, заново определять, заново объяснять. Ибо кончина императора Китая была концом света.

И часы, какие англичане замыслили создать не где-нибудь, но здесь, в умиротворении летнего дворца, часы, которые превзойдут императора, будут идти за пределом его дней, а в конечном счете и его тоже представят простым статистом стоящего выше него бега времен, — эти часы, пожалуй, не иначе как притязают быть долговечнее, грандиознее, нежели он сам! Долговечнее, нежели Повелитель Времени, который умалялся до человека, до одного из многих. И все, чем он правил, чем владел, что радовало его и что он любил, превращалось этими часами в никчемные обломки, плавающие в мнимой реке из серебряной стружки.

Неужели английские гости всерьез верят, что Великий или его двор допустят подобное унижение, подобное святотатство?

Пока Джозеф Цзян, обуреваемый противоречивыми чувствами страха и возмущения, с жаром рассуждал, Кокс смотрел в окно, на растрепанные ветром цветки лотоса. Прихотливые порывы ветра, рябившие зеркало пруда во всех направлениях, гнали сотни лепестков цвета цикламена и морозника, словно игрушечные флотилии, по вот только что зеркальной воде и выбрасывали их на песчаный берег, у непреодолимых барьеров из корневищ и плавучих обломков.

Там, где лепестки скапливались, играющий ребенок наверняка услыхал бы крики моряков, терпящих крушение на своих лотосовых лодках, слабые голоски обреченных под крошечными хлопающими парусами, еще пытающихся защитить себя от грабителей, к примеру от атаки хищных жуков в крепких панцирях, от налетающих низко над водой стрекоз и от близоруких декоративных рыбок, которые, приняв слетающее с дождливого неба семечко за беспечное насекомое, в рискованном прыжке хватали его, а затем падали в разинутые пасти непобедимых хищных рыб, караулящих у самой поверхности воды.

Цзян все говорил, говорил.

Но Кокс слышал лишь слабые голоски и тщетные, тонкие крики о помощи обреченных матросов с лотосовых лодок, которые боролись за свою жизнь и которых Абигайл наверняка бы увидела здесь и услышала.

А лето все-таки близилось к концу. С началом резких северо-восточных ветров и сменой окраски листвы почти ежедневно из Запретного города прибывали гонцы с вестями, которые, кажется, были связаны со скорым отъездом и провозглашением осени.

В один из этих дней, дождливый, евнухи развели огонь не только в жилых комнатах, но впервые и в мастерской. Однако, хотя за верстаками стало душно и жарко, когда после сильного дождя из-за туч опять выглянуло солнце, ослепительными бликами отразившись на выметенной от листьев поверхности пруда, Кокс начал зябнуть. Атмосферное давление этого дня, в перепадах солнечных периодов и внезапных холодных шквалов скачущее то вверх, то вниз, вызвало в сосудах аньхойских стеклодувов движение, окончательно укрепившее его в уверенности, что эта динамика обеспечивает, пожалуй, уникальный привод для механизма, который, однажды пущенный в ход, никогда уже не остановится.

Но охваченный давней печалью изобретатель в эти дни почти не называл свое творение — во всяком случае, когда говорил о нем с Мерлином и Локвудом, — именем, какое дал ему император (часы вечности), предпочитая насмешливое или ласковое имя, каким Мерлин тщетно пытался развеселить своего мастера: Клокс.

Клокс. Существует ли более естественная связь между английским словом “часы” и фамилией создателя этих единственных, уникальных, несравненных часов?

Семьдесят рубинов, по оценке Мерлина, нужно встроить в этот механизм и более пятидесяти алмазов и сапфиров. Корпус из кронгласа — на нем предстоит вытравить Ваньли Чанчэн, Великую стену, Невообразимо длинную стену, в виде матового, украшенного зубцами и сигнальными башнями дракона — не будет ничего скрывать, как иные часовые корпуса (большей частью они всего лишь маскировали неуклюжесть своих создателей), но явит на обозрение все секреты своей конструкции, покажет все.

Изящные, наполненные ртутью сосуды, посеребренные двуосные подвески, золотые гирьки и балансы, гравированные бесконечными гирляндами лотосовых и бамбуковых листьев стопоры и храповики из тончайшей латуни…

А на цоколе из черного как ночь тибетского гранита, на котором будет установлена восьмигранная, в человеческий рост, колонна, граверы напишут стихотворение, которое император еще только сочинит в одно из грядущих утр, — в ходе создания часов не читанные, никем не слышанные слова, что с первым ударом механизма обернутся настоящим и прошлым, — поэзией будущего.

Гравировку зальют платиной и тем создадут впечатление письмен, изображенных в ночи кистью каллиграфа, которую окунали в лунный свет.

Не нуждающиеся в уходе и смазке, предоставленные самим себе и восьмислойным стеклянным колпаком защищенные даже от пагубного действия пылинок, колесики этих часов будут вращаться и в самом отдаленном будущем, на протяжении эонов, до той поры, когда все, что вот только что казалось большим, важным и непобедимым, распадется на первозданные кирпичики, тогда как принцип этого творения сохранит свою непреложность вплоть до безымянного конца всего — и любимых людей, и всей защищенности, и всего пространства, и даже самого времени, — а тем самым и свою красоту.

15 Цзингао, Предостережение

Всемогущий повелел лету не кончаться. И лето повиновалось: хотя порой целыми днями сеялся мелкий дождь и свинцовый от низких туч свет отнимал блеск даже у золотых кровель Жэхола. И хотя длинная, соединяющая семь павильонов аллея гинкго, которая по мысли ее создателей должна была имитировать извилистый путь дракона, уже начала терять осеннюю шафрановую желтизну, а остальные деревья, выросшие вместе со стенами Жэхола, совершенно обнажились. И хотя глубокая, напоминающая о ночной темноте синева монгольского неба лишь изредка являлась взору узкими полосами или расплывчатыми пятнами в веренице туч. Акварелисты уже трижды имели возможность написать замерзшими пальцами бамбук, искрящийся инеем. Мисочки для разведения красок при этом подогревались свечами, чтобы вода не замерзла.

Однако, несмотря на множество гонцов из Запретного города, не было иных знаков, что Владыка Десяти Тысяч Лет провозгласит осень и в конюшнях, архивах, оружейных палатах и часовых собраниях наконец-то можно будет начать приготовления к отъезду в сердце империи. И хотя увеселительные сады лежали холодные в тумане и садоводы зябко сидели на корточках возле отцветших розовых кустов, украшенных теперь лишь заплесневелыми плодами, — все равно было и оставалось лето. Ибо Владыка Десяти Тысяч Лет не позволял времени уходить.

Здесь, в Жэхоле, в летней резиденции, где существовало одно-единственное время года, английским мастерам надлежало завершить свое дело. Лишь тогда может начаться новое время года. Ведь в Бэйцзине, так англичане сказали одному из главных секретарей императора, который в сопровождении десятка с лишним чиновников пришел в мастерскую, дабы составить временной график, — в Бэйцзине большую часть работы придется начинать сначала, поскольку механизм слишком тонко настроен, слишком чувствителен и перевозить его не менее трудно, чем гору, озеро или облако, сказали они, а потому завершить его надо здесь и сейчас или же летом следующего года. Есть, конечно, и другая возможность: снова разобрать часы на составные части и переправить их в Запретный город для повторной сборки. Но это означает не только огромную потерю времени, но прямо-таки поворот времени вспять и новое начало.

Хотя, кроме чиновников, никто из обитателей Жэхола вообще не видел чудовища, вскоре каждый, кто спрашивал, знал, что нынешнее бесконечное лето связано только с машиной, которая растет под руками и инструментами англичан в Павильоне Четырех Мостов и день ото дня становится все более зловещей, как призрак, с коим не справится никакой священнослужитель, никакое заклинание и никакие чары.

Поскольку же с растущим, сверкающим великолепием этих часов, казалось, росла и радость императора по поводу их экзотического привода, их колесиков, цепочек и блестящих от ртути стеклянных цилиндров, двор не решался высказывать свои мысли даже шепотом. Ведь из-за доноса якобы единомышленника, который способен в тот же день засвидетельствовать перед офицером то, что слышал, жизненный путь шептуна мог с легкостью повернуть к погибели, тогда как карьера свидетеля могла взлететь высоко вверх, к отблескам имперского света.

С тех пор как тайная канцелярия допросила подозреваемых в пачкотне на стенах Павильона Безветрия, при этом двоих замучила до смерти и тем безнаказанно нарушила закон, согласно которому все судебные разбирательства, все наказания и приговоры надлежало откладывать до возвращения в Запретный город, впавший в немилость шептун не мог надеяться даже на отсрочку своих мучений или казни. Из окружения императора не последовало ни знака, который бы опровергал новые обстоятельства.

В ходе двухдневного ритуала, когда Цяньлун с большой свитой посетил три храма, посвященных божествам усталой от света и долгих летних дней природы, он проследовал и мимо Павильона Четырех Мостов, однако в мастерскую не зашел, только повелел одному из замерших на пороге референтов доложить ему, а точнее пропеть, что можно видеть за верстаками и что английские гости ответили на его вопросы, провозглашенные с порога внутрь павильона.

Лето продолжалось, но похолодало. Многие павильоны и жилища, рассчитанные на время, полное тепла и солнца, отопления не имели, а на складах даже одеяла и меха отсутствовали. Кто не согревался за работой, тот мерз. А в жилищах мандаринов ночь за ночью горели высокие печи и камины, выкованные в виде разинутых драконьих пастей. Но треклятому лету не было конца.

Словно пленники враждебного настроя, английские гости покидали свой павильон, только когда их присутствия требовал ритуал, посвященный восходу или закату сезонных созвездий, либо празднество в честь некоего речного божества. С тех пор как англичане приступили к своему последнему творению, их приглашали и на такие церемонии, впрочем, они воспринимали эту привилегию как докучливую обязанность. Ведь, по правде говоря, думали только о работе над новейшим своим делом, которое продвигалось вперед прямо-таки невероятными темпами.

Будто радость, даже воодушевление императора передались на свой лад и каждому из них, Кокс, Мерлин и даже Локвуд ночами не спали, размышляя о машине, которую они теперь, — в противоположность всем прежним насмешливым названиям, а главное, в противоположность множеству таинственных обозначений, какими растущий в мастерской предмет наделял двор, — называли просто часы.

Часы. Имел ли огромный механизм, основанный на как бы дышащем, зависящем от веса воздуха движении жидкого, смертоносного металла и своим бесконечным ходом способный создать по меньшей мере предощущение вечности, — имел ли этот механизм еще хоть что-то общее с простенькими безделками, которые всего-навсего отсчитывали время, будили спящего или заставляли звенеть колокольчик?

Однажды ранним утром император попробовал записать стихи о творении англичан (позднее Цяньлун откроет эту тайну главному секретарю, который составлял список его пожеланий касательно сей машины).

Итак, потратив на попытку пол-утра, он в конце концов уничтожил каллиграфические записи на рисовой бумаге, сжег их в жаровне: мешать работе английских гостей нельзя, ни под каким видом. Ведь так и может случиться, если из-за фальшивых, бессильных стихов — пусть даже стихов Всемогущего — возникающее творение станет просто словами.

В Павильоне Четырех Мостов один только Цзян по-прежнему был совершенно уверен, что эти часы могут стать угрозой для своих конструкторов не только по причине ядовитости их ртутной сердцевины, весящей много центнеров. Английские гости не поверили его предостережению, отмахнулись от него, полагая, что переводчик просто-напросто хочет, чтобы они прервали работу и таким образом позволили двору (а значит, и ему тоже) наконец-то вернуться в желанную роскошь Запретного города.

А ведь дни полнились дурными знаками: неуклюжий щенок, дворцовая собачка одного из акварелистов, посланного Великим в мастерскую для документирования работ, скончался в муках. Щенок гонялся за шариками ртути, разлетевшимися из разбитого стеклянного сосуда (как бы в повторение несчастья, случившегося на Шу-лейн при постройке барометра), проглотил несколько и до своей смерти, наступившей через два дня, все время выл от боли. Художник, из евнухов, любил собачку как ребенка и сделал все, чтобы спасти ее, а вину за утрату свалил на английских чародеев: они-де отравили его любимца ядом своей машины.

И хотя художник, пользовавшийся доверием Высочайшего, был достаточно могуществен, чтобы навредить при дворе кому угодно, на сей раз блеск часов оказался сильнее любых злокозненных наговоров. Из главного секретариата последовал лишь приказ подарить акварелисту нового щенка из того же помета (за которого маньчжурский наместник требовал целое состояние, пока ему не сказали, что щенок для двора). Нет, даже крайне ядовитая ртуть была куда менее опасна, чем подлинная угроза, исходившая от механизма этих часов.

Ты так молчалив, сказал Кокс вечером после особенно успешных дневных трудов переводчику, который весь вечер безмолвствовал и даже на два вопроса о китайском названии механической детали ответил только: не знаю, не знаю, я посмотрю. Что тебя тревожит?

Кокс, неразговорчивый мастер Кокс, глядя на которого в эти дни, его товарищи иной раз думали, что работа над часами пробуждает его к новой жизни, — неразговорчивый Кокс до сих пор никогда не спрашивал ни у них, ни у Цзяна, что их тревожит.

Словно только и ждал этого вопроса, развеивающего чары, Цзян тихо, но без колебаний проговорил: Вы все еще не понимаете, что творите. Ваше творение может убить вас. Вы не ведаете, что творите. Оно вас убьет.

Цзян почти шептал, но за верстаками товарищей воцарилась такая же тишина, как после слов церемониймейстера или мандарина, призвавшего к молчанию. И даже когда Цзян вновь забормотал свое произнесенное еще несколько недель назад предостережение перед часами вечности, вновь завел не прерываемый вопросами монолог, жужжание усталой осенней мухи, искавшей убежища от грядущего мороза, и то, казалось, было громче его заклинающих слов.

Английские гости все еще верят, что исполняют желание Великого, а на самом деле свинчивают и режут, пилят и шлифуют свою смерть, говорил Цзян. Хотят построить часы вечности для Владыки Десяти Тысяч Лет. Неужели они до сих пор не уразумели, почему Цяньлун так страстно дорожит часами и иными хронометрами? Неужели им до сих пор неизвестно, что император в своей почти беспредельной державе — единственный, кто вправе играть с часами, с временем? Тот, кто хотя бы просто подумал о таких часах, должен понимать, что, создавая механическое отображение своей власти над временем, ставит себя выше государя. Однако никто и ничто не вправе быть выше Владыки Десяти Тысяч Лет, никогда, за исключением, пожалуй, солнца, за исключением звезд, но, конечно же, ни один живой человек.

Воспаряющий к таким высотам, говорил Цзян, рано или поздно осознает, что там наверху, на самом верху, есть место лишь для Единственного, а всех прочих ждет только смерть. Строители машины, подобной вот этой, растущей в Павильоне Четырех Мостов, могут твердо рассчитывать лишь на один результат своих усилий: с ее завершением, с последней деталью придет и их последний час. Ибо повелитель Китая и мира должен пребывать с бегом своего времени один, совсем один, дабы согласно завету небес распространить свою власть до ареалов звезд и сияния всякого света. Подобные триумфы неделимы ни с кем, таковыми они и останутся.

Цзян подошел к восьмигранной стеклянной колонне, которая убережет механизм часов вечности от малейшего движения воздуха и от разрушительного воздействия пыли, но смотрел, казалось, не столько на механизм, сколько на собственное отражение.

О чем он там толковал? О чем толковал переводчик? Кто пилит и свинчивает свою смерть?

Ты же сам этому не веришь, сказал Мерлин и как бы в ответ на шутку бросил Цзяну латунную шестеренку, только что вынутую из тисков, настолько неожиданно, что Цзян хотя машинально и протянул руку, но шестеренку не поймал, она упала наземь.

О чем он там толковал?

Разве Цзян не видел, что император трижды — трижды! — с тех пор как здесь, в мастерской, строят эти часы, приходил посмотреть на них, один раз с большой парадной свитой, второй раз — с меньшей, третий раз — с еще меньшей, и даже задавал вопросы, вопросы дилетанта, вопросы часовщика, и именно он, Цзян, переводил их, стоя на коленях. Разве переводчик не уразумел, что император продлевал лето на недели, больше того, на месяцы, чтобы дождаться завершения доселе невиданного механического чуда и всячески оному способствовать?

Запрет смотреть и в глаза императору, и в лицо, когда он задавал вопросы и вообще говорил, должен бы, собственно, приводить к тому, что каждое его слово тем отчетливее запечатлевалось в памяти. Но Цзян, очевидно, забыл то, что сам произносил с благоговением и восторгом: Цяньлун никогда еще не обращался с вопросом к своим ремесленникам и никогда даже близко не подходил к месту, где шла работа, к мастерской. А вот в мастерскую английских гостей наведывался снова и снова!

Глупости — вот что говорил переводчик.

Государь — пусть он даже божество, — который в своих планах ориентировался на работу трех английских часовщиков, разместив на это время сердце и голову империи в Монголии, в итоге изгонит из времени как раз создателей чуда, коим доныне выказал столько знаков своего благорасположения, причинит им зло, убьет?

Не говорит ли устами Цзяна скорее страх, что он сам может стать лишним и оттого потерять право на жизнь? Разве император уже при последнем визите не привел с собою итальянца-картографа, который в его свите внимательно слушал, при этом неоднократно поправлял перевод Цзяна, а один из ответов Кокса по знаку императора сам перевел на язык Великого?

И кто в конце концов станет ухаживать за часами, сказал Мерлин, коль скоро их строители, завершив свой труд, поневоле завершат и свой жизненный путь? Кто заново отъюстирует механизм после долгой перевозки, после возвращения в Бэйцзин, после землетрясения, бури с барометрическими капризами или просто маленькой смехотворной поломки?

Эти часы, прервал Кокс гневную речь Мерлина, эти часы не нуждаются ни в уходе, ни в поверке. Мы строим их так, что люди им впредь не понадобятся. Ни один человек. В том числе и мы.

И мы тоже, в самом деле? — спросил Мерлин. Тем лучше. Всемогущий будет доволен. А мы… мы сложим свои отвертки, клещи и молотки в инструментальные ящики и богачами в гамаках на верхней палубе “Сириуса” поплывем обратно в Лондон. Зачем же заказчику истреблять хотя бы одного из нас? Где, в каких краях часовщика отправляют в вечность, оттого что он сделал свое дело и досрочно на все времена привел в движение заказанный механизм?

Цзян отвернулся от Мерлина, закрыл глаза и покачал головой, будто у него в голове не укладывалось, что человек до такой степени неспособен уразуметь несомненное и очевидное.

Локвуд, трудившийся над латунной цепочкой, гравируя на каждом из ее звеньев в бесконечно повторяющейся последовательности альфу и омегу греческого алфавита, по всей видимости, не был уверен, слышал ли только что обычную словесную перепалку или действительно предостережение о смертельной опасности. Открыв рот, он вопросительно посмотрел на Кокса. Но Кокс не сказал ни слова.

Наутро крупными хлопьями пошел первый снег и за считаные минуты скрыл от глаз оставленные в грязи следы подков двух верховых гонцов, которые под охраной повезли в Запретный город свитки бумаг в запечатанных кожаных футлярах. В Павильоне Четырех Мостов шла работа, как и в любой другой день. В жаровнях курились шарики ладана, доставленные курьерами из Бэйцзина в дар от какого-то арабского посольства и переданные англичанам как очередной знак императорской милости. Слышалось только потрескивание углей, напев тлеющего ладана да приглушенные звуки тонкой механической работы.

В дни вроде этого, когда не требовалось вести переговоры с поставщиками или ремесленниками либо переводить перечни материалов, Цзян в мастерскую не заходил, сидел в двух своих комнатах и, читая или рисуя бамбук, ждал, когда его позовут.

Он что же, вздумал нас напугать или вправду верит нелепой болтовне? — после долгого молчания сказал Мерлин, стоя за верстаком, где брошенная накануне Цзяну и упавшая на пол шестеренка теперь лежала в коробке с забракованными деталями. Что он такое говорит? Наши собственные часы пробьют нам последний час?

Быть может, он и прав, сказал Кокс.

Быть может, он прав? Ты рехнулся? — спросил Мерлин.

Быть может, сказал Кокс.

В последующие дни никто в мастерской уже не говорил о предостережении Цзяна. Поскольку на этом этапе работы в услугах переводчика по-прежнему не было нужды, тот появлялся, лишь когда готовили трапезу, а затем исчезал в своих комнатах или предпринимал многочасовые прогулки в обнаженных садах и парках, которые, не имея стен и заборов, уже почти не отличались от диких зарослей. А не то, читая, расхаживал меж павильонами и дворцами летней резиденции, с крыш которой капала талая вода. Снег вскоре остался только на вершинах самых высоких холмов.

Мандарины, как им казалось, с грозной отчетливостью видели, что возросшее за минувшие недели число гонцов, прибывавших на измученных конях из Запретного города и уже наутро снова покидавших Жэхол, доставляли в своих седельных сумках, футлярах и кожаных мешках если и не блеск, то влияние и власть Бэйцзина, дабы на неопределенный срок превратить летнюю резиденцию в сердце державы.

На всех грамотах, письмах, приказах и распоряжениях были помечены дата и место составления — летний день в Жэхоле. Конечно, и это лето не продлится вечно. Оно, разумеется, не может и не вправе быть вечным. Но покамест ему, кажется, не было конца. Время остановилось.

16 Гинкэ, Мгновение

Занесенные снегом, скованные морозом павильоны и дворцы летней резиденции цепенели в безветрии, когда Владыка Десяти Тысяч Лет пешком отправился в путь, каким до него не хаживал еще ни один правитель Срединного царства.

Этим зимним утром, когда в воздухе роились ледяные кристаллики, превращенные холодным солнцем в иглы сверкающих молний, Цяньлун непривычно много часов, лежа в постели, покачивающейся на шелковых шнурах, безмолвно отклонял каждый поданный ему документ, каждое прошение, каждое ходатайство. Не предоставлять льгот. Не облегчать налоги. Не продвигать по службе, не разрешать, не награждать. И не миловать. Пусть смерть и все события жизни либо произойдут в этот день сами по себе, не управляемые высочайшим решением, либо замрут в нынешнем своем состоянии.

Покинув постель словно утлый плот и оттолкнув при этом двух евнухов, которые по негромкому возгласу камергера, как обычно, предложили себя в качестве опоры или ножной скамейки, Владыка Десяти Тысяч Лет не пожелал тратить более ни одной минуты на ходатайства и прошения. И не потерпел, чтобы ему помогли одеться, а когда покинул павильон — чтобы секретари, телохранители, гвардейцы или воины сопровождали его, окружив строго упорядоченным кордоном, обычным непробиваемым человеческим щитом.

Он послал лишь за единственной своей возлюбленной и велел ей ожидать его у Павильона Облачных Надписей, в такой студеный день, как нынче, от наполненного горячей проточной речной водой бассейна, который дымящимся, оправленным в нефрит зеркалом лежал перед означенным павильоном, бесконечной чередой поднимались клубы пара — полосами, кольцами, облачками, что вправду напоминали летучие письмена и по определенным дням небесного года соответственно толковались астрологами.

Один. Совсем один. Император в одиночку покинул свой павильон, превосходно защищенное, надежнейшее место на свете. Без телохранителей, без гвардейцев. Конечно же, позднее и два следующих дня, когда снег не шел и только инеи искрился на снежном покрывале, было заметно, как истоптано это сверкающее покрывало в затишье павильонов — истоптано сапогами замаскированных, хорошо спрятанных вооруженных людей, которые из укрытий, куда их отправили высшие офицеры и чиновники, с недоверчивым удивлением следили путь Всемогущего.

Великий в одиночестве, как обычный пешеход, странник в снегу. Кто издали видел, как он идет по снегу, ничего бы не заметил, совершенно бы не заметил глаз, что из укрытия с предельной настороженностью следили его путь, не заметил бы спрятанных за кустами и стенами защитников, которые мерзли, стоя в укрытиях, и боязливо старались остаться незримыми. Действительно, виден был только закутанный в меха мужчина, который в одиночестве шел по обширной чистой белизне дворов навстречу реющим над Павильоном Облачных Надписей дымным знакам.

В густой тени горной сосны, что высилась на полпути туда, поникнув под тяжким грузом снега, его ожидала женщина в собольей накидке, обвеянная струйками пара. Влага ее дыхания тотчас густела и оборачивалась миниатюрным повторением или отрывком облачных надписей, тающих над горячей водой реки: Ань. Здесь дышала, здесь ждала самая нежная, самая прелестная из всех возлюбленных, нежных и прелестных женщин императора.

Хотя в те утренние часы, когда в добром настроении писал стихи, Властелин Мира постоянно искал наиболее точные выражения, он, тем не менее, чаще всего использовал слова нежная и прелестная, когда думал об этой женщине, сочинял строку о ней или даже на глазах у свидетелей гладил ее по щеке, так бережно, будто перед каждым обращенным к ней словом должен сперва проверить, реально ли это существо и ощутимо ли, не есть ли оно просто неземное явление, которое под вожделеющим взглядом, а тем паче от прикосновения вновь растает, улетучится: Моя нежная. Моя прелестная. Моя прекрасная.

Ань нехотя выслушивала эти и прочие затасканные ласковые имена, однако никогда не забывала улыбнуться в ответ. Император освободил ее от обязанности падать на колени, когда призывал ее к себе. Даже позволил ей запрещенный под страхом смерти взгляд ему в глаза, серые, цветом похожие на полевой шпат, в глубине которых виднелись голубые, как море, прожилки, каких, пожалуй, не видела ни одна из других женщин Великого. Еще он позволил ей водить пальчиком по его губам, которые в любой миг могли вынести приговор о жизни и будущем не только каждого из его подданных, но и всего мира, — водить до тех пор, пока сладостная дрожь не вызывала у него странный, звучащий прямо-таки безумно, тонкий смешок.

Ань почитала этого мужчину и восхищалась им, ведь он так возвысил ее над всеми прочими женщинами империи. Она была благодарна ему и все, что он требовал, неизменно выполняла не от страха, а от благодарности. Но она не любила его.

Проложив в снегу ровную, будто проведенную по линейке, цепочку следов, Цяньлун остановился чуть поодаль от небольшой свиты, которая сопроводила Ань к месту встречи и теперь распростерлась в снегу перед Властелином Мира. Но он крикнул, нет, вполголоса, тоном человека, разговаривающего с самим собой, сказал, что им всем должно исчезнуть, одним-единственным небрежным жестом смахнул их с белой заснеженной картины: пусть все-все исчезнут, кроме одной, нежной, прелестной, с которой он спустя несколько мгновений оказался в этот зимний день как бы наедине.

Закутанные в меха, они шли навстречу друг другу по обширному белому пространству, словно два пушных зверька. И множество глаз и ушей, спрятанных в мерцании снежных кристаллов, не могли ни слышать, ни видеть, обнюхали ли они друг друга, коснулись ли, шепнули ли что-то один другому или непонятными звериными голосами обменялись приветствиями и ласковыми именами.

Бесшумно они подошли друг к другу. А потом Владыка Горизонтов мимоходом отвернулся от своей закутанной возлюбленной и зашагал дальше по нетронутому снегу. И Ань, словно в хорошо отрепетированном, в том числе и на снегу, ритуале, последовала за ним на том предписанном расстоянии трех ее ростов, что указано в “Каталоге шагов” и что оставалось законом даже для супруг и наложниц Великого. Только император имел право уменьшать это расстояние по своей воле и желанию.

Назвал ли Цяньлун своей возлюбленной, проходя мимо, цель их прогулки, наблюдатели слышать не могли, зато могли видеть, куда они направились — к часам вечности. К Павильону Четырех Мостов. Облачная надпись лежала на пути к дому английских гостей. Незримые глаза и уши как завороженные следовали за обоими и из все новых укрытий, все новых тайников наблюдали неслыханное зрелище.

Император пешком. Император, будто крестьянин на пути к заснеженному полю, в сопровождении одной-единственной женщины, наложницы, для которой его шаги в снегу были чуть великоваты, и потому порой она шла за ним неуверенно, спотыкаясь.

В укрытие! Живо! Головы, оружие вмиг исчезли за сугробом, за выступом стены, за стволом дерева, за кустами: пусть даже пешеход остановится, поднимет голову и прислушается, если под утренним солнцем какая-нибудь снежная шапка потеряет устойчивость и с шумом упадет с ветки наземь, он ни под каким видом не должен заподозрить близость защитников, чье бдительное, готовое к бою присутствие средь этой голой белизны надлежало скрывать лишь потому, что внимание Великого более всего принадлежало его возлюбленной. Разгоряченная ходьбой по глубокому снегу, она откинула меховой капюшон, и длинные волосы черными, отсвечивающими металлом волнами упали на плечи.

Она смеялась? Вот только что смеялась? Да-да, почти все боязливо спрятавшиеся защитники слышали, как она смеялась. Неловко споткнулась, шагая по следам императора, и тот обернулся к ней, как обычный смертный к жене, как мужчина, какой-нибудь крестьянин, а она со смехом упала ему в объятия.

На глазах множества людей и все-таки словно одинокая пара в заснеженном ландшафте меж павильонами и дворцами, шли они к дому английских гостей. Лишь парящая над летним дворцом речная чайка или зависший в вышине сокол, ищущий далеко внизу добычу, могли бы разглядеть, что эту пару неотступно сопровождала свита, перебегающая, крадущаяся, а не то и переползающая от укрытия к укрытию.

Исчезните, сказал император, исчезните. Однако для мандарина, отвечающего своей жизнью за безопасность Высочайшего, это означало: прочь с моих глаз! И Великий мог поворачиваться во всех направлениях, но нигде не увидел бы ничего, кроме зимней пустоты, заснеженных зданий, морозного оцепенения.

И не было слышно ни чаек, ни сокола, лишь изредка доносился разрывающий тишину крик голодной вороны да негромко журчала горячая река, берега которой и в разгар зимы оставались зелеными и там даже в студеные дни цвели фиолетовые и пурпурные болотные цветы.

В зрелище одинокой, скрытно сопровождаемой свитой пары средь голого зимнего ландшафта живописно и явственно проступило то, что за минувшие недели стало загадочным и неопровержимым фактом: где бы и когда бы ни заходила речь о часах вечности, — упоминал ли о них как о плоде демонических чар встревоженный мандарин или как о чуде евнухи, занятые уходом за курантами и автоматами, — император непременно желал оставаться с этим механизмом наедине, погруженный в своего рода монолог. Он не желал слышать ни оценок, ни суждений, ни экспертных заключений по поводу механизма, который, как никакой другой, касался его собственного существования, ведь эта машина, казалось, все больше и больше становилась знаком и символом его бытия.

Она возвышалась над временами смертных, как и Владыка Десяти Тысяч Лет. Она отсчитывала свои часы за всеми пределами дня и лет и не нуждалась ни в ком, кто бы снова и снова по исчерпании всех резервов продлевал ее ход на следующие периоды. И если когда-нибудь в непостижимом грядущем она перестанет идти, будет достигнут не конец ее жизненного срока, но конец времени. Император словно желал создать вокруг творения англичан то же пустое пространство благоговения, почтения и страха, какое по законам двора окружало его престол, его самого и каждый из его шагов, так что теперь при посещении Павильона Четырех Мостов, императора сопровождало все меньше людей, пока наконец, в этот зимний день, такое право осталось лишь за одним-единственным человеком — за Прекрасной. За Нежной. За Ань.

Трижды император посещал Павильон Четырех Мостов, и словно каждый из этих трех визитов сам по себе не был достаточно значимым событием, Великий к тому же обращался к английским магам как к членам своей семьи. Задавал вопросы и допускал, чтобы те, к кому они были обращены, отвечали стоя, а не распростершись ниц в пыли и не на коленях. Он защищал только свое лицо, ибо и для англичан не отменил запрета смотреть Сыну Неба в глаза.

Уже при втором визите он одним из небрежных своих жестов, который все же нельзя было не понять, показал, что хочет остаться наедине с этим механизмом. Всем, всем без исключения, в том числе и строителям машины, надлежало покинуть помещение, где высилась восьмигранная стеклянная колонна, лишь тогда он вошел туда. Часы должны ожидать Владыку Десяти Тысяч Лет в одиночестве, точно так же, как любая из его жен.

Долго ли еще? Сколько еще до их завершения?

После третьего визита этот вопрос, который Коксу и его товарищам ни разу не задавали касательно других, построенных при дворе машин, передал им одетый в красное мандаринское платье секретарь, вкупе с подарком Великого, большой, с кулак, улиткой из червонного золота. По словам Цзяна, она означала богатство и счастье. Ведь лишь тот, кто умел наслаждаться роскошью неспешности, мог предаваться иллюзии, что обладает бесценнейшим сокровищем из всех возможных для человека — временем. Так сколько еще недостает?

Англичане сказали: несколько недель работы.

Сколько же именно недель? В тот же день секретарь явился снова с этим вопросом. В распахнутые двери дома долетало тяжелое дыхание носильщиков его портшеза. Очевидно, ответ требовался срочно.

Шесть. Возможно, и пять, если новые, сплавленные между собой стеклянные цилиндры для ртутного сердца будут доставлены к обещанному сроку. Но при нынешних снегопадах это обещание, пожалуй, сдержать не удастся.

Нет. Удастся. Любое обещание, данное посланцу императора, сказал секретарь, который на сей раз настаивал на четком ответе, без исключения любое такое обещание будет исполнено, даже если снег засыплет дома до крыш и реки в половодье превратят всю страну в море, а горы в острова.

Ни Кокс, ни Мерлин, ни Локвуд не видели и не догадывались, кто этим утром направлялся к павильону, — четвертый визит Повелителя Континентов и Морей.

Цзян уже распорядился убрать после завтрака со стола, и оба прислужника, которые, как обычно по утрам, приготовили и подали еду, давно успели исчезнуть. Очередной короткий, лихорадочный рабочий день как будто бы начался без помех. Кокс не любил работать при свете лампионов и восковых свечей, а потому еще до захода солнца объявлял работу оконченной. Их труд близился к завершению, и уже сейчас их работа точь-в-точь соответствовала эскизу, который Кокс как чертеж прикрепил к восточной стене мастерской рядом с листом бумаги, разрисованным китайскими иероглифами.

О предыдущих визитах императора каждый раз сообщал посланец главного секретариата, после чего их ожидали с душевным трепетом. Теперь же английские гости молча сидели за работой — стеклянным цилиндрам требовался новый корпус, — когда ледяной порыв сквозняка из коридора дал знать, что дверь либо отворили, либо ее распахнул резкий шквал. Золоченая драконья голова, которая перед каждым визитом ударяла в дверь дома, осталась неподвижна. Сквозняк смел несколько листов бумаги с чертежного стола Кокса, а Цзян с негромким возгласом побежал к двери и вдруг остановился, да так неожиданно, что английские гости подняли головы.

Только Кокс со своего стула мог видеть порог двери меж коридором и мастерской, однако увидел там лишь ноги Цзяна, словно переводчик, спеша затворить дверь или не дать незваному гостю помешать работе, упал во весь рост. Тело его, видимо, указывало на входную дверь дома, но в сумраке коридора его не было видно.

С тех пор как Цзян второй раз предостерег, что создатель часов вечности подобно святотатцу возвышает себя над Владыкой Десяти Тысяч Лет и с завершением своего труда достигнет и конца собственной жизни, Кокс и его товарищи больше не говорили об этой опасности. Мерлин, правда, изредка посмеивался над ревностью придворных, которая в Павильоне Четырех Мостов скорее угадывалась, чем ощущалась или замечалась на самом деле, однако видел в ней не более чем опасность напраслины, каковую легко опровергнуть.

Но нападение на гостей императора в стенах летней резиденции? Такое преступление, говорил Мерлин, определенно заставило бы несчетных придворных бояться, что тайная канцелярия проведет дознание и до смерти их запытает — если по законам лета и не здесь, в Жэхоле, то рано или поздно в застенках Бэйцзина.

Кокс, хотя и он тоже, казалось, забыл предостережение Цзяна, втайне и с каждым очередным рабочим днем, приближавшим завершение их трудов, все тверже верил, что переводчик прав: ведь уже сейчас император предпочитал оставаться с часами наедине. А чего еще мог желать от конструктора автоматов Повелитель Времени или вообще какой-нибудь заказчик после такой вот работы?

Эта стеклянная колонна — все, что могло создать искусство часовых дел мастеров сейчас и, конечно, в далеком грядущем, все, о чем всю жизнь мечтали Кокс и ему подобные и о чем по-прежнему мечтали в других местах на свете, где ничего не ведают о триумфе в Жэхоле: perpetuum mobile. Если когда-нибудь вообще был придуман и построен механизм, заслуживающий такого наименования, то таковым является эта колонна, которая со времени последнего визита императора и по его указанию светилась, словно алтарь, в соседней комнате мастерской.

Даже если бы все физики Англии и Китая, вместе взятые, могли выдвинуть возражение, что эта колонна не содержит замкнутой системы, которая, однажды приведенная в движение, лишь собственной силой будет продолжать свою работу, что она зависит от подъема и падения атмосферного давления, как от подтягиваемой гири, и таким образом не заслуживает называться мечтою, но, как и Кокс, они не могли не знать, что целиком замкнутые системы в этом мире существовать не могут, а потому остаются для человека столь же недостижимы, сколь престол Господень.

Но эти часы, способные отмерить и показать каждый час жизни и смерти своих создателей и их потомков до самого отдаленного будущего, причем уже без участия человека, как нельзя ближе подошли к механическим чудесам, о каких мечтали люди. И по сравнению с преходящей длительностью органической жизни их долговечность ближе к представлению о вечности, чем наши представления о всех героях и святых, которыми сегодня восхищались, а завтра низвергали с пьедесталов, крошили мотыгами или сжигали на костре.

И пусть даже эти часы грозили его жизни и в конце концов могли отнять ее, Кокс хотел и должен был их завершить, не обсуждая более с товарищами означенную опасность. В минувшие недели он старался унять свои предчувствия, внушая себе, что если опасность вправду существовала, то касалась она его одного, не Мерлина и не Локвуда. Ведь и с точки зрения шпика, ни тот ни другой не мог построить такие часы — и не стал бы препятствовать Повелителю Времени в его притязании на единоличное владение. Для него же оба они были незаменимы, без них мечта мастера осталась бы неосуществима. А стало быть, зачем тревожить помощников предчувствиями, в оправданность коих они все равно не верили?

Часы. Его часы. Их необходимо завершить любой ценой. Не только потому, что в них наконец-то воплотилась в жизнь извечная мечта, и не только потому, что такова была воля китайского императора, но потому, что к многим надеждам, связывавшим эту колонну с ее строителем, в Жэхоле, где время замедлило ход и до поры остановилось, добавилась еще одна, куда большая надежда.

Пока он и его товарищи в Павильоне Четырех Мостов делали последние шаги к цели, на другом конце света, в обшитой панелями комнате на лондонской Шу-лейн, его любимая, онемевшая со смертью Абигайл жена, Фэй, вновь обретет речь, придет в себя, возвратится к нему. Как в синхронно подключенном механизме, каждая пружина, каждый ввернутый в Павильоне Четырех Мостов винт вернется к ней слогом, затем словом, затем фразой, которую она произнесет сперва шепотом, а затем отчетливо и внятно, как любое из несчетных ласковых имен, какими награждала его в бесконечно далекое и незабываемое время.

Через шестеренчатый механизм, а в первую очередь через созданные безымянными аньхойскими стеклодувами цилиндры этих часов, чье металлическое зеркало, напитанное ртутью величайших китайских рек, в течение дня незаметно поднималось и опускалось, словно сердце, охваченное тревогами любви, Алистер Кокс полагал себя связанным с далекой женой. Да-да, с восторгом вслушиваясь в шумы пробных запусков механизма, он за шепотом шестеренок стал слышать, как Фэй нарушила свое молчание, слышал ее голос с такой отчетливостью, что уже готов был отвечать, когда она о чем-то спрашивала, и поспешно задать вопрос, если не хотел, чтобы она опять умолкла. Мерлин и Локвуд порой удивленно поднимали головы от работы: мастер разговаривал сам с собой.

Кокс встал со стула и пошел к двери навстречу холодному сквозняку, взглянуть на явно упавшего Цзяна, чьи ноги по-прежнему недвижно лежали на пороге. Вид императора поразил его как удар и заставил пасть на колени.

Снег на расшитых сапогах, снежинки на усыпанном жемчужинами плаще из меха снежного барса и на шапке из того же меха— так Цяньлун молча шагнул через порог. Что через один-два вздоха за ним последовала его возлюбленная, Кокс уже не видел. Он опустил голову и закрыл глаза, чтобы не нарушить запрет.

Мерлин и Локвуд тоже пали на колени, уткнулись лбом в пол и вновь ощутили опилки и стружки своих дневных трудов. Ведь хотя, к возмущению императорской свиты, во время предыдущих визитов Сына Неба им было дозволено подняться и отвечать на его вопросы стоя… и хотя на берегу горячей реки он обходился с ними как с товарищами, — эта милость, да и любая другая, была оказана лишь тогда. И то, что еще вчера было завидной, возмутительной привилегией, сегодня могло оказаться роковой, даже смертельной ошибкой. Встреча с Властелином Мира не имела предыстории, на которую ты вправе сослаться.

Теперь Кокс услышал тихий, низкий голос императора, а через несколько ударов сердца — слова Цзяна: Встаньте. Вам нечего бояться.

Кокс нерешительно поднялся, с опущенной головой и все еще закрытыми глазами. Он не знал, последовали ли Мерлин и Локвуд его примеру, и не видел, кто к нему направляется, когда после очередных слов императора Цзян из дали коридора дрожащим голосом и явно по-прежнему лежа в ледяном коридоре, сказал: Мастер Кокс, откройте глаза. Сын Неба желает видеть ваши глаза.

Еще не успев сообразить, означает ли это, что он должен держать голову опущенной и просто открыть глаза или император действительно повелел, чтобы английский гость посмотрел на него, Кокс учуял дивно благовонный аромат, духи, какими дотоле никогда не веяло от спутниц даже самых богатых его заказчиков. Этот аромат наводил на мысль о саде, где мягкий ветерок смешивал цветочные запахи и уносил в лишенную запахов и красок пустыню.

Закрытые глаза позволили ему и в присутствии императора хоть на несколько вздохов побыть наедине с собой, и он услышал бегущую из этого многообразного благоухания, журчащую струйку, ручеек, вьющийся по саду. А потом увидел Абигайл. Она сидела у мелководья, бросала в волны деревянные стружки, превращая их в корабли, в рыбок, гномиков в беде, кто знает. Она играла. А рядом с нею сидела Фэй.

Кокс был настолько одурманен обвеявшим его ароматом, что даже вопреки воле Властелина Мира хотел остаться с закрытыми глазами. Навсегда остаться под защитой сомкнутых век, за пронизанным собственной кровью занавесом, где все было мыслимо и зримо и не опровергалось видом реальности.

Как вдруг шелковистые руки коснулись его бровей, так бережно, будто сперва надо было обвести их контуры и проверить изгиб, и только потом эти руки скользнули от изгиба бровей по вискам и душистыми кончиками пальцев тронули сомкнутые веки, легонько, как касаются лица умерших, чтобы закрыть им глаза.

Но эти руки… они хотели вызволить его из тьмы, вернуть в жизнь. Этим рукам, этим пальцам надлежало по воле императора открыть ему глаза. Едва лишь они коснулись его век, нежные, как поцелуй, Кокс повиновался — и наконец открыл глаза. И увидел перед собой не императора, а сияющее лицо Ань, самой неприкосновенной, самой запретной женщины империи. Запрещалось коснуться не только ее руки, но и подола ее одежды, и тем паче под запретом были мысли, на какие ее красота могла соблазнить почитателя. Когда на церемониальных приемах Ань появлялась подле Высочайшего вместе с несколькими его женами и наложницами, чтецам мыслей и физиогномистам полагалось всмотреться во всякое обращенное к Ань лицо. И что они там вычитывали, могло стоить должности тайному воздыхателю Прекрасной, Нежной и отправить его в застенок или на плаху.

Ань опустила руки, но по-прежнему стояла перед Коксом так близко, что он оставался в плену ее облика и благоухания, тогда как Цяньлун сделал Цзяну знак, чтобы он и остальные англичане поднялись и первыми прошли в соседнюю комнату, где ждала колонна. Там они ответят на несколько вопросов. Император отступил за спину Ань и ладонями закрыл ей глаза, словно в детской игре или желая избавить Кокса от чар, какими опутал его облик девушки.

Но Кокс был очень далеко отсюда. Теперь он и с открытыми глазами видел свой сад. Только теперь вместе с Фэй и Абигайл там сидела Ань. Каждая из трех желанна, любима и недостижима. Потом на него что-то нахлынуло, волнение, какое он, пожалуй, смутно ощущал, когда родилась Абигайл или когда он впервые лежал в объятиях Фэй. Он почувствовал, что вот этот миг перед лицом императора и его возлюбленной уже не принадлежал ни к какому времени, не имел ни начала, ни конца, был много короче вспышки метеора и все же преисполнен вечности: не измеримый часами, как бы лишенный протяженности, точно отдаленная на миллиарды лет, сияющая точка на небосводе.

Наверное, такой свет причитался каждому человеку, но никто и никогда не мог его удержать, он блуждал в головах и сердцах, замирал на неизмеримое мгновение и продолжал свое странствие. А тот, кто надеялся, что этот огонек, этот свет навсегда останется связан с возлюбленной, с любимым, на самом деле просто шел по запутанному лабиринту. И в итоге находил только пепел.

Но разве каждый, кого на один волшебный миг озаряла такая искра, не был на один удар пульса вечности как бы навеки связан с другим человеком? Связан и полон веры, что все в человеческой жизни, заслуживающее именоваться любовью, стало для него явью. Все, думал Кокс, все.

Внезапно он ощутил полноту этого мига как наивысшее проявление времени, а в нем, точно в капле янтаря, были заключены его любимые, немая и умершая, вместе с тоской по неприкосновенной, недостижимой женщине, что стояла перед ним в зимнем свете и улыбалась. И то, что сейчас обуревало его, было сильнее всякого закона, сильнее всякого страха перед властителем и даже страха перед смертью.

И на глазах возлюбленной человека, который притязал быть Владыкой Неба и Земли, он второй раз пал на колени и не заметил, что плачет.

17 Гуду цюбай, Непобедимый

Могла ли неутолимая, неодолимая тоска… могли ли слезы обратить в бегство верховного главнокомандующего армией из пятисот тысяч пехотинцев, ста пятидесяти тысяч всадников и семисот военных кораблей?

Когда Кокс, все еще на коленях, открыл глаза, он увидел перед собою лишь встревоженных товарищей и на почтительном расстоянии — Джозефа Цзяна. Очевидно, и переводчик полагал, что слез надо остерегаться, как жидкого железа. Император исчез, а о его возлюбленной напоминал только легкий след аромата, который сквозь время и пространство увел Кокса в глубины его тоски и воспоминаний.

Ничего? Кокс вправду не сознавал ничего, что происходило у него на глазах? Император молча отвернулся, сказал Мерлин, и вышел из дома в снег, более не взглянув на колонну в комнате. И не задал ни одного из вопросов, какие намеревался задать. Красавица в мехах безмолвно поспешила за ним, даже хотела, как послушная девочка, закрыть за собою дверь, но ветер успел намести через порог несколько пригоршней снега. И она отказалась от этого намерения, чтобы не отстать от своего господина, и исчезла следом за Всемогущим.

В первые недели после этого визита — недели мягкой оттепели, когда с горных кряжей в долину ручьями сбегала студеная талая вода, понизившая температуру горячей реки и сократившая все надписи из испарений и облаков, — ближние к власти круги не давали о себе знать. Не приходили ни мандарины, ни секретари, не поступало ни посланий с императорской печатью, ни длинных вопросников по поводу часов вечности, заполнять которые надлежало только на коленях.

Казалось, и для английских гостей, которых двор ненавидел и которым завидовал, Цяньлун снова исчез в тех недостижимых далях, где он и для прочих своих подданных зачастую лишь угадывался, но всегда оставался незрим, как божество, в которое можно веровать, но существование которого удостоверялось лишь великолепием храмов и дворцов да беспощадными священнослужителями.

Между тем Кокс уже не сомневался, что пророчества Цзяна исполнятся, как только часы будут завершены. Заказчик уничтожит его, а возможно, и его товарищей, ибо смертным нет места подле этого творения. Но он молчал, ни слова не говорил ни Мерлину, ни Локвуду, а те не понимали, почему после стольких месяцев усиленной работы, нацеленной на выигрыш времени, мастер теперь норовил добавить то совершенно излишнее улучшение, то новый орнамент.

Отделка! К чему это промедление? Ведь часы готовы. Или почти готовы. А что после последнего визита, когда мастер пал на колени перед придворной дамой в мехах, Великий более не появлялся, скорее всего означало, что он давным-давно убедился, что желание его благополучно удовлетворено, исполнено, и ждет лишь вести о полном завершении. И как раз теперь Алистер Кокс начал мешкать.

Пенелопа, сказал Мерлин Коксу в один из этих дней за завтраком, ты помнишь Пенелопу?

По заказу эдинбургской наследницы одной из шотландских текстильных мануфактур Кокс и Мерлин в первый год их совместной работы изготовили большие, в центнер{6} весом, настольные часы в виде посеребренной модели ткацкого станка. Они назвали автомат в честь Пенелопы, стойкой спартанской царевны и верной жены неверного скитальца Одиссея. Пенелопа ткала и ткала погребальный покров для своего свекра Лаэрта, чтобы не подпускать к себе женихов, которые много лет, пока ее муж в Трое и в иных далеких краях купался в крови, домогались, чтобы она назвала одного из них своим мужем и — царем Итаки.

Время, говорила Пенелопа, ей нужно время. Только когда погребальный покров будет готов, она примет решение. А сама тайком ночь за ночью вновь распускала дневное тканье, чтобы выиграть время, нет, остановить его — пока ее не выдала служанка, впоследствии за это повешенная. Под тиканье упорца эдинбургский автомат равномерными толчками выдвигал из своего нутра тканый ковер из медных, золотых и серебряных нитей; к каждому полнолунию искристый килим был полностью готов, а затем ряд за рядом вновь уходил в постав, распускался и к следующему новолунию исчезал. Автоматическое тканье начиналось снова.

Берешь пример с нашей Пенелопы? — еще раз спросил Мерлин. Ведь Кокс, отодвинув поданный в почти прозрачной фарфоровой миске суп из ростков бамбука, настаивал на необходимости заменить в часах рубины с Малайского архипелага алмазами из Кхмерского царства. А вдобавок перечислил ряд шестеренок, насчет которых не был уверен, что они выдержат первые два грядущих столетия, и которые думал заменить сплавами, по прочности и гибкости сравнимыми с дамасской сталью.

Император определенно отнесется к этому с пониманием, пусть даже работа несколько затянется. Разве не убедился он собственными глазами, что завершение труда уже не остановить, это лишь вопрос времени, в точности не определимого, однако, безусловно, короткого? Что ни говори, путь к цели вел через области механики, куда доселе никто не ступал.

Но каковы бы ни были доводы — подобно осаждаемой женихами царице Итаки, Кокс не мог ни сдержать время, ни затянуть на неопределенный срок или до бесконечности окончание работы. И как знать, быть может, теперь Цзян играл роль предательницы-служанки и донес тайной канцелярии о и без того неопровержимом факте, что английский мастер саботирует завершение собственной работы.

Как в военных, так и в дипломатических кругах уже считали Жэхол новой столицей державы, когда в первые весенние дни в Павильон Четырех Мостов внезапно явился посланец императора, и англичанам пришлось наконец назвать причины затягивания работы, которые Цзян изложил на бумаге.

Неровный, дисгармоничный ход при испытаниях вызвал необходимость, диктовал Кокс под удивленными взглядами товарищей, заменить неожиданно непрочные материалы более долговечными. Замене подлежали и стеклянные цилиндры, с целью увеличить ртутную поверхность. И наконец, пришлось изготовить изнашивающиеся детали повышенной прочности, чтобы их долговечность радовала Владыку Десяти Тысяч Лет и в далеком, далеком будущем. Однако поскольку подобного механизма никогда раньше не строили, надо было учитывать и новый, доселе неведомый опыт, причем порой случались и ошибки. Ведь, хотя часы вечности уже функционировали так, как предписывали чертежи конструкции, их строителям надлежало позаботиться и о будущем, о далеком будущем, доживет до которого только бессмертный.

Но теперь, как показывает визит посланца, пора ставить точку. Определенно пора. От императора новых знаков не поступало, и товарищи Кокса за трапезами и за работой уже начали выражать сомнения, было ли на самом деле все то, о чем они вспоминали: визиты Высочайшего, многочисленные доказательства его милости, его появление зимним утром, когда он в сопровождении женщины отворил дверь мастерской, возможно собственными руками… император, использующий собственные руки!

Правда ли все это? Или обуянные жестокой ревностью, полные ненависти придворные сановники сыграли с ними злую шутку и заставили поверить, что они стоят перед Владыкой Десяти Тысяч Лет, Отрешенным, Недостижимым, тогда как на самом деле с ними говорил и задавал вопросы актер или переодетый чиновник?

Актер? Что за идея. Никто бы не дерзнул, сказал Цзян, никто во всем земном круге, где властвует Китай, никогда бы не дерзнул копировать Сына Неба, даже наедине с собой, в одиночестве и тайком, даже в одиночестве далеко в море или в одиночестве далеко в пустыне… Нет, никто и помыслить не мог сыграть такую роль. Что случилось, то случилось. Однако теперь… теперь, разумеется, не актер, а сам император требовал исполнить обещанное. Он распространил свое терпение на долгие сроки и сезоны года и ради этого задержал лето, сам бег времени. Но теперь знаки свидетельствуют, что и это лето с его осенними красками, студеным оцепенением и снежными бурями закончится.

Из Юньнани прибыл караван из пятидесяти двух слонов, которых навьючат грузом возвращения из остановленного времени. В самых тайных кругах вокруг императора явно взяли верх советники, желавшие отделить завершение чудовища в Павильоне Четырех Мостов и длительное пленение двора в Жэхоле.

Пусть английские чародеи остаются в Монголии, тогда как император пойдет своим путем, не тревожась о возмутительных сроках поставки! Эти треклятые часы можно либо незавершенными погрузить на слона, либо пусть они гниют в Жэхоле или наконец пойдут — придворной жизни они более препятствовать не будут, не имеют права. И потом, слоны: разве генералы таким образом не обеспечили императора новой огромной игрушкой, доселе невиданной на полях сражений его воли? По дороге в Бэйцзин, наверно, станет ясно, вправду ли так легко, как сулят махуты, включить этих великанов в боевые порядки императорской армии и тем придать войскам Владыки Горизонтов новый, устрашающий, топочущий, непобедимый облик.

Итак, двор вернется в Бэйцзин на спинах слонов и тысяч коней и верблюдов, в портшезах и бесконечном караване телег, фургонов, грузовых повозок и вернет Запретному городу его права, которыми он так долго, слишком долго не пользовался. Время должно возобновить свой бег и возобновит его.

Perpetuum mobile. Не говоря о нем ни слова, Кокс начал в эти дни спрашивать себя, вправду ли ради исполнения многовекового стремления, исполнения своих (!) мечтаний он в итоге готов рискнуть возвращением в Англию, своей жизнью и жизнью товарищей. Может ли он, должен ли примириться со смертью ради механизма, который единственный из всего, что он благополучно довел до конца, заслуживал название дела всей жизни?

Дни стали длиннее. В парках лишь кое-где еще лежали снежные островки, а сквозь тонкие клубы пара, поднимавшиеся с речного берега, постоянно доносились хриплые крики зимородков, негодующих на ожившую конкуренцию приречных дроздов, когда Кокс однажды после бессонной ночи изложил товарищам спасительную мысль, которая избавила его от вопроса о цене его мечтаний.

Проблема, которую ни Мерлин, ни Локвуд никогда не ощущали как опасность, решалась необычайно просто. Но предложение мастера обоим понравилось:

А: Круглая ручка из горного хрусталя для открывания восьмигранной колонны.

Б: Шлифованный конус из флинтгласа для блокирования или освобождения тока ртути.

В: Линейный валик из позолоченного осмия.

Г: Шпиндель с винтовой нарезкой, из оцинкованной горячим способом дамасской стали.

Д: Платиновое установочное кольцо.

Эти пять дополнительных деталей, уложенные на шелковой подкладке ларца из змеиного дерева, сказал Кокс, надобно передать императору вкупе с руководством, каллиграфически начертанным Цзяном, и с известием, что великое творение завершено. Только установив в нужные места эти пять ключевых деталей, можно запустить часы в ход. И никто иной, как Властелин Мира, таким образом тоже становился теперь часовых дел мастером, механиком и, значит, завершителем чуда. А несколько английских механиков, помогавшие ему, будут вправе беспрепятственно и с миром вернуться домой.

Вернуться домой? — спросил Мерлин. Другой работы для нас здесь не будет?

А что нам еще делать после таких трудов? — сказал Кокс.

Солнечные часы, сказал Локвуд, песочные часы. Или водяные?

Впервые за все время при императорском дворе английские гости расхохотались, как только Мерлин хихикнул. Водяные часы! Может, сразу паровые, для определения идеального времени готовности яиц всмятку, сваренных к завтраку?

Цзян не понял, что в этом разговоре смешного, и потому не улыбнулся. Накануне Кокс попросил его разузнать, подтвердился ли принесенный в Жэхол слоновьим караваном слух, что угодивший в тайфун корабль голландской Ост-Индской компании привели в гавань Циньхуандао и в ближайшие недели его обошьют свинцом и отремонтируют, а затем он опять выйдет в море, с грузом фарфора, чая и шелка, и возьмет курс на Роттердам.

Корабль!

“Сириус”, на котором они целую вечность назад прибыли в эту империю, еще курсировал бог весть в каких морях, и бог весть какие бури и древоточцы могут помешать ему доставить домой трех часовщиков. И до Циньхуандао добраться легче и быстрее, чем до Ханчжоу.

“Орион”, оборвал смех Кокс, корабль называется “Орион”, и в Циньхуандао он уже в третий раз, капитан говорит на мандаринском наречии и считается другом Китая.

А мы? — сказал Мерлин. Разве мы не друзья Китая?

Но Цзян не пожелал улыбнуться и этому вопросу: Нет, тот, кто никчемной игрушкой наводил чары на императора и околдовывал его ядовитой ртутной колонной, не был другом Китая.

Мастер Алистер Кокс и его товарищи никогда не узнают, что сказал Цяньлун по поводу драгоценного ларца из змеиного дерева, который ему без малого через четыре недели доставили из Павильона Четырех Мостов вкупе с не особенно удачной каллиграфией, где пятью абзацами сообщалось, как должно вынуть из шелковых гнезд и куда поместить пять деталей, дабы часы вечности начали свой ход и сделались памятником императорской жизни.

Никто другой, кроме Владыки Времени, гласило запечатанное руководство, не вправе запустить такой механизм. Ибо жизнь, ритм коей эта машина будет отбивать до угасания звезд, есть жизнь не смертного, но божества.

Самые ожесточенные интриганы и те смягчились, когда через несколько дней после вручения означенного послания кружными путями узнали, что Великий доволен стеклянной колонной и намерен отправить английских гостей под эскортом к поврежденному голландскому кораблю, который в доках Циньхуандао обшивают свинцом и снабжают новыми мачтами, после чего он отплывет на запад. Мертвые или живые — главное, пусть эти окаянные шаманы исчезнут из Срединного царства. А чтобы стереть с лица земли их творение и все, что они здесь оставят, возможностей хватит, это уж точно.

И вот однажды лучезарным днем в конце весны трое англичан верхом на красивых конях под охраной шести вооруженных всадников (которые знать не знали про зашитые в шелковые шарфы брильянты, какими казначей, с трудом скрывая свою ярость, расплатился с путешественниками) выехали из города навстречу Южно-Китайскому морю.

Рабочие чертежи и эскизы часов, а равно весь инструмент вкупе с остатками драгоценных материалов и записанными на рисовой бумаге перечнями оных Кокс оставил в запертых сундуках и товарищам тоже порекомендовал взять с собой легкий багаж. Больше фунта искрящихся розеточной огранкой брильянтов на каждого — достаточно на дорогу, которая, вымощенная такими камнями, поведет далеко в грядущее.

Пустив коня рысью по бесснежному, цветущему краю, Кокс порой шептал себе под нос слова и фразы, какими встретит его Фэй, ведь она заговорит. Назовет его по имени и крикнет ему, да-да, крикнет, как сильно любит его. С другого конца мира механизм с ртутным сердцем вернул ей на Шу-лейн речь, каждый щелчок упорца, каждый оборот шестеренки возвращал слово за словом в ее комнату, где теперь развевались на свежем ветру раздвинутые занавеси.

Джозеф Цзян — он в последний раз сопровождал гостей императора на их долгом пути к докам Циньхуандао — порой приотставал, чтобы не слышать безумного монолога мастера. Алистер Кокс говорил о любви. Хихикал. Смеялся.

Жэхол уже давно скрылся за округлыми горами, над которыми бежало стадо белых облаков. Город собирался в дорогу. Хотя наступало лето, двор готовился к возвращению в подлинное сердце державы, так, словно время повернуло вспять и теперь, подобно реке, робеющей раствориться, впадая в море, хлынуло к обетованным истокам.

На четвертый день после отъезда английских гостей, бурный день, посвященный нефритовому императору Ю Хуану, повелителю всех богов, Павильон Четырех Мостов обступил тройной кордон гвардейцев, лес копий, сверкающих, устремленных к облакам игл, готовый противоборствовать даже самому небу.

Владыка Десяти Тысяч Лет пожелал остаться один в павильоне, наедине с загадочной вещью, игрушкой или чудовищем, которое английские маги перенесли из вселенной в этот мир. Утреннее солнце широкими полосами падало в окна, и восьмигранная колонна сияла, будто состояла не из металла, стекла и ртути, а из чистого света.

Цяньлун подвинул стул мастера Алистера Кокса к сверкающему сооружению, открыл ларец змеиного дерева с пятью ключевыми деталями и посмотрел на миниатюрные вещицы, какими должно запустить часы. Он видел свое отражение на черном полированном гранитном цоколе, где выбьют и зальют платиной стихотворение, которое он еще напишет однажды в утренний час. Но быть может… быть может, лучше навсегда оставить тибетский камень без надписи, черным, блестящим, пустым — просто воспоминанием обо всем, что было возможно. И осталось возможно.

Неловкая каллиграфия, выведенная кистью переводчика, пять руководств к власти над машиной, тоже стала Цяньлуну без надобности: в предрассветные часы, несколько раз перечитав, он сжег ее в нефритовой чаше. Пока способен думать и вспоминать, он сбережет в памяти каждый из пяти шагов как неразделенную тайну.

Если же он сейчас запустит этот механизм, который будет отсчитывать время все дальше, дальше, дальше, разве тогда бег времени не станет несомненным, доступным для прочтения всем рожденным и еще не рожденным отдаленнейших эпох на множестве циферблатов — и невозвратным? И разве тогда Владыка Десяти Тысяч Лет сможет лишь по своей воле распоряжаться временем — или поплывет с его рекою, как любой из безымянных его подданных?

Когда император вынул из шелкового гнезда флинтгласовый конус, который, согласно последнему пункту руководства, приведет в движение или остановит ток ртути меж цилиндрами, ему вдруг почудилось, будто его коснулась еще одна тайна английского мастера — скользнувшее по нему холодное дуновение, повеявшее от пустых верстаков.

И Цяньлун, Владыка Горизонтов, Непобедимый, замер в ознобе, а затем бережно положил стеклянный конус обратно в шелковое гнездо.

Последнее добавление

Хотя слово роман на суперобложке этой книги должно бы сделать подобное добавление излишним, осторожности ради скажу кое-что еще. Исторический часовых дел мастер и конструктор автоматов, чьи фантастические работы можно увидеть не только в дворцовых музеях Европы, но и в павильонах пекинского Запретного города, где они и задавали внутренний ритм моей истории, звался Джеймс Кокс, а не Алистер Кокс, как в романе. Джеймс Кокс никогда в Китае не бывал. Он не строил часы по замыслам китайского императора и не имел жены по имени Фэй и дочери по имени Абигайл.

Со своим историческим товарищем и компаньоном Джозефом Мерлином (не Джейкобом, как в романе) Джеймс Кокс не дружил и никогда с ним вместе не путешествовал. Единственные из описанных мною здесь часов, какие они действительно создали сообща, это сконструированные по барометрическим принципам атмосферные Perpetual Motion{7}. Именно эта машина, как никакая другая, приблизилась к несбыточной мечте механики о рerpetuum mobile, о вечном двигателе. Все прочие модели часов в моей истории вымышлены.

Как и их потомки, с которыми мне довелось говорить, люди, послужившие прообразами для моих героев, любили, страдали, боялись за своих любимых и скорбели по ним. Но что они чувствовали и о чем думали, к чему стремились и чего, возможно, боялись, я мог лишь предположить или придумать, но никак не утверждать.

Заказчик Кокса и Мерлина, исторический, рожденный в 1711-м и скончавшийся в 1799 году китайский император, носивший тронное имя Цяньлун (что можно приблизительно перевести как Неземное Изобилие), при рождении получил имя Айсиньцзюэло Хунли и до восхождения на престол почитался как царевич Бао.

Цяньлун был четвертым императором династии Цин и единственным владыкой Китая, который, пробыв у власти несколько десятилетий, добровольно отрекся от престола. У него была сорок одна супруга и более трех тысяч наложниц, но, судя по сохранившимся спискам, среди них не было ни одной Ань. Цяньлун увлеченно коллекционировал произведения искусства и часы, но никогда в жизни не говорил с каким-либо английским часовщиком.

Современные часовщики и строители автоматов могут возразить, что механические конструкции вроде описанных мною никак не могли быть задуманы и построены даже четырьмя талантливыми, поощряемыми императором ремесленниками в сроки, какие я им назначил. Это верно.

Но персонажи романа, в том числе Алистер Кокс, его любимая немая жена Фэй и дочка Абигайл, его товарищи Джейкоб Мерлин, Арам Локвуд и несчастный Бальдур Бардшо и даже переводчик Джозеф Цзян (он носит имя одного из моих венских китайских друзей), похожая на девочку наложница Ань и Цяньлун, всемогущий император Китая и Владыка Десяти Тысяч Лет, вовсе не люди наших дней.

Благодарю моих друзей Роя Фокса, Джозефа Цзяна, Манфреда Вакольбингера и Чжана Е. Роя — за лондонские разыскания касательно жизни Джеймса Кокса, Джозефа — за экскурсию в Павильоне Часов Запретного города, Манфреда— за вопросы и советы в ходе подведения моей истории к благополучному концу, а Е. Роя — за то, что он сопровождал меня в Желтые горы Хуаншань. По пути в эти горы начался разговор, в конце концов приведший к выдумке целой страны. И страна эта носит то же имя, что и страна реальная, — Китай.

Вена,

январь 2016 г.

© Christoph Ransmayr: Cox oder Der Lauf der Zeit © S. Fischer Verlag GmbH, Frankfurt am Main 2016

© Нина Федорова. Перевод, 2020

Комментарии

1

Китайское название Пекина. (Здесь и далее— прим. перев.)

2

Док смерти

3

Чжэнтун — китайский император династии Мин (1427–1464).

4

Вечный двигатель (лат.).

5

Средневековое название ртути.

6

Имеется в виду венский или немецкий центнер, равный 50 кг.

7

Вечное движение (англ.).

Content

КРИСТОФ РАНСМАЙР
Кокс, или Бег времени

1 Ханчжоу, Прибытие

2 Данъюньхэ, Великий канал

3 Цзыцзиньчен, Пурпурный город

4 Ваньсуйе, Владыка Десяти Тысяч Лет

5 Шицзянь, Человек

6 Хайцзы, Серебряный корабль

7 Линчи, Наказание

8 Ваньли Чанчэн, Стена

9 Ань, Возлюбленная

10 Ли-ся, Отъезд в лето

11 Айши, Утрата

12 Жэхол, У горячей реки

13 Шуйинь, Ртуть

14 Чжун, Часы

15 Цзингао, Предостережение

16 Гинкэ, Мгновение

17 Гуду цюбай, Непобедимый

Последнее добавление

Комментарии